Скачать fb2
Поваренная книга Мардгайла

Поваренная книга Мардгайла

Аннотация

    Новая коллекция от составителя лучшей антологии 2004 года «Человек человеку — кот».
    Андрей Синицын представляет!
    Сергей Лукьяненко и Владимир Васильев…
    Александр Громов и Владимир Михайлов…
    Сергей Чекмаев и Василий Мидянин…
    Мэтры и молодые таланты отечественной фантастики!
    Фэнтези и «жесткая» научная фантастика!
    Юмор и ирония!
    ВСЕ МЫСЛИМЫЕ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ЖАНРЫ — в увлекательном сборнике, объединенном темой… КУЛИНАРНЫХ ПРИСТРАСТИЙ и ГАСТРОНОМИЧЕСКИХ ПРИЧУД!


Читать подано!

    Здравствуйте! Добро пожаловать в наше кафе! Что? Почему так называется? Это просто — в «Молекулярном кафе» вы можете придумать себе любую пищу. И если наши мыслеуловители вас поймут, на молекулярном уровне будет синтезировано любое блюдо. Да, любое! Не верите? Можете попробовать! Проходите в общий зал, присаживайтесь, придумывайте. Только учтите, смесь даже очень вкусных блюд может быть весьма странной на вкус. Вчера один мальчишка смешал соленые огурцы, взбитые сливки, селедку и малиновый джем… Что? Я понимаю, что вы не кулинар! У нас в общем зале можно заказать триста шестьдесят заранее придуманных блюд. Прошу вас — вот меню. А? Да, есть и другие залы. Специальные, так сказать, для особых гурманов. Ах, вы гурман? Да еще и читать любите… Как догадался? Видел, как вы сдавали вместе с пальто томик «Фантастика-2005». Да, конечно, есть у нас и такой зал, для читателей. Но я должен предупредить…
    Хорошо, хорошо. Я проведу вас в Особый читательский зал. Чем он хорош? Да тем, что блюда там придумывают писатели. Иногда — оч-ч-ч-ень странные блюда… Что? Вы тоже желаете странного? Извольте-с. Присаживайтесь, я немного расскажу вам про сегодняшний ассортимент.
    Начнем с первых блюд. Вот фасолевый суп по рецепту Владимира Михайлова. Правда, это, м-м-м-м, не совсем суп, а вовсе даже удобрение. Суперфосфат, так сказать… Что? Ну почему гадость? Вчера один посетитель представил себя мыслящим растением, ему понравилось… Хорошо, хорошо, не буду. Тогда рекомендую вот эту похлебку от Евгения Прошкина. Вкус довольно необычный, но зато из кого она приготовлена! Это вы узнаете, только обнаружив сюрприз на дне тарелки… Ах, не хотите рисковать… Ну что ж…
    Может, вам предложить комплексные обеды? Вот набор блюд, найденный среди древних алхимических трактатов Дмитрием Казаковым. Книга рецептов называлась «Дорога Чудес или Кулинарные Творения брата Василия Валентина, Бенедиктинца». Ах, какие там кушанья! «Сладкое Дыхание», «Истинное Золото», «Первовещество»… Ваш модус, так сказать, вивенди, совершенно изменится, как только вы отведаете эти произведения кулинарного искусства! Вас устраивает ваш образ жизни? Ладненько… Можно попробовать набор блюд с планеты Гурмания. О-о-очень большой набор блюд. И столовых приборов к ним. Эти блюда прежде, чем есть, макают в лунку, омывают, окропляют, преломляют, режут, колют, крутят, катают по столу… А потом я принесу вам кери-бери… Что? Кто это все придумал? Олег Овчинников, кто же еще?
    Не хотите комплексно питаться? Хорошо, перейдем ко вторым блюдам… Ах, вам уже хочется выпить? Ну почему же «в нашем меню без стакана не разберешься»? Все не так плохо. Хорошо, я рекомендую вам «Горилку драконью, особую». Это уникальная травяная настойка, приготовленная на основе субстанции, вырабатываемой железой знаменитого дракона Мораннонеда. Поставляется нам непосредственно производителем, фирмой «Галушка, Моран и сыновья». Владимир Васильев постарался… Что-нибудь пооригинальнее? Тогда «Оранжевое» от Василия Мидянина. В принципе, это хороший похмельный коктейль, но начать употреблять его можно и вечером. При чем какая-то там революция? Вас и без революции вставит так, что… Да, поток сознания и незабываемые приключения в астрале гарантированы… Хорошо, хорошо, не буду больше… Нажмите кнопку слева от вас и скажите: «Горилки хочу!» Вот и она, драконья. Ну почему же без закуски? Вы ведь в кафе!
    Давайте я все-таки расскажу вам о горячих блюдах. Вот тушеное мясо кролика с планеты Уникум. Там все растения, животные, грибы — суть стадии онтогенеза одного и того же вида… Не понимаете таких умных слов? Ну это же Александр Громов написал, он знает много гитик… Так вот, от блюда из кролика, тушеного с грибами и молодыми корневыми побегами, не оторваться. Можно объесться до смерти. Мы восстановили рецепт из клочков бумаги… Что? Не желаете до смерти?
    Разумное решение. А не хотите ли чашечку с чудесным топленым жиром (не рыбьим!), заправленным мятым чесноком? Или кусочки нежного обжаренного мяса? Или маленькие колбаски? И все это из стеллеровой коровы. Последней на земле. Блюда нафантазировал Геннадий Прашкевич. А может и не нафантазировал, а только рецепт записал… Ух, вижу в ваших глазах голодный блеск! Заказать? Ладно, читаем меню дальше.
    Тогда я готов предложить вам блюдо для настоящих гурманов. Сердце снарка, приправленное лимонным соком, мятой и сахаром. Пока вы будете это есть, я почитаю вам вслух Хемингуэя! Зачем? Так надо. Так говорил Лукьяненко! Снарк — это не только панацея от болезней, но еще и несколько килограммов вкусного, хорошо усвояемого мяса! Да, его едят сырым. Ах, не любите сырого мяса… Хорошо. Тогда посоветую вам «Мечту о Земле» — «Эль марридо де костра»! Произведение кулинарного искусства — несколько сортов мяса, выдержанного в трех различных соусах и запеченного с грибами. Рецепт Сергея Чекмаева и кока космического грузовика «Рабаул». Весь секрет тут в грибном соусе из агариков… Что такое агарики? Ну это вроде шампиньонов… Но инопланетных… Нет? Не хотите? Как хотите — клиент всегда прав! Ах вы опасаетесь есть грибы? На этот случай в нашем кафе есть препарат представляющий собой колонию специальных бактерий-перехватчиков, нейтрализующих все острое-кислое-пряное на полпути изо рта в желудок — вы почувствуете вкус на языке, а в желудок свалятся нейтральные, инертные, абсолютно безобидные питательные составляющие. Это изобретение Дмитрий Поляшенко подсмотрел на звездолете «Илья Муромец». Что? Какие еще у нас есть таблетки? Есть у нас замечательные таблетки. Видите эти красные таблетки и синие пилюли? Первые понижают вашу потребность в еде в пять раз, другие повышают в пять раз. Нам, как коммерческому заведению, надо бы предлагать посетителям только синие, но антимонопольный комитет запрещает… Зачем выкидывать? Куда-куда мне пойти с моими таблетками? Во-первых, это не мои, а Михаила Харитонова, во-вторых, мы еще не обсудили гарнир. Сегодня у нас в ассортименте всего один гарнир, зато какой! Сделанный по заветам Мюронской цивилизации. Ведущие ученые расшифровывали золотые рунические таблицы! И получили древний рецепт!
    Я не слишком навязчив? Может перейдем к обсуждению десерта? У нас есть замечательный «Штрудель по-венски»… Ну и что, что штрудель синтетический? У нас тут все синтетическое! Некоторые так вообще мусор жрать предпочитают! Был тут у нас один из Томска. Все себя роботом-утилизатором представлял! Полуживым, понимате…
    А еще на десерт у нас контрабандный кофе! Почему контрабандный? Да потому, что в стране, откуда его доставил известный контрабандист Владимир Березин, за потребление кофе сажают. Наркотик он там, понимаете? Не понимаете? Ну и ладно… Зато кофе этот вышел из настоящей виверры. Что такое виверра? Ну, это… впрочем, неважно… К кофе хочу предложить авторский торт кулинара А. Б. Сурда все с того же звездолета «Илья Муромец»…
    Что ж вы ничего не заказываете? Ах, хочется чего-нибудь необычного? Хорошо, будет вам необычное! Не желаете ли из «Поваренной книги Мардагайла»? Много существ погибло, чтобы доставить эту книгу нашим поварограммистам… Что в ней? Рецепты, конечно. Как безопасно для своего здоровья приготовить и съесть инопланетянина. Что? Я не ксенофоб и не альеиофоб! Я метрдотель! Лучшего Молекулярного кафе во Вселенной! И сейчас я предложу вам самое заманчивое блюдо. Для читателя, мечтающего стать писателем. Получено прямиком из «Гастрономической обсерватории». Держите, питайтесь: вот вам творческая потенция великого творца. По цене чашки чая! Что? Куда вы? Постойте! Ну хоть меню прихватите! Его Андрей Синицын составлял! Вы ведь читатель, вам пригодится. Спасибо. Читайте на здоровье. Да пребудет с вами вкус!
Дмитрий Байкалов

ИЛЬЯ ВАРШАВСКИЙ
Молекулярное кафе

    Указатель Электронного Калькулятора Мишкиного поведения целую неделю стоял на отметке «отлично», и мы решили отпраздновать это событие.
    Люля предложила пойти на концерт Внушаемых Ощущений, я сказал, что можно посетить Музей Запахов Алкогольных Напитков, а Мишка потребовал, чтобы мы отправились в Молекулярное кафе.
    Конечно, мы поехали в кафе, потому что ведь это Мишка вел себя хорошо и было бы несправедливо лишать его права выбора.
    Мы быстро домчались туда в мыслелете. По дороге нас только один раз тряхнуло, когда я подумал, что хорошо бы заскочить на минутку в музей. К счастью, этого никто не заметил.
    В кафе мы направились к красному столику, но Люля сказала, что ей больше нравится еда, синтезированная из светлой нефти, чем из темной.
    Я напомнил ей, что в газетах писали, будто они совершенно равноценны.
    Люля ответила, что, может быть, это и прихоть, но когда делаешь что-нибудь для своего удовольствия, то почему же не считаться и с прихотями?
    Мы не стали с ней спорить, потому что мы очень любим нашу Люлю, и нам хотелось, чтобы она получила как можно больше удовольствия от посещения кафе.
    Когда мы уселись за белый столик, на экране телевизора появилось изображение робота в белой шапочке и белом халате. Улыбающийся робот объяснил нам, что в Кафе Молекулярного Синтеза имеется триста шестьдесят блюд. Для того чтобы получить выбранное блюдо, необходимо набрать его номер на диске автомата, и оно будет синтезировано прямо у нас в тарелках. Еще он сказал, что если мы хотим чего-нибудь, чего нет в меню, то нужно надеть на голову антенну и представить себе это блюдо. Тогда автомат выполнит заказ.
    Я посмотрел на Мишку и понял, что мы хотим только того, чего нет в меню.
    Люля заказала себе тарелку оладий, а я псевдобифштекс. Он был румяный и очень аппетитный на вид, и Люля сказала, что ей не съесть столько оладий и пусть я возьму у нее половину. Так мы и сделали, а я ей отдал половину бифштекса.
    Пока мы этим занимались, Мишка уныло ковырял вилкой в изобретенном им блюде, состоящем из солёных огурцов, селедки, взбитых сливок и малинового джема, пытаясь понять, почему иногда сочетание самого лучшего бывает такой гадостью.
    Я сжалился над ним и поставил его тарелку в деструктор, а Люля сказала ему, что, когда придумываешь какую-нибудь еду, нужно больше сосредоточиваться.
    Тогда Мишка начал синтезировать пирожное, похожее на космический корабль, а я тем временем пытался представить себе, какой вкус имел бы приготовляющийся для меня напиток, если бы в него добавить капельку коньяку. Мне это почти удалось, но вдруг зажегся красный сигнал, и появившийся на экране робот сказал, что у них в кафе таких вещей делать нельзя.
    Люля погладила мне руку и сказала, что я бедненький и что из кафе она с Мишкой поедет домой, а я могу поехать в музей. Люля всегда заботится о других больше, чем о себе. Я ведь знал, что ей хочется на концерт Ощущений, и сказал, что я поеду с Мишкой домой, а она пусть едет на концерт. Тогда она сказала, что лучше всего, если бы мы все отправились домой и провели вечер в спокойной обстановке.
    Мне захотелось сделать ей приятное, и я придумал для нее плод, напоминавший формой апельсин, вкусом мороженое, а запахом ее любимые духи. Она улыбнулась и храбро откусила большой кусок.
    Мне всегда нравится, когда Люля улыбается, потому что я тогда люблю ее еще больше.
    Когда мы садились в мыслелет, чтобы ехать домой, Люля сказала, что эти старинные Молекулярные кафе — очень милая вещь, и еда в них гораздо вкуснее той, которая синтезируется у нас дома с центральной станции.
    Я подумал, что это, наверное, оттого, что при синтезе еды по проводам в нее лезут разные помехи.
    А вечером вдруг Люля расплакалась. Она сказала, что синтетическая пища это гадость, что она ненавидит кибернетику и хочет жить на лоне природы, ходить пешком, доить козу и пить настоящее молоко с вкусным ржаным хлебом. И еще она сказала, что Внушаемые Ощущения это пародия на человеческие чувства.
    Мишка тоже разревелся и заявил, что Калькулятор Поведения — подлая выдумка, что живший в древности мальчик по имени Том Сойер прекрасно обходился без Калькулятора. Потом он сказал, что записался в кружок электроники только затем, чтобы научиться обманывать Калькулятор, и что если это ему не удастся, то он смастерит рогатку и расстреляет из нее дурацкий автомат.
    Я успокаивал их как мог, хотя я тоже подумал, что, может быть, Музей Запахов не такое уж замечательное изобретение, и еще насчет псевдобифштексов. В общем, вероятно, мы все просто утомились, заказывая себе пищу.
    Потом мы легли спать.
    Ночью мне снилось, что я вступил в единоборство с медведем и что мы все сидели у костра и ели вкусное медвежье мясо, пахнущее кровью и дымом.
    Мишка засовывал в рот огромные куски, а Люля улыбалась мне своей чудесной, немного смущенной улыбкой.
    Трудно представить себе, как я был счастлив во сне, потому что, не помню, говорил ли я об этом, я очень люблю Люлю и Мишку.

    © И. Варшавский, 1963.

ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВ
Фасолевый суп

    «Сюрвейер Кром» уже скрылся из виду, затерялся среди великого множества светил Рукава, а провожавшие, оставшиеся под прозрачным куполом Большого Узла, все махали и махали прощально руками, не в силах остановиться. Наверное, таким способом они пытались снять нервное напряжение, не оставлявшее их всю последнюю неделю — время, когда на Узле пребывала инспекция регистра Опорной сети. Дважды в год эта беда навещала Узел, и каждый раз, выйдя из схватки с проверяющими и понеся при этом относительно небольшие потери, команда Узла не сразу начинала осознавать, что и на этот раз все остались не только живыми, но и здоровыми. Никого не увезли в наручниках (так принято было выражаться; на самом деле наручников у инспекторов не было, если кого-то и обвиняли в нарушении каких-то правил поведения или просто в недостаточной компетенции, его просто отрешали от должности, и ему не оставалось ничего другого, как улететь на корабле инспекции, чтобы уже на Земле предстать перед Кадровой комиссией), а в протоколах и актах инспекции красовались сплошные «Удовлетворительно», местами даже почти неправдоподобные «Хорошо». Можно было расслабиться как следует, прежде чем вернуться к повседневным делам.
    Дела эти, в общем, заключались в поддержании механизмов и систем Узла в рабочем состоянии в ожидании сигнала какого-нибудь транспортюги, после выхода из прыжка, желающего задержаться на денек-другой. Якобы для проверки состояния машины и медицинского обследования экипажа, а на самом же деле просто для такого же расслабления, о каком сейчас думали капитан Узла Козырь и директор матчасти Колян Юр — руководящий дуэт этой затерявшейся на самом краю Рукава станции. Оба они перестали наконец изображать ветряные мельницы и теперь медленно продвигались к лифту, чтобы спуститься на жилой уровень станции, и с каждым шагом картина предстоящего становилась все шире, красочнее и заманчивее. Целую неделю находившиеся в загоне фантазии вырвались на свободу и принялись резвиться вовсю.
    — Если я сегодня не надерусь до полной аннигиляции, — задумчиво проговорил Юр, — то моя нервная система просто зависнет. И не отговаривай: если ты не примкнешь, то я буду чокаться хоть бы и с причальной трубой, но от своего не отступлюсь. Здоровье важнее. Только не говори, что лучше сперва осмотреться, прийти в себя… Мы только так и сможем прийти в себя. Ну?
    — Я думаю, — задумчиво ответил Козырь, — что мы двинем в «тропики». Только сперва надо рассчитать все с полной точностью. Чтобы не получилось так, как после прошлой инспекции, когда уже к ночи все кончилось досуха, и пришлось ползти на склад за пополнением. Мне было очень стыдно. Так что озаботься.
    — Тогда мы были в лучшей форме, — сказал Юр. — Пожалуй, сейчас надо взять раза в полтора против того количества.
    — Хочу жить со спокойной совестью, — заявил капитан. — Так что бери вдвое.
    — Тяжело нести будет.
    — Не сами же потащим. Возьмем тележку. Еще нужно что-то, на чем полежать под жарким солнышком, пару пневматиков, что ли. Вообще — подумай о комфорте. Случай все-таки выдающийся, надо, чтобы было потом, что вспомнить.
    Колян Юр представил, как они разлягутся на пневматиках в оранжерее, которую называли «тропиками», в теплом свете рефлекторов, питье привезут в термосумках, где оно останется холодным, а закуску можно рвать прямо с грядок. Благодать! Он проглотил набежавшую слюну. И сказал:
    — А не слишком ли мы размечтались? Знаешь, судьбу искушать — дело рисковое. Она тетка ехидная…
    — Это верно, — согласился капитан Козырь. — Да только что тут может помешать? Все графики я наизусть помню, четверо суток в наших краях все будет мирно — никто не возникнет ни туда, ни оттуда. Пространство чистое, народ у нас в команде надежный — на вахту всегда заступают трезвыми, медицина, как говорится, творит чудеса. И вообще, это было бы уж слишком жутким свинством — если бы что-то вдруг приключилось.
    — Ну да, — сказал Юр, — кстати, о свинстве: мяса возьмем на закусь? Или обойдемся всякими огурчиками?
    — И почему огурцы не выращивают сразу малосольными? — задумчиво спросил капитан.
    — Наверное, потому, что тогда засольщики остались бы без работы, — ответил Юр, немного подумав. — Наверняка это они противятся. Других причин не вижу…
    В таких приятных разговорах они успели спуститься на обитаемый уровень, и капитан сказал:
    — Ну, я пошел в пост, всех сориентирую, что и как, и чтобы нас попусту не тревожили. А ты давай, загружай тележку, и через полчаса встречаемся здесь же. Продержишься трезвым столько времени? Не то я обижусь.
    — Полчаса продержусь, — пообещал Юр. — Если никакого свинства не будет.

    И, конечно же, свинство не заставило себя ждать. И не самое маленькое.
    Еще самый первый кайф не словили, только начало хорошеть, одного бока отлежать не успели, как в их приятнейший тет-а-тет ворвалась третья голова, и не голова даже, а мурло Вита Швабера, которому сейчас было положено сладко дремать, изображая несение вахты в рубке местной, дальней и универ-связи. Начальники не успели еще толком отреагировать на столь вопиющее нарушение всех и всяческих правил, инструкций, установок и устных внушений, как Вит предупредил грозно нависшие претензии, отрапортовав:
    — Мои глубокие извинения, но получен «гром»!
    В первые мгновения офицеры даже не поняли, о чем речь.
    — Какой еще, туда-сюда, гром?! — Спрошено было таким голосом, от которого затрепетала вся зелень, а ее тут было много, еще чуть громче — и листья стали бы желтеть и опадать. — Ты что, нализался на вахте? Гром! Вот я сейчас такую молнию загоню в твою маршевую дюзу, что…
    — Большой «гром» по местной! — несколько смутившись, все же продолжил связист. — Не счел возможным промедлить с доставкой. По инструкции положено…
    — Слушай, так это же «гром»!. — сказал капитану директор матчасти. — Забыл?
    Но капитан и сам, похоже, уже лег на верный курс.
    — Большой «гром»… — пробормотал он, скривившись так, словно в его стаканчик кто-то ухитрился налить воды. — Откуда? Что где горит? Жми, жми на полной тяге!
    — Разрешите вручить?
    — Давай сюда!
    Несколько секунд капитан вглядывался в переданный ему бланк. Потом вернул его связисту:
    — Очки, туда их, в каюте остались. Доведи голосом.
    — Слушаюсь — довести голосом. — Вит Швабер раскатисто откашлялся. — Адресовано: капитану интерстанции «Большой Узел». Текст: «Яхта «Парадиз» безраздельного властелина мира Элизиум Его королевского величества Алоэндра Шестьдесят четвертого, наносящего Государственный визит наивысшего уровня, терпит бедствие. В результате прохождения через не обозначенное в лоции магнитное поле очень большой мощности вышли из строя все внешние защитные и ориентировочные системы, что привело к столкновению с небольшим небесным телом. Состояние корабля: деформированы, а частично потеряны энергоприемные антенны большого хода, маршевая мембрана нуждается в точной рихтовке, часть жилых отсеков разгерметизирована, корпус материальных запасов, в том числе продовольствия, утрачен. Сохранившаяся возможность местного хода позволяет через сутки достигнуть Узла. В соответствии с «Положением об оказании помощи терпящим бедствие в Просторе и Открытом пространстве» просим обеспечить возможности срочного ремонта и восстановления систем, создать соответствующие условия для размещения Его величества Короля и сопутствующих ему лиц и персонала. Обращаем Ваше особое внимание на необходимость их пропитания с учетом того, что природа населения мира Элизиум позволяет употреблять в качестве пищи очень ограниченное число веществ, известных в других мирах, населенных преимущественно гуманоидами. Надеемся, что ваш Узел обладает, в числе прочих запасов, и всем необходимым в возникшей ситуации. Примечание: экипаж яхты состоит из гуманоидов и может довольствоваться на общих основаниях. Подписал шкипер яхты «Парадиз» старший Простор-навигатор Ял Пипст». Конец текста.
    — Ничего себе уха, — высказал свое мнение капитан Козырь. — Вот и покейфовали.
    — Ну, а что, собственно, такого? — попытался возразить Юр. — Подумаешь, яхта. У нас тут и трансгалакты чинились, и никакой суеты. Ну, притопают через сутки, загоним в шестой док, если потребуется, а то и просто к причалу, восьмому или даже третьему, размеры позволяют — и пусть латаются на здоровье. Команду и прочее население поселим в гостевом корпусе, я потом проверю, как там убрали после инспекторов. Помоем, накормим, все сделаем чин-чинарем. А пока давай расслабляться дальше. Вит пускай идет к себе слушать водород, а чтобы не обижался, выдай ему стопаря. Примешь, Швабер?
    — Так точно, — отозвался связист. — И огурчик, если можно.
    Капитан Козырь с полминуты молчал, говорил только его взгляд, переходивший с одного присутствовавшего на другого и обратно; и говорили капитанские глаза такими оборотами, какие не приняты в цивилизованном обществе.
    Лишь когда на глаза стали уже навертываться слезы от напряжения, какого требовала подразумевавшаяся лексика, Козырь подключил и речевой аппарат, чтобы заявить:
    — Я давно знал, что командую сворой дураков. Но не думал, что — таких!
    — Эй, эй, — предостерег его Колян Юр. — Мы еще не в том градусе, чтобы такое сходило с рук. Давай-ка полегче.
    — Отвечаю за каждое слово! — не уступил капитан. — Доказать?
    — Ну, попробуй.
    — Принято. Поднимайся, пошли.
    — Это куда же? Чем тут плохо?
    — В центр. Доказательства получишь там. Швабер, бери свой огурец и дуй на связь. Скоро придем к тебе. Бегом!

    В командном центре Узла капитан уселся на свое место за пультом и проговорил совершенно трезво:
    — Терпит бедствие яхта из мира Элизиум, верно?
    — Так по тексту, — согласился Колян Юр.
    — Прекрасно. Входим в справочник. Ищем этот мир… Названия запрыгали по экрану.
    — Стоп! — первым проговорил Юр. — Вот он.
    — Он самый. Вызываем справку. Крохотная справка, верно? Это даже и не справка вовсе, а лишь свидетельство ее отсутствия. Возражения есть?
    И в самом деле: то, что появилось на экране на титул справки не тянуло. Там был лишь следующий текст:
    «Элизиум. Мир с координатами (следовали цифры). Условия допускают существование жизни, которая однако обнаружена лишь на втором уровне. Разумная жизнь отсутствует. Три попытки колонизации закончились неудачей: никто из колонистов не уцелел».
    — Это какого же года материал? — поинтересовался Юр. — Не прошлого века? Ты не в исторический раздел залез?
    — К твоему сведению: свежий, как только что снесенное яичко. Инспекторы позаботились — обновили всю базу данных. Значит, получается у нас очень интересно: разумной жизни нет, а яхта есть, да что яхта — целое королевство есть, со своим королем и прочими причиндалами. Логично?
    — Нет, — пришлось признать Коляну. — Никак не логично.
    — Вот именно. То есть, этой яхты быть не должно. Но она есть. И терпит бедствие. И требует помощи. Или, может, это все нам померещилось? И не приходил Швабер, и не зачитывал полученный текст?
    — А что нам стоит проверить? Пойдем в рубку связи…
    — Уже идем!

    В рубке связи Вит Швабер был на своем месте, а вот огурца не было. Но этому никто не удивился. Судьбы огурцов, соседствующих с бутылкой, вообще наводят на размышления о бренности всего земного. Но сейчас Узел волновали другие проблемы.
    — Новые связи были? — спросил Козырь.
    — Никак нет. Глухо.
    — Понятно. Вызывай яхту. Скорее всего она, конечно, не ответит — просто потому, что на самом деле ее и не существует. Но попробовать мы обязаны.
    — Понял: вызывать яхту.
    Прошло менее полуминуты — и связист доложил:
    — Яхта на приеме. Что передать?
    Козырь и Юр обменялись взглядами. Юр, высоко подняв брови, покачал головой. Капитан же сказал:
    — На приеме, говоришь? Ну-ка, дай сюда…
    Швабер был вынужден уступить сперва наушники с микрофоном, а потом и свое место. Козырь уселся поудобнее:
    — Яхта «Парадиз»! Большой Узел вызывает капитана Пипста! Большой Узел — капитану Пипсту. Отзовитесь!
    Странно, но ответ не заставил себя ждать: «Яхта «Парадиз» на приеме. Сообщаю: капитана Пипста на борту не существует. Прием».
    — Ну, вот, — сказал Козырь удовлетворенно. — То ли недоразумение, то ли розыгрыш. Может, инспекторы решили подшутить?
    — Ага, — согласился Юр. — Только с кем же тогда ты ведешь обмен?
    — Черт! — сказал Козырь. — И в самом деле! Алло, «Парадиз»! Кто командует кораблем?
    «Яхтой командует шкипер, старший Простор-навигатор Пипст!»
    — Вот формалист хренов! — сказал капитан Козырь. — Шкипер Пипст, сообщите о положении на данный момент!
    «Новых повреждений не получено, запас энергии позволяет добраться до станции «Большой Узел», то есть до вас, в пределах двадцати трех условных часов. Выражаю надежду, что вы должным образом готовитесь к нашему прибытию».
    — Шкипер, по нашим сведениям вашего мира вообще не существует!
    «Я тоже знаю много смешных анекдотов, но запас энергии связи практически исчерпан, так что нет возможности…»
    И в самом деле, слышимость становилась все хуже.
    — Дьявол! — пробормотал капитан Козырь. — Алло, Пипст! Скажите хотя бы, к какой расе принадлежат ваши хозяева! И чем их кормить! Слышите — чем! Кормить!..
    «…ышу… охо… общаю… ролевское меню: суп… сфа… аз… сты… доб… рен… на трет… вод…»
    И это оказалось последним, что удалось услышать с яхты.
    — Дерьмо! — сказал Козырь. — И его много. И мы в нем тонем. Можно считать, уже потонули.
    — Надо разгребать, — ответил Колян Юр озабоченно. — Не то и в самом деле нахлебаемся. Король — он везде король.
    — Так-то оно так, — сказал Козырь, — только информации у нас — корень квадратный из минус единицы. Меньше, чем ничего. Значит, так. Швабер, твоя задача — не слезать с их волны, может, они как-нибудь сподобятся еще выйти на связь. Если прорежутся — сразу коли их на тему: какой он расы, этот король, и что все-таки они там у себя едят. Пока что я ни бум-бум не понял. Может, они и не белковые вовсе? Какие-нибудь хрен знает какие? А нам с тобой, директор, остается самое пустяковое: поскольку на связь надежды мало, вычислить этого короля с его сворой. Потому что у меня скверное предчувствие: когда они окажутся здесь, то мы обнаружим, что в наших запасах есть все — кроме того, что будет нужно. И пойдет скандал в галактическом масштабе, а мы окажемся главными дураками цивилизации на ближайшие сто лет, а то и тысячу. И доживать будем сторожами на самой вонючей из галактических свалок. Так что давай за дело.
    — С чего начнем? — только и спросил Колян Юр.
    — С размышлений о том, с чего начать, — решил капитан Козырь.

    — Что вообще жрут? — поставил вопрос Козырь.
    — Кто? — потребовал уточнений Юр.
    — Обладатели разума, — ответил Козырь.
    — Да их сколько угодно.
    — Мне угодно, чтобы ты перечислил всех возможных кандидатов.
    — Ты что — рехнулся? Крыша поехала?
    — Хорошо бы. Здравым смыслом таких задач не решить.
    — Золотые слова. Поэтому предлагаю для начала вернуться в «тропики».
    — Принято, — сказал капитан. — Только надо еще прихватить с собой. Потому что начинать придется опять с самого начала.

    — Какие нам известны разумные расы? — Таким вопросом капитан Козырь открыл обсуждение проблемы. — Давай сперва самые общие определения, потом примемся уточнять.
    На этот раз начальники притащили в тропики не только то, что Бог послал, но и кое-какую аппаратуру, так что нужные справки можно было навести в любой миг. На клавиатуре работал Колян Юр, поскольку право спрашивать целиком и безраздельно оставил за собой Козырь. У капитана всегда найдутся кое-какие преимущества перед подчиненными.
    — Самые общие: все разумные расы делятся на видимых и невидимых. В смысле — видимых в нашем диапазоне частот, но только при помощи приборов.
    — Ясно, — констатировал Козырь. — Начнем с невидимых.
    Юр помедлил, прежде чем ответить:
    — Ну, тут где начали, там и кончим. Мы о них, собственно, знаем только по результатам их деятельности, ничего другого. Может, они сейчас рядом с нами сидят, слушают и ухмыляются, а у нас — никакого представления.
    — Не знаю… — протянул Козырь с сомнением. — Если они действительно разумные, то на такое угощение обязательно отозвались бы. Запахи-то какие! — Он с удовольствием потянул носом воздух; действительно, интересная комбинация получалась из смеси аромата цветов с выразительными запахами, исходившими от полных стаканчиков и разогретых свиных консервов. — Но раз они такие, то, надо полагать, не выходят в пространство на яхтах с нормальным, судя по всему, экипажем, а значит, и не терпят бедствие вместе с ним. Так что, кончаем с невидимками. Давай нормальных. Подробно, без халтуры.
    — Есть, — согласился Колян Юр. — Даю по средам обитания: сухопутные, водные, атмосферные, заатмосферные…
    — Постой. Заатмосферные — это какие же?
    — Тут сказано, что к ним относится та самая газовая туманность, о которой было — помнишь? — столько шуму лет пять назад. Произвольно движущаяся. Она тут называется гипотетически разумной. Других видов не установлено.
    — Ну и что — думаешь, что эта туманность питается, как он там сказал: «суп сфа»?
    — Кто тебе сказал, что я так думаю? Вот еще!
    — И молодец, что так не думаешь. Атмосферные — кто такие? Давай.
    — Известны две расы, обитающие на газовых планетах, одна из них, кстати, на Юпитере. Но с ними никаких контактов до сих пор не установлено, они нас просто не признают, тут сказано опять же про косвенные признаки, а вообще с ними обстоит так, как в свое время с летающими тарелками: то ли они есть, то ли все это туфта, есть сторонники и противники, но в классификацию их на всякий случай включили.
    — Ну да, по принципу: лучше пересолить, чем недосолить. Отвергаем и атмосферников. Дальше кто у нас — водные? Поехали.
    — Знаешь, — сказал Юр с сомнением, — если этими заниматься всерьез, нам не то что суток — нам жизни не хватит. Потому что здесь полно всяких рас, от литоральных начиная, и ниже по глубинам. И на каждой глубине где-нибудь да существует разумная раса, местами — по нашим представлениям — теплокровные, в других мирах — вроде наших рыб, где-то моллюски, где-то обнаружили даже мыслящий планктон: собираются в кучу и мыслят до полного опупения. А ведь в каждом этом классе разновидностей — хоть ставь отсюда до Земли в колонну по одному…
    — Стоп, стоп, — осадил своего собеседника капитан Козырь. — На кой черт такие подробности, нам же не уху варить. Посмотри вот что: в Простор они выходят?
    — Тут сказано, что у подавляющего большинства водных рас существует лишь весьма неопределенное представление о космосе.
    — А у подавленного меньшинства? Нам важна точность, чтобы не промахнуться. Ищи, ищи.
    — Сейчас… Ага, вот: у некоторых рас понятие космоса существует, однако, он расценивается как враждебная среда, обиталище сил Зла, и потому вопрос о выходе в Простор не возникает. Тут еще упомянуто, что мировоззрение большинства этих рас основано на интуитивной науке, не имеющей прикладной ветви, и потому…
    — Ясно и понятно. Значит, они тут не при чем. Отвергаем. Давай сухопутных. Их, наверное, и вообще не счесть?
    — Не стоит и пробовать.
    — Нет, боюсь, так мы ничего не найдем. Попробуем иначе. В мире существует великое множество сухопутных видов, но их, так сказать, кормовая база куда беднее, а нам ведь только она и нужна, потому что как этот король будет выглядеть — мне до лампады, все, что мне нужно — это чем его накормить, чтобы у него не возникло претензий. Сделай-ка запрос на тему: что вообще можно есть, жрать, кушать, штефкать, хавать… Не обязательно по разумным: в конце концов, они везде пользуются тем же провиантом, что и самые недоразвитые. Интересно, что нам ответят…
    Ждать пришлось более десяти минут, что при быстродействии современной техники было небывало длительным сроком. А когда аппаратура начала наконец выдавать текст, у заказчиков глаза полезли на лоб, пожалуй, с такой же скоростью, с какой выползала лента с ответами.
    — Да ну! — не выдержал Козырь. — Быть не может, чтобы все это ели!
    — Вот это в особенности, — присовокупил Юр, ткнув пальцем в одну из записей.
    Она гласила: «Человек: исторически, а местами и в настоящее время».
    Принтер продолжал шуршать, а капитан и директор все еще смотрели друг на друга.
    — В общем-то, — после паузы нерешительно проговорил Колян Юр, — мы об этом всегда знали, просто нас это как бы не касалось…
    — А сейчас возникает предчувствие, что на сей раз коснется, — ответил капитан Козырь. — Потому что у меня так: раз уж начинает не везти, то не везет до самого конца.
    — Из колонистов никто так и не вернулся, — не ко времени вспомнил Юр.
    — Чудится мне, — сказал Козырь мрачно, — что они не были последними…
    Колян Юр хотел, похоже, что-то возразить. И уже во второй раз сделать это не позволил Вит Швабер, ворвавшийся в тропический климат с очередным бланком в руке.
    Козырь, однако, на этот раз не рассердился. Наоборот, в глазах его, обратившихся на вошедшего, можно было увидеть огонек надежды, хотя и слабый, словно спичка на ветру:
    — Вит, — сказал он, — не хочешь ли принять стаканчик? При условии, конечно, что у тебя хорошие вести. Ну обрадуй меня, скажи, что они осчастливили нас, передав королевское меню…
    — И что в нем не упоминаются блюда из человечины! — добавил Юр.
    — …или хотя бы ты принес сообщение о том, что эта хренова яхта отвернула в другом направлении — или справилась со всеми неурядицами и продолжит путь без захода на Узел, — закончил капитан Козырь.
    — Ты не забыл снова очки? — ответил Швабер вопросом на вопрос. — Тогда возьми и прочитай сам.
    — Ну и ленив же ты! — с досадой молвил капитан, неохотно протягивая руку.
    Текст был таков:
    «По полученным нами сведениям, на станцию «Большой Узел» направляется для ремонта судно, на борту которого находится король мира Элизиум Его величество Алоэндр 64-й. Доводим до вашего сведения, что визит этого выдающегося государственного деятеля Галактики является первым в истории как Земли, так и названного мира. Целью предстоящей встречи является установление дипломатических, экономических и культурных отношений между нашими мирами, что представляется нам крайне важным в силу того обстоятельства, что до сегодняшнего дня между нами не существовало не только каких либо отношений, но отсутствовала вообще информация об этом мире. На основании изложенного, предписываем вам принять все мыслимые меры для обеспечения достойной встречи Его величества и абсолютного благополучия его пребывания на станции. Выражаем твердую уверенность в том, что возвращение корабля в строй вы осуществите наилучшим образом и в кратчайшие сроки. Однако время пребывания короля и его спутников на вашей территории по нашим представлениям не должно быть слишком кратковременным; этим соображением вам следует руководствоваться в первую очередь. Все детали вам следует уточнить в переговорах с лицами, осуществляющими сопровождение и обслуживание Е.В. Расценивайте это поручение как выполнение важнейшей государственной задачи со всей вытекающей ответственностью и возможными последствиями. Подписал первый вице-министр внутригалактических отношений, Государственный советник первого уровня Аргон Бубрик. Ожидаем подтверждения в получении данного документа. Начальник Первого Специального отдела Департамента вневременной связи Бонтон Уркан».
    — Жизнь бьет ключом, и все по голове, — вспомнил старинную поговорку Колян Юр, когда Козырь закончил чтение и потянулся за стаканчиком, чтобы оросить пересохшее нёбо.
    — Домкратом, — поправил его капитан, вытирая губы. — Таким, каким вагоны поднимают. Какому это идиоту пришло в голову, что на отдаленных станциях жизнь течет спокойно? А ведь именно этим меня и соблазнили. Швабер!
    — Капитан?
    — Отбей им на Землю квитанцию. И потребуй немедленно прислать все, что им известно об этих, как их там — ну, в общем, ты все понял, да? Но в первую очередь — относительно того, что они едят и пьют. Раз уж Земля с ними установила связь — значит, что-то им все-таки сообщили. Тем более, что Земле ведь тоже придется их кормить. Давай быстро! И результат сразу — нам сюда. За хорошие вести — нальем тебе поощрение. Бегом — марш!
    Вит Швабер испарился. А Юр сказал:
    — Нет, вряд ли они людоеды. Иначе эта депеша не была бы составлена с таким энтуазизьмом…
    — Энтузиазмом, — привычно поправил Козырь. — Думаешь?
    — Да если бы они и впрямь оказались людоедами, там бы скорее загрустили: сразу возникла бы куча проблем — какую им человечину давать, а главное — где ее взять?
    — Ну, это как раз не проблема, — не согласился капитан. — Весь вопрос в том — кому поручат ее решать. Значит, скормят в первую очередь тех людей, кто с отборщиком в плохих отношениях, если его жена грызет — она и пойдет первым номером. Все конкуренты и претенденты на его кресло, конечно. А потом — на Земле оппозиция не такая уж маленькая, ею можно долго кормить даже очень большую и прожорливую делегацию. Согласен?
    — Пожалуй, ты прав, — признал директор матчасти. — Нам было бы куда сложнее решать. Народу у нас и вообще мало, да и ребята все хорошие, жалко было бы хоть кем-то пожертвовать. Тем более — и жен здесь никаких нет.
    — Да, — сказал задумчиво Козырь, — да и не только жен — и вообще женщин у нас всего две на всю станцию. А вдруг им для комфорта потребуются девочки? Конечно, можно наших обеих мобилизовать, все-таки государственный интерес, но все-таки не очень-то я уверен. Женщины, они порой мыслят странно.
    — К тому же, — продолжил директор, — они, как бы это сказать, хотя и не жены, но и не одинокие, и уговаривать не только их пришлось бы, но и кое-кого из мужиков. А как наших уговаривать — ты сам знаешь.
    Капитан Козырь только вздохнул. Потом сказал:
    — Вся надежда на то, что им ничего такого не потребуется. Хотя, как я уже говорил, предчувствия у меня самые пакостные. Этим домкратом если уж стукнут, то насмерть. Ну, куда там Швабер девался? Уснул за пультом?
    Швабер возник на пороге, словно только этого вопроса и дожидался.
    — Ну, что сказали? Дали меню? Давай, телись в темпе!
    Швабер выглядел не то чтобы грустным, но все же каким-то унылым, что ли. Словно его незаслуженно обидели, обнесли, например, стаканчиком.
    — Сказали, что я тоже дурак.
    — Это как? — спросил Колян Юр. — Ты тоже? А кто тогда…
    — Да мы с тобой, кто же еще, — проговорил Козырь. — А еще что?
    — Сообщили, что связь с кораблем прервана ввиду истощения его энергетического ресурса, что нам искать связь куда легче, потому что мы почти рядом, а до Земли — немереные парсеки. И что они ожидают от нас подробной информации об этих людях и их потребностях и пожеланиях, чтобы на Земле все приготовить по высшему разряду. А если мы, мол, окажемся не в состоянии осуществить такую мелочь, как установить связь на расстоянии вытянутой руки, то они сделают соответствующие выводы, которые нам не понравятся.
    — Ну да, — сказал Козырь, — поэтому они и хотят, чтобы мы гостей тут держали подольше. Ничего себе вытянутая рука! Им бы такую руку!
    — У них она как раз есть у каждого, — ухмыльнулся Юр. — Они свои руки запускают в любой карман, расстояние роли не играет. И думают, что все люди такие же, как они сами. А у нас рука выше козырька не поднимается. Но что-то делать все-таки надо!
    — Надо, — невесело признал капитан. — Сколько им еще ползти? Двадцать часов? Не густо. И все же… Одну возможность я вижу: у нас разведкатер — хороший ходок, и возможности обнаружения у него классные, до их развалины он дойдет — ну, часа за три, самое большее. Все правильно; посылаем к ним катер…
    — У него же вместимость — два человека, да и то если худенькие.
    — Хватит и одного. Задача: состыковаться, установить контакт, получить на месте всю информацию и сбросить по связи нам, а затем — оставаться там, чтобы яхта могла использовать его как станцию связи. Разведчику это — раз плюнуть. Кто у нас там? Да, Гермеза Пинка. Ну, ей такое задание — это семечки, она это и во сне сделает. Вит, пригласи даму. Только вежливо.
    Востребованная появилась через несколько минут, протирая заспанные глаза, и всем показалось, что в оранжерее сразу стало тесновато. Гермеза всегда вызывала именно такое ощущение благодаря своим габаритам — назвать ее крупной женщиной было бы явным преуменьшением. В просторечии она именовалась у одной половины персонала Узла «молодой Галактикой», у остальных же — «Центром тяготения». Тем не менее, разведчиком она была весьма опытным и к заданию капитана отнеслась весьма спокойно. Спросила только:
    — Одной лететь?
    — А когда это ты искала компании?
    — В Просторе я и без компании справлюсь, — ответила Гермеза. — А вот вести переговоры не обучалась, не люблю никакой болтовни. Да и языков других не знаю, а там же Чужие какие-то — как мне с ними разговаривать?
    — А тебе много говорить и не надо, главное — побольше увидеть и услышать. Что касается языков, то ты общайся с корабельной командой, они вроде бы по-нашему говорят, с капитаном же мы сносились. Тут мы тебе подготовили список вопросиков, а еще — список наших ресурсов, в смысле — съестного. Покажешь там капитану, пусть он пометит — что им годится, а что — нет. А вместо твоего напарника в катере разместишь образцы. Мы уже распорядились, тебе коробку приготовят: консервы, овощи и фрукты собственного, как понимаешь, производства, в общем по правилу: чем богаты, тем и рады.
    — Это хорошо, — одобрила Гермеза.
    — Ты это… довези в целости, — обеспокоенно сказал Колян Юр. — Лучше поешь перед полетом. А груз доставь в сохранности. Даже если искать яхту придется дольше обычного.
    — Да ладно, — сказала Гермеза. — Что я, не понимаю? Сейчас есть неохота, вы мне с собой приготовьте паечку, по дороге развлекусь. А насчет поисков — да куда он денется, корабль этот? Так что, дольше обычного не задержусь.
    — Сделаем. А главное — будь постоянно на связи, и все сразу сообщай, нам любые сведения важны. На что эти путешественники похожи, каковы размерами, как видят, слышат, чем дышат, что едят-пьют, какую температуру предпочитают, а то ведь мы не знаем — то ли для них холодильник готовить, то ли в печку сажать; может, размещать их в эллинге, а может, они и в сахарнице уместятся. В общем, будешь там нашими глазами, ушами, да и головой тоже. Ты ведь у нас умная, сама понимаешь.
    — Не глупее других, — согласилась девушка. — Так я пойду одеваться?
    — Через полчаса сможешь вылететь?
    — Если только вы перестанете задерживать. А то ведь как начнете говорить, вас так сразу и не остановишь.
    — Все, уже молчим. Давай, на выход шагом — марш! Алло, дежурный по Узлу? Стартовую команду в эллинг, выпускать разведчика. Юр, твои парни пусть все быстренько упакуют и доставят на борт. Скомандуй. А мы с тобой до связи с Гермезой еще разок все продумаем, и на всякий случай кое-что заранее подготовим, чтобы потом времени не тратить. Главное — повара проинструктируем, пусть пошарит по своим рецептам, отметит самое, как говорится, экзотическое, чувствую я — своей привычной кухней не обойтись. Такая вот программа действий.
    — Черт его знает, — сказал Колян Юр, — у меня от такой неразберихи даже аппетит пропал.
    — Да и у меня ощущение такое — словно водка прокисла, даже смотреть на нее не хочется. Может, заболеваю?
    — Да ну, — сказал Юр, — такую болезнь еще не придумали, чтобы тебя загнать в койку.
    — Спасибо за доброе мнение. Ладно — пойдем в пищеблок к поварам, пока еще Гермеза не долетела, а то потом ведь из рубки связи и не отлучишься.
    — А это с собой прихватим, что ли? — указал Колян на бутылки и закуски.
    — Оставим. На наше никто не посягнет. А мы если вылезем из этой передряги живыми и здоровыми, вернемся — и уж тогда расслабимся по полной.
    — Есть мнение — согласиться, — кивнул директор матчасти.

