Скачать fb2
Мифы финно-угров

Мифы финно-угров

Аннотация

    Эта книга расскажет заинтересованному читателю о самобытных мифологических традициях финно-угорских народов — финнов и карелов, венгров, эстонцев, мордвы и марийцев, коми и удмуртов, хантов и манси. Мифы о птице-демиурге, о небесном охотнике и гигантском лосе, подвиги знаменитого эпоса «Калевалы», безусловно, вызовут интерес широкого круга читателей.


ВЛАДИМИР ПЕТРУХИН МИФЫ ФИННО-УГРОВ

ВВЕДЕНИЕ
Мир и миф древних финно-угров. Финно-угорская общность: миф и язык



    Финно-угорские народы с древнейших времен обитали на лесных просторах севера Восточной Европы и Западной Сибири — от Финляндии и Карелии на Западе до Зауралья на Востоке — вместе с близкородственными самодийскими народами Крайнего Севера — ненцами, нганасанами и другими. Родственные финно-угорские и самодийские языки составляли некогда единую «семью», которую принято называть уральской. Уральский хребет был географической осью, вокруг которой формировались финно-угорские и самодийские народы — недаром в мифах зауральских (обских) угров Урал считается поясом бога, сотворившего мир и бросившего свой пояс на землю, а у коми — перьями гигантской громовой птицы.
    Леса, где обитали финно-угры, не были непроходимыми, особенно для опытных охотников и рыболовов, издревле привыкших использовать реки не только как источник рыбных богатств, но и как дороги, ведущие в самые отдаленные уголки Земли, а также, согласно мифам, на тот свет, в преисподнюю. Древние пути сообщения, как водные, так и сухопутные, связывали области и народы, относящиеся к разным языковым семьям и культурным традициям (хозяйственно-культурным типам). Охотники тайги и даже тундры издревле обменивали добываемые ими ценные меха на продукты скотоводства и земледелия, а начиная с бронзового века — и металлургии, у своих южных соседей, индоевропейцев, — общих предков индийцев, иранцев, греков, германцев и славян.
    Показательно, что один из главных героев обско-угорской мифологии Мир-сусне-хум именовался «Купцом верхнего и нижнего света». В результате этого обмена финно-угорские племена переняли навыки земледелия и особенно скотоводства у своих соседей, о чем свидетельствуют данные языка. Особенно интенсивными эти процессы были в железном веке, в 1-м тысячелетии до н. э. и 1-м тысячелетии н. э., когда финно-угры вступили в тесные контакты с ираноязычными, а затем тюркоязычными народами на Юге; балтскими, славянскими и германскими племенами на Западе.
    На рубеже 1-го и 2-го тысячелетий н. э. стали формироваться самостоятельные культурные и мифологические традиции западных прибалтийско-финских народов — собственно финнов, карелов, эстонцев, ливов, вепсов, води, ижоры; поволжских финноязычных народов — мордвы и марийцев; пермских народов — коми и удмуртов, а также зауральских угров — хантов и манси. Отделившиеся от своих зауральских родичей венгры переселились в Центральную Европу, лишь частично сохранив древние мифы. К финно-угорской мифологии близки мифы саамов (лопарей) — охотников, рыболовов и оленеводов севера Скандинавии и Кольского полуострова. Уже самоназвания многих из этих народов свидетельствуют о единстве их судеб и одновременно — о привязанности каждого из них к своей земле. Так, хяме — самоназвание одного из древних финских племен — созвучно имени саамов (саами): оба они восходят к балтскому обозначению земли (земе); народ Суоми (суомалайсет) — современное самоназвание финнов, как и древнерусское сумь, также связано с исторической областью на юго-западе Финляндии. Как и у многих других народов, богиня, воплощающая Землю, именовалась «Мать-Земля» — Маан-Эмойнен у финнов, Маа-Эма у эстонцев, Маддер-акка у саамов, Мых-ими у хантов; Мастор-аве («Матери-Земле») поклонялась мордва.

    Общие мифы о сотворении Мира, прежде всего Земли, и общие имена богов напоминают о некогда единой финно-угорской мифологии (ее реконструкцией занимаются филологи и фольклористы — венгерский исследователь М. Хоппал, отечественные ученые Е. А. Хелимский, В. В. Напольских и др.). Так, у прибалтийских и поволжских финнов и зауральских угров сохранились мифы о водоплавающей птице, которая достает Землю, ныряя на дно Мирового океана, часто — по повелению бога-творца. Реже встречаются мифы о птице, снесшей яйцо, из которого был сотворен Мир (у саамов, карелов и других прибалтийских финнов, у коми).
    Мифологическая Вселенная у финно-угорских народов делилась на три основные зоны. Центром верхнего, небесного, мира была Полярная звезда, которой касалась мировая ось — гора, столп или гигантское дерево. Средний мир — Земля, окруженная с севера водами Мирового океана. С юга на север, в преисподнюю — загробный мир холода и мрака — текла гигантская река (так, с юга на север, текут Обь и Северная Двина — великие реки финно-угорского мира). Верхний мир считался обителью небесных богов, прежде всего творца Вселенной. Имена этих богов родственны у многих финно-угорских народов и означают небо, воздух, погоду: это финский и карельский Ильмаринен, удмуртский Инмар, Ен у коми и другие. Общим оказывается и другое название небесного божества — финского Юмала, Йомаля коми, Йомали загадочных биармов, марийского Юмо, саамского Юбмела. Через отверстие в небесах творец Вселенной наблюдает за Землей и спускает туда младших богов — покровителей людей. Землю в финно-угорской мифологии воплощала богиня, часто являвшаяся супругой небесного бога, который за провинность сбросил ее на Землю. Она стала покровительницей хтонических (земных) существ — различных гадов, змей, лягушек и т. п., одновременно воплощавших плодородие и связанных с землей, водой и преисподней. Верили, что эта богиня обитает в верховьях (или низовьях) Мировой реки, покровительствует роженицам и детям, наделяет их судьбой-долей, а шаманам дарует сверхъестественные способности. В нижнем мире, полагали древние, обитает младший брат и соперник небесного бога, окруженный сонмом злых духов и мертвецов: из преисподней через отверстие он посылает на Землю болезни и смерть.

    Юг, страна тепла и света, «Страна птиц», противопоставлялась в финно-угорской мифологии Северу, который отождествлялся с преисподней — страной мрака. Две этих страны соединяла по земле великая река, а по небу — Млечный путь, «Дорога птиц». Это естественно, ведь по вечерам в марте — апреле Млечный путь направлен с севера на юго-запад, дорогой перелетных птиц. Он так и именуется — Линнунрата у финнов, Линнутее у эстонцев, Нармонь ки у мордвы-мокши. У других финно-угорских народов это наименование конкретизируется: Кайыккомбо корно у марийцев, Дзо-дзог туй у коми-зырян, Вирь мацеень ки у мордвы эрзи, Луд зазег сюрес у удмуртов означает «Гусиный путь».
    К общим финно-угорским мифам относятся также миф о медведе-первопредке, спустившемся с неба, миф о небесной охоте на гигантского оленя или лося, о добывании светил у обитателей преисподней и другие.
    Верили финно-угры и в существование низших духов — «матерей» и «отцов», «хозяев» — покровителей полей, лесов и источников, дворов и жилищ, родовых покровителей и т. п.
    Главными святилищами финно-угров, лесных жителей, были культовые урочища — скалы, рощи. Лес в любой мифологии был одновременно и источником охотничьих богатств, и обителью злых духов, а также иным миром (местом погребения). Поэтому священные рощи финно-угров носили нередко общее наименование с лесными и злыми духами — хийси у карелов, финнов и других прибалтийских народов; луд, керемет у удмуртов, марийцев и других. Древнейшими святилищами были скалы с рисунками-писаницами (или петроглифами).

ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЙ МИР ДРЕВНИХ ФИННО-УГРОВ: НАСКАЛЬНЫЕ РИСУНКИ, ИДОЛЫ, «ЗВЕРИНЫЙ» СТИЛЬ



    Древнейшие свидетельства духовного богатства уральского мира — наскальные изображения (писаницы или петроглифы), которые древние художники высекали на плоскостях скал, начиная с эпохи нового каменного века — неолита и вплоть до эпохи железа. Две области богаты наскальными изображениями — Урал и Карелия, особенно район Онежского озера и побережье Белого моря. На Урале преобладают изображения оленей, лосей и водоплавающих птиц: уток, гусей и лебедей — персонажей, столь характерных для космогонических мифов. Есть также изображения светил — солнца и астральных знаков, а также охотничьих орудий — ловушек, бумерангов, каменных шаров — боласов и т. п. Реже встречаются изображения людей или фантастических полулюдей-полуживотных. Известны целые композиции, включающие изображения лося или оленя, солярного (солнечного) знака или некой фигуры, напоминающей радугу-небосвод, иногда — охотничьи ловушки. Все эти композиции запечатлели миф о небесной охоте. Другой космогонический сюжет объединяет фигуры водоплавающих птиц, солнечные знаки и знаки дерева (так называемое Мировое древо, ось Вселенной).
    Сюжеты карельских петроглифов богаче: помимо многочисленных лесных и морских зверей, водоплавающих и прочих птиц, охотничьего оружия, там присутствуют и сложные композиции: сцены охоты, лодки с людьми. Иногда в этих композициях доминируют водоплавающие птицы, сравнимые своими размерами лишь с огромными морскими животными Беломорья. Иногда основные персонажи — лоси. Но главным героем наскальных сцен является человек или полузооморфный персонаж (получеловек-полуживотное). Эти сцены, несомненно, свидетельствуют о том, что древние люди стремились запечатлеть некие мифологические образы, рассказы, ибо миф был основным проявлением первобытного творчества.
    Знакомый нам сюжет можно обнаружить на острове Гурий на Онежском озере: огромная водоплавающая птица снесла яйцо, под которым изображены солярный знак — солнце с двумя лучами — и два молодых (безрогих) оленя или лося. К. Д. Лаушкин предполагает, что перед нами — космогонический миф о сотворении мира из яйца. Действительно, Солнце должно было получиться из желтка, Земля — из белка. Землю первобытные художники, как правило, изображали при посредстве символических животных — копытных, ходящих по земле. Два оленя и есть символ Земли: в более позднем искусстве, когда композиция строилась по закону симметрии, их обычно изображали справа и слева от Мирового древа, у вершины которого размещались Солнце и Луна. Не менее характерны для искусства эпохи неолита изображения оленей с солярными символами. Так, в саамских и других мифах олень несет Солнце по небу. Удивительную аналогию петроглифам представляет кремневая статуэтка со стоянки 2-го тысячелетия до н. э. на Верхней Волге: правда, здесь зверь несет на спине символ луны — лунарный знак. Там же, в Верхнем Поволжье, была обнаружена относящаяся уже к железному веку бронзовая статуэтка медведя с солярным знаком (о ней и о медведе — ездовом животном Солнца — речь пойдет ниже).
    Сложнее разгадать содержание иных композиций. На восточном берегу Онежского озера в урочище Бесов нос сохранилось изображении странной сцены охоты. Лося преследует лыжник, переодетый волком. В руках у него охотничье орудие, напоминающее капкан или болас — каменный шар на шнурах, которые должны опутать ноги пойманного животного. Понятно, почему охотник представлен в виде хищника, ведь его цель — догнать лося, ему нужна быстрота дикого зверя. Исследователи петроглифов обратили внимание, что болас напоминает одновременно солярные и лунарные знаки, изображаемые здесь же на скалах: финно-уграм был известен миф о космической охоте на гигантского лося — не зашифрован ли в петроглифах этот космогонический миф?
    На других скалах антропоморфные персонажи имеют голову, по очертанию напоминающую солярный и лунарный знаки, впрочем, Солнце и Луна в мифах саамов и других финских народов были антропоморфными (имели вид человека).
    Еще одна сцена на мысу Пери нос (Онежское озеро) представляет собой то ли охоту с собакой на лося, где охотник изображен уже метнувшим болас, то ли расправу над каким-то животным, находящимся под ногами лося. Лаушкин полагал, что это могла быть лягушка — злое хтоническое существо, подменяющее, согласно саамским сказкам, человеческих детей своими детенышами, которых затем трудно было изгнать из человеческого мира (об этом еще будет рассказано в главе о саамской мифологии). Однако последние исследования показали, что по очертаниям зверь, на которого идет охота, напоминает скорее бобра, о хтоническом культе которого еще не раз будет повод поговорить. Для более поздней пластики Прикамья, о которой пойдет речь ниже, характерна фигура человека, стоящего на ящере между двух лосей. Подобное сочетание трех образов — человека, хтонического животного и лося — очевидно, должно было выражать соотношение трех миров.
    Характерно название одного из мест, где сосредоточены наскальные композиции, — Бесов нос (на Белом море известно урочище с писаницами — Чертовы следки). Оно дано русскими христианами, которые, конечно, усматривали в изображениях на скалах бесовские — языческие — сюжеты. Сохранилось и предание о Бесе и Бесихе, которые жили на берегу Онеги. Бес захотел перенести свой дом подальше от берега и, свив веревку, потащил мыс в озеро. Но это оказалось ему не под силу: он оторвал лишь огромный камень, вместе с которым свалился в озеро, камень же торчит из воды до сих пор. Ясно, что предание повествует о первобытных великанах, которые создавали ландшафт, оставляя после себя озера и скалы. Но христиане усмотрели в наскальных писаницах изображения того самого Беса, тем более что изображен он был между нечистыми тварями — ящерицей и налимом (в финно-угорских верованиях это были хтонические существа преисподней). Вот почему монахи выбили на изображении Беса крест, чтобы он не мог навредить христианам.
    Настоящие языческие идолы были обнаружены археологами при раскопках уральских торфяников — в торфе дерево хорошо сохраняется. Один идол, найденный в Шигирском торфянике, представлял собой изготовленную из сосновой древесины фигуру длиной 5,30 м, с остроконечной головой. Идол из Горбуновского торфяника, также вырезанный из соснового ствола, менее схематичен. Правда, скульптор снабдил его только ногами, а вот рук у него нет. Аналогии с этими изображениями прослеживаются в верованиях ближайших угорских народов — хантов и манси. В их мифах рассказывается о лесных великанах-менквах, неудачном творении бога Нуми-Торума, который сначала хотел сделать людей из лиственницы, но те превратились в «недоделанных» лесных чудовищ. Сходные изображения были найдены в торфяниках другой «окраины» финно-угорского мира, в Прибалтике, но они относятся к мелкой пластике, а не к монументальной скульптуре.
    Гораздо более выразительны обнаруженные в тех же уральских торфяниках ковши, ручки которых оформлены в виде голов водоплавающих птиц, но особенно впечатляет деревянный жертвенный сосуд, представляющий фигуру лося. И здесь преобладающими оказываются образы священных животных, связанных с космогонией — водоплавающей птицы и лося.
    В торфянике Вис, в республике Коми, нашли лыжу, нос которой украшен резной головкой лося. Очевидно, это изображение призвано было магическим способом ускорить бег лыж, ибо у финно-угров популярен был миф об охотнике, преследующем небесного лося на чудесных лыжах.
    К настоящим шедеврам искусства относится резная кость (рог) из жертвенного места на городище Усть-Полуй в низовьях Оби, где обитали древние угры. Ложки с головами лося, и особенно ложка с изображением хищной птицы, терзающей голову лося, несут на себе явное влияние скифо-сибирского звериного стиля. По другую сторону Урала, в Прикамье, также прослеживается звериный стиль в наскальных изображениях и его центральным образом остается опять-таки лось. Большая часть этих произведений искусства и предметов культа относится к раннему железному веку — 1-му тысячелетию до н. э., когда в степной зоне господствовали ираноязычные племена. Об иранском влиянии на финно-угорскую, и особенно угорскую, мифологию нам еще не раз придется говорить.
    Огромную коллекцию предметов искусства и культа собрали археологи на месте святилища II в. до н. э. — II в. н. э., расположенного на реке Нижней Мулянке, одном из притоков Камы. Святилище получило название «Гляденовское костище», ибо в слоях золы и пепла было найдено много костей и черепов жертвенных животных — как домашних (лошади, быка, барана, свиньи), так и диких (северного оленя, медведя, рыси, росомахи, бобра), а также рыб. Там же были найдены многочисленные обломки посуды и целые жертвенные чаши, стеклянные бусы (видимо, игравшие роль денег) и наконечники стрел, но главными находками стали вотивные предметы — мелкие металлические изображения человека и животных, принесенные в жертву вместо настоящих людей и зверей. Среди них — бронзовые фигурки летящих птиц, фигурки медведей в характерных «жертвенных» позах — так выставляли убитого зверя во время «медвежьих праздников», о которых еще пойдет речь. Среди изображений людей выделяются симметричные парные фигурки — свидетельства близнечного культа, и фигурки всадников, в том числе оседлавших хищного зверя. Интересна серебряная бляха с изображением божества, стоящего на спине зверя. Она очень напоминает ближневосточные композиции, изображающие богов-хозяев зверей.
    Неповторимым, не имеющим аналогов, является раннесредневековое искусство Прикамья — Пермской земли: бронзовое литье передает те же образы лосей, полулюдей-полуживотных, которые были выбиты на скалах Онеги и Беломорья, но фантастические черты в бронзовых изделиях этого региона гораздо более очевидны. Археолог А.А. Спицын назвал эти изображения «шаманскими», в современной науке за ними закрепилось наименование «пермский звериный стиль». К этому стилю нам еще придется обращаться в ходе нашего повествования.
    Наконец, в эпоху средневековья и славянского расселения (X–XIV вв.) финно-угорские мастера-литейщики изготовляли многочисленные женские украшения-амулеты, сохранявшие традиционные образы священных животных, прежде всего — водоплавающих птиц. Другим популярным образом стал конь, иногда — всадник. Общей чертой этих украшений было использование многочисленных «шумящих» привесок на цепочках, часто имеющих форму утиных лапок. Шум, производимый этими украшениями, должен был отпугивать злых духов.
    Образы всадника и привески в виде утиных лапок дожили до наших дней в культовом искусстве обских угров. У манси до недавнего времени воспроизводились и образы, характерные для звериного стиля. В одном из исследованных домов наряду с бронзовой фигуркой ястреба с человеческим лицом — изображением, восходящим к 1-му тысячелетию н. э., обнаружены недавно отлитые из свинца фигурки волка и оленя с подогнутыми ногами. Последние имеют точную дату, потому что в фигурку волка впаяна советская монета 1936 г.; хорошо известна и история этих изображений, а, значит, и вкладываемый в них смысл. Оказывается, участились случаи нападения волков на оленье стадо: их алчность стала чрезмерной, ибо они резали и рвали на части гораздо больше оленей, чем требовалось для утоления голода. Это означало, что волки за что-то наказывают хозяина стада. Тогда хозяин использовал магию, поместив рядом фигурки волка и оленя в позе покорности. После этого волки перестали рвать оленей.

Финно-угры и индоиранцы

    В целом мифы земледельцев Прибалтики — финнов и карел, таежных охотников — хантов и манси и других финно-угорских народов значительно различались. Они испытывали воздействие мифов соседних народов и сами влияли на мифологические представления соседей.
    Культурный обмен в древности затрагивал не только хозяйственную сферу. Уже в XIX в. ученые обратили внимание на общность как отдельных слов, означающих зерновые культуры и термины скотоводства, так и мифологических сюжетов у финно-угров, иранцев и индийцев-ариев, сохранившихся в знаменитом своде религиозных гимнов — «Ведах» и мифологических эпопеях. Арии отделились от иранцев и ушли в Северную Индию в бронзовом веке — во 2-м тысячелетии до н. э. Значит, общие слова и сюжеты у финно-угров и ариев должны восходить к эпохе индоиранской общности.
    К этой эпохе непосредственных контактов финно-угров и индоиранцев восходят и сами названия финских народов, прежде всего — мордвы, удмуртов и коми, которые зовут себя коми-морт: основы этих этнонимов, морт, мурт, происходят от индоиранского обозначения человека, мужчины, равно как и обозначение «смертного» в финских языках имеет индоиранское происхождение. Наименование персонажей, приравнимаемых к высшим божествам, (мордовское паз, пас, павас) в финских языках также имеет индоиранские истоки — термин бхага означает «бог, удача, счастье» (славянское слово бог также имеет иранское происхождение).

Прародина ариев и Уральские горы

    В преданиях древних ариев — индоариев (см. «Мифы Древней Индии»). - сохранились воспоминания о полумифической прародине, расположенной где-то далеко к северу от Индии. Обитавшие в этой стране арии могли наблюдать удивительные явления. Там семеро небесных мудрецов-риши движутся вокруг Полярной звезды, которую творец Брахма укрепил в центре мироздания над Мировой горой Меру. Там обитают и прекрасные небесные танцовщицы — апсары, — сияющие всеми цветами радуги, а солнце восходит и светит полгода подряд. Семь риши — это, вероятно, созвездие Большой Медведицы, а апсары — воплощение северного сияния, которое поражало воображение многих народов. В мифах саамов, как будет рассказано дальше, северное сияние — это битва, которую ведет на небе витязь Найнас, а у эстонцев — павшие в битвах герои, живущие на небе (эти представления напоминают также мифы скандинавов о Вальхалле — чертоге павших героев, где они продолжают сражаться в загробной жизни). Туда могут добраться только волшебные птицы, в том числе вестник индийских богов Гаруда, — в финно-угорской мифологии Млечный путь, соединявший север и юг, именовался Дорогой птиц. Мировая гора или ось мироздания — Меру — соотносится в этой картине мира с Уральскими горами, становым хребтом земли, и поясом бога-творца в мифах обских угров.
    Этот миф усвоили и русские люди, пришедшие на Урал в средние века. Так, до XVIII в. Урал назывался «Камень», «Большой Камень», «Столп» и считался мировой осью, горой. Одновременно Уральские горы именовались «Земным поясом», «Земным Каменным поясом».
    Согласно верованиям древних иранцев, чья мифологическая картина мира чрезвычайно близка индийской, Мировую гору Хара установил в центре мира творец Ахурамазда. Он поместил над ней Полярную звезду и запустил вокруг светила. Там обитают птицы и великие боги, в том числе божество напитка бессмертия Хаома (в индийской мифологии волшебный напиток называется Сома; боги добывают его, пахтая горой Меру Мировой океан). Индийская Меру, иранская Хара, финно-угорский Урал — одновременно и гора, и Мировая ось, и хребет, тянущийся по всему земному пространству. У Геродота и других античных авторов Уральские горы назывались Рифейскими или Рипейскими — у хантов слово pen означает «гора». Вершины Мировой горы сияли золотом — Уральские горы также именовались золотыми. Крайний Север считался в легендах древних народов, населявших Евразию, средоточием неслыханных богатств и чудес. Главный герой угорских мифов (и другие угорские боги) Мир-сусне-хум именовался «Золотым богатырем», «Золотым богом» — Шорни-торум, а в песне манси говорится об озере с золотыми берегами, расположенном на горной вершине. Венгерское и обско-угорское обозначение золота считается при этом заимствованием из древнего иранского языка.

