Скачать fb2
Владимир Высоцкий. По лезвию бритвы

Владимир Высоцкий. По лезвию бритвы

Аннотация

    Имя Владимира Высоцкого не нуждается в представлении. Популярность замечательного барда, поэта, актера еще при его жизни перешагнула все мыслимые пределы. Хриплый голос певца был знаком любому жителю страны, звучал с магнитофонных пленок и в столице, и в малой деревеньке. На спектакли Таганки с участием В. Высоцкого ломились толпы зрителей. Но его жизнь отнюдь не была гладкой и благополучной. Номенклатурная власть, высокие чиновники боялись чрезмерной популярности барда и всячески старались «не пущать» его в массы. В скольких фильмах он не снялся, сколько стихов осталось в столе поэта, не увидев света при его жизни… Да и сам бард изрядно осложнял свое существование роковыми пристрастиями… Обо всем этом — книга Ф. Раззакова. В ней, как и во всякой честной книге, — и свет, и тень…


ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ. ПО ЛЕЗВИЮ БРИТВЫ

    Жене и дочери посвящаю

Часть первая
Жизнь и смерть Владимира Высоцкого

От автора

    Наверное, в сто первый раз, с тех пор как я уехал отсюда на отдаленную окраину Москвы, ноги вновь несут меня в эти места. Станция метро «Курская», длинный подземный переход, и вот она — родная, незабываемая улица Казакова, старожилам Москвы больше известная как Гороховская. Здесь я родился, здесь прошло мое детство. Если, выйдя из подземного перехода, дойти до развилки дороги у Театра имени Гоголя и Института землеустройства, а затем по правой стороне улицы пройти еще метров сто пятьдесят, то за металлической оградой можно увидеть фасад знаменитого дворца графа Алексея Разумовского, а на другой стороне улицы ваши глаза безразлично скользнут по большому пустырю, который некогда мы гордо именовали — «наш двор». На том месте, где сегодня разбита детская площадка, и стоял мой двухэтажный, много повидавший за сто с лишним лет дом.
Где твои семнадцать лет?
На Большом Каретном…

    Мои же, только не семнадцать, а пятнадцать мальчишеских лет, прошли здесь, на Казаковке. Летом мы гоняли в футбол, играли в «казаков-разбойников», в лапту и «расшибалочку» на те деньги, что выдавались нам родителями на кино и мороженое. Зимой пустырь заливался водой из ведери служил отличным местом для хоккейных баталий; из снега строилась настоящая снежная крепость, которая затем нами же по нескольку раз в день подвергалась азартному штурму.
    Теперь же ни в одном московском дворе, будь то центр города или его окраина, нет ни тех игр, в которые мы когда-то играли, ни тех крепостей, которые мы когда-то строили.
Переименован он теперь,
Стало все по новой там, верь не верь…

    Вглядываясь назад, порой поражаешься тому, как много событий и впечатлений смогли вместить в себя те годы. Так много друзей и знакомых подарил мне наш двор, из которых кто-то уже погиб, кто-то спился, кто-то угодил в тюрьму, но большинство разлетелись в разные края, и теперь вряд ли судьба когда-нибудь сведет нас всех вместе… Поэтому любая весточка из тех времен (будь то показ по телевидению «Неуловимых мстителей» или песни «Битлз») сразу переносит меня в мой родной двор, к моим друзьям.
    Но самой, пожалуй, крепкой связующей нитью с тем временем для меня навсегда останется Владимир Высоцкий, его голос, его песни, его судьба. Я впервые услышал о нем году в 68—69-м, когда ребята постарше вовсю мусолили сплетни о том, как он сидел за изнасилование, как он беспробудно пьет и классно играет на гитаре. Причем говорилось это с таким восторгом и завистью, что не влюбиться в этого человека было невозможно. Вскоре я услышал и песни Высоцкого, среди которых сразу запомнились «На нейтральной полосе» и «В королевстве, где все тихо и складно».
    Мы не были шпаной в том смысле, как это понимают все. Истинная шпана нашего района в основном группировалась возле сада имени Баумана и в Сыромятниках, и верховодили ею весьма сомнительные личности с не одной судимостью за плечами. Мы же были просто дворовой шантрапой, которую до серьезных дел и разборок никогда не допускали, да и сами мы вряд ли бы когда согласились в них участвовать. И хотя в душе каждый из нас опасался встреч с настоящей шпаной, в то же время нас почему-то необъяснимо тянуло к этим ребятам, мы тайно завидовали их смелости, риску и силе. Может быть, поэтому мы и не знали ничего о песнях Булата Окуджавы, так как единственным человеком, кто пел тогда нашим дворовым языком, был Владимир Высоцкий.
    Уже потом, много лет спустя, повзрослев и собрав о Владимире Высоцком массу всевозможного устного и печатного материала, я старался понять: почему он так сильно пил, чего ему не хватало в жизни? Почему из молодого человека, когда-то принявшего в компании стакан вина, получился законченный алкоголик?
…никто не гибнет зря.
Так лучше, чем от водки и от простуд…

    Так пел Владимир Высоцкий за четырнадцать лет до своей смерти. Он не желал себе гибели от водки, но все равно пил, с каждым годом уходя «в пике» все сильнее и сильнее. Его никогда не признавали официальные власти, но в народе любовь к нему была безгранична. Но даже эта любовь и слава не смогли удержать его от гибели. И кто знает, может быть, смерть эта, ставшая для миллионов людей трагедией, для самого Владимира Высоцкого была избавлением от одному ему известных мук и терзаний.

1938–1964

    Владимир Семенович Высоцкий родился 25 января 1938 года в Москве. Его родители — Нина Максимовна (Серегина) и Семен Владимирович Высоцкий прожили вместе совсем немного и вскоре расстались. Маленький Володя остался с мамой, которая вскоре вышла замуж за Георгия Бантоша, с которым у Володи так и не наладились настоящие человеческие отношения. По этому поводу вторая жена В. Высоцкого Людмила Абрамова позднее скажет: «Володя про Жору рассказывал. Со злостью и хохотом. Рассказывал как про преодоленное. Терпеть он его, конечно, не мог. Но опять же как рассказывал? Как Жора Бантош боялся Гисю Моисеевну (соседка Высоцких по Первой Мещанской). Как весь дом содрогался при виде Жоры Бантоша, а Гися Моисеевна, бросив котлету, которую она в этот момент валяла в сухарях, бежала, кричала на него, махала кулаками, тряпками, приходила обратно, поднимала котлету и продолжала дальше ее валять. То есть не без смеха рассказывал. Я от него никогда не слышала, что «вот, бедная мама…» Надо сказать, что отчим оставил в душе юного Володи Высоцкого непроходящую зарубку на всю жизнь. Именно присутствие этого чужого человека в доме духовно отдалило В. Высоцкого от родного очага, которого, впрочем, у него тогда по-настоящему и не было. Истинным домом для него стал двор, сначала на Первой Мещанской, а позднее и в Большом Каретном. Не имея никаких духовных связей со своим отчимом, предоставленный самому себе (мама с утра до вечера работала), маленький Володя целыми днями пропадал во дворе, где взрослые пили, резались в карты, стучали в домино, пели блатные песни и не стеснялись выражать свои чувства смачной бранью.
    В 1946 году отец Володи Семен Владимирович (на фронте он познакомился с Евгенией Степановной Лихолатовой, и они поженились) как офицер Советской Армии получил назначение в Германию и перед отъездом заехал к своей бывшей жене и 8-летнему сыну. Зная, в каких условиях они живут (у Нины Максимовны была мизерная зарплата, и они с трудом сводили концы с концами), Семен Владимирович предложил ей на время отпустить с ним в Германию Володю. И Нина Максимовна согласилась. Так в 1946 году 8-летний Володя Высоцкий оказался в далекой и чужой для него стране, в городе Эберсвальде. К сожалению, и это трехлетнее пребывание в Германии не принесло Володе Высоцкому настоящей радости. И хотя отношение к нему отца и Евгении Степановны (Володя называл ее «мама Женя») было самым благожелательным, несмотря на то, что впервые в своей жизни Володя получил настоящий велосипед и обучился игре на рояле, несмотря на это, жизнь в закрытом военном городке для энергичного московского мальчишки была скучна и однообразна. Позднее он расскажет об этом Марине Влади, и та напишет в своей книге воспоминаний: «Ты в Германии, в маленьком городке, где стоит гарнизон советских оккупационных войск. Тебе 7 лет… В своем замкнутом кругу десяток офицерских семей живет под перекрестным наблюдением. От них несет лицемерием и водкой… Все, что разрешалось бы русскому мальчику в твоей стране, тебе совсем или почти совсем запрещено. Ты не можешь сам себе выбирать товарищей для игр — только приятелей из твоей касты, равных тебе по привилегиям. Никаких прогулок в одиночку, контролируется каждый твой шаг, тебя ежеминутно проверяют, опасаясь покушения или детских шалостей, которые всегда плохо кончаются».
    Так пишет о том времени Марина Влади, последняя жена Владимира Высоцкого, человек, который прожил с ним более двенадцати последних лет его жизни и которому поэт доверял более чем кому-либо.
    Вырвавшись из этого ограниченного высоким забором мирка и попав вновь в Москву, на Большой Каретный, Высоцкий не мог не окунуться с головой в это состояние пьянящей свободы. В той компании он был самым младшим, и, чтобы не чувствовать разницы в возрасте, ему пришлось наравне со взрослыми ребятами и пить, и курить, и ухлестывать за девушками. Да и утрата душевного понимания в семье вынуждает его искать понимания вне стен родного дома.
    «Гораздо позже я поняла, — пишет в своей книге Марина Влади, — из-за всего этого — отца, матери, обстановки и уже тогда изгнания — ты начал с тринадцати лет напиваться».
    Надо сказать откровенно, что немалое значение (если не первостепенное) в столь раннем приобщении В. Высоцкого к алкоголю играла и унаследованная им от предков болезнь головного мозга. Это неблагополучное генное наследие пришло к В. Высоцкому от родного деда (тетки со стороны матери умерли от туберкулеза). Дед В. Высоцкого — Максим Иванович Серегин — был уроженцем села Огарева Тульской губернии, в 14-летнем возрасте он приехал в Москву на заработки и сначала подносил чемоданы на вокзалах, а позднее устроился швейцаром в гостиницу. Его чрезмерное увлечение алкоголем передалось через поколение внуку.
    «Скажу откровенно, я никогда не относился к нему (Высоцкому) с благоговением, — вспоминает Анатолий Утевский, друг Высоцкого с юношеских лет. — Для меня он всегда был тем Володькой, который звал меня Толяном и приходил в наш дом, когда ему заблагорассудится. Он мог позвонить в дверь и рано утром, и поздно вечером, и ночью. Молча усесться в углу комнаты или завалиться спать, тем паче что места в квартире было достаточно. Вспоминая то время, понимаю, он был одинок. Родители, бабушки, друзья, любимые женщины, работа — все это маленькие норки, в которые он на время прятался, а потом «вылезал» и стремительно мчался куда-то, словно хотел убежать от самого себя…»
    Высоцкий приехал в Большой Каретный в 1949 году, а первый стакан вина друзья налили ему в 1951-м. О тех временах вспоминает все тот же А. Утевский: «Володька появился в нашем дворе в 1949 году… Разница в возрасте у нас была довольно солидная — четыре года. Но надо отметить, что ни тогда, ни впоследствии «возрастной ценз» нашей дружбе не мешал. Повторюсь: у Володи была удивительная тяга к взрослым и старшим по возрасту. В нашей компании он не был «шестеркой», «мальчиком на подхвате». С ним держались на равных, и он отвечал тем же… Володя в нашей компании имел прозвище «Шваник» (хвостик), поскольку всюду за нами бегал. Но это было не обидное прозвище, а скорее домашнее, ласкательное, как бывает в добрых семьях, где в шутку дают подобные прозвища. Я не помню, чтобы кто-то из нас мог обидеть Володю. Он же не допускал амикошонства, фамильярности и всегда держался с достоинством».
    В 1956 году на Большой Каретный в квартиру своей молодой жены Инны Крижевской переехал однокашник А. Утевского по учебе в МГУ Левон Кочарян. Утевский об этом вспоминает так: «Итак, Лева переехал к Инне, на Большой Каретный, в ее трехкомнатную квартиру на четвертом этаже. В то время это было роскошью, большинство москвичей жили в коммуналках, в одной комнате. Дом Кочарянов — гостеприимный, хлебосольный, душевный, можно сказать, открытый для всех — обладал удивительным притяжением. И даже после рождения Олечки вся наша компания продолжала там собираться. Привел я туда и Володю Высоцкого, потом там появились и его самые близкие школьные друзья — Володя Акимов, Игорь Кохановский, Яков Безродный, Аркадий Свидерский».
    К моменту знакомства с Левоном Кочаряном Высоцкий уже пять лет как употреблял спиртное. Много интересного об этом могли бы поведать упомянутые А. Утевским школьные друзья Высоцкого, но они этой темы в своих воспоминаниях, впрочем, по вполне понятным причинам, старательно избегают.
    Заставший те времена Василий Аксенов вспоминал: «Пьянство вообще-то не особенно возбранялось, если ему предавались здоровые, концентрированные люди в свободное от работы или отпускное время. Напитки были хорошего качества и имелись повсюду, вплоть до простых столовых. Даже глубокой ночью в Охотном ряду можно было набрать и водок, и вин, и закусок в сверкающем чистотою дежурном гастрономе. К началу пятидесятых годов полностью возродились московские рестораны, и все они бывали открыты до 4 часов утра».
    В пяти минутах ходьбы от дома № 15, в котором жил В. Высоцкий, в 1-м Колобовском переулке раскинул свои владения построенный еще при последнем российском монархе винный завод. В компании, где проводил свое время В. Высоцкий, вино было естественным атрибутом застолий, таким, как гитара и карты. Не случайно поэтому первые эпиграммы, посвященные лучшим друзьям, Высоцкий называл: «Напившись, ты умрешь под забором» (написана в 1962 году и посвящена Игорю Кохановскому, с которым Высоцкий сидел за одной партой), «Кто с утра сегодня пьян?» (написана в 1962 году и посвящена лидеру компании Левону Кочаряну), «В этом доме большом раньше пьянка была» (написана в 1963 году и посвящена однокурснику Высоцкого по Школе-студии при МХАТ Георгию Епифанцеву, в 1968 году сыгравшему роль Прохора в телефильме «Угрюм-река»).
    Артур Макаров позднее вспоминал: «В нашей компании было принято — ну как вам сказать? — выпивать. Сейчас я пью немного, но не только по причине того, что я старше и болезненнее, а по причине того, что редко наступает в тебе такой душевный подъем, такое созвучие души с компанией, когда хочется это делать дольше, поддерживать в себе, дабы беседовать, развлекаться и для этого пить, иногда ночи напролет.
    Мы не пили тупо, не пили для того, чтобы пить, не пили для того, чтобы опьянеть. Была нормальная форма общения, подкрепляемая дозами разного рода напитков».
    Но как бы романтично ни звучали слова А. Макарова об идейной основе прошлого пития, все же факт остается фактом: именно те шумные застолья приучили Высоцкого к спиртному. Ведь в той компании он и еще Акимов были самыми младшими, и желание подражать, ни в чем не уступать старшим товарищам толкало Высоцкого в объятия спиртного. Даже за вином в ближайшую «Бакалею» на углу Каретного и Садовой бегали именно они, младшие в компании, — Высоцкий и Акимов.
    Впервые ощутив в себе приятный хмель, позволивший ему на время забыть о собственных внутренних терзаниях и осознать себя равным среди равных, Высоцкий ощутил легкое влечение к спиртному, которое довольно скоро переросло в стойкую привычку, а затем в болезнь. А в те годы для Высоцкого главным было (и в этом А. Макаров был прав) не напиться, а почувствовать легкий хмель, создать себе, по определению Л. Леви, «искусственный, химический темперамент». И хотя А. Утевский называет Большой Каретный того времени «центром нашей юности, причем нравственно чистым», несмотря на это, юный Высоцкий так и не смог в полной мере избежать соблазнов улицы, соблазнов Лихова переулка с его хулиганскими компаниями, с его почти уголовным миром, где правили всякие Мясо, Бармалеи, Фары, братья Долбецы. Ведь окрестности вокруг Каретных улиц Малюшенка, Косая, Бутырка были буквально нашпигованы подобного рода блатными компаниями.
    Вспоминая о знакомых самого Левона Кочаряна, А. Утевский пишет: «Круг Левушкиных знакомств был весьма пестрым, полярным и многоплановым. Некоторые его приятели составляли далеко не самую интеллектуальную часть его общества. Скорее, они примыкали к криминогенной, авантюрной его части. Со многими из них я был знаком. Кое-кого знал и Володя, которому тогда весьма импонировал их авантюрный образ жизни, возможность разными путями легко зарабатывать деньги и так же лихо, с особым шиком и куражом прокутить их. Днем они занимались какими-то сомнительными делишками, а вечером собирались в модных тогда ресторанах «Спорт», «Националь», «Астория», «Аврора». Эти ребята, несмотря на принадлежность к блатной среде, были фигурами весьма своеобразными, добрыми по своей натуре и обладавшими чертами справедливых людей. Авторитет Левы был у них огромен».
    Касаясь отношений Высоцкого и Кочаряна, следует отметить, что со временем они претерпели значительные изменения. В воспоминаниях друзей это выглядит так. О. Савосин вспоминает: «Кочарян умер в 70-м… Вы знаете, что на Высоцкого ребята очень обиделись? Он же не был на похоронах Левы… И, честно говоря, не думаю, что это произошло потому, что Володя зазнался… Это я заметил абсолютно! Но с его занятостью, с неожиданными поворотами в жизни — все могло быть. Но тогда мы немного отдалились друг от друга».
    Зная по воспоминаниям многих, каким преданным другом мог быть Высоцкий, трудно представить себе причину, которая могла удержать его от присутствия на похоронах одного из лучших своих друзей.
    И последнее воспоминание — В. Нисанова: «Однажды Володя зашел ко мне домой, это было в конце мая 80-го… А у меня на стене висят фотографии, на одной из них я снят вместе с Левой Кочаряном. Володя остановился перед этой фотографией и долго-долго стоял и смотрел. Не знаю, что между ними когда-то произошло, но у Володи началась истерика, самая настоящая истерика».
    Таким образом, двор в Большом Каретном сформировал все его привычки. Чувство товарищеского локтя, чувство справедливости, смелость, душевную щедрость. Первая сигарета, первый стакан вина, первая женщина — это тоже Большой Каретный с его глухими подвалами и подворотнями.
    В своем, по многим приметам, автобиографическом «Романе о девочках» Владимир Высоцкий писал: «Особых, конечно, вольностей не было, потому что стеснялись девичества девушки, и юноши боялись ударить в грязь лицом и опозориться, да некоторые просто и не знали, что делать дальше после объятий. На практике и не знали, хотя теоретически давно изучили все тонкости из ботаники, зоологии и анатомии, которая в 9-м классе преподается под хихиканье и сальные шуточки. Знали они про первородный грех Адама и Евы и последующие до нынешних времен, ибо жили они по большей части в одной комнате с родителями, и родители думали, что они спят, конечно же… но они не спали и все слышали. Справедливо все-таки замечено древними: во всем виноват квартирный вопрос».
    Желание познания сексуальной практики в каждом мальчишке-подростке возникает гораздо раньше условий, могущих это желание удовлетворить. В случае с Высоцким все обстояло несколько иначе. В той компании, где находился он, хватало места и девушкам, бывшим на несколько лет старше Высоцкого. И хотя тот не отличался ни отменным ростом, ни какой-то особенной красотой, но девушкам нравился его веселый, темпераментный характер и дар отменного рассказчика-юмориста. Многие из этих девушек были даже более раскованны, чем ребята, и свой богатый сексуальный опыт передавали легко. Ведь многие из них росли в таких семьях и дворах, где все было проще и грубее, чем писалось в книгах и показывалось в кино.
    Но для Высоцкого приобретение практического сексуального опыта пока выражалось в пассивном наблюдении за действиями старших товарищей. В откровенных воспоминаниях двоюродного брата Высоцкого Павла Леонидова есть строчки и об этом: «Однажды потащили на моей первой «Победе» шестнадцатилетнего Володю в Машкино: Гена, Володя, я, трое девочек. Заехали куда-то в кусты, расположились. Володя застеснялся. Мы с Геной занялись делом, а Володя «смотрел телевизор». Так мы называли процесс «глядеть и не участвовать». «Смотрение телевизора», когда плоть подростка-зрителя переполняет жгучее желание, но естественный, первородный страх и стеснение не позволяют это желание выплеснуть из себя, может в дальнейшем по-разному сказаться на психике молодого человека. Он может напрочь отбить сексуальное желание вообще (как это произошло с Майклом Джексоном, на глазах которого происходили сексуальные оргии его старших братьев), а может, наоборот, сделать из человека полового извращенца (как это произошло с Элвисом Пресли).
    Для Высоцкого, по всей видимости, это завершилось довольно скоро обыкновенным в дворовых компаниях групповым сексом. И, может быть, было это так, как описано в том же «Романе о девочках»: «Их (женщин) было много в Колькиной бесшабашной жизни. Совсем еще пацаны, брали его ребята к гулящим женщинам. Были девицы, всегда выпившие и покладистые. По нескольку человек пропускали они в очередь ребят, у которых это называлось — «ставить на хор». Происходило это в тире, где днем проводили стрельбы милиционеры и досаафовцы, стреляли из положения лежа. Так что были положены на пол спортивные маты, и на них-то и ложились девицы и принимали однодневных своих ухажеров пачками, в очередь. Молодых пьяноватых ребят, дрожавших от возбуждения и соглядатайства…
    Запомнил ее Колька — первую свою женщину и даже потом расспрашивал о ней у ребят, а они только смеялись, да и не знали они — кто она такая и откуда. Помнил ее Колька благодарно, потому что не был он тогда молодцом и так… ни черта не понял от волнения и нервности, да еще дружки посмеивались и учили в темноте: не так надо, Коля, давай покажем, как…»
    И все же грубое дворовое воспитание, через которое прошел Владимир Высоцкий, так и не убило в нем мужского благородства. И если одна из любимых женщин Сергея Есенина Галина Бениславская в 25-м году написала в своем дневнике: «Сергей — хам. При всем его богатстве — хам. Под внешней вылощенной манерностью, под внешним благородством живет хам. И ведь с него больше спрашивается, нежели с какого-либо простого смертного. Если бы он ушел просто, без этого хамства, то не была бы разбита во мне вера в него. А теперь, чем он для меня отличается от Приблудного? — такое же ничтожество, также атрофировано элементарное чувство порядочности», — то ни одна из женщин, которых любил Владимир Высоцкий, не захотела сказать о нем ни одного дурного слова, хотя всякое бывало в их отношениях с ним.
    Иза Высоцкая: «Мне просто повезло: в моей жизни было большое счастье. И когда мы расстались, у меня было такое ощущение, что женщины должны быть с ним очень счастливы. Потому что у него был такой дар — дарить! Из будней делать праздники, причем органично, естественно».
    Людмила Абрамова: «Пусть меня найдет и плюнет мне в лицо тот, кто сможет доказать, что Володя когда-нибудь за глаза плохо говорил о женщинах. Уверена, что этого не было! Никогда никому не поверю, если кто-то будет это утверждать».
Когда вода Всемирного потопа
вернулась вновь в границы берегов,
из пены уходящего потока
на сушу тихо выбралась Любовь…
Я поля влюбленным постелю —
пусть поют во сне и наяву!..
Я дышу, и значит — я люблю!
Я люблю, и значит — я живу!

