Скачать fb2
Ты не слышишь меня (сборник)

Ты не слышишь меня (сборник)

Аннотация

    Виктория не верила в любовь с первого взгляда, пока не встретила Виктора. Ее словно током ударило в ту секунду! Только представьте двадцатилетнюю девушку, у которой шаровые молнии пляшут внутри, которая умирает от мысли: больше не увижу его, он не пойдет меня провожать! Но пройдет совсем немного времени, и убивать ее станут совсем другие вещи. Они с Виктором словно с разных планет! Вика отчаянно рвется к безбедной красивой жизни. Провинциальная девочка превращается в стойкую бизнес-леди, ее доходы растут с волшебной скоростью, ее программа-максимум: красивый загородный дом с бассейном, кучей спален, каминами-гардинами, лужайками-розариями – уже не кажется такой уж несбыточной мечтой… Но почему обожаемый муж все чаще ведет себя, словно они враги по разные стороны баррикад?
    Кроме романа «Ты не слышишь меня», в сборник вошли рассказы «Встать, суд идет!» и «Макароны по-африкански».


Наталья Нестерова Ты не слышишь меня (сборник)

Ты не слышишь меня

Виктория

    – Меня не станут обзывать потемкинской деревней?
    – Вряд ли, – не оставался он в долгу. – Ты уже пообтесалась в городе, не заметно, что сельская.
    – Я родилась в Кировске, пятьдесят километров от областного центра! Это не деревня, а стотысячный город.
    – Разве? И на картах обозначен?
    – Сейчас получишь по шее!
    Веселые потасовки, шутливая борьба заканчивались прекрасными бурными примирениями в постели.
    Но я бы вышла за него, носи Виктор любую смешную фамилию. Была бы Пупкиной, Тяпкиной или Ляпкиной, только бы Витиной женой.
    Ничего в жизни я не хотела так страстно, как стать женой Виктора. Не дождалась его предложения, сама сделала.
    Мы встречались несколько месяцев, как шпионы для явок, постоянно искали квартиры, комнаты для свиданий. Снять жилье не позволяли финансы. Я училась в университете на экономическом факультете, жила в общежитии. Витя несколько лет назад окончил институт, работал на заводе металлоконструкций. С отцом и матерью, которая серьезно болела, Витя жил в небольшой двухкомнатной квартире.
    Мы встречали Новый год в общежитии, в шумной компании. Когда пробили куранты и было выпито шампанское, Витя наклонился к моему уху:
    – Какое желание ты загадала?
    – Стать твоей женой! – выпалила я. – Нескромно девушке в этом признаваться, зато чистая правда.
    Я замерла, боясь увидеть на Витином лице гримасу растерянности, бегающие глаза, услышать, как он переводит все в шутку. Но Виктор разочарованно, по-детски, надул губы:
    – Не настоящее желание, и так понятно, что мы поженимся. Вот только мама… – запнулся он и вмиг посерьезнел.
    Он хотел сказать: «…Мама поправится». Но уже стало ясно, что она не поправится никогда. Сказать же: «Вот только мама умрет» – было немыслимо. Витя очень любил маму. Я свою тоже люблю, и братья мои любят, но по-другому. Если моя мама, дай бог ей здоровья, уйдет из жизни, я буду очень-очень горевать, но из-под меня это все-таки не выбьет жизненную опору. Из-под Виктора и Максима Максимовича опору выбило, казалось, их лишили точки равновесия. Покойную Анну Дмитриевну я не знала толком. Видела лежавшую в постели шестидесятилетнюю женщину, которую болезнь превратила в древнюю сухую старушку. По воспоминаниям Вити и его отца, Анна Дмитриевна обладала всеми возможными достоинствами, была ангелом во плоти.
    Неизвестно, какой свекровью была бы ангел. Моя мама как-то заметила: «Пусть земля будет пухом той женщине! Но тебе, Вика, повезло. Добрых свекрух не бывает». Моей маме бабушка, папина мама, изрядно попила крови. Хотя меня и братьев бабушка любила и баловала отчаянно.

    Мы поженились через три месяца после смерти Анны Дмитриевны. Свадьбы, торжества как таковых не было. Тихо расписались в ЗАГСе, я переехала к Вите. Мне хотелось, конечно, и подвенечного наряда, и фаты, и цветов, поздравлений, подарков, шумного банкета в ресторане, хотелось, чтобы многочисленная кировская родня качала восхищенно головами: какого парня Вика отхватила! Но я не могла заикнуться о торжестве в дни траура, который у них продлится, как я поняла потом, всю жизнь. А Виктору в голову не пришло, что у меня могут быть нормальные желания девушки, которая выходит замуж один раз и на всю жизнь.
    Печальней моей «свадьбы» придумать сложно. Максим Максимович, Витя и я сидели за столом с красивой посудой, хрусталем, но со скромной едой. Максим Максимович искренне поздравлял нас, но едва не давился слезами, наверняка думал: «Аннушка не дожила!» Витя переживал по тому же поводу, плюс из-за отца, плохо изображавшего оптимизм.
    Я подняла фужер с шампанским и проговорила заранее придуманный тост:
    – Знаю, что не смогу вам заменить несправедливо рано ушедшую из жизни Анну Дмитриевну. И никто не сможет заменить. Но я сделаю все, что в моих силах и сверх моих сил, чтобы в этом доме было тепло и уютно, чтобы вы чувствовали себя хорошо. Давайте выпьем, не чокаясь, за светлую память Анны Дмитриевны, пусть земля ей будет пухом!
    За моей спиной находился диван, на котором провела последние месяцы и умерла Анна Дмитриевна. Витя и Максим Максимович время от времени на диван поглядывали, точно надеялись увидеть ее призрак. На этом диване мне предстояло провести первую брачную ночь. Пусть не в смысле лишения девственности, это у нас произошло на скрипучей кровати в общежитии, когда соседки отсутствовали, но все-таки ночь в качестве законной жены. На постели умершей! Максим Максимович переселялся в маленькую комнату, прежде Витину, нам отходила большая комната Витиных родителей с тем самым диваном. Меня пугало смертное ложе до судорог.
    Что в этом странного или обидного? Вам хотелось бы оказаться в постели, где почти сутки лежала покойница?
    Когда убрали со стола, вымыли посуду, я не выдержала. Стиснула кулаки, прижала к груди, взмолилась:
    – Витенька, я не могу! Не могу на этом диване! Это как в могилу лечь!
    Он зыркнул, то есть бросил на меня недобрый взгляд, и процедил:
    – Понял. Сейчас исправим.
    Я сидела на кухне, казнила себя. Витя с отцом меняли местами диван и тахту из маленькой комнаты. Мебель не проходила в двери, пришлось их снимать, передвигать сервант, платяной шкаф, выносить книжный шкаф из Витиной комнаты, потому что между диваном и книжным шкафом теперь можно было протиснуться только боком. Витя и Максим Максимович больше часа двигали и расставляли мебель. Я торчала на кухне, боялась нос показать.
    Хорошее начало. Я пафосно провозглашаю, что буду хранительницей очага, буду нести тепло и создавать уют, а потом заставляю до седьмого пота таскать мебель. Я лишена многих способностей: от музыкальных до художественных в смысле рисования. Но во мне прячется чуткий камертон, улавливающий настроения окружающих. Я всегда совершенно точно знаю, как выгляжу со стороны, что думают обо мне люди.
    Ничего хорошего думать обо мне Витя и его отец не могли.
    И все-таки первая наша ночь в качестве законных мужа и жены была прекрасной. Как и предыдущие «незаконные» ночи и короткие часы в чужих квартирах, в общежитии. Когда мы были вместе – вместе по-настоящему, слиты телами и духом, – мы переносились в другую реальность, где, кроме счастья, существовало только еще большее счастье.
* * *
    В любовь с первого взгляда я не верю. Обидно представить, что ты, личность неординарная (а таковой себя считает каждый человек), со своим опытом, знаниями, достоинствами вдруг, после первого взгляда на представителя противоположного пола теряешь голову, становишься безвольной и мечтаешь лишь о поцелуе этого красавчика-бонвивана. Поскольку в некрасавчиков с ходу не влюбляются, то смазливым молодым людям не было бы прохода от девушек, они страшились бы выйти на улицу. А девушкам средней симпатичности грозила бы судьба старых дев, в то время как у очаровашек имелся бы переизбыток кавалеров. Такого не наблюдается, к счастью.
    Но все-таки иногда пробегает некий разряд невидимого электричества, когда вдруг столкнешься с человеком, тебя поразившим. В первый момент даже не можешь понять – чем поразившим. Разряд, удар – и ты под напряжением. У меня несколько раз случалось. Сильнее всего шандарахнуло, когда увидела Виктора.

    День рождения двоюродной сестры, прибывают гости, муж сестры их встречает, проводит в комнату.
    – Вика, познакомься, это Виктор!
    – Добрый вечер! – сказал Виктор.
    Меня ударило током в ту секунду, когда он открыл рот. А на второй секунде я поняла, что после электрошока буду выглядеть очумелой и онемевшей от восхищения дурочкой, которая смотрит на парня с щенячьим восторгом, двух слов сказать не может, а только мычит и блеет. Разозлившись на себя, я буркнула: «Привет!» – и отвернулась, продолжила накрывать на стол.
    Если бы Виктор не проявил ко мне интереса, если бы наше общение не продолжилось, полученный разряд просто растворился бы. Мои предыдущие влюбленности, начинавшиеся с острых уколов, легко сходили на нет. Я могла несколько дней или даже неделю мечтать о парне, которого случайно увидела в автобусе. Но мы больше не встречались, и в памяти оставалась только досада: что ж я такая впечатлительная! Короткие романы, числом три штуки, закончились моим полным разочарованием. Парни, поначалу вызвавшие короткое замыкание в моем сердце, оказались скучными до зевоты и жаждущими секса до умопомешательства. Какой секс может быть с человеком, если я вижу его третий раз? Не на ту напали.
    Электричество благополучно уходило в землю. Не зря ведь говорится, что человек – существо приземленное. От себя добавлю: имеющее внутри молниеотвод. Мой персональный молниеотвод пусть не за неделю, за месяц справился бы с нагрузкой. Но не суждено было.
    За столом я ловила Витины взгляды, но сама на него прямо не смотрела. Потом заметила, что он отражается в зеркале, висящем на противоположной стене. Не выкручивая голову, не кося глазами, я могла рассматривать его, как бы глядя в сторону. Витя потрясающе красив. Сейчас-то я привыкла, его внешность для меня ныне такая же родная, привычная и слегка потрепанная, как у старого мишки Феди – моей любимой детской игрушки. В детстве я спала в обнимку с Федей, после замужества – с Витей. Внешние данные того, кто оберегает ваш сон, значения не имеют. Когда потрясающий мужчина Витя превратился в медвежонка Федю, я не заметила.
    Если бы снимался романтический фильм о жизни древних русичей, то лучшего, чем Витя, героя режиссеру было бы не найти. Рост метр восемьдесят пять, широкие плечи, узкие бедра, сильные руки в опушке золотистых волосков, мощная шея, правильной формы голова, светлые вьющиеся волосы, черты лица несколько кукольные, но не девчачьи, эта кукла – викинг.
    Глядя в зеркало, наблюдая за мимикой, жестикуляцией Виктора, оценив его рост, когда он поднялся, чтобы сходить за чем-то в кухню, я почувствовала себя рыбаком, вокруг сетей которого ходит редкая большая рыба. Говорю откровенно: был азарт, желание поймать при полном незнании того, какие наживка и прикормка требуются.

    Я откровенный человек, терпеть не могу вранья, правда выстреливает из меня в самых неподходящих ситуациях. Очень мешало на работе. Но я сумела обернуть этот недостаток в свою пользу. Поскольку на фирме все уверились, что Вика режет правду-матку, а я научилась-таки лукавить, то теперь мое вранье принимают за чистую монету. Весьма выгодно в производственных делах.
    Когда наши отношения стали близкими, я призналась Виктору:
    – Втюрилась в тебя с первого взгляда.
    – Будет врать! – не поверил он.
    – Честно-честно!
    – Ты смотрела на меня как на таракана двухметрового роста.
    – Это от смущения.
    – Сейчас придумала, задним числом, – с непонятным нажимом произнес Витя.
    Мы лежали на диване в квартире Витиного приятеля. У нас было еще десять минут после любви. Минуты после любви бывают прекрасней самой любви. Десять минут на теплые разговоры, потом вскочить и за пятнадцать минут привести квартиру в первоначальный вид. Итого двадцать пять минут. Считая с момента, как мы переступили порог, – полтора часа. Из-за этих подсчетов мне и хотелось страстно замуж. Чтобы не смотреть на часы, чтобы Витя всегда был мой, со мной – по закону, по праву, по любви.
    – А что ты подумал, когда мы познакомились? – спросила я.
    – Подумал, что водки может не хватить при такой закуске.
    – Я серьезно!
    – Серьезней некуда. Когда бегают за дополнительной водкой, народ назюзюкивается до положения риз.
    – Каких риз?
    – Не знаю. Мама так говорила про пьяных – до положения риз.
    – Не говорила, а говорит! Анна Дмитриевна еще жива!
    – Да, верно, – нахмурился он. – Встаем?
    – Погоди, ты мне не ответил. Какое я произвела на тебя первое впечатление?
    – Ты меня… – Он встал, слегка нахмурил брови, подбирал слово.
    «Восхитила, очаровала», – мысленно подсказывала я.
    – Заинтересовала, – сказал Виктор. – Перебрали время. Пулей сворачиваемся, я обещал Юрке, что оставим квартиру в первозданном состоянии. Его жена еще тот Шерлок Холмс.

    На дне рождения двоюродной сестры, когда мы познакомились, после застолья были танцы. Как водится: быстрые танцы, когда всяк выламывается, как умеет, медленные танцы под сентиментальную музыку. Это раньше были у танцев названия, а теперь быстрые и медленные – по типу музыкального сопровождения. Чего еще ждать, если танцуем между шкафами и столом?
    Я хотела бы иметь дом, в котором будет танцзал, со светом, льющимся с потолка, с музыкой объемного звучания. Мои гости, уверена, с удовольствием разучивали бы па мазурки или вальса под руководством дорогого балетмейстера. Научившись, с не меньшим удовольствием скользили бы по паркету моего танцзала в специально сшитых нарядах. Это ведь лучше, чем пить вино под холодец в тесной бетонной коробке с названием отдельная двухкомнатная квартира?
    Виктор пригласил меня на медленный танец. У Виктора оказались невесомые руки. От них шло тепло, но тактильного контакта словно не было, я не чувствовала его прикосновений. Это было восхитительно. Потому что я не люблю медленных танцев – узаконенных обжиманий под музыку с нетрезвым партнером.
    Надо было уходить, державшиеся на ногах гости выпили чай и съели торт. Виктор сейчас простится, и я никогда его больше не увижу. Рыбак из меня никудышный, не знаю, как удержать золотую рыбку. Попросить двоюродную сестру или ее мужа: пусть Витя меня проводит? Самой напроситься? Мельтешение мыслей и страх, страх, страх. Как зависание над пропастью, момент между жизнью и смертью: либо воспарю в небо, либо рухну в бездну.
    Я за многое признательна Вите, благодаря ему из провинциальной девушки выковалась стойкая бизнес-леди. Пусть «благодаря» – вопреки. В сражениях с его дремучей совковостью. Но за тогдашнее избавление меня от страха я буду благодарна ему до гробовой доски.
    Только представьте двадцатилетнюю девушку, у которой шаровые молнии пляшут внутри, которая умирает от мысли: больше не увижу его, он не пойдет меня провожать. Умру, точно умру!
    Витя пошел меня провожать. До общежития было минут тридцать ходу. О чем мы говорили, не помню. Я была счастлива, оттого что не умерла, и стойко помнила про сохранение лица.
    Поэтому, наверное, выпалила на ступенях общежития:
    – Только не вздумай меня целовать!
    – Не буду! – сделал дурашливое лицо Витя. Шагнул в сторону и притворно смущенно, ковыряя носком ботинка в земле, проговорил: – Целоваться я не умею.
    Это было невозможно потешно: здоровый, красивый сильный мужик говорит, что никогда не целовался.
    Мой хохот кого-то разбудил на первом этаже. Распахнулось окно, и оттуда понеслись угрозы, что вызвало у меня новый приступ смеха.
    – Вот теперь я тебя вижу настоящей и живой, – сказал Витя. – Научишь меня поцелуйчикам?
    Заскрипел замок в двери, вахтерша-цербер выползала порядок наводить.
    – Когда? – быстро спросила я.
    – Завтра в семь у кинотеатра «Салют».
    – Какой фильм идет?
    – Это имеет значение?
    Голливудский боевик с погонями, стрельбой, кровавыми драками. Я вижу набор сменяющихся картинок, смысл происходящего до меня не доходит, потому что постоянно жду, что Виктор приступит к обещанным поцелуйчикам. Но Витя не отрывает взгляд от экрана, живо реагирует на борьбу хороших полицейских и плохих бандитов. Финальная сцена, хорошие победили, по экрану плывут титры, в зале включили свет, народ тянется на выход. Я испытываю разочарование. Хотя собиралась ответить отпором на попытки меня целовать. Раскатала губы и одновременно приготовилась изображать из себя недотрогу. Кокетка-дилетантка! И снова страх: это свидание может быть первым и последним. Напрасно три часа потратила на макияж и прическу, вбухала все деньги в новые джинсы и кофту, выпросила туфли у соседки по комнате. Заняла деньги у подруг и теперь до конца месяца сидеть на концентратах – сухой лапше за тринадцать рублей. На деньги – плевать! Имей миллионы, отдала бы их, только бы снова увидеться с Витей. Но какой ему интерес во мне? Я никак себя не проявила, не блеснула остроумием, боюсь рот открыть в его присутствии. Точно умственно отсталая. Как говорила моя бабушка: ни мэ, ни бэ, ни кукареку. Рассчитывать на свою небесную красоту не приходится. Красота моя стандартная. Хочется плакать. Витя обсуждает фильм, вспоминает удачные сцены. Точно пацан, радуется увиденной классной драке. Совсем как мои братья в детстве. Я поддакиваю, невнятными звуками поддерживаю диалог, если это можно назвать диалогом. Мы подходим к общежитию. Сейчас Витя скажет: «Пока! Я позвоню!» И не попросит номер сотового телефона. Чувствую, как стиснуло горло, как наворачиваются слезы. Мне уже хочется только рыдать, оплакивать свою несчастную судьбу.
    – Вика, я позвоню?
    – Угу! – поворачиваюсь к нему спиной, чтобы открыть дверь.
    – Вика, я позвоню? – повторяет он.
    – Ага.
    – Эй! – зовет он. – Чтобы позвонить, нужен твой номер.
    Тут на несколько минут я схожу с ума. Из огня в ледяную прорубь или наоборот. Резко оборачиваюсь, бросаюсь Виктору на шею, пугаюсь, отскакиваю, бегу к двери, рывком открываю, влетаю в помещение, воплю в лицо вахтерше: «Ой, мамочка!» Снова вылетаю на улицу. Виктор стоит в недоумении. Я лихорадочно ковыряюсь в сумочке, наконец нахожу телефон и принимаюсь зачем-то давить на кнопки.
    – Вика, какой у тебя номер? – спрашивает Виктор.
    – Не знаю!
    Я не могу вспомнить номер своего телефона. Спроси меня дату и год рождения, не отвечу. В голове вакуум, и только одна мысль бегает по кругу, по границе вакуума: он меня не бросил!
    Виктор забирает у меня телефон, нажимает на кнопки, звонит его телефон, Виктор нажимает «отбой», возвращает мой аппаратик.
    – О’кей! Позвоню! Пока!
    Я наблюдаю за его удаляющейся фигурой с тем сладким замиранием сердца, какое бывало в детстве на Новый год, когда Дедушка Мороз, раздав подарки, уходил, обещая вернуться следующей зимой. Он снова придет и снова принесет подарки!
    От полноты чувств перед столом вахтерши, которая одна стоила взвода полиции нравов и пресекала любовные похождения девушек и юношей с изощренной свирепостью, я исполнила танцевальные номера. Подпевая себе: «Тра-та-та-та!» – прошлась в лезгинке и сделала «ковырялочки» (пятка-носок, пятка-носок, руки перед грудью) из русской «барыни».
    – Втюхалась! – констатировала вахтерша. – Ну-ну! Пляши, пляши, все равно наплачешься потом.
    До «потом» было еще очень далеко.
    Витя позвонил через пять дней – самых для меня мучительных. Я держала телефон в руках днем и ночью. Я не могла есть, учиться, общаться с подругами и родственниками. С одинаковой силой меня терзали отчаяние и надежда. Отчаяние погружало в пучину безысходности: он никогда не позвонит. Надежда дарила призрачный оптимизм – короткий, рассыпающийся в прах, очень болезненный. Я в сотнях ситуаций прокрутила в голове нашу будущую встречу и вспомнила по мгновениям знакомство с Витей и единственное свидание. Я сходила на последний сеанс и посмотрела заново американский боевик. Я рыдала в темном зале под перестрелки и погони. Бессонными ночами я докатилась до самобичевания, в котором и разобраться-то не могла. Если бы я была не я, то я бы не полюбила такую, как я. Тогда кто я, которая не полюбила?
    У меня был номер телефона Виктора, и я постоянно играла в игру: наберу его, если не позвонит через три часа. Звонка нет. Наберу через два часа, утром, вечером – и так бесконечно, с десятками вариантов начала разговора: «Ты не потерял мой номер?», «Не хочешь пойти в театр, у меня лишний билет, подруга заболела?», «У нас в общаге вечер юмора. Команда КВН обкатывает программу. Не хочешь посмотреть?». Один вариант казался глупее другого, и белыми нитками было шито мое стремление встретиться. Я удержалась, не набрала его номер.
    – Привет! – раздался в трубке голос Вити.
    Я уже не верила, что позвонит, надежда умерла, а отчаяние дошло до той стадии, когда все становится безразличным. Но его голос вливал в меня жизнь, как будто в пересохшее горло умирающего от жажды вливалась по капле живительная влага.
    – Алло! Вика? Это Виктор. Узнала?
    – Да! – просипела я.
    – Хотел пригласить тебя на футбол, но ты, похоже, плохо себя чувствуешь? В другой раз?
    Меня подбросило на месте: какой «другой»?! До другого раза я не доживу.
    К футболу я, мягко говоря, равнодушна. Об этой игре лучше всего сказал Жванецкий: что-то вроде «тысячи бедных людей на трибунах смотрят, как два десятка миллионеров гоняют мяч».
    – Футбол – это классно! Обожаю футбол! На каком стадионе?
    – На стадионе в Париже, – ответил Витя. – Решающий матч.
    – В Париже? – ахнула я, невесть что представив.
    – Собираюсь посмотреть матч в спорт-баре. Ты точно нормально себя чувствуешь?
    – Абсолютно! Где встречаемся?
    Он назвал место и время. У меня оставалось два часа. Горячей воды в общежитии не было – отключили на три недели. Греть в кастрюльке воду некогда. Я верещала под холодным душем так, что слышно было на всех этажах. Я сушила голову феном и одновременно утюжила блузку. Соседки по комнате, наблюдая мои метания, заключили: «Вику колбасит не по-детски». Взяли дело в свои руки. Одна укладывала мне волосы, вторая гладила блузки из моего скромного гардероба. Блузки не годились.
    – Буду выглядеть беднячкой, одевающейся в секонд хэнде! – блажила я.
    В ход пошли вещи подруг. Я красила ресницы и забраковывала одну блузку за другой. С джинсами было не до жиру: последние купленные мной – единственные по размеру и фирменному качеству подходящие. Если бы мама узнала, за сколько я покупаю брюки, она лишила бы меня ежемесячной дотации.
    Одна из подруг, на свой вкус, обвела мне губы по контуру темно-коричневым карандашом, закрасила их малиновой помадой, сверху отлакировала блеском. Ниже носа у меня образовалась нечто вроде розочки, невыносимо вульгарной.
    – Какая пошлость! – воскликнула вторая подруга. – Вика, ты похожа на вокзальную шлюху!
    Первая подруга стала возражать, они заспорили. Я стирала краску с губ и вопила:
    – Опаздываю!
    Моя лихорадка заразила девочек. Одна мазала мне лицо своей дорогущей крем-пудрой, купленной для особых случаев. Вторая доставала из чемодана ненадеванную кофточку, которую берегла опять-таки для особых случаев.
    Я примеряла кофточку и быстро говорила:
    – Мы, женщины, не меняемся. У нас обязательно что-то есть для специальных случаев. Бабушка как-то достала из сундука и показала мне юбку, блузку и платок. «На твою свадьбу надену, – сказала бабушка. – Или в этом меня похороните». Она умерла год назад. Лежала в горбу в том самом новеньком наряде. Я не могу понять, зачем надо хранить годами одежду, которая потом сгниет? Предстать перед Богом наряженной? Так ведь перед ним святые блаженные представали оборванцами. Но моя бабушка усвоила от своей бабушки, а та – от своей – надо уходить чистыми и наряженными.
    Я говорила, говорила, не могла остановиться.
    – Какая бабушка? – воскликнула одна подруга. – Ты катастрофически опаздываешь!
    – Сорок минут опоздания – максимальное время при самой пылкой любви, – напомнила вторая подруга.
    Они вытолкали меня за дверь. Я трусцой, через парк, минуя оживленную улицу с автобусами, мчалась на свидание. И я была очень довольна собой. Не тем, как выглядела. Я понятия не имела, как выгляжу. Я была счастлива, потому что ядовитые мысли о Викторе уступили место светлым воспоминаниям о бабушке, и вместо вакуума в голове что-то плескалось.
    Виктор не обратил внимания ни на мой наряд, ни на прическу. Глянул мельком, приветкнул и стал быстро спускаться по ступенькам. Бар находился в подвальном помещении. Десяток столиков, все заняты, большие телевизионные панели на стенах. Свет приглушен, только стойка бара освещена разноцветными лампочками. Нам принесли пиво, соленые баранки и орешки. Матч уже начался. Я оглянулась по сторонам. Женщин мало, но есть, как и мужчины, они взглядами прилипли к экранам. Болельщицы. Значит, и мне надо изображать пламенную поклонницу футбола. Но очень захотелось в туалет. Я тихо выскользнула из-за стола, подошла к стойке.
    – По коридору вторая дверь направо, – не дожидаясь моего вопроса, сказал бармен.
    Он протирал стаканы и тоже внимательно следил за игрой.
    На обратном пути бармен предложил:
    – Не хотите сделать ставку?
    – Что? – не поняла я.
    – У нас тут вроде тотализатора.
    В кармане у меня было двенадцать рублей – столько стоил проезд в автобусе, неприкосновенный запас. Его я и поставила – на сборную Франции.
    Поскольку я несколько дней голодала, от пива меня развезло, но хмель был веселым, а футбол вдруг стал азартнейшей игрой. Братья еще в детстве научили меня свистеть, заложив в рот два пальца, от братьев я знала и выражения болельщиков. Я оглушительно свистела, а потом орала:
    – Судью – на мыло! Продался лягушатникам! Давай, милый, веди, веди! Потерял мяч! Нет, это не нападающий! Это полунападающий! Полузащитники, полунападающие! – клеймила я сборную России. – На вас страна смотрит, ребята! Что вы ползаете, как мухи? Ваши матери и жены вам не простят! Мальчики, мы вас любим! Вперед!
    Я впервые поняла, почему люди пьют. Такой кайф! Никаких проблем: неразделенная любовь к Виктору, чужая кофта, залитая пивом, – все ерунда. Только замечательная игра футбол и куражная страсть болельщицы.
    Мой организм превратился в фабрику по переработке пива, алкоголь заменил кровь в сосудах. Почки работали на полную мощность, периодически я убегала в туалет, мчалась обратно, боясь пропустить голевой момент. В правилах игры я не разбираюсь совершенно, но почему-то несколько раз точно угадывала случившееся, выкрикивая до судьи: «игра рукой», «положение вне игры», «угловой», «мяч в центре поля».
    Я свистела и вопила:
    – Рука! Зенки протри, судья! Тебе только в интернате для престарелых по лужайке ползать!
    «Кажется, было касание рукой, – говорил комментатор. – Давайте посмотрим повтор».
    Меня подстегивало и то, что Виктор глядел на меня с восхищенным удивлением и хохотал.
    На перерыв команды ушли со счетом «ноль-ноль». У меня, несколько уставшей бесноваться, закралась мысль, что веду себя неадекватно. Но после очередного посещения туалета, перед вторым таймом, я обнаружила, что остальные болельщики сдвинули свои столы к нашему столику. Теперь мы полукругом сидели у экрана «нашего» телевизора.
    – Еще пива? – спросил Виктор.
    – Непременно! – кивнула я, хотя «еще пиву» было некуда поместиться в моем организме, оно только из ушей не брызгало.
    Я не могла обмануть ожиданий примкнувших болельщиков и активно реагировала на действо, происходящее на поле. Когда нашим забили гол, я пресекла уныние:
    – Спокойно! Если русских бьют, они звереют. Правда, бить надо долго, иначе засыпают богатырским сном. Вспомним отечественные войны – двенадцатого, тысяча восемьсот, и сорок первого, тысяча девятьсот. Этот негр с косичками тоже русский? Пусть будет россиянином. Мы терпимы к цвету кожу, вероисдида… вероисподи…
    – Вероисповеданию, – подсказала одна из девушек. – Да хоть кузькиной матери пусть молятся, только забивают!
    В глазах у девушки стояли слезы – так остро она желала победы. И вообще девушки-болельщицы были гораздо эмоциональнее мужчин. Со мной, конечно, не сравнить, но тоже не лыком шиты. Или тоже под градусом? В том, что женщины по большому счету равнодушны к командным спортивным играм, есть безусловный и большой плюс. Только представьте стотысячный стадион, на трибунах которого одни женщины – визжат, плачут, рвут волосы. Апокалипсис.
    Второй гол нам забили на последней минуте матча, российская команда не попадала на чемпионат мира. Три девушки плакали, мужчины заказали водки, выпили не чокаясь, как на поминках. Когда мы толпой выходили, нас задержал бармен, обратился ко мне:
    – Девушка, выигрыш получите.
    Он положил на стойку купюры. Внушительная пачка мятых тысячных билетов, пятисоток, сверху, как насмешка, – десятирублевые.
    Немая сцена. Никто ничего не сказал в осуждение. Минуту назад я бесновалась, болея за нашу команду, но была предательницей – единственной, поставившей на команду противника. Я сгребла деньги в сумочку. С какой стати от них отказываться?
    Развела руки в стороны:
    – Бизнес есть бизнес.
    Не знаю, откуда выскочила эта фраза. Я поставила на французскую команду случайно, планов заработать на футболе у меня не было и в помине. Наверное, это был протест, месть за пять мучительных дней, глупый порыв. Еще глупей были слова про бизнес.
    Витя потом, когда мы ссорились, в бессилии переубедить меня ставил точку: «Бизнес есть бизнес!» Произносил это с насмешливым издевательством. Так говорят: «Ты же самая умная!» или: «Какой смысл спорить с человеком, неспособным слышать чужие аргументы?». Я трясла головой от злости: «Да! Бизнес есть бизнес! В прямом смысле слова!»
    Но когда мы вышли из бара, мне было не до смыслов. Мой организм взбунтовался, доза спиртного превысила его физиологические возможности по перевариванию пива. С утробным воем я бросилась за ларек, там росло дерево, я обняла ствол, потому что держаться на ногах не могла. Меня вывернуло наизнанку самым пошлым и отвратительным образом.
    – Спокойно, держись за дерево! – уговаривал Витя. – Стоишь? Стой!
    Он сбегал к киоску, купил воды. Вымыл мне лицо, по которому текли тушь, сопли и слюни, дал попить. Стало немного легче, мы двинулись вперед, я еще отпила из бутылки. Вода была с газом, пузырьки в желудке устроили революцию, меня снова затошнило…
    Никакая черная фантазия не могла бы придумать того, что происходило со мной. Я блевала через каждые десять метров. Я метнулась в кусты, чтобы пописать, свалилась, встала на четвереньки, пытаясь подняться. Витя подхватил меня, я отбивалась, прогоняла его, джинсы не застегивались, я снова падала, Витя застегивал молнию на моих джинсах, меня опять тошнило и хотелось по-маленькому. Это был не тихий ужас, а конец света.
    Витя еще несколько раз покупал в ларьках по пути следования воду в пластиковых бутылках. Умывал меня, лил воду на голову для протрезвления, которое решительно не наступало.
    Кое-как доведя меня до вахтерши в общежитии, Витя спросил ее:
    – Позвольте, я провожу девушку до комнаты?
    – Вызываю милицию! – схватилась за телефонную трубку вахтерша.
    – Тетя Клава! Не надо милиции! – из последних сил взмолилась я. – Пожалуйста!
    И стала подниматься по лестнице. Кажется – на четвереньках.
    – Что он с тобой сделал? – завопили подруги, увидев меня.
    Лохматая, мокрая, с потеками туши на щеках, в джинсах, застегнутых только на пуговицу, а молния раскрыта. Чужая кофта возмутительно испорчена. Травяные зеленые пятна и черноземные – по всему наряду.
    – Он был восхитителен! – только и сумела пробормотать я, рухнув на свою кровать.

    Утро было кошмарным. Голова болела так, как ничто в человеке болеть не может. Но еще ужаснее были страдания совести, если ее определить как комплекс из девичьей гордости, испепеляющего стыда, порушенных надежд и сознания собственной ничтожности. Если бы я могла подняться, я покончила бы жизнь самоубийством. Но, чтобы повеситься или отравиться, выпив хлорное средство, которым мы драили общий туалет, требовалось встать с постели. А на это сил не было.
    Мой телефон звонил и звонил. Мешал умереть стоически, как древнему греку, – с помощью остатков воли, гасящих сознание.
    – Зараза! – достала я телефон и нажала на кнопку ответа.
    – Вика? Как ты себя чувствуешь? – не здороваясь, спросил Виктор.
    – Да!
    – Что «да»?
    – Нет.
    – Что «нет»?
    – Прости меня, пожалуйста!
    Я почувствовала, как проклевывается желание плакать. Если женщине хочется плакать, она не наложит на себя руки.
    – Это ты меня прости! Накачал девушку пивом.
    – Со всеми вытекающими… из всех отверстий вытекающими… Ужас!
    – А ты в принципе не алкоголичка?
    – Только учусь.
    Мое пьяное представление во время решающего матча за выход нашей сборной в чемпионат мира по футболу, непатриотичный выигрыш, последующие упражнения в кустах и под деревьями сыграли удивительную роль. Я перестала бояться Виктора и робеть перед ним, как перед сказочным рыцарем, спустившимся с белого коня. Я показала себя в таком свете, что хуже не придумаешь. Разве что пойти отбирать у школьников деньги на завтрак, а потом валяться под забором в луже из исторгнутых продуктов жизнедеятельности. Чего уж теперь строить из себя кисейную барышню. Воля ваша: принять, не принять, общаться, не общаться, назначать свидания или прекратить отношения. Виктор не отстал, назначал свидания. Я готовилась к ним тщательно, используя все материальные возможности в плане косметики и нарядов. Но я уже не тряслась, как онемевшая от счастливого шанса провинциальная пустышка. Я была просто я.
* * *
    Каждый день до свадьбы и первые полгода после замужества я помню фотографически. Почему-то это время напоминает мне школьные прописи – первые тетрадки в школе. Так долго ждешь, что пойдешь в школу, приобщишься к чему-то высшему и загадочному. А потом тебе дают прописи – тетрадь в клеточку, где надо на одной строчке из верхнего правого уголка клеточки в левый нижний линию провести. На следующей строчке наоборот – из левого верхнего в правый нижний угол. Косые линии – твое вхождение во взрослую жизнь.
    Потом буквы появляются. «А», «М», «Н», «Р» – строчки за строчками. Еще живет надежда, что все это завершится волшебством: взрывом, открытием – распахнутой дверью в мир, где давно пребывают старшие братья, мальчишки и девчонки с нашего двора.
    Прописи заканчиваются предложениями: «Мама мыла раму», «Раму мыла мама», «Мыла мама раму».
    Моя мама никогда не мыла раму. Она мыла окна. Два раза в год: перед Пасхой и перед ноябрьскими, в зиму. Весной освобождала окна, точно давала им дышать. Осенью конопатила щели старой рыжей ватой из дедушкиной телогрейки. Сверху, по вате, клеила влажные газетные полоски без текста. Это мне поручалось – обрезать газеты по границе белой линии, протянуть маме полоску. Она ловким движением прокатит бумажную ленту в миске с мучной болтушкой и припечатает поверх ваты. Я в детстве считала, что газеты выпускают ради этой белой полоски. И никак не могла понять: зачем столько бумаги занято черными закорючками? Продавали бы чистые листы!
    Шоколадно-букетного периода в нашей любви не было. Ни прогулок под луной, ни сидений на лавочке в объятиях, ни поцелуев в подъезде. Романтика отсутствовала. После моего пьяного представления мы с Витей один раз сходили в кино, один раз поужинали в кафе. На третье свидание он пришел в общежитие. Соседок не было. Положение ясное и недвусмысленное: уединение, кровати, два молодых здоровых человека, которых влечет друг к другу. Витино тело, его запах, сильные нежные руки вызывали у меня медовый трепет – словно кровь заменили на мед, точнее – на хмельную медовуху. Но в финале любовный дурман рассеялся. Мое девство было защищено, как банковский сейф. Внутри меня находилась свинцовая перегородка, не поддававшаяся толчкам Витиного инструмента. Было больно и напоминало манипуляции стоматолога с бормашиной, ввинчивающейся в гигантский зуб. Витя тоже стремительно терял любовный кураж. В какой-то момент он решил отступить, прекратить штурм. Но я воспротивилась, обхватив его спину ногами. Помогала встречными движениями, каждое из которых причиняло мне пронзительную боль. Это должен сделать Витя и только Витя! А боль я перетерплю.
    Потом мы лежали, обнявшись. И было волшебно, прекрасно. Я заткнула кровоточащую рану в промежности, скомкав собственные трусики. Болело, щипало, как ножом порезали. Но я выдержала бы десяток подобных травм ради минут истинной близости с Виктором.
    И сейчас у меня так: до остановки сердца я счастлива перед соитием и после. Но само соитие – необходимая плата, без которой нет блаженства. За проезд в автобусе надо платить, за минуты счастья – тоже.
    Совокупляться можно быстро и везде: в парке под кустами, на чердаках, в сараях. Но чтобы испытать подлинное счастье, нельзя торопиться. Поэтому я очень хотела замуж. Кто осудит за желание счастья?

    Виктор привел меня к себе домой. Максим Максимович был при галстуке и в неглаженой сорочке, будто жеваной. Максим Максимович церемонно поцеловал мне руку и пригласил попить чаю.
    Я задыхалась в их квартире. Наверное, даже определенно, Витя с отцом навели мало-мальский порядок. Вымыли посуду, смахнули пыль. Но пыль в их доме была застарелой – сантиметровой, на всей мебели, на всех поверхностях. Пахло склепом. Запах особенно усиливался в комнате, где лежала Анна Дмитриевна, – несло гниением. Анна Дмитриевна жила от укола до укола, их дважды в день делала медсестра. Бедную женщину, скрюченную, как трупик воробушка, перед уколами терзали страшные боли, она не стонала, а тихо верещала. Медсестра Оля, на которую молились Витя и его отец, делала укол, выгребала из-под Анны Дмитриевны запачканные простыни, обтирала больную, перестилала постель. Оле платили немалые деньги за работу, которую она была обязана выполнять бесплатно – за ставку. Мне хватило одного взгляда на эту дамочку, чтобы понять, как наживается она на несчастье двух горюющих мужчин. И Оля усекла с ходу – со мной не пройдут игры в благотворительность.
    Тело лежачего больного натирают камфорным спиртом, дубят кожу, чтобы не было пролежней. Моя бабушка полтора года не вставала с постели – и ни одного пролежня. Мама ухаживала за свекровью истово – как за малым ребенком-инвалидом. А спина, локти Анны Дмитриевны были покрыты мокнущими язвами. Так содержат больную?
    Витя и Максим Максимович решительно воспротивились моей попытке изменить ситуацию. Оля! Только Оля! Как Оля скажет. Черт с ней!
    Но без всяких приглашений я в течение недели, каждый день на несколько часов, приходила к ним домой и драила, драила квартиру. У меня сломались все ногти и воспалилась кожа на пальцах, потому что отчистить эту конюшню можно было только с помощью сильных химических средств. Зубными щетками я выковыривала жирную грязь из стыков и вокруг вентилей газовой плиты. Ползала на карачках, из-под плинтусов выгребая археологическую спрессованную пыль. На оконных стеклах, на мебели можно было рисовать, как на глине. Чтобы отчистить их до первозданного состояния, требовался скребок. Я скребла, скребла и скребла. Потом мыла, мыла и мыла. Обои в кухне не подлежали восстановлению, я их содрала, купила клеящуюся пленку в веселый ситчик и обновила стены. В ванной и в туалете был полный швах – облупившийся кафель с черными разводами грибка. Моя бабушка говорила грубо, но точно: «Жрать и срать надо в чистоте». Я вызвала братьев. Петя и Коля отбили старый кафель, выровняли и загрунтовали стены, оклеили влагостойкой пленкой под мрамор. Ванную и туалет было не узнать. Братья работали без перекуров и перекусов, я их торопила, подгоняла.
    – Гнездо вьешь? – ухмыльнулся Петя.
    – Только свинство ликвидирую. А гнездо мое будет не в пример этой убогости.
    – Когда с женихом познакомишь? – спросил Коля.
    «Когда он предложение сделает», – про себя подумала я. Вслух ответила:
    – Познакомлю обязательно.
    Я дала братьям деньги, чтобы поели в кафе на автовокзале, домой они попадали только поздно ночью. Расходовала я выигранное на тотализаторе. На себя не потратила ни копеечки. Купила новые сковородки и кастрюли, потому что за старые было противно взяться, плюс моющие средства в промышленных количествах, плюс краски и пленки для минимального косметического ремонта.
    Во время моих набегов Максим Максимович либо тихо сидел в комнате с книгой, либо уходил на прогулку. Витя был на работе. Возвращался вечером и не замечал, что в квартире что-то изменилось: хрустальная люстра, на мытье которой у меня ушло пять часов, празднично сверкает, оконные стекла не мутные, а прозрачные, занавески свежевыстираны, а на ковровых дорожках появился узор, прежде затоптанный.
    Но не увидеть перемен в ванной, в туалете и на кухне было невозможно.
    – Субботник завершен, – весело сказала я, когда мы пили чай на кухне. – Теперь ваша квартира как игрушечка.
    – Огромное спасибо, Вика! – быстро заговорил Максим Максимович. – Мы вам очень признательны! Столько трудов!
    Максим Максимович каждый день уговаривал меня остановиться, прекратить: пусть будет как было, мы с Витей сами, потом как-нибудь, неловко – превратили вас в поденщицу. Я отмахивалась и делала свое дело.
    – Хотя не знаю, – продолжил Максим Максимович, – стоило ли… – замялся он.
    – В нашем доме теперь блеск и чистота, – подхватил Витя. – Но в нашем доме перестало пахнуть нашим домом.
    Такая вот была благодарность.
    Прошло много времени, и как-то я напомнила мужу про ту многодневную генеральную уборку.
    – Это тебе самой требовалось, – неожиданно заявил Виктор.
    Я вспыхнула от обиды и стала оправдываться. Мол, не набивала себе цену, не обустраивала гнездышко, в которое меня пригласят.
    – Было элементарно, по-человечески, жаль вас – запущенных до паутины по углам.
    – Вика, ты неправильно меня поняла. Я вовсе не собирался обвинить тебя в далеко идущих матримониальных планах. Эти-то планы как раз нормальны. Но мы ни о чем тебя не просили. Мы не хотели ничего менять в доме, пока жива мама. Нам было плевать на грязные окна и паутину на потолке. По сравнению с тем, что мы теряли, это было ерундой. А ты не могла находиться в той обстановке, ты говорила, что задыхаешься. Ты для себя вылизала квартиру, хотя думала, что совершаешь подвиг для нас. Типичное женское поведение: сначала она гробится, изменяя то, что ее не устраивает, а потом ждет от окружающих похвалы. Между тем как ее подвиг – это обеспечение собственного комфорта. Подвиг совершается для себя, а не для других. Если ты хочешь что-то сделать для других, сначала пойми, что этим другим требуется.
    – Твоя мама была не такой? – У меня невольно прорвалась глубоко спрятанная неприязнь.
    – Да! – твердо ответил Виктор. – Моя мама была не такой. Она не облекала свои желания в якобы потребности других. Она по-настоящему жила для других.

    Признаваться стыдно, однако слова из песни не выкинешь. Покойная Анна Дмитриевна превратилась для меня в первоисточник всех Витиных недостатков. Это она воспитала его прекраснодушным мямликом, тратящим недюжинные силы на пустяки. Это она внушила ему замшелые принципы, которым сегодня грош цена. Это она подавила в нем волю к победе, подменив представление об истинной победе призрачным благородством. Институты для благородных девиц давно ушли в прошлое, однако курсистки-мечтательницы остались, на горе женам, которые выйдут замуж за их сыновей.
    Анна Дмитриевна наверняка была умной женщиной. Если бы она прожила дольше, я отыскала бы с ней общий язык. Два умных человека всегда могут договориться, найти точку согласия. Тем более что эта точка – обеими любимый мужчина. Но Анна Дмитриевна умерла. Окаменела и забронзовела в памяти Максима Максимовича и Виктора, превратилась в легенду. Светлая память об Анне Дмитриевне обросла воспоминаниями, в которых было не отличить правды от невольных домыслов. Я могла бы вступить в диалог с живой свекровью, я отлично знала ошибки моей мамы. Но сражаться с бронзовым истуканом бесполезно.
    Тогда, во время моего субботника, Анна Дмитриевна единственный раз обратилась ко мне. Или не ко мне?
    Я мыла ту самую фамильную люстру в комнате, где лежала Анна Дмитриевна. На столе стояли три миски – с концентрированным хлорным раствором, с мыльной и с чистой водой. Пальцы немилосердно жгло, потому что я экономила на резиновых перчатках. Каждый кристаллик в подвесках требовалось драить, удаляя жирную грязь.
    Пришла медсестра Оля. Заворковала с Анной Дмитриевной: «Сейчас мы укольчик сделаем, постельку перестелем. Поворачиваемся на бочок. Вот хорошо! Вот умница!» С тяжелыми больными разговаривают как с неразумными детьми. Это понятно, это правильно.
    Но потом Оля, которой было сорок лет в обед, хмыкнула мне в лицо:
    – Все пыхтишь, стахановка? Не на ту карту ставишь.
    – Я в ваших рекомендациях не нуждаюсь! Лучше свою работу выполняли бы честно! Халтурщица!
    – Да кто ты такая, чтобы мне указывать?
    Словом, мы схлестнулись. Обменялись недипломатическими выражениями.
    И вдруг сиплый стон. Разворачиваемся. Анна Дмитриевна смотрит осознанно, старается голову оторвать от подушки. Анна Дмитриевна на моей памяти ни разу не произносила сколько-нибудь внятных речей. Она пребывала в своем мире – в мире боли и забвения.
    – Отвратительно! – прохрипела Анна Дмитриевна. – Господи! Как отвратительно!
    Мы заткнулись. Оля понесла постельное белье в ванную, чтобы запустить стиральную машину. Потом белье вытащит Максим Максимович и развесит на балконе.
    Я подскочила к Анне Дмитриевне. Меня разрывало на кусочки от желания помочь ей, облегчить страдания, выполнить любое желание.
    – Говорите, говорите! – умоляла я.
    Анна Дмитриевна посмотрела на меня уплывающим взглядом и повторила шепотом, закрывая глаза:
    – Отвратительно.
    Что она имела в виду? Свою болезнь и беспомощность? Олину халтурную работу? Мое присутствие в доме?
    Ответа я никогда не узнаю.
* * *
    – Махнем ко мне домой в субботу? – предложила я Вите.
    – Махнем, – согласился он.
    Позвонив маме, я предупредила, что приеду с Виктором. Мама еще несколько месяцев назад поняла, что у меня любовь. Выспрашивала, но я ограничилась скудной фактической информацией. Зовут Виктором, работает на заводе металлоконструкций, живет с отцом и матерью, которая сильно болеет.
    – У тебя с ним серьезно? – спросила мама.
    «У меня серьезно, – подумала я, – а как у него – не знаю».
    – Посмотрим, – ответила я.
    Но маму не проведешь. Серьезное от несерьезного она отличала легко. И расстаралась, принимая Виктора. Стол накрыла – как на большой праздник. Салаты пяти видов, рыба маринованная и заливная, студень, на горячее голубцы и свинина запеченная. Уж не говоря о молодой картошке, зелени и домашних консервах.
    Пришли братья с женами, с тещами и детьми, моя тетка с мужем, две мои школьные подруги – за стол уселось, считая детей, двадцать человек. Папа надел галстук. Он терпеть не может галстуки, но мама заставила.
    Познакомившись со всеми и явно тут же забыв имена, Виктор немного растерялся, спросил меня на ухо:
    – У кого-то день рождения?
    Я не успела ответить, потому что два племянника-короеда и племянница-шустрик повисли на моей шее. Они меня любят и ревнуют друг к другу. Я их обожаю. Виктора мужчины увели на лестничную площадку курить, женщины заканчивали сервировать стол, я дурачилась в родительской спальне с племяшами, устроив бой подушками.
    У нас большая семья, пожалуй, несколько шумная, отчасти бестолковая, но очень сплоченная, каждый за родню – горой. Виктор не мог этого не заметить и не понять, когда мы долго сидели за столом, наевшись до отвала, пели песни и вспоминали смешные истории из моего детства после рассказов невесток о проделках племянников. По-моему, такая семья, связанная кровным родством и взаимной поддержкой, – это огромная ценность. Ради чего человек живет, как не ради того, чтобы видеть свой род – основателей и наследников?
    Я думала, что мы переночуем у мамы, но Виктору нужно было домой – обещал отцу подежурить ночью у Анны Дмитриевны. Мама загрузила нас сумками и пакетами, в которых были плошки-миски с оставшейся вкуснейшей едой.
    На обратном пути в автобусе Витя спал, уронив голову мне на плечо. За два часа пути мое тело задеревенело. Я обнимала Витю за плечи, чтобы не очень трясло на плохой дороге, старалась не шевелиться, оберегая его покой, ведь ночь Виктору предстоит, возможно, бессонная. Когда мы приехали на автовокзал, я не могла двинуть ни рукой, ни ногой – с каждым движением в них вонзались миллионы иголок. Виктор буквально на руках вынес меня из автобуса. И только на полпути к общежитию я перестала ковылять и шататься.
    Виктор сгрудил сумки на ступеньках общежития:
    – Донесешь? Вахтерша не пропустит меня.
    – Но мама для тебя и Максима Максимовича передала.
    – Извини, нам не надо. Завтра позвоню. Пока!
    Старенький общественный холодильник не мог вместить всех салатов и домашней буженины с молодой картошкой, а до утра это все испортилось бы. Пришлось кормить весь этаж. Нашлось вино, мы прекрасно посидели. Но самым прекрасным были мои воспоминания о недавних событиях: Виктор увидел моих родных, понял, чего катастрофически не хватает в его существовании. В их с Максимом Максимовичем, с гниющей Анной Дмитриевной жизни не хватало жизни. Я могла ее Вите дать. Наивная.