Золотая баба

    В многочисленных средневековых рассказах о чудесах Севера постоянно упоминается некий идол, именуемый «Золотая баба». Первые сообщения о ней в русских летописях относятся еще к XIV в. Новгородская Софийская летопись сообщает, что «пермичи» (коми-пермяки) молятся Золотой бабе. Об этих рассказах из русского дорожника узнал и знаменитый автор «Записок о Московии» XVI в. австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн. Он помещает Золотую старуху или бабу уже в низовья Оби, в Обдорскую землю, где текут другие реки, берущие начало «с горы Камень Большого Пояса» (Урала), и где живут народы, которые платят дань великому московскому князю.
    Из этого упоминания Герберштейна не ясно, что означает «Золотая Старуха» — имя божества или название местности, хотя из дальнейшего повествования следует, что это идол, которому поклоняются местные жители. Сам Герберштейн считает эти рассказы «баснями», но передает подробно внешний вид Старухи, которая держит на коленях сына, и там же видно другое дитя, которое именуется ее внуком. Рассказывают также, что она создала нечто вроде музыкальных инструментов, которые издают трубные звуки. Герберштейн предполагает, что эти звуки может производить ветер, дующий в трубы.
    Европейский путешественник, естественно, считал эти сведения мифическими. Русский дорожник, которым пользовался Герберштейн, повествует также, что в Лукоморье, за Земным Поясом и рекой Обью, обитают некие черные люди, о которых рассказывают удивительные вещи. Якобы они засыпают в конце осени, на Георгия Зимнего (27 ноября) и пробуждаются лишь на Георгия Весеннего (до 24 апреля). Соседние же народы, продолжает Герберштейн, ведут с ними невиданную торговлю: черные люди оставляют свои товары перед тем, как уснуть на зиму, а торговые партнеры обменивают их на свои товары. Кроме черных людей в Лукоморье живут еще люди, наподобие зверей заросшие шерстью, и люди с песьими головами — те монстры, которые в древних фантастических описаниях всегда заселяли края Ойкумены.
    Люди, засыпавшие на зиму, именовались «черными» не потому, что они были неграми, а потому, что Крайний Север считался краем мрака. В русских средневековых энциклопедиях (азбуковниках) упоминались сонливые люди, которые именовались орионами, оргианами или оригенианами, и они будто бы засыпали там, где их заставала зима. При этом, как говорится в древнерусском сочинении «0 человецех незнаемых в восточной стране», из носу у них потоком шла вода, которая застывала в виде сосульки, приковывавшей спящего к земле. Если кто-нибудь из иноземцев задевал такого примерзшего аборигена и отламывал сосульку, несчастный пробуждался и немедленно умирал. Орионы и оригенианы — это не имя северного народа, а прозвание последователей одного из первых христианских философов — богослова III в. н. э. Оригена. Он считал, что души людей созданы были Творцом для небесной жизни: охлаждение любви к Богу привело их на Землю, где они и «застыли» в виде косной материи…
    Однако легенды о «сонливых» народах Севера гораздо древнее средневековья и даже сочинений Оригена. Они восходят к античности времен Геродота (IV, 23, 25). Отец истории повествует, что к северу от скифов у подножия высоких — Рифейских — гор живет народ, у которого и мужчины и женщины плешивы от рождения. Дальше — за недоступными горами — не бывал никто. Плешивцы же рассказывают, что в горах живут козлоногие мужи, а за ними — народ, который спит полгода, но этим рассказам Геродот не верит.
    Однако более поздние авторы часто с большим доверием относились к рассказам о краях Ойкумены и добавляли любопытные подробности. Так, в одном из рассказов, якобы записанном на Новой земле у ненцев-самоедов, говорится о счастливом крае, где нет вражды и злобы. Начало напоминает сведения того же Геродота о счастливой стране гипербореев, но дальше говорится о людях, которые пребывают в вечной любви, ходят парами и не могут расстаться ни на мгновение. Привязанность эта имеет, впрочем, вполне анатомическое объяснение: дело в том, что эти люди одноноги, и могут передвигаться, лишь держась друг за друга. Поодиночке они падают и умирают.
    Вера в таких духов-«половинников» действительно существовала у самодийцев. Одноногие, однорукие и одноглазые духи (баруси) в мифах нганасан могли помогать людям и даже возвращать к жизни умерших. Более агрессивными считались безголовые людоеды, жившие за горным хребтом и не пускавшие к себе нганасан. Марийцы наделяли своих половинников, ходивших парами, песьими носами, а удмурты верили в лесных духов, палэсмуртов, похожих на леших (шурале). Сходные поверья существовали и у тюркских народов (о них еще пойдет речь). В фольклоре народов Поволжья о взаимной любви половинников ничего не известно, зато рассказывают, что они очень смешливы и любят щекоткой доводить до смерти своих жертв.
    Рассказы о Золотой бабе также не относились к книжной традиции, хотя у Герберштейна она и изображена в виде античной богини с копьем и в короне, а у других европейских авторов — с рогом изобилия и т. п. античными символами.
    Авторы, описывающие Крайний Север, сообщают, что Золотой бабе приносят жертвоприношения, прежде всего — шкурки пушных зверей. Итальянец Гваньини сообщает, что сам идол сделан из камня, а в жертву ему приносят не только меха, но и оленей, кровью которых мажут глаза, губы и разные части тела идола: так, действительно, принято было «кормить» идолов у язычников тайги. Англичанин Флетчер в конце XVI в. не верил рассказам о Золотой бабе или Бабе-яге, якобы прорицавшей будущее. Он писал, что Золотая баба — это не идол, а скала в устье Оби, которая по очертаниям напоминает женщину с ребенком. Может быть, этот «идол» действительно был скалой причудливых очертаний на Урале, а может, кумир Золотой бабы считался воплощением столпа — Мировой горы…
    Интересно, что Флетчер, знаток русской культуры, отождествлял Золотую бабу с русской Бабой-ягой. В финно-угорских традициях высшие богини, которые оказывались сброшенными на Землю, становились злобными волшебницами, напоминающими Бабу-ягу (такова Йома в мифах коми, которой посвящен специальный раздел).
    Легенды о фантастических богатствах Севера будоражили воображение последующих авторов, и швед Петрей в начале XVII в. сообщает о том, что Золотой бабе приносят в жертву не только отборных соболей и куниц. По его сведениям, иноземцы должны отдавать ей часть денег, серебра, золота, жемчуга и драгоценных камней, иначе она собьет их с дороги, поднимет бурю, которая не прекратится, пока не будет совершено жертвоприношение. Жрецы обращались к ней, как к дельфийскому оракулу, ожидая предсказаний будущего.
    Наконец, с завоеванием Ермаком Сибири появились новые русские свидетельства о Золотой бабе: лазутчик казачьего войска наблюдал моление этой богине в одном из обско-угорских городков. Поклонявшиеся богине пили воду из серебряной чаши, в которой стояла литая из золота статуэтка богини. Когда на Обь пришли казаки, богиня якобы объявила, что покидает эти места, и велела бежать своим поклонникам. Ходили слухи, что богиню унесли дальше, за реку Конду.
    Эти рассказы о бегстве богини с приходом русских казаков напоминают легенды русского Севера о малом народе — чуди, который исчез с приходом христиан (об этом еще пойдет речь). Существеннее, что в мифологии обских угров сохранились представления о «золотом» семействе верховного небесного бога Нуми-Торума, жена которого Калтащ-эква именовалась также Сорни (Шорни)-сис — «Золотая»; их сыном был упомянутый золотой всадник — Шорни-Торум, Мир-сусне-хум. Местом обитания и культа богини считалась Нижняя Обь. Ее косы были такой длины, что по одной из них поднимался соболь, по другой спускался бобр.
    «Золотую Калтащ» или Йоли-Торум («Нижнюю богиню») сравнивают с иранской богиней, также воплощавшей утреннюю зарю, плодородие и целебную влагу Мировой реки (Ардви — «Божественный источник»), стекающей с Мировой горы, именуемой Ардвисурой Анахитой (сходной с русской матерью-сырой землей, покровительницей богатырей и рожениц). Эта богиня давала истоки всем мировым рекам, в том числе и Волге — Ранхе, реке, текущей у края мира. Ее атрибутами было золото (златопрядный плащ, диадема, серьги и даже обувь) и меха (Анахита имела шубу из 300 бобров, ослеплявших золотым и серебряным блеском). Бобровые меха были неслучайным атрибутом богини: ведь она была воплощением влаги и Мировой реки, а бобр — речное животное. Ардвисуре приносили в жертву тысячи голов скота.
    Миф о происхождении бобра записан у обских угров на реке Конда: в бобра превратилась некая пряха, которую обижали собственные дети. Они не давали пряхе пить, и та решила уйти от них в воду — платье ее сделалось шкурой, а прядильная доска превратилась в хвост. Казалось бы, этот миф не имеет отношения ни к Калтащ-экве, ни к Ардвисуре Анахите. Но мифологи хорошо знают, что покровительницы рожениц и детей во многих мифологиях были пряхами — пряли судьбу, сидя возле чудесного источника… согласно одному из мифов хантов, целый народ должен был превратиться в бобров, чтобы спастись от врагов (или в наказание за грехи).

Александр Македонский и Уральские горы

    Русская начальная летопись — Повесть временных лет, составленная в Киеве на рубеже XI и XII вв., - передает рассказ некоего новгородца, который добрался до племени печера (на реке Печора) и дальше до югры, соседствующей с самоядью (так русские называли угров и самодийцев) «в полунощных странах». Югра и рассказала ему о «дивном чуде», которое происходило в горах, уходящих в Лукоморье и вершинами достигающих небес. В горах этих слышен был «клич велик и говор» (это напоминает о звуках, издаваемых чудесным «органом» Золотой бабы) и слышно было, как «рассекают гору», желая «высечься» из нее. В горе оказалось высеченным «оконце мало», и людей, говоривших из оконца, нельзя было понять — лишь жестами они указывали на нужные им вещи из железа, и в обмен на нож или секиру давали меха (о подобной торговле рассказывали русские и во времена Герберштейна). До этих северных гор трудно было добраться из-за непроходимых снегов и лесов.
    В этом рассказе исторические реалии — обмен с аборигенами, язык которых был непонятен пришельцам, — переплетены с мифом, который и прокомментировал летописец. Люди за горами — это дикие народы, которые заключил туда сам Александр Македонский после того, как завоевал весь мир. Правда, в средневековых легендах об Александре речь шла о других горах — он «заклепал» народы Гога и Магога за Железными воротами Кавказских гор: оттуда они вырвутся лишь тогда, когда наступит конец Света. Для жителей Средиземноморья, составлявших эти легенды, северными были Кавказские горы, для русского летописца полунощными — Уральские.

Волга и миф о Мировом океане

    Мировая гора стояла на берегу Мирового океана или священного водоема, с нее стекали великие реки. Ученые полагают, что иранское представление о великой реке Рангха, Ранха или Рах, берущей начало на вершине Мировой горы и омывающей край света, и ведийский миф о реке Раса нашли отражение в античном названии Волги — Ра и мордовском — Рава (у мордвы-мокши) или Рав(о) (у мордвы-эрзи), что означает также просто «река». В священной книге иранцев-зороастрийцев «Авесте» рассказывается, как благой творец Ахурамазда создавал места и страны для обитания там людей; его же противник злой творец Анхра-Манью всячески вредил творению: когда у истоков реки Ранхи Ахурамазда создал некую страну, управляемую без правителей, Анхра-Манью сотворил зиму, «творение дэвов» — демонов. Действительно, истоки Ранхи находятся в северных краях, где в те времена люди жили родоплеменным строем — без правителей.
    Отец истории Геродот записал скифскую легенду о том, что персидский царь Дарий в своем походе на Скифию дошел до реки Оар — Волги: с тех пор скифское (иранское) имя этой реки стало известно античным ученым. Истоки Волги древние географы искали в Уральских горах (возможно, Волгой — Ра считали реки Каму и Белую). Согласно финской и карельской мифологической традиции, на севере, в Ледовитом океане — Сарайас, — находилась Страна умерших; слово сарайас восходит к индийскому джрайас — «великое водное пространство», иранскому зрайа — мифическому озеру у самого подножия Мировой горы.

Чудесный зверь и волшебный всадник

    Сходные мифологические представления о Мировой горе, неподвижной Полярной звезде и великой реке — океане можно найти у многих народов. Но вот индийский миф о чудесном лесном звере шарабха, которого не в состоянии был настигнуть и самый искусный охотник, потому что у зверя было восемь ног, находит прямые соответствия в мифах обских угров. Там чудесный зверь — лось — обитал сначала на небе, и у него было шесть ног. Сам творец Нуми-торум послал чудесного охотника в погоню за лосем. Тому удалось догнать зверя и отрубить две лишние ноги — с тех пор лось живет на Земле, став добычей земных охотников. Названия лося у обских угров — шор(е)п, сарп, шарп — напоминают имя мифического зверя шарабха.
    Российские ученые Г.М. Бонгард-Левин и Э.А. Грантовский, сопоставившие мифологические сюжеты древних иранцев и индийцев с мифами северных народов, обратили внимание на еще одно замечательное совпадение. Античные авторы передают удивительную историю о том, как перс Дарий в середине VI в. до н. э. в числе других семи аристократов сверг самозванца и сумел занять персидский престол, потому что раньше прочих подъехал на коне к дворцу, и конь своим ржанием приветствовал солнце. Конь, как священное животное Солнца, часто использовался при гаданиях, в том числе и тогда, когда надо было выбрать правителя. В XIX в. далеко от Персии, на р. Оби, у народа манси был записан миф о том, как на Земле, оказавшейся во власти семи сыновей Нуми-Торума, начались великие распри. Сам творец спустился на Землю, чтобы установить порядок, и сказал сыновьям, что править ими и людьми будет тот, кто первым на рассвете подъедет к его дворцу и привяжет коня к серебряному столбу — коновязи. Им оказался младший сын бога — всадник Мир-сусне-хум. Он и стал покровителем людей. Это замечательный пример того, как на протяжении тысячелетий в народе сохраняется древняя мифологическая традиция, заимствованная у другого народа. Обские угры некогда заимствовали у индоиранцев, а затем и иранцев, не только мифологические сюжеты: иранское происхождение имеет и терминология коневодства, а конь становится главным священным животным. Само имя Мир-сусне-хума, означающее «мир созерцающий человек», близко имени индоиранского божества Митры, воплощающего мир, космический и правовой порядок, «наблюдающего за людьми».
    Как божество, наблюдающее за миром, Мир-сусне-хум в мифологической традиции оказывается связанным с разными землями и народами. В сказании, записанном уже в середине XX в., он именуется «Купцом Нижнего Света, Купцом Верхнего Света», который продает и покупает дорогой товар русского человека.
    О подвигах этого обско-угорского героя мы подробно расскажем ниже. Сейчас же следует отметить, что наименование целого класса финно-угорских персонажей: мордовский озыр, удмуртский узыр, озыр — «хозяин» коми, равно как и обско-угорский отыр, или «богатырь», восходит к иранскому (или индоиранскому) обозначению божеств — ахура (асура).
    Индоиранское влияние глубоко проникло в представления финно-угров о шаманах и колдунах.

Шаманизм и экстатическое зелье на Оби, в Иране и в Индии

    Своеобразный и древний культ вплоть до наших дней сохранялся среди народов Севера, в том числе финно-угров, особенно саамов и обских угров: для общения с богами и духами, лечения болезней или насылания порчи колдуны использовали камлание — особую технику экстаза, устраивая целое драматическое представление и выкликая свои заклятия под удары бубна. Эту форму культа принято называть шаманизмом — от слова саман, известного у соседей финно-угров — эвенков (возможно, впрочем, что и это слово восходит к индоарийскому обозначению песнопений). О том, что у самих финно-угров шаманский культ восходил к эпохе уральской общности, свидетельствуют общие термины, обозначающие шаманов: финский нойта, эстонский ныйт, саамский нойда (при этом финны считали саамов самыми опасными колдунами), вепсский нойд, манси найт.
    Погребение древнейшего шамана было обнаружено на Оленьем острове, расположенном на Онежском озере — там, где сохранились многочисленные наскальные изображения. Этот могильник относится к каменному веку — неолитической, а может быть, и мезолитической эпохе, т. е. функционировал уже 6 тысяч лет назад. В одной из могил был погребен мужчина, у головы которого располагался роговой жезл с изображением головы лосихи — один из шедевров первобытного искусства. С двух сторон от мужчины были погребены две женщины. Археологи не могут сказать точно, умерли ли все погребенные одновременно, или женщины были принесены в жертву на похоронах мужчины с жезлом. Б.А. Рыбаков обратил внимание на то, что погребение в плане напоминает композиции на бляшках пермского звериного стиля: по сторонам от человека, голова которого увенчана изображением лосиной морды, располагаются две женщины со сходными головными уборами. Жезл с головой лосихи мог использоваться в качестве колотушки для шаманского бубна: бубен и колотушка были не только музыкальными инструментами — они считались «транспортными средствами» шамана, переносящими его в иные миры. В погребении были обнаружены и птичьи кости: птица должна была поднимать шамана в небесные сферы.
    Чтобы достичь транса, шаманы обских угров ели мухоморы — пангх или панх (сходным образом именуется гриб у мордвы и марийцев) — и пили настои из них: этот галлюциногенный гриб угры считали пищей богов и духов. Это название мухомора восходит к другому индоиранскому слову — бангха: так арии и иранцы обозначали напиток, сделанный из конопли или белены. Более того, исследователи предположили, что и загадочный индоиранский напиток бессмертия — сома или хаома — также изготовлялся из мухоморов.
    Этот напиток добыла для богов (и людей) волшебная гигантская птица, владеющая человеческой речью, — Гаруда у индийцев или Саена у иранцев. Позднее Саена стала именоваться Симургом — этот «царь птиц» и вестник богов имел крылья, голову и ноги пса и был покрыт рыбьей чешуей. Владение человеческой речью, очевидно, означает, что волшебная птица была шаманским духом или воплощением божественного шамана: ведь шаман наделялся способностью превращаться в птицу — чтобы попасть на небо; становиться оленем или лосем — чтобы быстро перемещаться по земле; рыбой — чтобы проникать в морские глубины и саму преисподнюю. Представления о такой птице — Крылатом или Небесном Карсе — были известны обским уграм: гигантская птица могла перенести героя к самому Ледовитому океану. В карельских и финских эпических песнях — рунах — гигантский орел способен переносить целое войско или приносить вести о грядущих бедствиях — войне.
    Среди образов пермского звериного стиля встречается птица с собачьей головой; еще более причудлива птица с «говорящей» человеческой головой — у нее открыт рот. Характерно, что по манере изображения эти литые фигурки напоминают образы скифского звериного стиля, что свидетельствует о связи с иранским миром.
    Более распространенный образ пермского звериного стиля — птица с распростертыми крыльями и человеческой личиной на груди — «шаманский дух», возносящий шамана на небо. Головка одной из таких птиц увенчана собачьими ушами Симурга, или Сенмурва. Устрашающего вида личина венчает «идол» такого крылатого шаманского духа, найденный в земле Коми: на его тулове изображена схематически человеческая фигурка самого шамана. И уж совершенно фантастическим оказывается образ птицы с тремя головами и личиной на груди: личину окаймляют головы лося, крылья птицы также оформлены в виде лосиных голов. Это химерическое существо призвано было проникать во все три зоны космоса и служило воплощенным символом этих зон.
    На птицевидных привесках, видимо, украшавших шаманский костюм, часто изображались человеческие фигурки шаманов, переносимых птицами-помощниками на небо: так обско-угорская птица Карс переносила главного покровителя людей, мифологического всадника Мир-сусне-хума. Этот изобразительный образ также имеет иранские аналогии в синхронных изобразительных памятниках: важно, что именно в раннесредневековый период (VI–VII вв.) Пермская земля оказалась тесно связанной с Сасанидским Ираном и получала оттуда в обмен на меха шедевры декоративного искусства, которые украшают ныне коллекцию Эрмитажа. Среди них — серебряное блюдо с изображением орла (с собачьими ушами Сенмурва), который несет в когтях женщину, протягивающую ему кисть винограда. Исследователи гадают, что означает этот сюжет — то ли похищение хаомы, то ли упомянутый в иранской священной книге «Авеста» миф о некоем лодочнике, который превратился в коршуна и поднялся на небо, но не смог спуститься на землю, пока Ардвисура Анахита не вернула ему человеческий облик. Важно, что с этой композицией были знакомы мастера Прикамья.
    На птицевидных привесках шаманского костюма изображались не только личины и человеческие фигурки: на одной из них помещено изображение лошади, на другой — человек и лошадь. Конь вполне мог быть священным животным — помощником шамана: ведь последнему нужно было передвигаться не только по вертикали — на небеса, но и по горизонтали — по земле. Наконец, шаманская личина изображена также между двух хтонических тварей — ящеров или бобров; оно и понятно, ведь шаману нужно было проникать и в преисподнюю. Более наглядно это сошествие шамана в преисподнюю изображено литыми фигурками, где человек оказывается сидящим на ящере. На одной из причудливых ажурных пермских блях человек в шаманском головном уборе в виде головы лося сидит верхом на ящере, туловище которого покрыто изображениями рыб. Вспомним, что ящер (впрочем, некоторые исследователи считают, что это выдра) воплощал не только преисподнюю, но и подводное царство. Над сидящим шаманом изображены три летящие птицы с собачьими головами. Вновь три зоны мифологического космоса воплощены в зооморфных образах.
    Горизонтальная проекция космического пространства также нашла воплощение в пластике пермского звериного стиля. На одной из блях три головы людей-лосей заключены в круг, который образует свернувшийся в кольцо дракон. В мифологиях разных народов гигантский змей окружает Землю, свернувшись кольцом в Мировом океане. Интересно, что и здесь присутствует ящер, также передающий образ преисподней: у него две головы, значит, и он «бесконечен», как Мировой змей, тянущийся к своему хвосту.
    Археология предоставляет ценные свидетельства о том, что и в средневековую эпоху продолжались контакты двух уральских регионов — Прикамья и Зауралья — с иранским и византийским миром, Хазарией и Волжской Болгарией. Именно здесь, на месте святилищ, датируемых IX–XII вв., обнаружены шедевры иранской и византийской торевтики, драгоценные сосуды. Эти шедевры живо напоминают о тех легендарных сокровищах, которые искали викинги в Биармии. Не менее интересно другое. На драгоценных сосудах последователи местных шаманских культов прочертили ножами свои собственные рисунки. Главный персонаж этих рисунков — шаман в зубчатом головном уборе с саблями в руках. Рядом с ним — его птицеобразные и зооморфные помощники, олени, всадники и др. Этим рисункам есть точное этнографическое соответствие — шаманский ритуал у хантов, совершавшийся после летнего промыслового сезона. Ханты собирались в большой юрте, где возле идола были сложены сабли и копья. Шаман принимался бить саблю о саблю, а затем раздавал оружие всем присутствующим мужчинам (женщины оставались за перегородкой). Воинственный танец завершал охотничий сезон. У духов Верхнего мира, по верованиям хантов, также есть волшебные сабли, истекающие пивом.
    В одном из святилищ манси, расположенном на реке Манья, — в культовом амбарчике, посвященном родовому духу-предку Ворсик-ойке («Старику Трясогузке»), этнографы обнаружили целый арсенал, включающий ритуальный меч, саблю, топор, миниатюрные железные луки и стрелы (которые жертвовали отцы после рождения у них мальчиков) и, конечно, шаманские бубны. Сопровождавший этнографов манси предупредил, что саблей размахивать нельзя — она воспламеняется. Там же находился антропоморфный идол самого Ворсик-ойки, а также его жены (ее изображала кукла — сверток из разноцветных лоскутов). Внутри святилища этнографы обнаружили литые свинцовые фигурки: одна из них напоминала то ли ящерицу, то ли рыбу (к спине которой присоединена медная монета), другая — странное пресмыкающееся существо, третья — бобра.
    Обращает на себя внимание то, что число антропоморфных персонажей на законченных композициях на блюдах равно семи. На хазарском Коцком ковше из Зауралья главный шаман в центральной части окружен семью меньшими. Это число весьма символично для финно-угорской мифологии.