    Повара выслушали начальство спокойно. Когда Юр закончил излагать проблему, старший повар Утин Ступ (ему, правда, больше нравилось, когда его называли шеф-поваром и никак иначе) проговорил, не скрывая своего недоверия:
    — Говорите, они там что-то передали насчет меню? Так в чем же трудности?
    — Там ничего не понять. Слышимости не было, одни обрывки слов…
    — Вы же не специалисты — оттого и не поняли. А профессиональный повар поймет коллегу не то что с полуслова, но и с полунамека. Позвольте взглянуть на эти ваши записи?
    Колян Юр с готовностью протянул кулинару заполненный бланк.
    — Так… — проговорил повар после нескольких секунд, понадобившихся ему на расшифровку. — Ну, что же, по-моему, тут все ясно. — Он передал запись коллеге. — Посмотри.
    — Полный ажур, — подтвердил кормилец номер два. — «Суп» и «сфа» — всего навсего суп фасолевый, тут написано «с фасолью», но писал ведь не специалист; кушать все умеют — или думают, что умеют, а вот правильно назвать блюдо дано не каждому. Ну что же, фасоль у нас своя, оранжерейная, все прочее тоже в наличии — лук, масло, петрушка… Можем предложить несколько вариантов. Хотите — суп-пюре из белой фасоли, это блюдо простенькое, но весьма, уверяю вас, вкусное; его можно готовить с молоком и поджаренной мукой, лучше — на грибном бульоне. Если хотите поразнообразнее, можем сварить фасолевый с картошкой, накопаем молоденькой, или с лапшой — есть люди, которые любят именно фасолевый с лапшой. Но лично я посоветовал бы выбрать остренький, с перцем и толчеными орехами, или же мясной, лучше из баранины — мясо, правда, придется брать консервированное, да и рис у нас тоже не растет, но можно использовать рисовый концентрат — его у нас еще два ящика, третий начат. Вы только скажите, когда они будут на подходе, чтобы вовремя поставить на огонь.
    — Ну, а еще что вы там вычитали? — спросил капитан Козырь, не очень доверяя, но уже надеясь на благоприятный исход.
    — Тоже никаких сложностей. «Аз» — конечно же, азу, мы его не готовим, но замороженного бефстроганова у нас еще немало осталось, просто подливу сделаем другую; «сты», я думаю, это обрывок «капусты», вернее всего, речь идет о тушеной капусте, ее можно использовать, как гарнир, хотя в сочетании со строгановым это не классика, но в разных мирах бывают разные вкусы, верно? «На трет» — наверное, натереть надо все-таки, то есть, варить суп-пюре фасолевый. Это такая вещь — пальчики оближете!..
    — А вот это: «доб», «рен»?
    — Ну, это уже явно десерт. Предположительно речь тут идет о сдобе с вареньем. Ладно, джем у нас еще не перевелся, испечем не хуже, чем где-нибудь в Москве или Париже. Сейчас поставим тесто. Какие еще сложности, капитан?
    — Да вроде бы никаких, — признал капитан Козырь и облегченно вздохнул — впервые за все последние часы. — Молодцы. Меню гостевого обеда утверждаю. Начинайте подготовку, чтобы и суп, и жаркое, и булочки — вся программа была готова. Да, кстати, тут еще в самом конце «вод» — это, как я понимаю, уже про напитки?
    — Уж надо полагать, — ответил шеф-повар. — Но этого мы не готовим.
    — Хотя при случае потребляем, — дополнил его коллега. — Запасы пока еще достаточные. Хватит и на гостей, не беспокойтесь. Если вы сами, конечно…
    — Благодарю от лица службы, — перебил его капитан. — Ну что, директор — вернемся к связи, скоро должна уже объявиться наша посланница. Уверен, что от нее получим полное подтверждение поварской расшифровки.

    — Все в порядке, — такими словами встретил начальников в рубке связи Вит Швабер. — Гермеза их нашла, потом сообщила, что идет на стыковку. Вот уже семнадцать минут прошло — думаю, скоро доложит об установлении личного контакта.
    — Нормально, — кивнул капитан. — Земля не вызывала?
    — Подтвердила прием нашего сообщения о высылке разведчика и еще раз напомнила о необходимости срочной передачи любой информации…
    — Вот и прекрасно. Вызови их, передай вот что: «Проблема питания гостей решена, согласно сообщениям с корабля выработано меню обеда», дальше вот с этого текста. — Он передал связисту сделанную у поваров запись. — И сообщи, что личный контакт нашего представителя с кораблем установлен.
    — Она еще не доложила…
    — Сейчас и доложит, куда же она денется — и они тоже. И, словно откликаясь на эти слова, ожила станция ближней связи:
    «Узел, докладывает Гермеза. Стыковка проведена, переходник установлен. Корабль стандартный, класса «ГД», Грузовик Дальний. Здешнего капитана пока видела только на мониторе — человек нормальный, как мы с вами, сейчас включаю открытие люка, приглашу капитана выйти на связь с вами».
    — Я же говорил, — сказал капитан, — что она хорошая девочка. И я, пожалуй, начинаю верить, что все обойдется без пролития нашей крови. Только он не капитан, а шкипер. Ну, авось не обидится.
    — Кто бы стал обижаться, — подкрепил его слова директор матчасти.

    Шкипер королевской яхты, однако, заставил себя ждать. В течение почти трех минут до рубки связи Узла доносились лишь какие-то непонятные звуки, словно в тесной кабинке разведкатера происходила какая-то возня. Так что Колян Юр сделал даже такое замечание:
    — Может, не надо было посылать женщину? Кто их знает, что там за народ в экипаже: какая-нибудь сборная солянка, и, наверное, изголодались по женской ласке…
    Ответить ему никто не успел, потому что яхтенный шкипер наконец заговорил. Однако то, что он сообщил, оказалось для Узла совершенно неожиданным.
    — Мы внимательно ознакомились с тем, что вы нам прислали, — сказал он. — Вынуждены заявить, что для его величества и сопровождающих его лиц там нет ничего сколько-нибудь пригодного. Весьма сожалеем. Правда, нам — экипажу — это пригодится, и мы не преминем воспользоваться.
    — Какого черта? — Этими словами капитан Козырь выразил свое недоумение. — Ничего не понимаю. Алло, Гермеза! Что он там мелет? Гермеза!
    Но прозвучавший в динамике голос снова оказался шкиперским:
    — Ваша, гм… представительница выйти на связь не может, поскольку мы были вынуждены ее, так сказать, арестовать и изолировать.
    Это уже ни в какие ворота не лезло. И Козырь не замедлил объяснить это отдаленному собеседнику:
    — Вы там что — опсихели совершенно? Перепились? Дурью наширялись? Потому, наверное, и терпите бедствие. За что арестовали, кто приказал — вы?
    Голос шкипера оставался спокойным, когда он объяснял:
    — Приказ об аресте исходил от самого короля Алоэндра Шестьдесят Четвертого. За что? Его величество счел, что пребывание ее на свободе нарушало бы требования безопасности — его самого и всех его соотечественников.
    — Бред собачий! — прокомментировал это заявление Козырь. — Да наша девушка и мухи не обидит — если та, конечно, не кусается. Надеюсь, этот ваш король — не насекомой породы?
    — Ни в коем случае, — шкипер, судя по голосу, даже несколько обиделся. — А причина такого королевского суждения заключается в том, что и она, да и все вы, с их точки зрения, являетесь каннибалами, и потому непосредственное общение с кем-либо из вас не представляется возможным.
    — Это еще разобраться надо, кто из нас каннибал, — возразил Козырь. — Но если они нас так уж боятся — дело ваше, можете к нам не заходить, дел у нас и так хватает. Отпустите девушку — и топайте куда хотите, мы вас удерживать не станем.
    — Уважаемый капитан, — ответил шкипер, — я полагаю, вы получили соответствующие распоряжения от вашего высшего начальства? Так что хотите вы или нет, вам придется нас ремонтировать. Однако его величество выразил пожелание не заходить на Узел, но ремонтироваться в открытом пространстве. Опять-таки по соображениям безопасности. Я полагаю, вы способны выслать ремонтную бригаду с необходимым оборудованием? По заверениям ваших властей, такими возможностями вы обладаете. Следовательно, мы подойдем и уравновесимся на расстоянии, исключающем возможность вашего внезапного нападения, а в качестве гарантии нашей безопасности оставим вашу даму у нас. Вы направите бригаду, которой придется нужные работы выполнять, работая в открытом пространстве, а то, что можно сделать только находясь внутри, я постараюсь выполнить силами нашего экипажа.
    — А насчет вас они так убеждены, — поинтересовался Козырь, — что вы не людоеды.
    — Мы служим на Элизиуме уже много лет, так что насчет нас они уверены — процентов так на восемьдесят пять. На всех прочих человекоподобных это доверие не распространяется. Настолько не распространяется, что его величество потерял уверенность в том, что ему следует продолжить свой визит на Землю.
    — А раньше он о чем думал? Считал, что мы святым духом питаемся?
    — Откровенно говоря, они в их мире, скорее всего, полагали, что все люди питаются таким же образом, как мы; а мы, весь экипаж, уже много лет обходимся синтетикой, поскольку в тех краях, где мы работали, ничего для нас съедобного отродясь не бывало. Так что пришлось привыкать, зато мы получили в этом смысле полную независимость. Ну, а когда они увидели, что вы тут прислали… Но сейчас не до выяснения подробностей. Нам важен прежде всего ремонт. Итак, можно считать, что мы договорились?
    Но капитан Козырь не был настроен капитулировать. И потому заявил:
    — Лично я так не считаю. И свое мнение доведу до моего начальства. А также перемену намерений вашего монарха. Но пока мы с Землей будем обсуждать проблему, вам придется елозить в пространстве и без ремонта, и без продовольствия, которого вашим хозяевам так не хватает. Хотя у нас уже и обед варится… Придется все вылить в утилизатор, хоть и жалко будет.
    Подобная перспектива шкипера явно не обрадовала. После паузы, когда до людей в Узле доносились только шорохи — вроде бы в рубке разведкатера кто-то перешептывался, обсуждая возникшую ситуацию, — он проговорил:
    — Я обсудил создавшееся положение с приближенными его величества. И могу предложить вам компромисс. Действительно, вам следует переговорить с вашим руководством. Обрисовать возникшую ситуацию. И получить для нас — я имею в виду короля — гарантии полной безопасности. Когда вы их получите — а я в этом не сомневаюсь, — лично вы, ну, в сопровождении, скажем, еще двух-трех человек, сможете нанести королю визит — назовем его визитом вежливости. И передадите его величеству заверения властей Земли. А если, как вы сказали, у вас уже готовится обед для короля и его свиты, то, я думаю, не составит большого труда привезти его с собой. Кстати — чем именно вы угостите его величество?
    — Мы сделали все согласно вашему пояснению. Хотя и разобрались в нем не сразу…
    — Несколько удивились, не так ли? Ничего, будем надеяться, что все пройдет благополучно. Кстати, о вашей девушке не тревожьтесь: ей у нас нравится, она говорит, что на «Парадизе» можно чувствовать себя даже несколько лучше, чем на вашей станции. «Почти как на Земле» — вот ее собственные слова. Правда, ее все время сопровождают двое из моих ребят; ничего не поделать — воля короля именно такова. Да и вам тоже у нас наверняка понравится.
    — Разделяю ваши надежды, — ответил капитан Козырь.

    — А у вас тут и в самом деле красиво, через час признал капитан Козырь.
    Он высказал это мнение после того, как они вместе с сопровождавшим его Коляном Юром тщательно осмотрели королевский корабль извне, оценили нанесенные ему повреждения и передали на Узел распоряжение ремонтному отряду прибыть во всеоружии и приступить к работе. Затем они оказались в жилом корпусе, где их встретила Гермеза с ее неотступными сопровождавшими (тут люди Узла с удовольствием отметили, что экипаж корабля, начиная с самого шкипера, и в самом деле состоял из совершено нормальных людей, правда, в основном не очень молодых, скорее наоборот) и, отмечая по пути места, нуждавшиеся во внутреннем ремонте, двинулись по направлению к королевским покоям.
    Здесь и в самом деле было приятно — и прежде всего, наверное, потому, что везде было много зелени, иногда могло даже показаться, что они пробираются сквозь какие-то джунгли, настолько густо все росло. На первый взгляд здесь преобладали кусты с мясистыми и колючими листьями, сильно напоминавшими алоэ, а может быть, и действительно являвшиеся ими. Все насаждения, насколько земляне могли судить, были в прекрасном состоянии, хотя местами можно было уже заметить на верхних листьях легкую желтизну — признаки недостаточного питания или орошения.
    Однако, в общем, заросли были, можно даже сказать, весьма активны — листья их шевелились, словно от ветерка, хотя воздух тут был спокоен, и это шевеление, видимо, и создавало легкий звуковой фон, на который гости сразу же обратили внимание. Похоже, что этот шелест нравился членам экипажа, судя по тому, что то один, то другой из них, включая и самого шкипера, издавали похожие звуки — то ли шипение, то ли шорох… «Ничего удивительного, — решил капитан Козырь: если столько времени жить в такой обстановке, невольно начнешь подражать».
    — Вы уже приказали выгружать провиант? — спросил шкипер Ол Пипст.
    — Этим сейчас занимаются, — кивнул Козырь. — Так что за обедом остановки не будет. Я велел сначала доставить то, что пойдет на ваш склад, а мы тем временем почтительно поприветствуем его величество. Далеко нам еще идти? Корабль ваш не маленький, скажем прямо. Скажите, а почему король пользуется в качестве лейб-яхты бывшим транспортом?
    — О, это целая история — но ее я смогу рассказать, если захотите, уже после аудиенции. Потому что мы уже пришли.
    Они остановились перед высокой и широкой дверью, в которую упирался коридор. По обе стороны возвышались два рослых, массивных куста, лениво пошевеливавших листьями, почти совершенно перегораживавшими вход. Козырь с сомнением проговорил:
    — Через них, пожалуй, без потерь не продраться. Ничего себе шипы у них — как десантные кинжалы. Как вы тут проходите?
    — Не беспокойтесь, — ответил шкипер. — Минутку.
    И он громко зашелестел, не хуже любого дерева. В следующее мгновение листья, до сих пор располагавшиеся почти горизонтально, поднялись, прижимаясь к стволу и освобождая проход. И одновременно створки медленно распахнулись.
    — Прошу! — молвил шкипер.
    И капитан Козырь вошел, отыскивая глазами того, кому он должен был оказать все полагающиеся знаки почтения — его величество короля.
    Но не увидел.
    В обширном помещении было, пожалуй, еще больше всякой зелени, чем люди встретили по пути сюда; правда, здесь было похоже уже не на густой лес, но скорее на хорошо ухоженный парк. Деревья и кусты располагались в совершенном порядке, каждой их породе отводилось свое место; самые мелкие росли поближе ко входу, но чем дальше, тем более высокими и объемистыми становились стволы, гуще и мясистее кроны.
    По прямой аллее, начинавшейся от входа, капитан и оба его сопровождающих, ведомые шкипером, медленно, с достоинством, приличествующим представителям Земли, направились вперед — туда, где аллею замыкало возвышение, на котором, наверное, и следовало быть королю. Однако его не было.
    Козырь невольно сбился с ноги и, выражая лицом недоумение, оглянулся на шкипера, ожидая каких-то указаний или разъяснений.
    Шкипер же, не глядя по сторонам, приблизился к возвышению, на котором нельзя было увидеть ничего иного, кроме высокого и густого, самого высокого и густого, пожалуй, из всех виденных здесь, куста алоэ с толстыми и мясистыми, совершенно неподвижными листьями. А подойдя — низко поклонился и громко зашелестел.
    Как бы в ответ листья шевельнулись и тоже что-то прошелестели в ответ.
    — Кланяйтесь же! — громко прошептал шкипер гостям. — Ну! Низко!
    Пришлось поклониться.
    Снова зашелестело — с обеих сторон. Шелест продолжался с минуту. А затем шкипер, вновь поклонившись, сделал, пятясь, шаг назад, жестом призвав гостей сделать то же самое.
    Пятиться пришлось несколько шагов, то ли восемь, то ли десять — считать их никто не стал. Потом шкипер, наконец, повернулся, и люди, на этот раз провожаемые уже всеобщим и громким шелестом, таким, что можно было опасаться усиления ветра до очень свежего, проследовали к выходу, вновь оказались в коридоре, и створки дверей за ними затворились.
    Только теперь шкипер остановился, достал из кармана платок, вытер пот с лица и сказал, облегченно вздохнув:
    — Ну, слава богу. Вы произвели приятное впечатление, и его величество соблаговолил сообщить, что визит на Землю будет продолжен. Он также повелел поблагодарить вас за оказание помощи и доставленную материальную помощь. Пойдемте в наш отсек — там можно будет передохнуть.

    — Так это что же, и есть ваш король? — спросил Козырь, когда они удобно устроились в кают-компании корабля, и на столе уже появилось то, что можно было выпить и чем закусить — все из запасов Узла, конечно. — Что, ничего лучшего вы найти не смогли, когда искали хозяев?
    — Мы не искали, — ответил шкипер Пипст. — Было вот как. Мы взяли неплохой фрахт — надо было доставить целую кучу растительности с Элизиума, который как раз пытались колонизировать. Эта попытка, кстати, оказалась последней. Колонисты решили тогда заработать. На флору был большой спрос на Дезерте — не бывали там? Очень сухая планета, там мало что растет. Всю эту ботанику сопровождал местный специалист. И кто мог предположить, что среди этой зелени окажется разумная порода? В наших мирах с этим сталкиваться вроде бы не приходилось… Так вот, мы еще не успели даже разогнаться как следует, а на борту вспыхнуло что-то вроде бунта. Наивно думать, что растения не могут быть активными потому, что не обладают свободой передвижения. На самом деле всегда могли, просто методика у них другая. Вы видели эту флору; но не могли увидеть того, что она обладает способностью к быстрому, почти мгновенному размножению отводками, была бы почва. Ну, а у нас тогда, как и сейчас, земля была насыпана по всему кораблю: надо же было им как-то выжить до высадки в грунт нового мира. И мы как-то не придали значения тому, что с каждым днем все новые палубы начинали зеленеть, и росла эта молодежь неимоверно быстро — благо, питательных веществ для них на борту хватало. И в один прекрасный день оказалось, что ни к одному пульту или механизму больше нельзя подойти, если этот кустарник не желает тебя пропустить. Видели, какими коготками они снабжены? Тот ботаник попытался привести своих подопечных в сознание — и прожил очень недолго. Нам не оставалось ничего другого, как искать общий язык с ними; они были заинтересованы в том же.
    — Кстати, насчет языка, — сказал Козырь. — Как же это вам удалось с ними сговориться? Разобраться в этом их шелесте?
    — Шелест — это так, для вежливости, — махнул рукой Пипст, — На самом деле тут идет нормальная передача мыслей, хотя мы и не вдруг поняли, что замыслы — например, вернуться к Элизиуму — у нас возникают не сами собой, а мы принимаем послания растений. Или советы, если угодно. Или точнее — приказания. А наши мысли они, надо полагать, считывают без затруднений.
    — Вот сукины дети, — сказал Козырь. И тут же спохватился: — Я, собственно, никого не хотел обидеть, мы на Земле очень любим щеночков, так что мои слова надо понимать как ласкательные выражения…
    — Вы, главное, не задумывайте всерьез ничего плохого против них, на остальное они не обратят внимания. Да, вот так они захватили нас, а потом и вернулись в свой мир, этот самый Элизиум — его, кстати, потому и назвали так, что зелени там было немеряно… С нашей помощью, конечно, — а куда нам было деваться? Сперва у нас возникали планы — поскорее освободиться от них и удрать, и пусть себе живут, как знают. Но они оказались не глупее нас, в наших планах разобрались и высадить из корабля удалось далеко не всех: часть осталась, к ним и подступиться оказалось невозможно без пролития крови — нашей, понятно, не их. Ну, а потом мы пораскинули мозгами и решили — в конце концов, почему и не послужить у них, если другого выхода все равно нет? Конечно, при случае мы удрали бы, однако, до сих пор такой возможности не возникало.
    — Но теперь-то это возможно! — сказал капитан Козырь.
    — Это вы так думаете. На самом деле у них все рассчитано: половина команды всегда находится под присмотром, а точнее сказать — под конвоем… Вы ведь видели только малую часть; но тут есть и такая растительность, что может свободно передвигаться, ну вроде как на Земле перекати-поле; на верхних ярусах целые кучи лиан, которые при нужде получают команды и могут тебя и связать, и удушить, если надо… Так что половина всегда может сбежать — но только пожертвовав второй половиной, а на это никто из нас, понятно, не пойдет. А если с ними жить спокойно — это, скажу вам, вовсе не плохо. Люди куда сквернее, когда становятся твоими хозяевами.
    — Ну, не знаю… — протянул Козырь. — Так ли уж они разумны, если сочли нас людоедами? Правда, мы их тоже приняли за таких; но мы-то о них ничего не знали, а они о нас, людях, — вполне достаточно.
    — Не людоедами, — поправил шкипер. — Каннибалами, то есть существами, поедающими их народ! Употребляющими в пищу растения! Поэтому они и расправлялись со всеми колонистами, что пытались обосноваться на планете: те сразу же начинали искать съедобные растения или разводить привезенные с собой — чтобы потом, понятно, поедать. А по их понятиям это — преступление. Мы вот выжили, я вам говорил, только потому, что у нас вся еда — из синтезатора, это удобно, да и мы давно привыкли. Так что сейчас ваши угощения мне кажутся какими-то… не такими. Хотя умом понимаю, что это должно быть вкусно. Ну вот, а вы с вашей красавицей (шкипер слегка поклонился Гермезе) прислали образцы, а среди них больше половины — растительная еда, свежая к тому же…
    — Чего удивительного — у нас своя оранжерея на станции…
    — Ради всего святого, об этом — молчок! И так уже было очень не просто уговорить их — объяснить, что эта еда попала к вам случайно, с другого корабля, сами вы ею не пользуетесь, вот и хотели сбыть им. Это их как-то успокоило.
    — Черт подери! — сказал капитан. — Как же теперь они откликнутся на фасолевый суп?
    — Простите, какой еще фасолевый суп?
    — Наши повара везут его сюда: королевский обед, согласно вашему меню.
    — Да откуда вы взяли?! Кто говорил хоть слово о фасолевом…
    — Вы, кто же еще. В той передаче — последней, на которую у вас хватило энергии.
    — Ничего подобного! Там не было и не могло быть ничего такого!
    — И о капусте, что — тоже не было? Вы не заказывали?
    — Я что, непонятно вам изложил все? Конечно нет — при чем тут капуста?
    — Дьявол! Ну, а что же вы тогда просили?
    — Да то, конечно, чем они питаются! Удобрения! Суперфосфат, азотистые подкормки… Нитрат аммония лучше на треть разводить…
    — Господи! — только и сказал капитан. — Колян, ты слышал?
    Директор матчасти пожал плечами:
    — Со связью бывает всякое, мало ли. Да не волнуйся, мастер, этого добра у нас навалом — свою оранжерею ведь тем же кормим. Сбросим им для начала тонны три — четыре, с этим они до Земли продержатся, а там их в этот суперфосфат хоть закопают, производители нам руки целовать станут за такой рынок сбыта.
    — Гермеза, — сказал капитан. — Бегом на катер, отбей депешу на Узел: подготовить к отгрузке четыре тонны минеральных удобрений. А фасолевый суп… — он секунду подумал. — Фасолевый суп выдать персоналу станции на обед. Не пропадать же ему из-за недоразумения. Кстати, и на нас троих пусть оставят. Обидно будет — такой вкусной вещи не попробовать.

    © В. Михайлов, 2005.

АЛЕКСАНДР ГРОМОВ
Последнее дело Херлока Шолмса

    Всякий в Управлении расследований знал: если уж Рампл, деловито стуча когтями и привычно принюхиваясь, шествует по коридору третьего этажа в главном здании, стало быть, дело серьезное. Где-то случился прокол. По пустякам начальство беспокоило кого угодно, только не сыщика-киноида.
    Кто и почему обозвал кобеля исковерканным именем престарелой мисс Марпл из серии древних романов, давно забылось. По традиции все специальные детективы, будь то андроиды, киноиды или даже инсектоиды, получали слегка «подправленные» имена сыскных знаменитостей прошлого, реальных или литературных. В одном подразделении с Рамплом служили, например, толстый пыхтящий тюлень Кюль Руало, детектив-варан Реппи Сэймон, слон Гремэ и питон Пюден. Можно предположить, что на долю Рампла просто-напросто не досталось подходящего мужского персонажа. Конечно, каждый специальный детектив — изделие штучное, уникальное, дорогущее, их очень немного, но знаменитых сыщиков, оставшихся в памяти человечества, и того меньше.
    Рампл ничуть не обижался на свое имя. Комплексовать он не умел. Зато перечень того, что он умел, занимал в личном деле семь страниц петитом.
    Темпераментом он напоминал терьера, чутьем — добермана. Длинные стройные ноги заставляли вспомнить о борзых. Лобастая голова могла бы принадлежать сенбернару, но челюсти-капкан, казалось, были позаимствованы у питбуля. Прибавьте к этому силу кавказской овчарки, неприхотливость дворняжки, бесстрашие бультерьера, выносливость лайки, и вам вряд ли захочется оказаться в роли подозреваемого.
    Тем более — в шкуре лица, опрометчиво сопротивляющегося аресту. Кое-кто из завсегдатаев исправительных учреждений имел возможность убедиться на личном опыте: Рампл играючи прокусывает любую шкуру.
    Хвоста — никакого, даже обрубка. Хвост — индикатор эмоций и злейший враг сыщика. Пролистав однажды спецификации первых моделей детективов-киноидов, Рампл узнал об экспериментах с мускулистым хвостом-кистенем, незаменимым при обезвреживании группы вооруженных преступников, нападающих как спереди, так и сзади. Некий лейтенант Кертонпинк уложил таким образом четверых отпетых рецидивистов. Все же в идее оказалось больше минусов, чем плюсов.
    Рампл держался того же мнения. Оружие детектива — интеллект, а хвост с шипастым набалдашником более подошел бы оперативнику или конвойному. Но кому придет в голову применять методы тончайших биотехнологий для выращивания специальных конвойных, когда для этой грубой работы вполне подходят люди? Несколько спецов во внутренней охране Управления — и довольно.
    Рампл был кобелем, в противном случае моментально оброс бы свитой четвероногих ухажеров, мешающих следствию. Его сексуальные инстинкты были подавлены — иначе ему пришлось бы разрываться между чувством долга и запахом какой-нибудь блудливой болонки. Его чистый аналитический ум превосходил остротой ум подавляющего большинства людей. Перестроенные голосовые связки позволяли общаться вербально. К сожалению, в голосе Рампла то и дело слышались взлаивающие нотки, отчего его разговоры с людьми, как правило, не отличались особой сердечностью.
    А руководитель Департамента дальнего внеземелья генерал-полковник Мориарти был как раз человеком и унаследовал свою фамилию от родителей-итальянцев. Рампл не завидовал ему, хотя знал, что никогда не станет генерал-полковником. И просто полковником не станет. Майор — вот предел для специальных детективов, даже если они андроиды.
    О киноидах и говорить нечего, несмотря на извечную симпатию людей к собакам. Симпатия — да, но равные шансы — нет и нет. Рампл носил чин капитана, что подтверждалось одиноким погоном на ошейнике, и не рассчитывал на большее. Разве что удастся с блеском распутать какое-нибудь головоломное и, главное, громкое дело…
    Как обычно, Мориарти не пригласил Рампла сесть в кресло — берег обивку. Дождавшись благосклонного кивка, Рампл опустил бесхвостый зад на ковровую дорожку, начинающуюся от двери в кабинет и теряющуюся под столом начальника. Замер, приготовившись внимать. Лишь позволил себе допустимую для киноида вольность: вывалил длинный язык и часто-часто задышал — в кабинете было жарковато.
    — У нас ЧП, — сразу взял быка за рога начальник департамента, — Херлок Шолмс пропал.
    Рампл перестал дышать и насторожил левое ухо. Правое после распутанного им «дела фугасных мух» слышало хуже.
    Он знал Херлока Шолмса. Знаменитый сыщик-андроид служил в другом подразделении того же департамента и достиг практического потолка — майорского чина. Его послужной список был раза в два длиннее, чем у Рампла, и количество неудач измерялось смехотворно малой величиной. Собственно говоря, крупных провалов у Шолмса не было вовсе.
    — Прервалась связь с колонией на Уникуме, — брюзгливо — информировал Мориарти. — Компания «Новая родина» направила туда своего штатного специалиста по решению проблем. Перебросившись на Уникум, тот обнаружил всех людей мертвыми, после чего запаниковал, немедленно покинул планету и поднял тревогу. Поскольку дело серьезное, от Управления туда был послан Херлок Шолмс. Я сам его послал! — Мориарти весь кипел. — И что же? Шолмс сообщил, что прибыл на место и приступает к расследованию, обязался выходить на связь строго в оговоренное время, но больше никаких сообщений от него не поступало. Уже сорок пять часов он молчит, хотя связь исправна. Меня это, мягко говоря, беспокоит. Надеюсь, вас тоже?
    — Так точно, — лающе отчеканил Рампл.
    — Планета Уникум признана одной из самых благоприятных для колонизации. А Шолмс — наш лучший специальный сыщик. Что могло с ним произойти?
    — Он достиг карьерного предела.
    Мориарти побагровел:
    — Не думаете ли вы, что Шолмс мог оказаться дезертиром или предателем?
    «Это вы так думаете», — точно определил Рампл, но вслух сказал другое:
    — Ни в коем случае. Смысл жизни специального детектива — служение закону. Страсть жизни — расследование необычных преступлений, разгадка головоломок. Мы все такие — служим не за чины и награды, хотя от них не отказываемся. Мне ничего не известно об отклонениях Херлока Шолмса от спецификации.
    — Тогда с чем же связаны ваши слова?
    — Я всего лишь указал на общеизвестный факт. — Слово «факт» Рампл буквально тявкнул. — Отношение к нам, специальным, все мы считаем несправедливым. Но мы честно служим. По-другому мы просто не умеем.
    — Еще бы вам уметь по-другому, — пробормотал Мориарти, и Рампл понял: его слова несколько успокоили начальника. — Значит, вас беспокоит судьба расследования и вашего коллеги?
    — Так точно, беспокоит.
    — Тогда немедленно приступайте к изучению имеющихся у нас материалов. Компания «Новая родина» предоставила нам полное досье по Уникуму. После чего перебрасывайтесь на место и действуйте. Вопросы?
    — Где я могу найти этого специалиста по решению проблем?
    — В карантине, где же еще. Обычная процедура. К тому же не исключено, что все колонисты, а с ними и Шолмс, погибли в результате неизвестной смертельной инфекции. Еще вопросы? Нет? Идите.

    Специалистом по решению колониальных проблем компании «Новая родина» оказался матерый человечище с внешностью призера конкурса вышибал. Наблюдая за ним сквозь непроницаемую для живых организмов мембрану карантинного изолятора, Рампл не заметил никаких следов былой паники. То ли Иван Буряк — так звали «вышибалу» — давно уже успел взять себя в руки, то ли Мориарти преувеличил.
    Проще говоря, Буряк мирно валялся на прогибающейся под ним тахте и пролистывал какие-то распечатки, временами делая в них пометки карандашом. Рампл подумал, насколько внешность бывает обманчива. Этого хомо природа щедро одарила бычьей силой и совсем не бычьим интеллектом. Колониальные проблемы заковыристы, и решать их посылают не дураков. Если же надо весомо стукнуть кулаком по столу или, реже, по чьей-нибудь вздорной голове, тут у Буряка, похоже, не было конкурентов.
    Рампл ткнул лапой в сенсор, заставив мембрану пропускать звуки. Затем деликатно гавкнул, привлекая внимание. Кашлять он не умел.
    Буряк взглянул на него поверх распечаток:
    — Ну?
    Рампл представился. И сейчас же понял, что спец по проблемам уже обо всем догадался. Впрочем, невелика и премудрость отличить слепленное из разных собачьих пород тело киноида от естественных собачьих гибридов.
    — Спрашивайте, — кратко предложил Буряк и сел на жалобно застонавшей тахте.
    — Как ваше самочувствие?
    — Представьте, прекрасно! — От рокочущего баса задребезжала изолирующая мембрана. — Но у меня еще все впереди.
    — Что вы имеете в виду?
    — Эпидемию, конечно. Отчего же еще умерли шестнадцать человек на Уникуме? Перебили друг друга? Не похоже. Уверен, это не полицейское дело. Если вы читали мой отчет, то прочли и предварительный диагноз проблемы. Это эпидемия неизвестной болезни, вот что это такое. Мне неясна только продолжительность инкубационного периода. Знаю только, что не более шести месяцев. Пока, как вы видите, я жив, но совершенно справедливо нахожусь в изоляторе.
    — Третьи сутки, — заметил Рампл.
    — Вот именно! Либо мое пребывание в карантине затянется на шесть месяцев — а именно столько времени пробыли на Уникуме те шестнадцать первопоселенцев, — либо отыщется метод лечения. Либо, наконец, я умру раньше. Сказать вам, что мне более всего по душе, или сами догадаетесь?
    — Через полчаса я отбываю на Уникум, — сказал Рампл.
    — В самом деле? — Буряк даже привстал. — Ну-ну. Надеюсь, существуют скафандры для киноидов? Я пользовался только маской. Не исключено, что эта зараза проникает через кожу. Никто не доказал, что она убивает только людей. И еще: обязательно прочтите мой отчет.
    — Я читал.
    — Тем лучше. Постарайтесь вернуться живым. Это не только в ваших, но и в моих интересах.
    В течение нескольких секунд Рампл размышлял, стоит ли поделиться с Буряком толикой служебной информации, и решил, что вреда не будет. Разумеется, он нарушал порядок и мог получить взыскание, но Буряк был ему симпатичен. Вот такие-то здоровяки как раз и мрут от мнительности. Полгода — более чем достаточный срок.
    — Расслабьтесь, — сказал он. — Думаю, вам ничего не грозит. Если бы вы заразились, то уже были бы мертвы.
    — Почему?
    — Один наш сотрудник, андроид, прибыл на Уникум вскоре после вас и не вернулся. — На всякий случай Рампл решил не упоминать фамилию знаменитого сыщика. — Думаю, он мертв, как и те шестнадцать. Если речь идет об эпидемии неизвестной болезни, то ее инкубационный период исчисляется часами. Вам повезло.
    Неспешно удаляясь, он уловил чутким ухом не несущую полезной информации реплику «Ну ни хрена себе!» и сейчас же вернулся к мембране. Работа со свидетелем — тонкое искусство, и Рампл владел им в совершенстве. Одно дело человек, думающий тяжкую думу, и совсем другое — ошалевший от радости. Последний сотрудничает искренне и с удовольствием.
    — Еще один вопрос… Не заметили ли вы чего-нибудь такого, что не посчитали нужным изложить в отчете? Я имею в виду субъективные впечатления.
    — Да какие там субъективные… — прогудел Буряк. — Одно только скажу: испугался я. Мне враг не страшен, если я его вижу, а так… — Он развел громадными ручищами. — Словом, не на шутку испугался. Обошел бочком-бочком помещения — и пулей назад, в гиперкабину. Еле-еле обратные координаты набрал. Дрожь била. Все это, понятно, не для протокола…
    — Понимаю, — кивнул Рампл. — Вам еще не приходилось видеть шестнадцать покойников…
    — Да при чем тут покойники! — завопил Буряк. — Видел я покойников, будьте здоровы! Может, побольше вашего видел! Работа такая. Новые планеты — это вам не фунт изюма. А вот чего я никогда не видел, так это блаженства на лицах мертвых! Такого блаженства, что меня жуть взяла! Они умирали с наслаждением, вы понимаете?!