    Он всегда очень ровно и доброжелательно относился к моей родне. Выделял моего папу. Хотя папа у нас, откровенно говоря, без полета. Про маму говорил: «Не коня на скаку, а табун коней остановит». Я думала, что это большое признание маминого исступленного, безостановочного труда на благо семьи. Теперь думаю: не издевка ли?
    Витя никогда не стремился увидеться с моими родственниками. Он без них не скучал, в отличие от меня. Брат Петя попросил моего мужа достать листовое железо, чтобы своими и братниными, Колькиными, руками сварить гараж типа ракушки. Витя сказал, что заводскими материалами не торгует. Хотя это железо гнило у него на заводе. Колин тесть обратился к моему мужу: «Достань сетку-рабицу для ограды на даче». Витя отказал. Потом мне выговаривал: «Доставали по блату в советское время, а сейчас все можно купить. На честно заработанные деньги». Идеалист! Сам советский до мозга костей!
    С другой стороны, когда мой племянник тяжело заболел, когда бросились к нам в последней надежде, Витя с помощью все той же медсестры Оли узнал, кто из педиатров в городе лучший, сам встретился с врачом. Мальчишку положили в областную больницу. Витя связался со столичным светилом по желудочным заболеваниям детей и сконтактировал местного доктора и московского. Через неделю малыш прыгал на больничной кровати, как обезьянка в зоопарке. Однако оставались серьезные требования по диете. Витя не верил, что моя мама, брат и невестка выдержат диету: «Им же все время хочется угостить ребенка соленым огурцом или копченой колбасой. Вкусненьким, с их точки зрения». Витя ошибался, не представлял, как истово станут выхаживать мальчонку бабушки и мама.
    Дача Колиного тестя – маленький домишко, пять на шесть метров по фундаменту. Строили сами, без привлечения платных рабочих. Но, чтобы вывести стропила, требуется много рук. Кликнули родню. Витя тоже поехал, работал на совесть. После трудового дня мужикам натопили баню, накрыли стол с закусками, оставив все необходимое для шашлыков. У нас в семье почему-то шашлыки считают блюдом исключительно мужского приготовления. Витя уехал до бани и шашлыков, сказал, что ему рано утром надо быть на заводе.

    Витя не служил в армии, потому что его родители были инвалидами. Максим Максимович перенес два инфаркта, потом у Анны Дмитриевны обнаружили рак. После института Витя пришел на завод и за пять лет сделал блестящую карьеру – от рядового инженера до заместителя генерального директора. Но завод был далеко не передовым, не самым крупным в области, кое-как сводил концы с концами. Десять лет назад завод за копейки приобрел московский олигарх. Купил по ходу захвата более ценной промышленной собственности, до кучи. Так на рынке, приобретая хорошее мясо, попутно покупают стакан семечек. Заводом, не приносящим прибыли, олигарх не интересовался, бросив коллектив выживать как могут. Они именно выживали. С пролетарской стойкостью и гордостью. Зарплаты мизерные, зато предприятие без долгов. Оборудование допотопное, квалифицированные молодые рабочие давно ушли на другие комбинаты, зато оставшиеся ветераны производства – как одна семья, патриоты завода металлоконструкций. А куда им было деваться? Семья в триста человек, для которой Виктор стал главной надеждой и спасением от полнейшего краха. Витя действительно много сделал. Например, добился заказов на вышки для сотовой связи. Но Витины возможности были ограничены. Когда станки старые, о переоснащении только мечтать приходится, когда то перекрытие обваливается, то рухнет опора высоковольтной линии, то водопровод прорвет, то материал вовремя не подвезут (заказ в срок не выполнить) – какие уж тут инвестиции.
    На заводе был директор. Герой без кавычек, но герой не нашего, а прошлого времени. Владимир Петрович Федин, шестьдесят три года, застарелая язва желудка и абсолютная преданность заводу. Он мыслил старыми категориями. Потому что латать дыры – глупо и несовременно. Уже давно работают по-другому. Дешевле и практичнее снести, сровнять с землей старое предприятие и построить на этом месте новое, современное. Но у них ведь коллектив! Семья! Бухгалтер-умница Екатерина Ивановна, начальники цехов Кондратьев и Симочкин, завснабжением Канарейкин… и далее по списку. Куда их? На улицу? Ни за что! Директору Федину удалось сделать из моего мужа своего преемника – такого же патриота завода, читай – коллектива, каким был сам. Снимаю шляпу перед Владимиром Петровичем Фединым и одновременно презираю его. Потому что в свое время мог не чужому дяде завод подарить, а приватизировать в личное владение. Делов-то! Почитай книжки, разберись с акционированием, с банкротством и назначением кризисных управляющих. Владимир Петрович завод проворонил, а через несколько лет судьба его отблагодарила – в лице моего мужа нашел простофилю, который флаг подхватил.
    Поначалу, не разбираясь в ситуации, я только глупо, по-женски, гордилась: мой муж – замгендиректора старейшего завода. Потом сама начала работать, и профессиональный кругозор мой ширился с каждым днем. Напоминало конструктор «лего», подаренный племянникам: кубик за кубиком – и растет небоскреб. В моем мозгу происходило схожее: больше кубиков – больше знаний, открытий, пусть другим менеджерам давно известных, больше вопросов и самостоятельно найденных ответов. Чем больше я узнавала, тем меньше оставалось поводов гордиться профессиональным статусом мужа. Он ведь зарабатывал копейки!
    Первые ссоры на этой почве и не были ссорами вовсе.
    – Витя, – спрашивала я, – чего ты гробишься? Владимир Петрович – замечательный директор. Красный директор, их время давно прошло. Ты – другое поколение.
    – Меняются времена, но не меняются человеческие ценности, – уходил от разговора муж. Лукаво подмигивал мне: – А также супружеские утехи!
    К этому я была готова всегда, только свистни. За то, чтобы видеть мужа до акта любви и после, я отдала бы свою кровь по капле.
    – Объясни мне, не понимаю! – просила я мужа. – Ты же умный, ты же передовой, почему ты киснешь в этой богадельне?
    – Там люди. Я тоже людь.
    – Нет, ты не просто людь!
    – Верно! Я очень большой людь, и от меня зависит жизнь многих людей.
    – Они хорошо устроились. И авралы, которые у вас каждую неделю, – приятное щекотание нервов. Все такие патриоты, все на штурм, все плавятся от гордости. Но ведь это утехи лузеров! А ты не лузер! Ты умница, у тебя потенциал громадный!
    – Сейчас я тебе продемонстрирую свой потенциал!
    Постепенно мои атаки, мои попытки вытащить Виктора с занюханного завода металлоконструкций становились все чаще и напористее. Уловки с переводом разговора в плоскость любовных утех уже не проходили. Мне стал противен этот способ затыкания рта. Что я, безмозглая дырка от бублика?
    Ссоры вспыхивали ежедневно. Я билась о стену Витиного сопротивления исступленно. Я билась за его благо, которое есть благо нашей семьи, наших будущих детей.
    Витя хотел ребенка. Но разве я не хотела? Очень хотела! И много-много детей! Хоть полдюжины. Но наши дети не должны расти в убогости.
    – Это ты называешь убогостью? – разводил руками Виктор на кухне, где мы злым шепотом, чтобы Максим Максимович не слышал, ссорились. – Принцесса из Кировска! Извините, ваше высочество, но если женщина хочет ребенка, она его рожает. Вне зависимости от обстоятельств.
    – Но ведь мы можем дать своим детям большее!
    – Тише! Что большее?
    – Мы молоды, мы умны и сильны! Сейчас самое время!
    – Для чего?
    – Заработаем, построим большой дом в пригороде, с бассейном и танцзалом. Наши дети там будут расти.
    Виктор уставился на меня так, словно впервые увидел.
    – С бассейном и танцзалом? – переспросил он.
    – Это моя мечта, очень давняя. Дом моей мечты…
    – Скажи, о чем мечтаешь, – перебил муж, – и я скажу, кто ты.
    – Да выслушай же меня! Пойми! Ты меня не слышишь!
    – Все, что нужно, я усвоил. Спокойной ночи! Мне завтра рано вставать.
    Мы засыпали по краям тахты – не соприкасаясь, обиженные друг на друга. Но какая-то сила под утро подкатывала меня к мужу, мы сливались в лучшем из лучших примирений, и грядущий день обещал надежду на то, что Виктор поймет, как чудовищно неправильно тратит он свои силы. Мне только нужно внятнее объяснить ему, достучаться до него. Он просто не понимает некоторых простых вещей, как не понимает, почему нужно мыть окна два раза в год.
    Вечером все повторялось снова: мой напор – его злая оборона.
    Когда я узнала, что на завод приезжал владелец, со мной случилась истерика. Виктор сам за ужином мне рассказывал. Как владелец морщил нос, как сказал: «Пока в „ноль“ выходите, трепыхайтесь, что с заводом делать, я еще не решил». А потом, быстро разобравшись, чьими стараниями «ноль» выходит, предложил Виктору должность. Перспективную, денежную, на другом предприятии. В Москве!
    – И ты? – замерла я в счастливом предвкушении.
    – Отказался, естественно, – гордо улыбаясь, закончил свой рассказ муж.
    У меня померкло перед глазами. Это было предательство, чистой воды предательство – меня, наших детей, нашего будущего.
    Кажется, я так и обозвала мужа – кретином и предателем. У него в руках был шанс, и он этот шанс мало того, что упустил, так еще и гордится! Идиот! Князь Мышкин двадцать первого века! Хлопнув кухонной дверью изо всей силы – посыпалась штукатурка – пусть Максим Максимович проснется, достала меня эта семейка, – я ушла спать.
    Той ночью мы не примирились, как прежде. И в дальнейшем испытанный способ все реже и реже приходил на помощь. Свою вину в этом я не отрицаю. Как-то утром, когда мы оба пребывали в добром настроении и не помнили о вчерашней ссоре, Виктор сказал:
    – По мудрому замечанию Льва Николаевича Толстого, все вопросы между супругами решаются только ночью. – И добавил: – Кстати, у Толстого было восемь детей.
    Я тут же огрызнулась:
    – Он был графом. А где твоя Ясная Поляна, Витенька?
    И хорошего настроения как не бывало. Мы отправились на работу раздраженные и недовольные друг другом.
* * *
    Уровень преподавания в нашем университете оставлял желать лучшего. Когда-то это был типичный областной пединститут. В годы образовательной перестройки, когда институты стали превращаться в университеты и академии, наш вуз не остался в стороне от перемен. Открыли факультеты экономики, юридический и журналистики. Преподавательских кадров, конечно, не хватало. В экономистов переквалифицировались бывшие математики, филологи и физики. Они вызубрили учебники и читали нам до скукоты зевотной нудные лекции. С таким же успехом мы могли сами прочитать учебники, в которых содержалась голая наука, далекая от настоящей живой экономики. Но было одно исключение. Федор Михайлович Казаков. Он читал спецкурс и вел семинары по микроэкономике. На его занятиях я впервые пережила подлинное вдохновение, как на гениальном спектакле, когда уже не отделяешь себя от героев на сцене и дышишь с ними в унисон. А я уж хотела бросить университет – на кой ляд мне эта тягомотина, когда преподаватель-дятел учит студентов выстукивать никому не нужные трели. Федор Михайлович рассказывал об экономике предприятий как об увлекательнейшем и авантюрном деле, в котором были интриги, взлеты, падения, крахи банкротств и сумасшедшие прибыли. Казаков задавал на дом задачи, и я пыхтела над ними отчаянно, потому что решение, лежащее на поверхности, наверняка было неправильным, имелось другое – изящное и красивое. Иногда решение мне подсказывал Виктор. Звал вечером меня спать, но я просила еще минуточку, исписывала листок за листком на кухонном столе, нервничала, – я не люблю оставаться в проигрыше, с нерешенной задачей. Муж подсаживался: что там у тебя? И через несколько минут на свет появлялось простое до удивления (как сама не догадалась?) и абсолютно верное решение.
    Виктор мог бы стать прекрасным управленцем. Он умел организовывать людей и обладал логическим умом. Но у Виктора не было ни грана честолюбия. Мощный двигатель без колес.
    Казаков читал спецкурс во втором семестре у третьекурсников и в первом семестре у пятикурсников. В начале четвертого курса я подошла к Федору Михайловичу и попросила разрешения посещать его спецкурс у выпускников. Он позволил.
    Федору Михайловичу было под сорок лет. Внешности невзрачной, он преображался, когда вел занятия, становился почти красавцем. Казаков был почасовиком, то есть внештатным лектором. Идти на мизерную университетскую зарплату не хотел, хотя преподавание было его призванием и любимым делом. Он работал в аудиторской фирме, писал диссертацию и пристраивал толковых, приглянувшихся ему студентов на предприятия и фирмы. Я полтора месяца отходила на его лекции у пятикурсников, и Казаков сделал мне предложение:
    – Не хотите поработать стажером в финансовом отделе… – он назвал самое крупное, жутко богатое предприятие нашей области. – Я могу вас рекомендовать. Испытательный срок два месяца и зарплата, увы, пять тысяч рублей. После испытательного срока – десять тысяч. Что скажете, Виктория?
    Я ничего не могла сказать. Хлопала глазами и не верила своим ушам.
    – Виктория?
    – Буду стараться, – просипела я.
    У мужа была зарплата пятнадцать тысяч. А у меня – стажерки – десять! Обалдеть!
    Кроме зарплаты Виктора, в наш семейный бюджет входила еще пенсия Максима Максимовича. Однако ему требовались дорогие лекарства, на которые улетала не только эта пенсия, но и ощутимая часть Витиной зарплаты. Какие-то лекарства можно было получать бесплатно. Для этого приходилось дежурить в аптеке, выстаивать в очередях, мотать нервы. Виктор сказал отцу, что бесплатный сыр отменяется, мы будем покупать необходимые препараты за их реальную стоимость. Это было, конечно, правильно и очень благородно. Но мои родители ночевали бы в очередях, не позволив детям тратить на то, что могут добыть сами.
    Я на крыльях прилетела домой. Бросилась на шею мужу, рассказала про работу, про грядущую зарплату.
    – Разве тебе не хватает? – спросил Виктор холодно.
    Мне не хватало. Мне не хватало катастрофически. Не на шпильки-булавки, не на тряпки – я вполне могла обходиться минимумом нарядов и салоны красоты не посещала. Мне не хватало на ту жизнь, о которой мечтала.
    Виктор продолжал спрашивать:
    – Если ты можешь учиться и работать, то почему ты не можешь учиться и рожать?
    Так могла бы рассуждать деревенская старуха, чей кругозор не простирается дальше околицы, но не молодой современный мужчина. Даже моя мама не торопила нас с внуками.
    – Ребенок никуда не денется, ведь мне не сорок лет, – ответила я. – Не хочу рожать только потому, что могу рожать, не хочу нищету плодить.
    У Виктора заходили желваки на скулах.
    В семейной жизни одно из самых тяжелых испытаний – это когда нет общей радости. Я ликую, а он кривится. Он требует, а мне его требования кажутся абсурдными. И ведь я не воспринимаю себя отдельно от мужа. Мы – один организм. Правая рука не может не понимать левой. Бред какой-то! Конфликт правой и левой рук.
    Я разревелась и в очередной раз сказала, что он не понимает меня. И это непонимание – как нанесение глубокой раны.
    – Кто кого больше ранит, еще вопрос, – возразил Виктор.

    Отдел, в который я пришла работать, назывался туманно – финансовый. В нем числились два сотрудника: Эдуард Филиппович и Нонна Эдуардовна. Начальник, Эдуард Филиппович, произвел на меня впечатление скользкого типа. Не могу сформулировать конкретно, что в этом подчеркнуто элегантном пятидесятилетнем мужчине было скользким. Да весь он! Его слова, жесты, мимика, манера обращения – «голубчик» – невзирая на пол человека. Искусственный и скользкий, как леденец, сваренный в химических красителях. Нонна Эдуардовна, красиво стареющая дама, восприняла меня в штыки. Прищур, колющий взгляд, поджатые, искривившиеся в усмешке губы. За что, спрашивается? Потом я поняла, что у начальника с Нонной были шуры-муры – в прошлом. Ныне их высокие отношения представляли собой игру в благородных господ: он, бывший любовник, выказывает ей подчеркнутое уважение. При этом истово заботится о семье, где растут два сына-подростка, и ходит налево. Она, Нонна, свято оберегает спокойствие его семьи, но время от времени дергает за веревочки, на которых висит старый возлюбленный. Не забывай про привязь!
    Во всем этом киносериальном уродстве я разобралась не сразу. Но неожиданно совершила ход, который превратил Нонну Эдуардовну из моей недоброжелательницы в относительно спокойную презирательницу – что, мол, эта девчонка – тьфу!
    Нонна Эдуардовна слегка потеплела, когда узнала, что я замужем, всего полгода замужем. А потом я спросила, воспользовавшись тем, что начальник вышел из кабинета:
    – Эдуард Филиппович ваш отец?
    Она зашлась в хохоте, промокала нижние веки, потому что из глаз полились веселые слезы. Я не понимала, что тут смешного. Я спросила, поскольку его имя и ее отчество совпадают. И только.
    Нонна Эдуардовна в профессиональном плане была на пять голов выше Эдуарда Филипповича. У Нонны вместо мозга был компьютер, у Эдуарда Филипповича – дырявое сито. Она делала всю работу, он расписывался на последней странице документов. Отдел занимался тем, что уводил доходы предприятия от налогов. Некоторые схемы были просты, как яйцо, другие, связанные с оффшорными зонами, я уяснить не могла. Оптимизацию налоговых выплат придумал какой-то гениальный финансист, перед которым я преклоняюсь. Не Эдуард Филиппович, естественно, и не Нонна Эдуардовна – она только четко выполняла правила, весьма сложные, предполагавшие умение разбросать прибыль по многим статьям – в зависимости (не поверите!) от внутриполитической и внешнеполитической обстановки. Некоторые платежи были стандартными, повторяющимися из месяца в месяц, распоряжения о других спускало высокое начальство. Эдуард Филиппович озвучивал приказы, Нонна выполняла.
    Меня взяли на рутинную работу – заполнять банковские документы, сводить данные в таблицы для регулярных отчетов. По сути, я была секретарем при Нонне, которая контролировала каждую подготовленную мною бумагу и жестко отчитывала за малейшую опечатку. То была хорошая школа, потому что, стараясь изо всех сил, я научилась впоследствии быстро находить ошибки в документах. А от этого во многом зависит эффективность нашей работы, ведь мы имеем дело с бумагами, а не с рабочими и станками. Оба руководителя ничему меня не учили, ничего не объясняли. До всего доходила своим умом, слушая их разговоры, просматривая документы прошлых лет. Когда вначале попробовала задавать вопросы, Нонна отрезала: «Не вашего ума дело!» Эдуард Филиппович сладко улыбнулся: «Это не ваш уровень, голубчик!» Ладно! Значит, придется тихой старательной мышкой выстукивать на клавиатуре компьютера и мотать на ус, учиться подпольно. Испытательный срок мне сократили – уже через месяц приняли в штат. Где бы еще Нонна нашла такую преданную труженицу? Приятной неожиданностью стали премии – раз в квартал в размере оклада. Я купила себе и мужу одежду, обувь к зиме, подарила маме на юбилей – пятидесятилетие – золотой кулончик. Мама была счастлива.

    Звездный час для многих знаменитых актрис наступал одинаково. Прима заболела – на сцену выпустили прежде неприметную, но знающую все тексты или партии наизусть девушку. Фурор, успех, да здравствует новый талант!
    Так бывает не только на сцене. Но и сцена бывает не только в театре.
    Свирепствовал грипп, половину офиса скосил, в том числе моих начальников. На очень-очень важное совещание пришлось идти мне, потому что от отдела должен кто-то присутствовать.
    Эдуард Филиппович сиплым голосом инструктировал меня по телефону:
    – Сидите тихо, не вздумайте вопросов задавать или мнение высказывать! Просто отсидите, ясно?
    Он даже забыл прибавить свое коронное «голубчик».
    Нонна Эдуардовна, опять-таки по телефону, еле шептала:
    – Наша часть отчета в полном порядке, я успела проверить. Пожалуйста, постарайтесь… – Тут она закашлялась и отключилась.
    Чего постараться, я не поняла. Но железная Нонна впервые сказала мне «пожалуйста».
    Так я оказалась в святая святых – в кабинете владельца холдинга. Меня потряхивало от волнения, ком стоял в горле, дрожали руки, на лбу выступала испарина. Хотя предстоял выход на сцену в качестве статистки, без слов. Кабинет был огромным, оформленным с вычурной дизайнерской фантазией – абстрактные картины на стенах, люстры, напоминающие моток проволоки. Но у меня в голове стучало спасительное слово «мавзолей».
    Мама мне рассказывала, как бабушка с дедушкой обещали повезти ее, десятилетнюю, в Москву, показать мавзолей с Лениным. Полгода мама ждала, готовилась, вела себя отлично: чуть забалует – в Москву не повезем, Ленина в мавзолее не увидишь. И вот, наконец, свершилось, приехали в столицу. Очередь с раннего утра отстояли громадную. Что, кстати, подтверждало сакральность места поклонения. Но когда вошли в мавзолей, мама только и увидела дядьку в военной форме, который торопил всех – проходите, проходите! И другого, который держал палец у рта – тише, тише! А потом мама отключилась от избытка чувств. Из мавзолея ее вынесли на руках. Много лет спустя мама говорила мне: «Вот ведь глупость! Лежит мумия под стеклом, а мы в обморок падаем. Какого лешего? Не похоронили человека по-христиански, чтоб мы с ума сходили? Вика! Не верь мавзолеям!»
    Вот я и твердила себе: «Это мавзолей, только мавзолей». Сидящие за громадным столом люди были, конечно, вполне живыми, внешности обыкновенной, даже заурядной. У одного лысина под жидкими волосенками спрятана, у другого уши как локаторы, у третьей, толстухи, голова с шеей сливается. А у самого главы главного – бородавка на носу. Люди как люди.
    Мавзолей мне помог. И понимание того, что это просто люди, а не боги, – тоже. Включились слух и соображение, которые всегда отстают от визуального восприятия. Они говорили на русском языке, но суть их быстрых речей от меня ускользала. Они шутили, но я не понимала их юмора. Это были профессионалы высшего класса, а я – подготовишка, стажерка. Все равно что привести способного к математике восьмиклассника на диспут по квантовой физике.
    Мне стало досадно, обидно, меня разбирала злость на саму себя. Передо мной, то есть перед креслом Эдуарда Филипповича, лежал толстенный сводный отчет. Я стала его листать…
    Мой возглас прозвучал сценически точно, во время случайной паузы, когда слово предоставили очередному докладчику, а он замешкался. Хотя я не выбирала момент, а просто не удержалась и выпалила:
    – Это же бред!
    – Что? – впервые обратил на меня внимание главный-главный.
    Я подняла голову, на секунду встретилась с ним глазами, опустила голову:
    – Страница восьмая, пункт десять, видите цифру? Теперь итоговая сводка. Страница двадцать пять, пункт три. Числа не совпадают, хотя должны. Далее, страница девятая, пункт три «а» и страница двадцать семь…
    – Медленнее, девушка! – попросил кто-то.
    Все зарылись в бумаги. У них переменились лица. Только что это были успешные благодушные менеджеры, а теперь стали – колючие, сосредоточенные, напряженные клерки. Свой отчет я помнила наизусть, у меня хорошая память на цифры. Поэтому и увидела несоответствия. Я хотела сказать, что арифметической ошибки тут нет, ведь компьютер не ошибается, но меня заткнули:
    – Помолчите!
    Они еще несколько минут листали отчет, наверняка видя то, что мне было не дано видеть, – знаний и информации не хватало. А потом главный-главный объявил, что совещание окончено, попросил остаться только своих заместителей.
    В свой кабинет я возвращалась на дрожащих полусогнутых ногах. Я еще не знала, что выступила с блестящим дебютом, я боялась, что меня погонят с фирмы поганой метлой и моя карьера, толком не начавшись, пойдет под откос. Схватила сумочку, оделась и помчалась домой. Если мне суждено детей рожать, а не финансовыми потоками рулить, значит, так тому и быть.
    Ночью мне стало плохо, померила температуру – под сорок. Догнал-таки грипп и меня. Болела я тяжело. Виктор и Максим Максимович ухаживали за мной, но масками, которые я просила надеть, чтобы не заразились, пренебрегли. Кажется, я слышала, что звонили Эдуард Филиппович и Нонна Эдуардовна, муж культурно посылал их подальше. В моем температурном бреду бушевали цифры – они сыпались с неба и вырастали из-под земли, окружали со всех сторон – как полчища фантастических диких солдат.
    На пятый день мне стало полегче, но свалились Виктор и Максим Максимович. Особенно страшен был грипп для свекра с его больным сердцем. Муж твердил: «Позвони Оле! Позвони Оле!» Я отказывалась. Хотя меня от слабости мотало, я не хотела обращаться за помощью к медсестре, которая ухаживала за покойной Анной Дмитриевной.
    Виктор позвонил сам. Не спрашивал, есть ли у нее возможность помочь, сказал в трубку коротко:
    – Выручай. У нас полный лазарет.
    Она приехала, взяла лечение в свои руки. Профессиональный медик, конечно, не сравнится с полуживой девушкой, которая ничего не смыслит в лекарствах, выписанных врачом. Лекарства в аптеках смели, и я, качаясь от слабости, переползала от одной аптеки к другой. Ольга достала нужные препараты и наладила лечение. Прежняя наша неприязнь почти растаяла. Ольгу захлестнула жалость. «Краше в гроб кладут», – сказала она, увидев меня. Я же была ей признательна за помощь в трудную минуту. За то, что готовила нам куриные бульоны и паровые котлеты, делала уколы, пичкала витаминами и какими-то иммуностимуляторами. Стараниями Ольги удалось избежать осложнений после гриппа у Максима Максимовича. И все-таки между нами, Ольгой и мной, осталось что-то непреодолимое. Мы никогда не станем подругами или просто приятельницами. И дело здесь не в разнице возрастов, а в каком-то необъяснимом внутреннем отрицании.
    Когда муж и свекор выздоровели, визиты Ольги прекратились, я спросила мужа:
    – Сколько ты ей заплатил?
    Вопрос почему-то обидел Виктора.
    – Это для Ольги не бизнес.
    – А что тогда? Бизнес, кстати, не ругательное слово. И получать деньги за отлично выполненную работу не зазорно.
    Муж ушел от ответа.
    На работу я вышла через десять дней. Что происходило все это время на фирме, я не знала. Не успела обзавестись приятельницами из соседних отделов, и никто меня не информировал, не доносил сплетни и факты. В кабинете меня встретила странная пустота: на столах Эдуарда Филипповича и Нонны Эдуардовны только компьютеры и телефоны, ни стопок бумаг, ни папок с документами, ни ручек – ничего. Я не успела осмыслить ситуацию, как раздался звонок. Это была секретарь главного-главного, она сказала, что я должна явиться к нему через пятнадцать минут.
    – Хорошо, – растерянно согласилась я, как будто спрашивали моего согласия. – А вы не знаете, где Эдуард Филиппович и Нонна…
    – Они уволены, – коротко ответила секретарь и положила трубку.
    Вот так номер! Значит, моя выходка на совещании имела большие последствия. Теперь меня выкинут за дверь, как нашкодившего котенка? Но для этого не требуется приглашать на небеса.
    С небожителем, с главным-главным, я разговаривала без страха и трепета исключительно потому, что ослабела после болезни. И еще я забыла, как его зовут. Фамилию помнила, а имя и отчество вылетели из памяти. У меня никогда не было возможности обращаться к нему по имени-отчеству. Да и вообще возможности общаться с ним.
    – Вас не было на работе десять дней, – сказал он, поздоровавшись и предложив мне присаживаться.
    – Болела гриппом.
    – Каменный век, – сморщился, как от кислого, главный-главный. – В наше время болеть гриппом и вообще болеть, когда есть масса профилактических средств… Но мы с вами о медицине говорить не будем. Что же мне с вами делать, Виктория Потемкина, двадцати одного года, замужем, – сверился он с листком, лежащим на столе, – студентка четвертого курса нашего достославного университета, в котором ничему толковому научить не могут?
    – Не знаю, – пробормотала я, а потом неожиданно для самой себя, как бы оправдываясь, заговорила о том отчете: – Понимаете, это не могло быть случайной арифметической ошибкой…
    – Мы во всем разобрались, – перебил главный-главный. – Но это… – запнулся он.
    – Не моего ума дело? – подсказала я.
    – Пока не вашего ума. Я хочу вам предложить должность, с испытательным сроком, естественно, которую прежде занимала Нонна Филипповна.
    – Эдуардовна.
    – Что?
    – Ее звали Нонна Эдуардовна.
    Почему-то я произнесла «звали» – в прошедшем времени, словно похоронила женщину. Я не поняла, что мне предлагается. Это было настолько фантастично, что я не могла с ходу поверить.
    – Перебивать начальство по пустякам, – погрозил пальцем главный-главный, – нарушение служебной этики.
    – Извините.
    – Условия работы, оклад и прочее я обсуждать с вами не буду. Они вас не разочаруют. И будущий руководитель тоже понравится. Но я хочу, чтобы вы, Виктория Потемкина, твердо поняли одну вещь. Вам выпал шанс, которого больше никогда не выпадет, потому что в бизнесе все друг другу знают цену. У вас еще нет цены, вам ее нужно заработать. – Он сделал паузу. – Или не заработать. И еще. Вы молодая женщина, вздумаете рожать…
    – Нет! – воскликнула я. – Мы пока не планируем детей.
    – Вот и лады. Дерзайте! До свидания!
    Моя жизнь совершила головокружительный оборот. Зарплата – в пять раз больше прежней, плюс премии – квартальные, по итогам года, «лечебные» к отпуску, плюс медицинская страховка для меня и мужа, плюс мелочи вроде оплачиваемого сотового телефона и машина, не персональная, но каждое утро забирающая меня от дома и вечером возвращающая домой. А руководителем отдела стал Казаков Федор Михайлович, мой любимый университетский преподаватель. Бабушка говорила, что с начальством везет один раз в жизни. Этот раз мне и выпал.
    Федор Михайлович не жалел времени, растолковывая мне премудрости финансовой науки. Работать с ним было интересно, да что там интересно – вдохновенно. Мои промашки Федор Михайлович покрывал, а мало-мальские успехи превозносил. У меня было ощущение, как ни смешно звучит, растущих мозгов. Будто мой ум, как растение водой, питается новыми знаниями – растет, крепнет, набирает силу.
    Единственной проблемой была влюбленность в меня Федора Михайловича. Натуральная влюбленность мужчины в женщину. Я и в университете замечала, что он на меня поглядывает особенно. Когда же стали работать вместе, чувство его расцвело. «Неровно дышит» – так моя бабушка определяла подобное мужское состояние. «Иногда вовсе не дышит», – добавила бы я. Подниму голову – замер, смотрит с болезненным обожанием. Отвернусь, как будто не заметила.
    Чтобы не внушать несбыточных надежд, пресечь возможные объяснения, я изображала молодую жену, пылко влюбленную в мужа. К месту и не к месту вспоминала и цитировала Виктора: он то-то сказал, он вот так об этом думает. Мне это давалось без труда. Я на самом деле очень любила мужа.
    Но в нашей семье становилось все хуже и хуже.
* * *
    Однажды я ехала домой в автобусе. Рядом, отвернувшись к окну, сидела женщина. Она тихо плакала, изредка всхлипывая.
    – У вас горе? – спросила я.
    Она покивала головой, а потом помотала. И да, и нет.
    – Закон подлости, – сказала она. – И ни разу исключения не было.
    – Что вы имеете в виду?
    – Если на работе все отлично, то дома обязательно раздрай. Если дома благодать, то обязательно в кассе недостача или контрольная закупка со штрафами. Я в магазине работаю, – пояснила она.
    – А сейчас где проблемы?
    – Дома. Муж запил со страшной силой, вещи из квартиры выносит. А на работе меня в завсекцией перевели и премию дали.
    – Жизнь как зебра, – успокаивающе сказала я. – Черная полоса сменяется светлой.
    – Нет. Жизнь – это весы, на которых никогда не бывает равновесия.
    Примитивная философия продавщицы мне теперь часто вспоминалась. Ну почему нельзя, чтобы везде было замечательно? Кто виноват и что делать? Я считала, что виноват Виктор, а что делать, не знала. Он конечно же винил меня, но также не знал, что делать.
    Как на грех, я забеременела. От мужа скрыла, сделала микроаборт. Я считала, что в данных обстоятельствах, при тех перспективах, которые передо мной открываются, это самое правильное решение. Но Виктор наверняка так не посчитал бы и взбесился. В последнее время он очень переменился. С одной стороны, относился ко мне подчеркнуто вежливо, как к дальней родственнице, с другой стороны, на корню пресекал все мои попытки наладить отношения, выяснить их. Он затыкал мне рот, стоило завести разговор о наших проблемах.
    – Я это слышал тысячу раз, – говорил Виктор. – И две тысячи раз объяснял тебе свою позицию. Хватит, надоело!
    Однажды заявил мне:
    – Твои мозги растут для бизнеса в ущерб нормальной женственности.
    Я с ним поделилась своим ощущением «растущих мозгов», и вот так мне аукнулось.
    Кроме главных разногласий: моей работы, откладывания ребенка, Витиного прозябания на занюханном заводишке – стали часто появляться, как снежный ком расти, мелкие поводы для ссор. Эти поводы, конечно, давала я. Не купила свекру лекарство, не получила Витин костюм из химчистки, не пришила оторвавшиеся пуговицы к сорочке. А когда мне успевать? И вообще, я не начитанная, не слежу за современной литературой. А когда мне читать, скажите на милость? Я работаю как лошадь и учусь отлично, драю квартиру, обстирываю, обглаживаю и кормлю двух мужиков. Витя не рассыпался бы, покупая продукты по дороге домой. А Максим Максимович вместо того, чтобы газетки читать и телевизор смотреть, мог бы помыть посуду. Не умер бы у раковины.
    Максим Максимович никогда не был свидетелем и тем более участником наших ссор. Однако не мог не замечать, что у нас проблемы. Свекор делал вид, что все прекрасно в нашем королевстве. На его помощь мне рассчитывать не приходилось, хотя часто подмывало попросить об этой помощи – втолкуйте Вите! Максим Максимович, как я считала, меня любил. Как дочь. Я ошибалась.

    Несмотря на ссоры, на мужнину холодность, краха я не ожидала, я думала – перемелется. Ведь не бывает супругов, которым нечего перемалывать.
    Поздним вечером мы сидели на тесной кухне с Максимом Максимовичем, пили чай. Виктор задерживался. У них на заводе очередной аврал. Когда авралы каждую неделю, то это уже система – полный швах. Только наивный глупец может не понимать.
    Максим Максимович, как обычно, рассказывал, какой замечательной была Анна Дмитриевна – тонкой и веселой, умной и затейливой. Они прожили счастливую жизнь. Я слышала это десятки раз. Затейницу Анну Дмитриевну не во что было одеть, чтобы в гроб положить, – ни одной приличной сорочки или трусов без дырок. Я по магазинам бегала, все новое покупала.
    Мои мысли были о своем, поэтому я сказала со вздохом:
    – Наверное, Виктор хотел, чтобы его жена походила на его маму. Но я совсем другая, у меня не получается.
    – Ах, Вика! Вы чу́дная и удивительная! Вы прекрасная! – Он взял мою руку и поцеловал.
    – Спасибо, Максим Максимович!
    Не отпуская мою руку, на которую смотрел, как на драгоценность, он вдруг забормотал:
    – Во мне столько нежности… столько нерастраченной нежности…
    Он покрывал мою руку поцелуями, двигаясь все выше и выше, к локтю. И говорил, говорил…
    Не могу найти верное слово, чтобы описать мое состояние. Наверное, это был шок. Но шок многоярусный. Рвотный шок, который испытывает человек, видя обезображенный труп. Шок внезапной обиды, предательства, разочарования, порушенных надежд и миропонимания, ощущение собственной ничтожности. Как он мог подумать, что со мной можно так?
    На несколько секунд я впала в ступор, и только когда Максим Максимович поднял вторую руку, чтобы обнять меня, вырвалась, вскочила.
    Я не подыскивала выражений, я выпалила первое, сорвавшееся с языка:
    – Старый развратник!
    Максим Максимович всхлипнул, закрыл лицо руками и выбежал из кухни.
    Открылась входная дверь, пришел муж. Он заглянул на кухню:
    – Привет! Я голодный как волк. Накормишь?
    Не чмокнул дежурно в щечку, пошел переодеваться, мыть руки.
    Когда Виктор снова вошел на кухню, я еще не пришла в себя. Стояла истуканом, не могла поверить в случившееся. Может, оно мне приснилось?
    Виктор со ставшей в последнее время привычной иронией спросил:
    – Эй, ты чего застыла? Бизнес не клеится? А поесть усталому труженику? Папа спит?
    – Папа… твой папа сейчас… ко мне, со мной… хотел…
    – Замолчи! – переменился в лице Виктор.
    – Он говорил… целовал… Это ужас!
    И тут мой муж размахнулся и ударил меня по лицу. Я полетела в сторону двери и упала на пол. Мне было больно, жутко, страшно. Я на четвереньках поползла в коридор, с трудом поднялась. У меня провалилась земля под ногами, мне не на что было опереться в жизни. Если муж меня бьет, значит, я лечу в преисподнюю. Я стремилась удержаться на поверхности, помчалась в комнату Максима Максимовича, распахнула дверь.
    Закричала:
    – Он бьет меня! Бьет! Скажите ему, что вы сами, сами!
    Максим Максимович сидел на кровати, закрыв ладонями лицо, раскачивался и стонал.
    Сзади, за плечи, меня схватили руки Виктора. Руки, которые столько раз ласкали меня, дарили божественное наслаждение, которые я любила до спазма в горле. Теперь они стали грубыми клешнями жестокого чужака.
    Виктор вытолкнул меня в другую комнату.
    – Убирайся! – велел он. – Убирайся отсюда и никогда больше не появляйся!
    – Я не виновата…
    – Пошла вон, я сказал!
    Схватив сумочку, я выскочила на улицу, поймала такси, примчалась к девочкам в общежитие. Вахтерша пропустила меня со словами: «Я ж говорила!»
    Потом я сняла однокомнатную квартиру. Могла себе позволить, я хорошо зарабатывала.

Виктор

    Смазливость была моим проклятьем с детства. Родители рассказывали, что, заглядывая в коляску, знакомые умилялись – ангел! Я подрос, и меня часто принимали за хорошенькую девочку с белыми кудряшками. Лет с восьми я стал требовать, чтобы меня стригли налысо. Уступил просьбам мамы – на голове у меня оставляли маленькую челку.
    Однажды мы столкнулись на улице с бывшей соседкой, не виделись лет пять. Моя прическа «почти под нолик» ее не смутила. Женщина всплеснула руками:
    – Такой же хорошенький! А малышом был вообще похож на маленького Ленина.
    Мне захотелось пнуть эту тетку ногой или укусить за руку. Мама отлично поняла мое настроение и быстро распрощалась с ней.
    – Расскажу тебе одну историю, – говорила мама по дороге. – Когда я училась в первом классе, нас должны были принять в октябрята. Это было большое и волнительное событие, потому что на груди, на школьном фартуке, засияет звездочка с портретом Ильича. Готовились мы ответственно: читали рассказы про детство вождя, учили стихи, ему посвященные, и так далее. И вот однажды, когда мы после уроков репетировали предстоящие выступления на торжественной линейке, в класс заглянула нянечка – так раньше называли в школе уборщиц – и сообщает (представь!): «Там пришел дедушка Ленин». Мы оторопели, потом возликовали и гурьбой бросились из класса. Но в коридоре стоял обыкновенный дядечка, совершенно не похожий на вождя. Девочка, которую звали Леной, воскликнула: «Это же просто мой дедушка!»
    Я расхохотался, и дальнейший путь мы с мамой пропрыгали: нужно было так скакать по тротуару, чтобы не наступать на трещины в асфальте.
    Мама обладала завидным чувством юмора и была неистощима на выдумки. В нашем доме постоянно звучал смех, и жизнь до болезни мамы мне помнится бесконечной веселой игрой. Конечно, по мере того, как я рос, игры усложнялись.
    Я был достаточно вредным и своевольным пацаном, но мама умела найти ко мне ключик. Помню, лет в десять мама будит меня утром, а я ни в какую не хочу вставать.
    Капризничаю и упрямствую:
    – А почему я должен вставать, когда мне хочется спать? Не буду одеваться и зубы чистить не буду! Ничего не буду!
    – Хорошо! – мирно соглашается мама. – Только я думала, что мы с тобой поиграем в игру: найди то, что не спрятано. В данном случае – твои шорты. Они на виду, но попробуй отыщи.
    Я вскакиваю и начинаю рыскать по комнате. Открываю ящики шкафов, заглядываю за диван.
    – Не спрятано, не спрятано, – улыбается мама. – На самом-самом виду.
    На помощь я призываю папу, и мы вдвоем кружим по комнате, мама смеется.
    – Иногда, чтобы узнать ответ, надо посмотреть на небо, – подсказывает мама.
    Шорты висели на люстре.
    Эта люстра со множеством хрустальных висюлек досталась от бабушки, папиной мамы, по наследству. Мама, кажется, не очень любила люстру, но разговаривала с ней:
    – Я тебя помою. Когда-нибудь. А может, пыль веков тебе дорога? Отлично, договорились. Подкопим истории.
    Мы редко смотрели телевизор, у нас находились более интересные занятия. Шарады, ребусы, головоломки, морской бой, а то и просто бой – подушками. Еще до школы я стал играть с папой в шахматы, а с мамой – в шашки. У меня были все настольные игры, которые можно было достать, и резались мы в них с большим азартом. Смешно сказать, я уже учился в институте, но иногда вечерами мы доставали потрепанные коробки с этими настольными играми, чтобы скоротать вечер.
    Когда я потребовал играть в карты, мама сделала круглые глаза и спросила папу:
    – Максик, карты – это ведь притон, разврат, ром и виски, алкоголизм, долговая тюрьма.
    – Ты преувеличиваешь, Нюрочка.
    – Неужели карты что-то развивают?
    – Если есть чему развиться.
    – А у нашего сына есть?
    – Посмотрим. Я предлагаю «дурачка» пропустить, начать с покера и затем перейти к преферансу.
    «Карточный» период был достаточно долгим. Мы играли на конфеты, на желание и даже на раздевание. Хитрая мама капустой нарядилась – в пять платьев, кофт и юбок. Мы с папой до трусов проигрались, а она восседала, прилично выглядя.
    Родители, полувсерьез, полудурачась, любили говорить обо мне как об отсутствующем персонаже.
    – Максик! Учительница в школе сказала, что наш сын выкрал из кабинета биологии скелет человека, а из кабинета директора – его пальто и шляпу. Нарядил скелета и поставил рядом с учительской.
    – Нет, Нюрочка, не верь. Наш сын не мог воровать. Это был какой-то хулиганствующий преступник.
    – Значит, надо в милицию заявить?
    – Непременно!
    – Напишем заявление или просто позвоним в отделение? Гражданская совесть требует не оставить без внимания этот вопиющий поступок.
    – Совесть на первом месте. Давай и то и другое. Ты звони в милицию, а я сяду писать заявление, утром занесу в отделение около универмага.
    – Не надо звонить и писать! Ну, я это, я!
    Ноль внимания, как будто глухие и слепые.
    – Знаешь, Максик, – сказала мама, – меня волнует, что наш сын не понимает, что воровать, даже в шутку, нельзя. Как ему внушить?
    – В старину внушали розгами. У нас есть розги?
    – Нет. Уже давно розги заменили крепким мужским ремнем.
    Я ужасно не любил, когда они меня вот так игнорировали. В тот раз я выскочил из комнаты, схватил папин ремень, вернулся и стал хлестать себя.
    Родители и не подумали меня остановить.
    – Я чувствую себя извергом, – сказал папа.
    – А я извергшей.
    – Иди ко мне, извергша, – протянул руки папа.
    Они обнимались, а я, как идиот, сам себя лупил. Потом папа мне хитро подмигнул, я отбросил ремень и вбуравился между их телами.
    Мы часто вот так обнимались, не обязательно после моих проказ: мама, папа и я – одно целое. Маленьким я называл родителей «мапа», когда имел в виду обоих. Потому что разделить их было невозможно. Они всегда были рядом, неразделимые и любящие.
    У них были свои словечки. Например, «развивает». Оно появилось, как мне потом рассказала мама, потому, что на коробках с детскими играми было написано: «развивающая игра». Мама мыла посуду и говорила: «Мытье посуды развивает ненависть к мытью посуды». Прочитав неинтересную книгу, папа говорил: «Этот опус не развивает». Когда подростком я отбивался от рук, мама спрашивала: «Куда тебя развивает?» Папа читал газету и хмурился: «Нашу страну развивает в тартарары».
    И еще, как символ абсолютной благодати, вроде рая, – Сочи. Я поздний ребенок. Родителям было за тридцать, когда они поехали отдохнуть в Сочи. Там, благодаря перемене климата, в мамином организме что-то сдвинулось, открылось, и я, точнее – полу-я, папин сперматозоид, смог достичь заветной цели. Поэтому высшей похвалой – для книги, фильма, погоды, человека – было: «почти Сочи».
    Я никогда не бывал в Сочи. Мечтал поехать туда с Викой. Не сложилось.

