Скачать fb2
Остров, одетый в джерси

Остров, одетый в джерси

Аннотация

    Писатель Стас Востоков очень любит зверей. А еще он с детства любит читать книги великого натуралиста и замечательного писателя Джеральда Даррелла. И — случается же такое! — любовь оказалась взаимной: Даррелл пригласил Стаса поработать в джерсийском зоопарке, в Международном обучающем центре сохранения природы. Стас, конечно, согласился и принялся вести дневник, ежедневно записывая и зарисовывая невероятные приключения русского стажера на нормандском острове… Так родилась эта книжка, которая тут же стала победителем всероссийского конкурса книг для детей и юношества «Алые паруса».


Станислав Востоков Остров, одетый в джерси[1]

    Должен признаться, что все люди — служители зоопарка, студенты, преподаватели и пассажиры — изображены в повести не такими, какими являются в жизни. Описанные события действительно происходили, но по-другому. Зато животные имеют портретное сходство.
    В оправдание могу сказать, что характер и облик персонажей изменен в лучшую сторону.

1

    — Там можно? — спросили меня.
    Я стоял в аэропорту Хитроу и смотрел на огромный транспарант, изображающий остров Джерси. На транспаранте он был похож на пирог, который укусили сразу с нескольких сторон.


    Над пирогом удивительными облаками плыли слова: «Посетите остров Джерси. Наш курорт — первый сорт!»
    Вокруг меня суетились и пробегали англичане, индусы, персы. Один перс остановился возле транспаранта и минут пять смотрел на остров.
    — Там можно? — вдруг спросил он меня.
    Пока я думал, что ответить на такой вопрос, перс махнул чемоданами, как крыльями, и остановил полицейского, проходящего мимо.
    — Там можно?
    — Таможня у нас в третьем терминале, — вежливо объяснил полицейский. — Идемте, я вас провожу.
    Я продолжал смотреть на транспарант. Удивительно было узнать, что этот достаточно северный остров славится своими пляжами. Но загорать на таких пляжах, вероятно, может не каждый. Есть у меня друг Женя, который каждое утро обливается холодной водой. Ему, например, все равно где загорать. Но на курорты часто едут как раз люди со слабым здоровьем.
    Совершенно неожиданной новостью было и то, что Джерси является отдельным государством. Со своим парламентом и собственной валютой. Главный человек на острове — бейлиф. На заседаниях парламента бейлиф появляется со скипетром. Интересно заметить, что это самый большой скипетр в Европе. Его когда-то острову подарил король Карл, в благодарность за то, что джерсийцы укрыли его во время мятежа в Лондоне. Это время король, надо думать, не терял даром. Он хорошенько позагорал, укрепил свое здоровье морскими ваннами и, вернувшись в столицу, навел в стране порядок.
    А рядом с Джерси есть другой остров — Гензи. Это тоже отдельное государство.
    Я закинул на плечо сумку и понесся между улетающими и уже прилетевшими пассажирами к своему самолету, то застревая между чемоданами, то сам цепляя сумкой какие-то чапаны и кимоно.
    Небольшой лайнерок уже принимал на борт пассажиров. Здесь не было ни чапанов, ни сари. Все пассажиры выглядели совершенными англичанами. В салоне прямо-таки пахло твидом. Кое-где сверкали монокли как круглые зеркала.
    Я миновал великолепного стюарда в темно-вишневой форме. Он улыбнулся, и мне показалось, что у него во рту лежат тридцать два куска сахара.
    Кресла, обтянутые клетчатыми чехлами, напоминали сидящих джентльменов.
    Вокруг, улыбаясь, рассаживались другие пассажиры. Почему-то все они были или пожилыми дамами, или престарелыми джентльменами в котелках. Рассевшись, джентльмены сняли котелки, и самолет вдруг наполнился лысинами, стал похож на мостовую.
    Салон самолета был выдержан в викторианском стиле. Где-то в хвосте что-то потрескивало. Вероятно, там находился камин.
    Стюарт неспешно прошел между креслами, проверяя, все ли пристегнулись? Не поднял ли кто раньше времени свой столик?
    Вернувшись в начало прохода, он вытянул руки по швам и, выдержал паузу.
    — Леди э-энд джэ-энтльмены, мы вылетаем!
    Многие пассажиры закрыли глаза и, мне показалось, начали молиться. Во всяком случае, было видно, что они задумались о Боге.
    Тут кто-то дал мне подушкой по левому уху, а потом сразу по правому. Это капитан самолета понизил давление воздуха в салоне.
    Аэропорт в иллюминаторе поехал куда-то вперед. На Джерси мы почему-то вылетали спиной.
    В этот момент стюард одел на себя желтый спасательный пояс и стал объяснять, что нам делать, если самолет упадет в Ла-Манш. В этом случае нужно было достать из-под кресла спасательный пояс, одеть на себя и дернуть за шишечку, чтобы пояс надулся. Если же он не надулся (мало ли?), надо было его надуть самому. Затем следовало включить мигающую лампочку и начать свистеть в прикрепленный к поясу свисток.
    Смешно было представить себе, что я плыву по Ла-Маншу, мигаю лампочкой и дую в свисток. Я не выдержал и расхохотался.
    Джентльмен рядом вздрогнул и ослепил меня моноклем.
    — Почему вы смеетесь?
    — Я представил, как наш самолет упал в море, а все мы плывем, мигаем лампочками, свистим…
    — Если вы будете молиться, как следует, то никогда не упадете в море!
    — Извините.
    Но я заметил, как джентльмен тайком пощупал под креслом пояс… На месте ли? На месте!
    Самолет начал разворачиваться. Стало видно, что он прицеплен к какой-то желтой машине, похожей на трактор. Ага! Полетим все-таки передом! Как приличные люди.
    Треск в хвосте усилился. Самолет коротко задвигался в стороны, назад и вперед, как пес, рвущийся с ошейника.
    Желтый автомобиль выкатился на обочину.
    Из него вышел человек и махнул рукой.
    Издалека прилетело слово похожее на «Фас!».
    Вдруг лайнерок ухнул. Дамы и джентльмены сделались плоскими в своих креслах. Лайнерок сорвался-таки с цепи, пронесся огромными скачками по полю и взлетел в небо. Туда, где самолеты живут своей настоящей жизнью.
    Земля превратилась в географическую карту. Дороги на ней невероятно изгибались, и было непонятно, почему люди не сделали их прямыми. На дороги, как бусины на нити, были нанизаны населенные пункты. Возвышенностей видно не было.
    Из-за каких-то занавесок в проход вышел стюард. Некоторое время он молчал. Держал паузу.
    — Леди э-э-энд джэ-энтльмены! Сейчас будет завтрак!
    Салон ожил. Пассажиры стали суетливо отстегиваться от кресел и опускать откидные столики. Лица вокруг посветлели.
    Приготавливаясь к завтраку, я подумал: «Летим мы недолго, сорок пять минут. Но, может, еще успеем и пообедать? Хорошо бы!»
    Стюарт выкатил из-за занавесочки столик, похожий на операционный, и покатил по проходу. Коробочки с едой и вправду напоминали медицинские кюветы. Стюарт в белом фартуке и колпачке походил на медбрата.
    Добравшись до конца прохода, он медленно двинулся назад. Но теперь он раздавал пассажирам кюветы, обернутые серебряной фольгой.
    — Рис или бобы?
    — А бобы у вас с подливочкой?
    — Бобы с салатиком. Рис с горошком.
    — Ну что ж, давайте с салатиком.
    — Сок апельсиновый, яблочный, красный гранат?
    — Нет ли черного чая?
    — Есть и зеленый.
    — Все-таки черный.
    — Пожалуйста.
    — Рис или бобы?
    Я взял рис с горошком и сок яблочный.
    — Эх, — думал я, — хлеба бы еще бородинского. Да кто ж его даст?
    Впрочем, и рис с горошком оказался вовсе не плох. Рис был теплым, а горошек — свежим.
    Когда стюард раздал еду в первых рядах, последние уже поели, и он покатил назад — собирать пустые кюветы.
    — Как вам бобы?
    — Неплохо, сэр, неплохо. Но лучше было бы, знаете ли, добавить немного корички.
    — Постараемся добавить.
    — А можно, знаете, гвоздички положить.
    — Попытаемся положить.
    — А вообще, неплохо.
    — Наша компания делает все для удобства своих клиентов, сэр.
    Задние ряды взмахнули салфетками, прикладывая их к губам. Можно было подумать, что у всех у них одновременно заболели зубы.
    Затем платки спрятались, и вместо них над креслами поднялись настоящие белые паруса. На парусах большими буквами было написано: «Сандей таймс», «Дейли телеграф», «Морнинг стар».
    Мой сосед распахнул «Спорт». Я заглянул туда. С газетных полос на меня обрушились какие-то совсем неспортивные вопросы:
    «Продаст ли „Арсенал“ Ширара?»
    «Купит ли „Манчестер-Юнайтед“ МакМаннана?»
    «Правда ли, что Беккер заработал миллиард?»
    Не зная, как ответить на эти вопросы, я повернулся к иллюминатору.
    Сквозь толстое стекло виднелось длинное, уходящее назад крыло. Оно махало как живое, под крылом висела турбина, похожая трубу. Но было не понятно, зачем живому крылу турбина.
    Откуда-то со стороны носа налетали клочья серой ваты, и крыло их тут же разрезало пополам.
    Далеко внизу лежала какая-то бесконечная площадь, покрытая свежим асфальтом. Не сразу я понял, что это блестит внизу Ла-Манш.
    Тяжело лежал он не земле. С трудом шевелил свинцовыми волнами. Нет, никак не советовал бы я плыть по ним с мигающей лампочкой и дуть в свисток. За такое легкомыслие Ла-Манш мог запросто раздавить несчастного своими волнами.
    Но вот мы пересекли какую-то невидимую границу. Вода внизу расколола асфальт, стала голубой. Вспыхнуло солнце, и я зажмурился.
    Незамутненное облаками, оно сияло так, что его можно было увидеть, не открывая век.
    Небо и море сделались действительно какими-то курортными.
    Джентльмен рядом со мной сложил свой котелок в сумку и вдруг надел белую панаму с бахромой.
    Перемена, произошедшая в его облике, была так невероятна, что сердце мое на секунду остановилось. В панаме джентльмен стал похож на ожившую бледную поганку чудовищных размеров.
    Затем он спрятал газету в правый внутренний карман пиджака, а из левого он вынул книгу Джеральда Даррелла: «Сад богов».