    Рампл не врал, говоря, что прочитал отчет Буряка, а лишь не договаривал. На самом деле он ознакомился экспресс-гипнотическим методом с полным досье на планету и согласился с теми, кто окрестил ее Уникумом. Во-первых, планета была чуть легче Земли, с более чем комфортной силой тяжести для тучных людей, сердечников, астматиков и подагриков. Со временем ее предполагалось развивать как планету-курорт. Во-вторых, продолжительность суток, года, спектр излучения светила, состав и плотность атмосферы не слишком отличались от соответствующих земных показателей. В-третьих, на планете не имелось ни пустынь, ни чересчур высоких гор, ни активных вулканов, а жизнь в ласковых морях не поднялась выше планктонного уровня организации. В-четвертых, на суше имелась макроскопическая жизнь, зато жизнь микроскопическая, по-видимому, отсутствовала. Даже люди не принесли ее на Уникум — земные бактерии и вирусы, не говоря уже об одноклеточных водорослях и грибковой плесени, не приживались в тамошних условиях. Ну чем не рай?
    Как обычно, экипаж корабля-«сеятеля» компании «Новая родина», проведя первичное исследование планеты, оставил в уютном местечке на поверхности одного из материков гиперкабину и пару жилых куполов. Несколько суток спустя гиперкабина выбросила на почву Уникума шестнадцать добровольцев-квартирьеров — восемь мужчин и столько же женщин. Им предстояло прожить на Уникуме год, изучая местность, возделывая поля, выявляя местные источники пищи, расширяя первичный поселок для приема следующей партии колонистов, а главное, проверяя на себе саму возможность жить на новом месте. Если все сошло бы благополучно, через год к квартирьерам должна была бы прибыть следующая партия уже из ста-двухсот человек, затем еще и еще, и так вплоть до непрерывного потока колонистов. Стандартная, хорошо отработанная практика.
    Не раз и не десять случались осечки. Иногда квартирьерам приходилось эвакуироваться с новой планеты столь спешно, что обтекаемое выражение «срочная эвакуация» на деле означало паническое бегство. Иногда они с трудом выдерживали год, после чего компания признавала планету бесперспективной и списывала убытки. Гибель людей не была чем-то из ряда вон выходящим, человечество платило жизнями за звездную экспансию, но случаи гибели всей партии колонистов отмечались сравнительно редко. Иногда виной тому была недостаточная психологическая совместимость в коллективе первопоселенцев, чаще — какой-либо неучтенный фактор, свойственный новой планете.
    Не все ведь обнаруживается во время первичного исследования, на то оно и первичное. Например, полной неожиданностью для квартирьеров стало открытие, сделанное меньше месяца назад: сухопутная жизнь Уникума представлена одним-единственным видом живых существ! Все три царства живой материи — растения, животные и грибы — на поверку оказались либо стадиями онтогенеза, либо экологическими формами одного и того же вида, но никак не царствами. Вот тогда-то за планетой и закрепилось окончательное название. Где еще возможны такие чудеса?
    Обнаружилось чудо обыкновенно: в результате будничных наблюдений. Вокруг куполов первичного поселка росли деревья с весьма раскидистыми кронами и крупными, с хороший кокосовый орех, плодами. Недозрелые плоды оказались съедобны, отравлений не было. Небольшие существа, напоминающие кроликов способом передвижения и пристрастием к рытью нор, с удовольствием объедали зеленые проростки у стволов деревьев. Наконец, там и сям среди редколесья попадались высоченные шляпочные грибы; их, похоже, никто не ел. В смысле, никто до людей, поскольку и грибы, и «кролики», как уверенно показали анализы, годились человеку в пищу.
    Чего же еще желать? Колонисты приободрились, тем более, что редколесье с «орехами», «кроликами» и грибами тянулось на весь материк. Решить так просто проблему пищи — да это же рай неземной! Пусть пища эта не особенно вкусна, зато содержит почти все, что надо человеку. И какое изобилие!
    Конечно, биологов удивляло полное отсутствие местных аналогов насекомых, почвенных червей и микроорганизмов. Удивляло отсутствие хищников. Но настоящее удивление ждало впереди.
    Кончилось жаркое местное лето, наступила благодатная осень, суля прохладную, отнюдь не морозную зиму. И вот тут-то прямо перед тамбуром жилого купола с ветки упал перезрелый орех.
    Упав, он раскололся, но вместо полусгнившей мякоти внутри оказался новорожденный «кролик». Полежав несколько минут с видом не жильца на этом свете, он внезапно вскочил, отряхнулся и бодро запрыгал к ближайшему древесному стволу, окруженному питательной порослью, каковую и начал немедленно ощипывать. Наблюдавший все это биолог, почувствовав головокружение, присел на складной стул и, подозревая галлюцинацию, продолжил наблюдение одновременно со съемкой на камеру.
    За полчаса упало еще пять «орехов». Четыре из них раскололись при падении, выпустив на свет молоденьких «кроликов», а пятый — биолог расколол сам. Новорожденный кролик внутри оказался вялым, «недоношенным», но и он мало-помалу оклемался и поскакал к зелени. А вокруг падали все новые и новые созревшие плоды, и скоро вся поросль вокруг древесных стволов была съедена под корень. Впрочем, назавтра все равно выросла новая. Похоже, от голода «кролики» не страдали.
    Но и это не стало концом сюрпризов. Несколько «кроликов», старых и молодых, жили у биологов в вольере с бетонированным полом, чтобы им не взбрела в голову фантазия прокопаться на свободу. В один прекрасный день самый старый «кролик» ни с того ни с сего упал на бок, задергался, конвульсивно вытянулся, затем свернулся в комок и перестал подавать признаки жизни. Его уже собирались отдать на вскрытие, но как назло дежурный микробиолог Сандра Марш в тот день страдала расстройством желудка на почве местных продуктов и слабой квалификации повара, так что трупику пришлось полежать в вольере не то час, не то два.
    За это время он оделся плесенью, в которой микробиолог быстро распознала гифы тех самых грибов, что в изобилии произрастали вокруг поселка. Остальных «кроликов» удалили, вольер заполнили тщательно стерилизованным грунтом и стали ждать. Уже через неделю разросшаяся на трупике грибница выбросила плодовое тело, и этот шляпочный гриб на полуметровой ножке ничуть не отличался от прочих.
    А еще две недели спустя было доказано: из грибных спор вырастают отнюдь не грибы. Из них вырастают деревья!
    Круг замкнулся. Если дереву удавалось вырасти среди шныряющих вокруг прожорливых «кроликов» (впрочем, жесткая листва основного ростка не слишком привлекала травоядных), то сколько-то лет спустя на нем распускались опыляемые ветром цветы, вызревали «орехи», из которых, как рептилии из яиц, вылуплялись бесполые «кролики», питающиеся нежными боковыми проростками материнских деревьев, и каждый зверек был обречен со смертью стать первичным питательным субстратом для грибницы, чей зародыш он носил в себе с самого рождения.
    Все были при деле. Рыхля и унавоживая землю, «кролики» заранее готовили почву для грибов. Грибы охотно перерабатывали мертвую органику, в том числе упавшие от старости деревья. Деревья же обеспечивали энергией фотосинтеза всю экосистему — экосистему, состоящую из одного биологического вида!
    Похоже, она умела себя защитить и земным микроорганизмам оказалась явно «не по зубам». А что до земной растительности, то ни черта не боящиеся «кролики» не оставили от посевов на опытном поле ни одного зеленого ростка, несмотря на колючую ограду с сигнализацией. Не так-то просто уберечь посевы от существ, много и с удовольствием роющих! То есть можно, конечно, но урожай влетит в копеечку.
    Рампл знал по отчетам, что квартирьеров это не смутило. Основу их стола составляли те же «кролики», грибы и мякоть недозрелых «орехов». Остальное обеспечивал полевой синтезатор, а на складе имелся запас сублимированных продуктов. Жить было можно.
    И все же что-то убило поселенцев и, вероятнее всего, Шолмса.
    Что?
    Скафандр биологической защиты для киноидов действительно существовал. Рампл тщательно подогнал его по росту, скрупулезно проверил работу всех систем, начав с внешних обонятельных рецепторов. Зарядил оружие, опробовал в тире прицел. Над продолговатым, сконструированном под собачью морду шлемом устрашающе торчал ствол бластера. Рампл шевельнул нижней челюстью, нажимая на спуск, и разнес мишень в дымящиеся клочья. Снаряжение было в порядке.
    После чего он воспользовался гиперкабиной Управления. Как воспользовался ею чуть ранее Херлок Шолмс.

    Куполов было два — большой жилой и рабочий, поменьше. Они были соединены гофрированной кишкой и оборудованы тамбурами — распахнутыми настежь и вроде бы ненужными, поскольку болезнетворных микроорганизмов на планете не нашлось.
    Не нашлось или правда не было? Рампл пока не знал ответа на этот вопрос. Смотря как искали…
    Грибные гифы еще не успели заползти внутрь куполов. Тела погибших лежали там, где застала их смерть. А застала она их по преимуществу на кухне и в столовой. Чуть заметно тянуло тлением. Осторожно ступая, Рампл обошел все помещения. Все люди были здесь. Вглядываясь в их лица, Рампл понял причину паники специалиста по колониальным проблемам. Да, не каждому дано бесстрастно взирать на эти жуткие оскалы, свидетельствующие одновременно о мучительной боли и невыразимом наслаждении! Иван Буряк не солгал: люди умирали в пароксизмах удовольствия.
    Остатки пищи в тарелках, мисках, кастрюлях, неизменно стоящих или валяющихся рядом с погибшими, и вздутые животы мертвецов указывали на причину смерти: вульгарный пережор, вызвавший тот или иной вид кишечной непроходимости. Рампл понюхал засохшую пищу. Пахло начавшим портиться мясом и еще чем-то, но тренированный нюх киноида не учуял известных ему алкалоидов или иных ядов. Впрочем, это еще ни о чем не говорило.
    Тело знаменитого сыщика-андроида нашлось в одной из лабораторий меньшего купола. Отдавая честь покойному, Рампл замер по команде «стоять» и горестно подвыл. Затем приступил к осмотру.
    То же самое. Почти пустая кастрюля с остатками неопознанной еды. Гримаса наслаждения на лице. Перемазанный пищей рот, перемазанные пальцы. Похоже, великий детектив ел из кастрюли прямо руками. Чудовищно раздутый яйцеобразный живот при вошедшей в поговорку худобе Шолмса выглядел дико.
    И еще — масса мелких бумажных клочков, разбросанных там и сям. Часть клочков измазана той же пищей. Значит, Шолмс алчно пожирал неведомую снедь, чавкал и давился, изнывая от наслаждения, его тонкие длинные пальцы сновали от кастрюли ко рту, как ковши экскаваторов, и все пихали, пихали в рот еду… а в малых промежутках между этим занятием, когда рот был набит до отказа, Шолмс рвал в клочки некий документ… И это было, наверное, единственным осмысленным действием, на которое великий детектив был еще способен.
    Детектив — и рвал документ? Более чем странно…
    Лапам киноида вовек бы не справиться со сбором бумажных клочков. Зато манипуляторы скафандра, подчиняясь мысленным приказам, могли нокаутировать медведя и починить тончайшие часы. Злые языки в Управлении говорили, что скафандр для киноидов имеет также внутренние манипуляторы, предназначенные исключительно для ловли блох. Конечно, это было враньем и инсинуацией. А жаль: при расследовании хищений со склада компании, занимавшейся терраформированием планет в системе Фомальгаута, главный подозреваемый — коммерческий директор компании — умудрился запустить в скафандр Рампла пригоршню собачьих блох (и где только их взял?). Рампл стоически вынес пытку и вывел-таки жулика на чистую воду, не получив в результате даже благодарности от начальства, не говоря уже о повышении в чине. Блох он, разумеется, вывел, но еще с полгода вынужден был подавлять в себе рефлекторное желание почесаться.
    Собранные клочки Рампл поместил в контейнер на боку скафандра. Теперь можно было продолжить осмотр. Строго говоря, следуя букве инструкции, Рампл должен был сначала завершить первичный осмотр помещений и прилегающей территории, а уже потом собирать вещдоки, но вещдоки вешдокам рознь. Дунул сквозняк — и иди-свищи их.
    Опасения оказались напрасными — вентиляция работала в режиме минимальной мощности, а естественных сквозняков тут не было и не могло быть. Рампл понял это, чуть только окончил осмотр куполов и вышел на воздух.
    Редколесье, да… Если подойти формально, то лес с расстоянием между стволами в тридцать-сорок метров можно назвать редколесьем. А если посмотреть наверх — нет. Таких раскидистых древесных крон Рампл еще не видел. Дневной свет с трудом продирался сквозь редкие прорехи в буйной листве. Наверное, сверху весь материк должен казаться сплошным зеленым ковром. Какой уж тут сквозняк, какой ветер! Бледно-зеленые проростки возле огромных стволов мог бы заставить колыхнуться разве что ураган.
    Что-то сильно ударило сверху по шлему. Рампл отскочил, крутнулся на месте волчком, ища источник опасности, поводил туда-сюда стволом бластера — и успокоился, поняв, что его ударил упавший с ветки «орех». Прозрачное забрало шлема ничуть не пострадало, а вот «орех» раскололся. На толстый слой опавшей листвы выпал розовый новорожденный «кролик».
    Рампл сглотнул. А уж когда «дичь» прытко поскакала к молодым побегам, киноиду стоило труда не кинуться вдогон. Будь прокляты генные инженеры, оставившие специальным детективам часть животных инстинктов! Они полезны, когда надо догонять, хватать и валить преступника, а где он, спрашивается? И много ли времени занимают погони и задержания в работе детектива? Ничтожно мало!
    Обойдя купола по кругу, Рампл заметил еще нескольких «кроликов». Похоже, они только и делали, что насыщались. Заметил он и несколько здоровенных грибов — их трудно было не заметить. Пока все соответствовало досье.
    Покойники в куполах действовали на нервы. К счастью, в биохимической лаборатории их не оказалось, и Рампл потратил час на тщательный анализ остатков еды. Он справился бы куда быстрее, но первичный анализ обескуражил его. Пришлось проверять и перепроверять.
    Пусто… Нулевой результат по всем известным психотропным веществам. Просто невероятно.
    В течение следующего часа Рампл пополнял сведения о планете новыми данными. Первопоселенцы изучали Уникум вплоть до момента катастрофы и добросовестно фиксировали результаты наблюдений.
    Оказалось, что в самые последние дни им удалось найти причину, по которой местная живая природа не была буквально съедена земными микроорганизмами. Лабораторные эксперименты подтвердили догадку: пыльца деревьев выполняла роль фагоцитов, немедленно уничтожая чужеродные микроорганизмы, да и споры грибов были совсем не прочь слопать самую агрессивную земную спирохету. Пока стоял лес, чужая микроорганика не имела шансов.
    Микроорганика — да. А люди?
    Дневник, ежедневно заполняемый дежурным, обрывался на полуслове. Рампл пролистал все записи, особенно сосредоточившись на последнем месяце. Перед ним был нормальный дневник квартирьеров на удачной планете: работа, научные эксперименты, иногда бытовые подробности. Серьезных ссор за все время случилось только две, полуторамесячной и двухнедельной давности. Обе по поводу бездарной стряпни. И обе кончились миром.
    Стало быть, пусто. Не просматривалось ни «любовных треугольников», ни старых счетов, ни опасной психической неуравновешенности кого-либо из квартирьеров. А за пережаренный бифштекс никакие мало-мальски разумные существа не станут убивать друг друга. Даже люди.
    В голове детектива уже сформировалась рабочая версия — фантастическая, совершенно не криминальная, но очень привлекательная. Было только жаль беднягу Шолмса…
    Все данные говорили о том, что можно снять скафандр. И все-таки Рампл пока предпочел остаться защищенным.
    Еще один час он занимался тем, что про себя назвал пасьянсом и паззлом: раскладыванием и стыковкой множества рваных клочков бумаги на ровной поверхности стола. Помогал чуткий манипулятор, а еще больше аналитическое мышление. Двух кусочков не хватало, но Рампл без труда восстановил недостающее.
    «Взять тушку пожилого «кролика» хорошей упитанности, 600 г. очищенных грибов, один незрелый «орех», пучок молодых листьев корневых побегов, соль и пряности по вкусу…»
    Слова «соль и пряности по вкусу» были дважды перечеркнуты. Рампл решил, что повар вписал их автоматически, а потом вычеркнул, полагая, что и без них можно обойтись.
    «Вымыть «орех», осторожно расколоть его пополам, мякоть разложить по половинкам. Добавить в нее половину мелко изрубленных листьев и половину грибов, хорошо перемешать и оставить в теплом месте на 1 час. Далее смесь выложить в казан или кастрюлю и томить 40 минут на самом малом огне, периодически снимая пену. «Кролика» выпотрошить, отделить мясо от костей, порезать на небольшие кусочки, слегка подвялить в духовке и положить в казан одновременно со второй половиной грибов. Тушить полтора часа на среднем огне. За 10 минут до готовности добавить вторую половину листьев, порезанных не слишком мелко. После снятия с огня выдержать 30 минут под крышкой и подавать на стол».
    Гм, тушить… А на чем? На воде? Ничего не сказано… Рампл недоумевал до тех пор, пока не вспомнил, что в земных орехах полно всевозможных масел. Наверное, и здесь так же. Значит, тушение в масле. А почему кролик должен быть старым? Не потому ли, что в его тушке уже начала развиваться грибница?
    А в общем, не очень-то и вычурно… Рампл видывал куда более сложные рецепты. Если разобраться, изготовить такое рагу мог и неискушенный кулинар.
    Херлок Шолмс, кстати, был неискушенным…
    Но он был более чем искушенным детективом и специальным андроидом на государственной службе, а значит, не мог поступить противно Уставу. Не мог, даже если его несгибаемая до сего случая воля была подавлена. Умирая, он попытался уничтожить рецепт.

    И еще кто-то — может быть, повар — оказался человеком долга. Он первым порвал бумагу. А Херлок Шолмс подобрал обрывки, склеил их, приготовил по рецепту блюдо…
    Оставалось лишь закрыть дело, написав в заключении «причинение смерти по неосторожности» или «несчастный случай». Рампл выбрал «несчастный случай». Он хотел, чтобы семья повара получила компенсацию. Вспомнились слова о недостаточной квалификации покойного. Кулинар-новатор был ни в чем не виноват. Он не умел как следует готовить традиционные блюда, потому-то и искал наудачу новые, используя местный материал.
    Вот и нашел…
    И еще оставалось удостовериться во всем самому. Разумеется, предварительно надиктовав на всякий случай свои соображения по делу. Покончив с этим, Рампл без труда высмотрел в кроне одного из деревьев крупный, но явно незрелый зеленый «орех» и перебил плодоножку точным выстрелом из бластера. Набрать грибов и нарвать листьев по-нежнее не было проблемой. А от мысли о предстоящей охоте на «кроликов» с языка Рампла закапала слюна. Детектив даже устыдился. Но ведь не ради удовольствия же, не для потакания низменным инстинктам, а по долгу службы, ради следственного эксперимента!..
    Самый крупный, явно немолодой «кролик», взглянув на сыщика, неуверенно пустился наутек — все-таки люди худо-бедно начали приучать местную дичь к осторожности! Тем лучше!
    Рампл рванул следом. На мгновение перебив охотничий азарт, мелькнула огорчительная мысль: хватать добычу придется не зубами, а манипуляторами. А, все равно! Главное — догнать.
    Стоп! Если версия верна, то бояться инфекции нечего, и можно сбросить шлем прямо на бегу…

    — Сначала я полагал, что необычная экосистема Уникума умеет бороться не только с чуждыми ей микроорганизмами, — докладывал Рампл генерал-полковнику Мориарти, — но и с организмами макроскопическими. Что произошло бы, если из тамошнего океана вдруг выполз местный аналог кистеперой рыбы, решивший обосноваться на суше? На этот случай единственный сухопутный вид жизни мог предложить разнообразные ответы — например, растительные или грибные яды. А то и периодическое появление «кроликов» с хищными наклонностями и соответствующими клыками. Для некоторых земных насекомых и даже земноводных это стандартная тактика. Не исключено, что экосистема Уникума придумала бы что-то свое, совершенно оригинальное. Короче говоря, я почти убедил себя в том, что она нашла необычный, просто-таки уникальный способ борьбы с таким пришельцем, каков человек…
    — Наплевать, что вы там думали, — грубо оборвал его Мориарти. — Докладывайте выводы, а ход ваших мыслей оставьте при себе.
    — Слушаюсь, — вытянулся Рампл. — В любом случае дело не по нашей части. Нет мотивов, нет подозреваемых, нет состава преступления. Просто несчастный случай. Повар экспедиции на беду оказался кулинаром-экспериментатором. На основе местных продуктов он сумел создать блюдо, оторваться от которого человек не в силах. Это наркотик, не содержащий алкалоидов, случайно найденная квинтэссенция кулинарного искусства. Тот, кто попробует это блюдо, обречен стать его рабом. Он будет готовить и есть, готовить и есть, пока не умрет. И никакое ощущение сытости, никакие боли в животе не заставят его прекратить это занятие, пока он не погибнет от заворота кишок, мучаясь и наслаждаясь. Но наслаждение будет преобладать до самой последней минуты.
    Он сделал паузу, желая, чтобы его последние слова прозвучали как можно более веско:
    — Все оказалось проще и грубее, чем я думал. Это не преступление и не ответ планеты на появление на ней человека. Защитная реакция Уникума, несомненно, была бы более надежной — ведь рецепт надо было еще изобрести или, вернее, найти случайно, а самое незначительное отклонение от него радикально меняет вкус и эффект. Я попробовал, и мне чуть пасть не свело… Дело, не в Уникуме, а в людях. В отличие от последних, Уникум совершенен. — Рампл потупился. — Разумеется, я не хотел никого обидеть…
    — Ну, разумеется! Надеюсь, рецепт у вас?
    — Рецепт мне пришлось сжечь, — твердо ответил Рампл. — Можете наказать меня за сознательное уничтожение материалов следствия, но я решил, что так будет лучше. Параграф первый Устава нелюдей: долг перед человечеством выше служебного долга. Я готов отвечать за содеянное.
    — Хе-хе, — хмуро сказал Мориарти, сверля киноида взглядом исподлобья. — Так уж и готовы? Ну, допустим, вы убеждены в своей правоте. Ну, допустим, я вам верю. Только допустим. Но кто вам поверит в «Новой родине»? Кто из членов дисциплинарной комиссии, которую мне придется созвать, поверит вам без доказательств? Где доказательства?
    — В моей памяти, — улыбнулся Рампл. — Рецепт я запомнил, но делиться им ни с кем не собираюсь. Блюдо это я готовил и лично пробовал. Все необходимые ингредиенты взял с собой. Если вы настаиваете, я готов повторить эксперимент, хотя и не завидую дегустаторам…
    — Почему? У них ведь не будет возможности неограниченно насыщаться?
    Рампл оскалился в собачьей улыбке. Кивнул лобастой головой:
    — То-то и оно. Дегустаторы останутся глубоко несчастными на всю жизнь. А рецепт я не намерен сообщать ни им, ни кому-либо другому. Параграф первый Устава.
    — Постойте! Вы пробовали это блюдо — и живы?
    — У нас, киноидов, иные вкусовые ощущения, — с достоинством ответил Рампл. — Для меня это рагу — заурядная еда, не очень даже вкусная. Иное дело люди… и андроиды. Я имею в виду беднягу Шолмса.
    Генерал Мориарти нажал кнопку на столе. Через секунду в дверях появились сотрудники внутренней охраны — громадный неандерталоид, по виду, способный без труда заломать Геркулеса, и угрюмый киноид с торсом мастифа, клыками махайрода и тяжелым шипастым набалдашником на кончике хвоста.
    — Я вынужден взять вас под стражу. До выяснения. Рампл обиженно тявкнул. Человеку никогда не понять, каких трудов стоило ему сохранить остатки достоинства, не заскулив и не взвыв.
    — Что убедит вас в том, что я не лгу? — дрогнувшим голосом пролаял он.
    — Что? — Мориарти побагровел. — Тарелка с этим вашим блюдом у меня на столе! С этой вашей липовой квинтэссенцией!
    — Вы действительно хотите попробовать? Осмелюсь предложить провести опыт на приговоренных преступниках.
    — Глупости. Я сам проведу опыт. На себе! И нисколько не сомневаюсь, что выведу вас на чистую воду!
    — Но…
    — Марш на кухню! Это приказ. Вы двое, проследите за ним!..

    — Еще! — молил Мориарти тремя часами спустя, ползая за Рамплом на коленях.
    По его подбородку текла слюна, а по щекам слезы. Он протягивал вылизанную до блеска тарелку с видом нищего, погибающего голодной смертью. Он мог разжалобить камень. Он мог убить — и убил бы, если бы не знал, что вместе с бесчувственным подчиненным погибнет чудесный рецепт.
    — Ну еще хоть немного… — ныл генерал. — Пожалуйста… Песик хороший, лапочка, детективчик вы мой наилучший, еще чуть-чуть…
    «Песик? — подумал Рампл. — Ну-ну. Стало быть, я для тебя песик? Ну конечно, ты ведь человек, у тебя две ноги, а у меня четыре. И на этом основании ты генерал и мой начальник, а я, выходит, и гавкнуть на тебя не смей? Но ведь у тебя только одна голова, как и у меня, и не я ползаю за тобой, а ты за мной. Чем же ты лучше?»
    Он чувствовал себя победителем. Рисковал — и выиграл. До самой последней минуты в его распоряжении имелась только следственная версия, очень похожая на истину, но все же не стопроцентно надежное доказательство. Поди докажи, когда у тебя и впрямь собачьи вкусовые пупырышки, а не человечьи! И только когда на его глазах свежеприготовленное блюдо продегустировал лично генерал-полковник Мориарти…
    Рампл отскочил, увертываясь от генеральских рук. Сделал стойку, как на дичь:
    — Кстати. Когда я буду произведен в майоры?
    Помочь генералу не могло уже ничто. Но генерал еще мог помочь киноиду. А заодно и всем специальным детективам, от андроидов до инсектоидов, честно несущим службу и вечно зажимаемым бюрократами и ксенофобами из числа начальства. Главное — пробить брешь, создать прецедент…
    Рампл не сомневался, что выйдет в полковники еще до вечера, никак не позднее третьей порции.

    © А. Громов, 2004.

ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВ
Сильные дыхом

    Лощина даже на вид казалась угрюмой и мрачной, лезть туда Панасу совершенно не хотелось. Так и мнилось: вот сейчас из приглушенного полумрака выползет сам Сатана или какой другой черт и станет, вражина, строить всевозможные козни.
    Панас придержал коня и, как частенько поступал в задумчивости, подергал себя за чуб. Потом погладил рукоять сабли — для самоуспокоения.
    По мере удаления от Шмянского идея заработать на хлеб и горилку столь геройским образом будто по волшебству делалась все менее и менее привлекательной, и если сначала Панасу сам черт (так и не вылезший из лощины) был не брат, то теперь глодали козака смутные сомнения: а стоило ли ввязываться в такое неблагодарное дело?
    С одной стороны распоследнему сопливому пацаненку понятно, что драконов в мире не существует. А если и существуют — то далеко-далече, за тридевять земель, скачи хоть целый месяц от родных сел да хат, не доскачешь. Однако же — с другой стороны — дыма без огня тоже не бывает, и кто-то ведь таскает у шмянских кметов их жирных овец!
    Панас и подрядился выяснить — кто. На ушко ему шепнули: дракон, мол. Завелся где-то тут, в Куцей лощине, раз в два-три дня вылезает и грабит стада. Вроде пастухи его видели на пролете. Пастухи, правда, рожи были еще те: в клунке у каждого по бутыли первача да сало с цибулей. Коли на мир сквозь бутыль глядеть, не то что дракон — кто хочешь померещится, особенно если первача надо бы докупить, а втихую проданная овца легко списывается на злодея-дракона. С пастухами Панас на всякий случай выпил, но в реальность дракона так и не поверил.
    Старая Панасова кобыла понуро прядала ушами в ожидании команды, а козак все сидел неподвижно и с неудовольствием вглядывался в полутьму.
    — Дракон, — пробормотал Панас с отвращением. — Черта лысого!
    Он еще раз погладил рукоять сабли и пнул кобылу в ребристые бока.
    В лощину он въехал медленно, словно на погост. У подножия вековых елей таился коварный лесной сумрак и даже птицы почему-то не пели — видать, им тоже становилось в этом гиблом месте муторно. Для полноты впечатления не хватало чьих-нибудь белеющих в сторонке костей или ржавого доспеха посеред стволов.
    Панас судорожно сглотнул, на всякий случай перекрестился и поехал дальше. Саблю он благоразумно выволок из ножен и положил поперек седла, придерживая свободной рукой.
    — Эй, тварюка поганая, вылезай на честный бой! — выдавил из себя Панас и сам поразился сиплости и неубедительности собственного голоса.
    Хорошо бы из зарослей показалась волчья семья — с серыми Панас справился бы шутя, это вам не огнедышащая ящерка размером с лошадь, это звери хоть и опасные, но вполне обыденные. Не худо было бы вспугнуть тут и каких ни то беглых каторжан, этих Панас не задумываясь порубил бы в капусту и поехал за обещанной наградой, будь супостатов хоть бы и с десяток.
    Однако дела его были плохи: в лощине и впрямь сидел самый что ни на есть настоящий дракон. Был дракон, правда, немного мельче лошади, ежли в крупе, зато вот в длину — мама дорогая, больше хаты! Дело хоть худосочен оказался. Но другой стороны — будь тварюка в теле, хрен бы она в небо поднялась! А так, поди, и впрямь взлетит. Панас решительно схватился за саблю.
    — Прекрасный сэр, вы хотите сразиться в честном бою? — уныло спросил дракон.
    — Чего? — Панас отвесил челюсть. — Какой я тебе сэр, гадюка ты четырехлапая? Вот как долбану булавой!
    Булаву козак, правда, пока не трогал, да и саблю пускать в дело тоже не спешил. Дракон производил впечатление зверюги сильной и невероятно проворной, хуже кошки. Пыхнув дымком из пасти, он совершенно по-собачьи сел на хвост, приподнял переднюю часть туловища, а потом развел передние лапы, будто бы в растерянности:
    — А как же мне вас величать?
    Панас опешил. Дракон, похоже, был более склонен болтать, нежели драться. Надо было брать его теплым! А потому Панас помянул всех Козаков-предков, взмахнул сабелькой и послал кобылу вперед, не позабыв издать приличествующий моменту боевой клич:
    — Хана басурманам!
    Дракон от неожиданности чуть не свалился на спину, однако успел подпрыгнуть и спрятаться за пушистой елью.
    — А-а-а-а-а! — рявкнул Панас и вихрем пронесся мимо ели. Теперь предстояло развернуться и идти на второй заход.
    — Да погоди ты саблей махать, давай поговорим! — заорал дракон, неожиданно переходя на «ты». — Чего нам драться-то?
    Однако Панас успел поворотить кобылу и вновь вихрем летел в атаку, грозно занеся саблю. На этот раз дракон не стал уворачиваться — подставил под саблю внушительный кривой коготь и в тот же миг вышиб Панаса из седла ловким ударом хвоста.
    Панас грянулся боком — хорошо хоть не о камни! На прошлогоднюю прелую хвою упал.
    — Гхыы!.
    Дракон глядел на него с неподдельным интересом. Потом задумчиво пошевелил ноздрями, чисто тебе кролик.
    — Упс… — сказал дракон несколько сконфуженно. — Дух-то из тебя не вышел, а, Геракл степей?
    — Ыхгыхы! — просипел Панас. Ничего более внятного он пока произнести не мог. Зато сумел встать и вместо оброненной сабли схватиться за тяжеленную булаву. Однако замахнулся он чересчур широко, и проклятая железка перевесила — козак опять упал на спину.
    — Не, — дракон скептически покачал головой. — Для Геракла ты хлипковат…
    У входа в лощину шелестела подлеском беспризорная кобыла. Панас завертел головой и наконец заметил в сторонке саблю. Но подхватить ее не успел, дракон вдруг вспорхнул, как бабочка — легко и грациозно, и сцапал панасово оружие передней лапой.
    Лапа его походила на куриную, но пальцы были куда ловчее, во всяком случае саблю он держал без всяких усилий, хотя при довольно внушительных размерах зверюги сабля в этих лапах казалась всего лишь жалким ножичком.
    Картинно взмахнув саблей, дракон пробормотал что-то вроде:
    — Дранг нах остен!
    Какой-то это был неправильный дракон. Драться он не желал, говорил всякие странные слова и о чем-то своем, очевидно, грустил, потому что вид у него сделался понурый и предельно безрадостный.
    — Ну за что мне это наказание? — пожаловался он неизвестно кому. — Нет чтобы нормальный пришел человек, просвещённый, так вечно разные дуболомы в доспехах. Из рефлексов — только глотательный. Эй, дубина! — это уже Панасу. — Ты хоть знаешь сколько будет дважды два?
    — Чего? — переспросил окончательно сбитый с толку Панас.
    — Я так и думал… — дракон уронил саблю и вдруг заложил руки за спину, отчего сразу стал похож на шмянского дьяка Авдея Хмару.
    — Два да два — вроде как четыре всегда было, — неожиданно даже для себя выдал Панас и, не удержавшись, подергал длинный козачий чуб-оселедец.
    У него тоже начисто пропало желание драться; вместо этого проснулось любопытство: чего эта чертова ящерка хочет и на что, сволочь эдакая, намекает?
    — Так ты грамотный? — дракон несказанно удивился.
    — Ну, того-этого… — Панас неопределенно поболтал в воздухе ладонью.
    — Писать умею… И счету обучен…
    — Чего ж ты с ходу ножиком-то своим махать принялся? — укоризненно спросил дракон. — Нельзя, что ли, сразу по-хорошему? Так, мол, и так, прибыл по важному делу… Или, там, без дела, но все равно прибыл, честь, мол, имею.
    — Угу, — пробурчал Панас, потирая ушибленный бок. — Мож тебе еще поклоны земные бить?
    — Да нужны мне твои поклоны, — фыркнул дракон и снова выпустил облачко дыма. — Ладно. Драться больше не станешь?
    — Ну… если ты не станешь, то и я, так и быть, не стану, — не очень уверенно пообещал Панас.
    — Тогда держи, — дракон снова подобрал саблю и ловко метнул ее Панасу под ноги; сабля воткнулась в хвою точно у правого сапога. — Раз ты такой грамотей, то у меня к тебе и впрямь найдется дело. Надоело мне, понимаешь, овец у всяких ранчеро таскать, как последнему разбойнику. Легализоваться хочу. И ты мне в этом поможешь.
    — Лега… лягаться? — Панас опасливо подался назад, заодно высматривая кобылу.
    — Дело хочу открыть, — терпеливо пояснил дракон. — Торговое. Ты к торговле способный?
    — Не знаю, — Панас немного успокоился и пожал плечами. — Не пробовал.
    — Н-да. Собственно, легко было догадаться. Ну ладно. Водку-то ты хоть пьешь?
    — Горилку? Кто ж ее не пьет! Пью, как не пить.
    — Отлично! Хочешь попробовать? Натурпродукт, не ваша сивуха! Это так, в плане информации.
    — Ну-у-у, — многозначительно протянул Панас и машинально утер рукавом усы. — Давай…
    — Пошли.
    Дракон развернулся и вразвалку двинул в глубь лощины.
    Панас последовал за ним в некотором сомнении: снова стали закрадываться мысли о коварстве и хитрости драконьего племени: «Прикинулся простаком да лапочкой, а сам за пазухой каменюку держит! Заведет в укромное место, да как накинется!»
    Однако дракон вел себя вовсе не как враг рода человеческого, наоборот, увлеченно вещал:
    — Ты, — говорил дракон, — такого еще не пробовал, точно! По той простой причине, что твои тупо… гм, ну, в общем, твои сородичи пока не придумали способ очистки, при котором возможно получить практически чистый алкоголь, спиртус, так сказать, грандиозус. Ну а я…
    — Дракон, — жалобно позвал Панас.
    — Ась? — дракон с готовностью обернулся.
    — Ты с кем сейчас разговаривал?
    Секунду дракон вопросительно глядел на козака, потом до него вроде дошло.
    — Ага. Это, типа, шутка. Понятно. Должен сказать, что твои предшественники шутить либо не умели, либо были совершенно не расположены.
    — Предшественники?
    — А ты, думаешь, первый, кто заявился воевать чудище поганое? Я вас всех уже и не упомню. Впрочем, ты первый, с кем можно хотя бы внятно разговаривать. Ладно, — дракон махнул лапой. — Зовут-то тебя как?
    — Панас Галушка! Племянник кошевого Дмытра Свербыгуза! Слыхал?
    — Не-а, — имя знаменитого дядьки-козака не произвело на тварюку решительно никакого впечатления. Панас удрученно вздохнул и покорно поплелся вслед за драконом.
    — А меня Мораннонед. Отца — Мевсиарх, отчего отца — Меркадорис.
    — Здоров будь, — пробормотал Панас.
    Наконец пришли; во глубине лощины пряталась самая настоящая скала, поросшая мхом и сивыми лохмотьями лишайника. У подножия чернел вход в пещеру, откуда, вопреки ожиданиям, вовсе не тянуло сыростью и хладом подземелья. Рядом протекал ручей, убегающий по камешкам куда-то дальше, совсем уж в самую глубокую глубь лощины. Дракон нырнул в пещеру, Панас счел за благо подождать снаружи.
    — Вот! — Мораннонед показался из пещеры, ковыляя на трех лапах. В четвертой он держал объемистую бутыль мутного старинного стекла, заткнутую высохшим кукурузным початком. — Держи! Только того… Поосторожнее. Не глотай много, эта штука — ядренее некуда.
    — Не учи козака пить! — снисходительно бросил Панас, принимая бутыль и вытаскивая початок.
    — Глук! — гулко сказала бутыль, когда затычка была вынута.
    В горлышко Панас рассмотрел, что жидкость внутри совершенно прозрачна и совсем не разит сивухой, как любой первач. Но и не отрава: запах был резкий, но горилчаный.
    «А, будь что будет! — подумал Панас. — Зачем дракону меня травить? Давно мог бы уже или хвостом зашибить, или в пламени поджарить…»
    И, набравшись храбрости, он преизрядно отхлебнул.
    Во рту моментально пересохло, а в горле взорвался огненный ком, будто кипятка хлебнул. Панас выпучил глаза. Дыхание сперло.
    — Ап! Ап!
    Панас все же нашел в себе силы не уронить бутыль как попало, а бережно поставить ее на землю, после чего опрометью кинулся к ручью, пал плашмя и жадно хватанул ледяной воды.
    Малость полегчало. Панас окунул голову в ручей, после попил еще и только затем с горем пополам встал.
    Дракон с победным видом сидел столбиком у скалы, скрестив на груди передние лапы.
    — Ну как?
    — Так и перетак твою налево! — рявкнул Панас. — Предупреждать же надо, что у тебя в крынке не первач, а огонь!
    — Я предупреждал, — дракон совершенно по-человечески пожал плечами.
    Панасу возразить было нечего: и правда ведь предупреждал.
    Тем временем огненная драконья вода делала свое дело: в голове у Панаса зашумело, словно выпил он не глоток, а целую бутылку трындычихиного первача.
    — А вообще питье добрячее! Сроду такого крепкого не пробовал.
    — Разумеется, не пробовал. У вас такого не делают. Как полагаешь, шынкари станут покупать такой? Оптом?
    — Шынкари? Да такое пойло они с руками оторвут! Это тебе не трындычихина сивуха! Это ж жидкий огонь! Мечта козака!
    Панас хмелел все сильнее. Он вторично взял в руки бутыль, отхлебнул — на этот раз осторожно, нашел в себе силы проглотить, сипло выдохнул и до ушей улыбнулся.
    — Ик! А закусить у тебя есть чем, а Мор… как тебя там?
    — Мораннонед! Насчет закусить — это в пещеру, там на вертеле должен остаться вчерашний баран. А вот цыбули вашей любимой у меня нету, уж не взыщи.
    — А и хрен с ней, с цыбулей. Баран так баран. Веди!

    Почуяв родные места, даже старая панасова кобыла прибавила шагу, временами переходя на хлипкую рысь. Панас тоже оживился и отвлекся от размышлений, в общем-то несвойственных настоящему козаку.
    А размышлял он с утра вот о чем: «Почему крепчайшее драконье пойло, так вчера захмелившее душу и тело, наутро выветрилось почти бесследно? Где больная головушка? Где измятое, будто черти по нему топтались, лицо?» Глядя на отражение в ручье, Панас немало подивился — обыкновенно после вечернего веселья просыпаешься чуть живой, еле-еле выползаешь из беспросветно-черной ямы. А тут — только жажда поутру, да во рту — будто кошки ночевали. А голова — ясная.
    Волшебное пойло!
    Замысел дракона Панас в общем понял: Мораннонед действительно воровал овец у окрестных кметов. (А что ему еще оставалось делать? Голод — не тетка.) Но даже такой по слухам зловредной, коварной и враждебной роду людскому твари, как дракон, было совестно брать чужое. Ну не хотел Мораннонед ссориться с людьми и все тут! Однако многочисленные его попытки наладить хоть какие-нибудь отношения с пастухами доселе успехом не увенчались: пастухи либо бежали в беспамятстве и потом присылали какого ни то заезжего героя с сабелькой, либо просто бежали, крестясь и взывая к всевышнему: спаси, мол, и сохрани души наши, а также стада от хвостатой напасти.
    Всевышний тут помочь вряд ли мог: дракон весил немало и отсутствием аппетита не страдал. А стало быть раз в два-три дня требовался ему баран, либо козочек пара, либо корова на неделю. На людей Мораннонед не нападал из принципа, сражался только с драконоборцами, которые являлись по его драконью голову, да и то прежде пытался увещевать и договариваться. Правда, безуспешно — до случая с Панасом.
    Вот и вез несостоявшийся драконоборец Панас Галушка изрядных размеров мех с огненной драконьей горилкой поперек седла, да еще один малый при поясе. Дракон здраво рассудил, что в пути Панасу непременно захочется промочить горло беспохмельной драконовкой. Не потрошить же большой мех? Вот и дал маленький на дорожку. Горилку Панас должен был продать шынкарям, а на вырученные деньги купить на шмянской ярмарке нескольких овец и пригнать к Мораннонеду в лощину.
    Подслеповатые оконца шынка «Придорожный» Панас почему-то заметил раньше, чем соломенные крыши окраинных хат. Однако дивиться сему прелюбопытному факту особо не стал — малый мех как раз опустел, а потрошить большой в такой близости от шынка мог только конченый пьянчуга или записной жадина.
    В шынке было почти пусто: единственно храпел на лавке в дальнем углу дебелый бородач, прикрытый драным кожухом. Под голову бородач подложил собственный кулак; второй кулак (понятное дело, вместе с рукой) свисал с лавки чуть не до самого пола. Шынкарь, Сава Чупрына, порался где-то на задах и зычно отчитывал нерасторопную дочку.
    С мехом на плече Панас прошел к столу у окошка. Столешница почернела от времени еще во времена прадеда Савы, а к моменту когда отец Савы завещал сыну хозяйство и преставился, почерневшую столешницу посетители успели немало изрезать ножами, заляпать юшкой и полить горилкой.
    — Сава! — заорал Панас. — Подь сюды!
    Шынкарь на миг умолк, прислушиваясь. Потом осведомился:
    — Кого там холера принесла в такую рань?
    — Я те дам «холера»! — рявкнул Панас еще громче.
    — А, это ты, Панас? — Сава вошел, вытирая руки о фартук. — Тут надысь болтали, что дракон тебя сожрал.
    — Я сам кого хошь сожру! — непререкаемо заявил Панас, поглаживая усы.
    Шынкарь истолковал жест по-своему:
    — Горилка у меня только Червонодольская, звыняй. Трындычиха что-то ни мычит, ни телится: еще позавчера обещала зятя прислать, а все нету.
    — Хм, — Панас, с некоторым опозданием, но таки допер, что положение складывается очень даже выигрышное, хотя намеревался для завязки разговора сначала тяпнуть стопку горилки. — А у меня как раз с собой… Не желаешь ли… э-э-э… (тут Панас почему-то вспомнил умно изъясняющегося Мораннонеда) ознакомиться?
    И выразительно встряхнул мех на плече. Мех булькнул — солидно, басом.
    — Что, горилки привез? — оживился Сава. — Ну-ка, ну-ка! Манька, тащи флягу! Которую поутру чистила! И корчажку еще прихвати!
    — Горилка, — назидательно изрек Панас, опять-таки вспоминая дракона, — в сравнении с этим — вода! О!
    Сава недоверчиво прищурил глаз и наклонил голову:
    — Так-таки и вода?
    — Чтоб я лопнул!
    — А вот сейчас поглядим!
    Шынкарь, демонстрируя немалую сноровку, перелил содержимое меха во флягу — надо сказать, размер фляги он угадал очень удачно, вот что значит наметанный глаз. Остатки драконова пойла Сава вылил в корчажку, а последние несколько капель стряхнул на стол. Критически поглядел на скромную лужицу и плеснул еще из корчажки.
    — Манька, огня!
    Манька метнулась к очагу и вернулась с зажженной лучиной.
    — Проверим, крепка ли! — заявил шынкарь и поднес огонек к каплям на столе. Те занялись не хуже соломы на ветру.
    — Во как! — изумился Сава. — Ее что, из горючего масла гонят? Манька, воды! — И пробубнил под нос: — Неровен час еще пол займется…
    Манька, повинуясь жесту Савы, залила огонек на столешнице, а Сава тем временем осторожно поводил носом над корчажкой. Нос, пористый и пятнистый, походил на носок старого растоптанного чобота.
    — Осторожно, крепка, зараза! — честно предупредил Панас.
    Шынкарь отмахнулся — мол, не учи ученого! — и секундой позже отхлебнул. Глаза его округлились еще во время первого глотка, а всего глотков Сава сделал три, прежде чем выронил корчажку и схватился за горло.
    — Манька! Рассолу! — просипел он с таким видом, будто вознамерился прямо тут, на месте, упасть и помереть.
    Панас Галушка очень шынкаря в данную минуту понимал.
    — Я ж тебе говорил: крепка, зараза!
    Сава, стоя на коленях, судорожно хватал ртом воздух: ни дать ни взять — карась на берегу.
    Подоспела Манька с ковшом рассолу. Сава схватился за него, как утопающий за щепу, мигом выхлебал, жадно и шумно, облился, но к жизни таки воспрял.
    — Холера! — сказал он. — Это ж не горилка, это ж огонь?
    Панас, решив ковать железо пока горячо, хитро подкрутил ус и коротко осведомился:
    — Берешь?
    — Беру, хай им всем грець! — Сава вскочил. — Все беру! Еще будет?
    — Будет, Сава, не серчай! Двадцать монет как с куста! И даже не думай торговаться, а то Трындычихе продам. Или Грицаю.
    Упоминание главного конкурента, держащего шынок с названием «Зеленый гай», вразумило Саву. Он протянул Панасу лопатообразную ладонь и заявил:
    — По рукам!
    Секундой позже он возопил:
    — Манька! Флягу в комору!
    А сам полез в карман широченных шаровар. Монеты божественно звякнули.