    Мама не любила готовить. И только два раза в год шла на кулинарный подвиг – на мой день рождения и на Новый год. Мои дни рождения всегда были праздниками с сюрпризами, которых я и мои приятели ждали с бо́льшим нетерпением, чем наступления школьных каникул. Из угощений были только компот и торт, изготовленный мамой. Но что это был за торт! «Лебединое озеро» – громадное блюдо превратилось в озеро (из желатина), на котором лебеди (из заварного теста – я потом у мамы все секреты выспросил) с белыми хохолками (взбитые сливки) таинственно покачивались в окружении кувшинок (из карамели). Моих гостей – отмытых и принаряженных пацанов, расфуфыренных девчонок – встречала музыка Чайковского из одноименного балета. Сначала страшась порушить произведение искусства, а потом под мамино: «Если что-то можно съесть и обстоятельства позволяют, надо есть. Налетайте!» – мы с удовольствием лакомились «лебедями» и желе. А на следующий год нас ждал «Последний день Помпеи» – торт в виде скал из кругляшков безе и кусочков шоколада. Точь-в-точь развалины после землетрясения. И гремел Бах, усиливая трагичность момента. Это было в духе моей мамы – напугать, а потом доказать нелепость испуга.
    За угощением следовало вручение подарков. Мама комментировала каждый подарок в превосходных степенях.
    – Вертолет! (Дешевая пластмассовая игрушка.) Этот вертолет наверняка сможет выполнить петлю Нестерова, что дано только самолетам, пилотируемым асами. Книга о приключениях Буратино! (У нас такая уже была.) Спасибо, Иван! Наконец-то мы с Витей не будем драться за любимую книжку, споря о том, кому ее читать на ночь.
    Случалось, что после маминых восторгов мои гости хватали свои подарки и не желали с ними расставаться.
    Затем мы играли. Мама придумывала захватывающе интересные игры (с призами, естественно). После моих дней рождения квартира представляла собой жилище, по которому пронесся смерч.
    Мои приятели торчали у нас дома постоянно и очень любили мою маму. На моей памяти было два случая, когда мальчишки напрашивались ей в сыновья.
    Поздний вечер, мы режемся в покер. Звонок в дверь. На пороге Васька:
    – Тетя Аня! Я хочу, чтобы вы были моей мамой, потому что моя мама не такая, как вы.
    Опять-таки вечер, пора расходиться, за Колькой, с которым строим железную дорогу, пришла мама.
    Колька вопит:
    – Не уйду, тут весело! Пусть тетя Аня станет моей мамой! Хочу тетю Аню!
    Не знаю, как мама выкручивалась из подобных ситуаций. Но соседи маму не то чтобы не любили, но считали не от мира сего. Она не сплетничала, не лузгала семечки подсолнечника, сидя вечерами на скамейке, не жаловалась на мужа. У мамы не было подруг по большому счету. То есть они были раньше, но когда появился папа, а потом я, ее неслужебный мир сконцентрировался в семье.
    Мама работала в детской библиотеке. У нее был кружок детей-активистов, которые готовили литературные вечера и ставили поэтические спектакли. Родители и коллеги были благодарны маме. Первые – за то, что дети под присмотром и занимаются интеллигентным делом. Вторые – за то, что культурно-массовая работа на высоком уровне. И те и другие, кажется, задавались вопросом: зачем ей это надо? А мама не могла жить или работать без творчества, без фантазии.

    Если мои дни рождения не требовали нашего с папой участия, то к встрече Нового года мы готовились всей семьей. Придумывали блюдо: «подошва басмача» – пицца с яблоками и селедкой или «облако забвения» – картофельное пюре над порезанными сосисками. Кашеварили вместе. За месяц объявлялась тематика – Новый год встречают зверушки (в раннем детстве), рыцари, пираты или инопланетные существа. Сочинялись костюмы, обговаривалась программа (рыцари дерутся на турнирах, пираты захватывают корабль – наш диван, инопланетяне творят, что подсказывает чужеземная фантазия). Я рано понял, или мама осторожно внушила, что лучшие подарки родителям – те, что сделал своими руками. Поэтому я лепил из пластилина, рисовал, клеил, выпиливал лобзиком и выжигал по дереву. Каждый раз наслаждался реакцией родителей: они пребывали в полном восторге от моих поделок.
    Мои новогодние подарки хранились в ящике комода. Вика, устроив генеральную уборку в нашей квартире, все отнесла на помойку. Кому нужен этот хлам? Действительно, кому? Я только надеюсь, что выбрасывала она «хлам» не на глазах у мамы, которая в тот момент была еще жива. Я не рискнул спросить у Вики. А у мамы спросить уже было нельзя.
    Когда появился вожделенный компьютер, за которым я просиживал часами, родители отодвинулись в сторону. Да и, взрослея, я все меньше проводил с ними время, хотя и значительно больше, чем мои приятели, для которых «предки» превращались постепенно в надоедливых надзирателей.
    Нашу семью, дом я всегда интуитивно воспринимал как надежный тыл, крепкую основу, базу – то, что дарит уверенность и ощущение стабильной безопасности. Основа дала трещину, когда у папы случился сначала один инфаркт, а через полгода – второй. Тогда в нашем доме и появилась Оля. Мне было семнадцать лет.
* * *
    Моя смазливость и популярность у девочек нисколько не раскрепостили меня. Девчонок я боялся, хотя тянуло к ним сильно. Они писали любовные записочки, караулили на улице, дожидаясь моего возвращения из спортивной школы, но я был холоден и неприступен, как ходячий манекен. Моя внешность казалась мне маской, за которой я другой, настоящий – не такой, как они напридумывали. Момента разоблачения и разочарования я страшился отчаянно. Друзья не понимали меня, хотя и уважали за стойкость по отношению к девчонкам.
    Оля работала в больнице, где лежал папа, подружилась с мамой, приходила к нам домой, делала папе уколы, мерила давление, контролировала прием лекарств. Мама, человек творческий и эмоциональный, была совершенно безалаберна. Кроме того, мама очень переживала, боялась ошибиться и постоянно путалась.
    Меряет папе давление. Испуганно округляет глаза:
    – Максик! Двести двадцать на двести! Ой, давай еще раз. Восемьдесят на шестьдесят. Или это в моих ушах стучит? Какие же пилюли пить? Где список? Витенька, найди, пожалуйста, напоминалку.
    У мамы были листки-напоминалки – какие препараты принимать в том или ином случае. Мама постоянно теряла напоминалки. Пока я не стал их приклеивать в кухне на стенку. Ольга обучила меня мерить давление папе и худо-бедно разбираться в папиных лекарствах. Потому что мама застывала с блистерами в руках и растерянно бормотала:
    – Нозепам и ноотропил. Какое из них на ночь? Это слабительные?
    Мама обладала прекрасной памятью, но подспудно ненавидела лекарства, мучилась тем, что папе без них не обойтись, и на запоминание названий препаратов у нее стоял прочный блок в голове. Да и у папы тоже.
    В этой ситуации помощь Ольги была незаменима. Когда папе становилось плохо, первым делом не в «скорую» звонили, а Ольге. Мои родители в определенном смысле оставались детьми. Подчас мне казалось, что я, семнадцатилетний, старше их и опытнее. А в двадцать лет я был уже настоящим отцом своим маме и папе.
    Как-то после школы я заехал к Ольге домой забрать лекарства. Был конец сентября, необычайно теплый, а топить уже начали. Ольга давно разошлась с мужем и жила с двенадцатилетней дочерью. В тот день, очень для меня памятный, на Ольге были шортики и майка. Я никогда не видел ее прежде в столь легкомысленном наряде. Она выглядела игриво и молодо, ни за что не дашь тридцати трех лет.
    – Ну и жара, правда? – сказала Ольга. – Окна настежь, а все равно не продохнуть. Что за идиоты топят улицу? Помяни мое слово, когда ударят морозы, у них обязательно что-нибудь прорвет и оставят нас без тепла. Поесть хочешь? Я собралась ужинать. Будешь вареники с картошкой? Я сама налепила.
    – Буду, спасибо! А где твоя дочь?
    – В танцевальную студию пошла. Танец живота они там разучивают. Животы у этих пигалиц к позвоночнику еще приклеены. Мой руки и садись за стол.
    Вареники были коронным блюдом Ольги. В начинку она клала картофельное пюре с мелко порезанным жареным луком, а подавая на стол, поливала их горячим маслом, в котором жарила лук полукольцами. Я потом часто ел эти вареники и даже помогал их лепить. Но в тот раз вкуса вареников я не чувствовал, быстро глотал, обжигался, кашлял. Потому что не мог отвести глаз от круглых молочно-пухлых коленей Ольги и от выреза на ее груди, в котором до обморока волнительно поднимались и опускались в такт дыханию два прекрасных полушария. Едва сдерживая дрожь, я пыхтел, потел, давился варениками. Мне хотелось убежать, расплакаться. Но еще больше хотелось припасть к Ольгиной груди, к коленям губами или хотя бы дотронуться рукой.
    – Куда ты спешишь? – спросила Ольга. – Чего ты давишься? Они ведь горячие.
    В ответ я промычал что-то невнятное.
    – А-а-а! – вдруг протянула она, догадавшись, что со мной происходит.
    В ее «а-а-а» не было ни насмешки, ни осуждения, только жалостливая бабья понятливость. В противном случае я провалился бы под землю от стыда.
    Ольга встала и протянула мне руку:
    – Пошли, дурашка!
    Она отвела меня в спальню…
    Мое состояние, когда возвращался домой, да и потом, после других свиданий, наверное, походило на ликование человека, который много времени провел в тюрьме и наконец обрел свободу. И не просто свободу, а наисчастливейшее бытие.
    Я любил Ольгу горячо и страстно, я жил от свидания до свидания. Хотел жениться на ней, как только мне исполнится восемнадцать. Ольга была для меня олицетворением всего прекрасного, что заключено в женщине: ласки, терпения, нежности. Любила ли меня Ольга? Не знаю. На мои пылкие признания она только качала головой: «Дурашка ты мой, дурашка!» Ольга строго-настрого требовала держать наши отношения в тайне. Если я поднимался к ней в квартиру, а на площадке был кто-то из соседей, мне следовало шагать на этаж выше, дожидаться там, пока соседи скроются, затем спускаться и звонить в дверь. Мои уходы тоже напоминали шпионские. Ольга выглядывала за дверь: чисто – выходи быстренько. Пока! О том, чтобы погулять вместе в парке или пойти в театр или в кино, речи не могло идти.
    – Почему? Почему? – терзал я ее вопросами.
    – Скажут – связалась с малолеткой.
    – Какое нам дело до того, что кто-то что-то скажет? – кипятился я. – Кто для тебя важнее? Я или сплетники? Просто ты не любишь меня! Ты думаешь, что я только за одним сюда прихожу. Только ради секса. Я тебе докажу! Сегодня у нас ничего не будет. Только поговорим.
    – Ага, поговорим, – лукаво улыбалась Ольга и расстегивала пуговички на блузке, забрасывала ногу на ногу.
    Я конечно же не мог устоять.
    Но и после бурных актов любви я твердил, что мою любовь унижает шпионская скрытность.
    Ольга смотрела на меня с непонятной грустью:
    – Какой из тебя мужик вырастает! Зависть берет. Повезет же кому-то.
    – А почему бы тебе самой не воспользоваться? В конце концов, я не виноват, что младше тебя годами.
    – На десять с лишним...
    – Наплевать, хоть на тридцать! Арифметика не имеет отношения к любви.
    – Еще как имеет, дурашка. Я не могу твою жизнь исковеркать.
    – А я могу сам распоряжаться своей жизнью?
    – Нет.
    – Почему?
    – Потому что ты дурашка с замечательным дурашкой.
    Так Ольга называла и меня, и мое мужское орудие, благодаря ей превратившееся из баллончика, прыскавшего каждую минуту спермой, во вполне выдержанного товарища.

    В институт я поступил легко. В студенческих компаниях, где девушки по-прежнему не обходили меня вниманием, держался опять-таки бравым недотрогой. У меня была Ольга, и никто другой мне был не нужен.
    Одна настырная девица, отчаявшись захватить меня в свои сети, как-то воскликнула:
    – Да ты, наверное, голубой!
    – Нет, я вполне розовый и женщин обожаю. Но почему девушке позволено мечтать о принце на белом коне, а парню возбраняется ждать свою судьбу в виде златовласой принцессы?
    У девицы были черные как смоль волосы.
    После первого курса мы сколотили бригаду и поехали на шабашку – возводить коттеджи. Стройотрядовское движение давно кануло в Лету, и нам приходилось самим заключать договор, по глупости – устный. Подрядчик нас надул, не заплатил, что обещал, мы пригрозили поломать ему ноги-руки, он нанял бандюков. Словом, забавное было время.
    Я рвался к Ольге, мы не виделись три месяца. Но когда я нарисовался на ее пороге – с букетом цветов, шампанским, коробкой конфет и куклой для дочери – Ольга меня не пустила в квартиру.
    – У нас все кончено. Не приходи больше! – И захлопнула перед моим носом дверь.
    Стоял я дурак-дураком, с куклой и шампанским, не в силах понять, что произошло. А потом стал колотить в дверь:
    – Пусти меня! Открой! Я тебя люблю! Немедленно открой!
    Честно говоря, до этого мы с ребятами немного поддали в кафешке, отмечая благополучно закончившуюся разборку с бандюками, чей предводитель вошел в положение дел и разрулил ситуацию «по-пацански» – деньги, пусть не полностью, мы получили.
    Ольга открыла дверь, наверное, только потому, что боялась привлечь внимание соседей.
    Твердила как автомат:
    – Не приходи! Все кончено! Забудь! Оставь меня в покое!
    В коридор пришлепала Ольгина дочка. За два года девочка, достигшая возраста Джульетты, из костлявого цыпленка превратилась в аппетитную нимфетку. Я невольно это отметил, а Ольга поймала мой взгляд:
    – Вот именно! Не хватало, чтобы ты с ней…
    – Идиотка! – прошипел я. Вручил девочке куклу и попросил: – Иди поиграй, нам надо с твоей мамой поговорить.
    – Не о чем говорить, – отрезала Ольга, когда дочь скрылась. – Я все решила. Уходи, не мотай мне нервы.
    – У тебя глаза заплаканные.
    – Аллергия на уксус. Я сегодня огурцы мариновала.
    – Обожаю твои огурцы и вареники.
    – Передам вам несколько баночек огурцов. А без вареников перебьешься.
    – Оля, почему ты меня гонишь?
    – Потому что так надо!
    – Кому?
    – Тебе и мне.
    – Мне-то совершенно не надо!
    – Я выхожу замуж.
    – За кого? – задохнулся я от жгучей ревности.
    – Не твое дело!
    – Мое! Именно мое! Нельзя перечеркивать все, что нас связывает. Три месяца назад мне исполнилось девятнадцать. Я имею законное право вступать в брак. Давай поженимся? Я тебя сотню раз просил!
    – Ты очень хороший. Ты самый лучший. Ты был для меня подарком судьбы.
    – Но?
    – Но ты не годишься мне в мужья.
    – А кто годится? С кем ты связалась?
    – Неважно. Тебе сейчас не обо мне нужно думать, а о маме.
    – При чем тут мама?
    Утром я видел родителей, вполне здоровых и счастливых, радостно меня встретивших.
    – Твоя мама серьезно больна. Вам придется очень-очень тяжело. Я, конечно, помогу, чем сумею, – всхлипнула Оля, – но хорошего прогноза нет и быть не может.
    Какая-то гипотетическая хворь моей мамы показалась мне тогда Ольгиной уловкой. Мысль о противнике приводила меня в бешенство, и я требовал назвать его имя, грозился убить.
    Ольга разрыдалась, махнула рукой в сторону кухни – проходи. Она плакала навзрыд, громко, с подвываниями и причитаниями. Мотала головой и рвала на груди блузку. Я захватил ее в объятия, пришлось силу приложить. Ольга тряслась в моих объятиях и судорожно икала: «Зачем такая жизнь? Зачем?»
    Постепенно она успокоилась и рассказала мне, как несколько месяцев назад заподозрила, что с моей мамой неладно. Да я и сам видел, еще до отъезда на шабашку, что мама явно сдала. Нет-нет да и приляжет днем на диван, чего раньше никогда не было. Отменила литературные вечера в библиотеке и забыла про мой день рождения – впервые в жизни. Я не обиделся и приписывал это усталости, мол, папины болезни тяжело дались. Мама шутила: «Годы берут свое и ничего не дают взамен».
    Вначале обследование поставило врачей в тупик: анализы плохие, а причина недуга не выявляется. Если бы не Ольга, маме приписали бы какой-нибудь размытый диагноз и отправили домой. Но Ольга настойчиво добивалась правды. И добилась: у мамы оказалось редкое и очень зловредное аутоиммунное заболевание. Аутоиммунное – означает сбой главной программы: иммунные клетки организма принимают другие, здоровые, клетки за врагов и уничтожают их. И ничего поделать с этим нельзя, медицина бессильна, лекарств нет. Остается только ждать. Ждать, когда человек угаснет, потому что его организм по ошибке природы убивает сам себя, пожирает себя изнутри.
    Я не поверил Ольге, отказывался верить в те ужасные вещи, о которых она говорила. Во мне бушевала ревность, застившая все остальные чувства. Я оттолкнул Ольгу и закричал, что не нужно выдумывать кошмарные гадости, чтобы расстаться со мной ради какого-то прощелыги.
    – Как ты смеешь прикрываться вымышленными болезнями моей мамы? – вопил я.
    – Не прикрываюсь, – заплакала Оля. – У меня язык отсох бы любому человеку приписать такую страшную болезнь, а уж Анне Дмитриевне тем более. Витенька, это правда. – Она впервые наедине назвала меня по имени, а не дурашкой. – Я обещала Анне Дмитриевне не рассказывать ни тебе, ни Максиму Максимовичу. Да вот не сдержалась. Не потому, что хочу тебя отвадить. А чтобы ты был внимательнее к ней, ласковее, чтобы она, пока в сознании, провела отпущенное…
    – Заткнись! Моя мама тебя переживет!
    Я выскочил из квартиры, выбежал на улицу. Ольга жила на другом конце города. Я шел пешком, быстро и решительно, словно куда-то торопился, не подумал сесть в автобус или поймать такси. Чем дальше шел, тем яснее понимал – Ольга не обманывала. Она не стала бы выдумывать такое. Накатывающее отчаяние не вмещалось в сознание. Мысль о том, что мама скоро умрет, была настолько дикой, что ее хотелось вырвать, как занозу, впившуюся в мозг. И еще хотелось, защищаясь от этой мысли, набить кому-нибудь морду, схватиться в драке, самому пораниться, чтобы стало отчаянно больно, чтобы боль телесная заглушила душевную. Прийти раненым домой, мама будет обрабатывать мои синяки и припевать: «Шрам на роже, шрам на роже для мужчин всего дороже». Здоровая веселая мама. Вечная.
    Я зашел в кафе, у барной стойки заказал пятьдесят грамм водки, потом еще пятьдесят, и еще пятьдесят, и еще пятьдесят. С равным успехом мог бы пить чистую воду.
    – Не в коня корм, – сказал бармен. – У тебя проблемы с девушкой?
    – И с девушкой тоже, – ответил я, расплачиваясь. – Но девушка переживет, и я переживу.
    На подходе к дому меня все-таки развезло. Несправедливость мира показалась столь громадной и безжалостной, что я расплакался. Стоял за кустами и плакал – утробно выл и лихорадочно смахивал влагу со щек. Больше, за всю болезнь мамы, я не плакал.
    Она сразу поняла, что я знаю. Тихо попросила:
    – Не говори папе.
    Звучит не шибко мужественно, но мне не раз приходила в голову мысль: лучше бы Ольга и мне не сказала. Папа долго не видел дамоклова меча, который висел над нашими головами. А я ощущал зловещий рок каждую секунду.
    Мама прожила гораздо дольше, чем предрекали врачи. Но что это была за жизнь? Доктор, с которым меня свела Ольга, сказал: «Вашей маме остался год. Максимум – полтора». Она продержалась три года. Наверняка мое мнение отдает мракобесием, но мне кажется, что дело в маминой нелюбви болеть. Она говорила: «Я не умею болеть. А также вязать крючком и печь пироги». Неприятие и непризнание болезни, мне кажется, продержали маму на земле дольше, хотя ее силы таяли с каждым днем. Удивлялись врачи, крестилась суеверно Ольга:
    – Благодарю, Господи, услышал мои молитвы! Завтра снова в храм пойду, свечки поставлю.
    – С каких пор ты стала религиозной? – спрашивал я.
    – С тех самых.
    Несколько раз, впрочем не особо настойчиво, я пытался возобновить наши отношения. Ольга была непреклонна: сказано «нет» – значит, «нет». У меня оставалась физическая тяга к Ольге, но исчезли визуальная и духовная. Ольга внешне проигрывала девушкам, с которыми я имел дело. Кроме того, с девушками можно было не только покувыркаться в постели, но поговорить про музыку, кинематограф, литературу, политику. Ольгины интересы не распространялись дальше больницы, где она работала, и родни-знакомых, с которыми поддерживала связь. Но в любую минуту – свистни Ольга – я бросил бы интеллектуальных девиц ради той единственной, что сделала из меня мужчину. Так было, так я чувствовал, пока не появилась Вика.

    Папе сказали о настоящем мамином диагнозе, когда она перестала вставать с постели. Третьего инфаркта, которого опасались, не случилось. Отец воспринял страшную весть без приступов гипертонии. Он умный человек и давно догадывался о роковом заболевании мамы. Они долго продолжали играть: мама, пока могла, подшучивала над своей слабостью, отец строил нереальные планы: «Когда, Нюрочка, ты поправишься, закатим мы в Сочи… купим домашний кинотеатр… освоим китайскую гимнастику… помоем люстру…» Подражая папе, я старался излучать оптимизм, но получалось у меня плохо. Должен признаться, что я выказал себя слабаком и слюнтяем. Я не мог долго находиться дома, видеть маму, страдания которой был не в силах облегчить. Если бы помогла пересадка органов, я отдал бы все свои. Если бы появилась хоть малейшая возможность спасти маму, я рыл бы землю зубами. Для меня не стояло вопроса отдать собственную жизнь за маму, но я не мог видеть ее умирающей, дышать воздухом тления, слышать стоны. Я задыхался, и мне казалось, что дома схожу с ума. Я позорно бежал – на пятом курсе пошел работать на завод металлоконструкций. Получал копейки, зато имел повод проводить время вне дома. Странным образом, на заводе тоже вошел в семью. Не мама с папой, другой расклад множества людей и ролей, но тоже спайка некорыстных интересов. О моей работе речь еще впереди.
    Конечно, я не убегал из дома, не спросив папу или Ольгу, могу ли чем-нибудь помочь. Меня просили сходить за продуктами, в аптеку, протереть пол или вынести мусор – ерундовые задачи для здорового молодого мужика. А потом меня отпускали – на вечеринки, пьянки и гулянки. Чего лукавить, отсутствуя, забывал, что у меня умирает мама, что папа, сам больной, сидит с ней безотлучно, что Ольга три последних года вечерами дежурит у нас дома, что замуж она не вышла и жизнь ее устроенной никак не назовешь.

    Когда у нас в доме появилась Вика, она с ходу невзлюбила Ольгу.
    Допытывалась:
    – Вы ей платите? Сколько платите?
    Я соврал:
    – Платим. Сколько положено.
    Не мог же я объяснять, что Ольга трудится бесплатно. Последовал бы вопрос: «А почему бесплатно?» На этот вопрос отвечать я был решительно не намерен, а в святую бескорыстность мало кто верит. Вика точно не верила.
    Вика стала для меня прорывом в другую реальность – где жизнь бьет ключом, где хохот и слезы, где бурный восторг и нелепая паника, где смешное переплелось с трогательным, а пошлое с вдохновенным.
* * *
    Двоюродный брат Вики… нет, это, кажется, муж ее двоюродной сестры… Я путаюсь в их родственных связях. Словом, этот парень работал у нас на заводе инженером-технологом. Он был толковым специалистом, и я очень хотел его удержать. Не получилось, он погнался за длинным рублем, и осуждать за это глупо. Но тогда я откликнулся на его приглашение прийти в субботу на день рождения к ним домой. Чей был день рождения? Не помню, хоть убейте. Наверное, жены, потому что я покупал цветы.
    Меня представили симпатичной девушке, которая буркнула: «Вика», зыркнула на меня и отвернулась. Я чуть не расхохотался, представив, что она подумала: «Приперся красавчик». Сказать, что мне нравились только девушки, не проявлявшие ко мне интереса, было бы преувеличением. Но мне определенно не нравились девушки, которые мгновенно западали на меня.
    Вика воротила от меня нос. Стоило нам встретиться глазами, она презрительно кривилась и отводила взгляд. Чем я ей не угодил? Пригласил на медленный танец. Она держалась как заводная механическая игрушка. Пружину закрутили (пригласили танцевать) – надо топтаться на месте.
    Я не мастер и не любитель флирта, хотя большого ума для того, чтобы развлекать девушку болтовней, не требуется.
    – Вика, почему вы смотрите на меня как Ленин на буржуазию? Возможно, я похож на вашу первую школьную любовь или на артиста, портретами которого вы заклеивали свой девичий альбом вперемежку с душещипательными стишками? Но артист недосягаем, а парень, первая любовь, оказался пресным и скучным?
    Флирт не удался, завял на корню. Вика посмотрела на меня с удивлением. Кажется, она ничего не услышала из сказанного мной и удивилась тому, что я умею членораздельно говорить. Неужели меня можно принять за дебила? Уязвленный, я напросился проводить ее. Вика пожала плечами: мол, проводите, если не лень, но от вашего присутствия мне не жарко и не холодно. По дороге я трепался, не закрывая рта. Вика отвечала односложно, не чаяла поскорей со мной распрощаться. Мы подошли к общежитию, где жила Вика, и она сказала что-то вроде «не вздумайте с поцелуями лезть». Я и не собирался, пошутил на этот счет, неожиданно вызвав у девушки приступ задорного смеха. Около спасительных дверей общежития Вика стала совершенно другой, раскованной и естественной. Точно принцесса у стен родной крепости, за которыми легко укрыться, перестала бояться невесть откуда взявшегося рыцаря. Я пригласил Вику в кино. Не потому, что хотел упрочить наши отношения. Из-за трусости: есть повод не оставаться вечером дома – у меня свидание.
    Мы начали встречаться с Викой: ходили в кино и в кафе, обменялись телефонами. Я рассмотрел ее толком и восхитился. Вику в толпе не выделишь – среднего роста, ладной фигурки шатенка с невыразительными чертами лица. Но если разглядишь! У нее потрясающая кожа: тонкая белая и прозрачная – жилочки видно. Кажется, в любом месте приложи палец – и услышишь биение пульса, сердца. Заурядное лицо на самом деле очень милое: смешливые зеленые глаза, аккуратный носик, ноздри трогательно просвечивают, когда сбоку падает солнечный свет, и ушки детского размера так же беспомощно просвечивают, губки пухленькие цвета коралла, она их забавно покусывает, если волнуется. Вика не походит на современных анорексичных девиц, обнимая которых можно легко пересчитать ребра и позвонки. Вика в меру пухленькая – с округлыми бедрами и плечами, с туго налитыми ножками и узкими щиколотками. Ее пальчики на руках и ногах могли бы послужить образцом для производителей кукол.
    Не только внешность Вики меня привлекала. Вика была поразительно чистой, открытой, наивной, остро реагирующей на любое несовершенство мира девушкой. В ней были страх и смелость, отвага и милая трусость, она задавала глупые вопросы, но знала ответы на сложные вопросы – Вика хорошо училась. Рядом с ней мне было покойно, Вика стала моим лекарством от кошмара маминой болезни. Откровенно говоря, я не очень-то стремился к тому, чтобы наши отношения перешли в фазу сексуальной близости. Когда это произошло, инициатором была Вика. Впрочем, хуже не стало, только лучше. Вика потеряла ореол чудной феи, но появились нити, которые связали нас крепко и счастливо.

    Однажды с Владимиром Петровичем, моим директором, мы решали, что делать с Канарейкиным, снабженцем, который запил со страшной силой из-за проблем в семье.
    – Как мы раньше-то женились, Витя! – сказал директор. – Кто первая дала, ту и в жены.
    Я невольно вспомнил Ольгу.
    – А если дала честная, – продолжал Владимир Петрович, – ты без вариантов обязан с ней под венец идти, чтоб себя уважать и перед людьми не позориться. Потом дети нарождаются, их надо на ноги поставить – кабала. Когда разберешься – ярмо, что на шею повесил, в радость тебе или в муку, поздно бывает. Хорошо, времена переменились для вас в этом плане.
    Как бы времена ни переменились, я даже не задавал себе вопрос – жениться на Вике или нет. На ком, если не на любимой девушке? Но, возможно, я был не прав в том, что замалчивал свои планы-желания. Да и как их реализовать? Привести Вику в дом, к умирающей маме? Сказать: «Потерпи, мама умрет, мы поженимся»?
    Вика вошла в наш дом без приглашения. Но вначале я познакомился с ее семейством.
    Вика могла бы мне сказать, что везет на смотрины, а не лукавить – мол, искупаемся в озере, устроим пикник. Еще правильнее было бы мне самому попросить познакомить с родителями, коль строил далеко идущие планы. Не догадался.
    Попал как кур в ощип. Застолье, что твоя свадьба, куча родни, стол ломится от еды. На Вику сразу набросились племяши. Она с ними играла весело и забавно. Я стоял в дверях и с улыбкой наблюдал, как они изображают зверят, ползая на четвереньках, как дерутся подушками с воплями и криками. Мне подумалось, что из Вики получится замечательная мать, почти как моя мама. Хотелось к ним присоединиться и подурачиться с малышами, но Викины братья потянули меня на лестницу курить и принять по рюмке на кухне, втайне от женщин, которые накрывали на стол.
    Братья Вики нормальные хорошие парни, работящие и недалекие. Но в них сидит советская привычка: если что-то можно не купить, а достать задарма, то нужно достать, если можно что-нибудь стянуть с предприятия, а ты не стянул, то – глупец, лох.
    А далее последовал пир, то есть жратва от пуза. У нас дома никогда не было культа еды. Мы не голодали, но питались как-то мимоходом. Я терпеть не могу все эти салаты – оливье и прочие смеси нашинкованных продуктов, сдобренных майонезом. Они кажутся мне блюдами, уже побывавшими в желудке человека. Деваться было некуда, приходилось держать марку, набивать живот студнем, рыбой под маринадом, салатами, пить и пить водку. После закусок подали горячее – голубцы, жирнющую свинину и еще какой-то рулет по фирменному рецепту. «И картошечки, картошечки горячей! С лучком и укропчиком!» – подкладывала мне в тарелку будущая теща. Я не лопнул, и меня не вывернуло наизнанку только благодаря тому, что прослаивал жратву водкой. Водки было выпито много.
    Нам еще с собой надавали оставшейся еды в каких-то плошках и судочках – две сумки. Я пребывал в самом отвратительном состоянии – пьяного обжорства. Если они каждый раз будут нас так встречать, то я сюда не ездец. Уж лучше вы к нам. Еще лучше – подальше от нас. В автобусе мы заснули. Вика не меньше меня объедалась. Подмывало ей сказать: «Будешь столько лопать, растолстеешь, как твоя мама».
    Когда вышли из автобуса, Вика на ногах не стояла – так ее развезло. Чуть ли не на себе волок до общежития. Да и мне после пищевого удара больше всего хотелось спать. Но ведь папе нужно помочь, что-то для мамы сделать. А где взять силы и волю?
    Я пришел домой, сказал отцу: «Полчасика передохну – и в твоем распоряжении». Завалился в своей комнате, не разбирая постели, и продрых до утра, на работу опоздал.

    О том, что у нас с Викой разные представления о жизненных ценностях, я догадывался, но не представлял, насколько разные. Более того, разницу мужского и женского подхода я считал нормой и залогом гармонии. Как иначе? Жить со своим двойником – скучнее не придумаешь.
    Когда Вика встала на стахановскую вахту по уборке нашей квартиры, мне это не понравилось, да и папе тоже. Но мы промолчали. Если женщина хочет. Переживем как-нибудь. Вике хотелось подвига, и она его совершила. С другой стороны, Вике не хватило деликатности понять, насколько неуместно при больной маме это мытье полов и окон. А мне не хватило мужества запретить Вике сновать с тряпками и ведрами. Если женщина хочет. Моя любимая женщина.
    Сдав работу, похваставшись обновленной ванной и кухней, Вика ждала благодарности. Мы с папой едва выдавили дежурные слова признательности.
    Когда Вика ушла, я спросил папу:
    – Она тебе не нравится?
    – Что ты! – всполошился папа. – Совершенно чудная девушка! Такая живая, активная, самоотверженная…
    – Но?
    – Помнишь, умер дядя Коля со второго этажа?.. Ах, не слушай меня, старика. Пойду посмотрю, как там Нюрочка.
    Я его отлично понял. У нас было принято, если кто-то непомерно и ненатурально восхищается, спрашивать: «Но?» За этим кратким вопросом обязательно следовало честное признание. Папа не решился на признание, берег меня, да и Вику.
    Когда умер дядя Коля со второго этажа, его жена, убивавшаяся и голосившая на похоронах как припадочная, через две недели стала менять плиту на кухне, переставлять мебель, клеить новые обои.
    Мама хмурилась:
    – Хоть бы сорока дней дождалась.
    Мама не была религиозной, не верила в то, что сорок дней душа покойника пребывает в доме. Но мама считала, что нужно выдержать приличествующий трауру срок.
    Мы же, не дожидаясь маминой кончины, благодаря Вике, устроили в доме большое обновление.

    Некоторое, хоть и непродолжительное, время Вика была для меня просто девушкой, с которой проводил время, на ее месте могла оказаться любая другая, но подвернулась Вика. И я относился к Вике без должной заботы. Однажды накачал ее пивом.
    Важный футбольный матч я собирался смотреть в спорт-баре, пригласил Вику. Пиво лилось рекой, Вика, очевидно, решила, что для соответствия моменту надо не отпадать от пивной реки. Вику понесло. Она превратилась в буйную болельщицу – свистела, топала ногами, громко вслух комментировала происходящее на поле. Пьяная женщина отвратительна, но подвыпившая девушка – очень забавна. Каюсь, я не остановил ее возлияний и потешался от души. Российская команда проиграла, мы выходили из бара понурые. И тут оказалось, что Вика, единственная, в подпольном тотализаторе поставила на противников – на французов. Бармен отвалил ей кучу денег. Вика заграбастала купюры ничтоже сумняшеся, посмотрела на меня вполне трезво и трезвее трезвого сказала: «Бизнес есть бизнес».
    «Неужели она все время притворялась пьяненькой, играла?» – заподозрил я. Но то, что произошло потом, решительно опровергало мысль о притворстве. Вику мутило со страшной силой. И в этом был виноват я. Перебравшая пива, беспомощная, Вика была настолько трогательна, что я не мог удержаться от глупого умиления.
    Я сказал себе: «Дружище, если тебя умиляют не стоящие на ногах, блюющие, писающие под каждым кустом девушки, которых ты предварительно напоил, то с тобой не все в порядке».
    Я ответил себе: «У меня столько комплексов и недостатков, что этот – милый пустячок, дружище!»
    На следующий день я позвонил Вике. Она едва ворочала языком, но не послала меня подальше, не прокляла. Вику судьба наградила большим и добрым сердцем.
    Иной вопрос – на что она подарки судьбы расходует.
* * *
    Мама умерла ночью. Заснула и не проснулась. Когда много дней и месяцев – несколько лет – ждешь, что человек умрет, когда гонишь от себя мысль, что смерть эта будет для тебя облегчением, невольно прокручиваешь в голове сценарии агонии, один за другим. Мама умирает книжно красиво, сжав мою руку и сказав прощальные слова. Мама слабеющим голосом просит прощения у папы за то, что рано его покидает. А если в диких муках, которые не гасят никакие лекарства? Если она корчится от боли, визгливо кричит, а ты ничего поделать не можешь? Варианты, варианты – изо дня в день, то есть каждую ночь. Демоны оживают, когда ты хочешь забыться сном. С папой, я думаю, происходило то же самое. Нам повезло, достался самый щадящий вариант: мама заснула и не проснулась.
    Организацию похорон взяли на себя мои коллеги по заводу. Они как-то разом подхватились и стали действовать – в меру деликатно, ненавязчиво. При этом нас с папой не оставили тихо скорбеть, а постоянно давали поручения. Главный бухгалтер Екатерина Ивановна договорилась в ресторане о поминках, но там спиртное дорогое, с наценкой. Можно привезти свое. Я закупал водку и вино в магазине, отвозил в ресторан и ловил себя на мысли: «Мама умерла, а я водку таскаю». Папа рылся в семейных документах, которые никогда в порядке у нас не хранились. Снабженец Канарейкин велел найти какие-то бумаги, чтобы подхоронить маму к бабушке и дедушке. Слово-то какое! Подхоронить. Папа отнесся к поручению ответственно: нацепив очки на нос, часами перебирал наш семейный архив.
    Моя мама умерла, и до остальных людей мне не было дела, но к поручению – составить список приглашенных на прощание – мы отнеслись как к последней воле мамы. Ольга, папа и я корпели над списком, вспоминая всех тех, кого коснулось доброе крыло моей мамы – истинного ангела.
    Вики не было. За два дня до маминой смерти она уехала в деревню к какому-то родственнику помогать картошку копать. Они говорили – копать, хотя правильно – выкапывать. Выкопать картошку, конечно, важно.
    Телефон ее не отвечал, в их глухомани сотовая связь не работала. Мне отчаянно не хватало рядом Вики – теплой, нежной, родной.
    Провожать маму собралось неожиданно много народа, гораздо больше, чем значилось в нашем списке, люди передавали весть о маминой смерти друг другу. Соседи и коллеги по библиотеке, включая двух стареньких пенсионерок, одна из которых передвигалась в инвалидном кресле, а другая – на костылях. Обеих сопровождали внуки. Меня поразило обилие молодежи – от прыщавых подростков до тридцатилетних женщин и мужчин. Это были мамины активисты, которые в разное время участвовали в литературных спектаклях.
    Мне всегда казалось, что поминки – отвратительный обряд. Человек умер, закопали его в землю и сели животы набивать. Я ошибался, я очень ошибался. Во-первых, подготовка к поминкам отвлекает от бездны скорби. Если тебе нужно куда-то мчаться, что-то делать (водку покупать или выбирать цвет ткани, которой будет украшен гроб), – ты уже выплываешь из бездны. Во-вторых, на поминки приходят не жрать, а помянуть – в высоком смысле.
    Они рвались взять слово, сказать про маму. Никто не хлестал водку и не метал с тарелок. Мы с папой услышали про маму, которую не знали.
    Соседка повинилась:
    – Мой-то сынок к ней носился, не оторвешь. Хочу мамой тетю Аню. Обидно! Я, что ли, негодная? А потом Нюрочка со мной поговорила… Как сказать? Точно пену сняла с варева.
    Библиотекарши, работающие и пенсионерки, говорили взволнованно и каким-то высоким штилем, но их искренность не оставляла сомнений, когда упоминали «человека большой души», «прирожденного педагога», «преданного служителя культуры».
    Более всего поразила молодежь. Кто-то задал тон: без пышных слов, только случаи из их жизни, связанные с моей мамой. Они поднимались и рассказывали: один – как на иглу подсаживали, а мама его уговорила каждый вечер приходить в библиотеку и Есенина читать; другой – как воровал по мелочи и собирался в банду, а мама предложила ему роль доброго волшебника в очередном спектакле. Откровения одной девушки вызвали у меня легкий шок. Так обнажить душу, наверное, можно только перед могилой дорогого человека.
    – Моя родная мама, – начала девушка несколько монотонно, подавив стеснительность, – очень любила отчима. А он вел себя по отношению ко мне плохо. Он начал приставать ко мне. Я никому не рассказывала: ни маме, ни бабушке, ни подругам. Я хотела покончить жизнь самоубийством, мне было двенадцать лет. Анна Дмитриевна увидела, что со мной неладно, и однажды предложила: «Давай обменяемся тайнами? Я тебе поведаю свою самую главную тайну, а ты мне – свою?» Про тайну Анны Дмитриевны я говорить не буду, хотя эта тайна скорее смешная, чем страшная. Так я все рассказала Анне Дмитриевне. Думаете, она подхватилась, стала говорить про милицию, про то, что надо маму в известность поставить, принять меры, бить в колокола? Ничего подобного. Анна Дмитриевна просто вздохнула: «Так бывает». Я была потрясена, потому что думала, что на всем белом свете я одна такая несчастная, подпорченная. И в то же время мне стало легче. Спросила Анну Дмитриевну: «Неужели часто бывает?» «Нет, – ответила она, – редко, к счастью. В противном случае наша цивилизация погибла бы от падения нравов, как Древние Византия, Греция и Рим». Потом Анна Дмитриевна сказала, что пока не считает правильным выносить сор из избы, привлекать общественность вроде милиции или органов опеки. Мне нужно самой попробовать справиться, поговорить с отчимом. Какие слова произнести, Анна Дмитриевна подсказала. И еще она попросила у меня разрешения встретиться с отчимом. Представляете? У меня, пигалицы, разрешения!
    Девушка, имени которой я не запомнил, постепенно говорила все спокойнее, на ее лице заиграла улыбка. Стало ясно, что грязная история закончилась благополучно.
    – Я твердо знаю, – продолжала девушка, – что одна из самых больших удач в жизни – в нужный момент встретить настоящего человека. Такого, как Анна Дмитриевна.
    Нас разбирало естественное обывательское любопытство – хотелось узнать дальнейшую историю их семьи.
    Отвечая на заданный вопрос, девушка сказала:
    – Я сейчас живу далеко, приехала в отпуск, узнала о смерти Анны Дмитриевны. У родителей все хорошо. Виктор, – повернулась она ко мне, – маму, конечно, не выбирают, но вам досталась самая лучшая.

    Возможно, мы с Викой избежали бы многих проблем, присутствуй она тогда на поминках, услышь речи посторонних, чужих людей. Но Вика отсутствовала. Картошку копала. А пересказать у меня не получалось, еще свежа была рана, мне до сих пор трудно говорить о маме. Папа пытался, я слышал. Он не по-старчески вспоминал минувшие дни. Он, видя наши проблемы, старался объяснить Вике, какие человеческие ценности для нас значимы. У Вики на лице появлялась постная гримаса: опять про безупречную Анну Дмитриевну.
    Когда наша с Викой семейная жизнь перетекла в фазу пошлейших склок, когда я обнаружил, что девушка, казавшаяся мне сдержанной и немногословной, обретя статус жены, превратилась в лающую бабу, тогда самым отвратительным из ее истерических всплесков были поношения моей мамы.
    – Из-за нее ты вырос слюнтяем! – громким шепотом цедила Вика, и лицо ее злобно искажалось.
    – Твоей маме удалось из отличного парня сделать прекраснодушного хлюпика, – плевала мне в лицо жена.
    В эти моменты мне хотелось убить Вику, пусть и еще горячо любимую. Говорят, случается, что, не выдержав многочасового воя младенцев, люди придавливают их подушкой. У Чехова есть рассказ на эту тему, «Спать хочется» называется. У меня меркло перед глазами от смысла слов, произносимых женой, от своих чудовищных желаний, от сознания мерзости, которую жена выкопала из тайников моей души. Прихлопнуть ее, жену, как муху! Раздавить!
    Приплыли! В диком ночном кошмаре мне не могло привидеться, что я способен поднять руку на женщину.
    Я, конечно, добряк. Но не хлюпик и не слюнтяй. Я каменный в определенном смысле. Моя система ценностей не поддается корректировке. И на свете нет человека, который убедит меня измениться, и не может случиться ситуации, которая поменяет полюса моего внутреннего мира. Что выросло, то выросло. Я человек-дерево. Готов множиться ветвями, прививайте на меня экзотические черенки, пусть растут чудо-плоды. Но корни и ствол не трогайте!
    Почти этими же словами – про меня каменного истукана, человека-дерево – я говорил Вике о себе любимом, выворачивался наизнанку. Не слышала, не понимала, талдычила свое.
    Самое поразительное – на следующий день или даже ночью, после актов любви, от которых я не мог удержаться, Вика не помнила, что несла несколько часов назад.
    На мои упреки, с болью вырывавшиеся, Вика реагировала широко открытыми глазами и полнейшим отказом: «Я не могла сказать такое про твою маму! Витя, как я могу назвать тебя слюнтяем? Витя, ты сочиняешь!»
    Она притворялась? Или не слышала себя, не помнила? Но я-то хорошо помнил. Что-что, а желание придушить любимую женщину на пустом месте не возникает.
    У красивой, не шибко умной, но по-настоящему мудрой женщины, у Вики отсутствует представление о производимом впечатлении. При этом Вика убеждена, что всегда контролирует свои реакции, выражение лица. Совершенно не контролирует! Вика – это фонтан. Никакой фонтан не в силах обуздать свою мощь.
    Якобы мое стремление иметь жену – повторение мамы – полнейшая чушь. Маму нельзя повторить – это я понимаю ясно и осознанно. Да и подсознательно я не желал маму дубль два. При всех изумительных маминых качествах мне бы все-таки хотелось супругу, твердо стоящую на ногах, а не витающую в облаках. Не мечтательницу, а хозяйку, не вечную девочку, а хранительницу очага.

    После маминой смерти я старался больше бывать дома, с отцом. Мы играли в шахматы или смотрели телевизор. Нам нужно было научиться жить без мамы. Получалось плохо. Папа зевал фигуры на доске, меня раздражали пошлые передачи по телику.
    Однажды вечером раздался звонок в дверь. У меня кольнуло в сердце, я почему-то сразу понял – Вика. Я истосковался без нее отчаянно.
    Вика стояла на пороге. Загорелая, похорошевшая и взмокшая, пыхтящая, с челкой, прилипшей ко лбу, она втащила в квартиру тяжеленные сумки.
    – Тут картошка, свекла, морковь, капуста – все натуральное, без химии. А еще мед, грибы…
    – Не вижу гуся, – только и смог я сказать.
    Когда я был маленьким, раз в год, осенью, к нам из деревни приезжал дедушка, нагруженный сельскими дарами, как мерин. За спиной у дедушки висел огромный рюкзак с картошкой и прочими овощами. В одной руке – большая фляга с медом, в другой – корзина с живым гусем. Мама удирала из дома, когда гуся лишали жизни.
    – Вместо гуся, – ответила Вика, – ощипанный петух, который сегодня утром бегал по двору. Сварим бульончик Анне Дмитриевне. И еще я ей деревенского творога привезла и сметаны… Что? – запнулась она, увидев, как исказились наши лица.
    – Мама умерла.
    – Ой! – всплеснула руками Вика. – Почему ты мне не сообщил?
    Я не ответил, посчитал неуместным говорить, что набирал ее номер тридцать раз на день, звонил ей как в службу спасения.
    – Проходи, добытчица, – пригласил я.
    Вика шмыгнула носом и заплакала. Но плакала она недолго, переключившись на приготовление ужина из деревенских гостинцев.
    Я пошел провожать Вику и отсутствовал долго, мы никак не могли расстаться. Но, когда вернулся, папа еще не спал, тупо смотрел телевизор, показывали фантастический боевик, на экране монстры стреляли друг в друга из лазерного оружия.
    – Как ты отнесешься к тому, что женюсь? – спросил я.
    – Замечательно! Вика прелестная девушка. Только…
    – Через три месяца, не раньше.
* * *
    Конечно, Вика мечтала о настоящей свадьбе, с подвенечным платьем, эскортом наряженных машин, с банкетом и фотографированием в исторических местах нашего города. И хотя мне все это никогда не нравилось, в другой ситуации я стерпел бы, пошел на жениховский подвиг. Но гулять свадьбу так быстро после маминой смерти я посчитал кощунственным. Какие могут быть праздники, звон бокалов, веселье, танцы, когда еще свежи в памяти похороны?
    Вика меня поняла. Только заикнулся, что настоящей свадьбы не получится, замахала руками: «Конечно, конечно! Разве это главное?» Вика хотела замуж до смешного – как ребенок, который мечтает о шоколадке и, если не получит, разревется безутешно. Когда Вика чего-то хочет, то вынь да положь, иначе не успокоится, не отступит. Но и я желал того же. Засыпать и просыпаться рядом с ней, постоянно видеть, слышать голос. А главное – владеть. Мужчине никуда не деться от собственнических инстинктов. И хотя штамп в паспорте имеет весьма эфемерную силу, он все-таки дает сознание власти и собственности. Моя женщина, жена, по закону и по праву, отойдите, посторонние! Не трогать, не прикасаться – мое!
    Я взял неделю отпуска и купил путевку в дом отдыха. Вике ничего не говорил, хотел устроить сюрприз – выходим из ЗАГСа, и тут я сообщаю про свадебное путешествие (за пятьдесят километров от города) и медовый месяц (на недельку) в пансионате на берегу озера. Сюрприза не получилось. На заводе произошла большая авария, и уехать я не мог. Вике не стал говорить про рухнувшие планы. Во-первых, не терплю разговоров про то, что хотел и мог, но не сделал. Молчи, коль не сделал, несбывшимися мечтами хвастаются только ничтожные люди, слабаки. Во-вторых, я рассудил, что незачем Вике лишний раз душу травить.
    Возможно, эта моя позиция ошибочна. Потому что спустя много времени я случайно упомянул про сгоревшую путевку и несостоявшуюся медовую недельку. Реакция Вики была поразительной.
    – Почему ты мне ничего не сказал? – вытаращила она глаза так, словно я сообщил о страшном преступлении.
    – Зачем? Все равно не получилось. Не хотел тебя разочаровывать.
    – Витя! Ты ничего не понимаешь в женщинах! Для нас мечта, надежда, обещание, иллюзия бывают важнее реальных поступков.
    Я хотел перевести все в шутку:
    – Это когда муж приходит домой и заявляет: «Дорогая, хотел тебе купить на день рождения кольцо с бриллиантом, но подумал, вдруг потеряешь, расстроишься. Купил мясорубку. Полезная вещь, в хозяйстве пригодится».
    Вика юмора не оценила. С обидой проговорила:
    – Если бы ты тогда мне сказал о своих планах, пусть и рухнувших, мне было бы гораздо легче и веселей на нашей, с позволения сказать, свадьбе.

