Скачать fb2
Спрси у марки

Спрси у марки

Аннотация

    «Спроси у марки» — это девять увлекательных историй, каждая из которых открывает перед юным читателем новую грань коллекционирования. Продолжая разговор, начатый в книге «Ученик маркера», В. Свирский рассказывает об увлеченных людях, о той роли — доброй или злой, — которую может сыграть в жизни подростка взрослый человек. Автор не навязывает читателю свою точку зрения, не дает готовых ответов, он лишь приглашает его к раздумью.


Владимир Свирский СПРОСИ У МАРКИ

ОТ АВТОРА

    Поезд отошел поздно ночью. Пассажиров оказалось мало, и мне досталось целое купе. Состав был бесплацкартный, поэтому я забрался на верхнюю полку, положил под голову портфель и ладонь, укрылся плащом и вскоре заснул.
    Разбудил меня сердитый женский голос:
    — Не кричите, вы разбудите соседа!
    Я потер онемевшую руку, в которую тут же впились тысячи иголок, и с трудом приоткрыл глаза. Напротив меня на нижней полке сидели двое мужчин. Один — худощавый, пожилой подался вперед, и мне хорошо была видна его совершенно белая голова. Второй — лет тридцати, в очках с тонкой оправой, совсем не гармонировавшей с крупными чертами его лица, — сидел прямо, словно по команде «смирно!».
    — Что вы о них можете знать?! — Вопрос прозвучал гневно, с вызовом. Голос принадлежал той самой женщине, которая проявила обо мне такую трогательную заботу.
    Обладательницу этого голоса я не видел — она сидела внизу, под моей полкой.
    — Ну зачем вы так? — мягко произнес пожилой. Он подался еще сильнее вперед. — Как бы нам, действительно, соседа не разбудить!
    Я поспешил закрыть глаза и сразу же вновь погрузился в сон. Однако теперь погружение было неглубоким и прерывистым: я то и дело выныривал на поверхность, и до моего сознания доходили вначале отдельные фразы, а затем, по мере того, как сон улетучивался, — смысл ведущейся внизу беседы.
    … — Лучше меня это крапивное семя никто не знает! Потому что муж мой был филателист! Вам этого не понять! Нет, не понять! Как только детей от заразы уберегла, самой удивительно. Если б он водку хлестал, я бы радовалась! Пьяниц, говорят, лечат. А эти…
    … — Я сорок лет в школе, вся, можно сказать, жизнь среди ребятишек. Сколько мод за это время изменилось, сколько увлечений! А любовь к маркам все та же! Грешно, грешно нам от филателии отрекаться! Эдак, любезнейшая, каждое дело загадить можно. Очень даже просто. У нас вон в парке в шахматы на деньги играют. Нашлись артисты! Если следовать вашей логике, то надо и шахматы анафеме предать, не так ли?
    … — Мне под большим секретом рассказывали, будто наше правительство подарило американскому президенту Рузвельту какую-то марку, поэтому он был таким покладистым на всех переговорах. Сведения, сами понимаете, не для распространения, о таких вещах в газетах не писали…
    Это сказал тот, что в очках.
    «Ну и ну!» — подумал я. Марку Рузвельту, действительно, подарили, я даже знал какую. Но остальное…
    … — Двадцать лет с ним промучилась… Цветка ни разу не принес! «Ты, — говорит, — Клава, сама рассуди, одна роза — это же целая серия «День шахтера»! Через пять лет ей, знаешь, какая цена будет!» Так все на свои серии мерил: такси — «Олимпийские игры», куклу ребенку — «Метрополитен»! А сколько ж он людей обманывал! «Без этого, — говорит, — в нашем деле никак нельзя. Какой же мне смысл ее за рубль продавать, если я ее сам за такую цену купил? Да и не обман это вовсе — обычная коммерция!»
    — Тяжелый случай, ничего не скажешь! И все-таки нельзя по одному гнилому дереву о лесе судить. Нельзя! Думаете, мне гнилье не попадалось? Еще как попадалось! Вот послушайте. Был у меня ученик, давно, вскоре после войны. Очень марками увлекался, домой ко мне хаживал, старостой кружка мы его выбрали… Так вот, встретил я его в прошлом году. В Пятигорске. Он теперь там проживает. Собственный дом, «Волга». Узнал меня, чуть не целоваться полез! «Спасибо, — говорит, — за науку! Что бы я без марок был? Так, инженеришка, на одну б зарплату прозябал. А с марками я кум королю!» Он ведь не подозревал, что в душу мне наплевал! И все-таки я не стану вместе с мыльной пеной ребенка выплескивать, нет, не стану!
    … — Говорят, в Свердловске одного филателиста убили. На два миллиона марок взяли. Сами понимаете, это не для распространения, мне конфиденциально рассказали…
    … — Что вы все школой козыряете? Я ведь тоже учительницей была, знаю! Ну, скажите, какой толк, что вы в классе марку с портретом Пушкина покажете? Кто ее увидит? Да у любого учителя имеется несколько больших портретов! Или таблицу Менделеева! Неужели вы серьезно думаете, что ученики смогут хоть что-то разобрать? Игрушечки все это! Педагогика с черного хода, иначе и не назовешь!
    — А вы, любезнейшая, у детей спросите, какой ход черный и какой — парадный! Они вам объяснят! А по мне вот как: который им интересен — тот и парадный! Тогда душа участвует, понимаете? Вы тут насчет таблицы Менделеева иронизировали… Зачем же так упрощенно все представлять? Я вам сейчас еще об одном своем ученике расскажу. Ох, и тяжелый же был парень! Ничем его не прошибешь, ничем не удивишь, учитель для него — враг номер один, глаза равнодушные, стеклянные, а в них — одно единственное желание: не мешайте мне не думать! И вот такой ученик, хотите верьте, хотите — нет, написал незаданное сочинение! Нет, он не ошибся, он знал, что такого задания не было, и все-таки написал, потому что у него появилась потребность написать, он просто не мог не написать! А все из-за марки. Это удивительная история. Мало кому известно, что в самый разгар войны, в сорок четвертом, когда люди, казалось, и не помнили, что идет олимпийский год — до того ли было! — Олимпийские игры все-таки состоялись. И знаете где? В немецком концлагере. А провели их военнопленные. И даже марку олимпийскую выпустили. Не правда ли, — потрясающий душу факт? Вот я в классе о нем и рассказал. Рисунок той самой марки принес. Заглянули бы вы в тот миг в ребячьи глаза! Детские глаза — это, знаете, такой барометр… Да, так вот, через неделю подходит ко мне тот самый, для которого я — враг номер один, и протягивает тетрадку. Обыкновенную тетрадку — двенадцать листов в грязно-синей обложке. Я, грешным делом, сперва подумал: уж не подвох ли какой? Потом вижу — нет, не подвох. Со-чи-не-ние! Вы себе не представляете, какая у него оказалась богатая фантазия! Я ведь им никаких подробностей не рассказывал. Честно признаться, даже и не знал их, меня поразил сам факт как таковой. А он всем своим персонажам имена дал, описал, как олимпийский комитет выбирали, как флаг шили, как огонь добывали. И конечно же, — о самих играх: по каким видам спорта соревновались, какие результаты показали. Все, само собой, выдумал, но как, бесенок, выдумал! О марке — настоящий детектив! А награды?! Знаете, чем он наградил победителей тринадцатых, нигде официально не зарегистрированных Олимпийских игр? Никогда не догадаетесь! Немецкими мундирами для побега! Дальше — о том, как бежали, как гибли… Линию фронта у него только один перешел. Мы потом в классе два урока этот рассказ — да, да, именно рассказ! — обсуждали. А сочинитель с того случая резко в гору пошел. К старому он уже просто не мог вернуться. Понимаете?
    — Чего же не понять, — устало произнесла наша спутница. И тут же кинулась в атаку: — Вы, если хотите знать, тоже по одному дереву о лесе судите! Один-то пример всегда выискать можно. А у меня перед глазами муж мой стоит. Да его компаньоны… Иначе и назвать не могу, не друзьями же называть? Какие они друзья, если так и норовят облапошить друг друга! Книг ведь никаких не читают, в театр не ходят. Нет, вру, одну книгу читают, чтут, словно верующий — библию. Знаете, какую? Ка-та-лог! Ну что, скажите, в нем можно вычитать? Название, номер, цена… А им другой книги и не надо! Да что там говорить! Нет, не звать детишек в филателию, оберегать от нее — вот что требуется!
    — А есть марки совсем без зубцов, — вклинился в разговор тот, что в очках. — Больших денег стоят! Это, как вы понимаете, не для распространения.
    Я едва не фыркнул: уж очень смешным выглядело его стремление выдать себя за обладателя каких-то мифических секретов и особенно то, каким образом он оберегал их от рассекречивания.
    А спорящие вообще не обратили на него никакого внимания и продолжали отстаивать свою правоту.
    Эта случайная дорожная встреча и натолкнула меня на мысль рассказать несколько историй, так или иначе связанных с филателией.