(1975)
    Будучи внешне контактным и общительным, внутренне Владимир Высоцкий был человеком скованным и порой мало уверенным в своих силах. Он и пить начал именно потому, что хотел подавить в себе эту неуверенность и внутреннюю скованность. Об этом можно судить хотя бы по такой его фразе из письма жене Людмиле Абрамовой, помеченного августом 64-го: «…люблю, когда вокруг весело, — мне самому тогда тоже, это разбивает мое собственное о себе мнение — будто я только под хмельком веселюсь». Внутренняя неуверенность Высоцкого, его духовная неудовлетворенность окружавшими его людьми и обстоятельствами и толкали его чаще всего на поступки, с точки зрения стороннего наблюдателя, безрассудные и малообъяснимые. Это отталкивало его от старых друзей и кидало к новым, порой не лучше, а хуже первых; только это отдаляло его от родных и близких, включая в первую очередь родную мать и отца. Внутреннее одиночество, которое не смогли разрушить ни родители, ни женщины, ни друзья, так и осталось пожизненным крестом Владимира Высоцкого.
    Не находя должного понимания в собственном доме, искал его у других. А. Утевский, у которого он бывал в те дни чаще, чем у других, вспоминает, что «Володю наш дом привлекал уютом, теплом и добрым к нему отношением моих родителей… В наших семейных походах иногда участвовал и Володя. Обычно это случалось тогда, когда мне было лень одному ехать за билетами. Он охотно соглашался, выторговывая порцию мороженого. После кино мама обычно приглашала Володю на чашку чая. И это была ее маленькая хитрость. Дело в том, что мы с отцом пытались под разными предлогами улизнуть от обсуждения увиденного фильма. Володя же с радостью принимал участие в таких разговорах. Они подолгу сидели в столовой, несколько раз подогревали чайник, добавлялось варенье в вазочки… Я удивлялся терпению друга и пытался вытащить его из столовой. Он отмахивался, а потом сердито выговаривал: «Не суйся, твоя мама дело говорит…» Теперь я понимаю, почему они находили общий язык. Оба принадлежали искусству — два романтика, два мечтателя… Володя сказал как-то с восторгом: «Господи, какая же у тебя мама!» В семье Владимира Высоцкого, видимо, не было такого взаимопонимания между взрослыми и детьми. И хотя мачеха Высоцкого, Евгения Степановна Лихолатова, по словам Марины Влади, «нежная и любящая», но она была человеком чужим, как и отец, всегда мало разбиравшийся в душевных терзаниях своего сына.
    Зимой 1956 года, когда Высоцкий бросил МИСИ, куда его заставил пойти отец, он, по словам А. Утевского, «много времени стал проводить у меня, поскольку хотел избежать неприятного разговора с отцом, но все же объяснение состоялось, о подробностях писать не буду».
    Друг семьи Высоцких Н. М. Киллерог, жившая в 50-х годах в Киеве, позднее вспоминала: «Вдруг зимой звонит мне Евгения Степановна и говорит: «Неля, мы в отчаянии! Приезжай!!!» — «Что случилось?» — «Вова бросает строительный институт, хочет поступать в театральный!»
    Близкие Володи были в ужасе, пытались отговорить его от этого, как нам тогда казалось, безрассудного поступка. Когда все аргументы были исчерпаны, я нанесла ему «удар ниже пояса»: «Да посмотри ты на себя в зеркало — какой из тебя артист!»
    При этих словах Володя густо покраснел, глаза его наполнились слезами, и в ответ я услышала: «Вот посмотришь, ты еще будешь мной гордиться!» Сам Владимир Высоцкий, вспоминая об этих событиях, в январе 80-го признался: «Потом были конфликты между родственниками. Они хотели, чтобы я стал простым советским инженером. Я поступил в строительный институт на механический факультет, учился там. Но потом почувствовал, что совсем невмоготу».
    Бросив МИСИ в начале 1956 года, Владимир Высоцкий летом того же года поступил в Школу-студию при МХАТ, уже не будучи жителем Большого Каретного. За год до поступления он переехал к матери, Нине Максимовне, на Первую Мещанскую, по всей видимости, из-за конфликта с отцом. Но, уехав с Большого Каретного, не забывал его и по-прежнему часто наведывался к своим друзьям. В тот год в судьбе Владимира Высоцкого произошло еще одно знаменательное событие: в Школе-студии он встретил девушку, которой вскоре суждено будет стать его первой женой. Девушку звали Иза Жукова. Была она на год старше Высоцкого и к тому времени уже училась на третьем курсе. Знакомство их состоялось в тот момент, когда Высоцкий был приглашен для участия в курсовом спектакле третьекурсников «Гостиница «Астория» И. Штока, в котором Высоцкому досталась бессловесная роль солдата с ружьем. Высоцкий был очень захвачен этой работой и ходил на все репетиции. Одним словом, довольно быстро он стал среди третьекурсников своим парнем, что при его общительном характере было и не столь сложно. Тогда и произошло его близкое знакомство с Изой Жуковой. Они стали встречаться, а осенью 57-го Высоцкий окончательно уговорил Изу переехать из общежития, где она жила, к нему на Первую Мещанскую. Из всего добра у девушки и было что небольшой чемоданчик, так что переезд этот не доставил молодым особых хлопот.
    Осенью 57-го Иза переехала к Высоцкому, а свадьбу они сыграли только в мае 58-го, когда Иза закончила учебу в студии и получила на руки диплом. Свадьбу, по настоянию родителей Высоцкого, сыграли на Большом Каретном.
    Иза к тому времени была уже вполне самостоятельной девушкой. Поэтому семейная жизнь для нее не была чем-то обременительным. Про 20-летнего Владимира Высоцкого этого сказать было нельзя. Даже женившись и став семейным человеком, он не изменил своим старым привычкам и продолжал посещать шумные мужские компании, в которых ему было гораздо интереснее, чем в четырех стенах собственного дома. По словам его сокурсницы М. Добровольской: «Изе в то время часто бывало с ним трудно».
    По признанию многих, да и самой Изы, Высоцкий в то время был душой любого общества, много балагурил и хохмил. Но в глубине души он по-прежнему оставался одинок и замкнут. И единственным средством вырваться за пределы этого одиночества, забыть хотя бы на время о нем для Высоцкого оставалось спиртное. Даже в своих первых песнях конца 50-х он не забывает об этой теме:
Если бы я был физически слабым —
я б морально устойчивым был,
ни за что не ходил бы по бабам,
алкоголю б ни грамма не пил!..
Ну а если я средних масштабов —
что же делать мне, как мне быть?
Не могу игнорировать бабов,
не могу и спиртного не пить!

…Нет, жить можно, жить нужно и — много:
пить, страдать, ревновать и любить, —
не тащиться по жизни убого, —
а дышать ею, петь ее, пить!..
Надо так, чтоб когда подытожил
все, что пройдено, — чтобы сказал:
«Ну а все же неплохо я прожил, —
Пил, любил, ревновал и страдал!..»

    К концу 50-х Владимир Высоцкий уже несколько лет как играл на гитаре и понемногу сочинял собственные песни. Началось это в 1955 году, когда к 17-летию мама подарила ему первую в его жизни гитару. Одноклассник Владимира Высоцкого Игорь Кохановский позднее вспоминал: «Когда я учился в 8-м классе (1953 год), кто-то из соседей по квартире показал мне пять-шесть аккордов. Варьируя их, можно было вполне сносно подыграть любой песне. Довольно быстро я набил руку и исполнял почти весь репертуар Александра Вертинского… Через два года Володя — тогда мы оканчивали 10-й класс — попросил меня научить его струнным премудростям. Он тоже довольно быстро освоил нехитрую музграмоту, но до моих «технических изысков» ему было тогда далеко».
    Сам Владимир Высоцкий в одном из интервью свое увлечение гитарой объяснил тем, что, услышав однажды Булата Окуджаву, решил переложить собственные стихи на нехитрую гитарную музыку. К тому же гитара в те годы была самым распространенным и доступным музыкальным инструментом, и без нее не обходилась ни одна молодежная вечеринка. Под нее в те годы пели свои песни и любимые киногерои в исполнении Николая Рыбникова и Юрия Белова.
    Булат Окуджава стал исполнять свои песни публично с 1956 года. Вспоминая те годы, К. Рудницкий писал: «В комнаты, где пел Окуджава, тесной гурьбой набивались слушатели. Юноши и девушки приходили с магнитофонами системы «Яуза». Его записывали, его переписывали. Записи Окуджавы быстро расходились по стране. Люди приобретали магнитофоны по одной-единственной причине: хотели, чтобы дома у них был свой Окуджава.
    Вот это было внове. Раньше-то поклонники Утесова или Шульженко собирали пластинки, чтобы под звуки очередного шлягера скоротать субботний вечерок, а то и потанцевать. В этом же случае возникла совсем иная потребность: певец понадобился как собеседник, как друг, общение с которым содержательно, волнующе, интересно. Слушали не песню, не отдельный номер — слушали певца… Он еще ни разу не появился на концертных подмостках, а его уже знали повсюду».
    А. Утевский, на глазах которого Высоцкий впервые взял в руки гитару, вспоминал: «Петь Володя начал еще мальчишкой. Садился на диван, брал гитару и тихонечко, чтобы не мешать присутствующим, что-то пел, подыгрывая себе. Мне его занятия на гитаре были неинтересны, к тому же он подбирал по слуху чужие, где-то услышанные мелодии. Пытался он сочинять и что-то свое, но получалось невразумительно — жизни он не знал, словарный запас был невелик… И тем не менее Володя упорно терзал гитару, учился посредством слова выражать мысли…»
    Все песни Владимира Высоцкого того периода подражательные. Написаны они были только для того, чтобы исполнять их в кругу близких друзей под вино и закуску. А так как Высоцкий был с детских лет воспитан на блатной московской романтике, песни те писались им в определенной манере, хорошо знаемой им и любимой. Причем это совсем не значило, что Высоцкий сам был этаким блатным, вхожим в хулиганские компании парнем. Ведь он и летчиком никогда не был, и моряком, однако это не мешало ему сочинять замечательные песни о них. Просто Высоцкий с детских лет был настоящим романтиком, наделенным уникальным даром воображения и поэтическим талантом. Но вернемся в год 1958-й, к молодому Владимиру Высоцкому и его жене.
    Не успело стихнуть эхо застолья на Большом Каретном, как подоспело распределение студентов, закончивших Школу-студию. Изу Высоцкую распределили в Киев в Театр имени Леси Украинки, а Владимир Высоцкий еще целый год должен был доучиваться в студии. Теперь их связывали друг с другом только почта и телефон.
    В 1959 году, еще будучи студентом, Высоцкий совершенно случайно сыграл роль в крошечном эпизоде в фильме В. Ордынского «Сверстницы». Это был его дебют в кино, хотя, в сущности, ничего играть в этом эпизоде Высоцкому и не понадобилось: его лицо всего на несколько секунд мелькнуло среди таких же, как и он, студентов-статистов.
    Сам Высоцкий о тех съемках вспоминал: «Моя первая работа в кинофильме «Сверстницы», где я говорил одну фразу: «Сундук и корыто». Волнение. Повторял на десять интонаций. А в результате сказал ее с кавказским акцентом, высоким голосом и еще заикаясь. Это — первое боевое крещение».
    А главную роль в том фильме исполнила ровесница Владимира Высоцкого Лида Федосеева, впоследствии ставшая женой Василия Шукшина.
    Примерно на это же время выпадает и дебют Владимира Высоцкого на концертной сцене. Случилось это в студенческом клубе МГУ по протекции не кого-нибудь, а самого Сергея Юткевича, который посоветовал директору клуба Савелию Дворину пригласить к себе на концерт «одного студентика с последнего курса Школы-студии при МХАТ, кажется, из класса Массальского».
    Свидетель того концерта двоюродный брат Владимира Высоцкого Павел Леонидов позднее вспоминал: «Дней за пять до того концерта позвонили Дворину из 9-го управления КГБ и сообщили, что будет на концерте сам Поспелов (62-летний Петр Поспелов в те годы был не кем-нибудь, а кандидатом в члены Президиума (Политбюро) ЦК КПСС и секретарем ЦК по идеологии, лауреатом Сталинской премии и Героем Социалистического Труда. Управление КГБ просило у Дворина места для охраны и плац зала, фойе, закулисной части и т. д. и т. п.
    Заканчивать концерт должен был жонглер Миша Мещеряков, работавший в ритме и темпе пульса сошедшего с ума… Перед Мещеряковым вышел на сцену парнишка лет восемнадцати на вид, подстриженный довольно коротко. Он нес в левой руке гитару. (Это и был Владимир Высоцкий.) Сел опасливо и как-то боком, потом миновал микрофон и встал у края рампы, как у края пропасти. Откашлялся. И начал сбивчиво объяснять, что он в общем-то ни на что не претендует, с одной стороны, а с другой стороны, он претендует и даже очень на внимание зала и еще на что-то. Потом он довольно нудно объяснял, что в жизни у человека один язык, а в песне — другой и это — плохо, а надо, по его мнению, чтобы родной язык был и в жизни, и в книгах, и в песнях — один, ибо человек ходит с одним лицом… Тут он помолчал и сказал нерешительно: «Впрочем, лица мы тоже меняем… порой»… и тут он сразу рванул аккорд, и зал попал в вихрь, в шторм, в обвал, в камнепад, в электрическое поле. В основном то были блатные песни и что-то про любовь, про корабли — не помню песен, а помню, как ревел зал, как бледнел бард и как ворвался за кулисы, где и всего-то было метров десять квадратных, чекист и зашипел: «Прекратить!» С этого и началась Володина запретная-перезапретная биография…
    Володю после концерта караулили иностранные студенты часа два, а мы с Двориным улизнули через аудитории. Дворин благодарил Володю, жал ему руку, а на меня косил смущенный, добрый и перепуганный глаз…»
    В июне 1960-го Владимир Высоцкий с успехом окончил Школу-студию, и перед ним встала проблема выбора места работы. Сам он о тех днях вспоминал: «Я закончил училище и в числе нескольких лучших учеников имел возможность выбирать театры… Была масса неудач, тут уже я не хочу разговаривать, потому что приглашали туда и сюда… Я выбрал самый худший вариант из всего, что мне предлагалось. Я все в новые дела рвусь куда-то, а тогда Равенских начинал новый театр, наобещал сорок бочек арестантов, ничего не выполнил, ничего из этого театра не сделал, поставил несколько любопытных спектаклей, и все».
    Так Владимир Высоцкий оказался в Театре имени Пушкина, работа в котором не принесла ему никакой радости. Главный режиссер театра Равенских предложил ему роль в спектакле «Свиные хвостики», причем роль — возрастную, 22-летний Владимир Высоцкий должен был сыграть на сцене театра 50-летнего председателя колхоза. Это предложение повергло Высоцкого в настоящее смятение, но отказаться он не мог. А режиссер, видя сомнения молодого актера, назначил на эту же роль еще одного актера-дублера. В конце концов в процессе работы Высоцкого полностью вытеснили из этой роли, и он был занят лишь в массовке. Точно такая же история произошла с ним и в следующем спектакле, что, естественно, не прибавляло молодому актеру веры в собственные силы. У Высоцкого начались срывы, и он стал все чаще пропадать из театра по неуважительным причинам. Его несколько раз увольняли за это, но затем вновь возвращали, учитывая его раскаяние и молодой возраст. Немалую роль во всех этих возвращениях играла Фаина Георгиевна Раневская, артистка того же театра, что и Высоцкий. Вспоминая о ее роли в судьбе молодого Владимира Высоцкого, Иза Высоцкая рассказывала: «В театре у него была заступница — великая женщина и великая актриса, единственная женщина, к которой я по молодости ревновала Володю. Это — Фаина Георгиевна Раневская. Они обожали друг друга. И как только его увольняли, Фаина Георгиевна брала его за руку и вела к главному режиссеру. Видимо, она чувствовала в этом, тогда еще, по сути, мальчишке, который в театре-то ничего не сделал, большой неординарный талант».
    Хотя к концу 60-го года Владимир Высоцкий был занят в шести спектаклях, но настоящими ролями это назвать было трудно, так как все ограничивалось несколькими, часто бессловесными, выходами на сцену. Единственным светлым эпизодом в тогдашней творческой биографии Высоцкого было его приглашение осенью 60-го на съемки фильма «Карьера Димы Горина», в котором он получил роль гораздо шире и интереснее, чем в фильмах «Сверстницы» и «Ждите писем». А попал на эту роль Высоцкий, можно сказать, случайно. По словам режиссера фильма Л. Мирского, актер, который должен был играть роль Софрона на первую же пробу пришел нетрезвый. В результате этого его тут же с роли сняли, а его дублера Высоцкого в роль ввели.
    Тем временем тесная мужская компания на Большом Каретном продолжала существовать — и даже более того — расширяла круг своих завсегдатаев. По словам А. Утевского, дом Кочарянов почтили своим присутствием многие известные в то время и ставшие известными позднее люди, такие, как Иван Пырьев, Эдмонд Кеосаян, Алексей Салтыков, Алексей Габрилович, Михаил Туманишвили, Григорий Поженян, Кирилл Лавров, Олег и Глеб Стриженовы, Анатолий Солоницын, Нонна Мордюкова, Юлиан Семенов, Василий Шукшин, Андрей Тарковский, Евгений Урбанский, Аркадий Вайнер, Михаил Таль. Правда, большинство из названных нельзя было назвать завсегдатаями дома Кочарянов, многие заходили туда просто «на огонек», приводимые кем-то из старожилов компании. Надо отметить, что после смерти Сталина наше общество заметно раскрепостилось, люди, сбросившие с себя липкий, гнетущий страх, потянулись друг к другу. В считаные годы скованная страхом молодежь обрела небывалую по тем временам уверенность и жажду жизни. Большим прорывом в этом отношении явился состоявшийся летом 1957 года в Москве Всемирный фестиваль молодежи и студентов, опрометчиво разрешенный властями и впоследствии здорово напугавший их.
    Но таково, видимо, устройство российского человека, что вкус свободы он частенько перемешивал со вкусом водки. Спиртное давно превратилось в необходимость, в образ жизни российского человека. Оно буквально сопровождало его «от купели до могилы», пили все от мала до велика, от Московского Кремля до затерявшегося в глуши сибирской тайги поселка. Новая власть же по мере своих сил и возможностей пыталась бороться с тем, что свалилось на ее голову в конце 50-х. 15 декабря 1958 года увидело свет постановление Совета Министров СССР «Об усилении борьбы с пьянством и о наведении порядка в торговле крепкими спиртными напитками». Вслед за этим постановлением произошло немедленное закрытие большинства ларьков, палаток, торгующих спиртным, было запрещено продавать спиртные напитки в розлив. Правда, меры эти не принесли желаемого результата, а лишь переместили проблему в иную плоскость: у кого не было возможности собраться в компании (как это было на Большом Каретном), те пили на троих в темных подъездах и подворотнях, благо в Москве их было огромное количество.
    Но Советская власть не была бы Советской властью, если бы не стремилась охватить своим вниманием всех: как праздно шатающихся по улицам одиночек, так и тех, кто собирался компаниями на квартирах. Поэтому 4 мая 1961 года появился Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно полезного труда и ведущими антиобщественный паразитический образ жизни».
    А. Утевский вспоминает: «Конечно же, обывателю наша своеобразная коммуна на Большом Каретном представлялась сборищем чуть ли не тунеядцев. Представьте: обычные люди идут утром на работу, вечером домой, а здесь — поздно встают, поют песни, бегают с пустыми бутылками. В общем, непорядок. И раз так, надо доложить, «стукнуть» куда следует. Доброжелателей было достаточно, и Артура Макарова с его заработками «неизвестного происхождения» решили выселить из Москвы. Слава богу, вступился «Новый мир», во главе которого в то время был Александр Твардовский. Помнится, именно тогда Высоцкий в соавторстве с Артуром написали юмористический «Гимн тунеядцев», который исполнялся на весьма известную мелодию.
И артисты, и юристы
Тесно держим в жизни круг,
Есть средь нас жиды и коммунисты,
Только нет средь нас подлюг!