    К назначенному времени я не смог вырваться с завода и приехать в ЗАГС. Вика ходила к заведующей ЗАГСом и уговаривала ее расписать нас на несколько часов позднее. Мол, жених задерживается, но обязательно прибудет. Вика прождала меня два часа в кафе напротив ЗАГСа. Шел дождь со снегом, бедная моя девочка даже погулять не имела возможности. Когда я наконец примчался, Вика выглядела как потерянный пассажир в аэропорту, уже не верящий, что когда-нибудь улетит. Нас расписали за пятнадцать минут до закрытия ЗАГСа. Женщину, которая осуществляла процедуру, очевидно, растрогал жалкий вид моей невесты. А на меня она смотрела с неприкрытым осуждением: хорош жених, который на собственную свадьбу опаздывает.
    Настроение Вики резко улучшилось. Нас обуяло веселье. Мы целовались в каждой подворотне и называли друг друга каждую минуту мужем и женой. Но мы не попали ни в один из пяти ресторанов, которые обошли. Самое неприятное – три заведения были закрыты, потому что там гуляли свадьбы. Мы видели в больших окнах чужие свадьбы, а свою отпраздновали, купив закуски в магазине, дома, с папой. Вика опять помрачнела, ерзала на стуле, озиралась, словно впервые видела нашу квартиру. Мне, остолопу, в голову не пришло, какие страдания испытывает моя жена.
    Отказ от пышной свадьбы и мое опоздание на бракосочетание еще можно как-то объяснить. (А если глубоко копнуть, то откроется и моя тайная радость, что избежал пьяной гулянки.) Расписаться можно в любой момент, а не достань я материалы для ремонта трансформатора, заказ не выполним и нарвемся на большие штрафы. Словом, оправдания по первой части «свадьбы» (только в кавычках и можно написать) имелись. А вот то, что я не догадался насчет брачного ложа, это ничем оправдать нельзя. Только моей беспросветной тупостью.
    У Вики дрожали губы, в глазах стояли слезы, когда она прошептала мне, что не может, никак не может на этом диване… Я чуть не застонал… или застонал?.. от отвращения к самому себе. Надо быть таким кретином?! Толстокожим бегемотом, ослом и свиньей!
    Это мое молчаливое самобичевание, как оказалось впоследствии, было истолковано как внутреннее возмущение капризами новоиспеченной женушки. Мол, не успели чернила в свидетельстве о браке просохнуть, а она уже претензии предъявляет. Какая нелепость! Я сам бы не лег в чужую постель, где находился покойник. В чужую! А это был диван мамы, я спал здесь последние три месяца, и страшные сны мне не снились. Но у Вики-то другие чувства, совершенно естественные.
    Папа понял меня с полуслова, и мы принялись лихорадочно перетаскивать мебель, хотя разумнее было нам с Викой просто уйти в другую комнату, пусть на одну ночь.

    Я не верю в глупые приметы: как корабль назовешь – так и поплывет, как Новый год встретишь – так и проживешь, хорошее начало – половина дела. Что за нелепые предрассудки! «Титаник», несмотря на громкое имя, пошел ко дну. Несколько лет назад, оставив родителей, Новый год я, студент, весело встретил с друзьями, а потом месяц провалялся в инфекционном бараке (пусть он больницей именовался) с сальмонеллезом. У настоящего дела не бывает легкого начала. Чтобы совершить открытие, надо провести сотню опытов, большей частью с отрицательным результатом.
    Наша нелепая свадьба вовсе не означала, что семейная жизнь не удастся. Наше счастье было в наших руках и только в наших. Теща так не считала. Она позвонила мне и заполошно понесла текст, смысла которого я поначалу не понимал. Но, поскольку текст повторялся, как строка песни на заклинившей пластинке, я уяснил, что тещу волнует.
    – Витя, что ж происходит? Викуля звонит, говорит, замуж вышла. Клянется, что не беременная, а почему втихую, не по-людски? Мы твои обстоятельства понимаем. Так можно у нас отметить по-людски.
    «По-людски» теща вставляла в каждом предложении. «У них отметить» – это наверняка дикая обжираловка, по сравнению с которой пищевой удар на смотринах покажется мне легкой разминкой. Пьяные, незнакомые мне люди будут орать «Горько!», а мы с Викой подниматься, целоваться под пошлый счет: «Один, два, три…» По-людски чтобы было.
    – Витя, – талдычила теща, – у нас дочка, сам знаешь, честная и хорошая. Мы с отцом костьми ляжем, но такое событие в жизни надо по-людски отметить.
    – Спасибо! – прервал я тещу. – Огромное вам спасибо, Ирина Ивановна!
    – Так за че? – растерялась теща.
    – За Вику, которую я, поверьте, люблю до глубины души, буду оберегать и лелеять изо всех сил. Спасибо, что предложили отпраздновать наше бракосочетание у себя. Но, к великому сожалению, не получится. Мне не вырваться с работы, да и папа неважно себя чувствует.
    – Присылай его к нам, – мгновенно переключилась Ирина Ивановна, самоотверженная женщина. – Отвезу к тете Глаше, у нее козы, у коз такое молоко – закачаешься. К Глаше, то есть к козам, каждое лето ездят два туберкулезника, от которых врачи отказались.
    Я кусал губы, чтобы не рассмеяться. Мой папа в окружении Викиной родни! Нарочно не придумаешь. Я продолжал рассыпаться в благодарностях Ирине Ивановне и мягко подводил к тому, что нас надо оставить в покое.
    – А как у вас с постельным бельем? – спросила теща, чей пыл заметно поостыл.
    Как у нас с постельным бельем, я понятия не имел. То есть оно присутствовало, конечно, но в нужном ли количестве и надлежащего ли качества? Теще надо было оставить возможность для маневра.
    – С постельным бельем у нас швах, – горестно вздохнул я.
    – Мы купим! Наш с отцом подарок на бракосочетание. А скатерти?
    – Скатерти? – переспросил я.
    – Покрывать столы, – разъяснила мне, бестолковому, Ирина Ивановна.
    – У нас только один стол, и мы его не покрываем.
    – Что ж братьям-то Вике дарить?
    – Портативный компьютер, – вырвалось у меня. Сам хотел подарить жене, да финансы не позволяли.
    – Усекла! – заговорщически проговорила теща. – Бывай, Витюша! Хорошо поговорили, сердце успокоилось. Береги Викулю!
    Положив трубку, я подумал о том, как бы избежать нашествия Викиной родни, не присутствовать.
    Получилось само собой. Я не смог вырваться с работы… Вру, смог бы, конечно, просто не захотел, нашел повод. Они приехали с дарами, познакомились с папой, накрыли стол, пили, ели, горланили песни – все по-людски. Я пришел поздно, Вика уже проводила родителей и братьев на автостанцию и вернулась. Заглянул к папе, он не спал, читал книгу.
    – Сыночек! Какие замечательные, искренние, открытые люди!
    У папы все замечательные, вплоть до террористов, которыми движет великая, хоть и ошибочная идея. Мама говорила, что ей повезло выйти замуж за последнего романтика эпохи.

    Первые месяцы семейной жизни были прекрасны. Появились новые запахи – волнующе-приятные, воздух обновился, да и общая атмосфера была радостно-веселой. Вечерами я рвался домой, мой папа поправился на несколько килограммов, и с его лица не сходила улыбка.
    Каждое утро Вика спрашивала, что приготовить на обед (для папы) и на ужин (для всех). Нам с отцом был неважен рацион, но Вику расстраивало наше равнодушие. Папа хитро интересовался: «Ваши пожелания, Вика?» – и соглашался на любое меню. Я иногда хулиганил. Сказал, что хорошо бы чебуреков отведать. Не станет же Вика возиться с этим восточным блюдом? Пришел вечером домой, а на плите булькают в масле румяные чебуреки. Отлично пошли под холодное пиво, за которым я сбегал.
    В другой раз спрашиваю Вику:
    – А слабо тебе манты сделать?
    Жена задумалась, нахмурилась, потом просветлела лицом:
    – Мантоварка есть у двоюродной сестры, я съезжу к ней, попрошу.
    – Вика, забудь! Я пошутил. Переться на другой конец города за какой-то манто… извиняюсь… варкой.
    Но Вика все-таки поехала и манты приготовила – объедение. Папа был в восторге от ее щей-борщей, солянок и домашней лапши. Папа уговаривал Вику готовить супы на три дня, но Вика стояла твердо – только на два дня, ее мама говорила, что на третий день надо отдавать свиньям. Папа в шутку предлагал завести маленького поросенка – такая вкуснятина в канализацию отправляется. Постепенно мы с отцом привыкли к вкусной еде, оценили развлечения гурманов. И утреннее обсуждение меню уже не казалось мне обломовской утехой людей, смысл жизни которых заключается в переваривании пищи. Единственное, от чего я не отступился, так это от запрета на винегреты-салаты. Твердо заявил жене – никаких поструганных продуктов, заправленных майонезом, меня от их вида тошнит.

    Моя жена обладала быстрым и пытливым умом, хорошей памятью, схватывала на лету достаточно мудреные вещи, связанные с экономикой. Но если образование понимать как сумму знаний: прочитанных книг, увиденных фильмов, размышлений над проблемами вечными и предвечными, обсуждений их с друзьями, – то надо признать, что образование Вики сильно хромало. В ее кругу обсуждали личную жизнь эстрадных див и прочих «звезд», телевизионные ток-шоу, напоминающие скандальные откровения базарных сплетниц. Разговоры на подобные темы, унижающие человеческое достоинство, я запретил решительно и безоговорочно. Имея скудный интеллектуальный багаж, Вика умела выглядеть подкованной девушкой. Она не следила за литературой, в отличие от меня, не очень любила читать, но модную новинку обязательно прочитывала и могла поддержать беседу, пустить пыль в глаза, представ дамой культурной во всех отношениях. Замаскированное невежество Вики – продукт воспитания в семье, где больше обращали внимание на то, чтобы внешне все было «по-людски», а развитие внутреннего мира никого не волновало. К счастью, несмотря на такое воспитание, у Вики сохранились уникальные природные качества. При том, что Вика совершенно не разбиралась в себе самой, во мне, во всех близких и родных, с кем чувствовала общую кровеносную систему, она потрясающе точно судила о посторонних людях. Если человек не входил в число любимых и избранных, Вика каким-то внутренним чутьем понимала и раскалывала его безошибочно. Интуиция у Вики на грани психологического феномена.
    Как-то мы были в гостях у моего приятеля. Отлично провели вечер. Но по дороге домой Вика спросила о моем друге:
    – Он собирается бросить семью?
    – С чего ты взяла? – Я споткнулся от удивления.
    – Просто показалось.
    Приятель и его жена были веселы, их дети забавны. Ничто: ни взгляд, ни слово, ни жест, ни выражения лиц – не могли навести на абсурдную мысль, которая пришла Вике в голову. Я допытывался, откуда у жены столь дикие предположения. Она не могла объяснить, только твердила: «Мне показалось».
    Через неделю приятель позвонил, сказал, что ушел из дома, что у него другая женщина.
    Своего начальника Эдуарда или Эдуардовича – не помню, как его звали, Вика охарактеризовала убийственно:
    – Он благостный, гладкий, расслабленный, всех зовет «голубчик». Мне кажется, он стащит пятаки с глаз покойника и не перекрестится.
    Вика, конечно, прочитала нашумевшую книгу Санаева «Похороните меня за плинтусом». А потом мы посмотрели фильм по этой книге. Я ожидал, что Вика снова заговорит о том, что это-де все отвратительные утехи героев-извращенцев. Но Вика вышла из кинотеатра странно притихшая.
    – Как тебе кино? – спросил я.
    – Потрясающе.
    – Потрясающе гадкие герои в нежизненных обстоятельствах, придуманных больным воображением? – подсказал я Вике ее предыдущие отзывы о книге.
    – Что? Да, то есть нет, – Вика словно не могла очнуться от морока. – Как она играла! Боже! Как она играла! Это Шекспир. Нет, Шекспир отдыхает.
    Оказывается, Вику потрясла игра Светланы Крючковой. И сам я, по трезвому размышлению, отбросив рассуждения о сюжете, конфликте, художественных достоинствах картины, полностью согласился: игра Светланы Крючковой в фильме «Похороните меня за плинтусом» гениальна. Мы давно не видели ничего подобного, если вообще когда-нибудь видели.

    Не стану описывать нашу интимную жизнь, потому что она касается только нас двоих. Любые размусоливания на эту тему мне кажутся вульгарными. У человека в личном пространстве должны быть области, в которые заказан вход чужим. Меня всегда коробило, когда приятели цинично говорили о женщинах как о самках, с которыми провели случку. Хотя вслух я своего отношения не высказывал, не принято в мужских компаниях выставлять себя наивным гимназистом.
    Я могу только сказать, что очень любил Вику. Любил на нее смотреть – прямо в глаза и тайком, украдкой, когда она не замечает, что я подсматриваю. И я очень любил ее любить. Точка.
* * *
    Наша семейная лодка разбилась даже не классически – о быт. Она разбилась о гипотетический быт, о котором мечтала Вика и который мне претил. Большой загородный дом, с бассейном, кучей спален, каминами-гардинами, лужайками-розариями, самое главное – с танцзалом. Ну не бред ли? Когда Вика ночью, после прекрасных актов любви, шептала мне на ухо про дом своей мечты, я отшучивался: «Еще про конюшню, псарню и пруд с карасями забыла». Но потом Вика стала при свете дня с упорной настойчивостью внушать мне, как мы должны жить. Как ей хочется жить.
    По ее разумению, мы должны вкалывать, вкалывать и вкалывать, чтобы выстроить замок в ближнем пригороде на зависть друзьям и родне. Вика обожала телепередачи про ремонт квартир и обустройство дач, скупала гламурные журналы с фото вилл и коттеджей. Меня от этого воротило. Мне плевать на нуворишские хоромы. Я не могу, не хочу и не буду вкалывать ради новой машины, ради дома с танцзалом и конюшней. Для меня сознание материального плена – оскорбительно. Мечта не должна выражаться цифрой со многими нулями. Или это не настоящая мечта.
    Камнем преткновения стала моя работа. Рассказывать о заводе, о наших проблемах? Это будет совсем другая книга. Возможно, более интересная, но очень длинная.
    Коротко. Предприятие дышит на ладан. Когда-то завод процветал. Папа здесь работал главным конструктором, и нынешний директор Владимир Петрович Федин – ближайший папин друг. Их дружеские связи не имеют никакого значения. Я зеленым студентом пришел на завод и врос в него, как врастают в семью с ее успехами и неудачами. Наш коллектив – семья без преувеличения. Не каждому повезло работать в подобном окружении. Можно зарабатывать больше, гораздо больше, но десять часов в день, пятьдесят часов в неделю находиться в змеином гнезде. Я змеиному гнезду предпочитаю дружную семью, пусть и бедную.
    Как только Вика не пыталась выдернуть меня с завода! Каких только песен не пела! От панегириков моей управленческой гениальности до поношения моих сослуживцев. Моя способность отшучиваться быстро истощилась. Вика не понимает шуток, когда речь идет о вещах для нее значимых. Я сравнивал Вику с фонтаном? Сравнивал, правильно. Но Вика еще и паровоз, локомотив: проложила рельсы в придуманное будущее и мчится по ним – не затормозить.
    Наверное, даже определенно, я был недостаточно убедителен, не сумел растолковать жене свои принципы. Попробуйте остановить локомотив, который прет на предельной скорости! Я говорил не те слова, но мне отчаянно хотелось, чтобы Вика сама догадалась о моих истинных мотивах. Потому что правильные слова были недопустимо пафосными, я не мог их сказать вслух, да и глупо было бы.
    Вы сейчас поймете, что я имею в виду. На примерах, которые пришли мне на ум, когда Вика уже ушла. Примеры, возможно, с перехлестом, но других я не нашел.
    Представьте: Великая Отечественная война, партизанский отряд отступает, уходит в леса. Следом идут каратели. Во время войны не страшились регулярных войск немцев: солдаты любой армии – только солдаты. Другое дело – каратели с огнеметами. Они, бездушные сволочи, выжигали все: дома, посевы, людей, скот. После карателей оставалось только пепелище с обугленными скелетами печей. Партизанский командир принимает решение забрать с собой жителей деревни. На кой ляд ему этот обоз? Старики, дети, женщины с младенцами, еще и коров норовят за собой тянуть. Обуза, головная боль, прощайте скорость и маневренность. Но если бы он деревенских оставил, их всех бы убили, сожгли. Вот и тащат партизаны неведомо куда деревенских со смутной надеждой раскидать их по другим селам или в густом бору лагерь разбить.
    Пример номер два. Фильм «Белое солнце пустыни». Кто-нибудь задумывался, почему красноармеец Сухов не бросил чужой гарем – закутанных в паранджу жен басмача, которыми и воспользоваться-то не планировал? Сухов свое честно отслужил, ехал к ненаглядной Катерине Матвеевне, письма ей мысленно писал. Но «свободных женщин Востока» не кинул умирать. Почему?
    На это «почему?» дайте себе ответ. И поймете, что слова, которые просятся на язык, – громкие, высокопарные. Мог я их жене произнести? Да и не задумывался я о своих мотивах! Я жил, работал, как считал нужным жить и работать. Еще не хватало, чтобы я себя героем считал! Из меня герой как из валенка киянка. Но чтобы жена видела во мне героя-подвижника – хотелось, ой как хотелось. Вика же стала считать меня ленивым недотепой, тормознутым неудачником. От этого я бесился, и наш конфликт с женой активно подпитывался моим внутренним конфликтом. А какому мужику не хочется, чтобы жена смотрела на него как на бога, царя и воинского начальника? Когда жена в грош не ставит мужа, не уважает – это не семья, а пародия на семью.
    Я давил, как мог, внутреннее раздражение, но трудно задавить то, что постоянно растет. Вика видела, как я злюсь, однако не догадывалась, что моя злость подчас доходила до ненависти.
    Вика выросла в семье, где заправляли женщины. Они руководили бытом, отдавали распоряжения мужчинам, и те брали под козырек. Моя жена не могла представить, что существуют мужчины другого типа: чем больше на них давишь, тем тверже их протест. Вика упорно и настойчиво давила на меня – из лучших побуждений, конечно. И добивалась обратного – только крепче становилось мое убеждение жить по своим принципам, а не по прихотям жены.

    О ребенке я заговорил не потому, что обожаю детей. Своих еще не было, а чужими не восхищаюсь, скорее я к ним равнодушен. Но ребенок – цементирующая составляющая семьи, другой этап отношений мужчины и женщины, естественное и нормальное движение вперед, развитие. Кроме того, я надеялся, что с появлением малыша у Вики пригаснут честолюбивые фантазии и поумерится карьерная прыть. Если кто-то и создан для материнства, то это моя жена. Когда Вика играет с племянниками или держит на руках младенцев наших приятелей, у нее меняется лицо, голос, интонации. Она становится чертовски красивой, как будто даже блаженно-хмельной и одновременно игриво-счастливой. Однажды я сделал фото: Вика и полугодовалый голенький малыш. Он лежал на диване, Вика стояла на коленях и губами щекотала ему животик. Я заснял тот момент, когда Вика подняла голову. На снимке хохочущий младенец и крупным планом счастливое лицо Вики. Хоть посылай на фотоконкурс с подписью «Радость материнства».
    Испытать радость материнства Вика не спешила. Она была заражена вирусом честолюбия, как и многие современные молодые женщины. Сначала карьера, потом дети. Утром деньги, вечером стулья.
    Однажды папа мягко заметил:
    – Как мне хотелось бы дожить и увидеть внука.
    – Мне тоже, – сказал я совсем не мягко, – хотелось бы стать отцом до пенсии.
    Вика вспыхнула и, не глядя на меня, заверила папу:
    – Обязательно доживете! У нас будет не один ребенок, а трое или четверо. Еще нанянчитесь.
    Когда вечером мы легли спать, я в очередной раз предложил Вике не откладывать дела в долгий ящик и сотворить мальчика, или девочку, или двоих сразу. Вика обиделась и расплакалась. Мол, я выставляю ее чадоненавистницей, а она очень любит детей и хочет, просто для них пока не время. Я бездушно терзаю ее, не ценю, не понимаю, не уважаю. Затевать спор не хотелось, да и переубедить Вику не получилось бы. Что ж, без детей, так без детей, сам процесс-то все равно приятный.
    О том, что Вика забеременела, я знал. Случайно увидел тест на беременность. Думал, какие-то папины таблетки Вика забыла вытащить из сумочки, которая открытая лежала на столике в прихожей. Но это оказалось не папино лекарство. Впрочем, и без тестов все было ясно. Вику мутило по утрам, она не могла проглотить ни кусочка. Да и на лице у нее поселилось выражение затаенного испуга и тревоги. Я все ждал, когда жена объявит нам о радостном событии. Не дождался. Сам спросил, когда Вика выползла из ванной, где ее шумно выворачивало наизнанку.
    – Малыш, ты забеременела?
    – Нет, что ты! Просто отравилась вчера, несвежий винегрет в столовой поела, – на чистом глазу соврала жена.
    – Винегрет, – только и смог я повторить эхом.
    Она каждый день травится в столовке, чтобы наутро блевать над раковиной!
    А потом она сделала аборт. Я сразу понял, как только пришел домой. Лежит на диване, свернувшись клубочком под пледом. Тревоги и след простыл, теперь у нее на лице выражение плаксивого страдания. Пожалейте бедную девочку, приголубьте несчастную. Мне не пожалеть ее хотелось, а убить. Крикнул папе, что на заводе ночная смена, развернулся и ушел. В магазине купил две бутылки водки и поехал к Ольге.
    С порога заявил:
    – Я пришел к тебе напиться.
    Очевидно, выглядел я не лучшим образом, потому что Ольга без слов впустила меня, накрыла на стол. И только когда я расправился с первой бутылкой, спросила:
    – Что она сделала?
    – Она убила нашего ребенка.
    – Аборт? – уточнила Ольга.
    – Убийство! Подлое и тайное убийство. Сука!
    – Язык-то не распускай. Ведь любишь ее.
    – Я ее ненавижу!
    – Любишь, – повторила Оля, – сильно любишь.
    Тут меня прорвало, с пьяной агрессивностью я поливал жену грязью. Говорил, что она специально скрывала беременность, словно подзаборная шлюха, залетевшая неизвестно от кого. А она жена! И я просил ребенка, уговаривал, а она взяла и убила моего сына, папиного внука. Причем втихую, тайно. Да она хуже последней шлюхи… Нет, она и есть шлюха, для которой беременность – досадная помеха бизнесу. Этот ее долбаный бизнес! Куда она все прет и прет, по головам, через детоубийство?
    Смутно помню, что я нес до середины второй бутылки водки. Я обзывал жену последними словами, я припомнил ей маму, родственничков, свою работу и еще кучу грехов. Как допил водку, как тащила меня Оля на кровать, раздевала, в памяти не отложилось.
    Пробуждение было кошмарным. Вначале я не понял, где нахожусь, потом мысленно восстановил события. Голова раскалывалась. Но если говорить о терзаниях души, то жаловаться на головную боль нелепо. Напился и ругал жену как последняя скотина. Но и любимая супруга хороша. Тот еще ангел во плоти. Бедная Оля! Вечно на нее обрушиваюсь со своими проблемами.
    Я долго стоял под душем. Сначала под ледяным, потом, когда заклацал зубами, пустил горячую воду, терпел ожог сколько мог, снова пустил холодную воду. Вспомнил, что Ольга установила счетчики на воду и постоянно ссорилась с ЖЭКом, который приписывал ей лишние кубометры. Теперь ей насчитают как за мытье роты солдат. Я в очередной раз обозвал себя скотиной. Это было утро самобичевания. Где тут у вас хлыст? Дайте Вите, он себя постегает.
    На обеденном столе в кухне лежала записка, придавленная стаканом воды и блистером с таблетками: «Поешь куриной лапши, выпей две таблетки аспирина. Ключи оставь у соседки». Я так и поступил, отметив про себя, что теперь Ольга уж не опасается соседских пересудов.

    Настроение и самочувствие у меня были ниже нуля, при этом я рычал на подчиненных, посылал их далеко и нецензурно, когда лезли с мелкими проблемами. Поскольку я редко позволяю себе распускать язык и поддаваться негативным эмоциям, то народ забеспокоился. Начцеха Сашка Кондратьев прошмыгнул ко мне в кабинет, распахнул куртку и вытащил из внутренних карманов две бутылки пива, поставил на стол.
    – Максимыч, опохмелись!
    С точки зрения Сашки, так колдобить мужика, как меня, может только с похмелья. Это было справедливо, но лишь отчасти.
    – Пошел ты к черту со своим пивом!
    – У Кать Ванны сегодня день рождения, отмечаем, – напомнил Сашка.
    Я чуть не застонал. На спиртное смотреть не могу, да и гулянка мне сейчас как нож в печенку. Но Екатерину Ивановну, главного бухгалтера, обидеть никак нельзя. Она женщина замечательная во всех отношениях. Теплая, ласковая, домашняя, хозяйственная, с уникальной памятью – помнит, как зовут у всех заводчан родителей, детей, внуков с их старческими и младенческими болезнями, жилищными проблемами и проваленными экзаменами в институт. При этом в голове у Екатерины Ивановны… не скажу компьютер, но калькулятор – точно. Устный счет феноменальный. И еще наш главбух хитрованка каких поискать. Но вся ее финансовая хитрость никогда не направлялась на то, чтобы набить собственный карман или карман директора завода. Без Екатерины Ивановны мы гикнулись бы давно и безоговорочно. Я дважды ее сегодня видел: утром столкнулись в коридоре, потом она ко мне заходила. Припоминаю – нарядная, в блузке с оборками. Я еще мизантропически ухмыльнулся мысленно – такому выдающемуся бюсту только оборок не хватало. И не подумал поздравить. Забыл, осел! Если Екатерина Ивановна и обиделась, то никогда не покажет и зла не затаит. Но я-то буду помнить. Она мне на день рождения то носки шерстяные собственной вязки подарит, то выпиленного внуком «лакея» – устройство для быстрого снимания ботинок. Мелочи, но приятные, домашние.
    – Сашок, у тебя пластилина нет?
    – Чего?
    – Ладно, иди! Пиво унеси от греха.
    Я сам сходил в магазин за пластилином, купил четыре большие пачки – килограмма два. Прогулка на свежем воздухе пошла на пользу моей больной голове. Потом, закрывшись в кабинете, я мастерил подарок для Екатерины Ивановны. Мы когда-то с мамой увлекались такими поделками: на поверхности пустой стеклянной емкости, вроде банки или бутылки, с помощью пластилина создается композиция – подводный мир или дикий лес с экзотическими растениями. В итоге получаем вазу, или подсвечник, или пепельницу авторской работы. Я создал на основе трехлитровой банки, которую нашла для меня секретарша Настя, пластилина и разрезанной на портретики общей фотографии нашего коллектива здоровенный вазон в стиле «нарочно не придумаешь». Физиономии руководства завода, начальников цехов и подразделений были вписаны (вдавлены в мякоть пластилина) в кораблики, цветочки, машинки. По горлышку вазона шел затейливый растительный орнамент, по низу – оранжевые языки огня. При хорошем воображении пламя должно было подсказывать – горим, братцы, горим!
    Подробно все это описываю с единственной целью – рассказать, как меня отпустило. К услугам психотерапевтов, как вы понимаете, не прибегал. Сначала напился вдрызг, испортил вечер и настроение женщине, которой прежде уже испортил жизнь, у нее же излил воды немерено, хотя знал, как она трепетно относится к каждому кубометру из-за сложного материального положения и акульих нравов коммунальных служб. Далее гавкал на работе на всякого встречного, догавкался до предложения опохмелиться. Испытал муки совести оттого, что не поздравил с рождением достойного человека. Прошелся по улице – это отмечаю особо. Было время на резкость навести, чему весьма способствует холодный осенний воздух. Потом полтора (или два?) часа, не отвечая на звонки и стук в дверь кабинета, мазал по банке пластилин, как беззубый первоклашка, готовящий сюрприз любимой бабушке. Бабушка у меня была короткий и смутный период, я почти не помню бабушку. А мама была долго и счастливо. И, обращаясь к ее памяти, сознаю, что мама была бы бессильна помочь мне. Как живой и здравствующий папа. Другое время, другие вирши. Иной возраст – иные гормоны.
    Индивидуальный кружок «умелые руки», два часа мастер-класса с пластилином только отчасти способствовали тому, что меня отпустило. Дальнейшее закрепило процесс и привело к счастливому (для моей жены) исходу.
    Екатерина Ивановна, которой я вручил вазон до начала застолья, была растрогана до слез, погнала свою заместительницу в цех за лаком – покрыть «такую красоту для вечности». От коллектива главбуху подарили какой-то цветок в горшке. Женщины нашего предприятия помешаны на комнатных растениях. В каждом кабинете, в коридорах, на лестничных площадках – оранжереи, которые отлично маскируют обшарпанные стены, давно требующие ремонта.
    Корпоративы в ресторанах у нас не приняты. Календарные праздники, семейные события отмечаем по старинке. Женщины несут из дома снедь, мужчины покупают спиртное. Накрывается стол в бывшем «красном уголке», произносятся тосты, народ пьет, закусывает, под конец поет песни.
    На водку и вино я смотреть не мог. Сказал, что у меня язва, не уточнял: язва не в желудке, а на сердце.
    Екатерина Ивановна расстроилась:
    – Как же так, Витенька? А я твоих любимых голубцов наготовила, ведь салатов не ешь.
    – Голубцы мне не противопоказаны, – успокоил я и налег на вкусное блюдо.
    Несмотря на душевные страдания, аппетит у меня был отменный.
    Через некоторое время, после общих здравиц, народ разбился на группки. Сашка Кондратьев и другие курящие отошли к окну подымить. За столом пошла речь о том, что в нашем коллективе как-то странно однополые дети рождаются – либо мальчики, либо девочки, ни у кого нет королевской пары. И дети традицию продолжают. Дочь Владимира Петровича, директора, недавно второго сына родила. Сын Екатерины Ивановны двумя дочерьми обзавелся. Такая же картина у главного технолога, главного конструктора и далее по списку вплоть до кладовщицы Нюси. Феномен!
    – Из-за этого феномена, – сказал Владимир Петрович, – моя Настя на мужа всех собак спустила. Мечтала о девочке, а тут второй парень.
    – По девочкам у нас главный спец Кондратьев, – ответил снабженец Канарейкин. – У него от первого брака две девки и от второго две. Квартет! Сашка, – позвал он, – как надо девочек строгать?
    Сашка повернулся к нам, вопроса не услышал, а продолжал отвечать, жестикулируя, своему собеседнику.
    – Как войдешь, – рукой нарисовал угол Сашка, – сразу налево.
    От взрыва хохота чуть не лопнули стекла в окнах. Курильщикам, не понявшим юмора, шутку повторили, и громыхнула вторая волна смеха.
    Дольше всех и громче всех гоготал я. Народ уже затих, а я все не мог успокоиться. В голове родился идиотский стишок: «Я ходил направо, я ходил налево – не беременеет баба».
    Усилием воли подавив нервный смех, я протянул рюмку – налейте водки.
    – Витя! Язва желудка – это серьезно! – нахмурилась Екатерина Ивановна. – Но при такой работе ты ее даже поздно получил. Витя, не пей, прободение случится!
    С полной рюмкой я отсалютовал добрейшей Екатерине Ивановне:
    – Ваше здоровье и благополучие! – Опрокинул водку, крякнул, не закусив. – После таких голубцов язва моя сгинула. Екатерина Ивановна, вы не пропадете. Откроете на пенсии ресторан – голубцовую. О, идея! Еще никто не додумался голубцы сделать брендом. Возьмете меня на работу в качестве подсадной утки? Я вам обеспечу стойкий приток клиентов.
    За первой рюмкой последовали другие, из хмурого бирюка в начале вечера я превратился в балагура, сыплющего остротами, к качеству которых подвыпившие гости не придирались.
    Меня отпустило. Не на миг, не на время, а серьезно и окончательно. Я ехал домой в машине директора и чувствовал – отпустило. Меня высадили на перекрестке, оставалось триста метров до подъезда, я прислушивался к себе – отпустило, елки-моталки! Я простил Вику, не чувствовал больше испепеляющей обиды и ненависти. Мне было жалко Вику, жалко до щемящей чесотки в груди. Маленький глупый воробушек, который пытается взлететь высоко, который думает, что он уже большая птица. Воробушек сожжет перья на крыльях, рухнет в покинутое им гнездо. Я буду беречь наше гнездо и рано или поздно подхвачу своего зазнайку. Лучше бы рано.
    Пьяный бред? Возможно. Но настроение мое было на грани эйфории. Будто я наделен правом отпускать грехи и, когда дарю прощение, сам испытываю блаженство. Я понимал, что если бы сутки назад не удрал из дома, то неизвестно как расправился бы с Викой, каких гадостей наговорил бы ей. А так! Получайте мужа расслабленного и доброго. Мужа отпустило.

    – Ты надрался! – встретила меня жена на пороге.
    – В стельку, – подтвердил я. – Сутки пью не просыхая.
    – Этого еще не хватало! Мало того что работает в богадельне, копейки получает, так он еще за воротник закладывать начал!
    «Быстро от аборта она отошла, – подумал я. – Как нынче все просто, как зуб вырвать. Прогресс медицины, ура!»
    Вслух ничего не сказал, чудом удержался. Остановило, наверное, соображение: признайся я, что знаю, – на полночи будет истерик.
    Я не был сильно пьян, держался на ногах и соображал нормально. Шел домой с цветами. Пусть эти цветы виртуальные – в душе. Этими-то виртуальностями меня и отхлестали по морде. Я зашел на кухню, выпил воды. Жена не закрывала рта. Говорила, как она жилы рвет, для нас старается, из кожи вон лезет, а я такой-сякой, разэтакий и вдобавок алкоголик. Я бы мог ответить по каждому пункту – про жилы, кожу и себя, алкоголика. Но мне было страшно жаль потерянного настроя душевного равновесия, благости и спокойствия, с которым шел домой, – он мгновенно растаял под обстрелом Викиных упреков.
    Шагнул к ней, руки мои дернулись не то чтобы за глотку ее схватить, не то чтобы обнять крепко.
    – Вика! Виктория! Над кем виктория? С кем ты сражаешься? Ты умопомрачительно прекрасная и обворожительная женщина. Лучше тебя нет никого. Но ты дура!
    Тут бы Вике проявить хоть каплю сообразительности, хоть крупицу женской нежности. Переспросить: «Дурочка? А почему?»
    Вместо этого Вика процедила презрительно сквозь сжатые губы:
    – А ты умный?
    – Очень умный. И поэтому иду спать.
    Эта перепалка почти не повлияла на мое решение: жить как живется, не требовать от супруги того, что ей противно. Ждать и верить. Верить и ждать. Многие поколения россиян так и существовали. Но одно дело принять решение, и другое – претворить его в жизнь. Мне были неинтересны рассказы Вики про ее начальника, заместительницу, их грязные отношения. В равной степени Вика была равнодушна к проблемам моих сослуживцев. Жить как живется не получалось. Потому что, если хочешь подлинной близости, надо врастать в интересы любимого. А мы врастать не хотели. Что остается? Быт. Он скукожился до торопливых завтраков, ужинов под просмотр телевизора, папиных рецептов и лекарств, воскресных набегов Викиной родни, которые ни мне, ни ей не доставляли удовольствия. Хотя в отношении Вики я, возможно, ошибаюсь.
    Грянула эпидемия гриппа, подкосившая папу и меня. На помощь, как всегда, пришла Ольга. Удивительная женщина! Заботу о моем отце или обо мне еще можно объяснить. Но как она, Ольга, ухаживала за Викой! Зная об аборте, моей изрыгнутой ненависти, Ольга кормила Вику с ложечки, обтирала разведенным спиртом, когда температура зашкаливала, под ручки водила в туалет.
    Мы пошли на поправку, сидели на кухне с Олей. Едва встав на ноги, Вика помчалась на работу. Папа спал, мы с Олей пили чай.
    Я в неоплаченном долгу перед Олей, я всегда испытывал и буду испытывать до конца дней огромную благодарность к ней. Наверное, это читалось в моих глазах.
    – Перестань смотреть на меня как пригретый щенок, – сказала Оля. – Главное, – она перекрестилась и постучала по столу, – что у Максим Максимыча нет осложнений. Пневмонии точно нет, кардиограмма без изменений. Пронесло. А вы-то с Викой – молодые лоси, как с гусей вода.
    – Оля! Оля…
    Я не мог найти слов. Да они и не требовались. В отличие от Вики, моя первая любовь все понимала без слов. И еще обладала чувством юмора, которое всегда меня ставило в тупик: то ли в шутку, то ли всерьез – я понять не мог.
    – Что у нас со счетами на воду? – спросил я.
    – Совсем охренели. Нарисовали мне девять кубов горячей.
    – Оля, это мои кубы. После той ночи я больше часа стоял под душем.
    – Это понятно. Хотя я тебе русским языком написала: поесть лапши, аспирин выпить, а не мыться. Нашелся чистоплотный!
    Я расхохотался, так и не сообразив, шутит Оля или говорит серьезно. И предложил протекцию в лице Екатерины Ивановны, которая давно держит коммунальщиков на коротком поводке. Соседи и приятели Екатерины Ивановны платят за коммунальные услуги много меньше тех, кто не имеет чести быть в доверенных лицах нашего главбуха.
    Когда Оля уходила, мы обнялись. Мне показалось, что она прильнула ко мне с нежностью. Я растерялся, но через секунду Ольга отстранилась и напомнила:
    – Не забывай про витамины для Максима Максимовича.
    Вечером пришла Вика и допытывалась, сколько я заплатил Ольге.
    Шли дни, похожие друг на друга, как дождевые капли, и такие же пресные и безвкусные, как эти капли. Мы сосуществовали: я в глухой обороне, отгородившись от атак жены стеной молчания или едких комментариев, Вика не оставляла попыток вывести меня на путь истинный. Она не замечала, что, по сути, выдвигает мне претензии: ты не то, ты не се, ты не так, ты не этак.
    Как-то я не выдержал, издевательски предложил:
    – Давай куплю тебе электропилу?
    – Зачем? – удивилась Вика.
    – Облегчить, автоматизировать твой труд по пилению меня. Ты ведь знаешь, как говорят: «пилит жена» и «пилит мужа». Это про тебя. И еще. Один из рассказов Чехова начинается со строк, что человек умер от двух распространенных на Руси причин: сварливой жены и водки. Это не про меня ли?
    Викины приступы моего перевоспитания становились все реже. Жена выматывалась на работе. Она мысленно все время пребывала не дома, а у себя в офисе. А мне хотелось, чтобы она оставляла за порогом свои служебные проблемы, входила в дом прежней Викой, чьи заботы касаются только меня и папы.
    Несмотря на то что работала как проклятая, Вика стала лучше выглядеть. Она поменяла гардероб, регулярно посещала салон красоты, на полочке в ванной выстроилась батарея кремов и лосьонов. Знакомые и родственники отметили, что Вика похорошела. Но меня это не радовало – отлакированная Вика потеряла индивидуальность и стала клоном тысяч бизнес-леди с их примитивными стандартами. Кроме того, внутреннее и внешнее преображение Вики было лишним подтверждением того, к чему, как я полагал, мы катились. Через некоторое время моей успешной жене неизбежно придет в голову, что не с тем связалась. Зачем ей рядом лузер, неудачник? Ей захочется миллионера. Чтоб не просто дом за городом, а вилла в Ницце. Чтоб не просто «бентли», а парк автомобилей. Чтоб иметь личную косметичку, массажистку и еще чего они там желают – девушки, продающие внешность за красивую жизнь.
    Как ни странно, пугающая перспектива нисколько не подвигла меня на то, чтобы изменить собственную профессиональную жизнь, хотя возможности имелись. Напротив. Я уперся рогом – не уйду с завода, пальцем не пошевелю, чтобы соответствовать идеалу моей жены. Это походило на протестное голосование, когда озверевший народ голосует за кого попало, но только не за тех, кого навязывают. Я устал, чертовски устал от проблем с женой. По складу характера я не любитель острых эмоциональных ощущений и психологических загадок, которые требуется решать, забросив производственные дела. Единственный период в моей жизни, когда свет померк и я мог думать только о женщине, – это когда хотел во что бы то ни стало жениться на Ольге. Но я был тогда сопляком с бушующими гормонами. Теперь же Вика меня, здорового и крепкого, умного и циничного мужика, вкалывающего до седьмого пота, тянула в противоборство воли и психики. Вика, глупая, не понимала, что победы ей не одержать. Но измотала она мои нервы нешуточно. Я устал.
* * *
    Рассказывать о том, как выгнал жену из дома, противно и неприятно. Однако никуда не деться – без финальной сцены кино не кино.
    Надеюсь, никто не заподозрит меня в том, что хотел молодую жену подсунуть старенькому папе в утешение. А если заподозрит и вздумает мне сообщить, то ему придется сильно потратиться на вставные зубы и лечение переломов конечностей.
    Я точно знаю, что папу сорвало. Именно так – его сорвало, а не он сорвался. Он потом плакал и каялся, говорил, что затмение нашло. Верю на сто процентов. Затмение находит на всех мужиков, в том числе на любящих мужей, одуревающих от сексапильности случайно встреченной телки. Другое дело женщины, жены в частности. Они – якорь, они должны быть мудры, потому что надежда и опора, повторюсь – якорь. Вике не хватило ума понять и простить жалкий порыв моего отца – умирающего, в сущности, человека. Вика не обратила все в шутку, не сгладила, не перевела разговор на другое. В конце концов, не попеняла ласково, не пожурила, как поступают с малыми детьми. Мой папа давно ребенок – неужели это трудно заметить? Да что там! Открытым текстом я говорил жене, что давно превратился в отца собственного папы. Нет! Она устроила пошлейшее представление под названием «свекор домогается невестки». После первого инфаркта отец потерял способность даже мамы домогаться. Я однажды нечаянно подслушал, как они шутят по этому поводу. Точнее, шутила мама, и в ее словах было столько любви, в сравнении с которой все постельные утехи ничто.
    Меня взорвало. Нет, не взорвало, я взорвался. Все накопившееся, утрамбованное и спрессованное усилиями воли, вырвалось наружу. Гнойник, который Вика взрастила в моей душе, прорвало. Я захлебнулся мерзкой жижей и потерял власть над собой.
    Оправдываться бессмысленно, хотя и подмывает. Ударив жену, я на девяносто процентов сдержал силу. Но этого хватило, чтобы Вика полетела на пол, перепугалась до крайности. Вид жены, на карачках ползущей по квартире, слегка протрезвил меня. Но Вика вздумала искать защиты у папы, которого минуту назад обвинила в смертном грехе.
    Я выкинул жену из дома.
    О моих последующих переживаниях распространяться не буду. Кому они интересны? Да и касаются только меня, неудачника по всем статьям.

Виктор и Виктория

    Через месяц после ухода жены Виктор поменял работу. Закрытие завода, как объявили владельцы, вопрос ближайшего времени, Виктор не хотел присутствовать на похоронах предприятия, в которое вложил столько сил. Ему единственному сделали предложение – аналогичная должность на современном комбинате в соседней области. Остальные управленческие кадры, с точки зрения хозяев, интереса не представляли. Виктора никто не осудил – большинство коллег были пенсионного и предпенсионного возраста, а у Виктора вся жизнь впереди.
    Жизнь в квартире, где каждая вещь напоминала о Вике, хождение по улицам, где то и дело мерещилась жена, идущая впереди или навстречу, превратились в мучение – как постоянная боль, от которой нет избавления. Враки! Ольга говорила, что нет такой боли, с которой медицина не могла бы справиться.
    С Ольгой Виктор и советовался по поводу своих планов. Главной проблемой был отец. Ольга сказала, что перевозить Максима Максимовича, вырывать из привычной обстановки нельзя.
    – Ты будешь с утра до вечера торчать на работе, а он томиться в чужой съемной квартире. Пусть остается на насиженном месте, я присмотрю за ним.
    – Иными словами, ты одобряешь мое решение резко сменить жизненный вектор?
    – Я тебе не жена, чтобы одобрять или не одобрять. Тебя волнует отец, я говорю, как лучше сделать.
    – Оля, у меня будет приличная зарплата, давай буду оплачивать тебе уход за папой? Пожалуйста, отнесись к моим словам трезво! И не обижайся! Я понимаю, что мы для тебя, как и ты для нас… практически члены семьи…
    – Не распространяйся, – перебила Оля, – не мети хвостом. Когда уход за Максимом Максимовичем потребует много времени, будешь оплачивать. А сейчас – рано. Ты отцу уже сказал?
    – Нет, сначала хотел с тобой поговорить.
    Оба прекрасно понимали, что «поговорить» означало просьбу о помощи. И Оля, как всегда, не отказала в помощи.