2

    Самолет завалился набок, заходя на посадку, и поплыл над Джерси.
    И как я мог назвать этот остров пошлым пирогом?
    Нет, нет! Он скорее был похож на палитру художника! И не какого-нибудь постного мазилы. Краски на этой палитре смешивала рука большого мастера. Типа Рембрандта. В сочетаниях цветов была сочность и одновременно правдивость.
    Джерси можно было принять за коралловый атолл.
    Он плыл в голубом иллюминаторе, как рыба в аквариуме.
    Вдруг занавески у входа в салон раздвинулись как театральные кулисы. Из-за них выступил стюард с безумной панамой на голове. В руках его имелась некая книга, которую он читал.
    На этот раз пауза его тянулась так долго, что по пути стала превращаться в вечное безмолвие.
    Наконец стюард закрыл книгу и спрятал за свою бардовую пазуху.
    — Мадам и месье, — неожиданно сказал он. — Наш самолет начинает снижение. Приведите спинки ваших кресел в вертикальное положение…
    Кресла вокруг ожили и словно бы все разом сдвинулись к началу салона.
    — Проверьте, убраны ли ваши столики?
    Раздались редкие хлопки. Видимо, в основном столики были убраны.
    — Осталось пристегнуться привязными ремнями…
    Звук закрывающихся пряжек слился в один дружный щелчок.
    — …и наш самолет заходит на посадку!
    Теперь рыба в иллюминаторе раздулась до невероятных размеров. Она уже не влезала в один иллюминатор и понемногу, по кусочку, заполнила собою все остальные.
    До этого самолет летел горизонтально. Но вдруг, не прекращая горизонтального движения, стал двигаться вертикально вниз. Крыло в иллюминаторе отчаянно махало, пытаясь найти в воздухе потерянную опору. От страха самолет выпустил шасси и тут же коснулся ими земли.
    Леди и джентльмены передо мной мелко затряслись, вдруг нырнули вперед, будто бы пытаясь порвать свои привязные ремни, и наконец дружно откинулись на спинки.
    Только теперь я увидел, что лысины исчезли из самолета и вместо них поднимается лес бледных панамок.
    Я достал из кармана шерстяную спортивную шапочку-гребешок и надел на голову.
    К нашему самолету опять подъехала желтая машина-трактор, зацепила его какой-то длинной железной палкой и потащила к аэропорту. Над зданием аэропорта стояла диспетчерская вышка, которая до странности походила на длинного человека все в той же панаме.
    Рядом с нею на длинном шесте развевался гигантский желтый носок с малиновыми полосами.
    — Что это за носок? — подумал я. — Для чего он тут?
    В последний раз вздрогнула занавесочка-кулиса, пропуская стюарда. В последний раз он держал свою паузу, да так, как многие не могут держать и речь.
    Нужно заметить, что под мышкой у него имелся свернутый матрас, на шее его болтались очки для плавания под водой.
    — Мадам и месье! — (опять тот же зачин!) — Наш самолет произвел посадку в столице острова Джерси — Сент-Элье. Мы благодарим вас за то, что вы выбрали именно нашу авиакомпанию для своего путешествия. Надеемся, что в следующий раз, вы не измените своих принципов и снова выберете нашу авиакомпанию. Позвольте пожелать вам приятного отдыха. Аревуар!
    Где и каким образом дамы и джентльмены успели превратиться в мадам и месье? Что за название Сент-Элье? Где мы вообще — в Англии или, может, уже во Франции?
    Нет, конечно, мы не были во Франции. До нее отсюда еще порядочно. Но не были мы и в Англии. Никогда ни один джерсиец не назовет свою землю английской. Земля эта, разумеется, джерсийская. Правда, говорят тут все-таки по-английски, но живут на улицах с названиями совершенно французскими. И совсем удивительно, что на улице с французским названием можно зайти в китайский ресторан «Династия Мин» или в бистро со странным названием «Занзибар».
    Внезапно панамы взметнулись над креслами и, размахивая книгами и полотенцами, бросились к выходу. Они будто бы хотели выйти из самолета сразу все вместе.
    Я решил подождать в кресле.
    Что мне делать с шапочкой-гребешком в этой толпе белых панам?
    Опытный стюард пытался превратить море панам в реку и направить ее русло к выходу.
    — Месье, мадам, не толкайтесь. Все выйдут.
    Но пассажиры почему-то ему не верили и хотели выти все вместе и сразу.
    Железная дверь самолета не выдержала напора в общем-то мягких панам. Она прогнулась, задрожала от напряжения и в конце концов отошла в сторону.
    Если б она открылась на секунду раньше, то произошла ба трагедия. Непременно появились бы жертвы. Но она открылась вовремя, и панамы хлынули вниз, по только что подъехавшему трапу.
    Неспешно я поднялся, взял сумку и вышел из самолета.
    Возле трапа стоял стюард в панаме и печально осматривал повреждения на двери самолета.
    — Аревуар, месье, — сказал он, прощаясь. — Я надеюсь, в следующий раз вы снова сделаете правильный выбор и снова полетите на самолете нашей авиакомпании.
    — Возможно, — сказал я.
    — Вам придется, месье, ведь другие самолеты сюда не летают.
    Панамы завертелись у дверей аэровокзала и провалились внутрь.
    Взлетное поле было похоже на черное зеркало. Тут не то что ногам, глазу не за что было зацепиться. Взлететь с такого поля, наверное, не стоило ничего.
    Единственным, за что глаз все-таки мог зацепиться, был желто-красный носок, развевающийся над аэровокзалом. Когда ветер наполнял его, то казалось, что носок обтягивает прозрачную ногу невиданного размера.
    Вдруг я понял, что это не носок, а указатель ветра.
    Воздушные потоки на острове меняются чуть ли не каждую минуту. Тут уж летчикам надо знать, в какую сторону ветер дует. В прямом, конечно, смысле.
    — Хорошо бы, чтоб кто-нибудь меня встретил, — думал я, входя в здание аэровокзала. — Да кто ж меня встретит?
    Но я оказался глубоко не прав.
    В вестибюле меня ожидал сам Джеральд Даррелл.
    Несмотря на то, что уже наступил сентябрь, он был одет в рубашку с короткими рукавами, летние туфли и белые брюки. Хотя он был сед, но над сединой его стояла радуга. Лицо его озаряла отеческая улыбка. У ног Даррелла сидели два кольцехвостых лемура. Они смотрели на него, обожая и восторгаясь.
    Над знаменитым звероловом висел пузырь, в который он говорил: «Добро пожаловать на Джерси!».
    Все это было изображено на огромном плакате.
    Под плакатом в стене чернели две дыры. Из левой дыры выезжала лента конвейера, нагруженная багажом пассажиров, а в правую втягивалась уже пустая. Только позабытый кем-то пластиковый пакет без конца крутился и крутился на конвейере, как спортсмен-марафонец. На пакете было написано: «Сильнее, выше, дальше!» Но всем было понятно, что дальше крутиться уже нельзя.
    Я подхватил свой серый рюкзак, повесил его на плечо и двинулся к выходу из вокзала. Над огромными стеклянными дверями имелись слова, как бы висящие в пустоте: «Внимание! Через секунду вы ступите на джерсийскую землю!» Двери разъехались передо мною и, сделав шаг, я действительно ступил на джерсийскую землю. Но ничего особенного в этом не было.
    Перед местным аэровокзалом, как и перед любым аэровокзалом мира, находилась автобусная остановка. На ней стоял одинокий желтый автобус, разделенный вдоль толстой красной полосой. Он был похож на биг-мак с кетчупом.
    Я-то, конечно, думал, что автобус идет прямо в зоопарк. Но автобус, конечно, ехал совсем в другое место.
    Над лобовым стеклом имелось окошко с табличкой: «Сент-Элье — Сент-Клемент». Кроме того, отсюда можно было уехать в Сент-Брелад, Сент-Питер, Сент-Оуэн, Сент-Мэри, Сент-Джон и так далее.
    Все это — районы Джерси, которые называются интересным словом «парижи».
    Можно было бы, поинтересоваться у водителя машины, не пойдет ли в скором времени какой-нибудь бас до зоопарка? Но кабина за широким лобовым стеклом отличалась редкой безлюдностью. Может, шофер улетел в Лондон?
    Не зная, что делать, я вернулся к дверям аэропорта. Но входить внутрь я не стал, а встал рядом и стал наблюдать.
    Часто наблюдение за незнакомыми людьми может дать больше, чем суетливые расспросы. Неудобно приставать к незнакомым, спрашивая, где эта улица, где этот дом? А стоя в сторонке и никому не мешая, ты можешь увидеть такое, о чем даже знакомый человек тебе не всегда расскажет.
    Вот и теперь я, стоя, между прочим, у дверей, вроде бы смотрел на взлетающие самолеты. На самом же деле я наблюдал за действиями прилетевших пассажиров, которые только что ступили на джерсийскую землю.
    Момент этот они встречали радостно, обнимались и хлопали друг друга по плечам, как солдаты соединившихся союзных армий.
    Ожидая, когда они успокоятся, я на некоторое время действительно сосредоточился на самолетах.
    Замечательны эти самолеты были тем, что имели некоторые признаки вертолетов. У них были очень короткие крылья, на которых, разрубая облака в клочья, вращались невидимые винты. Окрашенные желтыми и черными полосами, они напоминали гигантских пчел. И эти пчелы, жужжа, то уносились в облака, то опускались из них на землю и укатывали в ангар, похожий на улей.
    За полчаса я увидел множество самолетов, а автобус как был, так и остался в единственном экземпляре.
    Между тем количество панам перед аэровокзалом сильно поубавилось.
    — В чем же дело? — думал я. — На чем же они уезжают?
    А уезжали они просто. На такси.
    Мне, привыкшему к автобусу, стало обидно за этот замечательный вид общественного транспорта. Видимо, не любили автобусов на Джерси. Если бы к ним относились теплее, то и они отвечали бы взаимностью. Лучшие воспоминания моей жизни связаны с автобусными поездками. Где вы теперь, милые зеленые, пробитые компостером как пулями, билеты?
    Такси — это роскошь, а автобус — средство передвижения, которое не только экономит наши деньги, но и приучает с детства к коллективу.
    Однако позже я узнал, что вопрос экономии денег джерсийцев не волнует, потому что чуть ли не каждый третий из них — миллионер.
    Вот всего уже только три белых панамы стоят на остановке. Да и не белые они теперь. Измотавшееся за день солнце устало окрасило их в желтый цвет. Издалека их можно принять за три золотых гвоздя, вколоченных перед входом в аэровокзал.
    Вот уже не осталось ни одного из прилетевших со мной пассажиров. Лишь я стою на остановке, одинокий, как космонавт Евгений Леонов во время своего знаменитого выхода в открытый космос.
    Солнце сделалось из желтого апельсиновым. Глядя на него, я понял, что, хоть меня миллионером и не назовешь, а ехать мне все же придется на такси.
    До этого момента, колор подъезжающих такси веселил глаз. Они были чисто-синими, стальными, бежевыми, а один автомобиль оказался раскрашенным под зебру.
    Машина, которая подъехала в тот момент, о котором, идет речь, была черной, как лужа смолы на дне шахты. Страшно было садиться в такую машину, но страшнее было подумать о том, кто мог оказаться за ее рулем.
    Однако за окном автомобиля я увидел джентльмена самого простецкого вида. При этом одет он был в элегантное джерси, хотя на голове все же имел твидовую кепку, какие носят типичные «водилы».
    Прицелившись прямо под твидовый козырек, я выпалил:
    — Зу?
    — Оу'кей! — ответила кепка.
    Я открыл дверь и сел на заднее сидение, которое шириной и мягкостью не уступило бы и дивану.
    Внутри автомобиль оказался невероятно огромен. Глядя снаружи, никак нельзя было догадаться, что в нем скрываются такие значительные площади и пространства.
    Я мог бы лечь на диване, вытянуть руки вперед и все равно не дотянулся бы до противоположной двери. Она скрывалась в далеких сумерках.
    Шофер задвигал коленями, нажимая невидимые педали, но ожидаемого шума мотора и толчков не последовало. Машина начала движение бесшумно и плавно. Так отчаливают от берега лодки.
    Пейзажи, проносящиеся за окном, были так красивы, что их хотелось вынуть из окна, вставить в рамку и повесить на стену. Ими хотелось любоваться, их хотелось оценивать и устраивать вокруг них жаркие споры об искусстве.
    Но на пейзажи никак не удавалось посмотреть с толком — так, чтобы разглядеть, что там на переднем плане, что на заднем, какова идея этого произведения искусства? Слишком уж быстро они проносились за окном.
    Однако глазу все же удавалось зацепить то зеленый пологий холм, утыканный коровами, то какую-то усадьбу в сирени.
    Вдруг пейзажи кончились. По обочине встала гранитная стена, оттесняя холмы и усадьбы от дороги.
    Через минуту стена провалилась куда-то вниз, показав на некоторое время холмы усадьбы, но тут же снова поднялась. И опять — нырь в землю! И долго она еще так то падала, то вставала, напоминая солдата, который исполняет команду «лечь-встать».
    — Ныряй, ныряй, — думал я, — главное, чтоб перед машиной не вынырнула.
    Позже я узнал, что почти все дороги на Джерси охвачены вот такими стенами. Сложно пришлось бы тут нашим водителям, которые любят нет-нет да и съехать на обочину. Починить чего-нибудь, понюхать ромашки, васильки…
    А дорога-то узка! Машина неслась между стен, как пуля в стволе, и места для еще одной пули в этом стволе никак не было.
    — А вот если встречный автомобиль?.. — подумал я. — Скорость-то километров восемьдесят. И у встречного восемьдесят. Вместе получается сто шестьдесят! А свернуть-то, некуда!
    Некоторое время я, окаменев, ожидал встречный автомобиль, но того все не было, и я ожидать его перестал.
    — Все равно от судьбы не уйдешь, — подумал я.
    Но позже, между прочим, узнал, что дороги на Джерси — с односторонним движением. Здесь дорога туда никогда не бывает той же, что дорога оттуда. Они всегда разные. Иногда дороги туда и оттуда могут находиться даже в противоположных частях острова и проходить по совершенно разным парижам. И все-таки они всегда встретятся друг с другом в назначенном месте и приведут, в конце концов, шофера куда надо. Ездить по таким дорогам было интересно и разнообразно. Хотя, конечно, небезопасно.
    Стенки придвинулись настолько, что сжатый между ними и автомобилем воздух начал громко свистеть.
    Со свистом мчалась машина, как пуля летящая в стволе, и никак не могла из этого ствола вылететь. А ствол извивался, закручивался. И не понятно было, как снаряд, выпущенный из такого ствола, может угодить в цель.
    В этот момент, когда внимание водителя должно было бы быть особенно напряженным, шофер в кепке решил завести дружескую беседу и слегка обернулся ко мне.
    — Учиться приехал?
    Я понимал, что ответить надо побыстрее да покороче. Но стены, пролетающие по сторонам лобового стекла, вводили в паралич. В любую секунду они могли перестать пролетать по сторонам и грянуть прямо по стеклу.
    В этот момент водитель обернулся ко мне полностью — посмотреть, почему это я молчу? На лице его был написан большой вопрос.
    — Учиться, учиться приехал, — почти закричал я. — Вы только на дорогу смотрите!
    Шофер удовлетворенно кивнул и некоторое время, действительно смотрел на дорогу.
    Спустя минуту кепка дрогнула и снова двинулась в мою сторону.
    — А откуда приехал учиться-то?
    — Из России. Из России приехал. Вы только следите за проезжей частью, не поворачивайтесь.
    — А чего за ней следить, у нас движение спокойное.
    Сказав это, нет-нет, да что же это такое?! Сказав это, он отпустил руль и стал заправлять выбившуюся из-под ремня рубашку.
    Гранитные стены должны были немедленно расплющить машину, изломать двери, расколотить стекла.
    Между тем ничего ужасного не произошло. Машина как по ниточке катилась посредине дороги и поворачивала только там, где нужно было поворачивать. Однако те немногие седые волосы, которые нынче есть у меня, появились именно в тот момент.
    А водитель-то, елки-палки, попался разговорчивый. Но особенно разговориться я ему не давал и умудрялся отвечать на вопросы, когда они только начинали зарождаться под твидовой кепкой.
    — А учеба длится…
    — Три месяца.
    — Семья-то…
    — Большая.
    — А в России…
    — Холодно!
    Водитель был большим любителем задушевной автомобильной беседы. Художественное автомобильное слово для него, безусловно, было важной деталью пассажирского извоза. Он, конечно, считал, что душевное слово — лучшее лекарство и лучший воспитатель. А я душил его слово на корню — боролся за свою молодую жизнь. И за его, пожилую, между прочим, тоже.
    К счастью водитель не любил разбрасываться словами впустую и бросать их на ветер. Понимая, что его слова ничего для пассажира не значат, он умолк и больше не проронил ни слова.
    — Слово — серебро, — наверное, думал водитель. — А молчание, вообще, — золото.
    Тем временем стена, загораживающая пейзаж, ожила и превратилась в живую изгородь. Ехать стало повеселее. В какой-то момент изгородь на обочине расступилась. От ствола дороги протянулась новая ветка и нырнула в образовавшийся проем. Мы свернули со ствола и покатили по ветке.
    Машина сбавила ход и вдруг нырнула носом, скатилась с горки и, захрапев как лошадь, встала.
    За окном виднелся фрагмент какого-то строения. Трудно было сказать, зданию какого типа он принадлежит.
    Но я мог сказать совершенно точно, что это не зоопарк.
    — А где же зоопарк?