    Сам Артур Макаров впоследствии так комментировал «Гимн тунеядцев»: «Я был и остаюсь убежденным интернационалистом… Это сейчас я пообмялся, а тогда при мне сказать «армяшка» или «жид» — значило немедленно получить по морде. Точно так же реагировали на эти вещи все наши ребята. Так вот, в этой компании подлюг действительно не наблюдалось. Крепкая была компания, с очень суровым отбором».
    Но если до компании на Большом Каретном власть так и не добралась, это вовсе не значило, что и другие сумели счастливо избежать карающей десницы советского правосудия. Летом 1958 года на даче летчика Эдуарда Тарханова собралась веселая компания молодых людей, среди которых был и восходящая звезда советского футбола Эдуард Стрельцов. Всю ночь компания веселилась, а на следующие сутки одна из девиц, присутствовавшая там, заявила в милицию, что Стрельцов ее изнасиловал. Все это казалось каким-то бредом для присутствовавших на вечеринке, кошмарным сном или недоразумением, но «самый гуманный суд» приговорил Эдуарда Стрельцова к 12 годам лишения свободы. Говорили, что приговор этот санкционировал сам Никита Хрущев, в сердцах воскликнувший: «Чтоб другим неповадно было!»
    Мудрая и справедливая власть, преследуя тех, кто, по ее мнению, вел антиобщественный паразитический образ жизни, сама собиралась совсем в иные компании, молва о которых уже и тогда широко гуляла в народе.
    17 июня 1960 года на 120-м километре Каширского шоссе у совхоза «Семеновское» состоялась встреча руководителей партии и правительства с деятелями науки и культуры. Присутствовавший на встрече писатель В. Тендряков описал ее так: «Правительство появилось, и сразу вокруг него возникла кипучая, угодливая карусель. Деятели искусства и литературы, разумеется, не все, а те, кто считал себя достаточно заметными, способными претендовать на близость, оттирая друг друга, со счастливыми улыбками на потных лицах начали толкучку, протискиваясь поближе… К Хрущеву лезли и лезли, заглядывали в глаза, толкались, оттирали, теснились и улыбались, улыбались…»
    Как видно, в этих компаниях суровым отбором и не пахло. Недаром завсегдатаи их отличались хилым здоровьем и слабым характером. Например, когда в октябре 1961 года, после завершения работы XXII съезда партии, участники его сформировали Президиум (Политбюро) ЦК и в него не вошла секретарь ЦК Екатерина Фурцева, та в перерыве заседания покинула зал и, уехав на дачу в Барвихе, попыталась покончить с собой, вскрыв себе вены.
    В тот раз кремлевские врачи спасли впечатлительную женщину от смерти, которая через три года стала не кем-нибудь, а министром культуры СССР. Хоть и питала Екатерина Алексеевна слабость к «зеленому змию», но учел, видимо, новый руководитель партии Леонид Брежнев впечатлительность ее натуры.
    По злой иронии судьбы Фурцева пыталась наложить на себя руки в тот день, когда из Мавзолея вынесли тело Иосифа Сталина. Хотя в то же время желание предать забвению имя «отца всех народов» не мешало властям предержащим пользоваться его же методами в своих практических делах.
    Несмотря на победу советской космонавтики в апреле 1961 года, тот год был отмечен заметным ожесточением властей по отношению к собственным гражданам. В феврале у писателя Василия Гроссмана, во время тщательного обыска у него на дому, сотрудниками КГБ был полностью изъят текст романа «Жизнь и судьба». В то же время произошло наделавшее много шума не только у нас в стране, но и далеко за ее пределами дело валютчиков Я. Рокотова и В. Файбышенко, поразившее даже видавших многое на своем веку советских юристов масштабами своего беззакония. В момент пресечения их преступной деятельности арестованным валютчикам грозило наказание от 3 до 8 лет лишения свободы без конфискации имущества. Но 24 февраля Указом Президиума Верховного Совета СССР ответственность «за валюту» была усилена. Срок остался такой же, но имущество уже конфисковывалось. А 25 марта выходит новый Указ, где предельный срок лишения свободы вырос уже до 15 лет. Но и этим дело не завершилось. В июне этого же года состоялся суд, приговоривший валютчиков к 15 годам лишения свободы. Казалось бы, можно поставить точку в этом явно затянувшемся деле. Но 1 июля выходит новый Указ, где оговаривается, что в ряде случаев может быть применена и смертная казнь. И 21 июля генеральный прокурор СССР, несгибаемый Руденко, вносит в Верховный Суд РСФСР кассационный протест на мягкость приговора Мосгорсуда. В результате всего этого беззакония Я. Рокотова и В. Файбышенко расстреливают.
    В том же 61-м году во время гастролей во Франции стал невозвращенцем артист Ленинградского театра балета Рудольф Нуриев. Журналист Андрей Караулов позднее изложил подробности этого «побега»: «Нуриев не раз рассказывал, как он остался во Франции. Это была поездка Кировского театра в Париж. Нуриев жил как хотел, весело проводил время в самых злачных местах французской столицы. В итоге на аэродроме к нему подошли двое «в штатском» и сказали, что он едет не в Лондон, а в Москву — распоряжение Хрущева, правительственный концерт. Он все сразу понял, сделал «гранжете» через ограду, вскочил в машину, и больше в тот вечер его никто не видел. А ведь оставаться он не собирался, накануне гастролей долго рассказывал Львову-Анохину, с которым был дружен, как он будет танцевать «Легенду о любви», какой костюм ему нужен, даже сам собирался что-то купить…» В то время, как Рудольф Нуриев искал творческих свобод на далеком Западе, Владимир Высоцкий самовыражался как актер в Москве. Правда, получалось у него это очень плохо.
    Первые месяцы этого года не принесли ни Высоцкому, ни его молодой жене ни творческого, ни душевного облегчения. Приехав зимой в Москву, Иза ждала приглашения для работы в Театре имени Пушкина, рядом с мужем, но вопрос этот волокитился до такой степени, что, не выдержав этого, Иза в марте уехала в Ростов-на-Дону работать в местном театре. После ее отъезда и Владимир Высоцкий решил уехать из опостылевшей Москвы вслед за женой в Ростов-на-Дону. Но прежде чем сделать это, Высоцкий отослал туда свои документы и вскоре получил известие, что принят в ростовский театр заочно и даже авансом получил роль в спектакле «Красные дьяволята». Все шло к скорому отъезду Высоцкого в Ростов-на-Дону, но судьба распорядилась иначе. В мае Высоцкий, по старой привычке, снялся в массовке в телеспектакле «Орлиная степь» (в главной роли Евгений Урбанский), а в июле на целый месяц укатил на Черное море, где шли съемки фильма «Увольнение на берег» (в главной роли снялся Лев Прыгунов). Эта поездка оказалась весьма плодотворной для Владимира Высоцкого, причем в большей мере как автора песен, чем киноактера: именно там им была написана самая знаменитая песня того времени «Татуировка». Хотя по версии самого В. Высоцкого эта песня была им написана позднее.
    В 1967 году Владимир Высоцкий рассказывал: «Я первую свою песню написал в Ленинграде. Ехал однажды в автобусе и увидел впереди себя человека, у него была распахнута рубаха — это летом было, — и на груди была татуировка: женщина нарисована была, красивая женщина. И внизу было написано: «Люба, я тебя не забуду». Я написал песню, которая называется «Татуировка», правда, вместо «Любы» для рифмы поставил «Валя».
    8 мая 1961 года на экраны страны вышел фильм «Карьера Димы Горина», в котором Владимир Высоцкий сыграл одну из самых больших своих ролей того периода. Правда, в многочисленных публикациях в печати, появившихся после премьеры фильма, имя Высоцкого ни разу упомянуто не было. Другие фильмы в тот период «делали погоду» на экранах страны, о других актерах писали. В тот год вышли: «Чистое небо», «Битва в пути», «Друг мой Колька», «Прощайте, голуби», «Девчата», «Полосатый рейс», «Человек-амфибия», «Девять дней одного года».
    Пока Иза Высоцкая ждала мужа в Ростове-на-Дону, он, отснявшись в «Увольнении на берег», в августе уехал на новые съемки в фильме «Грешница» режиссера Ф. Филиппова, где, как обычно, получил эпизодическую роль. На подходе были съемки в фильме «713-й просит посадку» режиссера Г. Никулина. Это был сентябрь 61-го, время, внесшее в личную жизнь 23-летнего Владимира Высоцкого новые перемены.
    Друг Владимира Высоцкого Михаил Туманишвили, вспоминая ту осень, пишет: «В конце 61-го меня пригласили пробоваться в картину «713-й просит посадку». В этой же картине пробовался и Володя. Мы оба претендовали на одну и ту же роль морского пехотинца. И Володя был утвержден. На съемку надо было ехать в Ленинград, и я пришел на вокзал проводить его. В одном вагоне с ним ехала очень красивая девушка. А в то время ни одну симпатичную девушку оставить без внимания мы не могли. Я говорю Володе: «Ты эту девушку потом обязательно приведи к нам!» И он: «Обязательно приведу!» Этой девушкой оказалась молодая киноактриса Людмила Абрамова, в свое время удостоенная почетного титула «Мисс ВГИК» за свою красоту. Сама она о той осени вспоминает так: «Мне предложили — практически без проб — войти в картину «713-й просит посадку»… Я поехала в Ленинград… Оформить-то меня оформили, но пока поставят на зарплату, пока то, пока се… А я уже самые последние деньги истратила в ресторане гостиницы «Европейская», в выставочном зале.
    Поздно вечером я поехала в гостиницу, ребята меня провожали. У каждого оставалось по три копейки, чтобы успеть до развода мостов переехать на трамвае на ту сторону Невы. А я, уже буквально без единой копейки, подошла к гостинице — и встретила Володю.
    Я его совершенно не знала в лицо, не знала, что он актер. Ничего не знала. Увидела перед собой выпившего человека. И пока я думала, как обойти его стороной, он попросил у меня денег. У Володи была ссадина на голове, и, несмотря на холодный дождливый ленинградский вечер, он был в расстегнутой рубашке с оторванными пуговицами. Я как-то сразу поняла, что этому человеку надо помочь. Попросила денег у администратора — та отказала. Потом обошла несколько знакомых, которые жили в гостинице, — безрезультатно.
    И тогда я дала Володе свой золотой перстень с аметистом — действительно старинный, фамильный, доставшийся мне от бабушки.
    С Володей что-то произошло в ресторане, была какая-то бурная сцена, он разбил посуду. Его собирались не то сдавать в милицию, не то выселять из гостиницы, не то сообщать на студию. Володя отнес в ресторан перстень с условием, что утром он его выкупит. После этого он поднялся ко мне в номер, там мы и познакомились…»
    Через несколько дней после этой встречи Высоцкий отбил телеграмму в Москву другу Анатолию Утевскому: «Срочно приезжай. Женюсь на самой красивой актрисе Советского Союза».
    О том, что муж изменил ей с другой женщиной, Иза Высоцкая узнала от своих друзей, позвонивших ей в Киев, где она теперь жила. Иза тут же позвонила в Москву Высоцкому, и между ними произошел последний и очень тяжелый разговор. После него Иза на целых три года порвала всякие отношения со своим бывшим мужем, он все это время даже не знал ее точного адреса и местопребывания.
    Людмила Абрамова в своем рассказе о встрече с Владимиром Высоцким замечает, что она тогда ничего о нем не знала. Между тем в тот год имя Высоцкого, автора и исполнителя собственных песен, было уже хорошо известно поющей молодежи Москвы. Правда, сам он старался скрывать свое имя под псевдонимом. Г. Внуков по этому поводу вспоминает: «В начале 1962 года мы с ребятами завалились в ресторан «Кама». Ресторанчик второго класса, но там всегда все было: любые мясные и рыбные блюда, сухие вина двух десятков сортов, не говоря уже о крепких напитках…
    И вот однажды я слышу, поют рядом ребята под гитару: «Рыжая шалава, бровь себе подбрила…», «Сгорели мы по недоразумению…» Я — весь внимание, напрягся, говорю своим: «Тише!» Все замолчали, слушаем. Я моментально прокрутил в памяти все блатные, все лагерные, все комсомольские песни — нет, в моих альбомах и на моих пленках этого нет. Нет и в одесской серии. Спрашиваю у ребят, кто эти слова сочинил, а они мне: «Ты что, мужик, вся Москва поет, а ты, тундра, не знаешь?» Я опять к ним: «Когда Москва запела? Я только две недели тут не был». Они: «Уже неделю во всех пивных поют «Шалаву», а ты, мужик, отстал. Говорят, что какой-то Сережа Кулешов приехал из лагерей и понавез этих песен, их уже много по Москве ходит».
    Это случилось в самом начале января 1962 года, и так я впервые услышал имя Сережи Кулешова. Я попросил у ребят слова, мне дали бумажку, я переписал слова и вернул бумажку обратно. Как я сейчас об этом жалею: это был Высоцкий со своей компанией, а той бумажке, исписанной его рукой, сейчас бы цены не было. Высоцкий мне позднее признался, что тогда, в начале 60-х, он всем говорил, что эти песни поет не он, а Сережа Кулешов».
    Изменения в личной жизни Владимира Высоцкого подвигли его и к изменению своей творческой судьбы: в конце 61 — го он уходит из Театра имени Пушкина и переходит в Театр миниатюр. Правда, и этот переход не принес ему особой творческой радости. Уехав в феврале 1962 года с театром на гастроли на Урал, Высоцкий пишет Людмиле Абрамовой в Москву: «Все было как обычно: пьянь у мужиков (кроме меня), вязание у баб, гитара с песнями у меня. Все пленились блатными песнями, особливо «Татуировкой», звали выпить, но я придумал грандиозную версию: сказал, что у меня язва, печень, туберкулез, астения и перпетуум мобиле. Отстали. Сосед мой по койке напился и ходил все утро больной. И я ему рассказал, как прогоняют колотунов. Прогнал и воспылал ко мне уважением. Спесивый я, правда?»
    Что касается ситуации в театре, то здесь Высоцкий по-прежнему находится в состоянии далеком от благоприятного и пишет жене 23 февраля из того же Свердловска: «Я почти ничего не делаю и отбрыкиваюсь от вводов, потому что все-таки это не очень греет, и уйти уйду обязательно. А чтобы было то безболезненно, — надо меньше быть занятым…
    Репетируем «Сильное чувство», «Рычапова», а недавно дали мне Зощенко и «Корни капитализма»… Это уже репетировал парень, но у него не выходит. Так что кому-то наступаю на мозоль. Уже есть ненавистники. Но мне глубоко и много плевать на все. Я молчу, беру суточные и думаю: «Ну, ну! Портите себе нервишки. А я маленько повременю! И вообще, лапик, ничего хорошего и ничего страшного. Серенькое…»
    Спасаясь от этого «серенького», Высоцкий сразу же после гастролей по Уралу уходит из Театра миниатюр. Кажется, все в его жизни идет наперекосяк: он живет с новой женщиной, не расторгнув своего официального брака с первой женой; он уходит из второго театра, не проработав в нем и месяца; он, кажется, ловит свою птицу удачи, не имея представления, что она из себя представляет и где обитает. Главный режиссер Театра миниатюр B. C. Поляков, отчисляя Владимира Высоцкого из театра, выводит в приказе лаконичное резюме: «Отчислить Владимира Высоцкого из театра за полное отсутствие чувства юмора».
    Давая определение тем годам в жизни Владимира Высоцкого, его жена Людмила Абрамова с горечью отметит: «…начало 60-х — такое время темное, пустое в Володиной биографии… Ну нет ничего — совершенно пустое время».
    Об этом же и слова Олега Стриженова: «До Таганки оставалось еще почти два с половиной года безработицы, скитаний по киностудиям с униженным согласием играть любые мелкие роли, какие-то кошмарные изнурительные гастроли на периферии…»
    Да и сам Владимир Высоцкий запечатлел свое тогдашнее состояние в песнях:
Так зачем мне стараться?
Так зачем мне стремиться?
Чтоб во всем разобраться,
Нужно сильно напиться!

Что же это, братцы! Не видать мне, что ли,
Ни денечков светлых, ни ночей безлунных?!
Загубили душу мне, отобрали волю,
А теперь порвали серебряные струны.

(1962)
И нельзя мне выше, и нельзя мне ниже.
И нельзя мне солнца, и нельзя луны!