    Максим Максимович, выслушав сына, растерялся и испугался, но быстро справился со своим страхом одиночества, горячо поддержал. На современном предприятии для Витеньки, конечно, откроются большие возможности и перспективы. Вот и Вика хотела, чтобы он сменил работу.
    Немой вопрос: «Вика?» – не сходил с лица Максима Максимовича, хотя вслух отец не решался спросить о невестке.
    – Папа! – строго сказал Виктор. – Ты должен хорошо уяснить одну вещь! К разрыву шло давно. Это наши с Викой отношения. Наши! – подчеркнул сын. – Не твои отношения с невесткой, не отношения между нами троими, а только между мной и Викой. Твое участие никоим образом не могло повлиять на то, что происходило между нами. Запомни, пожалуйста, это твердо и давай больше не возвращаться к данной теме.
    Теперь у Виктора была служебная машина, на которой он приезжал домой по выходным. Езда по ночной пустой дороге – двести километров на приличной скорости под приятную музыку – доставляла удовольствие. Праздное пребывание дома тяготило, но было неизбежным. Виктор большей частью спал – в субботу и воскресенье вставал после полудня. В субботу делали с отцом закупки продуктов, в воскресенье Виктор старался уехать после обеда. Дома его давили стены, квартира казалась выставкой похоронных принадлежностей – словно здесь была погребена их с Викой любовь.
    Работа – лучшее лекарство от душевных невзгод. Какая работа – неважно. Рыть канавы, бросать уголь в топку, писать компьютерные программы, командовать на плацу – главное, чтобы не оставалось сил и времени переживать любовный крах. А дома у Виктора этого свободного времени оказывалось навалом – переживай, не хочу. Он и не хотел, поэтому маялся дома, стремился поскорее уехать.
    Новое предприятие технологически отличалось от старого, как автомобиль от телеги. Коллектив ничего общего с семьей не имел – каждый сам за себя. Сотрудники на западный манер излучали оптимизм, уверенность и глубокие знания. Речь пересыпали модными словечками и англицизмами. После родного завода, как из дома престарелых, Виктор перенесся в молодежный лагерь честолюбивых сверстников. Это приятно будоражило кровь, хотя он сразу позиционировал себя женатиком, каждый выходной рвущимся к любимой супруге. Даже стал носить обручальное кольцо, хотя прежде оно валялось в тумбочке. Виктор не терпел внешних атрибутов социального статуса. Зачем кольцо? Кому-то демонстрировать или самому помнить, что женат? У меня память хорошая. Но теперь вернулись юношеские страхи перед женщинами. Впрочем, не особо острые. Ни на думы о Вике, ни на мечты о симпатичных сослуживицах не хватало мысленного пространства. Требовалось быстро войти в дело, принимать решения, каждое из которых новые коллеги рассматривали под микроскопом. Он снял однокомнатную квартиру, ее хозяйка за дополнительную плату делала раз в неделю уборку, стирала белье, утюжила ему сорочки. Он приходил поздно вечером в эту холодную чистую берлогу, варил пельмени или сардельки, ужинал, читая книгу, ложился в постель, еще немного читал и отрубался – засыпал при свете настольной лампы на прикроватной тумбочке. Иногда среди ночи вскакивал – куда делась Вика, почему не чувствует ее нежного тепла? Садился на постели, стирал со лба испарину, брал книгу, ложился и заставлял себя вникать в смысл текста, пока снова не смаривала усталость, не слипались глаза.
    Прошло полгода. Виктор ни разу не встретился с Викой, не разговаривал с ней по телефону, не слышал о жене, не получал о ней никаких известий. Словно и не было Вики. Была ли? Конечно, была. Потому что маленький зверек, который сидит у него в груди и постоянно грызет сердце, не мог присниться. Наверное, Вика скоро выйдет на связь, попросит развода. Что-то тянет. Не складывается у новоявленной бизнес-леди красивая жизнь? Подождем, мы не торопимся.
    За шесть месяцев Виктор сумел завоевать и упрочить авторитет на предприятии и, что еще важнее, у владельцев холдинга. Виктор не чурался корпоративов, дней рождения и прочих мероприятий, отмечаемых исключительно в ресторанах, и если присутствовал, то вел себя раскрепощенно и браво. Но чаще отсутствовал, потому что гулянки (выражение его тещи) приходились на выходные, а все знали, что ему нужно ехать в родной город – к жене и больному отцу. Когда спрашивали про жену, Виктор как бы и не врал, называл фирму и должность Вики, с такой должности вмиг не сорвешься. А про папу – так и чистая правда.
    Максим Максимович очень сдал за это время. Возможно, Виктор не замечал бы, как стремительно дряхлеет отец, если бы видел его каждый день, а не только по выходным. Речь отца скуднела, память буксовала, руки дрожали, появились старческие суетливость и хлопотливость. Видеть, как папа умирает, если не физически, то интеллектуально, как он под разными предлогами отказывается играть в шахматы или в преферанс, потому что не может сложить в уме комбинации и следовать им, как он ищет «серенькие носочки, которые вчера постирал», или выдавливает на зубную щетку крем для бритья, перепутав с зубной пастой, – видеть все это Виктору было досадно и больно.
    – Ведь можно что-то сделать! – наступал он на Ольгу. – Надо показать его специалистам.
    – Специалистов от старческого слабоумия нет. А ноотропы Максим Максимович принимает по усиленной схеме.
    – Что принимает?
    – Лекарства, улучшающие мозговую деятельность. Без них он бы уже давно превратился в развалину. Витя! Мы еще радоваться должны, что Максим Максимович передвигается на своих ногах и не путает унитаз с раковиной.
    – Все так серьезно?
    – Серьезней некуда. Это жизнь, конец жизни. Неизвестно, какими чудиками мы свои концы встретим. Моя Дашка, – перевела разговор Оля, – замуж собралась. Хороший парень, но в двадцать лет они все хорошие. Я не противлюсь. Да и смысл?
    – Ты хочешь отдать свою квартиру Даше с мужем, а сама переберешься сюда? – предположил Виктор, мысленно радуясь такому варианту.
    – Перебраться, думаю, надо, потому что Максим Максимович уже несколько раз надул ночью в кровать. А квартиру им – шиш! Пусть трепыхаются, вкалывают, зарабатывают, блюдца с голубой каемочкой в моем сервизе закончились. Если ребеночек появится, то конечно… Но ты Дашке не вздумай говорить!
    – Не вздумаю. Итак, твои планы?
    – С работы уйду, квартиру сдам, зарплата моя в двойном размере. Буду здесь, с Максим Максимычем. Так душа о нем болит, как о младенце.
    – Оля!
    – Ты говори прямо. Устраивает тебя или нет.
    – Меня устраивает в высшей степени. Но я еще могу тебе приплачивать…
    – Заткнись! Перееду при условии.
    – Ну во-о-от! – протянул Виктор, скривившись, притворно изображая недовольство, а внутренне радуясь тому, что отец будет под присмотром. – Как благое дело, так обязательно условия.
    – Цветы сюда привезу. Два солнечных окна и одно полутень.
    – Что?
    – Когда твой завод ликвидировали, знаешь, сколько растений в горшках надо было пристроить? В каком-нибудь московском магазине за тыщи пошли бы. А нам куда девать? У Екатерины Ивановны мужа машину из гаража выкинули, лампы освещения понатыкали, ты бы видел эту красоту…
    – Стоп, стоп! Гараж, машину выкинули, лампы понатыкали. Оля, ты о чем?
    Виктор спрашивал, уже догадавшись, как поступили с заводскими оранжереями. Но ему, Виктору, требовалось немного времени, чтобы погасить в себе раскаяние – ни разу не позвонил бывшим коллегам, не спросил, как живут, не нужна ли помощь. Он отгородился от прежней жизни, сбежал, оставив позади себя руины, наведываться на которые не желал.
    Закончив рассказывать про цветы, Ольга спросила:
    – Что у тебя с Викой?
    – Ни-че-го, – по слогам ответил Виктор и поднялся, давая понять, что не намерен обсуждать отношения с женой. Да и обсуждать было нечего.
* * *
    Выброшенная из дома Вика первые дни не испытывала ни боли, ни страха, ни отчаяния. У нее был шок и непонимание произошедшего. Как если бы она проснулась утром и обнаружила, что все люди почернели лицами, превратились в негров, только она осталась белой и никто не замечает кошмарных перемен. Потом нахлынул стыд, разъедающе ядовитый. Ее вышвырнули из дома, как напакостившую собачонку. Хотя надругались как раз над собачонкой, она не виновата, она защищалась и вправе рассчитывать на ласку и участие.
    Вика чувствовала себя униженной и оскорбленной, но при этом ей было отчаянно стыдно. Так ограбленные, изнасилованные люди, безвинно пострадавшие жертвы насилия переживают стыд от случившегося с ними. Стыд иррациональный, но оттого не менее жгучий. Вика каждую минуту ждала, что Виктор позвонит, выходя с работы крутила головой – он где-то здесь поджидает ее, чтобы извиниться, покаяться. Сначала ей казалось, что она простит его немедленно. Дикое поведение Виктора было настолько нелепо, что требуется забыть жуткую сцену как страшный сон и никогда о ней не вспоминать. Шли дни, муж не звонил и не караулил ее на улице. И теперь Вика думала, что не простит его легко и с ходу. Виктор не маленький ребенок, он должен отвечать за свои поступки как взрослый человек, должен осознать кошмарность своего поведения, чтобы не вошло у него в привычку выгонять жену из дома после каждой ссоры. Обида и злость слегка притупляли стыд, который Вика испытывала не конкретно перед кем-то – перед подругами или родными. Чужое мнение интересовало Вику в последнюю очередь, ей бы разобраться с кутерьмой собственных чувств.
    Сделать первый шаг не позволяла гордость. Он ее избил и выгнал, а она на коленках приползет мириться? Не дождется! Но вторую неделю ходить в нарядах подруг да и оставаться в общежитии было невозможно. Вика отправится домой якобы за вещами. У мужа появится шанс помириться. Вика представляла, как будет ходить по квартире, доставать вещи из шкафов – с каменным лицом, холодная и неприступная. А следом будет ходить Виктор, брать ее за руки, пытаться обнять и извиняться, молить о прощении. Вика долго решала, следует открыть дверь своим ключом или позвонить в звонок. Выбрала ключ. В конце концов, это ее дом, она тут прописана, она имеет право на площадь, ведь не станет муж выгонять ее с милицией. На нестыковки в мысленных сценариях – собрать вещи и остаться жить, пусть Виктор в комнату отца перебирается – Вика не обращала внимания. Она была готова к любому развитию событий, но только не к тому, что произошло.
    Вика открыла дверь, и первое, что увидела в прихожей, – свои чемодан и большую дорожную сумку, с которыми когда-то въезжала в эту квартиру, и маленькую сумку с компьютером. Вот, значит, как ее тут встречают! Она решительно прошла вперед, заглянула на кухню, в их комнату – темно. Вика включила свет. Не постучавшись, распахнула дверь комнаты Максима Максимовича. Он сидел в кресле, смотрел телевизор. При виде невестки испуганно вскочил. Ни слова не говоря, Вика развернулась и с вызывающим грохотом захлопнула дверь. В их бывшей комнате она подошла к книжному шкафу, достала коробку, в которой хранили деньги. Выгребла все купюры, потом тысячную вернула. Пусть подавятся! Сорвала со стены фото: они с Виктором на следующий день после свадьбы – счастливые, смеющиеся. С размаху ударила рамкой об стол. Стекло разбилось, Вика вытащила фотографию и порвала на мелкие кусочки. Оглянулась – чего бы еще порушить? Вику душила ярость. Лицо горело, словно по щекам отхлестали. Да так, собственно, и было. Если бы Виктор в этот момент находился дома, то никакие его мольбы не остановили бы Вику. Она бы его убила. Чем? Например, большой хрустальной вазой, стоящей на подоконнике. Кажется, эту вазу Анне Дмитриевне подарили на какой-то юбилей коллеги и студийцы. Вика схватила вазу и грохнула об пол – получайте, дорогая Анна Дмитриевна! Ваза не разбилась, ковер помешал. Вика повторила попытку – подняла вазу и запустила в стенку. Опять неудача. Вика сходила за молотком и расколошматила-таки вредную вазу на мелкие осколки – лупила, пока не одумалась. Чем я занимаюсь? Довели, гады! Давясь злыми слезами, Вика схватила вещи и поволокла их вон из квартиры.
    Затаившийся Максим Максимович со страхом слушал грохот и звон в соседней комнате, выглянуть не рискнул. И когда хлопнула входная дверь, еще несколько минут оставался на месте, боясь пошевелиться. Потом все-таки вышел и до прихода сына успел убрать разгром, учиненный невесткой. Витя, конечно, заметил, что вещи жены исчезли из прихожей, как и отсутствие фото на стене, но ничего не спросил. А Максим Максимович счел лучшим не рассказывать, как бесновалась Вика. Утром Виктор обнаружил, что Вика забрала деньги, но, в свою очередь, не стал говорить об этом отцу.
    Несколько месяцев спустя Ольга хватилась вазы:
    – Куда она делась? Всегда стояла на подоконнике.
    – Я нечаянно разбил, – смутился Максим Максимович, – хотел помыть.
    Виктор и Ольга переглянулись: из-за какой-то вазы Максим Максимович разволновался и стал выглядеть как нашкодивший мальчишка. И зачем вздумал мыть тяжеленную вазу? Ох, плохо у него с головой!

    Поймав такси, Вика отвезла вещи на вокзал, сдала в камеру хранения. На следующий день она сняла однокомнатную квартиру. Сначала жила в ней как в гостинице: утром ушла, вечером пришла, минимальная уборка, пустой холодильник. Но через пару месяцев, когда стало ясно, что придется тут задержаться, Вика за несколько выходных выдраила квартиру, переклеила обои, купила торшер, подушки, одеяло и покрывало на кровать, шторы, кухонную утварь и прочие нужные в хозяйстве мелочи, повесила на стены постеры, заменила полочку в ванной и подставку для обуви в прихожей. Вика не могла долго жить в чужом гнезде. Гнездо должно быть своим – чистым, уютным, теплым, обустроенным ее руками и по ее вкусу. Когда-нибудь у нее будет фантастически прекрасное гнездо… Вот только с кем она будет высиживать в нем яйца?

    Вика полагала, что держится на работе как прежде, по ее внешнему виду не угадаешь, какие проблемы переживает. На самом деле только слепой мог не увидеть, как она изменилась, только глупец не заметить, что молодая женщина не торопится вечером домой, засиживается допоздна в кабинете.
    – Вы разошлись с мужем? – спросил Федор Михайлович, и в его голосе отчетливо слышалась надежда.
    – Нет, с чего вы взяли? – пожала плечами Вика.
    – Вы погасли, точнее – пригасли.
    – Что?
    – Как лампочка накаливания – светила на полную мощь, а теперь едва тлеет. Кроме того, разведка донесла, что теперь вы живете по другому адресу.
    – Вот уж не думала, что вы слушаете разведчиков, то есть сплетников. Федор Михайлович, бухгалтерия просит сведения по последним проводкам, но я не могу их предоставить, потому что нет данных отдела продаж.
    Федор Михайлович подбивал под Вику клинья. Интеллигентнее сказать – ухаживал. То предлагал подвезти до дома, то приглашал в театр или отправиться на выходные в музей – имение знаменитого писателя. Вика отказывалась.
    Подруги по общежитию, ставшие невольными свидетельницами семейной драмы Вики, советовали ей отвлечься, завести интрижку на стороне. Но для Вики все мужчины, кроме мужа-мерзавца, были абсолютно неинтересны. Они не радовали глаз и не будили воображение. Все какие-то серые бахвалы и пустые выпендрежники, скучные, примитивные, некрасивые. Вика удивлялась тому, насколько измельчало мужское племя. Хотя на самом деле именно она, Вика, капсулировалась в броне своего несчастья, и эту броню не могли пробить самые активные мужские атаки. Вике была отвратительна даже мысль о другом мужчине. Так человек, не больной алкоголизмом, но случайно перебравший спиртного, наутро не может о нем думать без отвращения. А призывы опохмелиться вызывают у него рвотный спазм и удесятеряют головную боль.
    Однако Федор Михайлович становился все настойчивее и настойчивее. Его чувства наверняка были чистыми, искренними. Но Вика теперь видела в них только подлость – ухлестывать за подчиненной! Что может быть циничнее? Пусть мне еще прибавку к жалованью пообещает за покладистость. От прежнего восхищения прекрасным педагогом и замечательным руководителем почти не осталось следа. Ухаживания Федора Михайловича вызывали раздражение. И однажды Вика сорвалась.
    Федор Михайлович предложил сходить в театр на гастрольный спектакль столичной труппы, в Москве на эту постановку билетов не достать.
    «А потом поужинать в ресторане, – домыслила Вика, – и отправиться к нему домой. В благодарность за все хорошее».
    – Есть такой анекдот, – заговорила она. – Богатая старушка захворала. Наследники спрашивают, как она себя чувствует. И старуха отвечает…
    – Не дождетесь! – закончил анекдот Федор Михайлович.
    – Намек понятен?
    – Грубо, Вика! Очень грубо.
    – Вы еще скажите, что долг платежом красен.
    Федор Михайлович вспыхнул обиженно и быстро вышел из кабинета.
    Конечно, она стала грубой. Маму и братьев, которые расспрашивали о том, что случилось с Виктором, отшила: не ваше дело, будете приставать с вопросами – не стану приезжать. Да и как не огрубеть, когда мир поблек и потерял краски, когда из тебя вынули и выбросили на помойку какую-то очень важную составляющую, вроде мотора из машины, и теперь ты просто груда бесполезного ржавеющего металла.
    В отличие от большинства женщин, которым настоятельно, как воздух, требуется обсуждать свои семейные проблемы с мамой или с подругами, даже со случайными попутчиками в поезде, Вика ни с кем не делилась, никому не плакалась, ни у кого не просила советов. Наверное, душевная боль похожа на боль физическую: когда ты сильно ударился, кричишь и плачешь, когда боль непереносима, ты немеешь в шоке.
    Между тем на работе, в фирме, все было отлично. Вика набирала очки как молодой перспективный сотрудник. Федор Михайлович Казаков нашел в себе силы простить грубость женщины, любовь к которой сводила его с ума, держался ровно и подумывал о переходе на другую работу. Отчасти он лечился цинизмом – убеждал себя в жестокости обольстительных женщин. Даже стал подтрунивать над своим чувством к Вике. Его ирония была свидетельством большой мужской силы и благородства, ведь не мстил, не становился в позу обиженного благодетеля, не упрекал, не молил, не клянчил хоть чуточку тепла. Его сердце плакало, а он шутил. Он принял поражение с истинно мужским великодушием. Но Вика не оценила его благородства. Положительные или отрицательные качества людей теперь для нее были лишь данностью, как форма черепа или цвет волос. В сущности, не имеет значения, общаешься ты с блондином или с брюнетом, с тем, кто уличен в подлости, держи ухо востро, с добряком можешь расслабиться.
    Однажды во время обеда за столиком Казакова и Вики сидели еще несколько молодых сотрудников, зашла речь о том, что на личную жизнь при современных ритмах не хватает времени. Федор Михайлович, краснобай и прекрасный оратор, заговорил о том, что нынешняя молодежь слишком увлечена карьерной гонкой, прикипает к работе, пристрастилась к материальным атрибутам успеха, в то время как любовь требует человека всего целиком, каждую секунду его жизни, каждый его вдох и выдох, все мысли и мечты, радости и печали.
    «Это на тебя, – мысленно возразила Вика, – у меня нет ни времени, ни мыслей. А на Виктора – хоть отбавляй».
    – Можно подумать, – сказала она вслух, – что люди прошлого сильно отличались от нас. Хотя они тоже вкалывали до седьмого пота. Вон, – развела Вика руками, – всю планету застроили. При этом любили, женились, рожали и воспитывали детей.
    – Чтобы рожать детей, – улыбнулся Казаков, – большая любовь не обязательна.
    Он стал пересказывать биографии великих людей прошлого, цитировать книги, которые никто из присутствующих не читал. Упомянул о том, как изменились роль и социальный статус женщин, о том, что мы свидетели процесса, который неизвестно что выкует из женщины.
    «Из меня уже выковали, – мысленно усмехнулась Вика. – Тупую болванку с большими претензиями. Главный кузнец – любимый муж».

    В канун Нового года, тридцать первого декабря, Вика работала до семи вечера. Федор Михайлович ушел в пять. Предварительно поинтересовался, пряча за ухмылкой невытравляемую надежду:
    – Приглашать вас встретить Новый год в компании самых интересных людей нашей губернии бесполезно?
    – Да, – подтвердила Вика, – бесполезно.
    – Тогда просто получите подарок, – сказал Федор Михайлович, надевая пальто. – В нижнем ящике вашего стола. С Новым годом, Вика!
    – С Новым годом! – проблеяла она, смутившись оттого, что даже не подумала купить ему подарок.
    В нижнем ящике оказалась изысканно обернутая – с ленточками из соломки и букетиком сухоцветов – небольшая коробочка. Внутри на тонкой нежно-розовой жатой бумаге возлежала маленькая фарфоровая балерина. Вика взяла статуэтку в руки, повертела перед глазами. Не современное изделие, заметны потертости. Миниатюрная фигурка застыла, как лебедь перед взлетом с озера. Наверняка вещь имеет большую ценность, за ней кроется какая-нибудь история про заказчика-мецената, влюбленного в танцовщицу, и знаменитого скульптора, изобразившего эту любовь. Возможно, скульптор и влюбленный существовали в одном лице. Что-нибудь в этом роде Казаков обязательно расскажет. Но и без прошлой истории миниатюрная статуэтка была прелестна. Изящное, но по-балетному тренированное тело поражало сочетанием хрупкости и силы, возвышенности и простоты, даже простецкости. Вика долго разглядывала крохотное лицо балерины под лампой, поворачивая фигурку так и сяк, но во всех ракурсах кукольное личико оставалось равнодушным, почти тупым. Ничего общего с тем внутренним напряжением, которое в жизни видно за приклеенной улыбкой у артистов цирка, спортивных гимнастов или танцовщиков.
    – Ты не любила его, – сказала Вика вслух, – и поэтому он вылепил тебе лицо сонной купчихи.
    Вика шла к автовокзалу, чтобы поехать к родителям, и все размышляла о балерине, сочиняла ей биографию. Еще ни один подарок так не трогал Вику, она чувствовала странную внутреннюю связь с балеринкой, но не могла понять суть этой связи. Вика очнулась, обнаружив, что двигалась в другую сторону от автовокзала и теперь стоит перед домом Виктора. Ноги сами принесли.
    Она шагнула в тень деревьев и подняла голову, отыскивая их окна. Шторы были не задернуты, на стеклах играли разноцветные огоньки – это от лампочек на елке, догадалась Вика. В прошлый Новый год Вика настояла на покупке настоящей елки, которую украшала потрясающими старинными игрушками, найденными в коробке на антресолях. С тех пор, как заболела Анна Дмитриевна, коробку с антикварными елочными украшениями не доставали, ограничивались маленькой искусственной елочкой. Это были игрушки Витиного детства, детства его деда и прадеда – память нескольких поколений. Балеринка, лежавшая сейчас на дне Викиной сумки, напоминала те игрушки. Наверное, в предновогоднюю ночь, не отдавая себе отчета, Вика вспомнила о чудесных игрушках, и поэтому балеринка разбередила ей душу. Вике вдруг остро захотелось, чтобы там, в их квартире, стояла сейчас не настоящая живая ель, на которой раз в год красуются белочки на прищепках, картонные зайцы, перламутровые фрукты и овощи, за́мки, обсыпанные блестящей пудрой, гирлянды стеклярусов. Вике хотелось, чтобы Виктор и Максим Максимович встречали Новый год при сиротской пластиковой, дурного грязно-зеленого цвета елочке, увешанной маленькими дешевыми шариками и короткой гирляндой с пупырышками лампочек. Судя по блеклым отсветам, так и было. Правильно. Красивая елка с изумительными игрушками в отсутствие Вики – это как пощечина, окончательный отказ от дома.
    Неожиданно в окно выглянул Виктор. Она видела его ясно, как на большом экране. От испуга Вика качнулась назад, чуть не упала, врезавшись в скамейку. Хотя Виктор, конечно, не мог разглядеть ее в уличной темноте. И все-таки смотрел, точно почувствовал ее присутствие, будто какая-то сила подтолкнула его к окну. «Ну же! – мысленно молила Вика. – Давай! Беги! Приведи меня в дом!»
    К Виктору подошла какая-то женщина, что-то настойчиво проговорила, жестом куда-то послала. Виктор бросил прощальный взгляд на улицу и отошел. Женщина принялась задергивать шторы. Минуту, несколько секунд, которые не узнавала медсестру Олю, Вика не дышала. «Загвоздило», – говорила бабушка, и только теперь Вика поняла значение этого странного слова. Будто тысячи гвоздей бьют в тебя, стреляют, ни один не пролетает мимо цели, а самые длинные и страшные вонзаются в сердце. «Бабу загвоздило от ревности», – так в полном варианте звучал бабушкин вердикт. Совершенно точный. Вика хватала воздух ртом с утробными рыками, но спазмы не давали кислороду пройти в легкие. Вика согнулась в три погибели, потом резко распрямилась, выгнувшись назад, дышать не получалось. Горло издавало звуки, напоминающие предсмертный хрип или пугающий вой фантастического монстра. «Так и сдохну от ошибочной ревности? – паниковала Вика. – Ой, мамочки! Хоть глоточек воздуха!» Наконец холодная струйка пробилась через нос. Вика, сжав губы, лихорадочно задышала.
    Совершенно обессилевшая, Вика кое-как доплелась до шоссе, остановила такси, попросила довезти до автовокзала, но представила, что придется еще долго трястись в автобусе, если, конечно, успеет на последний.
    – За три тысячи довезете до Кировска? – спросила водителя.
    Цена даже по праздничным тарифам была щедрой.
    Водитель посмотрел на часы:
    – Обратно впритык к Новому году успеваю. Пять тысяч.
    – Поехали, – согласилась Вика, которая обычно не швыряла деньги на ветер.
    Мама, усталая и одновременно возбужденная, вымотанная кухонными подвигами, которые очень любила, всплеснула руками, увидев дочь:
    – Да ты никакая!
    – Все в порядке. Тебе помочь?
    – Иди хоть часок отдохни, помощница. Виктор-то приедет?
    – Виктор-то не приедет.
    Отдохнуть не получилось, потому что племянники, жены братьев, папа – все хотели с Викой пообщаться. Едва дождавшись боя курантов, устав от вынужденных ритуальных улыбок, вручив подарки, Вика отправилась спать. Она слышала, как мама и невестки пытаются уложить возбужденных ребятишек, как громко спорят о политике подвыпившие братья и отец, как звонит телефон, разражаясь поздравлениями, верещит жизнерадостно телевизор, звенит посуда, что-то падает под общий смех и мамины чертыхания. А Вика не могла уснуть. Хотя надо быстренько отключиться. Из-за нехватки площади в ее комнату придут ночевать обе невестки, устроятся на полу, вот и матрас уже приготовлен. Знали, что без мужа Вика приедет?
    Она встала, вынула из сумочки балерину, включила настольную лампу и поставила фигурку под купол света. Легла и повела с маленькой холодной статуэткой мысленный разговор. Через несколько минут Вика заплакала – впервые за все это время. Она плакала, как пела длинную балладу: то тихо роняя слезы, то, уткнувшись в подушку, с подвываниями, как по погибшему любимому, то всхлипывая горестно: «Ой, да за что же мне все это?», то проклятья твердя: «Да чтоб ты сдох! Иди ты к дьяволу, навязался на мою душу!» В последнем куплете, основательно выдохнувшись, извергнув весь запас непролитых слез, Вика только судорожно икала. Она перевернула промокшую подушку и забылась сном усталого работника, измученной женщины – человека, не верящего в светлое завтра, потому что счастливым было позавчера.
    Вика не слышала, как пришли невестки, улеглись на полу, недолго пошептались и дружно засопели. Утром Вика встала последней, вышколенные невестки уже помогали свекрови накрывать завтрак, который в семье любили не менее встречи Нового года, а возможно, и более, потому что первое января был днем полнейшей необязательности – никому никуда не нужно торопиться. И вчерашняя разогретая еда казалась вкуснее, чем накануне, а похмельные мужики, ласковые и мягкие, выглядели детьми, помнящими, что провинились, но не помнящими, за что именно.
    Запахи родного дома и первоянварские шумы, под которые просыпалась Вика, закачали ее на волне детской благодати. Сладко по-кошачьи потянувшись, расправив плечи и выгнувшись мостиком, помурлыкав, задрав ноги и энергично сделав в воздухе «велосипед», она вскочила. Виктор, наверное, уже сидит за столом, завтракает. Озираясь в поисках халата, Вика наткнулась взглядом на стол. Что-то не так. Все не так! Виктор ее бросил, а балерина пропала.
    «Кто взял мою куклу?» – орала Вика, выбегая из комнаты. Балеринку стащили племянники, не поделили ее, подрались, в итоге уронили и разбили. Вика подняла с пола три разрозненные детали: нога, юбочка-пачка и голова. Завтракавшие родные, глядя на лохматую Вику, которая чуть не плакала над осколками, не могли понять, из-за чего она так расстроилась. Ну сломали дети игрушку, так на то они и дети, мало ли ценных вещей перепортили, не чета этой куколке.
    – Доченька, я все склею, незаметно будет, – забрал папа у Вики кусочки.
    – Заметно! – не согласилась Вика. – Пропала балеринка.
    – Только крепче будет, и на месте склейки уже никогда не сломается, – утешал папа.
    Его последние слова почему-то показались Вике очень важными.
    – Правда? – переспросила она. – Если сломанное склеивают, то здесь уже не разобьешь?
    – От клея зависит, – подмигнул отец. – Экономить на клее – последнее дело.
    «Мы ведь не о разбитой статуэтке говорим?» – мысленно спросила Вика, глядя отцу прямо в глаза.
    Папа хитро улыбнулся:
    – Клей должен быть дорогой, не дешевка. Вот в этих местах, – он показал на сколы, – надо хорошенько обезжирить, чтобы никаких посторонних веществ. Потом клей нанести. И ни в коем случае сразу не соединять, а подождать несколько минут! Затем сильно-сильно прижать кусочки друг к другу. Мертвая будет склейка.
    Мама смотрела на Вику неодобрительно. Своими семейными проблемами дочка с родной матерью не делится, больно гордая. А на отца с его глупыми рассказами про клей смотрит как на героя.
    – Совсем свихнулась? – ревниво спросила мама. – Иди переоденься, не шастай здесь в ночной рубахе.

    От родителей, сославшись на сессию, Вика уехала на следующий день. Она заступила на вахту по благоустройству снятой квартиры. Наверное, разумнее было бы последовать советам подруг и отправиться на каникулы в дом отдыха или за границу, в Таиланд, например, горящие путевки были недороги. Вика еще ни разу не бывала за границей, как, впрочем, и Виктор. Хотя муж всем заграницам предпочитал Сочи. Говорил, что они обязательно поедут в Сочи, и при этом делал загадочное лицо. Что муж надеялся ей там показать? Теперь ни мужа, ни Сочи, только сдирать обои со стен и клеить новые. Придумывать себе занятия: можно покрасить батареи и подоконники, купить плотную ткань и обтянуть старенькие стулья. Вика хмуро и упорно давала себе задания и выполняла их. Этот субботник в чужой квартире разительно отличался от первого – в доме Виктора. Там был вдохновенный азарт, а тут – каторга, хоть и добровольная. Сжав зубы, Вика заставляла себя трудиться, чтобы не поддаться единственному тупому желанию: упасть на диван, не есть, не пить, не двигаться – медленно умирать. Ее жизнь, с прошлыми мечтами, потерпела фиаско, нынешнее существование – бессмысленно.
* * *
    Они встретились случайно. Хотя что есть случайность? Как раз случайно они должны были встретиться давно, ведь жили в одном городе и ходили по одним и тем же улицам. Однако не столкнулись по воле случая, а по собственной воле полгода не звонили друг другу, не пытались подстроить встречу или поддаться зову души, брести, куда ноги несут, нажать на кнопку звонка и за открытой дверью увидеть родное лицо. Виктор и Виктория переживали свои драмы в одиночестве, которое в насмешку и справедливо называют гордым.
    Для этой случайной встречи был бы хорош соответствующий пейзаж. Например, весна: щебечущие птицы, щетина травы на газонах, запах влажной земли, клейкие листочки на деревьях и набухшие, готовые взорваться почки на кустарниках, освобожденные из оков зимней одежды буйные детишки, вдруг, как ранние грибы, вылезшие на свет божий беременные женщины, чьи животы прежде были не заметны под пальто и куртками, словом – общая радость пробуждению природы.
    Увы, романтические декорации отсутствовали. Календарно весна наступила: несколько дней палило солнце, растаял грязный городской снег. Но снова задул холодный ветер, и прошлогодние листья, которые он кружил по тротуару, говорили скорее об осени.
    Виктор шел по улице и думал: «Весной бывает состояние природы, напоминающее осень. А осенью вдруг дохнет весной, что-то есть на этот счет у классика. Кажется, у Тютчева. «В кругу убийственных забот… тра-та-та, не помню… минувшим нас обвеет и обнимет… как там дальше? У мамы был вечер в библиотеке, посвященный Тютчеву. Вспомнил. Вдруг ветер подует теплый и сырой, опавший лист погонит пред собою, и душу нам обдаст как бы весною».
    Вика, закинув сумку на плечо, согнутыми ладошками, приставленными к вискам, спасала тушь на ресницах – на ветру глаза слезились и тушь растекалась. Навстречу шел парень, фигурой, статью похожий на Виктора. Похожие на Виктора ей мерещились постоянно.
    Прямо по курсу на Виктора двигалась девушка, нелепо закрывшая лицо ладонями, точно лошадь с шорами. У Вики тоже слезились на ветру глаза, текла тушь. Он предлагал ей купить маску для подводного плавания и надевать в ветреные дни. А что? Ему жена нравится и в маске, а до остальных разве есть дело? Не хочешь маску, тогда полезай ко мне под мышку, плаксивый воробей!
    Миновав друг друга, они сделали несколько шагов и застыли, потом медленно развернулись. Вика опустила руки, у Виктора капюшон куртки порывом ветра сорвало с головы.
    «Зарос, давно не стригся», – подумала Вика, глядя, как играет ветер с его шевелюрой.
    «Сейчас заплачет черными слезами», – подумал Виктор и, не дожидаясь Викиных косметических слез, шагнул к ней, забыто-привычным жестом припечатал к своей груди ее голову, согнулся, чуть выставил вперед и наклонил правое плечо, защищая от ветра. Одной рукой он держал Вику за лацкан пальто, другой – обнимал за плечи. Не вырвется. Они пошли. Они не соображали, идут ли в ту сторону, куда шел Виктор, или в противоположную – туда, куда направлялась Вика. Они просто шли – сквозь толпу, мимо газетно-книжных киосков и тех, что торгуют мороженым, сладостями и спиртным, мимо автобусных и троллейбусных остановок – мимо всего мира.
    Надо причалить, понимал Виктор. Он не хотел вести жену в ресторан или в кафешку, в собственный дом или к друзьям.
    – Можно в этом городе найти место, где нет ветра и людей? – спросил он вслух.
    – Мы до парка дошли, – тихо откликнулась Вика. – Там летняя веранда.
    Она вдруг испугалась, что Виктор сейчас разожмет объятия и они пойдут под ручку, как нормальные муж и жена. Вика просунула руку между застежками куртки мужа и обхватила его за талию.
    – Щекотаться не договаривались! – зарокотал Виктор.
    Они сидели на мокрых, стылых после зимы лавках. Перед ними была эстрада, окруженная бетонной ракушкой. Пустая сцена и два зрителя. Они не поворачивались друг к другу, смотрели не в глаза, а на сцену. Вика запустила вторую руку под куртку Виктору и прижалась к нему изо всех своих немалых сил. Виктор крякнул от неожиданности, сбился с дыхания, ребра его едва не треснули.
    – Мы обезжиренные, – шептала Вика, – и давно в разлуке, теперь надо крепко-крепко прижаться.
    Виктор не понял ее бормотания, но тоже обнял Вику и крепко прижал. Она ойкнула и ослабила хватку.
    Они сидели обнявшись и молчали, потому что ничего больше не нужно было: ни слов, ни поцелуев.
    – Я сейчас на другой работе, в соседней области, – первым заговорил Виктор.
    – Нравится?
    – Вроде. У тебя как?
    – У меня тоже вроде. Где ты живешь?
    – Снимаю квартиру.
    – Какую?
    – Однокомнатную.
    – Я тоже однокомнатную снимаю. Косметический ремонт в ней сделала. На нервной почве.
    – Я понял.
    Они снова замолчали, наблюдая, как играют тени деревьев на куполе эстрадной крыши. Волнообразные движения крон были настолько плавными, что ветви казались каучуковыми.
    – Вика!
    – Нет, я первая!
    – Кто у нас в семье мужик? Кто всегда первый? – перебил, как бы шутя, но сорвавшимся голосом Виктор.
    «У нас в семье», – сладко екнуло Викино сердце.
    – Прости меня! – говорил Виктор. – Если не простишь, я пойму. Но если ты найдешь силы…
    – Сил у меня уже давно нет. Я живу в пересилье. Я вообще не живу, а прозябаю. Витя! Прости меня, пожалуйста!
    – За что? – вырвался у него недоуменный вопрос.
    Он забыл свои и ее претензии, напластования упреков – точно никогда в их жизни не было взаимных обстрелов хлесткими словами.
    – Я аборт сделала.
    – Знаю.
    – Знаешь? – подняла голову Вика.
    – Конечно. – Он вернул ее голову на место, к себе на грудь. – Я все про тебя знаю. Я все понимаю. И при этом почему-то люблю.
    – Правда?
    – Увы.
    – Ты меня простил?
    – Что еще оставалось делать?
    – И то, что я карьеристка, неначитанная, тупая, вздорная – простил? За то, что пилила тебя с утра до вечера и с вечера до утра. И за Максим Максимовича… простил?
    – В мире нет преступления, которое я не простил бы тебе. Но все гораздо хуже, Вика.
    – Почему?
    – Потому что ты готова забыть мою выходку…
    – Готова!
    – Вот именно, не перебивай! Но сам-то я себе не могу простить.
    – Поэтому не искал со мной встречи, не мирился? С глаз долой – из сердца вон? Проще оставаться честным мальчиком, когда не мозолит глаза вечный упрек?
    – Примерно так.
    – Но сердцу не прикажешь!
    – Ты про чье сердце говоришь, Вика?
    – Про обеих.
    – Чего?
    – Про твое и мое.
    – Тогда про обоих.
    – Извините, культура речи у меня хромает, – вздохнула Вика.
    – Простительный недостаток по сравнению с моим пупизмом.
    – С чем?
    – Пупизм – это когда человек считает себя пупом земли. Синоним – эгоцентрик.
    – Но ты же и есть пуп и центр моей земли. Я даже готова пойти на то, чтобы ты периодически, то есть очень редко, меня не больно поколачивал. Только, пожалуйста, предупреждай заранее: сегодня, мол, получишь ниже спины. Я думку подложу в трусы.
    – Кого в трусы? – рассмеялся Виктор. – Думку?
    – Так маленькая подушечка называется. Хочешь, я уйду с работы?
    – Не хочу.
    – Хочешь, я рожу тебе мальчика или девочку?
    – Очень хочу.
    У Виктора стоял ком в горле, настолько тронула его самоотверженная любовь Вики. Через ком могли пробиться только краткие предложения, которыми не объяснишь, что он не заслуживает подобного счастья – любви самой удивительной женщины поколения.
    Виктор откашлялся и выдавил:
    – Ты будешь рожать, когда хочешь, и вообще делать, что хочешь…
    – Еще пять минут просидим, – перебила Вика, – и, чтобы рожать, придется долго лечиться.
    – Почему?
    – Потому что у меня застыло на этой ледяной лавке все: детородные и прочие органы.
    – Пошли! – резко вскочил Виктор.
    У Вики дернулась голова, рука вылетела из теплого нутра его куртки. Но Вика не вставала. Ей нужно было сказать. Именно сейчас. Самое главное.
    – Давай будем друг друга слышать? – попросила она, глядя на мужа снизу вверх.
    – Есть встречное предложение. – Виктор протянул руку, помог Вике встать, наклонился и сказал ей на ухо: – Давай будем друг друга слушать!

Встать, суд идет!

1

    Татьяна любила приходить на работу рано, в начале восьмого утра. Переодевшись, обходила палаты. Это был не врачебный обход в полном варианте, а быстрая проверка – все ли благополучно в ее королевстве. Татьяна заведовала отделением реконструктивной хирургии в городской онкологической больнице. Отделение было небольшим – пять палат, три хирурга, включая Таню, пять медсестер, включая старшую медсестру Иру, которая не дежурила сутки через трое, а работала с восьми до семнадцати. Отделение в основном специализировалось на раке молочной железы. Когда имелась хоть минимальная возможность, женщинам, отняв грудь, пересаживали мышцу со спины, потом и сосок можно было сделать, – поэтому отделение называлось реконструктивным. Если не знать, то никогда не догадаешься, что грудь у женщины ненатуральная, ведь можно носить платья с глубоким декольте. Американцы в аналогичных случаях пересаживают жировую ткань с живота. Это еще вопрос, чья методика лучше. Но и американки, и россиянки, полностью лишившись груди, без пластики, переживают стресс посильнее того, что испытывают мужчины, которым удалили яички.
    Проблемных больных было двое: сорокалетняя Оля и двадцатисемилетняя Вера. Оля страдала из-за дренажей – трубок, по которым отходил экcсудат из прооперированной ткани. Трубки спускались в пластиковую бутылочку, бинтом привязанную на поясе. После первых Олиных слез: «Вытащите из меня трубки, умоляю!» – врачи решили, что она блажит. Человек, выбитый из колеи страшным диагнозом, перенесший многочасовую операцию, редко сохраняет полную психическую трезвость ума, не поддается панике и эмоционально устойчив. Онкологи давно привыкли к тому, что их пациенты сплошь невротики. Оле десять раз объяснили, что дренаж обязателен, но Оля твердила как заведенная: вытащите, вытащите. У нее поднималась температура на фоне отсутствия воспаления и приема антибиотиков, что было крайне плохо.
    – Доброе утро! – поздоровалась Татьяна, войдя в палату.
    Вера ответила, а Оля лихорадочно задрала ночную рубаху и показала бутылочку:
    – Смотрите, Татьяна Владимировна! Чуть больше половины накапало. Можно уже снять?
    – Еще немного потерпите, ладно? Какая температура?
    – Тридцать восемь и три. Но я не могу, не могу! – заплакала Оля. – Я не могу, когда в меня что-то вставляют. Сережки не ношу, к пломбам в зубах месяцами привыкаю. Пожалуйста, вытащите дренаж!
    «Не могу, когда в меня что-нибудь вставляют» врачи слышали много раз. Хирург Петя Сомов, балагур и любитель кровожадных медицинских анекдотов, острил в ординаторской: «Как она с мужем спит? Как он, не вставляя, заделал ей двоих детей?»
    А Олин муж рассказывал, что когда Оля сломала средний палец, ей поставили маленький аппарат – металлические спицы проходили через кость и крепились снаружи на маленьких кольцах. Травматолог обещал Ольге, что аппарат ставится на семь дней. «Вы что, неделю не выдержите?» Оля собрала волю в кулак и кое-как выдержала. Когда пришла снимать пыточное устройство, травматолог заявил: «Вот теперь, когда вы привыкли к аппарату, я вам сообщу, что носить его надо три недели минимум». Оля развернулась и ушла. Дома, плоскогубцами, сама разобрала аппарат и вытащила спицы, обработала ранки спиртом. Средний палец так и остался у нее кривым.
    – Я вас поняла, Оля, – сказала Татьяна. – Обещаю что-нибудь придумать.
    «Надо вызвать психолога и назначить транквилизаторы», – подумала она и повернулась к Вере.
    Эта молодая женщина была не только хороша собой, но и умна, за несколько лет сделала блестящую карьеру в иностранной фирме. Вера жила с молодым человеком, гражданским мужем. Он иногда навещал Веру, и Татьяне не нравилось выражение его лица – смесь брезгливости со страхом. Многие люди, образованные, понимающие, что рак нельзя подхватить в коридорах и палатах онкологического стационара, все-таки испытывают ужас перед этой клиникой. При росте метр семьдесят Вера весила пятьдесят килограммов, постоянно сидела на диетах, следила за фигурой. Вера – идеал, к которому стремятся современные девушки: красивая и успешная, впереди у нее закачаешься какие перспективы. Впереди у нее жесткая химиотерапия.
    Полгода назад Вера обратилась в частную косметическую клинику, чтобы увеличить бюст. Тамошние хирурги во время операции увидели небольшое образование и ничтоже сумняшеся удалили. Хорошо, хоть на гистологию отправили, не манкировали требованием, предписывающим любое образование исследовать на клеточном уровне. Анализ показал рак, Вера была в заграничной командировке, ее не могли найти, потом про нее забыли, потом вспомнили… Татьяна была уверена, что в момент обращения к пластическим хирургам у Веры была первая стадия, а к ним Вера поступила с третьей. Хирурги-онкологи сплошь и рядом сталкиваются с тем, как навредили коллеги, разворошившие змеиное гнездо.
    Операцию Вере сделали неделю назад. Теперь ждали приговора гистологов, чтобы определить тактику дальнейшего лечения. Кусочек раковой ткани, забранный на операции, исследовали на реагирующие рецепторы. Грубо говоря, на то, чем «питается» злокачественная опухоль и что может быть для нее смертельным ядом. Самый благоприятный вариант, к счастью нередкий, это гормонозависимые опухоли молочной железы. Они «кормятся» женскими гормонами. И последующее лечение заключается в приеме препаратов, блокирующих выработку женских гормонов. Но есть зловредные опухоли, оставляющие семена микрометастазов, против которых действенна только тяжелая артиллерия химиотерапии.
    – Пришел ответ из лаборатории, – сказала Татьяна. – Увы.
    – Значит, химия? – уточнила Вера.
    – Да.
    Ольга вытерла слезы и тайком перекрестилась – только бы у нее была гормонозависимая опухоль. Пусть облучение предстоит, пусть лекарства пить несколько лет, если не всю жизнь, только не химия. Три дня назад у женщины из соседней палаты, проходившей курс химиотерапии, случился инсульт, увезли в другую больницу.
    Худенькая, почти анорексичная, Вера имела букет внутренних заболеваний, выявленных во время обследования, – хронические гастрит и панкреатит, шумы в сердце из-за плохой работы митрального клапана, малокровие. Все эти заболевания в обычной жизни неопасны и почти незаметны, но на фоне химиотерапии могут стать роковыми. Поэтому для Татьяны Вера была проблемной больной. Хорошо бы пристроить Веру к химиотерапевту Бочкареву из областной больницы, но тогда обидится свой местный химиотерапевт Кривич. В конце концов, с Витей Бочкаревым можно встретиться и показать историю болезни Веры или просто по телефону поговорить, не впервой. Химиотерапия – жесточайшее испытание для организма. Последствия в виде облысения – самые безобидные, осложнения практически неизбежны, доктора бессильны. Лекарства одинаковые, но у Бочкарева почему-то осложнений меньше, чем у Кривича.
    В последней двухместной палате была занята только одна койка. Со второй койки больную перевели в другую палату. Расчищали пространство для блатной пациентки, о которой предупредил главврач. Доктора не любят «позвоночных» пациентов – тех, кто думает заручиться особым вниманием хирурга, нажимая на связи в эшелонах власти. По-человечески можно понять стремление застраховаться, но доктора воспринимают это как навязчивое давление, как подозрение в халтуре. Операция может быть успешной и не очень. Но закономерность: у министра – успешная, а у шахтера – провальная, отсутствует. Роль играют сотни факторов, из которых организм больного – первейший, а настроение хирурга – последний, потому что он оставляет за порогом операционной свои житейские проблемы. Последний год у Татьяны был изматывающе трудным, но у операционного стола она забывала о своих печалях, словно и не было развода с мужем, суда, болезней родителей и сына. По-своему Таня даже отдыхала на работе, хотя после многочасовых операций едва стояла на ногах.
    Она вошла в палату и поздоровалась. На кровати сидела женщина лет сорока в ярко-красном плюшевом спортивном костюме.
    Таня достала из кармана маску и надела на лицо. Жест не мог оскорбить: поддавшиеся истерии, связанной со свиным гриппом, в транспорте ездили, по улицам ходили люди в масках, а уж врачу тем более полагается.
    Это была Журавлева. Фамилия нередкая, и вчера Таня не обратила на нее внимания. Но это была та самая Журавлева. Невысокая, полноватая, но не толстая – крепко сбитая. Такая фигура почему-то встречается у женщин – руководительниц среднего звена, от начальниц ЖЭКов до заведующих молочными фермами.
    Никого в жизни Таня не ненавидела с такой силой, как эту Журавлеву.
    С тех пор, как они не виделись, Журавлева почти не изменилась. Только раньше она взирала на окружающих с чванливым барством, а сейчас – с выражением растерянности и беспомощности, типичным для пациентов в этих стенах.
    – Меня зовут Татьяна Владимировна, – представилась Таня, стараясь контролировать голос, чтобы не задрожал.
    – Завотделением? – уточнила Журавлева.
    – Да.
    – Вас предупредили обо мне?
    – Да.
    – Говорят, вы прямо кудесница. Ради вас в эту сиротскую богадельню легла. Могла бы на Каширку или в Институт Герцена устроиться.
    Журавлева смотрела на Таню и не узнавала. Говорила заискивающе, хотела польстить, но невольно выпячивала свою значимость.
    – Есть жалобы? – спросила Таня.
    – Ой, ну ничегошеньки не болит! Прямо не верится, что у меня рак. – Журавлева говорила с интонациями человека, которого обвиняют в пьяном дебоше, а он спиртного в рот не берет. – Может, все-таки ошибка?
    – Исключено.
    – Я вас отблагодарю, не поскуплюсь, только вылечите!
    «Ты уже сделала для меня все, что могла», – подумала Таня и, не ответив, вышла из палаты.

    Другому пациенту Татьяна обязательно сказала бы, что ему повезло, захватили рак на ранней стадии, и потому вероятность излечения велика. Что когда рак дает о себе знать, как правило, лечение вообще бесполезно либо помогает в единичных случаях. «А вам действительно повезло, бог уберег, значит, не нагрешили много», – сказала бы Татьяна. И поскольку все больные боятся операционного стола, как предсмертного одра, Таня завела бы речь о том, что операция – это самое простое, волноваться не нужно. А вот следующие этапы лечения! И рассказала бы про то, как кусочек пораженной ткани отправят на исследования, будут анализировать рецепторы. Если образовательный уровень пациентки позволял, Таня использовала в речи медицинские термины. Интеллигентным людям нравится владеть специальной терминологией. Если пациентка была невысокого культурно-образовательного уровня, Татьяна говорила максимально доступно. Она считала, что больной должен бороться с недугом активно, в одной связке с доктором, совместные усилия многократно увеличивают шансы на выздоровление. Тех врачей, которые видели в пациентах только бездушные объекты для профессиональных манипуляций, Таня не понимала. Такие были и в их клинике. Они говорили больным: «Зачем вам знать, что мы проделали в ходе операции? Она прошла успешно. Какая вам разница, что за лекарство вам назначено? Все равно в этом не разбираетесь. Выписано – пейте и не задавайте глупых вопросов». С точки зрения Тани, вопросы были очень правильные. Человек не должен относиться к своему организму как к автомобилю, который сдан в ремонт.
    Заканчивала беседу Таня словами о том, что рак можно победить, только выполнив комплекс лечебных мероприятий. «Поэтому вы должны быть готовы к борьбе, иметь терпение и волю к победе. Это очень важно! А операция? Я таких десятки сделала, и ваша пройдет успешно, не беспокойтесь». Татьяна сознательно принижала значение операции: если человеку, который страшится взять высоту, сказать, что первая высотка – ерунда, а следующая по-настоящему трудная, тогда человек переключит внимание на будущие проблемы, и психическое напряжение слегка спадет.
    Ничего этого Татьяна Журавлевой не сказала. Развернулась и ушла. Заперлась у себя в кабинете. Громко сказано – кабинет. Каморка пятиметровая, из бывшей кладовки переделанная. Поместились только стол с компьютером, два стула, на одной стене вешалка для одежды, на другой – полки с книгами. До врачебной пятиминутки еще полчаса. Таня сидела, положив локти на стол, закрыв лицо руками.