«ВЕЛОСИПЕД» КОСТИ КРУТИКОВА

История первая, научная. Тем, кто считает, будто науками надо заниматься только в школе, советуем ее пропустить.
    Мне позвонили из ОНО — так называется учреждение, где для вас сочиняют контрольные работы, а для нас, писателей, — всевозможные нагрузки.
    — Выручайте!
    Оказалось, что срочно необходим председатель жюри выставки-семинара «Филателия в школе».
    — Вы единственный подходите по всем параметрам!
    Еще я узнал, что мой отказ грозит срывом важного мероприятия областного масштаба.
    Ну кому, скажите, хочется прослыть срывщиком?! Проклиная в душе свои параметры, которые вечно куда-нибудь подходят, я согласился.
    И ничуть не жалею. Потому что, придумай я тогда какую-нибудь отговорку, Костю Крутикова ни за что не допустили бы к участию в выставке и, конечно же, не было бы и этого рассказа.
    Вообще-то в том, что Крутикова все-таки допустили, заслуга не столько моя, сколько Жанны Анатольевны — нашей с Костей учительница литературы. Да-да, она и меня учила, и теперь, через двадцать лет, учит Крутикова. Правда, он еще не понимает, какое ему выпало счастье — быть учеником Жанны Анатольевны. А разве я в его годы понимал?
    Так вот, Костину экспозицию даже принимать не хотели. Ну что это, на самом деле, за экспозиция — всего один лист, а на нем — две марки, причем у одной — угол оторван! Члены выставочной комиссии оскорбились, говорят: куда только школа смотрит, надо отправить обратно и грозное письмо написать, чтоб другим неповадно было! По всем филателистическим законам они, конечно, правы, я бы и вступаться не стал, если бы не Жанна Анатольевна.
    О ней я могу рассказывать часами. Но вам скажу главное, вы меня поймете: пять-десять минут каждого урока она оставляла для вопросов. Мы могли спрашивать о чем угодно! Самое тяжкое для нее было, если вопросов не оказывалось. Тогда она говорила грустно, пряча глаза:
    — Еще сорок пять бесполезных минут. Нет, нет, вас я не виню, это я сама…
    Зато, когда из-за разбушевавшихся страстей мы не слышали звонка, наша Жанна Анатольевна готова была плясать от радости.
    — Этот час мы с вами прожили не даром! — гордо восклицала она. — Нет, не даром, что бы мне ни говорили!
    И уж совсем была счастлива, если вопросы начинал задавать кто-нибудь из закоренелых «молчальников». Многие ее уроки я до сих пор помню.
    И вот — телефонный звонок.
    Жанна Анатольевна» сразу берет быка за рога:
    — Им, видите ли, не нравится Костина экспозиция! Ты должен им доказать, что они перепутали цель и средства!
    Я понимаю, кого она имеет в виду, и робко пытаюсь объяснить, что существуют правила, которые нельзя нарушать, что законы выставки неумолимы…
    Но она перебивает меня:
    — Ваших марочных фифтей-мифтей я не знаю и, честно говоря, не очень хочу знать. Возможно, для взрослых эти правила и хороши. А для ребят — никуда не годятся! Очень плохие, совсем негодные правила! Ты меня понял? Нет, я чувствую, что ты меня не понял! Постараюсь объяснить популярнее. Помнишь первый вопрос, который ты мне задал? Тот самый, с которого началось становление твоей личности? Молчишь, забыл. Ну хорошо, а не помнишь ли свое первое сочинение? Именно сочинение, когда ты начал со-чи-нять, а не излагать чужие мысли. Тоже забыл? А жаль. Ведь твоя писательская биография началась именно с того сочинения, хотя оно никогда не было не только опубликовано, но и написано. И, как это ни странно, тоже связано с маркой.
    — «Тургенев»! — обрадовался я.
    — Ну, то-то же! Так вот, Костя Крутиков тоже начал сочинять! Костя Крутиков начал задавать вопросы! Так неужто заткнуть ему рот? Не дать выступить из-за каких-то дурацких законов? Ты этого хочешь?
    Я этого не хотел. Поэтому ответил:
    — Меня вы убедили. Но удастся ли нам убедить филателистическое общество?
    — Наконец-то! — радостно воскликнула она. — Рада, что не ошиблась в тебе.
    — Жанна Анатольевна, давайте четче оформим нашу позицию. Что вы имели в виду, когда говорили о цели и средствах?
    — Мысль простая: филателия не цель, а средство! Средство, при помощи которого можно научить Крутиковых задавать вопросы! Понял? А вырастут они филателистами или нет, меня совсем не интересует! Слышишь? Совсем не интересует! Бог с ней, с филателией, она свою задачу выполнит и после этого может уходить! Повторяю: филателия не цель, а средство!
    Я обещал Жанне Анатольевне сделать все, что в моих силах.
    Сил еле-еле хватило. Даже председательских. В чем только меня не обвиняли, каких только палок не ставили! В конце концов приняли соломоново решение: допустить ученика восьмого класса Константина Крутикова вне конкурса. То есть никаких мест, никаких дипломов и медалей! Хочет выставляться — пусть выставляется, хочет выступить — пожалуйста, только чтобы потом никаких претензий!
    С некоторой опаской я сообщил о достигнутом компромиссе Жанне Анатольевне. Но она отнеслась к моему сообщению спокойно:
    — Не в дипломах счастье. Спасибо тебе.