(1963)
    Уйдя из Театра миниатюр, Владимир Высоцкий решил попытать счастья в театре «Современник», самом знаменитом в те годы театре страны. В марте Высоцкий пришел в «Современник» и сыграл в нем по договору ничем не примечательную роль в одном из спектаклей. Талант Владимира Высоцкого не приглянулся Олегу Ефремову, и Высоцкий приглашения для дальнейшей работы в театре не получил. Судьба вновь толкает его в стены Театра имени Пушкина, куда он возвращается в мае. В начале июля вместе с театром Высоцкий отправляется на гастроли, и вновь по Уралу. Края эти явно не прельщают Высоцкого, и он откровенно пишет жене: «До чего же здесь гнусно. Кто может жить здесь, — тот ежеминутно совершает подвиг». Но даже несмотря на печаль и тоску, нахлынувшие на него в тех краях, Высоцкий старается держаться молодцом: «Я не пью совсем и прекрасно себя чувствую». Сей правильный образ жизни Высоцкого не замедлит сказаться и на его творческих успехах, о чем он тут же сообщает жене: «Был дебют в «Дневнике женщины». Играл! Сказали, что я так и буду играть и в Москве тоже. Поздравляли, Гриценко тоже вчера глядела, обревелась вся, как всегда, а роль комедийная. Поздравляла тоже. Вроде и народу, то есть зрителям, тоже не очень противно…»
    Но судьба-злодейка и на этот раз не дала Высоцкому вкусить плодов успеха. После гастролей по Уралу произошел очередной конфликт с главным режиссером Б. И. Равенских, и Высоцкого вновь уволили из театра. Опять безработица и нищенское прозябание на случайные заработки.
    Осенью подвернулась работа в фильме А. Столпера «Живые и мертвые», это подсуетился Левон Кочарян, с болью наблюдавший уже который год за житейской и творческой неустроенностью своего младшего друга. В сентябре — октябре Высоцкий обитал под Истрой, где проходили съемки фильма, и вроде бы неплохо там себя чувствовал. Отснявшись в трех эпизодах, вернулся в Москву к жене, а в ноябре у них родился первенец — сын Аркадий.
    Пока Владимир Высоцкий находился в Истре, в сентябре на экраны страны вышел фильм «Грешница», где он играл эпизодическую роль. Ни сам фильм, ни тем более игра в нем Высоцкого не привлекли к нему внимание ни широкой общественности, ни критики. В тот год спорили о других фильмах и ролях. На экранах шли картины: «Гусарская баллада», «Иваново детство», «Коллеги», вышел первый номер михалковского «Фитиля».
    Между тем страна уже изрядно устала от хрущевского самодурства. К этому времени люди успели забыть страх сталинских застенков, их теперь больше интересовал хлеб насущный, который из магазинов стал почему-то исчезать.
    Зревшее в народе недовольство прорвалось в далеком Новочеркасске. 2 июня 1962 года, в тот день, когда Никита Хрущев торжественно открывал в Москве новое здание Дворца пионеров и школьников, в Новочеркасске возмущенные толпы людей, после очередного повышения цен на мясо и молоко, вышли на улицы города. Против безоружных людей были применены войска, которые открыли огонь на поражение. В результате более двадцати человек было убито. Позднее по этому делу из числа демонстрантов, но не из солдат, открывших огонь, были осуждены 105 человек, семеро из них были расстреляны, в их числе и одна женщина.
    К октябрю 1962 года мудрая политика партии и правительства чуть не ввергла не только нашу страну, но и весь мир в третью мировую войну. Разразился карибский кризис, спровоцированный советской стороной и лично Н. Хрущевым.
    Тем временем советский народ продолжал утолять свои радости и печали вином и водкой. Как объяснит статистика несколько позднее своим гражданам, алкогольная ситуация в 60-е годы еще более обострилась: за одно десятилетие прирост алкогольного потребления (с 3,9 литра в 1960 году до 7,6 литра в 1970-м) превысил общий уровень дешевого потребления алкоголя 1913 года. Между тем за шесть последних лет страна потеряла двух именитых алкоголиков.
    Весной 1956 года на своей даче в Переделкине покончил жизнь самоубийством известный советский писатель и общественный деятель Александр Фадеев. Это роковое событие было связано в первую очередь с тем душевным надломом, что произошел с писателем после разоблачений преступлений сталинской эпохи, к которым и он приложил руку. Немалую роль в решимости писателя свести счеты с жизнью сыграл и давний его алкоголизм. Как рассказывал своим друзьям сам Фадеев, он приложился и к самогону еще в 16 лет, когда был в партизанском отряде на Дальнем Востоке: «…Я не хотел отставать от взрослых мужиков в отряде. Я мог тогда много выпить. Потом я к этому привык. Приходилось. Когда люди поднимаются очень высоко, там холодно, и нужно выпить. Хотя бы после. Спросите об этом стратосферников, летчиков или испытателей, вроде Чкалова. Мне мама сама давала иногда опохмелиться. Мама меня понимала больше всех…»
    По словам близко знавшей Александра Фадеева В. Герасимовой: «Фадеев по 4–5 месяцев находился на лечении в Кремлевской больнице. После такого заточения он вновь пускался в запой и вновь попадал в «кремлевку». В последние годы это приняло характер спокойной неприкосновенной системы.
    А лечили его зверски, бюрократически. Был раз навсегда заведенный порядок: его где-либо обнаруживали, появлялась санитарная машина с двумя служителями в белых халатах — на случай, если бы «сам не пошел». Саша исчезал. Исчезал в стенах Кремлевской больницы на три, четыре, пять месяцев. Странно, что подобный метод не применялся к иным хроническим алкоголикам. Думается, что была в этом узость мышления тех, кто лечил, и некоторая, может быть, неосознанная мстительность со стороны «правильных», хороших, из тех, кто расправлялся с неправедным (особенно по их канонам) человеком…
    Фадеев как-то поведал мне: «Знаешь, я однажды так захмелел, что упал прямо на улице и проснулся наутро там же на мостовой». В Переделкине говорили, что его многие видели лежавшим пьяным в грязной луже…»
    Если Александра Фадеева алкоголиком сделали Гражданская война и трудное детство, то вот сына Иосифа Сталина Василия к этому привели причины прямо противоположного плана: он запил от сытой и веселой жизни. Как писала позднее его сестра Светлана Аллилуева, «у него была больная печень, язва желудка и полное истощение всего организма — он всю жизнь ничего не ел, а только заливал свой желудок водкой».
    Бывший в то время шефом КГБ Александр Шелепин вспоминал: «Москвичам Василий Сталин был известен как алкоголик, развратник, допускавший хулиганские действия. Когда мы встретились с ним, он поклялся, что будет вести себя достойно… Его выпустили из тюрьмы.
    Однако уже на второй день откуда-то появились дружки и организовали пир в честь освобождения. Опьянев, он сел за руль автомобиля и на огромной скорости сбил пешехода. Я доложил об этом Хрущеву. Он страшно разгневался. Решено было положить Василия в больницу. А подлечив, отправить его в Казань, где он впал в беспробудное пьянство, от которого вскоре и скончался».
    Отметим, что смерть застала Василия Сталина 19 марта 1962 года, когда было ему всего 41 год.
    В начале тех же 60-х неумеренное пристрастие к спиртному преждевременно свело в могилу и три заграничные знаменитости. В 61-м году выстрелом в себя из охотничьего ружья свел счеты с жизнью Эрнест Хемингуэй; в августе 62-го ушла из жизни Мэрилин Монро, и в октябре 63-го в возрасте 47 лет от цирроза печени умерла великая Эдит Пиаф, начавшая пить еще в трехлетнем возрасте!
    Знал ли об этих случаях Владимир Высоцкий? Наверняка знал, но сознание молодого 24-летнего человека не допускало мысли о том, что и его может ожидать столь роковая развязка. В молодости мы совсем не думаем о смерти. А ведь у Владимира Высоцкого еще в детстве были неполадки с сердцем, недостаточность митрального клапана.
    В январе 1963 года Высоцкий улетает в Алма-Ату на съемки фильма «Штрафной удар». Ему вновь предложена эпизодическая роль, роль гимнаста, но он соглашается ради того, чтобы хоть что-нибудь подработать на стороне. В этот период он совсем не пьет, о чем с удовольствием пишет жене в своих письмах:
    «Тут проходит съезд кинематографистов Казахстана. Приехал Райзман и всякие артисты: Румянцева, Ливанов и т. д. Пьют! А я — нет! И не хочется».
    Высоцкому «не хочется», хотя, как он пишет 13 января: «когда нет съемки — абсолютно нечего делать».
    Тогда же, в начале 63-го, Высоцкий устроился работать в театральную студию, что располагалась в клубе МВД имени Ф. Дзержинского на мизерную ставку 50 рублей в месяц. И хотя деньги эти и по тем временам были маленькие, рассчитывать на помощь родителей Высоцкий не хотел. Его гордый характер не позволял ему этого. И кто знает, какие мысли посещали Высоцкого в те невеселые для него годы. Может быть, и закрадывались в его сердце сомнения относительно давнего спора с отцом и дедом по поводу выбора профессии. Ведь, поступив вопреки воле родителей в театральную студию и получив актерскую профессию, Высоцкий к 63-му году ничего, кроме житейской неустроенности и душевного разлада с самим собой, так и не приобрел. И жена его, Людмила Абрамова, вспоминая те годы, горько констатирует: «Работы нет, денег ни гроша. Я потихоньку от родителей книжки таскала в букинистические магазины… Володя страдал от этого беспросвета еще больше, чем я. Скрипел зубами. Молчал. Писал песни. Мы ждали второго ребенка». Когда в конце 63-го Людмила Абрамова сообщила Высоцкому, что у них будет второй ребенок, Высоцкого это известие мало обрадовало. «Денег нет, жить негде, а ты решила рожать!» — пытался он увещевать свою жену. Разговор этот происходил на квартире Кочарянов, и вмешательство Левона предопределило его концовку. «Кончай паниковать! — сказал Кочарян другу. — Ребенок должен родиться, и весь разговор!»
    Что касается песенного творчества Владимира Высоцкого, то к этому времени большинство его песен уже распевалось по всей Москве и области. По рукам вовсю ходили магнитофонные записи, сделанные на разных квартирах, где выступал Высоцкий. На одной из таких вечеринок, на Большом Каретном, 15, побывал знаменитый шахматист Михаил Таль, оставивший об этом свои воспоминания: «С Высоцким мы познакомились весной 1963 года… Тогда имя молодого артиста Владимира Высоцкого было уже достаточно известным. Естественно, с прибавлением уймы легенд, но имя было у всех на слуху… Нас представили друг другу, и через две минуты у меня сложилось впечатление, что знакомы мы с ним тысячу лет. Не было абсолютно никакой назойливости…
    Там было очень много людей… Хотел Володя этого или нет, но он всегда был в центре внимания. С настойчивостью провинциала практически каждый входящий на третьей, пятой, десятой минутах просил Володю что-то спеть. И Володя категорически никому не отказывал».
    О тех же самых временах начала 60-х оставил свои воспоминания и артист Л. Трещалов, знакомый миллионам советских мальчишек прежде всего как атаман Лютый из фильма «Неуловимые мстители»: «Я договорился со звукооператорами телевидения, и эти ребята в аппаратном цехе студии Горького записали Высоцкого. Тогда Володя пел почти час. Это было в самом начале лета 63-го. Запись эта довольно быстро распространилась, и песни Высоцкого пошли гулять по Москве».
    К этому времени репертуар песен Владимира Высоцкого был уже достаточно внушителен, но самыми знаменитыми были песни: «Красное, зеленое, желтое, лиловое» (1961), «Татуировка» (1961), «У тебя глаза как нож» (1961), «Рыжая шалава» (1961), «В тот вечер я не пил, не ел» (1962), «Где твои 17 лет?» (1962), «Серебряные струны» (1962), «Это был воскресный день» (1962), «В Пекине очень мрачная погода» (1963), «Антисемиты» (1963), «Катерина» (1963), «Кучера из МУРа укатали Сивку» (1963), «Сегодня в нашей комплексной бригаде» (1963).
    Надо отметить, что до сего дня не утихают споры вокруг блатного репертуара Владимира Высоцкого. Многие из тех, кто поверхностно знает творчество поэта, считают, что те ранние, блатные песни — это не что иное, как пустая трата времени, занятие несерьезное и не стоящее особого внимания. Мол, и тексты в них бестолковые, и музыка примитивная. Между тем уже и тогда, в начале 60-х, у этих песен Владимира Высоцкого были горячие почитатели из среды, весьма далекой от блатной. По словам однокурсницы Высоцкого М. Добровольской, большим поклонником поэта был их преподаватель по Школе-студии Андрей Данатович Синявский.
    «Синявский весьма ценил эти первые песни Володи: «Это был воскресный день» или «Татуировка»… Да, ведь Андрей Данатович вместе с женой Марией Розановой сами прекрасно пели блатные песни!
    Синявский был большим знатоком и ценителем такого рода народного творчества, и именно это он ценил в Володе. Как мне кажется, именно Синявский заставил Высоцкого серьезно этим заниматься… Он считал, что Володино раннее творчество ближе к народному. И до сих пор — мы недавно с ним разговаривали — Андрей Данатович думает, что это у Володи самое главное, настоящее».
    Синявский безусловно прав, отдавая дань ранним песням Владимира Высоцкого. Ведь все в творчестве Высоцкого взаимосвязано, и не будь тех ранних блатных песен, не было бы и позднего Высоцкого с его военными и сатирическими циклами. Сам же поэт, за два года до своей смерти, говорил: «Я начал со стилизации так называемых «блатных» песен. Они мне очень много дали в смысле формы. Меня привлекала в них несложная форма с весьма незатейливой драматургией и простой идеей — без хитрого и сложного подтекста. Эти песни окрашены тоской по человеческой близости. Окуджава, который писал иные песни, выражал эти чувства другими средствами. Я же (сам, кстати, выросший на задворках) отражал в песнях «псевдоромантику» и брожение беспокойного духа пацанов проходных дворов».
    Но наиболее точно и верно охарактеризовала раннее творчество Владимира Высоцкого и дала ему объяснение его вторая жена Людмила Абрамова:
    «А почему он начал писать песни, которые — Володя Высоцкий? А что делать актеру, когда ему нечего играть? А что делать Актеру с самой большой буквы — Великому Актеру! — когда ему нечего играть? Он сам себе начал делать репертуар. То есть не то чтобы он делал его сознательно: «Дай-ка я сяду и напишу себе репертуар…» Так не было. А вот когда есть потребность себя высказать, а негде: в «Свиных хвостиках», что ли, или в «Аленьком цветочке»? Вот он и зазывал своих друзей, придумывал всякие штучки-дрючки, чтобы актеры похохотали. Это не уровень актерского творчества, это уровень актерских забав. А кто бы ему написал такую пьесу, да еще гениальную, про то, как шли в Монголию, про двух «зека»? Кто? Да еще дал сыграть одного «зека», да другого, да повара с половничком? Кто бы ему тогда написал пьесу про штрафников?»
    Безусловно, Владимир Высоцкий искал самовыражения как актер, но на сцене этого не находил. В Театре миниатюр были задумки поставить спектакль по его песне «Татуировка», но дальше проекта дело так и не пошло. Поэтому единственным средством самовыражения для Высоцкого оставалось его песенное творчество, ведь песни его были не чем иным, как своеобразными мини-спектаклями. А то, что тогда это были в основном блатные песни, неудивительно: Высоцкий пел о том, что ему было хорошо знакомо, ведь он сам был не кем иным, как одним из «пацанов проходных дворов». К тому же судьба не только бросила его в одно из самых романтичных мест Москвы, из благополучной Германии на Большой Каретный, но вдобавок ко всему наградила и самым «блатным» голосом из всех, что можно было только себе представить, — голосом с «трещинкой». Человек с таким голосом, кажется, был просто рожден для того, чтобы петь «Нинку» или «На Большом Каретном». И не зря поэтому сам Высоцкий, отвечая в июне 70-го на вопрос анкеты: «Чего больше всего боитесь в жизни?» — ответил: «Потери голоса».
    А мы-то думали в конце 60-х, слушая песни Высоцкого, что голос его не иначе как «пропитой». Да и сам Высоцкий как-то искренне рассказывал: «Я со своим голосом ничего не делаю, потому что у меня голос всегда был такой. Я даже был когда-то вот таким маленьким пацаном и читал стихи каким-то взрослым людям, они говорили: «Надо же — какой маленький, а как пьет!» То есть у меня всегда был такой голос — как раньше говорили, «пропитой», а теперь из уважения говорят — с «трещинкой».
    Когда Высоцкий в 56-м поступал в Школу-студию, о нем говорили: «Это какой Высоцкий? Хриплый?» И Высоцкий тогда пошел к профессору-отоларингологу, и тот выдал ему справку, что голосовые связки у него в порядке и голос может быть поставлен. А то не видать бы Владимиру Высоцкому актерской профессии как собственных ушей.
    Между тем, создавая ранние свои песни, Высоцкий вряд ли стремился к тому, чтобы выйти с ними в официальный свет. Он прекрасно понимал, что подобными песнями слух начальствующих особ не услаждают. Последние решения партии и правительства в области литературы и искусства в то время были у всех на слуху.
    В начале декабря 1962 года Н. С. Хрущев и его соратники посетили Выставку произведений московских художников, устроенную в Центральном выставочном зале и посвященную 30-летию Московского отделения Союза художников. Подстрекаемый руководителем Союза художников СССР В. А. Серовым, мало смыслившим в искусстве, Хрущев набросился с криками на художников-абстракционистов и «прочих формалистов» как на опасность, грозившую всему советскому искусству. Обругав молодых художников и в заключение назвав их всех «педерасами», Хрущев потребовал немедленно убрать все произведения, вызвавшие его гнев. Это посещение, ловко спровоцированное отделом пропаганды ЦК КПСС, стало очередным сигналом к борьбе с творческим инакомыслием.
    Через три месяца неугомонный Никита Сергеевич бросился в новую атаку на творческую интеллигенцию. 8 марта 1963 года в Свердловском зале Кремля проходила встреча руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства. На этой встрече Хрущев обрушил свой высочайший гнев на Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко, Илью Эренбурга, Марлена Хуциева, Виктора Некрасова и еще на добрый десяток художников, композиторов и кинематографистов. Потрясая кулаками и брызгая слюной, руководитель партии и правительства учил поэтов, как им писать стихи, художников — как рисовать картины, а композиторов обучал нотной грамоте.
    До смещения Никиты Сергеевича Хрущева оставалось еще полтора года. В 1963 году начались регулярные закупки нашей страной зерна за границей. После карибского кризиса Запад не желал делать нам никаких поблажек, и поэтому, когда в конгрессе США начались слушания по этому вопросу, было заявлено: если со стороны СССР это единовременная акция — зерна не продавать! Но если это будет постоянный торговый канал — тогда нет проблем, пусть покупают. Вот тогда американские консультанты-экономисты дружно заявили: не сомневайтесь, господа конгрессмены, у русских эти осложнения надолго!
    До объявленного Хрущевым коммунизма оставалось еще целых 17 лет, а врагов народа в стране развелось почти как при Сталине. С ноября 1962-го по июль 1963 года (то есть за 9 месяцев) в стране прошло более 80 «хозяйственных» процессов в десятках городов Союза, и на них было вынесено 183 смертных приговора. В светлое коммунистическое будущее мы должны были войти, искоренив всех преступников.
    К началу 1964 года единственным местом работы Владимира Высоцкого по его основной профессии был клуб МВД имени Ф. Дзержинского, где он играл в спектакле «Белая болезнь». Символичное название для человека, у которого в трудовой книжке была лаконичная надпись, что он не имеет права работать по профессии из-за систематического нарушения трудовой дисциплины, то есть из-за пьянок.
    В дни, когда Высоцкий маялся от тоски и творческой неудовлетворенности, руководители партии и правительства, наоборот, пребывали в состоянии радостного возбуждения. 20 апреля 1964 года Никите Сергеевичу Хрущеву исполнилось 70 лет, и по этому поводу был дан роскошный банкет. По словам очевидцев, будущий генсек, а тогда Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Брежнев переборщил с крепкими напитками и, извергая из себя приветствия в честь юбиляра, упал с лестницы. Говорят, что на его трудовой книжке этот инцидент никак не отразился.
    В том же апреле 64-го судьба Владимира Высоцкого вновь пересеклась с Театром имени Пушкина: его пригласили в этот театр сыграть по договору роль в хорошо знакомом ему спектакле «Дневник женщины». Высоцкий, естественно, согласился.
    Между тем состояние здоровья Владимира Высоцкого вызывает у его родных и близких законную тревогу: его загулы стали систематическими. В конце концов по настоянию отца Высоцкий в мае ложится в больницу. Тогда всем еще верилось, что таким способом можно вылечить его от тяжкого недуга.
    По выходе из больницы Высоцкий уезжает в Айзкрауле (Латвийская ССР) на съемки фильма «На завтрашней улице» режиссера Ф. Филиппова, у которого он еще в 61-м снимался в фильме «Грешница». Посылая жене длинные письма оттуда, обязательно хвастает своим примерным поведением: «Я живу экономно и не принимаю. У нас четверых общий котел, но я это дело кончаю и из шараги со скандалом выхожу, потому что они все жрут и иногда пьют и мне выгоды нету» (13 мая).
    «Позвони отцу — расскажи, какой я есть распрекрасный трезвый сын В. Высоцкий» (15 июля).
    Столь длительное воздержание от спиртного не преминет сказаться и на творческих успехах Высоцкого. 18 июля он пишет в письме жене: «А вообще скучно… Читать нечего. Дописал песню про «Наводчицу». Посвятил Яловичу (друг по Школе-студии). Ребятам нравится, а мне не очень…»
    Как и положено истинным творцам гениальных произведений, им обычно не нравятся именно те произведения, которые в народе обретают неслыханную популярность. Я лично из своего глубокого детства помню полутемный подъезд старого пятиэтажного дома, нас, ребят-малолеток, и ребят чуть постарше, один из которых, ударяя по струнам «шаховской» семиструнки, поет:
Ну и дела же с этой Нинкою,
Она ж спала со всей Ордынкою,
И с нею спать — ну кто захочет сам?
А мне плевать, — мне очень хочется.

    И вот это последнее — «а мне плевать, — мне очень хочется» — разнеслось потом среди московской ребятни со скоростью холеры. Мы щеголяли этой фразой к месту и не к месту, картинно закатывая глаза и во всем стараясь сохранить интонацию оригинала.
Она ж хрипит, она же грязная,
И глаз подбит, и ноги разные,
Всегда одета как уборщица, —
Плевать на это — очень хочется!

    Сам того не подозревая, Владимир Высоцкий в июле 64- го создал гениальную вещь, которая стала своеобразным гимном дворов и подворотен 60-х, своеобразную «Мурку» того времени. В тех дворах и подворотнях не пели песен Александры Пахмутовой, там пели «Нинку», «которая спала со всей Ордынкою». Да и сам Высоцкий в одном из писем июля 64-го писал жене: «…писать как Пахмутова я не буду, у меня своя стезя, и я с нее не сойду».
    Хотя, появившись как певец блатной романтики, Владимир Высоцкий своим появлением в немалой степени был обязан и той советской эстраде, которая тогда существовала. Звучавшие на той эстраде песни, такие, как «Мишка» В. Нечаева, «Ландыши» О. Фельцмана, «Тополя» Г. Пономаренко, «Старый клен» А. Пахмутовой и другие, были прекрасными шлягерами, которые пела буквально вся страна. Но слух певца дворов и подворотен Владимира Высоцкого они резали своей слащавостью, где все вращалось вокруг вопроса «любишь — не любишь» и превращалось в элементарное сюсюканье. Проведшему детство среди шпаны Самотеки Высоцкому была чужда подобная любовная лирика, впрочем, как чужд ему был и «академизм» Булата Окуджавы. Поэтому, будучи как бы ответом на эти эстрадные шлягеры тех лет, и появлялись на свет сочиненные Высоцким «Нинки» и «Шалавы».
    Высоцкий, оторванный от дома, продолжает с честью и гордостью нести бремя непьющего человека. 29 июля в длинном письме жене внозь звучит радость за себя: «Я расхвастался затем, чтобы ты меня не забывала, и скучала, и думала, что где-то в недружелюбном лагере живет у тебя муж ужасно хороший, — непьющий и необычайно физически подготовленный.
    Я пью это поганое лекарство, у меня болит голова, спиртного мне совсем не хочется, и все эти экзекуции — зря, но уж если ты сумлеваешься — я завсегда готов…
    Было вчера собрание… Впервые ко мне нет претензий, — это подогревает морально.
    Я, лапочка, вообще забыл, что такое загулы, но, однако, от общества не отказываюсь…»
    3 августа Владимир Высоцкий написал эти строчки, а 8 августа в Москве у него родился второй сын — Никита. И счастливый отец пишет 15 августа своей жене: «Я тебя очень люблю. А я теперь стал настоящий отец семейства (фактически, но не де-юре — это ближайшее будущее), я и теперь чувствую, что буду бороться за мир, за счастье детей и за нравственность».
    В это же самое время судьба готовила Владимиру Высоцкому тот самый крутой поворот, который должен будет серьезно изменить всю его творческую жизнь.
    К 1964 году Московский театр драмы и комедии, что на Таганке, исчерпал все свои творческие возможности и практически дышал на ладан. Назначенный в ноябре 1963 года новый директор театра Николай Дупак предпринимал все возможные меры, чтобы вдохнуть в старые мехи новое свежее вино. В конце концов судьба послала ему удачу на этом поприще. Актер Театра имени Е. Вахтангова Юрий Любимов был в то время и режиссером курса в Щукинском училище. Силами студентов этого курса он поставил спектакль по произведению Б. Брехта «Добрый человек из Сезуана». Увидев этот спектакль, Н. Дупак пригласил Любимова к себе в театр, и тот, недолго думая, согласился. В феврале 64-го бывшего главного режиссера театра А. К. Плотникова отправили на пенсию и на его место назначили Юрия Петровича Любимова.
    Могли ли тогда представить себе чиновники от культуры, сколько хлопот доставит им в скором будущем человек, которого они привели к руководству нового театра? Ведь им казалось, что лояльность этого человека предопределена всей его прошлой деятельностью: работа в ансамбле НКВД, съемки в таких официозных фильмах, как «Молодая гвардия» и «Кубанские казаки».
    23 апреля состоялось первое представление спектакля «Добрый человек из Сезуана» на сцене Таганки. Отныне это число стало датой официального рождения нового московского театра.
    В августе, вернувшись в Москву со съемок, Высоцкий узнал о появлении нового молодежного театра. Возникшее в нем жгучее желание попробоваться и попасть в этот коллектив имело удачное продолжение: Станислав Любшин привел Владимира Высоцкого на Таганку к Юрию Любимову.
    Вспоминая тот день, Юрий Любимов позднее рассказывал: «Показался он так себе… можно было и не брать за это. Тем более за ним, к сожалению, тянулся «шлейф» — печальный шлейф выпивающего человека. Но я тогда пренебрег этим и не жалею об этом».
    Почему же Юрий Любимов взял к себе посредственного артиста Высоцкого, да еще с подмоченной репутацией? Сыграла ли здесь свою роль интуиция большого режиссера или было что-то иное? Людмила Абрамова объясняет это так: «Любимову он был нужен для исполнения зонгов. Он хотел перенести «Доброго человека из Сезуана» на сцену театра, чтобы театр потерял студийную окраску, чтобы он стал более брехтовским… Снять эту легкую окраску студийности, которая придавала спектаклю какую-то прелесть, но не профессионально-сценическую. Вместо этой свежести Любимов хотел высокого профессионализма. И он искал людей, которые свободно поют с гитарой, легко держатся, легко выходят на сцену из зала… Искал людей именно на брехтовское, на зонговое звучание. Как раз это делал Володя. Это никто так не делал, вплоть до того, что брехтовские тексты люди воспринимали потом как Володины песни…
    Володя пришел на Таганку к себе домой. Все, что он делал, — весь свой драматургический материал, который он к этому моменту наработал, — все шло туда, к себе домой. И то, что они встретились, что их троих свела судьба: Любимова, Губенко и Володю… — это могло случиться только по велению Бога».
    Рождение второго сына, встреча с Юрием Любимовым — все эти события на какое-то время привели Высоцкого в то душевное равновесие, которого он, быть может, давно не имел. Результатом этого состояния можно, наверное, считать и то, что именно в это время из-под его пера появилась одна из первых песен о войне — «Штрафные батальоны». Л. Абрамова по этому поводу очень точно сказала: «Эти выходы вне человеческого понимания, выше собственных возможностей: они у Володи были, и их было много. И происходили они совершенно неожиданно. Идут у него «Шалавы», например, и потом вдруг — «Штрафные батальоны». Тогда он этого не только оценить, но и понять не мог. А это был тот самый запредел. У интеллигентных, умных, взрослых людей, таких, как Галич и Окуджава, — у них такого не было. У них очень высокий уровень, но они к нему подходят шаг за шагом, без таких чудовищных скачков, без запредела». Вполне вероятно, что материалом к песне «Штрафные батальоны» для Высоцкого послужили рассказы участкового милиционера Гераскина, который, посещая по долгу службы их компанию на Большом Каретном, иногда участвовал в их застольях и в подпитии рассказывал ребятам о своей нелегкой фронтовой судьбе, о своей службе в штрафбате.
    В том году это был не единственный прорыв Владимира Высоцкого в запредел. Именно тогда он впервые всерьез отталкивается от своего блатного репертуара и расширяет его за счет военных песен, таких, как «Высота», «Братские могилы», «Падали звезды», «Павшие бойцы», и песен политического содержания. Среди последних две были написаны по следам происшедших в тот год событий, имевших большой резонанс в народе. Песня «Жил-был дурачина-простофиля» была посвящена Хрущеву, которого в октябре 64-го насильно отправили на пенсию:
Но был добрый этот самый простофиля,
Захотел издать указ про изобилие.
Только стул подобных дел не терпел,
Как тряхнет, и, ясно, тот не усидел.
И очнулся, добрый малый простофиля,
У себя на сеновале в чем родили.

