Скачать fb2
Испытание войной – выдержал ли его Сталин?

Испытание войной – выдержал ли его Сталин?

Аннотация

    Война – кровавый экзамен не только для армии, но и для государства, которое в ходе боевых действий доказывает свою состоятельность и право на существование. Советский Союз испытание Великой Отечественной выдержал с честью. Но выдержало ли его командование Красной Армии и лично Сталин?
    Почему довоенный лозунг: «Бить врага малой кровью, на чужой территории», был вывернут наизнанку – с точностью до наоборот? С кого спросить за «шапкозакидательство» и недооценку противника? По чьей вине Красная Армия четыре года умывалась кровью, зачастую «заваливая врага трупами»? Почему необходимая «работа над ошибками» была выполнена с таким опозданием, командование столько раз «наступало на одни и те же грабли», а Великая Победа стала «праздником со слезами на глазах»? И главный вопрос: можно ли было выиграть войну с меньшими потерями, меньшей кровью?


Борис Шапталов Испытание войной – выдержал ли его Сталин?

Введение

    По истории Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. написаны тысячи работ. Что нового можно прибавить к этой библиотеке? Наверное, только одно – анализ свершившихся событий. Потому что стратегия войны – это ее стиль, и она отражает сущность государства. Кроме того, война между Германией и СССР была не обычной войной. Схлестнулись два титана. Исход их битвы определял не только будущего гегемона Европы на многие десятилетия, но и того, кто будет определять ход мировой истории.
    В сочинениях советского времени на первый план выходила фактология хода боевых действий с рефреном о «героической борьбе советского народа против превосходящих сил врага», хотя было достаточно свидетельств, не укладывавшихся в официальную схему. Например, миллионы советских военнослужащих попали в плен в первые же недели войны; сотни тысяч людей стали сотрудничать с оккупантами; огромный танковый потенциал Красной Армии, созданный перед войной, почти не повлиял на ход боевых действий. Эти и другие подобные данные указывали на то, что столь ясная по официозным книгам и фильмам война на деле была событием многослойным и неоднозначным. Зато в последние годы написаны десятки книг именно аналитического плана. По косточкам разобраны отдельные операции и ход войны в целом. Однако «консенсуса» в историографии так и не достигнуто. Более того, до сих пор выходят книги с длинным перечислением, чего не хватало войскам приграничных округов (пожалуй, наиболее полно «чего не хватало» описано в работе американского историка Д. Гланца «Колосс поверженный» (М., 2008). Этот список включает некомплект личного состава в дивизиях, нехватку офицеров, средств связи, транспорта, снарядов, новых самолетов, танков, нуждавшихся в ремонте, и прочая, прочая. Правда, аналогично этому исследованию можно написать книгу на тему «чего не хватало вермахту?». А не хватало германской армии для победы очень многого. И почему-то эти авторы не задаются простым вопросом: как получилось, что у некой дивизии, стоящей в 10 км от границы, некомплект достигал «35 процентов солдат», «26 процентов офицеров», «37 процентов снарядов калибра 45 мм» и т. п.? Ведь если у высшего руководства Красной Армии было в распоряжении не менее 15 тыс. исправных танков, 40 тыс. артиллерийских орудий и т. д., то почему бы им не обеспечить всем необходимым 100 дивизий, стоящих на «горячей» границе? Ведь одно дело воинская часть, дислоцированная в Саратове, другое дело рубежи, на которых не сегодня завтра могут начаться боевые действия.
    И что толку описывать, как у мехкорпусов на границе для успешных боевых действий не хватило двух тысяч грузовиков и десятка тысяч мотострелков, как это делает в своих книгах добросовестный историк А. Исаев? Кто же мешал их всем этим обеспечить? Тем более, судя по записке Жукова – Василевского Сталину от 15 мая 1941 г., у военных иллюзий насчет германских приготовлений не было. И наверное, лучше попытаться понять, почему вермахту хватило 3 тыс. танков, включая устаревшие, чтобы поставить государство рабочих и крестьян на грань гибели? Но до сих пор слышится: «Танки были изношенные, а там, где были новые, – экипажи не успели подготовить. И вообще пехоты для поддержки танков было мало, а там, где было много пехоты, не было танков, и т. д. и т. п. В народе о таких случаях говорят: не понос, так золотуха. И до сих пор, как возникают проблемы, то раздается душераздирающее: страна слишком большая! климат плохой! народ не тот! свобод мало! свобод слишком много!.. Не пора ли поискать иные причины бед? Успели же немцы за 5 лет после введения всеобщей повинности подготовить все и вся. Скажут: «Ну так ведь это немцы!» Но и сейчас слышится: «Ну так ведь это корейцы (тайваньцы, японцы, малайцы, китайцы)!» Неплохо бы тогда выяснить, за счет чего умнеют одни народы и когда глупеют другие (или все-таки их правящий класс?). И как «дураки» берутся за ум?
    История Великой Отечественной войны оказалась крепким орешком во многом по идеологическим причинам. Тема «законной гордости» превратилась в одну из самых болезненных в нашей истории. Целые поколения привыкли к освещению военных событий, как к некоему арсеналу патриотизма. Советская цензура охраняла от «очернительства» не только славу победителей – маршалов и генералов, но и авторитет коммунистической партии, а точнее, партийной номенклатуры, прежде всего высшего политического руководства, бесконтрольно управлявшего страной. Прав был историк А.М. Некрич (первый, еще в середине 60-х гг., бросивший вызов официальной историографии), писавший, что цель партийных руководителей заключалась в том, «чтобы создать новую коллективную память народа, начисто выбросить воспоминания о том, что происходило в действительности, исключить из истории все, что не соответствует или прямо опровергает исторические претензии КПСС… Взамен насаждалась память о том, чего на самом деле не было, – искусственная память» (1, с. 277).
    С тех пор многое изменилось в нашей стране, однако продолжают выходить статьи и монографии, перебрасывающие своеобразный мостик между традициями официозной советской историографии и современной. Смысл этих работ можно свести к одному из главных постулатов советской государственной идеологии – «достигнутая цель оправдывает заплаченную (а точнее завышенную) цену». Приведем один из образчиков такого видения прошлого. Так, лидер КПРФ Г.А. Зюганов, чью позицию разделяют тысячи его соратников, считает, что «…если бы мы не сумели сформировать ту систему, которая называлась командной, СССР не выдержал бы фашистского натиска. Эта система формировалась в жестких, страшных условиях и оказалась феноменальной. Она разгромила казавшуюся несокрушимой военную машину вермахта. Перед тем эта машина раздавила Францию, поставила на колени и заставила работать на себя всю континентальную Европу» (2, с. 10).
    Не отстают и люди, далекие от «коммунистической» ортодоксии. Известный режиссер В. Меньшов в телеинтервью (09.06.2010) заявил, что он далек от интеллигентских рассуждений о «цене победы». «Цена была одна: либо все становимся рабами, либо победим!» Логика понятна. Из нее же исходил философ-социолог А.А. Зиновьев, считавший: «Сталинская система массовых репрессий вырастала как самозащитная мера нового общества от рожденной совокупностью обстоятельств эпидемии преступности. Она становится постоянно действующим фактором нового общества, необходимым элементом его самосохранения». И вообще, заключал Зиновьев, к сталинским репрессиям «ошибочно подходить с критериями морали и права» (3, с. 63). Другие критерии известны: «Мы за ценой не постоим». Причем не важно, идет ли речь об индустриализации 1930-х, войне 1941–1945 гг. или о либеральных «реформах» недавнего прошлого. Все покрывается убойным аргументом «а зато». «А зато была создана мощная промышленная держава», «А зато мы выиграли великую войну», «А зато мы получили свободу». Несгибаемый борец за либеральную свободу В. Новодворская в статье, посвященной дню рождения Б.Н. Ельцина, заявила: «И не надо про 1996-й – тогда речь шла о жизни и смерти, и это был наш заказ и наш мандат: выиграть у Зюганова любой ценой. Ну Ельцин и выиграл. И не надо про 1993-й. Мы же хотели жить? Это тоже был наш мандат: победить любой ценой. Ну он и победил. Грехи у нас общие» (Новодворская В. И. Воскресенья не будет // New Times. № 3. 2011). Как показательно: «грехи у нас общие»!
    Принцип «Пусть куры сдохли, но зато мы выполнили план по сдаче яиц» стал путеводным и для державников-сталинистов и либералов-ельцинистов. Это означает, что народ приносился и может дальше приноситься в жертву «во имя» «и зато», значит, желательно рассмотреть практические стороны такого «позитивизма». В целом понятно, что управление через принцип «а зато» можно осуществлять только в богатой ресурсами стране. В какой-нибудь Швейцарии это невозможно, и приходится действовать осторожно, выбирая из возможных вариантов сугубо экономные управленческие решения. Но зато там история бедна событиями. Писать и дискутировать не о чем. Скучно.
    С другой стороны, критика событий 1939–1941 гг. неожиданно превратилась в разновидность новой «холодной войны» против нынешней России. Вдруг оказалось, что «мы» участвовали в расстреле польских офицеров в Катыни, «мы» расчленили Польшу, «мы» готовили нападение на Германию. Ссылки на то, что СССР – другое государство с принципиально другим политическим режимом, что в планах распространения коммунизма принимали участие и политические силы многих стран, включая и коммунистов Польши, Латвии, Эстонии, Франции, Англии и пр., не принимаются. Как-то получается, что виновата во всем одна Россия, в том числе современная, «не покаявшаяся». В конце концов, новая Россия сама, добровольно признала себя правопреемником Советского Союза, а потому должна признать все военные конфликты советской поры агрессией, покаяться, извиниться, после чего ей можно предъявлять счет за материальные потери и моральные издержки. ФРГ ведь платит жертвам нацизма, где бы они ни находились, а Россия что, беднее? Суммы уже озвучивались. Даже маленькая Латвия соглашалась на компенсацию в какие-то жалкие 100 млрд долларов. А Эстония затребовала назад один из приграничных районов (на что тогдашний президент В.В. Путин недипломатично ответил: «От мертвого осла уши они получат…»). В этом случае тут же начинаются сказания про «традиционный русский империализм», о «народе рабов», про «ностальгию по имперскому прошлому». Так что события сталинской эпохи представляют не один лишь академический интерес. Осколки той войны и той эпохи все еще летят и ранят нас.
    Но помимо идеологических вопросов, связанных с нежданными рецидивами новой «холодной войны», есть и подлинно современные проблемы. Великая Отечественная война с точки зрения качества управления – это и прошлое, и отчасти настоящее, а значит, и будущее. Современная Россия столкнулась в чем-то похожими на тогдашнюю войну проблемами выживания. Перед нацией стоит четкая дилемма – или страна в ближайшее историческое время сходит с мировой арены, или упирается, как это было в 1941–1942 гг., накапливая силы, чтобы затем перейти в решительное наступление. Другого варианта (тихо сидеть в надежде, что пронесет) не получится.
    В конце 1930-х гг. в борьбе за политическое лидерство фаворитами являлись Германия (в Европе), Япония (в Азии), Италия (в бассейне Средиземноморья). На общемировую гегемонию никто из новых игроков не посягал. Но прошло всего несколько лет, и фавориты выбыли, обанкротились, а в лидерах оказались «темные лошадки» – опутанные традициями изоляционизма и погрязшие в экономических трудностях США и едва выбравшийся из наследия гражданской войны и только вступивший на путь масштабного индустриального развития СССР.
    С рывком Соединенных Штатов все понятно: уже несколько десятилетий страна располагала первой экономикой мира. Свою потенциальную военную мощь государство продемонстрировало еще в Первую мировую войну, перебросив в Европу за полтора года 2 млн хорошо вооруженных солдат. Это мировой рекорд военных сообщений! Но каким образом Советский Союз оказался в лидерах?! Тем более так неудачно, просто катастрофично начав войну.
    В советское время объяснения, казалось, даны были исчерпывающие: мобилизующая роль коммунистической партии, преимущества социализма, сплоченность народа, роль вождя товарища Сталина. Потом эти факторы стали жухнуть, пока не рассыпались под напором критических исследований. Тогда тем более непонятно, откуда что взялось?
    Кроме того, данная работа – это отклик на попытки серьезного разговора о цене солдатской крови, начатый в кажущиеся уже далекими советские времена писателями-фронтовиками с их «окопной правдой» и отдельными историками и мемуаристами, сумевшими просочиться сквозь комбюрократическую цензуру со своим особым мнением. А эта цена оказалась прямо пропорциональна той организации военного дела, которая сложилась в Красной Армии накануне войны, особенностям мышления ее высших органов и политического руководства в лице диктатора страны – И.В. Сталина. И продолжателей этого мышления предостаточно.
    Сталин предпринял целый комплекс мер по усилению вооруженных сил и одновременно серию мероприятий по максимальному ослаблению. В итоге получился винегрет, распробовать который не могут сотни историков. И самое печальное, что ту же методу (с одной стороны, созидание, с другой – разрушение) использовали затем все последующие правители России: и Хрущев, и Брежнев, и Горбачев, и Ельцин… Поэтому, изучая период 1930–1945 гг., можно смело сказать, что историк параллельно изучает методологию «российского управления» в целом.
    Главная тема книги – его величество субъективный фактор в сфере стратегии (а он имеет определяющее значение в любое время и любую эпоху). Именно в ходе боевых действий значимость субъективного фактора достигает своей высшей точки проявления. Война – это концентрация возможностей множества людей в воле немногих военачальников, которые повелевают массами людей, заставляя их беспрекословно выполнять любые свои приказы. В мирное время от чуждой воли можно уклониться: уволиться с работы, сменить местожительство, оспорить распоряжение, подав жалобу… В войне у большинства людей выбора нет, хотя ставки баснословно велики. Игра идет на здоровье и на саму жизнь человека.
    Военачальники и высшие государственные чины получают карт-бланш с учетом известного тезиса – «война все спишет». Главная цель – победа – оправдывает затраченные на нее средства, будь то техника или жизни людей. Правда, такие затраты ограничиваются в известной степени правовыми и моральными нормами, сложившимися в обществе. Но границы их достаточно гибки и подвижны. Стоит отметить, что та же практика имеет продолжение и в мирное время, и, подсчитывая издержки горбачевско-ельцинских «реформ», невольно сопоставляешь их с потерями во Второй мировой войне. И они также оправдываются «вескими» обстоятельствами. Так что сталинизм – явление, присущее не только людям с тоталитарным мышлением. «Сталинизм» не есть сугубо властно-локальное явление, связанное с конкретным именем, а имеет свое парадоксальное продолжение во времени, пространстве и в самых разных идеологических течениях. Все в истории взаимосвязано, потому она всегда актуальна.
    Существуют два принципиальных подхода государства к своему народу. Тоталитарное по духу (а не только по политической системе) государство использует своих подданных как сырье для обеспечения своих «высших» державных интересов. Причем такое «сырье» выглядит достаточно дешевым по сравнению с золотом или урановой рудой. Не щадя своих людей, оно добивается своих целей, а добившись, обосновывает этим свое величие в глазах своего народа. Цена успеха в виде человеческих жизней не имеет особого значения, ибо этот ресурс возобновляем, и огромные потери не умаляют величие государя. Так было в Древнем Египте фараонов, так было в сталинском Советском Союзе. И эта связь понятна. Однако почему-то это имело продолжение в постсоциалистической России. Вспомним депопуляцию 1990-х годов, сопоставимую с потерями в войне, которую пытались замаскировать «обычным падением рождаемости».
    Подлинно демократическое государство вынуждено рассматривать свой народ как совокупность граждан, т. е. субъектов права, чья жизнь, свобода, имущество являются неотъемлемыми и неотчуждаемыми правами в государственной системе ценностей. Поэтому цену в достижении тех или иных целей государство волей-неволей обязано сопрягать с числом человеческих жизней.
    Попытки проанализировать потери в тоталитарном государстве встречаются в штыки и рассматриваются как покушение на авторитет власти. Поэтому советская историография вынужденно избегала такого анализа. Но даже в постсоветское время обращение к этой теме сталкивает исследователя с массой запутанных проблем, попытки решения которых, в свою очередь, влекут за собой необходимость осмысления других, производных от первых. Даже спустя десятилетия после окончания войны многое в ней остается загадочным или по крайней мере не до конца ясным. Истина предстает чем-то вроде улыбки чеширского кота из «Алисы в Стране чудес»: истина есть, но в последний момент норовит ускользнуть. Анализ событий 1939–1941 гг. требует от историка умения заглядывать в зазеркалье тогдашней политики, выводя за скобки ложь и искажения официальных трактовок, искренность заблуждений сверхпатриотичных историков, пытающихся «выстирать» историю и ее персонажей. И этот опыт очень важен для современности, ибо история имеет склонность повторяться, и не только в виде фарса, а трагифарса, когда уже нет великого, а есть просто деградация. Так, история и потери в Чеченских кампаниях хотя и несопоставимы с Великой Отечественной войной, но от этого были не менее тяжелы.
    Величие Сталина как государственного деятеля и созданной им сверхмилитаризованной державы покоится на гигантском кладбище людей, принесенных в жертву во имя державных и идеологических целей. Но и за нынешнее потребительское благополучие заплачена огромная цена. Одна из причин повторяющихся ситуаций сверхвысоких издержек – отсутствие ясного понимания того, что называется «эффективным управлением». Отсюда и бесконечные и малорезультативные споры о Сталине, Горбачеве, Ельцине и других правителях. Как судить об их деятельности: по конечному результату? По издержкам? По каким иным критериям? Мнений много, общественного согласия нет и не предвидится. Прежде всего из-за того, что у нас нет ясного понятия того, что зовется «эффективным управлением». Оно часто заменяется рассказами о хороших намерениях того или иного правителя, о том, каким он был хорошим семьянином, и прочими рассказами, не имеющими отношения к сути дела. Но раз критерии остаются неясными, то мы имеем то, что имеем.
    Сопоставление деятельности Сталина с последующими или прежними правителями России не является натяжкой. Общая генетика достаточно четко прослеживается во всем, поэтому, помимо данной книги, названной «Испытание войной», можно написать книги «Испытание революцией», «Испытание реформой». И все они, рассказывая о разных исторических эпохах, раскрывали бы, в сущности, одну тему. В частности, в истории России чрезвычайно важен фактор личности правителя. Он определяет не только политический курс государства, но и траекторию исторической судьбы на время своего правления.
    Но там, где на первый план выступает психология и личные качества главных действующих лиц исторической сцены, для историка начинается мир загадок. Прежде всего это касается психологии личностей диктаторов, заполучивших безусловное право повелевать своими народами, в том числе и право действовать вопреки привычной логике. И в этом проявлялась не только их слабость, потому что основные успехи Гитлера и Сталина связаны с тем, что часто они побеждали, действуя вопреки очевидности. Побеждали, используя кажущуюся нелогичность как таран, шокируя противника нетривиальностью поступков.
    22 июня 1941 г. с обеих сторон столкнулись две политические воли с довольно сходными стратегическими установками. Обе стороны исповедовали идеологию насилия. Обе стороны рассматривали свои миросистемы как мессианские, призванные кардинально изменить мир на предстоящие века (один мечтал создать расовую суперимперию, другой – классовую сверхдержаву). Оба лидера-диктатора, воспринимая себя вождями своих стран, в перспективе видели себя вождями мира. Оба считали войну неизбежной и, отдавая необходимую дань мирной фразеологии, целеустремленно готовили свои страны к решающей схватке за общеевропейскую гегемонию.
    Немало написано о роли Сталина в качестве Верховного главнокомандующего, но ясности это отнюдь не прибавило. Кто он – человек, спасший своим гением и волей государство от поражения и народ от порабощения, или человек, ввергший страну в пучину бед, из которых она, благодаря титаническому напряжению национальных сил, едва сумела выкарабкаться, чтобы потом, сорок лет спустя, из-за оставленного сталинского наследства в виде тоталитарно-бюрократической системы проиграть окончательно?
    Тема эта многоаспектная и не исчерпывается только личностью диктатора. Субъективный фактор формируется и действует в определенных социально-экономических, политических и исторических условиях, совокупность которых можно было бы назвать судьбой страны и нации. Фашизм в Германии не появился бы, не будь Первой мировой войны. Ее могло бы не быть, не отторгни Германия у Франции Эльзас-Лотарингию, что стало главным национальным раздражителем побежденных. (Ведь удалось же Бисмарку наладить мирные, а затем и союзнические отношения с Австро-Венгрией в том числе и потому, что отказался от территориальных захватов. По тому же пути пошли США после разгрома Японии и Германии.) Примерно такую же объективно фатально обусловленную цепочку можно выстроить и в отношении России. Но историю невозможно переиграть. С позиций количественного сравнения соотношения сил накануне 22 июня 1941 г. летней катастрофы Красной Армии можно было избежать. Но вот с позиций судьбы страны, рассматривая происшедшее через призму войн 1904–1905 и 1914–1917 гг., трагедия 1941 года может выглядеть закономерной и почти неотвратимой. Такая двойственность чрезвычайно затрудняет аналитическую работу историка, хотя и подвигает его к более внимательному осмыслению прошлого. Ведь прошлое есть начало той цепочки событий, что, надвигаясь с неотвратимостью рока, нависает над будущим, служа детонатором новых драм. Будущее лепится из прошлого – эта аксиома заставляет вновь обращаться к теням ушедшего так, как будто это уходящее настоящее.

Глава 1
Война и мир по Сталину и по традиции

Предварительные замечания к методологии исторического анализа

    Написание истории деяний человеческих – процесс достаточно монотонный в силу своей бесконечности, неохватности и необходимости тщательного изучения первоисточников. Поэтому история – наука «академическая», предполагающая длительное и спокойное изучение. Однако и на ее территории случаются бури, когда подлинные, а когда напоминающие колебания воды в стакане. В 1960—1970-е гг. особо модной была проблематика «Слова о полку Игореве». Были опубликованы десятки книг и статей, в которых авторы пытались разгадать тайны «Слова»: время его написания, расшифровать многочисленные темные места текста. Увлеченно работали не только профессиональные историки, но и любители из среды писателей, поэтов и краеведов. Но парадоксальные гипотезы Л.Н. Гумилева вскоре затмили эту тему, и «народные массы» переключились на горячее обсуждение пассионарности и сомнительной благотворности симбиоза Руси и Орды. Пряность спорам придавало то обстоятельство, что и споры вокруг «Слова», и гипотезы Гумилева проходили под барабанную дробь атаки на официальную, академическую историю. Всегда приятно свергать авторитеты (и часто поделом!), тем более подкрепленные авторитетом государственных организаций. Однако в 1990-е гг. Гумилеву, в свою очередь, пришлось уйти в тень. В Россию пришла очередная модная тема, причем в сфере, казалось бы, исписанной вдоль и поперек.
    История Великой Отечественной войны с талантливой подачи историка-беллетриста В. Суворова стала объектом логических упражнений, напоминающих игру в шахматы. Впору составлять дебютный задачник «Комбинационные ходы по истории Второй мировой войны». Возьмем в качестве примера известного историка-эмигранта Ю. Фельштинского. Вот его логическая заготовка:
    «…Я понял, что июнь 1941 года не объяснить без истории германо-большевистских отношений времен Первой мировой войны. Прочтя теперь в «Ледоколе»: «По смыслу и духу Брестский мир – это пробный пакт Молотова – Риббентропа. Расчет Ленина в 1918 году и расчет Сталина в 1939 тот же самый…», – я был и поражен, и тронут. Автор, увидевший эту взаимосвязь, поймет и все остальное… При подписании Брестского мира расчет Ленина был более глубоким. «Поражение Германии уже было близким, – пишет В.Суворов, – а Ленин заключает мир, по которому Россия отказывается от своих прав на роль победителя, наоборот, без боя Ленин отдает Германии миллион квадратных километров самых плодородных земель и богатейшие промышленные районы страны, да еще и контрибуцию золотом выплачивает. Зачем?!» (Ледокол, с. 17). Ответ В. Суворова: чтобы война продолжалась и Германия истощила себя и западных союзников как можно больше» (1).
    И тут я тоже понял: начинать надо не от Брестского мира, а со свидания Александра I с Наполеоном в 1809 г.! Тогда русский царь заключил сепаратный мир с агрессором – своеобразный пакт «Молотова – Риббентропа». Цель ясна, как божий день, – направить усилия наполеоновской Франции на Англию, чтобы обе державы истощили себя во взаимной борьбе, а потом въехать в Париж на белом коне (что и произошло шесть лет спустя), после чего навязать свою волю Западу (что и было сделано в ходе реализации проекта «Священного Союза»). Но планы царя чуть было не рухнули. Наполеон упредил удар русской армии и напал на Россию первым!
    Доказательства готовности русских войск атаковать Наполеона? Загляните в источники. К июню 1812 г. царь подтянул к границам 1-ю (ударную) армию под командованием бывшего военного министра Барклая де Толли (сама должность говорит о многом). Южнее располагалась 2-я армия блистательного (и наступательного!) генерала Багратиона, ученика Кутузова. Севернее нависал над Восточной Пруссией корпус Витгенштейна. На Украине затаилась 3-я армия генерала Тормасова. Налицо полная мобилизованность главных сил Российской империи. Зачем проводить скрытую мобилизацию и подтягивать войска, включая казаков, из глубин страны, если не для нападения?
    До 6 июля 1812 г. – дня перехода в решительное наступление – оставалось всего ничего, когда 24 июня армия Наполеона…
    И т. д. по отработанной схеме.
    Доходит до юмористических ситуаций. Иной автор может написать: «Как Сталин мог поверить в готовность Гитлера напасть на Советский Союз с 3500 танками против 20 тысяч у Красной Армии?» Да не знал ни Гитлер, ни Сталин, сколько было танков и самолетов у противостоящей стороны. Всю подробную конфигурацию сил историки выяснили после войны, а сами политики играли в военно-политический покер с закрытыми картами. И кто блефовал, а кто и впрямь имел отличные шансы на выигрыш, выяснилось, естественно, по окончании игры.
    Точно так же «задним умом» сделал вывод и М. Солонин. Он подхватил и дополнил обширным материалом высказанную в книге «Испытание войной», изданной в 2002 г., версию о слабой боеспособности Красной Армии как главной причине поражения летом 1941 г. На этой основе М. Солонин «опроверг» и версию о возможности превентивного удара по Германии. Мол, раз Красная Армия была слаба, то о каком вторжении можно было говорить? Но ни Сталин, ни высшее командование не подозревало, что дело обстоит настолько плохо с боеспособностью Красной Армии, и планирование велось с позиций победоносных кампаний в Монголии и Финляндии.
    Чем хороша история – так это наличием огромного количества фактов, комбинирование которых дает не меньшее число ситуаций, чем в шахматных партиях. (Впрочем, их скудость также возбуждает фантазию, пример тому спекуляции вокруг таинственных Стоунхенджа или Аркаима.)
    Работало бы воображение да имелся б литературный талант беллетриста, ибо без такового таланта публика версию не скушает и не бросится горячо обсуждать «горячее».
    Но если брать по-крупному, то выяснится: история рассматривается авторами с двух генеральных позиций: науки и идеологии. Наука изучает историю «как это было», идеология – «как это должно быть». Естественно, что рассмотрение истории правления Сталина не могло не быть идеологизировано.
    История идеологизируется в том случае, если ее нужно использовать для текущих политических нужд. Тогда историческая правда заменяется мифами. Мифы бывают двух сортов – мобилизующими и оправдывающими. Мифы о Сталине относятся к категории второй свежести. И дело, собственно, даже не в самом Сталине, а в том, что по-иному эффективно кремлевская власть управлять страной не умела. То есть без огромных издержек, без попадания в исторические ловушки и тупики с последующим героическим преодолением искусственных трудностей, так закаляющих национальных характер. В тех же государствах, где власть осваивает иные управленческие технологии, старые мифы и идеология сдаются в архив (например, современные Германия и Япония).
    Великая Отечественная война уже несколько десятилетий, точнее с рубежа 1950—1960-х гг., когда появилась шеститомная концептуально цельная «История Великой Отечественной войны 1941–1945 годов» (выдающийся, кстати, труд для своего времени, в частности, военными картами оттуда все пользуются до сих пор) стала полем новой битвы – битвы за «правильную» трактовку свершившихся событий. Даже смена политико-идеологического строя мало что изменила. Война за объяснение войны продолжается с еще большим ожесточением, потому что теперь можно писать о событиях 1939–1945 гг. всем, а не только тщательно отобранным историкам.
    Условно враждующие стороны можно разделить на тех, кто утверждает, что СССР к войне был не готов и закономерно пал жертвой гитлеровского агрессора, и тех, кто уверяет, что СССР в лице Сталина является зачинщиком Второй мировой войны. Мол, Красная Армия была подготовлена к захвату Европы, но Гитлер упредил нападение. У каждой стороны есть свои убойные аргументы и набор фактов. Первая сторона доказывает, что СССР не мог быть инициатором мировой войны по таким-то и таким-то причинам, а соответственно Красная Армия готовилась к обычной, оборонительной, войне, пусть и на чужой территории. И действия Сталина были ответом на действия противников Советского Союза. Ахиллесовой пятой такой позиции являются факты чрезвычайно насыщенной военной программы, в результате которой Красная Армия уже в конце 30-х гг. имела больше танков и военных самолетов, чем остальные армии мира, вместе взятые. Именно этими фактами оперирует вторая сторона (будем называть их ревизионистами). А раз так, умозаключают они, то Сталин накапливал такой арсенал не для обороны, а для нападения. И дальше лидер ревизионистов В. Суворов (Резун) делает «сенсационные» выводы: Вторая мировая война началась не 1 сентября, а фактически 19 августа 1939 г., когда на внеочередном заседании Политбюро было принято решение договориться с Гитлером о разделе Польского государства, открывая тем самым путь к Большой войне. Соответственно, по мнению автора, не было никакой Великой Отечественной войны, а просто два хищника не поделили Европу. В итоге верх взял Сталин, но заплатил столь большую цену, что вместо всей Европы ему досталась только ее восточная часть. А так как социализм конкурентоспособен как социальная система только в случае мировой победы (как и современный капитализм, между прочим), то Сталин, а если шире – «государство рабочих и крестьян» войну проиграли, доказательством чему стал распад СССР в 1991 г.
    Выкладки столь размашисты, что поневоле станешь защитником точки зрения советской официальной историографии. Ведь, говоря об агрессивных намерениях СССР, фактически имеется в виду Россия как таковая.
    Читая труды В. Суворова и его учеников и последователей, создается впечатление, что они: 1) ориентированы на комплексы западного обывателя, которого в детстве кормили кашей, приговаривая: «Не будешь хорошо кушать, придет русский казак и увезет тебя в Сибирь работать в колхозе на Колыме»; 2) касательно российского читателя эти книги производят впечатление усилий по разложению неприятельского тыла.
    Вновь и вновь на головы почтенной публики сыплются зело разоблачительные книги, где рассказывается страшная-престрашная правда о том, будто в архивных недрах Министерства обороны РФ есть страшно засекреченный сталинский план войны с Германией, по которому Красная Армия – страшно сказать – хотела взять Берлин!
    Мне лично непонятна многолетняя полуистеричная дискуссия (или кампания) на тему: «хотел или не хотел Сталин нападать на фашистскую Германию в 1941 году?» Ну, предположим, хотел – и что? Сенсационным было бы утверждение, что Сталин планировал напасть на Америку. «Ну как же, – кричат разоблачители, – он стремился действовать в своих интересах! Распространить – о, ужас! – социализм дальше!» А что должен был Сталин распространять – капитализм? Так для этой цели были и есть другие государства и другие армии. Причем армии, надо сказать, не слабо вооруженные. А капитализм после мирового кризиса 1929 г. находился в реанимации, и когда больной встанет с постели и встанет ли вообще, было неизвестно. Тогда далеко не очевидно было, что лозунг «Рынки всех стран, объединяйтесь!» окажется намного эффективнее призыва «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Это сейчас мы умные, зная, чем все закончилось.
    И почему, собственно, Сталин или любой другой руководитель государства должен действовать в чужих интересах? Рузвельт в тот период также готовил США к войне. В подтверждение этого можно привести много фактов, включая постройку сильного авианосного флота и работы по созданию бомбардировщиков дальнего действия. Принятый на вооружение в 1939 г. Б-17 «Летающая крепость» был способен поднимать рекордную по тем временам бомбовую нагрузку до 4 тонн. А уже в следующем, 1940 г. началось серийное производство еще более мощного и дальнего бомбардировщика Б-24, способного поднять до 5,5 тонны бомб. Абсолютный рекорд воздушного устрашения! Можно в духе наших ревизионистов вопросить: зачем нейтральным Соединенным Штатам, до границ которых не могла добраться ни одна армия мира, такое наступательное оружие, как авианосцы и дальние бомбардировщики? Немудрено, что Япония нанесла превентивный удар по США, чтобы лишить американцев возможности безнаказанно бомбить Японию с территории Филиппин. И разве президент Рузвельт собирался воевать во имя чужих интересов, например, ради сохранения Британской империи? Нет, конечно. Чтобы избавиться от последствий сокрушительного кризиса 1929 г. и стать полновесной мировой державой, Соединенным Штатам надо было обязательно ввязаться в развертывающуюся драку. И они ввязались, для чего Рузвельт пожертвовал восемью линкорами в Перл-Харборе (а вот авианосцы предусмотрительно были оттуда выведены).
    В 1944 г. в Бреттон-Вудсе было подписано соглашение, делающее доллар мировой резервной валютой. Этот договор тысячекратно окупил все расходы Америки в войне и определил гегемонию США на многие десятилетия. И Рузвельт правильно сделал. Для того его и выбрали руководителем государства, чтобы он бился за интересы своей страны и правящего класса. А если кому-то не нравятся интересы Сталина, то поезд истории ушел, и мир ныне собираются делить (и со временем поделят!) уже другие игроки.
    По мнению В. Суворова, он сделал два фундаментальных открытия. Первое: доказал, что пакт Молотова – Риббентропа открыл дорогу Второй мировой войне. Второе: Красная Армия готовилась к внезапному нападению на Германию, а значит, не готовилась к обороне и потому потерпела сокрушительное поражение летом 1941 г.
    В первом случае получается следующее. Прежде чем подписать договор с Гитлером, Сталину пришлось провернуть большую предварительную работу, без которой открыть дорогу к войне не представлялось возможным. А именно: 1) привести нацистов к власти (значит, следует признать промышленников вроде Э. Шахта, дававших деньги Гитлеру, и президента Гинденбурга агентами Коминтерна); 2) разрешить им денонсировать военные статьи Версальского договора и благословить создание вермахта; 3) дать согласие на присоединение Австрии и Судет, а затем на оккупацию Чехии, что кардинально меняло оперативно-стратегическую обстановку в Европе, и только после этого подписать договор о ненападении с рейхом. Но и это не все. Надо было заставить Францию и Великобританию объявить войну Германии, причем с непременным условием не пересекать немецкую границу, пока вермахт громит польскую армию, чтобы ненароком не прорваться к Рурскому промышленному району, до которого от Франции всего 150 км. Ведь без металлургии Рура и угля Саара вести Германии войну было бы крайне затруднительно. Даже для сторонников конспирологических теорий такой размах фантазии чрезмерен.
    А если бы Англия и Франция не объявили войну Германии, посрамив замыслы Сталина? Не будь этого, в Европе вновь воцарился бы мир. Конечно, Гитлер на Польше не успокоился, и это, наверное, понимают даже ревизионисты, но вдруг следующим объектом нападения стал бы Советский Союз? Тогда бы не было позора капитуляции Франции, а западным державам оставалось бы ждать, чем закончится схватка двух тигров, а затем вступить в борьбу в нужный момент. Однако они выбрали иной путь, и смешно винить в этом Сталина. Но идеология заставляет искать крайнего.
    Даже если не ставить в вину Сталину нападение Японии на США, без чего мировая война не была бы по-настоящему мировой, все равно получается столь длинный список шагов, к ней ведущих, что поверить в такую версию невозможно. Проще и умнее предположить иное: в новой войне было заинтересовано столько сторон (даже в США!), что делало ее неотвратимой независимо от коварных способностей Сталина.
    Писатель-антикоммунист Д. Оруэлл, известный романом «1984», писал в 1940 г., вспоминая недавнее прошлое: «…в то время Гитлер еще считался порядочным человеком. Он разгромил немецкое рабочее движение, и за это имущие классы были готовы простить ему почти все. Как левые, так и правые свыклись с весьма убогой мыслью, будто национал-социализм – лишь разновидность консерватизма. Потом вдруг выяснилось, что Гитлер вовсе и не порядочный человек». И самокритично добавлял: «С тех пор как он пришел к власти, – до этого я, как и почти все, заблуждался, не принимая его всерьез… В нем явно есть нечто глубоко привлекательное» (Джордж Оруэлл. «Рецензия на «Майн кампф» Адольфа Гитлера»).
    Сейчас об этой «привлекательности» на Западе вспоминать не хотят. Куда больше хочется списать былые грехи на вездесущего Сталина.
    Во втором случае изобличаются наступательные планы Красной Армии, в то время как надо было, по мнению В. Суворова, готовиться к обороне. Минимум до Днепра, но лучше до Волги. И, главное, не высовываться из окопов в прямом и переносном смыслах.
    Поневоле задаешься вопросом: а эти страстные изобличения кому, собственно, адресованы – сталинскому СССР или современной России? И возникает подозрение, что нам. Невольно закрадывается мысль, что вся эта публицистически взвинченная дискуссия о готовящемся нападении коварного Сталина на простодушного Гитлера (оказывается, приход его власти – тоже задумка Кремля!) не разбор давно минувших событий, а часть пропагандистской кампании, утверждающей в умах россиян тезис: «Лучше быть мирной Нигерией с полными магазинами, чем агрессивным Советским Союзом с пустыми прилавками». Тогда все становится на свои места: Соединенные Штаты могут послать свои войска в любую точку мира, ибо им нужно, а причины у них веские. В Ирак послали, потому что им показалось, что там начато производство массового оружия, в Афганистан, потому что показалось, что там сидит главный террорист планеты. А вот если Россия сунется за пределы нынешних границ куда-нибудь в Абхазию или Южную Осетию, то это будет проявлением преступного великодержавия, имперства, империализма и прочая и прочая (см. яростно-изобличительные статьи Ю. Афанасьева, А. Илларионова, В. Новодворской и других светочей компрадорского либералитета). Вот и вся подоплека «суворовской» концепции – каждый знай свой шесток.
    Да и когда это великие державы разрабатывали сугубо оборонительные планы? Накануне Первой мировой войны? Нет, у всех планы были наступательные. Поэтому «убойные» аргументы, вроде наличия у пограничных дивизий карт соседних враждебных государств, смешны. Это все равно, что предполагать, будто армия Соединенных Штатов обеспечена картами Айовы и Миннесоты. Нет, армия великого, а пожалуй, и любого государства просто обязана быть ориентирована на защиту своей страны ведением боевых действий не в глубине своей территории, а на сопредельной со своими границами. Та же Финляндия предпочла защищаться на своих границах, а не отступать в глубь страны, а летом 1941 г. даже перешла в наступление.
    Великая держава изначально возьмется разрабатывать оборонительный план только в одном случае – если она существенно ослабеет. Римская империя перешла к стратегической обороне, только когда потеряла наступательную мощь. А ослабев, стала затем закономерной добычей варваров. С тех пор в этой ситуации ровным счетом ничего не изменилось. Попытка Франции отсидеться за «линией Мажино», несмотря на полгода форы, закончилась полным поражением.
    Оборонительный план для великой державы – знак надвигающейся беды.
    Историк должен направить свои усилия не столько на осуждение намерений Чингисхана и Наполеона; не давать советы Цезарю, что тому надо было делать, и чего не надо было свершать Кромвелю, сколько на анализ того, что они делали для осуществления своих целей, какие сильные и слабые стороны своей натуры при этом проявили, потому что их усилия определили историческую обстановку на многие годы вперед. Но и тут есть особая проблема – следование идеологическим предпочтениям.
    Российские историки из научных учреждений, подчиненных Министерству обороны, не нашли ничего лучшего, как продолжить доказывать тезисы, впервые озвученные в 6-томной «хрущевской» «Истории Великой Отечественной войны» и дополнительно обкатанные в «брежневской» 12-томной «Истории Второй мировой войны». Однако ничего хорошего из нафталинной позиции не получается. Ревизионисты громят историков с генеральскими и полковничьими погонами, как вермахт Красную Армию в 41-м, издеваясь над их передернутыми фактами, натянутыми идеологизированными конструкциями, сами при этом, правда, не забывая передергивать там, где это требуется для доказательства их идеологической позиции. Иногда создается впечатление, что обе стороны договорились делить гонорары пополам: одни без конца повторяют старосоветские глупости про тотальную неготовность советских вооруженных сил, путаясь в цифрах и фактах, а другие без устали, книга за книгой, с раблезианским сарказмом их изобличают. А если учесть, что выходит масса книг, изобличающих самих ревизионистов… В общем, конца этому перетягиванию каната не видно. И пишется В. Суворовым и его последователями многолетний и многотомный сериал на тему: как Сталин хотел напасть на несчастную Германию, а российские военные историки не хотят признать очевидного факта, а заодно особую агрессивность СССР. Суворова-Резуна, в свою очередь, изобличает сонм всевозможных авторов: «Напасть на фашистскую Германию? Да разве кто мог замыслить такое святотатственное дело?» Это дает повод В. Суворову писать очередные разоблачительные тома.
    Мне лично непонятен смысл этого спора. Почему Сталин не мог готовиться атаковать Гитлера? Что преступного в том, что руководство Советского Союза всерьез готовилось к схватке с фашизмом и даже капитализмом? В августе 1945 г. СССР напал на Японию, с которой был заключен договор о ненападении (правда, денонсированный в апреле того же года, но аннулировать пакт Молотова – Риббентропа могла любая сторона). И никто не клеймит Россию за вероломство и намерение распространить свою идеологию на другие страны. Может, потому что Соединенные Штаты занимались ровно тем же самым? Главнокомандующий американскими войсками на западном театре военных действий и будущий президент США Д. Эйзенхауэр озаглавил свои мемуары весьма показательно: «Крестовый поход в Европу». Название говорит о том, что Эйзенхауэр не рассматривал высадку на Европейском континенте как просто военную операцию. И правильно: конечной целью был новый раздел сфер влияния и распространение социальных порядков (демократии американского типа) на другие регионы. В ФРГ, Японии и Южной Корее американцы, как победители, помогли установить капитализм новой модели. СССР, как такой же геополитический победитель, в Восточной Европе, Северной Корее и Китае – свой вариант социализма. После чего началось соревнование двух систем, выявившее победителя. Все по-честному: конкуренция есть конкуренция. Вот Южная Корея, а вот Северная. Тут ГДР, а здесь ФРГ. Здесь маоистский Китай, а рядом Тайвань… Разница понятна? Да! И Горбачев выбросил белый флаг. А в принципе все могло пойти в ином порядке. Еще в середине 1960-х никто не мог предсказать, чем кончится соперничество социализма и капитализма. И если бы капитализм функционировал в той форме, что существует в Латинской Америке уже 150 лет, то социализм наверняка победил бы. Но в США сложилась специфическая форма капитализма – экспансионистская. Той же модели американцы дали «добро» в Японии и ФРГ, а ныне в КНР, и в соревновании полную победу одержали экономические экспансионисты над экспансионистами военно-идеологического типа, какой представлял из себя СССР.
    Без такого социального состязания исторический прогресс невозможен. Что лучше: феодализм или капитализм, социализм или буржуазная демократия – теоретическими выкладками выявить невозможно, пример тому научное наследие К. Маркса, вроде бы убедительно доказавшего скорый конец капитализма и триумфальное пришествие коммунизма. Это сейчас все стали здорово умными и уверенно говорят, что надо было делать в 1917 г. На деле же выявить, какая социальная система эффективнее: демократия, фашизм, социализм и т. д., можно было только путем соревнования, в том числе, увы, и военного. Так было, так есть и так будет.
    А пока что В. Суворов уже два десятилетия собирает богатый урожай на трансляции простой мысли: коварный Сталин собирался воевать с запутавшимся в политических перипетиях Гитлером. Вместо того чтобы сказать: «Да, Сталин готовился воевать с Германией, ибо это, несмотря на ряд оговорок, отвечало антифашистской сущности советского строя. И если бы фашизм был разгромлен в 1941–1942 гг., к чему были возможности, то удалось бы спасти десятки миллионов жизней как в СССР, так и в Европе», историки-официозы потакают залетному, рассказывая, как в Советском Союзе мечтали прожить тихой мышкой. Объяснил бы кто: откуда такое трепетное почтение к фашизму у генералов от истории? Напади Советский Союз в 1941 г. на фашистов, этот шаг был бы с восторгом принят Черчиллем и Рузвельтом и народами, оказавшимися под германской оккупацией.
    Но суть дела даже не в благожелательной позиции правительств США и Великобритании к вступлению СССР в войну с гитлеровской Германией. Вдумаемся еще раз: осуществи Красная Армия победоносный поход в 1941 г., о чем мечтали светлые умы РККА, в СССР в 1945 году жило бы минимум на 20 миллионов человек больше! Сколько бы судеб не было поломано, сколько сел и городов не было бы разорено. Но огромные усилия целого десятилетия были профуканы всего за несколько месяцев. Вот о чем надо думать, а не вилять хвостом перед великим и ужасным В. Суворовым и теми, кто стоит за ним.
    В какой-то степени историков советской школы понять можно. Ревизионисты пишут: «Сталин готовил нападение», а невольно (или вольно?) у них получается «Россия – это агрессивная держава, была таковой, есть и будет». После российско-грузинского конфликта в августе 2008 г. в Польше провели опрос, и 70 % опрошенных заявили, что верят в то, что советские, то бишь российские, танки могут быть двинуты на Варшаву. Нелепица? Безусловно. Но ведь ее кто-то любовно окучивает, эту идеологическую грядку, причем удобрением служит именно историческое прошлое. Вот и получается: с одной стороны, давняя История, а с другой – жгучая современность. И как быть с «правдой истории», если она продолжает служить оружием в идеологической войне? Ведь даже ослабленная и максимально либерализованная (но не демократизированная! И в чем разница между демократией и либерализмом, нашему обществу, к сожалению, непонятно) Россия продолжает сохранять лидерский потенциал. А вдруг она когда-нибудь попытается его реализовать? Страшно… Китая не боятся потому, что он, превратившись во всемирную фабрику, несет в мир товары. А как может реализовать свой потенциал Россия? Вдруг опять через танки?
    А вот еще характерный прием ущучивания. Читаем:
    «31 марта 1939 года Чемберлен заявил с трибуны парламента, что в случае германской агрессии против Польши «британское правительство придет ей на помощь всеми имеющимися в его распоряжении средствами». 13 апреля аналогичные гарантии были даны Румынии и Греции. В те же дни об официальных гарантиях военной помощи указанным странам заявила Франция. Бескомпромиссный борец против фашистской агрессии, неизменно миролюбивый СССР деликатно отмолчался. Строго говоря, уже после этого в Кремле могли разливать шампанское. Дело было сделано. По меньшей мере – наполовину. Чемберлен и Даладье «подписались». Любой следующий шаг Гитлера автоматически втягивал их в войну. Теперь оставалось лишь проследить за тем, чтобы берлинский параноик не струсил, не побоялся начать большую европейскую войну со своим новорожденным вермахтом в пять десятков кадровых дивизий» (Солонин М. // Мышеловка для союзников. The New Times. № 3, 2009).
    Но тогда в чем же дело? На одном конце коварный Сталин, на другом всего 50 кадровых дивизий вермахта. Так ударьте сейчас, не ожидая нападения Германии на Грецию и Румынию, с которой у рейха не было общей границы. Франция вполне была в состоянии выставить до 100 кадровых дивизий. Великобритания добавить пару десятков. Польша, на чей Данциг открыто претендовал Берлин, еще тридцать. У Литвы в марте того же года немцы отняли Клайпеду, переименовав город в Мемель. Глядишь, и Литва три дивизии выставила бы. Так гуртом и одолели бы супостата. Обновленная Германия вошла бы в семью европейских народов, и объединенная демократическая Европа зажила бы в мире и согласии уже тогда, а Сталин остался бы с носом. А вообще-то войну с фашизмом можно было начать еще раньше. Не идти в мюнхенскую каноссу и предавать Чехословакию, а атаковать Германию вместе с чехословацкой армией. Это плюс 30 кадровых дивизий. А если бы начали превентивную войну в 1936-м, когда Гитлер занял Саар? Или в 1935-м, когда он разорвал Версальский договор, имея всего десять кадровых дивизий?..
    С кадровыми дивизиями у европейских государств дело обстояло неплохо, но чего не было в наличии, так это желания воевать. Ни малейшего. Хотелось тихой, спокойной жизни и не хотелось жертвовать жизнями французских и английских граждан. Желание понятное, непонятно другое: почему Сталин не хотел воевать с Германией в 1939 г., а вместо этого маневрировал, получая выгоду для себя? Отсюда детская обида у нынешних критиков на кремлевского горца. Вот если б наоборот, шампанское разливали бы в Лондоне и Париже – тогда другое дело.
    Но ход истории не подчиняется таким желаниям. Англия – это не просто страна, уклонявшаяся от боя с Гитлером, как то было с Австрией, Литвой и Чехословакией. В те времена она была лидером мирового уровня и в силу этого не имела права так себя вести, ибо лидер тот, кто диктует игру, а не уклоняется от нее. В Мюнхене Чемберлен не просто показал себя не джентльменом, расплатившись за мир чужой собственностью. Не будем придираться к ситуации, когда речь шла о жизни английских граждан. Но этим действием фактически был поставлен крест на будущности Британской империи. Великая Англия три столетия никому не давала спуску. Любая держава вынуждена была учитывать ее интересы и умерять свой державный шаг. В Мюнхене Чемберлен на весь мир объявил: славная эпоха Британии закончилась!
    Через 10 лет великая держава стала разваливаться. А воевать с Германией все равно пришлось.
    Никто не мешал правящей элите Франции и Великобритании за двадцать послевоенных лет сделать то, что в СССР сделали за десять лет, а в Германии при Гитлере за семь…
    Наш мир – мир перманентной экспансии и новых экспансионистов, идущих на смену выдохшимся. Когда одни великие державы вырабатывают свой энергетический (пассионарный) ресурс, начинается этап передела сфер влияния, передел мира. И бессмысленно заламывать руки по этому поводу, ибо это закономерная тенденция. Процесс сей связан с ослаблением, «старением» старых экспансионистов и лидеров цивилизации и появлением новых, жаждущих взойти на политический Олимп. И тогда перед всеми более-менее крупными государствами встает сложнейший вопрос: быть объектом истории или ее субъектом? В первом случае ты попадаешь в зависимость от действий игроков большой политики, во втором – сам пытаешься определить силовые линии регионального и мирового развития. Сейчас мир снова движется к очередному такому этапу, и где-то в районе 2025–2030 гг., вероятнее всего, произойдут (точнее завершатся) фундаментальные изменения вплоть до исчезновения одних великих государств и лидеров и появления новых. Так чего пенять Сталину на его хитрость в период начавшегося очередного передела мира? Гитлер заводился и наглел не потому, что в Кремле подзуживали, а потому, что он и его генералы убеждались: «эти» драться боятся. А ведь установлено, что германский генералитет всерьез рассматривал вариант устранения фюрера, если Англия и Франция займут решительную позицию. Те не заняли. Путь к Второй мировой войне был открыт не в Москве, а в Мюнхене. В 1938 г. начался передел границ в Европе, и начало тому процессу положил не Сталин, а западные политики. Когда западные державы беспомощно наблюдали, как сначала Муссолини захватил Албанию, затем Гитлер последовательно поглотил Австрию и вышел в тыл чехословацкой системы обороны. Затем «съел» Судеты, и тем была парализована возможность организованного сопротивления Чехии (Словакия тут же провозгласила независимость). А оккупировав Чехию, вермахт вышел в тыл польской системы обороны, сжав ее, как орех. И стало ясно, что раздавить «орех» для германской армии будет делом недолгого времени. Мало того, «Мюнхен» показал: западные державы сдали свою союзницу, значит, каждый теперь сам за себя и сам по себе и выкручиваться каждое государство должно само. Теперь же, по прошествии времени, появляется желание свалить все на коварного Сталина и его идею развязать мировую войну. У этих критиков получается: отсиживался бы он в Кремле, войны бы не было. Гитлер не стал бы нападать на Польшу, а строил бы автострады и пропагандировал вегетарианство.
    А если предположить иное: трусливая позиция Парижа и Лондона провоцировала не только Гитлера, но и Сталина? Капитулянтство, или, выражаясь современным языком, толерантность, объективно толкало маргинальных пассионариев к мысли о переделе Европы? (И не воссоздается ли ныне схожая ситуация в Западной Европе, только в иной упаковке?)
    Слабость английской армии на суше понятна и извинительна, но Англия оказалась не готова и к войне с Германией в воздухе, а на море – с японским флотом. Держава такого класса, при ее экономической мощи и научно-техническом потенциале просто обязана была иметь перевес в этих силах. Тем более что германские ВВС стали развертываться всего за четыре года до начала войны. Великобритания и Франция в период 1920–1939 гг. могли совместно создать мощную бомбардировочную авиацию, способную сровнять с землей германские металлургические и машиностроительные заводы. Однако сильную авиацию создали не они, а Германия.
    Пользуясь своей потенциальной силой, Лондон и Париж могли настоять на сохранении демилитаризованной зоны на левом берегу Рейна. И эту буферную зону всегда одним броском могла занять французская армия, наставив дула орудий на предприятия Рура. Вместо этого «великие державы» принялись сдавать одну свою позицию за другой, пока окончательно не потеряли лицо в Мюнхене. Лидеры так себя не ведут.
    После Мировой войны 1914–1918 гг. у Англии и Франции произошло удивительное падение обороноспособности. Они вчистую проиграли гонку вооружений Германии, Японии, СССР, хотя имели намного лучшие стартовые позиции и несравненно большую экономическую мощь. Это Англия и Франция как победительницы, имевшие возможность спокойно и методично наращивать свою вооруженные силы, должны были диктовать свою волю в Европе, а не Гитлер.
    То был классический случай, когда победа становится прелюдией к поражению. Так при чем здесь Сталин? Он за Францию и Англию не отвечал, и за Европу тоже (за Европу он стал отвечать с 1945 г.). Сталин в 30-е г. в ответе был только за Советский Союз. И если бы даже именно Сталин привел Гитлера к власти, то получается, что далекой Москве это удалось, а граничащие с Германией Франция и Англия этот ход прошляпили? Так какие же они лидеры? Получается, что им пришло время снимать «майку лидера» и передавать ее другим. Обидно, конечно, но таков закон не только в спорте, но и в политике.
    После крушения Советского Союза появились книги, изобличающие ЦРУ, которое внедрило своих агентов в руководство КПСС. Если это так, то получается, что в американской разведке в отличие от КГБ работали умные и ушлые ребята. Так кому надо предъявлять претензии? Неужели тем, кто оказался умнее? Это все равно, что встать из-за карточного стола с пустыми карманами и криком: «А я думал, что со мной будут играть такие же идиоты, как я!» Политика – поле деятельности не для дураков и наивных, иначе государственных деятелей можно набирать в любой пивной.
    Вешать всех собак на Сталина – дело нехитрое. Анализировать ситуацию «как было» много сложнее.
    Итак, остается констатировать, что, несмотря на победу «общечеловеческих ценностей», история продолжает служить полем для самых разнообразных упражнений, включая фальсификации. Искажения и фальсификации при описании истории, похоже, будут всегда, даже в профессиональных изданиях. Например, раскрыв «Военно-исторический журнал», можно прочитать очерк о К.К. Рокоссовском, где о наступлении под Москвой сказано следующее: «Имея втрое меньше сил, чем у неприятеля, в тяжелейших условиях бездорожья и глубокого снежного покрова войска 16-й армии успешно выполнили поставленные задачи» (ВИЖ. 2005. № 5, с. 13). Можно быть уверенным, что если бы у немцев было тройное превосходство над 16-й армией, то талант полководца вряд ли помог бы Рокоссовскому.
    Все это в совокупности превращает историю в бесконечное изучение хорошо изученного, без всякой надежды поставить когда-нибудь логическую точку. Поэтому автор данной книги смиренно понимает, что он привносит в комбинационный учебник истории лишь очередную версию, интерес к которой будет прямо пропорционален усилиям маркетологов.

