Скачать fb2
Любовь до гроба

Любовь до гроба

Аннотация

    Любовь оправдывает все… Так ли это? Юные влюбленные ответят: разумеется! Но светское общество, увы, придерживается совсем иных взглядов. А его мнение куда весомее!
    Эту нехитрую истину еще предстоит постигнуть молодой гадалке Софии Черновой. По воле судьбы ей придется вместе с огненным драконом и мировым судьей искать загадочного убийцу, заставляя жителей провинциального городка изнывать от любопытства и делиться пикантными сплетнями. Ведь соперничество дракона и мирового судьи из-за привлекательной гадалки, равно как и расследование таинственных событий в библиотеке, – такая благодатная почва для разговоров!
    Личные счеты, денежные затруднения, политические интриги… и это отнюдь не полный перечень версий убийства. Но Софию беспокоит другое. Что сильнее – доводы рассудка или голос сердца? Респектабельность или страсть?
    Руны не могут одного: раскрыть ворожее тайну ее собственных чувств…


Анна Орлова Любовь до гроба

Глава 1

    «Достопочтимая госпожа Чернова!
    С прискорбием извещаю, что Ваш супруг третьего дня погиб, покрыв себя неувядающей славой.
    Он заслонил меня собою и тем самым спас мне жизнь в стычке у берегов Муспельхейма[3], за что посмертно награжден орденом Анны третьей степени.
    Понимая, скольким обязан лейтенанту Чернову, я попытался выхлопотать для Вас пенсион, однако командование, к сожалению, оказалось глухо к моей просьбе.
    Примите мои искренние соболезнования.
С уважением, капитан Эйлинд Рарваррсон».
    София промокнула набежавшие слезы, бережно сложила бумагу и спрятала в ридикюль.
    Письмо, перевернувшее всю ее жизнь, – короткие формальные фразы, за которыми стояла неизвестность и нищета…
    Право, неувядающая слава павшего супруга – сомнительное утешение для вдовы! Тем паче что к оной глории не прилагалось ни малейшей помощи от Родины, во имя которой сложил голову кормилец семьи. Видимо, Вальхалла, обитель павших героев, сама по себе мыслилась достаточной наградой.
    В памяти Софии Черновой в мельчайших деталях всплыл тот страшный день, когда ее настигла трагическая весть о гибели мужа. Времена были неспокойные, хрупкий мир с Муспельхеймом то и дело нарушался, грозя новой войной. Корвет «Громовержец», отнесенный штормом к вражеским берегам, был вынужден ввязаться в стычку с превосходящими силами противника. Бог войны Тюр и повелитель ветров Ньёрд в тот день благоволили «Громовержцу», однако его изрядно потрепали. Среди павших оказался и лейтенант Чернов.
    Хотя минул уже не один месяц, душевная рана от этой потери все еще не зажила. Молодая женщина с величайшей осторожностью извлекла из сумочки последнее письмо мужа, которое повсюду носила с собою вместе с известием от капитана, и вновь вчиталась в знакомые строки:
    «Дорогая моя госпожа Чернова! Спешу обрадовать Вас известием о двухмесячном отпуске, который предоставили мне для поправки здоровья. Не волнуйтесь, я почти полностью оправился после болезни, однако командование сочло нужным дать мне увольнительную. Я сойду на берег в следующем порту. С нетерпением ожидаю встречи с Вами».
    Далее следовали изъявления нежных чувств и пространные рассуждения о хозяйственных вопросах.
    К сожалению, супругам было не суждено увидеться вновь. Перспективы счастливой семейной жизни в один миг оказались разрушенными, убедительно показав, сколь хрупка человеческая жизнь и капризна судьба.
    Спрятав драгоценную эпистолу, София поспешила дальше. Она давно изучила этот путь до последней колдобины, и ходьба нисколько не мешала ей предаваться воспоминаниям.
    Молодая женщина улыбнулась, с ностальгией вспоминая, как Андрей Чернов с трудом подбирал слова, делая ей предложение… Как нежно улыбался, глядя на свою смущенную невесту… Как уехал, когда закончился короткий отпуск, оставив растерянную юную жену в своем поместье…
    За годы замужества София привыкла к почти непрерывному одиночеству, но все же тосковала по Андрею. Их связывало истинное супружеское уважение. Она постоянно вспоминала мужа, чем несказанно раздражала свою строгую начальницу, которая полагала, что скорбь надлежит держать в себе, дабы не мешать плодотворной работе.
    Госпожа Чернова поежилась и снова пожалела, что не надела теплое манто. Утро выдалось ясным, но весьма прохладным, и разыгравшийся ветер норовил заглянуть под юбки вдовы. Богиня солнца Соль благосклонно взирала на мир с небес, из-за чего Софии пришлось раскрыть зонтик, чтобы уберечься от солнечных лучей, и от этого будто мрачная туча накрыла ее лицо. София вздохнула: в своем безрадостном наряде она казалась самой себе угольно-черной кляксой, неуместной среди ликующих весенних красок, но правила приличий обязывали ее строго соблюдать ненавистный траур. Как будто скорбь – это знамя, гордо выставляемое напоказ…
    Молодая женщина миновала столб с высеченными на нем рунами альгиз и раидо – пожелание доброго пути, а также с витиеватой надписью: «Бивхейм». Идти оставалось совсем немного.
    София продрогла и мечтала о горящем камине и чашке горячего чая. Взглянув на часы, приколотые к ленте на груди, она слегка ускорила шаг. Госпожа Дарлассон – хозяйка библиотеки и нанимательница госпожи Черновой – как и все гномы, трепетно относилась к соблюдению пунктуальности, а потому вдова старалась являться чуть раньше, дабы не давать повода для упреков и нотаций.
    Пытаясь отвлечься от грустных дум, София огляделась вокруг.
    Городок более всего напоминал цветник: в темной зелени садов тут и там проглядывали дома из брусвяного[4] камня и дорогого привозного алебастра, будто яркие пионы в обрамлении кружевных листьев.
    Бивхейм находился в изрядном отдалении от столицы, а потому считался захолустьем. Приезжие большей частью интересовались происхождением этого поселения лишь потому, что старая легенда гласила, что оно построено на том самом месте, где когда-то находился один конец Биврёста. Радужный мост был разрушен во время Рагнарёка, но с тех пор миновало более трехсот лет, и истории о нем стали походить на сказки. Словом, это было красивое старинное предание, которое тешило тщеславие уроженцев этих краев.
    Второй достопримечательностью Бивхейма являлась публичная библиотека – немалая редкость для провинциального городка даже в нынешние просвещенные времена. Именно туда спешила София.
    По счастью, ей не требовалось идти через весь город, поскольку бывший особняк господина Тарлея Дарлассона (нынешняя библиотека) располагался в предместье Бивхейма. Гномы обычно предпочитали жить в тишине, близ полей и ферм.
    Отворив калитку, госпожа Чернова остановилась, любуясь открывающимся видом. Величественное здание из белого камня, украшенное пышными лепными узорами, напоминало свадебный торт. Дом в эту пору был особенно красив в обрамлении яблонь, усыпанных бело-розовыми цветами. Вдоль дорожек распустились гиацинты, яркие тюльпаны и желтые нарциссы.
    Солнечный день походил на кусок пирога, истекающего медом и абрикосовым соком. Волнительное предчувствие чудес вдруг охватило Софию. Недавняя печаль исчезла, молодой женщине внезапно захотелось спеть что-нибудь легкомысленное и радостное, закружиться в танце. Ветер раскачивал ветки, они как будто приветливо кивали и звали за собой…
    С трудом сдержав порыв, госпожа Чернова отругала себя за несвоевременные мысли, аккуратно расправила складки платья и поправила выбившиеся из-под чепца волосы. «Это всего лишь весна, – решительно сказала она себе, – которая каждый раз обещает, но всегда обманывает…»
    Вздохнув, София направилась к черному входу. Она не заметила зевак, столпившихся у парадного и поглощенных обсуждением сенсационного события.
    Жизнь в глубинке обладает определенной прелестью, в особенности для тех, кто окончательно устал от пыли, копоти, шума и многолюдности столицы. В Альвхейме немало соблазнов и забав, но и в провинции тоже найдется, чем привлечь благородных особ. Свежий сельский воздух, обильная здоровая пища, краснеющие премилые барышни и живописная местность способны прельстить заезжего гостя и заставить его провести сезон вдали от города.
    Величайшим огорчением служит лишь то, что здесь слишком мало развлечений и новостей, способных занять умы общества. В двадцати аристократических семействах, проживающих неподалеку, не может постоянно происходить нечто интересное и достойное обсуждения, а потому дамам и джентльменам приходится по нескольку недель кряду обговаривать одно-единственное событие вроде бала или помолвки.
    Однако и в сонном бытии этого тихого городка случаются драмы и романтические истории, курьезные происшествия и даже скандалы. Провинция лишь кажется местом, где никогда ничего не случается, а на самом деле под плотным покровом благопристойности и приличий кипят страсти.
    Но нынче стряслось неслыханное: в Бивхейме произошло убийство и пожар. Чем не сюжет для готического романа: ночь, гроза, беснующееся пламя и злодей, крадущийся в тени? Правда, следует признать, что той ночью пожар быстро погасили, но сухие факты никогда не привлекали обывателей, служа лишь пищей для самых причудливых слухов.
    Итак, София, не подозревая о случившемся ночью, направилась прямиком к задней двери в библиотеку…