    Обычно медали и дипломы присуждаются до открытия выставки. Первые посетители уже видят на стендах таблички с указанием, какой награды удостоился автор.
    На этот раз решено было нарушить вековую традицию и оценивать не только ребячьи коллекции, но и знание представленного на выставку материала. А для того чтобы это знание показать, каждому давалось десять минут: хочешь — речь держи, хочешь — на голове стой, только докажи, что в теме ты разбираешься и марки не ради картинок собираешь. Называлось это — семинар.
    Предложение о такой форме оценки прошло с трудом, многие не скрывали своего раздражения и предрекали «революционерам» неминуемый провал.
    Семинар проводился в актовом зале Дворца пионеров. Только начались весенние каникулы, и народу собралось довольно много — примерно треть зала. Нашего «марочного» полку прибыло еще и потому, что в соседнем помещении не состоялось какое-то литературное мероприятие.
    Мы, жюри, разместились на сцене, с левой стороны. Перед самым началом ко мне подошла девочка лет семи. За собой она вела, а точнее сказать — тащила седеющего мужчину с грустными глазами.
    — Дяденька жюрь! — девочка дернула меня за рукав. — Скажите дедушке, что взрослым на марки тоже можно. Он меня взял на кружок, потому что мне дома не с кем, а ему выступать обязательно, он давно уже слово дал, а кружок не состоялся, теперь дедушка хочет домой, а я люблю марки, скажите ему, что взрослым тоже можно!
    Я глянул на мужчину. Его глаза молили меня покривить душой, помочь ему поскорее выбраться отсюда. Я уже собирался выполнить его просьбу, но девочка не позволила мне согрешить.
    — Дедушка, дедушка! — радостно закричала она. — Смотри: тут и мамы, и бабушки, я их знаю! Я же тебе говорила! Пойдем занимать места!
    Дедушка тяжело вздохнул и направился вслед за внучкой в середину зала.
    Участников семинара вызывали на сцену по алфавиту; сюда же двое рабочих в синих комбинезонах выносили тяжелые стенды с марочными листами.
    Первый выступающий с треском провалился. Его экспозиция — «Крылья Родины» — была, пожалуй, самой представительной: тридцать листов, на которых красовались такие редкости, как «Спасение челюскинцев», «10 лет Гражданской авиации СССР» и много других марок, вызвавших восхищение посетителей выставки. Не будь семинара, «Крылья» улетели бы домой с высшей наградой. А тут выяснилось, что, кроме названия да цены по различным каталогам, их владелец ничего не знает. В зале это сразу поняли. Ну и навалились. Секретарь едва успевал записывать вопросы:
    — На каком самолете Чкалов в Америку летал?
    — Назови создателей авиационных моторов!
    — Какая скорость у «ТУ-144»?
    — Какие самолеты высаживали папанинцев на Северный полюс?
    — На какую высоту поднялся стратостат «Осоавиахим-1»?
    — Кто совершил первый полет на реактивном самолете?
    Под натиском явно превосходящих знаний зала «Крылья» совершили вынужденную посадку. Вслед за ними белый флаг выкинули еще четверо участников: от выступлений отказались две «Фауны», «Морской транспорт» и «От Пушкина до Маяковского». Противники семинара не скрывали своей радости. «Мы вас предупреждали, — говорили их взгляды, — вы настояли на своем, ну что ж, жаловаться вам не на кого, пеняйте на себя, а мы поглядим, как вы будете выкручиваться».
    Но тут на сцену смело вышла «Лесная аптека» и заврачевала наши кровоточащие раны. Честно говоря, когда я знакомился с экспонатами, «Аптека» не произвела на меня особого впечатления. Да и не только на меня. Уж очень это выглядело однообразно: марка с изображением лекарственного растения и на ней название — по-латыни и по-русски. И так — все двадцать четыре листа!
    Однако стоило «Аптеке» заговорить, как марки ожили. За пятнадцать минут (никто и не заметил, что нарушен регламент) мы узнали о наших лекарственных кладовых, о болезнях, которые излечиваются без всякой химии, о том, сколько и каких растений собирается в нашей области и сколько погибает под снегом, так и не став целительным средством для тысяч больных!
    Когда «Лесная аптека» сошла со сцены, ее окружили взрослые — учителя, родители, работники Дворца, — увели, в фойе, где открылось что-то вроде консультационного пункта.
    Теперь улыбались сторонники семинара. Противники громко переговаривались между собой, выказывая полное равнодушие к происходящему.
    Вот в такой обстановке был вызван следующий участник — Константин Крутиков.
    Вслед за ним рабочие вынесли один единственный стенд и развели руками: все, мол, больше не ждите, не будет. В зале прошелестел смешок. Это и на самом деле выглядело смешно, словно в разгар соревнований штангистов на помост вынесли игрушечную штангу, весом не более одного килограмма. Из первых рядов раздались выкрики:
    — Да у него всего один лист!
    — А на листе всего две марки!
    — Ну, дает!
    Крутиков был бледен. Маленький, щуплый, с оттопыренными ушами, он совсем не походил на восьмиклассника. Но шум не смутил его, во всяком случае — не испугал. Он стоял, широко расставив ноги, словно моряк на палубе попавшего в девятибалльный шторм корабля. Взгляд его был устремлен в центр зала. Я проследил за этим взглядом и увидел Жанну Анатольевну. Она неотрывно смотрела на Костю. Правая рука ее была чуть приподнята, два пальца изображали латинское V — виктория, победа. А может, мне это только показалось.
    Когда объявили, что Крутиков выступает вне конкурса, шум начал стихать и наконец сменился любопытствующей тишиной: пусть говорит, глядишь, да выкинет какой-нибудь номер! Многих заинтриговало непонятное «вне конкурса».
    И Костя ринулся в эту тишину:
    — Да, всего две марки! К тому же — одна бракованная, у нее угол совсем оторван. Только для меня она дороже всех «Дирижаблей», потому что с нее все и началось. Я ее такую уже получил, сменял на серию искусства, знаете, ту, где «Александр Невский» и «Царевна-лебедь». Я знаю, многие думают: облапошили, макулатуру всучили! Думайте, что хотите, а мне, если марка нравится, я за нее ничего не пожалею. Порванная? Ну и что? Все равно видно и прочитать можно. Тут надпечатка! Знаете, какая? «СССР Ленинградскому пролетариату 23/IX 1924». Правда ведь, интересно узнать, что такое случилось в тот день, почему марку выпустили. А как узнать? Вы скажете: очень просто, поглядеть в каталоге, в нем о всех марках все написано. Сейчас и я это знаю. А когда ко мне эта марка попала, я про каталог и слыхом не слыхал. И филателиста настоящего не знал. У кого ни спрошу — все плечами пожимают. Может, если б я марку показал, так догадались бы, а то я так спрашивал: «Вы не знаете, какое важное событие произошло в Ленинграде двадцать третьего сентября тысяча девятьсот двадцать четвертого года?» Попробуй, ответь!
    Каталог мне только в прошлом году попался. Вспомнил я про ту марку, заглянул в двадцать четвертый год и сразу же увидал: «В помощь населению Ленинграда, пострадавшему от наводнения». Вот, оказывается, откуда надпечатка на моей марке! Думаете, теперь все? Совсем нет! Только начало. Я тогда про ленинградское наводнение ничего не знал. Полез в одну книгу, в другую. И сразу же — бац! — потрясная новость! Для меня, конечно; для других совсем не новость. Оказывается, за сто лет до того наводнения город тоже заливало. Да еще как! С жертвами, разрушениями. Не знаю, как вас, а меня эти сто лет — ни меньше ни больше, а точно сто — просто ошарашили! Снова стал читать… Энциклопедии, воспоминания разные в журналах… Понравилось мне самому выискивать, сравнивать… Я раньше примечания редко когда читал, особенно если надо в конец книги лезть, а теперь интересно стало, даже интереснее, чем про шпионов. Многие ребята думают, что это как уроки. Как бы не так! Уроки всегда хочется поскорее спихнуть, а тут и времени не замечаешь. Я даже вопросы учителям стал задавать. Не все, само собой, это любят. Есть такие, которые говорят: «Вырастешь — узнаешь!» или что-нибудь в том же роде, а Жанна Анатольевна говорит: «Наоборот надо! Узнаешь — тогда и вырастешь!» А еще она говорит, что человек образовался из обезьяны, когда начал задавать вопросы.
    Костя перевел дыхание и, прислушавшись к тишине в зале, продолжал:
    — Вы не думайте, что это к делу не относится, тут все относится! Жанна Анатольевна мне «Медного всадника» посоветовала. В нем, говорит, наводнение, то самое, которое в прошлом веке, — действующее лицо. Если чего не поймешь — не огорчайся, об этой поэме и ученые больше ста лет споры ведут. Ну, стал я читать. Первый раз прочитал, почти ничего не понял. То есть отдельные части понял, про Петра, про Петербург, а вот при чем там Евгений — это бедный чиновник, он из-за наводнения все потерял, вообще-то у него почти ничего и не было… Но он мечтал жениться на девушке Параше, только она тоже погибла, а он от всего этого сошел с ума и начал грозить памятнику Петру I… Вот по отдельности вроде бы все ясно, а в одно никак не соединяется! Стал второй раз читать, третий. Ни с места! Так бы, наверно, и бросил, если бы случайно не увидел у приятеля марку, на которой они все вместе: и Пушкин, и памятник Петру, и этот самый Евгений, маленький, правда, но через лупу хорошо видно. Это и есть мой второй экспонат. — Крутиков вновь кивнул на стенд, где сиротливо жались друг к другу две марки. — У приятеля каталог оказался. Стали мы листать, и вот что мне в глаза бросилось: почти на всех марках, которые декабристам посвящены, обязательно памятник Петру. Вот они у меня воедино и связались! Понятно?
    — Не-е-е-т! — хором ответил зал и засмеялся. Но не злобно, не ехидно, а весело, по-хорошему засмеялся.
    — Не дрейфь, Крутик! — выкрикнул высокий мальчишеский голос.
    Жанна Анатольевна делала Косте какие-то странные знаки: показывала десять пальцев, а потом еще два. Смысл этой сигнализации я понял позже, а Крутиков, видно, сразу, потому что радостно кивнул учительнице и, не ожидая наступления полной тишины, продолжал:
    — Ну как же вы не понимаете?! Ведь Пушкин в своей поэме о декабристах писал! Вернее, думал! Открыто бы никто не пропустил, о декабристах тогда нельзя было писать! Вот послушайте, почему я так думаю. Только…
    Костя повернулся к жюри:
    — Извините, могу я всем вопрос задать? Пусть, кто хочет, ответит!
    — И нам тоже? — улыбнулся я.
    — Конечно!
    — Тогда спрашивай!
    — Спасибо! Я спрашиваю всех, кто читал поэму «Медный всадник»: когда Евгений погрозил памятнику Петру I — «кумиру на бронзовом коне»? Когда он взбунтовался?
    Нельзя сказать, что ответы посыпались градом. Вызов Крутикова приняли только двое:
    — Сошел с ума и погрозил!
    — Еще буря не утихла!
    Я не удержался и тоже ответил:
    — Осенью восемьсот двадцать четвертого года. Уточнить можно по дате наводнения!
    — А вот и нет! — радуясь тому, что ему ответили именно так, как он и предполагал, отозвался Костя. — Вы ошиблись на целый год. На двенадцать месяцев! Год прошел, понимаете? Вот послушайте, я буду читать.
    Крутиков достал из кармана тетрадочку, но заглядывать в нее не стал, прочитал наизусть. Он и потом цитировал поэму по памяти.
    — «Прошла неделя, месяц — он к себе домой не возвращался». Вы поняли? Наводнение уже кончилось. Буря утихла, вода сошла, а Евгению некуда податься. Вот он и бродит. Наводнение тогда было в ноябре. Прибавим один месяц. Значит, уже декабрь наступил, зима.
    «Яйца курицу учат! — подумал я. — Вот ведь как бывает: хрестоматийная вещь, всяк уверен, будто знает ее, а полностью читал давно, может, еще в детстве, хватая верхушки… Ну, конечно же, он прав!»
    А Костя строил свое доказательство:
    — Слушайте, что было дальше! Тут просто по месяцам и неделям проследить можно. Вот:
«… Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани, питался
В окошко поданным куском,
Одежда ветхая на нем рвалась и тлела…»

    А вот и указание на время года:
«… Дни лета
Клонились к осени. Дышал
Ненастный ветер…»