    Одну монету Панас без зазрения совести пропил — там же, у Савы. На пятнадцать несколькими часами позже купил у Кондрата Чверкалюка по прозвищу Куркуль семь пузатых овец и два барана; а еще за монету выторговал половину забитого утром бычка. Куркуль бурчал, что его грабят средь бела дня. Панас ухмылялся. Он-то прекрасно понимал, что бычка всяко пустили бы на колбасу или в коптильню, причем за те же деньги, ибо пора стояла сытная и изобильная. Заскочил к дядьке на хозяйство, думал позычить одноосный воз (не на себе же полбычка тащить!). Однако воза во дворе не было, а дед Тасик посоветовал смастерить из пары жердей волокушу. Сказано — сделано, благо дед, в свое время мастер на все руки, умело руководил процессом. Сообщив деду, что в «Придорожном» наливают чертову горилку крепче всякой крепости, Панас взобрался на впряженную а волокушу кобылу, гаркнул на овец и отправился к драконьей лощине, куда прибыл на самом закате.
    Мораннонед встретил его, застывши от изумления.
    — Что? Уже продал? — спросил он, едва Панас приблизился к пещере.
    — А то! Во, гляди, овечки! Если не сожрешь всех разом, к весне они еще и ягнят принесут.
    — Хм, — дракон, казалось, задумался. — А это мысль! Только придется, пожалуй, пастуха нанимать. Будет свое стадо, проблема питания решится…
    — На, харчи пока вот это, — Панас спрыгнул с кобылы и откинул рядно с полутуши бычка. — Хватит пока?
    — Вполне! — заверил дракон, выйдя из недолгой задумчивости. — Только испечь надо. Тут черемша где-то росла, нарвать, что ли?
    Видать, дракон не только сырым мясом питался. Впрочем, накануне он ведь угощал Панаса бараном на вертеле, так что, если бы не смутные с похмела воспоминания, к этой нехитрой мысли Панас мог бы и раньше придти.
    — Еще и денег немного осталось, — сообщил Панас дракону. — Три монеты. Одну я того… уж не обессудь… пропил.
    — Пропил? — удивился Мораннонед. — Я ж тебе давал спирту на дорожку.
    — Спирт в дорожке и кончился, — вздохнул Панас. — Должны же мы были с шынкарем сделку обмыть?
    — Да я не в претензии, — дракон выразительно выставил передние лапы. — Пропил, так пропил. Эти три монеты можешь тоже себе оставить. Будем их считать менеджерским гонораром.
    — Кстати, — заметил Панас. — Ежли твою горилку разводить травными настойками — такое питье получается, что мамку родную продать можно!
    — Так вы с шынкарем мой спирт пили?
    — Уже не твой, — ухмыльнулся Панас. — После сделки ить пили. Стало быть, Савы спирт. Но его, родимого, его… Только говорю ж, разводили.
    Дракон схватился передними лапами за голову:
    — Нет, я сейчас умру! Спирт продать, а деньги пропить! Только люди так могут!
    В следующий миг Мораннонед рухнул, поджав хвост, на спину и комично заболтал в воздухе лапами. Из пасти его вырывались шальные клубы дыма; попутно дракон издавал гулкие раскатистые звуки, отдаленно напоминающие человеческий смех.
    Панасу почему-то было совсем не обидно.
    Спустя четыре дня он поехал продавать второй мех драконьей горилки. Продал уже за тридцать монет, причем не Саве, а Грицаю из «Зеленого гая». Грицай подстерег Панаса в десяти верстах от Шмянского; у Панаса даже дорожный мех еще не опустел.
    Еще через четыре дня Сава Чупрына с двумя угрюмыми молодцами при сабельках перехватили Панаса с очередным мехом на середине дороги. Сава выразил обиду и попытался выторговать за сорок монет то, что Мораннонед впоследствии назвал непонятным словом «эксклюзив», хотя на деле Сава пытался убедить Панаса, продавать драконову горилку исключительно ему. Панас согласился, но только на ближайший месяц.
    На обратном пути на Панаса напали с жердями сыновья Трындычихи, напугали кобылу, едва не намяли бока — хмельной Панас, вместо того чтобы разогнать этот шмянский сброд, сгоряча пустился наутек, даже сабелькой махать не решился. От внимания дракона Панасова помятость не ускользнула — пришлось рассказать. Мораннонед не на шутку разозлился, пыхнул дымком, изрек: «Я сейчас!» и, невзирая на сумерки, стремительно взмыл в небо. Позже Панас узнал, что кто-то спалил трындычихин сарай со всеми запасами бражки и подручной утварью. По возвращении дракон некоторое время бормотал непонятные слова: «Я вам дам, никакой крыши… Давить таких конкурентов!»
    В общем, дело наладилось. Панас привез двух племянников доглядать за стадом; в лощину их пускать не стоило — чего напрасно на дракона глазеть? Посторонние, как никак, хоть и родичи. На «гонорары» Панас купил добрую кобылу — молодую и сильную, а старую отдал пацанятам-пастухам, пущай доживает в сытости и спокойствии. Кроме того Панас приоделся, отчего даже огульно бражничать как-то перестало хотеться. Панас остепенился и начал подумывать, не построить ли хату поблизости с лощиной, не жениться ли — надоело спать в пещере на хворосте и лопать день за днем печеное мясо вместо борща с галушками или каких ни то вареников в сметане.
    Сава с Грицаем некоторое время собачились, но потом все же сумели договориться — шынки их располагались далеко один от другого, так что не слишком-то Грицай и страдал, говоря начистоту. Хотя кое-кто специально повадился к Саве за драконьей настойкой хаживать. Посидев в «Придорожном» с обоими шынкарями Панас справедливо подумал: «А почему бы не возить два меха за раз? Один Саве, один Грицаю. Пусть дракон побольше своего спирту гонит, трудно ему что ли?»
    Так Панас Мораннонеду и рассказал. Гони, мол, побольше спирту, спрос есть.
    Дракон в ответ тяжко вздохнул:
    — Гони… Ты хоть представляешь откуда я спирт беру, деревенщина?
    — Ну… Гонишь, поди. Как Трындычиха… недавно, — предположил Панас в общем-то уверенно.
    При упоминании конкурентши Панас довольно подкрутил ус. Все-таки ее крах должен был ощутимо «поднять» (по выражению дракона) их общее дело.
    — Гоню… — Мораннонед опять печально вздохнул, а потом неожиданно приоткрыл пасть, направил ее в сторону от Панаса и выдохнул горячую алую струю. Пара молодых ёлочек занялись трескучим пламенем.
    — Как ты думаешь, компаньон, — спросил дракон несколькими секундами спустя, — откуда берется огонь?
    Панас, застывший с разинутым ртом (не от удивления — от неожиданности), встрепенулся и ошалело взглянул на дракона:
    — Что значит — откуда? Ты огонь выдыхаешь… Оттуда и берется.
    — А почему ты не выдыхаешь огонь? — не унимался дракон. — Чем ты отличаешься от меня? В смысле дыхания?
    — Да как же мне огнем дышать? — даже подрастерялся Панас. — Я от дыма задохнусь и умру тут же.
    — Если дымом дышать я тоже умру, — проворчал дракон. — Ладно, зайдем с другой стороны. Что ты перво-наперво делаешь, когда собираешься разжечь костер?
    — Ну… огниво достаю…
    — Бери раньше. Что ты собираешься поджигать?
    — Ты ж сам сказал, — всплеснул руками Панас. — Костер! Дракон тоненько пискнул и картинно закатил глаза.
    — Да. Собственно, не с титаном словесности беседую, мог бы и догадаться, — пробормотал Мораннонед. — Разницы между «разжигать» и «поджигать» мы, разумеется, не усматриваем…
    Панас догадался, что дракон опять принялся разговаривать сам с собой, как он периодически поступал в самые неожиданные моменты.
    — Ладно, дружище, — сдался огнедышащий компаньон. — Я тебе подскажу. Огню нужен какой-либо горючий материал, субстрат, пища. Дрова — костру, масло — лампе. И так далее. Как ты думаешь, что именно горит когда я выдыхаю, как ты выражаешься, пламя?
    — А что?
    Панас на секунду задумался: «В самом деле, огня ведь без ничего не бывает. Что-то же должно гореть, черт забери!»
    — Что? А ты угадай! — Дракон оглушительно чихнул, на этот раз в сторону Панаса и того обдало туманным облачком из мельчайших капелек, которые пахли остро, ощутимо, однозначно и очень знакомо.
    Дабы изгнать последние сомнения Панас принюхался:
    — Хм… Батькой клянусь — это ж горилка! То бишь — спирт твой злющий!
    — Вот именно! — повеселевший Мораннонед воздел к небу палец, что твой дьяк Авдей Хмара на проповеди. — Горит именно спиртовая взвесь, которую вырабатывают специальные железы. А поджигает ее стрекательный орган, действие которого основано на каталитическом воспламенении…
    Увидев безумно округляющиеся глаза Панаса, дракон торопливо закончил:
    — Ну, у меня выделяется спирт, как у тебя — слюна. Понял?
    — Угу, — Панас кивнул. — Полезное свойство.
    Он подумал о том, что подхватывает многие словечки и обороты дракона буквально на лету. Пожалуй, братки-козаки многих слов из теперешнего лексикона Панаса попросту не поняли бы.
    — Так вот, продолжал дракон. — Я не могу производить больше спирта.
    — Вроде как корова не может давать больше молока, чем дает, — задумчиво протянул Панас. — Так?
    Дракон покосился на Галушку, фыркнул, но согласился, хотя сравнение с коровой действительно было чересчур смелым:
    — Вульгарно, конечно, но вроде того. Аналогия, во всяком случае, корректная. Именно поэтому расширить производство, увы, не удастся.
    — Если только мы не отыщем и не пригласим к нам твоего родича! — выпалил Панас, осененный несложной, в общем-то, мыслью.
    Дракон замер. Окаменел просто.
    — Что? — насторожился Панас и внезапно вспомнил недавние свои мысли о женитьбе. — Я опять что-то не то ляпнул? Давай, Мораннонед, пригласи подругу! Уже два бурдюка в неделю! Детишки пойдут — чем не жизнь? Сами спирт начнут давать. А?
    Не меняя позы дракон деревянным голосом изрек:
    — Ну действительно? Откуда ему знать? Периодически дракон начинал обращаться к Панасу так, будто тот отсутствовал — называлось это «говорить в третьем лице». Сначала Панас дивился, потом привык и перестал обращать внимание.
    — Видишь ли, Панас, — проговорил Мораннонед, как показалось козаку, с болью в голосе. — Во-первых, драконы все одинаковы — у нас нет мужчин и женщин, как у вас, людей, хотя мы и называем детей сыновьями, а родителя — отцом. Любой дракон способен отложить яйцо. Но проблема в том, что мы не можем сделать это когда захотим. Нужные изменения в организме происходят только если рождение новых драконов кому-нибудь необходимо. Кому-нибудь, кто зависит от нас — по-настоящему, жизненно. Я не откладывал яиц уже восемьсот лет, Панас. Окружающие последнее время желают драконам только смерти. Ты первый, кто моей смерти не желает — иначе я уже расхворался бы и покинул эти места. Конечно, одной твоей воли было бы недостаточно, но едва я перестал досаждать окрестным пастухам — мало-помалу проклятия в мой адрес утихли. Вот видишь — я здоров. И, небом клянусь, мне не хочется отсюда уходить и начинать все сначала.
    Панас неожиданно ощутил, как к горлу подкатывает ком. Ему стало нестерпимо жалко дракона — по многим причинам. В конце концов, более одинокое существо трудно было даже представить.
    Галушка подошел к неподвижному Мораннонеду и дружески двинул кулаком в чешуйчатый бок:
    — Ну, компаньон! Крепись. Всем сейчас тяжко. Я правда не хочу чтобы ты улетел куда-нибудь — живи тут хоть тысячу лет, хоть больше. Холера! Хватит нашим пьянчугам и одного меха в неделю.
    В этот день Панас впервые за довольно длительный срок напился, и Мораннонед долго слушал, как его двуногий компаньон оглушительно храпит в пещере.
    — Нет, — тихо сказал дракон, любуясь звездами и думая о своем, драконьем. — Все-таки даже среди людей встречаются достойные личности. А я уж было поставил крест на этой суматошной расе.

    Недельки через три Панас вернулся из очередной поездки к шынкарям и не застал Мораннонеда на обычном месте — у ручья, размышляющим или спящим. Разговор с шынкарями выдался странный: Панас заявил, что более одного меха в неделю возить не может, поскольку не больно-то это шынкарям и нужно. Как на грех, последнюю фразу услышали лесорубы за соседним столом и принялись громко доказывать Панасу, что он, мягко говоря, ошибается. Уже чувствуя нарождающиеся подозрения, Панас попытался спорить, был обозван жадюгой и едва не был бит — спасибо вмешался Сава, пригрозив, что перестанет отпускать лесорубам драконью горилку.
    На выходе Панаса перехватил Грицай и долго рассказывал, как сильно ему и завсегдатаями его шынка необходим хотя бы один полный мех в неделю. Подозрения Панаса укрепились.
    Мораннонеда Панас нашел в пещере, в гнезде, сложенном из цельных елок. Дракон спал и разбудить его не удалось. Спал он неделю, прежде чем пробудился. После чего снес первое яйцо, а через полчаса второе.
    Панаса в это время не было — он повез в Шмянское остатки спирта из особых запасов, дабы не нарушать уговоры и не сорвать поставки окончательно. Когда Панас подъехал к лощине настолько, что разглядел Мораннонеда на привычном месте, он пустил кобылу вскачь, а приблизившись, кинулся обниматься:
    — Ну, напугал ты меня, чертяка! — сообщил Панас. — Уснул, понимаешь… Я уж невесть что думать начал!
    Дракон загадочно улыбался, вертя в лапах небольшую плоскую деревяшку.
    — Пойдем-ка, — сказал он тише чем обычно, — я тебе кое-что покажу.
    При виде яиц в гнезде у Панаса натурально отвисла челюсть:
    — Вот те на! Целых два!
    — И еще два на подходе, — сообщил дракон очаровательно смущаясь.
    Сорвав с головы шапку, Панас на радостях швырнул ее оземь:
    — Позовешь в кумовья кого-нибудь другого — обижусь! — заявил он. — Я перекушу — и назад в Шмянское за покупками! А ты тем временем расскажешь, чего твоим драконятам понадобится и что они едят!
    — Первое время ничего, — Мораннонед покосился на округлые, будто гарбузы на грядке, яйца. — А после — то же, что и я. Так что стадо пополнить не помешает!
    — А… — Панас запнулся в нерешительности. — Извини, что я так сразу — а спирт они когда давать начнут?
    — Да как впервые оголодают, месяца через три. Я уже задумался на эту тему. На, вот, полюбопытствуй, — он протянул Панасу ту самую дощечку, что все еще держал в лапах. — Это эскиз, зеркальное клише я потом отолью в металле.
    Панас взял и взглянул: на дощечке виднелся гербообразный рисунок, то ли ножом вырезанный, то ли когтем выцарапанный. Немного грубовато, но, как выразился бы Мораннонед, очень «стильно»: на прямоугольном поле сидел дракон, выпускающий узкий язык пламени; рядом гарцевал человек на коне, судя по оружию — козак, но оружие и одежда показались Панасу странноватыми. А ниже змеились затейливо переплетенные буквы: «Горилка драконья, особая». Еще ниже, литерами помельче — «Галушка, Моран и сыновья».
    — Свое имя я сократил для благозвучности, — сказал дракон. — Надо чтобы ты заказал стеклодувам специальные бутылки и этикетки с этим рисунком. И еще дубовые бочки понадобятся. Такой напиток создадим, уххх! Настаивать на травах станем, выцеживать, оттенять водой из ручья, выдерживать в бочках… Я тут отработал рецептик пока ты катался. Продавать будем прямо в бутылках и цену назначим: за бутылку — монета; за бутылку дополнительно выдержанную — три!
    Панас быстро подсчитал прибыль — получалось, что мех будет уходить монет за сто, а то и поболе.
    — Голова ты, Моран! — одобрительно покрутил свой чуб козак Панас Галушка. — С тобою приятно работать! По рукам!
    Человеческая ладонь и когтистая драконья лапа встретились.
    — Я тебе книгу потом дам, по экономике. Почитаешь. Все равно нам придется тут поблизости и таверну открыть, и дорогу до Шмянского строить… работы невпроворот. А мне нужен образованный компаньон. Не так ли?
    — Чтоб я лопнул! — подтвердил Панас и крепко дернул себя за чуб. — Ладно! Делись рецептом — интересно же!
    Мораннонед немедленно оживился — чувствовалось, что в изготовление прототипа «Драконьей особой» он вложил немалую часть собственной души и смекалки:
    — Берешь родниковой воды и той замечательной травы, что растет у…

    © В. Васильев, 2005.

СЕРГЕЙ ГАЛИХИН
Поваренная книга Мардагайла

    — Какого дьявола мы ждем? — крикнул Взбрык с порога кают-компании. Его визийское имя полностью соответствовало смысловому значению на русском языке. Внешне Взбрык сильно напоминал кузнечика: чуть меньше двух метров, конечности вытянутые. На Алатане он был математиком, младшим советником ученого совета планеты. — Нужно садиться на Иртук. Там хотя бы есть пища.
    «Ну вот и началось», — подумал я и чуть приоткрыл глаза.
    — А ты уверен, что твой желудок ее переварит? — спросил Люч. Не пожилой, но уже в возрасте, шаршаг. Грушевидное тело, шесть ног, четыре руки. Девятнадцать очень маленьких глаз. Профессор биологии с планеты Шоломит. Руководитель нашей экспедиции. Последней экспедиции космической станции «Сателлит-38».
    — Чей-нибудь, переварит… — с сомнением ответил Взбрык. — Здесь-то нас что ждет? Голодная смерть? Я вообще не понимаю всеобщего бездействия. Сергей, нужно что-то делать.
    Я сижу на полу, прислонившись спиной к мягкой стене кают-компании. Из двенадцати ламп горят только четыре, и те вполнакала. Лица коллег словно скрыты кисеей, их фигуры, ставшие привычными за полгода общения, кажутся чужими, нереальными.
    Открываю глаза и лениво поворачиваю голову.
    — Что ты предпочел бы сделать?
    По кают-компании прокатывается легкий смешок.
    — Ну… Это тебе видней. Ты же инженер.
    Самое противное, что Взбрык все прекрасно понимает, но все равно два-три раза в день достает меня предложением что-то сделать.
    — Хорошо. Давайте еще раз подумаем, — сказал я, усаживаясь поудобней. — После аварии на космической станции «Сателлит-38» в живых остались семь членов экипажа. Мы потеряли восемь андроидов, практически все оборудование. Запасы воды и пищи ничтожны. Уцелели: отсек с каютами членов экипажа, столовая, тренажерный зал, кают-компания, медицинский бокс и морг… То есть весь жилой модуль. Антенна космической связи жилого модуля повреждена взрывом, усилитель выведен из строя. Компьютер непрерывно посылает сигналы бедствия на всех частотах, но… глупо надеяться, что их уловят дальше чем за пять парсеков. К тому же, у нас нет обратной связи. Если нас кто-то и услышит, мы этого не узнаем.
    — А как же посадочные капсулы? — не унимался Взбрык.
    Я кивнул головой и продолжил.
    — У нас есть четыре аварийных посадочных капсулы. Но нет ни одной жилой. Даже если мы совершим благополучную посадку на планету, развернуть там лагерь не сможем. Сколько мы протянем в замкнутом пространстве посадочной капсулы? Я думаю меньше, чем на осколке станции. Гораздо меньше. К тому же здесь мы все вместе. А это тоже чего-то да стоит. Ты считаешь, что нам не стоит сидеть без дела. В чем-то ты прав. Жизнь — в движении. Только не в нашем случае. У нас мало пищи. Так что рекомендую поберечь энергию.
    — Думаешь нас спасут? — спросил Дершог. Астрофизик с планеты Таркара. Волк прямоходящий.
    — Я думаю, что стоит на это надеяться. И мне кажется важным сказать вот еще что. Сохраняйте спокойствие. Паника — страшный враг. Как заместитель руководителя космической станции «Сателлит-38», ответственно заявляю: тот, кто начнет паниковать — будет изолирован в своей каюте. В первую очередь это касается тебя, Взбрык.
    — Ты считаешь, что я сею панику?
    — Считаю.
    — И он прав, Взбрык, — сказал Люч. — Успокойся, или мы тебя запрем. Я уверен, шансы на спасение у нас есть. Через секунду после аварийной изоляции горящих отсеков бортовой компьютер начал посылать сигнал бедствия. До взрыва у него было достаточно времени.
    — Но у нас практически нет пищи! Прошло три дня. Сколько мы протянем на остатках биологической массы? Неделю? Полторы? А что мы будем делать дальше?
    — А дальше мы сожрем тебя, — я стараюсь говорить тихо, но как можно убедительнее. — Во-первых, пища. Во-вторых, тишина.
    Все снова хихикают. Взбрык, похоже, начинает осознавать, что последнее время надоедает своей болтовней больше обычного.
    — Действительно, Взбрык, ты думаешь только о худшем варианте, — сказал Дельф. Наш врач. Толстый, мохнатый, полутораметровый медвежонок с планеты Шалонг. Больше похожий на плюшевого, чем на настоящего. — Нас может услышать какой-нибудь корабль, проходящий поблизости. Тебе нужно отвлечься. Нам всем нужно отвлечься. Давайте сыграем, что ли, во что-нибудь…
    Все, как будто, поддерживают эту идею, перебираются за большой круглый стол. Все кроме Маринга — нашего геолога, с планеты Серкупис. Сутулый, узкоплечий, двухметровый риарвон, голова как у черепахи срослась с шеей, висит ниже плеч. Рот с костяными наростами там, где по идее должны быть губы, больше напоминает клюв. Четыре глаза изредка произвольно лениво моргают. Если убрать конечности, Маринга можно принять за толстого червя. Он, как и прежде, тихо сидит в своем любимом кресле, в дальнем левом углу.
    — Сергей, присоединяйся, — машет мне Люч.
    Я отрицательно качаю головой, снова закрываю глаза и прислоняюсь затылком к мягкой стене кают-компании. В моем мозгу, словно закольцованный видеоролик, снова и снова прокручивается катастрофа. Это похоже на наваждение. Я ничего не могу поделать…
    Слышу какое-то оживление, открываю глаза. За столом никто не играет. Но галактическая сборная ученых вроде бы приободрилась. «О чем же они разговаривают? — Прислушиваюсь… — Идиоты! На станции есть практически нечего, а они завели треп о кулинарии».
    — …когда пассируешь ватункок, самое главное равномерно помешивать в течении пятнадцати минут, — рассказывает Дельф.
    — Ерунда все это, — перебивает Дершог. — Вы просто никогда не пробовали тушеного артулунка. Это просто песня. Главное — не суетиться и терпеливо выполнять все операции. Берешь спинку артулунка и вымачиваешь ее в соусе…
    Дершог замолчал на полуслове. Ученый мир медленно повернул головы и посмотрел на Патакона. Пухленький, розовый артулунк (наш химик с планеты Цыкип, не будь прямоходящим и не имей продолговатой, овальной головы, — вылитый поросенок) весь съежился, словно надеялся остаться незамеченным, если будет меньше… Конечно же это была шутка. Но в нашей ситуации уж очень сильно она выглядела как толстый намек на тонкие обстоятельства.
    — Извини, я… не хотел… — неловко сказал Дершог. Патакон молчит. Если бы у него был с собой «шелест», я бы подумал, что он под столом снимает его с предохранителя.
    — Ну, не подумал, что уж теперь!.. Мы действительно ели артулунков. Только это было на Гольтикапе. На Гольтикапе артулунки не обладают интеллектом, не умеют разговаривать, ходят на четырех конечностях и ведут стадный образ жизни! Кто мог представить, что где-то во вселенной живут артулунки, которые не то что разговаривают, а успешно осваивают галактику?
    Артулунку эти доводы как будто казались неубедительными. Он как прежде сидел и тихо посапывал.
    — Ну, хочешь, я отдам тебе свой жог?! — как последний аргумент предложил Дершог.
    — Хочу, — спокойно ответил Патакон.
    Жог у таркаров считается священным оружием. Он похож на обрез обычного охотничьего ружья, разве что трехствольный.
    Дершог на мгновенье задумался. Очевидно, предложение было сделано сгоряча, под властью эмоций.
    — Еще чего, — говорит Дершог. — Ты же никогда не убивал. Ты не знаешь, что это такое — отобрать жизнь. Нервная система у тебя тонкая. Сначала пристрелишь меня с перепугу, а потом совсем слетишь с катушек и начнешь убивать всех подряд.
    — А ты убивал, — так же спокойно говорит Патакон. — Ты знаешь, как это сделать быстро. Ты привык убивать, чтобы выжить. Ведь ты не будешь долго сомневаться…
    — Первый, кто нажмет на курок, отправится к праотцам, — объявляю я.
    Таркары носят свои обрезы как дань ритуалу. Надежное, мощное оружие, с хорошей убойной силой, но по сравнению с моим плазменным «шелестом» — просто игрушка.
    — Всех касается, — повышаю я голос. — Бардака не допущу. Независимо от моего отношения к кому бы то ни было из вас. Если возникнет необходимость, пристрелю даже Люча.
    — А если жертвой окажется Сергей, — добавляет Люч, — это сделаю я. И лучше выкинуть из мозгов даже теоретические размышления о том, что кто-то успеет выстрелить дважды.
    — Минуточку, — сказал Дершог. — Кроме вас двоих, оружие на станции есть только у меня. Вы что, действительно меня подозреваете?
    — Тебе не кажется, что в сложившийся ситуации лучше отдать жог? — спросил я. — Кого тебе здесь бояться?
    — Я никого не боюсь, — ответил Дершог. — Забрать у таркара его жог можно только в одном случае. Если он мертв.
    — А зачем оружие Сергею и Лючу? — спросил Патакон.
    — Я согласен, — поддержал его Взбрык. — Ситуация щекотливая. Нужно все оружие, которое есть на станции, выбросить в открытый космос.
    — Хорошо, — говорит Люч. — Мы выбросим все оружие.
    В кают-компании повисла тишина. Забрать жог у таркара… Чем не повод, чтобы открыть стрельбу. Не со зла. Нервы…
    Смотрю на Дершога.
    — Только не нужно намекать, что ты заберешь жог у трупа, — сказал Дершог и бросил на стол свой трехствольный обрез. Бросил с такой легкостью, что у меня даже закралось подозрение: нет ли у него еще одного?
    Я не стал обдумывать эту идею. Просто забрал жог и мы все пошли к мусорной камере, после чего было решено устроить внеплановый прием пищевого белка — единственного съестного, что у нас осталось. Это помогло немножко сбить градус напряженности.
    О сытости говорить не приходилось, но все-таки пища в желудке. Настроения общаться не было вовсе, и я почти сразу ушел в свою каюту.
    Кусок пространства площадью в восемнадцать квадратных метров и потолком два тридцать… Я так привык к нему, что он стал мне родным. Здесь я чувствовал себя почти так же комфортно, как в своем двухэтажном кирпичном доме в Рыбинске, на берегу водохранилища. Стоя у иллюминатора, долго смотрю на бездну, усыпанную мириадами звезд. Я готов расцеловать того, кто предусмотрел иллюминаторы в жилых каютах. Если бы их не было, в замкнутом пространстве космической станции можно запросто сойти с ума. После катастрофы… Когда надежда на спасение так мала… До ближайшей обитаемой планеты четырнадцать парсеков, но расстояния не имеют значения. Стоя у иллюминатора и вглядываясь в звезды, чувствуешь себя причастным к огромной Вселенной, а не джином, законопаченным в бутылке, выброшенной в океан.
    Я лег на кровать, заложил руки за голову и закрыл глаза. От голода болела голова. Не сильно, но противно.
    Странный в кают-компании получился разговор. Болтали ни о чем, а через минуту все поверили, что астрофизик может съесть химика. Умные и образованные, а поверили. Голод не тетка.
    «Так что же теперь, каждый сам за себя?»
    В дверь каюты постучали.
    — Заходи, — крикнул я и открыв глаза повернул голову. Дверь отползла в сторону и через пару секунд закрылась за спиной Дершога.
    Я прилетел на станцию шесть с половиной месяцев назад. Дершог был здесь уже более двух лет.
    — Я помешал? — неуверенно спросил Дершог.
    — Нет.
    Я сажусь на кровати, Дершог, перетащив вертящееся кресло от стола на середину каюты, сел в него.
    Он баламут и весельчак. Я в меру смурной здоровый циник. Мы почти сразу же стали приятелями. Возможно, от того, что как две противоположности прекрасно дополняли друг друга. А может, потому что оба ненавидели политкорректность, возведенную на станции почти в ранг закона, считая ее обычным лицемерием. Если Взбрык был кузнечиком, пусть очень здоровым, а Люч — комком биомассы, мы их так и называли: комок и кузнечик.
    — Как-то по-дурацки вышло в кают-компании, — сказал Дершог, оттолкнулся лапой от пола и начал медленно вращаться. — Сколько раз говорил себе: с чужими о блюдах из инопланетных существ не разговаривать…
    — Ты своих-то когда последний раз видел?
    Дершог запнулся.
    — Значит вообще не разговаривать. Одни едят букашек, другие на них молятся. Запросто можно перепутать первых со вторыми.
    — Не бери в голову, — я попытался его успокоить. — Просто все на взводе. Мы можем и не дождаться спасателей. С голоду не умрем, так жилой модуль рассыплется.
    — Ты думаешь? — насторожился Дершог.
    — Внешняя антенна повреждена осколком взорвавшейся станции. Глупо надеяться, что он был единственным. Значит, где-то есть еще повреждения. Могут быть.
    — Ты прав. Станцию не мешало бы обшарить.
    — Заодно Взбрык успокоится. Ему просто необходимо чем-то заняться.
    — Этот не успокоится. По определению неспокойный.
    Я усмехнулся. Он был прав.
    — Я чего пришел-то… — Дершог остановил кресло и чуть подался вперед, — Был тут на станции один из ваших, из землян. Моисеич. Отвечал за снабжение станции. Лет пять здесь кантовался. Полтора года назад умер от инфаркта. Страсть у него была. Библиотека.
    — Я так и думал. Подборка хорошая. Языков много. Чтоб такую библиотеку собрать — нужно душу вложить.
    — У него была книга… — продолжил Дершог, — грязненькая такая… купленная им давно, кажется где-то у Сириуса… В этой книге на галактическом языке были описаны практически все рецепты всех разумных существ в галактике.
    — Не может быть, — я качнул головой. — Ты представляешь сколько в галактике форм жизни? А сколько разумных? А сколько у них своих рецептов? Только на Земле томов десять наберется. А мы, заметь, не самые чревоугодники.
    — Я неправильно выразился, — сказал Дершог. — Рецепты приготовления разумных существ.
    — Все равно не понял.
    — Там написано как приготовить разумное существо, чтобы со вкусом его сожрать. Гуманоиды, парнокопытные, артулунки, рыбы, птицы. Один и тот же вид, обитающий в созвездии Цефея и Телескопа может отличаться уровнем своего развития. Так уж получилось, что в одно время один вид ел другой на одной планете, в другое — второй ел третий на другой планете. Факт в том, что в принципе все и всех когда-то ели.
    — Идиотизм, — только и смог сказать я. — Зачем ему была нужна эта книга?
    — Он считал ее очень важной для воспитательных целей. Чтоб не зарывались. Уважали друг друга. В том смысле, что когда-то и где-то, как он говорил, каждый из нас может быть едой, а потом и дерьмом.
    Я молчал. Эта новость не дала мне никакой мысли. Скорее всего, книга была кем-то просто выдумана от начала и до конца. И в ней не было ни слова правды.
    — Да нет, я не думаю, что в ней есть какая-то полезная информация.
    — Не скажи, — протянул Дершог. — Сейчас они, — он показал лапой на дверь за спиной, — ошарашены возможным развитием событий. И больше всего их пугает не то, что их может кто-то сожрать, а то, что жрать придется им. Воспитанным и образованным. Жрать другого воспитанного и образованного. А вот когда они очухаются и обдумают все трезво, начнут искать информацию, кому кого можно сожрать и при этом не умереть. Из чувства безопасности они это сделают или из-за голода — вопрос десятый. Но если они найдут книгу… тут такое начнется…
    Дершог замолчал.
    И самое смешное, я ему поверил. Если эта книга есть в библиотеке и кто-то из ученой братии о ней знает, он непременно вспомнит и попытается ее отыскать. Хотя бы для того, чтоб убедиться, что в ней написана полная чушь.
    — У меня осталось по глоточку граппы, — говорю я.
    — Было бы неплохо, — как и прежде весело отозвался Дершог, потирая лапы.
    Я поднялся с кровати, выдвинул нижний ящик стола и достал практически пустую бутылку. Окинув каюту взглядом и не отыскав ничего даже близко похожее на стакан, я махнул рукой, открутил пробку и протянул бутылку Дершогу. Он запрокинул голову, отлил ровно половину в пасть, сделал глоток, закрыл глаза и передал бутылку мне. Я допил граппу, закрутил пробку и, положив бутылку на место, вернулся на кровать.
    Пустой желудок отреагировал на алкоголь почти мгновенно. Мы молча сидели и думали каждый о своем. Дершог снова начал медленно вращаться в кресле. Опьянение будет очень коротким, но сейчас это неважно. Хотя бы на полчаса, хотя бы на пять минут вырваться из тисков безысходности.
    — Когда я неосторожно ляпнул о тушеном артулунке, — говорит Дершог, — мне было даже стыдно. Как будто я пришел в гости и сказал хозяину, что у него некрасивая жена. Понимаешь… Я уже шестьдесят лет не охотился. Я ничего не забыл, инстинкты невозможно забыть. Я просто отвык убивать.
    — Зачем ты мне это рассказал?
    — Ты, наверное, думаешь, смогу я сдержаться или все-таки сожру Патакона?
    «Хороший вопрос. Что тут можно ответить?»
    — А ты на моем месте об этом не подумал бы? — осведомился я.
    — На твоем? Нет. Но ты подумал, — скорее утвердительно, чем вопросительно заявил Дершог. Я кивнул головой. — Это неважно. Я не думаю, что у тебя вдруг сдадут нервы. А вот остальные… За них я бы не поручился.
    — Ты кого-то боишься? — снова спросил я.
    — Я никого не боюсь. Но если на станции начнется охота, я не стану запираться в каюте и повторять себе: не ввязывайся, ты цивилизованный таркар. В природе выживает сильнейший. Сейчас все, кто есть на станции, мои коллеги. Математик, физик, геолог, врач… Но если начнется охота, я так и останусь астрофизиком, а они станут завтраком астрофизика.
    — А я?
    Дершог улыбнулся.
    — Человек и таркар — два биологических вида, ДНК которых находятся по отношению друг к другу как будто в зеркальном отражении. У нас разная хиральность. Наши ДНК закручены в разные стороны. — Дершог видит, что я ничего не понимаю и пытается объяснить: — Представь правый ботинок на левой ноге. На макроуровне это не так сильно заметно, но вот на уровне химических процессов большие осложнения. Та же ситуация у половины наших коллег.
    Он посмотрел так, что кровь застыла в моих жилах.
    — Спасибо за граппу, — улыбнулся Дершог, поднялся из кресла и вышел из каюты. Я молча проводил его взглядом.
    «Зачем он приходил? Зачем рассказал мне про книгу? Чтобы я нашел ее, понял, что он меня не сожрет и не боялся? Или он действительно опасается, что кто-то его прикончит, как только узнает, что тушку таркара можно есть без уксуса и чеснока? А может он хочет, чтобы кто-то нашел книгу, и мы разделились на два лагеря? Ведь он привык воевать за своих, против чужих. Ему так проще. Сейчас же получается все против всех. А так он не привык… Зачем так сложно? Мог прямо сказать мне, что книга там-то. Ее нужно взять и перепрятать. Я не могу, потому что меня и без нее все боятся, а ты дерзай, спасай остатки экспедиции от междоусобицы. А если это подстава? Я найду книгу, он узнает об этом, или я сам ему расскажу, спрячу ее в каюте. Он приведет обезумевших от страха и голода ученых и…
    О, Господи… Что я несу? Как же мало нужно человеку, чтобы заподозрить ближнего в подлости…»
    Я встал с кровати, натянул теплый комбинезон — на первой палубе наверняка будет холодно — и вышел из каюты. Коридор был пуст. Редкие лампочки под потолком уныло горели вполнакала. В этом полумраке я пошел в библиотеку. Очень скоро, сам не заметил когда, начал ступать осторожней, стараясь не шуметь. Проходя мимо санчасти, через неплотно закрытые жалюзи, я увидел Маринга, сидевшего за компьютером и неспешно стучавшего кривым, узловатым пальцем по одной и той же клавише.
    В коридоре мне никто не встретился.
    Я открыл переходной люк и спустился по ступеням почти вертикального трапа. На первой палубе коридоры были поуже, не более двух метров в ширину, против трех на второй и третьей палубах; потолок, как и везде на станции, два тридцать. Здесь действительно было прохладнее. Проектировщики отвели первую палубу для нежилых помещений. Система жизнеобеспечения проанализировала нехватку энергии и ограничила их отопление. Свернув направо, я быстро дошел до двери библиотеки и нажал кнопку ключа. Дверь, шумно отдуваясь, медленно отползла в сторону. Белым светом вспыхнули лампы освещения.
    Небольшая, в тридцать квадратных метров, комната с круглым пластиковым столом посредине, рядом три стула, вдоль стен стеллажи с книгами.
    Я провел ладонью по корешкам книг, подошел к столу и, подбоченясь, окинул библиотеку взглядом: «Ну и где искать?» Стеллажи были забиты до отказа. От пола и до потолка. Никакой классификации, никаких разделов. Дершог сказал грязненькая… Я подошел к крайнему стеллажу и заскользил глазами по полкам. Вытащил книгу. «Особенности развития раннеригейской цивилизации». Вернул книгу на место. Следующая полка. Затем еще одна. Второй от края — толстенный, замусоленный том. Тащу на себя… В моих руках книга рассыпается, листы планируя разлетаются на пару метров. Смотрю на обложку. «Драгоценные камни и металлы, редкие полезные ископаемые планет галактики». Усмехаюсь. Сажусь на корточки, собираю разлетевшиеся листы. Не утруждая себя очередностью, равняю их и ставлю книгу на место. Отхожу на пару шагов, смотрю на верхние полки. Больше на стеллаже ничего интересного нет. Большинство книг имеют темно-синий, темно-коричневый или просто темный цвет обложки.
    За спиной шипит дверь. Я оборачиваюсь. На пороге стоит Взбрык. Спрашивает:
    — Решил развеяться? Что ищешь?
    Он пытается сделать вид, что не удивлен, обнаружив меня в библиотеке, но это у него плохо получается.
    — Сам не знаю, — отвечаю я. — Шарю глазами по полкам, надеюсь за что-нибудь зацепиться…
    Взбрык проходит к четвертому стеллажу и почти сходу берет с полки серый том, заляпанный не то кофе, не то пищевым белком. Не знаю почему, но чувствую разочарование, зависть и страх одновременно.
    — Ты лучше делом займись, — говорит Взбрык и, прижимая книгу к груди, пытается выйти из библиотеки. — Кроме тебя мне здесь не на кого надеяться. Ты один знаешь станцию как свои пять пальцев.
    — Это не станция, а ее осколок, — разыгрывая недовольство, я делаю несколько шагов в сторону и пытаюсь задержать Взбрыка в библиотеке. — Единственное, что я могу предложить, — пытаюсь прочесть на обложке название, но его не видно, — это всем вместе обшарить все три палубы.
    Взбрык больше не пытается выйти. Похоже, я его озадачил. Он опускает книгу.
    — Ты думаешь, есть опасность?
    Прежде чем он успевает убрать книгу за спину, я разбираю название: «Как из камня получить воду»,
    — Осторожность никогда не помешает. Дефектоскопия внешней обшивки при помощи трехмерного сканера штука несложная. Если есть повреждения…
    — Я иду к Лючу, — не дает мне договорить Взбрык. — Нельзя терять ни минуты.
    Он отстраняет меня и быстро выходит из библиотеки. Я несколько секунд стою, бесцельно разглядывая закрытую дверь, после чего возвращаюсь к своим поискам.
    Прошло сорок минут. Я обшарил треть библиотеки, внимательно прочел названия попавшихся мне книг, результат нулевой. В моей голове появляются всякие мысли: «А была ли эта книга вообще? Может Дершог подглядывает за мной и посмеивается над легковерностью человека. Такие шуточки в его духе».
    За спиной снова шипит дверь. Оборачиваюсь. На пороге стоит Патакон. Он не удивлен встречей, а расстроен. Его маленькие напуганные глаза начинают бегать, словно ищут спасения.
    — Маринга здесь не было? — спрашивает он. Но уж как-то неуверенно спрашивает и смотрит на полку, о которую я опираюсь рукой.
    — Нет, — отвечаю я, совершенно забыв, что видел его в санчасти.
    Секундное замешательство.
    — Где же он? — разворачиваясь, бормочет Патакон и уходит. Прежде чем закрывается дверь, я успеваю расслышать: — От станции клок остался, так он и здесь умудряется потеряться.
    Это правда. На станции Маринг славится тем, что его никто никогда не может найти. Хотя почему на станции? Взбрык говорил, что они с ним и раньше работали, когда Галактический совет пытался изучить структуру астероида Жикху. Так Маринг и на боевом звездолете умудрялся исчезать из поля зрения общественности.
    Вот только не верю я, что Патакон искал Маринга. На ходу придумал. Увидел меня и растерялся. Стоп. Он испугался увидев меня возле книги. Я оборачиваюсь и начинаю читать корешки. Ничего интересного. Сплошные хроники. История мертвых цивилизаций. Я пытаюсь вернуться в ту ситуацию. Снова опираюсь о полку, смотрю на дверь.
    От мелькнувшей догадки у меня перестает болеть голова: «Идиот! Просто клинический случай! Таркары и шиконы дальтоники. Это знает каждый студент-первокурсник Академии космонавтики. Для Дершога любая цветная обложка будет заляпана грязью». Смотрю на полку. Внутри меня что-то обрывается. Указательный палец смотрит на высокий словно звездный атлас, толстенный фолиант. Блестящая глянцевая обложка, пестрые разноцветные разводы. На корешке нет надписи. Тащу на себя… «Белые страницы». Раскрываю. Страницы действительно белые. На них нет даже номеров. Открываю книгу с конца. Выходные данные издательства и типографии отсутствуют. Смешно. Может показалось? У Патакона глаза всегда испуганные.
    Дверь опять шипит и ползет в сторону. Поднимаю сначала глаза, затем голову. В библиотеку заходит Люч.
    — Инспекцию модуля ты придумал, чтобы чем-то занять Взбрыка или на самом деле считаешь, что в этом есть необходимость?
    — И то и другое. И третье, — отвечаю я, а сам уже машинально начинаю анализировать его слова, интонацию, взгляд, жесты.
    — Конкретней.
    — Кроме оценки безопасности нашего положения, я думаю, нам не мешало бы точно знать чего и сколько есть в жилом модуле. Все время после взрыва мы лишь грустили о случившемся и строили догадки: успеют нас спасти, прежде чем мы загнемся, или нет. В посадочных модулях, если их не разукомплектовали после переноса программы спуска на четвертый квартал, может быть небольшой запас воды, возможно сухие пайки. Нужно обшарить все закоулки. Лишним это не будет, уверяю тебя.
    Люч задумался. Или нет? Только сделал вид, что задумался?
    — Ты прав. Вместо того, чтобы пытаться прожить как можно дольше, мы начали думать как будем выглядеть на похоронах.
    Его взгляд мазнул по книге в моих руках и ушел в пространство мимо меня.
    — А ты чего здесь ищешь?
    «Ха! Это действительно становится забавным. Осталось Дельфу зайти в библиотеку, и я поверю Дершогу, что поваренная книга существует. Хотя нет. Я ему уже и так верю».
    — Искал что-нибудь почитать, — отвечаю я, а сам пытаюсь не улыбаться. — Смотри какую забавную вещицу нашел.
    Я показываю Лючу книгу с чистыми страницами. Он берет ее, открывает и тут же возвращает мне.
    — Я ее видел. И что тут забавного?
    — Понимаешь, есть Красная книга, в нее занесены исчезающие виды животных. Есть Черная, там мертвые планеты и потухшие звезды. А это Белая. Теоретически она бесполезна, но она заявлена как «Белые страницы», и внутри у нее белые страницы. То есть книга с абсолютно чистыми страницами.
    — Что может быть глупее книги, в которой не написано ни одного слова?
    — Так в этом-то и есть вся забава.
    — Странный у вас на Земле юмор. Боюсь мне не понять, — качает головой Люч. — Через полтора часа соберемся в кают-компании.
    Я киваю головой. Люч выходит из библиотеки, а я возвращаюсь к поискам.
    Проходит еще двадцать минут. Я держу в руках толстый, увесистый том, не решаясь заглянуть в него. «Поваренная книга Мардагайла». Обложка действительно заляпана грязью. Обычной дорожной грязью. Да еще пара масляных пятен.
    Читаю титульный лист:
    «Мардагайл — «человек-волк». В армянской мифологии человек-оборотень, обладающий способностью превращаться в волка. Согласно поверьям, Бог, желая наказать кого-либо, заставляет отведать предназначенную для Мардагайла пищу (которая сыплется с неба подобно граду). После этого сверху на него падает волчья шкура, и он становится Мардагайлом, бродит ночью вместе с волками, пожирает трупы, похищает детей и раздирает их. Днем Мардагайл снимает с себя шкуру, прячет ее и принимает свой обычный облик».
    Оптимизма не добавляется.
    Открываю оглавление. Раздел «Гуманоиды». Фербийцы, аранки, люди, анникулы…
    Среда обитания… Особенности питания… Пробегаю глазами главу «Люди»… Плоть белковая, сладковатая, питательная. Небезопасно для жизни употребление блюд, приготовленных из шаргашей, таркаров, ликапанов. Допустимо употребление блюд, приготовленных из риарвонцев, визийцев, людей… Способы приготовления…
    Быстро захлопываю книгу, словно умру, если прочту хоть слово из рецептов. На лбу выступает холодный, липкий пот. Резко оборачиваюсь и смотрю на дверь: «Блокировать? Невозможно. Да и глупо».
    Сажусь за стол, начинаю суетиться. Плохо, но ничего не могу поделать. Ищу артулунков. Вот они. Совместимость: люди, таркары, риарвонцы. Не зря Патакон боялся….
    Теперь очередь Люча. Смотрю оглавление, открываю на нужной странице. Совместимость: визийцы… артулунки…
    Я проверил всех. Всех, кто был на станции. Сначала проверил, кто кого может съесть. Затем по второму кругу, теперь кто кем может быть съеден. Из всего этого я выяснил, что в нашей компании в принципе каждый может оказаться чьим-то ужином.
    — Твою мать, — тихо, но с чувством сказал я.
    Из библиотеки быстро иду к себе в каюту. В моих руках «Поваренная книга Мардагайла». Надеюсь, что в коридорах никого не встречу. В санчасти сидит Патакон и, методично постукивая по клавишам, неспешно листает в компьютере какие-то документы. Не придаю этому большого значения, стараюсь быстрее дойти до каюты. Все мысли возвращаются к одному: «На этом осколке станции сплошные повара и продукты. В зависимости от того, кто решит отобедать первым. Но и те и другие практически не ели уже несколько дней. Дальше будет хуже».
    Захожу в каюту, блокирую дверь изнутри. Закрыв глаза, прислоняюсь к ней спиной. Слышу как в висках стучит кровь. «Нет, это не страх, — успокаиваю себя. — Это общая слабость из-за голода. Нужно делать меньше движений. Беречь силы».
    Открываю глаза, осматриваю каюту требовательным взглядом. Думаю: «Куда бы спрятать книгу? Подальше положишь — поближе возьмешь. Сложнее отыскать то, что на виду. Что выбрать?» На столе здоровенная гора: бумаги, книги, рядом проекционные пленки. Засовываю поваренную книгу, развернув ее корешком к стене, в самую середину, между каталогом «Устаревшие кремниевые микросхемы и их аналоги» и справочником «Техника безопасности при работе с высоким напряжением». Отхожу на пару шагов, смотрю. Нормально так лежит, в глаза не бросается. Перевожу взгляд на часы…
    В кают-компании уже все собрались, ждали только меня. Я прохожу к удобному, глубокому креслу и буквально падаю в него. Сразу хочется закрыть глаза и заснуть.
    — Ну что же, — начинает Люч. — Все в сборе. Сергей высказал одно предположение, как мне кажется очень дельное. Прошу. — Люч садится в свое кресло.
    — Можно я не буду вставать? — спрашиваю я и не дожидаюсь ответа. — Спасибо. Ситуацию вы знаете. Мы в заднице. В глубокой. Нам практически нечего есть, нам практически нечего пить. В принципе, на самом минимуме мы сможем продержаться месяц, но к этому…
    — Не все, — перебивает меня Дельф. — На станции представители разных видов. Без пищи кто-то продержится дольше, кто-то меньше, но для всех с уверенностью могу обещать лишь три недели.
    Я кивнул и продолжил.
    — Получить к этому времени помощь вполне реально, главное чтобы услышали поданный нами сигнал бедствия. А его наверняка услышали. Я в этом уверен. Но кроме голода и жажды нам может угрожать и сам жилой модуль. Автоматика отстрелила его за две секунды до взрыва. Вы знаете, что осколки станции повредили нашу внешнюю антенну. Вполне вероятно, что есть и другие повреждения. Если не куски станции, так ударная волна могла достать нас. Самое безобидное последствие — разгерметизация, потеря кислорода. Мы слишком усердно начали горевать о нашей незавидной доле, совершенно не пытаясь спасти себя. Поэтому я предлагаю следующее. Каждому из вас я выделю сканер для дефектоскопии и сектор осмотра. Задача: обследование помещения, сканирование внешней обшивки модуля, выявление повреждений внутренних конструкций, перепись всего, что может оказаться полезным для выживания.
    — Значит Взбрык, тебя все-таки достал, — говорит Маринг.
    — Я никого не доставал и не достаю! Если кто-то не желает сделать хоть что-то, чтобы продлить свою жизнь…
    — Довольно, — гремит Люч. (Вот чем он мне нравится, так это умением гасить скандалы в зародыше. У меня было много начальников, но такой… впервые.) — Если вопросов нет, займемся делом. В центре контроля Сергей выдаст каждому сканеры и обозначит фронт работ.
    Мне лень, но я встаю из кресла и иду в свою каморку.
    Центр контроля — это громкое, официальное, название небольшой комнатки, где стоят контрольные приборы, датчики, куда стекается вся информация о жизни жилого модуля. Это его маленький мозг. Хотя нет. Это не мозг. Зеркало.
    Через полчаса мы расползаемся по палубам и начинаем обшаривать все закоулки, обнюхивать все стены. Я дал команду компьютеру, чтобы тот прибавил освещение. От результатов осмотра зависит наша жизнь.
    Мне досталось левое крыло третьей палубы.
    Время летит незаметно. День скатился к вечеру. У лестницы на вторую палубу я встречаю Дельфа. Он заметил меня, подходит. Выглядит уставшим. Спрашивает:
    — Как успехи?
    — У меня чисто.
    — У меня тоже. Полный порядок. Это ты правильно придумал. Им нужно чем-то занять голову. Отвлечься. Я сегодня зашел в санчасть… Как раз перед общим собранием. Застал за компьютером Люча. Чем озадачен, спрашиваю. Да так, говорит, проверил результаты последнего медосмотра. Тех, кто остался в живых. Я занялся своими делами. На всякий случай подготовил аппаратуру для реанимации, инъекции, физраствор. Люч ушел, а у меня подозрение появилось. Зачем ему карта медосмотра? Глянул отчет о запрашиваемой информации. Он смотрел молекулярные карты членов экспедиции, структуры ДНК, химические реакции на совместимость материй, показатели аминокислот, биохимические платформы.
    — Хочешь сказать, что Люч искал, кто кого сможет без труда переварить, — говорю я. — Что тут странного? Он должен удержать в руках остатки экспедиции. А какой сейчас вопрос всех интересует больше всего? Пищевая совместимость. Кого-то с голодухи, кого-то со страху. Дернул же черт Дершога за язык… Страх это… Это как обвал в горах. Со временем только нарастает. Если Люч потеряет контроль над ситуацией…
    — Либо Люч по четыре раза просмотрел файлы, либо их смотрели еще трое. Одни и те же файлы запрашивались несколько раз.
    Я вспомнил Маринга и Патакона. Я видел их у компьютера. Одного по пути в библиотеку, другого когда возвращался.
    — И что, полистав твои файлы можно сделать достоверный вывод?
    — Да. Но только медику или химику. Тебе эта информация ничего не расскажет. Это очень сложно для непосвященного.
    «Из коллег в полученной информации смогут разобраться трое: Патакон — он химик, Люч — биолог, и конечно же Дельф. С Патаконом все понятно… Он просто боится за свою шкуру. Он хочет знать, кто для него опасен. Люч — тоже вроде все ясно. Дельф? Зачем он мне все это рассказал? Я всегда относился к нему с симпатией, но сейчас это не имеет никакого значения. Как говорят у нас на Земле, своя рубашка ближе к телу. Господи, только бы не было свары. Мы живы пока доверяем друг другу».
    После осмотра в кают-компании слушаю отчеты. Как будто все в порядке. В посадочных капсулах действительно был трехдневный запас питьевой воды. Двенадцать литровых цилиндров с водой перенесли в каюту Люча. Это очень хорошо. Это просто прекрасно. Значит его авторитет пока что вне сомнений.
    «Время ужинать, — подумал я и улыбнулся своим мыслям. — Ужинать… Что я собираюсь назвать ужином? Универсальную белковую пищевую добавку?»
    Мы сидим в столовой. Смотрю на коллег. Они устали. Это прекрасно. Градус агрессии на сегодня сбит. Сейчас они расползутся по койкам. Мне передают пластиковый стаканчик с серой слизью питательной биомассы. Еще неделю назад ее добавляли в пищу для калорийности. Мы морщились от ее неаппетитного вида, спрашивали можно ли обойтись без нее. Теперь рады, что она осталась. Беру чайную ложку и начинаю маленькими порциями отправлять биомассу в рот. Неспешно рассасываю, тщательно растираю языком по небу. Вся надежда на иллюзию насыщения.
    Украдкой поглядываю на Маринга. Ходили слухи, что на Дильбидоке разбойничающие группы риарвонов пожирали людей, когда те попадали в их лапы. Глядя на Маринга веришь в это очень легко.
    — Ты не хочешь объявить результаты осмотра?
    Поднимаю глаза, смотрю на Взбрыка. Он, конечно, большой кузнечик, но и у него когда-то должен кончиться завод. Боюсь, не доживу до этого светлого дня.
    — Слушай, ты меня действительно достал, — отвечаю я грубо. — Чего ты еще не знаешь? Нашли двенадцать литров воды. Результаты дефектоскопии положительные. Если бы было по-другому, ты бы уже об этом знал и бился головой об стену. Что ты еще от меня хочешь? Чтобы я дал тебе гарантию, что прилета спасательной партии ты дождешься живым и здоровым? Да! Я даю тебе эту гарантию! Но только при одном условии. Если ты заткнешься. А иначе я выдерну тебе лапы. Хоть кто-то будет со жратвой…
    — Сергей, — на этот раз Люч упустил момент и среагировал слишком поздно. — Прекрати. Мы все нервничаем. Нам всем нелегко. Постарайтесь быть снисходительными друг к другу. Если мы начнем злиться друг на друга… Это будет началом конца. Все запомните. Наша сила в единстве. Только сообща мы сможем выжить. Только сообща. — Люч снова смотрит на меня. — Ты мой заместитель. Ты не имеешь права давать волю эмоциям.
    — Извини, — неожиданно и тихо говорит мне Взбрык. — Я действительно психую. Люч прав. В создавшейся ситуации это может быть опасным. Прошу всех простить меня. Мы должны доверять друг другу и не поддаваться панике.
    — Послушайте, — говорит Дершог. Он что-то вспомнил и явно доволен собой. — Как же я сразу не сообразил… Дельф. В санчасти есть ячейки для трупов… В морге. Год назад их заменили новой моделью.
    — Теперь жмурам лежать значительно комфортней, — шутит Патакон, но сам не смеется.
    — Ты прав, — продолжает Дершог, ничуть не смущаясь. — Раньше они работали как обычные морозильники. Сейчас же это полноценные камеры для гиперсна. Так?
    — Значит… нам незачем мучиться, — Взбрык поражен этим открытием.
    Все смотрят на Дельфа. Он молчит. Сложно понять, что происходит в его голове. Или он никогда ранее об этом варианте не задумывался, или же пытается подобрать более мягкие слова, чтобы объяснить нам несостоятельность этой идеи.
    — Теоретически… это возможно, — вздыхает Дельф и облизывает ложечку.
    — А практически?
    — А практически никто никогда этого не делал.
    — Я согласен быть первым, — говорит Взбрык.
    — Подождите, — говорит Люч. Он готов рассмотреть любой вариант на спасение экспедиции. Кажется, этот не самый бредовый. — В чем проблема, Дельф?
    — Проблема в том, что у камер хранения в морге отсутствуют системы контроля и жизнеобеспечения. Они просто не предусмотрены. Сейчас все объясню. Зачем вообще они были разработаны. Если живое существо все-таки не умерло, а находится в глубокой коме, я в состоянии определить это при помощи средств санчасти, анализатором жизни проверить биотоки мозга. Но если у него болезнь «звездного странника», которая возникает из-за частых переходов через гиперпространство… Изменение гравитации, биологического ритма, спектра излучений ближайших звезд… Это очень важно для жизни. Симптоматика — полное отсутствие признаков жизни. Так вот, у меня нет оборудования, чтобы определить эту заразу. Глубокая заморозка такого пациента убьет. Новые модели камер хранения защищают тело от разложения, не прибегая к глубокой заморозке. Смысл в том, чтобы доставить его до настоящей клиники и провести полный спектр анализов. Но нет никакой гарантии, что если в камеру поместить абсолютно здоровый объект и ввести программу хранения, то по прибытии он останется жив.
    — Разве у нас есть другой выход? — спокойно спрашивает Взбрык. — Если наш сигнал бедствия не услышан, мы все равно погибнем. Если же помощь уже на подходе… всего несколько недель, и нас выведут из гиперсна…
    — Программа хранения — это не гиперсон, — уточняет Дельф. — Хорошо. Допустим, камера сработает. Все равно кто-то один должен остаться в активном состоянии. Нужно следить за состоянием тел в камерах, за работой самих камер. Нельзя оставлять аварийный модуль без присмотра.
    — Ну что же, — говорит Дершог. — Пока все будут в отключке, кто-то один, или скажем двое, останутся дееспособными. Пищевой добавки на двоих хватит на более длительный срок, чем на семерых.
    Он сидит напротив меня, и на мгновение я ловлю его взгляд.
    Коллеги молчат. Люч в большой задумчивости. И есть отчего. Особенно от последнего уточнения.
    — С другой стороны… — пространно говорит Взбрык. — Лечь в камеру, не предназначенную для гиперсна, большой риск. Слишком большой.
    «Вот тут ты прав, приятель, — принимаю я его сомнения. — Тот, кто останется контролировать процесс, получит в распоряжение неплохой запас пищи. Охлажденной и прекрасно упакованной».
    — Не будем торопиться, — объявляет свое решение Люч. — Биомасса у нас еще есть. А вариант с камерами хранения нужно всячески обдумать.
    Расползаемся по каютам. На сегодня приключений, сюрпризов и потрясений более чем достаточно. Закрыв за собой дверь, я вытягиваю вверх руки со сплетенными в замок пальцами. Потягиваюсь. Ноги гудят. Подхожу к музыкальному центру, нахожу в меню скрипичный концерт какого-то немца. Включаю. Каюта наполняется тихими звуками. Вообще-то я не ценитель классической музыки. Когда вселялся в каюту, хотел было сразу потереть все файлы, что осталось от прежнего постояльца, но потом решил прослушать. Скрипка понравилась. Оставил. Под настроение очень даже ничего.
    Сажусь на кровать. Готов поспорить на суточную дозу питательной слизи, что сейчас в дверь постучит Дершог. Снимаю ботинки. Валюсь на спину. Конечно, постучит. А значит я прав…
    Еще в столовой я собирался многое обдумать, когда вернусь в каюту. Ничего не получается. Засыпаю почти мгновенно…