Глава 2

    Доносящийся от парадного входа шум в такой час показался Софии несколько странным, но поразмыслить об этом она не успела.
    Приблизившись к дому, вдова с немалым удивлением узрела полицейского, который скучал возле задней двери, даже не пытаясь проявить бдительность. Да и перед кем, собственно, ему выпячивать грудь? С этой стороны могли прийти только слуги и дамы-библиотекари, а никак не начальство, перед коим следовало изображать усердие. Констебль Лазарев служил в управе уже лет двадцать, а потому не был преисполнен почтения и служебного рвения.
    Служитель закона заметил госпожу Чернову, лишь когда она подошла к нему почти вплотную.
    – Здравия желаю, – вытянулся он во фрунт, браво козырнув.
    – Здравствуйте. Рада вас видеть, – ответствовала София, рассеянно кивнув. Полицейский заставил ее очнуться от благолепия весеннего солнечного дня.
    Госпожа Чернова осторожно поинтересовалась:
    – Скажите, что случилось?
    Констебль заколебался. Разумеется, выбалтывать служебные тайны строго воспрещалось, но слишком велико было искушение предстать перед хорошенькой дамой в качестве осведомленной персоны.
    Он приосанился и признался, невольно заговорщицки понижая голос:
    – Убийство.
    – Убийство?! – вскричала молодая женщина, в волнении сжав жалобно хрустнувший зонтик. – Но этого не может быть! Кто… погиб?
    Голос Софии дрогнул, и она требовательно взглянула на полицейского.
    – И еще пожар! – присовокупил полицейский весомо, наслаждаясь своей ролью.
    – Расскажите подробнее, – попросила госпожа Чернова требовательно, но констебль, очевидно, вспомнил об угрозе нагоняя от инспектора.
    – Не велено, – с явным сожалением признался он, поспешно распахнув дверь.
    Госпоже Черновой ничего не оставалось, кроме как поблагодарить его за любезность и прошествовать в дом.
    Здесь царила лаконичная простота и геометрическая ясность форм. В ярком дневном свете комната казалась холодной и неуютной. Белоснежные беленые стены, льдистое сверкание люстры, темная мебель – будто подтаявший по весне сугроб, сквозь который проступила земля.
    София в некоторой растерянности остановилась на пороге.
    В комнате было непривычно тесно и шумно. Вероятно, присутствующие пребывали в растерянности, пряча замешательство за суетой, будто животные в зверинце, внезапно выпущенные из клеток. Мрачный инспектор Жаров вполголоса беседовал с констеблем Фергюссоном, госпожа Дарлассон рыдала в углу, а вокруг нее суетился доктор Верин, в своем неизменном парике напоминающий спаниеля. Взбудораженная барышня Юлия Гарышева, вторая дама-библиотекарь, незаметно подслушивала разговор полицейских и кусала губы, явно с трудом удерживаясь от расспросов и комментариев.
    София вдруг обратила внимание на царящий вокруг беспорядок: букет увядших тюльпанов в вазе, разбросанные подушки, неубранная посуда на чайном столике… Пожалуй, именно это убедило ее в серьезности происходящего – в иных обстоятельствах взыскательная хозяйка библиотеки ни на минуту не потерпела бы подобный кавардак.
    Молодая женщина вежливо поздоровалась, стараясь не выказывать тревоги, и к ней немедля бросилась Юлия.
    – Ах, София, вы даже не представляете, как я рада вас видеть! Тут такое стряслось, такое! – всполошенно тараторила она, вцепившись в руку подруги.
    Госпоже Черновой подумалось, что барышня Гарышева походила на породистого кролика – тот столь же восторженно попискивал, вцепившись в вожделенный кусочек сладкой моркови. Сходство усиливали всегда растрепанные рыжеватые косы девушки, напоминающие длинные уши, а также чуть выдающиеся вперед зубы и круглые глаза.
    Софии тут же стало совестно за некрасивое сравнение, и она осторожно обняла Юлию за плечи, слегка встряхнула и велела:
    – Будьте добры, возьмите себя в руки.
    София огляделась, решаясь, к кому обратиться за объяснениями, поскольку барышня Гарышева не могла толком ничего сказать.
    Она сочла, что госпожа Дарлассон не в состоянии отвечать на вопросы. Впервые женщина увидела обычно невозмутимую хозяйку библиотеки в таком волнении. Волосы гномки всегда были уложены настолько тщательно, что кожа на висках натягивалась, теперь же ее шевелюра напоминала небрежно сметанный стог, из которого, будто вилы, торчали шпильки.
    Молодая женщина невольно припомнила, как в Бивхейме появилась публичная библиотека, а ей самой довелось поближе познакомиться с госпожой Дарлассон. Обыкновенно цверги[5] не поддерживали знакомств с людьми, предпочитая держаться особняком, но обстоятельства заставили эту почтенную даму поступиться принципами.
    Благонравная гномка овдовела вскорости после свадьбы, но повторно замуж не вышла, предпочитая вести дом холостяка-брата. Всю свою жизнь сия добродетельная особа посвятила хозяйству. Чуть менее года назад господин Дарлассон ушел в чертоги Хель, оставив после себя немалое наследство. Основная часть капитала досталась какому-то дальнему родственнику мужского пола, а дом перешел к сестре покойного, но при непременном условии, что она организует в нем публичную библиотеку.
    Требование было скрупулезно исполнено. Вместилище книг занимало все левое крыло дома, в правом же разместилась хозяйка с компаньонкой и прислугой. Это событие привлекло всеобщее внимание, и весь Бивхейм нетерпеливо ожидал открытия.
    Вскоре обустройство закончилось. Вот только с библиотекарями вышла неувязка. Покойный пожелал, чтобы руководила всем лично сестра, которая была такой ценительницей книжной премудрости, что даже отказала двум или трем поклонникам ради ее нового детища. Однако справляться со всеми делами самостоятельно ей было не под силу, а нанять служащих-мужчин не позволяли приличия. Следовало сыскать хотя бы двух дам, в должной мере отягощенных образованием. Если учесть, что подвергалось сомнению мнение о том, что женщине надобно изучать что-либо, кроме чтения, счета и письма, а также непременного рукоделия, музыки и рисования, то немудрено, что найти таких сотрудниц оказалось непросто.
    Некоторое время гномка находилась в бесплодных поисках. Узнав о прискорбном положении Софии Черновой, госпожа Дарлассон нанесла ей визит и предложила вакантное место.
    Состояние финансов Софии было таково, что предложение это показалось ей весьма заманчивым. За вдовой осталось имение, однако при этом на нее возлагалась обязанность выплачивать немалую ренту кузену мужа. Она вынуждена была либо продать дом и отправиться жить к родственникам, либо же искать иные источники дохода. Первое не устраивало молодую женщину еще более, нежели прискорбная необходимость зарабатывать на хлеб насущный: у нее была сестра, но они никогда не были близки, и брат, который и вовсе считал это родство обузой. Родители их не так давно умерли друг за другом, а остальные родичи были столь дальними, что их вообще не стоило учитывать.
    Девушка спрятала несвоевременную улыбку, припомнив, какое незабываемое впечатление произвел тогда на нее визит госпожи Дарлассон. Облаченная в строгий траур почтенная дама выглядела столь сурово и благопристойно, что казалось, будто само слово «мужчина» вызывало у нее желудочные колики. Впрочем, поговаривали, что и она не без греха: гномка питала неизъяснимое пристрастие к драгоценным безделушкам, пряча ожерелья под глухим высоким воротом.
    София происходила из семьи профессора, а потому получила прекрасное образование, так что все устроилось к всеобщему удовольствию. Жалованье дамам-библиотекарям было положено немалое, и его вполне хватало на скромные потребности молодой вдовы. Факт работы по найму служил бы неоспоримым доказательством безнравственности дамы, если бы не особые обстоятельства, о которых речь пойдет далее. Жители городка и его окрестностей, позлословив некоторое время, все же не стали закрывать перед Софией двери. Вскоре нашлась еще одна девица-библиотекарь, и двери книжного царства госпожи Дарлассон распахнулись, дабы принять первых посетителей и отныне снабжать местное общество самой разнообразной литературой.
    Отвлекшись от воспоминаний, госпожа Чернова отстранила Юлию, что-то восторженно щебечущую, стремительно подошла к полицейским и взмолилась:
    – Ради Одина, инспектор, объясните, что здесь произошло?
    Инспектор Жаров закончил втолковывать что-то понурившемуся констеблю, обернулся и сумрачно поинтересовался:
    – Что вам уже известно?
    – Решительно ничего, – слегка покривив душой, сообщила молодая женщина. Ей было неловко за свое любопытство, но долее оставаться в неведении она не могла. По счастью, госпожа Дарлассон и барышня Гарышева не пострадали, однако сумятица в библиотеке свидетельствовала о каких-то неприятных событиях.
    Поколебавшись немного, инспектор махнул рукой подчиненному, который с явственным облегчением умчался рысью выполнять поручение начальника. Проводив его взглядом, господин Жаров кивнул и принялся рассказывать об известных ему обстоятельствах, пропуская мимо ушей многочисленные вопросы неугомонной Юлии.
    Обычная велеречивость нынче изменила полицейскому, он будто сочинял протокол, отделываясь несуразными формальными фразами. Животрепещущие подробности остались за рамками этого краткого повествования, однако и сухие казенные слова вызывали у Софии чувство нереальности происходящего. Она словно смотрела представление в третьесортном театре, обшарпанный вид и посредственные актеры которого никак не позволяли зрителям воочию представить живописуемые события.
    Итак, около полуночи госпожа Дарлассон проснулась от запаха гари и звона потревоженных охранных заклятий. Гномка тотчас разбудила слуг, велела известить пожарный приказ, а тем временем тушить собственными силами. Что стало причиной возгорания, установить не удалось, но главное, что огонь вскоре погасили.
    Хозяйка библиотеки всегда опасалась, как бы с ее драгоценным детищем ничего не стряслось. Месяц назад ее сородичи установили диковинку – специальную машину для тушения пожаров[6]. Кроме того, гномка также вызвала эриля[7], который со своей стороны принял все возможные меры для защиты дома от разнообразных бед. Теперь все эти предосторожности окупились сторицей, сведя убытки к минимуму.
    Таким образом, пламени не удалось выйти за пределы комнаты сторожа, но сам он был обнаружен мертвым. И, к ужасу Софии, причиной смерти послужил отнюдь не огонь – голова несчастного господина Ларгуссона была проломлена.
    Кроме того, в хранилище ценных книг, расположенном на втором этаже, оказалась взломана дверь и устроен полнейший разгром. По-видимому, злоумышленник намеревался похитить какие-то ценные фолианты, ради чего не побрезговал замарать руки убийством.
    По мнению инспектора, преступник намеренно учинил пожар, чтобы скрыть следы злодеяния, после чего скрылся через окно второго этажа – обе двери на улицу оказались заперты изнутри.
    На этом инспектор закончил рассказ, глубоко вздохнул и с надеждой произнес:
    – Я прошу вас о содействии, госпожа Чернова.
    Видимо, происшествие привело в уныние даже этого жизнерадостного джентльмена, большого любителя редких вин и неисправимого дамского угодника. Сегодня его облик был лишен обычного лоска: заметная щетина придавала ему диковатый вид; галстук был повязан небрежно и измят; а сюртук не лучшим образом сочетался с остальным одеянием, что смотрелось уж вовсе немыслимо. Но даже теперь инспектор оставался весьма красивым мужчиной. Ему можно было дать лет сорок, разве что темные волосы уже начали слегка редеть, а возле глаз наметились морщины. Наличие жены и троих ребятишек нисколько не влияло на влюбчивый нрав господина Жарова, и он то и дело пускался в новые любовные приключения.
    – Безусловно, инспектор, я сделаю все, что в моих силах, – заверила София, без труда догадавшись, о чем речь.
    Дело в том, что госпожа Чернова являлась гадалкой, а это редкое дарование было весьма полезно для окружающих. Действительно, кто еще сможет подсказать девушке, как к ней относится кавалер, ее отцу – стоит ли вкладывать деньги в сомнительное предприятие, а матери – какая из дочерей первой выйдет замуж?
    Немалую помощь госпожа Чернова приносила также полиции и мировому судье, споспешествуя поискам преступников.
    В Мидгарде гадалок повсеместно привечали, к слову, именно благодаря этому обстоятельству свет относился к Софии куда снисходительнее, нежели к любой иной даме благородного происхождения, вынужденной собственным трудом зарабатывать на хлеб насущный.
    Инспектор тут же подтвердил:
    – Прошу вас, как можно скорее погадайте и сообщите результат. Ваша помощь будет поистине бесценна.
    – Не беспокойтесь, я безотлагательно отправлюсь домой и приступлю к ворожбе, – заверила полицейского София, и тот рассыпался в любезностях. Общество дам, по-видимому, благоприятно сказалось на душевном состоянии инспектора, и он как будто даже воспрянул, на время позабыв о предстоящем расследовании.
    Госпожа Чернова хотела уйти, но ее удержала барышня Гарышева, которая спешила выразить свой восторг.
    – Это так увлекательно! – зашептала девушка, лихорадочно блестя глазами. – Прямо как в романах!
    Молодая женщина с искренним удивлением взглянула на Юлию.
    – Как вам не совестно? – возмутилась София. – Произошла страшная трагедия, к тому же где-то неподалеку скрывается убийца, возможно, кто-то из наших знакомых! И вы находите этом занимательным?!
    Барышня Гарышева надула губки и недовольно отозвалась:
    – Не будьте такой ханжой. Можно подумать, вам неинтересно собственными глазами наблюдать за расследованием. – И почти шепотом заговорщицки добавила: – И вообще странно, что госпожа Дарлассон так расчувствовалась из-за сторожа. Мне кажется, тут что-то нечисто.
    София лишь покачала головой, неприятно удивленная вульгарностью поведения подруги. К сожалению, при всей легкости нрава и незлобивости, Юлия и раньше обнаруживала прискорбное отсутствие душевной тонкости, а также свойственные юности прямолинейность и безразличие к чужим несчастьям.
    Чтобы закончить этот неприятный разговор, София повернулась к зеркалу и сделала вид, что всецело занята поправлением шляпки. Она заметила с деланым безразличием:
    – Я уверена, что эта история окажется не столь занимательной. Что касается скорби госпожи Дарлассон, пострадало ее имущество и репутация библиотеки, полагаю, это достаточный повод для огорчения. А теперь прошу меня извинить!
    Отстранив подругу, молодая женщина торопливо вышла из библиотеки.
    Ветерок слегка освежил ее, однако день потерял для нее всякую прелесть.
    По дороге в Чернов-парк София размышляла о трагических событиях. Мрачное предчувствие грядущих кривотолков овладело ею, и она ускорила шаг, чтобы поскорее добраться домой…
    Даже не переодевшись, лишь сняв шляпку, София устроилась в гостиной и принялась ворожить.
    Отчего-то это действо представляется обывателям настоящим таинством. Воображению предстает гадалка в одеянии, изукрашенном непонятными символами, руны в ее руках кажутся каплями крови из взрезанных запястий, а глаза горят мистическим светом…
    В действительности все обстоит куда прозаичнее, и стороннего наблюдателя поражает будничность происходящего. Необыкновенная обстановка, особые одежды, чтение заклятий и призыв духов – все это предназначено лишь для создания загадочной атмосферы. Знающий обойдется без всяких обрядов, достаточно лишь взять мешочек с рунами и обратиться к богам. Богини судьбы Урд, Верданди и Скульд – прошлое, настоящее и будущее – милостивы и охотно отвечают на вопросы. А понять предсказание поможет мудрый Один, потому при ворожбе непременно обращаются к нему с мольбой о содействии.
    Как объяснить несведущим, что испытывает ворожея, как передать удивительное чувство, охватывающее ее, стоит лишь ей прикоснуться к рунам? Должно быть, нечто подобное происходит с плохо видящим человеком, который наконец надевает предписанные врачом очки. Он уже давно привык видеть все расплывчатым, но простой предмет вдруг дарует удивительную остроту зрения, и изображение выступает из тумана, приобретает четкость. Уже не нужно долго щуриться, пытаясь разглядеть ускользающие детали, и даже мимолетный взгляд позволяет без особых усилий различить все вокруг.
    Подобное чувство ошеломляющей ясности испытывает и гадалка. Все вдруг делается понятным и простым, достаточно только всмотреться в выпавшие руны, и с губ сами польются слова, проясняющие увиденное. Потому ни одна истинная ворожея не сумеет солгать и не отважится требовать плату за помощь. Разве можно брать деньги за драгоценный дар богов?
    Пусть для других это просто кусочки дерева или камня, на которые нанесены незамысловатые символы, более всего похожие на скрещенные веточки или царапины, оставленные морем и временем, руны всегда говорят правду, нужно лишь правильно задать вопрос.
    Отчего-то на этот раз предсказания оказались туманными. Разумеется, точно обрисовать грядущее могут лишь норны[8], остальные предсказывают в меру своих скромных способностей. Впрочем, лучше не вполне отчетливо видеть дорогу, нежели оставаться совсем слепым…
    Раз за разом София повторяла вопросы, однако картина не складывалась, лишь кусочки и обрывки представали взору гадалки. На вопрос: «Кто же преступник?» – упорно выпадали руны: хагалаз, совелу, кано, и госпожа Чернова уразумела, что виновник как-то связан со стихией огня[9]. Как причина злодеяния упорно выпадал ансуз[10], но оставалось лишь догадываться о смысле этого указания. По-видимому, подразумевалось, что ночные события, как и подозревал инспектор, воспоследовали из желания похитить какую-то книгу.
    София уже решила оставить напрасные попытки, но внезапная мысль заставила ее задать еще один вопрос.
    «Феху»[11], – утвердительно откликнулись руны, и гадалка устало откинулась на подушки, шепча благодарение норнам, асам и ваннам[12] за помощь. Не оставалось сомнений, что в этой темной истории замешаны драконы огня, гадание вполне ясно указало на это.
    София приказала подать чаю и тут же села за письмо инспектору Жарову, в котором подробно изложила полученные сведения. Она велела своему домовому Стену отнести послание адресату и пропустила мимо ушей ворчание его супруги Леи, которая полагала, что нарубить дрова перед обедом куда важнее, чем поручение хозяйки. Сама же госпожа Чернова отправилась в сад, она рассчитывала, что это ее успокоит, и действительно, не прошло и получаса, как в мыслях ее воцарилась привычная безмятежность.
    К обеду прибыл констебль с ответным посланием, которое содержало изъявления благодарности и заодно проясняло некоторые моменты.
    Оказалось, что из библиотеки был похищен некий фолиант, по-видимому, представляющий немалую ценность. С этой книгой были связаны весьма любопытные события.
    Так, примерно неделю назад неизвестный дракон арендовал поместье Гархейл, в пяти милях от Бивхейма. О его прибытии Софии поведала госпожа Дарлассон, с гордостью сказав, что тот специально приехал, чтобы посетить библиотеку.
    Надо признать, что у гномки имелся повод для гордости. Ее брат давно приобрел великолепное собрание старинных и современных книг. Кроме того, пользуясь немалыми средствами, оставленными специально на нужды библиотеки, она регулярно выписывала из столицы модные журналы, дамские сентиментальные романы и популярные нынче сочинения о головокружительных приключениях и опасных тайнах. Безусловно, это привлекло внимание всех местных дам, до того вынужденных довольствоваться устаревшими сведениями о веяниях моды в Альвхейме, полученными из уст знакомых, чье положение и состояние позволяли выезжать в столицу на сезон. Следом в библиотеку стали наведываться и благородные господа, желающие быть в курсе столичных новостей и новейших научных изысканий в самых разных областях.
    Не так давно в окрестностях Бивхейма был обнаружен настоящий склад старинных книг, которые госпожа Дарлассон охотно выкупила скопом.
    Приезжий дракон интересовался некоторыми из этих записей, в особенности дневником своего соотечественника Шезарра. Хозяйка библиотеки позволила приезжему ознакомиться с ценной рукописью, хотя и не разрешила выносить ее за пределы библиотеки.
    Это причиняло некоторые неудобства и не слишком обрадовало пытливого исследователя, однако он вынужден был уступить. Но дракон не успел приступить к изучению – именно потребная ему книга была похищена накануне.
    Все это вкупе с результатами ворожбы бросало на него тень подозрения.
    К тому же куда проще искать виновника среди пришлых, нежели в кругу знакомых и соседей. Жутко даже предположить, что убийцей может оказаться один из обитателей окрестных имений или городских домов.
    Словом, теперь у инспектора Жарова имелся вполне удобный во всех смыслах подозреваемый…

Глава 3

    Что такое убийство? Для родственников жертвы – это трагедия, которая отняла близких и родных, лишила кормильца и опоры. Для редких философов – подтверждение прискорбной бренности бытия. Для людей верующих – проявление неотвратимости судьбы и воли богов. Большинству же убийство представляется всего лишь злободневной новостью, которую следует поскорее обсудить, с наслаждением обсасывая все кровавые подробности и лицемерно закатывая глаза.
    Отчего обыватели так любят страшные истории? Вероятно, желание пощекотать нервы таинственными загадками и блестящими расследованиями перевешивает естественный человеческий страх перед опасностью, являя детективные сюжеты как своеобразную приправу, острую и пряную, к серости жизни. Ведь их эта беда не коснулась, обошла стороной, забрала кого-то другого… Литографии и статьи в газетах, многочисленные сплетни, театральные драмы и воображение писателя – все это питает банальная в общем-то вещь… чья-то смерть…
    Жизнь в Бивхейме всколыхнулась, будто темная стоячая вода в пруду от брошенного камня.
    Таинственное происшествие вынуждало всех обитателей города опасаться за себя и своих близких, но в то же время давало повод для многочисленных сладостных разговоров. За завтраком и на прогулке, в повседневной суете и во время ленивого послеполуденного отдыха нет-нет да и проскальзывала эта тема. Трепетные барышни, обожающие остросюжетные романы, и почтенные матери семейств, тайком почитывающие все те же книженции о таинственных авантюрах и романтических страстях, видели в этом захватывающее приключение. Более здравомыслящие отцы семейств с мрачным видом толковали за бокалом коньяку об ужасном падении нравов и о необходимости выписать из Альвхейма настоящих сыщиков. Словом, история эта сделалась предметом живейшего обсуждения. Говорили об этом решительно все: дамы и господа, слуги и лавочники, все, независимо от расы, возраста и пола. Сходились они лишь в одном: надобно отыскать виновника и как следует наказать.
    Обязанность выявить преступника конечно же возлагалась на инспектора Жарова, который справедливо полагал, что поиски куда проще и действеннее начать по горячим следам, кропотливо опрашивая окрестных жителей и разыскивая возможных свидетелей. Он также переговорил с доктором и госпожой Дарлассон и велел констеблям допросить слуг.
    В общем, бравый инспектор сделал все, чтобы выполнить свой долг. Ради этого он позабыл даже о прелестях очередной горничной (девицы хорошенькой и многоопытной), которая, кстати говоря, была весьма недовольна столь явным пренебрежением. В своих тайных грезах господин Жаров уже воображал, как героически уличает преступника…
    Он нисколько не сомневался, на кого укажут очевидцы, а потому был до крайности удивлен и раздосадован результатами своих усилий. Кроме дракона, против которого свидетельствовали уже упомянутые ранее обстоятельства, обнаружились еще двое подозреваемых. Дело принимало столь неожиданный оборот, что он не дерзнул самостоятельно давать ему ход и решил посоветоваться с мировым судьей. Соблазн единолично стяжать все лавры был силен, однако положение инспектора заставляло его относиться к местной аристократии со всем возможным пиететом.
    К тому же до сих пор на счету городской полиции числились лишь несложные происшествия, посему местные сыщики никак не могли иметь богатый опыт.
    После завтрака инспектор Жаров приказал заложить коляску и отправился в Эйвинд.
    Земли этого имения с одной стороны примыкали к Чернов-парку, однако поместье Рельских было несоизмеримо больше и богаче последнего. Эйвинд увенчивал роскошный хозяйский дом, будто марципановая фигурка на праздничном торте. Это был внушительный особняк подчеркнуто симметричных пропорций, с множеством больших окон (немалой стоимостью застекления которых справедливо гордился покойный отец нынешнего владельца) и уютной обстановкой.
    Инспектор Жаров обвел взглядом подъездную аллею, величавый дом и ухоженный сад и завистливо вздохнул. Аллеи вокруг усадьбы были высажены будто по линейке, каждый кустик и всякое дерево педантично подстрижены, а на газонах, казалось, не росло ни единой лишней травинки. Хозяин имения поддерживал порядок и был аккуратен во всем, поэтому садовники с усердием следили, чтобы ничего не нарушало симметрию.
    Вместе с молодым господином Рельским проживали также матушка и три его незамужние сестры, известные своей взбалмошностью. Отец и брат, несмотря на все усилия, не смогли вложить в их легкомысленные головки способность серьезно мыслить и рассуждать. Однако недостатка во внимании джентльменов барышни Рельские не испытывали, залогом чему были их красота и солидное приданое. Кстати говоря, с одной из них, Елизаветой, была дружна София Чернова.
    Этот ранний утренний час мировой судья посвятил делам, при появлении инспектора его секретарь откланялся и оставил их наедине.
    Господин Рельский обладал немалым авторитетом среди окрестных жителей. Обычно молодому человеку достаточно хорошо танцевать и учтиво вести себя с дамами, чтобы его сочли обладателем хороших манер и джентльменом. Кроме этих бесспорных достоинств, господин Рельский был великолепно образован, имел острый ум и немалый жизненный опыт. Его покойный отец, как поговаривали, был весьма суров и считал праздность страшным грехом. По его же настоянию он получил подобающую профессию, дабы приносить пользу обществу.
    Инспектор окинул обстановку гостиной одобрительным взглядом: надежная тяжеловесная мебель темных тонов, однотонная светлая окраска стен, бежевые ковры прекрасного качества составляли благородный сдержанный интерьер. Кабинет же мирового судьи напоминал берег океана: чистые холодные оттенки, вдоволь пространства и свежего воздуха, морские пейзажи на стенах. Это была обитель отнюдь не сибарита, о чем свидетельствовали многочисленные полки с книгами и стопки бумаг на столе – аккуратные, невзирая на напряженную работу.
    Никто не мог бы назвать господина Рельского светским бездельником – несколько отличных имений, доли в многочисленных предприятиях, бумажная фабрика и должность мирового судьи не оставляли времени для скуки.
    Джентльмен приветливо ответил на поклон полицейского, прозрачно намекнул на дефицит времени и поинтересовался делом, приведшим гостя в Эйвинд.
    Инспектор устроился в кресле, тяжело вздохнул и принялся излагать свои соображения, прилагая все усилия, чтобы убедить мирового судью в способности местной полиции справиться с расследованием.
    В полном молчании выслушав повествование инспектора, господин Рельский некоторое время напряженно размышлял. Новые сведения не пришлись ему по вкусу и наталкивали на неприятные мысли, но юридическая стезя научила судью трезво оценивать события, а ясный аналитический ум уже искал возможные способы обратить обстоятельства в свою пользу.
    Инспектор почтительно молчал, не мешая его раздумьям.
    Наконец господин Рельский признал:
    – Полагаю, скрыть это совершенно невозможно. Но вы должны в полной мере понимать щекотливость ситуации…
    Инспектор согласно кивнул, но осторожно заметил:
    – Я все понимаю, однако боюсь, жители города не будут столь снисходительны…
    Мировой судья встал, прошел к окну и остановился, будто любуясь открывающимся видом.
    Вот уж, действительно, столп общества – фигура внушительная во всех смыслах. Впрочем, некоторая массивность телосложения с лихвой компенсировалась благородным происхождением, которое угадывалось в правильных чертах лица. К тому же этот славный джентльмен обладал значительным годовым доходом.
    Не оборачиваясь, господин Рельский веско заметил:
    – Вам надлежит быть как можно деликатнее и поскорее освободить этих особ от всяких подозрений.
    – А что, если… – полицейский запнулся, не решаясь высказать крамольные мысли.
    – Это невозможно! – отрезал господин Рельский и наконец повернулся к господину Жарову. Его серые глаза были холодны и внимательны. – Полагаю, ваш долг – найти истинного преступника!
    Он заметно выделил последнюю фразу, и инспектор послушно склонил голову, принимая этот завуалированный приказ. Конечно, он желал бы получить полномочия на расследование без всяких изъятий, однако выбирать не приходилось. Полицейский прекрасно понял свою задачу – обелить названных лиц, даже вопреки обстоятельствам дела…