3

    Шофер был мною обижен. За такую обиду он мог завезти куда-нибудь в глухое место и… Хотя вряд ли нашлось бы на этом острове место, которое можно было бы назвать «глухим». Здесь все проглядывалось и, если так можно сказать, прослушивалось насквозь.
    Кепка повернулась, нацелив козырек прямо на мое сердце.
    — А зачем тебе зоопарк?
    — Да как же? Учиться!
    — А семья-то большая?
    Здрасте-приехали! Я понял, что шофер перечеркнул нашу неудавшуюся автомобильную беседу и не отпустит меня, пока она не будет проведена, должным образом. С огоньком. На дружеской ноге.
    Темы, интересовавшие шофера, говорили о том, что это человек широкого кругозора. Обстоятельно и подробно мы побеседовали о России, затем об Англии, обсудили международное положение. И, когда все земные темы уже были охвачены, переключились на внеземное. Постепенно шофер стал называть меня «сынком», а я его «отцом».
    — Англичане верят в загробную жизнь, сынок. Они считают, что умирает только тело, а душа живет вечно. А что происходит с душой русского?
    — Точно не известно, — отвечал я. — Только известно с давних пор, что русская душа — загадка. Но куда это ты завез меня, отец?
    «Отец» посмотрел на меня глазами большими от удивления.
    — Как куда? Ты что, сынок? Куда просил, туда завез. Поместье Ле Ное, Международный Центр, Обучающий Спасению Редких Видов. Короче — МЦОСРВ.
    — МЦОСРВ?
    — Куда просил, туда и привез. Идем.
    Я вышел из машины и вслед за шофером поднялся по гранитному крыльцу, прошел в белую дверь.


    В коридоре полукругом стояли четыре человека. Не понятно было, встречали они нас или им просто так нравилось стоять, полукругом.
    Серьезнее и основательнее других стояла в полукруге крупная пожилая женщина. Ее седые волосы были коротко подстрижены и напоминали купальную шапочку, а нос походил на молодую летнюю картошку, На нем, будто всадник на лошади, сидели очки с линзами огромными как экраны телевизора. Но показывали по ним все время одно и то же — громадные голубые глаза с черными зрачками. Зрачки были глубокими, как нефтяные скважины.
    Она напоминала сову.
    За нею стояла дама помоложе. Стояла не так крепко, видно было, что жизненного опыта у нее поменьше.
    Замыкали полукруг два индуса. И кроме национальности, ничего общего между ними не было.
    Первый индус был низкорослым, с носом крепким как молоток. Над румяными щеками черными опрокинутыми полумесяцами висели брови. Его телосложение приближалось к сферическому. Вообще же, этот индус удивительно походил на узбека.
    Второй индус, надо отметить, тоже был низкорослым. Впрочем, я и не видел никогда ни одного высокого жителя Индии. Глаза его смотрели, кажется, из самой середины головы. Сложно было увидеть их в темных колодцах глазниц и понять их выражение. Насколько первый индус был толст, настолько же этот был худ. На его лице не было никаких щек, губы сразу переходили в скулы. Не понятно, на чем держалась его голова, да и на чем держалась душа в этом теле, тоже было не ясно. Руки и ноги его походили на слабые морковные корешки.
    Зато зубы его сияли как тридцать два бриллианта «Кох-и-Нор».
    Мы с шофером приблизились к полукругу стоящих и замкнули его, преобразив в круг.
    Шофер снял кепку. Но волосы его так точно повторяли очертания головного убора, что, казалось, кепка по-прежнему надета на его голове.
    Чтобы нарушить это неуместное сходство, шофер провел ладонью по волосам и сказал.
    — Вот, новенький приехал.
    Ох, неудобно быть новеньким! Все на тебя смотрят и думают про себя: Оба-на, новенький, приехал!
    Но в своих потертых джинсах и в своей потертой джинсовой куртке я, конечно, больше тянул на старенького. И совсем древним был мой рюкзак, болтающийся за плечами.
    — Здрасьте!
    Женщина-сова сняла очки-телеэкраны, и глаза за ними оказались совсем не большими. Она протерла линзы платком и вернула очки на место. Глаза снова увеличились.
    — Как вас зовут?
    — Востоков Станислав.
    — Он из России, — добавил шофер. — У них там не верят, что у человека есть душа.
    — Как это не верят? Да знаете, какая у нашего человека душа? На распашку!
    Я разгорячился. Молния на моей куртке разошлась и полы раскрылись, как бы обнажая мою душу.
    — На распашку говоришь? А вот сейчас заплатишь за извоз, и мы поглядим, какая у тебя душа. Широкая или нет.
    — Плачу пять долларов!
    Я залез в карман, вынул американский денежный знак и замахал им, как бы показывая широту своей души. В воздухе доллар ломался пополам как лист капусты.
    — Узкая у тебя душа, — недовольно поморщился шофер. — Душонка.
    — Мало? Десять плачу! На!
    Я достал капустный лист покрупнее.
    — Ты знаешь, что с этим салатом сделай? Ты его на грядке сади. А мне-ка давай джерсийские фунты. Сейчас мы посмотрим, какая у тебя душа. А-то размахался!
    Нет, не называл меня шофер больше «сынком». Дружеский огонек в его глазах, перешел в багровое пламя гнева. Он понял, что его хотят обмануть и не заплатить за извоз. Крепко шофер стоял на своих ногах. Он знал, куда и что надо упереть. Догадывался и о том, как из кого чего можно вышибить.
    Качнув плечами, он шагнул ко мне.
    Но женщина-сова стояла на ногах все-таки покрепче. Все-таки она была хозяйкой дома и хотела, чтобы все это чувствовали. И шофер почувствовал.
    — А ну-ка постойте, сэр! Что вы сразу давите? Что вы сразу давите? Молодой человек из другой страны приехал, порядков наших не знает. А вы навалились!
    — Да я не сразу, — вдруг стал оправдываться шофер. — Я только когда неплатеж пошел.
    — Какой неплатеж? Какой, я говорю, неплатеж? За молодого человека МЦОСРВ платит.
    — Да?
    Шофер совсем растерялся, одел кепку и тут же снял. И снова надел. Но чрез секунду все-таки снова снял.
    Женщина-сова взмахнула рукой, и в руке ее появился кошелек.
    — Сколько?
    — Ну, четыре фунта и шесть пенсов.
    — Вот вам пять. И можете выпить на шесть оставшихся пенсов три стакана чая.
    — О! Совсем не нужно, мэм. А впрочем, выпью.
    Шофер снова надел кепку и тут же снова снял.
    — До свидания, мэм, до свидания, леди и джентльмены. Пока, сынок. Извини уж, погорячился.
    — Ничего, отец. Бывает.
    — Да уж, ну, гудбай.
    И, наконец, окончательно утвердив шапку на голове, он вышел в белую дверь.
    Женщина-сова вновь махнула рукой, и кошелек растворился в воздухе. Она сняла очки. Глаза ее снова уменьшились и затем снова увеличились.
    — Ты, наверное, есть хочешь?
    — Не очень. Нас в самолете кормили.
    — Рис с горошком?
    — Ага.
    Женщина-сова обернулась к стоящим рядом.
    — Видно, меню в авиакомпании менять не собираются. Но, будьте уверены, в этом доме вам кое-что повкуснее предложат. Дело в том, что я кулинар-искусник!
    Запахи пряностей, которые просачивались в коридор, подтверждали, что в доме этом действительно живет большой кулинарный художник. Прекрасные представлялись натюрморты вдохнувшему дивный запах — супы с золотыми сухариками, взрезанные пироги с грибами и фрукты разноцветные, как елочные игрушки. Уютно и сытно жить в доме с такими запахами.
    — Скоро будет обед, и вы сможете почувствовать разницу между кулинарной халтурой и высоким искусством приготовления пищи. Если у вас, конечно, есть вкус! Идемте!
    За коридором, конечно, должна была быть комната, но за дверью оказался еще один коридор. Через него можно было выйти на улицу с другой стороны дома и при этом ни разу не зайти в первую комнату. Впрочем, сюда можно было и зайти. Можно было повернуть налево и зайти в гостиную, подняться по лестнице в комнаты для студентов или повернуть направо и войти в столовую.
    Мы повернули направо и вошли в столовую.
    Здесь, понятно, было много столов. Были здесь еще стулья, шкафчики, холодильник и камин.
    Сквозь два огромных окна, которые опускались чуть не до самой земли, видно было зеленую лужайку. На таких лужайках часто изображают миллионеров, которые, лениво помахивая клюшками, играют в гольф.
    — Имейте место! — сказала вдруг женщина-сова. Именно такими словами англичане предлагают своим гостям присесть. Так и говорят: «Имейте место!».
    Я приглядел место за столиком у камина. Расселись и остальные.
    На камине стояла фотография с изображением пляжа, который белым клином рассекал синеву неба и моря. Позже я узнал, что этот пляж находится в Анталии, где проводит каждый отпуск женщина-сова.
    Однако самой хозяйки среди купающихся на фотографии видно что-то не было.
    Все по-прежнему смотрели на меня. Мол, что нам новенький расскажет? Но я специально ничего не говорил, и только разглядывал белый берег анталийского жаркого пляжа.
    Женщина-сова попробовала нахмурится. Но сделать ей этого не удалось. Лицо ее было гладким как свежий абрикос и, видимо, не хмурилось никогда.
    — Вы, кажется, должны были приехать вчера? Я, между прочим, вчера ездила встречать вас в аэропорт. Два часа стояла там с плакатиком «Добро пожаловать, Станислав Востоков!» Как клен на Пикадилли.
    — Понимаете, я опоздал на самолет.
    — Понимаю. Но надо было позвонить и сообщить об этом. Чтоб люди не волновались.
    Трудно было вообразить, что подобная мелочь может взволновать человека с таким гладким лицом. Даже девятибалльный шторм не смог бы нахмурить его поверхность.
    — Впрочем, в аэропорту работает моя подруга, и мы с ней неплохо посплетничали. А теперь, вот, познакомьтесь с вашими товарищами.
    Женщина-сова показала на индуса-узбека.
    — Это Мигрень из Индии.
    Не могу сказать, чтобы такое имя меня не удивило. Но за границей может быть всякое. Мигрень, так Мигрень.
    Я кивнул индусу. Он помахал мне рукой. Ага. С одним познакомились.
    Как я узнал позже, индуса звали Мриген. Но англичанам никак не удавалось выговорить его имя правильно. Поэтому до самого конца учебы его продолжали звать Мигренью. Но мы-то будем называть его правильно.
    Тем временем женщина-сова перешла к худому индусу.
    — Это Кумарагуру-буру-муру…
    Худой индус поднял указательный палец и сказал:
    — Кумарагурубаран.
    Он улыбнулся мне, и я улыбнулся ему. И с этим познакомились.
    Понятно, что произнести подобного имени никто кроме самого Кумарагурубарана не мог. Поэтому до конца учебы мы называли его просто Кумар, что, между прочим, означает «Великий». Конечно, обладатель такого имени не мог быть простым человеком.