Политика мира как пролог к войне

    В том, что фашистской Германии и социалистическому Советскому Союзу воевать между собой все равно придется, ни Гитлер, ни Сталин никогда не сомневались. Сам характер идеологии обоих государств не оставлял сомнений, что на Земле им не ужиться. Причем в ходе их борьбы объективно должен был решиться вопрос: кто будет доминировать в Европе? То, что в те времена воспринималось на уровне «само собой», в наше время угасания пассионарности и торжества деградантов многое становится малопонятным. Мол, чего «им» не жилось спокойно в сытости и довольстве, как Обломову, почему «они» стремились к каким-то заоблачным целям?
    Попробуем частично ответить на этот ныне малопонятный для нас вопрос. Стоит обратить внимание на такой социологический феномен: за рулем едва ли не половины иномарок у нас – женщины, тогда как большинство за рулем «Жигулей» – мужчины. Примерно та же пропорция наблюдается и в обладании крутых иномарок: половину «лексусов» и дорогих джипов вроде «БМВ» водят девочки и молодые женщины. Получается, что женщины активнее, наступательнее мужчин. А в рассматриваемое нами время Россия была сугубо «мужским» обществом, и играли там в мужские игры, и проводили мужскую, а не гомосексуальную политику, когда ловится кайф от того, что имеют твою страну. Сравним.
    В 2002 г., с наступлением экономической стабилизации, перед российской правящей элитой возник вопрос: «Что делать дальше?» Между либералами развернулась показательная дискуссия. Тогдашний экономический советник президента А. Илларионов предложил поставить перед страной амбициозную задачу – догнать Португалию по уровню внутреннего валового продукта на душу населения. Ему возражал Е. Гайдар. Он считал, что надо не суетиться, а держаться курса реформ, и кривая сама вывезет. Желающие могут сравнить эту дискуссию с дискуссиями на подобную тему 1920-х гг. Центральной темой тогдашних споров было: где взять средства на индустриализацию? В 2000-е гг.: как вывезти «избыточные» капиталы, полученные от продажи сырья: досрочно выплачивать зарубежные займы или вкладывать в государственные облигации США? То есть у каждого поколения политиков свое представление о собственных возможностях.
    В самом факте стремления к европейскому и мировому доминированию ничего нового не было и нет. К той же цели некогда стремился правящий класс Великобритании и Франции, затем Соединенных Штатов. Англия, например, к 1939 г. контролировала 33 млн кв. км, что намного превышало территорию СССР. Другое дело, режим режиму рознь. Одно дело, вермахт на оккупированных территориях, другое – армия США в Ираке и Афганистане. И хотя в Ираке не нашли оружия массового поражения, но извиняться и возвращать Саддама Хусейна в президентский дворец не стали, а предпочли повесить. Точно так же не нашли и Бен Ладена в Афганистане, но извиняться перед талибами не стали. Вполне в духе Сталина, который тоже всегда был прав. Так что в изобличениях «вождя народов» за стремление к господству есть доля лукавства. Экспансия в мире была, есть и будет. А значит: кто сильнее, тот и прав. Но суть дела заключается не в праве сильного на цинизм.
    «Ничего из ничего не берется» – этот физический принцип применим и к политике. Быть великой державой и не быть экспансионистом невозможно по определению. Статуса «великого» государства можно добиться, только расширяя свое влияние за пределы национальных границ. Советский Союз мог стать великой страной, лишь избрав путь экспансии. Другое дело: какой?
    Разновидностей экспансии много: территориальная, колониальная, экономическая, идеологическая, культурная, научно-техническая. И методы по реализации экспансионистских целей столь же разнообразны: военные, дипломатические, пропагандистские, финансово-экономические и т. д. Именно экспансионисты становятся цивилизационными лидерами, определяющими вектор эволюции в том регионе (и даже мире), где они начинают доминировать. Известны малоуспешные лидеры (древняя Персидская держава Ахеменидов, средневековые Испания и Португалия) и государства, сыгравшие огромную роль в цивилизационном развитии (античные Греция и Рим, Нидерланды в XVI–XVII вв., Англия в XVIII – начале XIX в., США, Германия, СССР, Япония в XX в.). И войны в их становлении сыграли огромную роль. Без колониальных войн, которые вела Англия, не появились бы в последующем на карте мира такие государства, как Австралия, Канада, Новая Зеландия, ЮАР. Да и современные границы США есть результат войн, а не раскуривания трубок мира с индейцами.
    Методы и направления экспансии избираются не произвольно, а исходя из конкретных исторических обстоятельств и возможностей государства, почувствовавшего в себе силы к великой роли. У сталинского СССР этот набор не включал экономические методы в силу избранной – нерыночной – модели хозяйствования. Оставались идеологические, политические, культурные и военные способы расширения своего влияния. Тем более что соседи-соперники – Япония и Германия – выбрали военно-идеологические средства. И за счет кого осуществлять приобретение нового, было ясно: у главного экспансиониста предыдущих двух столетий – Великобритании к 1930-м г. «сели аккумуляторы», иссякли силы не только на удержание мирового превосходства, но даже на европейское доминирование. У Франции были ровно те же проблемы, что доказал крах 1940 г. Причем усилиться за счет раздела колониальных систем хотели не только Германия, СССР, Италия и Япония. Соединенные Штаты также выступали за «роспуск» Британской империи и добились своего! Но произойдет желаемое уже после Второй мировой войны, но как ее следствие!
    Одновременно разразившийся небывалой силы экономический кризис начала 1930-х гг. загнал германский капитализм в тупик, из которого правящий класс нашел, как ему казалось, единственно правильный выход: использовать «итальянский» вариант, т. е. призвать к власти националистов в лице партии Гитлера. Это означало, что внутренние проблемы страна должна решать за счет внешней экспансии. Соединенные Штаты на изменение политического строя, дабы выйти из кризиса, пойти не могли, но стагнация требовала какого-то радикального решения. Коммунисты предрекали, что главные капиталистические государства средством выхода из социально-экономического тупика изберут войну. И в этом пункте оказались правы.
    Начиная с 1930 г. на планете быстро формировалась принципиально новая ситуация, которой Кремлю надо было воспользоваться, пока ею не воспользовались другие.
    Партийное руководство во главе со Сталиным в 30-е гг., наряду с новыми экспансионистами целеустремленно готовилось к неизбежной войне за очередной передел мира. Ответ на вопрос, воевать или не воевать, находясь «во враждебном капиталистическом окружении», был для большевистских верхов однозначным: либо воевать будешь ты, либо воевать будут с тобой. И это предположение оказалось совершенно верным. Потому все нынешние попытки доказать, будто были в 30-е гг. некие способы обретения «прочного мира», форменная чепуха. Наоборот, по прошествии всех событий ясно, что Вторая мировая была неизбежным способом разрешения накопленных противоречий. Соответственно, проблема в Москве формулировалась в следующей плоскости: когда примерно начнется война, с кем и в какой коалиции (или в одиночку, что нежелательно) придется воевать СССР, с какими силами?
    По этому поводу внутри правящей элиты шли скрытые и открытые дискуссии. Например, одно время Польша рассматривалась в качестве вероятного союзника Германии. В 1938 г. Москва предлагала правительствам Праги, Парижа, Лондона и даже Варшавы союз против Берлина, тем более что уже был заключен договор о взаимопомощи с Чехословакией и нормализованы отношения с Францией (договор 1935 г.). Насколько эти предложения были искренними – вопрос, конечно, спорный. Но опять же, что нового изобрел Сталин? Уже новая, либеральная Россия столкнулась с позицией ряда западных государств, которую затем определили, как «политику двойных стандартов». Разновекторное отношение к Косово и Абхазии – один из многих тому примеров. Позиция «нам можно, а вам нельзя, потому что мы сильные, а вы слабые» – одна из центральных в мировой политике. Сильная сторона ищет выгоды для себя, в том числе за счет ослабевших партнеров. Так было всегда, и постсоветская Россия убедилась, что ничего принципиального в мировой политике с тех пор не изменилось, а список претензий к великой державе прямо пропорционален ее слабости. И никакими уступками этот список не сократить. Так было в 1930-е гг. (Мюнхенское и другие соглашения по «умиротворению» Германии), так получилось в 1990-е гг. в отношении России, и совершенно по-другому западные державы относятся к «социалистическому», но сильному Китаю. В отличие от наших простодушных либералов Сталин это понимал всегда и соответственно действовал, т. е. старался быть сильным. И преуспел: Черчилль всегда отзывался о диктаторе с большим пиететом. Аналогично относился к кремлевскому вождю Рузвельт. А можно вспомнить, как дрожащим голосом на Стамбульской встрече глав государств в 1998 г., в ходе обсуждения чеченской проблемы, Ельцин восклицал: «Вы не можете так с нами разговаривать!» Могли по праву сильных! И потому разговаривали, как старшие со школьником. И поняли, что имеют право на это сразу же, как только Ельцин позвонил из Беловежской Пущи президенту США Бушу и объявил безмерно удивленному американцу о добровольной ликвидации великой державы. Таких не уважают, хотя и одобрительно похлопывают по плечу. Уважают (в политическом, а не в обыденном значении этого слова) таких, как Дэн Сяопин и, увы, как Сталин. Их и приглашают в Большую политику на равных, ибо с ними настоящая сила.
    В 1938 г. Сталин предлагал двинуть войска Красной Армии на помощь Чехословакии «во имя мира», и сейчас войска НАТО придвигаются к российским границам исключительно «во имя мира». Так уж получается в политике: как только то или иное государство становится особенно сильным, так его начинает переполнять желание нести мир на штыках. Этому надо не удивляться, а спокойно изучать, анализировать и делать адекватные выводы. Но не идеологические (т. е. подтасованные в угоду текущей политике), а научные.
    Также пора понять, что великие революции – не чей-то заговор, а следствие мощного выброса национальной энергии. К власти приходят не просто «бунтовщики», а люди пассионарного (наступательного) типа мышления. Сама же революция становится линзой, фокусирующей социальную энергию. Следствием такого «фокуса» становится экспансия.
    Примеры.
    Революция в маленькой Голландии через несколько десятилетий привела к появлению большой колониально-торговой империи, раскинувшейся от Островов пряностей (Индонезии) до Бразилии и современных Соединенных Штатов (именно голландцы основали Нью-Йорк).
    Английская революция 1640–1648 гг. расчистила путь к диктатуре Кромвеля, который незамедлительно стал разворачивать внешнее наступление, отправив войска завоевывать Ирландию и Ямайку. Лишь смерть диктатора на время затормозила английскую мировую экспансию.
    Американская революция XVIII в. была ответом не только на увеличение налогов Англией, но и на требование Лондона прекратить территориальную экспансию – захваты земель индейских племен. Как только сковывающая власть пала, американцы в короткие исторические сроки захватили территории, во много раз превышающие размеры 13 колоний, провозгласивших свою независимость. И это несмотря на знаменитую декларацию, написанную Джефферсоном, где заявлялось, что каждый человек рожден свободным и имеет право на счастье. Быстро выяснилось, что у индейцев и негров в США есть крупные проблемы по этой части.
    Французская революция «свободы, равенства, братства» высвободила силы, которые через двадцать лет привели к гегемонии Франции на Европейском континенте. А ведь была еще неудавшаяся египетская экспедиция с попыткой создания новой империи в духе Александра Македонского. Можно не сомневаться: не потерпи фиаско в России, Наполеон продолжил бы экспансию.
    Октябрьская революция 1917 г. не была исключением. Большевики никогда не скрывали своих глобальных намерений. Они жаждали общемирового переустройства и изначально видели в российской революции лишь первое звено в череде многих других. Поэтому не стоит удивляться желанию прорваться в Европу в 1920 и 1923 гг. (психологический настрой тех лет хорошо описан в романе И. Эренбурга «Трест ДЕ» («Даешь Европу!»).
    Так уж устроен миропорядок, что основной ход истории определяют экспансионисты. Именно они открывали новые континенты, основывали колонии, совершенствовали военное дело, а вместе с ним промышленное производство, стимулировали науку. Но их силы не безграничны, и время от времени происходит изменение конфигурации сил: от старых выдохшихся экспансионистов в пользу новых игроков. На 1930—1940-е гг. пришелся очередной цикл таких изменений.
    Кстати, забавно читать публицистические инвективы в адрес малообразованных большевиков. Но приводя справки о формальном образовании наркомов, эти авторы не дают труда ответить на простой вопрос: откуда же вскоре взялась мощная мировая промышленная держава с не менее мощной наукой? И почему, когда на рубеже 1980—1990-х гг. за дело взялись высокообразованные, у них все сразу развалилось: и государство, и экономика, и наука, и культура? Для ответа же нужно осознать разницу между «малообразованными» пассионариями и высокообразованными деградантами.
    Недоучками являлись не только большевики, но и создатель другой мировой империи – Билл Гейтс (проучился один год в университете и взялся руководить высокотехнологичной фирмой), Стив Джобс (руководитель компании «Эппл»), а до них без дипломов об окончании высшего образования были Генри Форд и Джон Рокфеллер. И все они мечтали о несбыточном – о покорении мира! Каждый на свой лад, естественно. И ведь вопреки житейской логике сделали невозможное – заставили мир жить по их правилам!
    Но не только пассионарии жаждут экспансии. Шакалят при случае и малые государства. Те, кто возмущается нападением СССР на Финляндию в 1939 г., забывают, что «невинная» Суоми, воспользовавшись ситуацией, захватила в 1919 г. большую часть Карельского перешейка, придвинувшись вплотную к важнейшему промышленно-культурному центру России – Петрограду. Неужели руководство Финляндии не понимало, что тем самым оно завязывает узелок на будущую войну? (Грузия, пытавшаяся проглотить в 2008 г. Абхазию и Южную Осетию, пример из того же ряда.)
    Был в отношениях с Финляндией и другой аспект, ныне прочно забытый. Считается, что первыми террор на территории Российской империи развязали большевики и белые на Юге. Отнюдь. Все началось с Финляндии. В ноябре 1917 г. к власти там пришло социалистическое правительство. А уже в декабре в стране началась Гражданская война (и лишь спустя несколько месяцев – в России). Белые одержали победу с помощью немецкого корпуса и немедля начали истребление красногвардейцев и сочувствующих. Погибло около двадцати тысяч человек, что для небольшой страны довольно много. Показательный штрих: будущий президент Финляндии и друг Советского Союза У. Кекконен в качестве сотрудника политической полиции участвовал в казнях красногвардейцев. Доказано его личное участие в расстреле семерых пленных. Это помнили те финны, кто смог бежать в Советскую Россию, и сами большевистские руководители. Поэтому термин «белофинны» не пропагандистский выверт, а Маннергейм и его окружение для коммунистов был этаким победившим на севере бароном Врангелем и палачом красных.
    Однако начало было вполне мирным. В 1938 г. советская сторона попросила передать в аренду четыре острова, что позволило бы охранять морские подходы к Ленинграду. Финское руководство отказало. Показательно, что Маннергейм в мемуарах заявил, что он не только был «за» это предложение, вплоть до обмена их на большую территорию (183 кв. км) в Карелии, но и обошел кабинеты министра иностранных дел, президента и премьер-министра, уговаривая их пойти навстречу Москве. Тщетно.
    Заодно сравним схожую позицию У. Черчилля относительно нейтральной Норвегии. Через ее территорию в Германию шла железная руда из Швеции. И в декабре 1939 г. британский премьер-министр предложил кабинету сделать необходимые с его точки зрения шаги. «Я снова предпринял попытку добиться согласия на простейшую и бескровную операцию минирования норвежского коридора…» Ибо: «Если бы можно было теперь отрезать Германию от шведской руды вплоть до конца 1940 года, это был бы такой удар по ее военному производству, который равнялся бы первоклассной победе на суше… Тогда наша блокада Германии на севере станет полной. Мы можем, например, оккупировать Нарвик и Берген, использовать их для нашей торговли и в то же время полностью закрыть их для Германии. Едва ли нужно особо подчеркивать, что установление английского контроля над побережьем Норвегии является стратегической задачей первостепенной важности» (2, кн. 1, с. 247).
    И в чем принципиальном логика Черчилля расходилась с логикой Сталина по отношению к Финляндии? И это не единичное умозаключение на основе принципа: «Наши интересы выше других, потому что это наши интересы». Из этого же ряда следующая фраза из мемуаров британского льва: «Было решено также, что, если Германия вторгнется в Бельгию, союзные войска должны немедленно вступить на территорию этой страны, не дожидаясь официального приглашения» (2, т. 1, с. 261). Это и есть политика во всей ее сложности и некрасивости.
    И наконец, переход от слов к делу. «3 апреля английский кабинет выполнил решение верховного военного совета, и военно-морскому министерству разрешили минировать 8 апреля норвежские воды. Я назвал эту операцию «Уилфред», потому что сама по себе она была такой маленькой и невинной (!?). Поскольку минирование нами норвежских вод могло вызвать ответные действия Германии, было решено также, что в Нарвик следует послать английскую бригаду и французские войска, чтобы очистить порт и продвинуться к шведской границе» (2, т. 1, с. 261).
    Заметим попутно, что германское вторжение в Норвегию началось 9 апреля, и оно ненамного опередило британское.
    Но вернемся к зловредному диктатору, который не хотел усвоить аксиому: что можно Англии, не положено России.
    В 1939 г. в связи с начавшейся в Европе войной Сталин ужесточил позицию СССР по отношению к правительству Финляндии, хотя все равно речь шла о компромиссе. Из Москвы поступило предложение решить вопрос кардинально – отодвинуть границу от Ленинграда с 32 до 70–80 км в обмен на многократно большую территорию в Карелии. Немыслимо было терпеть состояние приставленного дула пистолета к виску второго по величине промышленного, научного и культурного города страны. Однако предложение было отвергнуто, война стала неизбежной. Критики «зимней войны» в качестве примера особой агрессивности Кремля указывают на создание правительства Куусинена в Териоках, призванное заместить законное руководство Финляндии. Но опять же, Сталин не вышел за рамки исторических прецедентов. Так, война с США с Мексикой в 1846–1848 гг. по характеру была, в сущности, такой же. Напомним события. В 1846 г. янки (пришельцы-колонисты с востока) сформировали самозваное правительство и объявили Техас независимым от Мексики, после чего попросили принять их государство в Соединенные Штаты Америки. Ну а когда Мексика отказалась признать сей акт, началась война, в ходе которой США отторгли не только Техас, но и другие обширные земли (Калифорнию и т. д.).
    Марионеточные правительства появлялись в нужный момент и в других местах: в колумбийской провинции Панама, на Гавайских островах, позже «добровольно» включенных в Соединенные Штаты, на Филиппинах и т. д. Что ж, оно и понятно – полный сил экспансионист жаждал расширения, используя все доступные ему способы. Так что метод объединения «республик свободных» был апробирован задолго до ленинско-сталинской национальной политики.
    Советский Союз в лице его руководства следовал тем же закономерностям, через которые прошли все прочие пассионарии – тоталитарные или демократические. И эти закономерности будут работать, пока существует человеческое общество. Ныне ни Англия, ни Франция, ни США уже не совершают территориальных захватов по одной простой причине – молодость прошла. Ныне стоит задача не захватить, а сохранить наследие от молодых хищников. Так что современная Россия с остывшей пассионарностью сама может стать «Мексикой» или «Финляндией», только не надо затем удивляться: «Как они смеют?!» Смеют, ибо могут. У сильных своя логика поведения. Если она не нравится, тогда не будьте слабыми. Когда та же Финляндия продемонстрировала свою силу духа, Сталин уважительно смирился с этим фактом и никаких «правительств в изгнании» в 1944 г. уже не создавал, а установил с финским правительством нормальные отношения.
    Продолжим обзор предвоенной ситуации с позиций глобальной политики.
    В 1930-е гг. для Кремля настал благоприятнейший момент: одни великие державы ослабли (Англия, Франция, США), другие же (Германия, Италия, Япония) встали на путь активной военной экспансии, что рушило общемировой баланс сил и открывало путь к самым невероятным политическим комбинациям. Одной из них стал пресловутый пакт Молотова – Риббентропа.
    Советская историография преподносила советско-германский договор как исключительно миролюбивый шаг, призванный отсрочить войну с Германией, чтобы лучше подготовиться к отражению возможной агрессии с ее стороны. Искусственность такой трактовки договора в общем-то всегда была очевидной. И не потому, что в августе 1939 г. у Германии не было общей границы с Советским Союзом. Вероятный захват Польши и Прибалтики выводил ее к рубежам СССР по широкой дуге. Главным было то, что Красная Армия в 1939 г. значительно превосходила вермахт по всем видам вооружений, особенно в танках и артиллерии. Германия располагала скудными запасами сырья и военных материалов. Лишь скоротечность военных кампаний 1939–1940 гг. не поставила вермахт под угрозу снарядного голода. Германия могла планировать войну с Россией, только усилившись за счет разбитых противников. Для чего же Сталину в таком случае был нужен договор с Германией?
    На поверхности лежит следующее умозаключение: в результате договора Гитлер выиграл ближнюю перспективу, а Сталин – дальнюю. Гитлер мог теперь воевать в Европе, не боясь за восточный тыл, а Сталин – не опасаться совместного удара Японии и Германии. Кроме того, расстояние от западной границы до Москвы выросло с 600 до 1 тыс. км, а до Берлина сократилось до 750 км. В будущем это преимущество должно было сказаться. Но за все хорошее надо платить. Чем же заплатил Кремль?
    Любимый тезис критиков Сталина: Красная Армия нанесла удар в спину Польского государства и «героически сражающейся польской армии». Но, во-первых, организованная борьба польской армии закончилась к 17 сентября. 14 сентября немцы заняли Брест, 15 сентября – Белосток, 16 сентября – Новоград-Волынский (это уже недалеко от советско-польской границы). Во-вторых, 16 сентября польское правительство находилось в бегах и вело переговоры с Румынией об убежище. 17 сентября оно, наконец, смогло пересечь желанную границу. Государством больше никто не руководил. Западные районы Белоруссии и Украины оказались «бесхозными». Вот если бы польское правительство осталось на территории Польского государства, а польская армия отходила на восток с намерением продолжать борьбу, пока французская армия не начнет активные действия и не оттянет германские дивизии, и в это время Красная Армия ударила бы с тыла, тогда да, можно было бы корить вероломного Сталина. Но в той ситуации при желании «вероломствовать» не было нужды. Польское государство развалилось, а ее правители и верховное командование сбежали с тонущего корабля. Вопрос же: «Надо ли было отдавать западную часть Украины и Белоруссии Германии или взять себе?» – вопрос политического вкуса. Ныне сбылась мечта критиков Сталина, и современная граница России проходит недалеко от Смоленска и Ростова. «Правда восторжествовала! – могут восклицать они. – Зря Сталин старался». Но это лишь одно представление о голубом счастье, которое может не совпадать с другими. Любопытна оценка сталинского шага У. Черчиллем. В своих мемуарах, изданных, кстати, в годы «холодной войны», он писал: «В пользу Советов нужно сказать, что Советскому Союзу было жизненно необходимо отодвинуть как можно дальше на запад исходные позиции германских армий, с тем чтобы русские получили время и могли собрать силы со всех концов своей колоссальной империи… Если их политика и была холодно расчетливой, то она была также в тот момент в высокой степени реалистичной» (2, кн. 1, с. 180). То есть, судя по последним словам, сам Черчилль, как глава другой империи, поступил бы точно также. Это и есть реальная политика.
    Именно в соответствии с ней Сталин вопреки утверждениям советской и нынешней «официальной» историографии был заинтересован в возникновении войны в Европе. И не только потому, что в этом случае получал свободу действий в отношении Финляндии, Прибалтики и т. д., но и по более веской, глобальной, причине. Он предпочел, чтобы не СССР, а другие военные державы истощили себя во взаимной борьбе. Естественно, не вина Сталина, что надежды оказаться в выигрыше от перспективы длительной войны на Западе не оправдались. Новая германская военная машина в отличие от 1914 г. сумела реализовать концепцию блицкрига. И то, что за это его критикуют и понятно («как он смел строить такие расчеты без согласования с Западом!»), и непонятно, ибо неужели правитель государства должен обрекать свою страну на истощение, если есть иная перспектива в неизбежно надвигающейся войне? И неужели западные политики не хотели бы вместо войны у себя дома, войны СССР и Германии? Хотели, и очень… Но не получилось.
    На этом суждении можно было бы поставить точку, ибо в планах Сталина не было ничего такого, чего не было бы в истории мировой политики и дипломатии. Но пакт Молотова – Риббентропа стал одним из источников нового раунда холодной войны в сфере истории. Ныне спор вокруг договора в основном ведется между теми, кто требует осуждения его без всяких оговорок, и теми, кто защищает целесообразность такого соглашения. Та сторона, что требует осудить Сталина за его политику, приводит такой довод: мол, это аморальный поступок, так как был заключен договор с агрессором и фашистским режимом. Однако такой аргумент несостоятелен. Во-первых, первыми с фашистами заключили соглашение о разделе сфер влияния в Европе правительства Франции и Великобритании в Мюнхене. Собственно, именно мюнхенский сговор о разделе Чехословакии и согласие признать аннексию Австрии сломали возможную систему коллективной безопасности в Европе (ведь представителей СССР в Мюнхен не позвали, и договор был заключен сепаратно). Путь к войне был открыт не в августе 1939 г., как это пытаются представить желающие сделать козлом отпущения СССР, а в сентябре 1938 г. Сталин лишь использовал «матрицу», логику соглашения, ничего принципиального не изобретая. Как надо было вести политику «здорового эгоизма», ему наглядно продемонстрировал Запад: чтобы оградить себя от войны, Франция и Англия готовы были отдать на растерзание свою союзницу. Возникал естественный вопрос: что же в таком случае ждать от них Советскому Союзу?
    На переговорах с военными делегациями Франции и Великобритании в Москве в августе 1939 г. советская сторона четко заявила о своих возможностях и обязательствах, чего англо-французская делегация не сделала. Да и вели переговоры в Москве отставные военные. Все это напоминало способ давления на Берлин, а не серьезные намерения договориться о совместных действиях против Германии. А ведь делегации Франции и Великобритании могли привезти простое предложение: в случае нападения Германии на Польшу мы совместно объявляем ей войну и вводим в бой все силы, которыми располагаем. Казалось бы, чего проще? Так почему такого предложения не последовало и на сообщение Ворошилова, что Советский Союз готов выставить 130 дивизий и 9 тыс. танков, предпочли промычать нечто неопределенное? Потому что следующим пунктом обсуждения встал бы вопрос о послевоенном устройстве, о компенсации СССР за его участие в войне. Вот к этому разговору правительства Франции и Англии были не готовы. Это Горбачев и Ельцин подписывали договора в ответ на туманные посулы. Причем Горбачев потом признавался, что его обманули, в частности в вопросе расширения НАТО на восток. Сталин был из другого теста и предпочитал иметь синицу в руках.
    Кстати, о потенциальных союзниках образца 1939 г. Показательно поведение России в августе 1914 г. Не закончив мобилизацию, русские войска вторглись в Восточную Пруссию, чтобы помочь Франции. Ценой больших потерь им удалось оттянуть на себя два корпуса, что помогло спасти Париж. А Франция и Англия пальцем не шевельнули, чтобы помочь польской армии, фактически вслед за Чехословакией предав и Польшу. Получается, Сталин был прав, отказавшись иметь таких «хитрых» союзников.
    Тем более непонятно, почему Сталин должен был в 1939 г. биться за интересы недружественной Польши, а не решать собственные проблемы? С какой стати Советский Союз должен был воевать с Германией ради сохранения целостности Польского государства в границах 1939 г.? Так уже было неоднократно в истории России. При Павле I русские войска спасали чужие владения в Италии, при Александре I – на аустерлицком поле – Англию от вторжения Наполеона, при Николае I – Австрийскую империю от распада. И каждый раз это заканчивалось крупным разочарованием. Павел был возмущен поведением союзников и порвал с ними. Николай с началом Крымской войны и после ультиматума Австрии с требованием очистить Дунайские княжества назвал себя дураком… Сталин, обслуживая чужие интересы, дураком быть не захотел и закончить войну, как это сделал Петр III, безвозмездно отказавшийся от завоеваний в Семилетней войне, не собирался.
    Критики Сталина стараются не акцентировать внимание на том, что правительство Польши не считало предосудительным поучаствовать вместе с Гитлером в разделе Чехословакии. И сегодня никто в Польше не кручинится по поводу того, что Польское государство стало соучастницей сталинского раздела Германии, в результате которого были получены германские земли с тысячелетней историей – Силезия и Померания, на которых никогда, даже в древности, не жили поляки. Причем в ходе раздела была проведена этническая чистка: местное население было изгнано, их недвижимое имущество присвоено без всякой компенсации. То есть, по существу, тамошнее население было ограблено. Получается нехитрая логика: когда Сталин делил «Польшу» – это плохо. Когда Сталин поделил с Польшей Германию – это хорошо! И грабеж – тоже хорошо, если идет в свой карман. С такой удобной логикой не только в политике, но в любом туристическом походе не пропадешь. Получается, как в одесском анекдоте: «Сева, а давай вон тому в шляпе морду набьем. – А если он нам? – А нам-то за что?»
    И разумеется, в Варшаве вряд ли отказались бы вновь поучаствовать в разделе России, если бы такая возможность представилась. Это доказывает захватническая политика Польши на востоке в 1919–1920 гг. Кстати, любители стонать по поводу того, что 17 сентября 1939 г. СССР «нанес удар в спину героически сражающейся польской армии», забывают, что первой удар в спину не менее героически сражающейся Красной Армии нанесла польская армия в 1920 г. Тогда пришлось, оставив в покое Врангеля, срочно поворачивать войска на Киев, что обернулось дополнительными потерями.
    Также не по делу вопль критиков по поводу похода Красной Армии на Варшаву. Разве польская армия в своем наступлении 1919–1920 гг. ограничивалась приграничными районами? Последовательно были захвачены Вильнюс, Минск, Киев. Не останови ее, дошла бы до Смоленска. Польская сторона играла по-крупному, метя восстановить великую державу в границах XVII в., так почему другие в ответ должны были стесняться?
    Так что Сталин во внешней политике опять же не делал ничего того, что бы не делали другие европейские государства, включая Польское. Это фактически и было признано затем Лондоном и Вашингтоном. Ни Рузвельт, ни Черчилль Сталину за соглашение с Гитлером и «раздел Польши» серьезных претензий не предъявляли, а быстро, без проволочек заключили союзные договора в 1941 г., когда пакт Молотова – Риббентропа потерял силу. А в 1944–1945 гг. занялись со Сталиным не чем иным, как… разделом Европы! Кстати, по Потсдамскому договору «польские» территории, полученные в 1939 г., были оставлены за СССР. Только свои подписи под «разделом» поставили главы правительств США, Франции и Великобритании. Но в любом случае нынешние независимые Польша, Украина и Литва, критикуя политику Сталина, с удовольствием пользуются ее плодами – территориальными приобретениями, сделанными с помощью его силы. Непорядочно как-то получается. Или уж помалкивать про сталинские захваты, или принципиально отказаться от них.
    Следует также отметить и неверное по существу выражение, превалирующее в литературе, типа: «Советский Союз разделил с Германией Польшу». Почему-то «забывается», что ни одного метра «польской территории» Россия не получила. Все было включено в состав Литовской, Белорусской и Украинской республик. Там они остаются и поныне. Русские вполне могут пенять Сталину за отстаивание чужих интересов, а украинским националистам рядом с памятником Бендере воздвигнуть бы бюст Иосифу Виссарионовичу, благодаря которому завершился процесс объединения Украины.
    Если Вильно, Брест, Львов – польские города, так почему бы Варшаве при поддержке критиков «сговора» не потребовать возвращения «сталинских захватов»? Если же полученные в 1939 г. районы не были польскими, а являлись исконно литовскими, белорусскими и украинскими землями, то при чем здесь «раздел Польши»?
    И все равно российские либеральные публицисты горячо ратуют за то, чтобы извиниться за «пакт Молотова – Риббентропа», мотивируя это тем, что во Франции и Великобритании официально повинились за «Мюнхен». Еще бы им не повиниться, ведь ради своего благополучия они предали своего верного союзника. Сталин же никого не предавал, он лишь воспользовался ситуацией, созданной другими. Впрочем, можно и извиниться. Только сначала осудить «раздел Польши» должны те, кто поимел с этого раздела – правительства и парламенты Литвы, Белоруссии, Украины. Тогда и Москве не зазорно будет присоединиться к общему хору.
    Кстати, о «захватнической» политике большевиков. А если бы в Гражданской войне победил Деникин, неужели «белое» правительство смирилось бы с ситуацией того времени? Белогвардейцы наверняка сделали бы то же самое: погнали бы войска Пилсудского с Украины и Белоруссии и неизвестно где бы остановились. И наверняка бы не признали финскую границу под Петроградом. А может быть, и саму независимость Финляндии, а также государств Прибалтики. (Юденич, во всяком случае, отказался признать независимость Эстонии и лишился ее помощи.) И точно так же постарались бы вернуть Закавказье и Среднюю Азию в состав единого государства. И трудно представить, чтобы тогдашние политики из лагеря белых согласились бы с аннексией Бессарабии Румынией. Это в 1990-е годы деграданты готовы были разбазарить вековые приобретения, а в те времена дело с национальной энергетикой обстояло не так скверно. Так что «империализм» большевиков был вполне закономерен.
    Современные горячие споры о пакте Молотова – Риббентропа как о договоре, фиксирующем раздел сфер влияния, носят в основном идеологический характер. Для России Беловежское соглашение 1991 г. имело куда более трагические последствия. И те, кто горюет по поводу «раздела Польши», ничего не имеют против раздела СССР и потери Россией своих оплаченных кровью территорий вроде Крыма и Донбасса, в освоение которых к тому же были вложены огромные средства. Неприятность для них состоит в том, что в 1939 г. Москва выступала с позиций сильного, уважаемого игрока в мировой политике, а ныне есть много желающих, чтобы такая ситуация для России никогда не повторилась. Поэтому есть смысл заранее дискредитировать возможные комбинации в будущем.
    Кроме того, критики пакта Молотова – Риббентропа предпочитают не предлагать своих вариантов разрешения проблемы. Может, потому, что это сразу выявило бы слабость их позиции? Представим, что Сталин не пошел бы на договор с Гитлером, что последовало бы дальше? У Гитлера было два варианта: либо сделать Германию миролюбивой страной, либо все равно начать войну с Польшей. Какой вариант выбрал бы Гитлер, догадаться не трудно. Когда же Германия напала на Польшу, то у Сталина, в свою очередь, было бы два варианта. Первый: пассивно наблюдать, как вермахт выходит на советские границы и Москва, Ленинград, Киев оказываются в зоне действия бомбардировочной авиации. После этого судьба Прибалтики была бы также решена. По меньшей мере Литва и Латвия оказались бы в зоне германского влияния (владения Польши охватывали их границы). Таким образом, Советский Союз оказался бы в клещах между Японией с ее плацдармом в Маньчжурии и Германией с ее потенциальными союзниками: Финляндией с границей 32 км от Ленинграда и Румынией. И что дальше? Ждать неминуемой развязки? Глупо.
    Второй вариант состоял в том, чтобы атаковать Германию в сентябре 1939 г. Но было ясно, что Англия и Франция останутся пассивными наблюдателями за линией Мажино, и Красной Армии придется воевать с вермахтом в одиночку и, возможно, с японской армией (как раз в это время полыхал конфликт на Халхин-Голе). Получалось, что СССР вынесла бы на себе всю тяжесть войны при третьей радующейся стороне.
    Предположим, доблестная Красная Армия разгромила бы фашистов и, потеряв всего пару миллионов человек, встретилась бы с войсками Англии и Франции где-нибудь на Эльбе. Опять вопрос: что дальше? Снова было бы два варианта.
    Первый: Красной Армии пришлось бы отступить к своим границам, оставив Европу старым игрокам – Парижу, Лондону, Варшаве. Но что взамен должен был получить СССР за свои жертвы? Территориальные приобретения были исключены, ведь соседние земли принадлежали Польше. Но тогда это называется «таскать каштаны чужими руками». Москва обслужила бы старушку Европу, и на этом все бы для нее закончилось. Глупо.
    Второй вариант: делать то же, что делалось в 1946–1948 гг., т. е. остаться и утверждать в Европе советское влияние. Но при наличии свежих англо-французских объединенных вооруженных сил и США в качестве тылового резерва. Значит, сразу возникла бы угроза продолжения войны со свежими противниками. Поэтому Сталин предпочел иной вариант, при котором СССР получал нечто более осязаемое, чем «вечную благодарность народов, спасенных от фашизма», и иметь перед собой полнокровные армии западных «союзников» в реальности. Сталин предпочел сам стать третьей радующейся стороной, наблюдая со стороны за схваткой Англии и Франции с Германией и за тем, как увязает в Китае японская армия. Собственно говоря, за это его и критикуют, ибо иное было не по правилам. Россия всегда была на подхвате у европейских держав: в Семилетней войне (1756–1763.), в войнах с Наполеоном, во время подавления Венгерской революции 1849 г. и в мировой войне 1914 г. А тут роли переменились: бывшая обслуга начала собственную игру, прерогатива на которую всегда была за Лондоном и Парижем (подробнее см. 1). Это Англия и Франция могли санкционировать аннексии в Европе, а как же Сталин посмел без спросу изменить границу на востоке! Поневоле обидишься, и ту обиду затаили надолго, и ее с большой болью и участием озвучили наши критики Сталина.
    Впрочем, одной критикой и вздохами дело не ограничилось. Во времена Горбачева – Ельцина Москва с большими процентами вернула сталинские долги западным державам. Казалось бы, теперь можно утереть слезы от той давней обиды, что нанес Сталин своей независимой игрой. Ан нет… Страх перед независимым игроком, меняющим мир, не забылся.
    Еще Сталина обвиняют в том, что он пытался использовать Гитлера в своих целях. Так не только Гитлера, но и Чан Кайши (неудачно), Рузвельта и Черчилля (удачно). Точно так же, как Рузвельт и Черчилль пытались использовать Сталина, но неудачно. И не только Сталин, а многие другие государственные руководители делали, делают и будут делать примерно то же самое. Вспомним знаменитый афоризм Ф. Рузвельта о неком латиноамериканском диктаторе: «Да, он сукин сын. Но он наш сукин сын!» Так что же говорить о чужом сукине сыне? Потому давно сформулирован принцип: «В политике нет постоянных друзей – есть постоянные интересы».
    Но суть дела была не в том, какие мелкие выгоды мог извлечь Кремль из соглашений с Берлином, Лондоном и Парижем. Главным было то, что в мире развернулась Большая Игра за передел сфер влияния. Стало ясно, что Великобритания и Франция перестали быть игроками № 1 и № 2 в мировой и даже европейкой политике. Таковыми становятся Германия и СССР, а на Дальнем Востоке – Япония. В отдалении маячили Соединенные Штаты. Именно они – молодые экспансионисты – шли на смену старым, выдохшимся империалистам, вынужденным «по старости» быть миролюбивыми. Новые игроки должны были определить границы сфер влияния на 1940-е и последующие десятилетия (Гитлер так вообще мечтал о веках и открыто ворковал про «тысячелетний рейх»!). Вот геополитическая суть таких вех, как Мюнхенское соглашение и пакт «о ненападении» 1939 г., конфликт на Халхин-Голе и т. п.
    И бессмысленно также упрекать Сталина в желании распространить социализм в мире на том основании, что спустя несколько десятилетий нам этот строй разонравился. Ныне США распространяют демократию, в том числе и военными методами, и встречают на этом пути все больше трудностей. Кто знает, может, через какое-то время и буржуазная демократия перестанет нам нравиться. Уже растет число людей, поглядывающих на Китай и Халифат… Короче, не стоит путать глобальную политику со своими политическими пристрастиями.
    После вынужденной защиты Сталина и его политики самое время приступить к критическому разбору его действительных промахов. При этом автору необходимо задаться вопросом: а зачем? Ибо разборов «полета» кремлевского стратега в литературе предостаточно. Другое дело, что многие разборы выглядят весьма неубедительно. Но главное то, что действия Сталина накануне и в период войны определили многие последующие события. Их анализ дает возможность извлечь уроки, которые при желании можно учесть в приближающемся очередном раунде Большой глобальной Игры по переделу сфер влияния.
* * *
    Итак, резюмирую. Ослабление «старых» великих держав определило их пассивную политику и стимулировало активность кандидатов в новые лидеры. Суть дела не в том, что Советский Союз готовился напасть на фашистскую Германию (правильно делал, что готовился). И не в том, что Красная Армия готовилась воевать не на своей территории (правильно, что к этому стремилась). Это только недруги хотели бы, чтобы бомбили и разоряли наши земли. Для нас, для современной исторической ситуации вопрос в другом: почему был пропущен встречный удар? Это все равно, что услышать от боксера после нокаута: «Я готовился бить в челюсть, но почему-то ударили в челюсть мне». На ринге обе стороны равны. Каждый, чтобы победить, должен бить со всей силы. А мировая политика, в сущности, тот же ринг.