    В дверь кто-то настойчиво стучит. Открываю глаза, подскакиваю на кровати. Рука машинально ищет на поясе «шелест». Стук продолжается.
    — Кто там? — Ничего не соображаю, глаза шарят по каюте в поисках чего-нибудь тяжелого. Разводного ключа, куска трубы или в крайнем случае табурета.
    — Сергей, это Люч.
    Странный у него голос… Что-то случилось. Встаю. В трусах и майке подхожу к двери, открываю.
    Люч быстро заходит в каюту, я еле успеваю посторониться.
    — Дельф убит.
    Наверное, я еще сплю. Мне требуется время, чтобы, не задавая глупых вопросов, осознать услышанное.
    — Когда?
    — Его нашли десять минут назад. Смотрю на часы. Половина девятого.
    — Маринг себя плохо почувствовал, — продолжает Люч, — пошел к Дельфу за пилюлями. На стук никто не отозвался. Он решил, Дельф уже в санчасти. Когда Маринг пришел туда, Дельф сидел за компьютером, уронив голову на стол. Клавиатура залита кровью. Рядом со столом на полу лежала крепежная штанга воздуховода. Очевидно, били ей. Маринг — сразу ко мне. Я думаю, нам нужно поторопиться, пока коллеги не увидели труп. Они, конечно, все равно узнают о трагедии, такого не утаишь, но будет лучше, если мы об этом объявим сами.
    — Ты прав, — говорю я.
    В голове проясняется. Быстро натягиваю на себя комбинезон. Мы выходим из каюты. Коридор пуст. Идем в санчасть. Я впереди, Люч за мной.
    Тишину санчасти нарушает лишь мерное тиканье второго эталонного хронометра. Странное это зрелище смотреть на труп коллеги, с которым ты всего четырнадцать часов назад разговаривал по душам. Густая кровь ошметками висит на короткой серой шерсти. Левая лапа висит словно шланг, правая вытянута вперед, лежит на столе. Осматриваюсь. Люч стоит рядом и отрешенно наблюдает за мной. Никакого беспорядка я не вижу. «Что было брать у Дельфа? Наркотики? Они в сейфе. Стоп! Компьютер. Он работал, когда его убили…»
    По коридору кто-то идет. Я и Люч оборачиваемся. В дверях появляется Маринг.
    — Я собрал всех в кают-компании, — уныло говорит он.
    Люч смотрит на меня. Обычно он сам принимает решения, но сейчас… он не уверен в себе. Совершено первое убийство. Это начало анархии. Я его понимаю и готов всячески помогать.
    — Люч, мне кажется, что пора объявить о случившемся, — говорю я. — И было бы неплохо, чтобы после этого ты всех привел сюда. А я пока осмотрюсь.
    На пару секунд Люч задумывается, кивает, и они с Марингом уходят.
    Я снова смотрю на тело Дельфа. Включаю компьютер. Стараясь не испачкаться кровью, ввожу свой служебный код. Системы функционируют нормально. Провожу тестирование. Все в норме. Проверяю протокол операций. Последовательное удаление 694 173 файлов. Время — семь тридцать. «Неслабо… Получается, что Дельф или всю ночь просидел у компа, объем проделанной работы огромен, или встал с утра пораньше. Тогда он сделал что-то для себя важное, что-то, что заставило его действовать, не откладывая на потом». Вспоминаю вчерашний разговор с Дельфом. Он застал Люча за просмотром молекулярных карт членов экспедиции, структур ДНК, химических реакций на совместимость материй. Я видел Патакона и Маринга тоже сидящих за компьютером. Дельф сказал, что пользователи смотрели одни и те же файлы. Пользователей было четверо. Трое известны. Кто четвертый?
    Проверяю перечень удаленных файлов: молекулярные карты членов экспедиции, структуры ДНК, химические реакции на совместимость материй. «Причина? Удаляя файлы, Дельф пытался нас оградить от резни. Логично. Кто-то мог застать его за этой работой, или же он кого-то опередил. Его могли убить со зла. У кого-то могли просто сдать нервы».
    Выключаю компьютер, подхожу к сейфу с медикаментами. Сейф как сейф. Что я рассчитывал увидеть? Люч должен знать код. Кроме него и Дельфа больше ни у кого нет доступа к сейфу. Когда все разойдутся, предложу ему проверить содержимое. Разворачиваюсь. Что это? Под столом лежит блестящая золотая коробочка. Подхожу к столу, нагибаюсь. Занятно. Я знаю чья это вещица.
    В коридоре шум. Быстро прячу золотую коробочку в карман. Поднимаю крепежную штангу, кладу ее в пустую ванночку из-под медицинского инструмента.
    Первым в санчасть входит… конечно же Взбрык. Он замирает едва переступив порог. Сзади напирают остальные. Они полумесяцем обступают труп Дельфа. Молчат. Я стараюсь читать по лицам. Да какие у них лица?! Чудовища из ночных кошмаров. Мордами и то с трудом назовешь. Взбрык как всегда дергается. Похоже вчерашний приступ разума был случайным. Патакон напуган. Маринг… для него труп уже не новость. Люч отвечает за все. Ему жаль, но раз уж ничего не поделать, он не станет убиваться. Дершог кажется равнодушен к происходящему. Немудрено. Он охотник. Убийца. Только… деланное это равнодушие. Он напряжен.
    Появляются едва уловимые проблески мыслей, но я стараюсь не думать, а наблюдать.
    Все молчат. Вид смерти почти всегда магнетичен.
    — Кто это сделал? — бормочет Взбрык.
    Ему никто не отвечает. Все думают о причине.
    — Ну что же… коллеги, — тяжело вздыхая, говорит Люч. — Мы все давно в одной лодке. У нас на всех одна беда. Теперь среди нас убийца. И тоже один на всех. Мне очень неприятно, но это так. Я всем вам верил. Я и сейчас верю вам. Всем. И буду верить до тех пор, пока мы не узнаем кто убийца. Для этого мы должны выбрать того, кто займется расследованием. Того, кому все мы доверим это тяжелое дело. Я предлагаю Сергея. Он более, чем кто либо из нас, оказался выдержан во время пожара, да и после аварии. Он лучше любого из нас знает станцию… знал ее. Кроме того, я не думаю, чтобы кто-то из вас взял на себя ответственность вести следствие.
    Возражений нет, все молча смотрят на меня. Люч удовлетворенно кивает головой.
    — Перенесите тело в морг. — Он разворачивается, выходит из санчасти, делает несколько шагов, останавливается, не поворачивая головы, говорит, обращаясь сразу ко всем.
    — Тот, кто убил Дельфа, — Люч берет короткую паузу, — убил всех нас.
    Он уходит.
    Мы переносим тело в морг. Я открываю ячейку «камеры хранения» выдвигаю поддон, на котором стоит неглубокая ванна из прозрачного пластика. Маринг, Взбрык, Патакон и Дершог опускают тело в ванну. Какое-то время мы стоим молча и смотрим на мертвого Дельфа. Его глаза закрыты, но мне кажется, что он тоже смотрит на нас. Он просто молчит, наверное чего-то ждет. Еще минута — и он скажет, кто его убил.
    Первым уходит Дершог.
    — Сергей, если я буду нужен — я у себя.
    Маринг, Взбрык и Патакон смотрят ему вслед. Я задвигаю поддон. Они оборачиваются, по очереди повторяют слова Дершога и выходят из морга. Все расходятся по своим каютам. Я выхожу последним. Останавливаюсь. Какое-то время стою у порога санчасти.
    «Хорошенькое дело. Я и не заметил, как мою голову засунули в петлю. Еще полчаса назад для этих ребят я был своим в доску… Ну хорошо, не для всех, но для половины из них точно. А еще через полчаса я стану врагом номер один. И уже для всех. Потому что мне придется расспрашивать их, интересоваться где они были сегодня утром, и каждый из них будет думать, что из всей компании я не верю именно ему, потому именно его подозреваю в убийстве. А один из них на самом деле убийца».
    Я иду в свою каюту, сажусь на кровать и пытаюсь проанализировать первые впечатления, догадки, выводы.
    «Дельф лучше всех знал, из чего состоит каждый из нас. Это главный вопрос, который сейчас беспокоит всех. Из-за этого кто-то мог увидеть в нем угрозу. Значит, следующим будет Дершог. Нелогично. Дершог должен быть первым. Среди нас он единственный охотник. Или же он тот самый четвертый? Неизвестно. Известно лишь, что четвертый был. Кто он? Обнаружив труп, Маринг пошел к Лючу. Логично, Люч главный. Маринг убил Дельфа и рассказал Лючу, что нашел труп. Логично. Но почему бы ему не промолчать о своей находке? Так он пытался организовать для себя пусть жиденькое, но алиби. Или они заодно? Люч и Маринг. Команда уже разделилась на группы? Возможно. В одиночку выжить сложнее».
    Блокирую дверь изнутри. Достаю Поваренную книгу, возвращаюсь на кровать. Быстро листаю оглавление, нахожу блюда из ликапана. Дершог, Маринг и Люч могли иметь некоторые виды на его тушку. Прячу книгу на место, снова сажусь на кровать. В голове столько мыслей, и все равноценные, от чего не знаю за какую ухватиться. Останавливаюсь на наиболее правдоподобных, чтобы хоть от чего-то оттолкнуться.
    «Нервы. У кого-то просто сдали нервы. Дельф был весьма добродушным ликапаном, с хорошим чувством юмора. Мог пошутить, надеясь подбодрить собеседника, а тот не понял и треснул его по башке. Почему виновный не сознался? Испугался. А кто ему поверит? Нервы не только у него… У всех нервы…
    Свидетель. Что мог увидеть Дельф? Как кто-то роется в его базе данных? Ерунда. К компьютеру санчасти доступ свободный. Ни Патакон, ни Маринг особенно не прятались, когда я их увидел за компьютером. Со слов Дельфа Люч тоже не сильно испугался, что его застукали. То есть теоретически, конечно, он мог не показать вида, а потом тюкнуть лекаря по голове. Но ни Маринг, ни Патакон даже и не думали скрываться. Они развалившись сидели за столом и рылись в файлах.
    Пища. Дельфа убили, чтобы позже предложить его съесть. Раз такая ситуация с пищей, не думаю, что в конце концов коллеги не согласятся с этим. Это резко сужает круг подозреваемых. Дершог, Маринг и Люч. Маринг нашел тело. Рассказал об этом Лючу… Люч третий раз попадает под подозрение. Это уже не случайность — закономерность. За ним Маринг… Дершог просто хищник. Их подставили?! Я как будто рад этой мыслишке. Зачем? Чтоб отвести от себя подозрение? Зачем? Чтоб совершить следующее убийство? Чтоб посеять панику? Напугать всех и перебить по одному? Сместить Люча с поста «главнокомандующего», со временем убедить коллег сожрать убиенного или приговорить кого-нибудь еще. А что? Хороша версия! Одна тушка есть. Половина ртов накормлена. Для справедливости нужно накормить вторую половину. Как? Провести индивидуальные консультации и приговорить кого-нибудь. Первые возражать не станут, иначе им Дельф не достанется. Кто мог? Я и Дершог. Нет здесь больше кандидатов в лидеры. Я не убивал. Дершог?
    Дершог. Вот тут мы возвращаемся к тому, с чего начали. Вчера он пришел и рассказал мне про книгу. Фактически подтолкнул меня. Кто бы поверил в существовании книги, если бы я не нашел ее… Файлы? Не думаю. Чтобы в них разобраться, нужно специальное образование, а в книге все написано для рядового читателя. Причем без намеков и формул, а открытым текстом. Он мог найти ее сам? Слишком очевиден его замысел. Стоп. Назад. Он рассказал всем о книге и сделал предложение. Если его не осудить, а поддержать, все становятся соучастниками. Это еще большой вопрос, согласятся ли воспитанные, образованные, умные… (были бы людьми — называли бы себя интеллигентами) на такое дело. Хотя… как раз умные и согласятся. Все равно рискованно. А так, все идет само собой. Он подождет, пока каждый сам додумается до этой мысли. Ему лишь останется вовремя сказать вслух то, о чем все думали. Значит Дершог…
    Есть еще один вариант, каким бы нелепым он не казался. Космос штука до сих пор малоизученная. Допустим убийца не из наших. Параллельные миры? Или призрак, душа умершего? Недель семь назад была же какая-то чертовщина в радиорубке. Самому смешно. Начитался книжек… Значит надо доказать, что этого не может быть и больше не возвращаться к этой теме. Есть какие-нибудь проявления… — назовем его условно «гость» — гостя? Нет. Есть какие-нибудь улики? Есть, но не его. Слышал о чем-нибудь подобном? Слышал. Верю? Допускаю. Нет, совсем левая идея. «Не нужно быть суеверным, Дик Сент».
    Улики. Есть по крайней мере две. Штанга крепления воздуховода и золотая коробочка. И еще сейф. Нужно проверить сейф. Там хранятся транквилизаторы, наркотики. Дельфа могли трахнуть по башке, тиснуть транквилизаторы, а позже подсыпать их в пищу. Бери нас потом голыми руками. Хорошая мысль. Только если убийца Люч, равно как Люч и его команда, таблетки не нужно воровать из сейфа. Он знает код. Значит может взять их в любое время.
    Золотая коробочка… Это коробочка Взбрыка. Он постоянно сосал из нее свои фиолетовые шарики. Сластена. Но это еще ничего не доказывает. Он мог потерять ее до взрыва. Ее могли украсть и позже подкинуть.
    Штанга крепления воздуховода. Это, пожалуй, самое интересное. Нужно обойти жилой модуль и проверить, где не хватает штанги. Потом сопоставить, кто какой сектор модуля осматривал, и, возможно, появится ниточка».
    Встаю с кровати, подхожу к угловому шкафу. Открываю верхнюю дверцу. Запускаю руку под стопку маек, достаю «Бульдог», — короткоствольный, пятизарядный пистолет, барабанного типа, появление которого было вызвано изобретением велосипеда. Месяц назад, когда к нам приходил транспорт, я встретил своего школьного приятеля Виктора, служившего на транспортном звездолете вторым пилотом. Он знал о моем хобби, любви к старинному оружию. «Бульдог» и дюжину патронов к нему он выменял у водителя погрузчика на три бутылки ирландского виски на какой-то далекой планете, где они стояли на мелком ремонте. Убойной силы «Бульдога» вполне достаточно, чтобы пробить легкий скафандр, но мало, чтобы повредить мягкую внутреннюю обшивку космической станции. Так что при необходимости я смогу смело палить, не опасаясь, что вакуум разорвет модуль в клочья.
    Расстегиваю одну пуговицу, засовываю пистолет под ремень комбеза. Теперь можно идти на осмотр.
    Поднимаюсь на третью палубу. Здесь, конечно, теплее, чем на первой, но все равно прохладно.
    Жилой модуль представляет из себя толстый диск, похожий на головку сыра. Первая палуба — библиотека, расходные материалы в небольшой кладовке, три мини-лаборатории, эталонный склад образцов грунта и проб атмосферы. Вторая — жилые каюты, столовая-кухня, санчасть, кают-компания, центр контроля и жизнеобеспечения. Третья — технические отсеки: генератор блока искусственной гравитации, электрическая подстанция, вентиляционные фильтры, энергоустановка, стыковочный шлюз, посадочные капсулы, зонды-разведчики.
    Вдумчиво осматриваю отсек за отсеком: «Пожалуй, я обожду с опросом коллег. Они, и среди них убийца, ждут, что я сходу возьму всех в оборот. А я не беру. Почему? Знаю что-то? Догадываюсь? И вообще чем я сейчас занят? Что задумал? Пусть почувствуют себя неуютно. А с ними и убийца. Может он сделает неосторожный шаг, проявит себя… Или пришибет меня? Нет, не думаю. Не хочу думать. Боюсь. Боюсь поверить, что убийство Дельфа — часть хладнокровного плана…»
    Генераторная, подстанция, вентиляционные фильтры… С порога вижу вырванный с мясом кронштейн. Именно не сорванный, а вывороченный. Кто-то крутил его, пытаясь переломить крепежное ухо.
    Я выхожу из отсека фильтров системы вентиляции, стою в задумчивости возле закрытой двери, из-за поворота выходит Взбрык.
    Заметив меня, он замедляет шаг.
    — Что-то случилось? — настороженно спрашивает Взбрык.
    — Умгу… Дельфа убили.
    — Сергей, твои шутки неуместны…
    — А что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, не давая ему договорить и опомниться.
    — Ничего… — как ни в чем не бывало отвечает Взбрык. — Конечности затекли. Решил размяться.
    — А почему здесь?
    — А где еще? На первой, палубе холодно. На второй… все и без меня на взводе. Начну маячить — не выдержит кто-нибудь. А нам ведь истерика не нужна, правда? А здесь тихо, свободно. Я никому не мешаю. Как следствие? Есть уже какие-нибудь предположения?
    — Есть, — говорю я и начинаю играть. — Есть улики. По крайней мере две.
    — Ты знаешь, кто убийца?
    Такое ощущение, что от волнения он сейчас захлебнется воздухом.
    — А у тебя предположения есть? — спрашиваю я.
    — Нет. Нет у меня предположений. Страх у меня есть. А предположений нет.
    — Страх… он у всех есть, — я стараюсь говорить тихо. — Только разный он у всех, страх. Твой страх и мой. Я сомневаюсь, что ты с этим страхом поперся на третью палубу, лапки размять. Ты что-то искал? Или кого-то? Сам расскажешь или…
    — Расскажу-расскажу. Тебе расскажу.
    Взбрык положил мне на плечо лапу и придвинул свою морду почти вплотную к моему уху. Я чуть было не отдернул голову, но, слава богу, сдержался.
    — Тут такое дело… — вкрадчиво начинает рассказывать Взбрык. — Я сидел в санчасти, за компьютером. Сначала свои результаты последнего медосмотра проверил. Потом поискал информацию о том, как долго визийцы могут прожить без пищи, какие именно изменения происходят, какие симптомы. У нас ведь от голода перестраивается структура мозга. Мы деградируем, если долго обходимся без пищи. Становимся примитивней. Самое неприятное, что вылечить это практически невозможно. Потом я решил проверить не соврал ли Дершог, рассказывая о тушеном артулунке. Он балагур известный. Признаться, я до последнего момента верил, что это розыгрыш. Думал хочет коллега Дершог нас попугать. Но мне эта шутка не показалась остроумной. Я собрался изучить молекулярную совместимость биологических видов. Если бы я смог доказать, что Дершог сказал неправду, не только бы Патакон успокоился, все бы успокоились. У Дельфа оказалась приличная база данных… Лучше бы я не смотрел файлы. Дершог на самом деле, теоретически конечно, может съесть Патакона. То есть его организм в состоянии переварить и усвоить плоть артулунка.
    Взбрык замолчал и посмотрел на меня преданными глазами. Я подождал несколько секунд, но когда понял, что продолжения не последует прошептал так же вкрадчиво:
    — Замечательно. Только кто убил Дельфа? Взбрык сильно удивился этому вопросу.
    — Откуда мне знать?
    — Так какого лешего ты мне рассказал эту сказку? — уже не заботясь о шепоте спросил я.
    — Ничего себе сказка… Ты что, не понимаешь, что Патакон — потенциальная жертва?
    — В морге лежит не потенциальная жертва, а реальная. Или если Дершог потенциальный, как ты говоришь, потребитель Патакона, то он может быть реальным убийцей Дельфа?
    — Странная у тебя реакция, — как будто обиделся Взбрык. — Я бы на твоем месте задумался.
    — Над чем? — уже спокойно спросил я. — Я вам не сторож. Не судья. Люч, который, если ты не забыл, здесь что-то вроде президента, поручил мне постараться разобраться с убийством Дельфа. Постараться, понимаешь? Я инженер, а не сыщик. Вы с Патаконом громче всех орали, что оружие нужно выбросить за борт. Оно вам угрожает. Его выбросили. Так что ты теперь от меня хочешь? Чтобы я часовым встал у твоей каюты?
    — А почему ты исключаешь Дершога из списка подозреваемых?
    — А с чего ты взял, что я его исключаю?
    Взбрык замолчал, а я задумался: «Вот и нашелся четвертый, кто рылся в компьютере. Возможно, он тогда и треснул Дельфа по голове. А теперь рассказал мне сказку, про Дершога. Возможно, он там потерял свою коробочку. Но как? Выронил из кармана или обронил в пылу схватки?»
    — Извини, — прервал мои размышления Взбрык. — Не нужно мне было это говорить. Нехорошо получилось. Но я действительно растерялся, когда узнал, что Дершог сказал правду. Я думал, что он как всегда шутит.
    — Бывает, — сказал я. Мне показалось, Взбрык сейчас был искренним. — На Дершога достаточно просто посмотреть, чтобы испугаться. Не бери в голову.
    — Легко сказать. Среди нас убийца. Я даже представить не могу, кто это может быть. Про кого не подумаю, в голове не укладывается. Все приличные, образованные, хорошо воспитанные ученые с галактическим именем…
    — А как же Дершог? — перебил я.
    — Я и ему верю. Просто как-то неожиданно выяснилось то, что раньше и в голову не приходило.
    — Ты прав, — соглашаюсь я. — В голове не умещается. Они ели артулунков, когда Дершог проходил стажировку в спектральной обсерватории на Гольтикапе. Артулунки, населяющие Гольтикапу, неразумны. То, что они могут быть разумны, Галактика узнала через восемь лет, после того как звездные разведчики прилетели на Цыкип и вступили с ними в контакт. Это то же самое… Твои любимые шарики делают из маленьких жучков, верно?
    — Из хиликов, — кивнул головой Взбрык.
    — Представь, через год выяснится, что есть планета, где эти жучки строят заводы, изучают вселенную, играют в преферанс маленькими картами. Ты же не станешь из-за этого с собой кончать. В лучшем случае откажешься от лакомства.
    — Да… Ты прав, — Взбрык вздохнул. — Чувствую, доконает меня этот голод. Нервы уже никуда не годятся. Если ты не против, я пойду к себе.
    Взбрык пошел дальше по коридору, а я посмотрел ему в след.
    «Занятная получилась беседа. Я ведь не просто так завел разговор о его сладостях. Если бы он был виновен, должен был бы насторожиться. Давно бы уже хватился коробочки. Крепежная штанга из отсека вентиляционных фильтров… Этот сектор осматривал Взбрык. Сначала мне показалось, что он испугался, увидев меня возле отсека, но позже… Нет, не думаю. Плохой он актер. Да и с выдержкой у него слабовато… Не думаю. Значит, его кто-то хотел подставить. Специально подбросил улики. Возможно. Но не нужно торопиться с выводами. Для начала не мешало бы выслушать остальных. Позже. Еще потяну время».
    Обследовав третью палубу и не обнаружив больше ничего относящегося к делу, я побрел в столовую. Благо уже было время обеда. Все сидели за общим столом и с некоторым отрешением в глазах болтали о пустяках, ждали меня. Я сел за стол, Люч отмерил каждому его порцию. В какой-то момент я почувствовал, что все с еле уловимым волнением смотрят на меня. Я за себя порадовался — не ошибся, выбрав тактику выжидания, — и как ни в чем не бывало продолжил трапезу.
    Первым из кухни вышел Взбрык. Я окликнул его, попросил дать консультацию по одному математическому вопросу. Все оторвались от питательной слизи, проводили меня взглядами. Проходя мимо Люча, я громко поблагодарил его за прекрасный обед, а украдкой шепнул, чтоб через пять минут он зашел ко мне. Мы прошли в мою каюту. В ожидании Люча я начал занимать Взбрыка расспросами о том, в каких отношениях они были с Дельфом, он неспешно отвечал. Когда в каюту вошел Люч, Взбрык чуть ли не подпрыгнул на месте. Насколько я был объективен, утверждать не могу, но лапки у него начали заметно подрагивать. Мне даже страшно представить, о чем он подумал в этот момент.
    — Теперь скажи мне вот что, — перешел я к главной теме. — Ты когда последний раз лакомился шариками?
    — Перед обедом, — ничего не понимая, ответил Взбрык. — А что? — Тут он как будто о чем-то догадался и улыбнулся. — Постойте, вы хотите сказать, что я, скотина такая, должен был раздать их коллегам? Это бессмысленно. Никто из вас не станет есть хиликов. Это невозможно в принципе…
    — Не нужны нам твои конфеты, — прервал я визийца. — Ты носишь их в красивой золотой коробочке?
    — Носил, — поправил Взбрык.
    — Почему носил?
    — Я потерял ее.
    — Давно?
    — Думаю во время аварии. Такая суматоха была… я даже и не искал ее. Наверное, сгорела вместе со станцией.
    — Она не сгорела.
    Я протянул Взбрыку подарок его матери. Глаза визийца засветились. Он протянул ко мне лапку и, взяв золотую коробочку, поцеловал ее.
    — Откуда она у тебя?
    — Я нашел ее в санчасти.
    Взбрык замер. Не знаю о чем он в тот момент думал, но то, что думал усиленно, было вне всяких сомнений. Люч все понял, но молчал. Здесь я был главный.
    — Ты… ты хочешь сказать, что это я убил Дельфа? — выдавил из себя Взбрык.
    — Я хочу услышать, что ты скажешь о находке.
    — Мне нечего сказать.
    — Но ты понимаешь, что находка не в твою пользу?
    — Понимаю.
    — Второй вопрос. Что ты делал час назад на третьей палубе?
    — Я же тебе уже говорил. Хотел пройтись, размять конечности.
    — Ты как будто испугался, когда увидел меня возле отсека с вентиляционными фильтрами.
    — А почему я должен был испугаться?
    — Потому, что крепежная штанга воздуховода, которой убили Дельфа, была оторвана в отсеке вентиляционных фильтров. Вчера это был твой сектор для осмотра. Тебе было необходимо орудие убийства. Ты припрятал штангу, а утром поднялся и забрал ее.
    — А почему это свидетельствует именно против меня? — спрашивает Взбрык. — Тебе просто нужен убийца. Вам всем нужен убийца. Может, это ты оторвал штангу? Может, это ты подбросил мою коробочку для сладостей к телу Дельфа? Ведь никто из коллег ее не видел. И Маринг ее не видел.
    — Маринг? — я действительно удивился.
    — Да, Маринг. Мы расспрашивали его об убийстве. Он нам все рассказал.
    — Он мог намеренно умолчать, зачем всем знать об этом…
    — Все равно твои обвинения бездоказательны.
    — Я тебя еще ни в чем не обвинял. Просто задал несколько вопросов.
    — Значит, я могу идти?
    — Если тебе нечего добавить, конечно можешь.
    — Мне нечего добавить.
    Взбрык быстро выходит из каюты. Мы смотрим, как за ним закрывается дверь.
    Люч неспешно проходит к столу, садится в мое рабочее кресло. Я блокирую дверь, забираюсь на кровать с ногами, сажусь по-турецки. Голова… нет, она не болит, ощущения скорее похожи на сотрясение мозга. Сижу прислонившись к стене, чуть запрокинув голову назад.
    — Зачем ты его так напугал? — спрашивает Люч.
    — Хочу, чтобы он был осторожнее.
    — Если он будет напуган, это не значит, что он станет осторожным. Теперь он будет шарахаться от каждой тени.
    — Вот именно. Будет. Будет более внимательно относиться к своим поступкам и словам. Постарается больше не давать повода для подозрений. Тем самым станет просто осторожнее. Значит, у него появятся лишние шансы выжить.
    — Может ты и прав, — соглашается со мной Люч. — Я так понял, у тебя уже есть какие-то соображения?
    — Возможно.
    Я молчу, собираюсь с мыслями, пытаюсь все вспомнить.
    — Вчера днем ко мне зашел Дершог, — говорю я. — Он был немного расстроен произошедшим в кают-компании. Мы с ним обсудили эту историю, я постарался его как-то ободрить. И тут он мне говорит, что на станции, в библиотеке, есть одна книга. Как она называется, он не помнит. В этой книге описаны рецепты приготовления блюд из всех разумных существ галактики…
    — Да… — задумчиво говорит Люч. — Припоминаю. Что-то такое было.
    — Дершог сказал, что мне эту книгу лучше найти и убрать подальше, пока ее не нашли другие. А иначе тут такое начнется… Сам он не рискнул бы ее взять. На него и так все косятся. Особенно на его зубы. Я ему не сильно-то и поверил, но решил проверить. Если книга существует, ее действительно лучше спрятать подальше.
    — Так вчера в библиотеке ты ее искал?
    — Да. И знаешь, что самое интересное? Пока я искал книгу, в библиотеку заходили Взбрык и Патакон… Ну и ты, конечно.
    — Хм-м… — Люч улыбается. — Ты хочешь сказать, что мы приходили искать книгу?
    — Не перебивай. Я просто рассказываю тебе, что было до убийства, что после. Так вот… когда я проходил мимо санчасти, то видел сначала Патакона, а позже Маринга, сидевшими за компьютером. Что-то они там искали. Когда мы осматривали жилой модуль, я встретился с Дельфом, наши сектора были рядом. Он рассказал мне, что застал тебя в санчасти за компьютером. Поинтересовался, что же ты там такое искал — оказалось ты смотрел файлы структур ДНК членов экипажа станции, биохимических платформ, аминокислот, совместимости материй… Кроме тебя этим же интересовались Маринг, Патакон и Взбрык. Теперь Дельф мертв.
    Я замолчал. Люч смотрит на меня. Не пойму то ли задумался, то ли ждет, что я скажу что-то еще.
    — Ты от меня хочешь услышать объяснения? — спрашивает Люч.
    — Может и не объяснения, но… было бы неплохо хоть что-то услышать.
    — Я действительно просматривал названные тобой файлы. После неосторожности Дершога, я решил проверить говорит он правду или нет. Теоретически конечно.
    — Взбрык сказал мне то же самое про себя.
    — Я нашел нужные файлы, — продолжает Люч, — а Дельфу соврал, чтобы зря не нагнетать обстановку. Сам видел, как все восприняли рецепт Дершога. Мне больше нечего добавить.
    — А мне от тебя больше ничего и не нужно. Сегодня утром, когда вы с Марингом ушли из санчасти, я нашел коробочку Взбрыка. Естественно никому не сказал, как пока что и не спешил с опросом коллег. В первую же очередь я решил осмотреть модуль, постараться найти, откуда взялась крепежная штанга, которой убили Дельфа. Я нашел место. Ее оторвали в отсеке с вентиляционными фильтрами. Этот сектор осматривал Взбрык. Когда я вышел из отсека, то чуть ли не столкнулся с ним. На вопрос: «Что ты здесь делаешь?» — он ответил, что решил размяться. Мол, тут посвободнее, а для коллег спокойнее. Остальное ты слышал.
    — Прекрасно, — сказал Люч. — У тебя всего четверо подозреваемых. Я, Взбрык, Маринг и Патакон. Все улики против Взбрыка. Как кандидат он почти идеален. Пуглив, невыдержан, я бы даже сказал вспыльчив… Убить мог из страха за свою жизнь. Чем не мотив? Но улики, как на подбор, одна нелепее другой. Это наводит на мысль, что его кто-то пытается подставить, а тебя пустить по ложному следу.
    Какое-то время мы молчим.
    — Где сейчас эта книга? — спрашивает Люч.
    — Я ее спрятал.
    — Хотелось бы взглянуть. Действительно там то, о чем ты говорил? Хотя… нет. Не нужно. Не дай бог кто-то увидит или узнает… Нас может утопить даже маленькая волна. Кто знает о книге?
    — Я, ты и Дершог.
    — Это хорошо. Пусть так и остается.
    «Черт! Почему мне кажется, что он действительно доволен тем, что про книгу знаем только мы трое? Это невыносимо! Как могут следователи жить, постоянно подозревая людей в убийстве, при этом прекрасно понимая, что большинство из них окажутся невиновными».
    — Дельфа убили около восьми часов, — говорю я. — Я проверил протокол операций. Он удалил все файлы имеющие отношение к молекулярной, химической, клеточной и пищевой составляющей биологических видов находящихся на модуле.
    — Похоже, он поверил в слова Дершога. Или решил, что в них поверят коллеги и хотел подстраховаться. Самый разумный шаг, который был сделан на модуле за последние три дня.
    Люч ушел. Я какое-то время просто сижу и ни о чем не думаю. Но не долго. С тоской задумываюсь о шампуре шашлыка, бутылке «Алазанской долины» и паре мясистых помидорчиков. В животе начинает булькать. Как же хочется есть…
    Чтобы хоть немного отвлечься, я иду в кают-компанию. У нас хорошая видеотека. По пути раздумываю, что бы посмотреть… Наверное, комедию. Нужно отогнать дурные мысли. Из кают-компании доносятся голоса птиц. Там кто-то уже слушает звуки природы. Не беда, надену наушники. По характерным бликам у правой стены угадываю работающий голографический симулятор.
    Так и есть. В дальнем левом углу сидит Маринг. Только он сидит не в кают-компании, а у камня, на берегу реки. В десяти метрах от него стена леса. Пейзаж явно фиотерский. Хорошая планета — правда аборигены там слишком бестолковые — от того и тоскливая. Природа очень похожа на Землю.
    — Не помешаю? — спрашиваю с порога.
    — Проходи, — отвечает Маринг.
    — Костерка не хватает.
    Маринг берет с пола, а точнее с травы, пульт, набирает несложную комбинацию цифр, вытягивает руку с пультом перед собой, и рядом с ним возникает костер. Языки пламени танцуют свой магический танец, искры летят вверх. Маринг настраивает звук, сучья начинают мелодично потрескивать. Ощущение реальности окружающего мира стопроцентное. Прежде чем сесть рядом, пытаюсь ногой отшвырнуть в сторону небольшой камень. Прекрасно понимаю, что он ненастоящий, что его нет в кают-компании, но рефлексы делают свое дело.
    — У тебя есть ко мне вопросы? — устало спрашивает Маринг и тут же отвечает: — Я был вчера в санчасти, листал файлы в компьютере.
    — Смотрел последние анализы?
    — Нет. Меня заинтересовало, насколько мог пошутить Дершог, а насколько сказать правду. Не конкретно про артулунков, а в принципе.
    — Ну и как?
    — Я не химик, но… насколько я понял, теоретически это возможно. Ты, наверное, меня подозреваешь… Правильно. Ведь это я нашел тело. Свидетелей нет. Тюкнул Дельфа по голове, а сам бегом к Лючу, кричать что убили.
    Я молчу. Честно говоря, мне просто нечего сказать. Я устал от версий за и против. У меня вообще складывается впечатление, что если сейчас возникнет необходимость доказать вину любого в убийстве Дельфа, я это сделаю не напрягаясь. А через пять минут так же легко смогу доказать обратное. Я сделал правильный выбор, когда поступил в радиоэлектронный институт, а не в юридический.
    В дверях появляется Патакон. Останавливается. Смотрит на нас и сопит. Мы с Марингом молчим. Патакон молча проходит к столу с шахматами, садится в кресло.
    — Никто не желает партию?
    Маринг отрицательно качает головой. Патакон начинает расставлять фигуры. Я встаю, подхожу к столику, сажусь в кресло напротив.
    — Какими будешь играть?
    — Все равно.
    — Тогда мой белые, — говорит Патакон и перемещает коня с g8 на f6.
    Я двигаю пешку с d2 на d4. Патакон играет хорошо, это все знают. Честно говоря, я даже и не собираюсь выигрывать. Первую партию я ему быстро проиграю. Нет, не в лоб, конечно, сделаю вид что задумал пакость, а она не получилась. Нужно хоть немного поднять артулунку настроение. А вот вторую… мы еще посмотрим, чья стратегия сильнее.
    Через час достаточно вдумчивой игры счет два один в пользу Патакона. Я так увлекся игрой, что искренне и близко к сердцу принимаю поражения. Патакону кажется все равно, выигрывать или проигрывать, он получает удовольствие от самой игры. От комбинирования ходов, от предугадывания ситуаций. Игра ради удовольствия. Я всегда завидовал людям, умеющим спокойно смотреть на мир. Без истерики и эйфории.
    — Что ты делал в санчасти? — спрашиваю я, делая короткую рокировку.
    — Когда? — невозмутимо спрашивает Патакон.
    — Вчера.
    — Давление мерил.
    — Тебя видели за компьютером.
    — Когда?
    Ловлю себя на неожиданном приступе гнева. Осторожно делаю глубокий вдох. Беру себя в руки. Успокаиваюсь.
    — Вчера.
    — Кто?
    — Я.
    — Информацию искал.
    Патакон отступает слоном. Ой-ой-ой. Какую бяку он мне приготовил…
    — Какую информацию? — спрашиваю я и отступаю ферзем.
    — Может меня съесть Дершог или подавится.
    — Ну и как?
    — Этот не подавится.
    — Боишься?
    — Опасаюсь. А ты не боишься?
    — Я — нет.
    — А зря. Таких, как ты, на него троих надо.
    — Значит, ты всерьез веришь в угрозу своей жизни?
    — Дельф тоже не верил.
    — Но его же не съели.
    Патакон поднимает глаза и смотрит на меня как всегда спокойно, но в последнее время еще и немного грустно.
    — А откуда ты знаешь? Может, ему кто-то уже ноги обглодал. Ты что проверял тело?
    — А с чего ты взял, что кто-то должен обглодать ему ноги?
    — Кто-то же должен иметь с ним молекулярную и биохимическую совместимость.
    — Совсем необязательно, что кто-то из наших.
    — Необязательно, — соглашается Патакон. — Шах.
    Взбрык почти вбегает в кают-компанию. Мы с Патаконом поворачиваемся в его сторону, Маринг, заслышав шум, открывает на несколько секунд глаза и, увидев, кто пришел, снова закрывает их.
    — Вот вы где… — говорит Взбрык. — А я по интеркому ищу, нет никого в каютах… — и садится рядом с Патаконом.
    Я хмыкаю. Вывожу короля из-под удара. Сейчас начнет давать советы…
    Так и есть. Через шесть ходов Взбрык предлагает срубить моего коня. Патакон на советы не реагирует. У него своих идей полно.
    Проходит еще десять минут, я таки проиграл партию. Нелепо проиграл. Но ничего уж не поделаешь.
    — Будешь играть? — для приличия спрашиваю Взбрыка.
    — Плохо играю.
    Патакон встает из кресла.
    — Расставляй, — говорит он и выходит из кают-компании.
    Я расставляю фигуры. В коридоре слышатся голоса. Взбрык настораживается. Смотрит в коридор но, похоже, ему не видно разговаривающих, и плохо слышно о чем они говорят.
    Входит Люч.
    — Какие новости, капитан? — спрашивает Взбрык.
    — Новости есть, — говорит Люч и идет к шахматному столику,
    Я смотрю на него, Маринг встает с травки, подходит к нам.
    — Хорошие или плохие? — уточняет Взбрык.
    — Сейчас все соберутся, и я объявлю.
    — В чем дело, адмирал? — от порога гремит Дершог. — Зачем ты просил меня прийти?
    — Сейчас вернется Патакон и вы все узнаете. Посиди пока.
    — А куда он пошел? — не унимается большой кузнечик.
    — По нужде. Что ты такой нетерпеливый?
    Взбрык обижается. Встает. Начинает прохаживаться по кают-компании.
    Признаться, нам всем не терпится узнать, что там за новость. Мы все надеемся, что наш сигнал услышан, к нам идет помощь. Но откуда это знать Лючу…
    В коридоре снова слышится шум. Мы оборачиваемся к двери. В кают-компанию вбегает Патакон, открывает рот, что-бы сказать что-то, но замечает Дершога и замирает. Его глаза из настороженно напуганных превращаются в напугано растерянные.
    — Что случилось? — Люч напуган ничуть не меньше. Патакон смотрит на Дершога, потом на Люча, снова на Дершога. Неприятное ощущение необъяснимого страха появляется и у меня. Чувствую во рту металлический привкус, маленькие мурашки пробежали по щекам и шее.
    — В морге кто-то есть, — наконец смог выдавить из себя Патакон.
    — Кто есть… — Люч медленно поднимается из кресла. — Все здесь… Что ты несешь…
    — Я шел мимо. Вдруг слышу… шум. Остановился, прислушался. Слышу тихий лязг металла. А потом точь-в-точь как шум поддона, когда его выдвигают из морозильника.
    — И ты решил, что это я мертвеца глодаю, — говорит Дершог, догадываясь о причине столь странного взгляда.
    — Может, тебе показалось? — Люч понимает состояние Патакона. Ему сейчас что угодно привидится.
    — Я еще не сошел с ума! Там кто-то есть! Спорить можно до бесконечности.
    Люч выходит из кают-компании первым, за ним Дершог и Патакон. Взбрык судорожно смотрит то на меня, то на Маринга. Маринг спокойно стоит рядом со столиком. Я встаю, иду следом за всеми. Взбрык обгоняет меня. Марингу ничего не остается, и он лениво идет за нами. У меня в голове снова появляется идиотская мысль, которую я всего несколько часов назад выгнал взашей, доказав, что этого не может быть.
    Прибавляю шаг.
    В санчасть мы вваливаемся почти одновременно, лишь Маринг немного отстает. Еще несколько шагов, и мы в морге. Нас всех в полном смысле слова прошибает столбняк…
    Нижняя левая ячейка открыта, поддон с ванной наполовину выдвинут. Из ванной поднимается жидкий парок охладителя. Первым в себя приходит Дершог.
    — Если ни у кого нет других идей, я бы предложил обшарить жилой модуль еще раз.
    — Кого ты надеешься найти? — спрашивает Люч.
    — Того, кто выдвинул поддон.
    — А когда ты пришел в кают-компанию? — спрашивает Патакон.
    Мы смотрим на Дершога. Вопрос для Патакона вполне уместный. Вот только Дершог не мог быть в морге. Он появился сразу же за Лючем, как только тот поговорил с Патаконом и вошел в кают-компанию. Он, конечно же, мог выдвинуть поддон, но только не в тот момент, когда Патакон проходил мимо санчасти.
    — Он пришел сразу после того, как ты вышел, — отвечаю я за волка.
    Патакон в растерянности. Судя по всему, единственный, кого он заподозрил, оказался вне подозрений.
    Я до конца выдвигаю поддон, осматриваю тело Дельфа. Все на месте. Теперь коллеги с некоторым удивлением смотрят на меня. Дершог… Дершог как раз спокоен. Он понимает, что осматривая Дельфа я, во-первых, успокаиваю Патакона и Взбрыка, во-вторых, просто проверяю версию, пусть и абсурдную.
    «Но, черт возьми, даже если предположить, что Патакон с перепугу услышал то, чего не было, то кто тогда выдвинул поддон? Хотя… Это мог быть кто угодно и времени у него было предостаточно. А Патакон всего лишь увидел тело. Остальное он просто дофантазировал, чтобы ему поверили. Тогда остается узнать сущую малость: зачем Патакона занесло в морг, если он собирался идти по нужде? Господи, с каждым часом новые загадки. Если не опухну с голоду, сойду с ума от размышлений».
    Через полчаса мы сидим в кают-компании. Голографический симулятор превратил ее в небольшую лесную поляну, где-то в горах. В дальнем левом углу журчит ручей, на ветвях щебечут птицы, солнце выползает из-за горизонта.
    Сидим молча.
    «Что произошло в морге? Скорее всего, чья-то шутка. Кто-то развлекается со скуки. Кто? Только Дершог. Остальные слабоваты для таких шуток. Но Патакон клянется, что слышал шум».
    — Люч, ты грозился ошарашить нас новостью, — напоминаю я.
    — Да-да, — оживляется Взбрык. — Мы действительно забыли об этом.
    Люч ерзает в кресле, усаживается поудобнее. Посреди лесной горной поляны широкое шаргашское кресло выглядит, конечно, диковато.
    — Новостей две, — говорит Люч.
    — Одна плохая, другая хорошая? — спрашивает Маринг.
    — Действительно одна новость хорошая, вторая… А о второй вы наверное давно догадывались сами. Итак первая. Наш сигнал услышан.
    Люч берет паузу. Мы молчим. Мы просто не можем реагировать. Слабость, нервное перенапряжение. А теперь облегчение. Смерть, вроде как откладывается.
    — В это трудно поверить, но мой компьютер смог зафиксировать слабый сигнал. Всего один раз. Это обрывок радиограммы, которую они очевидно постоянно повторяют. Нас услышал звездолет Торговой федерации «Меркурий». Он изменил курс и идет к нам. Но он придет не раньше чем через пять недель.
    — Это вторая новость или будет еще хуже? — спрашивает Дершог.
    — Это вторая новость.
    — А тебе мало? — сквозь нервный смешок спрашивает Взбрык. — Тебе этого мало?
    — Мне этого достаточно, — спокойно отвечает Дершог. — Мне достаточно того, что нас услышали и к нам идет помощь. Пищевая добавка у нас еще осталась. Мало конечно, но на пять недель можно постараться растянуть.
    — Чего там на пять недель растягивать? — срывается Взбрык. — Мы же считали, у нас на четыре недели и то с трудом хватит. А тут пять…
    — А я согласен, — говорит Маринг. — Пять недель протянуть можно. Тяжело, конечно, но выхода нет.
    — Я тоже согласен, протянуть можно, — говорит Патакон. — По крайней мере попробуем.
    Щебетание птиц становится более мелодичным, ручей журчит тише. Мы сидим полукругом. Я уже минут двадцать думаю, что для нас будет лучше: запереться по каютам или как можно чаще собираться вместе.
    Дершог поднимается с поваленного дерева, неспешно подходит к большому камню, прислонившись спиной к которому сидит Патакон. Артулунк лишь поворачивает голову в его сторону. Таркар садится рядом.
    — Извини, — говорит Дершог. — Вчера я не подумал, когда…
    — Я понимаю, — отвечает Патакон. — Действительно есть разница между теми артулунками, что на Гольтикапе, и нашей цивилизацией. Разница даже не в разумности. Это разные ступени биологического развития. Треть Галактики считает, что человек произошел от обезьяны. Но никому и в голову не приходит дать обезьянам избирательное право.
    — А что с поддоном? — громко спрашиваю я. — Коллеги. Если это шутка, я готов вместе со всеми посмеяться, но впредь не надо так шутить. Я допускаю, что кто-то выдвинул поддон, чтобы напугать коллег. Пусть не со зла, а так… чтоб встряхнуть нас. Но Патакон, ты не мог услышать звук выдвигаемого поддона. В тот момент все были в кают-компании.
    — Ты решил, что я все это придумал? — спокойно спрашивает Патакон. — Я же не сказал, что шумел кто-то из нас.
    — А кто еще мог шуметь?
    — Откуда мне знать. Может души с погибших планет…
    — Каких еще планет? — встревает Взбрык. — Здесь нет никаких погибших планет.
    — У нас на Цыкипе все знают, что души с погибших планет блуждают в космосе и мстят за свою смерть. Души погибших во время аварии могли притянуть к себе души с погибших планет. Через мгновение после смерти они могли попросить у них помощи.
    — Но мы не виноваты в аварии на станции, — возмущается Взбрык. — За что нам мстить?
    — Они прилетели на зов погибших. Пусть в их смерти виновно провидение. Но кто-то убил Дельфа. Может они, а может кто-то из нас. Сейчас они забрали его душу и будут продолжать мстить.
    Взбрык вертит башкой, ища испуганными глазами у нас поддержки. Но мы молчим.
    — Хорошая легенда, — говорит Люч. — На планетах пояса Ориона существуют похожие.
    Через час мы отправились ужинать. Поскольку теперь мы почти знали день, когда к нам придет помощь, мы решили урезать свои пайки. Урезать до минимума. И все равно получалось, что последние два дня нам придется не заходить на кухню.
    Вернувшись в свою каюту я прячу пистолет под подушку, не раздеваясь ложусь на кровать и предаюсь невольным фантазиям о спасении. К нам летит звездолет Торговой федерации. Нам придется сильно поголодать, но это шанс. Сон подкрался ко мне незаметно…