    Чувствуете? Уже наступил новый, восемьсот двадцать пятый год, весна и лето тоже прошли, уже снова осень! Год прошел! Разве я не прав? И вот опять разыгралась непогода, почти так же, как в прошлом году. Ну, не совсем так, но все же. Вот тут-то Евгений и вспомнил прошлогоднее наводнение! И взбунтовался! Осенью восемьсот двадцать пятого года. Двадцать пятого! Понимаете? А ведь в том же году, может, через несколько дней, на том же самом месте начнется другой бунт! Около того же самого памятника! И декабристы тоже пригрозят царю, только не статуе, а живому. Вот так у меня все сцепилось… Если кто думает, что я не сам, что где-то вычитал, пусть думает, мне все равно… Я бы и выступать не стал, да Жанна Анатольевна попросила. А премии мне никакой не надо, я понимаю, за две марки разве можно место давать?
    — Можно! — неожиданно ответил ему голос из зала. — Даже нужно! Просто нельзя не давать, это будет вопиющая несправедливость! Да, да — вопиющая!
    Через несколько секунд на сцену вышел тот самый мужчина, которого подводила ко мне девочка, назвавшая меня жюрем.
    Он решительно потряс руку вконец растерявшегося Крутикова.
    — Благодарю, благодарю вас, коллега! И по-здрав-ляю! Отличное сообщение вы сделали! Пре-вос-ходное! Это говорит вам старый пушкинист, доктор наук! И пусть вас, коллега, не огорчает тот факт, что на элемент… Ну, скажем так: растянутости «Всадника» во времени ученые и до вас обратили внимание. Это не имеет существенного значения! Вы самостоятельно мыслите! Я не знаю, присутствует ли здесь уважаемая Жанна Анатольевна, о которой вы упоминали, но все равно, прошу вас, передайте ей спасибо, огромное спасибо! Предвижу, что кое-кто посмеется: подумаешь, велосипед изобрел! Да, велосипед, верно! Только многие ли способны на это, — вот в чем вопрос! Многие ли способны самостоятельно вновь изобрести велосипед?!
    Он повернулся к нашему столу. В его глазах не было и тени прежней печали. Сейчас они лукаво улыбались.
    — Ну-с, как же будем решать? В затруднительное положение поставил вас коллега Крутиков! Весьма! Но я вам помогу. Если, конечно, уважаемое жюри не возражает.
    «Уважаемое жюри» не возражало. Ученый вновь обратился к залу:
    — Я должен был сегодня выступать с лекцией о Пушкине. Однако по не зависящим от меня обстоятельствам, которые я теперь благословляю, лекция не состоялась. Я хотел показать ребятам свою реликвию — пушкинскую медаль, отчеканенную в честь столетия со дня рождения Александра Сергеевича. Вот она!
    Он высоко поднял над головой отдающий медным блеском металлический кружок, потом протянул его Косте.

    — Держите, коллега! Вы ее заслужили! И не вздумайте отказываться! Все честно: вы выступали вне конкурса, и награда тоже вне конкурса! Так-то!
    Он вложил в Костину ладонь медаль и снова обратился к жюри:
    — С моей стороны было бы нечестным умолчать… До сегодняшнего дня я считал филателию пустой забавой. Даже не пустой. Пустой — это слишком мягко. Я считал ее вредной забавой, а ссылки на Рузвельта, Павлова и других уважаемых людей — рекламными трюками. Да, считал! Но теперь не считаю!
    — А я тебе что говорила, дедушка? — раздался уже знакомый мне голос из зала. — Вот никогда ты сразу не слушаешься!

УСТНОЕ СОЧИНЕНИЕ

История вторая, воспитательная.
    Помните, Жанна Анатольевна упомянула по телефону о моем первом настоящем сочинении? Сейчас я вам о нем расскажу.
    Сначала мы приняли Жанну Анатольевну за очередную невесту Валентина Валентиновича. Может, это были не невесты, а просто знакомые, перед которыми наш Валя-Валентина красовался, но у нас в классе так повелось: невесты и невесты.
    Никогда — ни до, ни после — я не встречал такого самовлюбленного учителя. Неинтересных уроков у него не было, просто не могло быть — он бы этого не пережил! Ему требовалось постоянное поклонение. Без посторонних Валя-Валентина сникал, нашего внимания ему явно не хватало. Но стоило появиться директору, завучу или еще кому, как он преображался. Кого только ни приводил он к нам в класс: и приятелей, и родственников, и других учителей.
    Вначале мы боготворили нашего литератора, гордились таким классным руководителем, однако постепенно любовь линяла и в конце концов сошла на нет, сменилась отчужденностью и взаимной неприязнью. А все оттого, что мы поняли: не для нас он старается — для себя! Главное ему — себя показать, он притворяется, будто мы ему интересны! Как заметили? Да разве такое скроешь? Сейчас, став взрослым, я понял, что учитель вообще не может притвориться. Не притворяться, а именно притвориться! Он всегда распахнут настежь. От своих учеников себя не спрячешь. Директору, инспектору можно «втереть очки», а ученикам — никогда! От них ничего не скроешь: ни доброты, ни злости, ни глупости, ни интеллигентности. И пошлости не скрыть. А самовлюбленности тем более! Так вот, Валя-Валентина нас не любил. Леня Малышев, мой сосед по парте, однажды его улыбку разъял, здорово получилось! Как разъял? Очень просто: отдельно нарисовал глаза и отдельно губы. Губы улыбаются, а глаза — стеклянные. Если не знаешь, ни за что не поверишь, что и глаза, и губы одному лицу принадлежат.
    В общем, стала проявляться между нами, как теперь говорят, несовместимость, начали мы, семиклассники, разные фортели выкидывать: то с урока «смоемся», то в присутствии очередных гостей дурачками прикинемся. А он в ответ все сильнее ожесточался.
    Как раз в разгар этой холодной войны и появилась у нас впервые Жанна Анатольевна. Лёни в школе не было, вот она и села рядом со мной. Оказалось — не невеста, а практикантка, студентка пединститута, об этом Валя-Валентина сам сообщил. К нам и раньше практиканты приходили, но те обычно сразу свои тетрадочки доставали и лист на две части делили, я сам видел, в одной части знак плюс, а в другой — минус. И весь урок строчили!
    А у этой — ничего: ни бумаги, ни карандаша, подперла кулачками голову и сидит, только глазами во все стороны зыркает. А в глазах — любопытство и страх. Но любопытства гораздо больше.
    Нашему классному такое поведение ее, видно, не понравилось. Подошел он к ней и тихо говорит:
    — Я вам могу дать бумагу и ручку.
    Она вскочила, словно ученица, глазами захлопала и отвечает:
    — Нет, спасибо… не надо… я так.
    — Да вы сидите, сидите! — он тоже растерялся. — Как знаете.
    И стал читать наизусть стихотворение в прозе Ивана Сергеевича Тургенева «Русский язык».
    Я и раньше слышал, что бывают стихи в прозе, но представить их себе никак не мог, как не мог представить сухую воду или, скажем, холодный огонь. Стихи — это когда стихи, а проза — это когда проза! Но вот Валя-Валентина прочитал «Русский язык», и я понял, что ошибался.
    — Как хорошо! — прошептала моя соседка. — Верно?
    Я улыбнулся ей в ответ. В этот момент я готов был простить нашему учителю даже его самовлюбленность и величайшее равнодушие к нам.
    Он понимал, что добился успеха. Но ему хотелось большего. Получалось так, будто Валя-Валентина делил триумф с автором, а делить он не желал. Даже с Иваном Сергеевичем Тургеневым. И начался один из тех уроков, когда мы начисто исключались из игры, когда мы требовались ему лишь как темный фон, на котором ярче сияет его гениальность. Он обращался только к практикантке, сыпал незнакомыми именами, издевался над нашим невежеством, всем своим видом говоря: «Вот в каком болоте мне приходится прозябать!»
    Я чувствовал, как во мне закипает раздражение, как ищет оно выхода. И выход нашелся.
    Я забыл сказать, что наш классный был филателистом. Он не просто показывал нам свои марки, как некоторые учителя: «Вот тигр, а вот пантера», как будто мы тигров никогда не видели. Нет, он обязательно придумывал что-нибудь интересное: то конкурс на лучшую пушкинскую марку, не из тех, которые уже есть, а какие бы мы сами предложили выпустить, то просил найти ошибки в рисунках или в тексте.
    Так было и на сей раз. Валя-Валентина показал через эпидиаскоп марку с портретом Тургенева и сказал:
    — Обратите внимание на текст, в нем есть непростительная ошибка… Найдите ее.
    И, ехидно улыбнувшись, добавил:
    — Думаю, это задание вам под силу. Чтобы его выполнить, не надо иметь много серого вещества!
    Недостатком серого вещества он попрекал нас неоднократно.
    Ошибку в тексте на марке видели все: в цитате из стихотворения в прозе «Русский язык» вместо «правдивый» было напечатано «справедливый».
    Но мы молчали.
    Он понял, что это — акт сопротивления, однако остановиться уже не мог.
    — Кажется, я переоценил ваши возможности. К вашему сведению: мой знакомый второклассник с заданием справился в три минуты.
    Я покосился на соседку. Она сидела, опустив глаза в парту.
    И тут я не выдержал. У меня не было четкого плана, так, мелькнула мысль — и все. Но она не просто мелькнула, а заставила меня выкрикнуть:
    — А вы сами не знаете, почему получилась эта ошибка! Не знаете!
    — Подобные ошибки — результат невнимательности или, что еще хуже — некомпетентности! — твердо произнес учитель. — Возможно, у тебя имеется другая точка зрения на данный вопрос? Изложи нам ее, мы с удовольствием тебя выслушаем.
    Он улыбнулся одними губами.
    — Есть! — выкрикнул я и вскочил.
    — Да ты сиди, сиди, — разрешил Валя-Валентина. Мне даже показалось, что он рад моему вызову, который разрушал возникшую неловкость и давал ему возможность еще раз доказать свое превосходство. — Мы тебя слушаем.