    На вкус Софии, местности вокруг Бивхейма недоставало диковатой красоты ее родных краев, однако в преобладающих в округе пологих холмах также имелась своя прелесть.
    Госпоже Черновой не сиделось дома, она стремилась на волю, как птица, изо всех сил рвущаяся из клетки, раня хрупкое тельце о прутья. Молодая женщина закусила губу, поймав себя на этой мысли. С каких пор ей стало неуютно в собственном доме? Она искренне любила Чернов-парк, хотя эта старая усадьба будила слишком много воспоминаний и наводила на горестные размышления, которые стали ее тяготить.
    София остановилась у клумбы, любуясь яркими цветами, образчики некоторых из них господин Чернов привозил из своих странствий для любимой супруги. Теперь они радовали взор и вызывали радостные воспоминания о семейном счастье, но вместе с тем привносили ноту горечи и сожаления. Так благоухают, увядая, лилии, когда к сладкому аромату примешивается запах тлена…
    Молодая женщина огляделась вокруг, и ей подумалось, что поместье походило на старое уютное кресло, передаваемое из поколения в поколение. Иногда новый владелец менял обивку или мягкие подушки, но сам мебельный патриарх оставался неизменным. Он тихонько вздыхал, принимая в свои объятия очередного хозяина, и молча хранил память о том, что уже никогда не вернется…
    София обвела взглядом парк, носящий следы запустения, и вздохнула. Обстоятельства вынудили ее уволить большую часть прислуги. Ныне порядок в доме и в саду поддерживался руками верных супругов-домовых Стена и Леи. Малый рост домовых (они едва доставали до колен молодой хозяйке) не мешал им расторопно управляться с хозяйством. Супруги являлись будто частью дома уже много лет, а потому вообразить Чернов-парк без их молчаливой заботы было попросту невозможно.
    Впрочем, за это тоже приходилось платить: неугомонное семейство обожало без спросу вмешиваться в личные дела хозяев.
    Вот и сейчас, едва София вошла в дом и сняла шляпку, домоправительница выскочила из кухни, вооруженная поварешкой, и поспешила доложить, дирижируя этим нехитрым орудием.
    – Вас ожидает молодой джентльмен! – с неприкрытой радостью по этому поводу объявила верная Лея и, не сдержавшись, добавила шепотом: – Он не представился, но он очень, очень хорош! Только…
    – Хватит, Лея! – поморщившись, София решительно оборвала панегирик гостю.
    Супруги истово желали повторно выдать хозяйку замуж и не считали зазорным нарушать субординацию, чуть ли не ежечасно напоминая о целесообразности такого шага. Горькие повести о протекающей крыше сарая, плодящихся мышах, прохудившемся постельном белье, многозначительные намеки на пресловутое счастье с милым рядом за месяцы вдовства изрядно поднадоели молодой женщине. Она более не желала слушать об этом!
    Домовые вообще относились к госпоже Черновой скорее покровительственно, пренебрегая подобающей почтительностью, однако та закрывала на это глаза. Вот и теперь лишь недовольно нахмурилась. Ведь сколько раз София ей объясняла, что вряд ли имеет шансы на замужество, а гости (в том числе молодые джентльмены!) посещают Чернов-парк лишь по делу! По правде говоря, рассчитывать на новый союз госпоже Черновой вовсе не приходилось. В стране, где почти половина девушек достойного положения, происхождения и воспитания всю жизнь оставалась в старых девах, шансы бедной вдовы представлялись мизерными.
    Не желая более слушать разглагольствований домоправительницы, София торопливо направилась в малую гостиную, куда сообразительная Лея провела визитера. Это небольшое помещение, выходящее окнами в сад, обычно использовалось для приема желающих погадать. Нежно-зеленый оттенок обоев и узор из роз создавал впечатление, будто комната являлась укромным уголком сада, что настраивало на мирный лад и помогало унять волнение.
    Во всей фигуре молодого мужчины, пружинисто поднявшегося при виде хозяйки дома, проявлялось еле сдерживаемое нетерпение и укрощенный бешеный нрав.
    Гость был облачен в экзотический наряд: на голове тюрбан из узорчатой серебристой ткани, поверх рубашки свободного кроя на плечи вместо редингота[13] накинуто что-то вроде мехового палантина. Из-под тюрбана выбивались пряди необыкновенного альмандинового[14] оттенка, а темные глаза искрились яростным огнем, придавая неповторимое очарование грубоватым чертам лица. Это вовсе не было преувеличением – перед Софией действительно стоял дракон, во взоре которого танцевали настоящие языки пламени.
    В недобром прищуре неизвестного читалась неприкрытая угроза, отчего госпожа Чернова невольно попятилась. На губах гостя мелькнула презрительная усмешка, отчего молодая женщина тотчас опомнилась и обратилась к посетителю вполне благожелательно, хоть и несколько сбивчиво:
    – Здравствуйте. Меня зовут София Чернова. Чем могу быть вам полезна?
    В свою очередь дракон окинул хозяйку дома неторопливым взором, внимательно и враждебно. Во взгляде его не было ни вежливости, ни даже тени вполне понятного мужского интереса к хорошенькой женщине. А она была привлекательна и прекрасно об этом знала.
    Простое черное платье и накидка из бомбазина[15], покрытая крепом[16] траурная шляпка – наряд был молодой женщине к лицу, оттеняя ее молодость и свежесть, подчеркивая молочный тон кожи и яркий силковый[17] оттенок глаз. Кроме обручального кольца, украшений на ней не было. София Чернова считалась миловидной, хотя ее чертам недоставало чеканной правильности, присущей признанным красавицам.
    – Меня зовут Шеранн, – коротко проронил он, по-прежнему пристально глядя на смутившуюся Софию, заставляя ее ощущать себя птичкой под взглядом змеи.
    Подобающих заверений в приятности состоявшегося знакомства не последовало, он не предпринял ни малейшей попытки завязать любезную беседу.
    Подавив желание вытереть о юбку внезапно вспотевшие ладони, госпожа Чернова с трудом улыбнулась и попыталась замять неловкую ситуацию, предложив:
    – Присаживайтесь. Я прикажу подать чай. Должно быть, вы устали и замерзли.
    Не дав дракону шанса возразить, она судорожно затрясла колокольчиком и велела появившейся Лее поскорее готовить чайный стол.
    Приличествующие радушной хозяйке хлопоты несколько отвлекли Софию. Опасный визитер не проронил ни слова, замкнувшись в угрюмом молчании и исподтишка за ней наблюдая, что заставляло ее чувствовать себя еще более неловко.
    Госпожа Чернова пыталась успокоить себя здравыми доводами, что у его народа правила поведения могут быть совсем иными, что, впрочем, не умаляло возникшей принужденности.
    Наконец Лея подала чай.
    – Прошу извинить за скудость угощения – я не ждала гостей, – тоном радушной хозяйки обратилась к дракону женщина, пытаясь за вежливыми словами спрятать свое волнение и негодуя на себя за слабость. – Какой желаете? Вот эту смесь я составила собственноручно, попробуйте. Или предпочтете ройбуш? Мне привозят отличный черничный ройбуш, поверьте, он очень бодрит.
    К немалой досаде Софии, гость не пожелал поддержать непринужденный разговор.
    – Полагаюсь на ваш вкус, – буркнул Шеранн.
    Едва удержавшись, чтобы не передернуть раздраженно плечами, госпожа Чернова разлила чай и предложила дракону угощаться.
    Усевшись на самый край кресла и стараясь не сжимать судорожно чашку, София поинтересовалась:
    – Чем обязана?
    При этом на Шеранна она старалась не смотреть, делая вид, будто наблюдает за птицами, устроившими шумную потасовку за окном.
    В обществе дракона София чувствовала себя неуютно. Он походил на опасного хищника, который лишь до поры делает вид, будто укрощен и покорен, а на самом деле терпеливо ожидает момента, чтобы неожиданно броситься на зазевавшуюся жертву.
    Ей подумалось, что, будь у него в этом облике хвост, Шеранн непременно принялся бы им раздраженно помахивать и бить себя по бокам, выдавая злость. Она тут же выругала себя за детские страхи. Драконы – вовсе не герои страшных сказок, а представители небольшого обособленного народа. Покойный отец Софии не раз с усмешкой говаривал, что таинственность и отсутствие достоверных данных – лучшая почва для великолепных легенд.
    Шеранн отпил глоток чая, отчего-то поморщился, плавным движением отставил чашку и соизволил пояснить:
    – У меня к вам вопрос о недавнем пожаре…
    Он сделал многозначительную паузу, и София с упавшим сердцем поняла, что ее догадки были верны – к ней явился тот самый дракон, на которого бросило тень ее недавнее гадание.
    – Слушаю вас, – кивнула она, силясь казаться спокойной.
    Дракон встал, сделал шаг к ней и остановился рядом с креслом Софии, таким образом вынудив ее взглянуть на него.
    Сжатые кулаки, угрожающая поза (мужчина буквально нависал над нею), опасный блеск огненных глаз – без всяких сомнений, он пребывал в ярости и едва сдерживал себя. Гадалка невольно поежилась.
    – Кто вас подговорил? – Голос Шеранна вдруг сделался вкрадчивым, почти ласковым, отчего молодая женщина окончательно перепугалась.
    – Никто меня не подговаривал, – покачала головой София, сдерживая желание вжаться в кресло.
    «Самообладание – вот первая добродетель истинной леди!» – повторила про себя она, пытаясь держаться с достоинством.
    – Вы пытаетесь меня убедить, что сами по себе решили очернить драконов? – неприятно усмехаясь, спросил Шеранн. – Ни за что не поверю, что такая идея пришла в вашу хорошенькую головку. А может быть, вас просто подкупили?
    Несправедливое обвинение в первый миг совершенно ее ошеломило.
    Совладав с собой, София гордо подняла подбородок, заставила себя взглянуть прямо в глаза дракону и отчеканила:
    – Не понимаю, о чем вы говорите. Я выполняла свой долг.
    Видимо, дракон был из тех, кто не приемлет противоборства, так что ее слова заставили его окончательно утратить терпение.
    Бесцеремонно схватив женщину за плечи, Шеранн легко выдернул ее из кресла. От неожиданности и крепкой хватки она вскрикнула, выпустила из рук чашку и облила горячим чаем подол платья, но даже не ощутила этого.
    Дракон с силой встряхнул Софию и посмотрел в ее глаза, полные испуга и удивления.
    – Я заставлю вас сказать правду! – прошипел он яростно.
    Она посмотрела в столь близкие огненные глаза и подумала, что в них есть нечто странно притягательное и завораживающее. Эта несвоевременная мысль оказала на Софию именно то воздействие, которого она тщилась добиться все это время.
    Молодая женщина внезапно осознала, сколь смехотворно эта сцена выглядела бы со стороны, найдись вдруг сторонний наблюдатель, и это окончательно ее отрезвило.
    Страх развеялся в одно мгновение, сменившись яростью и острым желанием поскорее избавиться от общества несносного гостя. Учинять скандал недостойно почтенной вдовы, однако при необходимости она не преминула бы обратиться к констеблю и поведать знакомым о грубости дракона. Однако в таком случае пришлось бы предать огласке нелепые обвинения в ее адрес…
    Госпожа Чернова прямо взглянула в глаза Шеранна и холодно ответствовала:
    – Я сказала правду. Осмелюсь заметить, господин Шеранн, что ваше поведение недостойно настоящего джентльмена. Прошу вас немедленно покинуть мой дом и никогда более здесь не появляться.
    Долгую минуту дракон смотрел на нее, после чего буквально швырнул в кресло и стремительно вышел, не удостоив даже словом.
    Вне себя от пережитого, осознав, что опасность миновала, София закрыла лицо руками и разрыдалась, давая выход нервному напряжению.

Глава 4

    Шеранн не находил себе места в роскошном имении, арендованном им на время выполнения миссии.
    Гархейл оказался вполне уютным и подходил дракону по всем параметрам: расположенный вблизи Бивхейма, однако в достаточном отдалении, чтобы в случае надобности можно было принять второй облик, не опасаясь причинить кому-то вред; просторный и светлый, в окружении прекрасного сада, он вполне отвечал запросам Шеранна; здесь можно устраивать приемы и достойно принимать визитеров. Дракону пришлись бы больше по вкусу тишина и мрачноватое великолепие родных пещер, стены которых были отделаны драгоценными и поделочными камнями так, что непривычному взгляду становилось больно от такой красоты, но он прекрасно понимал, сколь несбыточно желание немедленно очутиться в родных горах. Ему оставалось лишь вздыхать, помня о порученном ему деле, которое удерживало его здесь, и гордиться оказанным доверием.
    Данное Шеранну поручение было важным и весьма щепетильным. Он прекрасно помнил слова защитника огненных драконов (а по совместительству своего родного дяди), сказанные им перед отъездом: «Запомни, Шейленн хочет войны, и мы должны его остановить. Клянусь Искрой, если мы ему не помешаем, Мидгард скоро превратится в выжженную равнину. Мы уже потеряли Зеленую землю и не хотим терять новую родину. Возлагаю на тебя все надежды. Я верю в тебя, мальчик!»
    Шеранн знал, что дядя говорит искренне, к тому же он поклялся самым священным для огненных драконов – Искрой, первоисточником и основой всякого пламени. Да и упоминание о Зеленой земле – прародине драконов – также свидетельствовало о важности дела.
    В отличие от остальных рас, драконы испокон веков жили в срединном мире, в Мидгарде, обиталище людей. Но при этом драконы практически не имели дел с людьми, обосновавшись на уединенном северном острове. Могущества детей стихии вполне достало, чтобы сделать эту холодную землю пригодной для жизни, даже более того, уютной, исполненной дикого очарования. Семьи Огня, Воды, Воздуха и Земли уживались вместе, лишь семья Льда[18] держалась особняком, облюбовав самую северную часть Зеленой земли, где сохранились льды, не тающие даже в разгар жаркого лета… Змей Ёрмунгард[19], приходившийся драконам дальним родственником, не пускал к острову мореплавателей, торговый и лихой люд, обвивая заповедный остров непроходимым кольцом.
    К несчастью, именно за помощь и защиту родича пришлось поплатиться Зеленой земле во время Рагнарёка: Мировой змей, как и предначертано, сразился с Тором, богом грома, бурь и плодородия, и погиб в этом самоубийственном поединке. Это повлекло множество землетрясений, извержений вулканов и прочих катастроф, сладить с которыми не смогли даже драконы, и в итоге их остров исчез, сметенный хвостом Ёрмунгарда, а драконье поселение перенеслось в сердце владений людей.
    Около трехсот лет тому назад Последняя битва уничтожила прежний порядок, и вместо девяти миров, связанных воедино Мировым Древом, возникла единая земля. Катастрофа сотворила лоскутное одеяло из разных кусочков. Чья-то неведомая рука мелко нарезала и перемешала куски земли, будто овощи в рагу. Владения эльфов, гномов, драконов и прочих соединились причудливой мозаикой. Теперь мир был един, и всем расам отныне предстояло ютиться вместе… Конечно, слияние миров не прошло безболезненно, и последовало время потрясений и множества войн. Слава богам, ко времени нашей истории установилось относительное спокойствие.
    Шеранн с улыбкой вспомнил, как трепетало его детское сердечко, когда дядя рассказывал ему на ночь об ужасах Рагнарёка, о том, как реки текли вспять, земля вставала на дыбы, а океаны сходили с ума. Ему не довелось собственными глазами увидеть Зеленую землю, канувшую в бездну почти за двести лет до его рождения. Родина Шеранна – Вилийские горы близ столицы Мидгарда, и иной отчизны он не знал, однако драконы трепетно хранили память о своем острове. Да и что такое прошедшие три века, если принять во внимание длительность жизни детей стихии?
    Дракон невидяще смотрел на великолепные портьеры, обрамлявшие окна, на драгоценные картины и дорогие ковры. Его мысли занимало отнюдь не убранство комнаты. Достижение цели, ради которой он приехал в Бивхейм, оказалось под угрозой, и притом единственно из-за абсурдных обвинений гадалки.
    Положение драконов в обществе было двояким и весьма зыбким. В мире образовалось несколько сильных государств, и в настоящее время войн между ними не было – лишь локальные конфликты. Нельзя сказать, чтобы хоть одна из рас была довольна таким смешением – всем хотелось бы жить в отдельных мирах, но выбора попросту не существовало, так что пришлось приспосабливаться. Некоторые, правда, даже теперь надеялись на возвращение старых порядков и отказывались признать, что мир необратимо изменился, но таких было меньшинство. Люди ко всему привыкают, и, как оказалось, нелюди тоже.
    Впрочем, мир оставался пока совсем хрупким – лишь около двадцати лет миновало с той поры, когда отгремело последнее крупное сражение между Муспельхеймом и Мидгардом. Мирный договор между этими странами был подписан и последовали годы спокойствия, прерываемые лишь мелкими пограничными стычками, которые, однако, вполне способны были перерасти в новую военную кампанию.
    Драконы всегда стояли поодаль, не часто пересекаясь с другими расами. В силу определенных причин их не задевали, хотя влиться на равных в новый мир для них было почти несбыточно. И вот теперь, когда появилась реальная возможность это изменить, все вдруг пошло наперекосяк – сначала у самих детей стихии, а теперь и у людей.
    Шеранн задумчиво крутил в руках подвеску с символом огня – знак особых полномочий. До сих пор ему не доводилось ею пользоваться, да и в сложившихся обстоятельствах этого делать не стоило. Вещица, совершенно непримечательная на первый взгляд, при более пристальном изучении вызвала бы восторг у любого. Там, в глубине металла, кажущегося холодным и мертвым, в действительности обитало пламя, и лишь воля дракона удерживала огонь, способный за несколько минут превратить украшение в лужицу расплавленной меди. Иногда он рвался на поверхность, расцвечивая выгравированный символ желто-оранжевыми и пурпурными бликами. Высокая честь и великое доверие, оказанные ему, заставляли Шеранна нервничать, поскольку он прекрасно понимал, сколь ответственная миссия на него возложена, гордился ею и в глубине души боялся не оправдать надежд.
    Вот и сегодня он ошибся, неверно понял характер этой человеческой девицы, и счел, что лучше всего будет припугнуть несговорчивую гадалку. Без всяких сомнений, она каким-то образом связана с теми, кто затеял эту грязную провокацию, и дракон намеревался любым путем вырвать у нее подробности. Потому он не стал усмирять свой запальчивый нрав, позволил себе вспыхнуть, поддался гневу, рассчитывая насмерть перепугать госпожу Чернову…
    Госпожу! Шеранн оскалился. Столь почтительное обращение к людям, всего лишь мошкам, чья жизнь длилась только краткие мгновения, было ему не по вкусу, хотя дракон умел изображать уважение к иным расам и вести себя сообразно их варварским правилам. Однако нельзя не признать, что это были весьма деятельные мошки, сумевшие выжить, расплодиться и, более того, прибрать к своим рукам немалую часть драгоценных земель. Потому с ними приходилось считаться, как бы ни были они неприятны вольному драконьему племени…
    Шеранн понимал, что совершил ошибку, решившись с наскока атаковать Софию. Самый легкий путь не оправдал ожиданий, оставались иные способы получить желаемое.
    Дракон быстро написал записку, после чего позвонил, вызывая слугу. Явившийся мальчишка взирал на него с ужасом и восторгом и торопливо удрал, едва дослушав поручение доставить означенное послание. Шеранн поморщился – того и гляди слуги примутся разбегаться из-за глупых россказней – и принялся расхаживать из угла в угол…