    Я проснулся около десяти часов. Проснулся сам, без будильника, но даже после этого мои глаза закрывались. Мне снова хотелось заснуть. Голова гудела от голода. Сделав над собой усилие, я все-таки поднялся с кровати. Чтобы побороть приступ лени я заставил себя не трогать пульт, а включить музыкальный центр, нажав кнопку на панели. Звук погромче, каюта наполняется забойной мелодией способной поднять мертвого из могилы. Звукоизоляция в каютах хорошая, я не боюсь шуметь.
    — Приглашаю коллег в столовую, — бурчит из интеркома Люч.
    Очевидно, у него тоже болит голова. Нет, я не испытываю радости от этого. Скорее меня воодушевляет схожесть с окружающими в ощущениях.
    Не выключая музыки выхожу из каюты. Вспоминаю про пистолет. Возвращаюсь, перед тем как спрятать его под комбинезоном, проверяю барабан.
    Сегодня я первый за столом. Жду коллег. Сначала приходит Взбрык, потом Дершог, дальше Люч, Маринг. Молчим. Ждем Патакона.
    Первому надоело ждать Дершогу.
    — Где он ходит?
    — Сейчас подойдет, — неопределенно отвечает Люч.
    — Засранец, — вздыхает Дершог. — Наговорил вчера гадостей… Мало того, что я еле заснул, так еще просыпался раз шесть… Кошмары снились.
    — Знаете, — говорит Люч, — на Цыкипе вообще все мифы, легенды, сказки — страшные.
    — То есть как? — я не могу в это поверить. — Неужели нет ни одной доброй детской сказки?
    Люч качает головой.
    — Ни одной.
    — Тогда понятно, — замечает Дершог. — То-то он такой запуганный. Вообще, коллеги, я считаю, что детская сказка не обязательно должна быть доброй. В жизни всякое случается. И если ребенок еще в раннем детстве узнает, что такое страх, а чуть позже сможет перебороть его, во взрослой жизни это пойдет ему только на пользу.
    — У вас на Таркаре детей специально что ли пугают? — спрашивает Взбрык.
    — Я не имел ввиду курс страха для младенцев. Я хочу сказать, что страшная сказка, как и глупая, и наивная имеют право на жизнь. Через сказку ребенок воспринимает мир. А мир, он жесток. И лучше, если ребенок заранее будет подготовлен к жестокости мира. Хоть самую малость.
    — Из нашего приключения получится замечательная детская сказка, — замечает Люч.
    — Просто обалденная, — говорю я. — Если дотяну до прилета звездолета, сочиню сказку. Угадайте, кто там будет главный злодей?
    Вскинув брови, я смотрю на Дершога. Коллеги сначала растерянно смотрят на меня, потом понимают иронию, и мы все дружно смеемся. Головная боль вроде уходит на второй план.
    Люч смотрит на часы.
    — Что-то он действительно не шевелится. Маринг, нажми кнопочку интеркома. Скажи, что если через пять минут он не придет, мы лишим его пайки.
    Маринг разворачивается, набирает на интеркоме код каюты Патакона.
    — Мы ждем тебя. Поторопись пожалуйста. Тишина. Маринг смотрит на нас и повторяет попытку.
    — Патакон. Ты меня слышишь?
    Тишина.
    — Патакон.
    — Может, по нужде вышел? — неуверенно говорит Взбрык.
    — Может и вышел. Вот только пришел ли…
    Никто не воспринимает слова Дершога как злую шутку. Мы спешно выходим из столовой и идем в каюту Патакона. Дверь в каюту закрыта. Я стучу по ней костяшками пальцев. Никто не отвечает. Стучу кулаком. Никакой реакции. Меня отстраняет Люч. Он молотит по двери ногой, кричит. Из каюты не слышно ни звука.
    — Сергей, есть возможность открыть дверь без личного кода?
    Замечаю тусклый зеленый огонек в правом углу замка.
    — Дай-ка попробую.
    Нажимаю кнопку. Дверь шипит, ползет в сторону.
    — Не заперто, — говорю я.
    Не переступая порога мы заглядываем в каюту. Там полный порядок. Артулунки патологически чистоплотные существа. У них всегда и во всем полный порядок.
    — Морг, — говорит Дершог. Пояснений не требуется. Мы бежим в санчасть.
    В морг я вхожу первым, останавливаюсь, делаю глубокий вздох. За спиной толкутся остальные. Делаю еще один вдох, но какое, к черту, спокойствие. Открываю камеру с Дельфом, выдвигаю поддон. Тело на месте. Дершог выдвигает поддон до конца, внимательно осматривает Дельфа.
    — Как будто все на месте… Правда можно было вскрыть тело и забрать внутренние органы…
    — Перестань ерничать! — неожиданно орет Люч. — Для шутки тоже есть время!
    За все время, что я был на станции, как орет Люч, я слышал всего лишь дважды. Первый раз, когда он общался с членами научного совета и разносил в щепки бредовую идею о вероятности нарушения магнитного поля планеты при использовании нами мощных силовых генераторов. Второй раз во время аварии, когда он руководил аварийными работами.
    — А я и не шучу, — равнодушно отвечает Дершог. — Это всего лишь один из вариантов.
    — Спокойно, коллеги, спокойно, — я пытаюсь заставить всех думать только о главном. — Либо мы с голоду бесимся, либо с Патаконом случилась беда.
    — Либо он что-то скрывает от нас, — добавляет Взбрык.
    — Во всех случаях нам нужно его найти и как можно скорее, — подводит черту Люч. — Между палубами есть всего три трапа. Дершог. Ты справишься один?
    — Справлюсь.
    — Мы делимся на пары. Взбрык… — Люч замолкает на полуслове, смотри на меня, Маринга и Взбрыка. — Ты пойдешь со мной. Сергей, ты с Марингом. Мы берем крайние переходы, Дершог центральный. Сейчас возьмем переговорные станции и вперед. Начинаем с первой палубы. Все.
    Мы начинаем обыск. Монотонный и изнурительный по напряжению. Очень скоро я поймал себя на мысли, что боюсь. Мне не хочется заходить в следующий отсек. Маринг же, как мне показалось, спокоен.
    «Интересно, испытывают ли риарвоны страх? Я не так много с ними общался, но, признаться, ни разу не видел, чтобы у риарвонов были эмоции. Страх или радость. Кажется, они ко всему равнодушны. Наверное, не стоит так вот запросто поворачиваться к нему спиной».
    Рывком открываю дверь четырнадцатого отсека. Пусто. Идем на вторую палубу. Здесь проще. Здесь все знакомо. Все каюты закрыты. Патакон пока что не встретился. Ни в виде коллеги, ни в виде тела.
    Поднимаемся на третью палубу. Процедура повторяется, результат тот же. Встречаемся с остальными возле шлюзовой камеры. Люч задумчив, Дершог спокоен, Взбрык немного возбужден. Похоже, он только что излагал Лючу какую-то свою идею и теперь доволен тем, что его выслушали. Больше того, Люч, как будто, принял сказанное к сведению.
    Все в растерянности, но Маринг… Такое ощущение, что исчезновение Патакона его беспокоит меньше всего.
    — Как у вас? — спрашивает Люч.
    — Пусто, — отвечаю я.
    — У меня тоже ничего, — отрицательно качает головой Дершог.
    Я стою и не знаю что делать. Хочу, чтоб кто-то отдал мне команду, как в армии. Мне кажется, похожие мысли посетили моих коллег. Странные ощущения.
    — Ну что же, — говорит Люч. — Здесь стоять бессмысленно. Давайте спустимся в столовую.
    — То есть как спустимся? — удивляется Взбрык. — А как же Патакон? Мы что больше не будем его искать? С глаз долой — из сердца вон?
    — Что ты предлагаешь? — демонстративно сдержанно спрашивает Люч. — Обшарить жилой модуль еще раз?
    — Я понял, — Взбрык нервно улыбается, трясет вытянутой вперед правой лапкой. — Вы договорились… Я понял… Вы приговорили его…
    — Что ты несешь? — морщусь я.
    — А ты молчи. Слепец! Ты не видишь очевидного. Посмотри в их глаза. Они его приговорили. Им нужна пища.
    — Что ты несешь, — морщась повторяет мои слова Люч. — Ты послушай сам себя.
    — У него стресс, — равнодушно делает вывод Маринг. — Голод. Страх перед возможностью смерти.
    — У меня стресс, — мотает головой Взбрык. — А у вас нет. Я с ума сошел, а вы все нормальные. Так объясните мне, сумасшедшему… Куда делся Патакон?! Может он в космос вылетел?!
    Подтверждая сказанное жестом лапы, Взбрык хотел показать на безмолвное, бездонное, ледяное пространство за бортом жилого модуля, но его лапа указала на шлюзовой отсек с посадочными капсулами. Мы смотрим туда, медленно переводим взгляд на Взбрыка, затем снова на шлюзы. Я не знаю, почему мы забыли про капсулы. Взбрык замолкает, не понимает, что такого он сказал, но догадывается, что сказал что-то важное.
    Люч молча идет к отсеку с посадочными капсулами, мы идем следом…
    В четвертой капсуле мы находим безжизненное тело Патакона. Он сидит в кресле пилота, откинувшись на спинку. Бледно-розовый, с гримасой ужаса на лице. От этого зрелища Взбрык немеет.
    Внимательно осмотрев все капсулы и не обнаружив ничего подозрительного, мы переносим тело Патакона в морг. Я настраиваю еще одну ячейку. У нас еще один труп. Первому проломили голову, второго напугали до смерти. Именно напугали. Люч провел экспресс-анализ — следов яда нет.
    — Странная смерть, — говорит Люч. — Получается, что он действительно умер от страха.
    — Его-то как раз было нетрудно напугать, — замечает Дершог.
    — Патакон, конечно, был трусоват, — соглашаюсь я, — но гримаса… Я могу поверить, что он от страха обделается, но эта гримаса не испуга, скорее — ужаса.
    Минут пять перебираем самые невероятные причины. Ни одной зацепки.
    Через час мы сидим в столовой и поглощаем питательную слизь. Сегодня она кажется особенно отвратительной. Я не знаю почему. Странная смерть Патакона вызывает такие ощущения, или же я настолько оголодал, что организм отвергает пищу. Не знаю. Надеюсь на первое. В ближайшие пять недель придется есть только эту гадость. Если конечно выживу…
    — Люч. Тебе не кажется, что пора разобраться в происходящем? — спрашивает Взбрык.
    Люч спокойно поднимает глаза, смотрит на него, ничего не говорит и отправляет в рот ложку слизи. Я догадываюсь, чего ему стоит это спокойствие. Взбрык как паршивая овца, что портит все стадо. Раз за разом с упорством маньяка он пытается взорвать обстановку. И всякий раз в самый неподходящий момент. Как будто специально… А может правда? За двумя смертями стоит Взбрык? Очень интересная мысль. Убийца тот, на кого меньше всего подумаешь. Мотив? Страх. Психоз. Он же неврастеник. Ему место в клинике, а не на космической станции.
    И тут меня как молнией шарахнуло. Я отчетливо понимаю, что следующим убьют Взбрыка. Не знаю почему. Чувствую. Может, потому что он самый слабый, может, потому что самый нервный, чтоб не успел беды наделать своими «психами». А может потому, что кто-то считает его единственной помехой для перехода оставшихся в живых на более вкусную пищу, чем пищевая добавка.
    «Так что же получается? Они уверены, что я соглашусь есть тела коллег? Мне могут сделать предложение, и, в зависимости от ответа, я или сам стану пищей, или дождусь звездолета. В сообщении об аварии Люч наверняка дал сведения о оставшихся в живых… Ерунда. Выкрутимся. Придумаем правдоподобную историю… они придумают».
    — Ну что же ты молчишь?
    — Да надоел ты мне.
    — Действительно, закрыл бы ты рот, — говорит Дершог.
    Взбрык одаривает нас горящим взором сумасшедшего. От этого взгляда по моей спине прошелся холодок.
    — Значит, и я вас достал, — рычит Взбрык. — Сначала Дельф, потом Патакон… Следующий я?
    — Люч, у Дельфа в сейфе есть успокоительное? — спрашивает Дершог.
    — Есть.
    — Я не собираюсь ничего пить! — орет Взбрык. — Вы и Патакона опоили. Теперь он в морге лежит! Я все понял. Это все вы… Вы! Меня подставить хотели, только Сергей не клюнул на вашу игру.
    — Какую игру? — спрашивает Дершог и смотрит на меня.
    — Такую игру. А кто больше всех был заинтересован в смерти Дельфа? А? Люч и Дершог?
    — Ну ладно там еще Патакона, — удивленно говорит Дершог. — Дельф-то мне чем помешал?
    — Ага! — Взбрык подается вперед. — Не отрицаешь? Запомним. Зачем, спрашиваешь, тебе смерть Дельфа? А ты, Люч, тоже хочешь узнать зачем тебе его смерть?
    — Ты хочешь сказать, что мы с Дершогом убили Дельфа, для того, чтобы съесть его? Потому что у нас с ним полная молекулярная и химическая совместимость?
    — А разве нет?
    Они все-таки нашли информацию и смогли разобраться в формулах. А Дельф говорил, что без специального образования их не прочесть. Смотрю на Маринга. Черт! Опять ощущение, что происходящее его не интересует. То есть абсолютно никакой реакции на свару.
    — Нет, — спокойно говорит Люч. — На чем ты выстроил свою логическую цепочку? На том, что мы с Дершогом теоретически можем усваивать и переваривать плоть ликапана? Голубчик, это не доказательство. Это предположение. Подозрение, если хочешь. А вот то, что на месте преступления Сергей нашел твою золотую коробочку — это называется уликой.
    Дершог отрывается от слизи и смотрит на меня.
    — Здорово у вас получается, — говорит он. — Вы, значит, знаете кто… — он запинается на полуслове, — мог убить и ничего нам не говорите?
    — И крепежная штанга, — продолжает Люч, — которой убили Дельфа, оторвана в отсеке, находившемся в твоем секторе осмотра.
    — Их подкинули! Эти улики слишком очевидны, чтобы быть подлинными!
    — Что-то новое в истории криминалистики, — замечаю я. — Поскольку улики являются слишком очевидными, суд не принимает их к рассмотрению. Послушай, Взбрык, тебе лучше успокоится. Ты подходишь на роль убийцы ничуть не меньше Дершога или Люча. Ты ведь тоже имеешь молекулярную и химическую совместимость с ликапанами.
    — Откуда ты знаешь о молекулярной совместимости членов экипажа? — лукаво спрашивает Взбрык.
    — От верблюда! Мне Дельф сказал. Он рассказал мне, как застукал вас за компом, когда вы просматривали файлы. И я тоже вас там видел. И Патакона, кстати, тоже! Дельф рассказал мне, что за информацию вы искали. Зачем вам была нужна эта информация?
    — Откуда он мог знать какие файлы просматривали? — продолжает Взбрык.
    — Неуч, для этого существует протокол работы с базой данных, — говорит Дершог.
    Люч смотрит на него, как мне кажется, растерянно. Взбрык точно растерян. Маринг равнодушен.
    «Кроме Дершога, судя по всему, никто не знал о протоколе запросов. Значит он не виноват? А иначе он стер бы его, после убийства Дельфа. Чтоб не оставить даже зацепочки. Или же он говорит это специально, чтобы я так подумал и перестал его подозревать».
    — Это лишний раз доказывает, что меня подставили, — уверенно говорит Взбрык. — Но я согласен, что теоретически Сергей имеет право подозревать и меня тоже. Согласен. Значит у нас три подозреваемых у которых есть мотив.
    — И две улики, которые указывают на одного из них, — добавляет Маринг.
    Взбрык делает вид, что не слышит его:
    — Я, Люч и Дершог. Это после смерти Дельфа. Теперь убили Патакона. А кто имел мотив его убить? Люч, Маринг, Дершог. По-моему у нас есть два совпадения, не так ли? А может это не совпадение? Это закономерность.
    — Минуту, коллеги, — говорю я. — Давайте-ка проясним один момент. Как я понял, вы все имеете представление о том кто может съесть вас и о том, кого можно вам. Не так ли?
    «Я прав. Никто не отпирается. Хорошенькое получается дело. Если они все знали об этом, то выходит у каждого из них есть потенциальная жертва и потенциальный враг. Каждый из них мог сыграть на опережение. Господи, куда я попал…»
    — Так я услышу ответ или нет? — настаивает Взбрык.
    — Ты меня утомил, — говорит Люч. — Эта станция постоянно населена представителями различных цивилизаций. Все это время они были потенциальными жертвами друг друга. Только я не припомню ни одного случая убийства на станции. Я не припомню ни одного несчастного случая. Дай мне договорить! Пока что я здесь старший. Это какой-то всеобщий психоз. Сергей, ты удивляешь меня. Я рассчитывал, что ты более грамотно подойдешь к следствию. Неужели у нас не может быть причины для убийства, кроме как желание съесть другого?
    — А какая может быть у нас причина убийства кроме голода? — осторожно спрашивает Дершог. — Вот ты, например, за что вышиб бы Сергею мозги?
    Люч в ступоре. Дершог еле заметно улыбается.
    — Твои неосторожные шутки уже привели к тому, что каждый из нас в ближнем видит убийцу! Ну нельзя же так. Мне кажется нужно более ответственно подходить к своим словам. Тем более в создавшейся ситуации.
    — Я же не специально!
    — Последствия, милейший, последствия. Именно поэтому я и прошу быть более осторожными в выражениях. Сергей, почему ты не рассматриваешь других причин убийства Дельфа? У него могла быть ссора. Причина вообще могла крыться в прошлом.
    — Ну, знаешь, о прошлом я тебе ничего не скажу. Не знаю, что там у него было и с кем.
    — Так выясняй, расспрашивай!
    — Я выясняю! С чего ты взял, что я рассматриваю только один мотив? От того, что я не построил вас возле своей каюты и не вызываю по одному, чтобы задать сотню идиотских вопросов? Или оттого, что я не посвятил вас в ход расследования, а единственный мотив, который здесь обсуждается, убийство ради пищи?
    — Люч, ты прав, извини, — говорит Дершог. — Язык мой — враг мой. Мне это еще в Академии говорили. И прежде, чем задать сейчас вопрос, я хорошо подумал. Ты считаешь, что Дельфа убили из-за старых грешков или новой ссоры?
    — Я не считаю, а говорю, что это вполне возможно, и не нужно эту версию сбрасывать со счетов.
    — Пусть так. Но ответь мне, за что могли убить Патакона? Тоже за старые грехи или из-за новой ссоры? Тогда поздравляю вас, коллеги. У нас появился серийный убийца. У нас есть свой собственный маньяк.
    Дершог демонстративно поворачивается и смотрит на Взбрыка.
    — Предупреждаю, — зло говорит Взбрык. — Первый кто вздумает со мной пошутить, пожалеет об этом.
    — И, черт возьми, почему ты так упорно отодвигаешь гастрономический мотив, — продолжает Дершог. — Совсем необязательно убивать друг друга для последующего поедания. Мы в замкнутом пространстве. У нас ограниченное количество пищи. Чем меньше едоков, тем больше доля каждого. И меня совершенно не радует, что среди нас завелся мерзавец.
    — Все. Давайте поговорим не о мотиве убийцы, а о возможных мотивах убитого, — говорю я. — Раз уж мы все в одном месте, давайте-ка дружно поможем следствию. У кого-нибудь есть идеи, что делал Патакон в посадочной капсуле?
    — Смыться хотел, — не задумываясь говорит Взбрык. — Страшно ему стало среди нас. Или решил, что на планете у него больше шансов на выживание. К тому же кое-кто из коллег представлял для него реальную опасность. Кстати вот и вариант ответа на вопрос: откуда на лице такая гримаса ужаса? Его напугали.
    — Возможно, ему действительно что-то привиделось, — говорит Люч. — У него мог случиться нервный срыв. Вчера вечером он рассказал нам страшную сказку. На планете Цыкип, ликапаны очень сильно верят в эти истории. Вероятно, у него случилось видение… Как их… Душ с погибшей планеты. Сердце и не выдержало. Потому что бог его знает, как выглядело то, что ему привиделось.
    Мы так ни о чем и не договорились. Я услышал десяток версий — одна невероятнее другой. Самым правдоподобным мне казалось, что Патакон действительно хотел совершить посадку на планету. Он пробрался на третью палубу, наверное, на рассвете, так больше вероятность остаться незамеченным. Активировал посадочную капсулу, сел на место пилота и тут он что-то увидел. Вот только что? Или кого? Неважно. Главное, что он пришел, сел, что-то увидел и его хватил кондратий… Черт, шлюз был не активирован. Патакон сидел в капсуле, в не активированном шлюзе. Активировать шлюз из капсулы невозможно.
    «А Люч-то был прав. Я сходу уперся в пищевую подоплеку преступления. Но как от нее отмахнуться? На Дельфа могли иметь виды Люч, Взбрык, Дершог и Патакон. На Патакона — Люч, Маринг, Взбрык и Дершог. На Взбрыка… А ведь я уже уверен, что Взбрык будет следующим. На Взбрыка — Люч, Дершог и… я. Я не имею на него виды. Значит… Значит во всех трех случаях присутствуют Люч и Дершог. Дершог. Не нравится мне эти совпадения.
    Попробуем подойти с другого конца. Немного смягчить вину подозреваемых. Рассмотрим варианты с самозащитой. Кому могли угрожать погибшие? Патакон — мне, Марингу и Дершогу. Дельф — Марингу, Патакону и Дершогу. Взбрык — Лючу, Дельфу и мне. При таком варианте просматриваются два кандидата: Маринг и Дершог. Опять Дершог! Подумаем теперь о Маринге, всерьез я его еще не рассматривал».
    В дверь постучали.
    — Открыто, — крикнул я.
    Дверь отползла в сторону. В каюту быстро вошел Взбрык.
    — Не помешал?
    — Нет. Присаживайся.
    Я двигаюсь на кровати. Взбрык садится рядом.
    — Они сидят на диване в кают-компании, им хорошо виден вход в твою каюту, — торопливо начинает Взбрык. — Я специально пришел к тебе. Демонстративно. Пусть знают. Я все расскажу. Я не боюсь их! Точнее наоборот. Я их боюсь. Они убьют меня!
    — Почему ты так думаешь? — спрашиваю я. Спрашиваю ради приличия, чтобы не обидеть.
    — Потому что они хотят меня съесть.
    — Подожди. Кто хочет съесть и почему именно тебя?
    — Люч и Дершог. Моя молекулярная и химическая структура может быть совместима с шаргашами и таркарами.
    — Понятно. Я тоже могу тебя переварить. Ты не боишься, что я с ними заодно?
    — Нет. Ты не с ними. И я тебе верю. Ты сразу понял, что улики, изобличающие меня, подкинули. Ты не даешь себя запутать бредовыми версиями о душах с погибших планет. Ведь это же очевидно, что Патакона убил Дершог. Кто еще мог так напугать Патакона, что тот умер от разрыва сердца? Только Дершог.
    — А зачем Патакон залез в капсулу?
    — Он не залазил в капсулу. Дершог убил его, а потом отнес на третью палубу. Если бы Патакон действительно хотел сесть на планету, то прежде чем залезть в посадочную капсулу, он бы активировал шлюз.
    — Но согласись, — я стараюсь держать доверительный тон, — Патакон верил в легенду о душах с погибших планет. Артулунки очень впечатлительные. Он испугался еще вчера, когда ему привиделось, что кто-то шумит в морге. Кстати, как ты думаешь, кто выдвинул поддон с телом Дельфа?
    — Дершог, — не задумываясь отвечает Взбрык.
    — Почему именно он?
    — А кто же тогда? — улыбается Взбрык.
    — Погоди, это не дело. Я понимаю, что ты сам боишься Дершога, но нельзя же так огульно…
    — Ничего не огульно, — уверенно говорит Взбрык. — Ты думаешь, что он случайно ляпнул в кают-компании о тушеных артулунках?
    Я-то как раз так не думал. Последнее время я все более утверждаюсь в мысли, что все происходящее срежиссировал Дершог.
    — А ты думаешь нет? — спрашиваю я.
    — Конечно же нет! Между прочим, разговор о еде в тот вечер завел именно Дершог. Тем самым он убил сразу трех зайцев. Он напугал Патакона, внес сомнения в мозги коллег и попытался создать себе алиби. Мол, если бы это все я задумал, стал бы я так явно об этом говорить? Нет. Сделал бы все по-тихому. Дельф ему явно мешал. Он врач. В конце концов, он мог сделать вскрытие и на сто процентов определить причину смерти.
    — А если Патакон не испугался, а был отравлен? — осторожно подкидываю идею.
    — Очень хороший вариант, — сходу принимает идею Взбрык. — Я же говорил, что не ошибся в тебе. Вот, кстати, и причина для смерти Дельфа.
    — Но тогда его нельзя будет съесть.
    — Во-первых яд можно нейтрализовать, во-вторых, не все, что яд для артулунка, яд для таркара или шаргаша.
    — То есть ты считаешь, что Дершог и Люч собираются тебя убить и съесть.
    — И Маринг. Маринг с ними заодно. Это он с виду такой тихий. На самом деле риарвоны профессиональные убийцы. Охотники. Такие же как таркары. Тысячелетиями они убивали друг друга. Галактика принесла им просвещение. И вот как они ей отплатили. Как только появилась возможность, они снова начали убивать. Как говорят у вас на Земле: сколько волка не корми, а своя рубашка ближе к телу.
    — А как же Люч? — спрашиваю в надежде, что про него Взбрык просто забыл.
    — Подлец и трус. Как только запахло жареным, он предал цивилизацию и встал на сторону дикарей.
    Взбрык поднимается, идет к двери. У порога он замирает, оборачивается.
    — Не забывай. Нас осталось только двое. Больше нам не на кого рассчитывать.
    Он уходит, я снова пытаюсь проанализировать ситуацию. В словах Взбрыка есть логика. Но есть и страх.
    «Так что мы имеем? Имеем Дершога, который напугал Патакона, рассказал мне о Поваренной книге, будучи уверен, что следствие Люч поручит мне. Это не сложно угадать, я заместитель Люча. Если считать, что убийце нужен яд, чтобы перетравить всех, то смерть Дельфа вполне объяснима. Теперь, когда Дельф мертв, Люч имеет бесконтрольный доступ к сейфу. Получается, что убийца Люч. Или же они заодно с Дершогом? Как быть уверенным, что следствие поручат мне? Просто знать об этом от того, кто это поручит.
    А как же Маринг? Он получается не причем? Очень даже при чем. Если он убийца Дельфа, то убить Патакона ему просто необходимо. Во-первых, эта идиотская история о душах. Во-вторых, все сразу очень сильно запутывается. Коллеги начинают нервничать и, сами того не ведая, ему подыгрывать. А он всего лишь ждет, выбирая время и новую жертву.
    В дверь снова постучали.
    — Открыто.
    В каюту входит Люч. У порога он останавливается, словно хочет извиниться и выйти, но через пару секунд закрывает за собой дверь, уверенно подходит к столу, подкатывает к кровати кресло и садится в него.
    — У меня тут появилась одна мысль… Хочу с тобой посоветоваться.
    — Все, что в моих силах, — отвечаю я.
    — Мы сейчас сидели с коллегами в кают-компании, разговаривали о том о сем… о нас, в общем. И знаешь… Меня вдруг насторожило поведение Маринга.
    — И что же он сделал?
    — Да в том-то и дело, что ничего. Он равнодушен к происходящему.
    — Дершог тоже равнодушен.
    — Не скажи. Дершог переживает. И за себя, и за коллег. Он просто очень сильный. Как мне показалось, ему было искренне жаль и Дельфа, и Патакона. А Марингу же все равно. Мы головы ломаем, пытаемся предугадать следующий ход убийцы, а он сидит себе, глазами хлопает. И тут я подумал: а почему он не боится убийцы?
    — Потому что сам убийца? — делаю вид, что угадал.
    — Именно. А мы, дураки, ему подыгрываем.
    — Каким образом? — спрашиваю я, а сам не знаю, радоваться или пугаться. И пяти минут не прошло, как я рассматривал ту же мысль со всех сторон.
    — Представь на минуту, что это он убил Дельфа. Просто так убил. Ни за что. Мы напуганы, мы подавленны, мы судорожно ищем убийцу. И неизбежно делаем ошибки. А Маринг спокойно наблюдает, анализирует. Точный расчет, и мы имеем следующую жертву. Мы паникуем, начинаем еще более отчаянно искать убийцу, потому что каждый из нас боится оказаться следующей жертвой. Начинаем подозревать друг друга. А Маринг опять спокоен. Он анализирует, выбирает.
    — И кто ты думаешь будет третьим? — спрашиваю я.
    — Взбрык.
    Сегодня определенно день совпадений.
    — Почему?
    — Он самый слабый из нас, самый напуганный, самый суетливый. Его несложно будет убить.
    — Ну хорошо, допустим это так. Что он будет делать, когда останутся самые сильные?
    — А ничего не будет. По двум причинам. Первое. Мы сами начнем что-то делать. И один из нас неизбежно убьет другого. Второе — четверо не семеро. Ртов меньше, порции больше, можно попробовать дотянуть до спасателей.
    — А как же следствие? Не мое, настоящее. Когда придет помощь, обязательно будет расследование.
    — Для начала помощь должна прийти. Возможно, у него есть какой-то план и на этот случай. А к этому времени мы сами так запутаем дело, что сам черт не разберет.
    — Как у тебя получилось принять сигнал от спасателя? Ведь антенна разбита, блок поврежден…
    — Сам не знаю. Может случайность, усилитель сработал на последнем издыхании и сгорел. Так что ты скажешь насчет Маринга?
    — Тебе это не понравится. Я только что думал о том же самом. То есть совпадение полное, на все сто процентов. Кстати. Что ты думаешь о душах с погибших планет?
    — Сказка, — отвечает Люч и вздыхает. — Как глупо, что такой прекрасный химик, образованнейший артулунк верил в такую чушь.
    — Что думаешь предпринять?
    — Ничего. А вдруг мы ошибаемся?
    — А вдруг следующим будешь ты?
    — Нет, уж лучше ты, — говорит Люч и задумывается. — А я его тогда так припру к стенке, что не отвертится.
    Несколько мгновений тишины, и мы от души смеемся.
    — Пойду, — говорит Люч. — Постараюсь подбодрить коллег.
    Он выходит из каюты, а я смотрю на пустое кресло: «Почему он не спросил о Взбрыке? Должен был спросить. Боялся показать, что его это интересует? Ерунда. Он старший. Его должно интересовать все. Маринг. Взбрык. Маринг или Взбрык?»
    Встаю с кровати, начинаю прохаживаться по каюте. Неожиданно личность убийцы или убийц отходит на второй план. Меня больше всего начинает интересовать мотив: «Зачем? Ради какой цели убиты двое ученых? Химик и врач. Хм… Может дело в этом. Они оба прекрасно разбирались в строении материи, в молекулярных и химических процессах. Один все знал о здоровье коллег, другой прекрасно разбирался в химических соединениях, совместимости и несовместимости. Взбрык — математик. По логике вещей, его не за что убивать. Получается, что кроме Люча среди нас нет никого, кто мог бы разобраться в молекулярной совместимости. То есть если его убить, больше не будет потенциальной опасности? Убийства прекратятся? Значит он следующий?»
    В дверь осторожно постучали. Я остановился, прислушался. Тот, кто был за дверью, немного обождал и повторил попытку. Я подошел к двери и открыл ее.
    На пороге стоял Маринг.
    — Мы можем поговорить?
    — Проходи, — сказал я и посторонился.
    Маринг проплыл мимо, устроился в предложенном кресле. Я закрыл дверь и вернулся на кровать.
    Маринг молчит. «Что это? Он стушевался?»
    — Наверное, это будет некрасиво выглядеть, — неуверенно начинает Маринг. — Но я не могу не рассказать тебе об этом.
    — Сейчас не та ситуация, чтобы заниматься самоанализом, Маринг, — я пытаюсь его поддержать. — Нам всем угрожает опасность.
    — Именно поэтому я и хочу тебе рассказать то, что видел. Ты только не подумай, что я его обвиняю, совсем нет. Просто тебе, как проводящему расследование, возможно, это будет интересно.
    — О ком ты говоришь?
    — О Взбрыке. Я видел его возле санчасти. Я его несколько раз видел, но в тот раз он… как будто крался, что ли…
    — Ты расскажи все, что видел, а потом мы с тобой попробуем сделать выводы.
    Маринг немного помолчал, наверное, подбирал подходяще слова, после чего сказал:
    — В тот вечер, когда Дершог рассказал про тушеных артулунков, я решил порыться в компьютере санчасти, поискать формацию о молекулярном строении коллег. То, что я нашел, ситуацию нисколько не прояснило, я не силен в биологии. Я уже собирался уходить, как в санчасть пришел Взбрык. И ты знаешь, он так растерялся, когда увидел меня, словно пытался пробраться тайком, а у него ничего не получилось. Я встал, сказал, что машина, свободна и пошел в свою каюту. Там я долго думал, чем заняться: почитать книжку или просмотреть свои записи по работе. Так сказать, подчистить хвосты. Решил заняться работой, почти все разгреб. Неожиданно я вспомнил, что какая-то информация может быть в библиотеке. У нас на станции прекрасная подборка практически по всем направлениям науки. Когда я шел по коридору, прошло уже часа три, как я ушел из санчасти, вдруг увидел Взбрыка, подглядывающего за Дельфом. Тот что-то переставлял на полках. Порядок наверное наводил. Я затаился, постоял так немного, понаблюдал за Взбрыком, потом спустился на первую палубу по другому трапу. Когда утром мы нашли Дельфа, я вспомнил про Взбрыка, но подумал, что его вчерашнему поведению есть какое-то объяснение, и не стал заострять внимание. Зачем зря наводить подозрение. Но сегодня в столовой вы с Лючем говорили о каких-то уликах против Взбрыка. Убийство — это серьезное преступление. Я думаю, лучше тебе знать то, что я видел. А уж выводы делай сам.
    — Ты думаешь, Взбрык мог убить Дельфа?
    — Каждый из нас мог бы. Свидетелей не было. Во время убийства все лежали по каютам. Так что убийца мог спокойно пройти по коридору, застать Дельфа в санчасти и убить его.
    — А за что по-твоему могли убить Дельфа?
    — Не знаю, — Маринг пожал плечами, его голова при этом смешно опустилась еще ниже. — Возможно какая-то старая обида.
    — Спасибо за рассказ, — говорю я. — Это может оказаться важным.
    Маринг встает чуть разводит руками и, немного помедлив, уходит.
    Я остаюсь в задумчивости.
    «Интересно, что их всех заставило прийти ко мне? То слова не вытянешь, то разговорчивые не в меру. Второй труп их так отрезвил? Теперь они поняли, что это не игрушки, что третьим может быть каждый из них? Или поверили, что теперь я могу подозревать любого, и начали топить друг друга? Осталось еще дождаться Дершога. За Взбрыком сегодня ночью не мешало бы присмотреть… А это мысль. Если не примут за убийцу и не пришибут на всякий случай, могу что-нибудь интересное увидеть. И в самом деле, сколько можно ждать, что будет утром? Пора играть на опережение».
    В дверь постучали.
    — Да, — говорю я.
    Дверь отползает в сторону, появляется волчья голова.
    — Свободно? — спрашивает Дершог и заискивающе улыбается.
    Я рассмеялся, он шагнул за порог, закрыл дверь.
    — Чего ты ржешь? — спрашивает Дершог, садится в кресло, в котором до него уже сидели трое. — Все сходили постучать, так что же это я не зайду к тебе?
    — А с чего ты взял, что они приходили стучать?
    — Информируют по другому. То, что сделали коллеги, называется стучать. Вот и я, так сказать, за компанию зашел. Чтоб знали враги, что и под них кто-то копает.
    — А ты на кого будешь стучать?
    — Я разве сказал, что пришел настучать? Я сказал, что просто зашел. Чтоб не выделяться. А что, я люблю подыграть в хорошей игре. Нашел книгу?
    — Нашел.
    — Дай посмотреть.
    — А чего ты в тот же вечер не пришел?
    — А ты меня ждал?
    — Ждал.
    — Думал, что я специально тебе про книгу рассказал?
    — Думал.
    — Поэтому и не пришел. Дай посмотреть.
    — Так теперь я знаю, почему ты не пришел, и буду подозревать еще больше.
    — Ты книжку дай, а потом подозревай сколько хочешь. Если она у тебя в тайнике лежит, так я могу выйти.
    — На столе возьми.
    Не вставая из кресла Дершог подкатывается к столу, находит в стопке «Поваренную книгу Мардагайла» и осторожно, как будто боится выпустить джина из бутылки, открывает обложку.
    — Мардагайл — «человек-волк». В армянской мифологии человек-оборотень, обладающий способностью превращаться в волка. Согласно поверьям, Бог, желая наказать кого-либо, заставляет отведать предназначенную для Мардагайла пищу (которая сыплется с неба подобно граду). После этого сверху на него падает волчья шкура, и он становится Мардагайлом, бродит ночью вместе с волками, пожирает трупы, похищает детей и раздирает их. Днем Мардагайл снимает с себя шкуру, прячет ее и принимает свой обычный облик, — читает он на титульном листе. — Я думал, автор — юморист. Хотел от души повеселиться, собирая все рецепты. А он, оказывается, философ.
    — Ты сам-то как думаешь, кто Дельфа убил.
    — Не знаю, — говорит Дершог, медленно переворачивая страницы и пробегая глазами рецепты.
    — Дело-то серьезное, — я стараюсь дать понять Дершогу, что уже не шучу. — В морге два трупа. Значит среди нас не просто неосторожный убийца, а…
    — Это как? — подняв на меня глаза, спрашивает Дершог.
    — Убийство по неосторожности. Или же в состоянии аффекта. Ведь его могли вынудить к убийству. Например, убийство при самозащите.
    — Среди нас двое убийц, — говорит Дершог и возвращается к книге.
    — Почему ты так думаешь?
    — Я не думаю. Я чувствую. Двое желали чужой смерти. Можешь считать, что у меня инстинкт охотника проснулся. Ты знаешь, я за последние два дня столько забытых чувств и ощущений пережил… просто феерия. Давно так хорошо себя не чувствовал. Да еще голод подбрасывает азарта…
    — Не вздумай об этом еще кому-нибудь рассказать.
    — А что?
    — Ты представляешь, что тут начнется?
    Дершог снова отрывается от книги, улыбается.
    — А ты думаешь, чего это они к тебе вдруг в очередь выстроились? Гражданская сознательность в них проснулась? Черта с два. Это я им только что рассказал, что во мне проснулся охотник.
    Я чувствую, как у меня волосы начинают шевелиться на всем теле. Потому что я верю Дершогу. Еще вчера ни одна зараза не хотела со мной говорить. И вдруг засуетились.
    — Если ты хочешь узнать, стучали на тебя коллеги или нет, — говорю я, — мог бы просто спросить, а не городить огород.
    — Чего городить? — не понимает Дершог и, не дожидаясь ответа, машет лапой. — Да какая разница, можно подумать, ты сказал бы.
    — Конечно, не сказал бы.
    — Вот я и не спрашиваю. Не бойся, я пошутил про кают-компанию. Мы разговаривали о легендах, и я им двадцать минут рассказывал, как наши предки, загнанные шиконами в пещеры, два месяца сидели без еды, разбирали обвал, который закрывал второй выход. А когда они выбрались, то ударили по врагу с тыла, и в наши дома пришел мир.
    — Кстати, о легендах. Как ты думаешь…
    — Здесь не было душ мертвых, — отвечает Дершог. Словно мысли мои читает. — Я не знаю, насколько правда то, что рассказал Патакон, но душ мертвых на модуле не было.
    С минуту мы молчим.
    — Ну вот, — вздохнув, Дершог закрывает и протягивает мне книгу. — Пожалуй мне пора. Коллег я подразнил, книгу посмотрел, с тобой пообщался. Не буду мешать.
    Он уходит. Я снова встаю и начинаю прохаживаться по каюте.
    «Ничто его не берет. Он как всегда весел и уверен в себе. Мне бы его уверенность. Из головы не выходит очередь из желающих рассказать свои подозрения. Кто же убийца? Дершог, Маринг, Люч или Взбрык? Люч… вряд ли. Он может быть в сговоре, но сам убивать не станет. Дершог… Этот может все. Маринг… Нет аргументов ни за, ни против. Взбрык… Этот, пожалуй, тоже может все. Как разобраться, как понять логику убийцы? Убийц. Скорее всего Дершог прав. Убийца не один, их двое. Более того, мне кажется, что они не знают друг про друга. Так кто же из них? Взбрык… Он или умрет сегодня или убьет кого-нибудь. Если Взбрык умрет, значит он не убийца. До какой же хреновины я договорился…»