    А мы продолжали знакомство.
    — Это Ханна, она из Канады.
    — Значит, все-таки не племянница, — понял я и помахал ей рукой.

4

    — А меня зовут Олуэн. Веду тут хозяйство. Я — хаузкипер.
    Слово это звучало также необычно и торжественно, как, например, «обергофмаршал». Оно походило на воинское звание. Я подумал, что если у обычной домашней хозяйки и может случиться на кухне или в комнатах беспорядок, то у хаузкипера — никогда.
    Но «хаузкипер» я выговаривал легко, а вот Олуэн никак не выговаривалось. Всякий раз у меня выходило Оулен, что, между прочим, в переводе означает «сова». Так я и звал ее до конца курсов. И Олуэн на это не обижалась, потому что и вправду немного походила на сову.


    Затем Олуэн поднялась, и я снова увидел, как крепко она стоит на ногах. Да и плечи у нее были такими, что без труда выдерживали тяжесть ведения хозяйства.
    — А ТЕПЕРЬ: ЗАПОМНИТЕ НАШ РАСПОРЯДОК!
    Я достал ручку с блокнотом, потому что это дело лучше было записать: Олуэн-хаузкипер принялась загибать пальцы один за другим, они ложились на ладонь как солдаты, которых обергофмаршал кладет на плац.
    — Семь тридцать — подъем. Восемь ноль ноль — спуск к завтраку. Двенадцать тридцать — ланч. Восемнадцать тридцать — обед. Двадцать два ноль ноль — отбой. И постарайтесь не нарушать, а то, знаете…
    Мы кивнули, показывая, что, может, конечно, и не знаем, но все же догадываемся.
    — А по воскресеньям вы будете мыть посуду сами. Потому что воскресенье у меня выходной.
    — Чуть-чуть помедленнее, — попросил я, — а-то я записываю.
    Олуэн подождала, когда я закончу писать, и вдруг хлопнула ладонью по столу. От страха я начертил длинную линию через весь блокнот.
    — И НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ УНОСИТЬ ПОСУДУ В КОМНАТЫ. НАКАЗАНИЕ ЗА УНОС ПОСУДЫ — СМЕРТЬ!
    Если бы Кумар не имел такой темный цвет лица, то он наверняка побелел бы от страха, поскольку, говоря о смерти, Олуэн смотрела на него. То ли он уже уносил посуду в свою комнату, то ли вскоре намеревался это сделать. Во всяком случае, в этот момент кофейный цвет его лица разбавило молоко.
    Затем Олуэн повернулась ко мне.
    Я никой посуды в комнаты не уносил и поэтому мне бледнеть было нечего. Но я все же побледнел.
    — А сейчас я покажу вам вашу комнату!
    Вслед за Олуэн я вышел в коридорчик и стал подниматься по лестнице. Ступеньки походили на клавиши пианино. Когда на них нажимала Олуэн они говорили «крокодайл!». А когда наступал я шептали «сван».
    Под эти странные звуки мы взошли на второй этаж и начали подниматься на третий.
    На стене лестничного пролета висели за стеклами картины, изображающие различных животных. То я видел зебру, которая бежала по моему лбу, то птицу, которая высиживала яйца, в моем правом ухе.
    На площадке третьего этажа Олуэн свернула к правой двери и провернула в ее скважине ключ.
    Бело-золотой свет рухнул на меня, и я чуть не скатился вниз по лестнице.
    Вслед за Олуэн я вошел в комнату, которую можно было справедливо назвать мансардой.
    Мансарда — лучшее жилье для поэта. В мансарде легче и пишется, и дышится. Да и поглядеть на мир лучше из-под самой крыши.
    Медитировать, кстати, в мансарде тоже хорошо.
    Окно комнаты висело прямо над зоопарком. И я мог, не вставая из-за стола, поглядеть почти на любого зверя.
    Над зоопарком плыли облака в форме редких и исчезающих зверей.
    Напротив мансарды находилась вольера с лемурами. Они сидели на верхушках деревьев, как грачи, и кричали «гав-гав».
    — Как вам комната? Не низковат ли потолок?
    А потолок действительно был низковат. Я не мог здесь подпрыгнуть, не ударившись о него.
    Но прыгать я и не собирался.
    — Очень хорошая комната. И потолок не такой уж низкий. Тут даже в шапке-гребешке ходить можно.
    В доказательство я надел на голову шапку-гребешок и стал в ней ходить по комнате. Туда-сюда, туда-сюда.
    — Тогда держите ключ.
    Я взял из рук Олуэн ключ и увидел, что на нем имеется брелок — пластмассовая рамочка с надписью «квагга».
    — У нас все комнаты названы именами исчезнувших животных. Напротив вас — «Странствующий голубь», под вами — «Дронт», а Мигрень и Кумар живут в «Тасманском волке».

5

    — А сейчас вы должны пройти к профессору Фа! — убедительно сказала Олуэн.
    Я вздрогнул.
    «Профессор Фа!» — это звучало страшно.
    Это было похоже на вскрик африканца, плохо владеющего английским языком.


    Но Олуэн улыбнулась мне.
    — Сходите и приходите. Мы будем иметь ланч!
    Именно так она и сказала — «иметь ланч». Англичане никогда не едят ланч, они его исключительно имеют. Мысль о ланче, который будет вскоре иметься, придавала храбрости.
    Я выяснил, в какой именно части особняка можно искать профессора и пустился в поход по зданию, поскрипывая его деревянными полами.
    Через пять минут я пересек прихожую в обратном направлении и вышел в мощеный крупнозернистым булыжником двор. Справа располагалась древнейшая пристройка. Оттуда пахло не то каретным смазочным маслом, не то породистыми гончими псами.
    Из гаража вылетело безголовое приведение и, бряцая кандалами, попыталось меня испугать. Но неожиданно поднявшийся ветер, задул его со звоном обратно.
    Усадьба Ле Ное напоминала букву «Ц», лежащую на земле плашмя. Комнаты студентов находились в ее основании. В левой части располагалась библиотека, лекторий и комнаты преподавателей, правую занимал гараж. В хвостике жил большой специалист-герпетолог Ричард Гибсон.
    У главного входа в усадьбу на красной стене висела белая табличка: «МЦОСРВ — Международный Центр, Обучающий Сохранению Редких Видов». Но по-настоящему старинный особняк назывался Ле Ное. Только так и называли его между собою работники зоопарка. И верно, разве сравнится с этим плещущимся названием варварский «МЦОСРВ»?
    Стеклянные двери главного входа напоминали те, что были в аэропорту. Однако сами они при моем появлении не открылись, и пришлось дернуть их за ручки. Войдя в вестибюль, я огляделся.
    Справа находилась безмолвная пока библиотека, слева — лекторий, в котором еще никто не читал лекций.
    Под лестницей, поднимающейся на второй этаж, стоял потрясающих размеров термос, похожий на трехведерный самовар.
    Рядом с ним находилось три банки кофе. Попить кофе тут, вероятно, любили.
    Воздух в вестибюле был напитан озоном. От этого в голове сразу становилось как-то яснее. Чувствовалось, что где-то недалеко работает чудовищной силы мозг. Я поднялся по лестнице и пошел по узкому коридору. Здесь каждый мой шаг эхо повторяло ровно десять раз.
    По обе стороны располагалось множество дверей. Я толкнул семь запертых и сильнее всего восьмую — незапертую.
    С вскриком «Ох!» ввалился я в комнату, забитую книгами.
    Из-за стопок книг на меня смотрел человек с ужасной фамилией «Фа». И, надо сказать, внешность его весьма к этой фамилии подходила. Именно такой возглас бы издал африканец, неожиданно увидевший профессора. «Фа!» — вскрикнул бы он и убежал обратно в Африку. Левое веко у профессора завернулось к шапке черных кудрявых волос. А сама эта шапка напоминала папаху, в которой ходил знаменитый маршал Жуков.
    Из-под папахи на меня смотрело точно такое лицо, какое в детстве я воображал у людоедов. Крепкое, скуластое, битком набитое ядреными зубами.


    Мне очень захотелось вскрикнуть: «Фа!» и убежать куда-нибудь. Может, даже и в Африку.
    К счастью, я заранее приготовил приветствие и, когда я остановился в центре комнаты, оно вылетело из меня и полетело дальше, прямо в скуластое лицо профессора со страшным завернутым веком.
    — Станислав Востоков. Вчера опоздал, а сегодня приехал. Как поживаете?
    Дурацкие, глупые слова, произнесенные в нелепейшей ситуации. Но большего я все равно не мог сказать и стоял с ужасом глядя на глаз с завернутым веком. В этот момент я, вероятно, напоминал манекен, какие часто можно увидеть за витриной магазина модной одежды.
    Но ничего, совсем ничего модного в моей одежде не было. Старые джинсы, отнюдь не новая куртка, грязноватые ботинки.
    Хотя, конечно, экстремальной модой это назвать можно было вполне.
    Насмотревшись на меня вдоволь, Фа сказал железным голосом:
    — Ты должен был прилететь вчера!
    Я попытался объяснить в чем дело, но не смог раскрыть рта. Я поднял руки и развел их как можно шире, показывая шириной глубину своего сожаления о случившемся.
    — Мне нет оправдания! — как бы говорила эта огромная ширина.
    Фа встал, тяжело опершись на стол, и я увидел, что он очень похож на медведя. На косолапого с лицом людоеда.
    — Да, двоечников у него, наверное, нет, — подумал я. — Он их просто…
    Профессор Фа потянул носом, оскалился и вышел мимо меня в открытую дверь. И уже из коридора донеслось:
    — Следуй за мной!
    Я вышел в коридор и последовал за профессором, радуясь, что не вижу его странноватого глаза.
    Профессор молодцевато сбежал по лестнице, потряхивая теми частями своего тела, которые принято называть «мягкими».
    Когда я спускался по ступенькам, они все еще испуганно колебались от шагов профессора. Перед ним трепетали даже неодушевленные предметы.
    Мы вошли в библиотеку. Фа остановился так резко, что я чуть не влепился щекой в его спину, круглую и твердую как ствол дерева.
    Фа поднял со стола что-то похожее на бандероль и уронил ее мне на руки.
    — Теперь это твоя Библия! Ты обязан выучить ее от сих до сих. И за два дня!
    — Какая Библия? — пронеслось у меня в голове. — Ветхий завет или, может быть, Новый? Кто же ее мне сюда прислал? Неужели мама?
    Однако на обложке вместо традиционных религиозных рисунков я увидел надпись: «Руководство для изучения программы МЦОСРВ» и понял, что такую бандероль, мне, конечно, мама прислать не могла. Такую бандероль можно было получить только от одного человека в мире, профессора Фа.
    А по толщине-то «руководство», пожалуй, превосходило Библию и приближалось к Большой Советской Энциклопедии.
    Ни за два и ни даже за двадцать два выучить такую книгу, понятно, было нельзя. Тут я понял, что дело охраны животных сложное и что взялся я за него зря и по глупости.
    — Тебя наш хаузкипер уже устроила?
    Я, моргнув, кивнул.
    — Гуд!
    Профессор по-хозяйски повел плечами.
    Голова повернулась на них как крупный телескоп.
    — Скоро вы будете иметь ланч! — объявил Фа и направился к двери.
    Раздался скрип, звук удаляющихся шагов, и все стихло.
    Тут бы мне облегченно вздохнуть, но я вздрогнул, увидев, что в комнате я, оказывается, не один.
    За столом, овальным, как щит воина-скифа, сидели Мриген и Кумар.
    Сидели они так, как сидят прилежные ученики, положив локти на стол. Перед ними, как неимоверной толщины буквари, лежали две «библии».
    Я сел рядышком и открыл свое «руководство».
    Неожиданные слова увидел я на первой странице:
    «Уходя, гасите свет!»
    Я стал раздумывать над смыслом гашения света в деле сохранения редких животных, но понял его далеко не сразу.
    Вступительная часть «руководства» была посвящена правилам проживания в Ле Ное. Ознакомившись с ними, я понял, что мне запрещается готовить еду в комнате, но зато разрешается слушать магнитофон в гостиной и исповедывать свою религию.
    Последний пункт меня обрадовал и напугал. Обрадовал, потому что мне в первый раз кто-то разрешил исповедывать мою религию. А испугал, так как оказалось, что до этого я исповедовал свою религию без разрешения.
    В этот момент Мриген оторвал подбородок от своей «библии» и ловко подвигал усами над губой.
    — Значиться, нам нужно идти иметь ланч.
    Кумар закрыл «библию» и ответил:
    — Значиться, нужно.