    У меня была заготовлена только первая фраза:
    — Марку выпустили в сорок третьем году!
    — Гениально! — иронически восхитился он. — Мы уже можем прочитать самостоятельно текст! Здесь действительно написано, что марка издана в сорок третьем. Если еще немного напрячь свои умственные способности, то можно сделать величайшее открытие: марка выпущена в связи со стодвадцатипятилетием великого писателя. Но скажите нам, уважаемый исследователь, какое отношение это имеет к теме нашего разговора? Если мне не изменяет память, речь шла об ошибке, которую вы, как мне кажется, все-таки заметили?
    — Ошибка получилась не потому, что она не знала Тургенева, — сказал я. — Она его отлично знала, не хуже вас, и это стихотворение наизусть знала, только ей не до этого было!
    — О ком ты говоришь? — Валя-Валентина смотрел на меня, как на помешанного.
    Примерно так же смотрели на меня ребята, обернувшись на своих партах. Лишь один человек видел во мне нормального, и этим человеком была моя соседка, практикантка. Я только на миг встретился с ее глазами, но и этого мига было достаточно, чтобы почувствовать: она меня понимает, она знает, о чем я хочу сказать, и желает мне успеха!
    — Я говорю о Елене Петровне…
    И замолчал. Случилось невероятное: я не мог назвать ни одной фамилии! Имя и отчество сорвалось у меня машинально: Еленой Петровной звали мою мать. Теперь надо было выдумать фамилию. Любую! Ну чего, кажется, легче! Каждый выпалит хоть сто фамилий без передышки. А я не мог. Ни одной! И тут раздался спокойный голос моей соседки. Она не шептала, нет, а сказала громко, так что все слышали:
    — Ты не волнуйся. Ее фамилия Колесникова. Елена Петровна Колесникова.
    Вот когда меня прорвало.
    Я видел, что Валя-Валентина ошеломлен, и, чтобы не дать ему опомниться, а тем более начать задавать вопросы, я заговорил быстро-быстро, не успевая обдумать, что говорю:
    — Это случилось в январе 1943 года, да-да, 24 января сорок третьего. Тогда шла Великая Отечественная война. За ошибки на марках отвечала Елена Петровна Колесникова. Она уже была старенькая. В то утро она первым делом пошла посмотреть, нет ли в почтовом ящике писем. Она каждый день по пять раз в ящик заглядывала, потому что у нее на фронте был сын, звали его Сашей, да, Саша Колесников, он минер был, то есть сапер, мины ставил и разминировал, а сапер, сами знаете, ошибается только раз в жизни. Он совсем еще молодой был, они всем классом, как десятый закончили, на фронт записались.
    Тут я перевел дыхание. Мне надо было собраться с мыслями, чтобы продолжать выдумывать дальше. Образовалась пауза, которой, я это видел, уже хотел воспользоваться Валя-Валентина. Он, кажется, начал понимать что к чему. Уже рот открыл, но его опередила моя соседка:
    — Ты забыл сказать, что Саша Колесников и его товарищи даже последнего экзамена не успели сдать, им по четвертным зачли. И аттестатов своих они не видели… А воевал он как раз в тургеневских местах, на Орловщине, помнишь, он еще об этом Елене Петровне писал? И стихотворение «Русский язык» цитировал и тоже в одном месте ошибся.
    Ее слова, тон, которым они были произнесены, обезоружили классного, а мне не только дали передышку, но и подсказали следующие пункты плана моего, да, пожалуй, уже не только моего, а нашего с ней сочинения.
    — Да, да! — радостно подхватил я брошенный мне круг. — Они физику сдать не успели.
    С физикой у меня были нелады, потому я ее и назвал.
    — Воевал он недалеко от того места, где Тургенев родился, он еще разминировал там фугасы, которые фашисты закладывали. И в письме к матери писал как раз про это стихотворение, про «Русский язык» и как раз ту же ошибку сделал, что на этой марке, вместо «правдивый» написал «справедливый», у него книжки с собой не было, он по памяти писал. Подумаешь, «правдивый», «справедливый», какая разница, по-моему, «справедливый» даже лучше. Но это письмо он давно писал, как только на фронт попал, а потом долго от него писем не приходило. И вот двадцать четвертого января она, то есть мама его, открыла ящик и увидела письмо, только незнакомым почерком написанное. В общем, не буду об этом много говорить, в письме сообщалось, что Александр Колесников погиб смертью храбрых, ну и так далее, все, что в таких письмах пишут. Села она прямо в коридоре на сундук и даже плакать не может. Сидит, качается и прямо перед собой смотрит. И ничего не видит. А потом встала и на работу пошла, тогда никого по таким письмам не освобождали, да и работать надо было за троих, сами понимаете!
    Пришла она в контору, ну туда, где марки делаются, а там как раз этот «Тургенев». Смотрит она на марку, а у самой в глазах туман, губы дрожат, только одно повторяют: «Ты один мне поддержка и опора», «Ты один мне поддержка и опора». Потом все-таки пересилила себя, стала читать. А в голове — строчки из письма сына, те самые, где он перепутал «правдивый» и «справедливый». На марке-то правильно было вначале написано, а она взяла и исправила на неправильно, не нарочно, конечно, а просто она к этому «справедливый» привыкла и не сомневалась, что так и надо! Вот откуда та ошибка взялась, хотите верьте, хотите нет!
    — А сын ее правда погиб? — спросил кто-то из девочек. — Я читала, что про многих думали, будто погибли, а они потом нашлись живые — в партизанах или в плену.
    Мне тоже очень хотелось, чтобы мой Саша Колесников не погибал, к тому же казалось, что сделать это совсем не сложно, только придумать поинтереснее, как именно он спасся. Однако за меня ответила Жанна Анатольевна.
    — Погиб! — жестко сказала она.
    В классе установилась тишина. Только слышалось прерывистое посапывание перегревшегося эпидиаскопа.
    Учитель выключил его, и в ту же секунду зазвенел звонок. Никто не вскочил, не бросился к дверям, даже не заговорил. Все смотрели на классного, ждали от него каких-то слов, а каких — сами не знали.
    Но не дождались. Он резко повернулся и вышел из класса. Даже журнал оставил.
    Сейчас я понимаю, каких душевных усилий стоило ему дотянуть в нашей школе до конца учебного года. Он все-таки дотянул.
    А первого сентября к нам пришла Жанна Анатольевна. Навсегда.
    Потом мы узнали, что Валя-Валентина защитил диссертацию и успешно работает в каком-то учреждении с очень длинным названием.