    Вторая песня «Отберите орден у Насера» была посвящена тогдашнему президенту Египта, которому Хрущев со своего «барского» плеча в мае 64-го года даровал не шубу даже, а Звезду Героя Советского Союза. Журналист Игорь Беляев спустя четверть века после этого события писал: «Сам Насер, получив уведомление о намерении высокого советского гостя (в мае 64-го Хрущев был в Египте на открытии Асуанской ГЭС) наградить его столь почетной, но весьма специальной наградой, очень тактично дал понять, что ему не хотелось бы, чтобы эта высшая советская военная награда была вдруг вручена ему. Однако попытки президента уговорить советского лидера отказаться от задуманного не привели к желаемому результату.
    Тогда Насер решил обратиться к Н. С. Хрущеву с другой просьбой, которая, как он рассчитывал, должна была удержать его от намеченного шага: вручить такую же награду одновременно и маршалу Амеру, вице-президенту Египта. Расчет был прост: тот явно не заслуживал высшей награды, а раз так, то ее не получит и президент Египта.
    Однако Н. С. Хрущева ничто не удержало от задуманного. Так в Египте появилось сразу два Героя Советского Союза».
    Подобное беззастенчивое разбазаривание знаков национальной гордости вызывало у простых советских людей, к которым относился и Высоцкий, чувство глубокого недоумения и горечи. «Потеряю истинную веру», — пел Владимир Высоцкий, выражая тем самым мнение 200-миллионного советского народа:
Потеряю истинную веру —
Больно мне за наш СССР
Отберите орден у Насеру —
Не подходит к ордену Насер!
Можно даже крыть с трибуны матом,
Раздавать подарки вкривь и вкось,
Называть Насера нашим братом, —
Но давать Героя — это брось!
Почему нет золота в стране?
Раздарили, гады, раздарили!
Лучше б давали на войне, —
А Насеры после б нас простили.

    Песня довольно смелая по тем временам, за исполнение которой к Высоцкому вполне могли бы применить меры устрашающего характера. Но к тому моменту Хрущева, инициатора вручения Насеру звания Героя, уже сместили, и песня эта оказалась даже как бы к месту. Может быть, Владимир Высоцкий это и сделал специально? Допустить его боязнь властей предержащих вполне можно: кому хотелось бы быть привлеченным к ответственности не за аморалку, а по политическим мотивам? Не такими ли чувствами тогда было продиктовано написание Высоцким песен «китайского цикла»: «В Пекине очень мрачная погода» (1963), «Мао Цзедун — большой шалун» (1964), «Возле города Пекина» (1965), «Как-то раз цитаты Мао прочитав» (1965)? В одной из песен («В Пекине очень мрачная погода») заключительными строчками были:
…Мы сами знаем, где у нас чего
Так наш ЦК писал в письме открытом, —
Мы одобряем линию его!

    Будучи принятым в труппу Театра на Таганке, Владимир Высоцкий был сразу же введен в спектакль «Добрый человек из Сезуана», в котором получил роль Второго Бога, роль комедийную. Затем он играл роль Мужа и только позднее, после ухода из театра Николая Губенко, получил роль Янг Суна. История рождения этого спектакля на сцене Таганки, как и вся последующая судьба театра, была драматичной. После первых же представлений ретивые чиновники от культуры попытались закрыть эту постановку. Но за театр вступился сам Константин Симонов, который опубликовал статью в защиту молодого театра не где-нибудь, а в самой «Правде». Чиновники отступили.
    В сентябре 1964 года Владимир Высоцкий был официально зачислен в труппу Театра на Таганке с окладом в 70 рублей, а 14 октября был смещен со своих постов и отправлен на пенсию Никита Сергеевич Хрущев. Человек, без которого, может быть, не было бы ни Театра на Таганке, ни певца и поэта Владимира Высоцкого. И, несмотря на всю противоречивость личности этого человека, Высоцкий в душе сохранит к нему самое доброе и благодарное отношение. Через четыре года судьба еще сведет их вместе с глазу на глаз на уютной даче отставного пенсионера.

1965 год

    Начало нового, 1965 года запомнилось Л. Абрамовой очередями. «За хлебом — очереди, мука — по талонам, к праздникам. Крупа — по талонам — только для детей».
    Помнится, и мне родители рассказывали об этих очередях, а я все думал, в какую же зиму это было? Оказывается, в 65-м. Родители вставали к магазину с раннего утра по очереди, пока один стоял, другой был со мной дома. Магазин — старая булочная, известная еще с дореволюционных времен, — находился на знаменитом Разгуляе, напротив МИСИ, того самого, где Владимир Высоцкий проучился полгода. Затем на месте этой булочной стояло здание Бауманского райсовета.
    И вновь воспоминания Л. Абрамовой: «И вот кончилась зима, и Никита выздоравливал, но такая досада — в этих очередях я простудилась, горло заболело. Как никогда в жизни — не то что глотать, дышать нельзя, такая боль. Да еще сыпь на лице, на руках. Побежала в поликлинику — думала, ненадолго. Надолго нельзя — маму оставила с Аркашей, а ей на работу надо, она нервничает, что опоздает. Володя в театре. Причем я уже два дня его не видела и мучилась дурным предчувствием — пьет, опять пьет…
    Врач посмотрела мое горло. Позвала еще одного врача. Потом меня повели к третьему. Потом к главному. Я сперва только сердилась, что время идет, что я маму подвожу, а потом испугалась: вдруг что-то опасное у меня? И болит горло — просто терпеть невозможно. Врач же не торопится меня лечить — позвали процедурную сестру, чтобы взять кровь из вены. Слышу разговор — на анализ на Вассермана. Я уже не спрашиваю ничего, молчу, только догадываюсь, о чем они думают. Пришел милиционер. И стали записывать: не замужем, двое детей, не работает, фамилия сожителя (слово такое специальное), где работает сожитель… Первый контакт… Где работают родители… Последние случайные связи… Состояла ли раньше на учете… Домой не отпустили: мы сообщим… о детях ваших позаботятся… Его сейчас найдут. Он обязан сдать кровь на анализ… Я сидела на стуле в коридоре. И молчала. Думать тоже не могла. Внизу страшно хлопнула дверь. Стены не то что задрожали, а прогнулись от его крика. ОН шел по лестнице через две ступеньки и кричал, не смотрел по сторонам — очами поводил. Никто не пытался даже ЕГО остановить. У двери кабинета ОН на секунду замер рядом с моим стулом. «Сейчас, Люсенька, пойдем, одну минуту…»
    И все стало на свои места. Я была как за каменной стеной: ОН пришел на помощь, пришел защитить. Вот после этого случая он развелся с Изой, своей первой женой, и мы расписались…
    А горло? Есть такая очень редкая болезнь — ангина Симановского-Венсана. Она действительно чем-то, какими-то внешними проявлениями похожа на венерическую болезнь, но есть существенная разница: при этой болезни язвы на слизистой оболочке гортани абсолютно не болят».
    Тем временем прошло четыре месяца со дня смещения Н. С. Хрущева с его постов, и в «Правде» появилась статья нового главного редактора ведущей партийной газеты страны А. Румянцева под названием «Партия и интеллигенция». Устами нового проповедника решительно осуждались как сталинский, так и хрущевский подход к интеллигенции и звучал призыв к выработке нового, теперь уже правильного курса. Автор статьи ратовал за свободное выражение и столкновение мнений, признание различных школ и направлений в науке, литературе и искусстве. Коллективу молодого Театра на Таганке в скором времени одному из первых предстояло воочию ощутить на себе выработку этого «нового партийного курса».
    В том году Владимир Высоцкий был введен и играл сразу в четырех спектаклях: «Герой нашего времени», «Антимиры» (премьера состоялась 2 февраля), «10 дней, которые потрясли мир» (премьера — 24 марта) и «Павшие и живые» (премьера — 4 ноября). Это было время, когда актер Высоцкий буквально упивался театральным действом, от спектакля к спектаклю набираясь опыта и мастерства. По словам партнера Высоцкого по театру В. Смехова: «Антимиры» возникли из-за Высоцкого, где у него получилась самая важная роль, а в «10 днях…» Володя сменил первого Керенского — Николая Губенко, достойно сыграв по всем статьям: и по статье драмы, и пластически, и гротескно, и даже лирично…»
    Песенное творчество Владимира Высоцкого также не стояло на месте: 20 апреля в ИВС АН СССР (кафе «Молекула») состоялось одно из первых его публичных выступлений перед широкой аудиторией. Высоцкий играл около двух часов и исполнил 18 песен.
    Прорыв в военную тематику, совершенный Высоцким в прошлом году, в 1965 году был продолжен всего лишь одной песней «Солдаты группы Центр». В мае им была написана песня «Корабли». А чувство одиночества и душевного разлада с самим собой, по всей видимости, толкнуло Высоцкого на написание в тот год песен: «Сыт я по горло» и «У меня запой от одиночества». Кинематограф в том году предложил ему две роли: в фильмах «Наш дом» и «Стряпуха». Ролью в последнем он обязан Левону Кочаряну, который был в приятельских отношениях с режиссером Эдмондом Кеосаяном (будущим создателем бессмертного сериала о «Неуловимых мстителях»). Самому же Высоцкому роль в «Стряпухе» была, как он сам выразился, «до лампочки», впоследствии он ее даже не озвучивал. Просто смена обстановки, поездка в Краснодарский край в июле — августе были необходимы Владимиру Высоцкому как отдушина, как возможность хоть на какое-то время уйти от своих домашних проблем.
    Но и в Краснодарском крае Высоцкий не нашел необходимого покоя, вновь запил, и Эдмонд Кеосаян вынужден был дважды выгонять его со съемок. Впрочем, Кеосаян был не первым, да и не последним режиссером кино, кто поступал с Высоцким подобным образом. Точно такая же история случилась у Высоцкого и с Андреем Тарковским в начале того же 65-го года. Тарковский хотел взять Владимира Высоцкого в свой фильм «Андрей Рублев» и назначил ему пробы. Но Высоцкий перед самыми пробами внезапно запил. Тарковский тогда ему и сказал: «Володя, я с тобой никогда больше не стану работать, извини…» А ведь это уже был второй подобный инцидент между ними. В первый раз Высоцкий точно так же подвел Тарковского перед съемками телевизионного спектакля по рассказу Фолкнера.
    Работу в «Стряпухе» Высоцкий совмещал со съемками еще одной картины: на киностудии «Беларусьфильм» режиссер В. Туров снимал фильм «Я родом из детства». В этом фильме Владимир Высоцкий исполнял эпизодическую роль танкиста.
    В июне Высоцкий написал несколько песен к фильму «Последний жулик», но эту картину, к сожалению, так и не пустили на экран.
    Тем же летом Владимир Высоцкий и Людмила Абрамова снялись на телевидении в фильме «Картина», где Высоцкому досталась роль некоего художника, а Абрамовой — роль его возлюбленной. По словам самой Л. Абрамовой, их первая и последняя телевизионная попытка закончилась провалом, и все это действо она образно назвала «кошкин навоз».
    8 июня 1965 года ушел из жизни один из самых любимых и почитаемых в народе артистов Петр Мартынович Алейников. Истинно Народный артист, которого высокие начальники никогда не жаловали и считали пьяницей и хулиганом. Проработав в кино более тридцати лет, Петр Алейников ушел из жизни простым артистом, так и не удостоенный никакого официального звания. По словам исследователя творчества П. Алейникова А. Бернштейна: «В душе Алейникова накапливалась горькая обида на кинематографических чиновников, партийных моралистов, которые не представляли артиста ни к званиям, ни к наградам (свою первую награду Алейников получил в 1968 году посмертно), всячески унижали его как личность».
    Истоки алкоголизма Петра Алейникова надо искать в его детской беспризорности, в годах пребывания в колонии для трудных подростков…
    В период работы в «Трактористах» в 1939 году Алейников нередко гасил эмоции с помощью водки, и кинорежиссер Иван Пырьев, при всем его уважении к актеру, резко осуждал подобную склонность…
    В 50-е годы стали много говорить о ресторанном дебоширстве Алейникова, о том, что он появляется на эстраде в пьяном виде. В жизни актера начались длительные творческие простои, на какое-то время он ушел из семьи и неумеренно пил. В конце концов это и привело, без сомнения, талантливого киноактера к преждевременной кончине. Он умер, не дожив 33 дней до 51 года.
    Незадолго до своей смерти в разговоре с Павлом Леонидовым Петр Алейников признался: «Мне не пить нельзя, если, понимаешь, я вовремя не выпью — мне хана: задохнусь я, понимаешь. У меня, когда срок я пропущу, одышка жуткая, как у астматика (и ведь отняли у Алейникова одно легкое перед смертью), — а выпью и отойдет, отхлынет. У меня, понимаешь, в душе — гора, не передохнуть, не перешагнуть, не перемахнуть. Боря Андреев — вон какой здоровый, а с меня чего взять-то? Иной раз думаю: неужто один я такой непутевый да неумный, а погляжу на улицу или в зал — ведь всем дышать нечем, всем, но они, дураки, терпят, а я пью и не терплю. У меня бабушка казачка была, вот я и буду пить, а не терпеть».
    В дни, когда безвременно ушел из жизни Петр Алейников, Владимиру Высоцкому было уже 27 лет, и его стаж пьющего человека исчислялся 14 годами. Он был уже вполне сложившимся взрослым человеком, имевшим вторую семью и двоих детей. 25 июля он их окончательно «усыновил», официально зарегистрировав брак с Людмилой Абрамовой.
    Алкоголиком себя Высоцкий не считал, хотя многие его близкие и друзья настоятельно советовали ему опомниться и всерьез заняться этой проблемой. Старый друг Артур Макаров как-то сказал ему, как отрезал: «Если ты не остановишься, то потом будешь у ВТО полтинники на опохмелку собирать». Высоцкий тогда на него обиделся и с пагубной привычкой своей не завязал. Вспоминая запои мужа, Л. Абрамова писала: «Исчезал… Иногда на два дня, иногда на три… Я как-то внутренне чувствовала его жизненный ритм… Чувствовала даже, когда он начинает обратный путь. Бывало так, что я шла открывать дверь, когда он только начинал подниматься по лестнице. К окну подходила, когда он шел по противоположной стороне улицы. Он возвращался. А когда Володя пропадал, то первое, что я всегда боялась, — попал под машину, в пьяной драке налетел на чей-то нож…»
    Видя, как все глубже засасывает Высоцкого омут пьянки, родные и близкие его решились на последнее средство: они привлекли на свою сторону Юрия Любимова, человека, авторитет которого в те годы для Высоцкого был непререкаем. Любимов уговорил Высоцкого лечь в больницу еще раз. Лечащим врачом Высоцкого на этот раз был известный ныне врач-психиатр Михаил Буянов. О том времени его рассказ:
    «В ноябре 1965 года я проходил аспирантуру на кафедре психиатрии Второго Московского мединститута имени Пирогова. Однажды меня вызвал Василий Дмитриевич Денисов — главный врач психбольницы № 8 имени Соловьева, на базе которой находилась кафедра:
    — В больницу поступил какой-то актер из Театра на Таганке. У него, говорят, большое будущее, но он тяжелый пьяница. Дирекция заставила его лечь на лечение, но, пока он у нас, срывается спектакль «Павшие и живые», премьера которого на днях должна состояться (премьера — 4 ноября). Вот и попросил директор театра отпускать актера вечерами на спектакль, но при условии, чтобы кто-то из врачей его увозил и привозил. Мой выбор пал на вас… Не отказывайтесь, говорят, актер очень талантливый, но за ним глаз да глаз нужен. И райком за него просит… Все прежние врачи шли у него на поводу, пусть хоть один врач поставит его на место.
    И направился я в отделение, где лежал этот актер. Фамилия его была Высоцкий, о нем я прежде никогда не слыхал.
    В отделении уже знали о моей миссии. Заведующая — Вера Феодосьевна Народницкая — посоветовала быть с пациентом поосторожнее:
    — Высоцкий — отпетый пьяница, такие способны на все. Он уже сколотил группку алкоголиков, рассказывает им всякие байки, старается добыть водку. Одной нянечке дал деньги, чтобы она незаметно принесла ему водки. Персонал у нас дисциплинированный, нянечка мне все рассказала, теперь пару дней Высоцкий напрасно прождет, а потом выяснит, в чем дело, и примется других уговаривать. Он постоянно путает больницу, кабак и театр.
    — Так он просто пьяница или больной хроническим алкоголизмом?
    — Вначале ему ставили психопатию, осложненную бытовым пьянством, но вскоре сменили диагноз на хронический алкоголизм. Он настоящий, много лет назад сформировавшийся хронический алкоголик, — вступила в разговор лечащий врач Алла Вениаминовна Мешенджинова, — со всем набором признаков этой болезни, причем признаков самых неблагоприятных. И окружение у него соответствующее: сплошная пьянь.
    — Неужто домашние не видят, что он летит в пропасть?
    — Плевал он на домашних. Ему всего лишь 27 лет, а психика истаскана, как у сорокалетнего пьяницы. А вот и он, — прервалась врач на полуслове.
    Санитар ввел в ординаторскую Высоцкого. Несколько лукавое, задиристое лицо, небольшой рост, плотное телосложение. Отвечает с вызовом, иногда раздраженно. На свое пьянство смотрит как на шалость, мелкую забаву, недостойную внимания занятых людей. Все алкоголики обычно преуменьшают дозу принятого алкоголя — Высоцкий и тут ничем не отличается от других пьяниц.
    — Как вы знаете, Владимир Семенович, в вашем театре готовится премьера. По настоятельной просьбе директора — Николая Лукьяновича Дупака — наш сотрудник будет возить вас на спектакли. Только прошу вас без глупостей.
    — Разве я маленький, чтобы меня под конвоем возить?
    — Так надо.
    На следующий день мы с Высоцким отправились на спектакль — и так продолжалось около двух месяцев.
    Когда повез его в первый раз, я настолько увлекся спектаклем, что прозевал, как Высоцкий напился. Потом я стал бдительнее и ходил за ним как тень… Когда мне стало надоедать постоянно контролировать его, я выработал у него в гипнозе (как всякий алкоголик, он очень податлив к внушению) рефлекс на меня: в моем присутствии у него подавлялось желание пить. Когда Высоцкого выписали из больницы, меня какое-то время приглашали на всевозможные банкеты, на которых он должен был присутствовать, ибо в моем обществе Высоцкий не пил вообще. Затем рефлекс, более не подкреплявшийся, сам по себе угас…»
    Столь строгая изоляция Высоцкого от общества, помещение его в «Соловьевку», да еще в палату с буйными психически больными людьми, принесли ему мало приятных впечатлений. Зато подвигли его на написание нескольких песен, ставших вскоре знаменитыми:
Сказал себе я — брось писать, —
Но руки сами просятся.
Ох мама моя родная, друзья любимые!
Лежу в палате — косятся,
Не сплю: боюсь — набросятся, —
Ведь рядом психи тихие, неизлечимые.
У меня запой от одиночества —
По ночам я слышу голоса…
Слышу — вдруг зовут меня по отчеству, —
Глянул — черт, вот это чудеса.
…Насмеялся я над ним до ноликов
И спросил: «Как там у вас в аду
Отношенье к нашим алкоголикам —
Говорят, их жарят на спирту?»