2

    Татьяна вышла замуж в двадцать девять лет. Они с Вадимом расписались, когда Таня была на седьмом месяце беременности и он, наконец, смог развестись с первой женой. Таня не относилась к разряду синих чулков, просто в хирургию была влюблена больше, чем в тех молодых людей, которые проявляли прыткий интерес. Если женщина полностью отдает себя балету или бизнесу – это кажется нормальным, но если она днюет и ночует в больнице, возникает подозрение в некоей неполноценности. Родители вздыхали, наблюдая, как Таня вечерами шьет маленькие тряпичные куклы, вышивает крестом, гладью и бисером. Конечно, мелкая моторика пальцев очень важна для хирурга, виртуозного владения иголкой можно добиться только практикой. Но неужели дочь так и засидится в старых девах? Поэтому папа и мама встретили Вадима с распростертыми объятиями. Да и было чему радоваться: достойный молодой мужчина, с прекрасными манерами, воспитанный, деликатный, предупредительный, профессия престижная – адвокат. Смущает, что он женат, есть дочь, но Вадим говорит, что несколько лет как разъехался с женой, они не общаются. Развод – только вопрос времени и юридических формальностей, которые, к сожалению, не просты.
    С Вадимом Таня познакомилась на дне рождения подруги. Они сразу отметили друг друга, переглянувшись за именинным столом. Не искорка страсти пробежала, а трезвое сознание подсказало: мы подходим друг другу. И потом бурная любовь не запылала. Возможно, Тане не дана была способность любить мужчину, как не наградил ее бог музыкальным слухом.
    Человек может прожить, не увидав моря, не попробовав ананаса, не услышав классической музыки, – и ничего страшного с ним не происходит, свою жизнь он не считает пропащей. Сожалеть о том, чего не хочется, глупо.
    Их союз с Вадимом спаяли не любовь и даже не сердечная дружба, а взаимная выгода, комфорт совместного существования. Они много работали, полноценный отдых, пусть и короткий, был необходим. И тратить его на взаимные претензии, упреки, капризы – не рационально. Правда, однажды, услышав песню в исполнении Нани Брегвадзе: «Просто встретились два одиночества», Таня подумала, что это про них с Вадиком.
    Он не хотел ребенка, Таня настояла – ей скоро тридцать, куда дальше тянуть. Вадим поставил условие: отселяемся от твоих родителей, у нас должна быть своя семья. И тогда родители совершили ужасную ошибку: продали свою трехкомнатную квартиру в тихом центре, купили себе однокомнатную на окраине. Разницу в деньгах отдали Вадиму, который еще взял кредит в банке и купил двухкомнатную квартиру в новом престижном жилом комплексе. Все сделки были совершены до того, как Таня с Вадимом расписались.
    Когда Игорьку исполнилось полгода, Таня вышла на работу. Отделением тогда заведовал Сергей Семенович, Эсэс, как его все звали. Татьяна была его любимой ученицей. Эсэс хворал и собирался на пенсию, мечтал оставить отделение Татьяне, но требовалось хотя бы еще годик поработать вместе.
    Няней стала бабушка, мама Татьяны. И папа практически поселился в новой квартире. Он помогал ухаживать за Игорьком, да и не скажешь пожилому человеку, чтобы отправлялся на ночь глядя к черту на кулички. Без мамы Татьяна ничего не добилась бы в карьере. Ночные дежурства плюс наезды в клинику по выходным. Это завел еще Эсэс: если никто из хирургов отделения не дежурит по больнице, то приезжают по очереди, один – в субботу, другой – в воскресенье. Пусть на полдня, но приезжают, делают перевязки. Вот и выходило у Тани, что каждый третий выходной в месяц был рабочим.
    Иногда она мысленно корила себя: «Я плохая мать», – но тут же вспоминала, как американец, присутствовавший на ее операции, сказал, что она, Татьяна, хирург от бога. Возможно, сыну не повезло с мамой, зато повезло с бабушкой, а еще больше повезло Татьяниным пациентам, которых она отводит от невидимого края могилы.
    Вадима присутствие тещи и тестя раздражало. Татьяна не соглашалась на то, чтобы старики с ребенком перебрались к себе. «Мы и так мало видим сына, – говорила она, – а если переедут, вообще оторвемся от Игорька, ведь не наездишься к ним».
    Мягко говоря, муж был нечадолюбив. Он никак не участвовал в воспитании дочери от первого брака и к трогательному взрослению сына, которое Таня отмечала ежедневно, был равнодушен. Вадим ссылался на мнение каких-то ученых, утверждавших, что отцовская любовь просыпается, когда с ребенком возможно интеллектуальное общение. «Было бы чему просыпаться», – тихо комментировал Танин папа, который обожал дочь еще до ее появления на свет. Родители видели, что у Тани в доме неблагополучно. Вроде мирно, но холодно. Без ссор, но и без радости.
    Даже когда семья создается по большой любви, неизбежны конфликты, трудности, преодоления. А когда семья – добровольное партнерство, она вообще нежизнеспособна. С партнерами имеют дело, пока те выполняют договорные обязательства. А кому нужен партнер, который нарушает правила игры? Татьяне казалось, что Вадим-партнер должен пожертвовать удобствами ради сына. Вадим считал, что Таня-партнер пренебрегает его интересами в угоду бабским глупостям.
    И все-таки, когда Вадим заговорил о разводе, у Тани навернулись слезы. Крах он и есть крах, обидно, когда семейный корабль идет ко дну, даже если корабль дырявый. Но потом Таня поняла, что ей не столь горько терять Вадима, сколь жалко их старую квартиру. Там витал дух бабушки и дедушки, но пришлось их вещи на помойку вынести. Там была Танина любимая с детства уютная комната – настоящее гнездышко девочки, постепенно превращавшейся в женщину. Там прошла жизнь родителей: мама переступила порог дома восемнадцатилетней испуганной девушкой и оказалась в теплой дружной семье, которой служила верно, истово. Стены той квартиры видели, как стареют Танины родители, а она взрослеет, как умирают друг за другом бабушка и дедушка, надолго замолкает смех, но потом начинает звучать вновь, боль потери утихает. Каждая вещь в их квартире имела свою историю, будь то фото в рамках на пианино или картины на стенах, в шкафах хранились детские рисунки папы и Тани, рукописи дедушки, пытавшегося писать мемуары, и перевязанные выцветшей ленточкой поздравительные открытки, которые собирала бабушка. Еще многое дорогое – бесполезное, ненужное, захламляющее, с чем можно смириться в старой квартире, но глупо держать в новой. Если уж Тане было тяжко расставаться с «плюшкинским барахлом», как называл все это Вадим, то что говорить о Таниных родителях.
    Теперь, после развода, Таня с родителями будет жить в двушке, обустроенной на вкус Вадима в стиле холодного хайтековского минимализма, который даже смех ребенка плохо согревает. А Вадим отправится в однокомнатную.
    Обидно, но других вариантов нет, старую любимую квартиру не вернешь. Так рассуждала Таня, но не Вадим.
    Он объявил о намерении развестись рано утром, специально встал в шесть, вместе с Таней, хотя обычно может себе позволить спать подольше.
    Таня проглотила слезы, мысленно обругав себя за то, что оплакивает потерю не мужа, а старой квартиры. Она негодная жена, и муж ее бросает справедливо.
    – Когда ты переедешь в Жулебино? – спросила Таня.
    – Я? – изумился Вадим. – Это ты, то есть вы переезжаете в Жулебино. Чем скорее, тем лучше.
    – О чем ты говоришь? Вадим, я опаздываю, у меня сегодня три операции. Одна – сложнейшая.
    – А у меня сложнейший судебный процесс.
    – Давай обсудим это вечером? Пожалуйста! Ты сообщаешь информацию, сначала шокирующую, потом чудовищно бессмысленную, а мне надо бежать…
    Таня говорила и одевалась в прихожей, она призывала Вадима не пороть горячку, хотя сама летела как на пожар.
    Больная, которой предстояла сложная операция, очень просила утром увидеться с ее мужем, просила как о небесной милости. Ясное дело: муж пациентки будет денежную благодарность в конверте вручать. Это – нормально, правильно и… ерунда. Таня благодарности в виде купюр принимала, по цепочке подчиненных раздавала и не знала медиков, которые чурались бы гонораров и жили на одну нищенскую врачебную или сестринскую зарплату. Но Татьяна придерживалась правила ничего не брать до операции. В сглаз не верила, однако предоплату считала недопустимой. Всякое может случиться, и здесь не бизнес на крови. Да и в конвертах мало кто приносил, большинство выражали благодарность спиртным – это хирургу Сомову, единственному мужчине в отделении, который счастливо не спился на дорогущих коньяках и виски. Тане и Веронике, третьему штатному хирургу, чаще всего дарили духи и прочие парфюмерные наборы. Таня не любила экзотических ароматов. С легкой душой передаривала французские духи. Ее атмосфера – больничная: с антисептиками, с подваниванием общего на два отделения туалета, с хлоркой, с запахами больничной еды, развозимой по палатам. Вероника дорогой парфюм ценила. Она стажировалась в Америке, она из династии почетнейших врачей. А руки выросли-таки не из того места. Хорошо хоть, сама это понимает, не прет на рожон, не качает права, не задействует папу-академика. Но за Вероникой глаз да глаз нужен на операции. Простейший ход десять раз отрабатывает, на одиннадцатый только получается терпимо.
    Хирургия, как любое рукоделие, передается от учителя к ученику. Как ни описывай краснодеревщик в пособии технологию изготовления дивана или вышивальщица – тайны наложения стежков, тот, кто по написанному будет стараться повторить, изведет много дерева и выбросит много вышивки. А человеческий организм – это не мебель и не кусок материи на пяльцах.
    О гонорарах, хирургах-подчиненных и даже о предстоящем разводе Татьяна по дороге на работу не думала. Она мысленно прокручивала ход предстоящей операции. Пропускала начальный этап – Вероника натаскалась, она ассистирует.
    Опухоль в молочной железе – не типичный флюс на типичной ягодице. Рак у всех свой и в своем месте, хотя это место размером с дыньку. Молочная железа, по сути, – железистая и жировая ткань с протоками и сосудами. Красивый бюст – это много жировой ткани, и только. «Раком» наш народ злокачественную опухоль назвал, потому что эта онкология была самой распространенной, и груди больных погибающих женщин походили на чудовищные клешни рака-монстра.
    У пациентки, которую Таня будет оперировать, злокачественное образование в виде кривой кляксы располагалось в одном из нижних квадратов молочной железы. Проблема заключалась в пластике – как красиво и изящно сделать пересадку, ведь сосок пациентке можно оставить. Татьяна долго сидела над анатомическим атласом, продумала основной и резервный варианты. Теперь, протискиваясь в вагоне метро, ухватываясь за поручень, отвоевывая место в стратегически важном углу около дверей, Таня вдруг поняла, что начинать надо с резервного варианта.

    После четырех с лишним часов стояния у операционного стола, когда спина ныла, как побитая, когда старшая медсестра Ира отпаивала Татьяну чаем в ординаторской, уговаривала хоть бутербродик съесть, Таня счастливо улыбалась. Она нашла красивое решение. Грудь у женщины будет – загляденье, никто не догадается, что в прошлом был рак.
    – Наверное, муж какой-то подарок хороший сделал? – спросила Ира, для которой все счастье женской судьбы заключалось в мужском внимании.
    Улыбка растаяла.
    – Подарок замечательный, что и говорить, – пробормотала Таня.

    В Танино отсутствие у Вадима с ее родителями состоялся разговор. Можно только представить, что муж им наговорил. Мама, папа, Игорек уехали в Жулебино. Когда Таня вернулась домой, их вещи были собраны и упакованы в большие клетчатые сумки, с какими мелкооптовые торговцы шастают по рынкам. Не в чемоданы или в коробки – в сумки. Вадим потрудился их купить. Он сказал, что «Газель» для перевозки вещей уже стоит во дворе. Он отказывался обсуждать с Татьяной это возмутительное выселение.
    – Я подам на тебя в суд! – вспыхнула Таня.
    – Опоздала, я уже подал иск. На развод и раздел имущества, тебе придет повестка. Посторонись, подержи дверь лифта, я буду выносить вещи. Кстати, драгоценности, которые тебе дарил, я оставил себе, у меня есть магазинные чеки на каждую цацку.
    Тане ничего не оставалось, как отправиться к маме, папе и сыну.

    На суд она шла в полной и абсолютной уверенности, что справедливость восторжествует. Драгоценности, посуда, компьютеры, домашний кинотеатр, фотоаппараты, видеокамера – черт с ними, пусть подавится. Но квартира! Пусть не вся новая квартира им отойдет, но бо́льшая часть – соответствующая взносу Таниных родителей. Квартиру можно продать, получить деньги, продать жулебинскую однокомнатную, в итоге купить что-нибудь не столь тесное, как их нынешнее жилье. Головная боль, конечно, но другого выхода нет.
    Родители решительно настояли на том, чтобы отправиться на суд вместе с Таней, все-таки это их деньги присвоил Вадим, они свидетели. Танина мама любила смотреть по телевизору передачи про якобы реальные судебные процессы, но не догадывалась, что они с папой выступают не свидетелями, а ответчиками с обидным дополнением – «третьи лица». После суда мама сказала: «В телевизоре все совершенно иначе». И больше никогда не смотрела передачи, в которых торжествует липовое правосудие.
    Судьей была Журавлева. Она быстро проговорила что-то вроде: процесс по иску… объявляется открытым, суд в составе… Потом спросила, есть ли отводы суду. Таня прекрасно видела, как Журавлева и Вадим обменялись понимающими взглядами. Да Вадим и не скрывал, всем видом показывал: я с судьей вась-вась. И тем не менее Таня не стала выдвигать отвод Журавлевой: какая, в сущности, разница, кто судья, если закон на их стороне?
    Развели Таню с мужем быстро. Вадим представил список совместно нажитых вещей и заявил, что по каждому пункту может доказать свое право на собственность. Хотя ей многое из этого списка не было бы лишним, Таня не стала возражать. За два месяца до суда Вадим выказал себя таким мерзавцем, что противно после него пользоваться вещами. Иное дело – квартира.
    И тут началась фантасмагория. Вадим купил квартиру до женитьбы и уже поэтому был ее полноправным владельцем. Таня и ребенок даже не зарегистрированы в этой квартире. В свое время ей показался разумным довод мужа: лучше вам прописаться в Жулебине, чтобы после смерти твоих родителей, дай им бог долгих лет, без проволочек вступить в права наследования.
    – Вы можете доказать, что передавали истцу деньги на покупку квартиры? – спросила Журавлева.
    – Конечно, – ответил Танин папа.
    – Я вас слушаю.
    – А что я должен говорить? – растерялся папа.
    – Вы можете представить суду расписки о передаче денег?
    Расписок у них не было.
    – Вы можете представить свидетелей передачи сумм?
    Папа покрылся пятнами, а мама смертельно побледнела.
    – Я вас хочу спросить! – вскочила Таня.
    Она хотела спросить: «Какие могут быть расписки или свидетели, когда деньги отдаются практически мужу, вопрос регистрации брака – дело нескольких дней?»
    – Суд спросить? – вытаращила глаза Журавлева.
    Она была шокирована. Словно Таня не просто сморозила глупость, а нанесла чудовищное оскорбление.
    Вадим прятал улыбку, смотрел в стол, перебирал бумажки, которых притащил целую кучу. А Таня не подумала даже договор о продаже их старой квартиры захватить.
    – Но я вижу, что вы готовы принять неправильное, несправедливое решение, – продолжала Таня. – Вы ведь должны понимать, кто здесь обманщик, а кто обманутый!
    – Вы получаете замечание о неуважительном отношении к суду, – процедила Журавлева.
    Квартира отошла Вадиму.
    Родители Тани были морально раздавлены. Они шли в храм закона, а оказались в тупике правосудия. У папы было предынфарктное состояние, у мамы – предынсультное. Пришлось положить их в больницу. Таня отменила операции, взяла отпуск, чтобы выхаживать родителей. Как назло, расхворался сын. Выручила Ирина. Она тоже взяла отпуск, сидела с Игорьком. А когда Таня падала с ног, Ирина ехала в больницу вместо Тани, которая оставалась с сыном. Они перешли на «ты». Ирина оказала бесценную помощь. Единственным недостатком была Иринина болтливость, она не закрывала рот. Все мужчины у нее делились на настоящих мужиков и подонков. Маленькому Игорьку Ирина заявляла: «Твой папа мерзкий подонок и сволочь!» Ире казалось, что, если она будет неутомимо поносить Вадима, Тане станет легче.
    А Таня почти не думала о бывшем муже. Все зло мира сосредоточилось для Тани в Журавлевой. Таня не подозревала, что может испытывать такую испепеляющую ненависть, почти маниакальную, не отпускающую ни днем, ни ночью. Журавлева, наделенная властью судить людей, не могла не видеть, на чьей стороне правда. Слепой увидел бы, глухой услышал бы. Журавлева цинично, по закону – не придерешься, сотворила произвол. Журавлева виновата в том, что Танины родители едва не умерли от горя, постарели на десяток лет, превратились в брюзжащих старичков, разочарованных в системе правосудия, не верящих в справедливость. Журавлева виновата в том, что Таня и сын спят на раскладушках, а старенькие родители – на тесном диванчике. В пятнадцатиметровую комнату просто не втиснуть больше мебели. И никаких перспектив, Танина зарплата даже ипотечный кредит в банке не позволяет получить. Мама иногда плачет: «Как хорошо мы жили в старой квартире, она мне снится». В маминых слезах виновата Журавлева. Папа говорит: «Скорей бы в ящик сыграть, вам легче будет». И в этом виновата Журавлева.
    «Виновата, виновата, виновата!» – бухало в голове.
    «Да что же это со мной? – думала Таня. – Я сама виновата в том, что вышла замуж за Вадима, была наивной доверчивой простушкой. Недостойно перекладывать свою вину на другого. А достойно судить людей нечестно? Вот опять! Это какой-то злостный душевный псориаз – чешется, покрывает сознание язвами и не поддается лечению».
    Ненависть к Журавлевой терзала Таню несколько месяцев. Лишь благодаря работе и необходимости поддерживать родителей, изображать перед ними оптимистку, которая верит в светлое будущее и врет, что в банке обязательно дадут ипотечный кредит, вот только экономический кризис пройдет, Таня выкарабкалась из мучительной депрессии. Через год она вспоминала о Журавлевой как о страшном сне – было, прошло, надо жить наяву, а не в дурмане ночных кошмаров. Через два года почти не вспоминала о Журавлевой. Сволочь и сволочь, Журавлевых много, что ж, теперь из-за них вешаться? Хотя Татьяна отчетливо представляла, что слабовольный человек мог бы и повеситься. Несправедливость для кого-то бывает страшней войны.
    Через два с половиной года Татьяна обнаружила Журавлеву в палате своего отделения. И ненависть, не растворившаяся, а, напротив, устоявшаяся, мутная, набродившаяся, – ударила, как взрыв болотного зловонного газа, не продохнуть.

3

    Главврач попросил Татьяну зайти к нему в кабинет после пятиминутки. Кирилл Петрович был хорошим хирургом и отличным организатором. Последнее качество для руководителя важнее. Одно время министерство здравоохранения возглавлял оперирующий хирург. Стране в целом и медикам в частности не нужен практикующий министр-хирург. Те четыре-пять часов, которые он простоит у операционного стола (плюс передвижение по московским пробкам), важнее потратить на организацию дела во вверенном ему министерстве и на наведение порядка с охраной здоровья граждан в государстве.
    – Журавлеву видела? – спросил Кирилл Петрович.
    – Видела. Я оперировать ее не буду. – Татьяна решила сразу поставить точки над «и».
    – Как это не будешь? – удивился главврач.
    – У нас есть другие хирурги.
    – Танька, ты с ума сошла?
    Таньками, Вовками, Машками, Сережками главный называл их только в минуты большого расположения, например, после особо выдающегося трудового успеха, то бишь блестящей операции. А тут назвал Таню простецки от растерянности.
    – Мне, – потыкал Кирилл Петрович в телефонный аппарат, – по поводу этой Журавлевой только Президент страны и Папа римский не позвонили.
    Таня вздохнула и отвернулась, всем видом показывая непреклонность.
    – Личное? – допытывался главврач. – У тебя с этой бабой связано что-то личное?
    – Да.
    – А что? – спросил Кирилл Петрович с любопытством, которым страдала записная сплетница Ира, но которое странно было видеть у главврача.
    – Неважно.
    – Очень даже важно! Колись!
    – Извините, Кирилл Петрович.
    – Ты меня под монастырь подведешь! Уперлась она! Ты знаешь, что Перепелкин (это был главный онколог Москвы) сказал Журавлевой? Он ей сказал: «Если бы у меня были сиськи, в которых завелась бяка, я доверился бы только Назаровой».
    Если Кирилл Петрович и хотел польстить, у него не получилось. Похвала прозвучала как обвинение.
    Таня подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза:
    – Журавлеву я оперировать не буду!
    – Будешь как миленькая! И прооперируешь, как богиня.
    – Нет! Завтра я напишу заявление на отпуск. Вернее, послезавтра, завтра операция сложная, больная давно ждет!
    – Видела отпуск? – Главный врач показал Тане кукиш.
    – Видела. Возьму больничный, имею право, как любой российский гражданин.
    – Ты не гражданин! – рявкнул Кирилл Петрович. – Ты хирург! Тебе капризы не положены. – Он сбавил тон: – Делаешь пластику Журавлевой, и я отправляю тебя на международный конгресс в Париж. На неделю!
    – Спасибо, нет!
    – А через три месяца слет онкологов в Милане. Не твоя специализация, зато шопинг там, говорят, фантастический.
    – Не трудитесь меня подкупить.
    Кирилл Петрович вскочил, обежал стол, распахнул дверь кабинета, заорал:
    – Лена! Нам сколько чая ждать? Ты задницей к стулу прилипла?
    Никакого чая он до того не просил и вообще не имел привычки чаи гонять с подчиненными. Только с высокого полета родственниками пациентов.
    Лена принесла чай на подносе, украдкой посмотрела на Таню: держитесь! Секретарь главврача дружила с Ирой, они были в курсе всех больничных сплетен, обладали некоей теневой властью, которую, впрочем, никогда не использовали во вред любимым докторам. То, что доставалось нелюбимым, как правило бесталанным, не в счет.
    Кирилл Петрович стоял у окна, смотрел на улицу. Водил пальцем по стеклу. Не слышал противного скрипучего звука, думал о чем-то своем. Вспоминал?
    Он отошел от окна, сел не в свое начальственное кресло, а напротив Тани за приставной столик. Крутил чашку с чаем на блюдце, высчитывая скорость вращения, при которой напиток не выплеснется. Таня, никогда прежде не видавшая Кирилла Петровича в таком состоянии, уж собралась рассказать ему про свою ненависть к Журавлевой.
    Не успела. Заговорил Кирилл Петрович.
    – После института меня распределили в Брянск. Повезло, потому что там был классный хирург, Виктор Александрович Протасов, который поставил мне руку, научил уму-разуму. И богатая практика – пять щитовидок в день, три опухоли желудка или легкого.
    «Повезло, – мысленно согласилась Таня. – В столичных клиниках ребята по десять лет „стоят на крючках“, то есть держат края вскрытой полости, наблюдают с завистью, как оперируют шефы».
    – Мы жили на окраине, снимали домик с палисадником и удобствами во дворе, – продолжал Кирилл Петрович. – Потому что рояль жены Катьки не помещался в комнату общежития. Я купил мотоцикл и каждое утро с ветерком подкатывал к больнице. Рядом с нашей хибарой стоял кирпичный дом начальника райотдела милиции. По тем временам – поместье, по нынешним – заурядное строение. Но там был сад. В Брянской области замечательные яблоневые сады…
    Кирилл Петрович замолчал, Таня не торопила. Приоткрылась дверь, заглянула Лена, оценила обстановку и тихо закрыла дверь. Наверное, в приемной кто-то важный чужой или свой с неотложными проблемами. Лена держит оборону.
    – Мой старший Васька, ему тогда было восемь, с пацанами залез в соседский сад за яблоками. Вообще-то Васька был домашний, на улицу не выгонишь. Книжки читал и по пять часов за роялем сидел. Катька тряслась от радости: способности уникальные и усидчивость поразительная. Она в Брянске от скуки выла бы, если бы не Васька. Мечтала о его выдающейся карьере. Своя не удалась, в студента-медика втюрилась, так хоть сын пробьется. А в тот черный день дернула нелегкая Ваську на улицу отправиться, с местной шпаной связаться…
    Кирилл Петрович снова замолчал. Вертел чашку, чай выплескивался на блюдце, Кирилл Петрович не замечал.
    – Он спустил на мальчишек собак. Ну, вот скажи мне! – грохнул Кирилл Петрович чашкой так, что весь напиток выплеснулся на стол. – Сколько три пацана могут яблок своровать? Ну, пять килограмм, пусть центнер! Я бы ему сто центнеров привез. Там яблок было – как грязи!
    Таня знала, что жена главврача аккомпаниатор в филармонии, старший сын Василий – в каком-то компьютерном бизнесе, а младший пошел по стопам отца, учится в медицинском.
    «Вас за двадцать лет не отпустило, – думала она, – а хотите, чтобы у меня через два года ненависть рассосалась. Собака наверняка порвала мальчику сухожилия».
    – Пес порвал ему предплечье. В клочья. Мы всем отделением двенадцать часов штопали. Три через три часа сменялись, Виктор Александрович во главе бригады или я, ребята ассистируют. Никакой микрохирургии, как ты понимаешь, но сработали мы классно. В Москве лучше бы не сделали.
    «Но про музыку пришлось забыть», – подумала Таня, и в подтверждение ее мысли Кирилл Петрович сказал:
    – Но про рояль Ваське и Кате надо было забыть. Они пытались, конечно, реабилитация прошла отлично, функции кисти полностью восстановлены… для бытовых нужд, но не для настоящих занятий музыкой. Мильтона этого я хотел убить. Страстно хотел! Утром просыпался с желанием убить и вечером ложился с желанием убить. Коллеги и жена Катька дули в уши: не связывайся, пожалуйста, не донкихотствуй! У местных бонз все схвачено: в суд подавать бесполезно, набьешь ему морду – тебя же засудят, карьера коту под хвост, семья туда же. Вот такая история. Но сказочке еще не конец. Прошло полгода, дежурю я по больнице, и привозят среди ночи по «скорой» нашего доблестного защитника правопорядка – эту суку. Прободная язва, сильнейшее кровотечение. Тут бы мне его и прикончить – легко, без усилий, никакая экспертиза не подкопалась бы. И я руки не замарал бы – просто фактор времени, просто больной погиб на операционном столе. С подобным диагнозом при позднем обращении случается в пятидесяти процентах случаев.
    – Но вы его прооперировали?
    – Правильно мыслишь, девочка. Как бы я жил с таким грехом? Хотя, когда он выписывался, пришел благодарить, я ему высказал все, что накипело, в выражениях далеко не дипломатических. Он за десять метров меня обходил потом. Я тут насвинячил? – уставился главврач на лужицы чая на столе. – Нервы ни к черту.
    – Кирилл Петрович, я вам очень благодарна за то, что сочли необходимым рассказать мне эту историю. Я искренне тронута. Но в операции Журавлевой нет никакой экстренности. У вас не было выбора, а у меня есть. И я его сделала. Петр Сомов может прекрасно провести операцию, Вероника проассистирует.
    – Считайте, что я этого не слышал! И не вздумайте писать отказ от операции, не пройдет. – Главврач поднялся, давая понять, что разговор окончен.
    Он смотрел на Таню с хмурой досадой: я с тобой разоткровенничался, а ты плевала на мои откровения.
    – Кирилл Петрович…
    – Доктор Назарова, можете идти, готовьте больную к операции.

    Таня шла в свое отделение и думала о том, что не имеет морального права оперировать человека, которого ненавидит всей душой. А случись неудача или осложнения? Выяснить, что у Тани личные счеты с Журавлевой, проще простого. И законница Журавлева затаскает ее по судам. Но эти опасения – на десятом месте. На первом – абсолютная Танина непереносимость этого человека. Не видеть Журавлеву, не слышать, не лечить, вычеркнуть из памяти, забыть навсегда. Если есть Бог и он наказал Журавлеву, то почему заодно и Таню? За какие грехи?
    В коридоре Таню остановила пациентка Оля:
    – Татьяна Владимировна, вы обещали, что мне снимут дренажи, а Петр Александрович не соглашается.
    Татьяна вдруг стала орать:
    – Я вам ничего не обещала! Хватит устраивать истерики! У вас серьезнейшее заболевание, а вы из-за какой-то блажи не даете себя лечить. Я не делала бы вам операцию, знай, какие фортели начнете выкидывать. Я вас выпишу за нарушение режима! Выдирайте дома дренажи, хоть это вам не спицы из пальца клещами вытащить. Если вы лучше меня знаете, как вести послеоперационный период, – скатертью дорога!
    Из перевязочной выскочили Сомов, ординаторша Люся и Вероника. Прибежали дежурная медсестра и Ирина. Распахнулись двери палат, и ходячие больные высыпали в коридор.
    Татьяна заткнулась, только когда увидела одобрительное выражение на лице Журавлевой: правильно, надо в ежовых рукавицах всех держать!
    Развернувшись, Таня быстро ушла в свой кабинет. За десять лет работы она кричала на врачей и сестер, за закрытой дверью ординаторской, считанное число раз. И поводы были более чем серьезные. Татьяна умела разговаривать с больными жестко, но никогда не повышала на них голос. Могла сказать: «Если вы не будете продолжать лечение, то умрете через два года». Но никогда не верещала на невротичную пациентку на глазах всего отделения. Спасибо Журавлевой! Ее присутствие уже дает о себе знать.
    Минут через десять в дверь поскреблась Ира, вошла, не дожидаясь приглашения, села на стул.
    – Там, – кивнула она на стенку, – все шепотом разговаривают, передрейфили.
    – Что с Олей? Плачет?
    – Нет, в ступоре. Я ей феназепаму дала.
    – Ира, сколько раз повторять? Только врачи делают назначения!
    – Да ладно! – отмахнулась Ира. – Слушай, эта Журавлева ведь судья? Та самая, что тебя с Вадимом разводила и квартиру ему присудила?
    На «ты» Ирина и Таня переходили только без посторонних.
    – Тебе, Ирка, в сыске работать.
    – Мне и тут неплохо. К главному ходила от операции отказываться?
    – Все-то ты знаешь. Лена донесла?
    Ира пропустила вопрос мимо ушей и принялась горячо убеждать:
    – Правильно, Таня, не соглашайся! Если что наперекосяк, тьфу, тьфу, тьфу, – Ира суеверно постучала по столу, – эта Журавлиха затаскает по судам, мало не покажется.
    «Мыслим одинаково», – отметила Таня.
    – Возьми больничный, – советовала Ира. – По уходу за ребенком, например. Педиаторша в районной поликлинике вашей – мировая баба! Она поймет. Хочешь, сама с ней поговорю?
    – Спасибо, не надо! Пригласи ко мне, пожалуйста, Веру Панову – ту, что с Олей в одной палате.
    Ира была разочарована быстрым окончанием разговора, но подчинилась беспрекословно. Таня отбросила мысли о Журавлевой, о главвраче, о своем начальственном приступе в коридоре. Надо было решать с Верой.
    «Какая славная эта Вера», – думала Таня. Волосы собраны в задорные хвостики над ушами. Пестрые веселенькие бриджи, белые носки и смешные пухлые розовые тапочки в виде поросят. Одежда и прическа Веры – вызов диагнозу. Так наряжаться в скорбной больнице может только человек, не смирившийся с судьбой. Это прекрасно для самого человека и отлично действует на других пациентов. Вот только сверху на Вере майка с фривольной надписью на английском, а под майкой левая выдающаяся молочная железа с силиконовым протезом, а правая железа отсутствует – провал. Вере не делали пластику, туманно пообещали, что в будущем она сможет поставить такой же протез, как в левой груди. Будущее было не очень вероятным и очень-очень отдаленным.
    «Как же мне всех вас жалко!» – всхлипнула про себя Таня.
    Когда Таня была маленькой, мама водила ее в поликлинику, там висели санпросветовские плакаты про пользу мытья рук, про грипп и кариес. Будь Танина воля, она сейчас выпустила бы плакаты, нет – по телевизору социальную рекламу запустила бы: фото худющей девушки-супермодели и рядом в столбик ее диагнозы. Однажды Таня с приятельницей-гинекологом ходила на показ мод.
    – Все – кандидатки в мои пациентки, – шептала на ухо подруга, когда по подиуму маршировали глистообразные девицы. – По женской части полнейшая дисфункция. Чтобы смогли родить, надо полгода лечить и откармливать.
    Веру откармливать было некогда, полугода в запасе у них не имелось.
    Она вошла и присела на краешек стула, на котором три минуты назад нога на ногу сидела Ира.
    Таня не успела рта открыть, Вера заговорила первой, выпалила:
    – Татьяна Владимировна, вы были не правы по отношению к Оле! Она ведь не притворяется!
    «Знаю, что не права, – мысленно ответила Таня. – Безобразно сорвалась. Но у меня, девочка, есть смягчающие обстоятельства в соседней палате».
    – Я пригласила вас, чтобы не Олины, а ваши проблемы обсудить, – сказала Таня.
    – У меня хер-ту-нью? – спросила Вера.
    Неблагозвучное для русского уха английское название рецептора – одного из самых зловредных.
    Вера, не без помощи Татьяны Владимировны, была подкована в онкологии, прочитала в Интернете все, что было доступно непрофессионалу.
    Татьяна кивнула и продолжила:
    – Мы вас выписываем, как только химиотерапевт Борис Иванович Кривич назначит вам лечение. Дело одного-двух дней. Вы можете получать это дальнейшее лечение в районном онкодиспансере по месту жительства или в поликлинике при нашей больнице, под наблюдением Бориса Ивановича. Но рекомендовала бы вам… – Татьяна замолчала, собираясь с духом. – Рекомендовала бы вам обратиться к другому специалисту, Виктору Семеновичу Бочкареву. Он работает в больнице, которая расположена за городом. Далеко ездить, да и не дешево, наверное, обойдется. Кроме того, врачи не очень любят пациентов, прооперированных в других клиниках.
    Таня уговаривала Веру и одновременно разубеждала. Таня сама не знала, чего больше хочет: передать Веру в надежные руки или избежать новых проблем с Кривичем, их отношения и так далеки от радужных.
    Мужественная Вера, стойкий оловянный солдатик, задрала голову – не хотела, чтобы пролились накатившие слезы.
    – Я все поняла, Татьяна Владимировна. Только ответьте мне честно, пожалуйста.
    «Сколько мне осталось жить?» – готовилась Таня услышать привычный вопрос. И не угадала.
    – Вы мне советуете обратиться к другому врачу, потому что не хотите портить статистику своей клинике?
    – Что за глупости вы несете! – возмутилась Таня. – Зачем бы я стала посылать вас в другую клинику? Чтобы их статистику попортить? Вера, думайте, что говорите! Мне в голову не пришло бы подсовывать своему приятелю и лучшему химиотерапевту столицы безнадежного больного.
    «А ведь подсуну, – подумала Таня. – Вдруг выкарабкается».
    – Спасибо, Татьяна Владимировна!
    В глазах Веры за линзой непролившихся слез светились страх и надежда, отчаяние и мужество, испуг маленькой девочки и готовность к бою зрелой женщины.
    – Только вы, пожалуйста… – начала Таня.
    – Все будет тип-топ, – улыбнулась Вера. – Кривича рекомендации принять, отблагодарить горячо материально. Насколько горячо?
    – Увольте меня от ответов на подобные вопросы. Бочкареву я позвоню и дам вам его координаты.
    «Если он согласится», – мысленно добавила Таня. Она не хотела набивать себе цену, описывая, как непросто ей будет уломать Бочкарева.
    – Татьяна Владимировна, – заглянул в кабинет Петя Сомов. – Больная Журавлева в перевязочной.
    «А я туда ее приглашала?» – чуть не вырвалось у Тани.
    Приглашений не требовалось. Каждого поступившего больного хирурги осматривали в перевязочной.

    Они вошли туда по очереди, Таня, натянув маску, первой. Коллеги последовали ее примеру и закрыли лица масками.
    Татьяна быстро, скороговоркой представила Журавлевой докторов:
    – Петр Александрович Сомов, хирург, ваш лечащий врач, Вероника Алексеевна, хирург, Людмила Сергеевна, ординатор. Со мной вы уже знакомы. Мы вас слушаем.
    Коллеги переглянулись. Обычно Татьяна говорила теплее, подбадривала: «Расскажите, как вам повезло захватить опухоль на ранней стадии?»
    Журавлева говорила как по писаному, заученно. Наверное, не раз произносила эту речь перед родными и подругами. Раковые больные либо скрывают свой диагноз, либо посвящают в свои проблемы весь белый свет. Журавлева рассказывала, как маммография выявила образование, как сделали пункцию и анализ показал наличие раковых клеток. Она не могла поверить.
    «Никто не верит до последнего», – подумала Таня.
    Потом посыпались фамилии и звания специалистов, у которых консультировалась Журавлева. Во мнениях расхождения не было – только операция и последующее лечение. Встал вопрос – у кого оперироваться? Журавлева уже дошла до главного онколога столицы.
    «Сейчас скажет про сиськи», – подумала Таня.
    И Журавлева повторила комплимент Перепелкина и посмотрела на Таню с робостью и сомнением одновременно: вы такая умелая, как говорят?
    По тому, как прищурились глаза Таниных коллег, можно было догадаться, что они польщенно улыбаются: знай нашего шефа!
    – В клиниках, где вы консультировались, – сказала Таня, – есть высококлассные специалисты, которые оперируют не хуже, если не лучше меня.
    «Почему бы тебе там не остаться?»
    – Скромничаете? – спросила Журавлева с тем же изучающе-просительным выражением глаз.
    – Отнюдь, – честно ответила Таня.
    На ее микрохирургической операции как-то присутствовал американский коллега. Американец был слишком восторженным, он сказал Перепелкину: «У вас богиня стоит возле операционного стола». Перепелкин – слишком впечатлительный – записал Таню в суперспециалисты. При этом ни Перепелкин, ни главврач не предложили ей место более почетное, денежное. Впрочем, это говорит скорее об их прозорливости. Таня терпеть не могла руководить, административные заботы нагоняли на нее тоску. Ей и десятка подчиненных было много. В идеале Таня хотела бы работать просто хирургом: больной – операция – выхаживание. И никакой головной боли с выстраиванием служебных отношений, с обеспечением отделения всем необходимым, никакого просиживания на совещаниях. А зарплата, понятно, достойная, как у западных коллег. Но таких вариантов в отечественной медицине не предусмотрено.
    – Раздевайтесь, – сказала Таня Журавлевой и, когда та оголилась до пояса, сделала приглашающий жест Сомову: – Петр Александрович!
    После Сомова больную осмотрели Вероника и ординаторша Люся, хотя обычно первой это делала Таня. Она не хотела прикасаться к Журавлевой, но коллеги смотрели удивленно. Они решили, что дурное настроение заведующей связано со взбучкой, которую Татьяна Владимировна получила от главного. Интересно, за что?
    Таня тщательно вымыла руки, вытерла полотенцем. «Это только пациентка, – уговаривала она себя. – Какая тебе разница, кому принадлежат данные сиси?»
    И на какой-то момент Татьяна, прощупывая пальцами молочные железы женщины, забыла, кто перед ней находится. Задала несколько вопросов, уточнила ответы.
    Может, и получилось бы растворить ненависть, заменить ее профессиональным интересом, если бы Журавлева не вздумала острить:
    – Меня за всю жизнь столько не лапали, как в последний месяц.
    В этих стенах произносились фразы много циничнее, острее и фривольнее. Но слова Журавлевой почему-то подействовали на Татьяну как холодный душ: «Я тебя, гадина, лапаю?»
    – Одевайтесь, – сказала Таня. – О подготовке к операции вам расскажет Петр Александрович. Всего доброго! – И повернулась к коллегам: – Начинаем перевязки. Людмила Сергеевна, пригласите, пожалуйста, Филиппову из первой палаты.

    Перевязки закончились к обеду. Загрохотали тележки с большими кастрюлями, запахло кухней, из соседнего гинекологического отделения раздался зычный голос буфетчицы тети Дуси. Поступали и выписывались пациенты, но, сколько себя помнит в этой клинике Таня, час обеда, как гонгом, отбивался тетей Дусей.
    – Девушки-красавицы, – кричала она в коридоре, – комсомолки, отличницы ходячие! Выходи за кормежкой!
    Больничную еду не жаловало большинство больных, две трети содержимого кастрюль уходило в помои. Танина бабушка, пережившая военный голод, пришла бы в ужас, увидев, сколько продуктов идет в отвал. Тане рассказывали, возможно, привирали, что в столовой одной из больниц висел плакат: «Не солите еду! Соль – яд для свиней!» Объяснялось просто: главный повар сбывал объедки на близлежащую свиноферму.
    В Танином отделении питанием медперсонала, как и прочими хозяйственными делами, руководила Ира. Она получала деньги из специального «фонда», созданного на «пожертвования» благодарных больных, готовила дома, каждый день ехала на работу с судочками и плошками.
    Во время обеда Петя травил анекдоты, над которыми ординаторша Люся смеялась с чрезмерным усердием. Коллегам хотелось узнать, почему главный вызывал Татьяну Владимировну, за что фитиля вставил. Вопросов они не задавали, вопросы были написаны у них на лицах. Но Таня не стала ничего говорить. Сделала выговор Люсе за то, что истории болезней не заполнены, выписки не подготовлены. Давно, и не только в Танином отделении, сложилось так, что на ординаторов спихивали большую часть писанины.
    Ирина после обеда ушла к старшей сестре по больнице получать медикаменты, заявился инспектор противопожарной охраны, сказал, что в пятницу состоится инструктаж, на котором присутствие всех сотрудников, включая медсестер, которые не на дежурстве, обязательно. Вот приказ главврача.
    – Но позвольте! – возмутилась Таня. – Как это всего отделения? А кто будет с больными? Кроме того, пятница – операционный день. Прикажете операции отменять?
    – В пятницу у вас операционный, в четверг у аборминальных, в среду у тракальных, под всех не подстроишься.
    Он так выражался: называл абдоминальных хирургов аборминальными, а отделение торакальной хирургии – тракальным. Про инспектора ходили байки, очень схожие с теми, что рассказывают про преподавателей военных кафедр в университетах.
    Татьяна достала сотовый телефон и набрала номер Ирины:
    – Ты скоро? Поторопись, пожалуйста!
    – Распишитесь, что с приказом ознакомлены, – протянул инспектор листок с фамилиями завотделений. Напротив многих уже стояли подписи.
    Таня поставила подпись и спросила, что это за второй список, которым как бы невзначай помахивал инспектор.
    – Тут распишутся те, кто прослушает инструктаж. Отсутствующие без уважительных причин будут лишены премии. Не шуточки шутим, дорогая Татьяна Петровна.
    – Владимировна.
    – Я и говорю. Привожу примеры. В доме престарелых в поселке Верхний Смысл…
    Таня слышала про этот страшный пожар. У поселка было действительно странное название – Верхний Смыв, но никак не Смысл. Таня выслушала про три пожара в медицинских учреждениях, пока не пришла Ирина и не увела инспектора.
    В ординаторской – комнате, в три раза большей Таниного кабинета, но все-таки тесной, – находился диван, ради него пожертвовали отдельными столами для докторов. Угловой стол, на котором стоял монитор компьютера, был один на всех. Но с диваном не расстались бы ни за какие коврижки. На нем можно было прикорнуть в спокойное ночное дежурство. Когда во время многочасовых операций спина у Тани каменела от боли, а этап операции позволял оставить коллег продолжать работу без страха, что напортачат, она выходила из операционного блока, поднималась в отделение, ложилась на диван и уговаривала спину расслабиться. Обещала, что займется физкультурой, пойдет в бассейн и не будет глушить боль инъекциями, к которым прибегала в тех случаях, когда уйти от операционного стола возможности не было. Через тридцать – сорок минут Таня вставала, возвращалась в операционный блок, мылась и переодевалась в стерильное. И напрочь забывала про обещание заняться спиной – до очередного приступа.
    Благодаря дивану их совещания проходили почти в домашней обстановке. Подчиненные сидели на диване, Таня – на вращающемся кресле. Они обсудили план завтрашней операции, текущие дела, выписку больных. Все, о чем говорили, было для Тани ясно и для нее лично было тратой времени. Это требовалось хирургам Пете и Веронике – объяснять принятые ею решения. Таня не показывала виду, но тяготилась необходимостью растолковывать для нее очевидное. Доля руководителя-наставника. Таня считала, что из нее такой же наставник, как из козы гармонист. Стоит ей уйти в отпуск, Петр и Вероника отказывают пациентам со сложными операциями, делают только элементарные. Ее подчиненные безынициативны, боятся рисковать, задавлены ее мастерством и авторитетом. При этом чувствуют себя хорошо и вообще – милейшие ребята.
    Отпустив Петра и Веронику домой, велев Люсе садиться за компьютер и оформлять выписки, Таня вернулась в свой кабинет. Пришла Ира. Неучастие в противопожарном инструктаже обошлось им в бутылку дорогого армянского коньяка из стратегических запасов. Ирина расписалась во второй ведомости за всех сотрудников, включая медсестру, которая находилась в декретном отпуске.
    – Все откупятся, – пришла к выводу Татьяна. – Уверена, что инструктаж не состоится.
    – Откупятся, – кивнула Ира без осуждения. – Что поделаешь, у человека дочь замуж выходит, а хорошее спиртное дорого.
    – Ловко! Верхний Смысл. Надеюсь, у него не много детей. Ира, иди домой, до завтра!
    – А ты?
    – Еще остались дела.
    Ирина не любила уходить раньше Татьяны, но так случалось почти каждый день.
    – Как твоя спина? Массаж сделать?
    – Спасибо, не надо! Пока!
    Таня разговаривала по телефону с Бочкаревым, в дверь просунулась голова Светы Бабкиной, которую завтра будут оперировать.
    Прикрыв микрофон рукой, Таня сказала ей:
    – Обязательно к вам загляну. Через несколько минут.
    И продолжила излагать Бочкареву анамнез Веры.
    Когда закончила, Витя возмутился:
    – Тань, ты сама все понимаешь. Я не господь бог. Это ты у нас богиня.
    После восторгов американца Таня опасалась, что к ней приклеится прозвище. Обошлось, но иногда всплывало.
    – Витя, я тебя очень прошу!
    – Ты знаешь, как у нас не любят больных, на стороне соперированных. А ваш Кривич перестал со мной здороваться.
    – А вот это надо расценивать как комплимент.
    «Он не отказал по медицинским показателям», – отметила Таня.
    – Почему ты хлопочешь о мадам? Денежная?
    В Бочкареве отлично уживались высокий профессионализм и элементарная жадность. Это не страшно. Плохо, когда первая составляющая отсутствует.
    – Не обидит, – заверила Таня. – Мне ее жалко.
    – Ну, даешь! А остальных не жалко?
    – Всех жалко, но Веру жальче. Увидишь ее и сам все поймешь. Витя, Кривич девочку не вытянет, не говоря уж о районном диспансере.
    – А я вытяну?
    – Ты можешь попытаться. Если не ты, то никто.
    – Будет врать-то!
    – Как на духу!
    Витя Бочкарев еще поломался, Таня расхваливала его на все лады, пока не получила согласие осмотреть Веру.
    Таня пошла в палату к Светлане Бабкиной, в пустом коридоре прохаживалась Журавлева. На Тане не было ни маски, ни шапочки. «Сейчас узнает меня», – невольно остановилась Таня. Но Журавлева не узнала, хотя нашла нужным заметить:
    – Я смотрю, все ушли, одна заведующая работает.
    Таня ничего не ответила, пожала плечами и пошла дальше. Что можно было ответить? «Это вас не касается!» Нет, лучше: «Не ваше собачье дело!»
    Присев около кровати Светланы, Татьяна привычно спросила о самочувствии, заговорила о том, что волноваться не надо, что она обязательно заглянет утром.
    – Татьяна Владимировна, я хочу вас спросить.
    – Да?
    – Вот я все думала, думала, откуда у меня злокачественная опухоль, – замялась Светлана.
    – Вы не одиноки. Над проблемой происхождения опухолей бьются лучшие умы человечества.
    – Но, понимаете, я вот подумала… В общем, когда мы с мужем это самое, любовью в смысле секса занимаемся, он любит соски мои сильно-сильно сосать, прямо покусывает. Может, поэтому?
    Татьяна невольно рассмеялась. Какого бреда здесь только не услышишь!
    Но три Светины соседки не улыбались, заинтересованно ждали ответа доктора. Очевидно, данная теория происхождения рака уже была всесторонне обсуждена.
    – Светлана Даниловна, не вините мужа, накусать вам опухоль он не мог при всем желании. Да и желания наверняка не было. Я видела вашего супруга, очень приятный мужчина и к вам, похоже, относится трогательно.
    Светлана расцвела, заулыбалась. Словно положительные качества мужа относились к ней напрямую. Впрочем, ничего удивительного. Кажется, Лермонтов сказал, что мерой достоинства женщины служит мужчина, которого она изберет. Если следовать этой логике, вспомнить Вадима, то с достоинством у Тани швах, нулевое значение.
    Таня посмотрела на часы – половина шестого. Нужно пролистать журналы, найти интересующую статью. Или сразу в Интернете искать? Управится до семи, в восемь будет дома, часок поиграет с Игорьком, уложит его спать. Сын так скучает без нее, что в девять не угомонится, будет жалобным-жалобным голосом уговаривать посидеть с ним. Пора отдавать Игорька в детский сад. Как выбрать хороший и близко от дома? Говорят, очереди в детсады огромные. Значит, нужна протекция, чтобы попасть без очереди. Кто бы мог посодействовать? Хорошо бы маму и папу отправить в санаторий, в Кисловодск, например. А кто будет с Игорем? Пригласить няню. Где ее взять? Сгодится и немолодая женщина, нагрузка невелика – отвести ребенка в сад, привести обратно, накормить, ночевать во время Таниных дежурств.
    Она механически просматривала оглавления в специальных журналах, стопку которых сняла с полки, и думала о домашних делах. Старалась о них думать. Мешали мысли о Журавлевой. Они напирали, как в киношной сцене, когда герой изо всех сил удерживает дверь, в которую с противоположной стороны бьется плохой бандит. Нападающий, как правило, побеждает.
    Какой мерзкий циничный взгляд у Журавлевой. Она смотрит на меня как на прислугу, подавальщицу в занюханной столовке. Кто я для Журавлевой? Докторишка из заштатной больнички. Но, с другой стороны, от докторишки жизнь зависит. Жонглировала фамилиями специалистов. Я должна в ноги упасть и благодарить, что на мне выбор остановила? Ценить как великую милость? Она этого ждала, точно ждала.
    Краем сознания Таня понимала, что преувеличивает. Но это был очень дальний и очень маленький край. Как и два с половиной года назад, внутренние обличительные монологи закручивали спираль ненависти. Что бы теперь ни сделала, ни сказала Журавлева – все будет лишним доказательством ее подлой натуры, добавит медяков в копилку Таниного отвращения.
    Ночью Таня долго не могла заснуть, пыталась проанализировать свои чувства. Если их хорошенько проанализировать, то можно справиться с навязчивыми душевными корчами. Нужно только разложить все на мелкие кусочки, а потом не собирать кусочки в прежнюю фигуру, постараться создать новую, позитивную.
    В ненависти было упоение, потому что ненависть – тоже страсть, а любая страсть щекочет нервы. После суда было упоение раздавленного и униженного. Теперь – упоение власть имеющего. Таня знала немало людей блеклых, скучных, лентяев и бахвалов, не заслуживающих уважения. Но если бы любому из них понадобилась Танина профессиональная помощь, она, не раздумывая, сделала бы все возможное. Журавлева – другое дело. Между презрением и ненавистью такая же разница, как между легким штормом и цунами. Жажды мести не было, хоть за это спасибо! Но Таня стопроцентно знала: она не имеет морального права лечить человека, которого ненавидит всей душой. Утреннее спонтанное «не хочу!» превратилось в разумное и аргументированное «не имею права!». Сложенная фигура оказалась еще суровей, чем первая.
    Да и как бы ни прошла операция, вывернись Таня наизнанку и продемонстрируй высшую степень хирургического мастерства, последствия известны. Когда Журавлева узнает в Тане обиженную участницу судебного процесса, никогда не поверит, что хирург старалась изо всех сил. Послеоперационный период бывает сложным, больных одолевают всякие страхи, мерещатся ужасы. А тут готовый врач-вредитель Татьяна Владимировна Назарова.
    Что же делать? Может, поговорить с Журавлевой прямо? «Вот я, та самая Назарова, которая испытывает к вам понятные чувства после несправедливого суда. Вам лучше обратиться к другому хирургу». Это будет скандал! Вселенский. Свое «честное имя» Журавлева отстоит легко, а Татьяна окажется мстительной мерзавкой, надругавшейся над онкологической больной. Скандал выплеснется за стены больницы, главврач этого никогда не простит.