    Инспектору Жарову было жарко, сколь бы неуместным ни был такой каламбур. Вытирая пот со лба кружевным платком (украшенным васильками – по последнему слову моды), он пытался убедить барышню Дварию, старшую дочь покойного господина Ларгуссона, что ей не следовало огульно подозревать столь уважаемых особ.
    Барышня относилась к тем дамам, в присутствии которых бедный инспектор с трудом подбирал слова, краснел и невольно вспоминал своего гувернера, который все норовил стукнуть ученика указкой по пальцам за малейшую вольность в поведении или неправильный ответ. Предельно скромное серое платье, суховатые птичьи черты лица, тонкие пальчики с острыми коготками – Двария Ларгуссон походила на воробья, который вместе с тем нисколько не трепетал перед коршуном. У гномки имелись твердые взгляды абсолютно на все, и поколебать их было невозможно.
    После часовой беседы, так ничего и не добившись, инспектор убрался восвояси, решив доложить о своих затруднениях мировому судье, с тем чтобы тот сам повлиял на упрямую барышню. Гномка твердо вознамерилась предать гласности некие щекотливые обстоятельства…
    Далее инспектор Жаров отправился ко второй свидетельнице, обладающей, по ее заверениям, достоверными сведениями об убийце.
    Имение господ Шоровых соседствовало с одной стороны с Чернов-парком, а с другой примыкало к Эйвинду. По сравнению с этими старинными имениями эта постройка казалась аляповатой поделкой заурядного ремесленника. Дом был возведен с претензией на классический античный стиль, но в действительности казался лишь грубой копией.
    В желтой гостиной, куда провели инспектора, он первым делом обратил внимание на поясной портрет хозяина. Гость слабо разбирался в живописи, потому не мог оценить художественную ценность полотна, однако сей помпезный шедевр определенно обошелся в немалую сумму и к тому же был обрамлен в роскошную раму, украшенную золотом и жемчугом. Господин Жаров скептически взглянул на это свидетельство непомерной заносчивости хозяина дома, прекрасно зная, что тот был известен своей привычкой к роскоши, жил не по средствам, и это не лучшим образом сказывалось на его репутации. Господин Шоров, отставной военный, по обыкновению проводил лето вместе с семьей в имении, но большую часть года обитал в столице. Назначенный ему пенсион вкупе с доходами от аренды земель и разных деловых предприятий позволяли вести светский образ жизни, однако его годовой доход был явно недостаточен, чтобы жить на широкую ногу. Яркий блеск и мишура непреодолимо влекли бывшего майора, и бивхеймские сплетники все гадали, когда же он разорится окончательно, погнавшись за непомерной роскошью.
    Инспектора приняла госпожа Шорова, которая извинилась за отсутствие супруга. Господина Жарова такой поворот лишь порадовал – сюда его привело дело, касающееся сугубо хозяйки дома, к тому же он предпочел бы обсудить его с ней наедине. Госпожа Шорова, дама средних лет, рано увядшая, все еще мнила себя красавицей. Эффектное, но неподобающее возрасту розовое платье смотрелось нелепо на несколько оплывшей фигуре, что не мешало ей вышагивать с воистину царственным видом. Она весьма ревниво относилась к своей наружности и, как поговаривали, нередко устраивала мужу сцены ревности. Надо сказать, господин Шоров был лет на пятнадцать старше супруги и на самом деле никаких поводов для подозрений не давал.
    Женщина встретила полицейского со всем возможным радушием, более того, держала себя столь свободно и доверительно, будто считала его своим конфидентом. Инспектору пришлось выслушать о выдающихся успехах всех пятерых дочерей гостеприимной хозяйки. С величайшим трудом гостю удалось перевести разговор на интересующую его тему, но казалось, что госпожа Шорова лишь краем уха слушала инспектора, рассеянно улыбаясь. Несколько сбитый с толку полицейский в конце концов был вынужден напрямик высказать свое пожелание (точнее сказать, пожелание мирового судьи, сослаться на которого доблестный инспектор конечно же не преминул), однако и это не произвело должного впечатления. Хозяйка дома лишь как-то отвлеченно улыбнулась и промолвила задумчиво, будто бы вовсе безотносительно к предмету разговора:
    – Знаете ли, милый инспектор… – От столь явной фамильярности полицейский невольно передернулся, но госпожа Шорова витиевато продолжила как ни в чем не бывало: – Кузен моего дражайшего супруга служит в Государственной цензурной палате, в самой столице! Так вот, он всегда в курсе всех тамошних сплетен, обладает достаточным влиянием, чтобы выяснить самые тайные обстоятельства. Дорогой родственник нередко делится со мною любопытнейшими сведениями… Не так давно он поведал мне о некой госпоже Одинцовой… Вы понимаете меня, инспектор?
    Она с явной насмешкой взглянула на совершенно раздавленного гостя.
    – Несомненно… – с трудом выдавил мужчина, вытирая разом взмокший лоб.
    – Полагаю, что вы, мой дорогой друг, – продолжила госпожа Шарова добивать деморализованного противника, – не пожелали бы, чтобы эти обстоятельства стали известны в обществе. Но если вы станете мне мешать, то я в свою очередь обещаю вам предать гласности эту историю.
    – Вы мне угрожаете?! – спросил инспектор, приподнимаясь и напряженно всматриваясь в безмятежное лицо женщины, обрамленное кокетливым розовым чепцом.
    – Что вы! – Хозяйка притворилась совершенно шокированной этим предположением. – Я всего лишь вас предупреждаю, любезный. Иначе я перестану считать вас другом, и тогда у меня не будет причин хранить вашу тайну… А теперь простите, меня ждут письма.
    Вежливо откланявшись, господин Жаров побрел к выходу. Он не мог решить, как поступить. Неприкрытая угроза госпожи Шоровой с одной стороны, и неудовольствие господина Рельского – с другой… Что выбрать?

    После визита дракона госпожа Чернова еще долго не могла успокоиться, вновь и вновь переживая эту некрасивую сцену. Она не находила себе места, то бесцельно бродя по комнате, то принимаясь за рукоделье, то за письма. Бесцеремонность и насилие были для нее внове и мучили Софию сознанием собственной беспомощности, заставляя вновь и вновь придумывать запоздалые гневные отповеди обидчику. Как же непривычно ощущать себя без надежной поддержки мужа, способного окоротить наглеца!
    Отвлекая хозяйку от невеселых размышлений, в комнату постучала Лея.
    – Что случилось? – спросила София, радуясь поводу отложить в сторону вышивание, к которому, впрочем, не прикоснулась последнюю четверть часа.
    – Хозяйка, простите, – присела в реверансе миниатюрная Лея, – господин Варгуларс, торговец тканями, просит принять.
    У них давно было так заведено – люди и нелюди одного с Софией круга обращались напрямую к ней, а остальных приводили домовые.
    – Конечно, проси, – согласилась гадалка, тотчас обретая потерянную уверенность в себе.
    На одутловатом лице вошедшего пожилого гоблина читались искреннее горе и отчаянная решимость. Он походил на вальяжного и холеного пса, которого вдруг выгнали из дому.
    Не решаясь заговорить, гоблин опустил глаза, смущенно терзая шляпу.
    – Госпожа, – выдавил он наконец, почтительно кланяясь, – меня зовут Зарлей Варгуларс, и я прошу вас помочь!
    – Что случилось? – встревожилась София.
    Голос гоблина дрожал, будто он с трудом сдерживал рыдания.
    – Моя единственная дочка умирает, и никто не может помочь, вся надежда на вас, госпожа! – взмолился господин Варгуларс со слезами на глазах. – Господин Ферроссон сказал, что ничего нельзя поделать.
    Господин Ферроссон, почтенный аптекарь, пользовавший от всевозможных болезней жителей Бивхейма, имел немалый опыт в лекарском деле, а потому его суждениям молодая женщина вполне доверяла.
    – Боюсь, я тоже ничем не смогу помочь. – София печально покачала головой, искреннее сожалея о судьбе бедной девочки.
    – Заклинаю вас, хотя бы попробуйте! – Гоблин тяжело опустился на колени, умоляюще взирая на нее. – Ферлай так плохо! Аптекарь сказал, она не протянет больше суток…
    Он опустил голову, молчаливо оплакивая судьбу дочери.
    Ведомая состраданием, София заверила его, что охотно помогла бы девушке, но она мало что понимала во врачевании.
    – Вы ведь гадалка, может быть, руны расскажут, как вылечить мою девочку… – предположил гоблин с отчаянием.
    Молодая женщина не нашла сил отказать, хотя сильно сомневалась в успехе.
    Окрыленный надеждой, несчастный отец бросился из дома. У крыльца его ожидал наемный экипаж, и гоблин устремился к нему, суетливо предлагая помощь Софии. От непрерывных излияний многоречивого спутника у молодой женщины разболелась голова, однако просить его немного помолчать было невежливо.
    Небольшой домик гоблина был аккуратным и уютным, хотя и не отличался богатством. Госпоже Черновой он напомнил фонарь, светящийся изнутри теплым светом, хотя сейчас в доме чувствовалась удрученность.
    Господин Варгуларс немедля провел Софию в комнату дочери, в волнении забыв даже предложить гостье чая.
    Юная гоблинша оказалась очень миловидной и сейчас как никогда походила на молоденькую эльфийку с картинки в модном журнале. Известно, что в ранней юности гоблинши бывают очень хороши собой, но с возрастом теряют все свое очарование. Уже к тридцати годам черты красавиц этого народа необратимо грубеют, а смуглая оливковая кожа приобретает неприятный болотный оттенок. Но пока Ферлай была в самом расцвете юности, к тому же болезнь придала ее облику особую тонкость и одухотворенность.
    У постели девушки, вопреки приличиям, сидел молодой человек, взиравший на нее с неприкрытым обожанием и отчаянием, по-видимому, безутешный влюбленный.
    – Госпожа Чернова, позвольте вам представить мою дочь, Ферлай Варгуларс, и ее жениха, Рейлара Маутерса.
    Юноша вскочил и учтиво поклонился, а девушка вымученно улыбнулась и слабым голосом сказала, что очень рада знакомству. Молодой гоблин был вызывающе хорош собой, одет весьма богато и по последней моде, эдакий задиристый молодой кот с бантом на шее, встретивший свою первую весну. Союз с юной Ферлай, отец которой был просто лавочником, считался для него мезальянсом, но во всей его фигуре, в нежном взгляде, в готовности услужить невесте читалось обожание.
    Господин Маутерс явно был осведомлен о личности гостьи, а потому мгновенно поверил в счастливый исход.
    Софии сделалось неловко от нескрываемой боли и надежды в глазах отца и жениха, поскольку она скептически оценивала свои лекарские умения. Но Ферлай умирала, а у ее отца не оставалось ни времени, ни средств, чтобы найти более знающих врачевателей и магов. Вероятно, деньги с радостью дал бы жених, но даже он не в силах заставить бедняжку дожить до того момента, когда придет помощь.
    Присев возле больной, гадалка попросила принести стол, поскольку в комнате оказалось лишь небольшое трюмо, уставленное пузырьками с притираниями и лечебными настоями. Кроме того, требовалось больше света – свечи, масляная лампа, либо хотя бы тростниковые светильники[20]. Молодой гоблин немедля выразил готовность обеспечить гадалку всем требуемым и лично проследить за приготовлениями.
    – Какие симптомы болезни? – поинтересовалась София, с искренним интересом и состраданием взирая на бледную девушку, похожую на надломленную розу.
    На правах хозяина дома рассказывать принялся господин Варгуларс:
    – На следующий день после помолвки Ферлай почувствовала такую сильную слабость, что не смогла встать с постели. Аптекарь не смог сказать, отчего моей девочке так плохо. У нее нет ни лихорадки, ни болей, но ее силы будто куда-то утекают.
    Он часто заморгал и поспешно отвернулся.
    София нахмурилась, остро осознавая свою беспомощность перед хворью. Тем временем в комнату доставили все необходимое, и она приступила к гаданию, решительно выбросив из головы все грустные мысли.
    Первым делом госпожа Чернова задала вопрос о причинах странной болезни. Выпавшая перевернутая руна перт заставила ее глубоко погрузиться в размышления.
    – Ответ следует искать в прошлом, вероятно, дело в каких-то необдуманных и не слишком удачных оккультных опытах, – задумчиво, еле слышно произнесла София, с новым интересом разглядывая девушку.
    Гоблины, стоящие чуть поодаль, не расслышали этих тихих слов, а вот Ферлай вдруг залилась краской и потупилась.
    – Господин Варгуларс, – обратилась София к взволнованному отцу, – скажите, применяли ли вы какие-то магические средства для лечения дочери?
    – Господин аптекарь сказал, что он не сведущ в магии, – покачал головой тот, и София согласно кивнула.
    Магические способности чаще всего даются людям, будто компенсируя тем самым их недолгий век.
    – Только… Когда стало понятно, что… – он прерывисто вздохнул, – что надежды нет, я нарисовал беркану… – сознался гоблин, а потом воскликнул с отчаянием: – Ведь это добрая руна, госпожа Чернова! Она не могла причинить зла.
    Ничего не ответив, молодая женщина покачала головой и продолжила гадание. Действительно, беркана исключительно благоприятная руна, которая придает сил и направляет организм больного к исцелению, так что дело было в чем-то другом. Следовало выяснить, не наложили ли на несчастную девочку проклятие – нид. Возможно, дело тут в ревности или зависти к ее счастью.
    Руна манназ также легла перевернутой, неоспоримо подтвердив, что не могло быть и речи о чужой злой воле.
    На этот раз София не стала произносить вслух толкование, а обратилась к господину Варгуларсу:
    – Вы позволите мне поговорить с Ферлай наедине?
    Тот, не колеблясь, согласно поклонился и вышел из комнаты, потянув за собою и суженого дочери.
    Уверившись, что дверь за ними закрылась, госпожа Чернова повернулась к девушке:
    – А теперь рассказывайте, что именно вы сделали!
    – О чем вы? – неубедительно пробормотала Ферлай, не глядя на нее. – Я ничего не делала.
    – Манназ перевернутая указывает на внутреннюю вину. Это означает, что вы натворили что-то, за что сейчас расплачиваетесь, – пояснила София, пристально глядя на перепуганную гоблиншу, не знающую, куда девать глаза.
    Та молчала, комкая в пальцах одеяло и не решаясь ни протестовать, ни признать свою причастность.
    – Послушайте, я не смогу вам помочь, если вы не расскажете мне все без утайки. Вы на смертном одре, и только откровенность вас спасет. – София мягко, но настойчиво убеждала девушку признаться во всем.
    Ферлай вдруг залилась слезами и, всхлипывая, принялась сбивчиво говорить. Юная глупышка потеряла голову от нежных чувств к молодому Рейлару Маутерсу. Опрометчивая любовь к богатому господину заставила ее решиться на крайние меры. По ее словам, возлюбленный до того выказывал к ней расположение, хотя и не столь пылкое, как ей бы хотелось.
    В отчаянии гоблинша решила приворожить господина Маутерса, воспользовавшись с этой целью руной наутиз. На полноценный приворот – мансег – знаний и силы у нее не достало, однако и амулета оказалось довольно. Уже на следующий день юноша явился с тем, чтобы сделать предложение, а еще спустя день Ферлай вдруг слегла. Ей не хватило решимости во всем сознаться, даже когда девушка поняла, что умирает. Теперь она рыдала, сквозь слезы повторяя, что хотела вовсе не такого…
    – Рун не должен резать тот, кто в них не смыслит. В непонятных знаках всякий может сбиться[21], – произнесла София, осуждающе, но вместе с тем с пониманием глядя на юную гоблиншу.
    Она задумалась о том, как часто любовь толкает на неразумные поступки, когда все запреты и предупреждения кажутся влюбленным надуманными и пустыми.
    Руна наутиз – воплощение огня желания, в одном из своих аспектов являлась очень эффективной в любовной магии, выполняла роль своего рода приворотного зелья. Однако она требовала определенной сдержанности в эмоциях и поступках, при работе с нею необходима твердая воля и значительный опыт. К тому же она редко применялась в составных талисманах и заклятиях, так как до предела усиливала их действие, тем самым давая чрезмерный результат и ослабляя мага. В сочетании с руной беркана действие первоначального заклятия стало еще сильнее, с удвоенной скоростью поглощая силы девушки.
    – Помогите мне, прошу вас! – Ферлай подняла заплаканное лицо и просительно сложила руки. От волнения к щекам ее прилила кровь, а лицо озарилось необыкновенной одухотворенностью. – Я поступила дурно, но я люблю его!
    Сейчас девушка выглядела настолько трогательной и полной страсти, что у Софии защемило сердце. Ей вдруг подумалось, что она сама никогда не теряла голову от любви. Привязанность госпожи Черновой к мужу по большей части проистекала из уважения и дружбы. Воспитание она получила достаточно строгое, а впоследствии привыкла сдерживать свои пылкие порывы, как подобало жене офицера. Молодая женщина невольно заинтересовалась, каково это – настолько боготворить другого, чтобы рискнуть собственной жизнью ради взаимности.
    Вероятно, она попросту не способна к столь сильным чувствам. Некоторые могут любить всем сердцем, другим же это, по-видимому, не дано, и удел последних – с любопытством наблюдать за страстями других.
    Но здравая привязанность не запятнает честь. Примером пагубного влияния любви можно счесть историю Ферлай, которая ради взаимности решилась на преступление. Не лучше ли тогда вовсе не испытывать столь сильных эмоций и стремлений?
    Оторвавшись от размышлений о природе чувств, София строго велела девушке признаться жениху во всем и немедленно уничтожить приворот.
    Та в ответ вновь залилась слезами, но была вынуждена согласиться с разумными доводами.
    Ферлай повторила отцу и жениху свою историю. Господин Маутерс совершенно растерялся. Видимо, по-прежнему испытывая нежные чувства к невесте, он теперь не в силах разобрать, были ли они результатом волшбы. К тому же вполне понятное возмущение не позволяло ему простить такой поступок.
    Злосчастный амулет тотчас сожгли, и полчаса спустя Ферлай стало значительно лучше. Прибывший вскоре аптекарь, осмотрев девушку, заключил, что ее жизни более ничто не угрожает.
    Молодой гоблин, разрываясь между чувствами к невесте, неловкостью и возмущением, все же клятвенно пообещал сохранить в тайне эту неприятную историю, что было весьма благородно с его стороны. Сделавшись достоянием гласности, обстоятельства дела могли погубить девушку и даже стать предметом судебного разбирательства. Выслушав ободрительный прогноз о здоровье девушки, господин Маутерс поспешно попрощался и уехал, что вызвало горькие слезы Ферлай. Тут ничего нельзя было поделать – нелепо ожидать, что силком привязанный влюбленный придет в восторг от открывшейся правды. Заботясь о жизни Ферлай и о восстановлении справедливости, София совсем упустила из виду, что это чревато разрывом помолвки. Впрочем, было бы куда хуже, если бы все выяснилось из других источников…
    Господин Варгуларс пребывал в совершеннейшем расстройстве, не зная, то ли радоваться выздоровлению дочери, то ли ужасаться ее поступку. Впрочем, радость пока явно преобладала, заставляя отца суетиться и сбивчиво выражать свою признательность.
    Откровенно говоря, Софию эта история утомила, но хоть на время отвлекла от тревожных дум…