    2 ноября 1965 года, в дни, когда Владимир Высоцкий только лег в «Соловьевку», во время съемок фильма «Директор» трагически погиб талантливый советский актер Евгений Урбанский. Он был всего на шесть лет старше Высоцкого, но их личные и творческие судьбы уже много раз пересекались. Вместе с друзьями Высоцкий бывал в театре Станиславского, где работал Урбанский и где в репетиционном зале, после репетиций, они устраивали шумные совместные застолья. Неизменным атрибутом этих застолий была гитара. Дело в том, что Урбанский отлично владел этим инструментом и замечательно пел. Так замечательно, что Высоцкий частенько брал в свой репертуар песни, которые исполнял Урбанский. После этого многие, слушая магнитофонные записи Высоцкого, путали его с Евгением Урбанским.
    В 1969 году роль Евгения Урбанского в фильме «Директор» исполнит бывший актер Театра на Таганке Николай Губенко.
    В сентябре 1965 года в Москве органами КГБ по обвинению в антисоветской деятельности были арестованы писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Синявский в конце 50-х был преподавателем в Школе-студии при МХАТ и хорошо знал Владимира Высоцкого. На квартире Синявского представители доблестных органов нашли кассеты с записями песен Владимира Высоцкого. Так в личном деле Владимира Высоцкого, заведенном на Лубянке, появился очередной компромат на него.
    Между тем новая генеральная линия партии, провозглашенная со страниц «Правды» в начале года, жила и побеждала. Спектакль «Павшие и живые», рассказывающий о погибших в годы Великой Отечественной войны не только на фронтах, но и в лагерях ГУЛАГа, вызвал нервную реакцию у чиновников Минкульта. По мнению новой власти, вместе с ушедшим в отставку Хрущевым должна была уйти из памяти народной и правда о ГУЛАГе. Спектакль хотели закрыть, но вмешались писатели-фронтовики. В результате найденного компромисса спектакль увидел свет, но в сокращенном варианте.

1966 год

    Год 1966-й был для Владимира Высоцкого во многих отношениях переломным. Это был год «Галилея» в театре и год «Вертикали» в кино. Радость от событий тех дней в словах Л. Абрамовой: «Сердце будущим живет! И ведь что замечательно — каждый раз именно так и получалось. 1962, 1963, 1964, 1965-й бегом, бегом, закусив губу, точно по длинной лестнице вверх, — и оно наступило: долгожданное, обетованное утро зимнее! Все плохое осталось позади: не забытое, не вычеркнутое, но пройденное, пережитое…
    Володя сыграл Галилея. Все предыдущие роли в Таганке были хороши — и сами по себе, и еще как обещание Настоящей роли. Вершины. Он рубил ступени. Чтобы выйти на эту вершину, кроме актерского труда, нужно было преодолевать еще один очень крутой подъем, оставить позади очень страшную трещину — надо было перестать пить. В этом преодолении сложилось многое — Володино усилие воли, помощь врачей, вера и желание близких. Больше всего, наверное, — требовательная любовь Юрия Петровича Любимова: Володя совершил свое восхождение не в одиночку, это было восхождение любимовского театра».
    Та же констатация восхождения Владимира Высоцкого на вершину успеха и в словах В. Смехова: «Жизнь Галилея» — лучшая пьеса Бертольда Брехта. Исполнив роль великого ученого, Владимир Высоцкий получил очень много: и дипломы театральных конкурсов, и бодрый скепсис коллег из других театров, и глубокий анализ своего труда в печати — известными театроведами, и, видимо, внутреннее право, путевку на роль Гамлета».
    Июньская премьера «Галилея» позволила Владимиру Высоцкому сделать свой первый серьезный шаг к широкой актерской известности. Ведь вплоть до этого года его имя мало чем выделялось среди других актеров Театра на Таганке, где истинными лидерами были Зинаида Славина, Николай Губенко и Валерий Золотухин. Теперь в этот ряд был вписан и Владимир Высоцкий. Что касается песенного творчества Владимира Высоцкого, то и здесь он сумел сделать значительный шаг вперед, буквально в одночасье освободившись от, казалось бы, намертво приросшей к нему славы автора блатных песен. Хотя начало года для Высоцкого-певца складывалось не слишком радостно.
    В феврале в Москве состоялся суд над арестованными в сентябре 65-го писателями Андреем Синявским и Юлием Даниэлем. Синявского осудили на 7 лет лагерей, Даниэля — на 5. Владимир Высоцкий попал в это дело совершенно случайно (у Синявского нашли его записи), но после этого сверху была спущена негласная директива: «Высоцкого — прижать!» За весь 1966 год он не дал и десятка публичных концертов и в марте, в беседе с О. Ширяевой, опасливо вопрошал: «А твои знакомые не отнесут мои записи кой-куда?
    Меня сейчас поприжали с песнями». В том марте он снялся в фильме «Саша-Сашенька», но его имя из титров вообще убрали.
    К лету подоспели съемки в фильме про альпинистов «Вертикаль», и Высоцкий в августе уезжает в Иткол. И хотя в одном из писем оттуда он признается жене: «Глядишь, впервые за несколько лет отдохну без работы, без водки», но поначалу такой отдых не слишком стимулирует его творчество. 12 августа он пишет жене: «Режиссеры молодые, из ВГИКа, неопытные режиссеры, но приятные ребята, фамилии режиссеров: Дуров и Говорухин. Фильм про альпинистов, плохой сценарий, но можно много песен, сейчас стараюсь что-то вымучить, пока не получается, набираю пары…
    Мыслей в связи с этим новым, чего я совсем не знал и даже не подозревал, очень много. Вероятно, поэтому и песни не выходят. Это меня удручает. Впрочем, все равно попробую, может, что и получится, а не получится — займем у альпинистов, у них куча дурацких, но лирических песен, переработаю и спою».
    Насколько удивительно сегодня читать эти строки, зная, что Высоцкий в конце концов вымучил из себя целую серию прекрасных песен: «Песня о друге», «Вершина», «Мерцал закат», «В суету городов», «Скалолазка». Даже фирма «Мелодия», расчувствовавшись после их прослушивания, выпустила в свет гибкую пластинку с этими песнями. Это была первая официальная пластинка Владимира Высоцкого.
    Трудно сказать, что послужило тогда источником внезапного вдохновения для Высоцкого, может быть, то, что его «поприжали» с блатными песнями, а может быть, и то, о чем он случайно подумал в номере гостиницы и о чем тут же написал жене: «Сижу я, пишу, а отовсюду — музыка, внизу в холле местные массовики наяривают на аккордеоне и рояле какую-то жуть, кажется, арабское танго, а из соседнего номера подвыпившие туристы поют какие-то свои песни, Окуджаву и Высоцкого, который здесь очень в моде, его даже крутят по радио. Это меня пугает, потому что, если докатилось до глухомани, значит, дело пошло на спад».
    Августовское «сидение» в иткольской гостинице подарило людям прекрасные песни и помогло Высоцкому преодолеть ситуацию декабря 65-го, когда он писал другу детства И. Кохановскому в Магадан: «Моя популярность песенная возросла неимоверно. Приглашали даже в Куйбышев, на телевидение, как барда, менестреля. Не поехал. Что я им спою? Разве только про подводную лодку. Новое пока не сочиняется».
    Надо отметить, что в августе 1966 года В. Высоцкий одновременно снимался сразу в двух картинах: «Вертикали» С. Говорухина и Б. Дурова и «Коротких встречах» К. Муратовой. Оператор последней кинокартины Г. Крюк вспоминал: «Высоцкий был очень занят. Приезжал к нам на день-два. После спектакля, перелета самолетом, съемок в горах у Станислава Говорухина он появлялся у нас усталый…»
    Столь жесткий и интенсивный ритм работы не позволял В. Высоцкому расслабляться и пускаться в загул. Это был один из тех периодов в жизни и творчестве В. Высоцкого, когда трезвость становилась нормой его жизни.
    До осени 1966 года, занятый в съемках «Вертикали» и целиком поглощенный творчеством, Высоцкий не пил. Актриса Л. Лужина, снимавшаяся с ним в «Вертикали», позднее вспоминала: «На «Вертикали» мы страшно боялись, как бы Володя не сорвался. Нас еще Говорухин страшил каждый день: «Смотрите, не давайте ему ни капли, наблюдайте во все глаза, чтобы никто ему рюмки не поднес! Иначе будет сорвана съемка. И вообще — опасно в горах: щели, камнепады, пропадет человек ни за грош!» Мы и следили с трепетом в душе… Но он в то время вообще не брал в рот спиртного, а потом были еще два года полной трезвости…
    Однажды произошел такой случай. Внизу, на первом этаже гостиницы «Иткол», был бар для спортсменов. Кто-то принес дичь, и повар зажарил ее для нас. Володя был тамадой, он с интересом наблюдал, как мы пили и шумели, вел наше застолье, но сам — ни-ни. И вдруг срывается из-за стола, бежит к стойке, бармен наливает ему полный стакан водки, Володя выпивает его и с бутылкой в руках исчезает в своем номере. Мы обреченно последовали за ним. Входим. И что же? Рядом с ним стоит бутылка, а он хохочет: «Там вода! А здорово мы с барменом вас разыграли, правда?» Все вздохнули с облегчением…»
    Вспоминая о тех же днях (лето 1966-го), Людмила Гурченко рассказывала: «В то лето 66-го Володя Высоцкий, Сева Абдулов и я с дочкой Машей оказались в очереди ресторана «Узбекистан»… Мы сели в дворике «Узбекистана» и ели вкусные национальные блюда. И только ели. Никогда в жизни я не видела Володю нетрезвым. Это для меня легенда. Только в его песнях я ощущала разбушевавшиеся, родные русские загулы и гудения».
    Подвела ли Л. Гурченко память или подействовало что-то иное, но воспоминания двоюродного брата Высоцкого Павла Леонидова вносят кое-какие поправки в ее категоричные оценки:
    «Тот Старый Новый год у меня в тумане. Я напился. И меня забрала к себе домой Люся Гурченко. Дочка ее Маша была у ее матери, кажется. С Люсей поехали Сева Абдулов и Володя Высоцкий…
    Меня уложили в небольшой приемной-гостиной-спальной-кабинете — все это в одной комнате, а в другой, Люсиной спальной, остались трепаться Люся, Сева и Володя. Потом я услышал крики и скандал. Встал, вышел в коридор и пошел в спальню. Пришлось отодвинуть Кобзона. Я не слышал, как он пришел. А может, у него еще оставались ключи от квартиры? Не знаю. Он уже ушел от Люси, они разошлись, но у него случались такие приступы «обратного хода». Он пришел мириться, и сразу же начался скандал. Он был пьян. И он оскорблял Люсю. Сева Абдулов, небольшой, мускулистый, мягкий, с открытым добрым лицом, подскочил к Кобзону и ударил его. Я испугался. Кобзон был очень сильный, но он не ударил Севу. А я видел, как спружинил Володя, как он мгновенно напрягся. Он ростом не больше Севы, но силы — страшной. Володя даже не привстал, не шелохнулся, но все и с пьяных глаз увидели опасность. Кобзон начал опять что-то, а после сказал: «Пойдем, выйдем во двор!» Это было по-мальчишески и очень противно. Здоровенный Кобзон пошел во двор с маленьким слабым Севой. А Володя почему-то сник и не пошел. Он только спросил у Люси, виден ли двор из окна. Она сказала, что да, виден. И Володя подошел к окну. Мы смотрели, как вышли противники, как они о чем-то долго говорили, потом Сева подпрыгнул и схватил Кобзона за прическу. Мы увидели, что Сева отпустил прическу, и Кобзон ушел. Его походка победителя сникла, он шел, таща себя под лунным светом. На фоне снежных куч он был кучей в кожаном модном пальто…
    Пришел Сева, полез в холодильник.
    Мы пили еще… Потом Володя сказал, что все дерьмо… Никто с ним не спорил. Все устали, но спать не хотелось, а я сказал, что лучше бы никогда сроду не было Старого Нового года…
    А Володя вещал:
    — Люська, ты — дура. Потому что — хорошая. Баба должна быть плохой. Злой. Хотя злость у тебя есть, но у тебя она нужная, по делу. А тебе надо быть злой не по делу. Вот никто не знает, а я — злой. Хотя Сева и Паша знают. Сева — лучше знает, а он, — показал на меня и скривил лицо, — старше, а потому позволяет себе роскошь не вглядываться в меня. Десять лет разницы делают его ужасно умным и опытным. А если было бы двадцать? Разницы! У Брежнева со мной сколько разницы? Так он меня или кого-нибудь из нашего поколения понять может? Нет! Он свою Гальку понимает, только когда у нее очередной роман. Ой-ей-ей! Не понимает нас Политбюро. И — не надо. Надо, чтобы мы их поняли. Хоть когда-нибудь…»
    Следуя мудрой поговорке: «Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме», отметим, что размышления Высоцкого о Политбюро были вовсе не случайны. Несмотря на то что после смещения Н. Хрущева прошла лишь пара-тройка лет, но ожидаемых перемен в лучшую сторону «новые власти» с собой так и не принесли. Вот и вывела рука Владимира Высоцкого в том же 66-м году строки:
И если б наша власть была
Для нас для всех понятная
А нынче жизнь — проклятая

    Отметивший всего лишь двухлетие своего существования, Театр на Таганке успел уже стать неудобным для новых властей. Ольга Ширяева в своем дневнике оставила лаконичную запись: «Первый в новом сезоне прогон переработанных (в который раз!) «Павших и живых». В окне театра, где вывешивают афиши сегодняшнего спектакля, пусто. В фойе висит программа, одна на всех. Сразу видим, что новеллы о Казакевиче нет!..
    «Дело о побеге» вырезали. Всю и навсегда. У Высоцкого там была очень интересная, хотя и небольшая роль чиновника из особого отдела. Зло так сыгранная. Он все время ревностно занимался доносами на Казакевича, он во всех его поступках пытался выискать что-нибудь предосудительное, преступное… Рассказывали, как перед закрытием сезона в театр прислали инструкторшу, чтобы она провела политинформацию. А она вместо этого два часа ругала театр и «Павших и живых». Кричала: «При чем здесь 37-й год, когда вы говорите о войне? А Высоцкий? Кого играет Высоцкий? У нас нет и не было таких людей!»
    Так устами этой ретивой инструкторши утверждала себя новая генеральная линия партии. Делались первые шаги по вымарыванию из людского сознания преступлений сталинского режима.
    Обеспокоенная таким поворотом, интеллигенция в феврале 1966 года, в преддверии XXIII съезда КПСС, направила на имя Леонида Брежнева письмо, в котором выражала свое недоумение и тревогу по поводу наметившейся тогда политики реабилитации Сталина. Под письмом поставили свои подписи 38 человек, среди которых были: А. Д. Сахаров, Б. Слуцкий, И. Смоктуновский, М. Плисецкая и многие другие известные деятели науки, литературы и искусства.
    В то время новая власть еще не решалась круто изменить политику предшествующего периода, периода так называемой «хрущевской оттепели», но кое-какие шаги в этом направлении уже предпринимались.
    С точки зрения идеологов со Старой площади, главная опасность существующему режиму таилась в том свободомыслии, что принесла с собой «оттепель». И хотя Хрущев, развязавший народу язык, в конце концов сам этого испугался и принялся выбивать крамолу из мозгов, прежде всего интеллигенции, но получалось у него это, по мнению его соратников, плохо. За что и полетел со своего поста. А соратники его пошли дальше и круче в своих начинаниях. В целях борьбы с зародившимся еще в хрущевское время диссидентством 15 сентября 1966 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР была введена в действие статья 190 Уголовного кодекса РСФСР, каравшая людей «за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй».
    Первыми, кто почувствовал на себе ужесточение режима в области инакомыслия, были писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Суд над ними состоялся в феврале 66-го, а в апреле, выступая на XXIII съезде КПСС и касаясь этого дела, патриарх советской литературы Михаил Шолохов громогласно объявил: «Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием, ох не ту меру получили бы эти оборотни! А тут, видите ли, еще рассуждают о «суровости» приговора». Нетрудно представить себе, какую меру наказания выбрал бы провинившимся писателям инженер человеческих душ Михаил Шолохов, будь его воля вершить суд над ними в рамках революционного правосознания 20-х годов. Не одну свинцовую «пилюлю» выписал бы он им, а глядишь, разгулявшись, натура ведь широкая — казацкая, «прописал» бы точно такое же «лекарство» и другим «молодчикам», в том числе и Владимиру Высоцкому за его «бандитские» песни, да и вообще, так, для профилактики.
    За год до этого выступления Михаил Шолохов был удостоен Нобелевской премии за роман «Тихий Дон», но его, в отличие от Б. Пастернака, никто не заставил от нее отречься. В благодарность за это близкий друг когда-то могущественного Хрущева Михаил Шолохов клялся теперь в верности новому руководителю.
    Между тем осенью 66-го в Театре на Таганке наступила пора серьезных репетиций: 27 октября Владимир Высоцкий участвовал в первой репетиции спектакля «Пугачев», а 26 ноября — в первой репетиции «Живого» по пьесе Бориса Можаева.
    5 ноября в Театре на Таганке гостил молодой американский актер Дин Рид. В те дни он еще не был тем «борцом за мир и лучшим другом Советского Союза», каким станет через несколько лет, а был всего лишь актером и певцом, одним из многих, кто приезжал тогда в нашу страну и посещал Таганку.
    В. Золотухин в своем дневнике писал: «Дин пел. Хорошо, но не более. Чего-то ему не хватало. Самобытности либо голоса. В общем, Высоцкий успех имел больший. Дин сказал: «Режиссер и артисты, совершенно очевидно, люди гениальные». Вообще, он прекрасный парень».
    В дальнейшем отношение Владимира Высоцкого к этому «замечательному парню» сильно изменилось, и не в лучшую сторону. Не повлияло ли на Высоцкого то, что Дин Рид стал слишком почитаем нашей официальной властью и явно работал «под колпаком» КГБ? В конце концов компромисс Дина Рида с властью привел к трагедии: в 1986 году в ГДР Дин Рид загадочно погибнет в озере, недалеко от собственного дома. И хотя потом стала гулять версия о его тяжелых взаимоотношениях с новой женой, немецкой киноактрисой Ренатой Блюме, но мало кто верил в истинность этой версии.
    Конец 66-го года для Владимира Высоцкого был не самым благополучным. Будь это иначе, не появились бы из-под его пера строки, подобные этим:
Может быть, наложили запрет?
Я на каждом шагу спотыкаюсь:
Видно, сколько шагов — столько бед, —
Вот узнаю, в чем дело, — покаюсь
А моя печаль — как вечный снег
Не тает, не тает
Не тает она и летом
В полуденный зной, —
И знаю я печаль-тоску мне эту
Век носить с собой
В мире — тишь и безветрие,
Чистота и симметрия, —
На душе моей — тягостно,
И живу я безрадостно

    Тяжкий недуг, на время отпустивший его, вновь вернулся. Певица Алла Пугачева вспоминала: «Единственное, что я могу вспомнить, связанное с Владимиром Семеновичем (а он всегда был для меня Владимиром Семеновичем), — это то, что мы встречались в доме у нашего общего знакомого. Я была тогда — никто, так, девочка лет семнадцати. Я садилась за пианино, играла, Владимиру Семеновичу нравилось…
    Бывал в той компании и Боря Хмельницкий… Мы тогда крепко поддавали…»
    И наконец воспоминания Михаила Буянова, врача, лечившего Высоцкого: «С середины 1966 года я видел Высоцкого эпизодически. Несколько раз он звонил мне, но это были в основном светские разговоры. Он сильно пил и постепенно обошел едва ли не все психиатрические лечебницы столицы».