6

    Вместе с Мригеном и Кумаром мы пересекли булыжный двор, вместе поднялись в ванную на втором этаже и по очереди вымыли руки. Затем мы спустились в столовую.
    До этой самой минуты, до того как я вместе с Кумаром и Мригеном вошел столовую, мне казалось, что ланч — это прежде всего овсянка. Залитая молоком или просто политая маслом. Неважно. Важно, что овсянка.
    Во всяком случае, именно такую картинку рисовали в отечественных учебниках английского языка напротив слова «ланч».
    Тарелка, до верху наполненная овсянкой. А над нею словно пар клубилось слово «порридж».
    Вероятно, создатели этих учебников и не подозревали о том, что обманывают миллионы отечественных учеников. Из всех обитателей поместья исправно ел по утрам овсянку только я. Мне казалось неудобным нарушать старинную английскую традицию.
    А Олуэн радовалась, что наконец-таки появился человек, готовый оприходовать древнейшие запасы «геркулеса».
    Итак, это была не овсянка.
    Но что же это было, если не она?
    — Мама, дорогая!
    Увидев ланч, я застыл в нерешительности.
    Он покоился в посудине, напоминающей гигантскую железную рюмку. В старинных романах такую штуку, кажется, называют «фруктовницей». Уже само название намекало на то, что вряд ли в нее кто-нибудь положит овсянку. Ланч нагловато смотрел на меня парой яблок из-под курчавых гроздьев черного винограда. Зеленые этикетки с красным словом «бразил» горели на яблочных боках как два зрачка. Ланч издевательски улыбался желтым спелым бананом. Он словно бы радовался тому, что обманул меня. Ажурная чаша фруктовницы обрамляла его фруктовую голову как испанский кружевной воротник.
    — Да, — подумал я, — вот бы ты был овсянкой, тогда нечем было бы тебе улыбаться.
    Мриген и Кумар подошли к фруктовнице и, к моему ужасу, мигом лишили ланч левого глаза, содрали половину виноградной шевелюры. Ланч стал похож на старого лысого одноглазого пирата.
    — В конце концов, все мы там будем, — рассудил я и взял желтую банановую улыбку.
    Надо сказать, овсянка оказалась не единственным моим заблуждением.
    Еще когда Олуэн диктовала распорядок дня, я обратил внимание на то, что в нем нет ужина. По-местному — «саппера». Зато обед — в семь часов. Но где же саппер? Может, вовсе не английский ужин, как нас учили в школе, а немецкий? Есть в «саппере» что-то немецкое, на «муттер» похожее.
    А ведь у нас в России основной прием пищи происходит как раз в ужин. Понятно, что его отсутствие радовать меня никак не могло. Ужасная мне рисовалась картина — я, ослабев от голода, падаю с тюком сена у копыт лошади Пржевальского, а она тычется губами в мое постепенно охладевающее тело.
    Мы уже доедали ланч, когда в столовую, по-хозяйски вытирая руки полотенцем, вошла Олуэн. Она подошла к шкафчику у стены и распахнула его дверцы.
    — Глядите сюда!
    Мы заглянули в шкафчик, ожидая увидеть внутри нечто интересное. В шкафчике стояли какие-то разноцветные коробки.
    — Тут у нас, ребята, находятся сухие завтраки. Вот хлопья кукурузные. А вот хлопья кукурузные с изюмом. Это хлопья кукурузные с изюмом и с шоколадом. Галеты. А теперь смотрите вот сюда! — И Олуэн открыла холодильник.
    То, что находилось холодильнике, действительно нельзя было не показать. И на это стоило поглядеть! С железных полок свешивались птичьи хвосты ананасов, лисьи хвостики укропа и сельдерея. Апельсины и мандарины образовывали горы и пирамиды. Между ними стояли пачки с молоком, очень похожие на небольшие бидоны.
    «Молоко от элитных джерсийских коров!»
    Так утверждала надпись на пачках. Но этого производителям, видимо, было мало, и дальше значилось: «Наше молоко — ого-го-го-го!».
    На полках ниже стояли хрустальные дворцы, наполненные баклажанной икрой, красным кетчупом и абрикосовым вареньем. И икра, и кетчуп, и варенье сидели в своих дворцах как настоящие короли. На верхней полке находился целый город, который наполняли хлебные и сырные здания, дома из кускового сливочного масла.
    Но это еще не все.
    В дверце холодильника тоже имелись полочки. И на них тоже кое-что стояло. Здесь, например, стояла баночка консервов. На ней имелась надпись, которая подсказывала, что если вы приподнимете колечко на крышке, а потом потянете его на себя, то увидите 100 грамм прекрасной техасской фасоли. Загорелый спортсмен на одной стороне банки показывал бицепс и говорил в пузырь, что фасоль из Техаса самая полноценная еда в мире. Толстый повар, изображенный на другой стороне, уверял, что потолстеть от фасоли невозможно. Видимо, сам он фасоль никогда не ел.
    С этих полочек также можно было в случае необходимости взять баночки со специями, чеснок, похожий на белый мандарин и даже стручок жгучего красного перца — засушенный язык пламени.
    — Теперь вы знаете, где и что лежит, — сказала Олуэн, закрывая дверь холодильника, — и за завтраком и ланчем сможете помочь себе сами!
    Не сразу я понял смысл этих слов, но постепенно догадался. Олуэн хотела сказать, что кормить нас будет только во время ужина, а на завтрак и ланч мы берем любые продукты, какие нам нравятся. Одним словом, помогаем себе сами.
    — Ну с этим-то мы как-нибудь справимся, — подумал я.
    Олуэн сняла очки и глаза ее сразу уменьшились, сделались воробьиными. Она протерла линзы и посадила очки на нос, глаза опять выросли до совиных размеров.
    — У меня рабочий день кончается в восемь! Все, опоздавшие к ужину, ничего не получат и будут расстреляны на месте.
    Сказав эти мрачные слова, Олуэн повесила полотенце на плечо и вышла на кухню.
    В это время у меня забурчало в желудке. Одного банана на обед мне было маловато.
    Что ж, придется помогать себе самому.
    Я взял из шкафчика большую коробку сухого завтрака, потряс ею над тарелкой. Оттуда словно осенние листья посыпались кукурузные хлопья. Это были простые хлопья. Без изюма, и шоколада.
    Затем я залил это дело молоком элитных коров.
    — Ого-го-го-го! — думал я, наворачивая кашу из кукурузных, разбухших от молока, хлопьев.
    Кумар и Мриген ограничились бутербродами с сыром.
    — Сыр — полезный продукт, — сказал Кумар, поедая бутерброд. — Он продлевает жизнь и укрепляет стенки кишечника.
    Поимев завтрак, мы решили осмотреть окрестности.
    Я почему-то очень хотел увидеть, какой жизнью живут простые англичане. Но, вспомнив, что Джерси — остров миллионеров, я изменил свои планы и решил посмотреть хотя бы на миллионера.
    Перед выходом Мриген долго причесывался и все спрашивал у Кумара, красиво ли выглядит?
    Но едва мы вышли во двор, ветер налетел на Мригена и поставил его волосы шалашом.
    — Вот теперь красиво! — ехидничал Кумар. — Вот сейчас хорошо! Не трогай!
    Мы неспешно поднимались по аллее, которая в свою очередь поднималась по горе. Слева в ряд стояли клены и махали листьями, похожими на желтые растопыренные ладони. Только было не ясно, здороваются они с нами или же, наоборот, прощаются.
    Справа лежал луг, огромный как футбольное поле. Собственно, он футбольным полем и был. Сотрудники зоопарка, как мы узнали позже, любили погонять на нем мяч.
    Несмотря на то, что мы шли, а луг лежал, нам долго не удавалось от него оторваться. Наконец аллея влилась в шоссе, которое вело к столице. Здесь кончалось одно поместье — Ле Ное и начиналось другое — Лез Огр. Около дороги мне сразу стало как-то страшно, а потом еще больше страшно.
    Вдруг я сообразил, что, гуляя, мы все время будем находиться в чьих-то владениях, откуда, в случае чего, могут и выдворить. Это пугало. Но выдворить-то нас можно было только снова в чьи-то владения. Это пугало еще сильнее. Жизнь могла превратиться в одно бесконечное выдворение.
    В это мгновенье из поместья Лез Огр донесся до нас громкий рык и тут же сменился хохотом фазана.
    Там располагался зоопарк.
    Размеры владений джерсийских помещиков были такими, что их в пору было называть садовыми участками. В них отсутствовала обширность, связанная с нашим пониманием этого слова. Мы привыкли, что, если поместье, так — с десятком деревень, да с рекою, да с лесом.
    — Мужик, чей это лес?
    — Помещицы Скоробогатовой, вашесокородие.
    — А далеко ли до следующего именья?
    — Далеко-о-о-о!!!
    Какие уж тут деревни? Какая река?
    Зато посреди каждого поместья костром полыхал ладный крепкий дом, сложенный из розового гранита. Над ним огненными языками поднимались красные башни. А из труб валил настоящий, черный дым. Тепло и уютно было смотреть на такой дом.
    Дойдя до шоссе, я осторожно выглянул из-за поворота, чтобы убедится, не едет ли кто?
    — Значиться, никто не едет, — вдруг сказал Мриген из-за моей спины.
    — Как же ты видишь?
    — Значиться, в зеркало надо посмотреть.
    В зеркало, так в зеркало.
    Я достал зеркальце из кармана и посмотрел в него. Там, и правда, никто никуда не ехал.
    Мриген похлопал меня по плечу и показал пальцем на другую сторону дороги. Там стоял столб, а на нем висело огромное, как глаз кита, зеркало. Оно висело так хитро, что с обочины как раз можно было увидеть, едет кто-нибудь по дороге или нет.
    Убедившись, что в зеркале над дорогой нет никаких опасных отражений, мы перешли шоссе и пошли по его обочине. Но это только так говорится «по обочине». На самом деле никакой обочины не было. От асфальта сразу начиналось поле, засеянное кудрявым клевером. Видимо, здесь по обочинам ходили мало. Потому что у всех были автомобили.
    Кроме того, ходить по обочинам тут было опасно. Джерсийские водители никак не думали, что кто-то станет передвигаться тут пешим образом и потому нередко мчались, прижимаясь к самому краю дороги.
    Но автомобиль нам, слава Богу, не повстречался. Зато нам навстречу откуда-то из-за куста выехал трактор. В нем сидел усатый тракторист, с ног до головы одетый в джерси. Ехал он, как ездят все трактористы — медленно и обдуманно. Но ширина его машины настолько точно совпадала с шириной дороги, что для нас на ней места уже не оставалось. Нам оставалось только одно — прыгать.
    Гранитная стенка справа не давала возможности выбора. И мы прыгнули в кудрявый клевер слева.
    Земля на поле оказалась мягкой, и мы ушли в нее почти по колени.
    Проезжая мимо, тракторист высунул голову из окна и, улыбнувшись, прокричал:
    — Доброе утро, джентльмены! А погодка-то какая! В самый раз укроп сажать!
    Трактор выпустил синее ядовитое облако и уехал за поворот.
    Медленно переставляя ноги, вынимая их и снова погружая в мягкий, как варенье, грунт, мы вышли на дорогу.
    К счастью, тракторов больше не было.
    — Наверное, они все на полях, — размышлял я. — Ведь сейчас самая жатва — жаркое время для тракториста.
    Над нами пролетел одинокий скворец.
    В его полете была осенняя задумчивость.
    Он словно бы понимал, что пора лететь на юг, но жалко ему было покидать уютный остров.
    «Эх, поживу еще недельку!», подумал скворец, и полет его стал повеселее.
    Полет скворца навеял на Мригена мысли о доме, и он решил рассказать о своей жизни.
    — Я в Индии форест-рейнджером работаю, — сказал он.
    — Вот какая интересная работа, — подумал я. — В фильмах что ли снимается? Это не он в «Зорро» играл?
    Но потом посмотрел на Мригена и решил, что все-таки не он.