    Приблизительно в половине двенадцатого ночи я осторожно выглянул в коридор. Там тихо и пустынно. Лампы освещения тускло горят в ночном режиме, одна, напротив кают-компании, нервно подрагивает. Нужно заменить. Я закрыл каюту, осторожно двинулся по коридору. Странно. Я это делаю автоматически. Еще неделю назад никому бы и в голову не пришло запирать каюту. Мы не просто не доверяем друг другу, мы боимся.
    На какое-то время мне показалось, что на модуле я остался один, и холодный ветерок прошелся по моей спине. Я мысленно усмехнулся. Оказывается, я предпочитаю находиться среди убийц, чем одному болтаться в космосе, на орбите чужой планеты.
    У двери санчасти замедляю шаг, еще сильнее прислушиваюсь. От этого у меня начинает тихо звенеть в ушах. Чувствую дрожь. Только бы не сорваться и не выстрелить в кого-нибудь.
    Юркнув в еще не до конца открытую дверь, тут же закрываю ее. В санчасти темно. Вслепую протягиваю в сторону правую руку, опускаю жалюзи на широком окне. Снимаю с пояса фонарь, включаю. Желтый яркий луч выхватывает из темноты стол с компьютером, несколько полок широкого стеллажа у правой стены. Осматриваюсь. Я не боюсь быть замеченным. Ведь я веду следствие, это оправдает мое появление где угодно и когда угодно… А было бы забавно, окажись убийцей я.
    Иду в морг. Осторожно выдвигаю поддон с Дельфом. Тело на месте. Проверяю параметры криогенной установки, приборов жизнеобеспечения, системы циркуляции газа. Все в норме. Задвигаю поддон с Дельфом, выдвигаю с Патаконом. Все работает.
    «Может это действительно выход, лечь в глубокий сон и дождаться корабля?»
    Задвигаю поддон с Патаконом. Выхожу в санчасть, нахожу место, где буду прятаться, тушу фонарь, чуть раздвигаю жалюзи, прислушиваюсь. Кругом ни звука. Сажусь на стул. Сна нет. Даже чувствую некоторый прилив сил. Наверное, это адреналин.
    В коридоре как будто зашумели. Я прислушался. Шаги… Переход на первую палубу! Кто-то спускается вниз. Сердце забилось чаще, ему стало тесно в груди, кровь застучала в висках, во рту появился металлический привкус… Вроде все затихло. Сквозь небольшую щель в жалюзи пытаюсь рассмотреть коридор. Кажется, никого. Мгновение на принятие решения, открываю дверь и на мысках бегу ко второму трапу.
    Спускаюсь на первую палубу. Мне хорошо видна открытая дверь библиотеки. «Подойти? Может, кто-то решил книжку почитать. И все же нужно посмотреть». Я уже почти созрел для этого, когда наверху послышались размеренные шаги. Я немного растерялся, подсознательно ожидая, что сейчас кто-то выйдет из библиотеки и заметит меня. Спрятаться негде. Шаги затихают. Из библиотеки никто не вышел. Торопливо поднимаюсь по трапу, выглядываю в коридор. Пусто. С минуту стою на второй палубе, прислушиваюсь. «Показалось? Возможно, но маловероятно. Упустил». Спускаюсь вниз… Дверь в библиотеку закрыта. Тот, кто был там ушел, пока я находился на второй палубе. Их двое. Если не трое. Представление разыграно как по нотам. Неожиданно на меня накатывает такая волна страха, что мне даже становится немного стыдно за себя. Довольно игр в сыщика, пора баиньки.
    Утро встречаю в полудреме. Мне так и не удалось заснуть. Чувствую себя немного неуютно. Единственное, что несомненно утешает — я больше не чувствую голода. Наверное, это и есть второе дыхание. Приглашение Люча посетить столовую меня уже не радует. Скорее это необходимый ритуал. Я не тороплюсь. Привожу себя в порядок. Бреюсь…
    — Значит, Взбрык, — сидя за столом говорит Дершог, когда я появляюсь в столовой.
    Люч и Маринг смотрят на меня так, словно я должен открыть им страшную тайну.
    — Что значит Взбрык? — спрашиваю я.
    — Значит, сегодня мы найдем его труп, — вставая, говорит Дершог. — Чего ждем? Можем идти проверять.
    — Не торопись, — говорит Люч.
    Дершог пожимает плечами и садится.
    — Я что-то пропустил? — спрашиваю я.
    — Мы пришли в столовую почти одновременно, — говорить Люч. — Дершог сказал, что кто из вас с Взбрыком придет первым, тот и выжил этой ночью. Второй по его расчетам должен непременно погибнуть.
    — А что тут такого? — как будто оправдывается Дершог. — Обычное предположение, основанное на логическом анализе. К тому же я не вижу…
    — Успокойся, — прерываю его я. — У меня были те же предположения. Кто-то из нас этой ночью должен был умереть.
    — Ну вот, видишь, — говорит Лючу Дершог.
    — Кстати, — я сажусь за стол. — Этой ночью я решил немного проследить за тем, что делается на модуле, когда мы расползаемся по каютам, и был свидетелем интереснейших событий…
    — На первой палубе был я, — говорит Люч. Дершог и Маринг смотрят на него.
    — Ты был один? — спрашиваю я.
    — Один, — Люч насторожился. — Бессонница замучила. Решил почитать чего-нибудь, спустился в библиотеку.
    — Долго там находился?
    — Нет, минут пять, не больше. Мне сразу же попалась «Империя пояса Ориона». Я немного полистал ее, решил, что подойдет и ушел.
    — Когда я услышал шум у третьего трапа на первую палубу, — рассказываю я, — то осторожно спустился по второму трапу. Я уже хотел заглянуть в библиотеку, когда услышал наверху чьи-то шаги. Я выждал, осторожно поднялся на вторую палубу. Там уже никого не было. А пока я был на второй палубе, тот, кто был в библиотеке ушел. Короче говоря, я упустил обоих.
    — Все правильно, — говорит Дершог. — Пока ты подглядывал за Лючем, Взбрык шарахался наверху.
    — Ну и где он теперь? — спрашивает Люч.
    Мы встаем и идем в морг. Нам не нужно убеждать друг друга. Мы заранее знаем, что сейчас увидим. Я выдвигаю поддон с Дельфом, затем с Патаконом…
    Тело Патакона исчезло. Мы смотрим друг на друга. Исчезновение тела настолько же нелепо, насколько и зловеще. Первый раз один из нас решил похитить труп.
    — Глупо, — говорит Маринг и качает головой. — Ужасно глупо. Куда он денет тело? И как он объяснит все это?
    — А он вообще идиот, — говорит Дершог. — Допрыгался наш кузнечик, крыша поехала.
    — Значит, это он убил Дельфа и Патакона, — кажется Маринг не хочет в это верить. — И улики с самого начала указывали на него. Но мне все-таки непонятно, зачем он украл тело?
    — Минуточку, коллеги, — многозначительно говорит Люч. — Я не вижу причины обвинять Взбрыка в преступлении, пока это не доказано. Его отсутствие еще ни о чем не говорит.
    — Так давайте найдем его, и он все нам расскажет, уж поверьте мне, — говорит Дершог.
    На стук в дверь каюты Взбрык не отозвался. Я взломал код замка — каюта оказалась пуста.
    Мы идем в мою каморку, берем радиостанции и начинаем поиски. Начинаем с третьей палубы. Мне почему-то не верится, что Взбрык был убийцей.
    Первым мы находим тело Патакона. Люч находит.
    Патакон сидит в той же посадочной капсуле, где его нашли вчера, в той же позе. Дершог несколько удивлен увиденным. Такое впечатление, что он надеялся увидеть тушку артулунка, разделанную на порционные кусочки, и не увидел. Он уже составил мнение о Взбрыке, и получается, что ошибся. Маринг как всегда спокоен. Люч нервничает.
    Мы переносим тело в морг, загружаем в ячейку.
    — Коллеги, — вдруг говорит Дершог. — А почему пульт контроля за ячейками говорит, что у нас в морге хранится три тела?
    — Как три? — бормочет Люч и идет к пульту.
    Он спросил настолько это неестественно, что я начинаю его подозревать. Иду к пульту. Три столбика по двадцать восемь зеленых огоньков в каждом.
    — Действительно, активированы три ячейки, — говорит Люч, — Первая, вторая и четырнадцатая.
    Я подхожу к четырнадцатой ячейке, открываю дверцу, чуть выдвигаю поддон и тут же резко задвигаю его на место. Отхожу от ячейки и, медленно сползая по стене, сажусь на пол, коллеги смотрят на меня, опасливо подходят к ячейке, выдвигают поддон. Маринг глупо хлопает глазами, Дершог вскидывает брови, глубоко вздыхает, Люч закрывает глаза, обхватив голову четырьмя руками, отходит ко мне.
    — Тот, кто активировал ячейку, — медленно выговаривает Дершог, — прекрасно разбирается в ее устройстве и управлении. Он не просто нажал на какие-то кнопки. Он запрограммировал ячейку как обычный холодильник, посчитав, что глупо пытаться сохранить жизнь Взбрыку, после того как разобрал его на части.
    Люч медленно идет к выходу. Дершог и Маринг смотрят ему в спину.
    — Что скажешь, следователь? — спрашивает меня Дершог.
    — Круг сужается.
    — Когда на модуле останутся двое, один из них будет наверняка знать, что второй — убийца, — говорит Маринг и тоже выходит их морга.
    Вечером ко мне пришел Люч. Первая мысль, которая у меня появилась в голове, как только я увидел его, что он не пришел ко мне, а прокрался. Не только вид, но и взгляд Люча был заговорщицкий. Я, сидевший до этого на кровати и листавший «Графа Монте-Кристо», отложил книгу в сторону и приготовился услышать сногсшибательную новость.
    — Есть идея, — чуть ли не шепчет Люч.
    — А может, не надо? — спрашиваю я. — Такое ощущение, что чем больше мы суетимся, тем быстрее гибнем.
    — Ты был прав, нужна засада.
    — Когда это я предлагал устроить засаду?
    — Не перебивай, — настаивает Люч. — Слушай. Среди нас четверых есть убийца. Согласен?
    — Нет.
    — Хорошо. Среди нас могут быть двое убийц, но один-то уж точно есть. — Он смотрит на меня, я киваю. — Так вот, я пытаюсь определить, кто это. Первое — это не я.
    У меня появляется предположение, что Люч спятил. Мне очень не хочется в это верить, но, похоже, я прав.
    — Второе — это не ты, — продолжает Люч.
    — Почему это не я?
    — Есть ряд свидетельств и доказательств… в общем, неважно. Остается Маринг и Дершог. Как определить?
    — Кто из них завтра выживет, тот и убийца, — повторяю я мысль Маринга.
    — Логично. А если они оба выживут?
    Господи, я понимаю, что мы все потихоньку сходим с ума, но мне не хочется спорить с Лючем. И прогнать его… будет как-то не красиво.
    — К тому же мне кажется, ты не горишь желанием просто ждать, пока тебя убьют. Поэтому нам нужна засада. Убийца все время пытается нас напугать. Сегодня он попробует еще раз украсть из морга тело Патакона и положить в капсулу.
    — Может, ему проще сознаться? — спрашиваю я. — Люч, ты считаешь его полным идиотом. Так нельзя. Нельзя недооценивать противника.
    — Переоценивать его тоже вредно.
    — Хорошо. Возьмем нейтральный вариант. Он может больше никого не убить. Или же взять паузу на день, два, три, неделю…
    — Ничего подобного. Он обязательно продолжит сегодня ночью. Атмосферу необходимо нагнетать, а иначе не будет нужного эффекта.
    «Идея Люча подстава, — эта мысль гвоздем заходит в мой мозг. — Самая элементарная подстава. Кого я подозревал с самого начала? Люч, Маринг, Дершог. Кто остался в живых? Люч, Маринг, Дершог. Второй вариант менее убедительный, но не менее реальный: Люч сошел с ума. И в первом, и во втором случаи не идти нельзя. Ну что же, сыграем в охоту на тигра с козленком на веревочке. Пусть козленком буду я».
    — Где будем караулить?
    — На третьей палубе. Так ты мне поможешь?
    Для приличия делаю вид что задумался, мол, еще не решил.
    — Хорошо. Давай попробуем.
    Люч уходит, а я закрываю глаза и пытаюсь сообразить, сколько у него помощников. От этого зависит, как я буду себя вести.
    В условленный час мы с Лючем пришли на третью палубу и, рассредоточившись, заняли позиции для наблюдения недалеко от шлюзов с посадочными капсулами. Я взвел курок и приготовился к самому худшему: на меня набросятся все трое. «Почему они не пристукнули меня еще в морге, а притащили сюда? Откуда мне знать. Может, у них игра такая».
    Ждать было нестерпимо. В половине четвертого на лестнице послышались шаги. Я снова почувствовал волнение. Моя нервная система настолько расшатана, что можно и не пытаться успокоится. И тут у меня закружилась голова. Совсем не кстати дал о себе знать голод. Я начал глубоко дышать, но на четвертом вздохе замер, словно мне в глотку забили чопик. По коридору на меня шел Патакон. Он даже не шел, он медленно плыл, словно лунатик по коньку крыши. Не могу сказать, что я сильно набожный человек, но губы сами начали шептать:
    — Отче наш, живущий на небесах. Да святится имя Твое…
    — Заходи со спины! — гаркнул Люч. — Лови его! Патакон вздрогнул, подпрыгнул на месте и обернулся.
    Я пришел в себя. Люч с грохотом выскочил из укрытия и преградил Патакону дорогу к шлюзам и второму трапу. Я спрятал пистолет и вышел из укрытия.
    Патакон смотрел на нас напуганными глазами и пытался сообразить, что же ему делать дальше.
    — Ах ты, скотина, — медленно, но внятно проговорил Люч, скрестив на груди две руки, а двумя другими подбоченясь.
    Но вдруг испуг Патакона быть съеденным прошел, и его место занял другой. Он влип.
    — Я… Я все объясню… У меня не было другого выхода, — неуверенно лепетал Патакон. — Выхода не было…
    — Значит, это ты убил Дельфа? — зло сказал я, решив не давать Патакону опомниться. — Потом рассказал нам страшную историю и сам умер. Призраку убивать ведь легче, правда? На него никто не подумает.
    — Я никого не убивал…
    — А ты знаешь, что с тобой сделает Дершог? — спросил Люч. — Все были уверены, что это он тебя укокошил.
    — Я не хотел, чтобы кто-то пострадал, я просто хотел выжить…
    Мы отвели Патакона в кают-компанию. Я остался его караулить, а Люч пошел будить Маринга и Дершога. Было видно, что эти несколько минут ожидания стоили Патакону очень многого. Он стал совсем белым, его тощие лапки мелко подрагивали. Да он и сам дрожал как осиновый лист.
    Первым появился Дершог. Остановившись в дверях, он подбоченился, как будто украдкой облизнулся, причмокнул, сглотнул слюну и сел на свое любимое место. Маринг выглядел сильно заспанным. Похоже, ему было все равно, что Патакон оказался живым. Последним пришел Люч. Он сначала сел в кресло, возле шахматного столика, после чего встал и окинул всех присутствующих взглядом.
    — Для начала, коллеги Маринг и Дершог, я хочу перед вами извиниться, — объявил Люч и начал прохаживаться по кают-компании. — Я подозревал вас в убийстве.
    — А где Взбрык? — спросил Патакон. Люч сделал вид, что не услышал вопроса.
    — Именно поэтому я уговорил Сергея устроить этой ночью засаду. И, как видите, не зря. Ну-с, — Люч посмотрел на Патакона и опустился напротив него на диванчик. — Рассказывай. Как, что и когда ты сделал?
    Патакон шмыгнул носом, одарил нас затравленным, извиняющимся взглядом. Подозрение, родившееся в моей голове в первые минуты, уже давно улетучилось. Теперь я был уверен, что он никого не убивал.
    — Перед общим осмотром жилого модуля, — словно нашкодивший школьник начал Патакон, — я зашел к Дельфу попросить таблетку от головной боли. Мы разговорились, он сказал, что не стоит бояться Дершога. Что сказанное в кают-компании не намек и никакого продолжения иметь не будет. Мы долго говорили. И вдруг он сказал, что если будет уж совсем страшно, выпей две таблетки тирокана. На артулунков он действует очень быстро. Замедляет ритмы сердца, гасит мозговую активность. В общем, у окружающих будет полное впечатление, что ты умер. Подтверждать смерть придется мне, и я это сделаю. После чего положу в ячейку для хранения, буду поддерживать жизнь препаратами. Тирокан имеет ограничение по времени действия, для артулунков это двадцать девять — тридцать часов.
    — И чтобы он никому не рассказал о твоей затее, ты решил его убить, — сделал вывод Люч.
    — Я не убивал Дельфа, — замотал головой Патакон. — На следующий день я собирался поговорить с ним и сказать, что согласен. Да и зачем мне было его убивать? Ведь он должен был подтвердить, что я умер. А так мне пришлось все сделать самому, без чужой помощи. Когда убили Дельфа, я понял, что следующим убьют меня. Я самый слабый среди вас. А в таких ситуациях выживает сильнейший. Я понял, что смогу спастись только в том случае, если умру. Вот я и рассказал вам легенду о душах с погибших планет. Она достаточно известна, я думал кто-то из вас ее знает и подтвердит. Это было бы мне на руку.
    — Поддон с Дельфом ты выдвинул? — спросил Дершог. Патакон кивнул головой.
    — Завтра я собирался снова привлечь ваше внимание к своему трупу.
    — Чем ты думал питаться? Ведь Дельф мертв, — спросил Люч.
    — У меня оставались два комплекта сухого пайка. Сначала я хотел придержать их сколько было бы можно, а потом поделить между всеми. Это могло подбодрить нас. А когда Дельф умер, мне пришлось оставить их себе.
    — Так кто же убил Взбрыка? — осторожно спросил я.
    Все молчали. Люч выглядел очень глупо. Он поторопился
    с извинениями. Среди нас все равно был убийца. Скорее всего, Люч пытался локализовать эмоции, которые могли появиться у Маринга и Дершога. Получалось так, что он провел между нами черту. Я и Люч с одной стороны, Маринг и Дершог с другой. А это раскол. Следующий шаг — стенка на стенку.
    — Ну вот, что… Коллеги, — сказал Люч, — мне кажется, всем нам пора задуматься. Среди нас действительно есть убийца. Я не хочу сейчас обсуждать его поступок. Давать оценку его мотивам… сейчас не время для этого. Нам всем нужно думать, как выжить, дождаться спасательного корабля. Если мы будем ненавидеть друг друга, нам это не удастся. Я не прошу виновного или виновных в убийстве или в убийствах признаваться. Я прошу остановиться. У нас в морге два трупа. Мне кажется, этого достаточно. И я предлагаю обсудить одну очень важную тему. Обсудить и определиться с этим вопросом раз и навсегда. Чтоб больше не поднимать этот вопрос.
    Да, к нам идет корабль. У нас есть шанс на спасение. Но этот шанс достаточно призрачный. Нам нужно продержаться пять недель. Возможно, кто-то не выдержит, возможно у кого-то произойдут необратимые изменения в организме или мозге. Я думаю, именно эта опасность подталкивает некоторых из нас к странным мыслям. Я имею ввиду возможность употребления в пищу тел Взбрыка и Дельфа. Не перебивайте меня. Прения чуть позже. Да, черт возьми, для цивилизованного общества это дикость. Дикость в обычной жизни. Мы же переживаем катастрофу. И от решения, что делать с мертвыми, зависит судьба живых. Поэтому аргументы этично — неэтично прошу оставить до лучших времен. Маринг, каково твое мнение?
    — Наверное, не открою великую тайну, — пространно начинает бубнить Маринг, — если скажу, что каждый из нас уже обдумал эту тему с разных сторон. Не раз и давно. Плоть она и есть плоть. Материя. Вещество. По химическому и молекулярному составу она практически не отличается от плоти домашних животных. Она точно так же переваривается в желудке. Точно так же подвержена тлению. Взбрык и Дельф не умерли своей смертью. Их убили. По типу смерти это то же самое, что забить домашнюю скотину. Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Вы думаете, что это я убил их. А мне плевать на ваши догадки. Точно так же, как вам плевать на мои. Хотя я почти наверняка знаю, кто убийца, обвинять его я не буду. Я считаю, что это совершенно разные вещи: убить математика Взбрыка, с целью употребления в пищу, или употребить в пищу плоть визийца. Что мы считаем важным в живом, мыслящем существе? Разум. Во всех религиях Галактики он называется душой. Все религии считают, что после смерти душа покидает тело. Именно поэтому они призывают при жизни меньше заботиться о бренном теле, а больше о душе. У нас очень тяжелая ситуация. Прибытие корабля может задержаться. С ним могут случиться непредвиденные случайности. Взбрык и Дельф уже мертвы. А мы живы. Я думаю, мы имеем и моральное, и этическое право употребить в пищу тела Взбрыка и Дельфа. И мне кажется, что они сами, раз уж так получилось, что они мертвы, были бы не против, если мы спасем свои жизни таким, как может кому-то показаться на первый взгляд, диким способом. К тому же существует практика завещания своих тел для науки. Уж чему они после этого подвергаются, не идет ни в какое сравнение с нашими намерениями. Так что… Я за.
    — Дершог?
    — Таркары не питаются падалью, — уверенно сказал Дершог. — Мы охотники, а не могильщики. Я не буду высказывать свое мнение по этому вопросу именно потому, что сам отказываюсь от подобной пищи. Что делать вам — вам и решать. Но есть тела коллег я не стану.
    — То ты рассказываешь, как прекрасен тушеный артулунк, — говорит Люч, — то возмущаешься от непристойного предложения съесть визийца. В чем разница?
    — В том, что убийство с целью пропитания и пропитание убитым несколько дней назад, это разные вещи. К тому же неясно, как умерли Взбрык и Дельф. Если мгновенно, это одно дело. Если смерть наступила после того как организм не смог бороться с повреждениями, несовместимыми с жизнью, это совсем другое. В материи могли произойти изменения. Вплоть до появления трупного яда. Но дело каждого решать, что ему делать. Если бы не было катастрофы, я бы, может, и осудил вас. Сейчас же я не имею права этого делать. Потому что знаю, насколько тяжела наша ситуация. Решайте. Делайте, что сочтете нужным. Я пас.
    — Патакон?
    Патакон медленно переводит взгляд с одного на другого, подолгу смотрит, пытаясь заглянуть в глаза. Его никто не осчастливил такой возможностью.
    — Я против. Я знаю, что после этого вы меня самого съедите, но я против. И вообще, все что вы тут собираетесь сделать — мерзко. Все сказки о сложной ситуации и об отсутствии выхода — всего лишь жалкая попытка оправдать отвратительный поступок, который вы с самого начала хотите совершить. Съесть представителя другого биологического вида — это, конечно же, не то же самое, что съесть своего собрата. Но Взбрык и Дельф не просто представители других цивилизаций, других планет. Они наши братья. Братья по несчастью.
    Еще пять дней назад они были просто учеными. Им, в общем-то как и нам, не было никакого дела до других членов экипажа космической станции. Но когда взорвался кислород, Дельф, давая возможность коллегам уйти из горящих отсеков, думал не о полыхнувшем на нем халате, а о втором огнетушителе, который я не успевал ему поднести. Когда сработала аварийная сигнализация, и пока все спрашивали, что случилось, Взбрык не спешил уйти в жилой модуль, как это предписано правилами поведения в экстренных ситуациях, а пытался отправить на пожар всех андроидов. Еще два дня назад мы были готовы отдать им половину своей и без того скудной порции, если бы возникла в этом необходимость. А теперь вы собираетесь обглодать их кости, рассуждая за обедом об отсутствии морали у кузейеров и недостаточно высоком развитии уровня их интеллекта, чтобы принять их в Галактическую федерацию и признать за ними право голоса на Галактическом совете. Делайте что хотите, только знайте: если вы их тронете, я вам после этого лапы не подам.
    Люч выдержал длинную паузу, прежде чем спросить меня.
    — Сергей.
    — Я не думал над этим вопросом. Сама идея мне кажется невероятной. Невозможной. Да, я слышал о подобных случаях на Земле. Больше того, я точно знаю, что по крайней мере один раз мясо погибших людей помогло выжить их товарищам, попавшим в авиакатастрофу. Даже если предположить, что артулунк — это обычный поросенок, которых тысячами едят на Земле, я все равно считаю, что съесть поросенка и съесть Патакона — это не одно и тоже.
    — Ты говоришь совершенно не о том, — перебивает меня Люч. — Патакон жив.
    — Сейчас жив, вечером мертв… Может, когда начну загибаться от голода, я и доползу до морга чтоб обглодать Взбрыку ноги, но я пока что не загибаюсь. Так что можете считать, что я воздержался.
    Я замолчал. Почему-то мне кажется все меня считают идиотом. Все, кроме Патакона. Для него я шанс. Смешно. Взбрык думал про меня то же самое.
    — Ну что же, — говорит Люч. — Теперь моя очередь. До вчерашнего дня я тоже считал, что даже мысль о том, чтобы съесть кого-либо из коллег — дикость. Теперь я так не считаю. Да-да, я изменил свою точку зрения. Не спрашивайте меня, почему я ее изменил. Главное, что теперь я допускаю такую возможность. Я не собираюсь волевым решением разрешать или запрещать есть тела наших погибших коллег. Мой голос по данному вопросу весит ровно столько же, сколько голос Дершога или Патакона. Поэтому мы имеем два голоса за, два голоса против и один воздержавшийся. И пока я считаюсь руководителем экспедиции, мы не тронем тела погибших коллег. Если, конечно, Сергей не изменит свое мнение.
    — Кстати о жратве, — говорит Дершог. — Сейчас всего шесть часов, но раз уж мы все равно не спим, может не будем ждать десяти часов, а сходим в столовую?
    Никто не возражает. Патакон приносит остатки сухого пайка. После нескольких дней употребления пищевой добавки нормальная еда кажется какой-то странной, безвкусной.
    Уже двое суток, как я не спал. Первую ночь провел с испугу в полудреме, вторую у меня отнял Люч. Чувствую себя почти нормально, только глаза закрываются. Мне кажется, что-то еще недосказано. С терпением мученика жду. Новых разговоров за столом никто не заводит, старых не продолжает. Наверное, мне показалось…
    Вернувшись в каюту, я завалился на кровать и тут же уснул.