1967 год

    Если год 1966-й для Владимира Высоцкого был трамплином к созданию серьезного песенного репертуара, то следующий, 1967 год стал его утверждением на этом поприще. В этом году Владимир Высоцкий создал одни из самых первых своих принципиальных произведений: «Спасите наши души!» и «Беспокойство» («А у дельфина…») В этом же году им были написаны песни: «Аисты», «Песня о новом времени», «Дом хрустальный», «Моя — цыганская», «Кассандра», «Лирическая».
    Год 1967-й стал годом гастрольного триумфа певца Владимира Высоцкого, который в течение года совершил около 30 поездок, курсируя между Москвой, Ленинградом и Куйбышевым. Такое рекордное количество гастрольных поездок Высоцкий повторит теперь не скоро, только через пять лет, в период, когда его песенное творчество будет уже признано народом повсеместно.
    24 и 25 мая Высоцкий выступал с концертами в Куйбышеве, и свидетель тех концертов И. Фишгойт вспоминал: «До нас доходили слухи, что Высоцкий — любитель выпить, но во время его приездов в Куйбышев мы убедились в обратном. Отказался он даже от пива. Пил только минеральную воду».
    Концерты в Куйбышеве прошли с большим успехом, и, вернувшись в Москву, Высоцкий попал на собственный творческий вечер в ВТО, который состоялся 31 мая. Свидетель тех событий О. Ширяева отметила это событие в своем дневнике: «Первоначально вечер планировался на 17-е как чисто песенный. Представлять Высоцкого должен был Табаков, он в ВТО заведует молодыми. Но Ю. П. Любимов предложил перенести на 31-е, на среду, когда в театре выходной, и показывать сцены из спектаклей. Однако сам он внезапно заболел, и поэтому вышел директор, сказал несколько слов и предоставил слово Аниксту как члену худсовета Таганки…
    Аникст начал с того, что он — в трудном положении. Обычно все знают того, кто представляет, и хуже — того, кого представляют. А тут, наверное, мало кто знает его, но зато все знают Высоцкого. Аникст подчеркнул, что это первый вечер Таганки в ВТО. И сам Высоцкий, и его товарищи рассматривают этот вечер как отчет всего театра. А как это хорошо, что у входа такие же толпы жаждущих попасть сюда, как и перед театром…
    Еще Аникст сказал, что вот пройдет несколько лет, и в очередном издании театральной энциклопедии мы прочитаем: «Высоцкий, Владимир Семенович, 1938 года рождения, народный артист».
    Аникст сказал, что Высоцкому очень повезло, потому что он попал в коллектив единомышленников. Восхищался разнообразием его талантов, говорил, что публика знает, что Высоцкий многое умеет, даже стоять на голове. Аникст говорил не только о Высоцком, но и о коллективе театра, о Любимове и о судьбах театра вообще. Он сказал, что Театр на Таганке — это не следующий традициям, а создающий их. Этот театр находится в первых рядах нового искусства. Его упрекают в отсутствии ярких творческих индивидуальностей, называют театром режиссера, но это не так. Высоцкий тому пример…
    Высоцкий пел свои песни. С особым удовольствием, как он сказал, спел «Скалолазку», которая не вошла в картину «Вертикаль». Еще из новых: «Сказку о нечисти» и «Вещего Олега». Затем о хоккеистах, предварив песню рассказом о том, что его вдохновило на ее написание.
    В конце вечера какие-то деятели поздравили Высоцкого от имени ВТО, поднесли официальный букет. Мне было не дотянуться до сцены, и я попросила сидевшую передо мной девушку положить мои гвоздики к микрофону…
    Говорили еще, что артисты хотели прочесть Володе приветствие в стихах (читать его должна была Полицеймако), но им не разрешили из перестраховки».
    Кинематограф в тот год баловал Высоцкого ролями. Он снялся у Киры Муратовой в «Коротких встречах» (в главной роли) и в июле начал пробоваться на роль в фильме Г. Полоки «Интервенция». На роль его утвердили, фильм был снят, но тут же запрещен и к зрителям пришел только после смерти Высоцкого. Надо отметить, что участие в этом фильме сильно осложнило дальнейшую кинематографическую судьбу Владимира Высоцкого. В год 50-летия Великого Октября он имел смелость, как обвиняли его высокие киноначальники, сняться в клоунаде-буффонаде в роли большевика-подпольщика. Картину эту было приказано смыть, но, к счастью, один экземпляр ее уцелел и все-таки дошел до зрителя.
    Этим же летом он снялся на «Беларусьфильме» в эпизоде фильма «Война под крышами», где исполнил свою песню. Правда, роль была отрицательная — Высоцкий сыграл полицая. В июле подоспели и съемки в фильме Е. Карелова «Служили два товарища».
    Утверждение на роль в этом фильме было самым трудным, хотя здесь, в отличие от «Интервенции», Высоцкий должен был исполнять роль белогвардейского офицера. Но вокруг имени Владимира Высоцкого ходили тогда всевозможные скандальные слухи, как имевшие под собой основание, так и огульные. Например, этим же летом на киностудии «Беларусьфильм» за распространение кассет с записями Высоцкого многие работники киностудии получили служебные выговора, а кое-кто и вовсе лишился работы.
    Против утверждения Владимира Высоцкого на роль поручика Брусенцова выступил и начальник актерского отдела «Мосфильма» Гуревич. Описывая перипетии этого инцидента, Высоцкий писал жене Л. Абрамовой 9 августа: «Гуревич кричал, что он пойдет к Баскакову и Романову (руководители кинематографии Союза), а Карелов предложил ему ходить везде вместе. Это все по поводу моего старого питья и «Стряпухи» и Кеосаяна. Все решилось просто. Карелов поехал на дачу к больному Михаилу Ильичу Ромму, привез его, и тот во всеуслышание заявил, что Высоцкий-де его убеждает, после чего Гуревич мог пойти только в ж…, куда он и отправился незамедлительно».
    Этот начальник актерского отдела «Мосфильма», сохранявший свой пост до 80-х годов, прославился и тем, что при нем был составлен черный список на актеров, которых не рекомендовалось приглашать для съемок. Попал в эти списки и Олег Даль, который в 79-м отказался сниматься в фильме А. Митты «Экипаж». После этого поступка он был внесен в черный список Гуревича, где указывалось, что в течение трех лет Олег Даль ни к каким съемкам на «Мосфильме» привлечен быть не может.
    Жена актера, Елизавета Даль, касаясь этого инцидента, позднее вспоминала: «В свое время Даль отказался от съемок в фильме «Экипаж». Вопрос был решен мирно между режиссером А. Миттой и Олегом. Однако, когда подошло назначение на главную роль в фильме «Незваный друг» (1980), выяснилось, что Далю за отказ от участия в фильме «Экипаж» в течение трех лет на «Мосфильме» сниматься запрещено. Даль отправился для разговора к заведующему актерским отделом «Мосфильма» А. Гуревичу. Тот начал оскорблять артиста: «Кто вы такой? Вы думаете, что вы артист? Да вас знать никто не знает. Вот Крючков приезжает в другой город, так движение останавливается. А вы… Вам только деньги нужны». Олег молчал, сжимая кулаки, потому что понимал: еще минута — и он ударит. Пришел домой с побелевшим лицом, трясущимися руками и сел писать письмо Гуревичу, но все время рвал написанное. Долго не мог прийти в себя после такого чудовищного унижения и хамства». После того разговора Даль оставил в своем дневнике лаконичную запись: «Какая же сволочь правит искусством. Нет, наверно, искусства остается все меньше, да и править им легче, потому что в нем, внутри, такая же лживая и жадная сволочь».
    В том же июле в Одессе с Высоцким произошел неприятный случай, который, правда, не стал достоянием гласности и потому не привел к новым неприятностям в судьбе артиста. В те дни он, а также его друзья Левон Кочарян, жена Левона Инна, Артур Макаров собирались на квартире подруги жены Кочаряна. Однажды в их компании оказался и 24-летний болгарский актер Стефан Данаилов, снимавшийся в те дни в советско-болгарском фильме «Первый курьер». И вот на той вечеринке, будучи в подпитии, Данаилов приказал Высоцкому: «Пой!» Тот отказался. Тогда Данаилов вытащил из кармана пачку денег и швырнул ее в лицо Высоцкому. Видевший все это Кочарян мгновенно вспыхнул от гнева и от всей души врезал будущему заслуженному артисту Болгарии, будущему члену болгарской компартии и лауреату Димитровской премии по его симпатичной физиономии. В результате вспыхнувшей в квартире потасовки серьезно пострадал Данаилов и двухспальная тахта хозяев квартиры. Правда, раны на лице Данаилова быстро зажили, и через несколько лет советские кинозрители смогли убедиться в этом, лицезрея болгарского актера в многосерийном телевизионном сериале «Нас много на каждом километре».
    Между тем Владимир Высоцкий был утвержден на роль в фильме «Служили два товарища» и сыграл эту роль блестяще. Хотя воплотить все, что он задумал в ней, ему так и не удалось. Позднее он признался: «Я думал, что это будет лучшей ролью, которую мне удастся вообще сыграть когда-нибудь в кино. И так оно, возможно, и было бы, если бы дошло до вас то, что было снято. Но этого не случилось».
    Все лето проснимавшись, Высоцкий в начале сентября вернулся в Москву, где ему предложили главную роль в фильме «Еще раз про любовь». Но судьба не дала ему этого шанса, и вместо Владимира Высоцкого партнером Татьяны Дорониной в фильме стал Александр Лазарев.
    На середину этого года выпал и один из первых опытов Владимира Высоцкого в жанре прозы. В соавторстве с Д. М. Калиновской и при участии С. С. Говорухина им был написан сценарий фильма «Помните, война случилась в 41-м». Этот опыт вселил в Высоцкого уверенность в собственные силы, и он решил всерьез заняться написанием прозаических произведений.
    В тот год неплохо складывалась и театральная судьба Высоцкого. Вышел «Пугачев» по С. Есенину, про роль Высоцкого в котором В. Смехов написал: «Главное в этом спектакле (едва ли не самом мощном по всем элементам) — это роль Хлопуши. Нет ни у кого на эту тему ничего, кроме пересказов и легенд. А у меня право увидеть все тринадцать ролей Высоцкого и, поставив высокие оценки за высоцких героев, наивысшим баллом наградить Хлопушу — идеальное воплощение по всем законам и «психологического», и «карнавального» театров. А ведь роль Хлопуши у Высоцкого в этом спектакле была совсем небольшая — всего около сорока стихотворных строк. И, несмотря на это, он сумел сделать ее чуть ли не главной ролью в спектакле». Премьера спектакля состоялась 23 ноября, почти через два месяца после открытия нового театрального сезона. Это была вторая премьера Театра на Таганке в этом году. Первая же состоялась 16 мая, за два месяца до закрытия сезона. Спектакль назывался «Послушайте!», и Высоцкий в нем играл роль В. Маяковского.
    И вновь — В. Смехов: «В театре моей памяти Владимир Высоцкий не просто отлично читал Маяковского, играл от имени Маяковского — он, как и его товарищи, продлевал жизнь образа, по необходимости бороться сегодня с таким же, кто отравлял поэтам жизнь вчера. Жизнь и сцена сливались — это явление еще нуждается в серьезной оценке. Володя играл храброго, иногда грубоватого, очень жестокого и спортивно готового к атаке поэта-интеллигента… Премьера «Послушайте!» совпала с началом его личных событий. И сердечных, и авторских, и сходных с борьбой его персонажа».
    То, что В. Смехов назвал личными событиями в жизни Высоцкого, началось в июле 1967 года, когда он встретил французскую киноактрису де Полякофф Марину-Катрин, или больше известную как Марина Влади. И встреча эта в скором времени предопределит уход Владимира Высоцкого от второй жены, на руках у которой останутся двое его детей. Но фактический уход Высоцкого из семьи произошел, по всей видимости, гораздо раньше того дня, когда судьба свела его с Мариной Влади, и строки 67-го года, написанные рукой поэта, наглядно об этом говорят:
Холодно, метет кругом, я мерзну, и мне
Холодно и с женщиной в постели…
Встречу ли знакомых я — морозно мне,
Потому, что все обледенели

    Жалуясь в одной из тогдашних бесед своему другу В. Золотухину на свою неустроенную семейную жизнь, Высоцкий говорил: «Детей своих я не вижу. Да и не любят они меня. Полчаса в неделю я на них смотрю, одного в угол поставлю, другому по затылку двину. А они орут… Разве это воспитание?
    Да и с женой не лучше. Шесть лет живем, а у меня ни обедов нормальных, ни чистого белья, ни стираных носков…»
    Надо сказать откровенно, что В. Высоцкий и сам никогда не являл собой образец примерного мужа. О его любовных похождениях на стороне, к примеру, знали многие, в том числе и Л. Абрамова. Не случайно в августе 1966 года, когда В. Высоцкий снимался в «Вертикали», в одном из своих писем Л. Абрамова не смогла скрыть своей ревности по отношению к Л. Лужиной, снимавшейся в том же фильме (В. Высоцкий посвятил ей песню «Она была в Париже»). На самом деле, по словам той же Л. Лужиной, у В. Высоцкого в те дни был бурный роман не с ней, а с актрисой Татьяной Иваненко.
    В 1967 году у В. Высоцкого случился очередной роман с молодой студенткой Школы-студии при МХАТ, к которой он лазил на третий этаж общежития по карнизам и по трубам, минуя таким образом бдительную вахтершу на входе.
    Однако роман со студенткой был всего лишь прелюдией к событиям, которые буквально перевернули всю личную жизнь 29-летнего Владимира Высоцкого. В том году судьба свела его с французской киноактрисой Мариной Влади. Об этой встрече лучше всего расскажут сами участники и свидетели тех событий.
Не догнал бы кто-нибудь,
Не почуял запах, —
Отдохнуть бы, продыхнуть
Со звездою в лапах.

    Марина Влади: «Шестьдесят седьмой год. Я приехала в Москву на фестиваль, и меня пригласили посмотреть репетицию «Пугачева», пообещав, что я увижу одного из самых удивительных исполнителей — Владимира Высоцкого. Как и весь зал, я потрясена силой, отчаянием, необыкновенным голосом актера. Он играет так, что остальные действующие лица постепенно растворяются в тени. Все, кто был в зале, аплодируют стоя.
    На выходе один из моих друзей приглашает меня поужинать с актерами, исполнявшими главные роли в спектакле. Мы встречаемся в ресторане ВТО — шумном, но симпатичном… Наш приход вызывает оживленное любопытство присутствующих. В СССР я пользуюсь совершенно неожиданной для меня известностью. Все мне рады, несут мне цветы, коньяк, фрукты, меня целуют и обнимают… Я жду того замечательного артиста, мне хочется его поздравить, но говорят, что у него чудной характер и поэтому он может и совсем не прийти. Я расстроена, но у моих собеседников столько вопросов…
    Краешком глаза я замечаю, что к нам направляется невысокий плохо одетый молодой человек. Я мельком смотрю на него, и только светло-серые глаза на миг привлекают мое внимание. Он подходит, молча берет мою руку и долго не выпускает, потом целует ее, садится напротив и уже больше не сводит с меня глаз. Его молчание не стесняет меня, мы смотрим друг на друга, как будто всегда были знакомы… Ты не ешь, не пьешь — ты смотришь на меня.
    — Наконец-то я встретил вас…
    Эти первые произнесенные тобой слова смущают меня, я отвечаю тебе дежурными комплиментами по поводу спектакля, но видно, что ты меня не слушаешь. Ты говоришь, что хотел бы уйти отсюда и петь для меня. Мы решаем провести остаток вечера у Макса Леона, корреспондента «Юманите». Он живет недалеко от центра. В машине мы продолжаем молча смотреть друг на друга… Я вижу твои глаза — сияющие и нежные, коротко остриженный затылок, двухдневную щетину, ввалившиеся от усталости щеки. Ты некрасив, у тебя ничем не примечательная внешность, но взгляд у тебя необыкновенный.
    Как только мы приезжаем к Максу, ты берешь гитару. Меня поражает твой голос, твоя сила, твой крик. И еще то, что ты сидишь у моих ног и поешь для меня одной… И тут же, безо всякого перехода, говоришь, что давно любишь меня.
    Как и любой актрисе, мне приходилось слышать подобные неуместные признания. Но твоими словами я по-настоящему взволнована. Я соглашаюсь встретиться с тобой на следующий день вечером в баре гостиницы «Москва», в которой живут участники кинофестиваля».
    Это воспоминание живой участницы тех событий. Но таких живых свидетелей той встречи было еще несколько человек, и каждый из них вспоминает о ней по-своему. Фотожурналист Игорь Гневашев вспоминает: «Узнав, что в Москву приехала Марина Влади, я решил делать о ней фотофильм — чуть ли не каждый день жизни. Нас познакомили, и я ходил за нею всюду, и я видел, как они впервые встретились, — и он влюбился в нее в коридоре, мгновенно, с ходу, я видел это по его лицу совершенно ясно… По-моему, это Ия Саввина повела Марину после репетиции «Пугачева» за кулисы, в гримерку. Мы шли по коридору, и вдруг навстречу — он, с сопровождающими, естественно, лицами. Увидел «колдунью», чуть опешил и, маскируя смущение, форсированным, дурашливо театральным голосом: «О, кого мы видим!..». Она остановилась: «Вы мне так понравились… А я о вас слышала во Франции… Говорят, вы здесь страшно популярны».
    Потом всей кучей сидели в его гримерке, пили сухое вино, и он, конечно, взял в руки гитару».
    О событиях следующего дня нам вновь поведает Марина Влади:
    «В баре полно народу, меня окружили со всех сторон, но как только ты появляешься, я бросаю своих знакомых, и мы идем танцевать. На каблуках я гораздо выше тебя, ты встаешь на цыпочки и шепчешь мне на ухо безумные слова. Я смеюсь, а потом уже серьезно говорю, что ты — необыкновенный человек и с тобой интересно общаться, но я приехала всего на несколько дней, у меня сложная жизнь, трое детей, работа, требующая полной отдачи, и Москва далеко от Парижа… Ты отвечаешь, что у тебя у самого — семья и дети, работа и слава, но все это не помешает мне стать твоей женой. Ошарашенная таким нахальством, я соглашаюсь увидеться с тобой завтра».
    И вновь вслед за словами Марины Влади воспоминания еще одного свидетеля тех событий — Аркадия Свидерского, близкого друга Владимира Высоцкого:
    «Основное знакомство Высоцкого и Влади произошло в пресс-баре кинофестиваля. Это был последний банкет, присутствовали все наши звезды, все делегации…
    Когда заиграла музыка, Сергей Аполлинарьевич Герасимов пригласил Влади на танец. Я пошел с его женой Тамарой Федоровной Макаровой, и в это время появился Володя. Он взял Марину, и они начали танцевать, и он ее уже не отпускал… А Лева Кочарян, я и все наши ребята, которые там были, мы их взяли в кольцо, потому что все прорывались к Марине танцевать. Но Володя до самого конца никому этого не позволил. Мне запомнилась его фраза, которую он тогда нам сказал: «Я буду не Высоцкий, если я на ней не женюсь».
    Трудно поверить в то, что привыкшая к многочисленным знакам внимания со стороны мужчин, куда более эффектных, чем Владимир Высоцкий, французская знаменитость примет всерьез ухаживания русского актера. Вполне вероятно, что тогда ее просто занимало это откровенное признание в любви, это почти по-детски наивное ухаживание. По воспоминаниям того же Игоря Гневашева, Влади упрашивала своих московских знакомых: «Ребята, вы его уведите подальше от гостиницы, а то он возвращается и это… ломится в номер».
    Надо отметить, что встреча с В. Высоцким летом 1967 года для Марины Влади была лишь забавным эпизодом и не предвещала (во всяком случае, для нее) в дальнейшем ничего серьезного. Более того, в те дни у Марины Влади было более сильное увлечение, чем русский актер из Москвы. В 1966 году, снимаясь в Румынии во франко-румынском фильме «Мона, безымянная звезда» (режиссер Анри Кольни), М. Влади познакомилась и серьезно увлеклась молодым румынским актером Кристоей Аврамом. В 1968 году К. Аврам приехал к М. Влади в Париж, имея, по всей видимости, намерения жениться на М. Влади. Но молодому актеру не повезло. Он сильно не понравился матери Марины и ее сестрам Одиль Версуа, Элен Валье и Тане Поляковой, которые посчитали его пустым и никчемным красавцем. Отношения с К. Аврамом были разорваны, а у Марины в результате этого случилась депрессия.
    Но отдаленный от Парижа тысячами километров В. Высоцкий обо всем этом даже не догадывался. Впрочем, так же не догадывалась о новом увлечении своего мужа и Л. Абрамова, мать двоих его детей. Много поздней она признается: «Боялась ли я, что Володя ходит к женщинам? Нет, абсолютно. У меня и тени этой мысли не было. Боялась ли я, что он может уйти навсегда? Я этого начинала бояться, когда он возвращался. Вот тогда я боялась, что он сейчас скажет — «все». А так — нет, страха не было».
    В том июле Высоцкий ничего не сказал своей жене о своем новом увлечении. Это и понятно: Влади была в Москве проездом, через несколько дней она должна была покинуть страну, и никто из них точно не знал, увидятся ли они еще когда-нибудь после этого. Не догадывалась ни о чем и сама Л. Абрамова: «И вот еще помню его приход, еще до нашего с Володей развода, в июле 67-го. А. Стругацкий жил с семьей на даче, мы его давно не видели. И гостей не ждали: у меня болели зубы, и физиономию слегка перекосило. Я была не дома, а у Лены, они с матерью, моей теткой, жили на улице Вавилова в первом этаже громадного кирпичного дома с лифтерами и пышным садом у окон. Аркадий позвонил именно туда, сообщил, что он в Москве, что скоро будет, потому что надо отметить событие: общий наш друг Юра Манин получил какую-то премию, или орден, или звание, уж не помню, но что-то очень хорошее и заслуженное. Зуб мой прошел, и физиономия распрямилась и просияла. Мы с Леной принялись за работу: застучали ножи, загремели сковородки. Форма одежды — парадная. Позвонили Володе в театр, там «Пугачев», спектакль недлинный, приходи к Лене, будет А. Стругацкий, Играй погениальней, шибко не задерживайся. Ну подумаешь — фестивальные гости на спектакле. Ну поговоришь, они поохают — и к нам. Стругацкий пришел с черным портфелем гигантского размера, величественный, сдержанно-возбужденный…
    А Володя пришел поздно. Уже брезжил рассвет. Чтобы не тревожить лифтершу, он впрыгнул в окно, не коснувшись подоконника — в одной руке гитара, в другой — букет белых пионов. Он пел в пресс-баре фестиваля — в Москве шел международный кинофестиваль…»
    Продолжая официально оставаться мужем матери своих детей, Высоцкий между тем тайно пишет письмо Марине Влади в Париж, а затем и звонит ей. Эти настойчивые звонки исходили из квартиры давней знакомой В. Высоцкого киноактрисы Л. Пырьевой, которая уехала в Ленинград, на премьеру в Доме кино фильма «Братья Карамазовы».
    «В квартире моей я оставила Володю Высоцкого и Игоря Кохановского, не боясь никаких нежелательных последствий, а даже радуясь тому, что в квартире кто-то поживет в мое отсутствие. Когда я вернулась — очень скоро! — в Москву, я не поняла, в чей же дом я попала, — такой вид имело мое жилище. Володя отчаянно извинялся, показывал стихи, которые мне посвятил, пока я была в краткой отлучке, но я молчала и только руками отмахивалась. Потом он ушел, и я принялась за уборку. Выбросила массу бутылок из-под шампанского, кучи окурков, подмела, помыла пепельницы. Увидела и стихи, посвященные мне и лежащие возле телефона. Но я так была на Володю сердита, что изорвала листки в мелкие клочья. Увы, сделанного не воротишь. Через много лет я как-то приводила в порядок свои бумаги, складывала в разные ящики документы: по темам. И вдруг, разбирая содержимое шкатулки, увидела стихи, посвященные… нет, не мне, а Марине Влади…
    Да, — пока я была в Ленинграде, а Володя у меня на квартире — он не только «забавлялся» шампанским. И не только писал стихи. Счета, которые я вынуждена была оплатить за его телефонные разговоры с Парижем, достигли сотни рублей. Сейчас это смотрится небольшой суммой, но в те времена это было очень существенно, можно было купить, например, две пары лучших импортных туфель…»
    В том году страна отмечала 50-летие Великого Октября, и официальные власти стремились придать этому событию особый ритуальный характер. 7 ноября на Красной площади должны были состояться грандиозный парад и демонстрация в честь славного юбилея. Многие театральные коллективы готовили к этой дате премьеры спектаклей, посвященных событиям 17-го года. В афишах театров значились имена Н. Погодина, В. Серафимовича, И. Штока. Театр на Таганке в тот год выпустил «Послушайте!» и «Пугачева», и это был весь его скромный вклад в празднование столь знаменательной даты.
    Между тем в ноябрьские дни 67-го спектакль театра «Современник» «Обыкновенная история» стал лауреатом Государственной премии. Как и было заведено в таких случаях, артисты театра в ресторане гостиницы «Пекин» устроили банкет. На нем гуляли: О. Ефремов, Г. Волчек, О. Табаков, М. Козаков, В. Розов, прибыла на тот банкет и министр культуры СССР Екатерина Фурцева. Участник банкета М. Козаков вспоминал: «Николай Сличенко ставит на поднос рюмку водки: «Чарочка моя серебряная, на золотое блюдце поставленная… Кому чару пить, кому здраву быть? Чару пить… Екатерине свет Алексеевне!» И с этими словами подносит чару — да, да, Екатерине Алексеевне Фурцевой. Выпила министр до дна, не поморщилась. Аплодисменты! Поздравила театр с праздником — и опять до дна. Аплодисменты, разумеется, пуще. А она и в третий так же точно — совсем как у Грибоедова, только там фамусовский дядя «нарочно» на пол падал, угодничая перед государыней Екатериной, а тут уж сама Екатерина, ну, пусть не государыня, но государственное лицо, пила, пила и тоже упала, вот разве что не нарочно, а натурально.
    Плохо ей, бедняге, сделалось. А если бы на грозном верху узнали, что она мало того что в «Пекин» заявилась, но еще и «перебрала» и что потом ее под белы рученьки проводили в машину артисты, которые сами-то на ногах не держались… в общем, думаю, нагорело бы ей…»
    В дни юбилейных торжеств и после них пил и опохмелялся вместе со страной и Владимир Высоцкий. Но конец ноября для него стал поистине триумфальным. 28 ноября он вновь побывал в Куйбышеве, но, в отличие от майских выступлений, теперь его концерты прошли в многотысячном Дворце спорта. Бывший с ним рядом Павел Леонидов вспоминал: «На перроне куйбышевского вокзала, несмотря на гнусную погоду, — столпотворение. Оказалось, что выйти из вагона нельзя. Нельзя, и все. Толпилась не только молодежь, толпились люди всех возрастов и, что удивительно, — масса пожилых женщин. Уж они-то почему? После я понял, что это матери погибших на войне не мужей, а сыновей, молодых мальчиков, помахавших мамам на прощанье, думавших, что едут немножко пострелять. Извините меня, пожалуйста, за банальные слова, но без них нельзя, я такой неподдельной, всенародной любви, как тогда в Куйбышеве, больше никогда не видел…
    Концерт мы начали с опозданием на двадцать минут… Толпа требовала включения наружной трансляции Володиного концерта. Дежурный по обкому сдуру запретил, и в одну минуту среди мороза были разбиты все окна. Позвонили «первому» за город, трансляцию включили, между первым и вторым концертами окна заколотили фанерой».
    Окрыленный таким триумфальным успехом, Владимир Высоцкий возвратился в Москву и 29 ноября с блеском отыграл премьеру «Пугачева».
    Год этот был отмечен рядом знаменательных событий. В марте пределы страны неожиданно покинула дочь И. Сталина Светлана Аллилуева, что было явным проколом со стороны всесильного КГБ. В результате этого инцидента шеф КГБ Владимир Семичастный был снят со своего поста, и на его место пришел 53-летний Юрий Андропов. Но вступление в должность нового шефа КГБ совпало с двумя громкими скандалами, происшедшими летом того года и имевшими шумный, порой искусственный, резонанс далеко за пределами СССР. В центре скандалов оказались бывший кремлевский правитель Никита Хрущев и член худсовета Театра на Таганке поэт Андрей Вознесенский. Первый скандал разразился из-за того, что во Франции был показан небольшой фильм о частной жизни пенсионера Хрущева. Это незапланированное проникновение в святая святых номенклатурной жизни, к тому же в жизнь опальной для властей персоны, для кремлевских руководителей было фактом возмутительным. На даче Хрущева была тут же заменена вся охрана, а сам он, после крутого разговора на Старой площади с Андреем Кириленко, получил первое серьезное предупреждение.
    Второй скандал произошел в июне, после того как 16 числа Андрей Вознесенский получил официальный отказ от Союза писателей СССР на поездку в США для выступления 21 июня в Нью-Йорке на Фестивале искусств. На запросы из США по поводу отсутствия на фестивале советского гостя Союз писателей ответил, Что Вознесенский заболел. Ответом на эту ложь со стороны уязвленного и физически здорового поэта явилось его письмо в Союз писателей, которое тут же стало гулять по Москве самиздатом. Письмо оперативно перепечатали западные издания, такие, как «Монд» и «Нью-Йорк таймс». Переполненный возмущением Ален Гинсберг даже ходил во главе демонстрации к миссии ООН в Нью-Йорке с плакатом: «Выпустите поэта на вечер». В связи с этим инцидентом Вознесенский был вызван на заседание Союза писателей и дружно подвергнут остракизму.
    6 сентября, то есть через два с половиной месяца после начала скандала, «Литературная газета» напечатала материал одновременно против письма Вознесенского в «Правду» и его стихотворения «Стыд». В статье писалось: «…буржуазная пропаганда использовала Вознесенского для очередных антисоветских выпадов. А. Вознесенский имел полную возможность ответить на выпады буржуазной пропаганды. Он этого не сделал… ЦРУ обожает вас».
    Статья была «единодушно одобрена» советским народом в трудовых коллективах, на стройках и боевых кораблях. Эпоха всеобщего «одобрямса» успешно продолжалась и при новом генсеке. Впечатления от всего происходящего в тот год выплеснулись у Владимира Высоцкого на бумагу:
Подымайте руки,
В урны суйте
Бюллетени, даже не читав, —
Помереть от скуки!
Голосуйте,
Только, чур, меня не приплюсуйте:
Я не разделяю ваш устав!