    — Значиться, в лесу работаю, — уточнил Мриген. — Ценных слонов и носорогов от нехороших людей берегу.
    — От браконьеров что ли? — уточнил я.
    — От браконьеров, — кивнул Мриген. — Они нехорошие люди.
    — Да, — согласился я.
    — Хорошие люди браконьерами не бывают, — поддержал Кумар. — Зачем хорошему человеку в браконьеры? Ему и так не плохо.
    Мы все согласились, что хорошему человеку в браконьерах делать нечего, и очень этому радовались. Долго радовались. Минут пять.
    Приятно было думать, что все мы — хорошие люди. А Мриген даже форест-рейнджер.
    Затем Мриген попал на новую мысль.
    — Знаете, почему браконьером быть плохо?
    Мы очень заинтересовались этим вопросом. Почему же?
    — Потому что их убивают. Я, например, 25 человек убил.
    Теперь мы молчали гораздо дольше. Минут десять молчали. Думали о браконьерах, которых убил Мриген, и о слонах с носорогами, которых он этим спас. Как-то криво все получалось. Вроде и животных жалко, и людей. Но людей-то жальче. А более всего — Мригена, которому, спасая жизнь одних, пришлось отбирать ее у других. Косо как-то все выходило. Не по-человечески, да и не по-звериному. Фиг его знает, как выходит.
    Небо сразу как-то опустилось ниже и набухло. Можно было подумать, что оно готовится поразить в нашем лице все человечество за неправедную жизнь.
    — Нехорошие люди у мертвых слонов бивни отрезают, а потом из них фигурки животных делают.
    Мриген посмотрел на нас, и мы пожали плечами. Мол, что тут спорить, делают.
    — Но живой-то слон красивее!
    — А нехорошим людям красота без разницы. — заметил Кумар. — Им деньги нужны.
    Мриген подумал и поправил.
    — Много денег.
    Кумар задумался и не согласился.
    — Нет, не много денег.
    — Почему? — удивился Мриген.
    — Потому что: очень много денег!
    Мриген кивнул. Он тоже считал, что браконьеры хотели бы иметь такое огромное количество денежных знаков!..
    — А у меня зарплата маленькая, — сказал вдруг Мриген.
    — У всех хороших людей зарплата маленькая. — согласился Кумар.
    — Поэтому я ресторан держу.
    — А там у тебя большая зарплата? — насторожился Кумар.
    — Нет, тоже маленькая.
    — А две зарплаты вместе?
    — Все равно маленькая. У нехороших людей куда больше.
    — Да, да, — согласился Кумар. — Я тоже получаю мало.
    Он подозрительно посмотрел на меня.
    — А ты почему молчишь? Ты сколько получаешь?
    — Даже сказать стыдно, — отвечаю. — Почти ничего и не зарабатываю.
    — Ты, наверное, очень хороший человек! — закачал головой Мриген.
    — А самые хорошие люди вообще ничего не получают, — согласился Кумар.
    — Самые хорошие люди, наверное, за свою работу еще и доплачивают.
    Мриген мечтательно посмотрел на вдруг поголубевшее небо, которое, будто бы вспомнило о существовании хороших людей.
    — Вот бы таких в ресторан нанять!
    Глаза Мригена сияли как две яркие черные лампочки. Я подумал, что это лицо хорошо бы смотрелось под поварским колпаком, но никак не с прикладом у щеки. Щеки у Мригена были совсем не военные. Румяные и домашние.
    — А теперь я расскажу, что меня волнует, — сказал Кумар. — Меня проблема коридоров волнует.
    — Ничего себе, — подумал я. — Коридоры его волнуют! Животные его не волнуют, а коридоры беспокоят! А почему не балконы?
    Мысли Мригена, очевидно, двигались в том же направлении.
    — А почему не балконы? — спросил он.
    Кумар часто захлопал глазами. Если бы его веки были ладонями, то можно было бы сказать, что он бурно аплодировал.
    — Балконы? Какие балконы? Я говорю о коридорах.
    — Ха! — сказал Мриген и посмотрел на меня, как бы приглашая присоединиться к своему смеху. — Он не знает, что такое балкон! Скажи, что ты еще и о ванной не слышал!
    Однако я присоединяться не торопился. Я сначала хотел семь раз отмерить, прежде чем один раз посмеяться.
    — При чем тут ванная! — развел руками Кумар. — Я говорю о коридорах между заповедниками. Если один заповедник для слонов, например, слишком маленький, то можно несколько их соединить коридорами и слоны смогут ходить из одного в другой, как по одному большому заповеднику.
    — Вот здорово! — обрадовался я. — Слоны в коридоре! Во придумали!
    — Сам догадался? — спросил Мриген.
    — Это западные ученые придумали. А я их идею в жизнь воплощу.
    — Обязательно воплоти, — согласился Мриген. — Только покрепче коридоры делай, чтобы через них нехорошие люди не прошли.
    — Это меня один миллионер попросил на его деньги заповедник сделать, — рассказывал Кумар. — И он хочет, чтобы там слоны были. А я ему сказал, что этот заповедник маленький, для слонов еще один купить надо и между ними коридор сделать. Поэтому меня очень проблема коридоров волнует.
    — Молодец, Кум! — сказал Мриген. — Можно, я тебя просто Кум буду называть?
    — Можно, — согласился он. — А «арагурубаран» вообще не говори.
    — А тебя что волнует? — спросил меня Мриген. — Ты почему молчишь?
    — Я не молчу. Меня гиббоны волнуют. Выучусь здесь и поеду гиббонов охранять, заповедник делать. Потом все туда будут приезжать, чтоб гиббонов послушать. Знаете, как гиббоны поют? Как соловьи! С коленцами, с раскатами!
    — Мы к тебе обязательно приедем, — пообещал Мриген. — Ты только напиши, как добраться.
    — Да меня там все знают! — почему-то сказал я. — В аэропорту спросите, где Стаса найти, вам покажут. Главное, страну запомните — Камбоджа.
    — Я знаю, — сказал Кумар, — рядом с Индией, недалеко. Только я что-то ваших гиббонов у нас не слышал.
    — Так там же горы, — объяснил я. — Мамонтов хребет. Он песне мешает. А вот во Вьетнаме гиббонов слышно.
    В этот момент дорога перед нами взметнулась в небо, и мы стали подниматься по крутому склону.
    Вдруг над нами кто-то крикнул:
    — Край!
    Мы остановились на склоне и оглянулись.
    Весь остров лежал, развернувшись перед нами. Он был похож на невероятный кленовый лист, упавший с небесного дерева в озеро мирового океана. Между прожилками-дорогами лежало двенадцать зеленых парижей.
    — Красивый край, — сказал Мриген. — Но кто это кричит?
    Мы подняли головы и увидели два черных крыла, которые несли по воздуху белую чайку.
    — Край! — орала она. — Край! Край!
    — Неспроста она орет, — понял Кумар. — Надо идти поосторожнее.
    Тут впереди послышался громкий плеск. Можно было подумать, за холмом отряд солдат полоскает в реке свое белье.
    Внезапно мы выкатились на утес, который обрывался прямо в Ла-Манш. Мы стояли на краю острова.
    Вода залива была похожа на серое картофельное поле, которое отчего-то шевелилось и поднималось волнами. Казалось, что это его толкает изнутри созревающая картошка. Далеко за картофельным полем виднелась темная полоса. Позже я узнал, что эта полоса — Франция.
    — Удивительно, — размышлял я, — за спиной Англия, впереди Франция. Чего я здесь делаю — русский?
    Но это я потом размышлял, а тогда мы сели на гранитные камни и стали смотреть на волны, совершенно бездумно.
    Теперь я увидел, что и волны залива были гранитными. С каменным треском они стукались друг о друга и с хрустом наваливались на берег.
    — Так остров и появился, — подумал я. — Навалило гранита из моря, и получился остров.
    — Рай! — закричала чайка. — Рай!
    — Рай это когда тепло, — не согласился Кумар. — Когда ветер хотя бы умеренный.
    И верно, волосы на его голове метались как черное пламя, чего, конечно, не смогли бы делать при умеренном ветре. Пламя это то поворачивало на юго-восток, то вдруг отклонялось к северо-западу.
    — Рай в Южной Индии, в Бомбее, — сказал Кумар, приглушая пламя рукой. А тут — север.
    — Где север? — удивился я. — Здесь север? Не видали севера, не говорите! То же мне, север! Вот у нас в России — север! У нас белые медведи по городам ходят! А люди по избам сидят, изделия народных промыслов из березы режут и на улицу только через окно глядят.
    — И на улицу не выходят? — испугался Мриген.
    — Пошутил я, пошутил.
    — Не до шуток теперь, — вдруг сказал Кумар, — думаю, нам следует обсудить положение охраны природы в мире.
    И мы, сидя над Ла-Маншем, принялись обсуждать положение мировой охраны природы. Между прочим, очень много недочетов нашли.
    А юго-восточный ветер летал над нами и удивлялся, откуда такие умные взялись? Сидят над обрывом, мировые проблемы обсуждают. Пейзажами совсем не любуются.
    Нет, не любоваться мы сюда приехали, а Землю спасать.
    Очень у нас на планете ситуация сложная. Такая тяжелая, что и любоваться, может быть, скоро нечем будет.
    Но интересно, что многие люди этого не видят.
    — А чего? — говорят они, срывая с булочки целлофан и кидая его в реку. — Нормально! Ты Клуб кинопутешествий смотришь? Знаешь, сколько у нас еще красот осталось!
    — Сколько же?
    — Да много.
    А то, что все фильмы про Африку в одном и том же заповеднике снимаются, их не беспокоит. Такие люди покупают колбасу и не думают, что это — мясо существа, которое убили специально для них. Современный человек предпочитает не вникать. Потому что, если вникнуть, то нервы себе испортить можно. Зачем же их портить?
    Современный человек, кажется, думает, что колбасы, как огурцы, на грядках растут, и что кожаные куртки из такого особенного кожаного растения делают. А кожу, между прочим, с убитых животных снимают.
    Не хотелось нам про такое думать. Лучше было наблюдать небо, набитое чайками, и ловить лицом брызги моря, взлетающие с ветром на невиданную высоту.
    Не хотелось, а приходилось.
    — Кто виноват? — огорчался Кумар.
    Мриген ставил вопрос более практично:
    — Что делать?
    Я предлагал кардинальное решение проблемы.
    — За преступление — наказание!
    Здесь наши мнения сошлись. Наказание за дикое отношение к планете должно быть суровым. Это дело пахло Армагеддоном.
    Небо отвердело и потрескалось. Стали видны белые облачные прожилки.
    — Что-то я скучаю, — сказал усталым голосом Мриген. — Домой хочу. На Родину.
    — Гляди веселей, — посоветовал я. — Моргнуть не успеешь, как три месяца пройдет.
    Мриген моргнул, но это, разумеется, не помогло. Грусть, поселившаяся в Мригене в этот момент, не покидала его до конца курсов. Иногда она доходила просто до неприличного состояния тоски. И тогда он становился похожим на Гамлета — принца Датского.
    Совершенно счастливым я его видел лишь в день отлета.
    — Смотри-ка, — сказал он тогда, — как три месяца быстро пролетели! Моргнуть не успел!
    Серое небо темнело, темнело и превратилось в черное. Белые прожилки на нем погасли. Море, небо и земля окончательно слились в огромный черный шар. И где-то в середине этого шара, не разбирая, где небо, а где земля, мы возвращались в МЦОСРВ.
    Слева и справа от нас вспыхнули и замерцали созвездия напоминающие Кассиопею, Волопаса и Гончих псов — это зажглись окна окрестных усадеб.
    Поворот к усадьбе отмечало зеркало, которое блестело над шоссе как серебряная луна.
    Спускаясь к МЦОСРВу мы уже не видели ни луга слева, ни кленов справа. Но они и в темноте, конечно же, продолжали помахивать своими листьями, похожими на ладони.
    Вдруг в пустоте возник желтый прямоугольник — дверной проем. В нем стояла совершенно черная Олуэн.
    — Опаздываем? — спросила она.