    Пошла вторая неделя, как воскрес Патакон. Ничего особенного не происходит. Чаще всего мы сидим по своим каютам, выбираемся лишь в столовую. При встрече обмениваемся односложными приветствиями. Иногда собираемся в кают-компании, смотрим фильмы. Один раз ко мне зашел Дершог. Мы поболтали с ним ни о чем. Дершогу тяжело. Хищник, проживший всю жизнь на мясе, ест теперь черт-те что. Странно, что он до сих пор не съел кого-нибудь из нас. Вчера я даже проверил тела Дельфа и Взбрыка. Все на месте. Дершог пытается бодриться, но я-то знаю, меня не проведешь. Я вижу, с каким трудом ему даются привычные улыбки, провокационные остроты. Он молодец. Держится. А я, кажется, начинаю киснуть.
    С ужасом вспоминаю суету и неразбериху, убийства коллег, подозрение всех и каждого. Какое счастье, что это постепенно отошло на задний план. Наверное, все кончилось бы очень плохо, если бы мы не остановились… Кстати, я до сих пор не нашел причину прекращения убийств. Уж не пламенная речь Люча остановила их. И не откровения Патакона. Как бы там ни было, вопрос о телах коллег больше не поднимался. Похоже, у нас просто не осталось сил на склоки. Мне кажется, что мы сможем дотянуть до прилета корабля Торговой федерации.
    …Наверное, я все-таки заснул, потому что противный звук, что отогнал от меня приятное видение, пришел откуда-то издалека. Еще ничего не понимая, но уже осознав, что я не на вилле в горах, а на огрызке космической станции, я открыл глаза. То, что я принял за вызов селектора — приглашение на ужин — и от чего был готов отказаться, — надо же было испортить такой сон! — оказалось ревом пожарной сигнализации. Я рывком поднял тело и сел на кровати. Голова тут же закружилась, в глазах пропала резкость изображения, появилась еле уловимая серая рябь.
    Я метнулся к компьютеру, вывел информацию на экран и у меня чуть не отнялись ноги. На первой палубе пожар. Автоматика блокировала все переходные шлюзы и начала откачивать кислород. Вот чего нам не хватало для полного счастья. Второго пожара.
    От трех мощных ударов в дверь я вздрогнул.
    — Горим, землянин! — что было мочи проорал Дершог. Я поспешил на выход, по привычке спрятав под комбинезон пистолет.
    Дершог стоял с красными от усталости и плохого сна глазами, в мятом комбинезоне, с огромным ранцевым огнетушителем за спиной.
    — Спокойно, горит первая палуба, — сообщил я обстановку. — Система контроля уже блокировала переходные шлюзы и откачивает кислород. Меньше, чем через пару минут огонь потухнет.
    Мы обернулись на шум и увидели бегущего к нам Маринга, с точно таким же как у Дершога огнетушителем за спиной. Одновременно мы задаем друг другу одинаковый вопрос: где Люч и Патакон? Проверяем их каюты. Они закрыты, на стук в дверь никто не отзывается. Сигнал тревоги слишком громкий, чтоб его не услышать или не проснуться.
    — Они внизу, — говорю я, и мы понимаем, что их ничто не могло спасти.
    Автоматика беспристрастна. Она не дает скидок, не делает снисхождения. Она педантично выполняет программу. Сохраняя жилой модуль, она блокирует палубу, даже если на ней будет весь экипаж.
    Пожар потушен, на первую палубу уже подается воздух. Мы нетерпеливо ждем. Минуты кажутся часами. Может коллег еще можно откачать… Наконец красный глазок на сигнальной панели сменяется зеленым, щелкают электромагнитные замки. Гидравлика поднимает тяжелую крышку люка. Я спускаюсь первым, за мной идут Дершог и Маринг.
    Патакон лежит возле трапа на вторую палубу, Люч, прислонившись спиной к стене, сидит возле входа в библиотеку. Они мертвы. Им уже нельзя помочь. Мы чувствуем запах горелой бумаги и еще чего-то еле уловимого, но ужасно знакомого.
    Заходим в библиотеку. Несомненно, эпицентр пожара был здесь.
    Четвертый стеллаж выгорел почти полностью, третий и пятый обгорели на треть. Мы осматриваемся. На столе лежат четыре книги, все по астрономии. Вне всяких сомнений, эти книги достали Люч и Патакон. Я не понимаю… Я пытаюсь и не могу понять, для чего они выложили их на стол? Что надеялись в них отыскать?
    — Я осмотрел отсеки, — говорит Дершог. Оказывается, он не пошел за мной и Марингом в библиотеку, а осмотрел палубу. — Во втором, девятом, шестнадцатом и двадцать третьем отсеках тоже был пожар.
    — Ничего удивительного, — не оборачиваясь говорю я. — Этим и объясняется то, что компьютер изолировал всю палубу. Несколько очагов возгорания на большой площади. Но из-за чего? Вдруг? Так не бывает.
    — В отсеках на полу обгоревшие книги, — говорит Дершог.
    Я оборачиваюсь. Смотрю на него, но тут мой взгляд цепляется за пустую нижнюю полку первого стеллажа. Я поворачиваюсь кругом. У всех стеллажей пустые нижние полки. С нашей усталостью, да если еще учесть, что коллеги редко бывали в библиотеке, вряд ли на это кто-то обратит внимание. Значит Люча и Патакона убили? Ну вот и еще две загадки. Кто устроил поджог и зачем Патакон и Люч пришли в библиотеку?»
    Но я слишком слаб, чтобы задумываться над этим всерьез. У нас еще две смерти. Принимаю это как данность. Теперь нас осталось трое. Я, Маринг и Дершог. Я понимаю, что кто-то из них убил Люча и Патакона. Только что с этого толку? Скоро две недели как мне не дают покоя мысли о том, что кто-то из моих коллег убийца. И самое страшное, что я уже не хочу знать кто. Я хочу выжить. Хочу, и потому спинным мозгом чувствую, что следующий я. Но я не показываю вида.
    Мы переносим тела Люча и Патакона в морг, я выдаю Марингу и Дершогу по суточной дозе пищевой добавки, и мы расползаемся по каютам.
    Лежу на кровати, уткнувшись носом в стену. Мысли снова и снова возвращаются к новым убийствам: «Господи, а ведь я поверил, что все кончилось. Значит нет? Убийца просто выдержал паузу? Он что-то готовил? Они готовили? К дьяволу! Нужно быть осторожней. Всего лишь осторожней. Я до сих пор жив. Значит, я зачем-то нужен. Вот только зачем?»
    Переворачиваюсь на другой бок.
    «Довольно. Если долго смотреть в бездну, однажды она в тебе отразится. Последний раз. Что мы имеем? Имеем замкнутое пространство и двух убийц. Минимум одного. Нужно продержаться двадцать три дня. Вполне реально. Теперь я осторожен. Но я ослаблен голодом. Они тоже. Но их двое. Я вооружен. Зачем Люч и Патакон спустились на первую палубу? Их могли пригласить под видом общего сбора. Или же для конфиденциального разговора. Могли пригласить по отдельности… Вариантов десятки».
    Встаю. Голова кружится, в глазах рябит. Прохожу несколько раз от стены до стены. Я не могу отвлечься от произошедшего. Стараюсь, но не могу.
    Подхожу к двери, прислушиваюсь. В коридоре тихо. Выхожу из каюты, осматриваюсь. Коридор пуст. Я не крадусь, я просто не в состоянии красться, а всего лишь стараюсь не шуметь. По пути к трапу никого не встречаю. Спускаюсь на первую палубу, начинаю осматривать отсеки. Просто чтобы иметь хоть какое-то представление о произошедшем. Даже если я найду улики, что мне в них толку?
    Осмотр я начинаю с библиотеки. Стоя у порога, окидываю ее взглядом, потом иду к сгоревшим стеллажам. Гора из огрызков книг, недоеденных пламенем, оплавленный текопластик стеллажей, закопченная стена, пепел. Сажусь за стол, листаю книги которые на нем лежат. «Строение звездных и планетарных систем», «Метеоритный рой. Структура и движение», «Спиральные галактики», «Белые карлики». «С чего бы это вдруг Люч заинтересовался спиральными галактиками? Он остался лежать у порога, Патакон успел добежать до трапа. Значит… Ничего это не значит. Патакон шустрый, Люч медлительный. К тому же шаргаши более восприимчивы к угарному газу».
    Снова подхожу к груде горелой бумаги. Смотреть на нее можно целую вечность, только что толку. Закатываю рукава комбинезона выше локтя и начинаю рыться в пепелище. Ох и провоняю же я…
    Мои руки натыкаются на что-то твердое. Это не кусок стеллажа. Достаю. Так и есть. Программируемый плазменный маяк, с чуть оплавленной ручкой. Только со снятым вакуумным колпаком. Теперь мне все понятно. Плазменный маяк использовали для поджога как бомбу с часовым замедлителем. Как же все просто… Выставляешь на маяке время первого сигнала и амплитуду между вспышками, снимаешь защитный колпак, прячешь маяк в груду книг. В назначенную секунду маяк дает вспышку и плазма мгновенно воспламеняет книги в радиусе тридцати сантиметров.
    Второй, девятый, шестнадцатый, двадцать третий… В этих отсеках среди пепла и обгоревших книг должно быть по плазменному маяку.
    А многого и ненужно. Нет необходимости спалить все дотла. Сотня книг даст достаточное количество огня и дыма. Анализ пламени даст вероятность, процентов в восемьдесят-восемьдесят пять, наличия открытой плазмы. Для компьютера нужен всего лишь повод. Дальше он все сделает сам. Иду проверять отсеки…
    Мои предположения оказались верными. Теперь я знаю, как был организован поджог, но так и не понимаю, что заставило Патакона и Люча прийти сюда. Кто заставил?

    Утром просыпаюсь рано. Еще нет и восьми часов. В голове шум, внутри пустота. И в прямом, и в переносном смысле. Заставляю себя встать с кровати. Руки после вчерашнего все еще воняют копотью, хотя я извел полпачки чистящих салфеток. А может это мне только кажется, и запах всего лишь у меня в мозгу.
    Переодеваюсь. У меня осталось два комплекта чистого белья. Последний приберегу для встречи спасателей. Подхожу к иллюминатору. Среди бездны космоса, усыпанной миллиардами звезд, светится краешек желтой планеты. Лучше бы мне вообще не знать как она выглядит.
    Пищит интерком.
    — Да.
    — Землянин, может откушаем? — спрашивает Дершог. «А почему бы и нет?»
    Переключаю селектор на конференцию.
    — Внимание. Экипаж космической станции «Сателлит-38» приглашается в столовую.
    Мои слова мертвым эхом отзываются в пустоте кают и коридоров.
    Дершог уже в столовой. Он сидит подпирая голову правой лапой, облокотившись ей о стол. Увидев меня, левую чуть поднимает для приветствия. В ответ я киваю головой, сажусь напротив.
    — Если ты ждешь Маринга, то он не придет, — говорит Дершог.
    — Почему, — спрашиваю я.
    — Он мертв.
    — Мертв?
    — Если не веришь, — Дершог откидывается на спинку стула, — можешь проверить. Шестая ячейка.
    Я ему верю, но не увидеть тело собственными глазами я не могу. Поднимаюсь из-за стола.
    Дершог идет первым, я за ним. У меня нет никаких мыслей, никаких ощущений. Все происходит само собой. Я давно перестал удивляться смертям.
    Мы входим в санчасть, проходим в морг. Дершог открывает шестую ячейку, я стою слева от него, чуть позади. Он выдвигает поддон. В низкой ванне лежит мертвое тело Маринга. На шее зияет черная от запекшийся крови рана.
    — Почему ты его убил? — равнодушно спрашиваю я.
    — Я предупреждал тебя, — так же равнодушно отвечает Дершог. — Если начнется охота, я не стану запираться в каюте.
    «Ну, вот и все, нас осталось двое».
    — Кого еще ты убил?
    — Больше никого.
    — Значит всех убивал Маринг?
    — Не знаю. Мне кажется он убил только Люча и Патакона. Если, конечно, это не ты.
    Я понимаю, что Дершог будет беречь меня. Неизвестно, когда придет помощь, а таркары не питаются падалью.
    Моя рука скользит под комбинезон, мимо расстегнутой пуговицы. Я достаю пистолет, поднимаю его и нажимаю на курок. Глухой выстрел рвет тишину, запах сгоревшего пороха, дым щекочет ноздри. Я попал точно в ухо. Дершог падает на колени, потом валится набок, затем на спину. Я стою рядом. В моей руке «Бульдог». Дершог еще жив, смотрит на меня полуприкрытыми глазами.
    — Вот об этом я не подумал, — тихо хрипит таркар.
    — Что я убью тебя?
    — Что у тебя может остаться оружие.
    Дершог лежит на спине и смотрит куда-то мимо меня. Я не боюсь, что он притворяется и собирается силами, чтобы напасть на меня, в его мозгу пуля. Но пистолет все равно не убираю.
    — Ты поступил правильно, — говорит Дершог.
    — Ты поступил бы так же?
    — Главное, ни о чем не жалей, — как будто не слыша моего вопроса продолжает Дершог. — В природе выживает сильнейший. Это закон Вселенной. Его нельзя обойти. Я прожил по нему полжизни, по нему же и умер. Я пытался стать другим, но это меня не спасло.
    Дершог закрывает глаза и перестает дышать. Я смотрю на бездыханное тело таркара. Мы не были друзьями. Мы всего лишь хорошо друг к другу относились. Я не чувствую ни жалости к Дершогу, ни отвращения к себе. Прицеливаюсь и дважды стреляю ему в голову. На полу расползается кровавая лужа. Беру со стола анализатор жизни, проверяю биотоки мозга.
    Дершог мертв.
    Меня не беспокоит, дал ли Люч сведения об оставшихся в живых, когда отправлял SOS. До прилета спасательного корабля дней двадцать-тридцать. А может и больше. За это время можно придумать вполне достоверную историю и обставить ее декорациями.
    «Кто опровергнет мои слова? Мертвые молчат. В конце концов, когда до стыковки со спасателем останутся сутки, я просто взорву этот проклятый осколок станции, а сам останусь на орбите в посадочной капсуле».
    Закончив осмотр всех палуб, я иду в столовую, делаю перерасчет пищи на одного человека. Вполне приемлемо. Если не сойду с ума, то доживу до прилета спасателя…
    Из столовой иду в каюту, запираю дверь, включаю скрипичный концерт, прячу пистолет под подушку, ложусь на кровать, подтянув к себе ноги. Мне остается только ждать. Двадцать-тридцать дней ожидания.
    Я не знаю, правду сказал Дершог или всего лишь пытался отвлечь меня, чтобы убить последним рывком. Я запутался в версиях и заумных, сверххитрых ходах. Изменить ничего нельзя… Я не знаю, кто совершил первое убийство и почему. Я не верю, что всех убил Маринг. Я не верю, что всех убил Дершог. Наверное, он прав. Мы просто начали убивать друг друга. Это как камень, летящий по склону горы, каждую секунду увлекающий за собой два новых. Но я должен остаться в живых. Ведь я человек.
    Поднимаюсь. Минут тридцать сижу на кровати.
    Еще через час я уже на кухне возле плиты, помешивая в кастрюле половником, читаю Поваренную книгу. Наваристый получится бульончик…

    © С. Галихин, 2005.

ДМИТРИЙ ПОЛЯШЕНКО
Люди, звезды, макароны

    В желудке у меня были макароны, в голове — жар…
С. Лем
    В звездолете пахло щами.
    Капитан звездолета «Илья Муромец» Никодим Шкворень приоткрыл алюмодубовую дверь рубки и по пояс высунул голову в коридор. Принюхался. Воображение тут же нарисовало глубокую миску, полную настоящего украинского борща, обильно приправленного сметаной, — ложка в нем стояла.
    Капитан мучительно сглотнул. Беда с этой службой снабжения. Из-за эфирных помех неправильно поняли запрос филиала Внешних планет Академии Наук, и вот грузопассажирский корабль под завязку забит макаронами, только макаронами. Вместо восьмидесяти наименований по тонне каждого — восемьдесят тонно-мест одного продукта. Но самое страшное другое — в предстартовой горячке загрузки трюмов «Муромца» непостижимым образом сменился бортовой рацион экипажа звездолета, так что о борще оставалось только мечтать.
    Запах заполз в рубку и окутал главный пульт корабля.
    Звездолет лихорадило. В коридоре топотали ящерицы. Где-то в стенах угрожающе пели на три голоса мнемодатчики.
    — Сладок кус не доедала! — дружно вопили они а-капелла, намекая на пустые баки.
    Не нравились капитану эти полуживые, почти живые и недоосознавшие себя механизмы. Но что поделаешь — на человечество наступила эпоха гуманизированной техники. С ее появлением на Земле сразу же откуда-то появились радетели за права всей этой псевдожизни. Интересно, где они были раньше — по свалкам ундервуды да арифмометры собирали? Причем по своей непримиримости «анимехи» далеко и кучно переплюнули «зеленых». Теперь нельзя было в момент метеоритной атаки ругаться, производить жесты и совершать намеки, могущие покоробить, расстроить, а то и разрегулировать тонкую душу какого-нибудь устройства.
    За спиной капитана раздался чавкающий звук, словно собака глодала кость — это не выдержала электронная душа корабля, уловившая запах щей через систему вентиляции. Капитан торопливо захлопнул дверь, чтобы ненароком не нарушить поправку «О неправомерном искушении псевдоживого существа недостижимым гастрономическим наслаждением».
    «Кончается топливо. Что делать? Надо заправляться. Где?»
    Топливо кончалось уже неделю, и капитан всю неделю ломал голову над тем, как раздобыть пять тысяч тонн алямезона среди окружающей пустоты.
    Никодим Шкворень вдумчиво погрыз ноготь: «Странно, еще позавчера топлива было на два дня. Сколько же его тратится на километр пути? А время разгона от нуля до ста? А ведь скоро ЕУ да ТО… Впрочем, о чем я?»
    Пульт слабо всхлипнул.
    — Ша! — гаркнул Шкворень, возвращаясь в командирское кресло. Он уже придумал, что надо делать. — Стажера Матюхина в рубку! — рявкнул он в переговорную трубу.
    В ответ из трубы вылетело облако пыли и раздалось носоглоточное «есть!»
    Запах щей кружил по рубке, раздражая вкусовые сосочки капитана. Капитан стоически крепился и шевелил усом.
    Сидевший в теплых недрах пульта полуразумный силурийский клоп Феофан, однажды занесенный сквозняком в недра звездолета и недурственно в оных обосновавшийся, втянул в себя два миллиарда молекул запаха. Демонически расхохотавшись, клоп вылез из щели и забегал среди клавишей и тумблеров.
    Глаза капитана удивленно расширились и полезли на лоб, сминая брови. Рука его стала лихорадочно хватать несуществующий у левого бока эфес бластера. Бластер был у правого бока. Среди кнопок бегал мерзкий насекомый — так говаривал дед Шквореня, в бытность свою ассенизатор при холерных бараках — что было чудовищным нарушением всех правил гигиены, а главное — субординации, так как касаться ногами пульта было привилегией исключительно капитана Шквореня.
    Кухонные запахи пробудили в клопе дикие инстинкты, восходящие, видимо, к древней инсектоцивилизации, проигравшей борьбу за планетарное доминирование человеку. Все знают этот шедевр, висящий в Третьяковке слева от входа между ночной амфорой Патрокла и чучелом пришельца, препарированного по ошибке на заре первых контактов: художник Репей Коврига, батальное полотно, 6x9, позолоченный багет, недорого. «Апофеоз инсектоцида». Крошечный, коленопреклоненный дрожащий клопик, жалобно глядит вверх, а над ним на фоне неясных далеких руин и столбов дыма, восстает из-за горизонта громадный, попирающий землю человек с веником из стеблей клопогона мусорного в руке.
    Клоп начал точить зуб.
    — Покатаюся, поваляюся, Кешкиной кровушки попивши, — бормотал он скороговоркой о своих каннибальских замыслах.
    Капитан, цепляя носком правого ботинка пятку левого, стащил его и двадцатью двумя точными ударами по кнопкам наголову разбил наглого клопа. Брызнул дорогой одеколон. «Впрочем… — Шкворень принюхался. — «Шипр», что ли? Вырождаются кровососы. Раньше все больше курвуазье был, или, на худой конец, бренди».
    Шкворень с довольным видом рухнул в застонавшее кресло и цыкнул зубом мудрости. Он положил ноги на пульт и стал шевелить пальцами ног, одновременно корча страшные рожи в потолок. Вот так, вот так!
    Автопилот, чьи камеры смотрели и внутрь рубки тоже, знал могучую неуправляемую натуру капитана и пока терпел это безобразие.
    А тем временем звездолет рассекал Вселенную. В связи с этим у него кончалось топливо. Поэтому Никодима Шквореня взяла тоска. И тогда он запел на всю ивановскую:
    — Замучен тяжелой неволей!..
    Шкворень нахмурился и замолчал.
    «Нельзя же так! В самом деле, надо взять себя в руки», — подумал он и неожиданно вслух продолжил:
    — На обед обычно подавали тушеные мозги с горошком. Шкворень гулко глотнул, снял ноги с пульта, нервно забарабанил пальцами и, чтобы отвлечься, стал рассуждать логически: «Чьи мозги? Кто обедал? Что подают «необычно»? Что ел… э-э… о чем думал тот, чьи мозги теперь подают? Ничего же не понять!»
    — Звали, капитан? — раздался за спиной жизнерадостный голос. Капитан, забыв убрать с лица очередную рожу, обернулся. Стажер Матюхин, по прозвищу Недолей — так его окрестили после трагического вмешательства непредсказуемой гравитации системы трех солнц в процесс разливания некоей субстанции по рюмкам, — поперхнулся и схватился за косяк. По его лицу (я имею в виду, конечно, стажера, а не косяк) сменяя друг друга, пронеслись несколько выражений, как то: гримаса атавистического ужаса, неописуемое желание бежать за валерианкой и бромом, извиняющаяся улыбка вроде «я ошибся дверью», ответная рожа и, наконец, готовность к любым приказам и уставной оскал типа «гы».
    В общем, парень справился.
    Капитан мрачно сообщил:
    — Для тебя есть задание. Топливо на исходе. Реактор пуст как… как я не знаю что.
    Нашарив каблуком нужную кнопку, капитан вдавил ее в пульт вместе с соседними. Вспыхнул экран.
    — Смотри сюда, тараканья немочь, — попросил он. Стажер преданно вытаращился. Панибратская манера капитана общения с техникой его восхищала.
    На экране среди звезд кувыркалась шишковатая картофелина.
    — У нас по курсу загадочный объект Синяк № 2. Заметь, не фингал, не гематома, именно синяк. Похоже, это астероид. Усек? Не рубероид, не анероид и не гиперболоид. Произведи разведку на предмет наличия топлива. Напоминаю, нам нужен алямезон. Уловил? Не лямбда-зонд, не патесон и даже не франкмасон, а именно алямезон. Ну, — он посмотрел в вытаращенные далеко по Уставу глаза Матюхина, — все ясно?
    — Все!
    — Что все?
    — Ясно!
    — Тогда исполняйте.
    Стажер лихо козырнул (капитан едва успел увернуться) и вдарил галопом по коридору. Как лошадь, ей-богу!
    Капитан не удержался и состроил одну из своих коронных рожь — рачий глаз, на что киберпилот совсем обиделся, корабль вильнул и пол ударил капитана в лоб. Мнемодатчик пробубнил: «Гиена ты, Шкворень, вот и все».
    И голодный киберпилот отключился.
    Капитан не обратил на это внимания. Он знал, что в электронный мозг корабля вмонтирована чья-то занудная душа, впрочем, довольно честная и работящая, а главное — отходчивая. Через час все обиды будут забыты. Душа эта была любопытной и в свободные от работы часы почитывала в корабельной библиотеке «Жизнь животных» Брема. Почему не рыб или насекомых — неизвестно, но звериные эпитеты сыпались из динамиков обильно. Причем упоминание фауны было отнюдь не только в ругательном контексте. Желая похвалить, корабль мог ласково назвать капитана Шквореня орлом двуногим, или, скажем, моллюском жемчуженосным.
    — Синяк № 3, — прокряхтел капитан, прикладывая ушибленное место к похолодевшему автопилоту.
    Шкворень поднялся, оттолкнувшись от подлокотников кресла, и легко прошелся по рубке, почесывая спину стволом бластера и сладостно приговаривая:
    — Ай, хорошо! Ух, замечательно!
    «Дело сдвинулось с мертвой точки. Вот теперь и поесть можно с чистой совестью, — подумал он. — И вовремя».
    Тягучий звук проник под своды рубки. Звонили в электронную рельсу, призывая всех на обед.
    Капитан Шкворень изящно выскользнул в коридор и споткнулся о гроздь невостребованных бананов. Гроздь шевельнулась и отползла на метр в сторону. Капитан в изумлении протер глаза и приписал увиденное начинающимся голодным галлюцинациям. А ноги уже сами несли его по липнущему к магнитным подошвам полу в широкие двери столовой. Туда, где за длинным столом под пятисотсвечевыми лампами потирали руки, предвкушая, говорливые братья по разуму — его экипаж, его семья. Они уже взяли в руки космические вилки с костяными ручками, они уже нервно разглаживают складки на старой фамильной скатерти, на которой раньше так много и вкусно ели и пили из тюбиков.
    Капитан Шкворень цыкнул всеми зубами сразу и последние два метра коридора преодолел галопом. Впрочем, в столовую он вошел — даже не вошел, а вступил — степенно, как подобает капитану,
    Все уже садились, а бортповар Федя Головоногов уже выбегал из камбуза с огромной кастрюлей макарон.
    — Десять метров макарон заменяют курбульон! — каламбурил Федя.
    — Опять макароны! — возмущенно завопил бортбиолог Рудимент Милашкин, бросая вилку. — У меня же атрофируются вкусовые сосочки.
    — Да не волнуйся ты так, Руди, — лениво воскликнул планетолог Эрул Сумерецкий, потомственный гедонист и сибарит, со всех сторон разглядывавший свою порцию, очевидно, в тщетной попытке найти новый взгляд на осточертевшее блюдо. — Все кончается, даже макароны. Мда… Кстати, а где же щи? Я положительно обонял высокий запах кислой капусты. Эй, на камбузе!
    — Это я мыл вчерашнюю кастрюлю, — стесняясь, объяснил Федя Головоногое, выглянув из-за перегородки. — Еще макарончиков, Эрик?
    И осекся.
    Сумерецкий поднял на Головоногова задумчивые, совершенно смотрящие внутрь глаза. Головоногое хорошо знал этот взгляд и начал отступать, на ощупь ища за спиной то ли опору попрочнее, то ли наоборот — дверь.
    — Федор, не найдется ли в твоем хозяйстве вусе-пуэхаелинь? В крайнем случае — шуудабо-кинд-за? Замечательные, знаешь ли, приправы. Оживим эту анемичную лапшу!
    Головоногов сорвался с места и с ужасом нырнул в свой закуток. Донесся удаляющийся звон кастрюль и затихающий отчаянный крик.
    Планетолог беспрестанно доставал бортповара зубодробительными рецептами, не заботясь о том, что даже перечисление их составляющих может порой отбить аппетит у свежего человека.
    — Если главное блюдо нехорошо, нас могли бы спасти закуски. Хотя бы камамбер а ля вьерж, — сказал себе под нос Сумерецкий, — в крайнем случае фуа гра с изюмом и яблоками, — голос его превратился в едва разборчивое бормотание, — а салат пантикапей — что может быть проще? Я даже не прошу шампиньоны в шерри или лимонную корзиночку с начинкой из брусники и хрена. Хотя бы канапушки, обыкновенные канапушки на маленьких остреньких шпажках!.. — Сумерецкий зажмурился. — Как я мог забыть, что к борщу обязательны пампушки! Классические ржаные и пшеничные, с чесноком, а также из творога с картофелем, пампушки рыбные, пампушки медовые с карамелью, японские рисовые пампушки моти, наконец!.. Пампушки — холодные закуски.
    Все напряженно прислушивались к перечислению хорошо известных, малознакомых и совсем незнакомых блюд, стараясь как можно незаметнее проглотить слюну.
    Тяжело вздохнув, Сумерецкий начал обреченно солить и перчить макароны с обеих рук.
    Тишину за столом нарушил капитан. Как всегда, он повел речь о самом обыденном.
    — У нас кончилось топливо, — громко сообщил он и с длинным сосущим звуком втянул в себя метровую макаронину. «Фью! Бац! Плюх!» — Отличные макароны! Корабль временно стал неуправляем. Я послал экспедицию на поиски топлива.
    — Вот видишь, — сказал Сумерецкий остолбеневшему Рудименту, — и топливо тоже кончается, и макароны, уверяю тебя, не вечны… — и изменился в лице. — Что?!
    Пауза. Соль трагично сыплется из замершей в воздухе солонки. Крупные планы. Мысли о тщете всего сущего.
    — Как это, капитан? А как же мы? А как же, черт возьми, макароны? — посыпались вопросы. — Восемьдесят тонн, посылочка на Юпитер. Если мы не долетим, они-там позеленеют от своей хлореллы!
    Поднялся гвалт.
    Почувствовав неладное, корабельный пес Юмор, названный так по ошибке за якобы неунывающий нрав, закатил глаза и эсхатологически завыл. Кот Форсаж — вот скотина! — в истерике начал драть уникальные противометеоритные переборки (Хорезм, XI век). А хомячок Парсек, как всегда прикорнувший на плече бортинженера электронных душ Ивана Птолемеевича Жужелицина, пискнул что-то апокалиптическое и бросился в стакан с морсом.
    — Щто? Щто порождается? — с улыбкой завертел головой пассажир — француз Шаром Покати, за свою общительность и наивное русофильство с самого старта сразу и навсегда ставший любимцем экипажа. — Сколько новьих сльёв! Шьёрт!.. Щто будить с моей помять! — Ошибки и ударения он делал самые невероятные.
    — Бог мой, где были мои глаза? — прошептал потрясенный писатель Гений Переделкин. Он летел на Внешние планеты, чтобы отдохнуть от суеты и устать от вечности. — Тихо! — гаркнул он, жестом разводя всех по углам, как дерущихся куриц. — Слушайте.
    Все невольно замерли.
    Приседая и вставая на носки, делая двусмысленные пассы руками, он с завыванием продекламировал первые вылившиеся строчки:
Летит наш богатырь,
Полон тепла и света,
И как родной нам вкус
Постылых макарон.
Но вдруг бензину — швах!..
Затеряны мы где-то,
А звезды — словно стаи
Космических ворон.

    Гений закончил декламировать. Тишина стала звенящей. Кто-то поперхнулся и закашлялся. Кашляющего стали дружно лупить по спине. Он тоненько пищал в такт ударам и вдруг пробасил:
    — Да что вы меня бьете? Это же он стихи сочинил.
    — Гений, иди сюда, мы тебя побьем.
    — Несчастные! — презрительно сказал Гений, скрестив руки на груди. — Это же такая тема — космос и одиночество.
    — И макароны, — громко провозгласил профессор Мокасин Корамора. Он невозмутимо пожирал макароны одной палочкой. Жизнь ему была скучна без преград.
    Адочка Исчадьева, лаборантка профессора Савраса Дормидонтовича Герметичного, захлопала в ладоши:
    — Молодец, Гений! Верно схвачено настроение. Хочешь мою порцию макарон?
    Сам профессор С. Д. Герметичный жил, спал и питался исключительно у себя в лаборатории по причине перманентной посещаемости идеями и открытиями, а также осеняемости озарениями и молниями догадок. Профессор летел на Внешние планеты, чтобы на спутнике, какой не жалко, провести таинственный эксперимент, который из-за опасности ему не разрешили проводить на Земле.
    — Звездолет на бензине… Впечатляет!
    — Гений, скажи, а звездные скопления — это вороньи гнезда, да?
    Пряча снисходительную усмешку, Переделкин поставил ногу на стул. Взгляд его уносился поверх голов в бесконечность. Никакие мелкие страсти, подколки и насмешки, а также критические статьи, выпады завистников и слоновьи эвфемизмы сердобольных друзей не могли поколебать творческого экстаза.
    Бортфотограф от бога Вавила Нимродович Навуходонайсморк, чьи предки еще во времена древнего царства на глиняных дощечках пытались запечатлеть быстротекущее время, медленно, чтобы не вспугнуть, как охотник в нычке при виде долгожданной дичи, отложил вилку и полез за фотоаппаратом: «Вот это лицо! Нет, ну кто мог подумать: у Переделкина — лицо! И где?.. В обычной столовой, а не на творческом вечере перед неизбежной Нобелевкой».
    В столовой возник веселый гомон. Все как-будто забыли о надвигающейся катастрофе.
    Бортинженер Жужелицын с мощным сюсюканьем уже делал искусственное дыхание хомячку Парсеку. Кто-то нравоучительно тыкал Форсажа мордой в ободранные переборки, приговаривая: «Кто это сделал? Кто?» Форсаж презрительно морщил нос. Юмор, размахивая просторными ушами, с лаем носился под ногами.
    «Господи, — растроганно думал капитан Шкворень, наматывая на вилку макаронину, — как я люблю этих ребят. Умных, смелых, красивых, добрых и не очень, недалеких, простоватых, придурковатых, идиотов, гениев. Людей».

    Стажер Матюхин надел субтельник, затем надел собственно скафандр, надвинул шлемак, зафиксировал шишак шлемака. Проверил средства коммуникации и визуализации. С коммуникацией было все в порядке, а вот картинка на экранчике его озадачила. Наконец он вспомнил, что дополнительная видеокамера располагается там, где у людей не бывает глаз.
    Это было его первое настоящее задание, которое требовалось выполнить вне тренажера. Презирая себя за сентиментальность, он прошептал, вытянув кайло для сбора образцов вдоль коридора:
    — К звездам!
    В идиотском сиреневом скафандре с «третьим глазом» на заду, с рюкзаком на спине и угрожающе выставленным кайлом стажер вихрем мчался по коридорам.
    «Ну кто так строит», — думал Матюхин, озираясь. Он тут же споткнулся о разбросанные там и сям вакуум-гифы, проехался по невесть откуда взявшемуся на пандусе льду и влетел в ангар. Не останавливаясь, он поднялся и побежал вдоль рядов замершей техники. Не нравились ему эти новые катера. По душе больше были старые малютки типа «Чуня» с крошечным фотонным отражателем диаметром восемнадцать метров двадцать сантиметров. Матюхин невольно притормозил и остановился перед мощным планетарным шторм-катером «Шизоранг». Походило сие чудо на посудину и в народе загадочно именовалось жбанолетом. В свое время Матюхин достал Гения Переделкина, изводя того желанием понять термин «жбан». Гений, оторванный от творческих словоизысканий, в сердцах провел глубочайшее исследование и вскоре Матюхин был удовлетворен. Объяснение он нашел в каюте и с час просидел над ним как Гамлет с черепом, или как майор Ковалев над челюстью.
    Это был пугающе огромный жбан с инвентарным номерком. Рядом лежала записка: «Мотя! Это — жбан. Отнеси его в ангар и сравни с «Шизорангом». С приветом. Гений».
    Горловина посудины зияла бездонной чернотой. Стажер из робости слабо крикнул в нее и отшатнулся от утробного рыка в ответ. Кряхтя, он отволок жбан в ангар и, ругая свою интеллигентскую вылазку, свой, простите, галилеев комплекс, допоздна ползал по «Шизорангу», сравнивая. Однако инвентарный номерок на нем так и не обнаружил.
    Матюхин сбросил в узкий люк рюкзак и, обняв кайло, прыгнул следом. Он уже устраивался в лужементе, когда сверху, вдавив голову его в плечи, грохнулся рюкзак. Матюхин изумился и вышвырнул его назад. Ему всегда хватало одного рюкзака. Он задраил люк.
    — С богом, — сказал он. Плюнул через плечо на альтиметр, постучал по дереву и стартовал.
    В чреве катера раздались ужасные звуки (Матюхин поежился), потом «Шизоранг» заржал и полетел рысью.
    Принцип движения «жбанолета» Матюхин представлял себе хорошо, особенно хорошо мог изобразить это звуками. Что он и сделал однажды в бане звездолета. В пелене пара на миг повисла тишина, затем раздался хор крепких ругательств и плотная очередь звуков выстреливающих катапульт — видимо, парившиеся асы-звездолетчики по звукам решили, что двигатель пошел вразнос и сочли за благо как можно скорее унести ноги. В суете Недолея сбили с ног, он рухнул в чью-то лохань и в ней съехал с пандуса к ротопульту, едва не свалившись в атриум. Когда пар рассеялся, Недолей обнаружил, что зал бани пуст, а пол усеян многоцветными мочалками. Озадаченный таким поворотом Матюхин хотел было вылезти из лохани, чтобы во всем разобраться, но тут выключили гравитацию… Вид проносящегося с бесконечным криком вдоль главного коридора голого стажера Матюхина в лохани с роскошным водопенным хвостом, его круглые глаза стали фирменной видеозаставкой блока корабельных новостей, передаваемых на Землю.
    Катер завис над Синяком, сделал типовой разворот и вдруг, как вязанка дров, упал на сто мегаметров.
    Матюхин кряхтя вылез из машины и опустил черный светофильтр. Все было так, как рассказывал капитан. Синяя поверхность грохотала под подошвами скафандра. Тонны тишины лежали на этой планетке, спекшейся как ядро. Кряхтя, Матюхин уселся на «третий глаз» и задействовал экспресс-лабораторию. Хотя было ясно даже и ежу, что никакого алямезона здесь нет. Он скучающе огляделся. На всякий случай он заглянул в окошечко походной лаборатории. Ежик, натасканный на изотопы алямезона, спал, свернувшись шариком, и, так сказать, не ловил мышей.
    — Спит, колючая задница, — ласково проворчал Матюхин.
    Вздохнув, он побродил вокруг «Шизоранга», ударами ботинка проверил катафоты, побросал в экспедиционный ящик несколько тонн образцов и вскоре стартовал. «Приключение, конечно, — кряхтя и зевая думал