Семь слоев мифологической Вселенной в символах «звериного» стиля

    Шаманский мир состоит из многих слоев, и композиции на ажурных бляхах позволяют их сосчитать: помимо трех зооморфных символов (или трех ликов, трехголового персонажа), — воплощающих основные зоны космоса, на бляхах помещены, как правило, изображения семи лосиных и птичьих голов, процессии из семи следующих друг за другом людей-лосей. Число семь — священное в финно-угорской мифологии: Верхний и Нижний миры делились на три яруса каждый, поэтому Вселенная оказывалась семислойной. Семь небес по семи цветам радуги насчитывали коми, семь ярусов Вселенной — обские угры. У верховного бога Нуми-торума было семь сыновей — покровителей Земли; семь вождей возглавляли венгров в их преданиях об обретении родины, семь сыновей родилось и у Перы-богатыря, первочеловека в эпосе коми; семь яиц снесла утка-демиург в карельской руне и т. д. Наконец, на одной из блях мы видим всадника, сидящего на лосе: перед ним — две лосиные головы и птица, за ним — пять лосиных голов и преследующий всадника хищник. Очевидно, здесь изображено странствие шамана в небесный мир через семь слоев Вселенной — путь на небо ему указывает птица.
    Бляхи нередко украшены узором в виде вьющихся полосок, окаймляющих головы и хвост ящера. Возможно, это изображение мировых рек, соединяющих Верхний и Нижний миры.
    Центральным во всех подобных композициях оказывается образ человека (или личины) — шамана — в окружении зооморфных или полузооморфных помощников: в симметричных композициях пермского звериного стиля человеческая фигура помещается между двумя людьми-лосями, стоящими на ящере. Еще более изощренные шаманские сюжеты можно увидеть на бляхах, где центральный персонаж — крылатый дух — покровительница шамана с личиной на груди. На ее крыльях стоят два человеко-лося, поддерживающих своими головными уборами лик, который воплощает Верхний мир (Солнце?). У ее ног — почтительно склоненные человеческие фигуры; попирает она неких ракообразных существ — воплощение преисподней. На схожей по сюжету бляхе крылатая богиня стоит на лошади, венчает же композицию хищная птица. Еще одна богиня стоит на фантастическом двухголовом животном, попирая череп — символ преисподней; она лишена крыльев, зато по обе стороны от нее размещены по семь лосиных голов. Это означает, что богиня объединяет все семь слоев Вселенной.
    В связи с этим становится понятным смысл изображений в упомянутом мансийском святилище Ворсик-ойки: сам «Старик Трясогузка», хоть и был воплощен в антропоморфном идоле, представлял небесную — птичью — сферу мироздания. Его жена, напротив, связана с хтонической сферой, представленной зооморфными символами земли и воды: значит, их брак воплощал священный брак Неба и Земли, символически выражая единство Вселенной. Антропоморфный идол не менее важный символ: ведь «Старик Трясогузка» был тотемическим предком настоящих людей — одного из родовых объединений манси. Брак Неба и Земли (и воплощавших их зооморфных существ) предшествовал рождению людей — обитателей Земли, «Срединного мира».
    Тотем — это мифологический предок родового объединения людей, который имел, как правило, не человеческую форму; чаще всего тотема представляли в виде какого-нибудь животного. В родоплеменную эпоху тотемическая система представляла собой нечто вроде современной паспортной системы или средневековой системы гербов. Характерно общее название тотемических первопредков у обских угров: «Все Крылатые и Ноги Имеющие». Чтобы знать, к какому роду ты принадлежишь, нужно было знать свой символ — тотем. Это было необходимо, ибо в родоплеменную эпоху действовал универсальный принцип экзогамии — жен можно было брать только вне пределов своего рода или родового объединения (братства — фратрии): не распознавший родства и вступивший в брак с кровной родственницей совершал тягчайшее преступление — инцест. Это преступление в родоплеменном обществе каралось смертью, и миф о такой казни преступников сохранился у тех же обских угров. Тотемический первопредок одного из объединений манси — Трясогузка — неслучайно выбрал себе столь неподходящую супругу, образ которой воплощали хтонические твари: она заведомо была тотемом другого рода, значит, их брак был законным.
    Таким образом, целая космологическая система запечатлена в искусстве петроглифов, художественном литье Пермской земли и святилищах обских угров.
    Но не ученые первыми заинтересовались святилищами финно-угров. Алчные иноземцы давно прослышали не только о пушных богатствах их земель, но и о драгоценностях, которые скопились в их культовых местах.

Волшебная страна Биармия и викинги

    Среди своих соседей — скандинавов и русских — обитатели Крайнего Севера финно-угры и саамы славились как колдуны и оборотни. Недаром в средневековой Скандинавии Белое море называлось в сагах Гандвик — Колдовской залив. За землями финно-угорских народов простирались неведомые края. В «Истории Норвегии» (XII в.) рассказывается, как моряки, отправившиеся из Исландии в Норвегию, были отброшены бурей за пределы известных им северных стран карел, квенов-финнов и неких «рогатых финнов» (саамов, носивших шаманские уборы с рогами?) в «зимние земли», расположенные где-то между Гренландией и Биармией, окраиной финно-угорских земель. Там обитали великаны и амазонки, которые способны были зачать от глотка воды — фантастические народы, обитающие на краю Ойкумены.
    Но больше всего чудес рассказывалось в исландских сагах о Биармии — фантастической стране неслыханных богатств, где живут люди, наделенные сверхъестественными способностями. Само название Биармия напоминает имя Пермской земли на севере Восточной Европы.
    Описание сказочного храма в Биармии сохранилось в одной из саг о древних временах — «Саге о Стурлауге». В храме, посвященном скандинавским богам Одину, Тору, Фрейру и Фрейе, хранятся огромные богатства. Главное из них — волшебный рог Урархорн, рог волшебного зверя единорога, блестящий как золото, но полный колдовских чар — до него нельзя дотрагиваться голыми руками. Конунг — правитель свеев — посылает Стурлауга раздобыть этот рог.
    Стурлауг и его товарищи проникают в Биармию через страну хундингов, людей-собак. Это один из тех народов-монстров, что населяли, по средневековым поверьям, край Земли вместе с великанами и амазонками. Хундинги схватили наших героев и бросили в узилище — внутри полых камней. Но Стурлауг нашел внутри оружие, которое помогло героям выбраться наружу.
    Когда они добрались до храма, то увидели идол Тора, сидящего на почетном возвышении. Перед ним стоял стол, полный серебра. Рядом лежал Урархорн, наполненный ядом. Принадлежностью храма были и шахматы из золота. По стенам на шестах были развешены роскошные одеяния и золотые кольца.
    Богослужением занимались 30 женщин. Одна выделялась из остальных богатырским ростом и устрашающим видом — она была темно-синего цвета, как скандинавская богиня смерти Хель. Именно она совершала обряд перед Тором, и, увидев Стурлауга, произнесла угрожающие стихи-висы: напрасно герои мечтают поживиться кольцами и обрести рог — Стурлауг будет раздавлен мельничными жерновами. Действительно, путь к алтарю преграждали каменные плиты, но Стурлауг сумел перескочить через них и схватить рог. Его друг Хрольв, также преодолев препятствие, схватил золотые шахматы, но злобная жрица бросилась за ним и так швырнула его о плиты, что тот сломал позвоночник.
    Стурлауг со своей добычей успел добежать до кораблей, и в тот момент, когда страшная жрица настигла его, он пронзил ее своим оружием — тем, что помогло ему выбраться из каменной тюрьмы. События, описываемые в саге, фантастичны, биармам — жителям севера Восточной Европы — приписано поклонение скандинавским богам, но явно прослеживаются отголоски древних верований и культов.
    В «Саге о Хальфдане Эйстейнссоне» викинги встречаются в бою с предводителями финнов и биармов — страшными оборотнями. Один из предводителей финнов, конунг Флоки, мог стрелять из лука одновременно тремя стрелами и попадал сразу в трех человек. Хальфдан отрубил ему руку так, что она взлетела в воздух. Но Флоки подставил свою культю, и рука приросла к ней. Другой конунг финнов тем временем превратился в гигантского моржа, который одновременно задавил пятнадцать человек. Конунг биармов Харек превратился в устрашающего дракона. Викингам с большим трудом удалось расправиться с чудовищами и овладеть волшебной страной Биармией.
    Великий исландский историк и скальд Снорри Стурлусон в своем знаменитом собрании саг «Круг земной» более реалистично описал поездку скандинавов на Гандвик, в устье Вины (Северной Двины), где находился торговый центр биармов. Предводитель викингов Торир, закончив торговлю, решил прекратить мир с биармами и поживиться их сокровищами. По обычаю биармов, треть имущества умершего должна была помещаться в святилище в лесу, под курганом (земляной насыпью); там золото и серебро было перемешано с землей. Викинги подобрались к такому святилищу и проникли за изгородь. Торир велел каждому брать столько, сколько можно унести — не трогать только бога биармов, который зовется Йомали. Когда викинги собрали сокровища, Торир подошел к идолу Йомали и взял большую серебряную чашу, что стояла у него на коленях. Чаша была полна серебряных монет, которые Торир высыпал себе за пазуху. Увидев это, один из его спутников подбежал к идолу и срубил драгоценную гривну, что была у божества на шее. Удар был так силен, что у кумира отлетела голова. Тут-то и раздался страшный шум (который напоминает нам о трубных звуках, издаваемых органом Золотой бабы), привлекший целую рать биармов. Но Торир оказался ведуном, не худшим, чем кудесники биармов: он велел посыпать следы и свою отступающую дружину чем-то, похожим на пепел, — так они сделались невидимыми для биармов.
    Сходный обычай был известен самим финнам: чтобы обезвредить злые чары колдуна, с угрозами покидавшего дом, хозяева должны были бросить ему вслед золу из очага и трижды плюнуть. Затем следовало произнести специальный заговор и замести следы.
    Еще больше чудесных сведений о верованиях биармов сообщает исландская сага, повествующая о подвигах викинга Боси. Коварный скандинавский конунг отправляет викинга и его побратима Херрауда в Биармию, чтобы они достали чудесное, расписанное золотыми рунами, яйцо чудовищного ястреба. Проникнув в Биармию, Боси узнает от влюбившейся в него девицы о том, где находится желаемая добыча. Ястреб обитает в храме бога Йомали, наполненном сокровищами. Хозяйка храма, колдунья, — мать правителя Биармии, — благодаря волхвованию узнает, что не проживет и месяца, и велит привести в храм красавицу Хлейд, чтобы та сменила ее в страшном капище. Специальный раб ежедневно приводит телку, которую поедает колдунья. Но перед этим телку должен покрыть заговоренный бык, которого держат на цепи в храме. После этого мясо телки становится отравленным, и всякий, отведавший его, приходит в безумное состояние. Этого мяса должна поесть и Хлейд, чтобы стать злобной колдуньей.
    Побратимы подкрадываются к храму и убивают раба, а также и телку, которую тот пас. Побратим Боси облачается в рабский плащ, а шкуру телки набивает листвой, сам же Боси взваливает на спину труп раба, пронзив его копьем. Жрица спала, когда побратимы проникли в храм. Тут бык набросился на чучело телки, и герои свернули ему шею. Ястреб же, увидев труп, хотел схватить его чудовищными когтями, но Боси пронзил птицу копьем, и та рухнула прямо на героя. Проснувшаяся колдунья бросилась на Херрауда и поранила его до кости своими когтями, но поскользнулась на крови ястреба. Побратимы расправились со жрицей, и, когда та испустила дух, земля содрогнулась.
    Герои нашли яйцо в гнезде ястреба и так много золота, что у них едва хватило сил, чтобы его унести. Идола Йомали обнаружили сидящим у алтаря. Герои сняли с него корону, украшенную драгоценными каменьями, гривну, взяли с колен чашу, наполненную червонным золотом. Удалось спасти и красавицу Хлейд, прикованную в храме, а само капище подожгли.
    В этом фантастическом рассказе не трудно обнаружить знакомые мотивы: служители капища приводят себя в транс, поедая отравленное зелье, идол одет в драгоценный убор, даже чудовищная птица напоминает о птице Карс и подобных ей волшебных пернатых. О чудесном яйце повествуют многие финно-угорские мифы — о них еще пойдет речь.
    Гораздо более реалистичны древнерусские описания северных — чудских — земель.

Чудь и волхвы

    В Древней Руси финно-угорские народы, прежде всего предки эстонцев, с которыми первыми встретились новгородские славяне, заселявшие Восточную Европу, именовались «чудью» — чужими, чудными людьми. Они говорили на непонятном для славян языке и имели странные обычаи.
    В «Повести временных лет» рассказывается о том, как некий новгородец пришел в землю чуди и захотел погадать — «поволхвовать» — о будущем у чудского кудесника. Это — древнейшее описание камлания, относящееся к концу XI в. Кудесник принялся призывать «бесов» в свой дом (бесами христианин-летописец называл духов, которых шаман призывал на помощь). Новгородец, сидя на пороге шаманской «храмины», наблюдал, как кудесник упал, оцепенев в трансе («бес сшиб его» — так комментирует этот рассказ летописец). Наконец кудесник встал и заявил новгородцу, что его «боги» (шаманские духи) не смеют войти в дом, потому что иноземец имеет при себе нечто, чего боятся духи. Тут-то новгородец понял, что они боятся нательного креста, и положил его подальше от «храмины», где камлал шаман.
    Сходный рассказ о саамском шамане записал уже в XVII в. французский путешественник Реньяр. Шаман неистово колотил в свой бубен, пока не упал и не окоченел, как палка. Так он лежал с четверть часа, и окружающие не давали никому к нему приблизиться (даже отгоняли мух, чтобы не вывести шамана из транса). Наконец шаман стал приходить в себя и признался, что его дух не может ему повиноваться при иноземце, ибо сам иноземец — больший чародей, чем шаман…
    Следующий «сеанс» новгородца удался — духи явились и поведали кудеснику о том, что хотел вызнать гадающий. При камлании шаман «метался», одержимый духами. Любопытный новгородец, однако, не мог не спросить, почему «бесы» боятся креста. Кудесник отвечал: «Это знамение небесного Бога, которого наши боги боятся». «Каковы же ваши боги и где они живут?» — спросил новгородец. Кудесник же ответил: «В безднах. Обличьем они черны, крылаты, имеют хвосты; взбираются и под небо, послушать ваших богов. Ваши ведь боги на небесах. Если кто умрет из ваших людей, то его возносят на небо, если же кто из наших умирает, его несут к нашим богам в бездну». «Так и есть, — добавляет монах-летописец, — ведь грешники пребывают в аду, а праведники обитают на небесах с ангелами».
    Было бы опрометчивым, однако, сводить весь рассказ к представлениям древних о христианстве и язычестве. Показательно, что сам новгородец — христианин — обратился к чуждым богам, чтобы узнать нечто, от него сокрытое. При этом он снял крест — так обычно поступали при гаданиях русские люди не только в средневековую эпоху, но и в новое время. Значит, новгородец считал, что «богам» — шаманским духам, которых вызывал кудесник, было доступно тайное знание, которое нельзя получить в церкви. Это тайное знание было открыто обитателям преисподней — бездны, — злым духам, с которыми и должен вступить в контакт шаман. Все колдуны обращались за помощью к нечистой силе, но шаманы считались способными не только получить от нее сверхъестественные знания, но и подчинить себе злых духов и даже победить их.

Дуалистический миф о сотворении человека и прения с волхвами

    Итак, славяне, встретившиеся с финно-угорскими племенами на севере Восточной Европы, довольно быстро познакомились с их «чудскими» верованиями и богами. В Новгороде даже стали делать амулеты для чуди — металлические фигурки божков с питьевым рогом в руке. Их до сих пор находят в Вятке и некоторых других отдаленных регионах.
    Эта встреча двух культур привела к взаимодействию разных традиций, так что зачастую бывает непросто отделить в фольклоре исконно «чудские» черты от исконно славянских. Это относится уже к древнейшему и драматическому эпизоду в истории Севера Восточной Европы — региона, вошедшего в состав Древнерусского государства и принявшего крещение на рубеже X и XI вв.
    В той же Начальной русской летописи под 1071 г. рассказывается о голоде, который разразился в Ростовской земле. Тогда и объявились два волхва, которые стали уверять людей, что знают тех, кто «обилье» (припасы) держит. С толпой оголодавших они двинулись по Волге по погостам, где собиралась княжеская дань и, действительно, хранились припасы. Там волхвы указывали на «лучших» (знатных) жен, обвиняя их в том, что одна прячет жито, другая — мед, третья — рыбу, четвертая — меха. Наивные слушатели приводили к волхвам своих жен, сестер и матерей, а волхвы, мороча людей, делали разрезы на спинах у несчастных женщин и якобы вынимали оттуда то жито, то рыбу, расправляясь таким образом со знатными женами, а имущество их забирали себе.
    Когда волхвы дошли до Белоозера, с ними было уже 300 человек. Здесь они столкнулись с воеводой князя Янем Вышатичем (который и рассказал летописцу об увиденном). Он собирал дань, и белозерцы поведали ему о том, что два кудесника уже убили многих жен по Волге и Шексне. Янь узнал, что волхвы — зависимые люди, смерды его князя, и потребовал их выдачи. Но восставшая толпа не желала выдавать предводителей. Воевода попытался расправиться с восставшими силой оружия, но те отбились от Яня и его немногочисленных отроков и даже убили священника, который, видимо, пытался их образумить. Янь вынужден был обратиться к самим белозерцам, пригрозив им, что если они не схватят волхвов, он будет кормиться у них с дружиной целый год. Угроза подействовала, и белозерцы схватили волхвов. Тут и началось судебное разбирательство, которое превратилось в итоге в религиозный диспут — прения об истинной вере.
    Воевода спросил, за что волхвы убили столько людей. Они отвечали, что люди эти прятали припасы, и обещали продемонстрировать это воеводе — вынуть из тел своих жертв жито или рыбу. Янь был начитанным христианином и обвинил волхвов во лжи — ведь человек сотворен Богом из праха земного, состоит из костей и кровяных жил, истинное же знание о человеке доступно одному Богу. Волхвы же настаивали на том, что они знают, как сотворен человек. «Как же?» — спросил Янь. «Бог мылся в бане и вспотел, — отвечали волхвы, — отерся ветошкой и бросил ее с небес на землю. Тогда заспорил Сатана с Богом, кому из ветошки сотворить человека и сотворил человеческое тело, Бог же вложил в него душу. Вот почему после смерти тело попадает в землю, а душа идет к Богу».
    Янь возмутился всей этой «бесовской прелестью» и спросил у волхвов, какому богу они поклоняются, те же отвечали — «Антихристу, что сидит в бездне». Тут Янь и произнес проповедь, чтобы образумить волхвов: ведь в бездне сидит бес, а не Бог, который восседает на своем небесном престоле. Тот же, кого волхвы называют Антихристом, тоже был ангелом, но восстал против Бога и был низвергнут с небес в бездну. Он вновь восстанет против Бога, но тот сойдет на землю и окончательно скует Сатану и его слуг в преисподней: ту же муку примут и его слуги, а волхвы примут муку от воеводы и ныне, и после смерти в преисподней.
    Волхвы же упорствовали и утверждали: «Говорят нам боги: не можешь нам сделать ничего». Воевода же отвечал — «Лгут вам боги» — и велел бить их и повыдергать им бороды. Те не смирялись, и тогда Янь велел заткнуть им рты деревянными обрубками, самих же привязать к мачте ладьи и плыть к устью Шексны. Там он вновь вопросил волхвов, что говорят им боги, и те признались: «Боги молвят, что не быть нам живыми от тебя». Кудесники еще пытались уговорить воеводу отпустить их, обещая ему много добра и угрожая злом и печалью, если он их погубит. Но Янь отвечал, что хочет получить награду от Бога, и выдал волхвов тем, чьих матерей и сестер они погубили. Так свершилась кровная месть — убитых волхвов повесили на дубе, ночью же пришел медведь и пожрал их трупы.
    Монах-летописец с торжеством заключает, что волхвы погибли по бесовскому наущению: другим они пророчествовали, своей же собственной гибели предвидеть не могли.
    Этот летописный текст по-разному интерпретируется многими исследователями. Одни видят в нем восстание язычников против новой христианской религии и поддерживающей его власти, но летописец нигде не называет волхвов язычниками — «погаными». Другие усматривают в восстании волхвов движение финно-угорских племен, не стерпевших гнета Русского государства. Для такого наблюдения есть определенные основания. Русский писатель П. И. Мельников-Печерский, повествуя о быте и нравах мордвы, указал на обычай, объясняющий загадочные манипуляции волхвов с «лучшими женами».
    В Мордве существовал такой обычай. Для сбора коллективных жертвоприношений два служителя культа (пивовар и выборный сборщик припасов — повар) отправлялись по деревням, в которых уже знали о готовящемся сборе продуктов. Женщины шили для этого специальные мешочки на тесемках, в которые клали муку, жбан с медом, деньги, яйца, масло и т. п. Мешочки эти клали на стол в избе, куда приходили пивовар с поваром. Последние останавливались у дверей, один — с паркой (меховой одеждой), другой — с жертвенным ножом, читая молитвы мордовским богам (о них еще пойдет речь ниже). Служителей культа уже ждали женщины, стоящие спиной к дверям: грудь и плечи у них были обнажены. Самая старшая брала за тесемки мешок с мукой, закидывала его за спину и, пятясь задом, подходила к дверям. Один из сборщиков подставлял парку, другой колол пять раз ножом обнаженную спину и плечи хозяйки и обрезал тесемки — мешок падал в подставленную парку. Так повторялось с каждой женщиной, пока все мешки не оказывались у сборщиков. Затем мешки укладывали на возы, а сборщики следовали в очередную избу. Когда припасов набиралось достаточно для коллективного моления, варили пиво и устраивали жертвоприношение быка, овцы или птицы — в зависимости от важности случая или божества, которому посвящались молебны в священной роще — керемет (мы еще вернемся к этому обычаю удмуртов, мордвы и других поволжских финнов).
    Сходный обычай был обнаружен и у вепсов — народа, который считается потомками веси, жившей на Белом озере. Обычай этот был приурочен как раз ко времени сбора урожая — к окончанию жатвы. Жнецы возвращались домой с поля и вешали серп на шею хозяйке: «Или пироги делай, или голову отрубим!» — говорили они. Тогда хозяйка принималась печь праздничные пироги. Такой же ритуал известен у южных карел и финнов: жнец клал серп на спину хозяйке и требовал пирогов. Эти ритуалы напоминают многочисленные календарные «обходные» обряды, когда «обходчики» требовали у хозяев подарков, угрожая скаредам. Эти обряды призваны были обеспечить благополучие, то есть изобилие в наступающем году (напомним, что в Древней Руси год начинался в сентябре).
    Деяния волхвов, однако, не были имитацией жертвенного акта, как в мордовском и прибалтийско-финском обряде: их жертвы погибали. Как явствует из летописи, древние волхвы обвиняли лучших жен не только в том, что они прячут запасы, но и в том, что они виновны в неурожае и голоде — то есть в ведовстве. Повсюду в Европе именно колдунов и особенно колдуний, ведьм обвиняли в том, что они наслали засуху и «отобрали» урожай. Немецкий миссионер и хронист Генрих Латвийский рассказывал (в XIII в.), что другой финский народ — ливы в Прибалтике — принесли в жертву своим богам монаха Теодориха, потому что урожай на монастырской земле был обилен, а у ливов погиб, затопленный дождями. Христианская церковь боролась с этими древними предрассудками, и Янь выступил против волхвов как истинный христианин.
    Но летопись сохранила для нас и рассказ волхвов о сотворении человека, тело которого создал сатана, а душу вдохнул Бог. Стало быть, тело человека, вопреки христианскому учению, может содержать все, связанное с нечистотой, бесовщиной — недаром Сатана создал его из ветошки, которой Бог утирал пот. Миф о том, что тело человека сотворил Сатана, бытовал у многих финно-угорских народов, и мы еще не раз о нем вспомним. Однако едва ли этот миф, в отличие от обряда, имеющего мордовские параллели, восходит к древнейшему прафинно-угорскому или уральскому периоду. Он был распространен не только у финно-угров, но и у их ближайших соседей — тюрков и славян. Возможно, все эти народы почерпнули вышеуказанный миф из общего древнего источника, и этот источник довольно хорошо известен историкам религии.
    Так называемые дуалистические мифы о сотворении мира и человека — когда в творении принимают участие два творца, добрый (Бог) и злой (Сатана, дьявол) — восходят к древнеиранской религии, а в средневековом мире распространяются вместе с многочисленными дуалистическими ересями. В Византии и Восточной Европе такой ересью было возникшее в Болгарии богомильство. Богомилы считали, что земной телесный мир — это создание Сатаны, обитающего в преисподней. Духовный же, божественный, мир — это небесная обитель. Богомилы были ярыми проповедниками своих идей, и их миссионеры проникали далеко за пределы Балканского полуострова. Можно предположить, что дуалистическая ересь получила распространение среди народов Восточной Европы после того, как они приняли христианство. Очевидно, большинство новообращенных христиан не могли толково объяснить происхождение зла в мире и защитить христианские истины.
    Прошло много столетий, и в начале XIX века другой искатель религиозной правды — недавно крещеный мордвин Кузьма Алексеев, объявив себя пророком (как и волхвы), также поднял восстание против властей и также был ими осужден (но об этом пойдет речь ниже — в главе о мордовской мифологии).