7

    Нет, мы вовсе не опаздывали. У нас еще оставалось время для умыванья и еще кое для чего. Просто Олуэн не хотела, чтобы мы расслаблялись.
    — Поволнуются, — думала она, — и опаздывать не будут.
    — Правильно думает, — размышлял я, умываясь. — А-то мы от рук отобьемся и на голову сядем.
    На ужин была цветная капуста, залитая сыром. Он облеплял капустные листья и стебли как свечной воск.
    Вкус еды оказался странным. Он был знаком, но понять его я никак не мог. В этом вкусе, действительно, было что-то свечное.
    — Брынза что ли? — думал я, пережевывая капусту, якобы политую сыром. — Есть тут что-то на брынзу похожее.
    Мриген за своим столиком громко рыгнул, но смутиться и не подумал.
    — Мриген, — сказал Кумар, — Ты бы смутился что ли?
    — Что такое?
    — Рыгнул же! Некрасиво!
    — А все остальное на Земле красиво, да? — съехидничал Мриген. — Войны и миллионы голодающих — это хорошо… А вот то, что Мриген рыгнул, это плохо! Не то ты, Кум, замечаешь. Не туда смотришь. Ты бы в тарелку свою смотрел.
    Прав был Мриген. Планета гибнет, а мы думаем прилично это — рыгать или нет?
    Но Кумар все же смотрел в свою тарелку. И то, что он в ней видел, отражалось на его лице как в зеркале. На нем, понятно, была написана капуста с сыром.
    Но, видимо, написана она была не теми, красками, какие ожидала Олуэн.
    — Как ужин? — спросила она.
    Кумар, испугавшись этого, не страшного в общем-то, вопроса, тут же заглотнул гигантскую порцию капусты.
    С набитым ртом он умудрялся еще и нахваливать ужин.
    — Ай, ай, ай какая капуста! — говорил Кумар.
    Но вечером, проходя мимо его комнаты, я слышал совсем другие слова:
    — Ой, ой, ой, какая капуста!
    — Съешь «Смекту», — советовал Мриген. — «Смекта» — помощь для всей семьи!
    А дело в том, что Кумар был джайном и поэтому — вегетарианцем. Джайнизм, вероятно, самая мирная религия на земле. Ее последователи ужасно боятся причинить вред какому-нибудь живому существу. Даже воду джайны пьют через марлю, чтобы не заглотнуть жучка или случайную водомерку.
    Желудок вегетарианца Кумара прекрасно справился с капустой, но сыр, который растением никак не является, вызвал его бурный протест. И звук этого бурного протеста был хорошо слышен окружающим.
    — Что же ты не извиняешься? — издевался над Кумаром Мриген, — Бурчать желудком — это некрасиво!
    Пообедав, хотя правильнее все-таки сказать «поужинав», я отправился к себе. Неспешно я разобрал свой рюкзак, разложил одежду в небольшом гардеробчике. Затем взял щетку, полотенце, мыло и отправился в санузел.
    Но она была занята. Кумар никак не мог оправиться от капусты с сыром.
    Тогда я спустился на первый этаж.
    Перед входом в ванную висела картина, которая называлась «Старый слон идет к национальному парку Нгоронгоро». Однако на картине не было изображено ничего кроме черного треугольника и желтого круга. Треугольник и круг соединялись голубой линией.
    — Треугольник — это слон, — понял я. — Круг — это национальный парк. А линия? Линия — это путь, по которому слон идет к кратеру.
    Я чистил зубы и радовался тому, что путь слона был прямым, без извилин. По такому пути он быстро дойдет до национального парка и будет там жить в безопасности.
    Возвращаясь из ванной, я прошел мимо комнаты «Тасманский волк», где обитали Мриген и Кумар. Дверь туда была открыта, и я увидел, что Мриген сидит за столом, склонившись над руководством по сохранению редких видов. Издалека можно было подумать, что он внимательно изучает свою «библию», но я-то видел, что Мриген спал.
    Подниматься по лестнице я пытался так, чтобы не скрипнула ни одна ступенька. Но последняя ступенька, тихо-тихо, а все же скрипнула. «Острич!» — сказала она с ударением на «о».
    Я открыл дверь в свою комнату и хотел было зайти, но остановился на пороге. Оглянулся на лестницу.
    В этой деревянной лестнице я пытался рассмотреть, чего же я достиг в своей жизни к сегодняшнему вечеру.
    Короткой оказалась эта лестница, не на ту высоту поднималась, на какую хотелось бы.
    А может, я чего-то не заметил? Может, были успехи и достижения?
    Я попытался разглядеть какие-нибудь успехи, какие-нибудь достижения, но тут кто-то внизу, на первом этаже, сказал:
    — Гашу свет!
    И деревянная лестница ухнула в черную пропасть.

    Следующее утро началось странно. Точно в семь тридцать утра я вскочил с постели и стал делать зарядку, хотя сроду этим не занимался.
    Зарядившись энергией, я умылся и спустился к завтраку.
    Весело распахнул двери столовой и улыбнулся, собираясь произнести бодрое приветствие и зарядить своей энергией товарищей. Но, шагнув в комнату, я захлебнулся. Энергия моя, с треском ушла в землю и где-то на огромной глубине ударила в подземный тоннель Лондон-Париж.
    Посреди столовой сидел Мриген облаченный в белую пижаму и ел хлеб с маслом. Пижама эта была настолько белой, что осыпающиеся на нее крошки хлеба выглядели серыми. Она казалась светящейся.
    На бутерброды, которые ел Мриген, тоже стоило посмотреть.
    В своих размерах они могли бы сравниться с пирогами.
    При этом Мриген умудрялся заглатывать их целиком, не кусая.
    Шпагоглотание в сравнении с тем, что творил Мриген, могло бы показаться халтурой.
    Пальцы его так глубоко забирались в рот вслед за бутербродом, что, казалось, Мриген кладет его сразу в желудок.
    Заметив меня, он притормозил у рта очередной хлеб с маслом и вежливо поздоровался. Затем провел рукой по волосам, восстанавливая свою нарушенную за ночь красоту.
    Я решил показать, что вовсе не удивляюсь тому, что в общественной столовой завтракает человек в пижаме, и, кивнув, хладнокровно прошел к своему столику.
    Но на самом деле я удивлялся этому ужасно. Я попытался объяснить себе, что у каждого народа свои традиции, но пижама Мригена притягивала взгляд как магнит. В конце концов страшным усилием воли я обуздал свой взгляд. А когда через три дня за мой столик сел обедать африканец, одетый в национальный нигерийский костюм и тюбетейку, я даже бровью не повел.
    Я достал из холодильника буханку хлеба и, странное дело, она оказалась нарезанной на ломти. Можно было подумать, что кто-то собрался сделать себе сразу десять бутербродов, но почему-то раздумал. На хлебном пакете был изображен французский мушкетер со шпагой. Мушкетер улыбался, намекая на то, что это он мог нарезать хлеб.
    А ломти-то тонюсенькие! Когда я положил ломоть на руку, то увидел просвечивающую сквозь него ладонь. Тут действительно десять бутербродов слопаешь, пока наешься.
    Для начала я намазал маслом пять ломтей.
    Затем налил стакан молока и начал завтракать.
    Бутерброды эти уж очень сильно прогибались под весом масла. И я решил укрепить каждый дополнительным ломтем хлеба.
    Вскоре я понял, почему Мриген бутерброды не откусывает.
    От малейшего резкого движения они разлетались в прах. И съесть их можно было только одним способом, положив в рот целиком.
    Вот и получилось, что когда вошел Кумар, он увидел уже не одного, а двух человек, заглатывающих ломти, которые можно сравнить с пирогами.
    Но нервная система у него, видимо, была покрепче моей.
    Он не только энергично открыл дверь, но и затем бодро поздоровался.
    И это, надо сказать, меня очень удивило. Не то, конечно, что он поздоровался. Что тут такого? Я тоже, стараюсь по утрам здороваться. «Доброе утро» сказать, или хотя бы просто «Салют».
    Удивило меня то, что Кумар поздоровался с Мригеном по-английски. И Мриген по-английски ему ответил.
    Как же так? Земляки, а говорят между собой на чужом языке?
    Позже я узнал, что хотя они и земляки, и проживают оба в Индии, принадлежат все-таки к разным народам. А всего народов в Индии больше пятисот, и языков столько же. Мриген живет на севре Индии, в Ассаме, а Кумар на юге, в городе Бомбее. А между ними тысяча километров, где еще много кто живет и на разных языках разговаривает. Вот и получается, что хоть Индия одна страна, а в ней много разных других стран.
    Разобраться во всем этом нелегко даже самими индийцам. Поэтому они подходят к этому вопросу философски. Паспортов, например, в Индии ни у кого нет. Их выдают, только когда человек за границу выезжает. А внутри страны все друг другу доверяют. Зачем же человеку паспорт, если ему все доверяют? Он и так скажет, как его зовут и сколько ему лет, по памяти.
    — Какие у вас бутерброды! — удивился Кумар, — Зачем такие большие?
    — А вот ты чем завтракать собираешься? — спросил Мриген.
    — Да тем же, но только бутерброды поменьше сделаю.
    — Давай, давай, — согласился Мриген. — А мы посмотрим.
    — А чего тут смотреть? — ответил Кумар и достал из холодильника хлеб.
    — Чего тут смотреть? — повторил он и стал намазывать ломоть сливочным маслом.
    — Даже и нечего тут смотреть совсем.
    Но посмотреть все-таки было на что. Бутерброд Кумара, не выдержав масла, стал медленно проваливаться в середине.
    Тогда Кумар быстро выхватил из пакета еще ломоть и подложил под бутерброд. А затем добавил еще один сверху.
    И бутербродец у него вышел побольше наших.
    А тут-то пришла Ханна.
    — Какие у вас бутерброды огромные!
    — А мы сейчас посмотрим, какие у тебя маленькие будут.
    — У меня-то, как раз маленькие будут.
    — Посмотрим, посмотрим.
    — Вы хлеб, наверное, сырым едите? — сказала она извлекая из холодильника пакет с мушкетером.
    — То есть как это?
    — Его нужно сначала в тостере поджарить. Хлеб нарезан специально под отверстия в тостере.
    Она погрузила два ломтя в тостер. И в столовой вскоре распространился дивный запах жареного хлеба.
    — Сырой-то хлеб и маслом не намажешь, — а жареный… — Ханна отрезала ножом масло и раскатала его по румяному ломтю. — …а жареный всегда намажешь.
    — Сколько живу, столько учусь, — сказал Кумар.
    А жил-то он пока немного, всего двадцать пять лет.
    Тут Мриген расставил руки в стороны и стал зевать, помогая этому делу руками.
    — Да ладно, — сказал он, позевав. — Подумаешь, хлеб какой-то. Планета вокруг гибнет. Катастрофы везде. А они про хлеб думают. Вы про нефтяные пятна лучше подумайте. Или, вот, про озоновый слой.
    Мриген собрал крошки со стола и закинул в рот, сказав напоследок:
    — Еще проблема ДДТ очень остро у нас стоит, — он вышел, и мы услышали как заскрипели ступени деревянной лестницы.
    День этот оказался богат событиями. Его можно было бы назвать «африканским». Потому что в этот день приехали сразу трое студентов с Черного континента. Один утром, другой в обед, а третий тоже в обед, но немного позже первого.
    Позавтракав, я сел в коридоре на трюмо и взял в руки «Книгу жалоб и предложений», которая лежала тут же. Жалоб у меня пока не было, предложения еще не созрели. Но все же интересно было ее полистать. Посмотреть, кто и на что тут мог пожаловаться? Какие предложения сумел внести?
    Листая книгу, я отыскал запись сэра Дэвида Аттенборо и принцессы Анны. Перевернул еще несколько страниц и увидел запись Николая Николаевича Дроздова. Он ни на что не жаловался, зато предлагал.
    — Жалко, что нету в зоопарке инсектария, — писал Николай Николаевич, а то можно было бы пауков завести или скорпионов.
    Тут дверь в коридор распахнулась, и в проем стало протискиваться огромное тело. Чтобы попасть в коридор ему пришлось наклонить голову, подогнуть колени. И все-таки проходить пришлось боком. Лицо этого человека было так вытянуто вверх и вниз, словно он непрестанно чему-то изумлялся. Будто его удивлял и коридор, и лестница, и я, сидящий на трюмо с «Книгой жалоб и предложений».
    Круглые очки подчеркивали изумленное выражение человека. И без того круглые глаза, делались в них еще более круглыми.
    Когда голова эта поворачивалась и в стекла очков попадал свет, то казалось, что вместо глаз у этого человека — два зеркала.
    Лоб его был обширен и гладок как яйцо. В таком лбу без сомнения могло поместиться семь пядей или даже больше.
    — Добрый день, — сказал протиснувшийся. — Я ваш преподаватель Крис Кларк, помощник Джона Фа.
    — Ничего себе, — подумал я. — Фа сам-то вон какой огромный. И помощничка себе взял такого же!
    Если б не разные лица, наших преподавателей можно было бы назвать близнецами.
    — Добрый день, — ответил я, вставая с трюмо.
    — А ты, конечно, Станислав Востоков из России? — спросил меня Крис Кларк.
    — Да, конечно, я Станислав Востоков, — подтвердил я. — Из России.
    Тут Крис заметил гостевую книгу в моих руках.
    — Не забудь внести свои жалобы и предложения.
    — Нету пока жалоб, как появятся — внесу.
    — Обязательно внеси, — согласился Крис Кларк, — мы должны знать свои недостатки.
    — А это вот Наянго! — сказал он вдруг. — Познакомься!
    Я удивленно осмотрел коридор, но никакого Наянго, с которым можно было бы познакомиться, не обнаружил. Лестница была пуста, за стеклянной дверью, ведущей в гостиную, тоже никого не было.
    Тут Крис Кларк сделал шаг в сторону, и я увидел Наянго. За гигантской спиной Криса он смог укрыться вместе с чемоданом и плащом, перекинутым через руку.
    Его лицо было черным, глазные яблоки белыми, а зрачки опять черными. Ладони оказались розовыми.