Глава 2
Подготовка к большой войне

    Каковы были дальнейшие планы Сталина с учетом слишком быстрых изменений в Европе? В частности, собирался ли Сталин отдавать приказ Красной Армии самой начать войну в 1941 г.? Последний вопрос стал в последние два десятилетия наиболее дискуссионным и даже «модным» в российской исторической публицистике. Несмотря на большое количество книг, он так и остается открытым, хотя политической логике тех лет превентивный удар не противоречит. Не противоречит по той причине, что «Мюнхен» доказал стратегическую слабость старых лидеров – Великобритании и Франции, которым оказалась не по зубам новая Германия, и они спасовали перед фашистским рейхом. Возникла новая политическая реальность. Сталину предстояло принимать решение исходя из следующих вариантов: а) СССР переходит к глухой обороне, выжидая дальнейших событий; б) СССР вступает в надвигающуюся европейскую войну вместе с западными державами, как это было в 1914 г. (заметим от себя: спасает их от разгрома); в) найти иной вариант.
    Задача сложная даже для нас, живущих в ХХI в. Хотя последующие события известны, однако бытующие мнения прямо противоположны. Поэтому историков должна больше занимать не тема «что бы я сделал, если бы был правителем СССР?», а иная задача: на каком уровне решали проблему тогдашние руководители? А уровни могут быть разные: дипломатические, идеологические, военно-экономические, аналитические…
    О том, что война неизбежна, писали в советских газетах и говорили с трибун десятки раз. Более того, об этом писал еще Ленин. Он предупреждал, что «мы кончили одну полосу войн, мы должны готовиться ко второй… и нужно сделать так, чтобы тогда, когда она придет, мы могли быть на высоте» (ПСС, т. 42, с. 143–144). А как можно быть на высоте без целеустремленной подготовки к будущей войне?
    Открыто писали о неизбежности будущей войны и военные. Так в предисловии своей книги «Мозг армии», вышедшей в 1927 г., будущий маршал и начальник Генерального штаба РККА Б.М. Шапошников предупреждал: «Предстоит ряд войн, войн ожесточенных, ибо те противоречия, которые существуют между капиталистической формой мирового хозяйства и нарождающейся новой экономической структурой, настолько велики, что без больших жертв и борьбы не обойтись». Так и случилось.
    Естественно, анализ современной ему обстановки делался и Сталиным. Причем неоднократно, в том числе в партийной «библии» – «Кратком курсе истории ВКП(б)», издававшейся массовым тиражом. Причем все положения были повторены в развернутом виде в Отчетном докладе ЦК XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1939 г.
    «Краткий курс» был подписан в печать в сентябре 1938 г., значит, анализ международной обстановки был сделан не позднее лета того же года, т. е. до Мюнхенского договора и оккупации Чехословакии. Поэтому любопытно сравнить сталинский прогноз с последующими событиями.
    Анализ начался с указания на мировой экономический кризис 1929 г., который никак не удавалось завершить. «В связи с этим попытки агрессивных государств возместить потери от экономического кризиса внутри страны за счет других, слабо защищенных, стран – стали все более и более усиливаться… В 1935 году фашистская Италия напала на Абиссинию… Удар был направлен также против морских путей Англии из Европы в Индию, в Азию… Таким образом, на кратчайших путях из Европы в Азию завязался новый узел войны…
    Немецкие фашисты не скрывали, что они добиваются подчинения себе соседних государств или, по меньшей мере, захвата территории этих государств, населенной немцами. По этому плану предполагается: сначала захват Австрии, потом удар по Чехословакии, потом, пожалуй, – по Польше, где тоже имеется целостная территория с немецким населением, граничащая с Германией, а потом… потом «видно будет» (1, с. 317).
    Далее шел разбор ситуации на Дальнем Востоке с выводом:
    «Таким образом, на Великом океане, в районе Китая, завязался еще один узел войны.
    Все эти факты показывают, что вторая империалистическая война на деле уже началась… Она идет, в конечном счете, против капиталистических интересов Англии, Франции, США, так как имеет своей целью передел мира и сфер влияния в пользу агрессивных государств…
    Отличительная черта второй мировой империалистической войны состоит пока что в том, что ее ведут и развертывают агрессивные державы, в то время как другие «демократические» державы, против которых собственно и направлена война, делают вид, что война их не касается, умывают руки, пятятся назад, восхваляют свое миролюбие, ругают фашистских агрессоров и… сдают помаленьку свои позиции агрессорам, уверяя при этом, что они готовятся к отпору» (1, с. 318–319).
    Вот, собственно, источники будущего договора Молотова – Риббентропа. Всерьез полагаться на государства, которые «помаленьку сдают свои позиции агрессорам», было нельзя. Это доказали московские переговоры с делегациями Великобритании и Франции летом 1939 г. Что же должен делать руководитель государства, уверенный, что через несколько лет начнется Большая война, – увеличивать производство оружия или патефонов? Сталин почему-то выбрал первое, что до сих пор приводит иных критиков в крайнее недоумение. Будь они во главе государства, то выбрали б второй вариант, и это было бы их право как правителей. Но судить Сталина за отсутствие пацифизма бесполезно, – это расходится с его анализом международной обстановки. Сталин, исходя из своей оценки, никак не мог отсиживаться в кустах, уповая на Лигу Наций, пацифизм Англии и Франции.
    Другой упрек Сталину – производство оружия в СССР намного превосходило нужды обороны – также не стыкуется с открытым и ясным сталинским анализом. Непонятно, почему это Сталин должен был ориентироваться на оборону, а не на решительную победу в надвигающейся войне? Отсиживаясь в глухой обороне, войны не выигрываются, армия же, обделенная оружием, обречена на поражение (так получилось с вермахтом). Так зачем Сталину вторично было обрекать русскую армию на положение, в каком она оказалась в 1914–1915 гг.?
    Что же касается решительных целей, то Сталин, конечно, мог повести себя подобно Даладье и Чемберлену, а позже подобно Горбачеву – Ельцину, стараясь капитулянтским миролюбием задобрить Германию, Японию, а также Финляндию, Румынию в надежде, что пронесет. Но он был сделан из другого теста. Да и Черчилль с Рузвельтом, как типичные пассионарии, также были ориентированы на безусловную победу, а, значит, придерживались наступательной стратегии. Великие державы для того и вступают в войны, чтобы изменить баланс сил, расширить сферу своего влияния, создать иную, более выгодную для себя, геополитическую и историческую ситуацию. СССР не мог бесконечно долго находиться в полуизоляции («капиталистическом окружении»), и ставка на решительную победу в надвигающейся войне была для руководства естественной задачей. Не было бы угрозы новой мировой войны, пришлось бы искать другие варианты, как позже искал их Иосип Броз Тито и нашел Дэн Сяопин.
    Оценка ситуации диктует политическую линию поведения, а также военные планы и дислокацию войск. Она же была вполне логичной.
    Наступательные цели Красной Армии подтверждает крайне неудачное для обороны оперативное ее построение в приграничной полосе. Например, большая часть лучших войск в Белоруссии (в частности, три мехкорпуса из пяти) оказались втиснутыми в белостокский выступ.
    Другой выступ – львовский – находился в Киевском военном округе. В этом выступе находилось четыре мехкорпуса из восьми, имевшихся у Киевского округа.
    Зато на направлениях главных ударов германских войск оказалось минимум сил и средств. Так, против сувалкинского выступа, откуда наносила удар танковая группа Г. Гота, мог действовать один 3-й мехкорпус, да и то 22 июня он находился более чем в сотне километров севернее.
    Против танковой группы Э. Клейста могло действовать только два мехкорпуса (22-й и 15-й). Остальные находились на почтительном расстоянии от зоны удара.
    Для советских историков был невозможен серьезный анализ на диво столь неудачного для обороны построения группировок Красной Армии. Из конфигурации советских войск следовало, что в белостокском и львовском выступах намечалось нанесение мощного удара по сходящимся направлениям в обход Варшавы, что, собственно, и было сделано в январе 1945 г. Неясно было, почему в эту схему не были внесены изменения с ростом угрозы опережающего удара Германии по СССР?
    План возможного наступления был логичен и совершенен. Даже в случае первого удара вермахтом эти мощные танковые группы имели возможность «подсечь» наступавших, ударив им в тыл. Тогда Готу, Гудериану и Клейсту стало бы до не Минска и Киева.
    Сразу вспоминаются причитания некоторых авторов, которых возмущает то, что руководство СССР имело наглость исповедывать наступательную доктрину. В духе капитулянтства 90-х г. они уверяют читателя, что единственным вариантом были оборона и отступление. Желание таких критиков, чтобы территория «этой страны» стала ареной боевых действий, мне лично непонятна. Тем более что метод современной войны все знают по событиям 1941–1944 годов. Оберечь территорию своей страны от масштабных боевых действий должно быть нормальным желанием любого руководства независимо от идеологии. Другое дело, что получается на практике.
    Сегодня опубликовано много фактов, свидетельствующих о том, что советские разведорганы выполнили свою задачу, предоставив высшему политическому и военному руководству страны необходимые сведения о готовящемся вторжении. Часть этих материалов сведена в книгу «Секреты Гитлера на столе у Сталина», изданную в 1995 г. Из них следует, что военные приготовления противника были вполне очевидны. Приведем наиболее показательные отрывки из донесений разведки и пограничников, чтобы читатель мог сам оценить уровень их убедительности:
    «…По границе с СССР сконцентрировано около 3 млн немецких войск». (Народный комиссар внутренних дел УССР Сергиенко. 16 мая 1941 г.) (2, с. 107).
    Докладная от 2 июня 1941 г.: «…Генералы германской армии производят рекогносцировки вблизи границы: 11 мая генерал Райхенау – в районе м(естечка) Ульгувек (…9 км от линии границы); 18 мая генерал с группой офицеров – в районе Белжец… и 23 мая генерал с группой офицеров производил рекогносцировку и осмотр военных сооружений в районе Радымно.
    Во многих пунктах вблизи границы сосредоточены понтоны, брезентовые и надувные лодки. Наибольшее количество их отмечено в направлениях на Брест и Львов.
    …Отпуска военнослужащих из частей германской армии запрещены.
    Кроме того, получены сведения о переброске германских войск из Будапешта и Бухареста в направлении границ с СССР, в районе: Воловец (Венгрия) и Сучава – Ботошаны (Румыния)…
    Народный комиссар внутренних дел СССР Берия» (2, с. 136, 137).
    Докладная от 11 июня 1941 г.: «Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает: В руководящих кругах германского министерства авиации и в штабе авиации утверждают, что вопрос о нападении Германии на Советский Союз окончательно решен. Будут ли предъявлены предварительно какие-либо требования Советскому Союзу – неизвестно, и поэтому следует считаться с возможностью неожиданного удара…
    Начальник 1-го Управления НКГБ СССР Фитин» (2, с. 155). Докладная от 18 июня 1941 г.:
    «По имеющимся в НКГБ СССР данным, за последние дни среди сотрудников германского посольства в Москве наблюдается большая нервозность и беспокойство в связи с тем, что, по общему убеждению этих сотрудников, взаимоотношения между Германией и СССР настолько обострились, что в ближайшие дни должна начаться война между ними.
    Наблюдается массовый отъезд в Германию сотрудников посольства, их жен и детей с вещами. Так, за время с 10 по 17 июня в Германию выехало 34 человека…
    Народный комиссар безопасности СССР Меркулов» (2, с. 163).
    Агентурные данные подтверждались войсковой разведкой. Генерал-майор Г.Н. Захаров, служивший тогда в Белорусском округе, вспоминал в книге «Повесть об истребителях», что во второй половине июня 1941 г. ему было приказано пролететь над 400-километровым участком западной границы с задачей определить обстановку вдоль приграничной полосы. «Все увиденное, – писал Г.Н. Захаров, – вызывало чувство тревоги и недоумения: приграничные районы западнее государственной границы были забиты фашистскими войсками; в деревнях, на хуторах, в рощах стояли плохо замаскированные и совсем не замаскированные танки, бронемашины, орудия, грузовики; по дорогам шныряли мотоциклы; передвигались легковые, судя по всему, штабные автомобили. Создавалось впечатление, что где-то в глубине огромной территории зарождалось движение, которое притормаживалось здесь у самой нашей границы…готовое вот-вот перехлестнуть через край… В тот же день, поздним вечером, в присутствии командующего авиацией округа И.И. Копеца я докладывал обо всем, что увидел, командующему войсками округа Д.Г. Павлову».
    В разведсводках приграничных округов постоянно отслеживалось развертывание германских войск у советских границ. Реакция командования Прибалтийского и Киевского военных округов была адекватной: в войска ушли первые мобилизующие приказы. Но тут же последовал запретительный окрик из Москвы. Вот некоторые образчики из них:
    «Командующему войсками Киевского Особого военного округа. Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепленных районов получили указание занять предполье.
    …Такое распоряжение немедленно отмените и донесите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение.
    10 июня 1941 г. Жуков» (3, кн. 1, с. 225).
    А 20 июня за подписью начальника Генштаба ушло предупреждение командованию Прибалтийского ОВО: «Вами без санкции наркома дано приказание по ПВО о введении положения номер два. Это значит провести по Прибалтике затемнение… Сейчас ваше распоряжение вызывает различные толки и нервирует общественность. Требую немедленно отменить отданное распоряжение, дать объяснение для доклада наркому. Жуков» (3, кн. 1, с. 226).
    Именно 20 июня 1941 г. штаб 11-й армии Прибалтийского округа послал следующее донесение: «Задержанный в ночь на 20.6.41 перебежчик 13-й роты 58-го пп 6-й пд показал, что… немецкие части у границы окопы не копают, имея в виду переход в наступление…» (4, 1989, № 5, с. 48).
    Но сам Жуков лишь выполнял чужую волю. В 1966 г. Жуков так объяснял свое поведение в те дни на встрече в редакции «Военно-исторического журнала»: «…надо, конечно, иметь в виду категорическую установку Сталина. Он твердо сказал, что если мы не будем провоцировать немцев на войну – войны не будет. Тимошенко кое-что начал двигать, несмотря на строжайшие указания… Сталин немедленно позвонил Тимошенко и дал ему как следует нахлобучку» (4, 1989, № 5, с. 29). Позднейшие исследования подтвердили это утверждение.
    Все нити управления военной машиной были сосредоточены в руках одного человека – И.В. Сталина. Ни нарком обороны, ни начальник Генерального штаба, ни тем более командующие округами не имели права на значительную инициативу без согласования с ним, хотя до июля 1941 г. он не имел официального звания Верховного командующего. Сталин же требовал от всех одного – не предпринимать никаких превентивных мер по защите границы от возможного удара Германии.
    Причина удивительной военно-политической глухоты Сталина относительно возможного удара Германии против СССР обычно объясняется тем, что Сталин не мог поверить в решимость Гитлера начать войну на два фронта. Эта версия свидетельствует против вождя как стратега.
    В 1941 г. какой-либо серьезной войны на Западе быть не могло. У Англии просто не было надлежащих сил. Английские войска с трудом сдерживали в Африке небольшой корпус Роммеля. В то же время люфтваффе не удалось завоевать господство в воздухе над Британией, что ставило под сомнение успех форсирования Ла-Манша. Явно складывалась патовая ситуация. Так что попытка разрубить узел путем блицкрига против Советского Союза не могла быть невероятным вариантом. Во всяком случае, ее следовало учитывать.
    У Гитлера была своя логика, и не стоило Сталину приписывать свои представления о должном другому, ибо у того логические умозаключения могут строиться на совершенно других постулатах. Задача аналитика – понять врага, какой бы чуждой, «нелогичной» ни выглядела его логика. А что у Гитлера она была весьма своеобразной и что он обладал смелостью, переходящей в авантюризм, доказывала вся его политическая биография. Внешне нелогичными, авантюристичными были и «пивной путч» в 1923 году, и вторжение в Рейнскую область, и самоуверенное уничтожение Версальского договора, и оккупация Чехии, и нападение на Польшу, и морской поход в Норвегию и т. д. Почему такой человек не мог отдать рискованный приказ о вторжении в СССР, оставив в тылу (временно) полузадушенную Англию?
    Справедливости ради необходимо высказать аргумент и в пользу Сталина. Как он мог трактовать развертывание германских войск на границе с СССР? Да весьма просто: как страховку на случай успешного вторжения в Англию. Если бы Москве вздумалось спасать Великобританию, то Красную Армию встретила бы надежная оборона. Гитлер был просто обязан сосредоточить необходимые силы против Советского Союза «на всякий случай», а значит, концентрация вермахта на Востоке была предсказуемой и объяснимой. В подтверждении этого сошлемся на наличие мощных группировок, которые держали друг против друга СССР и Япония на маньчжурской границе, несмотря на договор о ненападении. Любой бумажный договор должен подкрепляться чем-то более увесистым, чем чернильные подписи.
    Все так. Но в таком случае и Сталину надо было перестраховаться и держать приграничные войска в боевом состоянии.
    Странно, что, несмотря на возможность войны, не было предпринято многих элементарных мер безопасности, которые даже при всей боязни спровоцировать или спугнуть Германию не могли бы насторожить Берлин. К таким мерам относится рассредоточение приграничной авиации, возвращение артиллерии с полигонов, выдача войскам необходимого количества боеприпасов, доведения до штатной численности приграничных частей и т. д. Эти мероприятия были куда менее заметными, чем массированная переброска сотен тысяч солдат и огромного количества техники к западным границам в мае – июне 1941 г.
    Защитные мероприятия были бы оправданы еще и тем обстоятельством, что Германия на все свои жертвы нападала внезапно, причем со многими из них у нее были заключены договоры о ненападении. С Австрией такое соглашение было оформлено в 1936 г., с Норвегией – в 1939 г. Германия дала гарантии не нарушать нейтралитета Бельгии и Люксембургу.
    В истории России также был случай внезапного нападения – Японией в 1904 г. И военно-теоретическая мысль Красной Армии попыталась извлечь уроки из истории и уделила серьезное внимание проблеме внезапности при начале военных действий.

Проблема внезапности

    В вышедшей в 1934 г. монографии М.Н. Тухачевского «Характер пограничных операций» автор писал: «Утешать себя тем, что наши возможные противники медленно перестраиваются по-новому, не следует. Противник может перестроиться внезапно и неожиданно. Лучше самим предупредить врагов. Лучше поменьше делать ошибок, чем на ошибках учиться» (5, т. 2, с. 221).
    В 1933 г. в тезисах начальника Штаба РККА А.И. Егорова указывалось, что «новые средства борьбы (авиация, механизированные и моторизованные соединения, модернизированная конница, авиадесантные части и т. д.), их качественный и количественный рост ставят по-новому вопросы начального периода войны…» (6, с. 377). В частности, писал Егоров, противоборствующие стороны будут исходить из следующих задач: уничтожение войск противника, срыв его планомерной мобилизации, захват и уничтожение запасов и в конечном счете захват стратегической инициативы. По сути дела, А.И. Егоров еще в 1933 г. набросал сценарий июня 1941 г.
    Советская военно-теоретическая мысль совершенно верно предугадала ход начального этапа войны: нападение последует без раскачки с нанесением внезапного удара с решительными целями. Поэтому делать это предполагалось самой Красной Армии. Для этого М.Н. Тухачевский предлагал создать специальные армии прикрытия. «Пограничное сражение будут вести не главные силы армии, как это было в прежних войнах, а особые части, особая передовая армия, дислоцированная в приграничной полосе» (5, т. 2, с. 217). Причем ядро ее должны составлять механизированные и кавалерийские соединения, развернутые по штатам военного времени и дислоцирующиеся не далее 50–70 км от границы. И такие армии прикрытия были созданы, хотя далеко не все были укомплектованы по штатам военного времени.
    Ту же линию продолжили и новые военачальники, сменившие репрессированных. Г.К. Жуков в докладе на совещании высшего начальствующего состава в декабре 1940 г. – а он был одним из основных докладчиков – много внимания уделил проблеме внезапности. «Внезапность является главным условием успеха», – заявил он и далее развил свою мысль так: При равных силах и средствах победу обеспечит за собой та сторона, которая более искусна в управлении и создании условий внезапности в использовании этих сил и средств. Внезапность современной операции является одним из решающих факторов победы» (7, с. 144, 151). В частности: «Особой заботой командарма и командующего ВВС армии будет – не дать разбить свою авиацию на аэродромах. Лучшим средством для этого явится внезапный удар нашей авиации по аэродромам противника и рассредоточенное расположение нашей авиации с маскировкой материальной части и ПВО на аэродромах» (7, с. 144).
    Что ж, задачи сформулированы четко. Как реагировали на такую постановку вопроса нижестоящие военачальники? Может быть, они что-то не понимали в специфике надвигающейся войны? Хотя после упреждающих ударов немецкой авиации по аэродромам Польши, Франции, Бельгии проблема «внезапности» для вооруженных сил СССР должна была бы выглядеть уже как-то иначе, что и отразилось в выступлениях участников Кремлевского совещания высшего командного состава в декабре 1940 г.
    В докладе начальника Главного управления ВВС Красной Армии генерал-лейтенанта П.В. Рычагова «Военно-воздушные силы в наступательной операции и в борьбе за господство в воздухе» возможность удара по аэродромам противника и самому противнику поминалась постоянно с рассмотрением задач, вытекающих из такой возможности. Указывалось, что базирование огромного числа самолетов требует хорошо развитой сети аэродромов и «на каждом аэродроме в среднем будет сидеть только 25 самолетов» (7, с. 174).
    На эту же тему достаточно осмысленно говорили и другие участники совещания.
    Д.Т. Козлов (начальник Главного управления ПВО Красной Армии): «Нанося удар по воздушным силам противника, в первую очередь нужно уничтожить авиацию, которая имеет наиболее современную материальную часть, так как разгром этой авиации немедленно дает превосходство в воздухе. На французском фронте немцы в первую очередь нанесли удар по аэродромам, на которых находилась наиболее современная французская авиация…» (7, с. 183).
    М.М. Попов (командующий 1-й Краснознаменной армией Дальневосточного фронта): «Для господства в воздухе… наступающий обязан обеспечить себе господство путем разгрома авиации противника на аэродромах и в воздушных боях (иногда спровоцированных)… Я считаю, что эффекты таких налетов будут зависеть от того, насколько они внезапны. В начальном этапе войны подобные налеты будут давать колоссальные результаты» (7, с. 186).
    С другой стороны подошел к проблеме командующий ВВС Дальневосточного фронта генерал К.М. Гусев: «Почему германская авиация разбила польскую? Потому, что в мирное время средствами агентуры Германия знала точную дислокацию и наличие аэродромной сети Польши и поэтому Германия била не по пустому месту, а по польской авиации» (7, с. 192).
    За развитие аэродромной сети как средству свести к минимуму внезапный удар авиации противника ратовал командующий ВВС Прибалтийского военного округа генерал Г.П. Кравченко: «Если наземные части прикрываются развитым сильным укреплением районов, то авиация может прикрываться только развитой сетью аэродромов… Я считаю… что у одной-двух эскадрилий должен быть аэродром… Своевременно предупредить нашу авиацию, базирующуюся в радиусе 50—100 км, о пролете авиации противника, имеющей скорость до 600 км, никакой пост ВНОС не сумеет…»(7, с. 193).
    И еще одно ценное замечание сделал Г.П. Кравченко. Он предостерег против уверенности, что борьбу за господство в воздухе можно решить ударами по аэродромам. «Я считаю, что соотношение между потерями на аэродромах (и в воздухе) будет такое: в частности, на Халхин-Голе у меня было так – 1/8 часть я уничтожил на земле и 7/8 в воздухе… Поэтому надо ориентироваться на это и готовиться в основном к сражению в воздухе» (7, с. 194). Опыт войны подтвердил позицию выступавшего. Потери советских ВВС в июне 1941 г. составили примерно ту же пропорцию, которую вывел Г. Кравченко. Решающие бои за господство произошли в воздухе.
    Критическим и, как выяснилось позднее, пророческим оказалось резюме в выступлении помощника начальника Генерального штаба по ВВС генерала Я.В. Смушкевича: «…мы можем безошибочно сказать, что огромное количество вопросов, которые были выявлены, скажем, в Испании, на Хасане, Халхин-Голе, а затем и в Финляндии, сейчас составляют почти основу тактики действий ВВС на Западе… Вся беда в том, что (мы) не проводим в жизнь того, что знаем, беда в том, что мы не обучаем наши ВВС как выполнять известные нам формы боевого применения ВВС» (7, с. 196).
    22 июня 1941 г. подтвердило существование этой беды. Совещание состоялось, на совещании много и правильно поговорили, толку же от всего этого оказалось ничтожно мало. Знакомо? Сколько такого рода представительных совещаний будет проведено в нашей стране и в последующем с массой верных замечаний и предложений и своим «22 июня» в итоге?
    «Внезапность 22 июня» была сотворена не столько противником, сколько верховным командованием в лице Сталина, наркома обороны и начальника Генерального штаба. Теория же проблему внезапности нападения решала вполне удовлетворительно, а раз так, то соответствующие воззрения должны были найти свое отражение в военных планах.