Расправа с волхвами: миф и ритуал

    Итак, Янь Вышатич на практике, используя средневековое судебное расследование, пытку и казнь, пытался убедить этих нестойких в вере христиан, что у мира есть лишь один Творец, а волхвы не способны предугадать и собственное будущее. Эти пытки и казнь тоже сами по себе представляют интерес. Воевода велел повыдергивать захваченным волхвам бороды: этот обычай унижения, нанесения бесчестья широко распространен в архаичном праве, в том числе в древнерусском (недаром даже в XVIII в. русские люди так сопротивлялись указу Петра I брить бороды). Однако для чудских окраин Руси этот обычай мог иметь дополнительный смысл. Так, в записках одного из первых исследователей Сибири Г. Новицкого (XVIII век) сохранился рассказ шамана манси о том, что вместе с остриженными волосами можно исторгнуть из человека и душу. Волосы (и ногти) — неотделимая часть тела, даже остриженные волосы надо хранить при себе. Если учесть, что описанные события происходили в XI веке, то можно утверждать, что вместе с бородами Янь лишил волхвов силы в глазах их сторонников.
    Повешение на дереве также было широко известной казнью у народов Европы. Так расправлялись с преступниками. И вновь мордовский фольклор помогает объяснить этот обычай, описанный в русской летописи. В мордовской песне рассказывается, как некая девица кается перед смертью и просит похоронить ее не на кладбище, а «около большой дороги на старом дубе». Девица эта была колдуньей: она три года провела в утробе матери, и когда появилась на свет, хотела «высушить текущую воду», навести порчу на луга и хлебные поля, даже погубить деревья в лесу. Очевидно, зловредная девица признавалась в тех преступлениях, в которых сами волхвы хотели обвинить истребляемых ими «лучших жен»: воевода казнил их так, как следовало казнить ложных обвинителей в ведовстве.
    На деревьях иногда хоронили шаманов, которые, как считалось, и рождались там же, в птичьих гнездах: ведь шаманы должны были проникать и на небо, и в преисподнюю. Иное дело — преступники-волхвы. Повешение казненных на дереве у реки (водной дороги) — между небом и землей — означало, что они не могут стать злыми духами преисподней и после смерти вредить людям, не могут они попасть и на небо, ибо «привязаны» к дереву. Их окончательная гибель свершилась однажды ночью, когда медведь пожрал их трупы. Медведь для христиан — нечистое животное (церковные уставы запрещали даже излюбленную во всей Европе забаву — водить ученого медведя). Но для финно-угров медведь — это священный зверь, тотем-первопредок, сын верховного бога, некогда спустившийся с неба. И души и тела волхвов были истреблены…
    Странную историю о медведице-плакальщице рассказывали карельские сказочники. Однажды у старика умерла старуха, и тот пошел искать плакальщицу. Первым на дороге ему попался волк, но его вытье не подходило для похоронного причитания. Так же не понравились старику лай лисицы и причитания зайца. Зато медведица стала причитать по правилам:
«Ах, старик мой горемычный,
Умерла твоя старуха,
Кто спечет пирог предлинный,
Кто его намажет маслом,
Кто сошьет тебе рубаху?»

    Старик привел медведицу в дом оплакивать старуху, сам же пошел за попом. Тут-то «плакальщица» и съела старуху. У коми известна сказка о жене охотника, которая жарила медвежью лапу: за это ее съел медведь, охотник же нанял в плакальщицы не медведицу, а лису…
    Эта история напоминает всем известную с детства сказку о глупом мышонке. Но в ней обнаруживается и древний — дохристианский — смысл: ведь лесная «плакальщица» получила свою жертву до прихода священника, который должен был позаботиться о спасении ее души. Может быть, сюжет сказки восходит к тем временам, когда финны и карелы хоронили своих умерших в священных рощах хийси и почитали медведя как священное животное.

Культ медведя и медвежья свадьба в Ярославском Поволжье

    Медведь, завершивший в летописи прения о вере с волхвами, был главным героем одной легенды, восходящей к древнерусским временам. В ней рассказывается об основании Ярославля. Это было в начале XI в., когда князь Ярослав, прозванный Мудрым, правил еще в Ростове. На месте будущего Ярославля — у впадения Которосли в Волгу — находилось урочище, называемое Медвежий угол. Там обитали «человецы поганыя веры» — злые язычники. Поклонялись они скотьему богу Волосу (Велесу), в святилище которого — керемети — горел неугасимый огонь и совершались жертвоприношения. Обряды совершал особо почитаемый волхв.
    Купцы, ходившие по Волге, непрестанно жаловались князю Ярославу, что язычники грабят их караваны. Тогда князь с дружиной двинулся к Медвежьему углу. Язычники уступили силе и клялись своим богом Волосом в верности князю, креститься же не желали. Князю пришлось вновь вернуться туда уже со священниками, но язычники выпустили на князя некоего «лютого зверя» и псов, чтобы они растерзали пришельцев. Князь повел себя как герой — секирой убил зверя. Строптивые язычники покорились, легенда же о княжеской победе дожила до нового времени — так в гербе Ярославля появился медведь с секирой.
    В ярославской легенде переплелись воспоминания о славянском язычестве — клятва славянским скотьим богом Волосом — и местные обычаи поволжских финнов, жертвоприношения в керемети. В легенде невозможно отделить славянское от финского, тем более, что верования соседних народов были сходны: культ скотьего бога у славян действительно непосредственно связан с культом медведя, ведь этот зверь был опасен для скота и одновременно воплощал плодородие. Но и у финно-угров — коми — существовали поверья о колдунах — шаманах, имевших медвежьи лапы: рассказ об одном из них, напавших уже в XIV в. на христианского миссионера Стефана Пермского, будет приведен ниже. У финнов пастух, наделявшийся колдовскими способностями, перед выпасом скотины в лесу проводил по спине каждого животного медвежьей лапой с когтями. Наконец, удмурты верили, что нельзя ломать сучья в священной роще керемети или луде — иначе ее хозяин Луд явится в облике медведя и растерзает нарушителя запрета.
    У финно-угров почитание медведя восходит к прауральской эпохе, а следы его культа на севере Европы известны археологам по крайней мере со 2 тыс. до н. э. Многочисленные пластины-амулеты в пермском зверином стиле обнаружены на жертвенных местах и в поселениях Прикамья: они изображают голову и передние лапы, медведя так, как принято было их укладывать во время «медвежьего праздника», завершавшего удачную охоту на этого зверя (о медвежьем празднике будет рассказано ниже). Можно считать эти изображения первой «геральдической» композицией, предшественницей герба Ярославля. Одна из таких привесок, найденная в могильнике племени мурома на Оке, по соседству с верхневолжской мерей, имела также специальные «шумящие» привески на цепочках с утиными лапками на концах. Можно считать, что эта привеска воплощала финно-угорский миф о мироздании: ведь согласно мифам финно-угров медведь был спущен с неба на землю (таков Консыг-Ойка, или «Когтистый старик», у обских угров), сама же Земля была поднята со дна первичного океана водоплавающей птицей. Звериная композиция из Пермской земли включает медведя, который терзает голову лося или ящера, и хищную птицу, которая когтит самого медведя. Звериные образы воплощают отношения между тремя мирами финно-угорской Вселенной — Небом, Землей и Преисподней: в карельской песне-руне рассказывается, как орел должен был распотрошить брюхо щуки, которая проглотила яйцо, снесенное птицей-демиургом. В одной из могил средневековых марийцев (Нармонский могильник) найдена привеска, где на туловище медведя изображен солярный знак — свидетельство его небесного происхождения; в мифе саамов солнце Пейве разъезжало по небу на медведе.
    Там, где начиналось восстание волхвов — в Верхнем (Ярославском) Поволжье — и где исконными обитателями были племена мери, археологами был изучен уникальный погребальный обряд. В больших группах курганов IX–XI вв. наряду с оружием, украшениями, жертвенной пищей, посудой найдены глиняные амулеты — кольца и имитации медвежьих лап. Помимо Верхнего Поволжья такие амулеты найдены только в курганах Аландских островов на Балтике, где жили и скандинавы, и финны: оттуда группа переселенцев и перенесла этот обычай в Верхнее Поволжье, где стали изготовлять загадочные глиняные кольца.
    Обряд был мало понятен археологам, хотя почитание медведя — и медвежьих лап — было распространено повсюду, где водился этот зверь. Остатки настоящих медвежьих лап и подвески из медвежьих клыков — обычная находка в раннесредневековых могилах Северной и Восточной Европы. Широко распространены также представления о том, зачем человеку после смерти могут понадобиться медвежьи лапы, особенно — когти: согласно этим представлениям, умершему (как и упомянутому выше шаману у коми) нужно было взобраться на Мировое древо или ледяную гору, чтобы достичь загробной обители. Охотник коми, которому удавалось в одиночку убить медведя, отрубал животному лапы и хранил их, чтобы удача не оставляла его.
    Однако сравнительно недавно, в 1970 г., археологи нашли в погребении одного из ярославских курганов не глиняный или бронзовый амулет, а остатки настоящей медвежьей лапы, на палец которой был надет серебряный перстень с сердоликовой вставкой. В могиле были погребены две женщины, рядом с одной из них — девочкой 11–13 лет — и обнаружена эта уникальная находка. Исследователи предположили, что перед нами — древнейшее свидетельство медвежьей свадьбы, широко распространенного мифологического сюжета о женитьбе медведя на девушке из человеческого рода.
    Мордовская песня рассказывает о девушке, которая пошла по грибы, заблудилась и была унесена медведями в их дом. Там она рожает от медведя детей, печет пироги, занимается хозяйством. Наконец, она решается навестить родителей и берет с собой «мужа». Сама она заходит в избу, а медведя оставляет на дворе: тут братья лесной жены и убивают зверя. Сестра проклинает их — ведь они оставили ее без мужа и кормильца.
    Мы еще не раз встретимся с этим сюжетом при изложении финно-угорских мифов: от браков со священными животными рождались богатыри-первопредки (таков Кудым-ош у коми). Интересно, что и в русском фольклоре Верхнего Поволжья сохранились пережитки этого мотива: ряженые медведями на свадьбах валили на пол девушек, мазали их сажей, а сама «молодая» — невеста — именовалась медведицей. У мордвы одна из родственниц молодых встречала их обряженной в вывернутую наизнанку шубу — изображала медведицу. У карел же медвежьи лапы повсеместно использовались в качестве свадебных оберегов.
    Нужно добавить, что девочка не случайно была обручена с медведем после смерти: умершие до замужества, не избывшие свой жизненный срок, считались особенно опасными после смерти, так как становились злыми духами. Чтобы нейтрализовать опасность — возвращение умершей в мир живых, девочке подобрали подходящего лесного «жениха».
    До сих пор непонятно предназначение амулетов-колец из ярославских курганов. По размеру они напоминают браслеты и не могут быть «обручальными». Тут нельзя не вспомнить ярославскую легенду, рассказывающую, как язычники клялись Волосу, а также отрывок из «Повести временных лет», где упоминается ритуал клятвы у русских до принятия христианства: дружинники в знак соблюдения мирного договора возлагают кольца-обручи и оружие перед кумиром. Неясно, с каким богом могли быть связаны эти амулеты, но, видимо, язычники рассчитывали на его покровительство и на том свете.

Финская заговорная грамота

    Мы видим, как на чудских окраинах Руси уже в раннем средневековье переплетались финно-угорские, славянские, дохристианские, христианские и еретические идеи и обычаи. Об этом свидетельствуют также жертвенные места саамов и самодийцев, где среди массы жертвенных предметов могут быть обнаружены символы не только местного, но и христианского культа.
    Результатом этого взаимодействия культур стала еще одна сенсационная находка, представляющая собой древнейший финский писаный текст. Одна из новгородских берестяных грамот, которых обнаружено ныне более 1000, датированная XIII в., содержит необычный текст, записанный кириллическими буквами:
«Юмолануоли.i. нимижи
Ноулисъханолиомобоу
Юмоласоудьнииохови»

    Вот как его перевел один из ведущих финно-угроведов Е.А. Хелимский:
«Божья стрела, 10 имен твоих
Стрела сверкни, стрела выстрели
Бог суд так правит»

    В грамоте употребляется знакомое нам имя небесного бога Юмала: ему принадлежат стрелы, которыми бог поражает злых духов — правит небесный суд (вспомним о чудесной способности финского владыки стрелять сразу тремя стрелами); показательно, что в финском фольклоре словом юмала могут обозначать и христианского Бога, и колдуна. Записанный заговор явно направлен против духов болезней — и в славянских заговорах их истребляют Божьи стрелы. Один из русских заговоров призывает: «И стрели батюшко, истинный Христос, в мою любимую скотинку своим тугим луком и калеными стрелами в ясныя очи, в сырую кость, и угони, выганивай двенадцать ногтей, двенадцать недугов, тринадцатый набольший».
    Другой русский заговор не менее интересен для понимания того, насколько взаимными были представления финно-угров и славян. Сам Господь Саваоф «испускает» в этом заговоре от своего престола «царя грома и царицу моланию; царь гром грянул, царица молания огненное пламя спустила, молния освистала; разскакались и разбежались всякие нечистые духи; и как из тыя Божией милости, из грозной тучи вылетает грозная громовая стрела, и сколь она грозно и пылко и ярко, и приничево диявола изгоняет, и нечистаго духа КССН (неясная аббревиатура — имя демона), и мамонта насыльного, и нахожего у меня, раба Божия, и из двора выганивает, камень и древо разбивает». Божьи стрелы должны прогнать дьявола и насыльного «дворового мамонта» в свои прежние жилища. Дело в том, что представления о мамонте как о древнем допотопном чудовище, обитателе подводного мира, характерны для финно-угорского фольклора, и из него перешли в русский заговор.
    Интересно, что среди финских слов в новгородской грамоте читается одно древнерусское — «суд»: видимо, представление о Божьем суде стало доступно прибалтийским финнам в результате русского христианского влияния — вспомним суд Яня Вышатича над волхвами. Юмала, в этом тексте небесный стрелок, уже явно ассоциируется с христианским Богом.
    В свою очередь, по верованиям русских поморов, болезни — это стрелы, которые пускают из Корелы по ветру колдуны. Нойданнуоли — горящая стрела, выпускаемая колдуном, — не знает промаха. «С ветру» начинается колотье в суставах, которое именуется «стрелья» или «стрел». Тех же колдунов часто приглашают как целителей, ибо только они и могут вылечить болезнь, а также на похороны и свадьбу; они же считаются искусными кораблестроителями. Новгородская берестяная грамота — раннее свидетельство таких взаимосвязей русского и финского обрядового фольклора.

Гневливый громовник и небесная свадьба. Перкунас и Перкель

    И другие финно-угорские небесные боги — саамский Айеке, финский и карельский Укко, мордовский Пурьгине-паз могут преследовать злых духов громовыми стрелами. Но здесь очевидно древнее германское и балто-славянское влияние на образы богов-громовников.
    Великий русский филолог и историк А.А. Шахматов в начале XX в. записал у мордвы-эрзи замечательную свадебную песню, исполнявшуюся при приготовлении свадебного каравая:
«Перьть, перьть, благый бурьгине,
Уж перьть ёнкски пурьгине,
И серьгедеть вергедеть,
Каракарчи васыдить.»

    Перевод этого текста таков:
«Со всех сторон злой гром,
Уж со всех сторон молния,
И закричат, и блеснут,
При встрече соединятся.»

    Из последующего текста выясняется, что эти громы и молнии гремят и освещают дом отца жениха, куда должна прибыть невеста. Почему об этом поется в свадебной песне, нам поможет прояснить миф, записанный Мельниковым-Печерским. Громовник Пурьгине-паз решил жениться на земной девушке. Впрочем, имя ее — Сыржа, то есть Заря, — может выдавать небесное происхождение. Но во время брачного пира громовержец разошелся, принялся с грохотом сотрясать стол, а потом его взгляд засверкал молнией, дом загорелся, и жених с невестой вознеслись прямо на небо…
    В одной мордовской сказке образ самого громовника несколько приземлен, ибо он изображен богатым государем (инязоро). Зато он не только женится на земной девушке, но и поражает молнией семиглавого змея.
    Мы еще вернемся к земным невестам громовников в финно-угорских мифах. Следует заметить, что обозначение грома и громовержца в мордовском языке заимствовано из балтского: там громовник именуется Перкунас. Он тоже оказывается героем свадебных песен, но там его гнев вполне определенно мотивирован: Перкунас участвует в небесной свадьбе Месяца и Солнца, но Месяц изменяет Солнцу с Утренней Зарей (вспомним мордовскую Сыржу), и Перкунас разрубает его мечом — так объясняется убывание луны. Но гневливый громовник есть и в мифологии финнов: когда небесный бог Укко ссорится со своей женой Рауни, гремит гром и начинается плодородный дождь. Мотив же небесной свадьбы Солнца и Луны присутствует и в финской, и в саамской мифологии — повсюду, где племена балтов жили по соседству с финнами. У финнов этот миф точно повторяет балтский; земную девушку сватают Солнце и Месяц, но она предпочитает сына Полярной звезды.
    Миф о женитьбе громовника широко распространен у индоевропейских народов: громовержец оказывается супругом земной богини, которая вдобавок изменяет ему с хтоническим — змеевидным — существом. Так что не напрасно гневается бог грома. Существует даже реконструкция той мифологической фразы, которая еще в эпоху праиндоевропейской общности описывала расправу громовержца с обидчиком. Индолог Я.В. Васильков обратил внимание, что эта фраза напоминает зачин мордовской песни: «Перьть, перьть, благый бурьгине». Мордва оказалась наследницей древнейшей индоевропейской поэтической формулы, хотя индоевропейский миф, видимо, был передан ей уже при позднейшем балтийском посредстве. Интересно также, что русское слово «благый» — «благой» в мордовском языке получило обратный смысл — «злой». Такое же значение родственное слово имеет в литовском языке. Впрочем, в мордовском фольклоре существует представление о чудесном зачатии, когда дети рождаются от связи девушек с небожителями: такие дети именуются также «благими».
    Сходная трансформация значений произошла и с именем самого балтийского громовника в саамской мифологии. Перкелем там именуется злой дух, соблазнивший жену громовержца. Но об этом — в свой черед.

ФИНСКАЯ И КАРЕЛЬСКАЯ МИФОЛОГИЯ

    Мифы двух близких прибалтийско-финских народов раньше всего стали известны в Европе, ведь первые описания верований финнов были составлены еще в Средние века. Но самым знаменитым собранием финских и карельских мифов стал эпос «Калевала», составленный Элиасом Леннротом в первой половине XIX в. Калева — название мифической страны древних героев. И хотя Леннрот во многом искусственно объединил разрозненные финские и карельские эпические песни (руны) и литературно их обработал, большая часть мифологических сюжетов стала известна из его собрания. Древние мифологические сюжеты сохранились также в рунах близкого карелам и финнам прибалтийско-финского народа ижора. Огромное фольклорное богатство — 33 тома песен-рун было собрано в Карелии и Финляндии.

Сотворение мира
Мировое яйцо и птица-творец



    Древний миф, известный всем финно-угорским народам, повествует о том, что изначально существовал лишь бескрайний океан. Над ним в поисках гнезда летала одинокая птица — в разных рунах это могли быть утка, гусь, орел и даже ласточка. Птица и увидела колено первого человеческого существа, которое торчало из воды: то было колено мудрого старца Вяйнямёйнена или (в других рунах) его матери — небесной («воздушной») девы Ильматар, чье имя напоминает имена небесных богов других финно-угорских народов. Птица снесла яйцо на колено, но, конечно, оно скатилось вниз и разбилось: из этого первичного материала птица-творец и должна была создать мир (в некоторых рунах мир создает первочеловек Вяйнямёйнен, а небосвод кует кузнец Ильмаринен). В карельских рунах рассказывается, что щука — враждебное существо нижнего, водного мира — успела проглотить три яйца, снесенные орлом; но орел поймал рыбу и вспорол ей брюхо. Из верхней половины яйца было создано небо, из нижней — земля, из желтка — солнце, из белка — луна, из скорлупы — звезды.
    В ижорской руне Мир из яйца творит ласточка — «птица воздуха». Она находит кочку посреди вод, отливает гнездо из меди и кладет туда золотое яйцо. Тут налетела большая туча и скатила гнездо в воду. Тогда ласточка летит к кузнецу и просит сковать ей грабли со стальными зубьями. Этими граблями птичка достает лишь половину белка и половину желтка; разбившаяся скорлупа становится звездами на небе.
    В самой ижорской руне сохранились «осколки» древних космогонических мифов. Ясно, что из желтка и белка должны быть сотворены солнце и луна, хотя в руне об этом и не говорится. Но здесь же присутствует некий кузнец изначальных времен. В карело-финских рунах этот кузнец носит имя Ильмаринен, имя древнего божества воздуха, «атмосферы». Сама «воздушная птица», равно как и воздушная дева Ильматар карело-финских рун, принадлежит той же космической стихии. Но кузнец в карело-финских мифах — отнюдь не только подсобный работник в деле творения Мира. Ильмаринен в эпических рунах называется кователем небосвода, он же выковывает солнце и луну — вместо светил, похищенных демонической хозяйкой Севера. Об этом мифе еще пойдет речь ниже, но уже сейчас можно предположить, что в древнем мифе кузнец помог добыть светила со дна Мирового океана и укрепить их на небосводе.
    В финской руне о создании Мира Вяйнямёйнен (Вяйно) оказывается в водах моря потому, что злобный саамский колдун стреляет в него из лука. Шесть лет плавал он по водам как еловое бревно. Утка летает над волнами в поисках места для гнезда, и Вяйно подставляет ей колено и лопатку. Утка откладывает там «яйца золотые», согревает их и ждет, когда вылупятся утята. Но Вяйно не выдержал жара от яиц и стряхнул их с колена. Яйца разбились «на шесть кусков и семь осколков». Из нижней части возникает Мать-земля, из верхней — небосвод. Вероятно, с образом Вяйнямёйнена — демиурга, создавшего звездное небо, связано и одно из названий Млечного пути в финской традиции: «Путь Вяйнямёйнена».
    Согласно другому мифу, творцом мира оказывается не птица, а Бог, но и он плавает в водах начального океана на чудесном судне — каменной лодке. Из пены появляется Сатана, и Бог заставляет его нырять на дно, чтобы достать землю. Лишь на третий раз, поминая Божье имя, Сатана смог добыть землю, но часть ее утаил во рту. Бог же стал перетирать землю ладонями и рассеивать ее по океану, отчего земля стала разрастаться на волнах. Расти стала и утаенная Сатаной земля, так что тот вынужден был выплевывать ее — так возникли холмы и горы.
    Наконец, в карельском варианте мифа инициатором творения оказывается Сатана. Он велит гагаре трижды нырять за землей, и только когда птица устроилась на суше, а сатана запрятал часть земли в рот, появился Дух Божий. Он увидел, что земли мало, но сатана настаивал на том, что со дна ее подняли всю. Тогда Бог обнаружил землю у Сатаны во рту и заставил ее выплюнуть. Тот плюнул на север, и она превратилась в камни, скалы и горы. К тому же Сатана поранил палец. Бог упрекнул Сатану: зачем он утаил землю — вот теперь она превратилась в камни и всякую нечисть, а сам Сатана наказан раной. Только после этого Бог заговорил рану (этот миф о первом ранении и заговоре мы еще перескажем, когда речь пойдет о культурном герое Вяйнямёйнене).
    Сходные мифы известны восточным финно-уграм, и о них еще пойдет речь. Они явно восходят к славянским апокрифам — дуалистическим легендам о сотворении мира и человека двумя творцами. Ранний вариант распространения такой легенды в финно-угорском мире читатель помнит: древнерусские волхвы рассказывали, как Бог с Сатаной создали человека. В финском фольклоре сохранился иной миф о происхождении человека, во многом повторяющий космогонию — сотворение мира.