4

    Журавлева поступила в понедельник. Вторник был операционным днем. Четыре операции: три опухоли щитовидной железы и рак молочной железы. Для Тани жизнь делилась не во времени – до работы и после работы, а в пространстве: операционная и весь остальной мир. В операционной Таня находилась в своей стихии. Не звонили сотовый, городской и местный телефоны, не досаждали пациенты и сотрудники с десятками мелких проблем, растворялись печали о неустроенной личной жизни, отступал комплекс «я плохая мать». Только любимая работа под тихую приятную музыку.
    Петя Сомов пытался ставить в проигрыватель забубенный рок, но Таня решительно запретила. Напомнила про музыкальные эксперименты над крысами. Те, что слушали классику, прекрасно развивались и плодились. А крысы – «поклонницы» тяжелого рока не только исхудали, но перестали размножаться, постоянно пребывая в нервном возбуждении. Впрочем, и за крысами ходить не надо. Музыка-фон не должна быть зло-тревожной.
    Операционных было три – анфилада больших светлых помещений. Соседнюю операционную занимали хирурги из гинекологии, они стояли по обе стороны стола, на котором лежала спящая под наркозом женщина. У гинекологов было включено радио. Для Татьяны обстановка давно привычная, а ординатор Люся, чей взгляд еще не замылился, отметила в первые дни работы:
    – Нормальный обыватель грохнулся бы в обморок.
    – Почему? – удивилась Таня.
    – Только вообразите здесь простого человека, далекого от медицины. Что он слышит и видит? Под музыку Вивальди из человеческого тела вырезают кусок плоти и пришивают в другое место. А рядом два мужика копошатся в разверстом женском нутре. При этом радио сообщает о пробках на дорогах, и Ваня Мане шлет привет, просит песню передать. Что-то в этом есть от обморочного сюра.
    Татьяна не любила праздной болтовни во время работы, но семьдесят процентов манипуляций в ходе операции – рутинные. Коллегам не хочется тупо молчать, невольно возникают разговоры на посторонние темы. И Таня их поддерживала. В ответ на Люсино замечание об обморочном сюре рассказала, как в одном из медицинских институтов, где традиционно высокий конкурс, абитуриентам прокрутили документальные ролики. Первый – бригада реаниматоров спасает человека, у которого остановилось сердце. С художественным кино это не имеет ничего общего. Звучит мат-перемат, пот льется градом по лицам врачей, под мышками у них расползаются темные пятна, конвульсивно дергается тело больного, когда бьет разряд дефибриллятора, открытый массаж сердца – все безуспешно, человек умирает. Второй ролик – про экстренную операцию при открытом переломе бедра и разрыве артерии. И теперь уже хирурги, забрызганные кровью, далеки от киношных воспитанных, вежливых врачей. Никаких тебе: «Будьте любезны, скальпель!», а весьма площадная лексика: «Вася, хрен собачий! Куда ты суешь?» Нечеловеческое напряжение, счет идет на секунды. Третий ролик – осложненные роды. Роженица полубезумна от боли, страха, ее силы на исходе, ножное предлежание плода. У врача перекошенное лицо, он орет и на роженицу, и на акушерку, рассекает промежность, льется кровь… Финал не показали. Наверное, специально, как и финал операции с открытым переломом. После киносеанса половина абитуриентов забрали заявления.
    Они, Таня и коллеги, делали свое дело и обсуждали, правильный ли это ход – обрушить на вчерашних школьников, мечтающих о медицине, страшилки для непрофессионалов. Ведь не всем судьба на переднем крае жилы рвать. Кто-то должен участковым врачом трудиться, старикам аспирин выписывать или детишек от ветрянки лечить. Дерматологи-венерологи тоже славно устроились: был у тебя пациент шелудивый, как шишка, – мази прописал, стал пациент гладкий, как девичья коленка; инъекции сделали – и нет срамной болезни. Врачи всякие важны, врачи всякие нужны. Мнение Тани и ее коллег, понятно, не учитывалось. Но экспериментов с введением в профессию с помощью документальной съемки больше не проводилось. Большой конкурс – престиж института.

    Две щитовидки оперировали Вероника и Петя, сменяясь в роли ведущего хирурга и ассистента. Таня находилась рядом, наблюдала. Третью щитовидку, семидесятилетней женщины, Таня оперировала сама. Узел на узле, спайка на спайке, прорастание опухоли в соседние ткани – кропотливая работа, затянувшаяся. Свету Бабкину взяли на полтора часа позже, чем рассчитывала Таня. Впрочем, пациентка все это время не тряслась от страха, а пребывала в благодушном и расслабленном состоянии благодаря введенным утром препаратам. Когда Светлану привезли в операционную, с каталки переложили на стол, музыка не играла. Это было негласным правилом: пока больной вне наркоза – никакого музыкального сопровождения. Пациент решит, что тут песни поют, а не жизни спасают. Татьяна спустила маску, чтобы Света увидела ее лицо, и показала два больших пальца: все будет отлично! Из капельницы в Светину вену струился наркотический раствор. Света отключилась со счастливой улыбкой. Пока анестезиолог интубировал больную, то есть вставлял в трахею трубку, по которой пойдет газовая смесь, Татьяна рассказывала про Светину версию происхождения ее рака. Коллеги смеялись. Операцию вел Петя.
    – Ну, давай смотреть, – подбодрила его Таня, – чего там ей муж насосал и накусал.
    Таня подключилась только один раз, когда Петя и Вероника ошиблись. В мелочи ошиблись, но Таня не терпела даже мелких погрешностей. Комплекс отличницы, с детства: все, за что берусь, делаю на «пять».
    На завершающем этапе Таня сказала Петру:
    – Хорошо поработал. Иди в отделение, мы зашьем, передохни чуток и сделай перевязки, которые не успели до операций. Семеновой из третьей палаты надо швы снять. Она будет верещать. Семенова верещит при виде клизмы. Пусть Ира ее заговорит.
    Можно было не предупреждать. Ирина не хуже завотделением, а то и лучше ведала обо всех капризах пациентов. И в то же время для Ирины, медсестры-профессионала высшего класса, постоянно сменяющиеся больные стояли на втором месте. На первом – доктора, о них забота. Татьяна – вне классификации, как особо охраняемая матка в пчелином улье.
    Татьяна шила виртуозно. Если у больной не имелось врожденной особенности организма к образованию рубцовых тканей, то после Таниной операции на теле у больной оставалась миллиметровая линия, первое время красноватая, а потом и вовсе незаметная.
    – Смотри, Вероника! – говорила Таня. – Игла входит под углом в девяносто градусов, так легче проколоть, теперь поворот, захватываешь ткань, стягиваешь. Попробуй. Хорошо! Угол меньше, не торопись. Узел слаб. Давай заново. Теперь лучше. Ай, перетянула. Ты их чувствуй.
    – Кого, Татьяна Владимировна?
    – Ткань-тело, иголку и нить.
    Хирургическая сестра шумно дышала носом, недовольная затянувшимся мастер-классом. И так ведь каждый раз у Татьяны Владимировны! Можно было закончить полчаса назад! Анестезиолог и его ассистентка открыто выражали нетерпение: сколько нам здесь торчать?
    Татьяна не обращала внимания на их эмоции. Сколько надо, столько и будете торчать. Работать!
    У Вероники получалось вполне удовлетворительно. Главное – Вероника старалась.
    Ординатор Люся приплясывала на месте:
    – Ну, хоть стежок! Ну, дайте пошить! Хоть узел завязать!
    Татьяна разрешила после подробнейшей инструкции, которая, похоже, пролетела мимо ушей ординатора, обалдевшей от счастья. Анестезиолог и его ассистентка, хирургическая сестра, Таня и Вероника застыли над телом спящей пациентки, наблюдая, как Люся делает первый шов. Их интерес ничем не отличался от интереса людей, наблюдающих за резчиком по дереву, который впервые взял в руки инструмент. У Люси дрожали пальцы. Анестезиолог и прочие не удержались от разочарованного вздоха.
    – Не выходит каменный цветок, – хмыкнул анестезиолог.
    – Ничего! – сказала Таня и протянула руку за иглой. – Первый раз ни у кого не выходит. Где, ну? – рыкнула она на операционную сестру.
    Татьяна шила и в двадцатый раз говорила о том, как правильно вводить иглу, стягивать края, чувствовать натяжение нити. Надо будет, и двадцать пятый раз объяснит, покажет.

    Операционный блок находился на втором этаже, их отделение – на третьем. Они поднимались по лестнице: Таня, Вероника и Люся – измотанные, усталые.
    – Татьяна Владимировна! – вдруг сказала Вероника. – Нам с Петей страшно повезло с вами.
    – Куда повезло? – не сразу поняла Таня.
    – Повезло, что вы не давите нас, что учите, что позволяете самим руками действовать.
    Спина у Тани ныла отчаянно, поэтому, наверное, вырвалось искреннее удивление:
    – Разве? Мне казалось, что я вас вечно контролирую и не даю возможности работать самостоятельно.
    – Мы с Петькой, – продолжала Вероника, – через полгода защитимся. Кандидаты медицинских наук. Идеи – ваши, набранный материал – ваши операции. Имея звание и вашу практическую школу, нас с руками оторвут.
    – «Имея, оторвут» не по-русски звучит.
    – Вот вы вся в этом! – неожиданно вступила Люся. – Такая женщина! И лицо, и фигура! Зашибись! А никто не зашибается.
    – Увы! – Таня усмехнулась.
    – Вы не понимаете! – горячилась Люся. – Мой дедушка был очень главным милицейским начальником по кадровой части. Помните «Семнадцать мгновений весны»? Там на каждого фрица характеристика мелькала: «Истинный ариец, характер нордический…» У наших сотрудников гораздо умнее было в характеристиках. Обязательная графа – самооценка. Вдумайтесь, как верно! Про одного человека: «Самооценка завышена». Про другого: «Самооценка занижена».
    – И ни у кого не было верной самооценки? – спросила Таня, остановившись на лестничном марше, потому что спину пробило электрическим разрядом, не двинуться, едва удержаться от стона.
    – Не было! – подтвердила Люся. – Но это не главное! У вас, Татьяна Владимировна, богини от хирургии, женщины во всех отношениях привлекательной, самооценка ниже плинтуса! Так нельзя!
    «Мне только ординаторши в качестве наставницы не хватало. Надо деликатно поставить ее на место», – подумала Таня. Но больная спина к деликатности не располагала.
    – Людмила Сергеевна! Я считаю неуместным обсуждать с вами мой характер.
    – Извините! – заткнулась Люся.
    С каждой ступенькой настроение у Тани портилось, потому что в отделении находилась Журавлева. Она задаст вполне справедливый вопрос: «Когда операция?» Что ответить, Таня не знает.
    До обеда Ирина сделала Тане массаж. Они закрылись в перевязочной, Таня разделась и легла на стол, на который обычно укладывают пациентов. Ирина мяла ей спину и ворчала:
    – Хоть рентген сделай. Что тебе трудно на четвертый этаж подняться? Секундное дело.
    – Ира, надо Игорька в садик устроить. С чьей помощью?
    – У нас из бывших больных никого по этой части нет. С Леной поговорю, через главного устроим. Рентген сделаешь?
    – И еще хорошо бы найти женщину, которая сына будет в сад отводить и забирать, сидеть с ним до моего прихода. Родителей хочу в санаторий отправить.
    – Найдем женщину. Сегодня план операций на следующую неделю подавать. Что ты с Журавлевой решила?
    – Завтра подадим. Хватит, Ира, спасибо!
    На следующий день секретарь главврача Лена напомнила про план операций, Кирилл Петрович спрашивал. Понятно, что спрашивал из-за Журавлевой, обычно подмахивает эти планы, не вникая. Таня чувствовала себя мышью, загнанной в угол. Позади – стена, впереди – опасность.
    Между перевязками, когда одна больная ушла, а вторую еще не привели, Петя Сомов спросил Татьяну:
    – Нам нужно поговорить?
    Она кивнула, слегка удивившись интонации вопроса. Точно не ему, а Тане нужно о чем-то побеседовать.
    Больных на перевязках было много. Кроме тех, что лежали в отделении, приходили старые, выписавшиеся. Им назначались визиты раз в неделю, в две недели, потом раз в месяц. В коридоре скапливалось до полутора десятков человек. Для многих врачебная необходимость в Танином осмотре отсутствовала, а психологическая была очень сильной. Больные привязывались к хирургу как младенец к кормилице. Они рассказывали, как проходит облучение, лекарственная терапия – немилосердно крали Танино время. Потом их привязанность становилась все слабее и слабее, люди выздоравливали, возвращались к нормальной жизни, забывали как страшный сон онкологическую больницу. Не узнавали Татьяну, встретив на улице, не здоровались.
    Петя вошел к ней в кабинет, молча уставился, словно ждал, что Таня первой заговорит.
    – Я вас слушаю, – сказала она.
    – По поводу больной Журавлевой. Ирина уговаривает меня провести операцию, но по документам ведущим хирургом будете вы.
    – Опять она лезет не в свои дела! – в сердцах проговорила Таня.
    – Вот это точно! – подхватил Сомов. – Ваша фаворитка, конечно, человек незаменимый, но интриганка, каких поискать. Хлебом не корми, дай посплетничать.
    – Не преувеличивайте вреда от ее, как вы говорите, сплетен. Про то, как протекают ваши с Люсей ночные дежурства, кроме меня, никто не знает. Ирина запретила сестричкам рот открывать.
    Петя покраснел. Его жена работала в этой же больнице, в лаборатории. Она была очень милой, приветливой женщиной. Ординаторша Люся, по мнению персонала отделения, в подметки не годилась Петиной жене.
    – Так что с Журавлевой? – ушел от скользкой темы Сомов. – Вы действительно не хотите ее оперировать?
    – Не могу.
    – Почему?
    – Давайте не будем обсуждать мои мотивы.
    – Журавлева – крутая тетка. В палате цветов как у прима-балерины. Татьяна Владимировна, я бы понял обратную ситуацию: вы оперируете, а по документам я прохожу.
    Так уже бывало. Несколько раз Петя устраивал в отделение лично ему нужных пациентов. Дядьку с раком щитовидной железы и женщину с доброкачественной опухолью. Дядька был главой строительной фирмы, за смешную цену отгрохавшей Пете дачу. А женщина – сестрой тещи, с которой Петя был на штыках. Оперировала Таня. Больные думали – Сомов. После операции теща «рассмотрела» в Пете благородные черты, и его семейная жизнь потекла гораздо спокойнее.
    – А ты бы… вы бы… – мялась Таня, – могли бы на это пойти?
    – Запросто!
    – Правда? – обрадовалась Таня. – У мышки появилась лазейка.
    – У какой мышки? – не понял Сомов.
    – Неважно. Петя! Не нахожу слов, чтобы выразить свою благодарность!
    – Татьяна Владимировна, простое дело, а вы чуть на стуле не подпрыгнули от радости. Кто все-таки Журавлева?
    – Для вас – очередная пациентка. И давайте ее…
    – Отправим домой до понедельника, – подхватил мысль Петя.
    Это была практика, заведенная Таней. Больной поступал в отделение, за два дня проходил необходимые обследования и сдавал анализы. Неделя томления до операции, в обстановке, далекой от санаторной, на человека, который чувствует себя совершенно здоровым, действовала угнетающе. Гораздо полезнее провести несколько дней в кругу семьи. В случае с Журавлевой и для Татьяны будет выгода. Даже не сталкиваясь в коридоре, пропуская палату Журавлевой во время обхода, Таня постоянно чувствовала ее присутствие. Будто Журавлева была источником губительной радиации, а Таня страдала лучевой болезнью.
    Она набрала номер домашнего телефона, попросила маму дать трубку сыну:
    – Игоряша! А не рвануть ли нам сегодня в зоопарк?
    – Ур-ра! – завопил сын. – Мы с мамой идем в зоопарк! – радостно известил он бабушку и дедушку.
    – Таня! – взяла трубку мама. – Шестой час, когда ты приедешь, будет семь, зоопарк работает до семи.
    – Не успеваем, – согласилась Таня. – Дай снова трубку Игорьку, пожалуйста. Сыночек, сегодня не получится. Но в субботу – обязательно! То есть не в субботу, а в воскресенье.
    – У-у-у! – жалобно заскулил сын.
    До воскресенья далеко. Мама всегда обещает, но не всегда выполняет обещания.
    – Тихо-тихо! Игорюндий! Давай обсудим с тобой следующий вариант. В субботу ты едешь со мной в больницу. Я тут немного поработаю, а потом отправляемся в зоопарк. После мартышек и слонов идем обедать в кафе. Но никакого мороженого ядовитого цвета, сразу предупреждаю! От искусственных красителей у тебя аллергия.
    – Мама! Без мороженого! Но точно-точно?
    – Клянусь левой задней лапой крокодила!
    – А что я буду делать у тебя на работе?
    – Рисовать или лепить, возьмем пластилин и фломастеры.
    – Там будут еще дяденьки и тетеньки?
    Вопросы Игорька, только дай ему волю, никогда не заканчивались.
    – Сыночек, я хочу, чтобы ты обдумал наш путь следования. Можно ехать на автобусе, потом на метро, потом на троллейбусе. Можно шикануть и взять такси. Еще есть вариант с автобусом и двумя трамваями. Попроси дедушку, чтобы показал тебе карту, проследи путь от нашего дома до моей больницы, от нее до зоопарка. Выберите оптимальный способ передвижения. Целую тебя! Скоро буду, дочитаем книжку про тупика.
    В книгах, которые Таня покупала сыну в больших количествах, она сама обнаруживала много неизвестного ей прежде. Чего стоит, например, тупик – птица, которая роет норы, точно крот. В эти норы любят забираться дикие кролики. Таня чувствовала некое собственное родство с тупиком: ему летать хочется, а жизнь заставляет норы рыть, в которые лезет кто попало.
    Игорек никогда не спрашивал про папу. Вадим ежемесячно присылал издевательские алименты – полторы тысячи рублей. Зарабатывал он немало, трудился в нескольких фирмах, брал частных клиентов, алименты оформил в месте минимальной зарплаты.
    Таня как-то подвела разговор к наличию биологического папы и его фактическому отсутствию.
    Умный не по годам Игорек сказал:
    – Папа – это мужчина в доме. У нас мужчина – дедушка.
    Танин отец вышел из комнаты – у него навернулись слезы благодарности и бессилия.

5

    Ирина настаивала: «Ты переоденься в стерильное, как будто работаешь. Вдруг главный заглянет!» Но Татьяне маскарад был противен. Полчаса назад разведка в лице Иры и Лены донесла, что Кирилл Петрович уехал в медуправление, когда вернется – неизвестно. Можно расслабиться. Татьяна два или три раза выходила из операционной, в отделении занималась текущими делами. Ира гнала ее обратно злым нервным шепотом.
    Петя и Вероника работали не просто хорошо – отлично! Таня подходила, кивала, одобряя, мотала головой – мне нечего вам подсказать. Петя и Вероника не разговаривали, были сосредоточены и напряжены.
    «Когда я оперирую, трещат за милую душу, – думала Таня. – Молодцы! Не придерешься. Может, я действительно неплохой учитель? Выковырять из-под плинтуса самооценку и зажить по-новому? Например, перестать чураться Егора Семеновича, который давно смотрит на меня взглядом собаки, просящей косточку. Егор – отличный хирург, достойный мужчина, вдовец, не замеченный в шашнях с ординаторшами и сестричками».
    Таня стояла в изголовье пациентки и думала про замглавного врача Егора Семеновича. Снова выбор спутника не по любви, а по расчету? Это она уже проходила. Кого бы полюбить? И, главное, как найти время для любви?
    Петя не хуже Татьяны понимал, что работает отлично. Петя был горд собой, внутренне ликовал и принялся болтать на посторонние темы. Но бурные чувства противопоказаны хирургу.
    За секунду до того, как это случилось, Таня поняла, что произойдет. Потом, анализируя ситуацию, Таня не сможет ответить себе: по чему поняла? То ли по тому, как шумно вздохнул Петя, набирая полные легкие воздуха, то ли по тому, как напряглись мышцы его предплечья, то ли по заглушенному маской хохотку, которым Петя отреагировал на шутку Вероники, или по иным знакам, мимолетным, незначительным, но в совокупности грозящим бедой.
    Петя перевязывал одну из ветвей подключичной артерии и не учел ломкость сосуда. У Журавлевой, женщины немолодой, уже были возрастные склеротические изменения сосудов. Петя натянул нитку сильнее требуемого и оторвал сосуд у основания. Кровь ударила фонтаном, оросив всех, кто находился у операционного стола. От неожиданности или от испуга Петя отпрянул назад и упустил артерию, вместо того чтобы зажать ее. Это была его вторая ошибка, почти роковая.
    Натянув перчатки, Татьяна схватила первый попавшийся зажим и принялась судорожно искать сосуд в ране.
    Кровь текла по очкам анестезиолога, он сбросил очки, нервно сообщал о резко падающем давлении пациентки. Найти сосуд не получалась. Таня отбросила зажим, пальцами зажала артерию, глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Дальнейшие ее команды были краткими и перемежались ругательствами. Прежде Таня никогда не позволяла себе грубых выражений. Но ничего подобного прежде и не случалось.
    – Отсос, быстро! Дура, что ты возишься? Уйди, козел! Не лезь в рану, не мешай, идиот! Я сама! Второй зажим, чтоб вам всем треснуть! Кретины безрукие! Вам клизму поставить нельзя доверить. Перехвати здесь, ослеп, придурок?
    Время для Тани остановилось. Время остановилось на мгновения – бо́льшим Таня не располагала.
    Это была не Журавлева. У этого погибающего человека не было имени, фамилии, биографии, он не ходил в детский сад и в школу, не учился в институте, не влюблялся, не рожал детей. У него не было лица, привычек, карьеры и увлечений, он не совершал хороших и плохих поступков, не подличал и не сеял добро. Ничто не имело значения, все отступило на задний план перед лицом смерти.
    После того, как Таня пережала артерию с двух сторон и убрала из раны всю кровь, она увидела дефект. Дальше было просто – шить атравматической иглой с рассасывающейся нитью. Зажимы сняты. Сухо, не сочится. Анестезиолог говорит, что давление стабилизировалось.

    Спящую Журавлеву привезли в палату, разбудили. Она ничего не соображала и, как все пациенты, вышедшие из наркоза, неудержимо хотела только спать. Ей сделали переливание крови, одну за другой меняли бутылочки в капельнице.
    В ординаторской Петя вздумал было казниться, но Таня оборвала его:
    – Все ясно без слов. Сделайте выводы, Петр Александрович!
    Таня ушла к себе в кабинет, следом явилась Ирина.
    – Господи, Царица небесная, святые угодники! – суеверно крестилась Ира. – Уберегли!
    Хирурги, как и сестры, больше всего боялись смерти пациента на операционном столе. Далеко не все онкологические больные выживали после лечения, но они умирали потом, через месяцы и годы, не под скальпелем хирурга. Если же случалась смерть во время операции, врач переживал сильнейшую душевную травму. У Татьяны еще ни разу не погибали пациенты, и она отдала бы собственные годы жизни, чтобы этого не произошло.
    Но тут она отреагировала на Иринины слова с улыбкой сожаления:
    – А и не уберегли бы твои святые? Может, и к лучшему? Нет человека – нет проблемы.
    – Ты с ума сошла? – вытаращила глаза Ирина.
    – Наоборот, восстановилась в уме. Накапай мне, пожалуйста…
    – Валерьянки?
    – Коньяка! Граммов пятьдесят.
    – Там, – кивнула Ира на стенку, за которой находилась ординаторская, – Петька тоже просит. Говорит, месячный запас адреналина израсходовал. Может, вместе с ребятами дерябнешь?
    – Нет. Пошел этот Петька знаешь куда?
    – Догадываюсь. А правда, что ты их козлами и придурками обзывала?
    – Разве?
    – Ага! Чуть ли не матом ругалась.
    – Не помню. Враки. Где мои пятьдесят граммов адреналина? Петьке тоже дай, но смотри, чтоб не напился.
    Ирина обернулась быстро. Принесла накрытую белой салфеткой тарелку, поставила на стол. Под салфеткой были рюмка с коньяком и блюдце с колечками лимона.
    – Лучше бы массаж, – сказала Ирина.
    – Что? – не поняла Таня.
    – Если боль в спине станешь алкоголем лечить, долго не протянешь.
    – Спина не болит. – Таня выпила коньяк и взяла в рот лимон. – Подлая спина не болит, хотя должна раскалываться. Неужели это у меня психосоматическое? На нервной почве, – уточнила Таня.
    – У тебя нервы как стальные канаты. А психика – ни к черту.
    – Странно выражаетесь, мадам. – Таня улыбалась, несмотря на обжигающее действие спиртного и кислющее лимона. – Хотя, с точки зрения современной науки, психика и нервы – отдельно. Как котлеты и мухи.
    – Ты чему радуешься, я не пойму? Что Журавлеву спасли? Так она не первая, но ты коньяком никогда не тешилась. Что спина не болит? Так она у тебя не болит на нервной, то есть на психической почве. Завтра в девять утра идешь на рентген, я договорилась, тебя будут ждать.
    – Ирка! Что бы я без тебя делала?
    – Пропала бы.
    – Верно! Но если ты еще раз посмеешь вмешиваться в назначения докторов, я тебя уволю. Понюхай, пахнет? – Таня дожевала цедру лимона и дыхнула на Иру.
    – Пахнет! – вредно ответила Ира.
    – От одной рюмки?
    – Несет, смердит.
    – Ира, не обижайся! Мне настолько хорошо, что летать хочется.
    – Да с какого бодуна? – говорила Ира в спину Татьяне, выходящей из кабинета. – Так улыбается! Никогда не видела, только когда с Игорьком играет…
    У Журавлевой не было постоянного поста, но медсестры и врачи заглядывали в палату каждые пять минут. Петя Сомов был искренне благодарен Татьяне за то, что пациентку с осложнениями не отправили в реанимацию, а вернули в палату. Петя сообщил Тане, что поменялся дежурством и остается на ночь.
    – Татьяна Владимировна, – замялся он, – в отчете об операции…
    Корпоративная порука среди врачей исключительно прочна. Они могли интриговать друг против друга, ссориться, строить козни, но в том, что могло выйти из стен клиники и стать, например, достоянием юристов, были сплочены крепко. От ошибок никто не застрахован. Точнее – наши доктора не застрахованы. Американские коллеги Тани имеют многомиллионные страховки от врачебной ошибки. Кроме того, по документам операцию вела Татьяна. Про себя, что ли, напишет, будто напортачила?
    – Разрыв артерии произошел вследствие подрастания метастатического узла к стенке сосуда, – сказала Таня. – Подробнейше описать детали остановки кровотечения и ушивания стенок артерии. Какие зажимы, нити – все подробнейше! – подчеркнула она. – Покажете мне черновик отчета.

    Она никак не могла избавиться от неукротимого желания улыбаться, проявлять радость.
    Ненависть к Журавлевой смыло – враз и начисто. Как смывает прилив мусор с прибрежного песка: унесло в морские дали окурки, бутылки, банки, фантики, объедки и забытую одежду – не отыщешь. И лицо Журавлевой уже не казалось чванливо-презрительным. Обыкновенное лицо немолодой женщины, усталой и мудрой. Строгой на работе и доброй в кругу семьи.
    «Лицо рабочей лошади, – подумала Татьяна, последний раз навестив больную. И снова едва удержалась от смешка, теперь уж над самой собой. – Лицо лошади – это придумать надо!»
    Таня отыскивала в себе крупицы ненависти. Их не было. Память осталась, но никаких терзаний. И какая это гадость – упоение ненавистью!
    Однажды Игорька угостили ранней клубникой, купленной в супермаркете. У мальчика вспыхнул сильнейший экссудативный диатез. Таня его пролечила. И сын твердил, засыпая:
    – Мама! Как хорошо человеку, когда у него ничего не чешется!
    Вот и Танин зуд ненависти прошел. Она по привычке анализировала свои чувства и не находила в них благости прощения. Журавлеву Таня не простила. Но Журавлева раздвоилась: на ту, что председательствовала в зале суда, и типичную пациентку после операции со стандартным комплексом переживаний, страхов и немощи. Пациентку следовало держать в узде, чтобы не расквасилась от жалости к самой себе, и одновременно внушать оптимизм. По проявляемым эмоциям они не отличались: судья и доярка, уборщица и депутат. Впрочем, депутатов в пациентках у Тани не бывало. Жаль, проще было бы ребенка в детский сад определить. Журавлева-судья канула в прошлое. Второй раз благополучно канула.
    Главврач похвалил в свойственной ему манере:
    – Молодец, Танька! Я все знаю.
    Таня не уточнила, что именно знает Кирилл Петрович. Он светился педагогической гордостью: на собственном примере убедил хирурга отбросить личные счеты. Хотя это не соответствовало действительности, Таня благоразумно не стала разубеждать, лукаво улыбнулась.
    – Когда у тебя на фейсе не три морщины поперек лба, – наклонившись, сказал на ухо Тане главврач, – а ясная улыбка с блеском зубьев, то за тобой и побегать можно.
    – Комплиментами не отделаетесь. Кто обещал Париж и Милан?
    – Париж – железно! – Кирилл Петрович выпрямился и переменился в лице. Из плутоватого старого греховодника превратился в опытного администратора. – Париж на две персоны могу организовать, но только проживание в гостинице, завтрак и ужин. Билет второй персоне за свой счет. А Милан… Сама решай. По теме Борьки Кривича, он слюнями истекает. Но если ты упрешься, я от своих слов не отказываюсь.
    – Пусть Кривич едет. У меня с ним отношения напряженные. Замолвите словечко – мол, благодаря Назаровой.
    – Танька! – не без восхищения проговорил главврач. – Интригуешь! Научилась. Может, из тебя административный ресурс удастся отжать?
    – Нет-нет! – быстро открестилась Таня. – Это я случайно, на волне мыслей про три морщины поперек лба.
    – Ничто женское тебе не чуждо.
    – Сама удивляюсь.
    Ирина опять самовольно дала пациентке антибиотики. Татьяна устроила подруге разнос.
    – Назначение делает только врач! Сколько раз тебе повторять? Причины температуры бывают разные, не обязательно инфекция. Ира, ты старшая медсестра, а не доктор. Лечи своих соседей, а не моих пациентов!
    К Ирине действительно бегали «за лечением» соседи со всех этажей. Она бралась врачевать любые недуги: от гриппа до рожистого воспаления. В трудных случаях имела наглость звонить Татьяне и советоваться. Таня, как правило, рекомендовала идти к специалистам, не терять время и не заниматься глупостями. Но, даже получив квалифицированную помощь, люди все равно приходили к Ирине, чтобы узнать, почему назначены те или другие препараты. Ира адресовала вопросы Тане, и та терпеливо объясняла действие лекарств или их сочетание. Если назначения казались сомнительными, предлагала обратиться к другому врачу. Ирина, естественно, Танино мнение выдавала за собственное, «врачебный» авторитет Ирины среди родных и соседей был огромным.
    Хотя пропесочивание Ирины происходило за закрытой дверью кабинета, все отделение было в курсе и удовлетворенно посмеивалось. Такова уж человеческая натура: когда шишки сыплются на слабого и несчастного, его жалко, когда достается на орехи дамочке в ежовых рукавицах – сплошное удовольствие. Но окончания разговора коллеги не знали.
    Ирина разрыдалась, запричитала, что уйдет, что она в гробу видела такую работу за три копейки. Отвадить Ирину от «лечения» было невозможно, Таня это давно поняла. Можно только на время пригасить Иринину активность. Ира просто не слышала призывов не лезть не в свое дело и считала, что поступает «как лучше». При этом оскорблялась до слез и угроз написать заявление.
    Таня дала ей выплакаться и спросила:
    – У тебя загранпаспорт есть?
    Поскольку вопрос никак не соотносился с предыдущим разговором, Ирина растерялась:
    – Где есть?
    – Дома. В тумбочке.
    – А зачем?
    – Затем, что мы с тобой через месяц летим на неделю в Париж. Я как ведущий и гениальный до невозможности хирург, а ты как мой ассистент. Ирка! Елисейские поля, Монмартр, замки долины Луары, Версаль и собор Парижской Богоматери!
    – Богоматери! – эхом повторила Ира. – Честно?
    – Только никому ни слова!
    – Никому не выдержу, – шмыгнула носом и вытерла остатки слез Ира. – От Ленки таиться не смогу. Но Ленка – уже никому!
    – Знаю я вас, сплетницы. Ира! Все, что прозвучало в начале, не отменяется. Знать свое место – не унизительно. На своем месте трудиться на «отлично» – почетно…
    – Ты говоришь, как старшая пионервожатая в школе.
    – В школах их давно уже нет. Но, с другой стороны, кто я, если не главная вожатая. Ира, ты поняла?
    – Да!
    «На пару месяцев хватит», – подумала Татьяна. И они стали обсуждать детали предстоящей поездки.

6

    Журавлева не отблагодарила Таню, то есть не принесла гонорар в конверте. Правильно сделала! Пете Сомову она подарила бутылку виски уникальной ценности – чуть ли не столетней выдержки. Петя растерялся от восхищения: по какому же случаю надо это пить? Журавлева уходила из больницы, когда Таня была на операции, они даже не попрощались.
    Через три дня после выписки Журавлевой к Тане пришел посетитель. Лысый немолодой мужчина с пухлым портфелем.
    Он сел на стул в крохотном кабинете Тани, устроил портфель на коленях, достал платок и принялся вытирать лысину:
    – Я сюда прямо как на шпионскую явку. В онкологическую больницу! На вахте сказал пароль: «К Назаровой на перевязку!» На меня посмотрели подозрительно, но пропустили.
    «Подозрительно – это нормально, – подумала Таня. – Большинство моих пациентов женщины».
    Волокиту с выписыванием пропусков для старых пациентов обходили именно таким образом: больные называли фамилию врача и произносили кодовое слово «перевязка».
    – Маргарита Георгиевна сказала, что обычная практика: позвонил, договорились о встрече, приехал – в вашем случае может не сработать.
    «Кто такая Маргарита Георгиевна? – хотела спросить Таня и вспомнила, что так зовут Журавлеву. – Она теперь мне будет больных поставлять?»
    Но лысый человек с портфелем никак не походил на просителя, явившегося хлопотать за жену, тещу или близкую родственницу.
    – Меня зовут Федор Иванович Панкратов, – представился мужчина и протянул визитную карточку. – Я адвокат.
    А далее он заговорил о том, что действует по просьбе Маргариты Георгиевны, что приглашен для пересмотра дела о разделе имущества между Татьяной и бывшим мужем. Надо подавать иск по вновь открывшимся обстоятельствам и не тянуть, так как срок давности скоро истечет. Татьяна должна выдать ему, Панкратову, нотариальную доверенность. Адвокат перечислил, какие документы соберет для суда сам, а какие необходимо предоставить Татьяне. Обрисовал систему аргументации, на которую будет опираться.
    Панкратов говорил механически, как человек, привыкший вести беседы на профессиональные темы с дилетантами. Он растолковывал термины, статьи законов, процессуальные тонкости. В его речи не было отступлений, если он приводил примеры, то не с целью развлечь собеседника, а исключительно для подтверждения ранее высказанной мысли.
    Для Татьяны появление адвоката и возможность пересмотра судебного дела были настолько неожиданны, что она растерялась. Не сразу отвечала на простые вопросы, нервно щелкала суставами пальцев. Она боялась поверить, надеяться, но почему-то с ухмылкой спросила:
    – Это будет правосудие по блату? Справедливость по знакомству?
    – Так ведь будут правосудие и справедливость, – ответил адвокат ровным, без эмоций, голосом.
    И еще добавил, что советует подать второй иск на бывшего мужа, выплачивающего алименты не в полном объеме. Татьяна брезгливо сморщилась.
    – Я сталкивался с вашим экс-супругом на процессах, – сказал адвокат. – Нет ничего зазорного в том, чтобы юриста, обращающегося с законом, как с дышлом, принудить выполнять тот самый закон.
    «Наверное, какие-то личные счеты, – подумала Таня. – У них в судах, как у нас в больнице. Нет, у нас честнее и правильнее».
    – Процесс снова будет вести Журавлева? – спросила Таня.
    – В арбитражном суде дело может вернуться для пересмотра к тому же судье, а в судах общей юрисдикции это исключено.
    Татьяна не поняла и переспросила:
    – Значит, не Журавлева будет судить?
    – Ведь Маргарита Георгиевна серьезно больна. У нее… судя по этой клинике, рак.
    На лице адвоката впервые мелькнула эмоция – ужас, замешанный на суеверном страхе подхватить аналогичное заболевание.
    – Ну, что рак? – беспечно пожала плечами Таня. Это выступление у нее было давно отработано. – Болезнь как болезнь, прекрасно лечится даже на поздних стадиях. Ваша… наша Журавлева через месяц спокойно выйдет на работу.
    «И будет судить одних – по закону, других – по блату, – добавила Таня про себя. – Теперь я удостоилась попасть в категорию блатных. А что делать?»
    Она не рассказала родителям про пересмотр дела. И сама не ходила на судебные заседания. Это было ее условием – «второй раз мы не выдержим подобного испытания». Для адвоката Панкратова отсутствие истца и третьих лиц создавало трудности, но он справился с ними успешно. Не без влияния Журавлевой? Кто знает.
    Когда все инстанции обжалования были пройдены, когда уже никто не мог ничего изменить, Татьяна, опасаясь, что радостная весть вызовет такой же эффект, как весть трагическая, за ужином начала издалека:
    – Хотела отправить вас в санаторий, путевки забронировала, но, боюсь, придется отложить. Есть хорошая новость, но с большими последующими хлопотами.
    – Ты взяла ипотеку! – констатировал папа.
    – Доченька, не надо! – воскликнула мама. – Не надо тебе на двадцать лет в кабалу. Мы обсудили, но не успели тебе сказать. Да и когда сказать? Работаешь, как лошадь. Домой придешь, с Игорьком занимаешься, потом падаешь замертво. Утром ни свет ни заря снова на работу. Таня! Нам здесь хорошо живется. Все вместе, все родные…
    – Ипотеку я не брала, – перебила Таня, – зарплата не позволяет. Но наше судебное дело по разделу имущества пересмотрено. Нам присудили две трети стоимости квартиры, в которой живет Вадим. И еще мне причитается солидная сумма алиментов, заныканных бывшим мужем.
    Родители не выказали поначалу бурного восторга. Мама и папа долго и мучительно залечивали раны несправедливого суда, убеждали друг друга забыть о несчастье, продолжать жить, исходя из главной установки: все родные вместе и здоровы. Что случилось, то случилось, не исправишь, забыть и приказать себе не вспоминать.
    – Могу я посмотреть на решение суда? – спросил папа.
    – Конечно, сейчас принесу. Написано юридическим языком, но суть понять можно. Папа, мама, давайте измерю вам давление?
    Они замахали руками, отказываясь, до них стало доходить, умершая надежда проклюнулась и быстро пошла в рост. Папа искал очки, мама ему пеняла – под рукой у тебя. Папа читал вслух судебное решение, маму завораживали юридические термины, которые обещали благодать.
    Игорек, сидевший на коленях у Татьяны, спросил:
    – Почему бабушку и дедушку кавбасит?
    – Что за слова? Что за «колбасит»? Ты где нахватался?
    – Я нахватался от тети Иры. Она говорит, что ее кавбасит, когда ты мух не ловишь. Мама, я тоже не умею мух ловить.
    – Поменьше слушай тетю Иру. То есть, конечно, слушай, но не повторяй.
    «Врежу ей, – подумала Таня. – Разговаривает с моим сыном как с беспризорником». И невольно улыбнулась, вспомнив, какое впечатление произвел на Иру Париж.
    Всю неделю командировки Ирина находилась в состоянии восторженной эйфории. Ей, по большому счету, не было дела до исторических памятников, хотя она упорно подписывала фотографии на оборотной стороне: «Я и собор Парижской Богоматери», «Мы на Монмартре». Ирину восхищал сам факт пребывания в столице Франции. Таня веселилась, говорила: «Кто бы знал, что тебе давно надо было в Париж по делу срочно? Для эмоционального всплеска». Ира напоминала советского человека тридцатилетней давности, очумевшего от заграницы. По многим чертам Ира и была человеком, задержавшимся в советской действительности, со всеми ее положительными и отрицательными характеристиками. После поездки во Францию Таня мягко намекнула Ириному мужу, что, возможно, им не следует проводить все отпуска на даче, горбатясь в саду и на грядках. Отдых в Турции, в Египте не стоит сумасшедших денег, а пользу Ире принесет огромную. В Париже Ира потратила все деньги на подарки дочерям, мужу, свекрови. Татьяна буквально за руку схватила подругу, когда та пыталась купить Игорьку машинку на радиоуправлении: «Таких машинок в Москве навалом, не расходуй валюту, купи ты себе хоть майку!»
    С точки зрения политики руководителя, поездка с подчиненной была полнейшей глупостью. Завотделением поощряет старшую медсестру, которой и без того укрощения нет. Ирина, конечно, не утерпела и всей больнице растрезвонила, что Татьяна Владимировна взяла ее в Париж под видом ассистентки. Но, по-человечески рассуждая, это была малая плата за все, что сделала Ирина для Тани.

    Папа снял очки. Мама дрожащими руками убрала в пластиковую папку бумаги, прижала ее к груди. Точно это были пропуска в рай, которые ни в коем случае нельзя заляпать на обеденном столике.
    «Как хорошо, что они дожили до этого момента!» – подумала Таня.
    – Будучи доктором, – улыбнулась она, – не могу принять решение. То ли успокоительное вам прописать, то ли коньяк?
    – Шампанское! – быстро ответила мама. – С Нового года осталось, бутылку не открыли, ты же только под утро приехала домой с дежурства.
    Игорек соскочил с Таниных коленей и запрыгал:
    – Шампанское, шампанское! Я знаю! Оно стреляет! Дедушка, стрельни!
    – Почему ты говорила про хлопоты? – спросил папа, и мама задержалась в дверях.
    – Только представьте! Вам придется ездить осматривать квартиры. И к нам сюда будут приходить покупатели. Продажи, покупки недвижимости – это чума и холера, вместе взятые. Я решительно устраняюсь, у меня нет времени, желания и психических возможностей. Риелтор, правда, замечательная. Ее рекомендовал адвокат, который вел наше дело в судах. По его словам, риелтор – ехидна, каких поискать, за своих клиентов кровь выпьет у партнеров по сделке. При нашем прекраснодушии без ехидны не обойтись. Мама и папа! Вы должны, до разговора с риелтором, точно знать, в каком районе мы хотим квартиру.
    Мама и папа переглянулись. У них теперь на несколько дней трепетных дискуссий. Хотя совершенно понятно – родители выберут район, в котором находилась старая любимая квартира.
    Теплое шампанское, к радости Игорька, выстрелило громко, полбутылки фонтаном вылилось на стол. Быстро наведя порядок, наполнив фужеры, они слушали тост дедушки, говорящего про справедливость, которая всегда торжествует. Родители обычно чутко улавливали настроение Тани, поэтому ей приходилось контролировать лицо, прятаться за маской разумного равнодушия. Но сейчас, на волне негаданной и сокрушительной радости, мама и папа даже не заметили Таниного смятения – легкой гримасы растерянности. Она не могла ответить себе, сделать нравственный выбор: справедливость по протекции – это благо или худшая из справедливостей? С неверным судом по блату все ясно. Но и суд верный с тем же подспорьем, оказывается, бывает. Где истина?
    Журавлеву Таня больше не видела, не общалась с ней ни лично, ни по телефону. Послеоперационное лечение больная Журавлева проходила в другой, суперсовременной клинике. Таня так и не узнала, когда Журавлева поняла, к какому хирургу по блату устраивалась. До поступления в больницу? После операции?
    Химиотерапия Веры, которую Таня пристроила в клинику Бочкарева, протекала тяжело. Это был бой, но Таня в нем не участвовала. Оля, не переносившая, «когда в нее вставляют», благополучно набирала вес на фоне облучения.
    Таня не думала о Вере, Оле или Журавлевой. К Тане в отделение каждый день поступали больные, которых нужно оперировать. Чтобы выжили.