«Блицкриговцы». Значение Тухачевского как стратега

    Сила бывает двух видов – умной и грубой. Про последнюю говорят: «сила есть – ума не надо». Разновидностей умной силы много – экономическая, идеологическая, политическая, культурная (сила примера). Коммунисты хорошо знали одну из разновидностей умной силы – силу идей (утерянную в наше время). Эта сила способна мобилизовывать инертные прежде массы на подвиги. Более того, идеологическая сила может перекодировать цивилизационную матрицу. Пример тому – подчинение могучего императорского Рима христианству, а древних цивилизаций Востока – исламу. Но эта мощная сила срабатывает только в узком временном интервале и при особо благоприятных условиях. Обычно когда общество находится в состоянии затяжного кризиса, и элита уже не может управлять по старым лекалам, а низы – жить старыми традициями. Такая ситуация складывается стихийно, и никакая агитация процесс ускорить не может. Большевики знали об этом не понаслышке. Они победили только благодаря мировой войне 1914–1918 гг. А большевикам хотелось оседлать исторический процесс, сделать его направляемым. На эту тему в среде марксистов шли давние споры. В России они раскололи их на меньшевиков и большевиков, а в 1920-е годы и самих коммунистов. Победили «волюнтаристы», готовые подстегнуть страну всеми имеющимися в их властном арсенале средствами. Было провозглашено: «Нет таких высот, которыми не овладели бы большевики!»
    Но это слова, а что надо делать на практике? В мирной жизни выход виделся в ускоренной индустриализации, что незамедлительно стало претворяться в жизнь. В военно-политической сфере конкретный план предложил М.Н. Тухачевский. План был одновременно по-большевистски масштабным и авантюристичным. Правда, меньшевики приход к власти большевиков тоже считали авантюрой. Так что все зависело от точки зрения.
    Тухачевский исходил из признаваемого многими наблюдателями факта неизбежности новой Большой войны. А раз так, то Советскому Союзу надлежало встретить ее во всеоружии, создав мощную наступательную армию. В сущности, Тухачевский хотел две вещи:
    Во-первых, мировой победы коммунизма, в чем, как теперь ясно всем задним умом, он ошибался. Правда, когда высмеивают политиков Советского Союза за мечту о «всемирной республике», то забывают, что такое объединение создано. Оно называется Европейский Союз. Значит, некая закономерность в пользу объединения государств (под знаменем социализма или капитализма) присутствовала.
    Во-вторых, Тухачевский хотел, чтобы война была быстротечной, и СССР потерял бы не 26–27 млн человек, как это произошло, а во много раз меньше. Как ни парадоксально, но получается, что за это желание его ныне и хулят.
    В то время многие военные умы размышляли над тем, как сделать войну быстротечной и менее кровавой. В 1914 г. все великие державы вступали в борьбу уверенные, что военная кампания долго не продлится. Соответственно, никто не предполагал, какими жертвами обернется спор европейских держав за первенство. Этот урок необходимо было осмыслить, сделать какие-то выводы и на их основе разработать новую военную доктрину. О том, насколько трудно разработать нечто принципиально новое и работоспособное, мы можем видеть по современному положению России. Прошло 20 лет с момента ее образования, а внятной концепции развития все нет. Хотя, казалось бы, чего тут сложного – все уже изобретено! А в то время предстояло «изобрести» нечто принципиально новое в военной теории. Спрос определил появление качественно новых родов войск.
    Со времен Наполеоновских войн ружья модернизировались в винтовки, а пушки в нарезные орудия. Но все-таки это был один вид оружия. Соответственно тактику пехоты и кавалерии начала ХХ в. офицер времен Наполеона освоил бы очень быстро. А вот появлению танков и самолетов аналогов не было. Использовать чей-то опыт не представлялось возможным.
    Тухачевский нашел выход из грозящей кровавой мясорубки, предложив более чем смелое решение: взять на вооружение доктрину блицкрига, воспользовавшись рождением новых родов войск. Смелость (и ее неочевидность) идеи состояла в том, что до этого блицкриг применялся на небольших театрах военных действий. А когда воинская часть может ехать из одного конца страны в другой неделями, то откуда взяться быстроте? Но идея блицкрига манила Тухачевского своей эффективностью. Суть ее в следующем положении: «Глубокие и сокрушительные удары могут вывести из игры довольно быстро целые государственные организмы» (В. Триандафилов).
    И здесь мы сталкиваемся с диалектическим нюансом, очевидным для Тухачевского, но не очевидным для других. Раз блицкриг, раз война малой кровью, значит, и готовиться к ней можно, имея сравнительно скромный военно-промышленный комплекс. Однако Тухачевский придерживался принципиально иного мнения: он считал, что необходимо готовиться к тотальной войне! Именно таковой он видел подступавшую войну.
    Будущему генералу и Герою Советского Союза С. П. Иванову в 1930 г. довелось слушать доклад Тухачевского.
    «Пользуясь своей способностью скорописи, я почти буквально записал основные положения этого доклада и в дальнейшем неоднократно возвращался к ним. Навсегда врезались в память поистине пророческие слова Тухачевского о том, что будущая война станет длительной и жестокой, что в ней подвергнутся суровому испытанию все политические и экономические устои нашей державы. Он говорил, что близоруко надеяться покончить с врагом одним ударом…» (8, с. 19).
    Итак, блицкриг мыслился не как прогулка, а как совокупность операций, рассчитанных на ожесточенную войну. Не каждый ум способен понять такое «противоречие».
    Что это, по мнению Тухачевского, должно было означать на практике?
    В мирное время государства имели относительно небольшой военный бюджет, небольшие вооруженные силы, и лишь с началом войны увеличивали отпускаемые средства на армию во много раз. Этот щадящий режим имел свои преимущества – не обременял население, но и существенный недостаток. Лишь после начала войны промышленность давала вооруженным силам все необходимое, и такая раскачка существенно затягивала войну и увеличивала потери. Тухачевский пришел к выводу, что раз надвигающаяся война неизбежна, то лучше поменять практику местами: в мирное время сделать все необходимые приготовления, чтобы в войне лишь использовать имеющийся потенциал. Забегая вперед, отмечу, что «открытие» Тухачевского используется и в наши дни. В 2010 г. Соединенные Штаты потратили на военные цели 700 млрд долларов. Сумма огромная и совершенно непонятная. Почти все ведущие государства мира являются союзниками США. Исключения – Россия и Китай. Но военный бюджет России – это всего пять десятков миллиардов, а Китай – стратегический партнер США в деле производства промышленных товаров. Так зачем тратиться в условиях огромного дефицита государственных финансов? Просто военная доктрина США предполагает быть готовыми к любым событиям, способным поколебать сложившийся мировой порядок. Вопрос: «Быть готовыми немедленно к войне или иметь время на раскачку?» – в Вашингтоне не стоит. Ответ однозначен: быть!
    Но, разумеется, материальные возможности современных США и тогдашнего СССР по гонке вооружений были несопоставимы, поэтому предложение Тухачевского выглядело достаточно экстравагантным.
    В январе 1930 г. командующий Ленинградским военным округом М.Н. Тухачевский представил наркому обороны К.Е. Ворошилову план развертывания гигантских вооруженных сил нового типа. Автор предлагал создать «железный кулак» в составе нескольких десятков тысяч танков, мощной авиации, артиллерийских сил поддержки. Тухачевский ратовал за создание армии нападения, причем в самые сжатые сроки, пока в Европе и мире существует благоприятная обстановка – у вероятных противников не было сильных армий. Для этого предлагалось уже в мирное время развивать промышленность, полностью подготовленную к военному производству. По мысли Тухачевского, необходимо было произвести «ассимиляцию производства» – военного и гражданского. Тем самым «военные производственные мощности, частично занимающиеся выпуском мирной продукции, и гражданское производство… путем дополнительных затрат приспосабливаются к быстрому переходу на военные рельсы… Способность страны к быстрой мобилизации своих промышленно-экономических ресурсов является одним из крупнейших показателей ее военной мощи», – писал он в своей записке. Он и раньше призывал всемерно развивать гражданскую авиацию как экономичный способ создания базы военно-воздушного флота. Но это частности, главная мысль – начать готовиться к войне незамедлительно и на полных оборотах.
    Призыв мобилизовать «все силы» не был идеей одного Тухачевского. Еще в 1927 г. в своей книге «Мозг армии» Б.М. Шапошников подробно писал на эту тему: «Не нужно, следовательно, доказывать, что готовиться к такому виду общественных отношений (войне. – Б.Ш.) надо серьезно, с полным напряжением сил и средств всей страны. «Войну нельзя вести, – говорит Бернгарди в своей книге «О войне будущего», – как играют в разбойники или солдатики. Она потребует от всего народа напряжения, длящегося годами, никогда не ослабевающего, если хотят завершить войну победоносно»… Но раз эта драма неотвратима, к ней нужно быть готовым, выступить с полным знанием своей роли, вложить в нее все свое существо, и только тогда можно рассчитывать на успех, на решительную победу, а не на жалкие лавры Версальского договора, расползающегося ныне по всем швам».
    Эти умозаключения появились как итог осмысления бескомпромиссной мировой войны 1914–1918 гг., в которой воюющие стороны ставили цели полного разгрома противника без щадящего мирного договора. Тухачевский лишь конкретизировал эти мысли и предложил их реализацию в виде плана. Но может, Шапошников не шел так далеко, как того хотел Тухачевский? Да, это так. Но чья-то непоследовательность не стала для Тухачевского ограничением. Для него вывод «о необходимости напряжения всех сил для победоносного завершения войны» был руководством к действию, а не просто красивой фразой. Поэтому зададимся вопросом: была ли идея создания сверхсильной армии идеей «глупой» силы? Сейчас многие вынесут однозначный вердикт – да! Но это потому, что замысел Тухачевского сорвался не по зависящим от него обстоятельствам. Не по его вине Красная Армия дошла только до Эльбы, а не как минимум до Рейна, к чему у нее были все материальные возможности. Да и вообще, что такое авантюра? Поход Александра Македонского с небольшим войском на завоевание огромной Персидской империи разве не был авантюристичным? А желание отсталых арабских кочевых племен бросить вызов великим державам своего времени: Ирану и Византии? А разве замыслы предводителя никому не известных монгольских племен Чингисхана не были авантюрой? А походы Кортеса и Писарро с несколькими сотнями воинов на завоевание империй ацтеков и инков, способных выставить десятки тысяч воинов?…
    Авантюра – это предприятие, закончившееся неудачей, после чего всякий готов объяснить, почему оно было изначально обречено на неудачу. Зато успех воспринимается как историческая данность, а инициаторы авантюры вписываются в анналы истории как выдающиеся деятели. Но чтобы выяснить, авантюристично ли задуманное, надо попробовать. Иного критерия истины, кроме практики, нет.
    Тухачевский в своем видении Большой войны исходил из того, что Россия (СССР) впервые в своей истории стала претендовать на глобальное лидерство, и, как оказалось, вполне обоснованно. Лишь в 1980-е годы выродившаяся комбюрократия самолично перерезала горло «красному коню», уступив свое место «красному дракону», но в 1930-м все было по другому. Шел пассионарный разогрев страны, и копившуюся энергию необходимо было на что-то направить.
    Что такое пассионарность? Л.Н. Гумилев подобрал поэтичное название к процессу истечения социальной энергии повышенной мощности. Пассионарный – в переводе «страстный». Создавать великие государства, делать великие открытия без этого качества, сопряженного с целеустремленностью и готовностью не останавливаться перед «неодолимыми» препятствиями, невозможно.
    Если же подобрать научный термин, то «пассионарность» – это обозначение этноэнергетики, присущей каждому народу. Благодаря ей любой этнос (племя, народ, нация) способен существовать в определенных, в том числе неблагоприятных условиях и добиваться успехов в своем развитии. И чем сильнее энергетика этноса, тем больших успехов он может достигнуть. Но «разогреть» ее, реализовать имеющийся потенциал в состоянии наиболее динамичная часть общества в виде личностей, обладающих повышенной индивидуальной энергетикой. Их-то Гумилев и предложил называть пассионариями. Именно такие люди пришли к власти в октябре 1917 г. Соответственно и цели у них, в отличие от современного состояния национальной энергетики, были иного размаха, нам, живущим в основном по принципу «денег и зрелищ!», малопонятные.
    На стадии разогретой пассионарности задача правящего класса состоит в том, чтобы «захватить» как можно больше, на этапе остывания этноэнергетики – удержать накопленное. А когда это не удается, то обеспечить сход с вершин идеологически. Первая стадия – это «бурная молодость», вторая – пенсионный возраст. Проблема пассионарного разогрева – как и на что направлять энергию. С остыванием этноэнергетики она сменяется проблемой роста влияния деградантов, пусть и неосознанно, но целеустремленно понижающих достигнутый «в классический период» уровень. Именно на этом этапе находится современная Россия. В начале 30-х ситуация была принципиально иной – сугубо пассионарной.
    В плане Тухачевского был механизм, «драйв», не замеченный историками и публицистами. А именно: построить десятки тысяч танков и самолетов с высокими техническими характеристиками в деревенских кузнях невозможно. Нужно иметь мощную металлургию, способную выдавать высококачественные марки стали, передовое машиностроение, сильную научную мысль, выдающиеся инженерные школы. План Тухачевского создавал спрос на все это, точно так же, как рынок образца 1990-х гг. все это отвергал за ненадобностью. План Тухачевского стал дополнительным «архимедовым рычагом», перевернувшим страну и превратившим СССР спустя 15 лет во вторую державу мира. И этот «рычаг» исправно работал вплоть до 1970-х гг., пока по законам диалектики не превратился в тормоз. (Так же, как гонка за прибылью и построение общества потребления феноменально ускорили развитие капиталистических стран, а теперь – как показал фондовый кризис 2008 г. – превращается в инструмент их разложения, что требует как минимум видоизменения используемого ранее инструментария и целей.) Стоит отметить также, что большая часть постсоветской российской науки сохранилась лишь потому, что так или иначе завязана на ВПК. А полностью его уничтожать, как это сделали с легкой промышленностью, не решились. Поэтому в России «чудом» сохранились авиа– и судостроение, остатки радиоэлектроники, атомная промышленность.
    Впервые в своей истории Россия на равных соревновалась в сфере техники с ведущими державами мира. Причем на этот уровень она вышла всего за 10 лет! Более чем впечатляющий результат, если вспомнить долгие, растянутые на десятилетия усилия царей, закончившиеся февралем 1917-го, и нынешнее состояние бесконечно реформируемой России, для которой подобный взлет – несбыточная мечта. Впрочем, и мечты-то такой – «догнать-перегнать» – уже нет.
    Причина успеха СССР – постановка и сосредоточение национальных сил на по-настоящему крупных модернизационных проектах наступательного характера. «План Тухачевского» стал частью ускоренной и успешной модернизации страны.
    Система была «заточена» под мобилизацию, и «план Тухачевского» соответствовал ей полностью. Эта мобилизованность предопределила то, что никак не укладывалось в умы немецких аналитиков, – превосходство советской промышленности над германской. Такого в истории не было, чтобы Россия в экономической и технологической сфере превзошла великие державы Западной Европы. Не удалось только реализовать вторую часть «плана Тухачевского» – создать по-настоящему сильные вооруженные силы. Сталин, как фактический хозяин государства, в этой сфере провалился. Несмотря на горы оружия, Красная Армия образца лета 1941 г. оказалась на диво слабой. Но задел был, и солидный, что позволило в конечном счете превзойти вермахт, и к 1945 году Красная Армия, как и планировалось, стала лучшей армией мира. Без «плана Тухачевского» выйти на этот уровень в условиях войны и огромных потерь было бы невозможно.
    В современной России немало лет говорится про необходимость нового ускоренного развития, внедрения инноваций и пр. А большевики, среди которых людей с высшим образованием было наперечет, без лишних слов приступили к созданию первоклассной материально-технической базы. Были построены не уступающие лучшим тракторным предприятиям мира заводы в Харькове и Сталинграде, самый большой в мире машиностроительный комбинат в Свердловске, быстро создавалась электроэнергетика и т. д. Такое развитие было следствием поставленных крупных, амбициозных целей, которые писатель-фантаст Г. Уэллс в книге «Россия во мгле» отнес к утопическим. Но пассионариям (советским, японским, корейским, сингапурским и т. д.) всегда присущи «фантастические», «авантюристические» цели и «недостижимые» задачи. Этим они и отличаются от обывателей, знающих свое место, которое с краю и в холодке.
    Советские заводы, как и предлагал Тухачевский, выполняли двойную задачу: работали на военное и гражданское производство одновременно. Заводы в Ленинграде, Харькове и Сталинграде выпускали танки и трактора, паровозостроительные комбинаты в Свердловске (Уралмашвагонзавод) и Харькове помимо средств транспорта – боевую технику. Позже в военных КБ Туполева, Ильюшина, Яковлева будут созданы отличные модели пассажирских самолетов. А затем возникла необходимость создания ракетной техники, ядерного оружия и принципиально новой отрасли промышленности – военной электроники и т. д. Военные заказы надолго стали локомотивом инициирования всего нового, технически передового, инновационного. Таким образом, план технического оснащения армии Тухачевского одновременно являлся концептуальным вариантом модернизации страны. То был план ускоренного мобилизационного развития на милитаристских рельсах, что, конечно, плохо, но он сработал. Сейчас мы вроде бы умнее (если судить по критическим книгам), и нам осталась малость: показать всем этим Тухачевским, как надо развивать страну без опоры на военно-промышленный комплекс. За дело, ребята! Тем более что Россия уже 20 лет находится в межеумочной ситуации. У нас пока что научно-техническое развитие страны происходит либо через ВПК, либо – никак! И придумать иные рычаги никак не удается.
    В марте 1930 г. Ворошилов передал записку Сталину с уничижительным заключением: «Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского… Тухачевский хочет быть оригинальным и… «радикальным». Плохо, что в Красной Армии есть порода людей, которая этот «радикализм» принимает за чистую монету». Поначалу Сталин воспринял документ в том же самом ключе. «Я думаю, что «план» т. Тухачевского является результатом модного увлечения «левой» фразой», – отписал он 23 апреля того же года Ворошилову. – «Осуществить» такой план – значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию». Ворошилов, не любивший (взаимно) «красного поручика», с превеликим удовольствием огласил резолюцию вождя на одном из заседаний Реввоенсовета. И зря. Сталин, поразмыслив, неожиданно коренным образом изменил свое мнение и принял план Тухачевского! Более того, 7 мая 1932 г. Сталин письменно извинился перед Тухачевским, хотя мог бы сделать это устно, охраняя свою репутацию гения. Он писал: «В своем письме на имя т. Ворошилова, как известно, я… высказался о Вашей «записке» резко отрицательно, признав ее плодом «канцелярского максимализма», «результатом игры в цифры» и т. д. Так было дело два года назад. Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными (sic!), я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма – не во всем правильными…» (9, с. 163).
    Итак, план осмыслен, принят – и сразу началось его осуществление. С первых лет индустриализации значительная часть вновь вводимых мощностей стала ориентироваться на производство военной техники и материалов. Решение Политбюро от 15 июля 1929 г. иметь к концу первой пятилетки 3 тыс. танков, 3759 легких и 798 тяжелых пушек было сдано в архив. В 1931–1933 гг. в стране, где от голода умерло несколько миллионов человек, стремительно наращивалось производство танков: в 1931 г. – 740, в 1932 г. – 3038, в 1934 г. – 3565, тогда как в 1929/30 хозяйственном году было выпущено всего 170 боевых машин. Неплохо обстояло дело с артиллерией. Начав в 1929 г. с производства 952 стволов, в 1931 г. их выпуск довели до 2570, а в 1933 г. – до 4630 орудий (10, с. 84).
    Критики Тухачевского в наше время упрекают его в глупости: тот ратовал за создание сверхмощного танкового кулака в десятки тысяч машин! Где взять водителей, механиков, командиров? И зачем нужны такие мощности? Критиковать Тухачевского есть за что, но стоит принять во внимание следующий факт. Если бы не избыточное военное производство, то в 1941–1942 гг. Красная Армия не смогла бы противостоять вермахту. Однако даже осенью 1941 г. производство военной техники соответствовало германской. А в 1942 г. советская промышленность произвела 24,4 тыс. танков против 6,2 тыс. у Германии – почти в четыре раза больше! То есть потери территорий, заводов, рудников и сотен тысяч квалифицированных рабочих и техников на объемы производства повлияли в незначительной степени. И механики-водители нашлись, и командиры.
    С 1943 г., несмотря на все разрушения, производство стало уходить в отрыв от немецких показателей на сотни (!) процентов. Это было фантастикой, особенно для «вечно отстающей» России. Вот характерные пассажи из мемуарной книги «Пилот «штуки» летчика-аса Ганса Руделя, по поводу виденного им из кабины самолета: «Откуда они взяли эти неисчислимые массы людей и боевой техники? В этом явно есть что-то сверхъестественное…Это огромное количество военного снаряжения и материалов приводит нас в замешательство и часто – в уныние…Куда ни брось взгляд, везде массы людей и военной техники… Огромное количество танков заставляет шевелиться волосы на голове».
    Больше оружия за войну могли произвести только США. При этом созданная система подготовки кадров в СССР вполне справлялась с подготовкой массового персонала для танковых и любых других родов войск. И в этом тоже заслуга Тухачевского, озаботившегося ее созданием в первой половине 30-х гг.
    Будущая полномасштабная (мировая) война будет идти уже по другим принципам. Она будет «сетевой», без четко обозначенной линии фронта, с большой долей партизанско-диверсионных действий. В таких условиях копить горы оружия и держать под ружьем миллионы солдат – занятие бессмысленное. Судьбу сражений, с одной стороны, будут решать профессионалы, а с другой – массы гражданского населения, вышедшие на улицы с требованиями свержения правительств. Будущая война будет как «кибернетической», так и революцией маргиналов (следствие демографического роста, приведшего к новому циклу «переселения народов»). Но во времена Тухачевского война могла быть только тотальной, для которой необходимы именно горы оружия и миллионы солдат.
    Одновременно Тухачевский со своими единомышленниками шаг за шагом разрабатывал новую концепцию войны – «стратегию сокрушающего удара».
    Первой теоретической разработкой, ставшей основой теории блицкрига или «глубоких операций», стала вышедшая в 1929 г. книга В. Триандафилова «Характер операций современных армий». Любопытна перекличка анализа Триандафилова с идеями Тухачевского, взявшегося их реализовывать в соответствии со своим планом.
    Триандафилов опирался, прежде всего, на опыт германской армии мировой войны. В той войне тараном служила концентрация пехотных масс, насыщенных артиллерией.
    «На каждый километр фронта в начале развертывания приходилось в 1-й армии (германской. – Б.Ш.) 20 000 людей и 59 орудий, а во 2-й и 3-й армиях по 8000 людей и 30–40 орудий. И эта масса войск, двигавшаяся с такой, казалось бы, чрезмерной плотностью, показала предельно мыслимую подвижность и поворотливость. Темп наступления этих армий в среднем равнялся 16 км в сутки, а в некоторые дни целые армии проходили по 20–25 км…Только наличие мощной группировки войск с большей насыщенностью артиллерией на правом фланге стратегического фронта германских армий позволило им последовательно отбросить бельгийскую армию, смять 5-ю французскую и английскую армии в пограничном сражении и опрокинуть вплоть до самого Парижа все попытки французов и англичан приостановить это наступление германцев».
    16 километров… 25 километров в сутки… Для Тухачевского этого было мало! Противник успевал перегруппироваться, что и случилось у Марны. То же самое случилось с войсками его фронта у Варшавы в 1920 г. А надо, чтобы у противника не было времени осмыслить ситуацию. Отсюда идея создания особых подвижных группировок (не групп, а именно, группировок!), способных двигаться со значительно большими скоростями – 50–70 км в сутки, и тем срывать организацию обороны на дальних рубежах.
    Вспомним эпизод в октябре 1941 г… Летчик доложил, что со стороны Юхнова на Москву движется моторизованная колонна немцев. Сенсационное сообщение немедленно было доложено в Генштаб и Сталину. Летчику не поверили. Город Юхнов находился глубоко в тылу Брянского фронта и в 200 км от Москвы. Так что ситуация представлялась немыслимой. Однако сообщение проверили, и оно подтвердилось. Началась лихорадочная подготовка к встрече врага на окраинах Москвы. А еще через несколько часов доложили, что та колонна исчезла, на Москву враг не движется. Понадобилось время, чтобы разобраться с юхновским казусом. Оказалось, что танки Гудериана накануне прорвали Брянский фронт, но пошли не на столицу, а повернули к Вязьме, чтобы соединиться с танками Гота и замкнуть кольцо вокруг войск Западного фронта. А если бы немцам хватило моторизованных войск, и они в те октябрьские дни двинулись не только на Вязьму, но и на Москву? Успело бы Верховное командование приготовить столицу к твердой обороне?
    Сама же идея концентрации больших пехотных и артиллерийских масс на узких участках была не новой. Так воевала не только германская армия в 1914 г., но и Наполеон. Другое дело, что Наполеону не приходилось решать проблему стремительного продвижения – тогда противоборствующие стороны выясняли силы в одном генеральном сражении. Кампания 1914 г. остро поставила проблему темпа: темпа мобилизации, темпа продвижения наступающих войск, пока противник не собрал силы. Но уже в 1915 году темп опять потерял значимость для победоносного ведения войны.
    Триандафилов справедливо констатировал: «Успех в современной операции достигается медленно, только в результате огромных усилий, повторных атак». А это гарантированные большие потери. Как избежать кровавой тягомотины?
    «Только выход на открытый фланг противника с большой массой артиллерии может сулить быстрый успех, и то через 2–3 часа перед наступающим образуется новый фронт за счет выдвинутых из глубины войск второго и последующих эшелонов и перебрасываемых резервов. Окончательная развязка может быть достигнута только тогда, когда исчерпаны все силы противника, введены в дело все его резервы». Но это все та же борьба на истощение.
    Триандафилов сделал следующий вывод: «Только в результате увеличения средств подавления, введения в дело большого количества танков, проведения широкой моторизации войск темп развития операции может подняться до уровня 1914 г.».
    Мысль ценная, но что это за темпы? О них Триандафилов писал подробно:
    «…в 1914 г. суточное продвижение с боями в немецких армиях при боях с достаточно сильным противником доходило до 5–6 км… В 1915 г. наступление Макензена на русском фронте (Горлица) в дни с боями давало не более 2–4 км. Во время мартовского наступления немцев в 1918 г., в крупнейшем сражении мировой войны (по количеству введенных в дело войск), среднее суточное продвижение не превышало 3,5–5 км. Тенденция дальнейшего развития автоматического вооружения, трудности маневра с артиллерией на поле сражения и т. п. ставят большие препятствия к увеличению этой нормы и в будущем».
    Тухачевский смотрел дальше и глубже, но для этого надо было быть «авантюристом». Другие теоретики не додумались до танковых армий в то время в силу практичности своего ума. Триандафилов отмечал: «Танки по своим свойствам могут работать непрерывно не более двух суток, после чего требуется отдых на два дня для просмотра механизмов. Поэтому если танки нужны не для одного прорыва, а для участия во всей операции, то распределение танковых батальонов и порядок подтягивания их к фронту должны обеспечить смену танковых батальонов 1-го эшелона через каждые двое суток».
    Кто же предполагал, что развитие техники быстро увеличит сроки эксплуатации танков? А Тухачевский предвидел.
    Есть ответ у Триандафилова и на вину, вменяемую Тухачевскому: зачем ему нужно было много танков и прочей техники?
    «При современной протяженности фронтов миллионных армий и устойчивости обороны нельзя добиться взлома этих фронтов прорывами на узком участке… Удар на узком участке, хотя и проведенный на всю глубину оперативного фронта, задевает очень незначительную часть неприятельских сил. Остаются не задетыми как те силы, которые расположены на всем остальном огромном фронте, так и многочисленные резервы, находящиеся в ближайшем и глубоком тылу. Эти силы успевают не только образовать вокруг прорвавшихся войск наступающего новый фронт, но и организовать против них контрудар… Для того чтобы лишить противника возможности широкого маневра резервами, необходимо, чтобы первый удар задел не менее 1/2, минимум 1/3 неприятельских сил, занимающих данный фронт. Для этого фронт атаки должен быть настолько широким, чтобы образовавшийся в результате ее прорыв для своей ликвидации потребовал силы, равной еще одной трети или второй половины его войск… В будущем нельзя рассчитывать, что одной ударной армией можно будет добиться успеха, скажем, на Галицийском или Белорусском участке… Одна ударная армия может решительно атаковать только на участке 25–30 км. Это по отношению к 400 км фронта – буквально булавочный укол… Между тем ряд последовательных операций, рассчитанных на большую глубину, требует, чтобы в первой же (исходной) операции противостоящим войскам было нанесено такое поражение, которое развязало бы руки наступающему по отношению к остальному фронту противника. Отсюда большое значение комбинаций ударов по скрещивающимся направлениям, с тем чтобы захватить эту часть неприятельских войск в клещи, окружить, пленить, уничтожить».
    Сразу вспоминаются известное предложение К.К. Рокоссовского при обсуждении операции «Багратион» наносить в Белоруссии одновременно два главных удара в полосе его фронта и полемика вокруг этого предложения. Похоже, Рокоссовский Триандафилова читал…
    Итак, одной-двух ударных армий будет мало. Нужно несколько, способных наступать широким фронтом, для чего необходимо располагать большим количеством танков, артиллерии и прочей техники. И озаботиться этой задачей, естественно, надо в мирное время, чтобы не раскачиваться с началом войны год-полтора.
    Триандафилов написал, а Тухачевский реализовал рекомендации на деле. И разве они оказались не правы? В этом суть блицкрига: «воевать» в мирное время, а с началом реальной войны лишь добить проспавшего момент противника.
    Когда СССР вступил в войну, мы знаем, – 22 июня 1941 г. Тухачевский такими точными сведениями не располагал. Он знал только, что мировая схватка начнется скоро. Война для Советского Союза могла начаться и в августе – сентябре 1939 г., причем с Германией и Японией одновременно. С чем бы встретила противника Красная Армия? Даже с учетом событий 1937–1938 гг. технически РККА была подготовлена лучше германской и японской армий, вместе взятых. В 1939 г. страна могла достойно воевать на два фронта. И в этом немалая заслуга Тухачевского.
    Тухачевский исходил из того соображения, что лучше пожертвовать жизненным уровнем населения в предвоенные годы, чем многочисленными жизнями в военные. Лучше хорошо подготовиться к войне заранее, чем наверстывать упущенное во время войны, как это произошло с царской империей в Первую мировую.
    Однако столь желаемая война малой кровью, о которой в России читали, слышали, но почти не знали в своей истории, не получилась и на этот раз. То, чего хотел избежать Тухачевский, – гибели почти тридцати миллионов человек, – не вышло, опять «из-за неготовности». Причем фокус был в том, что в плане вооружений все шло в соответствии с замыслом Тухачевского. Наконец-то армия получала оружие в надлежащем количестве и вполне хорошего качества. Но летом 1941-го накопленные горы оружия «не выстрелили». Колоссальные затраты, огромные усилия народа пошли прахом. Причины такой странности будут рассмотрены ниже. Но само направление мысли было верным, и вектор строительства вооруженных сил отвечал характеру будущей войны. Ну а то, что у Тухачевского в его деятельности было много изъянов, так если б его смогли перенести на машине времени в 1945 г. и дали ознакомиться с реалиями, а потом возвратили назад, то, несомненно, он внес бы необходимые коррективы и стал бы столь же умным, как мы сегодня. Но это называется: быть крепким задним умом, а речь идет о типе мышления, и у Тухачевского он был вполне адекватен грядущим событиям.
    Следует отметить, что в 1943–1945 гг. Красная Армия воевала в основном по Триандафилову и Тухачевскому. Чтобы убедиться в этом, следует прочесть вторую часть книги «Характер операций современных армий». Но главное слово сказала, конечно, практика.
    С подачи тогдашнего начальника Автобронетанкового управления Красной Армии Д.Г. Павлова в ноябре 1939 г. механизированные корпуса, созданные Тухачевским, были расформированы. Красная Армия перешла к бригадной организации танковых войск. Причем по штатному расписанию бригады с их 250 танками равнялись немецкой танковой дивизии, что делало их вполне сильными при возможной встрече с дивизиями вероятного противника.
    Бригады (в 1939 г. их было 36) отлично подходили для активной обороны. Германское командование в 1943–1944 гг. также оперировало не танковыми армиями, а дивизиями и корпусами, которые по числу танков не превышали 200–250 единиц. Эти сравнительно компактные соединения идеально подходили для перебрасывания на разные участки фронта и нанесения контрударов по рвущимся вперед советским армиям. Все так, но только выяснилось, что оперативных прорывов такими частями совершить было нельзя. Но почему? Казалось бы, собери несколько дивизий в одном месте, чтобы нанеси удар с глубоким прорывом, а потом вновь разбросай их по фронтам до следующей необходимости. Однако кажущаяся простота оказалась нереализуемой. Сборная солянка в отношении опытного противника не срабатывала. Пришлось вновь возвращаться к созданию танковых армий на постоянной основе. В декабре 1944 г. сформированные 5-я и 6-я танковые армии СС были брошены в стратегическое наступление на Западном фронте. И этот удар, несмотря на совершенно неподходящую местность и условия (горы, зима, острая нехватка горючего), вызвал первый и последний кризис в обороне американских войск.
    Примерно также поступило верховное командование Красной Армии. Летом 1941 г. недавно воссозданные мехкорпуса вновь были упразднены и вернулись к бригадам. Мехкорпуса были слишком громоздки для ведения оборонительных действий, а их структура была крайне неудачной и для действий наступательных. Бригады на тот момент, без сомнения, были куда лучшим управленческим инструментом. Их сравнительно легко было перебрасывать на угрожаемые участки, маскировать выдвижение, организовывать их силами танковые засады, наносить короткие контрудары. Однако как только кончился оборонительный период войны, так сразу началось формирование танковых армий. По одной простой причине: обороной войну не выиграешь. С 1943 года все оперативные прорывы Красной Армии осуществлялись с помощью танковых армий. Бригады вновь стали структурной единицей более крупных объединений – корпусов и армий. Тем самым на практике была доказана правота Тухачевского.
    На этой очевидной констатации можно было бы поставить точку, если бы не факт удивительно длительной кампании дискредитации фигуры Тухачевского, которую ведут самые разные авторы. Порой складывается впечатление, что речь идет не о давно свершившихся событиях, а о современной политике.
    Так, один из наиболее ярых критиков (или критиканов?) Тухачевского В. Суворов взялся доказывать, что бригадная организация «по Павлову» лучше отвечала условиям Второй мировой войны. Вот его доказательства. Он приводит выдержку из мемуаров А.И. Еременко о ситуации 23 августа 1942 г. под Сталинградом: «Летчики видели две вражеские колонны примерно по 100 танков в каждой. За ними – сплошные колонны автомашин с пехотой. Все это катит на Сталинград». «Ситуация критическая. На волоске судьба Советского Союза, – в своей обычной манере нагнетает киношную атмосферу В. Суворов. – Силы у немцев огромные (?)… Если присмотреться, так по количеству танков это всего лишь одна бригада Павлова» (11, с. 141). Вот именно! Поэтому немецкому командованию пришлось поворачивать на помощь Ф. Паулюсу 4-ю танковую армию Г. Гота. А ведь танки Гота изначально были нацелены на нефтепромыслы Грозного. В итоге из-за нехватки сил не удалось захватить ни Сталинград, ни Грозный. Летняя кампания не достигла своих стратегических целей и в конечном счете была Германией проиграна.
    Другой убойный пример В. Суворова. Теперь он рассматривает численность германских танковых дивизий перед началом сражения на Курской дуге: «…в дивизии «Великая Германия» к началу сражения 163 танка, в 31-й танковой дивизии СС – 139 танков… 3-я танковая – 90 танков…» и т. д. (11, с. 142). И тот же рефрен: танков было меньше, чем в бригадах «по Павлову». Верно, только почему-то автор забывает упомянуть, чем закончилась для вермахта Курская битва.
    Или такое доказательство.
    «Еще пример для сравнения. В декабре 1944 года 6-я гвардейская танковая армия нанесла удар в обход Будапешта. В ее составе 220 танков… Колоссальная мощь. Вот доказательство того, что на заключительном этапе войны советские полководцы поднялись на высочайший уровень, верно понимали роль танковых войск и правильно их использовали» (11, с. 142–143).
    Пример, выбранный В. Суворовым, относится к заключительной фазе наступления советских войск в Венгрии, продолжавшейся с небольшими паузами с октября 1944 г. Армии – хоть танковые, хоть общевойсковые – наступали после немалых потерь. Но во всех оперативно-стратегических прорывах, осуществляемых Красной Армией, танковые армии начинали наступление, имея в среднем по 600 танков. С двумя сотнями машин прорываться на сотни километров через всю Румынию или Польшу было нереально. Точно так же и вермахт начал 22 июня 1941 г. свои знаменитые и сокрушительные марши, имея по 600–800 танков, объединенных в танковые группы. С этим, как ни странно, согласен и сам В. Суворов:
    «Мне напоминают, что на конечном этапе войны советские командиры управляли танковыми армиями. Правильно. Но танковых армий было только пять. В самом конце войны – шесть. Вводились они в сражение, имея в своем составе 500–600 танков. Редко 800–900» (11, с. 148). Так Тухачевский и создал четыре танковые армии, которые именовались корпусами, численностью 560 танков в каждом.
    Это называется опровергнуть самого себя.
    Но В. Суворов у «глупого» Тухачевского находит главную слабину: его корпуса имели мало грузовиков. Всего 215. Да, это, безусловно, мало. Но Тухачевский создавал свои корпуса в начале 30-х г., когда автомобильные заводы, в том же Горьком или Москве, только строились. Автомобили, тягачи и бронеавтомобили взять было просто неоткуда. Вряд ли Тухачевский в дальнейшем отпихивался бы от увеличения числа автомашин по мере роста их производства. Напомним, что в 1940 г. общее производство автомашин, включая легковые, достигло в СССР 145 тыс. Накануне войны грузовой автопарк огромной страны насчитывал всего 700 тыс. единиц. Так что не от хорошей жизни Тухачевский в 1932 г. определил в штат корпусов недостаточное количество грузовиков. А что у вермахта? «Только за счет трофейных французских автомобилей были оснащены 92 дивизии вермахта» (12, кн.1, с. 124). Значит, перед французской кампанией туго с автотранспортом было и у Германии. И ничего, победила.
    Но верить В. Суворову в таком деле бессмысленно. Он писатель идеологический, к тому же с уклоном в психологическую войну, поэтому немудрено, что объем разоблачений его подтасовок приближается к объему его сочинений. Соврамши он и в этом случае. Приведем цитату из книги генерала армии с. П. Иванова: «В 1934 году было создано еще два механизированных корпуса. Все они подвергались строгой проверке в условиях полевых учений и маневров. Стало видно, что эти соединения по своему составу громоздки, поэтому количество танков в корпусе сократилось. (В 1940 г. на этот опыт наплевали, создав монстров до тысячи танков. – Б.Ш.). Всего в нем насчитывалось 348 танков БТ, 58 огнеметных танков и 63 танкетки Т-37, а также 20 орудий и 1444 автомашины. Личного состава было 9865 человек. Эта реорганизация заметно повысила мобильность корпуса и обеспечивала подготовленному командиру и его штабу возможность надежного управления» (8, с. 101).
    Работа над оптимальной структурой мехкорпуса и его технической оснащенностью продолжалась и дальше.
    А может, все же зря Тухачевский спешил создавать ударные кулаки? Подождал бы, пока экономика не начнет производить всего вдосталь, а там полегоньку-потихоньку приступил бы к их формированию? Конечно, можно было. Немцы, в сущности, так и поступили. Их танковые группы были сборными. Они создавались на время кампании, как при прорыве в Арденнах в 1940 г. И для вторжения в Советский Союз танковые дивизии собирались в кулак по мере уточнения оперативных планов. Но что показательно: в октябре-январе 1941–1942 гг. танковые группы (само название указывает на их собирательный характер) были одна за другой преобразованы в танковые армии. Это означало, что отныне танковым соединениям придавался статус постоянно действующих. Слишком были сложны в управлении такие соединения, чтобы распускать их сразу по окончании кампании. Потому германское командование пришло к выводу, что сколоченные армии, где командиры знают возможности друг друга, надо беречь. Опытная армия – это большая оперативная ценность. Тухачевский же создавал такие оперативные соединения сразу же на постоянной основе, чтобы они были готовы к боевым действиям, своим «Арденнам» без раскачки и притирки. Не его вина, что в 1941-м из этого замысла ничего не получилось.
    К 1942 г. немецкие генералы дозрели до идеи Тухачевского 1932 г. Им на это понадобилось всего 10 лет. А некоторые исследователи до сих пор его идей понять не могут.
    Впрочем, в оправдание наших мыслителей следует заметить, что германское командование не сумело до конца выдержать принцип постоянства танковой армии. Их то насыщали пехотой, фактически сводя к общевойсковым армиям, то раздергивали на отдельные дивизии, чтобы заткнуть множащиеся дыры на фронтах. Зато советское командование без шума вернулось к идее Тухачевского: все танковые армии формировались на постоянной основе. Дивизии оттуда забирали в редких случаях, и командующих меняли только при крайней необходимости. Чем это закончилось для вермахта и Красной Армии, всем известно.
    Много насмешек раздается по поводу упований маршала на «мировую» революцию. Чтобы выяснить степень глупости или, наоборот, понимания позиции Тухачевского, обратимся к очень любопытному историческому документу.
    Масштабные планы не создаются «от фонаря». Мысль о них вызревает, исходя из каких-то весомых соображений, в том числе на базе исторического опыта. Какой опыт мог стать основополагающим в доктрине Тухачевского?
    В июле 1914 г. не готовая к Большой войне царская Россия опрометчиво начала борьбу с Германией и Австро-Венгрией. И тем себя сгубила. А ведь в феврале того же года бывший министр внутренних дел П.Н. Дурново представил доклад царю, в котором предостерегал Николая II против подобного шага. Записка содержала в себе удивительно глубокий анализ. Автор предвосхитил почти все события Первой мировой войны, будто писалась она не до, а после нее. Вообще-то такие тексты надо изучать в школе и вузах, а политологам знать назубок, хотя бы потому, что развелось много «экспертов», ошибающихся на каждом шагу, что никак не отражается на их репутации.
    Шедевр имеет непреходящее значение, потому что всегда актуален. Некоторые пассажи доклада выглядят так, будто списаны с нашего времени. Например, такой: «…наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия. Необходим искусственный выборный закон, мало того, нужно еще и прямое воздействие правительственной власти, чтобы обеспечить избрание в Государственную Думу даже наиболее горячих защитников прав народных. Откажи им правительство в поддержке, предоставь выборы их естественному течению, – и законодательные учреждения не увидели бы в самых стенах ни одного интеллигента» (воспроизводится по публикации в журнале «Красная новь»,1922, № 6 с сохранением пунктуации).
    Кто скажет, что история – предмет о безвозвратно ушедших временах?
    Далее Дурново прямо писал, что в случае войны с Германией практически неизбежна новая, причем социалистическая революция («…сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ…»). Причем автор был уверен, что революция по масштабам будет европейской.
    «Как это ни странно может показаться на первый взгляд, при исключительной уравновешенности германской натуры, но и Германии, в случае поражения, предстоит пережить не меньшие социальные потрясения… С разгромом Германии она лишится мировых рынков и морской торговли, ибо цель войны, – со стороны действительного ее зачинщика Англии, – это уничтожение германской конкуренции…..естественно, озлобленные рабочие массы явятся восприимчивой почвой…антисоциальной пропаганды социалистических партий».
    К 1930 г. ситуация не изменилась, а значит, возможность революции в Европе и в той же Германии сохранялась. Об этом толковали умные люди из консервативного лагеря задолго до того, как поручик Тухачевский сделал свою военную карьеру. Другое дело, что вместо коммунистической революции в Германии произошла национал-социалистическая, точнее, фашистская революция. Но и это предвидел Тухачевский, потому предлагал готовиться к такому варианту событий заранее, ибо уже в 20-е гг. все знали и открыто писали: фашизм – это война.
    Увещевания Дурново не помогли. А если бы его усилия оказались не напрасными и царь согласился с выводами записки? Как тогда можно было действовать в ходе сараевского кризиса? Петербург мог заявить сербским руководителям: «Мы всецело на вашей стороне, но воевать пока не можем. Но и забыть ваше и наше унижение не собираемся, поэтому давайте засучим рукавами и начнем готовиться к войне, из которой мы точно выйдем победителями». В духе такой логики и действовал Тухачевский: раз война неизбежна, то надо готовиться к ней всерьез, чтобы наверняка выйти победителем.
    Соответственно, у доктрины блицкрига была политическая сторона. Тухачевский был убежден, что ставка на оборону в будущей войне ничего не даст. Надо быть готовыми самим нанести удар, и этот удар должен быть сокрушающим, способным революционизировать Европу, как это предвидел Дурново. В своей книге «Поход за Вислу», вышедшей в 1923 г., в главе с показательным названием «Революция извне» Тухачевский утверждал: «Нет никакого сомнения в том, что если бы на Висле мы одержали победу, то революция охватила бы огненным пламенем весь европейский материк». Оценка оказалась преувеличенной, но победа Красной Армии в 1945 году, без сомнения, способствовала советизации Восточной Европы. И если бы не огромный вес США, то вполне был возможен приход к власти коммунистов в Италии и Франции. Так что представлять Тухачевского глупцом не имеет смысла, ибо это не подтверждается фактами. Точно так же оказался прав Тухачевский в споре с основным теоретиком оборонительной войны А.А. Свечиным.
    В 1927 г. генерал А. Свечин издал монографию «Стратегия». В этой книге он пытался обосновать принципы ведения будущей войны (в целом малоудачно, ибо книга представляет себой исторический обзор, небогатый мыслями, но богатый тривиальными суждениями по излагаемым фактам). В ней содержались например, показательные заявления:
    «…большие основания имеются в наше время, чтобы приступить к ревизии стратегического мышления, оставленного нам Мольтке…». «Многие, вероятно, не одобрят отсутствия в труде какой-либо агитации в пользу наступления…»
    Тухачевский был одним из тех, кто не одобрил отсутствие «агитации» в пользу наступления. Мнение Тухачевского опустим, потому что в современной литературе его фигура дискредитирована, где он нередко выставляется как несмышленыш, а вновь дадим слово Триандафилову.
    В книге «Характер операций современных армий» он писал: «…рассуждая абстрактно, при обороне легче достигнуть устойчивого фронта, чем раньше. Но беда обороны заключается в том, что она всегда ограничена в средствах, что она ведется заведомо малыми силами и потому не всегда может дать ту плотность фронта, которая обеспечила бы достаточную сопротивляемость боевых порядков». Так во Второй мировой войне и случилось.
    «Было бы непоправимой ошибкой из-за возникающих в связи с развитием военной техники трудностей в ведении глубоких (наступательных) операций впадать в своего рода «оперативный оппортунизм», отрицающий активные и глубокие удары и проповедующий тактику отсиживания, нанесения ударов накоротке – действия, характеризуемые модным словом «измор».
    Есть у Триандафилова и более жесткие определения в адрес «оборонщиков», но мы их опустим как полемический задор, столь свойственный 20-м годам. Главное – суть возражений «блицкриговцев» на оперативном уровне понятна.
    Книга Свечина сплошь состоит из правильных положений. Но… что подходит быку, может не подойти Юпитеру.
    Свечин не понял главного: по сравнению с Первой мировой войной, где средства обороны превзошли средства нападения, последующее бурное развитие техники, наоборот, дало преимущество средствам нападения. Собственно, это стало ясно уже в 1918 г. после успешного применения танков. Вторая мировая война подтвердила выводы Тухачевского и Гудериана, делавших ставку на новые роды войск – танки и авиацию. Попытки вермахта в 1943–1945 гг. создать прочную позиционную оборону в духе Первой мировой войны («Восточный вал», «Атлантический вал», «линия Зигфрида», «линия Густава» и т. д.) успеха не имели. Не помог ни опыт, ни стойкость немецкого солдата, ни широкие реки – Днепр, Висла, Сена, Дунай, ни бетонные сооружения в укрепрайонах Восточной Пруссии и левого берега Рейна. Также оказалась безуспешной оборонительная стратегия Японии на островах в Тихом океане. Американские войска обескровить им не удалось. Более того, в продуманных наступательных операциях относительно редко соблюдался известный принцип, когда нападающие несут потери примерно три человека к одному обороняющемуся. Лишь в тех случаях, когда хромало оперативное искусство, нападающие несли по-настоящему тяжелые потери в личном составе.
    Переход Советской Армии к маневренному способу ведения войны в 1943–1944 гг. произошел не на пустом месте. И «Канны» Халхин-Гола не есть порождение стихийного оперативного таланта Г.К. Жукова. Известно, что нечто ценное из ничего не вырастает; надо, чтобы кто-то бросил в почву семена. Посеяны они были в «тухачевский период» Красной Армии, когда вопросы «быстрой войны» всерьез разрабатывались в теории и на практике. После гибели М.Н. Тухачевского и И.П. Уборевича от наследия людей, понимавших эти особенности, осталась лишь оболочка в виде лозунга «войны малой кровью на чужой территории».
    Важность теоретического значения Тухачевского и его единомышленников состояла в том, что до них вопросы «быстрой войны» в России вообще не разрабатывались. Опыт гражданской войны не мог быть всерьез использован против регулярных, хорошо технически оснащенных армий вероятного противника. Фактически приходилось начинать с нуля. Разброс мнений был, естественно, велик, но вооруженные силы требовалось строить на базе какой-то одной концепции, а не всех сразу. В выработке, принятии и реализации такой концепции Тухачевский сыграл главную роль. Он отстаивал ярко выраженную наступательную доктрину, что характерно для политических романтиков-пассионариев. Тухачевский был человеком не бонапартистского склада, как хотели его представить враги. По духу он был скорее ближе к Александру Македонскому с его мечтой-идеей о всемирном государстве, устроенном на неких универсальных философских принципах, которые для ХХ в. Тухачевский усмотрел в марксизме. И создать такое мировое государство-федерацию средствами позиционной, оборонительной борьбы, конечно, не представлялось возможным.
    Отправная точка в его мышлении – «Канны», то есть разгром живой силы противника. Этим отрицалось господствующее оперативное мышление «лобового давления» – захват географических пунктов (территории). Примеры: 1-я армия Ренненкампфа с благословения командования фронта нацелилась на овладение Кенигсберга, столицы Восточной Пруссии, в то время как Людендорф и Гинденбург – на разгром 2-й армии Самсонова. Отсюда разность результатов.
    В Красной Армии Тухачевский был первым (и вначале единственным) человеком, который всерьез и с методической целеустремленностью занялся творческим переносом на российскую почву идей и традиций школы Мольтке и Шлиффена, стремившихся путем заранее спланированных и четко осуществленных оперативных операций добиться быстрой победы (блицкрига) малой кровью.
    «Ударная» армия типа германских правофланговых армий, наступавших в 1914 г. через Бельгию к Марне, или правофланговых красных армий в период нашего наступления к Висле 1920 г., т. е. армия, предназначенная для действия в направлении главного удара, должна быть организована таким образом, чтобы она могла своими силами провести ряд последовательных операций от начала до конца», – писал В. Триандафилов. Но ни у немцев в 1914 году, ни у Красной Армии в 1920 г. блицкриг не удался. Прежде всего потому, что «ударные армии» оказались «малоударными». Тухачевский сделал соответствующие выводы. Его творческий вклад состоял в том, что он совместил принципы стратегии германской школы с появлением совершенно новых факторов борьбы, таких как танки и авиация. Пока европейская теоретическая мысль билась над проблемой увязки боевых машин с традиционными родами войск, Тухачевский разглядел в них то, что за редким исключением пока никто не видел, мощное таранное оружие оперативного масштаба. И пока Фуллер, Гудериан и де Голль пытались убедить свои Генеральные штабы в революционной перспективности новых средств, Тухачевский уже формировал танковые армии (маскируемые под корпуса). Ворошилов и Сталин лишь заимствовали внешнюю сторону концепции Тухачевского, мало что поняв в его выкладках, потому и расформировали мехкорпуса, потому что механизированная армия требовала высокого уровня организации и управления, которого после уничтожения основных профессионально подготовленных кадров обеспечить не представлялось возможным.
    При этом в критике Тухачевского есть много справедливого. Но это касается в основном его деятельности на посту начальника вооружения Красной Армии. Он мог увлечься сырой идеей, как это было с планом замены классической артиллерии безоткатной, хотя верно оценил огромную будущность реактивного оружия и вертолетостроения. И все же этот пост был не для него. Его сила была в иной сфере. Он был талантливым военным мыслителем и новатором в деле создания новых – высокоманевренных – родов войск. Еще в начале своей военной карьеры, будучи в невысоких офицерских чинах царской армии, он уяснил огромное значение для оперативного искусства идей Мольтке и Шлиффена, суть которых можно выразить следующей логической цепочкой: 1) стратегический анализ обстановки, выражающийся в поиске слабых звеньев у противника; 2) построение войск, нацеленных на маневр; 3) сам маневр, имеющий цель нарушить устойчивость фронта противника; 4) создание ситуации, при которой противник оказывается в проигрышной позиции, воюя «перевернутым фронтом», идеальным завершением чего является его окружение («Канны»). Вот как это выглядело на практике.
    В битве при Садовой в 1866 г. Мольтке осуществил нетрадиционный маневр. Прусские войска вступили в бой с австрийской армией тремя группами вместо полагающегося одного кулака. Первая армейская группа начала сражение традиционно с фронта. Затем подоспела вторая колонна и ударила во фланг. Следом в бой вступила третья группа, нацеленная на другой фланг и тыл австрийцев. Командующий австрийской армией, видя перед своим фронтом пруссаков, счел их за главные силы, как вдруг, в ходе разворачивавшейся битвы, на фланге появились новые силы. Считая, что теперь перед ними все войска неприятеля, командующий произвел перегруппировку своих сил, как снова вдруг, на другом фланге появилась третья колонна противника, заходящая в тыл. Позиция перевернулась верх ногами, началась паника, и, боясь окружения, австрийцы поспешно бросили поле боя.
    Другой начальник Генерального штаба – А. Шлиффен – модернизировал стратегию «концентрического наступления» Мольтке. Он решил уклониться от лобового столкновения с французской армией в грядущей войне. Шлиффен понимал: французская армия будет развернута вдоль границы с Германией. Театр военных действий заранее подготовлен к боям: у французов там расположены первоклассные крепости – Верден, Туль, Седан, Бельфор… В такой ситуации огромные потери германской армии неизбежны, а быстрая победа сомнительна. И Шлиффен предлагает обойти невыгодный район, нанося удар главными силами через Бельгию. Французское командование неизбежно будет вынуждено загнуть свой левый фланг, ослабляя центр. Но Шлиффену этого мало, и он решает продолжить наступление дальше, в глубь Франции, создавая угрозу Парижу. Французскому командованию придется еще больше загибать и растягивать свой фланг, гадая, когда и где противник начнет заход им в тыл, в то же время оставляя на границе с Германией крупные силы, в ожидании удара оттуда. Но Шлиффен планировал продвигаться еще дальше, обходя Париж. Тогда французским войскам, как и австрийским при Садовой, придется воевать перевернутым фронтом, что обернется для них поражением.
    В плане Шлиффена крылся немалый риск: противник мог нанести контрудар под основание охвата. Но по расчетам Шлиффена, выходило: при достаточно высокой скорости движения войск командование французской армии не успеет разобраться в обстановке и организовать контрнаступление надлежащей силы. То была стратегия сродни шахматному анализу. Шлиффен (как в свое время Мольтке) рассчитал движение наступающих войск с такой скрупулезностью, что становилось ясно – противник попадает в цугцванг, так как будет успевать реагировать лишь на уже сделанный ход и ему не останется времени на ход упреждающий. Противник, поворачивающийся вокруг оси, поневоле «размажет» свои силы по огромной дуге.
    То был, пожалуй, первый в мире перспективный план Генерального штаба, по которому готовились вооруженные силы страны в течение длительного времени. Он не удался из-за ошибок германского командования в 1914 г., с первых же ходов отошедших от требований плана Шлиффена. Но проведенная по этим же принципам кампания 1940 г. подтвердила правоту Шлиффена. Кстати, польская кампания 1939 г. была проведена в духе концентрического наступления Мольтке (армии из Силезии, Померании и Восточной Пруссии сошлись в районе Варшавы, расплющив польскую армию).
    Тухачевский не дожил до успехов стратегии блицкрига, но прекрасно понимал ее штабную красоту в сочетании с армейской убойной силой. Еще в 1920 г. свое наступление на Варшаву он организовал по принципам плана Шлиффена. Имитируя удар с фронта, Тухачевский прекрасно понимал, что атака столицы в лоб обрекает войска на большие потери, что и произошло в августе – сентябре 1944 г. Поэтому командующий бросил войска Западного фронта в глубокий охват, оставляя Варшаву далеко позади, но нависая над ней с севера. Польским войскам пришлось, подобно подсолнуху за солнцем, разворачиваться на 90 градусов, не зная, когда же обрушится занесенный молот. Пилсудский в своих воспоминаниях отмечал, что в штабах царила растерянность и эвакуационные настроения, близкие к панике. А разведка ничего вразумительного о планах и дислокации войск противника доложить не могла. Однако «вторая колонна», призванная, как это было при Садовой, появиться на другом фланге польского фронта, не подошла. Конная армия Буденного застряла в двухстах километрах от решающего сражения, осаждая Львов, т. е. вместо маневренных действий занялась позиционной борьбой. В итоге Западный фронт попал под контрудар в самое основание. Причем удар Пилсудский нанес наобум и случайно угодил в незащищенное место. Потому Гудериан и Гот в своих книгах советовали не обращать внимания на тылы и рваться вперед, ибо знали – противник просто не успеет понять, где слабое место у наступающих. Только речь шла о танковых колоннах, действующих по внятному плану. А 27-летний Тухачевский действовал слишком размашисто, без учета того, что командование соседнего Юго-Западного фронта подыгрывать ему не собиралось. Это все равно, если бы танки Манштейна и Гудериана в июне 1941 г. рванулись вперед, а пехота осталась бы на месте, занятая осадой Брестской крепости, прочесыванием лесов в поисках красноармейцев и прочими важными делами. Маршал Кулик тогда бы точно попал в плен, но вот чем закончился бы рейд лихих немецких танкистов?..
    Одному из участников учений 1925 г. в Белоруссии запомнилось следующее характерное обращение Тухачевского к присутствующим на разборе командирам: «Советую всем хорошенько вчитаться в замечательную книгу немецкого военного мыслителя фон Шлиффена «Канны». Но тут же предостерег: «Постигайте не только искусство создавать «Канны», но и искусство избегать «Канн». На войне второе нужно не менее первого», – и самокритично сослался на свой опыт похода на Вислу» (13, с. 69–70).
    Если бы командиры Красной Армии вняли совету Тухачевского!
    В ходе польской кампании были нарушены основополагающие принципы стратегического маневра – концентрация главных сил в нужное время, в нужный момент и (принцип Мольтке – Шлиффена) в нужной для победы диспозиции. Послевоенный анализ, проведенный Тухачевским, показал, что замысел не был порочным. Не хватило материального обеспечения и координации. Упреки в авантюристичности были столь же справедливы, сколь и критика планов блицкрига германских штабов. Когда они удавались, как в 1866 и 1940 гг., критики молчали, когда терпели неудачу, как в 1914 и 1941 гг., начинали петь свою арию про «авантюристичность». В 1920 г. у Тухачевского не было надлежащей власти для концентрации сил и времени для наращивания удара. В 1941 г. все это имелось в избытке. Но… не было уже самого Тухачевского.
    Однако идеи не умирают с физическим концом их создателей. Вспомним план наступления Красной Армии 1940 г. Ведь он – зеркальное отображение замысла Тухачевского! Только главный удар перенесли с севера на юг. По плану 1940 г., главный удар наносил Юго-Западный фронт на Краков с поворотом на Данциг, а роль 1-й Конной армии выполняли мехкорпуса с Белостокского выступа. А так та же «шлиффеновская коса» с замахом вокруг главных сил противника. Стратегический почерк, совершенно не присущий ни командованию Красной Армии, ни тем более царской. Ничего подобного из-под пера советских генштабистов больше никогда не выходило. Не та школа. Да ее и не могло быть в 1940 г. после уничтожения основных кадров Генштаба. Потому новый призыв «творчески» позаимствовал чужое. Получается: когда Красная Армия в 1939 г. вышла на демаркационную линию с вермахтом и оперативный отдел Генштаба засел за разработку нового плана, то ничего лучшего, чем замысел Тухачевского, чьи лекции они слушали в академии, изобрести не смог.
    Да, критиковать «поход на Вислу» можно и нужно было. Что и делалось. А вот изобрести принципиально другое вместо «авантюристического» плана Тухачевского оказалось делом невозможным. Ну не в лоб же атаковать позиции у Варшавы! Нужен обход – либо на севере, либо на юге, вот и все варианты. Но Тухачевский пытался применить его к польской армии. И только к ней. Войска Западного фронта в 1920 г. двигались вдоль границы союзной Литвы (она воевала с Польшей за Вильнюс) и нейтральной Германии, отсекая польские вооруженные силы от балтийских портов, через которые шла переброска военных материалов из Франции и Великобритании. Все было логично и обоснованно. А молодые операторы, пусть и во главе с опытным, но не хватающим звезд с небес Шапошниковым, применили шлиффеновскую «косу» к германской армии. Потому у них получалась странная вещь: план обрывался на самом интересном месте – когда Красная Армия, после прорыва к Бреслау и поворота к Балтике, подставляла себя под фланговый удар из Силезии, а заодно и со стороны Познани и Варшавы.
    Если бы Красная Армия оказалась в клещах между Силезской, Познанской и Варшавской ударными группами противника (а нечто подобное свершилось бы наверняка), то как надлежало бы действовать тогда? Встать в оборону? Продолжать наступать к Балтийскому морю и самим оказаться в окружении…? В своих конспектах операторы, естественно, ничего на сей счет прочитать не могли, а потому ставили жирную точку, мол, война план покажет. В 1945 г. набравшиеся опыта генералы внесли в этот план нужные изменения: одновременно с поворотом к Балтийскому побережью на Берлин и Бреслау бросались «мехкорпуса Тухачевского» – танковые армии, призванные сорвать подготовку противника к контрудару.
    Самое удивительное, что даже в наше время планы 1920 и 1940 гг. остались без ясного понимания. Вчитайтесь в следующую оценку плана 1940 г. из монографии «Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки», вышедшей в 1998 г.: «Удар на юго-западном направлении —… на Краков и Бреслау (Вроцлав) позволял отсечь Германию от Балкан, а значит, от основных ее союзников с их источниками нефти и продовольствия» (12, кн. 1, с. 107).
    Как-то неловко за авторский коллектив военных историков во главе с генералом В.А. Золотаревым. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, – занятием Южной Польши отрезать Германию от Балкан и ее «основных союзников» – Италии, Румынии, Венгрии – нельзя, ибо основные коммуникации Германии с Балканами идут через Чехию и Австрию. Этот пассаж про Балканы свидетельствует о том, что даже многие десятилетия спустя предвоенное планирование оставалось для военных темным по смыслу. И это только кажется, что планы Тухачевского просты и доступны любому уму.
    Впрочем, про «отрезанные Балканы» написано и в плане Стратегического развертывания Красной Армии от 18 сентября 1940 г. Там ставилась задача ударом на Люблин – Краков – Бреслау «отрезать Германию от балканских стран, лишить ее основных (!) экономических баз». Получается, операторы не знали простых вещей: да не везли румынскую нефть в Германию через Карпаты! Проще было гнать нефтеналивные баржи по Дунаю. Или железнодорожными цистернами через Венгрию прямо в рейх. И вряд ли нашелся бы чудак, экспортирующий товары из Турции, Греции, Болгарии, Югославии в Центральную Европу через Южную Польшу.
    Итак, план 1940 г. доказывает две вещи: первое – замысел Тухачевского 1920 г. основывался на объективных предпосылках, потому и был воспроизведен в главных своих чертах в последующем; второе – высокий уровень стратегического таланта Тухачевского. Но, разумеется, он не ставил перед собой целей «отрезать» то, что отрезать невозможно. В 1920 г. его «коса» перехватывала снабжение польской армии французским и английским оружием через балтийские порты (Германия оружие через свою территорию не пропускала). Операторы 1940 г. в обоснование своего плана, а на деле «зеркального» отражения замысла Тухачевского, выдумали про какие-то «отрезанные Балканы». И эта чепуха повторяется историками до сих пор.
    Тухачевский пришел к главному выводу, определившему дальнейшее развитие теории и практики строительства сухопутной армии: раз главным в концепции блицкрига является скорость движения войск, что приводит к эффекту цугцванга (ситуации, когда вынужденный последующий ход обороняющегося неизбежно ведет к ухудшению его положения), то требуемую скорость может дать лишь моторизация войск. Отсюда логично родилась идея механизированных корпусов. В 1932 г. были сформированы первые в мире механизированные корпуса, имеющиеся по штату 560 танков. Отметим, как точно было рассчитано требуемое количество танков в корпусе. В 1940 г. Сталин санкционировал увеличение штатов до 1031 танка, но этого оказалось слишком много. Война показала, что управленческий оптимум – 500–600 танков.
    Единомышленниками Тухачевского стали Уборевич и Якир, которые учились в военных академиях Германии и, значит, знакомились с концепцией Мольтке – Шлиффена, но не Ворошилов с его куцым оперативным кругозором. Возник неизбежный конфликт не только с наркомом обороны, но и с его всесильным патроном, который мог завершиться лишь с устранением одной из сторон. Устранили «блицкриговцев». В 1939 г. танковые корпуса расформировали. Но практика войны 1939–1940 гг. наглядно показала, насколько правы были «вредители». В 1940 г. был отдан приказ вернуться к мехкорпусам. Восстановление пошло по принципу «утрем нос Тухачевскому». Тот создал два мехкорпуса за четыре года, а Сталин приказал формировать двадцать за год-два. У «шпиона» в корпусах по штату было 560 танков, а в новых их число было удвоено. Причем без всякого обоснования. Неважно, что для этого не было ни техники, ни людей, ни навыков управления. Главное – переплюнуть, а там хоть трава не расти.
    В 1937 г. Красная Армия обладала такой структурной ударной мощью, какую вермахт не имел даже в 1939 г., нападая на Польшу. (Вермахт располагал 1700 танкетками с пулеметным вооружением и 1400 танками с пушечным, сведенными в худосочные корпуса.) Лишь в 1940 г. на полях Франции появились танковые группы, равняющиеся по мощи тем мехкорпусам, что создавались Тухачевским. Но разве Тухачевский остановился бы на достигнутом к 1937 г.? Конечно, нет. Продолжай бронетанковые войска развиваться естественным путем, в 1941 г. с учетом танков Т-34 и КВ Красная Армия имела бы ударную мощь, какую вермахт смог достичь разве что в 1943 г… Но это означало, что танковым группам Клейста и Гудериана летом 1941 г. ничего не светило бы, потому что тройное превосходство в танках у Красной Армии дополнялось бы превосходством надлежащего качества организации. Значит, вермахт мог быть разбит уже в 41-м, ибо главной ударной силой у него являлись танки. Но «друг» народа тов. Сталин внес свои коррективы в «план Тухачевского», и его потенциальные возможности не были реализованы. Бурно, а главное, качественно развивавшаяся Красная Армия в 1938–1939 гг. потеряла темп. Ее передовая авиация и танковые войска превратились в заурядные. Если этот процесс сравнить с конными скачками, то армию подсекли, когда она шла в лидерах и пропустила вперед вермахт. (Правда, на всю эту ситуацию можно посмотреть с другой стороны. Ведь Сталин, пачками расстреливая большевиков, в сущности, спасал капиталистическую Европу. Будь у руля Красной Армии Тухачевский и Уборевич с товарищами, советские танки могли б дойти до Рейна. А там..?)
    Любая теория уже реалий жизни, поэтому теории Дуэ, Фуллера или Мэхэна верны лишь частично. Задача политической или военной теории – верно угадать тенденцию развития и контуры тех сил или средств, которые в наибольшей степени повлияют на будущие события. У Тухачевского, как и у других военных теоретиков, можно найти много неверных оценок, пробелов и перехлестов, но тенденции надвигающейся войны он уловил очень точно. Он готовил Красную Армию к войне с Германией в частности и к мировой – в целом. Войне танково-механизированной, тотальной, бескомпромиссной, с решающими целями – полным разгромом и уничтожением противника. Войне идеологической, войне маневренной. И еще он хотел научить армию «блицкригу». Тому, чего не умела старая армия, не научилась Красная Армия, и не умеет современная… В этом плане Тухачевский стоит в истории отечественной военной мысли совершенно особняком, а потому для многих умов малопонятен. Воевать большой кровью и с солидной раскачкой мы умеем, а так, как воевал вермахт или израильтяне в 1967 и 1973 гг., – нет.
    Но Тухачевский и Уборевич успели сделать одно чрезвычайно важное дело – воспитать часть офицеров как профессионалов, пригодных по складу мышления и кругозору к будущей войне. Тухачевский делал это преимущественно через статьи, книги, лекции, совещания. Его единомышленник И.П. Уборевич всем этим принципам учил на маневрах. А учиться у него было чему. Г.К. Жуков отзывался об Уборевиче, как о большом знатоке оперативного искусства и тактики. И.С. Конев считал, что «в его лице наша армия понесла самую тяжелую утрату». А эти маршалы в военных вопросах разбирались…
    Мемуаристы в один голос называют его выдающимся «воспитателем войск». Наиболее детально это понятие раскрыл в своих воспоминаниях «О жизни и о себе» К.А. Мерецков. Любопытен выбор эпизодов этого опытнейшего штабиста и военачальника. Мерецков сообщает, что Уборевич максимально приближал военные игры к боевым условиям. Для чего это нужно – понятно. Добивался от командиров ясных, без длиннот, приказов. Ну и что? Мерецков как бы отвечал на возможный вопрос читателя следующим примером. Один командир на учениях написал длинный приказ, поэтому его передача по связи затянулась. Начало учений задерживалось. Тогда Уборевич, руководивший учением, распорядился условному противнику перейти в наступление. Мелочь? Но ведь именно такая история произошла в ночь с 21 на 22 июня 1941 г. Пока из Москвы передавалась в штабы округов длинная директива о приведении войск в боевую готовность, враг «внезапно» атаковал их.
    А вот еще одна показательная «мелочь», приведенная Мерецковым. Начальник штаба одного из соединений на учениях ошибся с определением времени для прибытия части на учения. Реакция Уборевича выражена в его вопросе к начштабу: «Как же это вы смогли допустить такой просчет?!» Наш современник, возможно, не поймет смысл вопроса и тем более реакцию начштаба. «Впоследствии Шиловский признался мне, – вспоминал Мерецков, – что вопрос командующего потряс его больше и глубже, нежели возможное замечание, и он никогда и ничто так не переживал, как в этот раз».
    Господи! Да отчего же потрясаться? Ну не вышло соединение куда следует в намеченное время из-за просчета… Стоп! Суть дела в слове «просчет». Когда начнется война подобного рода, просчетов будет не счесть. Дивизиям и корпусам будут отдаваться нереальные приказы с указанием нереальных сроков выдвижения и наступления, за которыми последуют дополнительные жертвы и поражения. «Воспитатель войск» Уборевич прекрасно понимал цену подобных просчетов и втемяшивал это понимание в головы своих подчиненных. И начальники штабов у него знали: там, где речь о жизни солдат, о возможности поражения войск – «просчетов» (аналог халатности) быть не должно. Увы, традиции «просчетов» глубоко въелись в отечественный управленческий организм. Складывается впечатление, что не только у военачальников, но у некоторых руководителей государства методика «просчетов» является едва ли ни основной в их управленческом арсенале. В своей сфере деятельности Уборевич добивался качественного уровня управления, что, в сущности, является синонимом понятия «высокая штабная культура».
    Уборевич занимался тем, что можно определить двумя словами – «боеспособность войск». Но боеспособных войск без толковых, профессионально подготовленных командиров не бывает. Мемуаристы от Василевского до Мерецкова в один голос свидетельствуют: они многое взяли от работы с Уборевичем. Именно в Белорусском округе под начальством Уборевича прошли свои командные и штабные университеты будущие командующие фронтами в Великую Отечественную войну: маршалы Г.К. Жуков (в БВО командир дивизии), Р.Я. Малиновский (оперативный отдел штаба округа), К.А. Мерецков (начальник штаба округа), К.К. Рокоссовский (командир корпуса); будущие начальники штабов фронта и тоже будущие маршалы: М.В. Захаров (начальник оперативного отдела округа), В.Д. Соколовский (командир дивизии); командующие армиями: А.В. Горбатов (командир дивизии) и В.Я. Колпакчи (штаб корпуса). Именно поэтому столь решительно и уверенно Жуков пошел на такую сложную операцию, как окружение, ибо он уже отрабатывал этот тип операции на картах и маневрах под руководством «блицкриговца» И.П. Уборевича.
    Напомню, что в боях с чеченскими сепаратистами в 1995–1996 и 1999 гг. наши генералы имели возможность множество раз окружать их отряды и, несмотря на большую численность подчиненных войск и подавляющее превосходство в огневых средствах, ни разу не добивались успеха. Это значит, что они не умеют проводить такого рода сложные операции, их к этому не готовили. Поэтому несерьезно было бы считать, что Жуков, не учившийся в академиях, запросто мог окружить и уничтожить на Халхин-Голе целую армию хорошо подготовленного противника по наитию, не имея никаких предварительно наработанных схем и навыков.
    Характерен рассказ А. М. Василевского о маневрах в «епархии» другого блицкриговца – И.Э. Якира в 1932 г. На них присутствовал будущий главком сухопутных войск вермахта В. Браухич. «Он наблюдал за ходом боевых действий в течение довольно длительного времени… Смородинов вернулся и сказал, что Браухич сделал…комплимент, заявил, что все, что он наблюдал здесь, делается в лучших традициях немецкой военной школы» (14, с. 449).
    Как не хватало Красной Армии летом 1941 г. загубленных традиций немецкой военной школы!
    Хотя подавляющая часть сослуживцев и воспитанников Тухачевского и Уборевича была уничтожена (Рокоссовский, Мерецков и Горбатов чудом выжили в застенках), но и та горстка, что остались от «школы Тухачевского» и воспитателя маршалов Уборевича сыграла ведущую роль в Великой Отечественной войне.
    Так за что расстрелял Сталин Тухачевского и Уборевича? Они были коммунистами, но не были сталинцами. Вот их главная вина и опасность для диктатора. Потому он осуществил свою «ночь длинных ножей», заменив «нейтральные кадры» своими, лично ему преданными. Вот и вся отгадка «очищения». Чего он только не смог сделать – понять всю сложную механику «блицкрига». Это лишь кажется, что стоит захотеть и, имея много-много танков, будешь сокрушать врага. 1941 г. показал – ничего подобного.
    Был такой случай. В высокогорной гостинице сломался генератор. Ни смотрителю, ни находившимся там альпинистам починить его не удавалось. И тут им сообщали, что к ним поднимаются два физика-академика. Заждавшийся народ провел двух умных людей к машине. Те внимательно ее осмотрели. «Кажется, это генератор», – сказал один. «И весьма оригинальной конструкции», – добавил второй.
    Нечто подобное произошло и с танковыми войсками и мехкорпусами в 1941 г. Поэтому «генератор блицкрига» у Тимошенко, Шапошникова, Кирпоноса, Павлова – людей вполне умных, но специалистов «не из той сферы», не сработал. Оттого ни один мехкорпус в 1941 г. не смог нанести ни малейшего ущерба более слабым танковым группам вермахта. Начальники просто не знали, как обращаться с этой «оригинальной конструкцией». Возможно, поэтому Сталин совершенно неожиданно и вроде бы немотивированно назначил строевика Жукова на пост начальника Генштаба, ибо понял, что ни Тимошенко, ни бывший начальник автобронетанкового управления Павлов не в состоянии толково распорядиться имеющейся махиной. А раз Жуков смог реализовать «Канны» в Монголии, то знает, как обращаться с танковыми стадами. Увы, Жуков был в тех чинах, что смог под руководством Уборевича обучиться азам армейской операции на окружение, но имел на тот момент самое смутное представление, как осуществлять блицкриг в масштабах вооруженных сил.
    И последнее насчет «фантаста» Тухачевского.
    Забегая вперед, заглянем в «будущее» и посмотрим, кто и с чем закончил войну.
    СССР за военный период произвел 102 тыс. танков и САУ, США – 99,5 тыс., Германия – 46,3 тыс., Великобритания – 29,3 тыс. Примерно такое соотношение у воевавших государств было и по другим видам тяжелого оружия. В соответствии с этими величинами и выявились победители и побежденные, а также распределились весовые категории в мировой политике. Причем на десятилетия!
    На международной арене остались два игрока-тяжеловеса: СССР и США. Великобритания, которая в середине 30-х гг. считалась первоклассной державой, теперь шла под условным третьим номером. Условным, потому что разрыв между двумя лидерами и Англией был слишком велик, что догнать их не представлялось возможным. Хотя внешне ничего не изменилось, Англия имела те же колонии и зависимые государства: Канаду, Австралию и Новую Зеландию, Южно-Африканский Союз; мало пострадавшую промышленность; ее армия понесла сравнительно небольшие потери. Так почему же она разом и «навсегда» выпала из клуба держав-тяжеловесов?
    Не Советский Союз «проиграл Вторую мировую войну», как утверждают иные критики, а как раз Великобритания (не говоря уже о другой великой державе 30-х гг. – Франции). Одержав военную победу, Великобритания вчистую проиграла мир. Уже в 1947 г. стал распадаться предмет ее гордости – колониальная империя. А вот у СССР начался длительный – тридцатилетний – период взлета. Не потому ли, что у Великобритании не оказалось своего «фантастического плана»? И потому пришлось вилять хвостом перед Гитлером, сдавая ему союзников, а когда от войны отвертеться не удалось (а по Тухачевскому, это были совершенно напрасные надежды), то от разгрома Англию спасли островное положение и Соединенные Штаты.
    В тот период (30—40-е гг.) именно тяжелая промышленность, включая появившуюся чуть позже атомную и ракетную отрасли, а не производство проигрывателей и гоночных автомобилей, решала вопрос о пропорциях сфер влияния в мире. Потом ситуация кардинально изменилась, но это уже совсем другая история, к Тухачевскому отношения не имеющая. Но про него можно обоснованно сказать, что он одержал свою победу, пусть и посмертно. По этой, наверное, причине он и вызывает ненависть критиков, сыплющих оскорбления в его адрес.
    Разумеется, «красный милитаризм» критиковать легко, хотя бы рассказывая про тяжелую жизнь народа в те годы. Так в «эпоху перестройки» и сделали, после чего свернули на «естественный» путь развития. И почему-то этот путь оказался путем превращения страны в сырьевой и финансовый придаток мирового хозяйства, с потерей практически всех позиций в науке и промышленности. Сложившееся положение попытались приукрасить, объявив страну «великой энергетической державой», использующей свои «естественные конкурентные преимущества». Но любому здравомыслящему человеку понятно, что это виньетки на вывеске: «Россия: исторический тупик № 3». Так что найти верный путь к развитию очень не просто, поэтому будем снисходительны к Тухачевскому, раз своего генерирующего ума нет. Беда СССР состояла не в том, что у нее был Тухачевский, а в том, что Сталин и его фавориты не сумели использовать имеющийся инструментарий, а потом, в нужное время, к власти не пришел свой Дэн Сяопин.
    Есть люди-лидеры, которые прокладывают новый путь. Есть те, кто успешно и осмысленно двигаются по обозначенному пути, формируя систему. И есть те, кто пассивно следуют по накатанной колее, даже когда возникает необходимость поиска новых путей. Тухачевский был из первых.