Глава 5

    Утро было волглым и хмурым, временами срывался дождь, потому зевак собралось меньше, нежели можно было ожидать.
    София зябко куталась в кашемировую шаль – в городской управе всегда царил холод, невзирая на времена года. Эта уютная вещица, подарок покойных родителей, придавала ей сил и согревала не только тело, но и душу.
    В просторном подвале был оборудован ледник, где и дожидался погребения несчастный господин Ларгуссон. Обыкновенно здесь хранили всякий хлам, который теперь спешно рассовали по углам. Мрачноватые декорации – однако постановка пользовалась успехом.
    Коронер, грузный краснолицый мужчина лет пятидесяти, вместе с присяжными заседателями дотошно изучил мертвое тело. Тут же, хотя и в некотором отдалении, собралось все местное общество, изнывающее от желания высмотреть хоть что-нибудь интересное.
    До сих пор обитателям Бивхейма не представлялось возможности приобщиться к столь важным расследованиям (даже коронер приехал из столицы графства!). Благородные семейства заняли лучшие места в самом подвале, а прислуга, лавочники и прочий разношерстный люд толпились на улице под моросящим дождем. Люди, гномы, гоблины, дриады и немногочисленные орки собрались у входа, они оживленно переговаривались, выдвигая самые фантастические версии.
    Дамы прижимали к лицам надушенные платочки, изображая подобающую дурноту от этого зрелища (что, впрочем, было совсем несложно, здесь стоял слишком своеобычный дух, с которым не справлялись ни заклятия, ни благовония, но это нисколько не мешало дамам отказываться перебраться в другое место), и исподтишка внимательнейшим образом изучали все происходящее. Господа также проявляли живейшее любопытство и попутно оказывали слабому полу всемерную помощь, охотно принимаемую.
    Словом, для кого-то все происходящее было трагедией, но для большинства представляло собою лишь увлекательное зрелище. Совсем не зря столичные острословы именовали морги анатомическими театрами! Тела выставляли на всеобщее обозрение, и любой желающий мог их осмотреть, более того, такие посещения были в обычае и считались вполне приличным способом провести досуг. Свой резон в этом имелся, поскольку зачастую именно праздношатающаяся публика могла узнать кого-то и таким образом помочь следствию. Документы, удостоверяющие личность, не получили широкого распространения, так что полиции оставалось полагаться на случайное опознание неизвестных пострадавших. В случае с господином Ларгуссоном нужды в этом не было, что нисколько не уменьшало любопытства жителей Бивхейма.
    Толпа неожиданно расступилась, и госпоже Черновой представилась возможность рассмотреть тело. При жизни это был добродушный весельчак, любящий выпить и рискованно пошутить со служанками, что вызывало понятное недовольство госпожи Дарлассон. Сторож был легкого нрава и всегда гляделся мальчишкой, невзирая на свои без малого двести лет и взрослых дочерей. Встрепанные волосы, дешевая, но всегда безукоризненно чистая одежда, лукавый и чуть наивный взгляд – в господине Ларгуссоне имелось некое неуловимое очарование и безмятежное удовлетворение собственной судьбой. Сторож намеревался вскорости повторно жениться и все рассказывал, как хочет сына. Теперь от него осталось нечто обгорелое и страшное, и София испытывала острую жалость…
    Покойный отличался редким для его сородичей безразличием к материальным благам, довольствуясь небольшой рентой и скромным заработком от охраны библиотеки. Большинство гномов владели разнообразными мастерскими и лавками, занимались кузнечным делом и техническими придумками. Трудно представить, сколь неудобным стал бы быт без изобретений практичных карликов! К примеру, не так давно мастер из соседнего городка представил свою новинку, получившую вскорости широкое распространение. Ватерклозеты[22] преподносились как весьма современные гигиенические приспособления, хотя некоторые полагали их чрезмерной роскошью. Среди прочих новшеств были также омнибусы, швейные машины и множество иных вещей.
    Дама рядом с госпожой Черновой издала громкий возглас, заставив Софию вынырнуть из отвлеченных размышлений.
    Вокруг возбужденно переговаривались, блестели глазами и всячески демонстрировали притворную жалость. Правила приличий требовали ужасаться и охать – и все вокруг покорно выказывали трепет и сокрушались. А молодой женщине вдруг подумалось, каково было бы жить в обществе, не сдерживаемом никакими приличиями, и от представившейся картины ей еще больше стало не по себе.
    Искренними казались лишь слезы гномки, которая с трудом отвечала на какие-то вопросы коронера. Это оказалась младшая дочь покойного, рядом также стояла старшая барышня Ларгуссон и еще одна рыдающая дама, по-видимому, невеста покойного.
    Весь небольшой коллектив библиотеки присутствовал на дознании вместе с Софией. Рядом с нею стояла Юлия, пребывающая в радостном волнении. Щеки девушки раскраснелись, круглые голубые глаза горели, она то и дело приподнималась на цыпочки, пытаясь больше разглядеть за спинами, и громко выражала свой восторг. Хотя, на взгляд Софии, скудная обстановка с налетом безысходности и мрачные лица судейских никак не способствовали такому упоению.
    Госпожа Дарлассон, обычно то и дело призывавшая барышню Юлию к порядку, сейчас будто не замечала ее неприличного поведения. Гномка смотрела прямо перед собой и о чем-то мрачно размышляла, поджав и без того тонкие губы.
    Госпожа Чернова коснулась руки барышни Гарышевой, привлекая ее внимание.
    – Юлия, не стоит так явно радоваться. Пожалейте хотя бы дочерей покойного, – тихо заметила София.
    – Я веду себя не хуже остальных! – Юлия даже не подумала понизить голос или хотя бы повернуться к подруге. Ее неуместно легкомысленный яркий наряд казался дерзким вызовом чужому горю.
    – Полагаю, воспитанный человек в своих поступках должен руководствоваться разумом и тактом, поэтому постарайтесь хоть немного сдержать ваше любопытство, – спокойно ответствовала госпожа Чернова.
    – Вы скучная лицемерка! – дерзко заявила Юлия, вздернув подбородок.
    – Вы сказали достаточно, – сдерживая негодование, сказала госпожа Чернова, – и давайте на этом закончим – мы привлекаем внимание.
    – В любом случае вы не вправе делать мне внушение! – нетерпеливо буркнула Юлия и, видимо, мгновенно забыла о словах подруги.
    Раньше барышня Гарышева не позволяла себе столь откровенного пренебрежения, хоть и пропускала мимо ушей мягкие увещевания госпожи Черновой.
    Юлия происходила из простой семьи и получила хорошее образование лишь благодаря неожиданно разбогатевшему отцу. Нувориш озаботился должным воспитанием своей единственной дочери, и, хотя спустя несколько лет разорился, девушка успела отучиться в пансионе. Однако ей недоставало такта, который прививается в семье.
    Отвернувшись от барышни Гарышевой, София взглянула на почтенную хозяйку библиотеки и поразилась тому, как сухо и лихорадочно блестели ее глаза. Гномка держалась еще более сдержанно и чопорно, чем обычно, но все же в ее поведении неуловимо ощущалась какая-то фальшь. Сия несгибаемая дама в неизменном строгом трауре по случаю смерти брата, казалось, пребывала где-то неизмеримо далеко…
    Наконец наиболее неприятная часть дознания завершилась – коронер, присяжные и доктор закончили осмотр, соблюли все необходимые формальности и покинули эту унылую обитель мертвых. Негромко переговариваясь, дамы и господа направились следом за ними.
    Зал суда будто специально предназначался, чтобы убить всякую радость. Стены, выкрашенные в серый цвет, тяжеловесная темная мебель и чахлые цветы в кадках оставляли удручающее впечатление. На обстановке будто лежала печать тягостных сцен, разыгрывавшихся тут ранее. Не сосчитать, сколько надежд здесь похоронено, сколько пролито слез и высказано обвинений. Впрочем, сейчас унылый колер оживляли нарядные платья дам, а также яркие подушки и одеяла, которыми галантные кавалеры покрывали холодные скамьи.
    Все присутствующие долго рассаживались. София снова разместилась рядом с госпожой Дарлассон и Юлией, хотя не испытывала ни малейшего желания все время слушать болтовню экзальтированной подруги. Она бы с большей охотой расположилась рядом с Елизаветой Рельской, однако никак не могла оставить хозяйку библиотеки.
    Дождавшись относительной тишины в зале, судейский чиновник зачитал маловразумительный текст, из которого было понятно лишь то, что по заявлению дочерей покойного следовало изучить обстоятельства его смерти.
    София припомнила объяснения господина Рельского, что полиция вправе начать дело лишь в случае соответствующего заявления потерпевших. Если бы таковые не нашлись или не пожелали расследования, то убийца счастливо избежал бы наказания.
    Присутствующим все эти формальности были попросту неинтересны. Во время скучного действа в зале поднялся такой шум, что председательствующему пришлось громко стукнуть молотком и призвать слушателей к порядку, пригрозив в противном случае объявить перерыв.
    Закончив декламацию крючкотворного шедевра, судейский окинул присутствующих строгим взглядом, явно полагая их поведение форменным неуважением к самим Тюру, Форсети и Снотре[23]. Но пристыдить сливки общества не было ни малейшей возможности, а посему он лишь поправил монокль и поклонился коронеру, после чего покинул трибуну.
    – Барышни Ларгуссон, вы желаете что-то дополнить? – поинтересовался председательствующий формально, уже готовясь пригласить первого свидетеля.
    – Да, – вдруг решительно заявила старшая гномка. – Я знаю, это она его убила!
    С этими словами она обличительно указала на госпожу Дарлассон. Весь зал ахнул и взорвался недоуменными возгласами.
    – Тихо! – прикрикнул коронер, яростно стуча по столу молотком. – Почему вы так считаете, барышня?
    Та воинственно выдвинула подбородок и принялась рассказывать. Ее повествование ввергло Софию в ступор. Оказывается, госпожа Дарлассон состояла в порочной связи со сторожем – вдовцом много ее моложе и изрядно ниже по положению. Не так давно господин Ларгуссон решился вновь связать себя узами законного брака, что якобы привело хозяйку в ярость. По мнению дочерей покойного, гномка, ведомая гневом и ревностью, убила возлюбленного и намеревалась с помощью пожара уничтожить улики.
    Слушая тираду барышни Дварии Ларгуссон, госпожа Дарлассон сделалась совершенно белой и стиснула веер так, что он сломался. Гномка отсутствующе взглянула на свои морщинистые руки, сжимавшие обломки дорогой вещицы, потом спокойно встала, казалось, не замечая устремленных на нее любопытных взглядов.
    – Никогда не слышала большей нелепости! – процедила она.
    С этими словами госпожа Дарлассон повернулась и направилась к выходу, гордо выпрямив спину и устремив невидящий взгляд поверх голов знакомых. В полнейшей тишине она покинула зал, и только после этого толпа вновь заговорила.
    София осталась сидеть, пытаясь не замечать Юлию, уже увлеченно обсуждающую с кем-то скандальные сведения.
    Коронер не стал дожидаться, пока все выскажутся, и попытался призвать присутствующих к порядку, что заняло у него добрых пять минут. После чего он вызвал для дачи показаний доктора и старшину пожарного приказа, которые серьезно и последовательно изложили под присягой все известные им обстоятельства.
    В зале было неимоверно душно, одна молодая леди даже упала в обморок. Окружающие суетливо принялись приводить ее в чувство, и, пользуясь этим, коронер объявил, что слушание продолжится завтра в то же время.
    Это было похоже на театральное представление, вот только актеры, видимо, попались бесталанные и ленивые – настолько, что даже роли толком не выучили, и теперь вовсю импровизировали, заставляя суфлера подсказывать правильные слова, а режиссера то страдальчески морщиться, то гневно хмуриться. Именно такое сравнение пришло в голову госпоже Черновой, когда первое заседание наконец закончилось.
    Слуги расходились недовольные, ворча и громко переговариваясь, ведь навряд ли удастся прийти завтра (домашняя прислуга работала вовсе без выходных, потому сегодняшнее раздолье было позволено им лишь из-за всеобщего ажиотажа жителей Бивхейма). Мастеровой люд также был не в восторге. Господа расходились куда охотнее, предвкушая завтра новые разоблачения…
    Госпожа Чернова пребывала в расстроенных чувствах. Пешая прогулка домой не принесла облегчения. Происходящее казалось кошмаром, из которого никак не удавалось вырваться… Привычный и понятный миропорядок рушился на глазах. Неизвестно, сможет ли госпожа Дарлассон и далее содержать библиотеку, ведь слухи ее не пощадят, а даже эта несгибаемая дама не сможет противостоять злоречию всего города!
    Молодая женщина не знала, верить ли сегодняшним обвинениям.
    Она прошла по дому, будто со стороны видя такие знакомые, но одновременно какие-то чужие комнаты. Вот гостиная, полностью переделанная после приезда молодой супруги – Андрей хотел, чтобы мрачноватое обиталище холостяка превратилось в уютный семейный уголок, и не пожалел денег, чтобы обустроить все по вкусу жены. Вот кухня, сияющая чистотой, совершенно белая, если не считать розовые занавески на окнах и пурпурные, фиолетовые, бирюзовые фиалки, расставленные вокруг во множестве.
    София усмехнулась: забавные вкусы у Леи – домоправительницы, горничной и кухарки по совместительству. Кроме нежной привязанности к этим немудреным растениям, домовая также питала страсть к любовным романам, перечитывала сии творения по нескольку раз, проливая сентиментальные слезы над описаниями пылких чувств. Вот и сейчас на столе лежал очередной томик, заботливо обернутый в газету. Молодая женщина слегка пожала плечами, подивившись столь странным литературным пристрастиям. Впрочем, излишняя романтичность покуда нисколько не мешала Лее выполнять свои обязанности, так что госпожа Чернова деликатно умалчивала свое мнение об этих шедеврах словесности и даже безропотно приносила домовой новинки из библиотеки.
    Лестница, ведущая на второй этаж, где располагались спальни, приветливо скрипнула под ногами хозяйки – привычный звук… Госпожа Чернова взглянула на ковер под ногами (специальный, нисколько не сползающий, чтобы дети не поскальзывались на лестнице!), провела рукой по перилам и с грустью подумала, что детям еще много-много лет не придется бегать по этим коридорам. Разве что после смерти самой Софии, при новых владельцах. В который раз после гибели супруга молодая женщина ощутила, как сердце стиснула тоска, а на глаза навернулись слезы. Иногда невыразимо тяжело прятать чувства под маской невозмутимости!..