Сотворение человека и небесная свадьба

    В финской руне рассказывается миф о земной невесте небесных светил — девушке Суометар. Однако начинается руна с мотива, который явно напоминает нам о сотворении мира. Некая пастушка поймала на болоте «крякунью-утку», и та снесла «на радость людям» золотое яичко. Пастушка принялась согревать яичко, и из него вышла молодая девушка, которой дали два имени — Сорсатар и Суометар.
    Имя Сорсатар означает «Дочь утки» — ведь девушка появилась из утиного яйца (как и весь мир). Но еще интереснее другое имя девушки: Суометар, что означает «Дочь Суоми» — так называют свою землю финны. Значит, рожденная из яйца девушка — праматерь финского народа.
    Через полгода девушка уже стала красавицей-невестой, и к ней явились женихи. То были Месяц, Солнце и сын Полярной звезды. Месяц первым позвал девицу замуж на небеса, «рассыпая то сиянье золотое, то серебряные звоны». Но Суометар отказала Месяцу: ведь он так непостоянен:
«То широк лицом, то узок,
По ночам привык шататься,
Целый день во сне проводит,
Из-за этого, пожалуй,
Никакой семьи не выйдет…».

    Следом Солнце позвало девицу в свои хоромы — «золотые и серебряные избы». Но и у Солнца оказался «дурной характер»:
«Летом мучает жарою,
А зимой большим морозом,
Портит пору сенокоса
Непрестанными дождями,
Сушь великую напустит
На овес, когда он зреет».

    Соглашается дева пойти за сына Полярной звезды, который:
«Пришелся ей по нраву,
Как хозяин бережливый,
И в семье как сын прекрасный
У Медведицы на небе,
На спине у семизвездной».

    Вспомним о том, что Полярная звезда в финно-угорской мифологии — центр небесного мира, вокруг которого вращается небосвод. Земная дева оказывалась, таким образом, в центре мироздания.

Этиологические мифы — происхождение созвездий и священных животных

    Этиологическими называются мифы о происхождении явлений и реалий нашего мира. О происхождении светил, огня, растений, рыболовной сети, железа мы расскажем специально при изложении мифов о богах и культурных героях, которые и создали эти реалии. К древнейшим этиологическим мифам относятся мифы о священных животных.
    Миф о небесной охоте рассказывает про звездный мир: охотник пытается догнать на лыжах гигантского лося Хийси, мчащегося по небу, но не может этого сделать (или упускает добычу, размечтавшись о шкуре неубитого зверя). Охотник превратился в Полярную звезду, его лыжня — в Млечный путь, лось — в Большую Медведицу.
    Очевидно, этот миф был популярен в Восточной Европе, в том числе и у русских, потому что знаменитый путешественник XV в. Афанасий Никитин удивлялся тому, что в Индии голова Лося (Большой Медведицы) обращена на восток.
    Погоня за небесным лосем приписывается в карело-финских рунах разным героям. Один из них — «хитрый парень Лемминкяйнен», беспокойный герой-неудачник. Сделав чудесные лыжи, он похваляется, что ни одно существо в лесах не сможет от него уйти. Его похвальбу слышат злобные хозяева диких тварей — Хийси и духи-ювттахи. Они сотворили лося Хийси:
Голову из кочки сделав,
Из валежника все тело,
Ноги смастерив из кольев,
Уши из цветов озерных,
А глаза же — из болотных.

    Духи посылают лося бежать на север «по полям сынов лопарских, ко дворам Похьелы мрачной»; там он опрокидывает котел с ухой, вызывая слезы девиц и смех женщин. Этот смех Лемминкяйнен воспринимает как насмешку над собой и бросается в погоню за лосем на своих лыжах:
Первый раз он оттолкнулся
И исчез он с глаз на лыжах.
Во второй раз оттолкнулся
И уже не стал он слышен.
Третий раз он оттолкнулся —
И вскочил на спину лося.

    Удачливый охотник уже сделал клеть, чтобы держать там добычу, и стал мечтать о том, как было бы хорошо постелить его шкуру на брачное ложе и ласкать на нем деву. Тут-то волшебный лось и вырвался у размечтавшегося добытчика: в ярости он разломал клеть и умчался. Лемминкяйнен бросился было вдогонку, да впопыхах оттолкнулся так, что сломал и лыжи и палки…
    Неудача Лемминкяйнена связана с запретом, который он нарушил: во время охоты нельзя помышлять о брачных утехах — это отпугивает добычу. Кроме того, шкуру созданного духами священного животного нельзя использовать для бытовых нужд.
    Можно предположить, что охотничий миф о гигантском олене, превратившемся в созвездие, в обществе, которому уже было известно скотоводство, трансформировался в миф об огромном быке, которого не могли заколоть боги.

Космический бык

    В рунах этот бык настолько огромен, что между его рогами ласточка может лететь целый день, а белка целый месяц может прыгать по его хвосту. Сам верховный бог Укко пришел, чтобы забить быка, ему должны были помогать другие сверхъестественные существа — Палвонен и Вироканнес. Но бык движением головы раскидал незадачливых «мясников». Убить этого быка способен только герой-кузнец Ильмаринен. Но и тот не может справиться с первого раза. Лишь получив большой молот, кузнец смог поразить в лоб «быка Виро» (Виро — финское название Эстонии), и тогда сварили мясо для «всех людей Калевы». Иногда быка — или гигантского вепря — убивает, напротив, старец, чудесный маленький человечек, вышедший из моря, или даже сам бог грома Туури.
    В образе бога Туури просматриваются черты скандинавского громовника Тора, который сражался своим молотом с мировым змеем, опоясавшим всю Землю. Однако еще в XIX в. ученые обратили внимание на то, что чудесный вепрь, выходящий из моря, присутствует и в другой мифологии, далекой от финской, но обнаруживающей неожиданные связи с Дальним Севером. Индийский миф рассказывает о том, как Земля в давние времена оказалась переполненной живыми существами. Она изнемогала под бременем гор и в итоге погрузилась в воды Мирового океана. Тогда сам великий творец Вишну обратился в вепря с глазами, подобными звездам, и нырнул вглубь Мирового океана. Он поддел Землю своим клыком и понес ее на поверхность. Но это увидел некий асура (это индоиранское обозначение демонических существ было заимствовано и финно-уграми для обозначения духов хозяев), который захотел овладеть Землей. Вишну одолел в поединке асуру и утвердил Землю прямо в середине Мирового океана.
    В карело-финской руне, напротив, божество или чудесный герой побеждает гигантского вепря или быка. Но суть не в этом, а в том, что в мифах финских и других народов Земля держится на рогах огромного быка, стоящего на рыбах в водах Мирового океана. Сюжет руны о пире на весь мир явно восходит к космогоническому мифу о сотворении Земли, которую воплощало гигантское животное, выходящее из моря.
    Другой мотив мифа о Вишну также напоминает рассказ, известный большинству финно-угорских народов. Во время борьбы с асурой вепрь-Вишну своим гигантским копытом пробил в земле отверстие, да еще обронил туда свое семя. От этого семени возникли демоны преисподней. У финно-угров демиург или его противник также проделывают отверстие в земле, то есть вход в преисподнюю; через это отверстие проникают на поверхность земли злые духи, болезни и вредоносные насекомые.
    Жертвоприношение большого быка для общего пира находит аналогию в святочных — новогодних — обрядах карел. На новый год ряженые устраивали «заклание быка»: старика наряжали в вывернутую шубу и коровью маску с рогами, на голову надевали котелок. Так его водили по всей деревне, бык страшно ревел, пугая женщин и детей. Наконец, быка «убивали» ударом дубинки по котелку. Ряженого разоблачали и угощали пивом, после чего начиналось общее застолье. Очевидно, что этот древний обряд восходит к главному годовому празднику с жертвоприношением, которое должно было обеспечить людей изобилием пищи на весь год. Вспомним также чудовищного быка в храме Йомали у биармов. Бык был главным жертвенным животным и у эстонцев: Генрих Латвийский рассказывает, что когда упорствующие язычники схватили некоего тучного миссионера, они посадили его на быка и бросили жребий, кого из них принести в жертву богам; жребий, к счастью для христианского священника, пал на быка. Когда эсты собирались осаждать крестоносцев в замке Беверин, согласно сообщениям того же Генриха Латвийского, они стали гадать по приносимым в жертву животным: считалось, что если закалываемый бык падает на левую сторону — это дурное предзнаменование, означающее гнев богов. Еще один пример: у христианизированной мордвы на Троицу устраивался пир, на котором забивали купленного в складчину быка. Возможно, культ жертвенного быка восходит к охотничьему культу жертвенного оленя или лося и имеет очень древние истоки.

Небесное происхождение медведя

    Особым почитанием у финнов и карел, как и у прочих финно-угорских народов, пользовался медведь. Он возник из шерсти, брошенной с небес в воду; по другим мифам — родился возле небесных светил на небе, у Большой Медведицы, откуда был спущен на серебряных ремнях в позлаченной колыбели в лес, где и остался на серебряных ветвях сосны (о сходном мифе, известном обским уграм, будет рассказано ниже). Охота на медведя сопровождается целым циклом заговоров, в которых зверя уговаривают, будто он не был убит охотником, а сам пришел в дом к людям «с мёдным животом от меду»: для него, как для дорогого гостя, убирают избу. Медведь — родственник человека, он из рода Адама и Евы: известны его отец и мать — Хонгатар (слово, родственное названию сосны). В некоторых заговорах медведя встречают как жениха, «в шубе денежной красавца» — стелят постель с золоченой периной (о медвежьей свадьбе мы говорили выше). Череп убитого медведя вешали на сосну — туда, откуда пришел первый мифический зверь: верили, что дух медведя возродится вновь.

Происхождение вредоносных тварей

    В финской и карельской мифологии творцом вредоносных существ оказывается злая волшебница Сюэтар (Сюэятар). Она породила вредоносных насекомых, из ее плевка в море рождаются змеи:
«Ветер слюни там баюкал,
Дух воды качал на волнах,
Выдохнул потом на камни,
Растянул тугою лентой.
Вылезла личинка Туони,
Земляной червяк родился.»

    В других мифах — заговорах о происхождении змей — говорится, что они возникли из волоса девы-хийси, упавшего в море.
    В карельских сказках, где Сюэятар оказывается ведьмой сродни русской бабе-яге, она хочет проникнуть в мир людей, чтобы навредить им. В одной сказке рассказывается, как старуха, у которой было девять сыновей, стала готовиться к новым родам. Тогда сыновья покинули дом, велев матери вывесить на дверях прялку, если родится девочка, и топор, если опять появится мальчик. Старуха родила дочь, но Сюэятар ночью поменяла прялку на топор. Увидев этот условный знак, сыновья тут же решили не возвращаться домой.
    Когда мать рассказала выросшей дочери, как ведьма обманула ее братьев, та решила отправиться на их поиски. Дочь испекла колобок, замешанный на своих слезах, и попросила его катиться к девяти братьям. Но по дороге ее повстречала Сюэятар, и как только они добрались до жилища братьев, стала уговаривать девушку: «Плюнь мне в глаза, а я тебе». Наивная девушка поддалась на уговоры, тут-то Сюэятар и закляла ее: «Твое лицо мне, а мое лицо тебе!» Красавица-сестра превратилась в безобразную ведьму, а Сюэятар отобрала у нее и разум, сказав братьям, что привела с собой пастушку.
    Поселившаяся с братьями ведьма и вправду заставила бедняжку пасти коров в лесу, возвращая ей на время ум. В хлеб пастушке Сюэятар запекала камень. В лесу девушка пела жалостливую песню, рассказывая о своей судьбе, — эту песню и услышали братья. Братья и подучили девушку вернуться домой среди дня, чтобы ведьма не успела лишить ее ума, и пожаловаться на боль в глазах. Братья заставили Сюэятар плюнуть в глаза сестре, и та вернула себе прежний вид.
    После этого хитрые братья истопили баню, а перед порогом вырыли яму, заполнили ее горящими ветками, а сверху прикрыли ковром. Сюэятар упала в яму, но, сгорая, успела произнести заклинание:
«Пусть же будут из меня: чижики из глаз моих,
А сороки из волос, из ушей-то вороны,
А вороны же из пальцев ног,
Чтобы всех людей клевали, у людей добро съедали!…»

    О том, почему вороны и сороки считаются вредоносными (вместе с воробьями и прочими пичужками), хорошо знали крестьяне, хранившие свой хлеб в ригах. В другой — финской — сказке рассказывается, как сорока пригласила к себе на обед ворону — поклевать лишайник с елей. Ворона отказалась от невкусной еды и позвала сороку в ригу — поклевать хлеб, но предупредила, что надо клевать, да оглядываться. Тут появились хозяева и пристрелили воровку. С тех пор ворона охает, а сорока стрекочет — смеется над товаркой, которая сама попала в беду.
    Концовка первой сказки представляет собой типичный этиологический миф о происхождении вредоносных птиц из тела злобного первосущества, второй — о происхождении криков, которые издают птицы.
    Другой вариант этиологического мифа содержит финская сказка о щуке и змее. Некогда они жили вместе в воде и поспорили: кто первым сможет доплыть до берега, тот останется там жить. Щука сказала: «Если я раньше доберусь до суши, съем ребенка и овечку». Змея же отвечала, что не причинит никому вреда, если ее не раздразнят. У алчной щуки весло переломилось во время плавания: с тех пор кость в ее голове похожа на сломанное весло. Змея же осталась жить на земле.

Как устроен мир

    Круглая — сотворенная из яйца — Земля омывалась волнами Мирового океана. Она была накрыта вращающимся небосводом (состоящим их нескольких слоев), неподвижной осью которого была Полярная звезда, Мааннэла — «Гвоздь земли» (в эстонской мифологии ей соответствует Похьянэл — «Гвоздь севера»). Медная, каменная или железная гора или огромный дуб с вершинами, касающимися Полярной звезды, поддерживали небосвод. Дуб посадили три или четыре девы, напоминающие дев-норн у Мирового древа в скандинавской мифологии. В ижорской руне дуб вырос из пены, слитой после варки пива — священного хмельного напитка у финно-угров. Космический дуб был так велик, что его крона загораживала солнце и луну. Тогда из моря вышел чудесный человечек, который срубил дуб одним ударом своего топорика; мировое дерево упало и превратилось в небесную дорогу, соединяющую все части Вселенной — Млечный путь; упавшее Мировое древо стало также и мостом, соединяющим мир живых и мир мертвых. От щепок-стрел, летевших при падении Мирового дерева, распространились по миру болезни (недаром в заговорах говорится о колдовских стрелах, насылающих порчу, и о божьих, сражающих болезни).
    Мировое дерево имело параллели в обрядовой жизни: у карел обрубленное или срубленное с особыми ритуалами дерево, как правило, ель, именовалось карсикко: оно отмечало границу охотничьих угодий, границу между «домом» и «лесом», а на древних кладбищах в священных рощах служило для связи мира живых и мира предков. На такие деревья наносили изображения духов.
    В легендарных песнях девы выращивают дуб из «любовного листика»: Мировое дерево связано здесь со свадебным фольклором. Крона дуба разгоняет тучи, а в них каплями блестят озера; в озерах на красных лодках плывут парни, которые усмиряют море, чтобы можно было увезти по нему невест.
    Мировая гора располагалась в центре мира и одновременно на севере — там небо соединялось с землей. В «Стране Севера» — Похьёле (она именовалась также Сариола, Пиментола, Унтамола — «Темное царство», «Страна людоедов», «Злая страна»), расположенной там, где небосвод смыкается с землей, была и обитель мертвых, преисподняя — «Подземная страна» Манала (от финского маан алла — «под землю») или Туонела. От мира живых Страну мертвых отделяла река; ее воды — огненный поток или быстрый поток мечей и копий. Через реку Маналы ведет мост-нитка, а на другом берегу умершего поджидает чудовищный страж с железными зубами и тремя псами. Ворота Туонелы открываются только перед теми, кого оплакали родные в специальных причитаниях. Туони — хозяин Царства мертвых, воплощение смерти. У него есть дочери, которые посылают лодку за покойником, чтобы он мог переправиться на тот свет. Сыновья Туони плетут железные сети, чтобы покойник или шаман, явившийся за ним, не смогли выбраться из Царства мертвых. Дом Туонелы — гроб: его ковры — женские волосы, крышу подпирают мужские кости. Погружение в воды Маналы означает смерть; смерть заключена и в напитке Маналы, который ни в коем случае нельзя пить живым.
    В загробный мир ведет гора с гладкими стенами — холм или скала Туонелы: чтобы взобраться на нее, нужно всю жизнь собирать остриженные ногти. Обитатели преисподней — змеи, их еще называют «червями Туони»; змеи появились из плевка в воду злобной волшебницы Сюэтар (она же считается создательницей вредных насекомых и птиц). В Туонелу уносят с собой свои тайные знания колдуны и знахари: самому Вяйнямёйнену пришлось проникать туда в поисках магических слов. Там же обитают и предки — «славные прародители Туонелы», «население Маналы». Хозяйка Похьелы Лоухи — старуха-колдунья, главный противник героев карело-финских рун. Возможно, «Лоухи Похьелы хозяйка» — эпитет Похьелы, а не имя хозяйки: финское «лоухи» означает «скала», «камень», а постоянный эпитет Похьелы — «скалистая». (Вспомним, как в мифе о сотворении сатана выплюнул камни и скалы на север.) Лоухи похищает солнце и месяц, огонь из очагов Калевы — страны героев, завладевает чудесной мельницей сампо и прячет похищенное в основании скалы Похьелы. Миф о мельнице-чудеснице сампо, корни которой проросли в Похьеле, также связан с представлениями о Мировой горе и Мировом древе (о сампо пойдет речь ниже).
    В Похьелу — на далекий север — в заговорах отгонялись болезни. Таков карельский заговор от зубной боли:
«Застрелю зубного змея,
Отгоню я костоеда…
Уходи, куда велю я,
Через двери Похьелы, где
Дупла для тебя найдутся.»

    Вместе с тем Похьела — страна лесного и водного изобилия: в заговорах «деву Похьи» называют «хозяйкой дичи, зверя, рыб озерных», призывают пригнать добычу с далекого севера в землю людей.
    А в противоположной стороне света, на юге Мирового океана, существует остров, обитателями которого являются карлики. Это Линнумаа — «Страна птиц», куда птицы летят по Млечному пути (перелетные птицы отличаются от вредоносных, возникших из тела Сюэятар). В центре же Мирового океана находится гигантский водоворот, «глотка куримуса», выпускающий и поглощающий воды: из него происходят приливы и отливы.

Боги и духи

    Мифов, повествующих о финских и карельских богах, почти не осталось — ведь и финны, и карелы были формально обращены в христианство в XI–XII вв. Общефинское слово, обозначающее небесных духов, — Юмала — уже с XII в., как мы видели, читая берестяную грамоту, стало означать небесного бога (с введением христианства — Бога христианского). Лишь в 1551 г. протестантский епископ Микаэл Агрикола собрал сохранившиеся сведения о финском языческом пантеоне. Он писал, что некогда финны (хяме) поклонялись божеству леса Тапио, который посылал добычу охотникам в их ловушки. Бог вод Ахти давал удачу в рыбной ловле. Ейнемейнен, в имени которого угадывается древнее имя Вяйнямёйнена, создавал — «ковал» — магические песни. Некоему злому духу Рахкой приписывали лунные затмения — в позднейших финских верованиях сохранились мифы о духе Рахко, который управлял фазами луны. Лиеккио почитался как бог трав, корней растений и т. п. От Ильмаринена, создателя мира и воздуха — воздушного пространства, зависела погода, в том числе удачное путешествие. Турисас давал победу в битве; в финских верованиях сохранился и упомянутый миф о громовнике Туури, который убил своим топором (или молотом) гигантского вепря или быка. Кратой (или Кратти) заботился об имуществе человека и его товарах.
    От духа Тонту зависело домашнее хозяйство, но он, как бес, мог довести до бешенства, замечает Агрикола. Действительно, сохранилось поверье, что домовые и овинные духи могли приносить богатство и наказывать болезнью нерадивых хозяев. Считалось, что тоннту рождался из обрядового последнего снопа, который хранили в овине. Гадая об урожае, подходили к овину и прислушивались: если слышен скрип — урожай в следующем году будет хорошим. В современных коротких мифологических рассказах (быличках) финнов и карел тоннту выступает как «дух-обогатитель». Один такой дух по ночам ходил молотить в соседские овины и воровал оттуда намолоченное зерно для своих хозяев. Но однажды соседу удалось подстеречь воришку и ударить его что есть силы. Тоннту взмолился: «Ударь еще раз!», но хитрый хозяин не стал этого делать, ибо знал, что второй удар вернет нечистой силе жизнь и поразит его самого. Так тоннту и погиб — возле проезжей дороги от него осталась лишь зловонная лужа. Из шведского фольклора к финнам проникло представление о духе пяра, или пара, который также приносил добро хозяевам.
    Дух Капе считался виновником лунных затмений — «ел луну». Считается, что такой род занятий духов, связанных с фазами луны и затмениями, восходит к той древней эпохе, когда у финских народов был распространен не солнечный, а лунный календарь. Наконец, сыны Калева расчищали покосы и освобождали пространство для жизни людей.
    Агрикола перечислил и карельских «идолов». Среди них — бог урожая Ронготеус, дающий рожь: в финском фольклоре известен «отец ржи» Рункатейвас. Пеллон Пеко («Пеко полей») — дух ячменя — также имеет параллели в прибалтийско-финском фольклоре: таков Пеко у эстонцев-сету. Виранканнос — дух овса; Эгрес сотворил бобы, горох, репу, капусту, лен и коноплю; Кёндёс, покровитель пахоты, создал подсеку и поля. Вообще, карелам и финнам, как и всем другим земледельческим народам, свойственно почитание многочисленных духов растительности.
    В финском и ижорском фольклоре известен Сампса Пеллерво, дух растительности, которого будит весной солнце — тогда и начинает всходить хлеб на полях. В отличие от старца Укко, Сампса — юнец. В других фольклорных текстах за ним посылают «сына зимы», который правит конем-ветром; приносит Сампса «сын (а) лета». Сампса обитает на острове, где живет с собственной матерью как с женой — кровосмесительный ритуальный брак (священный брак) характерен для богов плодородия. Вероятно, его супруга и мать — сама Мать-Земля. Имя Сампса происходит, как полагают, от германского обозначения весенних кормовых трав, то есть Сампса оказывается плодом пробуждающейся весной Земли. Как гласит один из заговоров Сампса (от ранения при падении дерева):
«Засевать пошел всю землю,
Вересняк весь по болоту,
По борам он сосны сеял,
В чаще вырастил он ели,
А в лощине-то березы.»