МАРКА ВЕКА

История третья, детективная, рассказанная Славой Бедриковым.
    Зовут меня Слава Бедриков. Мне 14 лет. Марки серьезно я начал собирать совсем недавно, год назад, после «Текстильщика». Раньше тоже собирал, только без системы, все, что попадалось. А в «Текстильщике» — это пионерский лагерь — такая история произошла. Я вообще лагерей не люблю, езжу потому, что родители просят, им ведь тоже отдохнуть надо, а девать меня некуда, у нас обе бабушки городские.
    Что вам сказать о «Текстильщике»? Лагерь как лагерь, не хуже, не лучше других. Все бы ничего, если бы не Леха Оспищев. Подмял он нас сразу. Точно как в том примере, который в учебнике по русскому языку на какое-то правило приводится: «Мужик и охнуть не успел, как на него медведь насел».
    Был Оспищев старше всех на два года, его и принимать не хотели, но потом все-таки приняли. В строю он стоял правофланговым. И рассуждал по-взрослому. Только всегда у него выходило, будто все кругом подлецы и жулики. Когда в первый день Игорь Савченко сказал, что кормят в лагере знатно, Леха иронически бросил:
    — Дите… Это поначалу, для затравки. Поглядишь, как они через неделю кошелки с нашими продуктами таскать станут! Ты думаешь, чего они сюда работать идут? Все жулики! И повара, и вожатики!
    — Вожатикам-то что красть? — удивился я.
    Леха только руками развел от моей недогадливости:
    — Эх-ма, куда это я попал? Детский сад да и только! Начальник объявлял, что будут экскурсии в город?
    — Объявлял. Ну и что?
    — А то, что повезут нас в электричке. Билет в один конец — двадцать пять копеюшечек. Туда и обратно — пятьдесят, полрубля! А нас тридцать гавриков. Сосчитай, сколько это получается? Пятнадцать рэ! Потом еще в театр повезут, в зоопарк. И все по пятнадцать! Вот тебе и вечерок в ресторане.
    — А билеты?
    — Ты что — притворяешься? — накинулся на меня Оспищев. — Да не берут они никаких билетов. Кто у пионеров проверять станет! А если и спросят, то билеты у старшего, а он в другом вагоне! Теперь понял?
    И так всегда: о ком ни заговорит, обязательно испачкает.
    Удивительный был у него нюх, как бы это сказать, на несчастья, что ли… Через пару дней он уже знал, что Стасик Стрижак боится темноты, Валера Лупиков, впервые приехавший в лагерь, скучает по матери, а отец Игоря Савченко отбывает пятнадцать суток за хулиганство.
    Непокорных Оспищев бил. Делал он это мастерски: и больно, и никаких следов. «Анатомию, — говорит, — знать надо!»
    Самое гадкое, что мы поверили, будто Лешке все дозволено, даже не задумывались, кто ему дал право командовать, не сомневались в справедливости его поступков.
    Вы спросите, причем здесь марки? А при том, что он оказался филателистом!
    Как-то вечером, когда время отбоя уже подошло, а спать еще совсем не хотелось, Оспищев вытащил из тумбочки кляссер. Это альбом такой, только в нем марки не клеятся, а закладываются за целлофановые полосочки.
    Мы сгрудились около Лешкиной койки. Таких кляссеров никто из нас сроду не видал: листы в нем держались пружиной, вмонтированной в твердые, словно стальные обложки. Стоило их отогнуть, и пожалуйста — вынимай любой лист. Или вставляй.
    Но кляссер — это еще не все. Ребята даже рты пооткрывали, когда увидали хранящиеся в нем марки.
    Однако больше всего нас поразили не кляссер и не марки. В конце концов, кляссер с марками мог подарить ему богатый дядюшка. А вот знания! Их не купишь и не подаришь. Когда мы заспорили про «Павильон Украинской ССР» — какого года эта марка, Лешка усмехнулся:
    — Пятьдесят пятый! Эх вы, филотелята!
    Кто-то стал размышлять вслух:
    — «Украина» и в сороковом была, и в пятьдесят пятом. На одной — крупно, только вход, на другой — издали. Вот только не помню, на какой как…
    — А мне наплевать на твои входы-выходы, понял! Запомните, детки, пятьдесят пятый год — номиналы все насквозь по сорок коп, пятьдесят шестой — по рубчику, а сороковой понакручено: первая марка — десять копеек, вторая — пятнадцать, потом тринадцать штук по тридцать, предпоследняя — полтинник, а конец — шестьдесят. Хотите проверяйте, хотите — нет! У меня, как у Кио, — без промашки!
    Он достал из-под подушки каталог и протянул Стасику Стрижаку. Все сошлось — Леха не сделал ни одной ошибочки!
    Теперь уже на него смотрели с восхищением даже те, кто никогда марок не собирал.
    И вот тут-то в палате появился новенький. Его привел Борис — наш вожатый.
    — Принимайте Юраню Юрасова! Он болел, поэтому запоздал… И чтобы через полчаса все спали!
    Борис, конечно, мог разогнать всех, приказать, чтоб мы заснули немедленно, но он был умный вожатый, потому не стал отдавать невыполнимых приказов.
    В другое время приход новенького стал бы событием, а тут все были так увлечены, что на него никто не обратил внимания.
    Лешка в это время демонстрировал свою марку из серии «Челюскинцы»:
    — У меня только одна — Валерий Водопьянов. И та — гашеная. Чистая — двадцать восемь рубчиков, гашеная — двенадцать!
    Вот тут-то новенький и подал голос:
    — Ты перепутал. Водопьянова зовут Михаил, Валерий — это Чкалов. Чкалов совершил первый полет через Северный полюс в Америку с Беляковым и Байдуковым, а Водопьянов спасал челюскинцев в тридцать четвертом и высаживал папанинцев на льдину в тридцать седьмом.
    Откровенно говоря, я тоже знал, что Лешка ошибся, но делать ему замечание…
    И тут догадался: ведь новенький не знает Леху Оспищева, не знает, чем ему грозит это незнание!
    — Это же Леха! — шепнул я.
    — Ну и. что? — удивился он. — А я — Юра. Можно и Юраня.
    Все с недоумением уставились на него. Парень как парень, ничего особенного: рост средний, весовая категория обычная, лицо круглое, волосы светлые, чуть рыжеватые. Что еще сказать? Улыбка у него была какая-то особенная — солнечная. Вот вроде бы человек говорит: я к вам иду с добром, все, что у меня есть, ваше, я вас всех уважаю и верю вам, верьте же и вы мне!
    Может быть, эта улыбка и Лешку обезоружила. Во всяком случае он даже не закричал, милостливо согласился:
    — Пусть Михаил. Не в том счастье! Все едино — за «чистого» двадцать восемь!
    Из кляссера выпала марка и залетела под соседнюю кровать. Несколько человек, стукаясь головами, бросились ее поднимать. Нашел марку Валера Лупиков.
    — Возьми себе! — небрежно сказал ему Лешка. — Ерунда, гашеный «Бернс», двадцать копеек по каталогу. Есть еще один, с надпечаткой, так это да! И надпечатка-то всего ничего: две даты и черточка между ними, а цена ого-го! Бери, бери, помни Лехину доброту.
    Прояви такую щедрость кто-нибудь другой, никто и не заметил бы, подумаешь, двадцатикопеечную марку подарил! А вот Лешке Оспищеву и двадцать копеек в заслугу засчитывались.
    Лешка щелкнул Валерку по носу — была у него такая манера свое расположение показывать. Но, вероятно, не совсем рассчитал силу щелчка, потому что на глазах Лупикова показались слезы. Он жалко улыбался. Вот эта улыбка и подхлестнула меня задать Лешке вопрос, на который, я в этом не сомневался, он не сможет ответить. До «Валерия Водопьянова» у меня бы и мысли такой не появилось, а тут само выскочило:
    — Кто такой Бернс? — спросил я. — И почему надпечатка? Какие там даты?
    Ему очень хотелось врезать мне, я видел, как он изучает мою «анатомию». Но он не врезал, решил дать мне другой урок:
    — Дите, ну дите! Скажи нам, деточка, оттого, что ты про эти даты знать будешь, у тебя «Жигуль» появится? Горсовет твоему папочке дачу подарит? Молчишь? Ну, то-то же! В марке, главное — цена! А цена зависит от тиража, зубцовки, бумаги. А что там на ней нарисовано — ерунда, это для маленьких детишек!
    И тут снова всех удивил новенький. Он, видимо, не оценил Лешкиной к нему снисходительности.
    — Как ты можешь так рассуждать! — возмутился он; — Ребята, да не слушайте вы! Бернс — это великий шотландский поэт. Надпечатку на марке сделали к двухсотлетию со дня его рождения, в пятьдесят девятом году. Хотите, я вам стихи его почитаю?
    И, не дожидаясь ответа, пошел шпарить наизусть — про честную бедность, про Джона Ячменное Зерно…
    Вначале нам за новенького неловко стало, стыдно, что ли… Подумаешь, артист выискался! Думаю, поэтому Лешка и не прекратил концерт: пусть, мол, Юраня сам себя топит! А вот тот момент, когда его слушать стали, — упустил.
    В палату заглянул Борис, наверное, испугался наступившей тишины. Послушал немного и прикрыл дверь.
— «Нет, у него не лживый взгляд,
Его глаза не лгут…
Они правдиво говорят,
Что их владелец — плут!» —