Планы

    Если обратиться к оперативным документам Красной Армии, то по ним виден достаточно высокий уровень стратегического мышления предвоенного руководства Красной Армии. В сентябре 1940 г. военный нарком С. К. Тимошенко и начальник Генерального штаба К.А. Мерецков пишут Сталину докладную: «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940 и 1941 годы». В этой квинтэссенции военной доктрины высшего профессионального руководства Красной Армии без дипломатических околичностей констатируется: «На наших западных границах наиболее вероятным противником будет Германия… Вооруженное столкновение СССР с Германией может вовлечь в военный конфликт с нами Венгрию, а также с целью реванша – Финляндию и Румынию» (15, 1992, № 1, с. 24).
    Далее следовали выкладки о возможных силах противника. По расчетам Генштаба, Германия в 1941 г. могла иметь 243 дивизии, из которых до 140 пехотных, 15–17 танковых, 8 моторизованных и до 12 тыс. самолетов могло быть направлено против СССР. Считалось, что Финляндия могла выставить 15–18 пехотных дивизий. Румыния – около 30 пехотных и 3 кавалерийских дивизий и 1100 самолетов. Венгрия – до 15 пехотных дивизий, 2 танковых дивизий и 2 кавалерийских бригад. Всего – 253 пехотных дивизии, 10 550 танков, 15 100 самолетов (15, 1992, № 1, с. 24,бы 25).
    На деле Германия против СССР смогла выделить летом 1941 г. (но не на 22 июня, а всего!) 153 дивизии, из них 17 танковых и 13 моторизованных. Румыния – 19 дивизий, Венгрия – 4 бригады. Таким образом, военное руководство Красной Армии верно определило будущих противников, но при этом существенно преувеличило их силы. Но в таком деле, как война, лучше преувеличить, чем недооценить возможности врага.
    Не менее плодотворным, как показали будущие события, оказался анализ возможных направлений ударов неприятеля. Итак:
    «3. Вероятные оперативные планы противников. Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы к северу от устья р. Сан, с тем чтобы из Восточной Пруссии через Литовскую ССР нанести и развить главный удар в направлениях на Ригу, на Ковно и далее на Минск.
    Одновременно необходимо ожидать вспомогательных концентрических ударов со стороны Ломжи и Бреста с последующим развитием их в направлении Барановичи – Минск.
    Вполне вероятен также… их удар… на Дубно, Броды с целью выхода хода в тыл нашей Львовской группировке и овладения Западной Украиной.
    …На юге возможно ожидать одновременно с германской армией перехода в наступление из районов Северной Румынии в общем направлении на Жмеринку румынской армии, поддержанной германскими дивизиями».
    «… – к северу от устья р. Сан немцы могут иметь на фронте Мемель – Седлец до 123 пехотных и до 10 танковых дивизий и большую часть своей авиации;
    – к югу от устья р. Сан – до 50 пехотных и 5 танковых дивизий с основной группировкой их в районе Холм, Тамашув, Люблин» (15, 1992, № 1, с. 25).
    За исключением отдельных деталей вермахт наступал именно по тем направлениям, о которых говорилось в докладе, и почти указанными силами. Показательно, что Тимошенко и Мерецков игнорировали договор о ненападении. По завершении кампании в Франции им было понятно: пакт о ненападении роль прикрытия для Гитлера сыграл и более не станет препятствием для начала войны с Советским Союзом. Оставалось исходить из реальности и готовиться к неизбежному.
    Какой план действий предложили военачальники Сталину для отражения предполагаемой агрессии?
    «1. Активной обороной прочно прикрывать наши границы в период сосредоточения войск.
    2. Во взаимодействии с левофланговой армией Западного фронта силами Юго-Западного фронта нанести решительное поражение люблин-сандомирской группировке противника (в июне 1941 г. это соответствовало 1-й танковой группе и 6-й армии группы «Юг». – Б.Ш.) и выйти на р. Висла.
    …4. Активными действиями Северо-Западного и Западных фронтов сковать большую часть сил немцев к северу от Брест-Литовска и в Восточной Пруссии, прочно прикрывая при этом минское и псковское направления» (15, 1992, № 1, с. 27).
    То есть сама необходимость отражения будущих ударов вермахта диктовала и районы контрударных группировок советских войск, в частности, сосредоточения их во львовском и белостокском выступах. Задача этих группировок состоит в том, чтобы нанести удар во фланг и тыл наступающим германским войскам.
    Логика оценки ситуации приводила к вполне определенной логике превентивных мер.
    Все в этих проектах директив было четко и ясно. На основе конфигурации советско-германской и советско-румынской границ делался вывод о наиболее перспективных для противника направлениях наступления. А исходя из направлений возможных ударов предлагалось наиболее рациональное сосредоточение советских войск.
    Ретроспективно можно уверенно утверждать: предложения по отражению грядущей агрессии были весьма основательными, взвешенными и оперативно обоснованными. Казалось бы, оставалось положить в основу оборонных мероприятий положения этого доклада и спокойно (напомню: стоял сентябрь 1940 г.!) и целеустремленно готовить вооруженные силы к неизбежному. Почему точность оценки будущих событий не была реализована? Может быть, у военного руководства не хватало ясного понимания того, к какой войне готовить армию?
    Об оперативной подготовке С.К. Тимошенко у историков нет единого, устоявшегося мнения. Его затмили военачальники следующей волны – Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский, А.М. Василевский. Поэтому есть смысл привести обширные выдержки из его речи на совещании высшего командного состава Красной Армии 31 декабря 1940 г., дающей достаточно внятное представление об оперативно-стратегических взглядах нового наркома обороны.
    Маршал С.К Тимошенко докладывал: «…в области оперативного искусства, в области фронтовой и армейской операции происходят крупные изменения.
    Прежде всего важно отметить, что массированное применение таких средств, как танки и пикирующие бомбардировщики, в сочетании с моторизованными и мотоциклетными войсками, во взаимодействии с парашютными… десантами… обеспечило… высокий темп и силу современного оперативного наступления.
    Наступательные операции во время войны 1914–1918 гг. захлебывались только потому, что темпы наступления и темпы подхода оперативных резервов обороны были одинаковы. Обороняющийся при прорыве всегда успевал организовать новое сопротивление в глубине. Немецкие танковые дивизии в 1939–1940 гг. упредили подтягивание этих резервов… Не случайно немцы применили новое построение для прорыва с танковыми дивизиями впереди. Их к этому принудила безнадежность попыток прорыва в войну 1914–1918 гг. Они правильно учли, что сила и успех современного наступления – в высоком темпе и непрерывности наступления» (16, с. 338–339).
    Все верно. Именно так немцы наступали и в 1941 г… Но нарком не забыл и про оборону.
    «Опыт войны показывает, что современная оборона не может ограничиться одной тактической зоной сопротивления, что против новых глубоких способов прорыва необходим второй и, пожалуй, третий оперативный эшелон обороны, состоящий из оперативных резервов, специальных противотанковых частей и других средств… При этих условиях оборона приобретает вновь свою устойчивость и сохраняет все права гражданства в будущем» (16, с. 341).
    «7. Оборона сама должна носить в себе идею маневра. Во всех случаях оборона должна преследовать цель: заставить наступающего противника принять бой в невыгодных для него условиях, с тем чтобы, используя заранее выбранную и подготовленную местность, организованную систему огня всех видов, нанести противнику наибольший урон, сломить его наступление и тем самым подготовить предпосылки для собственного перехода в наступление».
    Стоит отметить – именно по такому рецепту была организована битва на Курской дуге.
    «Оборона должна быть… противотанковой, рассчитанной на отражение массовой танковой атаки… – порядка 100–150 танков на километр фронта» (16, с. 342).
    Правильность этих положений доклада наркома подтвердил самый главный судья – война. Но раз все так чудесно складывалось – и нарком был передовой, и начальник Генерального штаба понимающий, – оставалось разработать соответствующие, уже детализированные, оперативные планы и готовить по ним войска приграничных округов. Время торопило, тем более что в «Акте о приеме Наркома Обороны Союза ССР тов. Тимошенко С. К. от тов. Ворошилова К.Е.» констатировалось: «…к моменту приема и сдачи Наркомата Обороны (Тимошенко был назначен наркомом обороны вместо Ворошилова в марте 1940 г. – Б.Ш.) оперативного плана войны не было…» (15, 1992, № 1, с. 8).
    Но далее началось нечто странное. Дадим слово участникам событий – тем командирам, которые 22 июня 1941 г. встретили удар вермахта первыми. Свидетельства были собраны Военно-научным управлением Генштаба Советской армии в начале 50-х гг. и опубликованы «Военно-историческим журналом» в 1989 г. в третьем номере.
    Генерал П.П. Собенников (бывший командующий 8-й армией): «Командующим я был назначен в марте 1941-го. Должность обязывала меня прежде всего ознакомиться с планом обороны государственной границы с целью уяснения места и роли армии в общем плане. Но, к сожалению, ни в Генеральном штабе, ни по прибытии в Ригу в штаб ПрибВО я не был информирован о наличии такого плана. В документах штаба армии… я также не нашел никаких указаний по этому вопросу… Лишь 28 мая 1941 года я был вызван… в штаб округа, где командующий войсками генерал-полковник Ф.И. Кузнецов наспех ознакомил нас с планами обороны…»
    Генерал И.П. Шмелин (бывший начальник штаба 11-й армии Прибалтийского округа): «Такого документа, где бы были изложены задачи 11-й армии, не видел…».
    Генерал П.И. Ляпин (бывший начштаба 10-й армии Западного военного округа): «План обороны госграницы 1941 года мы неоднократно переделывали с января до самого начала войны, да так и не закончили…»
    Генерал Л.М. Сандалов (бывший начштаба 4-й армии Западного ОВО): «В апреле 1941 г. командование 4-й армии получило из штаба ЗапОВО директиву, согласно которой надлежало разработать план прикрытия отмобилизования, сосредоточения и развертывания войск на брестском направлении… Основным недостатком окружного и армейского планов являлась их нереальность. Значительной части войск, предусмотренной для выполнения задач прикрытия, еще не существовало. Например, 13-я армия… и 14-й механизированный корпус… находились в стадии формирования».
    Генерал В.С. Попов (бывший командир 28-го стрелкового корпуса 4-й армии): «План обороны государственной границы до меня, как командира… корпуса, доведен не был».
    Так обстояло дело в Прибалтийском и Белорусском округах. А вот в Киевском, по утверждению начштаба округа М.А. Пуркаева, дело обстояло совершенно иначе: «План обороны государственной границы был доведен до войск…» (15, 1989, № 3, с. 66). Но бывшие подчиненные придерживались несколько иного мнения.
    Генерал З.З. Рогозный (бывший начштаба 15-го стрелкового корпуса 5-й армии): «Примерно в середине мая 1941 года штабом 5-й армии был разработан план прикрытия государственной границы… Документов, касающихся плана обороны, штабы корпуса и дивизий не имели, но задачи и частные планы обороны знали…»
    Генерал Г.И. Шерстюк (бывший командир 45-й стрелковой дивизии 15-го стрелкового корпуса): «План обороны госграницы со стороны штабов 15-го стрелкового корпуса и 5-й армии до меня, как командира… дивизии, никем и никогда не доводился, и боевые действия дивизии (я) развертывал по ориентировочному плану, разработанному мной и начальником штаба…»
    Генерал П.В. Черноус (бывший начштаба 72-й горно-стрелковой дивизии 8-го стрелкового корпуса 26-й армии Киевского ОВО): «План обороны государственной границы до частей дивизии был доведен командованием 8-го стрелкового корпуса. Однако он был составлен по организации не горнострелковой дивизии, а стрелковой…»
    Ситуацию разъяснил А. М. Василевский: «План использования и документация во всех подробностях разрабатывались в штабе округа только для корпусов и дивизий. Исполнители о них могли узнать лишь из вложенных в опечатанные конверты документов после вскрытия последних» (15, 1989, № 3, с. 67). А вскрыть их можно было лишь после начала войны. Это означало, что из-за секретности командиры корпусов и дивизий не имели возможности отработать выдвижение своих соединений даже на картах, не говоря уже о войсковых учениях. Оттого потом получались казусы, как то было с 41-й танковой дивизией, когда во время выдвижения в указанный в плане район часть танков застряла в болоте. То есть маршрут движения колонн был командирами совершенно не изучен.
    Итак, этот неполный мини-сборник свидетельств командиров приграничных военных округов демонстрирует просто убийственную картину состояния штабной подготовки войск к войне. И это ведь был не 1939-й, когда европейская война едва разгоралась, и не 1940 – й, когда события развивались чересчур быстро и неожиданно, а в 1941 год, когда возможность войны с Германией стала реальностью. Тем более что военные руководители Красной Армии, как показывает приведенный выше доклад с. К. Тимошенко и К.А. Мерецкова, все прекрасно понимали. И как итог всего этого: «План обороны государственной границы до меня доведен не был…»
    Не означает ли это, что советские штабы готовились к чему-то другому? В. Суворов доказывает, что вялая разработка планов обороны объясняется нацеленностью верхов страны на «освободительный поход» Красной Армии в Европу. Эта версия может быть подкреплена рядом косвенных свидетельств. Например, К. Симонов приводит слова А. Василевского, с которым он имел обстоятельную беседу: «Что касается оперативных планов, то я как человек, по долгу своей службы сидевший в Генеральном штабе на разработке оперативных планов по Западному округу… хорошо знаю, насколько подробно были разработаны все эти планы. Я сидел на этих планах и на внесении в них всех необходимых корректив с сорокового года» (14, с. 450). Итак, планы были и планы детальные, но не оборонительные, которые стали разрабатываться лишь весной 1941 г., да и то без спешки. И планы наступательные не стыковались с планами оборонительными, к тому же из-за секретности с планами наступательных операций не были ознакомлены даже командующие армиями. Но почему одно исключало другое? Почему нельзя было составить планы для разных вариантов событий? Тогда бы командиры армий и корпусов знали, как поступить в случае развертывания событий по схеме А (необходимость немедленного выступления на Берлин), схеме Б (оборона в случае опоздания с мобилизацией и развертыванием), схеме В (в случае локального конфликта) и т. д. А ведь, казалось бы, в разработке планов «А» (мы атакуем) и «Б» (нас атакуют) не было никакой технической или психологической сложности. Необходимость в варианте «мы атакуем» вытекала из негативного для СССР развития событий в Европе, а вариант «нас атакуют» – из вполне вероятного опережения вермахтом в развертывании своих сил на границе.
    Армия должна готовиться к чему-то конкретному. Если служба идет «вообще», она превращается в рутину и армия теряет боеспособность. В период 1940–1941 гг. войскам на границе было чем заняться, но, судя по событиям после 22 июня, в частях и штабах шла рутинная служба. И лишь когда в Генштабе осознали, что Красная Армия опаздывает в развертывании в сравнении с вермахтом (а причиной тому было вето, наложенное Сталиным на проект директивы от 15 мая 1941 г.), то приграничным армиям был спущен приказ на разработку сугубо оборонительных планов.
    Разрыв в логике подготовки и развертывания Красной Армии в преддверии вероятной войны с Германией запутал ход детализации планов боевых действий.
    14 октября 1940 г. были утверждены ясные и совершенно адекватные «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на Западе и на Востоке на 1940–1941 годы». То был план формирования стратегических группировок Красной Армии, в котором также содержались наработки по ведению боевых действий фронтового масштаба в случае войны с Германией и ее союзниками.
    В «Соображениях…» декларировалось, что «…Советскому Союзу необходимо быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии, поддержанной Италией, Венгрией, Румынией, Финляндией, и на Востоке против Японии…». В качестве ответной меры предполагалось нанести главный удар с территории Украины в направлении Люблин – Краков – Бреслау с дальнейшим поворотом к Балтийскому побережью.
    В «Соображениях…» рассматривались и другие возможности: как ударов со стороны Германии, так и ответных действий Красной Армии (например, предусматривался удар по Восточной Пруссии).
    Этот план действовал как минимум до мая 1941 г. Дальше, исходя из событий на границе, где, как и предполагалось, сосредоточивались крупные германские силы, пошла «конкретизация» этого плана. 15 мая 1941 г. по инициативе наркома обороны С.К. Тимошенко и начальника Генштаба Г.К. Жукова появляется проект очередного «Соображения по плану стратегического развертывания вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками».
    Принципиально новым в документе являлось предложение о немедленном превентивном ударе по Германии. Авторы проекта предостерегали: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар.
    Чтобы предотвратить это, считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому Командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания…» (15, с. 304).
    Главный удар Красной Армии намечалось наносить через Южную Польшу на Краков – Катовице с последующим поворотом на север и овладением территорией Польши и Восточной Пруссии. Для обеспечения тайного развертывания войск приграничных округов предлагалось произвести скрытое отмобилизование войск под видом учебных сборов запаса и, маскируясь выходом в лагеря, произвести скрытое сосредоточение войск вблизи границы. То есть осуществить прежний вариант. По сути, ничего нового по сравнению с директивой 14 октября 1940 г. Предлагалось лишь завершить начатое.
    Но Сталин проект «уточняющей» директивы отверг.
    Историк В.А. Анфилов во время своего интервью с Г.К. Жуковым 26 мая 1965 г. попросил его рассказать об истории появления проекта майской директивы 1941 г. Г.К. Жуков ответил: «Идея предупредить нападение Германии появилась у нас с Тимошенко в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года перед выпускниками военных академий, в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом. Это выступление в обстановке, когда враг сосредотачивал силы у наших границ, убедило нас в необходимости разработать директиву, предусматривавшую предупредительный удар. Конкретная задача была поставлена А.М. Василевскому. 15 мая он доложил проект директивы наркому и мне. Однако мы этот документ не подписали, решили предварительно доложить Сталину. Но он прямо-таки закипел, услышав о предупредительном ударе по немецким войскам… Мы сослались на складывающуюся у границ СССР обстановку, на идеи, содержавшиеся в его выступлении 5 мая… «Так я сказал это, чтобы подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии…» – прорычал Сталин» (15, 1995, № 3, с. 40—1). Пусть Сталин и не рычал, но сказано было ясно.
    Если все обстояло именно так, как описал Жуков, то получается следующая картина: нарком и начальник Генштаба знали почти наверняка, что Германия готовится к прыжку, только не через Ла-Манш, а через Буг. Доводы Сталина о невозможности Германии начать войну с СССР, естественно, принимались, но до конца не действовали. Высшее руководство Красной Армии знало о развертывании вермахта на границах и не сомневалось в истинных целях такого сосредоточения. Только спорить в открытую с вождем и прослыть паникерами не могли. Речь 5 мая дала повод вручить Сталину документ, развязывающий руки командованию Красной Армии в его желании привести войска в боевую готовность. (Это еще не означало, что за подписанием директивы последовало бы незамедлительное нападение на Германию. Но приграничные округа готовить к войне можно было «без дураков» и самообмана.) Сталин санкцию на подготовку превентивного удара не только не дал, но и высказал свое неудовольствие инициативой военачальников в самой резкой форме, связав напрочь руки руководителям Красной Армии. Получается, что Сталин проигнорировал озабоченность высших военных чинов сложившейся обстановкой на границе, запретив принять хотя бы минимальные меры повышения боеготовности войск приграничных округов. Он поставил их на место как мальчишек, будто военные профессионалы «накатали» свою директиву от нечего делать. Но Сталин не был глупым человеком, и только самодурством этот случай не объяснишь. Что скрывалось за нежеланием вождя дать отмашку войскам, поговорим позже. Пока же приведем еще один показательный штрих. Но факт остается фактом: Сталин инициировал «стоп-приказ» в тот момент, когда план от 14 октября 1940 г. должен был вступить в завершающую стадию. В итоге получилось «ни рыба, ни мясо». Войска выдвигались из внутренних округов, но останавливались в сотнях километрах от границы. Три десятилетия спустя этой ситуации дали красивое название – «второй стратегический эшелон». На деле же эти разбросанные на огромных пространствах дивизии зависли в воздухе. Они не могли использоваться ни для наступления, ни для обороны. Нетрудно представить, насколько тяжко пришлось бы 1-й танковой группе Э. Клейста, если на его пути встали 16-я и 19-я армии, окажись они вместо «второго эшелона» в «первом». Однако вся тяжесть первых дней войны легла на войска у границы. Они же, в свою очередь, также были поставлены в условия (как по дислокации, так и по отсутствию планов у командиров соединений), при которых не могли ни наступать, ни толком обороняться. Отмобилизованный и сведенный в ударные группировки вермахт получил отличную возможность бить войска Красной Армии по частям. И это при том, что запущенная в соответствии с планом от 14 октября 1940 г. машина продолжала по инерции двигаться вперед. Только не целиком, как предусматривалось, а, так сказать, отдельными узлами.
    В 1998 г. был опубликован проект директивы Главного политического управления Красной Армии, относящийся к первым числам июня 1941 г., о состоянии военно-политической пропаганды. В документе открыто заявлялось: «Столкновение между миром социализма и миром капитализма неизбежно». Теоретическим фундаментом служили слова Ленина о возможности социалистической страны выступать «в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств» и «…как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот». Отсюда делались выводы: «Итак, ленинизм учит, что страна социализма… обязана будет взять на себя инициативу наступательных военных действий против капиталистического окружения с целью расширения фронта социализма… В этих условиях ленинский лозунг «на чужой земле защищать свою землю» может в любой момент обратиться в практические действия» (17, кн. 2, с. 302). Проект дважды обсуждался на совещаниях Главного военного Совета (9 и 20 июня) и хотя так и не был утвержден, но его рождение на свет не могло не отражать определенных тенденций и умонастроений в высших кругах. Наивно было бы считать, что начальник Главпура А. Щербаков сотворил его по своей инициативе, начитавшись Ленина.
    Получается следующее: 1) В качестве ориентира к действию Красной Армии имелся стратегический оперативный план от 14 октября 1940 г., предусматривающий жесткую оборону на пассивных участках с нанесением мощного контрудара через Южную Польшу. Об отработках этого плана, по-видимому, и говорил А. Василевский К. Симонову.
    2) Разработанных оборонительных планов на уровне корпус-дивизия фактически не существовало, и потому войсками они не отрабатывались, что нашло отражение в ответах командиров соединений перед Военно-научным управлением Генштаба. Планы прикрытия на уровне армий были сданы в Генштаб лишь в июне. Их не успели ни рассмотреть, ни утвердить.
    3) Перебрасываемые из внутренних округов войска составляли так называемый Второй стратегический эшелон, о целях которого у историков до сих пор нет единого мнения. (Добавим от себя, и не может быть, ибо «Второй стратегический эшелон» – послевоенная импровизация официальных историков.)
    Зачем войска перебрасывать, если Сталин не верил в возможность нападения Германии на СССР в 1941 г.? Но тогда зачем за неделю до войны командование Киевского военного округа переехало на фронтовой командный пункт в Тернополь? А ведь именно армии КОВО, по замыслу «Соображений…», должны были наносить главный удар через Польшу. В то же время генерал Ю.А. Горьков, изучавший этот вопрос, утверждал: «В оперативных документах всех западных приграничных округов никакие планы наступательных операций не были предусмотрены» (16, с. 63). И это странно. Генштаб просто был обязан в соответствии с «Соображениями об основах стратегического развертывания…» от 14 октября 1940 г. разработать план контрудара. Выходит так: не было ни детально отработанных планов обороны, ни официально утвержденного плана превентивного удара. И это в условиях полутора лет войны в Европе! Лишь в мае Тимошенко и Жуков спустили приграничным округам директиву о разработке «детальных планов обороны государственной границы» со сроком исполнения 20–30 мая (Приказы об этом см.: 17, кн. 2, № 481, 482, 483, 507), а Сталину лишь 15 мая представили проект «наступательной» директивы. Но чем же занимались оперативные отделы штабов в период осень 1940 – зима 1941 гг.?!
    Что все это: абсурд, нерациональность, хитрость? Тайна «22 июня» будоражит умы историков уже несколько десятилетий. На эту тему писаны десятки книг, и напишут еще. Можно только констатировать: Сталин перехитрил всех и вся, запутав не только историков, но и самого себя. Расхлебывать заваренную кашу пришлось солдатам.
    Абсурду же суждено сохраняться, если продолжать придерживаться версии об исключительно оборонительной политике тогдашнего руководства СССР в 1939–1941 гг. Пожалуй, наиболее рельефно ее изложил в беседе с писателем В.В. Карповым верный сталинец В.М. Молотов. На просьбу высказаться об ошибках Сталина в предвоенное время Молотов ответил: «Тут, по-моему, не ошибки, а наши слабости. Потому что к войне мы не были готовы – и не только в военном отношении, но морально, психологически. Наша задача… заключалась в том, чтобы как можно дольше оттянуть начало войны…
    …нам удалось оттянуть войну почти на два года. Гитлер еще в 1939 году действительно, как потом выяснилось, был настроен развязать войну против нас и готовился к этому усиленно…» (3, с. 200).
    В словах В. Молотова все ложь – что неудивительно, этим он занимался всю сознательную жизнь – и про «психологическую неготовность» (достаточно вспомнить хотя бы книги и фильмы предвоенных лет, например кинокартины «Если завтра война», «Александр Невский», роман Н. Шпанова «Первый удар. Повесть о будущей войне» и т. д.), и про военную (осенью 1939 г. Красная Армия имела по меньшей мере вчетверо больше танков, чем вермахт), и про то, что Гитлер уже в 1939 г. готов был наступать на Москву (это с 70 боеспособными дивизиями и 2 тысячами легких танков?!).
    Заслуга В. Суворова как исследователя заключается прежде всего в том, что он первый со столь наглядной решительностью хирурга вскрыл чрево «сталинской школы фальсификаций», касающихся проблем предвоенного периода. Но сделал это с чрезмерной эмоциональностью и сомнительными акцентами, что отпугнуло иных добросовестных историков (мол, получается, что СССР – агрессор, а фашистская Германия – жертва агрессивных планов!), и потому, отвергнув выкладки В. Суворова, они не потрудились вдуматься в существо дела. А он лишь напомнил общеизвестное: что цель большевизма – мировая революция, а под «социалистическим государством» понималась «вооруженная крепость в окружении капитализма». Мехлис на ХVIII съезде ВКП(б) прямо говорил: «Мы будем бить врагов Советского Союза так, чтобы ускорить ликвидацию капиталистического окружения…» (18, с. 273–274). И Гитлер, и Сталин мечтали о мировом господстве – только с разных идеологических позиций.
    Эта тема в среде советской интеллигенции с учетом цензурных соображений дискутировалась с 50-х гг. Достаточно вспомнить о нашумевшем и ходившем в списках письме публициста Э. Генри писателю И. Эренбургу, посвященном проблеме сомнительной выгоды для страны советско-германского договора 1939 г. (впервые опубликовано в журнале «Дружба народов», № 3, 1988). Горбачевская гласность позволила писать уже открыто о том, что вынужденно умалчивалось в хрущевско-брежневские времена. Например, обширная статья М. Буроменского «Август 1939 г.: поворот, которого не было» в журнале «Знание – сила», № 7, 1991 г., где доказывалась, что «в высшем политическом руководстве СССР близость революционной ситуации в Европе неизменно связывалась с грядущей мировой войной».
    Позволю привести отрывки из своей статьи «Звездный час Иосифа Сталина», опубликованной в 1990 г.:
    «К лету 1939 года Сталин завершил контрреформацию в стране… Настала пора уделить главное внимание внешним целям… До 1939 года задачей его внешней политики было налаживание нормальных, желательно дружественных отношений с Англией и Францией. Нужно было отвлечь их от непростых, часто «негуманных», выражаясь языком либералов, процессов централизации государства… Но ничего бы не получилось, не будь объекта, отводящего пристальные взоры от внутренних процессов кристаллизации новой мощи СССР. А объект был столь подходящ для этого, что удалось даже заключить союзный договор с Чехословакией.
    Фашизм. Это не какая-то случайная удача для него. На фашизм делалась ставка еще до прихода Гитлера к власти, благо Муссолини уже являл пример возможного… Когда даже Великий экономический кризис не вывел хваленый европейский пролетариат из спячки, он один почувствовал – фашизм, вот что может раскачать буржуазную лодку!… Фашизм – вот сила, которая пробьет широкую брешь в днище капитализма… Следом придет черед действовать первому социалистическому государству. Централизованному, организованному, сплоченному…
    Теперь пришло время для второго акта. Фашизм хочет агрессии?.. Что ж, прекрасно! Империалисты станут уничтожаться руками империалистов… Гитлер мечтает о разгроме Польши? Давитесь. Но это уже будет не австрийская или чешская прогулка. Это будет настоящая война. Не с одной Польшей, а с англо-французским блоком… Опыт войны 1914–1918 годов показывает, что это продлится года три. В борьбу втянутся и другие шакалы – Италия, Япония, парочка-другая малых стран. Чем больше, тем лучше. За это время железные когорты Красной Армии будут готовы выступить на завершающей фазе… Утомленные империалистической бойней трудящиеся Европы Красную Армию поддержат. То, что не получилось в 1920 году, теперь получится».
    В. Суворов наполнил эту версию значительным массивом фактологического материала (правда, тенденциозно подобранным вплоть до сознательных искажений) и новыми логическими выводами, а главное, придал ей форму беллетристической сенсационности. Литературно-провокационное изложение имело большой успех, и началась многолетняя дискуссия на тему «хотел Сталин нападать на Германию или не хотел?» И сквозь эту игру в «хотелки» полезло такое, что меня лично отвратило. Не только потому, что как само собой разумеющееся Сталин считал, что боевые действия с Германией предполагают сочетание как оборонительных, так и наступательных действий. Тем более что верхи не скрывали желания воевать на чужой территории. И я никак не предполагал, что «народ» понимает под оборонительной доктриной СССР сидение армии в окопах, как то было в Первую мировую войну. Тогда зачем надо было создавать механизированные корпуса? Однако…
    Порой спор между «оборонщиками» и «агрессорами» принимал клинические размеры. Умонастроения иных «светлых» умов четко выразила светоч российского либерализма В. Новодворская: «Уберите с глаз долой вольных и невольных фальсификаторов: К. Симонова, Василя Быкова, А.Адамовича, Ю. Бондаpева и прочих, а на полке оставьте одного Виктоpа Сувоpова. Сожгите сами свои нашивки и ордена», – призвала народ В. Новодворская» (Новый взгляд. № 1. 1994).
    По существу, то было продолжение успешно проведенной идеологической кампании в годы «перестройки» по развенчанию истории СССР. Тогда под лозунгом «исторической правды» выбивали подпорки из-под режима. Но если большевики с приходом к власти сразу же предложили новую систему национальной гордости и национальной самоидентификации, то либералы после себя оставили пустоты, и желание В. Суворова и его союзников расширить их вызвало подозрение, что теперь речь идет об основах идеологического существования постсоветской России. Тем более, В. Суворов и не скрывал свои геростратовы цели. В предисловии к «Ледоколу» он написал: «Эту легенду (о Великой Отечественной войне) я вышибаю из-под ног, как палач вышибает табуретку. Надо иметь жестокое сердце или не иметь его вообще, чтобы работать палачом, тем более – палачом, убивающим национальные святыни великого народа, своего собственного народа».
    Вот уже верно: есть предатели по судьбе, а есть по призванию… Желание быть палачом надо принимать спокойно – это либо свойство психики, либо ремесло человека. Или одно гармонично сочетается с другим. Другое дело, что любителей убивать национальные святыни в России с тех пор не убавилось. Им удалось нанести ряд тяжелых ранений российской государственности, но, к их великому разочарованию, «евразийская империя» устояла, не развалилась, а значит, работу необходимо продолжать. И работа кротов продолжается, пусть и не с тем размахом и смаком, как в 1990-е гг.
    У того же В. Суворова читаю: «Кремлевские вожди готовили преступление против Европы…». «Смертный приговор Европе был Сталиным вынесен…» (11, с. 219, с. 231). Интересное заявление. Ведь Европа была фашизирована на две трети. СССР предстояло воевать с фашистской Германией. Выходит, что борьба с фашизмом – это «смертный приговор Европе», «преступление кремлевских вождей»? Может, В. Резун-Суворов имел в виду что-то другое? Но читаем в той же книге показательную по строю фразу: «Если мы обратимся к мемуарам… прославленных полководцев, которые, сохранив верность антинародному режиму, завершили войну на высоких командных должностях…» (11, с. 231). Получается, что этим полководцам надо было поступить, как Власов, и крепить вместе с ним «новый порядок» на оккупированных территориях?
    Бросить оружие – не проблема. В 1917 и 1991 гг. так и сделали – солдаты и население отказались защищать антинародный режим. И что, стало легче? А если легче, то кому?
    С другой стороны, либеральная толерантность призывает нас уважать чужие политические воззрения. Хорошо, уважим профашистскую и коллаборационистскую позицию В. Резуна, который вопреки Рузвельту и Черчиллю, считавших фашизм намного более опасным врагом демократии, чем большевизм, хотел бы вместе с вермахтом свергнуть коммунизм, и разберем ситуацию исключительно с позиции голой аналитики.
    Предположим, во главе СССР стоял миролюбивый политик, думающий исключительно об обороне. Он бы неустанно возводил укрепления вдоль границы, закапывал в землю танки и пушки, тянул десятки тысяч километров траншей, строил тысячи дотов. А заодно, как рекомендовал В. Суворов, показал немецким генералам воздушную и танковую мощь страны – стратегические бомбардировщики, способные разбомбить Берлин, танки, которых не было у вермахта, и т. д. После чего Гитлер понял бы, что нападать на СССР бессмысленно, и занялся бы исключительно Англией и ее колониями. Тогда Европу, о счастье, пришлось бы освобождать Соединенным Штатам. После освобождения в Европе установилась бы демократия, и все жили бы долго и счастливо.
    Это вариант по В. Суворову. Но, спросим мы, когда именно смогли бы Соединенные Штаты разгромить Германию и ее союзников? Вряд ли бы раньше 1946 г., и то потому, что обладали ядерным оружием. Итак, война пошла по следующему сценарию: на востоке могучий Советский Союз отсиживается в окопах, демонстрируя свое миролюбие. США методично бомбардируют атомными бомбами города Германии и Японии, ибо другим способом американская армия разбить врага не в состоянии. Гитлер, в свою очередь, ракетами ФАУ-2 старается сровнять с землей Лондон и другие города, до которых способны долететь изделия фон Брауна. При этом мы упростим задачу и предположим, что Гитлеру так и не удалось создать свою атомную бомбу. Но что мог и сделал бы Гитлер, так это наращивал бы масштабы уничтожения неарийского элемента в Европе. Концлагеря ведь набрали свою производительность в 1944 г., а тут имелась бы возможность развернуться минимум до 1946 г.
    Что в итоге? Разрушенная обычными и атомными бомбардировками Европа, энное число уничтоженных в фабриках смерти и… благополучный, мирный Советский Союз. Можно представить, какие книги писали бы «Суворовы» в последующем. Как они изобличали бы ренегатов в Кремле, предавших интернационализм и обрекших трудовой люд Европы на гибель и лишения. О том, как большевики уклонились от святого дела борьбы с фашизмом, в то время как партизаны Франции и Югославии, Польши и Норвегии гибли в неравной схватке… Ну и так далее. Получается, куда ни кинь, везде клин. Всем угодить невозможно.
    Есть в проблеме «22 июня» один аспект, мимо которого прошли В. Суворов и его последователи. Дело в том, что необходимость превентивного удара по Германии вытекала отнюдь не только из веры советского руководства в мировую революцию, но и из более прагматических соображений. Попытаемся ответить на вопрос: «Что было бы, если б Германия победила Англию?» Сталин мог рассуждать примерно так: в 1941 г. Гитлер не сможет тянуть с операцией по высадке десанта на Британских островах, терпя и дальше бомбардировки немецких городов английской авиацией, блокаду германской экономики, отрезанной от океанских путей сообщения. И что будет, если вторжение удастся? СССР останется один на один с Германией и покоренной ею Европой. Очевидно, что следующим объектом нападения станет Советский Союз, причем с реальной перспективой «крестового похода» большей части европейских государств (Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии, Хорватии, Норвегии Квислинга, Франции Петэна, Испании, а также Турции и Японии. Война на фронте от Мурманска и Кишинева до Владивостока сулила СССР только одно – поражение.
    В 1927 г. союзник коммунистов Чан Кайши совершил переворот и разгромил большую часть организаций КПК. Погибли тысячи членов компартии. Советский Союз гневно осудил репрессии. А спустя десять лет стал оказывать большую военную помощь «презренному предателю и империалистическому марионетке». Почему так? Просто в Москве понимали, что надо помогать Китаю в войне с Японией, ибо после победы над Китаем СССР может стать очередной целью. Точно по тем же мотивам руку помощи СССР протянул Черчилль. Он (как и Сталин в отношении Чан Кайши) действовал по принципу: «Враг моего врага – мой друг, даже если он мой враг». Ничего личного – одни интересы. При этом новые друзья в случае своей победы вновь закономерно становились соперниками, а бывшие враги – союзниками в новой борьбе. Такова реальная политика. Поэтому Сталин (как и любой другой вменяемый правитель) просто обязан был вмешаться в случае вторжения вермахта в Англию в силу нецелесообразности для СССР оказаться в клещах между Германией и Японией. Соответственно, был неизбежен вывод о желательности превентивного удара по Германии в случае успешного преодоления Ла-Манша вермахтом. Причем к такому выводу должно было прийти руководство страны любого режима – тоталитарного или демократического характера. Другое дело – конечные цели борьбы, которые ставились бы руководством России в зависимости от своей идеологии и характера политического строя.
    Отказ от превентивного удара со стороны Великобритании и Франции обернулся для Польши и той же Франции катастрофой, а Великобритания уцелела лишь благодаря водной преграде. Можно вспомнить Павла I, пославшего войска во главе с А.В. Суворовым в превентивный поход против Франции в 1799 г. Не подведи полководца австрийский союзник, может, удалось бы разбить Францию, и тогда не состоялся бы поход 1812 года, и не было бы сожжения Москвы и больших жертв в войнах 1805–1814 гг. В этом суть превентивных ударов – отвести будущую угрозу более значительных масштабов.
    В мае разведка Генштаба насчитала на границах СССР до 120 германских дивизий. В условиях войны с Великобританией было ясно, что большинство из них отмобилизованы, а значит, готовы вступить в бой немедленно. И это число с каждым месяцем нарастало. Разумеется, это вызвало беспокойство военных, отсюда и появилась записка Василевского – Жукова от 15 мая 1941 г. о нанесении превентивного удара. Согласие Сталина означало бы начало скрытой и быстрой (а не растянутой на месяцы) мобилизации войск Красной Армии хотя бы в приграничных округах с приведением их в боевую готовность. В таком случае приказ о начале наступления можно бы отдавать по окончании подготовительного этапа, а можно – отсрочить. Отказ от более быстрого развертывания 22 июня вышел боком.
    Ахиллесовой пятой сторонников превентивного удара СССР по Германии является конкретизация даты «освободительного похода». Назывались разные даты – 23 июня, 6 и 14 июля… Но думается, что не только Тимошенко и Жуков, но и сам Сталин не знал точной даты «освободительного похода». Предположим, Гитлер отдал бы приказ на проведение операции «Морской лев» 10 июля, а Красная Армия выступила бы 6 июля и тем самым спасла Англию от вторжения. Нужно ли это было Сталину? Нет, конечно. По логике вещей, Сталин должен был выждать удобный момент. А самый удобный момент тот, когда отборные германские дивизии оказались бы за Ла-Маншем. Тогда бы «убивалась куча зайцев»: 1) до самого Берлина серьезных сил, противостоящих Красной Армии, нет; 2) английский империализм повержен руками германского империализма; 3) Красная Армия выступила бы в роли освободителя от фашизма для всей Европы, включая Англию; 4) это создало бы предпосылки для советизации Европы, включая «освобождаемую» Англию; 5) советизация Англии (а равно и Франции) дала бы юридическое право распространить новый политический и идеологический строй на ее колонии и подмандатные территории. А это как-никак почти четверть планеты… Нет, не мог Сталин намечать для Красной Армии строго определенную дату «освободительного похода», слишком головокружительные, уникальные возможности открывались перед ним в 1941 г. И именно в этом, вероятнее всего, кроется отгадка отсутствия четких планов у войск приграничных округов. Сталин, в силу своего характера, не мог посвящать в свои многоходовые комбинации Тимошенко и Жукова. То были исполнители, а не политические фигуры. Даже большинство членов Политбюро, которое давно уже превратилось в исполнительный орган при диктаторе, не ведало планов Сталина. Н.С. Хрущев утверждал: «Не знаю, кто из членов Политбюро знал… о состоянии нашей армии, ее вооружения и военной промышленности. Думаю, что этого, видимо, никто не знал, кроме Сталина» (20, т. 1, с. 295).
    Сталин не собирался безоглядно нападать на Германию. В этом не было никакой нужды. Войска из внутренних округов подтягивались из того простого соображения, что благоприятные сроки предстоящего вторжения в Англию укладывались в период июль – август. С середины сентября на операции на море и в воздухе могла сказаться неблагоприятная погода. Потому войскам из внутренних округов ставилась задача закончить сосредоточение к 10 июля. Отсюда и июньский приказ штабам особых приграничных округов о выделении фронтовых управлений с выносом их на полевые фронтовые пункты управления, начиная с 19 июня. (Приказ о создании полевых фронтовых командных пунктов был издан 27 мая 1941 г.) Дальше все должны были ждать развития событий на Западе. А как они будут развиваться, не мог знать и Сталин со всей своей самоуверенностью. Нападет ли Гитлер на Англию? Если нет, то выступление Красной Армии, безусловно, отменялось, и тогда заранее составленные планы теряли смысл, а участники их составления переходили в разряд нежелательных свидетелей. Ведь вплоть до 1942 г. существовала бы реальная угроза утечки информации, что могло вспугнуть Гитлера. Отсюда «странные», на первый взгляд, действия Сталина – речь 5 мая перед выпускниками академий с критикой фашизма и вермахта и одновременно жесткое неприятие плана превентивного удара Жукова – Тимошенко – Василевского от 15 мая.
    Итак, в превентивном ударе не было необходимости. Спешить было некуда. Расчеты показывали, что британские вооруженные силы существенно усилились по сравнению с 1940 г. Шок прошел, что доказала борьба за господство в воздухе. Во главе страны стоял железный руководитель – У. Черчилль. Этот не из тех, кто сдается. Несомненно, английское побережье за год было укреплено. Ну а мощь английского флота не вызывала сомнений. Выходило, что вермахту предстояла сложная и достаточно долгая, упорная борьба сначала за плацдармы на британском побережье, затем накопление на них сил, прогрызание обороны и только затем победоносное развитие наступления в глубь страны. То есть у Красной Армии времени для приведения своих войск в боевую готовность, включая время для конкретизации планов с учетом складывающийся обстановки, вполне хватило бы. Наступление Красной Армии могло начаться только в одном случае – если вермахт сумеет прорвать оборону английской армии, а лучшие дивизии вермахта уйдут за Ла-Манш.
    Задачей Генштаба и наркомата обороны являлась концентрация сил в западных приграничных округах в ожидании развития событий в районе Ла-Манша. А для этого не требовалось возвращать артиллерию с полигонов, рассредоточивать авиацию и проч., не давая Гитлеру ни малейшего повода усомниться в нейтралитете Сталина, дабы не вспугнуть «Морского льва». Отсюда «провокационнобоязнь» и прочие странности, отмеченные, в частности, К.К. Рокоссовским. «Судя по сосредоточению нашей авиации на передовых аэродромах и расположению складов центрального значения в прифронтовой полосе, это походило на подготовку к прыжку вперед, – писал он, – а расположение войск и мероприятия, проводимые в войсках, этому не соответствовали» (13, с. 54. Показательно, что эти строки из рукописи цензура не пропустила в советские издания книги «Солдатский долг»).
    Сталин оставил без внимания проект оперативного плана военного руководства Красной Армии от 15 мая 1941 г. исходя из того, что Гитлер не полезет на СССР, оставив нерешенным английский вопрос и повторив, тем самым, фатальную ошибку Наполеона. Сталин считал, что все козыри у него на руках.
    Уверенность Сталина в том, что Гитлер ни в коем случае не пойдет на риск войны на два фронта, а будет бежать по коридору, проложенному его политикой, возобладала над массивом противоположных данных и самой практикой. Сталин недооценил смелость фюрера. Ведь не побоялся же Гитлер ударить по Польше, оставив в тылу Францию и Великобританию. Не побоялся открыть малый второй фронт, отдав приказ в апреле 1940 г. о вторжении в Норвегию, несмотря на огромное превосходство британского флота. И с чего бы Гитлеру летом 1941 г. опасаться высадки английской армии в Европе, чьи войска в мае 1941 г. были позорно разбиты на Крите парашютистами, практически не имевшими тяжелого вооружения?
    Кремлевский вождь не уяснил несложную в общем-то вещь: Гитлер не мог спокойно вторгаться в Англию, оставляя в тылу Красную Армию. Зато он мог спокойно оставить у себя в тылу Англию с ее маломощной для наступления сухопутной армией и напасть на Советский Союз.
    Сталин совершил ошибку. Его ошибка была ошибкой особого рода. Таких ошибок у него было немало, столь же, на первый взгляд, малопонятных. Их корни – в особой «политической философии», исповедуемой диктатором. Еще при жизни Сталина аналитики обратили внимание на его политическую сверхгибкость в сочетании с удивительным догматизмом, доходящим до паранойи, когда свершались странно не умные и не нужные вещи. Например, репрессии 30-х гг. явно вышли за рамки «разумной» чистки от оппонентов, превратившись в мясорубку, в которой гибли нужные и неопасные для режима люди, далекие от «высокой» политики: конструкторы оружия, ведущие специалисты оборонной промышленности, средний командный состав. У Сталина просматривалась тяга к сверхжестким решениям, которая, правда, всегда чередовалась с полосами «либерализма», когда становилось ясно, что дело зашло слишком далеко, под угрозой сам государственный механизм, а значит, надо давать задний ход. Классический случай – сигнал «всем назад!» в статье «Головокружение от успехов» после «дурной» коллективизации зимы 1930 г.
    «Заслуженный троцкист республики» Иосиф Виссарионович взял у Льва Давыдовича все те положения платформы, за которые осудили троцкизм: сверхиндустриализацию, сплошную коллективизацию, создание трудовых армий, куда вошла подавляющая часть населения страны, и так вплоть до огосударствления профсоюзов и перетряхивания госаппарата, только все это в куда более радикальной форме, чем у Троцкого. Троцкого также обвиняли в готовности бросить народы СССР в топку мировой революции. И хотя Троцкий первым из руководства большевиков в феврале 1920 г. предложил заменить продразверстку продналогом и не одобрял поход в Польшу в 1920 г., но мифология – дело святое. Как и утверждение почитателей Сталина, будто он отверг платформу троцкистов. В том-то и дело, что не отверг, а, наоборот, взял на вооружение, в том числе такие действительные и приписываемые троцкистам идеи, как необходимость разорвать кольцо капиталистического окружения, используя экспорт революции, обложение крестьянства «феодальной данью», принесение в жертву материальных интересов населения нуждам сверхиндустриализации. Парадоксально, что сталинисты хвалят Сталина именно за то, за что ругают Троцкого, так что их было бы резонно называть «сталинистами троцкистского толка», в отличие от тех, кто считает Сталина, с одной стороны, тираном, с другой – эффективным менеджером. Но чего Сталин к 1941 г. еще не позаимствовал у Троцкого (реального или мнимого), так это каучуковой формулы: «Ни войны, ни мира». В 1941 г. представилась возможность использовать и ее. Сталин уверил все командование Красной Армии (точнее, заставил насильно), что нападения Германии удастся избежать, и одновременно двинул к границе резервные армии, проводя параллельно частичную мобилизацию, но запретив готовить войска к предстоящим боям. К 22 июня армия казалась в межеумочной ситуации: не готовой ни к наступлению, ни к обороне. Хитрость удалась. Только для своих. Результат оказался тот же, что и в 1918 г…