    До недавнего времени карелы почитали «Хозяйку земли» Маннутар. К ней обращались в заговоре, произносимом при начале сева:
«Маннутар, земли хозяйка,
Ты заставь-ка дерн ожить,
Землю плодородной быть…
Просыпайся-ка, земля,
Отгони свой сон, лужок,
Пусть поднимутся здесь стебли,
Пусть появятся здесь всходы…»

    Плодородию в целом покровительствовали небесный бог Укко и его жена Рауни, семейные отношения которых вызвали особый интерес и возмущение епископа Агриколы (см. об этом ниже). Образ Укко сливался в представлениях финнов с образом общефинского небесного божества Юмалы. Функциями громовника в финском фольклоре были наделены также уже упоминавшийся Туури, Палванен, или Пайанен, которые, возможно, были эпитетами Укко, а также «атмосферный» бог Ильмаринен, который в карело-финских рунах превратился в культурного героя-кузнеца.
    Кекри, или Кякри, согласно Агриколе, способствовал плодовитости скота (он известен в карельском и финском фольклоре как покровитель скота и урожая Кеури). Интересно, что сходным образом именовался и финский календарный праздник кекри или кеури, связанный и с поминовением умерших в конце октября — начале ноября, во время «раздела» между летом и зимой, когда заканчивался обмолот зерна. Именем «кеури» именовался и пастух, который последним пригонял скот в последний день выпаса, а также последний жнец во время уборки ржи. На праздник кеури топили баню и стелили постель для душ умерших предков — покровителей живых: считалось, что в этот день они возвращались с того света, и, если их хорошо принять, они обеспечат урожай и благополучие скота в будущем году.
    Хийси оказывался у Агриколы не гигантским лосем и не лесным святилищем, а духом, помогающим в лесу, покровителем охоты у карел. «Мать вод» заводила рыбу в сети. Специально охоте на белок покровительствовал Ниркес (в карело-финском народном календаре долго сохранялся приходившийся на октябрь особый «день белки»), охоте на зайцев — Хатавайнен.
    Финны и карелы, давно освоившие земледелие и скотоводство, не оставляли промысловой охоты. Поэтому среди их духов известны многочисленные «матери» зверей, от которых зависела удача в охоте: Керейтар — «золотая жена», мать лисиц, Лукутар — мать чернобурых лис, Йуолетар и Хиллерво — матери выдр, Тухеройнен — мать норок, Нокеайнен — мать соболей, Йуонертар — мать северных оленей. Все они могли именоваться дочерьми Тапио, хозяина леса. Почиталась и мать диких птиц, которые были ее «стадом», — старуха Холохонка, или Хейхенейкко (сходный образ известен обским уграм).
    Агрикола сетовал в XVI в., что еще недавно финны и карелы поклонялись ложным богам (несмотря на существование «папской веры», ехидно замечал этот протестантский епископ), а также камням, пням, звездам и луне и приносили жертвы покойникам.

Хийси — лесной дух, ставший чертом

    К древним духам, которым поклонялись все прибалтийские финны, относился и Хийси. Его имя восходит к названию священной рощи, где запрещалось ломать ветки и рубить деревья и где в древности хоронили умерших: одно из названий загробного мира и Северной страны Похьелы — Хиитола у финнов (Дом Хийси) и Хииела у эстонцев. Еще до недавнего времени в этих урочищах существовали жертвенники, куда приносили еду, пиво, деньги, шерсть, одежду и т. п. Хиитилайсет, или хииденвяки («народ Хийси») — это души людей, не нашедшие загробного пристанища. Путник, встретивший толпу этих духов — безголовых уродцев, движущихся в вихре или на лошадях «по тропе хийси», — может умереть или сойти с ума. Известны также отдельные культовые деревья хийси — береза, сосна, ель, а также озера хийси, каменные курганы и груды камней, называемые «камни Хийси». Рассказывают, что эти камни набросали древние великаны (Хитской камень и Хидгора известны и русскому населению Онежского озера). Самому Хийси приписывался великанский рост. Считалось, что у него есть сыновья и жена. После христианизации священные рощи были заброшены, а Хийси превратился в злого духа, лешего. Так стали именовать ад, чертей, нечистую силу — «народ хийси». Появились представления и о подводных хийси, чертях, обитающих в водоворотах и водопадах. Считалось, что у водяных хийси есть чудесный скот — можно подстеречь их коров, когда те выходят из озера пастись, а затем похитить их.
    В финской руне «Сватовство в водопаде» парень пытается высватать у жены Хийси дочку. Та задает жениху трудные задания — вспахать голыми руками гадючье поле, срубить, не разбив, ледяной забор, свить веревку из мякины. Жених выполняет все эти задачи, и ему приводят невесту. Оказывается, что дочка Хийси «глазки изредка, но мыла, ушек вовсе не касалась». Жених, естественно, требует, чтобы ее отвели в баню и отмывали до тех пор, пока «лаки не размоет, каменка не изотрется»…
    Пособниками Хийси являются вредоносные насекомые: шершень — «пташка Хийси», паучиха — «шлюха из рода Хийси». «Стрелы Хийси» несут болезни, к ним обращаются в заговорах колдуны. «Конь Хийси» — воплощение чумы. Явление Хийси человеку знаменовало смерть. Как и всякий леший, он мог погубить заблудившийся скот, а мог и спасти его, а также способствовать удачной охоте (о чем писал Агрикола).
    Карельская руна повествует о том, как Хийси превратился в сатану с приходом христианства: Луё («Творец») спасается на лыжах от преследований «паганов» — язычников, последние настигают Творца на святой горе, помещают в глубокую яму и заваливают камнями. Но злокозненный кузнец Хийси требует, чтобы Творца заковали в цепь, которую он изготовит. Тем временем Творец молит Солнце, чтобы оно выпустило его на свободу. Солнце растопило камни и советует Творцу отправиться к кузнецу Хийси. Кузнец не узнает Луё — ведь он думает, что тот сидит в яме. Хитроумный Творец советует Хийси испытать выкованную цепь на прочность. Хийси, наконец, выковывает такую цепь, которую и сам не может порвать. Луё заговаривает цепь на шее у сатаны, чтобы он не смог вырваться.
    В сказках, повествующих о происхождении нагромождения скал, разрушенных церквях и т. п., хийси — это древние великаны, которые могли бросаться огромными камнями, так что убивали сразу двух быков. Брошенный хийси камень становился порогом на реке; озерные рифы — это мосты, которые не достроили хийси; каменные гряды появились потому, что хийси бросались друг в друга камнями. О том, что хийси были некогда вытеснены христианской религией, свидетельствует их особая нелюбовь к церквям — они боятся колокольного звона; если хийси и строят днем церковь, то ночью они ее разрушают, или церковь обрушивается прямо на прихожан. Иногда хийси наделяются чудесными свойствами, которые в апокрифических легендах приписываются Творцу мира — они могут плавать на каменной лодке. Древние наскальные рисунки, камни-следовики с изображениями ступни — все это следы хийси. Недаром петроглифы Карелии именовались в русской традиции «бесовыми следками» — монахи даже выбили на них крест, чтобы противостоять нечистой силе.
    Образ Хийси сливается со схожим образом злого духа Лембо, который также может выполнять функции лешего, покровителя зверей. Так, в одной финской руне зайчиха желает своему зайчонку «ног проворных, как благие крылья Лемпо». Представление о лембоях было заимствовано на севере русскими: считалось, что целые полчища их обитают в горах, они имеют свои села, где живут семьями. При этом они похищают проклятых родителями детей.

Тапио и Миэллики — хозяева леса

    В отличие от Хийси, Тапио остался в верованиях финнов и карел по преимуществу духом-покровителем лесных промыслов, «золотым королем леса», «лесным седобородым старцем». В заговорах к нему обращались с просьбой о помощи в охоте; в лесу, возле пня — «стола Тапио» — ему оставляли мелкие приношения. Лесная страна именовалась Тапиола, или Метсола (иногда она отождествлялась с Похьелой как средоточием лесных богатств). Руна о певце Вяйнямёйнене рассказывает, как «мудрый старец Тапиолы» выходит из медной горы на золотой холм, чтобы послушать чудесное пение. Его женой считалась Миэлотар, Миэликки (Меттикки) — «лесная хозяйка», «мать» или «дочь леса», к которой также обращались охотники в заговорах с просьбой «отворить сундук медовый… выпустить золотого и серебряного зверя» или привести их «из дальней дали» — из самой Похьелы. Покровителями охотников считались также сын Тапио Вирбуса и дочь Тыыникки. К «лесным парням и девам» обращались в заговорах с просьбами сохранить пасущийся там скот. Особо выделялась Тапиотар, или Хонготар («Сосновица») — хозяйка соснового бора, которая считалась прародительницей медведей. Недаром череп убитого зверя с особыми церемониями хоронили на сосне: верили, что он возродится у своей матери, в лесу.
    Финская сказка сохранила этиологический миф о суде Тапио, который учредил правила поведения в животном царстве. В давние времена собаки, лисы, волки и медведи жили в мире и ходили вместе по лесу. Но однажды они поссорились из-за добычи. Медведь и волк как самые сильные и самые алчные захватили доли лисы и собаки. Собака отправилась в Метсолу к Тапио, чтобы он рассудил зверей. В первый раз медведь и волк послушались хозяина леса, но потом вновь завладели добычей и не пошли на суд. Тогда Тапио решил поставить ловушку для медведя и очеп — петлю для волка. Тут хищники и попали в западню. В ловушке медведь лишился своего длинного хвоста. Он попытался выручить волка — лупил его дубиной по спине, чтобы тот выбрался из петли. С тех пор у волка спина не гнется. Собака стала врагом волка и медведя, а охотники получили ловушки для зверей.
    Среди лесных духов известен и леший метсе-халтья («хозяин леса»). Это старик с длинной седой бородой и одеждой из мха; он может изменять рост и становиться вровень с деревьями. Подстать ему «лесная дева», которая только спереди имеет вид женщины, а сзади оказывается корягой или переплетением ветвей с хвостом (тем не менее она любит вступать в связь с мужчинами).
    Особые отношения вынуждены были устанавливать с лешими пастухи — ведь им нужно было оберегать скот от диких зверей. Рассказывают, что перед началом весеннего выпаса пастух шел в лес договариваться с лешим — ударять по рукам. Для этого он надевал шерстяные рукавицы, а поверх правой рукавицы — еще соломенную руку. Если леший решит схватить пастуха, в лапах у него останется искусственная рука.
    В фондах Российского этнографического музея в Петербурге хранится деревянная «кукла», обнаруженная во время этнографической экспедиции к тверским карелам. Кукла была вырезана пастухом и прибита к дереву в лесу. Фигура эта имеет странный вид: на голове куклы — фуражка, а на туловище вырезаны пуговицы, как на мундире. Оказалось, что это — изображение лесного хозяина, которого звали нюбликяз — «пуговичник». Кукла представляет собой пример того, как древняя традиция делать изображения на деревьях трансформируется в условиях современной культуры: образ лешего в мундире с пуговицами явно передает фигуру лесничего — государственного чиновника, опасного для людей, занимающихся лесными промыслами.
    В одной быличке рассказывается, как одинокий батрак развел в лесу костер. К нему подошла лесная дева, села рядом и принялась вязать. Батрак хотел потушить костер, но дева попросила его не делать этого — в благодарность она подарила ему чудесную рубаху, которая не изнашивалась, и ее не нужно было стирать. Он проносил рубаху три года и не говорил никому, от кого получил этот чудесный подарок. Но однажды во сне батрак все же проговорился о визите лесной девы, и рубаха тут же превратилась в еловый лапник.
    Дух леса может показаться в виде тетерева, глухаря, лося, медведя. Ему приносят мелкие подношения, чтобы он оберегал скот и даровал удачу в охоте — загонял зайцев в силки.

Ахти — хозяин вод

    Водяной бог Ахти, упомянутый Агриколой, считался покровителем рыб и тюленей, владельцем водных богатств, «золотым хозяином моря» в рунических песнях. Его представляли в виде старца с седой или позеленевшей бородой, в серебряных одеяниях, иногда в виде рыбы. Море — Ахтола — его амбар. Ему были посвящены рыболовецкие заговоры, в которых иногда рыба отождествлялась с самим богом Ахти:
«Окунь, дедушка наш Ахти,
Приходи клевать скорее»

    Его супругой или дочерью была Велламо, которую безуспешно пытался изловить и взять в жены сам Вяйнямёйнен. Прославленный эпический певец также имел непосредственное отношение к рыболовству: его струнный инструмент — чудесное кантеле — был сделан из хребта гигантской щуки. Игра на кантеле заставляла заслушиваться всех обитателей суши и моря. Рыбацкий заговор гласит:
«Не нашлось в воде живущих
Шестерых питомцев Ахти,
Кто бы слушать не явился,
Поглядеть на отраженье.
Ведь сама воды хозяйка
В зарослях всплыла прибрежных,
На утес речной забралась.
Слушают питомцы Ахти,
Как играет Вяйнямёйнен.»

    Руна о чудесной игре должна была привлечь этих «питомцев Ахти» в сети.
    Как к хозяину иного мира — целебной водной стихии — к Ахти обращены заговоры с просьбами исцелить от болезней; как к хозяину богатств — просьбы о наделении золотом и серебром. В одной карельской сказке говорится, как некий пастух обронил в реку свой нож. Ахти услышал жалобы пастуха, и принес ему со дна золотой нож. Но честный пастух отказался от чужого имущества. Тогда Ахти принес серебряный нож, наконец — принадлежавший пастуху железный. Когда пастух взял потерянный нож, Ахти похвалил его за честность и оставил ему все три ножа. Завистливый товарищ решил нажиться на щедрости водяного и бросил свой нож в воду. Когда Ахти пришел к нему с золотым ножом, жадный пастух попытался схватить его, но остался ни с чем. Ахти отплыл от берега.
    У финнов и карел известны были и другие водные духи: водяной Ветехинен, «мать воды» Веден-эма, «хозяйка воды» Веденэманта. Водные духи могут показываться в виде рыбы, собаки, жеребенка, козла, даже испуганного зайца, так что увлекшийся его преследованием рискует упасть в море и утонуть. Предание гласит, что опасно встретиться в море с одноглазой рыбой: она может хвостом сбить рыбака с лодки в воду, а если попадется в сети — поднимает шторм. Чернолицая русалка любит расчесывать свои волосы у воды, моет в волнах длинные груди, которые может забрасывать за спину. Иногда русалки попадают в рыбацкие сети: если их отпустить, удача будет сопутствовать в рыбной ловле.
    Рассказывают о чудесной озерной деве, которая ночью пускалась в пляс под игру музыканта (вспомним игру Вяйнямёйнена и Садко). Однажды музыкант ухитрился осветить ее лампой, и озерная красавица осталась с ним. Она даже родила ему ребенка, но продолжала тосковать по озеру. Наконец, не в силах более сопротивляться зову подводного мира, супруга решила поделить дитя и разорвала его пополам, оставив половину мужу, а со своей половиной спустилась под воду.
    Водяной Ветехинен мог угрожать людям и затащить их под воду с помощью заклинаний или превратившись в животное, в бревно (у которого есть один глаз) или дерево у воды — оно тонет, как только на него сядет человек. От водяного можно было избавиться, бросив камень — «пирог водяного» — в воду или при помощи колдуна, но некоторым удавалось побороть его в открытой борьбе. Однажды рыбаки отрубили руку Ветехинену, который хотел перевернуть их лодку. Водяной пообещал не тревожить больше людей, если ему вернут руку. И, правда, после того как рыбаки бросили руку в воду, дух перестал показываться.
    У водяных есть свои чудесные стада, которые выходят ночью пастись. Можно завладеть стадом водяного, если бросить в воду железный предмет или успеть обежать стадо вокруг (сходные поверья распространены у всех финских народов).

Маахисы — подземный народ

    Среди многочисленных духов, в которых верили финны, выделялся целый мифический народец — маахисы («жители земли»), маанвэки («земной народ»), мааналайсы («подземные»). Они похожи на людей, но безобразны (одна ступня у них повернута назад и т. п.), хотя могут иметь красивых дочерей. Маахисы принимают вид лягушки, ящерицы, горностая, кошки и других животных. Населяют, помимо подземного мира, леса, горы, холмы, пустыри. Путь в их страну ведет по муравьиным тропам, через озера и источники. В подземном мире маахисы ходят вверх ногами по обратной поверхности земли. Попавший в Подземное царство не должен вкушать пищи и пить напитков маахисов, иначе он не вернется на землю (сравните запреты пить смертный напиток преисподней — Маналы) или, вернувшись, обнаружит, что год у маахисов равен пятидесяти людским годам. Маахисы похищают у людей детей, оставляя своих уродцев — подменышей, и скот. Считалось, что человеку, заблудившемуся в лесу маахисов, следует вывернуть наизнанку одежду, чтобы левое на его пути не оказалось правым, а заночевавшему в лесу — оставить приношение (молоко, мед, зерно и т. п.) на тропе маахисов, у дерева или священного камня. Расположением маахисов пользуется тот, кто не мучает домашний скот. Маахисы — обладатели чудесного скота; чтобы завладеть им, нужно бросить в стадо какой-нибудь железный предмет — ключ, иголку, пуговицу. Человек, завладевший коровой маахисов, становится богатым. Тому, кто выдал дочь за маахиса, они подносят богатые дары. По финским верованиям, прежде чем строить дом, надо выкупить землю у маахисов, закопав в ней монету. Маахисы просят людей перенести хлев, если он оказался над их жилищем: ведь из хлева стекают нечистоты. В эстонской мифологии этим духам соответствуют маалусы.

Духи-хозяева

    Карелам и финнам (как и прочим финно-угорским народам) известны были также многочисленные низшие духи — хозяева (халтья, халдья) стихий (земли, воды) и природных урочищ — лесов и гор («хозяева» обитали внутри гор и скал), покровители рода и семьи — домовые духи, среди которых особым почитанием пользовались хозяева очага и хозяева бани. Хозяин очага напоминал с виду того, кто первым разжег в очаге огонь. Свое недовольство нерадивыми хозяевами низшие духи демонстрируют странными шумами, стуком и т. п. Иногда домовые хозяин и хозяйка имеют диковинный вид — один глаз во лбу и красную шапочку с кисточкой. Считается, что домовым становится самый первый умерший в доме. Даже лодка — важное для финнов Балтики транспортное средство (недаром о строительстве первой лодки слагались специальные руны) — имела своего духа-хозяина.
    У финнов сохранилась быличка о домовом духе, который обитал в хлеву на сеновале в виде белой кошки. Хозяева привыкли к нему, кормили молоком и даже сдвигали с насиженного места, если нужно было сено. Дух заботился о лошадях, которые лоснились от довольства, хотя и не получали лишнего корма. Но однажды на сеновал заявился нерадивый пьяный работник. Кошка злобно зашипела на него, и тогда работник ударил ее оглоблей. Ему показалось, что удар пришелся по камню, и он ударил еще раз (что недопустимо в обращении с нечистой силой): оглобля сломалась, и обломок попал по лбу пьянице, который пролежал без сознания до утра. Домовой же перешел в другой дом, и сразу же кончилась сытая жизнь у лошадей. Часто домовой дух принимал вид змеи — при таких змеях всегда хорошо плодилась скотина.
    Баня (сауна) была особо почитаемой постройкой, где проходили многие ритуалы, связанные с родом и семьей — начиная с родин, когда роженица должна была очиститься в бане. Неслучайно миф о сотворении человека, который пересказывали волхвы русскому воеводе, начинался с того, что Бог мылся в бане. В баню отправлялась и молодуха, которую после свадьбы принимали в новую семью: она дарила полотенце хозяину или хозяйке бани (приношения делались и хозяину хлева). Наконец, баню топили для умерших предков на упомянутый праздник кекри. Нельзя было поздно мыться или ночевать в бане: банный дух мог запугать, ободрать кожу, замыть до смерти.
    Рассказывают, что был некогда судья-мздоимец, который выносил неправедные решения. Пострадавший от него человек проклял мздоимца — пожелал, чтобы черт забрал его. Однажды судья отправился в полночь в баню, но выронил огниво: он никак не мог отыскать огниво и вынужден был отпустить слугу, чтобы тот принес другое. Когда судья вернулся, дверь сауны оказалась запертой, из бани же слышались стоны. Слуга не смог открыть дверь и, смекнув, что дело нечисто, побежал за пастором. Но и священник оказался бессилен. Лишь когда у двери собралось двенадцать пасторов (по числу апостолов), черт выкинул кожу судьи на сушильном шесте, тело же забрал с собой.
    Сходными духами народная фантазия населяет и прочие постройки — хлев, ригу, мельницу. Этих духов умилостивляли мелкими приношениями — лили на землю молоко, брагу, подносили первую долю каждого кушанья, для духа риги оставляли один необмолоченный сноп.
    Характерным для земледельческих народов было представление о «хозяине межи» (райянхалтья), следившем за тем, чтобы правильно проводились границы между полями. Этот дух мог явиться жулику-землемеру и разоблачить его криком: «Исправь межу!» В некоторых рассказах сам неправедный землемер мог после смерти не иметь покоя — превратиться в духа, бродящего по межам.
    В христианские времена появились даже представления о «хозяевах церкви» или церковного кладбища: это дух того, кто был первым погребен на этом кладбище.

Дух-добытчик пяра

    Пяра — дух, который воровал для хозяев масло и молоко и доил соседских коров. Его можно было создать при помощи простых подручных средств. Чтобы создать пяру, нужно было тайком принести в сауну веретено, в которое для оживления вставлялась облатка с каплей хозяйской крови. Веретено могло проникнуть на соседский двор, если в заборе были дыры от сучьев. Но пяра мог являться и в виде черной птицы с большим брюхом, в котором переносил сливки в хозяйский дом, или в виде лягушки, кошки. Если убить такое животное, вместе с ним погибала и хозяйка пяры (сходные поверья были распространены и у ижоры). Подобные духи известны очень многим европейским народам, в том числе венграм и мордве.