    прочитал Юраня.
    Вот когда Лешка спохватился!
    — Катись ты со своими стишатами знаешь куда? — заорал он. — Мне они в школе плешь проели! Профессор нашелся, академик! А вы тоже — уши развесили! Дай ему волю, он сейчас нас за парты посадит, дневнички потребует! Пшел вон с моей территории! Кто по школе соскучился, катите с ним! А кого марки интересуют, тем я такую лапочку покажу — закачаетесь!
    Юраня поглядел на нас. Мы опустили головы и не двинулись с места. Нет, не потому, что нам так уж хотелось посмотреть Лешкину лапочку. Мы просто еще не могли побороть страх!
    — Ладно, ребята, — сказал Юраня. — Я потом доскажу.
    И направился к своей койке.
    — То-то же! — крикнул ему вслед Оспищев. — А теперь глядите!
    Он извлек из своего кляссера целлофановый квадратик, осторожно взял его пинцетом и высоко поднял над головой. В целлофане лежала марка с портретом композитора Чайковского.
    Вначале я не увидел в ней ничего необычного, марка как марка, таких даже у меня две штуки имелось, одна для обмена. Но в следующий миг усомнился: что-то в этом «Чайковском» было не так.
    — Эх вы, филики! — захохотал, глядя на наши наморщенные лбы, Лешка. — Это же марка века! Беззубцовый «Чайковский»! Беззубцовый! Не пятьдесят восьмого года, о том все знают, а шестьдесят шестого! Самый главный раритет на всем свете! Шурупите: беззубцовый!
    Мне казалось, что Лешка специально так кричит, чтобы Юраня тоже слышал.
    — А чем без зубцов лучше? — робко спросил кто-то. — С зубцами красивее.
    — Красивее? Я же говорил, детский сад да и только! Тебе бы фантики собирать или открытки с актрисками, они там, страсть, какие красивые! У марки, детки, красота в другом. Резанные, ну, беззубцовые, их всегда к спеху выпускают, небольшую партию, когда некогда перфорировать, дырочки прокалывать… А раз их немного выпустили, то что? Ну? Думайте, детки, думайте! Дешевле или дороже такие марки? Верно, дороже! А теперь смотрите на эту лапочку! Внукам своим рассказывать будете: «Я видел беззубцового «Чайковского» шестьдесят шестого года!..» Этой марки даже в каталогах нет, история похлеще, чем в заграничных детективах! В каталогах — только с зубцами. А у меня — без! Таких марок, знаете, сколько осталось на всей земле? Шесть штучек! Одна у какого-то царя, не то в Африке, не то еще где, другая у американца, миллионера, третья — вот она!
    — А остальные? — шепотом спросил Стасик Стрижак.
    — Никто точно не знает. Выпустили-то их, конечно, не шесть штук, а несколько тысяч, может, сто, а может, и больше, то ли ко дню рождения, то ли смерти.
    — К Третьему международному конкурсу! — выкрикнул из своей ссылки Юраня.
    К нашему удивлению, Лешка не окрысился.
    — Какая разница! — спокойно ответил он. — Конкурс, так конкурс. Важно другое, детки! Когда тираж перевозили, машина в аварию попала — на переезде ее паровоз шибанул. Кто ехал, гробанулись, машина сгорела, а с ней и все беззубцовки с «Чайковским». Думаете, конец? Как бы не так! Нашелся умный человек, в типографии работал. Он еще до того, как увезли, шесть марок заначил! Больше нельзя, там, знаете, как следят? Переждал год-другой и продал. Цену, само собой, взял хорошую. А нынче цена каждой марки — миллион! Вопросы имеются? Прошу уважаемую публику не спрашивать только об одном: как, мол, такая редкость к тебе, Леха, попала. Сами понимаете — тайна.

    Лешка вдруг вскочил на кровать, завернулся в простыню, вроде древних не то греков, не то римлян, скрестил руки на груди и торжественно объявил:
    — Внимание! Внимание! Каждый имеет право заиметь миллион! Не упустите! Продается самая что ни на есть редкая марка на всей земле; первая цена такая: всю смену постель мне убирать, про шпионов на ночь рассказывать, все мои приказы выполнять!
    — Да не верьте вы ему! — снова вмешался Юраня. — Беззубцовый «Чайковский» выпускался в пятьдесят восьмом. А этот — только с зубцами!
    Лешка, кажется, только и ждал, чтобы Юрасов затеял с ним спор.
    — А ты кое-что в марке соображаешь! — похвалил он. — Иди сюда! Считай, что я тебя амнистировал. И скажи нам, что же тогда, по-твоему, вот это, если не беззубцовка?
    Он протянул подошедшему Юране обернутую в целлофан марку.
    — По-моему, это жульничество, — ответил Юраня, даже не взглянув на нее. — Ты взял лезвие, обрезал зубцы, вот и получился беззубый раритет. А на самом деле — пшик, бумажка!
    — Бумажка, говоришь? Тебя бы за эти слова самого следовало зубов лишить, да я сегодня добрый!
    — Это не марка, а фальсификат! — стоял на своем Юраня.
    — А если я докажу, что настоящая?
    — Не докажешь!
    — Нет, докажу! Эй, вы, филики! Кто знает, как беззубцовки проверяются?
    Это знали многие: надо наложить одну марку на другую, если зубцы срезаны, то фальшивка будет меньше размером.
    Оспищев достал из своего кляссера такую же марку, только с зубцами, протянул Юране.
    — На, академик, меряй! И давай так: моя правда — поступаешь ты в полное мое рабство до конца смены!
    Вот, оказывается, какой был Лешкин план: «завести» Юраню, заставить именно его согласиться на спор.
    — А если моя? — спокойно спросил Юрасов.
    — Что — твоя? — не понял Леха.
    — Я говорю, что будет, если прав окажусь я?
    — Этого не может быть!
    — Ну а все-таки? По логике получается, что в таком случае…
    — Леха поступает к тебе в рабство! — подхватил кто-то.
    Оспищев поискал глазами смельчака, не нашел и перевел взгляд на Юраню. Сколько же было в этом взгляде ненависти!
    — Ты, профессор, думал, я шучу?! Шалишь! Ты мне пятки чесать будешь! Я на тебе в столовую верхом ездить буду! Я на тебе попахаю! Меряй!
    Затаив дыхание, мы ждали результатов экспертизы.
    Юраня медлил. Он внимательно рассматривал зубцовую марку, ту, что дал ему для сравнения Оспищев.
    — Ну! — крикнул Леха. — Долго ждать?
    — Подождешь! — твердо ответил Юраня. — Мне нужен еще один эталон. Ребята, у кого есть такой «Чайковский»?
    — Ты что же? Издеваешься надо мной? — взвился Леха. — Я ж тебе дал! Меряй, тебе говорят! Или ты думаешь, что и эта фальшивая? Что же, по-твоему, я ее меньше сделал?
    — Нет, эта не фальшивая. Только если по этой мерке мерить, то, действительно, получится, будто беззубцовка ее перекрывает, значит, настоящая, никто зубцов не отрезал…
    Он наложил одну марку на другую.
    — Ну, ну! Что я говорил? Тут и младенцу ясно: настоящая! — возликовал Оспищев. — Будешь ты на меня ишачить, будешь! Все видали? Все? И нечего больше мерить! Мы так не уговаривались! Если кто даст ему марку…
    Еще полчаса тому назад у меня бы и в мыслях не было ослушаться Лехи Оспищева. А тут я не выдержал, бросился к своей тумбочке, достал кляссер, раскрыл и протянул Юране:
    — Бери!
    Юраня улыбнулся мне одними глазами, вынул «Чайковского» и наложил на него Лехин «раритет». И все увидели торчащие из-под него зубцы!
    Теперь Юрасова окружало плотное кольцо, и даже если бы Оспищев решил применить силу, у него вряд ли это получилось.
    — Дело вот в чем, — объяснил Юраня. — В некоторых листах у крайних марок поля получились больших размеров, чем у средних. Понимаете? Этим он и воспользовался, взял и отрезал зубцы у крайней марки. Она и после такой операции перекрывала зубцовую марку из средних рядов, вроде той, которую он приготовил для сравнения. Я, конечно, рисковал, ведь и вторая марка могла оказаться меньшей, чем фальшивка.
    Он протянул мне Лехину «марку века».
    — Сохрани, может, правда, внукам расскажешь!
    Все засмеялись и, словно по команде, посмотрели на Оспищева, который продолжал стоять все в той же позе, придерживая сползающую простыню.