Макароны по-африкански

    Гога и Сеня прогуливались в сосновом бору. Двадцать гектаров уникального леса были огорожены высоким забором – частная собственность Гоги. Тропинка вилась среди могучих стройных деревьев, выходила на солнечные полянки, огибала альпийские горки, растения на которых органично вписывались в пейзаж и не производили впечатления посаженных заботливой рукой цветовода. Ограды не видать, чтобы до нее дойти, требовалось долго пилить, сойдя с тропинок. Подобные желания у редких гостей Гоги никогда не возникали. В центре личного заповедника находилось не помпезное поместье, а охотничий домик из крупных бревен. Впрочем, в домике имелись все блага цивилизации, стилизованные под глубокую старину. Кабину с инфракрасным излучением замаскировали под деревенский сортир из необструганных досок; ультрасовременные плита, духовка, микроволновка прятались в большом очаге из грубого природного камня; в ванной стояло корыто из пищевой меди, краны-вентили, с виду позеленевшие от времени, были сделаны из высококлассной бронзы. И так далее. Каждый квадратный метр охотничьей заимки был нашпигован техникой последнего поколения, выполнен из материалов заоблачной стоимости, но выглядел домик как жилье отшельника.
    Гога, Георгий Петрович Самодуров, и Сеня, Семен Владимирович Кашин, дружили с институтских времен. Они были успешны, им исполнилось по шестьдесят восемь лет. Сеня сделал политическую карьеру и часто мелькал на экране телевизора. Гога в бизнесе достиг потолка, пробил потолок и витал в облаках финансового небожительства.
    – Хорошо! – вдыхая полной грудью сосновый дух, сказал Сеня.
    – Неплохо, – с кислой миной согласился Гога.
    – А живность здесь есть?
    – Конечно. Олени, косули, зайцы и прочие глухари.
    Будто в подтверждение его слов, на тропинку выскочил маленький длинноногий лосенок, увидел людей, на секунду замер и бросился наутек.
    «Полсотни человек нужно, чтобы обслуживать эти угодья, – подумал Сеня. – Егеря при зверях, вроде бы диких, садовники для леса, якобы девственного. Плюс охрана и содержание дома».
    Сеня не видел ни одного человека, с тех пор как приехали час назад, вышли из машины.
    – Где обслуга живет? – спросил он.
    – В соседней деревне, там у них общежитие.
    Приятели остановились и, задрав головы, наблюдали за пушистохвостыми белками, которые носились по веткам. Одна белка держала во рту то ли орех, то ли желудь. Другие белки гонялись за ней и хотели отнять добычу.
    – Все как у людей, – проговорил Гога.
    – Или у людей как у зверья, – поправил Сеня. – Местное население, деревенские, не досаждают? Классовая ненависть не играет?
    – Попробовали бы! – хмыкнул Гога. – Я к ним дорогу провел, ферму построил и колбасный цех открыл. Раньше пили по-черному, теперь деньги зашибают. Пятки лизать мне должны.
    – Лижут?
    – Возможности не имеют. Я и сюда-то не часто выбираюсь, а чтоб по деревне ходить!
    – Колбасу их потребляешь?
    – Не враг своему здоровью. У нас с тобой на ужин молочный козленок, приготовим на вертеле. Сами жарим! – подчеркнул Гога. – Я тут посторонних не терплю. Козленок уже замаринован, дожидается почетной участи порадовать наши желудки. А помнишь макароны по-африкански?
    В ответ Сеня благодушно хохотнул: одно из самых памятных приключений их юности.
* * *
    Они жили в общежитии, второй курс, следовательно, и двадцати лет не исполнилось. Как-то пригласили девушек. Не простых девушек, а студенток филфака – красивых, возвышенных, не от мира сего, то есть не от мира их курса, на который поступили дурнушки-косорылки. Наверняка поступали с целью замужества. Так несимпатяшки в армию идут служить телефонистками в надежде женихами-офицерами обзавестись. И ведь пользовались дурнушки популярностью! Еще какой! Когда на двадцать ребят одна девушка, никто не смотрит на кривые ноги или нос картошкой.
    Гогу и Сеню случайно занесло на литературный вечер студентов германского отделения филологического факультета университета. В отличие от их института здесь была обратная ситуация: на одного парня-дохлятика эскадрон красоток. Чудные девушки поднимались на сцену, декламировали что-то на языке, совершенно непонятном, но звучавшем как песнь сирен для Гоги и Сени, которые бурно аплодировали и кричали с большим энтузиазмом «браво!». А после они приклеились к филологиням, возбужденным сценическим успехом и не торопившимся сразу расходиться по домам. Кстати, «по домам» – это буквально. Девушки были сплошь москвичками из небедных семей, а в их институте девяносто восемь процентов парней иногородние, и сто процентов малочисленных девушек – провинциалки.
    Пробиться в кафе им не удалось. Во времена их молодости общепит, как тогда именовалось любое место коллективного питания, по вечерам был доступен только блатным и богатым. Однако Гога и Сеня не подкачали, не разочаровали девушек – купили вина, плавленых сырков и вареной колбасы, у автомата с газированной водой позаимствовали граненый стакан. Выпивать в скверике для Сени и Гоги было привычно. А для девушек разложенная на газетке закусь, стакан с вином, пущенный по кругу, были «экзотик». Так выразилась одна из них, а другая хихикнула – «пикник на газетке». Не то чтобы погружение на дно общества, а только щекочущее нервы макание пальчика в простолюдное болото. Девушки были в восторге. Подвыпившие, они внимали Гоге, который говорил, что надо мыслить державно, что будущее за страной, обладающей топливными ресурсами. А Сеня уточнял: «Углеводородными ресурсами». Девушки, лингвистически продвинутые, по химии в школе, очевидно, не тянули, потому что «углеводородные ресурсы» не расшифровали как нефть и газ, думали, что речь идет о расщеплении водорода или об атомных станциях. Девушки благосклонно приняли предложение посетить общежитие «атомщиков» Гоги и Сени в следующую субботу.
    А денег не было, все схрумкал «пикник на газетке». Гога и Сеня зайцами ездили на автобусе в институт и обратно, не завтракали, не обедали, вечером подъедались, ввалившись в комнаты общежития, где отмечали день рождения.
    Суббота приближалась, а занять у приятелей сколько-нибудь значительную сумму не удавалось, до стипендии еще десять дней. Рубль, а то и тридцать – сорок копеек – все, что могли одолжить. Но и мелочью Гога и Сеня не разбрасывались – собирали. Конечно, можно было бы ночью вагоны на Сортировочной разгружать. Но там перестали платить по утрам за ночную смену. Какой-то блюститель закона, узнав, что грузчики-студенты работают без официального оформления, потребовал заключать с ними договоры. Получалось: вкалывай ночь за ночью, а дадут ли причитающееся в конце месяца – вопрос. Завтра придет новый начальник и скажет, что ничего не знает. Гога и Сеня на этом уже прокалывались. У халтуры, твердо уяснили они, железное правило: заработал – получи. Все остальные варианты предполагают обман.
    Рублями и копейками наскребли ерунду – пять рублей сорок копеек. Можно ли на это принять возвышенных девушек? Нельзя. Стали рассуждать логически, искать выход. Девушек сколько? Семь или девять. Лично им столько не требуется. Девушками, то есть возможностью закадрить филологиню, Гога и Сеня и принялись торговать. По сути, это был их первый бизнес.
    Хочешь познакомиться с москвичкой, которая шпарит на старонемецком? Приходи, но с тебя бутылка белого (водки) и бутылка красного (вина). Старик, у нас пати со студентками фил, извиняюсь, фака ЭмГеУ-у-у. Врубился? Участвуешь? С тебя две бутылки.
    Охотники нашлись легко. Где они раздобыли деньги, их заботы. Для антуража пригласили двух негров из Эфиопии. С фиолетово-черных красавцев запросили лишь по одной бутылке спиртного, но чтобы обязательно явились в национальных нарядах. У нас, мол, вечеринка дружбы народов. Гога и Сеня их костюмы уже видели: пижамы и шапочки из веселенькой материи. В просьбе Гоги и Сени не было и грана националистического чванства над африканцами, только студенческий стеб. Ведь в институтскую пору смеялись не только из-за цвета кожи, а по любому поводу: переиначивали фамилии преподавателей и названия городов, устраивали розыгрыши, потешались на каждом шагу. Тогда было веселье ради веселья, тогда была молодость. Анекдоты смешнее и вино хмельнее.
    Итак. Получилось выпивки – навалом. Конечно, главная составляющая. Но без закуски, без еды – некультурно выходило. Еды Гога и Сеня могли купить на пять сорок. И это на компанию в почти два десятка ртов?
    – Есть такое блюдо, – осенило Гогу, – макароны по-флотски.
    – Знаю, – подхватил Сеня. – Вермишель с фаршем. Ты умеешь готовить?
    – Что тут уметь? Сварили макароны, запустили в них фарш.
    – Не-ет, – протянул Сеня. – Я помню, как бабушка готовила макароны по-флотски. Она чего-то жарила отдельно на сковороде. Кажется, фарш с луком. Жарила долго, вкусно пахло, слюнки текли, а на тарелки еще не накладывали.
    – Семен Владимирович! Оставьте в покое воспоминания детства и свою усопшую бабушку! У нас семь или девять филологинь, десять газовиков-нефтяников, два негра неустановленной геологической ориентации и пять руб сорок коп наличности. Пошли в магазин!
    Вход в гастроном находился у кондитерского отдела. Сеня и Гога невольно затормозили. Будут девушки. Девушки любят сладкое. В стеклянных банках на витрине пестрели конфеты в ярких фантиках.
    – Вам отвесить? Чего? – спросила продавщица.
    – Гога! Надо! – повернулся к приятелю Сеня.
    Сеня всегда знал, что надо. А Гога обладал уникальной способностью «надо» претворять в жизнь.
    – На два рубля двадцать восемь копеек сделайте нам, пожалуйста, ассорти из шоколадных конфет и карамелек. Девушка, не обмишурьте нас! Этот человек, – ткнул Гога пальцем в Сеню, – идет свататься. Конфеты для тещи. Вы понимаете?
    Гога незаметно, под прилавком, лягнул Сеню: изображай жениха! Сеня потупил глаза, а потом взглянул на продавщицу с умилительным попрошайничеством: я такой несчастный влюбленный, помогите лишними конфетами для тещи.
    Пакет со сладостями, который они получили по завершении представления, был щедро-объемистым.
    Из макаронного ассортимента выбрали самое дешевое – «звездочки», подозрительно напоминавшие макаронную труху. Зато взяли три килограмма. На мясо, то есть фарш, денег осталось рубль двадцать копеек. Но фарша в магазине не было.
    С брезгливой гримасой принцессы, которую вынуждают заниматься нецарским делом, красномордая продавщица мясного отдела махнула рукой на деревянный лоток:
    – Котлеты остались. Хотите – берите.
    На лотке покоились спрессованные, обсыпанные панировочными сухарями котлеты, именуемые на ценнике «домашними». Сквозь панировку просматривалось мясо странного цвета.
    – Как-то они подозрительно выглядят, – с сомнением произнес Гога. – Почему они зеленые?
    – Нормально выглядят, как положено государственным котлетам, – отрезала продавщица. – Не хотите – не берите.
    Внутри у Сени заклокотало. Он не переносил хамства ничтожных людей: дворников, которые считают себя начальниками дворов, уборщиц, которые выгоняют тебя из помещения детского кружка по авиамоделированию, когда ты не дышишь, стараясь приклеить невесомый кусочек ткани на крыло самолетика.
    – Что ж! – раздул ноздри Сеня. – Будем делать контрольную закупку.
    – Народный контроль! – подхватил Гога.
    И оба, как по команде, полезли за удостоверениями во внутренние карманы курток. Удостоверения были липовыми, изготовленными Сеней. Но Народного контроля труженики прилавка боялись больше любых ревизий. Потому что в Народный контроль избирались граждане, озверевшие от воровства в торговле и большей частью неподкупные. Сеня и Гога делали ставку именно на эту неподкупность и страх ворюг перед разоблачением. Сеня и Гога рисковали получить только обвинение в мелком хулиганстве, которое, как уже бывало, объясняли патриотическим стремлением очистить ряды торговли от недостойных представителей, позорящих гордое имя советского продавца. Ни разу их в милицию не забрали и даже по шее не накостыляли.
    Чем вороватее был продавец, тем легче он попадался на удочку.
    Продавщица побледнела, что выглядело так, будто на ее красное лицо набрызгали белой краской.
    – Мальчики? Вам фарш нужен? Я сейчас.
    И убежала в подсобку. Сеня и Гога не успели оскорбиться на «мальчиков».
    – Вот! – Запыхавшаяся продавщица, минуя весы, бухнула на прилавок пакет. – Отличный фарш! Из чистой вырезки.
    – Сколько мы должны? – строго спросил Сеня и получил от Гоги тычок в голень.
    – Да что там! – подобострастно улыбалась красно-пестролицая продавщица.
    – Мы отметим в своем отчете, – пообещал Гога и потянул приятеля на выход, – качество вашей работы.
    Казалось, все складывается отлично. Выпивки – залейся, куплены макароны, отличный фарш и даже конфеты. Но когда в субботу, за час до прибытия девушек, принялись готовить макароны по-флотски, начался кулинарный кошмар. Заранее собрали по комнатам тарелки, стаканы, вилки, кровати выстроили в шеренгу, столы – в линеечку, покрыли белоснежными ватманами с отработанными чертежами на оборотных сторонах. Получилось как в лучших домах. Откровенно говоря, в лучших домах никто из них не бывал, но и в общежитии никогда подобной красоты не видели. Нашли большую кастрюлю, чтобы три килограмма вермишели поместилось. Закипела вода, высыпали «звездочки». Через несколько минут макаронные изделия разбухли и полезли наружу.
    – А куда фарш пихать? – растерянно спросил Сеня, глядя на варево, уже запахшее горелым.
    – Еще одна емкость нужна, – сказал Гога и сбегал за другой кастрюлей.
    Горячее месиво поделили по двум кастрюлям и вмешали туда фарш.
    – Но это есть нельзя, – Гога, глядя на несимпатичную массу в кастрюлях, почесал затылок, – мясо-то сырое!
    – А что я тебе говорил? Бабушка фарш сначала жарила. Елки! – воскликнул Сеня. – Девушки сейчас подвалят.
    – Спокойно! Жарить – это на чем? На сковородках?
    Гога в очередной раз сбегал в комнату институтских девушек и попросил сковородку.
    Первая же часть массы, вываленная на сковородку, намертво прижарилась ко дну и не отдиралась. Это был тупик, обвал и крах надежд. Что делать с двумя кастрюлями сыромясной макаронной массы, призванной украсить стол на вечеринке с филологинями всеобщей мечты?
    На их счастье, в кухню вошла одна из девушек-однокурсниц. Она пояснила, что жарить надо на растительном масле и что масла для переработки этой гадости в кастрюлях потребуется много. Гога и Сеня едва не упали перед девушкой Олей на колени: «Выручай! Мы тебя приглашаем на классную вечеринку!» Гога помчался вниз, встречать филологических див на проходной, где уже томились парни, внесшие взнос двумя бутылками спиртного, – каждому вменялось провожать наверх отдельно взятую специалистку по германским языкам.
    Оля не подвела: нашла растительное масло и перегоняла через сковородки содержимое кастрюль. Она сказала, что понадобится большое блюдо, чтобы выкладывать готовый продукт. Большое блюдо, понял Сеня, это плоская емкость большого диаметра.
    – Например, гравюра Ильича Ленина в красном уголке? – спросил Сеня.
    Красным уголком назывался актовый зал общежития, где проходили комсомольские и профсоюзные собрания, торжественные собрания на Первое мая, Седьмое ноября. Здесь же выступали артисты самодеятельных и профессиональных театров, звучала классическая и авангардная музыка, здесь слушали исполнителей, которые не вписывались в общую идеологическую струю. Здесь несколько раз пел Высоцкий и читали свои стихи Ахмадулина, Рождественский. Вознесенский. Их воспринимали как глашатаев своих собственных, замурованных, не до конца осознанных чувств и идей. Но не как революционеров сознания. Голодные провинциалы, вырвавшиеся в столицу из хибар с земляным полом, они знали, что находится позади, и в то прекрасное, что впереди, вгрызались острыми зубами. Если у тебя есть перспектива, возможность прогрызть желанное будущее, достичь его усилиями собственной воли, ты никогда не возьмешь в руки оружие пролетариата – булыжник.
    Стены в красном уголке были увешаны портретами членов политбюро. А над сценой, где стоял длинный стол и трибуна для докладчика, на фоне шелковой оборки занавеса красовалась большая круглая чеканка с профилем Владимира Ильича Ленина – подарок Туркменской республики, ознаменовавший открытие (русскими геологами) месторождений газа в пустынях Туркмении и прием в институт группы туркменской молодежи в рамках программы по подготовке кадров.
    Сеня, утомленный кулинарными испытаниями, в качестве емкости для макарон с фаршем предлагал использовать как раз этого чеканного туркменского Ленина.
    – Ты с ума сошел! – шепотом возмутилась Оля. – Из комсомола исключат, из института вылетим.
    Потом, через десятилетия, свой невинный вопрос-предложение взять чеканку Ленина под макароны Сеня будет представлять как диссидентский вызов режиму.
    – А куда все это? – показал Сеня на шкворчащие макароны с мясом.
    – Не знаю. Ищи куда!
    В тазик, решил Сеня. В их комнате на шестерых имелся алюминиевый тазик с низкими бортиками, доставшийся в наследство от прежних постояльцев. Тазик был цветом темен, коряб, с вмятинами, но не дыряв и функционален. В тазике стирали рубашки, трусы, свитера, носки – все, что иногда требуется освежить.
    «Грязные носки как предшественники макарон? – спрашивал себя Сеня на бегу. – Стирали, значит мыли. Мыли, значит чисто. Тут как на передовой, не до антимоний».
    Он влетел в комнату, где филологинь усиленно спаивали. Со словами: «Аперитив для нефтяников святое», – Гога подносил девушкам вино и выхватывал из глубокой тарелки по конфетке для закуски. Еще трезвые, робкие и ошалевшие от вида московских лингвисток будущие покорители нефтяных шельфов, внесшие по две бутылки, пялили глаза и жадно глотали содержимое стаканов. Они выглядели идиотами, но были мировыми ребятами.
    Сеня раздал гостьям воздушные поцелуи, залпом опорожнил стакан и тихо попросил:
    – Парни, прикройте!
    Те как бы невзначай выстроились полукругом у первой от двери кровати. Они не понимали, что Сеня задумал, но реагировали быстро. Сеня шлепнулся на пол и выволок из-под кровати алюминиевый тазик. Нерассуждающая вера подчиненных впоследствии очень ценилась Сеней.
    Гога слегка повернул голову, увидел тазик, вопросительно зыркнул на друга.
    – Все нормально, – задом, на четвереньках, выполз из комнаты Сеня. – Скажи им, что будет сюрприз.
    Вываленная в тазик макаронная масса смотрелась уже не абсолютно кошмарно, но еще мало напоминала съедобный продукт. На кухню зашли эфиопы в «пижамах». У Сени заработала мысль.
    – Похоже на африканское блюдо? – спросил он.
    – Не совсем, – замялся один из негров. – У нас принято много специй добавлять.
    – И украшать блюда зеленью и цветами.
    – Ага! Цветочки я обеспечу. Ребята! Наверняка у вас припасены специи? Поделитесь, не жадничайте! Обещаю вас по сопромату подтянуть.
    Иностранцы до поступления в вуз год изучали русский язык. Можно представить, как хорошо они знали его и как у них обстояло дело с институтскими предметами, которые и многим русским-то давались с трудом.
    В Красном уголке стояла кадка с большой китайской розой. Ее-то Сеня и общипал.
    Их появление перед участниками вечеринки произвело фурор. Впереди шагали разряженные эфиопы, один из них держал тазик, содержимое которого было щедро усыпано какими-то сухими перцами. По окружности «блюдо» украшали зеленые листочки и красные цветочки.
    – Друзья, встречайте! – объявил Сеня. – Национальное блюдо Эфиопии – макароны по-африкански!
    Вялые протесты эфиопов потонули в общем ликующем вопле. Макароны пошли «на ура», кто-то даже сжевал листья и цветы китайской розы. Впрочем, риска отравиться не было, так как дезинфекция желудков спиртным не прекращалась. Непривычных к подобным возлияниям филологинь и негров упоили до положения риз. Когда пьяных девушек выносили из общежития, вахтерша покачала головой:
    – Говорили, что консерваторки придут. Видали мы таких консерваторок.
    После той вечеринки у Оли, спасшей макароны, завязался роман с одним из эфиопов. Окончив институт, Оля с мужем уехала на Черный континент, где и затерялась. Гога и Сеня тоже вскоре женились, выбрав себе девушек из высшего света. Но их браки оказались несчастливыми. Гога развелся через год, а Сеня – через два года. Зато получили вожделенный плацдарм – московскую прописку и площадь.
* * *
    Те времена, когда Гога не знал, с какой стороны за морковку взяться, давно прошли. Гога любил поесть и любил изредка готовить. В начале его пути на финансовый олимп вдруг пошла мода у состоятельных мужиков самим не только шашлыки делать, но и варить плов, коптить рыбу. Сохранилась ли эта мода до сегодняшнего дня, Гогу не волновало, он давно уже не плясал под чужие дудочки.
    Козленок на вертеле удался – три четверти прожарки, что и требовалось. Гога умял целую ногу козленка и большую тарелку гарнира – молодого картофеля, печеных овощей, обернутых беконом. Сеня довольствовался небольшим кусочком вырезки и зеленым салатом.
    Они сидели у камина в удобных креслах, обитых искусственно состаренной кожей. Гога плакался на жизнь. Говорил, что все ему опротивело, что нет азарта, драйва, интереса. Ничто не радует: ни дети, ни внуки, ни барыши.
    – Паниковский, помнишь, в «Золотом теленке», жаловался, что его девушки не любят. А у меня другой поворот: я девушек не люблю.
    – Так ведь есть же средства… – начал Сеня.
    – Ты что, старик! – обиделся Гога. – Виагра мне не нужна. Ты не понял. Я могу, отлично могу. Но не хочу! Вот в чем петрушка.
    – Ну да, ну да, – кивнул Сеня.
    И подумал: «Так я тебе и поверил, что можешь, бегемот».
    – А вообще как со здоровьем? – спросил Сеня.
    – Ни к черту: одышка, сердце барахлит, давление скачет, печень буксует, сахар в крови.
    – О! Так серьезно? Что врачи-то говорят?
    – Врачи, и наши, и заграничные, натуральные пиявки – им бы только присосаться к толстому кошельку. Мне не жалко, был бы толк, а не пшик.
    – Ты по-прежнему резок в оценках и рубишь сплеча. Конечно, годы наши не малые. Скольких ребят уже нет. Две трети курса дама с косой забрала.
    Гога никогда не ходил на похороны однокашников, друзей юности, даже венков не посылал. Гога легко выбрасывал из памяти ненужных людей. Сеня обязательно отмечался на печальных мероприятиях: приезжал на полчаса постоять у гроба или сказать проникновенные слова на поминках. Неизвестно, кто когда может быть нужным, да и популистскую связь политика с массами никто не отменял.
    – Старость, будь она проклята! – ругнулся Гога. – Жить скучно и умирать страшно. Боюсь смерти, до дрожи боюсь. В молодости спектакль смотрел «Средство Макропулоса».
    – Карела Чапека.
    – Что?
    – Пьеса Карела Чапека.
    – Может быть. Там средство было, эликсир, выпил – и вечная молодость тебе обеспечена. За такой эликсир я отдал бы все свои капиталы.
    – Столько, возможно, не понадобится, – тихо обронил Сеня.
    Гога залпом допил коньяк, налил себе еще. Он внимательно смотрел на Сеню, точно увидел его только сейчас. В отличие от рыхлого, обрюзгшего Гоги Сеня был стройным, подтянутым, холеным. На шестьдесят с большим хвостиком он не выглядел, максимум – на сорок пять.
    – У тебя ведь был инфаркт? – с подозрением спросил Гога.
    – Три инфаркта.
    – А теперь на горных лыжах катаешься? – Гога вспомнил, что приятель прибыл к нему прямо с альпийского курорта.
    – Два раза в год лыжи, – подтвердил Сеня, – каждую неделю теннис, хочу еще дзюдо заняться, это теперь модно. Жениться собираюсь через три месяца, когда моей девчушке восемнадцать исполнится.
    Гога почувствовал во рту горький привкус отчаянной зависти.
    – Китайская медицина? – быстро спросил он. – Вьетнамская? Это я уже проходил.
    – Боже упаси. Они там, говорят, глистами лечат. Бр-р-р! – поморщился Сеня и попытался сменить тему: – Как тебе креатура премьера на пост главы межбанковского объединения?
    – Пижон. Смотрит в рот начальству, без их соизволения в туалет не сбегает отлить. Колись! – хрипло потребовал Гога, которого в данный момент не интересовали все деньги мира и не волновали никакие высокие назначения. – Как ты омолаживался?
    – Здоровый образ жизни, – отвел глаза Сеня.
    – Не свисти! – Гога глотнул коньяка. – Когда Черчиллю исполнилось восемьдесят, Би-би-си собрала специальную команду, чтобы освещать его смерть. А Черчилль пережил эту команду! И в девяносто, когда его спрашивали о секрете долголетия, говорил: «Ешьте и пейте, что вам вздумается. И главное – никакого спорта!»
    – Уинстон Черчилль был гениальным политиком и средней руки писателем, хотя получил Нобелевскую премию. Одна дочь покончила с собой, другая превратилась в запойную алкоголичку, сын…
    – Плевать ему было на отпрысков! Как и мне сейчас.
    – Если свежеиспеченный падишах на что-то плюет, – тихо сказал Сеня, – то думает, что боги плюют в ту же сторону.
    – Чего ты бормочешь?
    – Не обращай внимания.
    – Ты вправду знаешь о каком-то молодильном средстве? – подался вперед Гога. – Это же сказки!
    – Сказки, – согласился его друг и сделал маленький глоток минералки. – Если человек очень хочет жить, то медицина бессильна.
    – Что? – не понял Гога, у которого с годами чувство юмора заменилось на чувство собственного величия.
    Сеня явно не хотел продолжать разговор о сохранении молодости, а Гога страстно желал узнать способ. Рациональной частью ума Гога понимал, что годы берут свое, что все люди смертны. «Но почему одни смертны раньше, а другие позже? – вопила другая часть его сознания. – Я хочу позже! Хочу! Позже!» Иррациональное желание будит веру в чудо и усыпляет трезвый скепсис.
    Гога давил на друга, упрашивал, уговаривал, и тот сдался.
    – Хорошо, – кивнул Сеня. – Только я попрошу тебя об одной услуге. Партии нужны деньги.
    – Сколько? – перебил Гога.
    – Не торопись. Нам необходим постоянный, надежный и обильный источник. Речь идет об одной неизвестной компании и о разработке месторождения на шельфе…
* * *
    Гога приехал по адресу, который дал Сеня. Никаких рекомендаций, предварительных звонков. «Тебя там будут ждать», – только и сказал Сеня. Гога верил и не верил в успех. Точнее – боялся поверить и волновался так, как давно уже с ним не случалось. Он не опасался, что его могут обмишурить, мало кто решился бы втирать ему очки. Гогу бесило, что он не знал методики омоложения. Что будут с ним делать и как это «что-то» действует? Гога терпеть не мог работы вслепую. Но Сеня только отмахнулся: «Не парься».
    Искомый офис находился в центре, во дворах за улицей Мясницкой. На двери ничего не говорящая медная табличка «Техническая инспекция» и кнопка звонка. Гога надавил на кнопку, ответили не сразу, но ответили.
    – Слушаю!
    – Самодуров, – назвался Гога, и голос его предательски дрогнул. В переговорном устройстве послышался вздох явной досады. – Георгий Петрович Самодуров! – повторил Гога.
    – Проходите.
    Пропиликал, открываясь, замок. Гога с внезапно нахлынувшим страхом оглянулся на двух телохранителей, застывших у машины, из которой он только что вышел. Телохранители сделали шаг вперед, выразив готовность следовать за хозяином. Гога махнул рукой: оставайтесь на месте.
    Он переступил порог, дверь за его спиной мягко захлопнулась. Гогу не встретили. Впереди был коридор с дверями, и – никого. Гога тысячу лет не оказывался в подобной ситуации. Я пришел, а меня не ждали? Гога слегка разгневался, принялся дергать за ручки. Пять дверей были закрыты, за шестой находился туалет, куда Гоге не требовалось. Сортир в качестве приветствия разозлил его еще больше.
    Гога ударил ногой в оставшуюся дверь, и она распахнулась. В комнате находился стол с компьютером, к экрану которого прилип взглядом пацан лет двадцати, патлатый очкарик. Он дергал мышкой, играл в какую-то игру.
    – Присаживайтесь, – не отрываясь от монитора, левой рукой ткнул на стул рядом со столом очкарик.
    Георгию Петровичу ничего не оставалось, как принять предложение.
    – Ну, и дальше? – грозно спросил он.
    – Я вас слушаю, – с большой неохотой повернулся к нему геймер.
    – Это я тебя слушаю, пацан! Что за «Техническая инспекция»? Что вы инспектируете? – грохотал Самодуров.
    Но начальственный Гогин рык, от которого подчиненные сознание теряли, на парня не действовал.
    – Просто вывеска, – пожал тот плечами. – Надо же что-нибудь прилепить.
    – А на самом деле торгуете вечной молодостью? – с издевкой спросил Гога.
    – Вроде того.
    – И в чем суть методики?
    – Вам это знать необязательно.
    – Как раз обязательно! – с нажимом произнес Гога.
    Пацан снял очки, принялся протирать стекла салфеткой:
    – Представьте, что вы живете в шестнадцатом или в семнадцатом веке. Рыцари-шмыцари, турнирные бои, мушкетеры и прочая белиберда, большинство населения в дичи полнейшей, по улицам текут помои, эпидемии пышным цветом, народ моется, только попав под дождь. А вы, допустим, князь – весь из себя образованный, даже читать умеете. И тут к вам приходит алхимик и говорит, что человеческий организм состоит из клеток, что зачатие происходит от двух половых клеток, глазу невидимых, что эти клетки несут информацию обо всех предках и определяют не только внешность человека, но и его характер. Вы поверите алхимику? Ни-ког-да! Еще и вздернете его на виселице, чтобы ересь не порол. Между тем алхимик абсолютно прав. Перенесите ситуацию на несколько веков вперед, а научную составляющую многократно усложните. Вы тот же князь, а я алхимик, и вы понять меня не сможете, да этого и не требуется.
    – Но как… – растерялся Гога, – технически как это происходит?
    – Обычный укол в вену.
    – Стволовые клетки? – быстро спросил Гога.
    – Нет, конечно. Но вы вольны думать что угодно.
    – А эффект?
    – Стопроцентный. Желание клиента – закон. Хотите организм сорокалетнего – пожалуйста. Хотите здоровье двадцатилетнего – получите. Но я бы не советовал ударяться в юность. Были конфузы.
    – Значит, я с вечера на утро помолодею?
    – Не быстро, постепенно. Лысина зарастет, – кивнул парень на плешь Гоги, – жир уйдет, сердце, почки, селезенка обновятся и заработают как новенькие. Это все-таки не церковное чудо, а физиологический процесс, который быстрым не бывает. Да и зачем ускоряться? Родных и знакомых пугать?
    – Сколько это стоит? – нервно спросил Гога.
    Парень черканул на листочке и протянул его Гоге. Тот, увидев цифру, присвистнул, икнул:
    – Ого!
    – Это только фирме, а еще миллион баксов суррогату.
    – Кому?
    – Человеку, который согласится за деньги отдать вам свое здоровье.
    – А где вы их берете? Как их, суррогатов? Почему суррогаты?
    – Не почему, надо же как-то доноров называть. Бедных и здоровых навалом. За миллион каждый гастарбайтер вам подарит и десять, и двадцать, и тридцать собственных лет. Люди с почками за копейки расстаются, а тут без видимого ущерба решение всех финансовых проблем.
    – Я увижу… своего суррогата? Кто он?
    – Какая вам разница? Хотите – своего приводите. Но ставка миллион и ни центом ниже, наша фирма не мелочится.
    – Я заметил.
    – Только советовал бы вам хорошенько суррогата проверить, по медицинской части обследовать. А то окажется, что у него язва в желудке намечается и в сорок лет проклюнется. Зачем вам чужая язва? Вообще же опыт подсказывает, что лучше не знать, от кого молодость получил и что с ним стало. С моральной, так сказать, точки зрения.
    Во время разговора игра на мониторе не останавливалась, инопланетные монстры палили друг в друга. Какой-то этап, очевидно, закончился, компьютер принялся пиликать.
    – Извините, – повернулся к экрану молодой человек, – секунду! Туалет у нас справа от моей двери.
    – Знаю, – поднялся Гога.
    Ему не хотелось в туалет, но тут, видно, было все просчитано. После подобной информации, после обозначенных перспектив, о которых и мечтать не приходилось, человеку требовалось побыть одному, переварить услышанное.
    Он стоял, обеими руками опершись о раковину, смотрел на себя в зеркало. Пухлая дряблая рожа, мутные белки глаз, клокастые брови, лысина в коричневых пигментных пятнах, из ушей волосы торчат. И вся эта мерзость исчезнет? Снова как молодой, но матерый волк? Фантастика. Гога открыл кран и поплескал холодной воды на лицо. Но ведь Сенька орлом? После трех инфарктов горные лыжи, теннис и жена-малолетка. Намекал, что многие здесь побывали, кому по карману. Предупредил: без болтовни. Да и кто признается, что купил чужую молодость? Спасибо Сеньке! Друг настоящий.
    А ведь на Гоге грех. Лет пятнадцать назад Гога предал Сеньку и продал с потрохами. Ситуация так сложилась. Сеня примчался, мол, как ты мог, наша дружба, я тебе верил и тра-та-та про совесть. Гога ответил: «Бизнес – это не макароны по-африкански. Гуляй, Сеня!» Тогда, кажется, первый инфаркт и случился у Сени. Но сумел-таки друг подняться, развернуться по новой и зла не держал. Посмеивался: «Кто старое помянет, тому глаз вон. Глаза нам еще пригодятся». Ах, Сенька, Сенька, по гроб жизни я тебе обязан. С деньгами расставаться жалко, ох как жалко. Почти все, что нажито непосильным трудом, как говорил известный персонаж. Но на том свете капиталы не понадобятся. И хочется на этом свете еще пожить, да на полную катушку. Денег он заработает, были бы молодость и здоровье.
    У Гоги всегда был отличный нюх на липу, обман, камуфляж. Правда, этот нюх был в начале бизнеса, потом в его компании появились батальоны крючкотворов-юристов, разоблачавших малейшую аферу. Но у старого волка нюх притупиться не может! Гога, как ни тянул носом, не чувствовал подвоха. Эта ситуация была для него странной, но объяснимой. Во-первых, друг Сеня раскололся только после большого прессинга и нешуточной услуги. Во-вторых, на вопрос о тех, кто еще прошел через процедуру, Сеня хохотнул: «Почитай “Форбс” или включи телевизор». Верно! Некоторые ровесники Гоги выглядели огурцами, по сравнению с которыми он – тухлый гриб. И в-третьих, встречающий пациентов – кандидатов для омоложения раздолбаистый геймер-администратор. Полнейшее впечатление: если бы миллиардер Самодуров не пришел, компьютерный фанат не расстроился бы. Так не бывает в выгодном бизнесе. За деньги, что запрошены, клиента надо на руках носить и опахалом атмосферу освежать. Или же бизнес настолько успешный, что одним миллиардом больше, одним меньше – значения не имеет.
    Гога вытер лицо носовым платком, сформулировал для себя главный вопрос: «Чем я рискую?» Он вернулся, сел на посетительский стул. Пацан азартно дергал мышкой, будто и не заключал сделку на астрономическую сумму.
    – Кх-кх, – кашлянул Гога, напоминая о себе.
    – Да? – с неохотой крутанулся на стуле пацан, разворачиваясь к Гоге.
    – Меня интересует договор.
    – Какой договор?
    – Не три копейки просите. Порядок прохождения платежей, гарантии?
    – Никакой бюрократии. Я вам даю номера счетов и банки, в которые переведете деньги.
    – До процедуры? – быстро спросил Гога.
    – После. До процедуры, как вы выражаетесь, миллион наличными суррогату.
    – А дальше?
    – Переводите в течение месяца. Понятно же, такую сумму сразу не аккумулировать.
    – А если я не стану переводить?
    – Вернетесь в исходное состояние.
    – Поймаете меня и снова укольчик сделаете? – усмехнулся Гога.
    – Нет, – скривился администратор. – Никто вас ловить и колоть не будет. Какой-то бандитский детский сад! Солидный человек, а мыслите как провинциальный мафиози. Чтобы избавиться от перхоти, не обязательно снимать скальп. Миллион вы теряете по-всякому. И еще должен предупредить про синдром отмены. Термин понятен или объяснить?
    – Лучше объяснить.
    – Если вы голодали, чтобы избавиться от лишнего веса, а потом снова принялись обжираться, то наберете больше прежнего. Забыли выпить лекарство от давления, оно зашкалит. При нашей методике синдром отмены ярко выражен. Решите надуть нас – постареете сразу на несколько лет, вплоть до реанимации и последующих криопроцедур в морге. Крио – значит «холод», – счел нужным пояснить очкарик.
    – Лихо работаете.
    – А мы не видим смысла бороться с эффектом отмены. Вы предупреждены и знаете, на что идете. Кроме того, случаев неуплаты у нас пока не было.
    – Но я хочу знать, что мне будут вливать! – настаивал Гога.
    – Вам передается информация о молодости, в каком растворе – неважно.
    – Что собой представляет эта информация?
    – У попа была собака.
    – Чего?
    – Опять двадцать пять, – скривился парень. – Снова вы со своими глупыми вопросами. Я и так с вами заболтался.
    – Сколько тебе лет? – вырвалось у Гоги.
    Парень снял очки и стариковским жестом принялся их протирать. Посмотрел на Гогу в упор, с прищуром, насмешливо:
    – Сынок! Я же тебе по-доброму советовал не впадать в детство.
    – Когда это можно, когда реально? – путался от волнения Гога.
    – Минутку.
    Парень (или древний старик?) свернул окошко игры на мониторе. Вывел страницу с какой-то схемой.
    – Сколько лет заказываете?
    – Двадцать, нет, тридцать, – занервничал Гога.
    – Отлично. Есть проверенный до генной чистоты суррогат. Здоровый лось, даже завидно. Сегодня вторник. В пятницу годится? Приходите с миллиончиком наличными. Сейчас я вам распечатаю названия банков, номера счетов. Или в пятницу возьмете?
    Гогу в очередной раз потрясло, что с такими суммами здесь обращаются как с медяками. Подобного лихачества Гога не видел, хотя повидал немало.
    – В свой бизнес принимаете? – спросил он, верный привычке не упускать шанс.
    – Обсуждается, – кивнул парень и снова вывел на монитор игру. – Но сначала давайте вы убедитесь в надежности предприятия и выполните свои обязательства. Еще вопросы есть?
    – Еще вопросов нет, – поднялся со стула Гога.
    Он вышел на улицу и вздохнул полной грудью. Он улыбался, и растерянные телохранители, никогда не видевшие на лице шефа улыбки, сначала растерялись, а потом принялись подобострастно кривить губы в ответ.
    – Поехали, суррогаты! – хохотнул Гога, забираясь в машину.

    Процедура была не страшней рутинной больничной. Именно больничную палату напоминала комната за одной из дверей, во время первого посещения Гоги закрытая. Геймер-администратор наврал. Вместо укольчика в вену стройная медсестра (или докторша?) поставила Гоге капельницу. Факт лукавства не насторожил Гогу, а успокоил. Гога сам привык врать как дышать и никому не верил. Гога спросил, где суррогат, сестричка ответила, что в соседней комнате, тоже под капельницей. Последних ее слов Гога не услышал, потому что счастливо уснул. А когда проснулся, то обнаружил себя в одиночестве лежащим на медицинском столе. Ни капельницы, ни докторши.
    Гога встал, опустил рукав сорочки, пряча изгиб локтя, на котором был пластырь – единственное свидетельство процедуры. Гога чувствовал себя отлично. Вышел в коридор и открыл дверь в комнату очкарика. Тот не играл в свои дурацкие игры на компьютере, а курил, ходил из угла в угол.
    – Ну, знаете, Самодуров Георгий Петрович! – выпустил дым трубой геймер. – Предупреждать надо. У вас такой букет заболеваний! Не сегодня-завтра в ящик сыграли бы. Мы суррогата едва откачали, пришлось резервные фонды подключать. С вас, по-хорошему, надо было двойную плату брать.
    – Опоздал, парниша! – рассмеялся Гога.
    – Издержки производства, – согласившись, кивнул очкарик.
    – Будь здоров! – направился к выходу Гога.
    – Эй, покойничек! – позвал очкарик.
    Гога обернулся.
    – Вы листочки забыли. Денежки-то еще не закапали. Берите и помните про синдром отмены. У вас месяц жизни или необозримое будущее. Кстати, несчастные случаи: автомобильные аварии, нападение акул – это не в нашей компетенции, а по воле господа бога.
    – С ним я договорюсь, – хмыкнул Гога, убирая листки в карман брюк.

    Гога каждый час, минуту, секунду чувствовал, как к нему возвращается молодость. Это были упоительные ощущения. Смотрел в зеркало по утрам и видел, как бледнеют пигментные пятна на лысине. Сердце уже не колотилось надрывно, и дыхание не захлебывалось при легкой нагрузке вроде подъема по лестнице на один этаж. Гога перестал пользоваться лифтом, обжираться за ужином, глушить коньяк до отупения. Он пребывал в самом радостном расположении духа, а вокруг все хватались за головы. Потому что Гога рубил бизнес на корню. Те деньги, которые требовалось заплатить за обретенную молодость, нельзя было росчерком пера снять со счетов. Не хватило бы. Поэтому продавались, банкротились, сдавались в аренду заводы, пароходы, пристани и нефтяные скважины. Сотрудники стояли на ушах и не понимали, что происходит. Дети, внуки, жены, бывшие и действующая, переживали нервный стресс, забыли о распрях и вынашивали планы объявить Гогу невменяемым. Из верхних эшелонов власти пришел запрос: по какой причине передел собственности? Друг Сеня умело успокоил кого надо, заверив, что передел пойдет во благо государству.
    Гога с Сеней встретились за ужином в отдельном кабинете дорогого ресторана. Денежки на обозначенные счета уже текли постоянным потоком.
    – Ну, ты молодцом! – не без зависти покачал головой Сеня. – Такая быстрая реакция. Я-то, – понизив голос, поделился он, – долго выкарабкивался.
    – Знай наших! – бахвалился Гога. – Я всегда был тебя крепче. И умней.
    – Ну да, ну да, – сверкнул Сеня недобрым взглядом.
    – Друг! Я знаю, простить тот мой… как бы проступок сложно. Но ты ведь сумел?
    – Как видишь. Ого! – поднял брови Сеня, выслушав Гогин заказ официанту. – Здоровая пища? Никаких жирных отбивных и картофельного пюре со сливками и сыром?
    Гогу не оставляла мысль присосаться к фантастически выгодному бизнесу.
    – Ты не пытался войти с ними в долю? – спросил он.
    – С кем? – Сеня сделал вид, что не понимает.
    – Хрен знает, кто они на самом деле. С «Технической инспекцией». Ведь это – Клондайк!
    – У меня не те финансовые возможности. Да и у тебя после всех выплат не много останется.
    – Нормально останется. Выходы имеются? Кто заправляет бизнесом? У них же там смех на палочке, очкарик игрушками балуется, а я разверну по полной программе.
    – Подумаю, – пообещал Сеня. – Мое посредничество…
    – Без базара! Два процента.
    Сеня усмехнулся и принялся за рыбное филе со спаржей.
    – Пять процентов, – расщедрился Гога. – Спортом займусь, – мечтал он. – Где ты в теннис играешь?
    – Начни с пробежек, – посоветовал Сеня. – Не стоит форсировать события. Побереги доставшееся здоровье.
    – Я буду жить вечно и никогда не умру, – самодовольно заверил Гога.

    Гога умер от инфаркта во время пробежки по тропинкам своего заповедника, уже выставленного на продажу. В охотничьем домике Гогу ждала русалочьего вида супермодель, но не дождалась. В полночь она стала искать средства связи с охраной, но не могла найти, поскольку кнопки вызова были спрятаны над камином, за балкой, с виду закопченной. И сотовый телефон не работал, и весь этот дом напоминал то ли музей, то ли случайно сохранившийся приют древнего викинга. Мрак, одним словом. Супермодель, на которую положил глаз один из богатейших людей планеты, до утра проплакала перед холодным камином из дикого камня. Но Гоге было еще хуже. Или уже безразлично. К его скрюченному телу подходили олени, лоси, кабанчики, рядом прыгали белки. Обнюхивали и убегали. Перекормленное зверье остывающий труп не интересовал.

    Сеня, Семен Владимирович, открыл своим ключом дверь «Технической инспекции» и быстро прошел по коридору. Племянник Лешка, естественно, играл на компьютере и встать, чтобы дядю поприветствовать, не потрудился.
    Семен Владимирович устало опустился на единственный гостевой стул, на котором не так давно сидел Гога.
    – Все играешь, наказанье ты наше!
    – Ну-у-у, – протянул Лешка, с неохотой отрываясь от компьютера.
    – Такие мозги и коту под хвост. Что с платежами?
    – Прошли через три оффшора, осели в нужном банке. Все тип-топ.
    – Ведь ты умный парень! Такую систему придумал, а время проводишь за всякой ерундой.
    – Как сказать.
    – Я твоей матери, своей сестре, обещал, что выведу тебя в люди.
    – Миллион баксов у меня есть?
    – Есть.
    – Считайте, что вывели, путевку в жизнь выписали. Дядя Сеня, а что с клиентом?
    – Преставился. И царства небесного ему не пожелаешь. Кто ж его туда возьмет? Зато последний месяц наш клиент молодел со страшной силой.
    – Как это? – удивился Лешка, которого удивить было чрезвычайно трудно.
    – На нервно-психической почве.
    Лешка сделал умную рожу, снял очки, принялся протирать стекла, в точности повторяя жест дедушки – отца Семена Владимировича – и собственной мамы. Леха был прирожденным артистом, гениальным математиком и не менее гениальным лентяем, любимцем дяди Сени и всей семьи, источником вечной тревоги.
    – Если здоровому человеку говорят, что у него рак, хотя опухоли может и не быть, медики ошиблись, – продолжал Семен Владимирович, – человек все равно начинает быстро загибаться. Если дурню обещают вечную молодость после укольчика, то дурень видит, как у него морщины разглаживаются, и начинает резво сучить конечностями. Все проблемы от нервов, от психики. Абсолютно все!
    – Отключаем психику, получаем чистую особь?
    – Психику отключить невозможно, даже у такого раздолбая, как ты. С медсестрой расплатился? Она не проболтается?
    – Дашка? Никогда. Она ведь богатому папику витамины на фоне глюкозы вкачивала. Никакого криминала. Хотя он почему-то задрых сном младенца. Дядя Сеня, если таких богатых и успешных можно на раз-два-три до нитки раздеть, то чего стоит их успех?
    – Тебя действительно интересует ответ на этот вопрос?
    Семен Владимирович уже не раз сталкивался с тем, что вопросы Лешкой задавались не для того, чтобы услышать ответы. Вариантов ответов Лешка сам мог с сотню предложить. Племянник любил куражиться, наблюдая, какой из вариантов выберет собеседник.
    – В общем-то… – Лешка манерно закатил глаза и заломил руки, пальцы которых, прежде чем переплестись, исполнили трепетный танец.
    – Лидия Сафоновна? Или Софья Леонидовна? Твоя учительница по музыке, – угадал Семен Владимирович.
    – С вами не интересно, дядя Сеня!
    – Зато с тобой обхохочешься. Двадцать с лишним лет только и делаем, что смеемся.
    – Давайте не будем отрицать, что в некоторые сложные лично для вас моменты жизни скромное участие отрока…
    – Да, да! Ты мне помог, помогаешь и в будущем обязан помочь. Мне в лице отчизны. То есть наоборот.
    – Дядя Сеня! Как ни кинь: вы в лице отчизны, она в вашем лице – я же не отказываюсь. Но не часто!
    – Знаешь, о чем я, глядя на тебя сейчас, вспоминаю с удовольствием?
    – Знаю. Как вы ставили в угол несчастную безотцовщину, вундеркинда с небесно-голубыми глазами…
    – У тебя глаза зеленые.
    – Сейчас они заплачут. Дядя Сеня, вы помните цвет моих очей!
    – Начинай рыдать, я давно не видел, как ты сопли пускаешь.
    – Сдаюсь! – поднял руки Лешка.
    – Вот эти твои игры! – махнул рукой на монитор Семен Владимирович. – Последние лет пятнадцать бесконечные игры, которые нас сводят с ума… Это только игры?
    Лешка снова снял очки и выполнил трюк с протиранием стекол. Семен Владимирович терпеливо ждал, не поддался на провокацию.
    – Конечно, не только, – вынужденно признался Лешка. – Игры, программы ведь тестируются. Любителями – за так. Профессионалами – за деньги. Я профессионал.
    – Много заработал?
    – Если судить по последнему проекту, то гроши.
    – Не понял?
    – За фокус с уколом молодости Самодурову – миллион в неделю. И столько же за десять лет напряженного компьютерного труда.
    – У тебя что, – вытаращил глаза Семен Владимирович, – два миллиона долларов?
    – Дядя Сеня, для человека, который отхватил в тысячу раз больше, ваша реакция выглядит странно.
    – Я не для себя старался! Для партии! А ты опять сочиняешь! Миллионер нашелся.
    На мониторе Лешки что-то засвистело-запиликало, место стреляющих монстров на экране заняли бегущие строчки латинских букв, символов, цифр. Семен Владимирович понял, что сеанс общения с племянником подошел к финалу.
    – Ладно, – поднялся Семен Владимирович. – Прикрывай эту лавочку и уматывай. Куда отправишься?
    – В Гарвард, повышать образование, – проблеял племянник, прилипший глазами к монитору.
    – Врешь! Но матери так и скажем. И чтобы звонил ей каждую неделю! Слышишь? – повысил голос Семен Владимирович.
    – Конечно, всенепременно. Спасибо, дядя Сеня!
    – Башку-то повороти ко мне, засранец!
    Леша оторвался от монитора и посмотрел на дядю, всем своим видом олицетворяя нетерпение.
    – Небось, с Дашей на Бали или на Мальдивы укатите?
    – Мы еще не решили. Пока, дядя Сеня!
    – Каких парней страна теряет, – говорил Семен Владимирович, выходя из комнаты.

    Он заглянул в туалет.
    Когда мыл руки, усмехнулся зеркалу, в котором месяц назад отражалась физиономия взволнованного и восторженного, предвкушающего вечную молодость Гоги.
    Сеня видел свое лицо, но явственно представлял Гогину самодовольную ряху и сказал ей:
    – Вот так-то, Гога! Финита твоей комедии. Мы с Лехой тебя развели как пупсика. Поверил в мои три инфаркта, глупец, и в невесту-нимфетку? Ты думал купить здоровье, как покупал всё и всех? Обмануть судьбу, как обманывал даже друзей и близких? Дудки! Слушал бы врачей, они языки сточили: диета, спорт, здоровый образ жизни – иных чудес не предусмотрено. Ты, Гога, предал все, что можно, вернее – нельзя предавать, ты был гниющим колоссом. И мне тебя не жалко. Ты, Самодуров, получил, что заслужил. Скушал свои макароны по-африкански.
Top.Mail.Ru