Калма — смертная сила

    Калма («смерть», «могила», «неизлечимая болезнь») в финских и карельских поверьях — воплощение смерти, вредоносная сила, исходящая от покойников (калманвяки — духи умерших), пребывающих на кладбище. Умерший мог наслать болезнь и смерть, поэтому, чтобы очиститься от калмы, после похорон нужно было прикоснуться дома к печи — дух домашнего очага ограждал живых от смерти. Сила калмы воплощалась в предметах, которые соприкасались с покойником, — в «смертной кости» или сумочке с кладбищенской землей, которую могли использовать для наведения порчи колдуны. Эти предметы следовало уничтожить. После выноса покойника выметали избу, выбрасывали мусор и прогоняли смерть. Чтобы смерть не вернулась, у эстонцев-сету вколачивали в порог гвозди или рубили на пороге голову курице, трижды махали поясом вслед похоронной процессии. По дороге на кладбище останавливались у поминального дерева, где прощались с умершим, а ствол обвязывали цветными нитками. Обрядовое дерево было сродни мифологическому Мировому древу — оно также считалось путем на тот свет. По народным приметам, увидеть во сне падающую сосну — к смерти; если возле дома высыхает ель — умрет хозяин. Возвращаясь с кладбища, разводили на дороге костер и прыгали через огонь — чтобы смерть не пристала: этот обычай был известен многим финно-угорским народам — эстонцам-сету, води, ижоре, мордве и обским уграм. По поверьям, смерть можно было отогнать и игрой на кантеле.
    Против действия калмы направлены многочисленные заговоры, цель которых — выявить источник болезни: послана ли она от Бога, надуло ли ее ветром, пришла ли она из жилищ мертвых, или ее наслал «народ Метсолы» (леса). Характерно обращение к воде, древнейшей стихии, из которой когда-то была добыта земля:
«Ты, вода, созданье Божье,
Старшая ты между братьев,
Первая среди живущих!
Если зло ты сотворила,
Ты явись признать деянье,
Вылизать явись больного,
Зло свое приди поправить.»

    Обитель калмы — это одновременно и кладбище, и загробный мир, Манала, Туонела, где обитают «дети калмы». Считалось, что у смертного одра собирались «старики Туонелы» — умершие предки, которых видел умирающий. У ворот кладбища плакальщица будила «народ калмы — народ Туонелы», чтобы открылись ворота Туонелы и вновь прибывшего не облаяли псы преисподней, и предки приняли умершего в свою «славную общину», к «белым прародителям», в «белые места». Чистота («белизна») предков в причитаниях противопоставляется вечному мраку Туонелы в мифологическом эпосе.

Поединок колдунов

    Колдовство, как и шаманизм, было занятием, распространенным в северных странах. Недаром в финском и карельском фольклоре сохранилось множество наименований для колдунов и колдовства: тиэтайя — предсказатель, нойта — общефинское обозначение колдуна или колдуньи, юмала — обозначение сверхъестественной «божественной» способности. Многие наименования были заимствованы из других языков — ведь чужие всегда казались самыми опасными колдунами. Таковы велхо — волхв, маг, мюррюсмиес — шептун, поппа — от русского «поп» (христианские священники наделялись сверхъестественными способностями), поху — от русского «бог». Слово турья означало «лапландец» (саамы считались у финнов самыми могущественными колдунами), лойтсья — заклинатель, маа-тохтори — «земляной доктор» (врачеватель, черпающий свои способности из преисподней), пусо-кари — знахарь, хамассуу — «зуборотый».
    Последнее название связано с поверьем, будто у колдуна, прошедшего обучение, вырастает особый зуб. Другой атрибут колдуна — колдовская сумка, в которой он держит кладбищенскую землю, смертную кость, жабу и змею — хтонических существ, пепел (вспомним о его использовании в Биармии), пряжу, а также деньги. Сумка эта может передвигаться сама по себе. Если бросить ее в огонь, она сгорит со страшным шумом; колдун же может от этого умереть.
    Чтобы избавиться от угроз колдуна, надо использовать его же средства: бросить ему вслед пригоршню пепла из очага, трижды плюнуть вслед и произнести заговор:
«Рот колдуна лизать не буду,
И лопарский дар не стану.
Дети хийси пусть лакают,
Лижут огненные стрелы.»

    Затем надо замести следы колдуна, и его порча не подействует.

    Сам колдун не горит в огне, кипящую воду может заморозить, а мороз для него нечувствителен, так же как удар клинка или пуля. Колдун властвует не только над хтоническими гадами, но и над дикими зверями, особенно над медведями и волками; может вызвать ветер и бурю, поднять вихрь и перемещаться в нем, вызвать с того света умершего! Ему подчиняются черти. Колдун наводит порчу и произносит целебные заговоры: чтобы, например, заставить змею явиться и зализать собственный укус, загасить пожар, найти вора (к нему прилипает украденное добро) и пропавшую в лесу скотину («запирает лес»), «присушить» и «отсушить» парня или девушку, превратить целый свадебный поезд в волков.
    Среди народов севера распространены мифологические рассказы о состязаниях колдунов и шаманов. Злой колдун заклинает змею, та ищет жертву и заползает в церковную лодку; другой колдун отсылает змею назад, вставляя ей в пасть горящий трут. Змея возвращается в дом злобного чародея, и дом сгорает. Один саамский колдун в образе тетерева хотел переманить всех птиц в Лапландию, но и на него нашлось колдовское средство: ружье зарядили серебряной пулей (или хлебом) и выстрелили в тетерева-колдуна. Тот упал с дерева и превратился в саама.
    В карело-финском эпосе соревнуются в магическом умении герои Вяйнямёйнен и Еукахайнен, Лемминкяйнен, а также хозяева мифической страны Пяйвелы.

Священный брак Укко и Рауни

    Громовник Укко был верховным богом, известным всем прибалтийским финнам. Его именовали также Исянен, эстонцы — Уку. Другие персонификации грома, с которыми мог отождествляться Уку у эстонцев — Пикне, Кыу, Эйке. Иногда Укко именуется Ильман Укко — именем общего для финно-угорских народов божества. Его представляли в виде старика с седой бородой (недаром он именовался Эйке, а также Ванем — «Старик» или Таеватаат — «Небесный дед»), В голубом плаще (символ туч) он разъезжал на колеснице по каменной небесной дороге. Основной атрибут Укко — молния, ее символами было оружие громовника — топор (иногда каменный), палица или меч. Золотой палицей (молнией) он ударяет по дереву, высекая огонь. Иногда Укко приписывались каменные «громовые когти». Этими когтями он высек огонь, который на земле достался герою Вяйнямёйнену. Укко катает небесные камни, отчего происходит гром, и поражает громом и молнией злых духов, которые могут скрыться от него только в воде. Его лук — радуга. Стрела Укко — щепка от дерева, пораженного молнией, — считается сильным магическим средством (вспомним о божьих стрелах заговора на бересте). Интересно, что черт, противник громовержца, в финском фольклоре мог носить имя Перкеле — это имя было заимствовано финнами у соседей-балтов, называвших своего громовержца Перкунас. Но бог соседнего народа превратился в беса (такое же превращение испытал Перкунас и в мифологии саамов: там Перкель — также противник громовника).
    Как бога-воителя Укко («Золотого короля») просили в заговорах наделить воина огненной шубой, «дать кольчугу как рубаху», воздвигнуть каменную стену, чтобы воин мог скрыться за ней. Как «атмосферный» бог Укко выступал и покровителем охотников в зимнюю пору: его вместе с Палваненом просили в заговорах присыпать землю свежим снегом, чтобы видны были заячьи следы. К нему же обращались и при охоте на медведя.
    Укко — хранитель скота, помогает молоть хлеб. Святилищами Укко были рощи и камни, которым молились об излечении от болезней и о хорошем урожае. К верховному богу, обращались с призывом послать «с востока, запада и юга дождевые тучи», окропить из них «медом» — плодородной влагой — растущие хлеба. Агрикола рассказал об обрядах, посвященных древнему богу и о семейных отношениях Укко и его жены Рауни (возможно, это не имя богини, а переиначенный эпитет самого Укко — заимствованное из древнескандинавского слово, означающее «господин»). После сева, со слов Агриколы, распивали специальный кубок Укко, все напивались допьяна — в том числе и женщины, и творилось много непотребств.
    Когда жена Укко ругается, бог начинает сердиться. С севера гремит гром — рычит Укко. После дождя устанавливается хорошая погода, обеспечивающая урожай. У финских крестьян долго существовал обычай складывать угощение в берестяной короб и относить в священное урочище — на «гору Укко», чтобы летом не было засухи. Это — миф о священном браке бога неба и богини земли: священный брак призван обеспечить плодородие земли, вызвать небесный дождь. Недаром в мифологии прибалтийских финнов сохранилось представление о Матери-Земле — финской Маан-Эмойнен, эстонской Маа-эма.
    По-видимому, имя Рауни — ранний эпитет Укко: финское «раунио» значит «куча камней», а камни — атрибут Укко. Культ Укко — «Старика» связан также с культом предков. Иногда имя Укко несет на себе функцию обращения к любому божеству и сближается со значением Юмала.
    С введением христианства образ Укко стал сливаться с образом христианского громовника Ильи-пророка, а также с образом апостола Иакова — Яакко, в Евангелии — «сына грома». День Иакова — 25 июля — назывался и днем Укко: по этому дню определяли погоду на период жатвы и на всю осень. В день Укко нельзя было работать, иначе в дом может ударить молния. У ижоры праздник Укко сливался с днем пророка Ильи (20 июля) — принято было варить пиво, чтобы вызвать плодородный дождь.

    Но главным героем финской и карельской мифологии стал не Укко, а другой старец — Вяйнямёйнен. Его образ донесли до нас эпические песни — руны.

Чудесное рождение Вяйнямёйнена

    Согласно эпическим рунам, герои Калевы родились от чудесного зачатия. Девушка Иро расчесывала волосы на морском берегу. Ее гребень упал в море: Иро долго искала свой гребень, но нашла лишь три волоска. По поверьям, нельзя было выбрасывать или сжигать волосы — с хозяином волос могло случиться несчастье. Иро положила находку за щеку и от этого зачала. У нее родились три сына, и дева решила не носить их к попу, а сама дала им имена. В некоторых рунах дети сами придумывают себе прозвания. Первого стали называть Вяйнямёйненом (Вяйнямейни, Вяйне), второго — Еукахайне-ном, третьего — Ильмариненом.
    Чудесное зачатие — извечный атрибут мифов о первоначальных временах творения (в рунах это дохристианские времена), когда праматерь, не имея супруга, родила первых людей. Недаром в некоторых рунах мудрый старец Вяйнямёйнен, чародей и шаман, — первое существо, обитатель Мирового океана. Он был рожден некоей воздушной девой Ильматар. На колене Вяйнямёйнена, торчащем из воды, птица снесла яйцо, из которого Вяйнямёйнен своими заклинаниями сотворил мир.
    Певческое искусство Вяйнямёйнена — искусство заклинателя. Его песнопениями не только сотворен мир: без них «исчезнет в мире радость», и даже скот станет неплоден. Вяйнямёйнен создал также скалы, рифы, выкопал озера, полные рыбы.

Добывание огня

    В некоторых рунах Вяйнямёйнен сам добыл огонь — высек первую искру из своего ногтя или при помощи кремня и трута. Но «огненная рыба» — лосось — проглотила искру (недаром ее именуют также «красной рыбой»), Вяйнямёйнену пришлось вновь добывать огонь из чрева огненной рыбы, изготовив первую сеть для рыбной ловли.
    Рассказ о происхождении огня содержится в особых рунах, являющихся заговорами против пожаров — страшного бедствия в лесной стране. Огонь в руне добывает Вяйнямёйнен вместе со своим главным соратником и соперником — Ильмариненом (иногда огонь высекает и небесный бог Укко):
«Высек пламя Ильмаринен,
Выбил искру Вяйнямёйнен,
На восьмом на небе верхнем,
Воздуха девятом слое.»

    Искра выскальзывает с верхнего неба вниз и через дымоход попадает на землю и в колыбель младенца, опаляя грудь матери. Та спасает свою жизнь и заговаривает пламя — опускает искру в море (или сматывает в клубок и опускает в Туонелу). Тогда море (или река Туонелы) закипает — волны поднимаются выше елей. Сиг глотает искру и начинает мучиться от жжения, но его глотает щука, а ту — красная семга. На земле тем временем продолжает бушевать пламя. Не было пламени лишь за «амбаром Ахти» — хозяина водной стихии и покровителя рыболовств. «Амбар Ахти» — это море, откуда достали змею — «червяка Туони» (рожденного, как мы помним, от плевка Сюэтар в море) — и сожгли ее. Из посеянного пепла вырос лен, который стали вымачивать в воде и делать из него нити. Из нитей была создана сеть, которую закинул в море Вяйнямёйнен, взяв ее в железные рукавицы, чтобы не обжечься об огненную рыбу. Мудрый рыболов вновь добывает искру, которую приручает — помещает в колыбель и пестует как младенца. Чтобы уменьшить силу огня, из Похьелы призывают «ледяную деву стужи» (она приносит и медные рукавицы Вяйнямёйнену), а чтобы обезопасить людей от ожогов, отправляют пчелу за целебной мазью.
    В некоторых заговорах Вяйнямёйнен, Ильмаринен или громовник Пикемойнен добывают огонь при помощи пестрых змей: змеи здесь — метафора молний.

Строительство первой лодки

    Культурные деяния Вяйнямёйнена — не только трудовой подвиг, но и магическое действо: подбирая дерево для строительства лодки, он испрашивает у дуба согласия стать остовом будущего судна. Дуб соглашается лечь в сани Вяйнямёйнена, если тот построит из него боевую ладью. Для окончания строительства первой лодки Вяйнямёйнену не хватило трех магических слов (иногда — инструмента). Он выведывает их в загробном мире — Туонеле, куда пробирается по лезвиям секир, мечей и остриям иголок, или же пробудив от мертвого сна великана Випунена. Випунен — древний великан начальных времен, ему доступна тайная мудрость — тысяча заклятий. Но он давно уже умер и пребывает в Туонеле. На подбородке его выросла ольха, на зубах — сосны.
    Лес на теле Випунена напоминает о сходных скандинавских мифах, согласно которым мир создан из тела первобытного великана Имира (лес — это его волосы). Вообще, мотив строительства первой лодки связан с космогонией: в ижорской руне лодку делает главный герой из кроны Мирового дерева.
    Вяйнямёйнен проникает в утробу Випунена (или тот проглатывает героя), но не может добыть тайные знания. Тогда он строит в утробе великана кузницу, выковывает шест, которым ранит внутренности Випунена, распирает его пасть, затем сооружает прямо в утробе первую лодку и три дня плавает по его «жилам». Испытывающий муки Випунен вынужден поделиться своими знаниями с Вяйнямёйненом. Вяйнямёйнен выбирается из утробы великана, исполненный мудрости. Проникнув живым в Туонелу, Вяйнямёйнен обманывает стражей загробного мира — дочерей Туони — и ускользает с того света, приняв облик змеи.

Заговор, останавливающий кровь

    Специальные руны повествуют о том, как Вяйнямёйнен, вытесывая первую лодку, поранил колено или палец железом, так как Хийси (Лемпо) направил топор против работника. Тогда заклинатель произносит заговор, от которого останавливается течение рек и бег ручейков — все, что течет, по законам магии, должно остановиться, чтобы кровь не вытекала из раны.
    Вяйнямёйнен напоминает железу о том, что оно не было «таким великим», чтобы ранить человека, когда его доставали из болота. Герой рассказывает руну о происхождении железа, ибо, по архаичным представлениям, чтобы устранить следствие несчастья, нужно поведать о его причине — начале. Железо, добываемое из земли, не может ранить человека: ведь он — брат железа, такой же ребенок Матери-Земли.
    Специальный стихотворный заговор раны Вяйнямёйнена исполнялся для того, чтобы остановить кровь: в нем рассказывалось не только о происхождении железа, но и о том, как раненый Вяйне отправился искать знахаря. Он не нашел его в нижнем и среднем доме, лишь в верхнем — в небесах — старуха смогла заклясть кровь: ведь кровь не речка, чтобы течь по земле. Знахарка (в некоторых рунах — сама дева Мария) обратилась к пчеле, чтобы она принесла целебных мазей.

Создание кантеле

    Лодка Вяйнямёйнена сетует, что хозяин не использует ее для славных дел. Тогда герой снаряжает дружину гребцов и отправляется в море. Там лодка застревает в хребте огромной щуки или лосося. Вяйнямёйнен убивает мечом чудовище и создает из хребта (или зубов) струнный музыкальный инструмент — кантеле. Для струн берут волосы Хийси (или конские). В некоторых рунах певец пытается поймать в воде упущенную им деву Велламо, а выуживает лишь череп щуки, из которого и делает чудесный инструмент (иногда кантеле изготовляет кузнец Ильмаринен). Играть на кантеле пробует Еукахайнен — извечный молодой соперник Вяйнямёйнена, — но его игра не приносит веселья. Когда же кантеле берет в руки Вяйнямёйнен, его игру и пение слушают как зачарованные звери и птицы, хозяйка воды и хозяйка леса — даже скалы сдвинулись с места. Не удается Вяйнямёйнену лишь выманить из воды приглянувшуюся ему деву.
    Миф о кантеле напоминает распространенные мифы о музыкальном инструменте, который был создан из костей утонувшей или погибшей девушки, из волос которой сплели струны; иногда из тела умершей девушки вырастает поющее дерево, тростник и т. п. Певческое искусство зачастую связано с жертвоприношением хтонического или первобытного существа. Так, ижорская руна сохранила сюжет о том, как кантеле было создано из рогов жертвенного животного. Некая девушка тяжелым трудом заработала зерна ячменя на посев, но тот ячмень стал травить дикий баран. Баран был пойман, и из его рогов кузнец сделал кантеле. Овладеть инструментом смог лишь слепой старец, игрой которого заслушался весь мир.
    Исследовательница культуры обских угров - хантов и манси — этнограф З.П. Соколова обратила внимание на то, что у этих народов название сходного музыкального инструмента дословно переводится как «любимое богом пятиструнное дерево». Сама форма инструмента напоминает лодку, а детали его корпуса склеивались рыбьим клеем — все это напоминает нам о сюжете создания Вяйнямёйненом чудесного кантеле. В карельских рунах рассказывается, как кузнец Ильмаринен хочет срубить дерево для того, чтобы сделать кантеле: но дерево не готово быть срубленным — на его корнях лежит черная змея, а в ветвях поет гриф. И только когда на ветвях кукует золотая кукушка, а у корней спит прекрасная дева, дерево можно срубить. Чудесный инструмент изготовлен из необычного дерева, ибо волшебный певец, как шаман, черпает вдохновение во всех мирах, и чудесное кантеле напоминает шаманский бубен — оно воплощает Мировое древо.

Неудачная женитьба Вяйнямёйнена

    Романтический миф повествует о деве-лососе Велламо: Вяйнямёйнен ловит чудесную рыбу, дивится ее необычному виду и хочет приготовить ее на обед, для чего просит у самого Укко золотой нож для разделки добычи. Но лосось вырывается и оборачивается русалкой Велламо, дочерью Ахти. Из волн она упрекает рыбака в неразумности — ведь она хотела стать его женой, а не быть съеденной. Вяйнямёйнен пытается снова поймать Велламо, но это ему не удается. Напрасно просит он Ильмаринена выковать ему грабли «в двести сажен», чтобы добыть деву со дна морского — граблями он достает лишь кости или череп щуки, из которых мастерит чудесное кантеле.
    Согласно одной из карельских рун, после неудачной рыбной ловли отчаявшийся Вяйнямёйнен кинулся в воду, где девять лет творил подводные скалы и устраивал отмели. Потом он выставил из воды колено, которое и заметила утка, снесшая на «острове» семь железных яиц, из которых возник весь свет (рассказ о неудачной женитьбе предшествует здесь мифу о сотворении мира).
    Возможно, миф о Велламо восходит к древним тотемическим мифам о женитьбе героя на хозяйке животных — вспомним медвежью свадьбу в финно-угорском фольклоре.

Вяйнямёйнен и Ильмаринен освобождают Луну и Солнце из Похьелы

    Игра Вяйнямёйнена на кантеле заставила даже Месяц и Солнце спуститься с небес на вершину сосны. Тут их и схватила Лоухи, хозяйка Похьелы. Ей удалось упрятать Месяц в пестрый камень, а Солнце — в стальную скалу и замуровать их там с помощью заклинаний. В Калевале и даже на небе, у престола Укко, наступила темнота: не рос хлеб, не плодился скот. Тогда народ Калевы попросил кузнеца сковать им новые светила. Кузнец изготовил из золота солнце, а из серебра — месяц. Он развесил их на вершинах сосны и ели, но искусственные светила не грели и не светили.
    Вяйнямёйнен стал гадать — бросать жребий из ольховой щепки — куда делись светила. Жребий указал, что солнце скрыто в скале Похьелы. Три дня шагал герой до ворот Похьелы. Дойдя до реки, граничащей с преисподней, он крикнул сыновьям Похьелы, чтобы они дали ему лодку. Но жители преисподней отвечали, что у них свободной лодки нет.
    Вяйнямёйнену пришлось превратиться в щуку, чтобы переплыть поток, разделяющий мир людей и Похьелу. Там героя встретили сыны Похьелы, и ему пришлось сражаться с ними, пока он не добрался до острова, где под березой в скале были скрыты светила. Вяйнямёйнен мечом написал магические знаки на облаке, и камень раскололся. Внутри скалы герой убил змеев, стерегущих запоры, но не смог открыть замки — у него не было ключей, а заклинания оказались бессильны. Тогда герой вернулся к своему помощнику — чудесному кузнецу Ильмаринену, и попросил его сковать ключи и отмычки. Тот принялся за работу. Лоухи, хозяйка Похьелы, почуяла недоброе и, обернувшись ястребом, полетела узнать, чем занят кузнец. Ильмаринен поведал «ястребу», что кует ошейник для Лоухи, чтобы приковать ее к подножию скалы. Испуганная хозяйка Похьелы сама вернула на небо месяц и солнце, и уже в облике голубки сообщила об этом героям.
    Космогонические мифы прибалтийско-финских народов позволяют предположить, что хозяйка Похьелы не была первоначально похитительницей светил: ведь они изначально пребывали в ином мире — на дне Мирового океана, куда упало чудесное яйцо. Оттуда их добывают волшебная птица и герой-кузнец. В ижорских рунах сохранился миф о древних временах, когда
«…без солнца жили,
Копошились без луны.
Ощупью ходили люди,
Пальцами искали пашни,
След ноги (то есть дороги — В.П.) — мизинцем малым,
При свечах пахали землю,
Засевали при лучинах.»

    В те времена все происходит «наоборот»: «из реки дрова палили, суп из родника хлебали, заячью капусту ели». И кузнец Инкеройнен (то есть ижорец), дочь кузнеца, сам Юмала — Бог, дева Мария, «сын Божий» или какой-либо иной герой отправляется искать светила (в одной руне сам Вяйнямёйнен рассказывает герою о том, что они спрятаны на северной стороне моря). Герой находит их в Похьеле (или Хиитоле) — в ивовом кустарнике или березняке, под крышей гумна или в амбаре. Он усыпляет народ Похьелы или стражей, стерегущих светила, при помощи «сонного клубка», выносит светила, «держа месяц цветком в руке», а солнце ставит на голову. Героя преследуют хозяева похищенных светил, но он уходит от погони благодаря прихваченным с собой чудесным предметам: из брошенного им кремня вырастает гора, щетка становится непроходимым лесом, кувшин — глубокой рекой. Герой развешивает добытые светила на дереве. Сначала они светят лишь богатым, но Божий сын их перевесил, и они стали светить всем людям.
    Упомянутые выше потешные руны изображают «мир наизнанку», а сказочное бегство героя похоже на бегство детей от Бабы-яги. Но рунические небылицы напоминают и о самом серьезном, что есть в мифологии — о сотворении мира, первобытном хаосе, из которого необходимо сотворить космос, разместив светила на Мировом древе.
    Обращает на себя внимание то, что «кователь небес» Ильмаринен не в состоянии выковать новые светила (как он оказался не в состоянии выковать себе жену, о чем еще пойдет речь). Эпоха творения закончена — эпический и культурный герой может создавать лишь блага культуры, но не может вновь сотворить свет.