ИНОПЛАНЕТЯНЕ

История четвертая, веселая рассказанная вожатым Борисом.
    Зовут меня Борис Афанасьевич, хотя то, что я Афанасьевич, известно только начальнику, читавшему мою анкету, потому что для всех в лагере, в том числе и для пионеров, я просто Борис. Не знаю, хорошо это или плохо, педагогично или нет. На первом курсе в университете нам еще педагогику не читали. Если честно, то я хотел пойти в лагерь физруком — у меня разряд по настольному теннису, но начальник сказал, что физруком и девушка поработает, а вот в первый отряд никто идти не хочет, хотя именно там в наши дни сталь закаляется! Еще он сказал, что педагог в первом отряде замечательный, но у нее еще не закончена работа в школе, и поэтому недельку — всего одну недельку! — мне придется покрутиться одному.
    О том, как я крутился, вы, наверное, уже получили представление из рассказа Славы Бедрикова. Так оно и было: проглядел я Алексея Оспищева. Стыдно сказать, я ведь его своим помощником хотел сделать. Мне нравилось, что ребята его слушаются. Со мной он никогда не пререкался; что ни поручи — все сделает. Спасибо Юране Юрасову, помог разобраться. Оспищева хотели отчислить, но приехала бабушка, плакала, умоляла, говорила, что Алексей тогда снова попадет под влияние какого-то дяди Вити. В общем — уговорила.
    Алексей теперь никого не трогал, тронул бы — ему бы так накостыляли… Ребятам смешно становилось от одной мысли, что они его боялись, но злобы к нему я не замечал, даже наоборот — сочувствовали, что ли… Как больному!
    А Бедриков с Юрасовым после «Чайковского» сдружились, водой не разольешь. Хлебнул я от этого содружества!
    Должен сказать, что марки меня никогда не интересовали. Я не понимал, как можно тратить время на такие пустяки.
    Даже история с Оспищевым не поколебала моих антифилателистических убеждений. Света Круглова, наш физрук, та самая, из-за которой я вынужден был закаляться в первом отряде, советовала мне взять несколько уроков у Юрани.
    — Поверь, — сказала она мне, — тебе несказанно повезло! Подумать только: троглодитики увлечены марками! И где? В пионерском лагере! Такое случается раз в сто лет! В тысячелетие! Твоя неприязнь — от незнания. Со мной тоже так было. Просвещайся, не жди, когда они сами займутся твоим образованием.
    И как в воду глядела. Разговор со Светой произошел за обедом. А после полдника мой отряд онемел. Весь!
    Неладное я почувствовал еще во время тихого часа. Уж слишком он был тихим. У меня хоть и небольшой опыт, но я знаю, что в нормальном первом отряде такого быть просто не может! Тут определенно жди подвоха. Жду. Кончился тихий час, сводил я их на полдник. Все вроде нормально, только уж очень они послушные и неразговорчивые. Да, вернулись, значит, мы из столовой. Даю команду построиться: надо идти в клуб, там по плану должна состояться лекция. Вот тут-то и началось! Показал я рукой, как надо становиться, а они, вместо того, чтобы команду выполнять, окружили меня, мычат и на Славу Бедрикова кивают. Подходит ко мне Бедриков и протягивает альбом. Такой, знаете, в котором марки не клеятся, а под целлофановые полоски закладываются. На первой странице — две марки. Одна — с портретом Коперника и с каким-то рисунком, другая — большая. Не поймешь, зачем только такие выпускают, их ни на какой конверт не наклеишь. Кажется, у филателистов они блоками называются. Изображен на этом блоке великий химик Менделеев, а вокруг него — периодическая система.
    Спрашиваю: в чем дело'?
    Слава в ответ мычит, на марку с Коперником пальцем показывает, потом на себя и вопросительно на меня смотрит. А я ничего понять не могу. Тогда он мне увеличительное стекло сует, гляди, мол, внимательно! Гляжу… Слева — портрет Коперника, даты: 1473–1543…Марка выпущена в 1973 году. Ага, соображаю, значит, к пятисотлетию со дня рождения. Ну и что из этого? Нет, тут определенно какой-то подвох имеется, ради даты, даже такой круглой, они не стали бы марку показывать. Думаю так, а сам «Коперника» продолжаю разглядывать. Справа от портрета — схема Солнечной системы; не такая, как сейчас рисуют, а по старинному изображению, но все равно понять можно: солнце, орбиты планет.
    Слава снова на эту схему пальцем показывает, потом на себя и на ребят. Те мычат, головами кивают: правду, мол, Бедриков говорит, мы с ним полностью согласны! А с чем согласны, хоть убей, понять не могу.
    Слава с сожалением на меня посмотрел и на Менделеева кивнул: вот, мол, тебе задачка полегче, раз ты такой дебил!
    И Менделеев также на меня смотрит и вроде даже сокрушенно своей гривастой головой покачивает.
    Бедриков изо всех сил старается, условие задачи объясняет — мимикой и жестами, конечно. Все снова одобрительно мычат, выражают свое полное согласие. А у меня в мозгу уже полное затмение: спроси, сколько будет дважды два, и то не скажу. Взмолился я. «Бросьте, — говорю, — ребята, считайте, что я проиграл, объясняйте свой ребус, сдаюсь!» И даже руки вверх поднял. А сам думаю: не пришел бы начальник лагеря. И только я об этом подумал, открывается дверь и входит Петр Игнатьевич. Иначе и быть не могло, все по закону перевернутого бутерброда! Ребята увидели начальника и сразу потеряли к моей персоне всякий интерес.
    Петр Игнатьевич спрашивает, почему мы срываем план, лектор давно ждет, все собрались, кроме первого отряда. А Юраня к нему с альбомчиком. Смотрю, там снова две марки: тот же Коперник, а вторая — другая, посвященная столетию метрической конвенции.
    Я думал, начальник сейчас разбушуется, однако он сдержался и даже, в отличие от меня, сделал попытку разгадать ребус. Внимательно рассмотрел в лупу марку с Коперником, самонадеянно хмыкнул и твердо произнес:
    — Солнечная система!
    Ребята удовлетворенно замычали, но продолжали вопросительно смотреть на него, вроде бы даже подбадривая. «Ну, давай, давай, шевели мозгами! — говорили их взгляды. — Первый шаг ты сделал верный, делай следующий!»
    Однако следующего не последовало. Может быть, потому, что Петра Игнатьевича начало раздражать всеобщее мычание, а вернее — он тоже понял, что задачка ему не по зубам! Ну и потребовал немедленно прекратить безобразие. И отправляться сейчас же в клуб на лекцию.
    Первый отряд замычал еще выразительнее. Я даже испугался, может, они действительно онемели.
    Видно, Петру Игнатьевичу тоже пришла мысль о болезни, потому что он приказал мне:
    — Позовите срочно Аллу Семеновну!
    — Угу! — ответил я, не замечая, что тоже перехожу на мычание.
    Когда в палате появилась Алла Семеновна, наш врач, Слава сделал попытку вступить и с ней в бессловесный марочный контакт. Однако не тут-то было!
    Алла Семеновна на марки не взглянула, достала стетоскоп и велела Славе раздеваться. То ли не терпящий возражений тон врача, то ли вид прибора сделал свое дело, но Бедриков стал послушно стягивать рубашку.
    Алла Семеновна тщательно выслушала его, выстукала, ощупала живот, велела показать язык, семь раз присесть, сказать «а-а-а». Потом, с тревогой покачав головой и коротко бросив: «Немедленно в постель, кормить только манной кашей, шесть раз в день — микстуру», — приказала раздеваться следующему.
    Через полчаса уже весь отряд лежал в постелях. Ребята несколько сникли, мычание их сделалось жалостнее, однако держались они стойко, во всяком случае начальник лагеря ушел, так и не дождавшись их капитуляции, но пригрозив мне педагогическим советом.
    Трудно сказать, чем бы закончилось это единоборство, если бы в палате не появилась Света Круглова.
    Если уж кому пристало имя «Светлана», так это ей: вся она светится! Вот скажет тебе утром: «Привет», улыбнется, кажется, чего особенного, а у тебя целый день хорошее настроение, и ты сам не знаешь почему. А ведь сколько людей, которых не поймешь: то ли он с тобой здоровается, то ли к черту посылает! Вы только не подумайте, будто я ее так расписываю, потому что влюблен и все такое. Совсем нет, просто Света — это Света! Учится в физкультурном. Ребята говорили, что в детстве она тяжелую болезнь перенесла, никто не верил, что вообще жить будет, а Света взяла и мастером спорта по гимнастике стала!
    Да, заходит она, значит, в палату и с недоумением смотрит на лежащий под одеялами и мычащий первый отряд.
    — Троглодитики, вы что, подъем проспали?
    — Ы-ы-ы-ы! — гневно простонал первый отряд.
    Как, мол, ты могла о нас такое подумать!'
    — А, понимаю, вы репетируете, вас для телевидения снимать будут, как образцово-показательных мальчиков!
    Получив в ответ еще одну порцию «ы-ы-ы-ы», Света потребовала:
    — Да расскажите же, в чем дело! Вы ведь не хотите, чтобы я сгорела от любопытства?
    Я не хотел, чтобы Света сгорела, и поспешил объяснить, что произошло с отрядом после тихого часа.
    Ребята тоже внимательно слушали мой рассказ. Когда я замолчал, Слава спросил у Юрани:
    — Ы-ы!
    — Ы-ы! — ответил тот.
    Бедриков встал, протянул Свете тот же альбом, будь он неладен, и проделал уже знакомые мне манипуляции: ткнул пальцем в «Солнечную систему по Копернику», потом в себя и вопросительно поглядел на Свету.
    — Любопытно… — протянула она. — А повторить разрешается?
    Первый отряд утвердительно замычал; пожалуйста, мол, какой разговор!
    — Зря стараешься! — предупредил я. — Они сами не знают, как этот ребус разгадывается.
    Слава, не обращая внимания на мои слова, с удовольствием выполнил Светину просьбу.
    Первый отряд затаил дыхание.
    Света еще раз глянула на «Солнечную систему» и стала медленно переворачивать листы альбома, того самого, который дал ей Слава. Наконец, нашла то, что искала, и, не глядя на Бедрикова, протянула к нему руку. Он, моментально поняв ее, вложил в эту руку пинцет — так обычно подают оперирующему врачу необходимый инструмент.
    Теперь лицо Светы сделалось серьезно-торжественным. Она выхватила из альбома марку и совершила какой-то немыслимый обряд: дотронулась до своего левого уха, потом до правого уха Бедрикова и трижды топнула ногой.
    «А может, они не притворяются, — со страхом подумал я. — Может, это правда эпидемия неизвестной болезни?»