Кадры, которые решают все

    Но сколь бы ни сличали толщину брони и число орудий, ясно, что битвы выигрывает не техника, а люди с помощью техники.
    В сущности, в основе трагедии 22 июня лежит не просто ошибка, а должностная халатность руководителя государства, чья самонадеянность и агрессивное упорство в навязывании своего видения хода дел в Европе парализовали деятельность высшего командования Красной Армии по организации необходимых мер к отражению «внезапного» удара вермахта. Но в том и заключается выгода положения диктатора: трибунал судил не его – единственного виновника катастрофы, а «стрелочников» в лице генералов Западного фронта. Но если бы такой суд состоялся, то нашлась бы масса фактов, изобличающих в лице Иосифа Сталина «врага народа». Взять хотя бы его кадровую политику накануне войны. Известно, что ключом к эффективности организации являются кадры, но предвоенная волна сталинских репрессий смыла значительную часть высшего и среднего командного состава РККА. Потому армия – одна из важнейших инструментов государственной политики – значительно ослабла. Казалось бы, политические цели диктатора вступили в противоречие с военной целесообразностью. Но подсудимый смог бы привести смягчающие обстоятельства: диктатор не мог поступить иначе, исходя из соображений высшей политики.
    Сталин не мог отдать такую важную часть государственной власти, как руководство вооруженными силами кому-то другому, ибо, как любой нормальный диктатор, боялся эту власть потерять. А потерять ее можно было трояким путем: 1) могут сместить соратники по партии, 2) военные с помощью верных им войск, 3) убьют террористы. И никто не упрекнет Сталина в том, что он, осознавая свою персональную значимость для социализма, не принял мер по устранению всех этих возможностей. Это в демократическом государстве форма исполнения власти освобождала Черчилля или Рузвельта от необходимости непосредственного руководства вооруженными силами. Даже если бы какой-нибудь генерал стяжал себе славу выдающегося военачальника, став популярным в народе и, подобно Эйзенхауэру, превратился бы в политического конкурента, это не грозило бы главе государства катастрофой. Спор за лидерство решался на выборах, которые были столь же неизбежны, как и смена времен года. Зато для диктатора устранение политических конкурентов является заботой номер один. Даже монархи-самодержцы, владевшие властью по праву наследования, старались задвинуть удачливых полководцев. Можно вспомнить опалы Суворова и Кутузова, отравление Скопина-Шуйского или казнь князя Воротынского, победителя крымского хана Девлет-Гирея, от которого спасался трусливым бегством сам «грозный» царь Иван. А случаев, когда полководцы на штыках своих солдат приходили к власти, не меньше, чем фактов опал. Если помнить эти уроки истории, тогда становятся понятными (с точки зрения психологии диктатора) поступки Сталина по отношению к своим генералам, адмиралам и маршалам. Сразу после Победы 1945 г. отправляется в ссылку Г.К. Жуков, понижается в звании и увольняется со службы нарком Н.Г. Кузнецов, арестовываются главный маршал авиации А.А. Новиков и главный маршал артиллерии Н.Д. Яковлев. И бесполезно искать истинную причину послевоенных арестов адмиралов Л.М. Галлера, В.А. Алфузова, Г.А. Степанова, маршала авиации с. А. Худякова и так далее, вплоть до зампредсовмина А.Н. Вознесенского, в ворохе предъявленных им разнокалиберных обвинений. Если и были у них упущения и даже преступления, то другим, покладистым, сходило с рук и не такое. Дело не в проступках, а в принципах властвования.
    Почему расстреляли М.Н. Тухачевского, И.Э. Якира, И.П. Уборевича, А.И. Егорова? Конечно, не потому, что Сталин был таким наивным, что поверил в липу германской разведки об их шпионаже. Не собирался он верить и в то, что В.К. Блюхер – японский шпион, прочую подобную чепуху. Их расстреляли потому, что надвигалась большая война. Только «недалекому» в политике человеку могло показаться: раз война надвигается, то надо беречь такие опытные кадры. Но Сталин рассуждал иначе. Они были слишком самостоятельны и независимы. Тухачевский обвинял наркома Ворошилова в некомпетентности. Блюхер, вопреки «линии ЦК», упрямо считал причиной конфликта на озере Хасан ошибочные, по сути, провокационные действия советских пограничников при демаркации границы. И как будут воевать эти военачальники? Возможно, что хорошо. Что будет, когда они, имеющие свое мнение, выиграют войну? Их высокий авторитет поднимется еще выше, они станут любимцами народа. И у этих «любимцев» под рукой будут реальные штыки. Конкуренты? Без сомнения! Значит, нужно предотвратить такое возможное будущее. А предотвратив, вырастить за оставшиеся до войны годы новых военачальников, но уже менее заметных и более покладистых. Не все у Сталина получилось, поэтому пришлось после войны сгибать шеи особо зазнавшимся.
    Знаменательно, что Гитлер и Геббельс в конце войны, пытаясь осмыслить причины надвигающего краха их власти, высоко оценивали предвоенную чистку советского фюрера, как предусмотрительную, о чем Геббельс неоднократно писал в своем дневнике.
    Придя к выводу, что отдельные служебные перемещения и замещения вопрос о крепости его власти не решают, Сталин, по меткому замечанию писателя А.Н. Рыбакова, совершил «кадровую революцию», срезав почти весь верхний служивый слой, связанный с досталинской эпохой, заместив «стариков» людьми новой – своей – формации. Таким образом, проблема оппозиционности им была полностью решена, что показала и война с Финляндией в 1939–1940 гг., и смертельный кризис 1941 г. Никто не посмел издать в адрес Хозяина страны даже критического писка. Но проблема смены кадров оказалась не столь просто решаемой, как это рисовалось Сталину. Новые кадры утверждались мучительно, что, в свою очередь, вызывало новые волны кадровых перемещений.
    Первая волна была вызвана необходимостью заполнить бреши, возникшие в результате репрессий 1937 г. Она вынесла на поверхность плеяду генералов с «капитанским» опытом.
    Летом 1937 г. из Испании была отозвана группа военных советников в составе Д.Г. Павлова, Я.В. Смушкевича, И.И. Копеца, К.М. Гусева. Н.Н. Воронова. Они доложились перед членами Политбюро и в тот же день получили воинские звания степенью выше прежнего и новые назначения. «Должно быть, у всех нас был очень удивленный и растерянный вид», – вспоминал Воронов (21, с. 111). Еще бы!
    Д.Г. Павлов стал заместителем начальника, а с ноября 1937 г. – начальником Бронетанкового управления РККА. И в числе первоочередных дел занялся расформированием мехкорпусов – наследия Тухачевского. В июне 1940 г. он принял командование Белорусским военным округом, получив в 1941 г. чин генерала армии. За какие заслуги – непонятно.
    Я.В. Смушкевич стал замначальника ВВС РККА (дорастет до главкома ВВС), Н.Н. Воронов – начальником артиллерии Красной Армии.
    Майора К.М. Гусева (1906 г.р.), бывшего до того командиром эскадрильи, назначили командующим ВВС Белорусского военного округа. Затем его сменил И.И. Копец, который начал свой взлет с должности командира авиаотряда.
    Если в 1938 г. в Испании он командовал небольшой эскадрильей, то в войне с Финляндией сразу воздушной армией. А в 1940 г. 33-летний летчик принял авиацию Белорусского округа с полутора тысячами самолетов. «Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики»?
    П.В. Рычагов, в 1937 г. старший лейтенант и командир эскадрильи, в 1940 г. (в 29 лет!) уже генерал-лейтенант и назначен главнокомандующим ВВС Красной Армии!
    Финал, однако, был трагичным. Павлова расстреляли 6 июля 1941 г., Смушкевича и Рычагова – в октябре того же года. Копец застрелился 22 июня. Гусева также расстреляли в 1941 г., уже в чине генерал-лейтенанта, снятого с должности командующего ВВС Дальневосточного фронта. И лишь главный виновник столь чудных кадровых перестановок не получил даже выговора по партийной линии.
    Были выдвиженцы «по необходимости». Из-за огромной нехватки кадров головокружительную карьеру делали иные тыловики. Причем их выдвижение часто носило нелогичный характер. Так, Ф.И. Кузнецов, хотя и окончил военную академию, но лишь за три года до войны получил командную должность, причем сразу заместителя командующего округом, до того работая преподавателем. Правда, ненадолго. Он был вскоре опять откомандирован заниматься подготовкой кадров, став начальником Академии Генерального штаба. Но опять не задержался. В 1940 г. был назначен командующим округом, да притом не какого-нибудь внутреннего, а особого – Прибалтийского. И дело здесь уже не в бурном росте рядов доблестной Красной Армии в предвоенные годы, как утверждают некоторые историки. Вермахт рос еще более бурными темпами (с 1935 по 1941 г. армия численно увеличилась в 50 раз!), но фантастических взлетов в карьерах капитанов или преподавателей все равно не наблюдалось. Профессиональная преемственность по крайней мере на ключевых постах неукоснительно блюлась, что себя вполне оправдало последующими успехами вермахта. Правда, Гитлер не расстреливал своих генералов.
    Вторую волну назначений и перемещений вызвала финская кампания. Из командиров дивизий в командармы были выдвинуты И.Н. Музыченко (назначен на 6-ю армию, прикрывавшую центральный участок границы Киевского военного округа), П.Г. Понеделин (стал сначала начальником штаба Ленинградского военного округа, а затем, в марте 1941 г., командующим 12-й армии Киевского округа).
    Командующим 10-й армии опять же в марте 1941 г. стал генерал-майор К.П. Голубев. Его прежняя строевая должность – командир дивизии, после чего в 1936 г. был переведен в Управление боевой подготовки, а в 1939 г. направлен преподавать в Академию им Фрунзе, и уже оттуда назначен командовать одной из центральных приграничных армий. Как мог человек, не имевший опыта командования крупными войсковыми соединениями, тем более оторванный от реального управления войсками на четыре года, в считаные месяцы обрести качества полководца, ведь 10-я армия представляла собой острие копья, нацеленного едва ли не на Берлин? Вообще-то такое назначение называется подставой. Только кого подставил Сталин – Голубева или войска?
    Командующий артиллерией одной из армий в финской войне М.А. Парсегов был выдвинут на должность генерал-инспектора артиллерии Красной Армии. Но уже через несколько месяцев его заменили, назначив начальником артиллерии Киевского округа. Причем за несколько дней до начала войны. Чтобы не успел разобраться в делах?
    Наиболее крупный взлет карьеры связан с именем М.П. Кирпоноса. В 1934–1939 гг. он был начальником Казанского пехотного училища. Когда началась война с Финляндией, он попросился на фронт и в декабре 1939 г. получил в командование 70-ю стрелковую дивизию, с которой участвовал в овладении Выборгом. За эту операцию ему присвоили звание Героя Советского Союза. В апреле – он командир корпуса, в июне 1940 г. уже командующий Ленинградским округом, в январе 1941 г. – Киевского. Нигде ему не давали достаточно времени для изучения дела, немедля перебрасывая на другой пост. И главное, не понятно, за какие достижения он получал такие завидные должности?
    Столь же стремительно «набрасывались» воинские звания. Если в 1939 г. Кирпонос был в звании полковника, то в 1941 г. уже генерал-полковника. Как показали дальнейшие события, уровни Павлова и Кирпоноса оказались, мягко говоря, недостаточными для руководства таким сложным хозяйством, как военный округ, а затем фронт. К.К. Рокоссовский, вспоминая в книге «Солдатский долг» об одном из учений, проведенных в Киевском округе, писал о Кирпоносе: «Мы много ожидали от этого учения. Надежды не оправдались. Разбор, произведенный командующим округом, был весьма бледным, трудно было даже определить, что, собственно говоря, от нас требовалось». Характеристика нелицеприятная, и корректность выражений лишь подчеркивает беспощадную суть. (Кстати, во втором советском издании книги этот абзац исключили…)
    Начали в массовом порядке возвращать в армию уволенных прежде офицеров. Одним из источников пополнения были арестованные, но еще не расстрелянные командиры. Причина «либерализации» была проста: увеличение вооруженных сил не сопровождалось их качественным ростом. Расшаталась дисциплина. Так, в мае 1940 г. на совещании у замнаркома обороны генерал И.И. Проскуров заявил: «Как ни тяжело, но я должен сказать, что такой разболтанности и низкого уровня дисциплины нет ни в одной армии, как у нас» (13, 1989, № 3, с. 45). Потом Сталин именно нераспорядительность поставил в вину Проскурову и расстрелял в 1941 г.
    Кстати, самому Проскурову на момент ареста было всего 34 года, а он за четыре года уже успел побывать в должностях командующего авиационной армией, командующего ВВС Дальневосточного фронта, начальником Разведывательного управления Красной Армии (!) и был арестован на посту помощника командующего авиации дальнего действия.
    С должности на должность «прыгали» в те годы не только выдвиженцы. Например, А.И. Еременко за семь месяцев сменил три должности: в декабре 1940 г. был назначен командующим Северо-Кавказским военным округом, в январе 1941 г. – командующим 1-й Особой Краснознаменной армией на Дальнем Востоке. 19 июня отозван в Москву… Какую пользу он мог принести за такое короткое время вверяемым ему войскам? Все эти краткосрочные и разноплановые назначения больше напоминали стажировки, а не серьезную работу. Чего же удивляться появлению германских дивизий у Москвы и Ленинграда через три месяца после начала войны?
    В феврале 1941 г. приступает к своим обязанностям новый начальник Генерального штаба – Г.К. Жуков, не имевший до того опыта штабной работы и сменивший пробывшего в этой должности всего 10 месяцев К.А. Мерецкова. Показательно, что в аттестации командира дивизии К.К. Рокоссовского на командира бригады Г.К. Жукова, выданной, правда, в 1930 г., написано: «На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может – органически ее ненавидит». Конечно, за десять лет Жуков мог изменить свое отношение к штабной работе, но опыта подобной работы у него все равно не было.
    Перед столь нелогичным назначением (штабная работа сильно отличается от войсковой, тем более масштабная работа Генштаба) Жуков полгода командует Киевским округом. И вот что странно: перед войной сменяются и другие командующие приграничными округами. В январе 1941 г. Ленинградский ОВО возглавляет М.М. Попов. В Киевский ОВО новый начальник прибывает также в январе 1941 г. Прибалтийский ОВО Ф.И. Кузнецов возглавляет в феврале 1941 г. Им предстояло изучить огромный театр будущих военных действий, вникнуть в положение дел десятков дивизий, познакомиться с кадрами так, чтобы знать, на что им рассчитывать, когда начнется война. И на все это им было отпущено несколько месяцев. Лишь Д.Г. Павлов командовал Белорусским округом с июня 1940 г. Но и тут странность. За исключением Попова, новые командующие почему-то имели серьезные пробелы в военной подготовке.
    Все командующие приграничными округами с началом войны автоматически становились командующими фронтами. Командующий фронтом должен иметь навыки полководца, способного нацеливать на решение стратегических задач сразу несколько армий, большое число авиационных, танковых дивизий. Для этого существует практика прохождения соответствующих ступеней военной службы. Генерал последовательно командует дивизией, корпусом, армией, приобретая навыки управления большими массами солдат и использования разнообразной военной техники. В ходе командования этими соединениями вышестоящее начальство, в свою очередь, изучает сильные и слабые стороны кандидата в военачальники. Однако и Ф.И. Кузнецов, и Д.Г. Павлов, и М.П. Кирпонос корпусами и армиями не командовали. По каким критериям Сталин определил, что эти люди априори полководцы, способные повести войска к победе на решающих участках будущего советско-германского фронта, – загадка. Зато единственного опытного командарма – Г.К. Жукова, с его убедительной победой на Халхин-Голе, забирают из Киевского военного округа, чьи войска по плану должны нанести главный удар, и отправляют на штабную работу.
    К вопросу о своеобразных критериях подбора и отбора кадров придется вернуться еще раз и взглянуть на эту проблему под другим углом, а пока продолжим.
    Очередная волна перемещений прошла за несколько дней до начала войны.
    Маршал Г.И. Кулик снимается с поста начальника ГАУ, а его место занимает начальник артиллерии Киевского военного округа Н.Д. Яковлев. Он прибыл в Москву и приступил к своим обязанностям в ночь на 22 июня! Маршал Н.Д. Яковлев писал о своем взлете так: «…назначение начальником ГАУ было довольно почетным повышением, но очень уж неожиданным. Ведь всю свою службу до этого я прошел строевым артиллеристом и к вопросам, входящим в круг деятельности ГАУ, почти никакого отношения не имел…» (22, с. 56). Опять пример странного назначения человека, далекого от сферы предстоящей деятельности, причем накануне войны.
    Яковлева заменил генерал М.А. Парсегов, который прибыл в округ 17 июня.
    А.А. Коробков приступил к обязанностям командующего 4-й армией, прикрывавшей Брест, 6 апреля 1941 г.
    Командующий Южным фронтом был определен вообще только 22 июня. Им стал командующий Московского военного округа И.В. Тюленев. Лишь вечером 22 июня он отбыл из Москвы вместе со своим начальником штаба и членом Военного Совета. Хорошо, что противник не трогал границу Южфронта до 2 июля, и у нового начальствующего состава было немного времени, чтобы войти в курс дела.
    Всего же за период 1940–1941 гг. были переназначены 82# командующих округов, 53# командующих армий, 68# командиров корпусов и 71# – дивизий! (23, с. 81)
    А ведь обычно назначение нового начальника сопровождается кадровыми переменами в подчиненной структуре. Новый руководитель либо приводит своих людей, либо начинает искать «своих» среди имеющихся сотрудников. Меняется и психологический микроклимат, обусловленный особенностями характера нового начальника, его представлениями об исполнении работ, дисциплине и пр. Не зря существует целая наука о психологии управления. А массовые перемещения руководителей накануне войны можно назвать «наукой дезорганизации».
    Однако этого Сталину было мало, он начал очередной цикл репрессий. В мае – июне 1941 г. произошли массовые аресты среди начальствующего состава ВВС и наркоматов вооружений и боеприпасов. Были арестованы нарком наркомата боеприпасов И.П. Сергеев, нарком вооружений Б.Л. Ванников, командующий ВВС Московского округа П.И. Пумпур, заместитель начальника штаба ВВС Красной Армии П.П. Юсупов, командующий Дальневосточным фронтом Г.М. Штерн, заместитель командующего ВВС Ленинградского округа А.А. Левин, командующий ВВС Дальневосточного фронта К.М. Гусев, помощник начальника Генштаба ВВС Я.В. Смушкевич, заместитель наркома обороны К.А. Мерецков, главком ВВС П.В. Рычагов, десятки других генералов и старших офицеров. Их место поспешно занимали новые выдвиженцы с соответствующим опытом и знаниями.
    Как сказалась на боеготовности войск эта плановая чехарда, показала война. Если эти перемещения и аресты оценивать в духе того времени, то их обоснованно можно квалифицировать как вредительство: «дезорганизация управления путем хаотичного перемещения кадров». И в роли главного вредителя проступала фигура генерального секретаря. Ведь если Рычагов, Павлов, Смушкевич и прочие предатели, то у прокурора и следователей должен был возникнуть законный вопрос: «А кто им покровительствовал? Главный враг социализма Троцкий – обезврежен. Презренный предатель Тухачевский и прочие – тоже. Так кто же выдвинул всех этих Павловых, Проскуровых и прочих Власовых? Кто продолжает разрушительную кадровую работу?»
    Очевидно, что доведение Красной Армии до небоеспособного состояния – явление рукотворное и к «предателям» 1937 г. не относимое. Так что Сталина можно обоснованно назвать организатором поражения 1941 г. Впрочем, точно так же как и организатором победы 1945-го. Оба варианта будут правильными, что делает его образ столь замысловато-противоречивым и художественно привлекательным.
    Как бы то ни было, но Сталин – победитель, а других победителей со времен Кутузова у нас нет. В качестве национального стержня приходится лелеять то, что имеется. Тем более если свои разрушительные реформы 1980—1990-х гг. антисталинисты объясняли «плохой» историей страны, сомнительным менталитетом народа, слишком большими территориями, тяжелым климатом и т. д., то у Сталина все эти минусы прекрасно превращались в плюсы. При нем строились заводы и в теплых, и в холодных краях, «ленивый» народ работал за двоих, и если б США не находились в привилегированном историческом положении, вполне возможно, что догнали бы и Америку по промышленному производству. К тому же Сталин не уповал на иностранный капитал, а отлично использовал чужие мозги. А если и воровались иностранные технологии, то это все же лучше, чем разбазаривать свои. При нем государство вышло на первое-второе место, тогда как при его критиках сползло на обочину мировых процессов. Оттого чем дальше, тем менее эффективной становится антисталинская пропаганда. Вопрос: «А сами-то что можете, кроме паразитирования на остатках индустриального, военного и научного потенциала, созданного при нем?» – перебивает описание ужасов сталинизма.
    И все-таки продолжим список претензий к диктатору.
    Была и другая напасть. Это фавориты Сталина: Ворошилов, Кулик, Мехлис. Они не были бездарями. Но помимо реальных организационных и профессиональных способностей они имели еще один – решающий – талант, заключавшийся в абсолютной преданности своему Хозяину. И все они густо запачкались кровью репрессированных офицеров. Как и в любом деле, в их деятельности можно найти немало положительного, их оправдывающего. Однако объем дарованной свыше власти превышал их реальные управленческие таланты, поэтому суть их деятельности в конечном счете сводится к формуле: «Созидая – разрушать, разрушая – созидать».
    Если бы они не были подконтрольны лишь одному человеку – Сталину, а исполняли роль обычных чиновников, их работоспособность принесла бы много пользы. В войну войскам предстоит понести тяжелые потери под их руководством. Эти ошибки заставят Сталина отстранить Кулика и Ворошилова от управления боевыми действиями. Кулик даже будет понижен в звании до генерал-майора, Ворошилов хотя и останется при своих регалиях, но превратится в сановного порученца.
    4 сентября 1938 г. нарком обороны Ворошилов издал приказ, в котором обосновывалось принятое 31 августа Главным военном советом РККА под председательством Сталина решение о смещении В.К. Блюхера с поста командующего Дальневосточным фронтом. В приказе говорилось, что потери в ходе боевых действий у озера Хасан (792 человек убитыми и 2807 ранеными) «не могут быть оправданы ни чрезвычайной трудностью местности, ни втрое большими потерями японцев». Вина за недостаточную распорядительность возлагалась на Блюхера. Вскоре его уничтожили. На Главном военном совете присутствовали: Сталин, Кулик, Павлов, Молотов, Щаденко, Шапошников. Через три года они покажут, «как надо воевать», кардинально изменив соотношение потерь.
    Среди критиков Сталина появились и странные его защитники. С подачи все того же В. Суворова они взялись оправдать сталинские репрессии командного состава. Их аргументация сводится к тезису, что командиры гражданской были столь никчемны, что Сталину ничего не оставалось делать, как перестрелять их, высвободив место для новой генерации военных, чтобы встретить войну во всеоружии. И встретили… Ладно, что для СССР тысяча километров – не расстояние, а три миллиона пленных для страны с многочисленным населением – не смертельное событие. Показательно, что после всех перипетий 1941 г., в следующем, 1942 г., тяжелые поражения повторились вновь. Военная наука с трудом давалась сталинским кадрам. (На эту тему написана обстоятельная книга В. Бешанова «Год 1942 – «учебный»).
    Принципиальный штрих к данной теме. Сталин выезжал на фронт единственный раз – 5 августа 1943 г. Его поездка свелась к встрече с командующим Калининским фронтом А.И. Еременко. Еременко вел дневник и записал беседу со Сталиным. В частности, «…прежде чем начать заслушивать план предстоящей операции, перевел разговор на тему о кадрах… В ходе этого разговора товарищ Сталин неоднократно говорил о многих генералах, которые были освобождены из мест заключения перед самой войной и хорошо воевали. «А кто виноват, – робко задал я вопрос Сталину…» – «Кто, кто… – раздраженно бросил Сталин. – Те, кто давал санкции на их арест, те, кто стоял тогда во главе армии». И тут же назвал Ворошилова, Буденного, Тимошенко. Они, по словам Сталина, были во многом повинны в истреблении военных кадров.
    Важно не то, что Сталин свалил беду на других – это естественно для политика (давно известно, что победы есть следствие мудрости правителя, а поражения – результат нераспорядительности подчиненных), а то, что он, в отличие от нынешних его защитников, понял, что «перегнул палку».
    Так каков же был действительный уровень командиров гражданской? Узнать, кто из расстрелянных как себя проявил бы, невозможно – не в компьютерной игре живем, и переиграть состоявшиеся события нельзя, но кое-какие факты для анализа существуют. Среди тех, кто вышел из-под ареста, были будущие маршалы и командующие фронтами: К.К. Рокоссовский и К.А. Мерецков, командарм А.В. Горбатов, нарком боеприпасов Б.Л. Ванников. Так что вполне резонно предположить, что среди погибших были свои Рокоссовские и Ванниковы. А таких людей катастрофически не хватало. Сколько именно не хватало?
    Были репрессированы трое из пяти маршалов, все 5 командармов 1-го ранга и 12 командармов 2-го ранга, все 6 флагманов флота 1-го ранга. Из 67 комкоров – 60, из 199 комдивов – 136, из 397 комбригов – 221. «Убыло» также почти половина командиров полков. И аресты продолжались вплоть до 22 июня 41-го.
    Однако эти цифры многих уже не впечатляют. В иных сочинениях пишется, что было расстреляно «всего» 1600 генералов и офицеров. На несколько десятков тысяч командного состава – «пустяк». Но спросим: если бы из армии Наполеона удалили 10 человек, что изменилось бы? Ничего! – воскликнет такой счетовод. Десять человек на сотни тысяч солдат! Мелочь! А если бы фамилии этих десяти человек были: Ней, Мюрат, Даву, Сульт, Бертье, Макдональд… Повлияло бы это как-то на боевые действия? А если бы среди них было всего одно имя – Наполеон Бонапарт? Поэтому от «счетоводов» требуется доказать, что репрессированные не только в полководцы не годились, но даже толковыми командирами не были. Возникла целая разоблачительная литература, пытающаяся построить нужную систему доказательств. В ход идет все: и пробелы в образовании у репрессированных, и участие в подавлении крестьянских восстаний (будто Наполеон не приказывал расстрелять бунтовавших парижан из пушек), и отдельные военные неудачи… Однако вопрос: «Почему командиры гражданской, выигравшие войну у офицеров-профессионалов, у генералов-фронтовиков, имевших боевой опыт боев с японской, германской, австрийской, турецкой армиями, должны были воевать хуже командиров сталинского призыва?», – остается. Можно также сослаться на тех деятелей гражданской войны, кто проявил себя в новой войне не лучшим образом. Но кто докажет, что расстреляли не лучших?
    В написанной в 1922–1923 гг. книге Д. Фурманова «Чапаев», которая представляла собой не роман, т. е. вымышленное сочинение, а развернутый очерк о реальных событиях, есть такие строки: «Как и большинство городов, – не только в этих боях, но и вообще за всю Гражданскую войну, – Бугуруслан был взят обходным движением». И далее в главе «До Белебея»: «Чапаевская дивизия шла быстро вперед, так быстро, что другие части, отставая по важным и неважным причинам, своею медлительностью разрушали общий единый план комбинированного наступления. Выйдя далеко вперед и ударяя в лоб, она больше гнала, чем уничтожала неприятеля или захватывала в плен», – с сожалением писал на основе мнения комдива Фурманов.
    «Малограмотные», с точки зрения нынешних критиков, командиры того времени демонстрировали, однако, завидное понимание законов маневренной войны, которые сталинские выдвиженцы в 1941–1942 гг. осваивали едва ли не с нуля.
    Кстати, о Чапаеве. Анекдоты о нем, похоже, и послужили «методологической» основой для создания теории о «глупости» командиров Гражданской, от которых так мудро избавился премудрый Сталин. Поэтому приведем еще одно свидетельство. Д. Фурманов приводит следующие рассуждения Чапаева:
    «Я, товарищи, не старый генерал… то генерал, бывало, за триста верст дает приказ взять во что бы то ни стало такую-то вот сопку. Ему говорят, что без артиллерии не дойдешь, что тут в тридцать рядов завита колючая проволока… А он, седой черт, приказ высылает: гимнастику вас учили делать? Прыгать умеете? Вот и прыгайте!.. А я не генерал… Я поэтому выберу место, чтобы вы были целы да самому не погибнуть понапрасну… Вот мы как воюем, товарищи». Потому бойцы и любили своего командира, верили ему, что он знал, как воевать без лишних жертв. Ну и сколько таких командиров начало войну в 1941-м? И сколько «седых генералов» снова погнало солдат на убой? Об этом речь впереди, но заранее стоит отметить: война показала, что Сталин разорвал былую связь между командирами и бойцами. Дошли немногие, но очень показательные свидетельства о взаимоотношениях внутри самой армии.
    19 сентября 1941 г. член Военного совета 13-й армии Ганенко написал письмо Сталину с жалобой на поведение командующего Брянским фронтом А.И. Еременко: «…Еременко, не спросив ни о чем, начал упрекать Военный совет в трусости и предательстве Родины. На мои замечания, что бросать такие тяжелые обвинения не следует, Еременко бросился на меня с кулаками и несколько раз ударил по лицу… Несколько остыв, Еременко стал хвастать, что он, якобы с одобрения Сталина, избил несколько командиров корпусов, а одному разбил голову…» Письмо последствий не имело, Еременко остался в фаворитах Сталина. Это был единственный командующий фронтом, к которому приезжал (в 1943 г.) Верховный главнокомандующий.
    О «крутости характера» Г.К. Жукова, который стоил не только нервов, но и жизни офицерам, также хорошо известно. Показательно поведение его заместителя генерала Г.Ф. Захарова. Полковник А.К. Кононенко вспоминал его приезд в расположение 1-го гв. кавалерийского корпуса зимой 1942 г. так:
    «Меня прислали сюда, – сказал Захаров, – чтобы я заставил выполнить задачу любыми средствами. И я заставлю вас ее выполнить, хотя бы мне пришлось для этого перестрелять половину вашего корпуса..» Он по очереди вызывал к телефону командиров полков и дивизий, атаковавших шоссе, и, оскорбляя их самыми отборными ругательствами, кричал: «Не прорвешься сегодня через шоссе – расстреляю!»
    А кавкорпус генерала Белова зимой 1941/42 г. был одним из лучших соединений в Красной Армии, и о нем еще будет идти речь.
    В эпистолярном наследии Г.К. Жукова опубликована показательная записка. Он пишет командующему 49-й армии генералу И.Г. Захаркину о его подчиненном: «Его надо лупить, он такой человек. Он у меня был помощником на Халхин-Голе по снабжению. Когда его лупят, он работает. Характер у него такой» (25, с. 138).
    Как это понимать? Дураков и лентяев везде хватает, и порой без накачки не обойтись. Но ведь было много армий, включая вермахт, где находили иные способы заставлять офицеров делать свое дело. В то же время отнюдь не Жуков в то время определял критерии и способы отбора и выдвижения кадров. Он имел дело с уже сложившейся системой. А при такой системе битый начальник обязательно отыграется на подчиненных, в том числе (обязательно) на умных и толковых. Отсюда и пошло знаменитое: «Ты начальник – я дурак, я начальник – ты дурак».
    Если такие отношения процветали между «товарищами» генералами, то разве иным оно было к солдатам? В сущности, вновь вернулись времена старой царской армии с ее «белой офицерской костью» и «серой солдатской массой». К 1941 г. в Красной Армии почти ничего из «социалистических идеалов» не осталось. Красная Армия стала типичным «восточным» войском. Вооруженные силы – часть общества, а военное сословие – часть господствующего класса. Государство Сталина к началу войны приобрело характерные черты восточной деспотии – с бесправными низами и всевластными верхами, которые, в свою очередь, были бесправны перед обожествляемым правителем.
    В чем слабость «восточного» государства, показал 1941 г. В чем его сила – 1943–1945 гг. Если нарушена связка «народ – правитель», оно быстро распадается под ударами врагов. Но если устанавливается патриархальная связь «Отец» (вождь) – народ («дети»), победить такое государство очень сложно. Накануне войны связка «царь» – народ» была нарушена. Такая армия, как в 1904 и 1914 гг., стала закономерно терпеть поражения «на ровном месте». Ситуация стала меняться, когда пришли командиры из народа – вчерашние студенты, рабочие, крестьяне, служащие. Тогда опять восстановилась непосредственная связь между бойцом и командиром низшего и среднего звена. Как эта связь налаживалась, можно прочитать в книгах фронтовиков, увидеть в честных фильмах о войне. Там этой теме посвящено много страниц и эпизодов. Там же, где такой связи не было, нижние чины продолжали массово сдаваться в плен, бежать при первой же сильной атаке противника.
    Любая война производит отбор на «полководцев» и «прочих», но кто кем станет, заранее знать никому не дано. Можно вспомнить события «чеченской» войны 1995–1996 гг., в которой не проявили себя даже генералы, имевшие опыт афганской войны (например, министр обороны П. Грачев). Точно так же в 1941 г. оплошали почти все генералы и маршалы, затем победоносно завершившие войну с Германией. Поэтому доказывать, что сталинские расстрелы «не повлияли на будущие события», а командиры «с гражданской» себя не показали бы – вздор. На деле же произошло следующее. Бурно развивающая как боевая сила Красная Армия в 1937–1939 гг. потеряла набранный темп. Если этот процесс сравнить с конными скачками, то Красную Армию подсекли, когда она шла в лидерах, и пропустила вперед вермахт. Лишь зимой 1942/43 гг. обе силы сравнялись, и с августа 1943 г. Красная Армия вновь стала доминировать на поле боя. То есть стала тем, чем она могла бы быть с самого начала войны. На поверхности же остались цифры бурного роста вооруженных сил перед войной: численный состав возрос во столько-то раз, танков выпущено по сравнению с 1937 г. на столько-то больше… Только что толку от этих количеств без опытных командных кадров? Все эти сотни дивизий и десятки тысяч танков, самолетов, орудий остановить врага летом – осенью 1941 г. не смогли.
    Сталинские репрессии подкосили главное – качественный рост армии. В августе 1939 г. она еще могла малой кровью разбить японские войска. Зимой 1940 г. с огромными потерями одолеть финскую армию, а летом следующего года большинство дивизий Красной Армии оказались небоеспособными.
    Был у этих репрессий и другой социально-психологический аспект. Сталин под свое выпестованное государство заложил мину замедленного действия. Его террор преследовал одну простую цель – вбить в головы партаппаратчиков, генералов и народа мысль, что любое сомнение в действиях генсека есть тягчайшее преступление. Что сомневаться и тем более критиковать его политику могут только враги. И когда Горбачев стал разрушать систему, аппарат властвования предпочел покончить самоубийством, но не предпринимать действий по его переизбранию.

Противостояние

    Итак, обе стороны – и Германия, и СССР – к войне друг с другом готовились. Но кто объективно был сильнее к лету 1941 г.? Советские историки десятилетиями утверждали, что – Германия, у которой была лучшая техника, больше солдат и боевого опыта. И даже в постсоветское время, когда были опубликованы достаточно полные данные о вооружении Красной Армии, делались попытки утвердить сталинскую версию о неблагоприятном соотношении сил накануне войны. Так, в брошюре для массового читателя, изданной в 1995 г. к юбилею Победы под редакцией бывшего начальника исторического управления Генштаба генерал-полковника Г.Ф. Кривошеева «Великая Отечественная война: цифры и факты», читатель мог ознакомиться со следующим авторитетным суждением: «В 1936–1941 гг. германская танкостроительная промышленность выпускала в основном легкие танки Т-II и средние – Т-III и Т-IV. По своим тактико-техническим данным они уступали новым советским Т-34 и КВ, но значительно превосходили все другие танки, имевшиеся в то время на вооружении Советской Армии» (26, с. 6). Ему вторил в вышедшей в 1997 г. монографии академик Академии военных наук В.А. Анфилов: «…танки Т-26 и БТ были устаревшими и имели весьма ограниченный моторесурс (70—100 моточасов)…» (27, с. 200). Тем более превосходили немецкие «мессершмитты» наши «чайки». Кроме того, германская армия была отмобилизована, в то время как Красная Армия находилась в стадии развертывания и т. д. Все вроде бы верно, и все одновременно являлось тонкой фальсификацией. И лишь в наше время стало ясно, почему власть держащие столь неохотно шли на опубликование полных данных по вооружению Красной Армии, ибо в таком случае картина выглядела бы намного сложней, если вообще не скандальной.
    Бронетехника во Второй мировой войне стала главной ударной силой воюющих армий. Развенчав прежние мифы, современные исследователи доказали, что КраснаяАрмия располагала современным танковым парком, ни в чем не уступающим по тактико-техническим показателям танкам других стран, а по ряду моделей намного опередившим мировое танкостроение. Чтобы убедиться в высоком классе советских танков, достаточно сравнить танки Германии и Советского Союза по главным характеристикам.
    Легкий немецкий Т-II, являвшийся основной боевой машиной в кампаниях 1939–1940 гг. и продолжавший составлять значительный удельный вес танкопарка Герма нии в 1941 г., имел 15-мм броню, 20-мм пушку и запас хода без дозаправки в 150 км при мощности двигателя в 140 л.с., тогда как советский аналог БТ-7 имел броню в 20 мм, пушку калибром 45 мм, мотор в 400 л.с. и запас хода до 500 км.
    Средние немецкие танки Т-III и Т-IV с 30—40-миллиметровой броней, 50-мм и небольшим числом 75-мм пушек, с лихвой уравновешивались танками Т-34 и КВ-1 с их 45—75-мм броней и 76-мм пушками. (Знаменитый конструктор артиллерийских систем В. Грабин в своей книге «Оружие Победы» утверждал, что «Т-34, вооруженный нашей Ф-34, на поле боя не имел себе равных. Его огневая мощь почти в восемь раз превосходила огневую мощь среднего германского танка Т-3».)
    Мощные дизельные и менее огнеопасные, чем бензиновые моторы, двигатели советских супертанков давали ощутимое преимущество в скорости, проходимости и маневренности перед машинами врага. К тому же снаряды немецких противотанковых 37-мм пушек не пробивали броню этих машин. Бывший офицер вермахта Б. Винцер так рассказывал о своей первой встрече с тридцатьчетвертками летом 1941 г.: «… из леса вырвались несколько танков. Наши 37-миллиметровые орудия посылали снаряд за снарядом в лобовую броню Т-34. Попадание за попаданием, но никаких пробоин. Круто в небо уходил светящийся след от взорвавшегося снаряда… советские танки прорвали наши позиции и, гремя гусеницами, покатили дальше…» (28, с. 193).
    Г. Гудериан писал: «Наши противотанковые средства того времени (1941 г.) могли успешно действовать против танков Т-34 только при особо благоприятных условиях. Например, наш танк Т-IV со своей короткоствольной 75-мм пушкой имел возможность уничтожить танк Т-34 только с тыльной стороны, поражая его мотор…» (29, с. 224). Вопрос: а что делать, если б танки шли лавиной, при поддержке пехоты и подобраться к тыльной стороне не представлялось возможным? Ведь по штату в немецком пехотном полку насчитывалось двенадцать 37-мм противотанковых пушек (бесполезных против Т-34), шесть 75-мм орудий и две 150-мм гаубицы. Итого всего восемь пушек, способных эффективно бороться с Т-34 и КВ. Получается, ударь по обороне такого полка два десятка Т-34 при поддержке легких танков и надлежащем числе пехоты, чтобы немцы не могли забрасывать моторы и гусеницы танков гранатами, и оборона противника была бы смята.
    В каждом классе танков советские машины превосходили неприятельские по мощи оружия и не уступали, а чаще превосходили по толщине брони, скорости и маневренности. Но в исторических работах советского времени утверждалась мысль, что новых танков у нас было мало, поэтому враг получил значительное преимущество. Обосновывалось это очень просто. Бралось общее количество танков у противника – 3700 (иногда даже завышая эту цифру до 4300) и сопоставлялось с числом средних и тяжелых танков в приграничных округах. Причем легкие танки вообще исключались из расклада. Выходило, что вермахт имел 3700 против 1800. Это соотношение закрепили официальные труды – шеститомная «История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг.» и двенадцатитомная «История Второй мировой войны». В обоих изданиях почти одними и теми же словами было записано: «Накануне нападения Германии на СССР Советская Армия имела в строю танки разных типов, из них 1861 танк Т-34 и КВ. Основную массу машин составляли легкие танки устаревших конструкций, со слабой броней, которые подлежали замене по мере поступления новых машин…» (30, т. 3, с. 421). Если исходить из такой оценки, то более 50# немецких танков также следовало отнести к «устаревшим конструкциям» (Т-I, Т-II, чешские Т-38 и Т-35).
    Лишь спустя сорок лет после войны стали рассекречиваться данные о танковых силах Красной Армии накануне войны. Держать в секрете, оказывается, было что, ведь Вооруженные силы Советского Союза располагали арсеналом в 17 тыс. танков, сопоставимых по техническим данным с танками противника. Вермахт (как и любая другая армия мира) и не мечтал о таких величинах.
    По данным немецкого военного историка Б. Мюллер-Гиллебрандта, танкопарк сосредоточенной для вторжения в СССР германской армии насчитывал 3582 единицы без огнеметных танков. Из них:
    180 – Т-I;
    746 – Т-II;
    772 чешских танка с 37-мм пушкой;
    965 – Т-III;
    439 – Т-IV;
    230 командирских танков и около 250 штурмовых орудий. Таким образом, лишь 1400 средних танков Т-III и Т-IV можно было отнести к современным. Таким образом, всего же «22.6.1941 г. на Востоке, включая резерв ОКВ (2-я и 5-я танковые дивизии), имелось около 3680 танков, в Северной Африке – около 350 танков; всего – свыше 4000» (31, т. 3, с. 19).
    Показательно, что в число танков включены не только танки, но и самоходные артиллерийские установки и танкетки Т-I. Собственно, Т-I и танком нельзя назвать. То была машина без пушки с мотором в 60 лошадиных сил. В сущности, бронеавтомобиль на гусеницах. Двигатели «Жигулей» мощнее. К тому же многие «командирские» танки не имели пушек, только пулеметы. В действительности германское командование смогло выставить максимум 2900 настоящих танков.
    Германская танковая промышленность только набирала темпы после отмены запретительных статей Версальского договора на производство вооружений. Нехватка танков вынуждала немцев использовать трофейные машины, чего почти не практиковалось армиями других государств. Маршал М.Е. Катуков вспоминал, как он, обходя поле боя после того, как его дивизия приняла свой первый бой в июне 1941 г., увидел, что подбитые танки «сделаны не только в Германии. Кроме немецких…здесь были и чехословацкие машины завода «Шкода», и французские – «Шнейдер-Крезо», «Рено» и даже захваченные в Польше танкетки заводов «Карден-Лойд»» (32, с. 14). Такое техническое разнообразие, казалось бы, не должно было способствовать повышению боеспособности немецких танковых дивизий. Однако к вермахту вполне применима пословица «бедность – не порок».
    В сфере военной авиации германские ВВС в целом шагали в ногу со временем, имея на своем вооружении в 1941 г. один из лучших в мире истребителей «Мессершмитт-109» и неплохой, но быстро устаревающий пикирующий бомбардировщик «Юнкерс-87». Минусом люфтваффе было существенное отставание в разработке фронтовых и дальних бомбардировщиков. Фронтовой бомбардировщик «Хейнкель-111» из-за своей недостаточной дальности не мог бомбить, например, промышленные объекты Волги и Урала, что сыграло свою определенную роль в соревновании двух военных экономик. К тому же у него была невысокая скорость.
    Столкновения взглядов внутри руководства люфтваффе было столь острыми, что это привело к самоубийству двух генералов из высшего руководства ВВС: начальника материально-технического управления Удета (7.11.1941) и начальника штаба ВВС Ешоннека (19.8.1943).
    Не менее драматично развивались ВВС Красной Армии. Правда, там генералы самоубийством не кончали. Их арестовывали и расстреливали. Трижды – в 1937, 1938, 1941 гг. расстреливались начальники ВВС. Еще чаще расстреливали начальников штаба ВВС – с. А. Меженинов, В.В. Хрипин, В.К. Лавров, с. В. Тестов, П.С. Володин. На своих постах они держались в среднем по году. Сажали и авиаконструкторов – А.Н. Туполева, В.М. Петлякова, К.А. Калинина, итальянского эмигранта Р. де Бартиньи и других менее именитых. Арестованными инженерами и техниками затем укомплектовали несколько «шараг» – тюремных КБ.
    Столь «размашистое» руководство авиацией со стороны сталинских карательных органов не могло не сказаться на ее развитии. После первоначальных успехов середины 30-х гг. обозначился застой. К 1940 г. стало ясно, что типы самолетов, созданные на основе конструкторских возможностей начала 30-х, серьезно уступают по боевым возможностям лучшим самолетам Германии. Был объявлен организационный аврал, и уже к середине 1940 г. необходимые по тактико-техническим данным модели самолетов предстали перед правительственными комиссиями. Быстрота воплощения идей в металл говорила о том, что конструкторская мысль в России развивалась без малейшего отставания от немецкой. Разница заключалась лишь в степени ее востребованности. Качественное отставание советской истребительной авиации накануне войны есть следствие чисто субъективных причин. Когда они были устранены, то КБ, авиазаводы и летчики, несмотря на все колоссальные потери, смогли в 1943 г. обеспечить господство в воздухе. Но и к 22 июня 1941 г. положение было далеко не из худших. В 1940 г. германская промышленность произвела 10 250 самолетов, из них 8070 боевых против 8331 самолета, построенных в СССР. Но люфтваффе только с августа 1940 по май 1941 г. потеряла 4,4 тыс. самолетов. Правда, «мессершмитты» превосходили И-15 и И-16, вооруженные пулеметами калибра 7,62 мм тем, что имели еще 20-мм пушки (серия F). Но советские самолеты отнюдь не были беспомощны перед немецкими. Бывший нарком вооружений Б.Л. Ванников в своих воспоминаниях разъяснял, что с принятием в середине 30-х гг. пулемета Б.Г. Шпитального и И.А. Комарницкого, который при калибре 7,62 мм делал 30 выстрелов в секунду (система «ШКАС»): «Военно-Воздушные силы СССР по пулеметному оружию выдвинулись на первое место в мире» (33, с. 144). Для сравнения: 7,9-мм пулемет «мессершмитта» выпускал 18 пуль в секунду.
    С 1939 г. на И-16 также стали устанавливать крупнокалиберные пулеметы (12,7 мм) и 20-мм пушки, что уравняло огневую мощь «старых» истребителей с немецкими. Кроме того, И-16 был очень верткой, маневренной машиной, попасть в которую, если ее пилотировал опытный летчик, было не просто. Недаром японцы на Халхин-Голе И-16 знали под именем «Овод». Доказательством тому может служить количество сбитых самолетов противника нашими истребителями на «безнадежно устарелых» машинах:
    Глотов Г.Ф. на И-16 сбил 16 самолетов;
    Бринько П.А. на И-16 сбил 15 самолетов;
    Машковский с. Ф. на И-16—14 самолетов;
    Осколенко Д.Е. на И-16 и И-153—15 самолетов и т. д. (34, Приложение 1.).
    Немецкие летчики после войны с уважением отзывались об этом истребителе. «Это был маленький, короткий и толстый, чрезвычайно маневренный одноместный истребитель, который республиканцы достаточно успешно использовали против Легиона «Кондор» в Испании. «Rata» все еще была опасна, в чем смог убедиться не один пилот из JG3, JG27 и JG51. Самым большим преимуществом этого истребителя была способность разворачиваться практически на пятачке, которая позволяла ему превзойти в маневре намного более скоростные немецкие самолеты» (35, с. 5).
    На 22 июня 1941 г. ВВС приграничных округов имели 1762 истребителя И-16 и 1549 И-153, что существенно превышало число истребителей Германии (1067 ед.) и ее союзников на Востоке. Старые истребители не годились для нападения из-за недостаточной скорости, но при обороне аэродромов, железнодорожных узлов и пр. имела значение не столько горизонтальная скорость (догонять самолеты противника не требовалось, они сами летели на позиции истребителей), сколько скороподъемность и маневренность для ведения воздушного боя на вертикалях. С задачей борьбы с бомбардировщиками они в руках опытных летчиков справиться могли. А вот для прикрытия от «мессеров» нужны были уже истребители новых марок. И они были созданы. К 22 июня 1941 г. авиазаводы выпустили около двух тысячитаких истребителей: 335 – ЯК-1, 1289 – МИГ-3, 322 – ЛаГГ-3. Требовалось одно: обучить летчиков новой технике и грамотно организовать тактику боя, тем более что Гитлер любезно продал нашей стороне основные типы самолетов люфтваффе, так что советское командование знало, с чем придется столкнуться. Сами немцы умело сочетали устаревшие типы танков и самолетов с новыми и одерживали победы на земле и в воздухе.
    Для борьбы на Восточном фронте командование вермахта смогло выделить лишь 3664 самолета, из которых 1,5 тысячи приходилось на бомбардировщики, чуть более тысячи на истребители, 623 являлись разведчиками, остальные – транспортные и самолеты связи. Из этого расклада явствует, что ничего сверхмощного люфтваффе предложить Красной Армии не могли. Среди этого числа самолетов более половины приходилось на морально устаревшие модели вроде бомбардировщиков «Хейнкель-111», «Хеншель-123», «Дорнье-17», транспортного «Юнкерс-52» и т. д.
    Не было превосходства у противника и в таком важнейшем виде оружия, как артиллерия. Если вермахту для боев на Востоке выделили 31 тыс. орудий, то артиллерийский арсенал Красной Армии насчитывал 112,8 тыс. орудий и минометов, из которых более 30 тыс. находилось в приграничных округах. Б.Л. Ванников утверждал: «К моменту нападения гитлеровской Германии на нашу страну Красная Армия была вооружена самой лучшей артиллерией, превосходившей по боевым и эксплутационным качествам западноевропейскую, в тои числе и германскую» (36, с. 138). Категоричен был и нарком вооружений Д.Ф. Устинов: «Советские орудия по мощности, начальной скорости снаряда, темпу огня, маневренности, степени внедрения автоматики в большинстве случаев превосходили лучшие зарубежные образцы» (37, с. 120). Если они и преувеличивали свои достижения, то не намного, во всяком случае, войскам было чем дать отпор. Так, самая массовая 45-мм пушка (к 22 июня 1941 г. было выпущено около 13 тыс. штук) пробивала броню германских танков всех типов.
    Разумеется, не все решает толщина брони и скорость самолетов. Плохо обученному солдату не поможет и хорошее вооружение. И, наоборот, тренированный волевой воин может творить чудеса и с устаревшим оружием. Создатели фильма «Рембо. Первая кровь» были, в общем-то, правы, показывая, как один практически безоружный профессионал справляется с толпой охотящихся на него любителей. Так и немецкие солдаты долгое время выигрывали почти все бои невзирая, какой техникой – новой или морально устаревшей – обладали, имели или нет численное преимущество. Поэтому спор о том, у кого самолеты и танки были лучше, носит достаточно абстрактный характер. Все зависело и будет зависеть от качественного состояния армии. А также от военно-экономического потенциала страны, если войне суждено стать затяжной.