    Госпожа Чернова расположилась в комнате для завтраков, где обычно проводила утро. Здесь можно было без помех полюбоваться чудесными рассветами и насладиться солнечными лучами, пока они еще не стали обжигающими. София обвела взглядом скромную обстановку и осталась ею довольна. Мурамный[24] оттенок обоев был приятен глазам, а любовно подобранная мебель манила понежиться, почитать или побеседовать по душам…
    София устроилась в кресле, безуспешно борясь с нахлынувшим отчаянием.
    В комнату заглянула Лея. Домовая неодобрительно покачала головой, увидев слезы хозяйки.
    – Я подам вам завтрак, – предложила она неловко, расправляя незаметные складки на крахмальном переднике.
    – Нет, благодарю, Лея, – решительно отказалась София. – Я не голодна.
    – Вам нужно поесть! – принялась настаивать домовая, от избытка чувств даже всплеснула руками. – Вы совсем исхудали, того и гляди сляжете! Что тогда с вами будет? Госпожа Дарлассон вас сразу уволит!
    – Не думаю, чтобы госпожу Дарлассон сейчас волновало мое здоровье, – невесело усмехнулась молодая женщина. – Ступай, Лея!
    Домоправительница удалилась, пробормотав что-то под нос относительно хозяев, которые ведут себя словно малые дети.
    А София продолжала бездумно смотреть в окно…
    Спустя несколько часов ее вновь потревожила Лея. Небрежно поклонившись, она доложила о приходе гостей:
    – К вам господин Рельский и тот господин, который приходил вчера.
    Госпожа Чернова поколебалась – у нее вовсе не было желания видеть бесцеремонного дракона – и распорядилась пригласить гостей. Мировой судья был давним другом господина Чернова, и обижать его молодой женщине вовсе не хотелось.
    Джентльмены самым учтивым образом поприветствовали хозяйку дома. На взгляд Софии, они представляли собой любопытный контраст: поджарый грациозный дракон, облаченный в экзотический костюм, и ширококостный человек, одетый строго и консервативно. Женщина невольно отметила, что они оба были по-своему привлекательны.
    – Госпожа Чернова, позвольте представить вам господина Шеранна, среди драконов также носящего имя Огненный Шквал, моего друга и компаньона.
    – Благодарю вас, господин Рельский, – ответила София, гордо выпрямившись. – Господин Шеранн не нуждается в рекомендациях, поскольку мы уже знакомы!
    Ярослав молниеносно оценил ситуацию: София, напряженная, как струна, с явным недружелюбием взирала на дракона, а Шеранн казался виноватым, будто кот, втихомолку полакомившийся сливками. Следовательно, дракон успел зарекомендовать себя не лучшим образом в глазах гадалки и, дабы исправить положение, прибег к помощи господина Рельского. Это не привело в восторг мирового судью.
    – Господин Шеранн, – крайне холодно начал господин Рельский, – полагаю, теперь вы должны рассказать мне все, что ранее скрыли.
    Тот послушно склонил голову, хотя на лице дракона мелькнуло выражение досады и крайнего неудовольствия.
    – Простите, – повинился Шеранн. – Я готов рассказать все без утайки, и не сделал этого раньше только потому, что мой рассказ касается и… госпожи Черновой.
    – Хорошо, я слушаю вас, – кивнула молодая женщина и предложила гостям присаживаться.
    Сегодня дракон вел себя совсем иначе, София понимала, что в действительности он нисколько не изменился, просто по каким-то своим причинам держался вежливо и уважительно.
    Мужчины дружно отказались от предложенного любезной хозяйкой чая, отговорившись тем, что совсем недавно плотно позавтракали.
    Они расположились в креслах у камина. Даже посадка гостей различалась: прямой как стрела мировой судья крепко сжимал подлокотники, лишь этим выдавая напряженное внимание, а Шеранн, напротив, ерзал в кресле, будто с трудом сдерживал яростные порывы.
    Дракон глубоко вздохнул и принялся рассказывать:
    – Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь, насколько тяжело драконам жить среди иных рас. Вы боитесь нас, придумываете небылицы и пытаетесь убить, но любой дракон – только заслон на пути стихии. В случае насильственной смерти любого из нас стихия вырвется наружу и причинит много разрушений. Только сама стихия может забрать жизнь дракона безо всяких последствий. Не думаю, что глупые люди были рады извержениям вулканов, пожарам и прочим бедствиям, которые влекла гибель моих сородичей… – Шеранн глубоко вздохнул и продолжил: – Я говорю об этом, чтобы вам было понятно наше положение. Сейчас нас опасаются трогать, но нам тоже некуда деваться из этой страны. Альвхеймские горы – вотчина огненных драконов, кусочек потерянной родины, и мы не желаем ее покидать. Да и куда нам идти? Теперь власть в Мидгарде принадлежит эльфам, которые оставили детей стихии в покое. Но наши горы расположены в самом сердце страны, неподалеку от столицы, так что о независимости речи быть не может. Долгое время эльфам было не до нас, так как они укрепляли свою власть, но два года назад они надумали окончательно решить этот вопрос. Наши горы должны получить автономию в составе эльфийской империи, что вполне устроит и нас. Но… – дракон сделал паузу, глубоко вздохнул, – не всех устраивает такое положение дел. Кто-то решил любой ценой этому помешать: инсценировал убийство мирного гнома драконом. Если меня или другого дракона обвинят в этом преступлении, то эльфы окажутся перед выбором: гражданская война с гномами или изгнание драконов из Мидгарда. Нас вынудят уйти. Так что, как видите, смерть Ларгуссона нам невыгодна. – Шеранн закончил рассказ и внимательно взглянул на притихших людей.
    София растерянно молчала, ей и в голову не приходило рассматривать события с политической точки зрения. Господин Рельский выглядел задумчивым, однако нисколько не удивленным, видимо, о многом он если не знал, то догадывался. Мировой судья вел дела с детьми стихии, да и в политике ориентировался.
    Шеранн молча ждал вопросов людей.
    – И кто же, по-вашему, убийца? – наконец поинтересовался Ярослав, барабаня пальцами по подлокотнику.
    – Я уже сказал: тот, кто решил помешать автономии! – нетерпеливо ответил Шеранн.
    – Кто именно? – вмешалась госпожа Чернова.
    – Не имею ни малейшего понятия, – пожал широкими плечами дракон. – Я оказался здесь случайно – приехал в Бивхейм по делам, что может подтвердить господин Рельский. А теперь не могу уехать, пока не выясню правду и не докажу свою невиновность.
    Он казался искренне сбитым с толку, открыто смотрел в глаза людям и вообще всячески демонстрировал свое недоумение, однако господин Рельский, похоже, ему не поверил. Мировой судья насупился и откинулся в кресле, сложив пальцы домиком и о чем-то напряженно размышляя. Быть может, Шеранн и не лгал, но очень многого недоговаривал.
    – Но руны явственно указывали на причастность огненных драконов! – упрямо произнесла София. Ей куда проще было обвинить во всем Шеранна, нежели заподозрить, к примеру, госпожу Дарлассон.
    Тот лишь вздохнул, протянул руки (София невольно обратила внимание на его тонкие «нервные» пальцы) к горящему в камине огню и поинтересовался:
    – Вы когда-нибудь имели дело с бойцовскими псами?
    София неуверенно кивнула, а господин Рельский согласно склонил голову.
    – Тогда вы представляете, насколько опасны они без хозяина, – продолжил Шеранн.
    София передернулась, вспомнив виденные когда-то следы укусов – а то была всего лишь овчарка! Настоящие бойцовские псы намного страшнее и опаснее.
    – Но какое отношение это имеет… – недоуменно начала молодая женщина, однако дракон не дал ей договорить.
    Он преспокойно сунул руку прямо в камин. София вскрикнула, представив, что, должно быть, он ощущал в этот миг, но лицо Шеранна было безмятежно. Пламя танцевало вокруг его руки, лизало пальцы, будто собака ладонь обожаемого хозяина. Вот в огне мелькнула оскаленная пасть, пес взглянул на замерших людей и безразлично отвернулся. Миг – и снова лишь языки пламени умильно вились вокруг плоти дракона, не причиняя ему ни малейшего вреда.
    – Огонь – часть меня, – нарушил ошеломленное молчание Шеранн, удивительно нежно улыбаясь. – Когда я в этом облике, он служит мне. Если бы там, в библиотеке, было драконье пламя, его бы мог погасить только один из нас.
    – Но разве вы не можете разжечь обычный огонь? – тихо спросил Ярослав, все еще под впечатлением от продемонстрированного зрелища – язык не поворачивался назвать это фокусом.
    – Нет, – покачал головой Шеранн. – Любое пламя, жизнь которому дал дракон, – это драконье пламя. Потому я уверен, что ни один из нас не разжигал тот пожар. Впрочем, госпожа Чернова вполне может проверить мои слова. Не так ли, прекрасная дама? – иронически поинтересовался он у Софии, заставив ее стряхнуть странное оцепенение. Теперь ей казалось, что огонь в камине живой, что он того и гляди вырвется наружу… Страшно.
    – Не премину воспользоваться вашим щедрым предложением, – ответила она чопорно, но предательский румянец ее выдал.
    Господин Рельский удивленно приподнял темную бровь, но промолчал.
    Дракон вызывал у Софии смятение и досаду. Если хищник вчера рычал и пытался вас съесть, а сегодня любезничает как ни в чем не бывало, вы поневоле станете искать подвох. Неудивительно, что в его присутствии женщине изменило привычное спокойствие!
    – А как вышло, что вы приходили в библиотеку? – Мировой судья поспешил предупредить разгорающуюся ссору.
    – По случаю, – объяснил дракон, грустно улыбнувшись и разведя руками. – Я ведь никак не мог предугадать, что этот невинный поступок окажется роковым.
    – Но почему вы интересовались именно этим проклятым дневником? – раздраженно воскликнула госпожа Чернова.
    – А вот этого я не скажу. – Дракон обворожительно улыбнулся, и в глубине его темных, чуть раскосых глаз блеснула яркая вспышка огня, отчего София едва не забыла о своем вопросе. И прежде чем она успела возразить, Шеранн добавил: – Клянусь, это не касается людей. Это наши, драконьи, секреты.
    – Думаю, в этом нашему другу можно доверять, – поразмыслив, признал мировой судья. По привычке он немногословно, но очень точно формулировал свои мысли. Именно «в этом» и «нашему другу» София разгадала намек и поморщилась. Она не желала иметь с Шеранном никаких дел!
    – Милой даме нельзя столько хмуриться – от этого появляются морщины…
    За доброжелательным тоном дракона скрывалась колкость. Молодая женщина не нашлась что ответить.
    – Чего именно вы ожидаете от нас? – тут же спросил господин Рельский, видя ее замешательство.
    – Я не смогу затеять собственное расследование – со мной не станут разговаривать, да и на место событий не пустят, – устало объяснил дракон, потер переносицу, вздохнул и просто закончил: – поэтому мне нужна помощь.
    – Не понимаю, почему мы должны помогать вам! – промолвила София с некоторым сомнением.
    Как же ей недоставало поддержки мужа! Ей отчаянно хотелось, чтобы кто-то взял на себя все трудности, сильною рукой отодвинул беду. До слез тяжело быть одной…
    На скулах дракона заиграли желваки, он стиснул кулаки и, казалось, готов был взорваться, но с явным трудом сдержался.
    Не зря его имя Огненный Шквал, подумала София. Столь же порывистый, взрывной и неожиданный, тем не менее он обладал способностью быстро обуздывать свой норов. Она вдруг поняла, что он намеренно ее пугал.
    – Госпожа Чернова, – не без внутреннего протеста дракон выговорил ненавистное «госпожа», – я уже попросил у вас прощения. Согласитесь, у меня были причины так поступить.
    – Принимаю ваши извинения, – грациозно склонила темноволосую голову София. – Однако все равно не могу уразуметь, почему мы должны вам помогать!
    – Боюсь, у вас нет выбора, – вмешался господин Рельский. – Наша с вами соседка, госпожа Шорова, сообщила о том, что видела вас в ту памятную ночь крадущейся по дороге. Как вы понимаете, это навлекает на вас подозрения. К тому же она весьма прозрачно намекала на некие особые отношения между вами и покойным.
    – Что?!
    Молодая женщина покраснела от возмущения. Быть может, это странный розыгрыш?! Нелепая шутка?
    Однако мировой судья смотрел на Софию вполне серьезно и сочувствующе. Госпожа Чернова перевела взгляд на Шеранна и стиснула зубы: на его лице читалось нескрываемое злорадство. Еще бы – теперь бывшая госпожа обвинитель вынуждена сама защищаться от несуразных подозрений.
    – Как опровергнуть эту нелепую ложь? – совладав с чувствами, требовательно спросила София.
    Она старалась не смотреть на дракона, испытывая с трудом сдерживаемое желание сказать какую-нибудь колкость.
    – Я не знаю, – покачал головой Ярослав. Он немало времени посвятил поиску иного выхода и вынужден был признать, что не в силах его найти. Впрочем, существовал еще один вариант, но мужчина весьма сомневался, что София пожелает им воспользоваться. Хотя попробовать, несомненно, стоило. – Вы можете быть уверены, я вас не оставлю и сделаю все возможное.
    Молодая женщина ощутила искреннюю признательность, найдя столь желанную поддержку.
    Господин Рельский не стал скрывать действительное положение дел.
    – Я пытался повлиять на барышень Ларгуссон и госпожу Шорову, но безуспешно. Следовательно, в ближайшее время все станет известно.
    – Быть может, пригласить малиновок?[25] – с робкой надеждой спросила София.
    – Не думаю, – ответил господин Рельский, пожав плечами. – На кону слишком серьезные политические интересы, а малиновки напрямую подчинены полиции.
    На мнение и действия столичных полицейских мировой судья влияния не имел, так что предпочитал оставить расследование инспектору Жарову, на которого несложно надавить в случае надобности…
    Мужчина усмехнулся про себя, подумав, что госпожа Чернова пришла бы в ужас, узнав, что он намеревается использовать не вполне законные средства. Впрочем, для начала можно попробовать более простой путь, к тому же более предпочтительный для самого господина Рельского. Но…
    Несколько мгновений он колебался, потом, решившись, встал и негромко промолвил:
    – Госпожа Чернова, вы позволите поговорить с вами наедине?
    – Конечно! – София удивилась, но не нашла причин отказать. – Давайте прогуляемся по саду, в это время года там очень красиво…