    Вяйнямёйнен похищает у жителей Похьелы источник изобилия — сампо, где, по одной из версий, оказываются скрытыми солнце и месяц; затем он усыпляет их игрой на кантеле (или применив «усыпительные иголки», или же уговорив солнце светить жарче) и, наконец, отплывает с добычей и сопровождающими его героями (Еукахайнен, Ильмаринен и другими) на лодке.

Вяйнямёйнен и Еукахайнен

    Мудрый старец Вяйнямёйнен противопоставляется в карело-финских рунах молодому самоуверенному герою-неудачнику Еукахайнену (Еукахайни, Еугамойни, Еугамойне). В карельских рунах Еукахайнен (он может быть родом из России или Швеции) едет состязаться с самим Вяйнямёйненом в пении и мудрости; их сани сталкиваются в дороге, и уступить путь должен мудрейший. Еукахайнен выдает себя за мудреца времен творения мира:
«Я уже был тогда,
Когда вспахивали первое море,
Когда создавали горы.»

    Но настоящий демиург Вяйнямёйнен, который выкопал ямы рыбам и сделал небесный свод, песней-заклинанием, от которой затряслась земля и задрожали горы, загоняет хвастуна в болото (в «Калевале» Еукахайнен даже окаменевает, как первобытный великан). Он выпускает неудачника оттуда лишь после того, как Еукахайнен дает выкуп — не золото и не коней, которых много у самого Вяйнямёйнена, а свою сестру в жены герою.
    Еукахайнен сопутствует Вяйнямёйнену в его культурных деяниях, по-видимому, как неудачник-трикстер — демиургу. В некоторых рунах Еукахайнен — младший брат Вяйнямёйнена (см. ниже Ен и Омоль в мифологии коми, Нуми-Торум и Куль-Отыр у обских угров и т. п.). Вяйнямёйнен делает лодку — Еукахайнен ее портит; меч Еукахайнена ломается о хребет гигантской щуки, которую Вяйнямёйнен убивает своим оружием и из которой делает кантеле; Еукахайнен неумело играет на инструменте — Вяйнямёйнен зачаровывает всех своей игрой. Когда Вяйнямёйнен похищает сампо, Еукахайнен уговаривает его запеть, и пение будит хозяйку Похьелы. Согласно одной из рун, Еугамойне даже стреляет в Вяйнямёйнена из лука, когда тот возвращается из Похьелы.
    Вместе с тем этот поединок Вяйнямёйнена и Еукахайнена напоминает состязания колдунов у разных народов. У соседних саамов сохранился рассказ, как колдун Ломпосоло добился удачи в рыбной ловле, призвав на помощь идола — сейд — которого соорудил на берегу из камней. Другой колдун сбросил сейд в реку, но Ломпосоло сделал нового идола, и рыба опять пошла к нему в сети. О подобных состязаниях колдунов будет рассказано ниже.

    Вяйнямёйнен выступает также соперником другого героя — кузнеца Ильмаринена — во время их сватовства в Похьеле: хозяйка Похьелы дает женихам трудные задачи — достать звезду с неба, вспахать змеиное поле, руками свернуть в клубок змей, выловить черную щуку из реки Туонелы. Вяйнямёйнен справляется с задачами, используя свои магические способности, и уводит невесту Ильмаринена после брачных испытаний.

Уход Вяйнямёйнена

    Однако и у мудрого старца оказывается настоящий соперник. Карельские руны повествуют о чудесном рождении юного героя, которого дева понесла от съеденной лесной ягодки. Когда настала пора роженице идти в баню — совершать необходимый ритуал, после которого ребенка должны принять в род, — Вяйнямёйнен почуял недоброе. Старец сказал, что младенца лучше было бы убить. Тут и случилось чудо: полумесячный младенец Калева вдруг заговорил и упрекнул Вяйнямёйнена, что тому прощались и большие проступки, — Калева обвинил старца в том, что он обесчестил собственную мать. Народ нарекает чудесного младенца царем леса (Метсолы) и стражем денежной горы. Оскорбленный же Вяйнямёйнен уплывает прочь в своей лодке, предрекая, что вернется сюда умирать.
    Сказанные чудесным младенцем слова — не просто оскорбление: это магическое заклинание, лишающее старца сил. Вспомним, что сам Вяйнямёйнен также родился от девы после чудесного зачатия.
    В рунах говорится также, что чудесного младенца крестят. Это означает, что новая религия приходит на место старым культам и заклинаниям Вяйнямёйнена. В Карелии сохранилась легенда о соперничестве христианского Бога и Вяйнямёйнена. Бог хотел убить Вяйнямёйнена, потому что тот долго жил на свете и считал себя могущественнее самого Господа. Но Вяйнямёйнен взмолился, чтобы Бог дал ему еще один век жизни — пока он не стопчет железных сапог. Создатель дал ему три пары сапог, но хитрый Вяйнямёйнен не стал носить их — ходил в собственных сапогах. Когда Божьи посланцы вновь пришли по душу Вяйнямёйнена, то увидели, что сапоги не сношены. Бог разгневался и проклял старца — «Пусть душа в тебе сидит, пока Вселенная стоит!» — и изгнал его с лица земли.
    Вяйнямёйнен с плачем отправился в Похьелу, но ее хозяйка отправила его еще дальше, в глотку Куримуса, в водоворот посреди Мирового океана — «в гадкую пучину моря», где он был обречен на вечное заточение.
    Загадочный уход Вяйнямёйнена из своей страны характерен для деяний культурных героев-первопредков: так же уходит и легендарный предводитель мордвы Тюштян, о котором еще пойдет речь.

Ильмаринен — божественный герой-кузнец

    Спутник и соперник Вяйнямёйнена Ильмаринен (Илмайллине, Илмойллине) — также один из создателей мира в финской и карельской мифологии. Образ Ильмаринена восходит, вероятно, к финно-угорскому божеству неба, ветра, воздуха (финское ильма переводится как воздух, небо, погода) и родственен демиургу других традиций — Инмару, Ену. Ильмаринен — «кователь небесного железа», что сближает его с небесными кузнецами других мифологий (сравните греческого Гефеста). Он выковывает небесный свод так, что «след молота не виден, не видны следы клещей в нем», делает первый плуг и меч для героев Калевы.
    Вспомним, что у ижоры сохранились руны, где кузнец оказывается истинным творцом мира. Яйца падают из гнезда ласточки-касатки в океан, она летит к кузнецу и просит, чтобы тот помог добыть их или выковал из разбившихся яиц светила.
    В некоторых рунах Ильмаринен замещает Вяйнямёйнена как творец: это он первым высекает пламя, а происхождение огня и грозы, как известно, — один из центральных сюжетов не только в финских поверьях, но в мифологии вообще. Значит, Ильмаринен не просто культурный герой, создатель земных благ; его образ, как уже говорилось, восходит к общефинскому небесному божеству, которому присущи и функции громовержца.

Происхождение железа

    Естественный для божественного кузнеца культурный подвиг — создание кузнечного искусства. В специальной финской руне о происхождении железа рассказывается, как дикие лесные звери — волк и медведь — на своих лапах вынесли руду из болотной топи. Но руду невозможно было подвергать ковке, пока некая «черная небес девица с кожей цветом словно воздух» не сцедила на землю молоко: черные капли делали железо ковким, белые превращали его в сталь (в других рунах капли кроваво-красные, что означает медь). Тогда Илмоллинни сделал кузницей свою рубаху, из шубы сотворил меха, в молот превратил свой локоть, а колени использовал как подпорки-наковальни. Стал он ковать женские уборы, «кончики иголок женских, острия мечей геройских». Чтобы железо было «злобным» и оружие наносило смертельные раны, при ковке требовалось использовать и яд черной гадюки. (Далее рассказывается знакомый нам миф о том, как Вяйнямёйнен, стругая челн, поранился железом, и как он стал добывать заговор, чтобы остановить кровь.)
    В некоторых рунах волшебные девы именуются Луоннотар или Сюннютар — «рождающие». Их три (они подобны девам судьбы в мифологиях разных народов — мойрам, паркам и норнам). Молоко этих трех дев способно излечить от всех болезней. Столь странные мифологические ассоциации между тремя девами, определяющими судьбы всего живого, объясняются сюжетами мифологической картины мира, свойственной многим народам. Три девы, воплощающие судьбу, сидят у корней Мирового древа, возле источника, питающего весь мир. Они связаны с Матерью-Землей и ее рудоносными жилами, которые часто считаются кровью Земли. Молоко этих дев так же целебно, как и само железо — оберег против всяческой напасти.
    Часто Ильмаринен выступает вместе с Вяйнямёйненом: в карельских рунах Вяйнямёйнен, Ильмаринен и Еукахайнен — братья, которые родились от непорочной девицы, съевшей три ягоды. В отличие от древнего мудреца-заклинателя, добывающего культурные блага у существ иного мира, Ильмаринен своими руками выковывает чудесные предметы, даже небесный свод, но умение преобладает у него над сверхъестественным знанием. Как творец Вяйнямёйнен могущественнее Ильмаринена: когда хозяйка Похьелы похитила светила, Ильмаринен выковал искусственные солнце и месяц, но они не могли светить, как ни старался Ильмаринен повесить их на небе. Вяйнямёйнену пришлось добывать настоящие светила в Похьеле.

Героическое сватовство

    В рунах о сватовстве в Похьеле Вяйнямёйнен и Ильмаринен — соперники. Вяйнямёйнен хочет опередить кузнеца, взять в жены красавицу, которую уже сосватал Ильмаринен. Тайно Вяйнямёйнен отправляется в ладье свататься, но девушка, стирающая на берегу, вызнает его тайну и рассказывает о ней Ильмаринену. Тот спешит на санях в Похьелу, но Вяйнямёйнен опережает его и раньше выполняет трудные задачи хозяйки Похьелы. При этом Вяйнямёйнен использует свои магические способности: чтобы вспахать змеиное поле, он впрягает в соху медведя или лося, при помощи Укко укрощает коня Похьелы — небесный бог засыпает горячего жеребца снегом. Чтобы выловить гигантскую щуку к столу «свекрови», Вяйнямёйнен превращается в орла, когтит добычу в реке Туони и выносит на чудесный дуб с яблоками. В некоторых рунах Вяйнямёйнену удается похитить невесту Ильмаринена, и кузнец выковывает себе золотую деву, но понимает, что не может с ней спать.
    Хозяйка Похьелы требует, чтобы Ильмаринен выковал чудесную мельницу сампо в качестве свадебного дара — и об этом будет отдельный рассказ.
    В других рунах Ильмаринен в одиночку или при помощи братьев Вяйнямёйнена и Еукахайнена совершает героическое сватовство к красавице — дочери Хийси, погубившей всех женихов. Жена Хийси ломает по дороге хомут и полоз саней, но Ильмаринен заговаривает заклинаниями лесистые острова на море и делает новые хомут и полоз (в более архаичном варианте Ильмаринен летит в Похьелу на гигантском орле). Изгородь вокруг дома Хийси — из ста колов, на которые надеты головы неудачливых женихов: лишь один кол свободен — для Ильмаринена. Но он выполняет трудные задачи Хийси: «наговаривает» песнопениями озеро с рыбой, вспахивает змеиное поле (при этом Вяйнямёйнен заговаривает змеиные укусы), моется в огненной бане (ее охлаждает Вяйнямёйнен), вылавливает гигантскую рыбу к столу (в одном варианте приволакивает даже спящего бога Укко), вьет веревку из мякины. Сам он попадает в пасть к змее, рыбе (когда пересчитывает песчинки на морском дне) или к демоническим отцу (матери) невесты, но выковывает в утробе врага нож и выходит оттуда живым. Отец (или мать) невесты гибнут, и та вынуждена ехать с Ильмариненом. На обратном пути Ильмаринен наколдовал песнопениями островок на море, а на островке — железный полог для брачной ночи. Но хитрая невеста просит всемогущего жениха сделать в пологе дырочку, в которую может пролететь муха, и бежит от Ильмаринена. В некоторых рунах она ломает сани, превращается в звезду, в других — в ерша, но Ильмаринен, превратившись в щуку, ловит невесту. Наконец, в отместку он превращает несговорчивую деву в чайку, чтобы вечно стонала у каменистых берегов и была досадной помехой рыбакам.
    Немало мифологических сюжетов связано со сватовством и подготовкой свадебного пира Ильмаринена. Так, поимка чудесной щуки героем, обернувшимся орлом, напоминает сходные мотивы в свадебной поэзии, где орел — это жених, а невеста — щука (вспомним русалку Велламо). Поглощение Ильмаринена чудовищем — символ брачного испытания: в архаичных обществах переход из одного социального состояния в другое сопровождался особыми испытательными обрядами — инициациями. Считалось, что мифологический «патрон инициации» — как правило, зооморфное существо, — поглощает испытуемого, а затем возвращает его к жизни уже обновленным. Такие же инициации должен был проходить всякий шаман-знахарь — вспомним Вяйнямёйнена, ищущего магические слова в утробе Випунена.
    В «Калевале» трудной задачей оказывается и варка пива — в воду кладут ячмень и хмель, но пиво никак не начинает бродить. Тогда за девять морей, на луга, где растут золотая трава и серебряные цветы, посылают пчелу. Та собирает медовую росу и возвращается назад — от капли меда пиво начинает бродить и литься через край. Миф о волшебной пчеле напоминает другие фольклорные мотивы, где пчела оказывается главным героем, в том числе в мордовской мифологии.
    Пиво — традиционный ритуальный напиток всех финно-угорских народов. Известна руна о происхождении пива. Она напоминает известный фольклорный сюжет «Джон — Ячменное зерно»: смерть растения лишь способствует его буйному возрождению. Так и хмель люди зарывают, а змеи запахивают в землю «на краю долины Осмо рядом с Калевы колодцем». Осмо и Калева — герои начальных времен, когда и происходит действие с хмелем. Колодец Калевы — вход в преисподнюю (как и всякий мифологический колодец). Погребенный там хмель вырастает и взбирается на вершину дуба — Мирового древа. Тут он перекликается с «ячменем с большого поля и водой со дна колодца»: когда они сойдутся вместе, получится пиво, которое «освежит разумных, а безумных ввяжет в драку». Все космические зоны участвуют в приготовлении пива, а варит его божья птичка — синичка.
    «Сур» («пиво») — слово, известное коми, удмуртам, хантам, марийцам и другим народам Поволжья. Возможно, оно восходит к индоиранскому обозначению хмельного напитка — сура.
    Другая трудная задача, которую задает Ильмаринену Хийси, — сделать «золотой прогон, поставить в нем стальные колья, змеями перевязанные, чтобы головы в одну сторону смотрели». Эта задача соответствует заговору, который должен оградить новобрачных от порчи:
«Ограду железную сооружу,
Колья стальные воткну,
С земли до неба,
С неба до земли,
Ящерицами перевяжу,
Змеями перекручу,
Чтобы не проникли ни стрелы колдуна,
Ни оружие знахаря.»

    Карелы верили, что на святки, в самые длинные ночи, когда с того света являлась нечистая сила, нужно рассказывать сказки: каждая сказка создавала железный обруч вокруг дома, чтобы туда не проникли злые духи.

Ильмаринен и смерть

    Ильмаринен победил смерть, заманив ее в железный сундук, якобы приготовленный им для отдыха, и спустив этот сундук на дно моря. Люди не умирали в течение 300 лет, но потом отыскали смерть, которая с тех пор стала появляться по ночам, чтобы не попасться очередному хитрецу, — сходный марийский миф об Азырене будет рассказан ниже.
    В ижорской руне миф об Ильмаринене — победителе смерти вспоминается в связи с эпидемией чумы. Смерть приходит по болотам с «убогих полей Туони, с глухих задворков Похьелы». Если бы был кузнец Ильмаринен, вековечный кователь, он запер бы смерть на пять замков в большой сундук, и красивый народ Калевы жил бы без страшной чумы…

Чудесная мельница сампо

    Главным эпическим подвигом кузнеца Ильмаринена стало создание мельницы сампо — источника изобилия.
    В рунах история начинается с того, что злобный лапландский стрелок — «узкоглазый Лаппалайнен» ранит Вяйнямёйнена, который с тех пор шесть лет плавает по водам. Певец молит Укко, чтобы тот послал ветер и вынес его к берегу. Но ветер выносит Вяйнямёйнена к скале Похьелы. Хозяйка Похьелы спасает певца, но за свободу он должен выковать мельницу-чудесницу сампо. В некоторых рунах Вяйнямёйнен сам справляется и с этой трудной задачей, получает за это жену (обещанную Ильмаринену — вспомним историю об их героическом сватовстве) и покидает Похьелу. Затем он просит Ильмаринена выковать кантеле, возвращается в Страну Севера, усыпляет ее хозяев и похищает чудесную мельницу.
    Но чаще Вяйнямёйнен не владеет кузнечным искусством и обещает прислать Ильмаринена, чтобы тот выковал сампо. Старец является в кузницу к герою и говорит, что сосватал ему длиннокосую невесту в Похьеле. Но кузнец подозревает, что мудрый старец хочет, чтобы герой выкупил его, спас от смерти. Тогда Вяйнямёйнен песнопением создает ель с золотой вершиной, а на вершине — куницу. Ильмаринен идет смотреть на чудо и забирается на ель. Тут Вяйнямёйнен вызывает ураган, ель превращается в лодку, и кузнеца уносит в Похьелу. Ильмаринен кует там сампо с пестрой крышкой «из пушинки лебединой, из кусочка веретенца, и из молока коровы, и из ячменя крупинки». Мельница намалывает столько хлеба, соли и денег, что хватает на еду, припасы и устройство пиров. Кузнец получает невесту и отправляется восвояси.
    Вяйнямёйнен, узнав о том, что мельница выкована и в Похьеле царит изобилие, готовит корабль для поездки в Похьелу. Похищение сампо из Похьелы — один из главных сюжетов финской и карельской мифологии и эпоса: Вяйнямёйнен отправляется в Похьелу в сопровождении Ильмаринена, Еукахайнена и других героев, усыпляет ее жителей сонными иглами или игрой на кантеле и добывает сампо из-под горы (из глубины в «девять саженей»). Для того, чтобы выкорчевать корни сампо из земли, Вяйнямёйнену (или его помощнику) приходится впрячь в плуг тысячеголового быка. Он увозит мельницу на лодке, но неосторожный герой Еукахайнен уговаривает Вяйнямёйнена запеть, и его песня будит хозяйку Севера Лоухи, которая начинает преследование, посадив людей Похьелы в лодку.
    Вяйнямёйнен бросает позади себя свой кремень, воздвигая на пути людей Похьелы скалу, о которую и разбивается их лодка, но Лоухи настигает лодку Вяйнямёйнена на крыльях в облике орлицы. Напрасно Вяйнямёйнен насылает туман и произносит заклинания. Своими когтями, сделанными из кос, Лоухи вцепляется в крышку сампо и не хочет делиться сокровищем. Вяйнямёйнен бьет мечом по мельнице, так что сампо разбивается. Лоухи уносит крышку, обломки чудесной мельницы тонут в море (вот почему море стало соленым). Согласно народным верованиям, море гораздо богаче, чем суша (вспомним о богатствах Ахти). Лишь часть обломков достается Вяйнямёйнену. По другому варианту, часть обломков прибивает к земле: они превращаются в янтарь и способствуют обильному урожаю. В других рунах Вяйнямёйнен учреждает при помощи сохраненных им обломков земледелие — «быть здесь пашне, быть посеву» — и восстанавливает космический порядок: «быть здесь месяцу и солнцу, быть здесь звездочкам на небе».
    Руны о сампо исполнялись во время календарных праздников: их зачином часто был рассказ о сотворении мира — недаром эти руны так напоминают руны о добывании небесных светил из Похьелы. Множество ученых теорий посвящено происхождению мифа о сампо и самому слову, обозначающему мельницу-чудесницу. Ее пребывание в Похьеле, в горе, напоминает о Мировой горе и приводившихся выше сюжетах индийского эпоса, где эта гора используется как пест для пахтания океана: гора Меру (Мандара) тоже становится источником изобилия, ибо боги добывают из океана амриту — напиток бессмертия. То, что мельница вросла корнями в землю, обнаруживает ее связь с Мировым древом, крона которого касается Полярной звезды, а корни прорастают в преисподней, Похьеле. Показательно также, что основа для мельничного жернова именуется в финском (и других европейских языках) «жабой» или «лягушкой» — именем хтонического существа, воплощения преисподней. Ее делали из камня, железа или стали — каменной, железной или стальной представляли и скалу Похьелы. Углубления в скалах считались в народных поверьях маслобойками или следами мельниц хийси. При этом пестрая крышка сампо напоминает о звездном небе, созданном из пестрых частей яйца, снесенного в первичном океане.

Лемминкяйнен в Манале

    Лемминкяйнен (Лемминкяйни, Каукомойнен, Каукомйели) — хитроумный герой-неудачник. В рунах он предстает как заклинатель, иногда даже как «сын Випунена» — первого заклинателя-шамана. Как и Вяйнямёйнен и Ильмаринен, он совершает поездки во враждебную страну — Пяйвелу (в рунах — далекая «Солнечная страна»), Хийтолу (страну Хийси), Лоутолу на пир или для сватовства, куда отправляется незваным, ибо хозяевам известен его буйный нрав и слава соблазнителя девушек (даже связь с собственной сестрой). Лемминкяйнен требует, чтобы мать дала ему оружие для поездки. Мать же предупреждает его об огненных преградах на пути, огненном орле на огненной березе, о волках и медведях, привязанных к воротам Пяйвелы, или изгороди из змей, предвещает Лемминкяйнену гибель. Но герой похваляется, что это — не угрозы для настоящего мужчины (правда, он вешает гребень на стену своей избы — если с ним что-нибудь случится, из гребня потечет кровь). Лемминкяйнен обманывает орла, превратившись в березовую ветвь, вместо себя подставляет деревянную куклу (череп мертвеца), пригоняет для волков отару овец, прямо через сруб, а не через ворота проникает в избу, проявляя сверхъестественные способности шамана. В чужой стране его встречают негостеприимно, подносят пиво со змеями и червями. Герой проклинает хозяйку, принесшую пиво. Хозяйка пытается пересилить героя колдовством: она (или хозяин Пяйвелы) наколдовывает зайца, Лемминкяйнен — лисицу, хозяйка создает озеро, чтобы утопить непрошеного гостя, но тот наколдовывает огромного быка, который выпивает озеро. Наконец, хозяин вызывает Лемминкяйнена на поединок, но тот убивает хозяина. Мать советует Лемминкяйнену укрыться от мстителей, превратившись в можжевельник или щуку, но герой отказывается от этих позорящих мужчину превращений. Тогда мать советует ему отправиться на «остров женщин», где герой соблазняет сорок девушек (рассказы об островах женщин на Севере были известны еще раннесредневековым географам).

    Урал и Карелия, особенно район Онежского озера и побережье Белого моря, богаты наскальными изображениями, которые древние художники начиная с эпохи неолита высекали на скалах. Это изображения оленей, лосей и водоплавающих птиц, небесных светил, охотничьих орудий, людей или фантастических полулюдей-полуживотных. Все говорит о том, что древние люди стремились запечатлеть некие мифологические образы.


    Урочище Залавруга близ г. Беломорска

    Мыс Бесов нос на Онежском озере
    Огромную коллекцию предметов искусства и культа собрали археологи на месте святилища II в. до н. э. — II в. н. э., расположенного на одном из притоков Камы. Святилище получило название «Гляденовское костище»

    Серебряная бляха с изображением божества, стоящего на звере

    Бронзовая фигурка лесного божества на волке