Военная промышленность

    Обязательным местом в советской историографии была фраза о том, что на вермахт работала экономика пол-Европы, а сама Германия превосходила СССР по выпуску стали, чугуна, электроэнергии… Но сравним итоговые цифры производства вооружений.
    В 1940 г. – 10 250 самолетов, а также около 2 тыс. танков, около 5 тыс. орудий калибром от 75 мм. В кинофильмах, посвященных 1941 г., немецкие солдаты поголовно бегают с автоматами, но цифры опровергают этот расхожий стереотип. В 1940 г. германские оружейные заводы произвели всего 175 тыс. автоматов. В 1941 г. уже больше, но явно недостаточно, чтобы вооружить всю армию – 325 тыс. штук.
    В 1941 г. производство оружия в Германии несколько возросло, причем руководство страны считало, что намного. Было выпущено 11 030 самолетов, из них 9540 боевых; 3806 танков и САУ (в том числе 1366 танков и 255 штурмовых орудий в первом полугодии); 7092 орудия калибром 76 мм и выше; 4230 минометов.
    Ну а чем отвечала советская промышленность?
    В 1941 г. советская военная промышленность выпустила 15 735 самолетов. Одних только сверхсовременных танков Т-34 и КВ – 4300 единиц, что превысило всю произведенную в Германии бронетехнику вместе с танкетками и тихоходными и небронированными штурмовыми орудиями. Казалось бы, шансов у германских танковых войск не было никаких. А неутомимая советская промышленность на 7 тыс. орудий среднего и крупного калибра, произведенных немцами за весь 1941 г., только во втором полугодии дала армии 6520 76-мм орудий. Минометов выпустила в 10 (!) раз больше, чем противник – 42 300 штук и опять же только во втором полугодии 1941 г. А всего за год более 53 тыс. минометов! Тяжело должно было прийтись немецкой пехоте против такой силы.
    И все это обилие войска получали, несмотря на потери огромных производственных мощностей. Но отсюда возникает вопрос: куда же девалась эта прорва высококачественного оружия, насколько эффективно распоряжались в Красной Армии золотыми плодами Тыла?
    Не сомневаясь в необходимости вступления в новую мировую войну, Сталин считал наращивание военной мощи страны первостепенной задачей. На эти цели расходовались основные средства госбюджета, и фактически экономика страны уже в 1940 г. вступила в состояние мобилизационной готовности, что и предопределило взлет производства вооружений после начала войны.
    Написана целая библиотека книг, сравнивающих тактико-технические характеристики германского и советского оружия. Детальный анализ показывает, что Красной Армии было чем воевать. И когда читаешь сочинения, принижающее качество советской техники, вспоминается аналогичная идеологическая обработка общественного мнения в 1990-е гг… Тогда также десятками «экспертов» доказывалось, что советская промышленность может производить лишь хлам. Под эту песню была уничтожена треть промышленного и значительная часть научного потенциала России. На зачищенное пространство иностранные государства скинули массу залежалых и некачественных товаров, заработав на секонд-хенде и поделках китайских и турецких «мастеров» сотни миллиардов. Теперь этих «знатоков» нельзя привлечь даже к моральному суду: и времени прошло достаточно, и ситуация с тех пор изменилась не намного в лучшую сторону. Сподобимся ли мы поумнеть сейчас и поймем ли, что наша промышленность не хуже других? Все зависит от того, как ею управляют. Во времена Сталина она управлялась на мировом уровне. Другое дело, что на первом этапе войны не удалось с умом распорядиться имеющимся потенциалом.
    Не так уж и плохо, как это представлялось десятилетиями, обстояло дело и с соотношением вооруженных сил противостоящих сторон.
    Советская официальная историография придерживалась следующей версии.
    К 22 июня 1941 г. Германия и ее союзники сосредоточили у границ СССР сухопутные вооруженные силы численностью 3,3 млн человек, 4900 самолетов всех типов (из них 1 тыс. союзников), около 3,7 тыс. танков и штурмовых орудий, около 40 тыс. орудий и минометов. Более точных данных советские историки почему-то дать не могли, и потому в литературе «гуляли» разные цифры. Так, «История Великой Отечественной войны» называла достаточно верную цифру наличия танков у войск вторжения – 3410, а в «Истории Второй мировой войны» число округлили до 4000 и, присовокупив 260 танков немецких союзников, получили 4300 танков (т. 4, с. 21). Конечно, лишняя тысяча в таком деле, как борьба с Красной Армией, не помешала бы, но как быть с истиной? Зато если «ИВОВ» завысила цифру орудий и минометов у противника до 50 тыс., то «ИВМВ» великодушно опустила ее до 47 200: 42 тыс. у вермахта и 5200 у союзников (там же). Зато оба официальных издания безбожно увеличили численность армии вторжения, включив в нее 1200 тыс. человек из ПВО и ВВС, доведя личный состав противника до 5,5 млн человек. Тогда как советские войска западных приграничных округов определялись в 2,6 млн человек с 37,5 тыс. орудий и минометов (без 50-мм минометов), 1800 средних и тяжелых танков и 1540 самолетов новых типов. Все, подсчет закончен. На основе этих выкладок делался вывод о «значительном превосходстве немецко-фашистских войск».
    Конечно, и в советские времена простой арифметический подсчет позволял усомниться в безусловной справедливости официальной версии. Сравним.
    Силы вторжения были разделены на три армейские группы: «Север», «Центр» и «Юг». Финская и румынская армии имели свои полосы наступления.
    Группа армий «Север» насчитывала 20 пехотных, 3 танковые и 3 моторизованные дивизии, не считая трех охранных, т. е. не предназначенных для боевых действий дивизий. Всего 26 дивизий.
    Противостоящие им войска Прибалтийского Особого военного округа имели 19 стрелковых, 4 танковых и 2 механизированные дивизии. Итого 26 дивизий.
    В группу армий «Центр» входило 47 дивизий: 31 пехотная, 9 танковых, 6 моторизованных, 1 кавалерийская.
    Противостоящий Западный Особый военный округ располагал 44 дивизиями: 24 стрелковыми, 12 танковыми, 2 кавалерийскими и 6 мотопехотными. На этом участке советская сторона уступала немецким войскам только по пехотным дивизиям.
    Группа армий «Юг» насчитывала 41 дивизию: 26 пехотных, 5 танковых, 4 моторизованных, 4 легкопехотных, 2 горнострелковых. Силы союзников включали в себя 18 румынских дивизий (всего 360 тыс. человек) и четыре венгерские бригады.
    Против них на первом этапе борьбы должны были действовать силы двух округов – Киевского и Одесского. Киевский Особый военный округ располагал 58 дивизиями: 32 стрелковыми, 16 танковыми, 2 кавалерийскими и 8 мотострелковыми.
    В Одесском округе группировались 22 дивизии: 13 стрелковых, 4 танковые, 3 кавалерийские, 2 мотострелковые. В совокупности это составляло 80 дивизий. В итоге на юге у Красной Армии было явное превосходство в силах.
    Но германские пехотные дивизии численно превосходили советские стрелковые дивизии, поэтому реальное численное соотношение на границе было несколько иным. По данным, опубликованным уже в постсоветское время, Прибалтийский округ насчитывал 380 тыс. человек против 760 тыс. у группы армий «Север».
    Западный округ – 625 тыс. против 820 тыс. у группы армий «Центр».
    Киевский округ – 730 тыс. и Одесский 300 тыс. против 800 тыс. у группы армий «Юг» и 1,2 млн вместе с союзниками.
    Но и в этих подсчетах военные историки привычно блефовали, ибо в войска противника включались все наличные силы, в том числе и резервы, которые были введены в действие только в июле, а также тыловые службы. В результате в некоторых солидных постсоветских исторических работах численность группы армий «Центр» возрастала до 1,3 млн, а группы армий «Юг» – до 1,650 тыс. человек! (3, с. 8). Не чем иным, как научной фантастикой эти выкладки не назовешь. В то же время в число войск приграничных округов не включались дивизии второго стратегического эшелона, в частности уже прибывшие к началу боевых действий сильные 16-я и 19-я армии, частей 21-й армии и некоторых других. Так, 16-я армия, в состав которой входил 5-й мехкорпус и отдельная танковая бригада, насчитывала около тысячи танков! Больше, чем во всей группе армий «Юг».
    Даже без предстоящей мобилизации Красная Армия имела солидные оперативные резервы. Если у верховного командования Германии в резерве находилось 24 дивизии (21 пехотная, 2 танковые, 1 моторизованная), то у командования Красной Армии – 43 дивизии, включая 12 танковых. То были войска внутренних округов, переброска которых началась весной 1941 г. В соответствии с планом развертывания второго стратегического эшелона из Уральского военного округа в Белоруссию перебрасывалась 22-я армия. Из Приволжского округа в Киевский – 21-я армия. Из Харьковского – 25-й стрелковый корпус. Следом для усиления Западного и Прибалтийского округов должны были прибыть соединения еще трех армий – 20, 24 и 28-й.
    Если германская армия практически полностью отмобилизовала свои войска, то советские вооруженные силы по-настоящему не трогали свои многомиллионные резервы. Поэтому численный перевес противника на северном и центральном направлениях должен быть стать явлением сугубо временным и легко устранимым. Но и до подхода резервов и отмобилизованных маршевых пополнений войскам приграничных округов было чем воевать.
    Ленинградский военный округ имел 1771 танк против горстки легких танков у Финляндии.
    Прибалтийский ОВО – 1412 танков (из них 79 КВ и 108 Т-34) против 600 танков у группы армий «Север».
    Западный ОВО – 2136 танков (из них 117 КВ-1 и 268 Т-34) против 1800 танков и САУ у группы армий «Центр».
    Киевский ОВО – 4772 танка (из них 320 КВ-1 и 694 Т-34) против примерно 1000 танков у группы армий «Юг».
    Одесский ВО – 1119 танков против 60 устаревших легких танков у румынской армии.
    Всего приграничные округа располагали 12,3 тыс. танков против 3,8 тыс. танков и самоходных орудий (которые только с натяжкой можно причислить к танкам из-за слабого бронирования) у противника. Тройное превосходство! Причем количественный перевес подкреплялся наличием полутора тысяч не имевших аналогов у противника танков Т-34 и КВ. Но и это было еще не все. В отличие от германской у Красной Армии тысячи танков находились во внутренних округах. В Московском военном округе дислоцировались три танковых и одна моторизованная дивизии, еще три танковых – в Северо-Кавказском и одна дивизия в Орловском округах. Так что резервы были, и немалые.
    Если бы эти данные были известны наблюдателям 21 июня 1941 г., то, сравнив с танковыми силами Красной Армии, они наверняка сделали бы вывод, что у немецких бронетанковых войск шансов на победу нет.
    Неплохо обстояло дело у советской стороны и с авиацией. На 22 июня 1941 г. ВВС приграничных округов насчитывали 7133 боевых самолета. Их расклад был следующим:
    Ленинградский ВО – 1045 самолетов (по другим данным 1270) против 280 (из которых 40 бомбардировщиков и 100 истребителей были германскими) самолетов немецкой армии «Норвегия» и финских ВВС.
    Прибалтийский ОВО – 1211 боевых самолетов против 675 самолетов группы армий «Север» (из них 270 бомбардировщиков и 203 истребителя).
    Западный ОВО – 1789 самолетов. Это 802 бомбардировщика (466 фронтовых и 336 дальних, из них 139 новых конструкций); 85 штурмовиков (из них 8 ИЛ-2); 885 истребителей (из них 253 новых); 154 разведчика; 13 корректировщиков. (В литературе приводятся большие цифры – 1909 самолетов. Но остановимся на минимальных.)
    Этим силам противостояло 1470 самолетов противника группы армий «Центр», включая 490 бомбардировщиков и 390 истребителей.
    Киевский ОВО имел 1913 самолетов, и Одесский ВО – 950 самолетов против 900 самолетов в группе армий «Юг», а также около 400 устарелых румынских самолетов всех типов. В других источниках встречаются еще большие цифры советских самолетов и еще меньшие у противника.
    Но и это не все. Военные флоты имели собственную авиацию. Северный флот – 116 самолетов, Балтийский – 656, Черноморский – 625 (в том числе 346 истребителей).
    Таким образом, ВВС приграничных округов Красной Армии располагали 8,6 тыс. самолетов против примерно 3700 немецких и около 800 морально устаревших самолетов союзников.
    Причем, эти 4500 машин включали в себя все наличные силы, которые Германия и ее сателлиты смогли выставить против СССР, тогда как во внутренних военных округах СССР находились еще многие тысячи самолетов. Но даже из скромных 3 тыс. боевых самолетов Германия смогла выделить для внезапного удара 22 июня лишь часть этих сил, так как не могла задействовать авиацию союзников (Румыния и Финляндия вступили в войну несколько дней спустя) и ряд собственных частей. По данным зарубежных источников, в утреннем налете германских ВВС участвовало 775 бомбардировщиков, 310 пикирующих бомбардировщиков и 290 истребителей. Поражает мизерное число истребителей. Это означает, что при должной организации ВВС и ПВО приграничных округов, которые насчитывали несколько тысяч истребителей, можно было нанести серьезный ущерб авиации противника. Что, впрочем, и произошло в последующем. К 19 июля 1941 г. люфтваффе потеряли 1280 самолетов, и это после потерь от внезапного удара по аэродромам приграничных округов.
    Надо было очень постараться, чтобы вся накопленная сила Красной Армии в решающей момент оказалась парализованной. Как это удалось? Вот вопрос, на который уже два десятилетия с самых разных позиций пытаются ответить постсоветские историки, но до «консенсуса» в оценке этого парадоксального явления еще очень далеко.
    Одной из причин разгрома стала неудачная с точки зрения обороны дислокация войск Красной Армии в западных приграничных округах. Войска располагались растопыренной пятерней. Арифметически их было много, фактически они были эшелонированы так, что вермахт их бил по частям. Получилась игра в поддавки. Командование Красной Армии поочередно подставляло армию за армией, корпус за корпусом, дивизию за дивизией – и противник методично перемалывал их. В результате, несмотря на огромное количество техники и 5,5 млн. мобилизованных в первые дни войны, весь 1941 г. из штабов доносился стон: «Мало людей, мало танков, мало самолетов… Дайте, подкиньте, подбросьте хоть немного». Естественно, что для историков одной из первоочередных задач при анализе феномена 1941 г. стал поиск ответа на вопрос: «А куда все девалось?»
    Задача, кстати, традиционная: в брежневские годы люди ломали голову над тем, куда деваются рекордные урожаи и баснословное число производимых тракторов и комбайнов: и вообще, почему до прилавков магазинов доходит так мало? Ныне экономисты ищут, куда исчезают огромные накопляемые капиталы, без которых задыхается отечественная промышленность… Так что задача «куда что девается» носит во многом перманентный и, выражаясь философским языком, метафизический характер. Поэтому поиск ответа для частной задачи помогает решению общей теоремы: «Почему мы, будучи такими богатыми, являемся такими бедными?»
    При оценке соотношения сил многое зависит от методики подсчета. Например, в советской «Истории Второй мировой войны» указывалось, что на 22 июня 1941 г. в первом эшелоне армий прикрытия западных приграничных округов находилось 56 стрелковых и кавалерийских дивизий и 2 бригады. Во втором эшелоне армий на удалении 50—100 км еще 52 дивизии, в основном танковые и механизированные. «Для нанесения удара утром 22 июня 1941 г. в первом стратегическом эшелоне с учетом финских, венгерских и румынских войск было сосредоточено 157 дивизий (из них 17 танковых и 13 моторизованных) и 18 бригад (в том числе 5 моторизованных). Это была громадная, невиданная в истории армия вторжения» (т. 3, с. 441). Еще бы! Против 56 дивизий готовились ударить 157 дивизий врага! Однако это неправда. Приведенный отрывок – типичный образчик сфальсифицированного подсчета сил официальной советской военной историографией, чье наследство и традиции еще живы в исторической науке. Если в первом абзаце выкладки верные, то во втором – ложные. Дело в том, что утром 22 июня венгерские, румынские и финские войска удар наносить не собирались. Финляндия вступила в войну 25 июня, а начала боевые действия 10 июля, Румыния – 2 июля. Естественно и немецкие войска, находящиеся на их территории, выступили в те же сроки. А это 11-я армия с 6 дивизиями (в июле будет добавлена еще одна) и армия «Норвегия» с 4 дивизиями. В резерве германского верховного командования находилось 24 дивизии. В свою очередь, группы армий имели свои резервы (до 3 дивизий). Поэтому реально утром 22 июня могли выступить около 100 дивизий, и исход приграничного сражения зависел оттого, насколько организованно вступят в бой части прикрытия и насколько быстро подойдут дивизии второго эшелона.
    Если подытожить выводы советской военной историографии, касающиеся состояния Красной Армии накануне войны, то легко вычленить главный неустанно и изобретательно доказываемый тезис – подготовиться к войне не успели. И в качестве объективных причин неудач лета 1941 г. советские историки перечисляли, что именно не успели сделать: развернуть, подвезти, достроить, дообучить… Но все ли в этой тотальной недоустроенности было предопределено нехваткой времени? В «Истории Второй мировой войны» написано: «На 1 июня 1941 г. средняя укомплектованность стрелковых дивизий приграничных округов составила: Ленинградского – 11 985 человек, Прибалтийского Особого – 8712, Западного Особого – 9327, Киевского Особого – 8792 и Одесского – 8400 человек» (т. 3, с. 419). Но, наверное, на то и были эти округа «особыми», чтобы встретить врага в полной готовности? «Однако на 1 июня 1941 г. из 170 дивизий и 2 бригад… ни одно соединение не было укомплектовано по полному штату, – говорится в другой солидной работе. – 144 дивизии имели численность по 8 тыс. человек, 19 – от 600 до 5 тыс.» (38, с. 209). Во-первых, это не совсем так. Например, полностью был укомплектован 6-й мехкорпус в Западном ОВО, имевший в своем составе более 1000 танков. Это три дивизии. Во-вторых, что мешало увеличить численность в дивизиях до необходимого уровня боеспособности? Кого, собственно, винить? Не Гитлера же! Но и по численности дивизий данные были тоже сфальсифицированы. Все дело в дате: «на 1 июня…». По сведениям генерала Ю.А. Горькова, работавшего с архивами, к 22 июня за счет призванных на сборы 802 тыс. человек удалось «21 дивизию укомплектовать до 14 тысяч, 72 дивизии – до 12 тысяч и 6 стрелковых дивизий – до 11 тысяч» (15, с. 71). Этот процесс можно было ускорить. Людей в Советском Союзе хватало, но… Разве мог Сталин знать, что война может начаться? Да еще летом, да еще когда Гитлер на Западном фронте оказался в стратегическом тупике. Уже в наше время написано много книг и статей, в которых доказывается, что человеческий ум, особливо гениальный, не мог предполагать о такой возможности. И даже если Сталин собирался коварно напасть на фашистскую Германию, то тем более необходимо было довести приграничные дивизии до штатного уровня. Ведь мало согнать людей в казармы, надо их обучить к предстоящим боевым действиям, а для этого требуется время. Эти дивизии стояли в первом эшелоне, и, по логике, им предстояло штурмовать Берлин и Кенигсберг. Неужели Верховное командование всерьез думало, что мобилизованные в начале войны призывники смогут воевать с опытным вермахтом на равных?
    Немало писалось и о танках старых типов, многие из которых нуждались в ремонте. В июне 1941 г. Красная Армия имела 22,6 тыс. танков, из которых 16,5 тыс. требовали ремонта(!), утверждалось в одной из статей «Военно-исторического журнала» (1990, № 3, с. 5). Этот довод вряд ли может быть принят как смягчающий, так как подготовка к войне не равнозначна подготовке к уборочной кампании, даже несмотря на важность последней. Войска приграничных округов всегда должны быть готовы к бою, тем более в условиях критической международной обстановки. Зато в воспоминаниях участников войны не встречаются сетования на фатальную нехватку запчастей, хотя промышленность потеряла огромные мощности. Получается, что когда «приперло», то уровень снабжения сразу повысился.
    Слабость заключалась не в технике и не в ее количестве – давно доказано, что бьют не числом, а умением. Войскам «чего-то» не хватало и под Сталинградом, и на Курской дуге, и вообще нельзя всерьез надеяться, что вероятный противник даст возможность «пришить последнюю пуговицу к мундиру последнего солдата». Ведь и германская военная машина покатилась навстречу войне с Советским Союзом, имея существенные пробелы в военной технике (было мало средних танков и минометов) и скудные резервы. Исход сражений решала чаще всего боевая выучка войск, хорошая организация дела, нацеленность на решающий результат. И ничего нового в этот давно известный вывод события войн в Корее (1950–1953), Вьетнаме, на Ближнем Востоке (1967, 1973 гг.) не добавили. Исход войны определяется не тем, у кого броня танков потолще, а количество стволов побольше, а состоянием личного состава армии и кругозором государственного руководства. Мотивы же явных фальсификаций и умолчаний в советских исторических трудах понятны. Надлежало представить Советский Союз и его военно-политическую верхушку жертвой агрессора. Иначе у «простых» людей неизбежно бы возник вопрос: почему руководство страны, которое отождествлялось с коммунистической партией, так плохо распорядилось таким мощным арсеналом, созданным трудом этих «простых» людей за счет их безжалостной эксплуатации? Лучший ответ – это снять сам вопрос. И он был снят версией о «неготовности».
    Была ли в комплексе проблем, которые можно назвать феноменом «22 июня», некая фатально-объективная неизбежность поражения? Вопрос с арсеналами оружия мы рассмотрели. Анализ дает отрицательный ответ на вышеприведенный вопрос, ибо оружия и производственных мощностей для их производства вполне хватало, а качество большинства видов оружия находилось на уровне мировых стандартов. Хватало и солдат. Резервы были просто обильными, о которых вермахту и не мечталось. Тогда в чем причина случившегося летом 1941 г.?
    Интересна в этой связи оценка Красной Армии ее противником. Аналитики вермахта невысоко оценивали боевые возможности Красной Армии. В записи обсуждения плана «Барбаросса» в Ставке Гитлера от 3 февраля 1941 г. начальник генерального штаба сухопутных сил Ф. Гальдер констатировал: «Количественное превосходство у русских, качественное – у нас». И объяснил: у противника «много танков, но плохих, наскоро собранная техника» (как это знакомо по нашим плохо собранным автомобилям!). И далее: «Артиллерией русские вооружены нормально… Командование артиллерией неудовлетворительное» (39, т. 1, с. 591). В этих лаконичных фразах – искомые грани истины.
    Полный ответ придется давать на протяжении двух глав, но прежде необходимо отметить чрезвычайно высокую зависимость всего происшедшего от субъективного фактора в лице Верховного командования Красной Армии. Официально во главе ее стоял достаточно опытный, целеустремленный нарком по военным делам С.К. Тимошенко. Генеральный штаб возглавлял талантливый военачальник с развитым стратегическим мышлением Г.К. Жуков. Казалось бы, все в порядке. Но фактическим распорядителем страны и ее вооруженных сил был, конечно, И.В. Сталин, скромно именовавший себя секретарем ЦК. От него зависело утверждение всех стратегических и даже оперативных мероприятий и всех сколько-нибудь значимых кадровых перемещений. Вся пагубность диктаторского всевластия, когда с мнением одного человека ничего не могли поделать знающие, профессионально подготовленные люди, особенно значимо проявилась в ходе событий 1941 г.

Финал политики мира как пролога к войне

    Вечером 21 июня Г.К. Жукову позвонил начальник штаба Киевского округа генерал М.А. Пуркаев и доложил о немецком перебежчике – фельдфебеле, сообщившем, что утром 22 июня начнется вторжение. Тянуть дальше и надеяться на «авось» больше было нельзя. В кабинете Сталина собрались члены Политбюро.
    – Что будем делать? – спросил Сталин, у которого в подобные щекотливые моменты всегда вдруг прорезался вкус к коллективному принятию решений.
    Еще можно было объявить тревогу в частях прикрытия, привести ПВО в боевую готовность… С.К. Тимошенко повторил просьбу о приведении войск приграничных округов в боевую готовность, предложив соответствующий проект директивы.
    – Читайте! – приказал Сталин. Жуков прочитал проект директивы.
    Сталин возразил, мол, такую директиву сейчас давать преждевременно, может быть, вопрос еще уладится мирным путем. Надо дать короткую директиву, в которой указать, что нападение может начаться с провокационных действий немецких частей. Войска приграничных округов не должны поддаваться ни на какие провокации, чтобы не вызвать осложнений (40, с. 243).
    Для государственного мужа, имевшего репутацию гениального, это было непростительным промахом, ведь Гитлер к тому времени атаковал уже семь государств (Польшу, Данию, Норвегию, Голландию, Бельгию, Люксембург, Югославию), не отягощая себя долгими поисками повода для вторжения. Более того, по введенным самим Сталиным законам, действия по срыву мероприятий по отпору врагу, даже в силу каких-то объективных и психологических причин, должны были квалифицироваться как деяния «врага народа». Так был замучен в тюрьме Блюхер, позже расстреляны Павлов, Рычагов, Смушкевич, Штерн… Но сам Сталин в это число так и не попал, хотя, по логике, должен был.
    Новая директива, составленная Г.К. Жуковым и Н.Ф. Ватутиным, предупреждала командование приграничных округов, что в течение 22–23 июня возможно нападение Германии. Ставилась задача, не поддаваясь ни на какие провокационные действия (что подразумевалось под словами «ни на какие», не обговаривалось), встретить в боевой готовности возможный внезапный удар немцев и их союзников. Для этого приказывалось в течение ночи 22-го скрытно занять огневые точки укрепрайонов, рассредоточить и замаскировать авиацию и войска, привести в боевую готовность средства ПВО. И далее Сталин приписал: «Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить».
    Оказалось, что все-таки можно, не вызывая лишнего шума, осуществить меры, повышающие боеготовность войск, но вечером 21 июня они уже безнадежно запаздывали. Выпусти руководство эту директиву 20 июня, ситуация была бы поправима. За сутки 21 июня ее можно было выполнить хотя бы в общих чертах, а так у командования приграничных округов оставались три-четыре часа… Зато Верховное командование как бы снимало с себя ответственность: приказ о приведении войск в боевую готовность отдан!
    Кстати, о перестраховочных приказах. Их накануне войны из Москвы в округа ушло несколько. И все правильные. Например, 19 июня за подписью С.К. Тимошенко и Г.К. Жукова был издан «Приказ о маскировке аэродромов, войсковых частей и важных военных объектов округов». В нем говорилось, что по маскировке аэродромов, складов и других важнейших военных объектов до сих пор ничего существенного не сделано. И требовалось: «категорически воспретить линейное и скученное расположение самолетов»; «аэродромные постройки до крыш включительно закрасить под один стиль с окружающими аэродром постройками»; «бензохранилища зарыть в землю»; «провести (маскировочную) окраску танков, бронемашин, командирских, специальных и транспортных машин». «Проведенную маскировку аэродромов, складов, боевых и транспортных машин проверить с воздуха».
    Все правильно, только что мешало издать такой приказ 9 июня или 29 мая? Почему этот приказ с элементарными вещами и другие ему подобные вышли, когда сделать было уже ничего нельзя? И неужели командиры приграничных частей в разгар войны в Европе узнали о необходимости маскировать технику и склады лишь из приказа наркома обороны и начальника Генштаба? А сами Жуков и Тимошенко когда узнали о существовании такой военной новации?
    Недоуменных вопросов много – ответа нет.
    Около полуночи М.П. Кирпонос доложил о новом перебежчике – немецком солдате 74-й пехотной дивизии, переплывшем реку с сообщением уже о часе нападения – 4 утра.
    Директива из Москвы была передана в половине первого ночи 22 июня и дошла до штабов округа лишь перед самым вторжением. Войска же оставались в неведении до самого начала боевых действий.
    В 3 часа 17 минут из штаба Черноморского флота поступило первое сообщение о начале войны – неизвестные самолеты пытались атаковать корабли. Потом посыпались донесения из приграничных округов об ударах вражеской авиации. В половине пятого утра вновь собирается заседание Политбюро с участием военных. В описании последовавших далее событий слово передаем Г.К. Жукову.
    «…в кабинет быстро вошел В.М. Молотов:
    – Германское правительство объявило нам войну.
    И.В. Сталин опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза. Я рискнул нарушить затянувшиеся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.
    – Не задержать, а уничтожить, – уточнил С.К. Тимошенко.
    – Давайте директиву, – сказал И.В. Сталин».
    Вот так просто, с ходу, была определена стратегия всего приграничного сражения. Один военачальник, не выдержав паузы, предложил быстрое «удобное» решение, другой, не имея никакой информации о масштабах сражения, но дабы не отставать от подчиненного, добавил «решительности». Фактический главнокомандующий, подавленный своим грубейшим политическим просчетом, хватаясь за приятное ему «уничтожить», немедля утвердил предложение. Какую большую роль порой в исторических событиях играет психология момента! Так, без анализа, в условиях дефицита времени было принято первое пришедшее на ум решение, тотчас оформленное директивой, которая, по признанию самого автора, «по соотношению сил и сложившейся обстановке… оказалась явно нереальной, а потому и не была проведена в жизнь» (39, с. 248).
    В наше время почитатели Сталина попытались дискредитировать эти страницы мемуаров Жукова. Мол, все было не так. Разумеется, почти любой мемуарист пытается выглядеть лучше, списывая промахи на других. Но воспоминания Жукова вышли при жизни его участников, так что было кому его опровергнуть. Даже если, боясь партийных последствий, мог сделать записи для внуков, как это сделал Хрущев. Но Жукова никто не опровергал. Остается признать этот эпизод реальным.
    Эпопея с директивами в этот день не закончилась. После полудня Сталин ощутил такой прилив решимости, что на свет родилась директива № 3, отличавшаяся от предыдущей еще большей большевистской боевитостью. Если директива № 2 требовала лишь отбросить врага за государственную границу, то директива № 3 настаивала не более и не менее как на разгроме в двухдневный срок основных сил агрессора и переносе военных действий на территорию противника. Столь абсурдное требование в условиях неотмобилизованности советских войск можно объяснить только шоковым состоянием верхов в этот день. Мнение о возможности подобных мероприятий не спрашивалось не только у фронтовых штабов, но даже у начальника Генштаба.
    Г.К. Жуков только в Киеве, куда он выехал днем как представитель Ставки, узнал о новой директиве из разговора по ВЧ с Н.В. Ватутиным. Сначала Ватутин доложил, что, «несмотря на предпринятые энергичные меры, Генштаб так и не смог получить от штабов фронтов, армий и ВВС точных данных о наших войсках и о противнике». После чего он сообщил, что, несмотря на это, Сталин одобрил проект директивы, предусматривающий переход наших войск в контрнаступление с задачей разгрома противника на главнейших направлениях с выходом на территорию противника. Жуков позволил себе высказать недоумение такому приказу. Ватутин, согласившись с ним, заявил, что это дело решенное. Начальник Генштаба не посмел противиться воле секретаря ЦК и завизировал директиву.
    Она пошла в войска в 21 час 15 минут 22 июня. Эта директива стала новой ошибкой в цепи-удавке, скованной Сталиным накануне войны. Нет нужды доказывать, что преступно планировать столь крупномасштабные операции, не имея ни устойчивой связи с фронтами, ни сведений о противнике, короче, ничего не зная по существу дела. Обычный здравый смысл требует от человека хоть быстро, но оглядеться, оценить ситуацию, прежде чем броситься в гущу драки. Директива № 3 была броском в драку с криком «ура», но накрепко закрытыми глазами. Расплачиваться за эмоциональное настроение вождей пришлось войскам. Руководство страны и вооруженных сил явно оказалось не на высоте, не сумев в экстремальной ситуации найти верное решение. 22 июня подтвердилась поговорка, что «не боги горшки обжигают». «Горшки» обжига войны не выдержали.
    Перед войной на экраны страны вышел кинофильм «Если завтра война». Эта картина интересна тем, что в ней, на фоне плакатных представлений о войне, есть удивительные предвосхищения будущих событий, в том числе с точностью наоборот. Фильм начинается с показа праздничного вечера. Люди отдыхают. Играют оркестры. Воскресенье! А в это время враг по ту сторону границы готовится к удару. В рецензии на фильм автор А. Морев писал: «Он (враг) рассчитывал неожиданным нападением смять Красную Армию, посеять панику среди войск и населения… Страна социализма начеку! Ее невозможно застать врасплох… Фашисты просчитались. Наша страна прекрасно подготовлена к тому, чтобы защитить свой мирный труд. Фильм хорошо показывает нашу готовность… Танки рвут проволочные заграждения противника, давят его орудия, его людей…» (41).
    И вот давно ожидаемая война грянула. Как и посевная – совершенно неожиданно. А что можно было сделать? Как ни странно, этот вроде бы закономерный вопрос почти не обсуждается. Суть тонет в большем числе других вопросов. Что знала и не знала разведка? Сколько было войск с той и другой стороны и т. п. Мы тоже рассмотрели эти вопросы. Но за рамками остается главное: что можно было предпринять накануне войны? Но ответ ясен, если, конечно, желать такой ясности. Войска вдоль границы должны были выполнять ту задачу, которая объективно перед ними стояла: а именно подготовить границу к обороне, а также к переходу в наступление, ибо без наступления нет победы. С сентября 1939 г. прошло достаточно времени, чтобы оборудовать границу к возможным боевым действиям, что с учетом начала мировой войны было вполне естественным шагом. То есть вырыть окопы и траншеи, соорудить блиндажи, огневые точки (дзоты), подготовить позиции для артиллерийский батарей и т. п. У войск в приграничной полосе (1—30 км) одна задача – быть готовыми к боевым действиям без раскачки. Для этого они должны быть укомплектованы по штатам военного времени, иметь противотанковое и противовоздушное оружие, сильную артиллерию, средства для минирования переднего края. На изготовку к обороне у них должны уходить буквально минуты. Для этого и проводят с солдатами малоинтересные, но столь нужные занятия. В случае же перехода в наступление эти позиции (те же окопы, траншеи, блиндажи, командные пункты, связь, замаскированные артпозиции) должны были послужить для подошедших войск. Задача сил прикрытия в случае нападения противника – продержаться несколько дней до развертывания и подхода войск из глубины. Именно так представлялось начало войны в теоретических разработках 30-х гг. Маннергейм схожим образом (только без фазы перехода в наступление) выстроил оборону Финляндии. И сработало! Поэтому разговоры про неготовность Красной Армии в силу подготовки к нападению на Германию или, наоборот, нежелания вступать в войну – это разговор не о том.
    Войска на границе располагаются не ради сельхозработ или гуляний с местными девушками, а только с одной целью – не дать врагу легко прорваться в глубь страны и выявить имеющиеся у противника силы и средства, направления главных ударов. Войск Красной Армии на границе для решения этой предварительной задачи вполне хватало. Сталин с начальником Генштаба и наркомом обороны могли изучать донесения разведки, чередуя их с гаданием на кофейной гуще и раскладыванием гадательных карт на предмет нападения Германии, но войска на границе должны быть готовы к любому повороту событий по той простой причине, что это армия. Но почему-то было сделано все, чтобы в момент нападения солдаты мирно почивали в казармах, а командование не знало, как ему быть. И ни к плану превентивного удара, ни к желанию избежать войны такое положение не относилось. То было просто плохое управление со стороны высшего командования. Но откуда оно взялось, как сложилось это плохое управление?
    О логике управления высшего командования (наркома обороны, генштаба) спорят историки уже несколько десятилетий. Но так и осталось непонятным, почему нельзя было рассредоточить авиацию приграничных округов? Зачем надо тащить войсковую артиллерию на полигоны, ведь научить стрелять командира орудия можно из любой пушки аналогичного калибра? Причем к стрельбам достаточно было привлекать только командиров расчета, так как прислуга орудия занята несложным делом – подносом снарядов, перетаскиванием пушки при смене позиции. Почему за полтора года войска на границе не сделали элементарного – не вырыли траншеи, не оборудовали ротные пулеметные точки? Не приготовили батареи минометов, способные накрыть наступающую пехоту противника (а обнаружить и подавить их, в отличие от артиллерийских батарей, очень сложно)? Да, строились укрепрайоны по последнему слову инженерного искусства. Но такие укрепления дороги, их сооружение требует много времени, в силу этого создать по всей линии границы невозможно. Обычные полевые линии обороны показали свою эффективность в Первую мировую. Разбомбить, разрушить снарядами и бомбами тонкую линию траншей сложно, а вырыть их – дело нескольких дней. Никакого отношения к вопросу, кто на кого нападет первым, подобные работы не имели. У политиков свои проблемы, у армии – свои дела. Даже если Сталин думал только о нападении на Германию, все равно одномоментно скрытно сосредоточить многомиллионную армию невозможно. Требуется время для подтягивания сил. И траншеи, окопы, блиндажи прекрасно подходят для скрытного сосредоточения больших масс пехоты на рубеже атаки.
    Разумеется, можно легко привести десятки аргументов «против», объясняя невозможность приведение войск в нормальную боеготовность множеством причин. Но точно так же можно объяснить любое поражение, любую пассивность. Для примера возьмем «неожиданное» нападение советских ВВС на финские аэродромы 25 июня 1941 г. В атаке участвовало более 500 самолетов. В последующие дни не меньшее число. В итоге с 25 по 30 июня 1941 г. финнами было сбито 51 бомбардировщик и 20 истребителей, а сами потеряли всего один самолет! И это при том, что советские ВВС имели подавляющее превосходство, а финская авиация располагала исключительно самолетами «устаревших конструкций». Вот что значит заранее привести ВВС в боевую готовность, рассредоточить авиацию и затем, используя зенитную артиллерию и атаки истребителей из засад, набирать очки. Ничто не мешало советскому командованию сделать по уму, как финны.
    В иных книгах утверждается, что причина быстрого поражения Красной Армии состояла в том, что она находилась в стадии развертывания и оттого была по существу беззащитна. Этот довод не работает потому, что 120 дивизий, более миллиона солдат, около десяти тысяч танков и десятки тысяч пушек давно уже находились на границе и развертывания не требовали. Требовалось лишь одно – чтобы они выполняли те задачи, для которых предназначались. Однако вооруженные силы оказались в положении «ни войны, ни мира» – войска оказались не готовы ни к нападению, ни к обороне. Налицо некое «вредительство», управленческая дезорганизация. И то был не первый случай «управленческой войны» с собственной страной. Последний по времени подобный парадокс случился 45 лет спустя. Руководству СССР во главе с М.С. Горбачевым, Н.И Рыжковым, А.Н. Яковлевым и Е.К. Лигачевым понадобилось всего три года, чтобы полностью дезорганизовать, а затем парализовать управление в стране. И каждый раз в основе такой «политики» лежали благие намерения, помноженные, однако, на просчеты стратегического характера. Именно это обстоятельство – эффективная борьба руководства с собственной страной во имя великих целей – ставит в тупик историков. Вроде бы надо как-то рационально объяснить такую «политику», но сама иррациональность проблемы ведет к нескончаемым спорам и конструированию самых разнообразных гипотез, в том числе фантастических (деятельность масонов, шпионов, зловредных бюрократов и т. п.). Как объяснить, почему Николай II и его жена всемерно способствовали краху династии, что привело их к гибели, а гибель – к высшему признанию со стороны церкви – объявлению их святыми? Зачем Сталин подставил свое государство и армию, что повлекло за собой тяжелейшую войну, ставшую благодаря этому Великой Отечественной, а Сталин превратился в героя нации? Зачем руководство КПСС обрушило Советский Союз, в то время как китайское в это же время реформами другого типа успешно выводило страну из «казарменного коммунизма»? Получается, в России надо проводить «политику» максимальных издержек, чтобы заслужить благодарную память потомков, которые не знают и знать не хотят, как добиваться побед и свободы без чудовищной платы во имя «самобытной истории» страны, которую «умом не понять»? В попытке ответить на подобные вопросы написаны сотни книг, дано множество вариантов ответов, но прибавило ли это ясности? И главное, есть ли гарантии от повторения подобного в будущем?
    Каждый способ управленческой дегенерации отличался от предыдущих и последующих, но все они имели общую генетику. Попробуем показать ее. Тем более что опыт Великой Отечественной войны уникален тем, что творцы великого поражения затем исправили свои ошибки, сотворив великую Победу, что для современной «угасающей» России является важнейшим обстоятельством, внушающим «метафизическую» (надеемся, не призрачную) надежду.

Глава 3
Время шока. Первые выводы

Плановая неразбериха

    Война редко проходит так, как задумывалось в штабах. Потому говорят: «жизнь сложнее любой схемы». И все-таки одно дело – небольшие отличия задуманного от полученного, другое – полное несовпадение рассчитываемого с действительностью. Начало войны фатально не совпало с советскими планами как в целом, так и в деталях. Предвоенное планирование в Красной Армии, за которое отвечал начальник Генерального штаба Г.К. Жуков, провалилось полностью. Из строевика настоящего штабиста не получилось.
    Приведем несколько фактов.
    Недалеко от города Новоград-Волынский дислоцировалась 41-я танковая дивизия. 22 июня командующий 5-й армии ее потерял! С ней не было связи, и генерал Потапов посчитал ее уничтоженной авиацией. На самом деле, как описывает эту пропажу свидетель того события маршал К.С. Москаленко, «соответственно мобилизационному плану, она ушла из г. Владимир-Волынского в район г. Ковель, но по пути следования попала в болотистую местность, застряла там и не смогла выполнить поставленную задачу. Командир дивизии полковник П. П. Павлов был за это отстранен от должности» (1, с. 25). Получается, что командующий армией не знал задачи военного времени своих соединений, а командир дивизии в мирное время не смог познакомиться с местностью в силу засекреченности мобилизационного плана. А штабисты, получается, прочертили будущее движение дивизии по административной, а не топографической карте. Чтобы не разбираться в этих «нюансах», комдива Павлова назначили козлом отпущения и тем закрыли дело.
    Сам К.С. Москаленко, командовавший в тот момент 1-й противотанковой бригадой, вспоминал, как утром 22 июня он «вскрыл мобилизационный пакет и узнал, что с началом военных действий бригада должна форсированным маршем направиться… на львовское (!) направление в район развертывания 6-й армии» (1, с. 22). Странная задача, учитывая, что львовское направление находилось в сотне километров от места дислокации соединения, и двигаться надо было вдоль фронта. Но путешествовать на юг не пришлось. Раз бригада находилась в расположении 5-й армии, то ее командующий логично рассматривал бригаду как свой резерв. Естественно, он сразу потребовал от Москаленко выдвинуться к границе в полосе его армии навстречу танкам врага. Произошел недолгий спор. К.С. Москаленко подчинился, и 6-я армия осталась без противотанковой бригады. Получается, штабное планирование мирного времени подвело фронты. В то время причину бардака находили быстро: вредительство! И ведь правда похоже! Но раз даже при Сталине дело о непонятной дислокации войск в судебном порядке не поднималось, то и нам придется искать другие объяснения.
    Многочисленные странности, вроде расположенного зачем-то в Бресте большого военного госпиталя вместе с тремя дивизиями на линии возможного артиллерийского огня с одновременным держанием многих частей на почтительном расстоянии от границы, куда им потом пришлось добираться под сильным воздействием вражеской авиации, породили в наше время нескончаемый спор о том, кто на кого хотел напасть первым? Причем если собрать одну группу фактов, то получается, что Сталин готовился ударить первым, если итожить другую группу фактов, то выходит, что многие войска находились в ситуации мирного времени с огромным некомплектом состава и техники, и потому ни о каком нападении речи быть не могло. Они и к нормальной обороне готовы не были. К тому же если Сталин планировал ударить первым, то зачем тратить большие средства на возведение мощных укрепрайонов вдоль границы? Что именно хотели планирующие органы, помещая 1-ю противотанковую бригаду в полосу 5-й армии с намерением передислоцировать ее в случае войны под огнем противника в 6-ю армию, и зачем резко поворачивать 41-ю танковую дивизию, находящуюся в 30 км от границы, на 100 км к северу, подальше от танков Клейста, понять на трезвую голову невозможно. Так что материал для написания «сенсационных книг» по истории 1941 г. еще не исчерпан. Но возможна несенсационная версия: кадровая чехарда, частая смена командующих и начальников штабов соединений привела к тому, что штабисты просто запутались. Одни операторы начинали, другие продолжали, третьи заканчивали (вам, читатель, такой алгоритм «преобразований» ничего не напоминает из более поздних событий?). По ходу терялась нить первоначальных замыслов, зато формировались узлы будущих несуразиц. Так, одни генералы отдали приказ о формировании 1-й противотанковой бригады, определили место дислокации в полосе 5-й армии. Потом, возможно, уже другие начальники пришли к выводу, что ее надо переместить в 6-ю армию. Причина решения понятна: считалось, что противник может нанести удар в тыл львовской группировке с севера. Ударной силой у немцев являются танки, значит, надобно выдвинуть противотанковую бригаду на направление возможного удара. Но в этот момент произошла смена командования, и новые начальники забыли довести решение до логического конца – до перемещения войсковой части. А в мобилизационном плане замысел остался.
    Впрочем, вполне возможны другие варианты логического объяснения управленческого бардака накануне войны. Как, например, объяснить небольшое число вождений и полетов у летчиков и танкистов? В проофициальных исторических работах эти факты выступают в качестве объяснения будущих поражений. Мол, если 54 танкиста во 2-й танковой дивизии имели практику вождения до 2 часов, а 74 водителя до 3 часов, и это еще неплохо, так как в 5-й танковой дивизии 2 часа вождения имели 210 танкистов, то что ж вы хотите от таких частей? (2, с. 24). Но позвольте! А кто мешал гонять танкистов на полигонах? Гитлер запретил? Когда, в каком договоре? В нефтяной державе не хватало бензина и солярки? Неправда, Красная Армия в отличие от вермахта была в куда лучшем положении. Интенсивное обучение ведет к расходу моторесурса? Но зачем беречь тысячи старых машин, вроде Б-2 и БТ-5? Любой инструктор из автошколы объяснит, что прежде чем сесть на дорогой джип, начинающего целесообразно посадить за руль дешевого автомобиля. И если б речь шла о гарнизонах где-нибудь на Урале или в Средней Азии, ничтожная практика танкистов была бы хоть как-то объяснима, но как такое могло случиться в приграничных округах, числящихся «особыми»?
    Можно расспросить спортсменов, как они готовятся к соревнованиям, сколько потов сходит на сборах. А на войне ставки повыше, чем олимпийское золото. Танкисты и летчики должны были дневать и ночевать на танкодромах и аэродромах, каждый день «накручивая» минимум три часа практики. В частях ежедневно проходить тактические учения, до автоматизма доводя координацию действий в звене взвод-рота-батальон, но в мемуарах ничего подобного нет. Никто не пишет, что их гоняли до седьмого пота в преддверии оборонительной или наступательной войны. Шла обычная гарнизонная жизнь. Чем могли заняться солдаты двух дивизий в тесной Брестской крепости? Ясно, что ни стрельб, ни тактических занятий (разве что на ящиках с песком) там не проведешь. А чем могли заняться стоявшие невдалеке танкисты 22-й дивизии? Выехать из ангаров, поизучать матчасть, посоревноваться с заменой траков и вновь загнать танки? Это нужно. Но для этого был зимний период, а летом танкисты должны были находиться не в парках, а на полигонах. Чтобы научиться не только водить машины, но и взаимодействовать в бою, личный состав такого сложного организма, как танковая дивизия, должен пахать не меньше, чем олимпийская сборная. Тем более если планировались боевые действия в 1941 г. Иначе вся эта техника – бессмысленная трата средств.
    Складывается впечатление, что войска в 1941 г. готовили к чему угодно – к парадам, к смотрам, к уборочной, – но не к войне. Сотни танкистов с вождением в 2–3 часа, сотни летчиков с налетом в 10 часов, и прозябающие в казармах пехотинцы – это не боевая армия.
    Предвоенный период оставил много загадок, но и первые недели войны не менее загадочны своей алогичностью. По всем военным уставам наступающая сторона обречена на неудачу, имея перед собой противника с 2—3-кратно большими силами. Но германские дивизии не просто выигрывали такие сражения, но и побеждали с удивительной легкостью. Получалось, что командование и войска были в шоке, более того, это состояние поддерживалось организационной неразберихой, которая шла с самого верха.
    Дезорганизационные приказы исправно сыпались на войска на протяжении всех летних месяцев, не давая им шанса остановить врага. Да и сами войска ничего толкового в бою показать в своей массе не смогли.
    Составим своеобразную сводку событий первых недель войны по фронтам.

Северо-Западный фронт (22 июня – 19 июля): Противостояние сторон и прогноз возможных событий

    Но сначала попробуем представить, какие выводы мог сделать наблюдатель накануне 22 июня, если бы знал численный состав противоборствующих сторон.
    Итак, в состав Северо-Западного фронта входили две армии – 8-я (примерно 40 тыс. человек при 1500 орудиях и минометах) и 11-я (около 75 тыс. человек и 640 орудий и минометов). Их численности явно не хватало ни для своего наступления, ни для отражения чужого.
    Советская группировка представляла собой типичные армии прикрытия, задача которых – сковать силы противника до окончания мобилизации и подхода главных сил Красной Армии. Но силы были слишком не равны, ибо противостоящие им германские 16-я и 18-я армии насчитывали 184 и 225 тыс. солдат соответственно. Значит, советской стороне придется отступать. Исходя из соотношения сил, минимум до реки Западная Двина.
    Но в рукаве командования фронтом был козырь, о котором, как и полагается в игре, германское командование не имело представления. За советскими армиями располагались два мехкорпуса: 12-й с 780 танками и 3-й с 670 танками. Они должны были встретить 4-ю танковую группу с 600 танками. Это означало, что если пехота группы армий «Север» без проблем сомнет стрелковые дивизии Красной Армии, то шансов так же легко выйти на оперативный простор у немцев немного. Правда, в полосе Северо-Западного фронта наступала также 3-я танковая группа. Но она была нацелена на тылы соседнего Западного фронта. К тому же ее должен был встретить полностью оснащенный 6-й мехкорпус Западного фронта (1 тысяча танков). Но даже если б танковые и моторизованные части противника порвали оборону СЗФ, то у Пскова дислоцировался 1-й мехкорпус. Его соединения принимали участие в войне с Финляндией, т. е. имели боевой опыт. Корпус был полностью укомплектован и насчитывал 1030 танков. Исход сражения между ним и прорвавшимся противником был, конечно, предопределен.
    Победе советских танковых войск должна была способствовать авиация. СЗФ имел не менее 800 боевых самолетов против 270 бомбардировщиков и 130 истребителей противника.

Боевые действия

    К чести командующего округом Ф.И. Кузнецова, он пытался предотвратить фактор внезапности. Вот характерные выдержки из приказов штаба округа накануне войны.
    В приказе № 0052 от 15 июня 1941 г. указывалось, что «именно сегодня, как никогда, мы должны быть в полной боевой готовности… Это надо всем твердо и ясно понять, ибо в любую минуту мы должны быть готовы к выполнению любой боевой задачи». А потому в приказе перечислялись меры по недопущению внезапного удара противником, в частности, следовало рассредоточить авиацию и замаскировать самолеты.
    В директиве за номером 00224 того же 15 июня говорилось: «…на случай нарушения противником границы, внезапного нападения крупных его сил… устанавливаю следующий порядок оповещения…» И далее подробно расписывались способы связи. А 18 июня Кузнецов издает едва ли ни решающий приказ (№ 00229) о приведении в боевую готовность ПВО округа, средства связи, с итоговым указанием: войскам быть наготове.
    Однако эти распоряжения ничего не изменили. Организованного сопротивления не получилось. Все пограничные мосты попали в руки противника в полной сохранности. Поэтому к вечеру соединения 4-й танковой группы продвинулись на 60–70 км от границы. Это было возможно только в одном случае – если войска приграничного округа находились на положении мирного времени, что противоречит вышеназванным приказам, либо… происходило что-то другое, пока непонятное.
    Уже через два дня после начала войны 11-я армия, прикрывавшая Каунас и Вильнюс, была рассечена моторизованными войсками противника, что привело к потере управления и связи между частями, уничтожению части запасов боеприпасов, горючего, техники из-за невозможности их вывезти. Положение могло измениться на следующий день, так как противник достиг дислокации войск второго эшелона и прежде всего сил двух мехкорпусов – 12-го и 3-го, которые совокупно имели 1393 танка (из них 109 Т-34 и КВ), что вдвое превышало количество танков в группе Гёпнера (600 единиц). Советские танкисты, казалось бы, имели полную возможность приготовиться, зная местность, а навстречу им катили моторизованные части, ушедшие вперед от основных сил. Осталось только наказать зарвавшегося супостата. Но контратаки успеха не имели. По мнению советских историков, причиной тому было недостаточное артиллерийское прикрытие, слабое снабжение и плохая разведка. Зато воздушная разведка противника заблаговременно доносила о выдвижении наших танков, и противник успевал развертывать противотанковую оборону. Правда, остается непонятным, почему наши войска, находясь на своей территории, не получали надежных сведений о движении частей противника? Почему дивизии, имея под боком дивизионные и армейские склады, оказались плохо снабженными? И почему силы сопротивления 1300 танков хватило всего на пару суток? Может, командование было безалаберным? Но, например, одной из дивизий командовал будущий Герой Советского Союза и командующий фронтом И.Д. Черняховский. Его ни в безалаберности, ни в бездарности не обвинишь. Однако немцы продвигались вперед, как на учениях.
    День 24 июня характеризовался все большим ухудшением обстановки. 3-й мехкорпус, которому ставилась задача выйти в тыл наступающему противнику, не смог этого сделать, так как входившей в его состав 5-й танковой дивизии уже фактически не существовало, а во 2-й танковой дивизии, хотя ей удалось серьезно потрепать противника (прежде всего благодаря танкам КВ, которые оказались не по зубам немцам), кончилось горючее. Попытка организовать снабжение по воздуху не удалась.
    Кстати, проблема горючего из-за уничтоженных складов ГСМ стала одним из объяснений неудач мехкорпусов для Северо-Западного и Западного фронтов. Но так и осталось не объясненным, почему склады с горючим и боеприпасами у границы не были замаскированы и рассредоточены, не имели зенитного прикрытия? Почему хватило одного-двух налетов вражеской авиации, чтобы их уничтожить? Тут даже версия о подготовке превентивного удара не проходит, ведь в любом случае логично было бы ждать ответных действий противника.
    Как бы то ни было, в штабе фронта решили прекратить дальнейшие попытки к наступлению и в ночь на 25 июня начать организованный отход. Остатки разбитых мехкорпусов, на уничтожение которых противнику понадобилось меньше двух дней, выводились в резерв.
    Плохо обстояло дело и с авиацией. За три дня ВВС фронта потеряли 921 самолет.
    У соседней 8-й армии день 25 июня начался под знаком управленческой неразберихи. Если стрелковые части начали отходить на указанные в приказе рубежи, то 12-й мехкорпус, не имея связи со штабом армии и фронта, начал очередную атаку. Лишь во второй половине дня танковые дивизии получили приказ на отход, после чего командир корпуса потерял с ними связь до 27 июня.
    Отход армий фронта превратился в повсеместное отступление, напоминающее бегство.
    26 июня авангард 56-го моторизованного корпуса под командованием Э. Манштейна захватил Даугавпилс и переправы через Двину. Назревал глубокий оперативный прорыв. Но на место разбитой 11-й армии выдвигалась 27-я армия генерала Н.Э. Берзарина, охранявшая до того побережье Прибалтики. Кроме того, к Двине из резерва Ставки перебрасывались 5-й воздушно-десантный корпус и части 21-го мехкорпуса (98 танков и 129 орудий). Десантники в тот же день начали бой за Даугавпилс. С подходом 21-го мехкорпуса бой за город продолжался до 28 июня. Но отбить его не удалось. Хотя 56-й моторизованный корпус не представлял из себя особо могучей силы. Он состоял из одной танковой, одной моторизованной и одной пехотной дивизий. На 22 июня имел 223 танка, причем в основном легкие. На корпус было выделено всего тридцать (!) средних танков (Т-IV).
    Задачей корпуса был захват и удержание до подхода основных сил переправ через Двину, причем отрыв от пехотных дивизий порой достигал 100 км. Однако авантюрный риск оправдался. Попыток перехватить коммуникации не было. Задача была выполнена, что обеспечило дальнейшее быстрое продвижение главных сил группы армий «Север».
    В это время соседний 41-й моторизованный корпус генерала Рейнгардта (две танковые, одна моторизованная и одна пехотная дивизии) в ночь на 29 июня форсировал Двину примерно в 150 км от Риги у Екабпилса. Учитывая тяжелое состояние 8-й армии, Ставка разрешила рассматривать рубеж реки как временный, а основную линию обороны развернуть в районах УРов по старой границе. Командующий фронтом неправильно понял приказ и отдал распоряжение о немедленном отходе (на деле он лишь констатировал существующее положение дел). Вечером 30 июня, узнав о предполагаемом отступлении, Г.К. Жуков поспешил разъяснить смысл указания Ставки – задержать противника на три-четыре дня, а затем уже отступать. Командующий 8-й армии из-за плохой связи смог распорядиться о прекращении отхода и восстановлении утраченного положения лишь вечером 1 июля. Но выполнить его войска были уже не в состоянии. Отступление продолжалось безостановочно.
    На 2 июля фронт располагал всего лишь 154 самолетами и 150 танками. Все могло бы сложиться по-иному, если бы «готовящийся к вторжению в Европу» Сталин согласился придвинуть к границе 1-й механизированный корпус. Фактически это была полностью укомплектованная танковая армия с 1034 танками, к тому же часть личного состава имела опыт боев с Финляндией. Если бы 1-й мехкорпус оказался на пути какого-либо из соединений вермахта – 41-го танкового корпуса (390 танков), 56-го моторизованного (220 танков), – шансов выжить в лобовом столкновении у них было немного. Но 17 и 22 июня дивизии корпуса стали перебрасываться в Карелию. Затем им приказали возвращаться обратно. Куда это соединение прибыло в июле, то уже в уполовиненном, раздерганном составе. После чего то, что осталось от мехкорпуса, незамедлительно бросили в контрнаступление, и он сгинул, как все остальные мехкорпуса, не причинив врагу особых хлопот.
    9 июля немецкие авангарды заняли Псков и 12–14 июля вышли на реку Луга в 150 км от Ленинграда. У противника все шло по плану, ведь по графику дивизии вермахта должны были выйти к Ленинграду 21 июля. Казалось, оставались считаные дни до появления у города вражеских танков. К счастью, у немцев чисто физически не хватало сил. После 600-километрового марша к реке Луге вышли только авангарды танковых дивизий, пехота же сильно отстала. К тому же фронт в полосе группы армий «Север» возрос до 500 км вместо первоначальных 250, значит, сильно упала концентрация войск.
    В это время на Лужский рубеж из Ленинграда было брошено все что возможно: отряды моряков, курсанты военных училищ и впервые – дивизии ополчения, набранные из гражданских лиц старших возрастов и специалистов, освобожденных от службы в армии. Потери ополченцев были особенно велики из-за их необученности и плохой вооруженности. Однако свое дело они сделали – победоносный марш вермахта был остановлен. И сделали это не регулярные части Красной Армии, обильно оснащенные танками и пушками, а «винегрет» из тыловых частей и гражданских.
    Правда, большую помощь обороняющимся оказал редкий по успеху контрудар восстановленной 11-й армии у озера Ильмень. Здесь впервые советским войскам удалось наказать 56-й моторизованный корпус, который постоянно отрывался от основных сил. Немцы двигались вдоль дорог и потому могли быть легко обойдены с флангов. Но советские части на такое долго не отваживались. Паника гнала их наперегонки с авангардами противника. Но время шло, шок проходил. Новые и достаточно обильные резервы вдохновляли на смелые решения. 14 июля части 11-й армии ударили с двух сторон по флангам 56-го моторизованного корпуса и окружили одну из ее дивизий (8-ю танковую). Бои продолжались до 18 июля, и лишь опыт и выучка немецких частей позволили им избежать поражения. Вызволив окруженную дивизию и нейтрализовав дальнейшие удары советских войск, Э. Манштейну пришлось оттянуть корпус назад километров на сорок.
    Бои на Лужском рубеже и у озера Ильмень показали, что столь малыми силами преодолеть новый оборонительный рубеж с ходу немецким авангардам не удастся, и 19 июля фон Лееб отдал приказ о прекращении атак до подхода основных сил группы армий «Север». Северо-Западный фронт получил передышку.
* * *
    В 1940 г. в своей новой книге профессор военной академии Г.С. Иссерсон подробно рассказал, как проводит операции германская армия. В частности, он указал на то обстоятельство, что прежняя теория «армий прикрытия» после событий сентября 1939 г. устарела. Германская армия была отмобилизована в мирное время и нанесла удар по польской армии сразу всей своей мощью. В подтверждении своего вывода профессор приводил цитату из немецкой военной печати: «Стратегия завтрашнего дня должна стремиться к сосредоточению всех имеющихся сил в первые же дни начала военных действий. Нужно, чтобы эффект неожиданности был настолько ошеломляющим, чтобы противник был лишен материальной возможности организовать свою оборону».
    То ли эту книгу Тимошенко с Жуковым не читали, или не сочли автора правым, но войска Прибалтийского округа, привольно разбросанные на протяжении 200 км по фронту и десятки километров в глубину, в лучшем случае тянули на «армию прикрытия». Хотя и без Иссерсона можно было сделать вывод, что раз немецкая армия атаковала Польшу с территории Восточной Пруссии сразу же отмобилизованной, значит, то же самое она может сделать вторично. Поэтому группировка Прибалтийского округа должна была строиться на иных началах. Но… ее подставили под сосредоточенный удар германских войск. Поэтому советские дивизии были смяты в первые два дня войны, а дальше моторизованные войска группы армий «Север» лишь делали свое дело – стремительно продвигались по оперативной глубине советского фронта, не давая выстроить сплошную и прочную линию обороны. Все как в Польше.
    Налицо типичная картина нежелания учиться на чужих ошибках.