Глава 6

    Госпожа Чернова и господин Рельский чинно шли по дорожке. Мужчина не спешил начинать разговор, углубившись в размышления о неких важных вещах. София не решилась его торопить, вместо этого она решила насладиться прогулкой.
    Пожалуй, сложно вообразить более романтичную обстановку. Нежно улыбается красавица Соль в лазоревых небесах, на еще по-весеннему полуобнаженной земле тут и там виднеются первоцветы – будто осколки яркой вазы, а ветви деревьев окутаны пеной цветов…
    София приостановилась, нежно коснулась ветки абрикоса, и на нее водопадом посыпались облетающие лепестки. Часть импровизированного ливня попала и на господина Рельского, добавив его строгому темному костюму некий элемент весенней бесшабашности, а заодно отвлекла от дум.
    Он остановился подле молодой женщины, передернул плечами. Наконец заговорил, сухо и резко, словно на перекрестном допросе:
    – Скажите, кто может подтвердить, что той ночью вы были дома?
    Казалось, его мало интересовал ответ – все свое внимание мужчина направил на виднеющиеся в отдалении поля. Прищурившись, он будто бы с неотрывным интересом рассматривал вполне обыкновенный в общем-то пейзаж.
    София с досадой прикусила губу, недоумевая, отчего ради этого вопроса мировому судье понадобился разговор наедине, и досадуя на неожиданную официальность тона господина Рельского. Она искала поддержки, изъявления дружеской преданности, а вместо этого должна доказывать свою невиновность.
    Она неохотно ответила:
    – Только Стен и Лея, мои домовые.
    – Боюсь, это не годится, – вздохнул господин Рельский. – Закон не наделяет домовых гражданскими правами, так что их показания не являются доказательством в суде. Следовательно, полиции придется принять на веру диффамацию госпожи Шоровой.
    Женщина нахмурилась. Сорвав веточку, она принялась ее общипывать. Она нисколько не сомневалась в компетентности мирового судьи, неужели он действительно убежден в безнадежности ее положения?
    София тихо спросила:
    – У вас есть какие-то предложения?
    – Есть, – спокойно подтвердил мировой судья, наконец повернулся к ней и торжественно провозгласил: – Госпожа Чернова, соблаговолите принять мою руку и сердце!
    София потеряла дар речи, молча взирая на новоявленного поклонника. Она была убеждена, что господин Рельский питал к ней сугубо дружеские чувства. Он был другом семьи Черновых, и представить его в другом качестве она попросту не могла, посему внезапное предложение донельзя ее изумило.
    К тому же взгляд мирового судьи лучился насмешкой и каким-то отстраненным интересом, будто он решил одну из своих любимых математических шарад и теперь жаждал проверить полученный результат. Словно ему заранее известен ответ Софии и он желает лишь изучить ее реакцию. Предупреждающий ход, кажется, так это называется…
    А ведь и правда – господин Рельский был завзятым шахматистом, в то время как сама госпожа Чернова совершенно не способна сколько-нибудь хорошо играть. Помнится, Ярослав не раз подшучивал над нею и Елизаветой Рельской, предлагая им вместо карт (в которые, впрочем, он тоже постоянно выигрывал) достать доску.
    София залилась краской и опустила глаза. В который раз за этот день она была сбита с толку. Почему он вдруг начал игру с нею? Привычные правила менялись на ходу, и она оказалась к этому совсем не готовой.
    – Это так неожиданно… – только и сумела она пробормотать и тут же поморщилась от наигранности фразы. – Это неделикатно с моей стороны, но я желаю узнать причины, побудившие вас сделать предложение. Я хочу разобраться во всем, прежде чем дать ответ. Вы ведь не могли внезапно воспылать ко мне нежными чувствами! Право, мне неловко столь откровенно с вами разговаривать…
    София замолчала и нервическим жестом принялась стягивать перчатки, не поднимая глаз. Пристальный взгляд господина Рельского действовал на нее раздражающе, приводя в состояние какого-то лихорадочного возбуждения, совладать с которым она не могла при всем желании.
    Тонкие губы мужчины искривились в невеселой улыбке, он неторопливо поправил завернувшийся манжет и спокойно пояснил:
    – Прошу прощения, что подверг ваши чувства испытанию. Вы совершенно правы, говорить о внезапно вспыхнувшей страсти – это нелепо и мелодраматично. Дело в том, что я вижу лишь один способ наверняка опровергнуть слова госпожи Шоровой, точнее, исказить, придав ее рассказу совсем иную окраску. Вам следует заявить, что той ночью вы действительно выходили из дому, однако отнюдь не в библиотеку, и это может подтвердить заслуживающий доверия свидетель.
    Господин Рельский умолк, давая Софии самой продолжить его мысль. Молодая женщина по-прежнему молчала, ничего не понимая, и он терпеливо растолковал:
    – Полагаю, мое слово, что ту ночь вы провели со мной, будет достаточно весомым, как говорят в полиции, алиби. Мы заявим, что мы давно помолвлены, но не предали гласности грядущую свадьбу из-за вашего строгого траура по мужу.
    – Но… – София задохнулась, взирая на него, как на вдруг оживший образчик туземной фауны в кабинете ее отца, профессора естествознания. Девочкой она пробиралась туда и часами разглядывала бесчисленные чучела и картинки, придумывая головокружительные приключения…
    Ей всегда казалось, что уж господин Рельский не преподнесет ей сюрпризов. Надежный, невозмутимый, всегда пунктуальный и дотошный, он давно занял постоянное место в своеобразном альбоме характеров, наблюдаемых госпожой Черновой. Теперь у нее не укладывалось в голове внезапное превращение благородного дога в некое диковинное животное с неизвестными повадками. Господин Рельский, несомненно из лучших побуждений, предлагал ей немыслимые вещи!
    София крепко зажмурилась и помотала головой. Конечно, она знала о легкомысленных особах, далеких от соблюдения нравственности, но и они не пренебрегали репутацией. Пока альковные тайны были тщательно укрыты за фасадом благопристойности, общество закрывало на них глаза, но открыто сознаться во внебрачной связи…
    До такого бесстыдства она никогда не опустится!
    Хотя такой шаг мог бы разом решить ее проблемы. Так соблазнительно обрести положение жены уважаемого человека, достаточный доход и, что самое главное, собственных детей. Супружество с господином Черновым принесло ей достаточно радостей, но не увенчалось рождением наследников, о чем молодая женщина горько сожалела. Среди ее приданого хранился целый сундук заботливо расшитых детских вещичек. София иногда запиралась у себя и перебирала эти маленькие воплощения несбывшихся надежд. Господин Рельский еще достаточно молод, и можно ожидать малышей…
    Бесспорно, соблазнительно, но… Покойная матушка госпожи Черновой в гробу бы перевернулась, ведь она всегда твердила дочерям, что наибольшая ценность женщины – ее безукоризненная репутация и немыслимо – невозможно! – пренебречь ею. К тому же это было бы оскорблением памяти господина Чернова, а он, видят боги, не заслужил такого поругания, ведь всегда был прекрасным супругом и достойным человеком. В иных обстоятельствах она бы с радостью согласилась, однако в нынешней ситуации это было невозможно.
    – Вы же понимаете, что в таком случае скандал был бы оглушительным, – вымолвила она неловко, теребя тесемки черного капора.
    – Был бы? – переспросил господин Рельский с непонятной интонацией. – Следовательно, вы мне отказываете?
    – Да! – решительно кивнула София, стиснув руки. – Я питаю к вам истинное уважение и премного благодарна…
    – Не трудитесь, – перебил мужчина, отворачиваясь. – Ваши заверения излишни. Надеюсь, вы понимаете все последствия?
    – Конечно, – избегая смотреть на него, молодая женщина обрывала цветки с сорванной веточки. – Я должна отыскать убийцу, чтобы обелить свое имя.
    Она отбросила истерзанный прутик, заставила себя осторожно коснуться руки господина Рельского и заглянуть ему в глаза. Мужчина казался невозмутимым, будто его нисколько не задел отказ.
    – Поверьте, я искренне тронута вашим благородством, но думаю, вы заслуживаете большего. Однажды вы встретите женщину, которую полюбите, и уверена, она с радостью примет ваше предложение. Я не хочу лишать вас будущего счастья, которым вы готовы поступиться ради дружеской привязанности… – Она говорила тихо, но весьма проникновенно. Помолчав, добавила со вздохом: – Кроме того, ваша матушка вряд ли одобрила бы такой мезальянс.
    София невольно передернулась, а мировой судья хмыкнул, но не стал спорить. Всему Бивхейму было известно об истовом желании госпожи Рельской женить единственного сына. При этом она полагала всех барышень окрест недостойными своего драгоценного отпрыска и ясно давала это понять, иногда в весьма неучтивых выражениях. В частности, госпожа Чернова удостоилась почти часовой беседы на эту животрепещущую тему, когда впервые нанесла визит своей юной подруге Елизавете. Саму Софию сложно было заподозрить в посягательстве на руку и сердце господина Рельского, поскольку к тому моменту она уже была замужем, однако мать Ярослава пыталась заручиться ее поддержкой, дабы иметь как можно больше сведений об увлечениях сына. Представив реакцию госпожи Рельской на сообщение о возможном браке ее сына, София невольно поежилась.
    – К счастью, я нисколько не завишу от матери. Все состояние и имение отца осталось лично мне. – Господин Рельский скромно умолчал, что сумел преумножить унаследованное. – Следовательно, я вправе жениться по своему выбору. Но не буду вас смущать – вижу, эта тема вам неприятна.
    Госпожа Чернова принялась поправлять шаль, без нужды старательно разглаживая кисточки на ее концах.
    – Давайте вернемся в дом, – предложила она неловко.
    Мужчина не возражал. По его мнению, завоевание сердца женщины мало отличалось от шахматной партии. Дебют[26] прошел вполне удачно, хотя ему не удалось выиграть сразу (впрочем, на этой стадии победа бывает крайне редко), теперь будет миттельшпиль[27]. Следующий ход…
    Пока госпожа Чернова и господин Рельский прогуливались, дракон первым делом позвонил прислуге и велел принести что-нибудь выпить. Алая от смущения домовая сделала книксен и расторопно выполнила требуемое, подав чай.
    Дракон не стал спорить, хотя предпочел бы что-нибудь покрепче. Он наблюдал из окна за фланирующей по саду парой.
    Несколько тяжеловесный на вид Ярослав Рельский в действительности двигался легко, каждый его жест был точен и выверен до грана. Привычная сдержанность не позволяла чувствам вырываться из-под контроля.
    Впрочем, молодая женщина, порхавшая рядом с ним, была для Шеранна куда интереснее. На фоне мужчины София выглядела совсем маленькой и хрупкой, будто фарфоровая статуэтка. Казалось, ее можно было сломать одним неосторожным движением, однако дракон уже успел убедиться, что эту изящную женщину с удивительно яркими голубыми глазами нелегко было бы сокрушить даже ударом неотразимого Мьёлльнира, молота бога Тора[28]. Выдержать натиск разгневанного дракона – подвиг, достойный увековечивания в мифах и балладах. Хотя, Шеранн плотоядно усмехнулся, женщина есть женщина, тем паче человеческая, и она наверняка не устоит перед драконьим пламенем.
    Не в прямом смысле, конечно. Огонь, полыхающий в детях стихии, завораживает людей. Ради того, чтобы найти злодея, Шеранн не погнушался бы соблазнить даже ужасную старуху Хель, повелительницу мира мертвых.
    Он отпил глоток чая, поморщился, удивляясь странному пристрастию людей к травяным настоям. Драконам более по вкусу вино, коньяк или еще лучше – спирт. Как все огненные создания, Шеранн питал необоримую тягу ко всему, способному гореть.
    Пожалев мимоходом, что с людьми жить – по-людски пить, дракон снова вернулся к размышлениям. Госпожа Чернова (к йотуну![29] – Какая из нее госпожа? Просто София) наверняка немало знает об убийстве. Сколько бы она ни уверяла, что госпожа Шорова ошиблась или намеренно ее оговаривает, дракон был непреклонно уверен в своей правоте.
    Нужно любой ценой заставить ее признаться, даже если ради этого придется притвориться другом и обожателем. Хищная улыбка преобразила узкое лицо (теперь уже почти морду) дракона. Люди, как и бабочки, тоже охотно летят на пламя…

    Ничего не подозревая о коварных планах Шеранна, господин Рельский и госпожа Чернова молча вернулись в гостиную.
    Продрогшая на холодном весеннем ветру, женщина примостилась в кресле поближе к огню, господин Рельский расположился напротив, а Шеранн устроился поодаль, в темном углу, откуда так удобно наблюдать.
    – Давайте определим план, – подал голос мировой судья. Не встретив никакого энтузиазма, он приподнял брови и промолвил: – Полагаю, мы договорились действовать вместе?
    Дождавшись уверенного «да» Шеранна и неохотного кивка Софии, господин Рельский продолжил:
    – Тогда приступим. Для начала скажите, кого вы подозреваете. Госпожа Чернова?
    София задумчиво прикусила губу и попыталась собрать воедино невнятные подозрения. Нелепо и дико думать такое о знакомых, но…
    – Это был кто-то хорошо известный господину Ларгуссону. Слишком тихо все произошло, слуги не слышали криков или борьбы. Двери и окна в библиотеке целы и заперты изнутри. Значит, сторож сам впустил убийцу.
    – Вы правы, – барабаня пальцами по темному дереву подлокотника, согласился господин Рельский, – мне тоже показалось это весьма подозрительным. Полагаю, нам следует выяснить, кому покойный настолько доверял, а также кто интересовался похищенной книгой.
    – А еще откуда взялся ключ, оставленный в замке изнутри, – азартно вмешался дракон.
    – Именно, – кивнул мировой судья и повернулся к нему. – Полагаю, вы можете приватно выяснить, кто из ваших сородичей приезжал в Бивхейм?
    – Конечно, – подтвердил Шеранн, пожав плечами, – но я уже говорил, это не мог быть дракон!
    – Возможно, у него были сообщники… – Господин Рельский поднял руку, останавливая возражения. – Лучше проверить и убедиться в несостоятельности этой гипотезы.
    – Хорошо, – выдавил Шеранн и упрямо выдвинул подбородок. – Но я считаю, что это сделали муспельхеймские шпионы, и буду их искать!
    – Ничего не имею против. – Мировой судья являл собой саму невозмутимость. – Вы правы, Муспельхейм, как старый неприятель нашей страны, заинтересован в изгнании драконов из Мидгарда. Если дети стихии получат автономию, то в случае новой войны им придется сражаться на нашей стороне, хотя до сих пор они придерживались нейтралитета. Полагаю, это будет одно из обязательных условий. Драконы – весьма грозная сила, и в Муспельхейме должны сделать все, чтобы предупредить такое усиление противника. Так что ваше предположение мне кажется разумным. Но допустимы и другие версии. К примеру, среди детей стихии тоже могут быть ренегаты…
    Дракон вскочил, будто подброшенный пружиной, и с силой ударил кулаком по стене, заставив Софию вздрогнуть. Пламя в камине взметнулось и… опало, успокоилось так же быстро, как минула внезапная вспышка Шеранна.
    – Успокойтесь, – велел господин Рельский, едва заметно усмехаясь. – Чувства вам не помогут. Итак, вы поняли свою задачу?
    Шеранн кивнул, полыхая глазами. Мировой судья столь уверенно и непринужденно принял бразды правления, что никто не подумал ему перечить.
    – А я кое с кем побеседую и надавлю на инспектора Жарова, – продолжил мужчина спокойно, – выясню, почему он стал играть против меня. Полагаю, он удовлетворит мое любопытство…
    Многообещающая улыбка господина Рельского сулила полицейскому множество неприятных минут, если тот вздумает запираться.
    – Если бы я побывал в библиотеке, я сумел бы что-то вынюхать, – заявил дракон раздумчиво.
    – В каком смысле – вынюхать? – уточнила София.
    – В прямом, – усмехнулся Шеранн. – Близость к животным, знаете ли, дает некоторые преимущества. У меня прекрасное обоняние и острый слух. Но меня не пустят, и к тому же сейчас там все наверняка затоптали. Так?
    Он вопросительно взглянул на госпожу Чернову, и та согласно кивнула, пояснив:
    – Более того, госпожа Дарлассон приказала начать ремонт.
    – Это подозрительно… – вкрадчиво заметил дракон, подходя поближе к условным союзникам.
    – Что именно? – холодно спросила София. Ее обычно ярко-голубые глаза потемнели, как небо перед грозой, сделавшись серовато-синими, а губы были упрямо сжаты. Сейчас она напоминала не мудрую пророчицу, а воинственную валькирию.
    – Полагаю, это всего лишь домыслы, так что не вижу резона продолжать разговор, – прервал нарождающуюся дискуссию господин Рельский, вставая. – Госпожа Чернова, думаю, мы можем встретиться завтра в тот же час?
    – Конечно, – София устало улыбнулась, также поднялась и протянула руку. – Жду вас к чаю, господин Рельский… и вас, господин Шеранн.
    Крошечная заминка не ускользнула от внимания дракона, но, казалось, его это только позабавило.
    – Вы так добры! – Шеранн чарующе улыбнулся, одним гибким движением оказался рядом, завладел рукой Софии и запечатлел на ее перчатке галантный поцелуй. – Я был чрезвычайно рад познакомиться с вами.
    Он пристально смотрел на нее, и молодой женщине вдруг отчаянно захотелось отдернуть руку и спрятаться подальше, таким ярким огнем и азартом светились его глаза.
    Госпожа Чернова подавила это нелепое желание и промолвила сухо:
    – Взаимно! – И тут же вновь повернулась к господину Рельскому: – Вам лучше взять с собою завтра Елизавету – не следует давать пищу для слухов.
    После смерти господина Чернова семья Рельских проявила к его вдове редкое участие. Младшая барышня Рельская приезжала в гости так часто, насколько позволяли приличия (вести светскую жизнь во время строгого траура неуместно), да и сам мировой судья стал бывать в Чернов-парке много чаще прежнего.
    – Вы очень предусмотрительны, – ответил Ярослав, также прикладываясь к ручке Софии. – Частые визиты могут в нынешних обстоятельствах быть истолкованы превратно. Полагаю, сестра охотно примет ваше приглашение.
    София попрощалась с гостями и велела Лее подать ромашкового чаю. Она растерла виски ароматическим уксусом, поскольку от пережитого волнения у нее невыносимо разболелась голова…