    Наянго вдруг стал мерно опускать и поднимать голову, будто бы пытаясь выкачать из тела слова приветствия. И наконец сказал.
    — Хай!
    Он улыбнулся, и я увидел, канареечно-желтые зубы, крупные как конфеты-марципан.
    — Привет! — ответил я.
    — Вот и познакомились, — сказал Крис Кларк.

8

    Что было дальше в этот день, вспоминается смутно.
    Иногда выплывают какие-то детали, но остальное теряется в тумане.
    День оказался невероятно длинным. Большую его часть мы провели в библиотеке, склонившись над своими «библиями».
    Вконец обалдев от разных «кипингов» и «энричментов», мы вставали, покачиваясь, из-за стола овального как щит скифского воина и шли к книжным полкам. Тщетно мы пытались найти среди них свежую струю, которая дала бы небольшой отдых мозгам. Какого-нибудь Жюля Верна, какого-нибудь Вальтера Скотта, но с полок на нас валились все те же «консервэйшоны» и «реинтродукшоны». Свежей струи не было. Становилось трудно дышать.
    Мы возвращались к «руководствам». Головы наши наливались тяжестью, как арбузы водой. Приходилось подпирать их руками.
    В ланч Наянго сел за мой столик. Новому соседу я обрадовался.
    Наянго еще не пришел в себя после путешествия. Слегка осовевший от двадцатичасового перелета и множества впечатлений, он смотрел на мир совершенно круглыми глазами. Зрачки бегали по ним, как наливные яблочки по волшебным блюдечкам.
    Было видно, что Наянго еще не окончательно прилетел на Джерси. Почвы под своими ногами он пока не чувствовал.
    Я взял себе из фруктовницы банан с яблоком, по-хозяйски открыл шкафчик с сухими завтраками. Выбрал хлопья с фруктами и шоколадом, отсыпал в свою тарелку и утопил их в молоке.
    Затем я протянул коробку в сторону Наянго и тряхнул еще разок, предлагая ему попробовать сухой завтрак.
    Наянго быстро-быстро замотал головой слева направо и справа налево. Можно было подумать, что он стоит у оживленного шоссе и смотрит на проезжающие мимо автомобили. Я понял, что надо дать ему успокоится, собраться с мыслями. Подождать, когда он все-таки прилетит. Тело-то его было уже здесь, а душа все еще летела в Англию или даже только собирала чемоданы в Африке.
    Я поставил коробку, сел напротив Наянго и стал есть хоть сухой, а все же пропитанный молоком завтрак.
    Надо сказать, что только на Джерси я и смог понять их, сухие завтраки.
    Хитрая это еда. Вроде бы молоко-то, само по себе, не еда, и кукурузные хлопья, скорее — закуска. А смешаешь их и так натрескаешься, что никакие каши уже не нужны будут.
    Съев в конце концов два яблока, мой сосед удалился в свои апартаменты.
    А я решил сходить в зоопарк.
    Надел свитер и вышел под небо, похожее на громадную опрокинутую чашу. Из чаши вытекал студеный воздух и затапливал остров. Сырость пробиралась сквозь одежду и хватала за душу холодными ладонями. Между кустами сирени простоквашей загустевал туман.
    — Вот тебе и курорт! — подумал я. — Как тут загорают и купаются?
    Погода стояла совсем подмосковная.
    Я вдохнул воздух, и от него холодно сделалось в желудке.
    Сойдя с крыльца, я зашагал вверх по липовой аллее, потом свернул на луг. Туман расплескивался под ботинками и оседал на них крупными молочными каплями.
    Зоопарк лежал где-то впереди в тумане. Оттуда прилетал то хохот обезьян, то крики попугаев. Странно было слышать такие звуки в английском тумане.
    Вдруг туман расступился. Из белой мути выплыла калитка с надписью: «Посторонним вход запрещен!»
    — Это кто посторонний? — очень громко спросил я. — Это я посторонний?
    Как я совершенно свой, я открыл калитку и вошел в зоопарк.
    — Нашли постороннего! — продолжал возмущаться я. — Но где же тут касса?
    Кассы нигде не было. Я вошел в зоопарк с черного хода.
    Хотя, собственно, какая разница? Все равно со студентов денег не брали.
    Не найдя кассы, я стал искать животных.
    Я вертел головой, пытаясь различить в тумане снежного барса или гориллу.
    Вдруг я увидел старика. Он сидел на дереве и сердито смотрел на меня сверху. Старикан был совершенно голый. При этом тело его покрывала серая заячья шерсть. Невероятно длинные седые волосы на голове опускались чуть не до земли. Длинные сухие руки он смиренно держал коленях. Он смотрел на меня глазами черными и крупными как ягода-смородина. В глазах читалось осуждение.
    — Не нравится, что через черный ход зашел, — сообразил я.
    Старик смотрел на меня так упорно, будто бы хотел взглядом вытолкнуть обратно через калитку на луг.
    Не справившись с этим делом, дед плюнул на руки и полез на какое-то дерево. Стало видно, что сзади у старика имеется хвост. Забравшись повыше, он накрыл ладонями коленные чашечки и смежил веки.
    Это, конечно, был не обычный дед. А если присмотреться получше, то стало бы видно, что это африканская обезьяна колобус, или, по-другому — гвереца.


    Неподалеку я увидел и других обезьян. Все они сидели, накрыв ладонями коленные чашечки и молчали. Полуприкрытые их глаза ничего не видели. Они медитировали.
    На цыпочках я отошел от клетки.
    Колобусы — одни из первых животных, которых Даррелл привез в свой зоопарк. Было это около пятидесяти лет назад.
    — Сколько с той поры воды утекло, — думал я. — Вода утекла, а колобусы-то остались.
    Гранитная мостовая зоопарка, отполированная каблуками и подошвами, блестела как рыбья чешуя. Много лет посетители полировали ее сапогами, башмаками и простыми сандалиями. Особенно, конечно, старались школьники. Возле клеток, наиболее у них популярных, дорожки были гладкими как ледяной каток. Скользя по розовому граниту, я пересек небольшой двор, обнесенный стеной, нырнул в туман и вдруг попал в тоннель.
    Самое странное, что я не увидел здания, сквозь которое он должен бы был проходить.
    — Тоннель? Откуда?
    — Куда, куда, куда…
    — Что за шутки!
    — Шутки, шутки, шутки…
    Рассердившись, я вернулся в начало тоннеля и огляделся.
    Все правильно. Тоннель действительно проходил сквозь дом. Но дом так плотно был укутан туманом, что с трех шагов его уже не было заметно.
    Его стены чуть подкрашивали туман красным. Лиловая крыша висела облаком.
    Приглядевшись, я увидел на стене дома табличку.
    «Через этот проход неоднократно проходил Джеральд Даррелл».
    — Не кисло! — решил я и вошел в тоннель, ощущая всем существом значительность момента. Сквозь такой замечательный проход хотелось проходить подольше.
    Каменный коридор оказался длинным. Но скучать не приходилось. На его стенах, висели освещенные стенды, общий смысл которых можно было выразить словами: «Наши достижения». При знакомстве с ними, становилось понятно, что за пятьдесят лет зоопарк достиг многого. Человек в таком возрасте уже задумывается о пенсии, а для зоологического сада это возраст юношеский. Он только встал на ноги, но уже мечтает о подвигах и о большой славе. Кто-то может подумать, какая же слава у зоопарка?
    А слава у зоопарка, между прочим, может быть громадная. Мы все, например, знаем Московский зоопарк, его белых медведей и моржей. Юбилей его отмечаем всей страной. Также в мире особой известностью пользуются Лондонский зоологический сад, зоопарк Сан-Диего. Джерсийская коллекция в этом почетном списке занимает не последнее место. А вскоре, может быть, станет самой лучшей.
    Фотографии на стендах изображали, как сотрудники Джерсийского Треста идут по болотам, пересекают леса, сидят у костра в окружении туземцев. По лицам туземцев было видно, что они восхищены работой Джерсийского Треста и просят принять их в члены организации.
    Ознакомившись с работой зоопарка, я двинулся дальше и вышел из тоннеля.
    Передо мной лежала лужайка, с которой приятно было взглянуть на поместье Лез Огр. Оно разворачивалось перед зрителем со всеми подробностями.
    Видна была речка, вдоль берегов которой, как рыбаки с короткими удочками, стояли японские журавли. Можно было увидеть лошадей Пржевальского, без отдыха скакавших вдоль своего загона, брыкающихся и подкидывающих в воздух осенние пламенные листья. Можно было подумать, что они находятся в родных монгольских степях.


    Вдалеке я увидел гориллу. Она поднялась на холм и принялась зачем-то махать огромной палкой.
    — А вот из-за Нила горилла идет, — сказал я. — Горилла идет, крокодила ведет.
    Помахав палкой, горилла спустилась с холма и исчезла в овраге.


    Как я узнал позже (уж так выходит, что все сразу узнать нельзя), так вот, позже я узнал, что на той лужайке, где я стоял, когда-то пил чай король Карл Стюарт. Тот самый, который подарил острову самый большой в Европе жезл.
    Пил, наверное, он чай и думал.
    — Чего они, там, в Лондоне бунтуют? Совсем с ума посходили? Сидели бы, чай пили.
    Лужайка была охвачена гранитным барьером и украшена узором из желтых фиалок.
    Дорога вправо вела на приусадебное хозяйство зоопарка. Дорога влево проходила под аркой, над которой торчал каменный крест. Крест будто бы намекал на то, что ходить по этой дороге небезопасно.
    И все-таки другого пути не было. Не на приусадебное же хозяйство идти!
    На всякий случай я плюнул три раза через левое плечо и двинул под арку.
    За аркой дорога понемногу пошла вверх и вдруг сразу встала дыбом. Казалось, по ней можно взойти на самые облака.
    Поднимаясь по дороге, мне пришлось так уклониться, что руки мои почти задевали мостовую, а булыжники проплывали невдалеке от лица.
    На самом пике стояла высокая клетка, которая как бы поднимала возвышенность еще выше.
    Три ее стены обтягивала сетка-рабица. Четвертая — гранитная, была утыкана какими-то полочками. На каждой полочке стояло по серпоклювому ибису. Они обстоятельно вертели клювами из стороны в сторону и были похожи на пограничников, которые наблюдают границу в кривые подзорные трубы:
    — Спокойно ли у нас на границе? Не нарушает ли ее кто-нибудь?
    Нет. Никто не нарушает.
    Мундиры ибисов были черными с военным зеленым отливом. Красные ноги напоминали лампасы. Фуражки ибисов также были из красной кожи.


    Вдруг один ибис хлопнул крыльями, как будто выстрелил из пистолета:
    — Тревога! Нарушитель прошел границу!
    Последовали еще выстрелы. Иногда они сливались в целые очереди, которые ибисы пускали сквозь сетку-рабицу.
    — Елки-моталки! — сказал я от страха и сиганул в кусты.
    Отстреливаясь из воображаемого автомата, на полусогнутых, я добежал до поворота и выглянул в чистое пространство:
    — Нет ли засады?
    Тыча в разные стороны автоматом, я добрался до пустой вроде бы вольеры со стеклянными стенами.
    Осторожно я заглянул за стекло. В вольере стояли суковатые ветви, а с потолка свисали березовые, словно бы, веники.
    К стеклу, огромному, словно магазинная витрина, была прилеплена табличка: «Алаотранский лемур».