Западный фронт (22 июня – 16 июля): Противостояние сторон и прогноз возможных событий

    Наступать против войск Западного округа должны были: на северном участке (район Гродно – Сувалки) – 9-я армия (12 пехотных и одна охранная дивизии – 382 тыс. человек личного состава). На южном фланге (район Бреста) – 4-я армия (18 пехотных, одна кавалерийская и одна охранная – 490 тыс. человек личного состава).
    Главной ударной силой противника являлась 2-я танковая группа. Она насчитывала 850 танков. Из них всего 138 танков Т-IV. Наибольшая часть приходилась на Т-III (541 ед.). Остальные легкие. Были еще огнеметные танки (47 ед.), самоходные установки.
    Личный состав насчитывал 181 тыс. человек.
    Кроме того, из Литвы в тыл Западного фронта должна была ударить 3-я танковая (600 танков и 130 тыс. человек).
    Командование Западного округа в первые дни могло задействовать:
    – против 9-й армии противника – 3-ю и 10-ю армии. В 10-ю армию, помимо шести пехотных и двух кавалерийских дивизий, входило два мехкорпуса – 6-й (1130 танков) и 13-й (280 танков);
    – против немецкой 4-й армии – свою 4-ю армию в составе 7 дивизий (70 тыс. человек, 1657 орудий и минометов) и 14-й мехкорпус, насчитывающий 518 танков.
    Итак, 2-й танковой группе Гудериана предстояло столкнуться с противотанковой артиллерией 4-й армии и пятью сотнями танков 14-го мехкорпуса. Плюс благоприятная для обороны местность: водные преграды и леса. Из этих боев группа Г. Гудериана, по идее, должна была выйти обескровленной. Зато в полосе действия 3-й танковой группы Г. Гота все зависело от того, как «сработают» советские мехкорпуса – 6-й и 13-й, дислоцированные юго-западнее намеченного прорыва, а также танковые дивизии и противотанковая артиллерия Северо-Западного фронта, в полосе которой группа Гота начинала свое движение. Она вполне могла прорваться в тыл Западного фронта, но попадала под фланговой удар 1-го мехкорпуса (1 тыс. танков), дислоцированного под Псковом и вполне способного прибыть в Белоруссию примерно через неделю (расстояние от места дислокации до вероятного места боев около 400 км).
    Ах если бы командование озаботилось еще в мирное время придвинуть корпус ближе к границе, тогда у Гота и Манштейна точно не оказалось бы шансов выжить.
    Но перевес в пехоте и артиллерии не оставлял надежд на парирование удара, тем более при воздействии 3-й танковой группы на фланги и тылы Западного фронта. Это означает, что войскам фронта придется отступать на линию старой госграницы и даже дальше. Но по мере подхода выдвигаемых резервов второго стратегического эшелона при растянутых коммуникациях движение вермахта начнет затухать.

Начало боевых действий

    Как вспоминал И.В. Болдин, занимавший тогда пост заместителя командующего Западного округа, в субботний вечер 21 июня на сцене минского Дворца офицеров шла «Свадьба в Малиновке» (по другой версии – «Тартюф»). На спектакле присутствовало почти все руководство округа, с интересом наблюдая, как красные партизаны ловко обводят вокруг пальца глупых бандитов. «Неожиданно в нашей ложе показался начальник разведотдела штаба Западного особого военного округа полковник С.В. Блохин. Наклонившись к… Д.Г. Павлову, он что-то тихо прошептал.
    – Этого не может быть, – послышалось в ответ…
    – Чепуха какая-то, – вполголоса обратился ко мне Павлов. – Разведка сообщает, что на границе очень тревожно. Немецкие войска якобы приведены в полную боевую готовность…» (3, с. 81).
    Так ли это было или мемуарист немного присочинил, но несносная разведка в течение дня прислала много сведений, противоречащих доктрине Центра о невозможности войны. Командующий 3-й армией генерал В.И. Кузнецов сообщал из Гродно, что вдоль границы вечером сняты проволочные заграждения, а в лесу слышен гул многочисленных моторов. Сообщения с этими сведениями за подписью начштаба округа В.Е. Климовских было передано в Генштаб. Но все напрасно. Никаких мер предосторожности принимать было не велено. Как от камня, брошенного в воду, так от одного человека – Сталина – исходили волны, создающие атмосферу пассивного выжидания, парализующие весь военный организм Красной Армии.
    В 20 часов того же дня командующий и начальник штаба 4-й армии тоже пошли в театр. Но, по свидетельству Л.М. Сандалова (начальник штаба), командарм А.А. Коробков нервничал и даже спрашивал у него: «А не пойти ли нам в штаб?» (4, с. 70). Около 23 часов их вызвал по телефону начальник штаба округа и предупредил, чтобы они были наготове. Коробков вызвал ответственных работников штаба, и последние часы перед войной они провели в помещении штаба армии. А.А. Коробков не имел права поднять тревогу, хотя еще 5 июня в информации из штаба округа сообщалось, что на брестском направлении, т. е. в полосе 4-й армии, находятся 15 пехотных, 2 моторизованные дивизии (3, с. 73). Но вечером 21 июня командующий 2-й танковой группой Гейнц Гудериан мог наблюдать в бинокль, как под звуки оркестра производится развод караула. Приведя эту выдержку из мемуаров Гудериана, Л.М. Сандалов заметил: «Гудериан явно не понимает, что здесь он выглядит как главарь банды, нетерпеливо ожидающий наступления темноты, чтобы напасть на ничего не подозревающую жертву…» (4, с. 90). Можно было бы понять чувства автора, если бы «жертва» не была вооружена танками и орудиями, и в том, что 4-я армия оказалась «жертвой», а не защитницей страны виноват был, конечно, не Гудериан.
    Примерно в половине четвертого ночи Павлов, связавшись с Коробковым, сообщил ему, что ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. На провокацию не поддаваться, лишь пленить их, но границу не переходить. Для этого необходимо привести части в боевую готовность, скрытно заняв доты Брестского укрепрайона и перебазировать полки авиадивизии, приданные 4-й армии, на полевые аэродромы (4, с. 92). То есть Павлов приказал сделать то, что войска были обязаны, исходя из тревожной обстановки, совершить минимум за неделю до начала войны.
    Коробков уже начал было отдавать приказания, когда обрушился шквал огня. Армейская авиация, за исключением двух десятков самолетов, была уничтожена. В это время в штаб армии поступила директива № 1, предупреждавшая о возможности провокационного нападения немцев. А в половине шестого утра пришел приказ-телефонограмма из штаба округа: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых действий приказываю поднять войска и действовать по-боевому» (4, с. 96). Черный юмор войны.
    Теперь все приказы либо запаздывали, либо опережали события. Характерны дальнейшие события в 4-й армии, которые с разными вариациями, но с одним результатом повторялись и в других частях прикрытия Западного фронта.
    В полосе 4-й армии имелось шесть мостов через Буг: два железнодорожных и четыре автомобильно-гужевых. Немцы захватили их, почти не встретив сопротивления. Повторилось то же, что и в Литве. Одним из эффективных способов остановить наступление было установление контроля над переправами, но нигде мосты не стали препятствием для противника. Странно. В Европе уже полтора года бушует война, разведка шлет тревожные сообщения, а приграничные мосты продолжали охранять в режиме мирного времени.
    Кроме того, в результате артиллерийского и авиационного налетов была уничтожена материальная часть артиллерии и большая часть лошадей артполков 6-й и 42-й дивизий, которые должны были оборонять Брестский район. То есть и артиллерия находилась в положении мирного времени.
    22-я танковая дивизия находилась в 3 км от границы. Ее командир с началом артналета, не дожидаясь приказа, самостоятельно стал выдвигать танки к Бугу. Но дивизию накрыла артииллерия. Танки и другая техника большей частью были уничтожены еще в парках.
    Подразделения 28-го стрелкового корпуса, готовившиеся к учениям вместе с 204-м гаубичным полком и 455-м корпусным артиллерийским полком, ночевали в палатках на артполигоне. Когда на них обрушились снаряды, они решили, что это ошибка в учениях, и ракетами и звуковыми сигналами пытались предупредить «своих». Но огонь только усиливался, и тогда до всех дошел смысл происходящего – война!
    К 7 часам утра немцы ворвались в Брест. Бои за город продолжались все утро, но силы были несоизмеримы, и части Красной Армии к полудню отошли. В крепости остались не успевшие отступить воины из 6-й и 42-й дивизий, а также других разрозненных частей. С их именами и связана Брестская эпопея.
    Около 12 часов дня немецкая авиация разбомбила два окружных артиллерийских склада. 4-я армия осталась без боеприпасов. В 14 часов авиация немцев уничтожила большую часть бомбардировщиков на аэродроме в Пинске.
    Такова официальная сводка событий. В наше время ее оспорили ряд исследователей (разумеется, не из обоймы Министерства обороны). В частности, было поставлено под сомнение уничтожение всех складов горючего и боеприпасов, что якобы сделало невозможным длительное сопротивление советских частей. Как было на самом деле, выяснить доподлинно уже невозможно. Ясно лишь одно: 4-я армия ни к каким серьезным боям не готовилась, а вела сугубо мирную гарнизонную жизнь. Однако в тот же день по телеграфу из штаба фронта пришел приказ: «Войска 4-й армии… с утра 23.6.41 г. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Зап. Буг». В помощь из тыла должен был подойти 14-й мехкорпус.
    С какой стати неизготовившаяся армия должна с ходу наступать на противника, о чьих силах никто в штабах не имел ни малейшего представления? Первые приказы из Москвы и Минска носили характер отмазки: «Вы там делайте, что сможете, а мы потом рассудим».
    С утра 23 июня командование армии, исполняя приказ, обсуждать который по Уставу нельзя, попыталось организовать контрудар силами своего мехкорпуса, но в условиях паники и неразберихи ничего, естественно, не вышло. В оправдание командование корпуса сослалось на то, что дивизии были укомплектованы легкими танками.
    Подбор танков в корпусе и вправду был странным. Для масштабных действий необходимы танки разных типов: тяжелые и средние для прорыва обороны и боя с танковыми силами противника. Для преследования врага и быстрого захвата дальних целей (мосты, аэродромы, транспортные узлы) хороши быстроходные легкие танки. Но 14-й мехкорпус имел только легкие танки – 464 Т-26 и небольшое количество плавающих танков Т-37/38. Не танковый корпус, а кавалерийское соединение. Может, его создатели предполагали использовать его для рейда по тылам? Во всяком случае для наступления в лоб мощной танковой группировки немцев корпус мало подходил, и советское командование должно было это знать. Фактически оно подставило танкистов. Не мудрено, что встречный бой закончился поражением корпуса. Но в штабе фронта из-за плохой связи реального положения дел не знали. Д.Г. Павлов 23 июня продолжал требовать разгрома прорвавшихся немецких войск силами 14-го мехкорпуса.
    Зато дивизиям Гудериану удавалось все. Вечером его части овладели Кобрином (в 60 км от границы). В сущности, к концу дня боеспособность 4-й армии как оперативной единицы свелась почти к нулю, и задержать немцев не могла. Утром 24 июня немцы заняли Слоним (около 200 км от границы). 25 июня вышли на старую государственную границу. И это фантастически быстрое продвижение произошло, несмотря на наличие укрепрайона на границе и весьма удобной для обороны местности. Танки Гудериана с легкостью проскакивали «бутылочные горлышки» – дороги, стиснутые лесами, пересекающие их речки с топкими берегами. Занять удобные для обороны рубежи было некому. Советское командование не успевало отслеживать продвижение моторизованных частей противника.
    На правом фланге Западного фронта положение, казалось бы, должно было обстоять значительно лучше. Противник главный удар танковыми клиньями наносил севернее – на стыке Северо-Западного и Западного фронтов. Поэтому у 10-й и 3-й армий было время и силы для организации достойной борьбы с врагом.
    22 июня в 10-ю армию самолетом прибыл заместитель командующего округом генерал И.В. Болдин с приказом на организацию контрудара. Следом, 23 июня последовал приказ Д.Г. Павлова: 6-му мехкорпусу и 6-му кавкорпусу совместно с 11-м мехкорпусом 3-й армии нанести удар по южному флангу прорвавшихся немецких частей.
    Таким образом, два корпуса 10-й армии поворачивали из Белостокского выступа на север, чтобы прямо с марша атаковать наступающую из района Сувалок группировку немцев. Им навстречу должен был ударить 3-й мехкорпус 11-й армии Северо-Западного фронта. Взятую в клещи сувалкскую группировку (т. е. танковую группу Г. Гота) предполагалось окружить и разгромить.
    С оперативной точки зрения замысел не вызывал сомнения. Единственно, чего не было в тех условиях, так это должной организации. Уничтожение запасов горючего, господство в воздухе вражеской авиации, нехватка времени на развертывание обрекли замысел операции на провал. 11-й мехкорпус (360 танков) уже втянулся в бои и не мог использоваться для наступления. По такой же причине не состоялся контрудар 3-го мехкорпуса (670 танков, включая 109 Т-34 и КВ), который был разбит во встречном бою с танками Гота. 36-я кавалерийская дивизия 6-го кавкорпуса была разбомблена на марше и выведена И. Болдиным в лес. Лишь 6-й мехкорпус генерала И.Г. Хацкилевича, используя ночную темноту, начал развертывание в полном составе и к полудню 23 июня вышел к намеченному рубежу. Сбив заградительные заставы немцев, танки устремились вперед. Корпус имел сверхштатную численность – 1131 танк и на треть был укомплектован Т-34 и КВ и потому должен был причинить противнику много хлопот. Во всяком случае, у немецких танковых генералов таких оперативных соединений не было ни в 1941 г., ни в последующие годы. Но 6-й мехкорпус смог лишь одно – героически погибнуть.
    Корпус так и не смог развернуться в боевой порядок, действовал отдельными частями, хаотично. И это странно, ведь для этого корпуса, как и для соседних частей, вроде 6-й кавалерийской дивизии, фактора внезапности не было. Противник просто не знал о существовании столь мощной группировки в белостокских лесах. Главные силы вермахта находились в стороне от дислокации советской группировки, и командование 6-го мехкорпуса могло спокойно приготовиться к боям. Но… Вражеская авиация все и вся разбомбила: склады, радиостанции, а затем сами войска, поэтому, как отчитывались позже вышедшие из окружения начальники, сделать было ничего нельзя.
    25 июня противник сам перешел в наступление, и, несмотря на то что наступали пехотные дивизии, у него все получилось. Немцы сначала остановили 6-й мехкорпус, а затем расчленили его боевые порядки. Расстреляв боезапас и лишившись горючего, танкисты стали уничтожать свои машины. Вечером 25 июня советские части начали отступать из-под Гродно.
    Шесть немецких пехотных дивизий вышли победителями в трехдневном сражении с мощнейшим по списочному составу танковым корпусом и тремя (правда, недоукомплектованными) стрелковыми дивизиями 3-й армии, впервые на Восточном фронте продемонстрировав эффективность и организованность своей противотанковой обороны. Эти качества немецкие войска покажут еще не раз.
    В результате боев 22–25 июня основные танковые и кавалерийские силы 10-й и 3-й армии были разбиты, значительная часть запасов горючего и боеприпасов потеряна. Их фланги были глубоко охвачены моторизованными группировками противника. Деморализованные войска обеих армий начали отдельными колоннами и группами отходить на восток…
    Поскольку дивизии Гота вышли к этому времени к Молодечно (примерно в 100 км от Минска), командованию фронта стала ясна угроза окружения 3-й и 10-й армий, поэтому 25 июня оно запросило Москву дать разрешение на их отход. Верховное командование согласилось, и вечером того же дня соответствующий приказ ушел в войска. Но события развивались еще быстрей.
    Танки Гота уже утром 24 июня захватили Вильнюс, а 28 июня – Минск. Город мог пасть еще раньше, но великолепно проявила себя 100-я стрелковая дивизия генерал-майора И.Н. Руссиянова. Заняв оборону в 10–15 км северо-восточнее Минска, она 26 июня не только успешно отразила атаки авангарда 3-й танковой группы, но и перешла на следующий день в наступление, отбросив его на несколько километров. Лишь подход основных сил немцев заставил стойкую дивизию отступить. Бои дивизии Руссиянова показали, что наши кадровые части при должной организации и руководстве вполне могли дать должный отпор врагу. Об упорном сопротивлении отдельных советских частей писали и Гальдер, и Гот, и другие очевидцы с немецкой стороны. Но то были лишь очаги, а не единая линия борьбы, и хоть они тормозили отдельные наступающие дивизии противника, но в целом их усилия мало отражались на общей стратегической обстановке. Германские войска неудержимо рвались вперед.
    27 июня к Минску вышли моторизованные части из 2-й танковой группы. Через день, 29 июня, обе танковые группировки соединились. 3-я и 10-я армии оказались в окружении.
    28 июня произошла смена командования Западного фронта. Вместо отозванных и затем арестованных Д.Г. Павлова и В.Е. Климовских на пост командующего фронтом заступил генерал А.И. Еременко. Через несколько дней, 2 июля, командование фронтом принял сам нарком обороны с. К. Тимошенко, а А.И. Еременко стал его заместителем. Перед новым командованием стояла задача восстановить рухнувший фронт, овладеть инициативой. Главные надежды возлагались на развертывание армий второго стратегического эшелона.
    Оборону решено было строить по рекам Днепр и Западная Двина с арьергардными боями в междуречье Березины и Днепра, которые должны были прикрыть развертывание войск второго эшелона.
    Возникли проблемы и у немецкого командования. Стремительность продвижения с неизбежным отставанием пехоты вызвала у Гитлера желание приостановить наступление, но Гот и Гудериан убедили его о дальнейшем продвижении на восток, чтобы не допустить создания фронта по линии Днепр – Двина. 30 июня в штабе 3-й танковой группы Г. Гот и Г. Гудериан уточнили взаимодействия своих групп. 3-я тг должна была наступать основными силами на Витебск и Полоцк, 2-я – вдоль шоссе Минск – Смоленск. Так, не зная о планах друг друга, противоборствующие стороны начали состязание на скорость за обладание стратегическим рубежом по линии двух великих рек.
    1 июля был взят Борисов. Мост взорвать, как обычно, не успели, и танки беспрепятственно переправились через Березину. Днем ранее была преодолена оборона отчаянно сражавшихся курсантов военного училища у Бобруйска. Немецкие моторизованные войска устремились дальше. Группа Гота уже 4 июля вышла к Двине у Витебска и южнее Полоцка. Но с какими силами? У Гота было 7 дивизий (четыре танковых и три моторизованных). У его соседа Гудериана – 9 дивизий. Это на фронте протяженностью в 500 км. Им предстояло встретиться с армиями второго стратегического эшелона, знай о которых, Гитлер наверняка приказал бы приостановить дальнейшее наступление до подхода пехоты.
    На участок Полоцк – Витебск выдвигалась 22-я армия генерала Ф.Н. Ершакова с шестью стрелковыми дивизиями. Район Витебска занимала 19-я армия И.С. Конева с шестью стрелковыми дивизиями, центральный участок у Орши – 20-я армия генерала П.А. Курочкина. Ее списочный состав был самым внушительным: девять стрелковых, четыре танковых и две мотострелковых дивизии. Участок от Могилева до Быхова прикрывала 13-я армия с шестью дивизиями. И самый южный район Рогачев – Жлобин 21-я армия генерала Ф.И. Кузнецова с девятью стрелковыми дивизиями. Это был, в сущности, заново созданный Западный фронт. Слабость нового фронта заключалась в том, что новые армии еще не успели полностью сосредоточиться. Немецкое командование, интуитивно бросив вперед моторизованные соединения, сорвало планомерное развертывание советских войск, втягивая их в бои по частям. Но ведь и сами немецкие войска продвигались вперед не единым фронтом, а отдельными колоннами, с большими брешами между ними. Поэтому шансы на хорошую атаку у сторон были равны. Этим обстоятельством решило воспользоваться советское командование.
    С прибытием в состав 20-й армии двух мехкорпусов (один из Московского военного округа, другой – с Украины) решено было немедленно бросить их в контрнаступление во фланг группы Гота. Казалось бы, все сулило успех. Против немецких 7-й и 20-й танковых дивизий, которые даже по штатам не могли иметь более 200 танков каждая, нацеливались 7-й (перед войной насчитывал 950 танков) и 5-й мехкорпуса. Всего 1300 танков. Вполне прилично для контрудара.
    Перейдя в наступление утром 6 июля, они должны были сходящими ударами у Сенно и далее совместным ударом на Лепель (районы между Оршей и Витебском) разгромить противника. Глубина операции планировалась на 130–140 км. Пехотным частям предстояло двигаться вслед за быстро двигающимися корпусами.
    И вначале они успешно продвигались вперед, но… Как писали советские историки, оторвавшись от пехоты, артиллерийских и противовоздушных полков, они вскоре завязли в противотанковой обороне немцев. Каким образом танки могли так фатально быстро отрываться от сопровождения в самом начале операции, тогда как германские танковые соединения уходили вперед на сотню-другую километров без видимого для себя ущерба, ими не объяснялось. Как и то, что дивизии мехкорпусов действовали разрозненно. Несмотря на то что война длилась две недели, дислоцировавшийся в Московской области 7-й мехкорпус не смог выдвинуться так, чтобы занять удачные позиции.
    Все атаки частей корпусов заканчивались безрезультатно и с большими потерями. Противник, в свою очередь, решил ударить по флангам атакующих. 47-й моторизованный корпус из группы Гудериана был повернут на север, нацелившись на левый фланг нашего 5-го корпуса. Уже через два дня мехкорпус был окружен. 10 июля его частям удалось прорвать кольцо и затем отойти за линию стрелковых частей 20-й армии. Отступил с боями и 7-й мехкорпус. Подбитые машины вывезти для восстановления не представлялось возможным. С 6 по 9 июля мехкорпуса потеряли 832 танка! (5, с. 147). В итоге Западный фронт вновь оказался без большей части своих танков, на что потребовалось всего несколько дней!
    Крупнейшему танковому сражению в районе Сенно в 12-томной «Истории второй мировой войны» уделено четыре строчки: сообщалось, что мехкорпуса задержали дивизии 3-й танковой группы на несколько дней (т.4, с. 46). Впрочем, это неудивительно, поскольку это многотомное издание, выпущенное в 70-е гг., отвело описанию боевых действий в 1941 г. всего 70 страниц – объем тощей брошюры! В более обстоятельной и честной, по освещению событий 1941 года, 6-томной «Истории Великой Отечественной войны» танковому сражению уделен один, но зато большой абзац. Сообщалось, что 5-й и 7-й мехкорпуса имели «около 1 тыс. танков старых типов» (т. 2, с. 40). В мемуарах А.И. Еременко цифра занижается до 700 танков (6, с. 29). Но это и понятно, ведь он был в это время командующим фронтом, поэтому он лукавил до конца, объявив, что «противник имел свыше тысячи танков» (там же).
    Причины нивелировать значение одного из крупнейших танковых сражений Великой Отечественной войны были очень веские. Командование Красной Армии уже не могло ссылаться на фактор внезапности, недостаток времени для подготовки удара и тому подобные причины. Оно само выбрало место и время ввода в бой корпусов, само определяло маршруты их движения. Наступление оказалось для противника неожиданным, и он уступал по танкам советской стороне в разы. Кроме того, германское командование вынуждено было вводить свои танковые соединения в бой с ходу, после достаточно длинных маршей.
    Несмотря на все свои объективные преимущества, крах советских мехкорпусов был полным. После окончания сражения все ведшие бой немецкие танковые и моторизованные дивизии продолжили наступление как ни в чем не бывало. Поэтому слово «поражение» не исчерпывает значения свершившегося. Случилось нечто большее. Сражение под Сенно стало самым ярким свидетельством абсолютной неготовности бронетанковых войск Красной Армии к войне. Шло какое-то избиение младенцев – всего за 18 дней Западный фронт потерял 4799 танков, 9400 орудий и минометов, 1777 самолетов (5, с. 147; 7, с. 163, 368).
    Немецкие моторизованные соединения действовали с абсолютным успехом. 10 июля пал Витебск. Глубоко с флангов оказалась охваченной 22-я армия у Полоцка. В это же время, 10–11 июля, дивизии Гудериана форсировали Днепр в полосе 13-й армии. Прорвав оборону, громя тылы советских войск, они вышли на оперативный простор. Чтобы избежать окружения, 22-я и 13-я армии начали отход. Следом вынуждены были отступать и стоящие в центре фронта 19-я и 20-я армии.
    Верховное командование пыталась еще раз овладеть инициативой. Западному фронту было приказано утром 15 июля начать наступление, чтобы отсечь моторизованные соединения противника от его тыла и восстановить фронт. В наступлении должны были принять участие все армии, включая прибывшую 16-ю и переформированную 4-ю. На деле в контрнаступление удалось перейти лишь отдельным соединениям 20-й и 19-й армий (последней ставилась задача отбить Витебск). Но успеха они не добились. Продвижение противника продолжалось. 16 июля 24-я моторизованная дивизия вермахта ворвалась в Смоленск, а 7-я танковая дивизия из группы Гота – в Ярцево. Создалась реальная угроза окружения под Смоленском основных сил центрального участка Западного фронта. В тот же день С.К. Тимошенко сообщил в Ставку: «Подготовленных в достаточном количестве сил, прикрывающих направление Ярцево, Вязьма, Москва, у нас нет. Главное – нет танков» (6, с. 50–51). Правда, не было танков и у 24-й моторизованной дивизии немцев, что не помешало ей ворваться в Смоленск. Но это к слову. Главный драматизм момента заключался в том, что путь на Москву был открыт. Тимошенко еще не знал, что противник, к счастью, не имел надлежащих сил для непрерывного наступления. Пока же ситуация была следующей.
    У Ярцево враг перерезал единственное шоссе и железную дорогу Смоленск – Москва. Связь со Смоленском поддерживалась по лесисто-болотистой местности между Ярцево и Ельней. Ширина горловины достигала не более 30 км, для моторизованных частей сущий пустяк. Но местность не благоприятствовала действию танков, поэтому клинья Гота и Гудериана нацеливались соединиться восточнее, в районе Дорогобужа. Но на это требовалось время, и этим обстоятельством воспользовался К.К. Рокоссовский. Он прибыл на Западный фронт в середине июля, и его сразу назначили командующим особой группой с задачей оказать в районе Ярцево помощь 16-й и 20-й армиям. «На вопрос, какие и откуда будут выделены войска в мое распоряжение, мне назвали несколько дивизий и полков.
    А вообще подчиняйте себе все, что найдете по дороге от Москвы до Ярцево», – был ответ».
    До Москвы оставалось около 350 км. Предыдущие 700 км противник одолел за три недели!
* * *
    Заглянем в книгу Г. С. Иссерсона «Новые формы борьбы» и убедимся, что профессор подробно описал такую ситуацию. В параграфе «Почему поляки не могли создать фронта» написано следующее: «…в тело всей армии глубоко вонзились острия танковых соединений; между группами отступающих войск они прорвались в глубокий тыл… далеко обогнали отходящие колонны…и опередили их на всех важнейших рубежах… В этих условиях все возможности для организации сопротивления отпадают. Фронт не может быть создан, потому что он уже взорван с тыла. Нельзя ведь ставить забор, если изнутри подрублены его устои.
    Глубокая операция, как одновременное поражение всей глубины – операционной базы противника, как быстрое распространение удара в глубокий тыл, реально показала свое огромное действенное значение».
    Именно так получилось и в 1941-м.
    «Польский фронт не был сплошным, и быстроподвижные соединения имели много возможностей для прорыва в глубину в свободных промежутках. При этом они не заботились об очистке территории от неприятеля и уничтожении остающихся очагов сопротивления. Это все предоставлялось следующей позади пехоте. Быстроподвижные соединения сразу выбрасывались вперед на расстояние до 100 км и устремлялись в глубину противника. Ими руководило одно стремление – все дальше вперед, и это в конечном итоге решало исход дела».
    Все так и произошло в Прибалтике и Белоруссии.
    Как бы в ответ Г.К. Жуков в мемуарах написал: «Внезапный переход в наступление в таких масштабах, притом сразу всеми имеющимися и заранее развернутыми на важнейших стратегических направлениях силами, то есть характер самого удара, во всем объеме нами не предполагался. Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Б. М. Шапошников, К. А. Мерецков и руководящий состав Генерального штаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день мощными компактными группировками на всех стратегических направлениях с целью нанесения сокрушительных рассекающих ударов» (8, с. 263).
    Есть там и такие слова: «Крупным пробелом в советской военной науке было то, что мы не сделали практических выводов из опыта сражений начального периода Второй мировой войны на Западе».
    Нет, не читали военачальники Иссерсона. А если и читали, то так, как прочел ее начальник штаба Прибалтийского особого военного округа П.С Кленов. На совещании высшего командного состава Красной Армии в декабре 1940 г. он говорил: «Я посмотрел недавно новую книгу Иссерсона «Новые методы борьбы». Там даются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто – вторжением готовых сил… Я считаю подобный вывод преждевременным…» (9, с. 153). А жаль, поторопился Кленов и был расстрелян Сталиным вместе с Павловым и другими генералами, назначенными ответственными за поражение 22 июня.

Юго-Западный фронт (22 июня – 11 июля): Противостояние сторон и прогноз возможных событий

    Группа армий «Юг» состояла из 6-й и 17-й армий и 1-й танковой группы под командованием Э. Клейста. В ее состав также входила 11-я армия, но она дислоцировалась в Румынии и начала наступление в июле, против войск Южного фронта.
    В 6-ю армию входило 11 пехотных дивизий плюс одна охранная дивизия.
    В 17-я армию – 12 пехотных дивизий.
    1-я танковая группа Э. Клейста насчитывала 800 танков и САУ.
    Им противостояли 5-, 6-, 12– и 26-я советские армии.
    Главные ударные силы состояли из пяти мехкорпусов (4, 8, 9, 15, 22-го). Наиболее сильный 4-й мехкорпус насчитывал 892 танка, из них 414 КВ и Т-34; 8-й мехкорпус – 858 танков, включая 171 КВ и Т-34. Неплохо с танками обстояло в 15-м – 740 машин и 22-м мехкорпусах – 700 танков.
    То есть каждый по числу танков мог соперничать с немецкой 1-й танковой группой. Всего против 800 немецких танков командование Юго-Западного фронта могло противопоставить сокрушительное массу в 4780 танков! Соотношение сил не оставляло никаких шансов 1-й танковой группе на прорыв советской обороны. Вопрос состоял лишь в том, какие потери понесет танковая группа Клейста, уцелеет ли она вообще.
    Немецкая пехота, безусловно, была лучше подготовлена к войне, поэтому, несмотря на отсутствие у нее численного перевеса, должна потеснить советские войска. Вопрос: на какую глубину? Вероятнее всего оттеснить войска Юго-Западного фронта до линии границы 1939 г. и выдохнуться. Ведь войска ЮЗФ непрестанно будут получать мобилизационные пополнения в количестве многих сотен тысяч человек, тогда как у немецкой стороны таких резервов нет.

Начало боевых действий

    В половине третьего ночи 22 июня операторы закончили прием директивы Генштаба о приведении войск в боевую готовность и необходимости занять приграничные укрепления. Но на это требовалось 8—10 часов, а на развертывание всех сил армий не менее двух суток. Поэтому войска Киевского округа также были застигнуты врасплох.
    Главный удар наносила 1-я танковая группа Э. Клейста. Ей предстояло наступать из района южнее Люблина, с выступа, клином вдававшегося на советскую территорию. Направление рассекающего удара дивизий Клейста было почти строго меридиальным в общем направлении на Киев, и проходило оно через города Сокаль, Дубно, Луцк, Ровно, Новоград-Волынский, Житомир, Киев. После чего, передав свой участок следовавшей за ней 6-й армии, танковая группа должна была двигаться вдоль Днепра на юг с целью окружения войск Красной Армии на Правобережной Украине.
    Особого внимания прикрытию люблинского выступа командование Киевского округа не уделяло. 5-я армия генерал-майора М.И. Потапова, прикрывавшая северный участок границы (170 км), и 6-я армия генерал-лейтенанта И.Н. Музыченко, оборонявшая центральный участок (160 км), были смещены от острия выступа, и удар 1-й танковой группы приходился как раз на стык этих армий. Это направление могла бы надежно прикрыть 19-я армия генерал-лейтенанта И.С. Конева, но приказ о ее формировании был издан лишь 29 мая.
    В утренние часы 22 июня в бой вступили пехотные части вермахта, имевшие задачу захватить мосты через Буг, подавить пограничные заставы и, прорвав тактическую оборону, дать возможность танковым частям выйти на оперативный простор. Хотя необходимые переправы были вскоре захвачены, однако задуманного прорыва не получилось. Пограничные заставы и подоспевшие стрелковые части, используя доты укрепрайонов, оказали сильное сопротивление пехоте противника. Прекрасно дралась 99-я стрелковая дивизия, удерживавшая Перемышль до 27 июня, пока не получила приказ на отход. 124-я и 41-я стрелковые дивизии обороняли свои укрепрайона до тех пор, пока не были окружены. Они прорвали кольцо и вышли к своим в начале июля. Эти примеры дают основание утверждать, что если бы заблаговременно наши части были размещены в Перемышльском, Рава-Русском и других урах, немцам пришлось бы значительно дольше преодолевать их, тем самым сузив фронт наступления ударной группировки.
    В полосе наступления 1-й танковой группы сильных укреплений не было, поэтому немецкой пехоте удалось быстрее подавить тактическую оборону погранчастей. Около 10 часов утра германское командование начало вводить в бой части 48-го моторизованного корпуса, который в этот день продвинулся на 20 км.
    День 23 июня начался под знаком директивы № 3, требующей перехода в контрнаступление с решающими целями. Юго-Западному фронту приказывалось сходящими ударами 5-й и 6-й армий, с привлечением мехкорпусов, окружить и разгромить люблинскую группировку противника и взять город Люблин к вечеру 24 июня. Реакцию штаба Юго-Западного фронта на новую директиву описал Г.К. Жуков, посланный 22 июня в штаб фронта в качестве представителя Ставки: «Как я и ожидал, она вызвала резкое возражение начштаба фронта М.А. Пуркаева, который считал, что у фронта нет сил и средств для ее проведения в жизнь. Сложившиеся положение было детально обсуждено на Военном совете фронта. Я предложил М.П. Кирпоносу немедленно дать предварительный приказ о сосредоточении механизированных корпусов для нанесения контрудара по главной группировке армий «Юг»…» (8, с. 251–252).
    Расходилось ли на самом деле понимание Жукова обстановки с директивой или это поздний мемуарный вымысел, неизвестно. Но, вероятно, у него теплилась надежда на волевое решение возникших проблем.
    Тут стоит отметить очередную странность: мехкорпусам ставилась задача, для которой они и предназначались, – прорывом в тыл окружать крупные группировки противника. Вместо этого Пуркаев предлагал незамедлительно отходить. Этим, если вдуматься, он фактически выразил политическое недоверие товарищу Жукову как бывшему командующему Киевским округом и нынешнему начальнику Генерального штаба. Получалось: готовились к войне, формировали танковые колоссы, чертили на картах красные стрелы в сторону Люблина и Кракова, а когда дошло до дела, то ничего, кроме фикции, начальник штаба округа и аналитик по совместительству не видел. И потому предложил: не дурить и отходить туда, откуда пришли в сентябре 1939 г… А казалось бы, ситуация для охвата была неплохой. Ударные силы немцев шли вперед, мощные мехкорпуса могли ударить им в тыл, нацелившись на такие лакомые куски, как армейские штабы, склады, линии снабжения, аэродромы. В случае прорыва Клейсту стало бы не до наступления. Пришлось бы останавливаться и поворачивать часть сил назад. Но командование Красной Армии с мирного времени демонстрировало странности, объяснить которые с позиций формальной логики весьма затруднительно.
    …Хорошо бы поставить такой эксперимент. Дать десяти школьникам младших классов, ничего не знающим про войну, задание: определить, где вероятнее всего враг будет наносить главный удар на Украине? Готов спорить, что не восемь или девять, а все десять ребят укажут на Люблинский выступ. Просто потому, что наступать толком больше неоткуда. И если дяди в погонах изучат карты, то тоже вынуждены будут согласиться с мнением ребятишек. Потому что если противник возьмется наступать главными силами севернее выступа, вдоль Припятских болот, то придется форсировать большое количество речек с топкими берегами. Есть, правда, неплохой участок – железнодорожная линия Ковель – Киев, вдоль него немцы тоже наступали. Но ширина его относительно небольшая, которую легко перекрыть укрепрайоном и прочими противотанковыми средствами. При желании, конечно. Если же наступать левее Люблинского выступа – у Львова, то получится выталкивание войск из почти готового «мешка». Непрактично. А вот прыжок с Люблинского «балкона» открывает заманчивые перспективы: по широкому, ровному коридору с хорошими дорогами можно двигаться на Киев, Крым, Одессу, в тыл львовской группировки, ибо все эти направления кратчайшие.
    Граница вдоль люблинского выступа тянется примерно на 100 км. Там и надо было строить УРы, ставить противотанковые пушки на танкоопасных направлениях, создавать минные поля в полной уверенности, что затраты не пропадут втуне. Будет ли Юго-Западный фронт наступать или обороняться – неважно. Люблинский выступ при любой ситуации будет пассивным участком со стороны ЮЗФ и районом для наступления или контрудара для противника. Потому логично было поставить там специальную армию с задачей держать фронт. Будет противник наступать, надо только сковать его силы и ждать, пока соседи встречными ударами не сомкнут кольцо позади его. Причем держать оборону намертво нет необходимости, можно понемногу отступать от одного подготовленного рубежа к другому, втягивая ударные силы врага в бои. Так соседям легче будет провести операцию на окружение. А раз так, то советское верховное командование сделало… совершенно наоборот! Никаких законченных укрепрайонов на острие люблинского выступа не было. И никакой отдельной армии.
    Люблинский выступ – это стык между 5-й и 6-й армиями. А значит, самый слабый участок, ибо основные силы и средства располагаются обычно ближе к центру армий. И вот 22 июня противник нанес свой главный удар почему-то не через Припятские болота, не через Карпаты, а использовал пригодный для массированной танковой атаки Люблинский выступ. Для советского командования это стало полной неожиданностью. Шоком.
    «Из анализа поступивших к ночи на 23 июня данных, – вспоминал И.Х. Баграмян, – стало все яснее вырисовываться, что главный удар враг наносит… в полосе 5-й армии и на ее стыке с 6-й армией, в направлении на Луцк и Дубно» (10, с. 94). Анализ из серии: «кто бы мог подумать, что зимой снег начнет падать».
    В такой ситуации, да еще когда дело касается воспоминаний, остается одно – лукавить. И Иван Христофорович вынужден был вписать в мемуары следующую «аналитику»: «Соотношение сил вообще было не в нашу пользу… На направлении главного удара гитлеровцев в 250–300 километров от границы располагались 9-й, 19-й механизированные корпуса. По общему числу танков все наши четыре (так в тексте. – Б.Ш.) мехкорпуса не уступали противнику, но это были в основном старые машины учебно-боевого парка. Новых танков КВ и Т-34… во всех четырех (!) корпусах насчитывалось 163. А противник имел 700 танков новых образцов» (10, с. 100, 101).
    В новые образцы германской бронетехники И.Х. Баграмян записал 230 танков Т-I и Т-II и 50 командирских танков, вооруженных пулеметами. Иван Христофорович будет и дальше толковать про новые образцы, вроде следующего пассажа: «Фашистская группировка насчитывала около 350 танков новых образцов. Казалось бы, что с ними может поделать одна наша танковая дивизия неполного состава, имевшая на вооружение большей частью устаревшие машины» (10, с. 121). А как прикажете еще выкручиваться, раз в штабе прозевали возможность удара со стороны «люблинского балкона»?
    22 июня начальник Генерального штаба Г.К. Жуков вылетел в штаб Юго-Западного фронта, чтобы помочь решить головоломную задачу: как парировать удар там, где его не ждали. Но и опытный Жуков не сумел ее решить. Дивизии Клейста прорвали центр Юго-Западного фронта и устремились к Киеву, расчленяя фронт на две части.
    Итак, отсутствие прикрытия на стыке 5-й и 6-й армий и определило поражение Юго-Западного фронта. Брешь могли закрыть перебрасываемые 16-я и 19-я армии, но их уже в начале июля забрали для обороны Смоленска, и киевское направление так и осталось «дырявым». Дыру затыкали разными попадавшимися под руку частями, но без особого успеха.
    И.Х. Баграмян постарался объяснить странное пренебрежение Люблинским выступом. Выглядело у него это так: Мы «считали наиболее важным краковско-львовское направление. Нам думалось, что именно здесь, где проходила мощная железнодорожная магистраль, ведущая из глубин Польши на Львов, и была хорошо развитая сеть шоссейно-грунтовых дорог, фашисты прежде всего сосредоточат свои силы…..и мы рассматривали (Львовский район. – Б.Ш.) как выгодный плацдарм на случай нашего перехода к широким наступательным действиям» (ау, В. Суворов: еще одно доказательство жутко агрессивных намерений Красной Армии. – Б.Ш.). А вот другому оперативному направлению – люблинско-луцкому – мы не придали должного значения. Хотя здесь граничившая с нами территория… довольно глубоко вдавалась на восток… но к этому выступу с запада не было хороших подходов. И трудно было представить себе, что именно этот район фашистское командование использует для сосредоточения своей крупной наступательной группировки» (10, с. 122–123).
    «Трудно представить»… Прямо Арденны с их горами, а не равнинная местность. Так и повелось у нас: сначала делаются несусветные ошибки, после чего разводятся руки с неизменным восклицанием: «Вот видите, мы в последствиях не виноваты, так сложилось». Да как же не виноваты, раз вы же и соорудили проблему? «Нет, не виноваты, – подхватывают сердобольные историки, – ибо не разгадали, не разглядели, не додумали, не доукомплектовали, не довезли, не доистребили (или, наоборот, переистребили), а потому какой с этих товарищей (господ) спрос? Сплошь одни тяжелые объективные обстоятельства». Странная логика.
    Однако то, что «не могло быть, потому что быть не могло», случилось. И бывший начальник оперативного отдела штаба фронта сокрушался: «Более двадцати дивизий 6-й полевой армии генерала Рейхенау и 1-й танковой группы генерала Клейста против пяти наших дивизий…!» (9, с. 94). Но там могли стоять и две дивизии, и одна, и просто инвалидная команда. Тогда было бы еще больше оснований недоумевать: «Чего вы от нас хотите?» А можно было поставить в засаду тысячу пушек из имевшихся у округа почти восьми тысяч орудий и хотя бы пару сотен танков из тыловых 9-го и 19-го мехкорпусов и прикрыть позиции минными полями, и тогда не пришлось бы сокрушаться по поводу невесть откуда взявшихся полчищ врага. И вообще, чем держать в мехкорпусах массу изношенных и устаревших танков вроде БТ-2, БТ-5, Т-26, лучше бы их использовали в качестве бронированной мобильной артиллерии на границе, в том числе в укрепрайонах. Но для этого надо было поверить, что местность восточнее Люблина способна принять в себя пару десятков вражеских дивизий.
    А с другой стороны, в Генштабе вроде бы видели опасность со стороны Люблинского выступа. На опубликованных картах, отражающих планируемую дислокацию группировок Красной Армии на 1940 г., Люблинский выступ прикрыт отдельной армией. Стоит и ее номер – 20-я (см. 11, с. 105). Но к 1941 г. такая армия с карт исчезла. Кто же аккуратно ластиком стер «ненужную» армию? Более того, в «Записке об основах стратегического развертывания вооруженных сил СССР» наркома обороны с. К. Тимошенко и начальника Генштаба Красной Армии Б.М. Шапошникова, представленной Сталину в августе 1940 г., в параграфе «Вероятные оперативные планы противника» прямо говорится: «Вполне вероятен… удар… на Дубно, Броды с целью выхода в тыл нашей Львовской группировке…» (12, кн. 1, с. 182–183). Так в чем же дело? Есть опасность – предотврати ее.
    Возникает дилемма: верить объяснению Баграмяна или не верить? А именно про чрезвычайно мощную железнодорожную магистраль, идущую от Кракова к Львову, и отсутствие дорог в окрестностях Люблина, превращающих этот район в глухой таежный угол? И хочется, и колется… Уж больно странностей много набирается (дальше приведем и другие). Тем более, в той же «Записке…» Тимошенко и Шапошников, еще не зная о непроходимости Люблинского выступа, писали о возможной дислокации ударной группировки: «…к югу от устья р. Сан – до 50 пехотных и 5 танковых дивизий с основной группировкой их в районе Холм, Томашув, Люблин» (12, кн. 1, с. 183).
    И ведь угадали точно: у Клейста было именно пять танковых дивизий!
* * *
    На совещании командования фронта с Жуковым в ночь на 23 июня начальник штаба ЮЗФ Пуркаев при молчаливом согласии Кирпоноса предложил незамедлительно отвести войска на старую границу. Странное предложение. Фронт располагал несколькими сильными мехкорпусами (4, 8, 15-й), специально предназначенными для мощных рассекающих ударов. А тут, еще не зная результатов боев на других фронтах, будто понимая фиктивность этих «бумажных тигров», командование Юго-Западного фронта в первый же день войны предлагало не считать их наступательным инструментом. Получается, что по крайней мере Пуркаев знал истинное положение дел в «танковых армиях»?
    Жуков закономерно отверг заявку на отход (Сталин бы точно его не понял) и выбрал вариант контрудара. Но, судя по тому, как он импровизационно свершался, видно, что никаких заготовок в мирное время не делалось. А шанс был! Именно в это время 41-я стрелковая дивизия генерал-майора Г.Н. Микушева, находившаяся на северном фасе Львовского выступа, вторглась на территорию польского генерал-губернаторства, продвинувшись на несколько километров. Удар в тыл крайне обеспокоил немецкое командование. «Начальник штаба 17-й армии даже попросил перебросить на помощь 295-й и 24-й дивизиям 13-ю танковую дивизию» (13, с. 121). 13-я танковая дивизия из группы Клейста аккурат наступала на Киев…
    Если Жуков, как бывший командующий Киевским округом, посчитал, что незачем городить лишнее оперативное объединение напротив Люблинского выступа, а все силы отрядить в «наступающие» 5-ю и 6-ю армии, то откуда смятение в штабе ЮЗФ 22 июня? Надо было применить халхин-голский вариант – бить по флангам!
    А может, отсутствие надежного прикрытия Люблинского выступа являлось частью гениального плана по заманиванию врага? Пусть, мол, основная масса ударных сил уйдет вперед, а в это время, как на Куликовом поле, из засады в тыл им выскочат мощные механизированные корпуса и, в соответствии с директивой № 3, сомкнут свои акульи челюсти в районе Люблина. Вот вам и Канны в чистом виде! Да и моторесурс большинства танков позволял уверенно двигаться лишь на 150–200 км, а расстояние до Люблина по прямой меньше 150 км. Логика мышления в таком случае могла быть примерно следующая: «Враг наступает на Киев? Нехай наступает. У него свои дела, у нас свои. Мы, как и планировали в мирное время, ударим на Люблин и перехватим все коммуникации наступающих. И посмотрим, сохранится ли у солдат противника охота к дальнейшему движению вперед. Им навстречу будут выдвигаться дивизии 19-й и 16-й армий вкупе с 5-м мехкорпусом (а это 1 тыс. танков!), другие мобилизованные части. Так что пусть хоть до Сибири двигаются своим ходом, где их ждут гостеприимно распахнутые ворота лагерей, а у нас после занятия Люблина открывается заманчивая перспектива ударить в тыл группировки, наступающей в Белоруссии. И там противнику станет не до Минска и Смоленска. Нужно будет оборонять варшавское направление, да и Берлин будет уже в радиусе действия средних бомбардировщиков».
    (Мимоходом отметим, что приказ о передислокации 16-й армии и 5-го мехкорпуса был отдан 25 мая. А что мешало отдать его 15-го или 5 мая? Тогда войска успевали бы к началу боев на границе. Ведь после заключения в апреле договора о нейтралитете с Японией делать им на монгольской границе было нечего. Да и приказ на выдвижение к границе для 19-й армии можно было отдать не 29 мая, а много раньше. Северо-Кавказскому военному округу ничто не угрожало. Но Генштаб почему-то не спешил).
    Собственно, и достигать Люблина не было особой необходимости, достаточно было выйти на коммуникации ударной группировки противника, т. е. углубиться на 50–70 км, чтобы вызвать панику в германских штабах и заставить германское командование повернуть наступающие танковые дивизии обратно. Увы, ничего подобного не планировалось и ни о чем таком не мечталось. Мехкорпуса стали выводиться из Львовского выступа, чтобы они… догнали дивизии Клейста! 300 м кружным путем – не помеха!
    Представим себе двух человек. Они стоят плечом к плечу, только один лицом на восток, другой на запад. Раздается выстрел стартового пистолета и человек, обращенный к востоку, устремляется вперед. Надо его остановить. Какие возможные действия? Думается, практически любой мужчина чисто инстинктивно не кинется обегать его, чтобы попытаться остановить, попадая под его кулаки. Проще пристроиться сзади и ударить по ногам. Прием назыв