Глава 7

    «Милая моя Наталия!
    Надеюсь, ты простишь, что в последнее время я пренебрегаю письмами. После смерти дорогого господина Чернова у меня почти не остается времени, чтобы написать тебе.
    Последние события вынуждают меня взяться за перо…
    Предложение господина Рельского явилось для меня полной неожиданностью. Думается, оно было продиктовано дружескими чувствами и привязанностью. Мне показалось, его нисколько не расстроил отказ, который я постаралась выразить сколь можно мягче.
    Давнее знакомство и взаимная приязнь, а также достойное положение господина Рельского сделали бы этот брак вполне удачным. Но в данном случае я никак не могла принять его предложение, думаю, ты согласишься в этом со мною.
    Я заканчиваю, поскольку тороплюсь в библиотеку.
    С искренним приветом, твоя София Чернова»
    Молодая женщина запечатала письмо к давней подруге, вручила его Лее и велела отправить.
    Та поклонилась, не скрывая радости, – покинуть дом любой из этого народца мог лишь с согласия господина либо по хозяйственным надобностям, оттого Лее редко доводилось бывать в городе.
    София проводила ее взглядом и невольно подумала, что, к счастью, семейству домовых ничего не известно о предложении господина Рельского, иначе заботливые советчики принялись бы ее уговаривать, невзирая на все обстоятельства.
    Госпожа Чернова облачилась в ненавистный траурный наряд и отправилась в Бивхейм. Две мили, отделявшие Чернов-парк от города, пройти пешком при хорошей погоде не столь утомительно, однако в ненастную или холодную пору этот путь становился настоящим испытанием. Но вдова не могла позволить себе содержать выезд, а разъезжать в наемной карете весьма накладно, да и не пристало приличной даме. Так что волей-неволей приходилось мириться с неудобствами и раз за разом преодолевать этот путь.
    Ночью прошел дождь, и теперь умытый город издали выглядел пасторально. Белые и красные дома в оправе садов смотрелись удивительно живописно.
    При более детальном рассмотрении Бивхейм оказался вовсе не спокойным и сонным. Несмотря на довольно ранний час, на улице было немало прохожих, и Софии приходилось то и дело останавливаться, чтобы поздороваться со знакомыми, которые держались несколько скованно.
    «Я всегда вам говорила, что ее благочестие показное! Уж слишком она непогрешима…» – донеслась до Софии сказанная за спиной фраза.
    Неужели все вокруг обсуждали возмутительные домыслы госпожи Шоровой?! И это те люди, которым она не раз помогала!
    К счастью, библиотека, как уже упоминалось, располагалась на самом краю Бивхейма, так что молодой женщине не пришлось долго терпеть любопытство окружающих. Она еле сдерживалась, чтобы не ускорить шаг, и испытала истинное облегчение, когда за ее спиной наконец закрылась дверь.
    Хозяйка библиотеки гордо проигнорировала суд коронера, где ее недавно посмели заподозрить в причастности к убийству. Она казалась еще чопорнее, чем обычно, с удвоенной дотошностью погоняя ни в чем не повинных дам-библиотекарей. Сжатые в куриную гузку губы, острый взгляд, подчеркнуто простое платье… Пересуды о безнравственности почтенной гномки, несомненно, безосновательны!
    Госпожа Дарлассон вместе с Юлией отправились на второй этаж сортировать прибывшую периодику, предоставив тем самым Софии возможность для поисков.
    Было до крайности неприятно выискивать и вынюхивать. К тому же отсутствие всякого опыта в таких делах не раз заставляло молодую женщину сомневаться в своих действиях. Впрочем, работа в саду также бывает грязной, но это не лишает ее целесообразности.
    Решительно отринув всякие колебания, госпожа Чернова принялась за дело.
    Она от всего сердца возблагодарила гномью дотошность, в иное время утомительную. Въедливая госпожа Дарлассон заставляла скрупулезно записывать всех, кто брал книги или хотя бы выказывал такое желание, дабы не нарушать очередь и не утерять ценные тома. К тому же особо редкие и дорогие фолианты (среди которых была и ныне похищенная книга) сберегали в отдельном кабинете.
    Итак, спустя час София уже наверняка знала, что за последние недели книгами из особого хранилища интересовались господин Нергассон, господин Ларин, а также некий господин Щеглов и… госпожа Шорова! Заподозрить ее в интересе к книжным редкостям было затруднительно, а в записях значилось, что ей надобен был редкий травник, писанный еще до Рагнарёка.
    Выходит, убийцей был один из этих весьма почтенных жителей города? Впрочем, не следовало отбрасывать версию, что книга была взята для отвода глаз или чтобы бросить подозрение на драконов. Кто настолько ненавидел господина Ларгуссона, чтобы убить его, а потом еще и поджечь тело?! Или Шеранн прав и все дело в политике?
    Речь не шла о случайных грабителях – у преступника либо имелись ключи, либо гном сам его впустил. К тому же господин Рельский утверждал, что убийца изучил распорядок библиотеки, сумел не потревожить охранных заклятий, раздобыть ключи… Словом, убийство никак не походило на нелепую случайность или порыв гнева! И все же, если дверь отпер убийца, то почему тело сторожа оказалось не в холле, куда он должен был выскочить, привлеченный неурочным шумом?
    Вопросов у Софии было множество, и все они оставались без ответов.
    Гадалка уныло вздохнула и вернулась к отчетности. Господин Нергассон, кузнец, интересовался древними книгами о черной металлургии; господин Ларин, старшина пожарного приказа, разыскивал старинные заклятия тушения огня; а господин Щеглов любопытствовал о медицине.
    С первыми двумя госпожа Чернова сталкивалась как в библиотеке, так и за ее пределами. А вот последнего господина смогла припомнить только в лицо, его заказами всегда занималась барышня Гарышева. Этого столичного гостя едва ли можно было заподозрить в столь сильной неприязни к несчастному сторожу, да и вообще безукоризненно одетый франт, казалось, заботился лишь об идеально повязанном галстуке и модной завивке. Разве такой изнеженный джентльмен мог интересоваться медициной? Нелепо! Быть может, он брал книги лишь для отвода глаз, но какова тогда его истинная цель?
    Позже, за чаем, госпожа Чернова не преминула поинтересоваться у подруги, что той известно о господине Щеглове.
    – Не понимаю, какое вам дело! – запальчиво воскликнула Юлия в ответ, теребя прядь и без того растрепанных волос. – По какому праву вы меня допрашиваете?
    София обескураженно смотрела на подругу и пыталась понять, чем вызвана эта неожиданная вспышка. Последнее время приятельница нередко бывала раздражительна и импульсивна, то горячилась по малейшему поводу, то улыбалась без видимых причин.
    Под удивленным взглядом госпожи Черновой барышня Гарышева опустила глаза и принялась нервно перебирать бумаги на столе, потом добавила, уже значительно тише:
    – Вас не касается, с кем я поддерживаю знакомство.
    – Поддерживаю знакомство… – медленно повторила София. – Так вот в чем дело! Что ж, в этом случае мои расспросы неуместны, прошу прощения.
    Выходит, визиты господина Щеглова вовсе не связаны с последними событиями. Также выяснилась причина странного поведения барышни Гарышевой – влюбленные зачастую несносны и излишне мнительны.
    Она улыбнулась Юлии, и та, будто нехотя, улыбнулась в ответ.
    Приятная, хотя и несколько простоватая внешность девушки позволяла рассчитывать на внимание со стороны мужчин, но отсутствие достаточного приданого делало ее надежды эфемерными. София не раз с грустью думала, что ее подруге скорее всего суждено остаться старой девой, но не могла упрекнуть молодых людей из приличных семей за отсутствие серьезных намерений в отношении Юлии. Впрочем, она была рада ошибиться в своих рассуждениях.
    – Позвольте, пусть и преждевременно, пожелать вам огромного счастья! – добавила София, сжав руку подруги.
    Та вспыхнула и пробормотала что-то неразборчивое, явно не желая обсуждать подробности.
    Однако теперь натянутость в их отношениях сошла на нет, к огромному облегчению Софии…
    Госпожа Дарлассон делала вид, будто все в полном порядке, без устали гоняла прислугу и дам-библиотекарей. Столь бурная деятельность, по мнению Софии, сама по себе выдавала нервозность начальницы.
    Впрочем, для этого были все основания – за все утро никто так и не посетил библиотеку.
    В Чернов-парк молодая женщина вернулась в самом дурном расположении духа. Ее одолевали грустные мысли, не позволяя оценить прелесть чудесного весеннего дня.
    София собиралась еще раз погадать, но ее планы были нарушены приходом барышни Варгуларс.
    София с искренней радостью приветствовала юную гоблиншу.
    – Вы светитесь здоровьем и явно счастливы, – с улыбкой заметила госпожа Чернова, отметив сияющий вид девушки.
    – Благодаря вам! – пылко воскликнула та.
    – Рада, что помогла, – ответила София. – Вы не вините меня в том, что я расстроила ваши планы?
    – Нет, – покачала головой Ферлай, – я поступила дурно и справедливо наказана. Господин Маутерс…
    На звуке дорогого имени голос гоблинши дрогнул.
    – Присаживайтесь скорее! – попросила София, с неподдельным состраданием глядя на девушку.
    Жених Ферлай наверняка разорвал помолвку, и госпожа Чернова не могла осуждать его за это.
    Ферлай позволила усадить себя в кресло.
    – Вы считаете, что между мной и господином Маутерсом все кончено? – догадливо спросила она и светло улыбнулась. – Вовсе нет! Сначала он действительно разгневался и ушел, но потом вернулся, ведь он все равно меня любит! Мы помирились с условием, что я впредь так не поступлю. Через месяц мы поженимся! Я так счастлива! Надеюсь, вы придете на свадьбу?
    София, совладав с удивлением, выразила живейшую радость и заверила гоблиншу, что непременно будет.
    Раскрасневшаяся Ферлай с удовольствием приняла поздравления. Что еще нужно влюбленной девушке, кроме признания любимого? Конечно, обсуждать с подругами мельчайшие детали счастливых событий!
    Полчаса минули в весьма приятной для обеих беседе. Барышня Варгуларс наслаждалась разговорами о женихе, а София смогла отвлечься от тревожных размышлений.
    – Я чуть не забыла! – вдруг спохватилась Ферлай. – Вы наверняка посчитали меня неблагодарной…
    Госпожа Чернова принялась возражать, но гоблинша стояла на своем.
    – Это вам. – Ферлай достала из ридикюля и протянула молодой женщине бархатный футляр.
    София открыла крышку: на черной подложке мягко светился янтарный кулон на цепочке тонкого плетения, по виду серебряной.
    – Не отказывайтесь! – воскликнула гоблинша с жаром, упреждая возражения. – Я счастлива и от всего сердца желаю вам того же, а эта вещица посодействует, на ней благословение Фрейи, богини любви!
    – Она пригодится вам самой или вашей будущей дочери! – слабо возразила София, очарованная теплом янтаря.
    – Госпожа Чернова, – серьезно сказала Ферлай, – если бы не вы, меня бы уже похоронили. Но я жива и собираюсь замуж за любимого. Разве я могу желать вам – моей спасительнице – меньшего?
    Во все времена существовала традиция одаривать ворожей сообразно своему положению, хотя они не смели требовать платы. Потому каждый, кто обращался к гадалке, старался как-то отблагодарить ее, и считалось неприемлемым скупиться. Софии преподносили то роскошный секретер красного дерева, то драгоценную щетку для волос, то отрез на платье… Жаль только, продавать такие презенты невместно.
    Фермеры и слуги в знак признательности оставляли на кухне откормленного гуся, круг колбасы, корзину яблок или горшочек сливок, что нынче было для госпожи Черновой куда полезнее драгоценных безделушек.
    Поколебавшись, молодая женщина приняла подарок и искренне поблагодарила, скрывая навернувшиеся слезы.
    Быть может, если бы у нее раньше была эта вещица, господин Чернов остался бы жив? Как знать…
    Потом Ферлай, разом помрачнев, нерешительно произнесла:
    – Я хотела вам кое-что рассказать…
    София заверила, что готова слушать.
    – У меня есть старая нянька… – начала издали барышня Варгуларс, сложив руки на коленях, будто в классе, и внимательно их изучая, – у нее две сестры. Дочка одной из них служит горничной у госпожи Дарлассон.
    Гадалка, не ожидавшая, что разговор коснется хозяйки библиотеки, невольно вздрогнула и напряглась.
    Гоблинша взволнованным тихим голосом продолжала:
    – Так вот, она рассказывала, что госпожа Дарлассон была… возлюбленной сторожа… как же его? Ах, да, господина Ларгуссона. Считается, что жилая часть дома и библиотека отделены, но из ее спальни есть потайной ход. Слуги говорят, что этим путем часто пользовались…
    Ферлай смутилась и умолкла.
    София стиснула подлокотники кресла и с трудом признала:
    – Вы правы, это важно. Благодарю за рассказ и прошу меня извинить, мне нехорошо.
    – Конечно, не буду больше вас беспокоить.
    Гоблинша сделала ксиксен и ушла, оставив хозяйку дома в полнейшем смятении.
    Выходит, госпожа Дарлассон не только имела любовника, но и могла спокойно покинуть место преступления. Неужели все так и было?!

    Благодаря деятельной натуре господин Рельский снискал уважение знакомых. Нередко он сожалел, что дни слишком коротки и невозможно все успеть. Множество дел и забот отнимали большую часть времени, потому для праздного безделья у него чаще всего не оставалось ни минутки. В немалой степени именно из-за этого в свои годы он все еще был неженатым.
    Мировой судья не присутствовал на суде коронера, послав туда своего секретаря Фергюссона, которому поручил понаблюдать за представлением и передать записку инспектору Жарову…
    Ближе к полудню господин Рельский расправился с первоочередными письмами и изнеможенно откинулся в кресле. Он привычно потер висок – последние месяцы все чаще болела голова – и позвонил прислуге. Спустя несколько минут ему принесли стакан бренди, прописанного доктором для таких случаев. Мировой судья, изнуренный болью, изредка прибегал к спасительной помощи, хотя не любил снадобья, ослабляющие самоконтроль.
    Боль обручем сдавливала лоб, колола виски и путала мысли. Постепенно мучительное ощущение отступило, и мужчина, как это обычно бывало, тут же почувствовал небывалый подъем и готовность работать дальше.
    Тут весьма кстати вернулся секретарь и подробно изложил все виденное. Госпожа Шорова своим рассказом привела общество в ажитацию, однако присяжные ограничились вердиктом: «Смерть господина Ларгуссона имела насильственный характер и воспоследовала из-за действий неустановленных по делу лиц или лица». Коронер графства был давним другом господина Рельского, а последний применил все свое влияние, дабы добиться столь обтекаемой формулировки. Конечно, обыватели остались весьма разочарованы, но мирового судью менее всего занимало их мнение.
    Секретарь закончил доклад и почтительно уставился на патрона. Он походил на гриб: неизменная широкополая коричневая шляпа; накрахмаленная до хруста белая манишка; аромат ветивера и пачули, напоминающий мох, сосновые иголки и сырость…
    Постукивая пальцами по столу, господин Рельский уточнил:
    – Вы передали письмо инспектору?
    Фергюссон тонко улыбнулся и ответил:
    – Разумеется. Осмелюсь заметить, господин Жаров пришел в крайнее волнение и…
    Он не успел договорить, распахнулась дверь, и доложили о приходе инспектора.
    Полицейский взволнованно поздоровался и принялся мять в руках шляпу.
    – Приветствую вас, – будто неохотно кивнул в ответ мировой судья. – Присаживайтесь, полагаю, наш разговор будет долгим.
    Похоже, это известие нисколько не обрадовало полицейского, который с понурым видом опустился в кресло напротив.
    Господин Рельский внимательно взглянул на гостя, от былой франтоватости которого не осталось и следа. Господин Жаров казался раздавленным. Так роскошное одеяние, намокнув, превращается в заурядную тряпку…
    Мировой судья, хмыкнув про себя, велел секретарю:
    Дождавшись, когда секретарь покинет комнату, он обратился к инспектору:
    – Давайте говорить начистоту. Вы не сделали ничего, о чем я вас просил. Полагаю, у вас были на то веские причины? Хотелось бы услышать ваши… аргументы.
    Он в последний момент поменял слово «оправдания» на более нейтральное.
    – Я все вам расскажу, – согласился инспектор безнадежно. Даже его холеные бакенбарды уныло обвисли. – Только дайте клятву, что оставите это в тайне!
    – Хорошо, – медленно кивнул господин Рельский, – обещаю.
    – Нет, – покачал головой инспектор. Отчаяние добавляло ему решимости. – Поклянитесь по всей форме.
    Господин Рельский приподнял темные брови. Он был вправе оскорбиться, ведь полицейский усомнился в его слове джентльмена!
    После некоторого раздумья он решил не спорить.
    – Как пожелаете, – пожав плечами, согласился мировой судья.
    Он взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и твердой рукой начертал:
«Руны на роге режу,
кровь моя их окрасит.
Рунами каждое слово
врезано будет крепко.
Я, Ярослав рода Рельских,
клянусь поведанную тайну
не разглашать никому,
в чем кровь моя порукой».

    Давно уже никто не станет резать руны на роге и камне, как того требуют давние традиции, ведь для той же цели сгодится бумага. Требования клясться непременно в полнолуние, писать заклятия кровью девственницы и тому подобная чушь являются лишь данью дешевому мистицизму.
    Закончив, господин Рельский прочел заклятие вслух, затем достал из ящика секретера шило и, проткнув им палец, поставил кровавый отпечаток на своей подписи.
    – Возьмите, – сказал он спокойно и протянул лист полицейскому. – Надеюсь, вы довольны?
    – Вполне!
    Инспектор Жаров принял бумагу, аккуратно сложил и бережно спрятал в карман.
    – Тогда я вас слушаю. – Господин Рельский обмотал палец белоснежным платком, извлеченным из кармана, и вопросительно взглянул на полицейского.
    Тот глубоко вздохнул и принялся рассказывать…
    Мировой судья молча слушал, ожидая признания в каких-нибудь тяжелейших грехах.
    Когда инспектор закончил, Ярослав переспросил с недоверием:
    – И это все?!
    Господин Жаров молча кивнул и потупился.
    – Вы хотите сказать, что побоялись признаться, что пишете книги? – Господин Рельский решительно ничего не понимал. Он потер висок – боль снова мстительно напомнила о себе, поморщился и взглянул на инспектора.
    – Нет! – с жаром воскликнул тот и объяснил: – Вы не читали мои сочинения. Я пишу сентиментальные романы, в которых довольно откровенно обрисовываю общество Бивхейма. Книги издаются под псевдонимом «госпожа Одинцова», и вы должны понять, что огласка разрушит мою карьеру!
    Мировой судья вынужден был согласиться. Мало того что полицейский, на досуге балующийся сочинительством (и чего? Романтичных книжонок!), вряд ли станет пользоваться авторитетом, к тому же ему не простят меткое описание местных нравов.
    Представив этого дамского угодника в качестве автора слезливых мелодрам, господин Рельский не смог сдержать смех.
    Отсмеявшись, он извинился:
    – Простите, инспектор. Уверяю, я приложу все усилия, чтобы госпожа Шорова в дальнейшем не смогла вам навредить.
    Полицейский безошибочно распознал намек. Он сдержанно, но от всего сердца поблагодарил мирового судью за понимание и доверие, еще раз покаялся, что вопреки собственному желанию вынужден был нарушить его приказ, после чего откланялся.
    Господин Рельский задумчиво посмотрел ему вслед, отметив, что инспектор в одночасье воспрянул духом и даже помолодел, и со вздохом вернулся к делам.

Глава 8

    После ухода гоблинши госпожа Чернова пыталась заняться рукоделием, но ее мысли были далеки от починки прохудившегося чулка. Поэтому она с облегчением отложила штопку, когда Лея доложила, что обед подан.
    Как оказалась, молодая женщина слишком рано обрадовалась. Домовая воспользовалась тем, что хозяйке было не до нее, и приготовила рыбу! Кухарка расстаралась: кусочки, покрытые золотистой корочкой, были обложены по краям розами и лилиями из свеклы и лука.
    – Лея! – позвала София, отодвигая злосчастное блюдо.
    Обычно за столом госпоже Черновой домовые не прислуживали, им и без того работы хватало.
    – Да, хозяйка! – всем видом демонстрируя простодушие, отозвалась та, появившись на пороге.
    – Ты же знаешь, я терпеть не могу рыбу!
    София настроилась на долгое, но, увы, заведомо проигрышное сражение. Всевозможных водных гадов она терпеть не могла, даже в детстве отказывалась купаться в реке, потому что отчаянно боялась ее обитателей.
    – Доктор Верин говорит, что она очень полезна для здоровья! – не сдавалась домовая.
    – Лея, – устало сказала София, вставая из-за стола, – мне совершенно безразлично, какую диету предписывает доктор своим пациентам. Я не больна и не собираюсь давиться этой гадостью!
    – А ничего другого нет! – Лея независимо пожала плечами.
    Надо сказать, что домовые крайне редко шли на открытые стычки, предпочитая слушать, для вида соглашаться, но поступать по-своему. При жизни господина Чернова его молодая жена не осмеливалась жаловаться, ведь он вырос на руках у Леи и Стена. Теперь вдова также ничего не могла противопоставить домовым – других слуг в доме не осталось, и нанять их не хватало средств.
    – Тогда подай молока! – приказала София, не желая идти на попятный.
    Домовая пробурчала что-то насчет глупых и упрямых девчонок, но госпожа Чернова пропустила ее тираду мимо ушей.
    Лея не собиралась отступать, а Стен никогда не рискнул бы выступить против авторитарной супруги, хоть и сочувствовал хозяйке. Молчун-домовой нечасто показывался на глаза госпоже, но свою работу выполнял сноровисто и старательно.
    В итоге Софии досталась кружка молока и кусок хлеба – весь ее обед.
    В доме воцарилась предгрозовая атмосфера, которую слегка развеяло лишь появление гостей.
    Господин Рельский и барышня Рельская преподнесли госпоже Черновой марципаны (лакомство из миндаля и молотого сахара) из своей кухни, и София с благодарностью приняла подарок. С его помощью можно умаслить домовую, которая обожала эту сладость.
    Едва Рельские расположились у камина, Стен доложил о приходе дракона.
    Шеранн был на диво безмятежен, любезно поприветствовал господина Рельского и госпожу Чернову, а при виде барышни Елизаветы рассыпался в комплиментах.
    Едва они произнесли традиционные фразы о необычайно теплой погоде, как в дверь постучали, и на пороге появилась домовая.
    Лея небрежно присела в книксене (и неловко, потому что ей мешал зажатый под мышкой сверток), потом деловито направилась к камину, не обращая ни малейшего внимания на гостей.
    София лишь страдальчески подняла глаза к потолку.
    – Я не звала тебя, Лея! – попыталась она воззвать к совести домовой, хоть и без особой надежды.
    И верно: должного эффекта ее призыв не возымел.
    Домовая развернула и водрузила перед огнем разрисованный экран, потом подбоченилась и ворчливо заметила:
    – Вот теперь вашей нежной коже не повредит пламя!
    – Спасибо, Лея! – сухо, с некоторой ноткой обреченности ответила госпожа Чернова.
    Право, домовые считали ее несмышленой девчонкой, а Лея вообще вела себя как нянюшка великовозрастной хозяйки!
    Гости молча и, как показалось Софии, сочувственно, наблюдали за неравным поединком. Лишь дракон иронически улыбался, но