1968 год

    Начало этого года было для Владимира Высоцкого малоприятным, хотя винить во всем происшедшем он обязан был в первую очередь только себя самого.
    А. Меньшиков, работавший в то время в Театре на Таганке, вспоминает: «У Высоцкого произошел очередной срыв, как он сам говорил — «ушел в вираж». Это было сразу после его тридцатилетия… Я помню этот день — 25 января 1968 года — день рождения Высоцкого отмечали в театре, было много народа. Мы тоже забегали туда и даже выпили за его здоровье. Но 28 января он пришел на «Павшие и живые» не в форме (в спектакле он играл Чаплина и Гитлера). Я остался посмотреть спектакль и вдруг вижу, что Высоцкий какой-то не такой… Он вышел в костюме Чаплина, но шел не чаплинской походкой. Начал говорить текст, говорил его правильно… Но потом стал повторяться. Три раза он бормотал одно и то же. Зрители недоумевали, но слушали внимательно, мало ли что… В третий раз Володя текст недоговорил… Смехов махнул рукой: «Музыка!» И стал напяливать на Высоцкого гитлеровский плащ. Прямо на сцене ему рисовали челку и усики, и начинался текст на немецком языке, который Володя придумал сам… Но тут он снова начал говорить что-то не то… До этого я никогда не видел Высоцкого в таком состоянии, но тут догадался. Побежал за кулисы. Высоцкий уже исчез. Помню, что плакала Зина Славина… Золотухин так переживал, что на сцене не допел до конца свою песню… В общем, для всех это было шоком! Я уже довольно давно работаю актером и знаю, что когда на сцене выпивший актер, то за кулисами это воспринимается подчас как цирк. Все почему-то веселятся, комментируют. А здесь все были в отчаянии.
    Две или три недели Володя в театре не появлялся. В «Галилея» ввели Борю Хмельницкого… Кто-то возмущался, кто-то пожимал плечами. Володя, когда вернулся, счел это предательством».
    «Развязав» свою роковую привычку, Высоцкий в те дни запил «по-черному», и в конце концов встал вопрос о его новой госпитализации. Этого он больше всего боялся, так как его предыдущие изоляции от общества принесли ему мало хороших впечатлений от больничных порядков. И все же лечь в больницу его заставили, и на спектакли его вновь возили из больничных покоев.
    Душевное состояние Высоцкого в те дни — не самое лучшее. В один сложный клубок сплелись и разлад с женой, и напряжение в работе, и чувство неопределенности в отношениях с Мариной Влади. Все это, видимо, и толкало Высоцкого к самому доступному и привычному средству снятия напряжения — стакану.
    Не случайно именно в те дни Высоцким была завершена повесть с весьма показательным названием «Дельфины и психи», главная тема которой — проблема существования и самочувствия человека в окружающем мире.
    Тем временем Юрий Любимов делает ряд замен в тех спектаклях, где играл Высоцкий, и даже собирается отнять у него главную роль в «Галилее», предложив ее Николаю Губенко. Кажется, логичнее со стороны Высоцкого было бы покаяться перед режиссером и товарищами, но он совершает обратное: улетает с концертами в столь любимый им Куйбышев. 22 марта приказом по театру Владимира Высоцкого уволили с работы по статье 47 КЗоТ РСФСР. Вернувшись в конце марта в Москву и узнав об увольнении, Высоцкий вновь пускается в загул. Ехать «вызволять» его отправился его двоюродный брат Павел Леонидов:
    «Он лежит на диване в доме, что наискосок от Киевского вокзала. В этой квартире не так давно умер Пырьев (режиссер Иван Пырьев скончался 7 февраля 1968 года). У молодой его вдовы Лионеллы Пырьевой-Скирды, когда она открывала мне дверь, — пустое зазывное лицо.
    Вова лежит с открытыми глазами, с безумными глазами, с остановившимися глазами. Он неподвижен. Дом набит пустой посудой. Лионелла Скирда стоит у него в ногах и монотонно говорит: «Володя, завтра съемка». Я ее тихо ненавижу. Володя пробыл у нее весь запой, а сейчас его надо везти в больницу в Люблино».
    Лионелла Пырьева (Скирда) была давней знакомой В. Высоцкого. Они познакомились еще в 1957 году, когда Л. Скирда училась в ГИТИСе и жила в студенческом общежитии на Трифоновке, а В. Высоцкий жил напротив этого общежития на Первой Мещанской, возле Рижского вокзала. Вместе их свела общая студенческая компания, завсегдатаями которой были и В. Высоцкий, и Л. Скирда.
    В 1968 году Л. Пырьева снималась вместе с В. Высоцким в фильме «Опасные гастроли», а летом того же года в фильме «Хозяин тайги», в котором ей вновь досталась роль героини, в которую герой В. Высоцкого был влюблен.
    Под влиянием домашних Высоцкий в начале апреля ложится на амбулаторное лечение к профессору Рябоконю. Не последнюю роль в этом решении Высоцкого сыграла и его боязнь окончательно потерять работу в театре. Ведь как бы ни убеждал себя Высоцкий, что он имеет достаточно громкое имя как автор и исполнитель собственных песен, он прекрасно понимал, что именно работа в театре дисциплинирует его, помогает не уйти в постоянный и окончательный загул.
    После недельного лечения у Рябоконя Высоцкий пришел с повинной к Любимову. После этой аудиенции он был возвращен в труппу театра, правда, на договорной основе и с массой унизительных для него оговорок. Душа свободолюбивого поэта клокочет от негодования, но он идет на этот договор, лишь бы остаться в театре. Чувство самосохранения тогда взяло у Высоцкого верх над его больными инстинктами. Не у всех это получалось.
    Судьба ровесника Владимира Высоцкого, выдающегося советского футболиста из московского «Торпедо», прозванного «принцем мирового футбола», Валерия Воронина может служить наглядным тому примером.
    Рано познав пьянящий вкус славы, Воронин все чаще и чаще стал позволять себе вольности со спиртным. Гостеприимный ресторан ВТО, где собиралась гулящая богема столицы, стал его родным домом. С молодой мировой знаменитостью стремились познакомиться и войти в круг его друзей многие отпрыски весьма влиятельных в стране лиц, включая и дочь Леонида Брежнева — Галину. Воронину все это льстило и все сильнее кружило голову. Так продолжалось до рокового мая 1968 года. Именно тогда Воронин, находясь в нетрезвом состоянии за рулем собственной «Волги», попал в автокатастрофу близ Коломны. Состояние пострадавшего Воронина было критическим, во время операции он дважды впадал в состояние клинической смерти. Но врачи все же спасли жизнь 29-летней знаменитости. Правда, о продолжении карьеры футболиста теперь можно было забыть навсегда. А для человека, который единственным смыслом жизни считал для себя футбол, это было равносильно гибели. И Воронин навсегда «потерял себя». Его загулы стали постоянными, многие бывшие друзья попросту отвернулись от него. Но судьба отмерила ему еще долгих 16 лет жизни, в которых было все: и взлеты, и падения. Но ощущение своей близкой и трагической кончины Воронин всегда предчувствовал. Не зря он часто повторял своим друзьям: «Я, как Володя Высоцкий, умру рано, не намного его переживу».
    9 мая 1984 года в 8.15 утра Валерия Воронина нашли с разбитым черепом рядом с Варшавскими банями у проезжей части автодороги. Врачи предприняли все возможное, чтобы спасти его, но на этот раз смерть оказалась порасторопней: 21 мая Воронин скончался. Он пережил Владимира Высоцкого на три года и девять месяцев.
    После очередного загула Высоцкого Юрий Любимов простил его по причине того, что понимал, какой артист живет в этом человеке. К этому чувству добавлялась и просто человеческая симпатия, которую Любимов питал к Высоцкому, несмотря на всю непохожесть этих людей. Зная гордый и самолюбивый характер Высоцкого, Любимов часто подначивал его, ни на минуту не позволял расслабиться. Принимая на работу в театр актера Виталия Шаповалова, Любимов сразу ввел его на роль Маяковского в спектакле «Послушайте!», то есть на роль, которую исполнял Высоцкий. И Валерий Золотухин написал об этом в своем дневнике: «…пришел другой, совсем вроде бы зеленый парень из Щукинского, а работает с листа прекрасно, просто «быка за рога», умно, смешно, смело, убедительно. И сразу завоевал шефа, труппу, и теперь пойдет играть роль за ролью, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло».
    И все же поставить последнюю точку в артистической карьере Владимира Высоцкого Юрий Любимов не решился, а может быть, и не хотел. Ведь и Олега Даля, который почти с мистической точностью повторял путь Владимира Высоцкого в жизни и в театре, не поднялась рука Олега Ефремова выгнать из «Современника» на улицу за те же художества, что творил на Таганке Высоцкий. Потрясая кулаками, Ефремов клялся уволить Даля с работы, запирал его трудовую книжку к себе в сейф, но затем остывал и прощал Даля до очередного срыва.
    И все-таки через полтора года судьба разведет их в разные стороны: Ефремов уйдет режиссерствовать во МХАТ, а Даль уедет в Ленинград, где несколько лет проработает в Театре Ленинского комсомола.
    Высоцкий свои очередные встречи с персоналом московских больниц в тот год запечатлел на бумаге:
Я лежу в изоляторе —
Здесь кругом резонаторы, —
Если что-то случается —
Тут же врач появляется…
У них лапы косматые,
У них рожи усатые,
И бутылки початые,
Но от нас их попрятали

    Утром 27 марта 1968 года в дождливом московском поднебесье погиб первый космонавт Земли Юрий Гагарин. Вместе с ним в испытательном самолете погиб летчик Серегин. Официальная версия гласила, что авария произошла из-за неисправности самолета. Но в народе упорно ходили слухи, что Гагарин погиб по пьянке. Сегодня уже трудно определить первоисточник возникновения этого слуха, но держался он довольно долго и, может быть, специально распространялся теми, кто хотел оставить в тайне истинную причину этой трагедии. Через четыре года после гибели Ю. Гагарина Владимир Высоцкий посвятил ему стихотворение:
Я первый смерил жизнь обратным счетом.
Я буду беспристрастен и правдив:
Сначала кожа выстрелила потом
И задымилась, поры разрядив.
Я затаился и затих и замер,
Мне показалось, я вернулся вдруг
В бездушье безвоздушных барокамер
И в замкнутые петли центрифуг…

    Той весной в судьбе Театра на Таганке и ее главного режиссера наступили такие испытания, по сравнению с которыми конфликт с актером Высоцким казался мелкой неурядицей. В. Смехов вспоминает: «На Таганке запретили пьесу «Живой» по Борису Можаеву. Последовало обращение в Политбюро, пересмотр запрета и снова запрет. Была подписана бумага об увольнении Любимова и уже подыскивали ему замену. Но все режиссеры идти на его место отказались. Любимова за клеветнический спектакль исключили из партии. Правда, недели через две после «заступничества» Л. И. Брежнева вновь восстановили. Объявили выговор членам бюро комсомола театра, строгий выговор Н. Губенко как секретарю бюро. Во главе кампании травли были министр культуры Е. Фурцева и 1-й секретарь МГК В. Гришин».
    Сам автор крамольной пьесы «Живой» Борис Можаев вспоминал о тех днях так: «В 1967 году «Новый мир» напечатал мою повесть «Живой», Любимов решил ее поставить. Будучи на приеме у Е. Фурцевой, он выбил у нее разрешение на это и приступил к репетициям. Но затем закрутились события в Чехословакии, и спектакль запретили, а Любимова исключили из партии и сняли с работы. Недели через две его вновь приняли в партию. Но жить спектаклю было не суждено — нажимал Гришин, первый секретарь МГК.
    Вдруг в театре звонок: едет министр! Вошла Екатерина Алексеевна Фурцева, меховая доха у нее с плеча свисает, свита из 34 человек. Из зала выставили всех, чтобы и мышь не проскользнула.
    Едва закончился первый акт, Фурцева крикнула: — Автора! Ко мне! Послушайте, дорогой мой, — говорила она, — с этой условностью надо кончать… — Да что здесь условного? — Все, все, все, все! Нагородил черт знает что. Режиссера — сюда! Режиссер, как посмели поставить такую антисоветчину? Куда смотрела дирекция? — Дирекция — «за». — А партком? — И партком — «за». — Так. Весь театр надо разогнать. В этом театре есть Советская власть? — Есть, ответил я, только настоящая. А ту, что вы имеете в виду, мы высмеиваем».
    Спектакль так и не увидел свет в то время. А Владимир Высоцкий в июне 70-го, отвечая в анкете на вопрос: «Ваш любимый спектакль?», назвал именно «Живого». Тяжелая атмосфера, которая складывалась вокруг театра в те дни, подвигла Высоцкого на создание песни, которую он назвал «Еще не вечер». Названием послужило любимое выражение Юрия Любимого, которое он в тяжелые времена часто повторял своим питомцам. В период тех событий, что обрушились на театр весной 68-го, эта песня стала своеобразным гимном актеров Таганки, с которым они впоследствии преодолели не одну лихую годину:
Четыре года рыскал в море наш корсар,
В боях и штормах не поблекло наше знамя,
Мы научились штопать паруса
И затыкать пробоины телами
Но нет, им не пустить его на дно,
Поможет океан, взвалив на плечи,
Ведь океан-то с нами заодно,
И прав был капитан «Еще не вечер!»

    В это время в далеком Новосибирске состоялся фестиваль авторской песни, который прошел в Академгородке и собрал аудиторию почти со всей необъятной страны. На фестивале выступил и Александр Галич, успех которого у зрителей был ошеломляющим. После исполнения им своей песни «Памяти Пастернака» весь зал, в котором было две с половиной тысячи человек, встал со своих мест и целое мгновение стоял молча, после чего разразился громоподобными аплодисментами. Реакция зрителей на песню, которая была не чем иным, как вызовом официальным властям, буквально взбесила последних. Начались открытые гонения на всех, кто занимался авторской песней, естественно, и на Высоцкого.
    18 апреля 1968 года в газете «Вечерний Новосибирск» появилась статья Николая Мейсака «Песня — это оружие». В ней Н. Мейсак писал: «Мне, солдату Великой Отечественной, хочется особенно резко сказать о песне Александра Галича «Ошибка». Мне стыдно за людей, аплодировавших «барду» за эту песню. Ведь это издевательство и над памятью погибших! «Где-то под Нарвой» мертвые солдаты слышат трубу и голос: «А ну, подымайтесь, такие-сякие, такие-сякие!» Здесь подло все: и вот это обращение к мертвым такие-сякие (это, конечно же, приказ командира!), и вот эти строки:
Где полегла в сорок третьем пехота
Без толку, зазря,
Там по пороше гуляет охота,
Трубят егеря

    Какой стратег нашелся через двадцать пять лет! Легко быть стратегом на сцене, зная, что в тебя никто не запустит даже единственным тухлым яйцом (у нас не принят такой метод оценки выступления некоторых ораторов и артистов). Галич клевещет на мертвых, а молодые люди в великолепном Доме ученых аплодируют… Галичу солдат не жаль, Галичу надо посеять в молодых душах сомнение: «Они погибли зря, ими командовали бездарные офицеры и генералы…»
    Той весной знакомый Владимира Высоцкого по выступлениям в Куйбышеве Г. Внуков встретил поэта возле Театра на Таганке.
    «Я вновь предложил ему приехать к нам в Самару с концертами.
    — А ну вас и вашу Самару на хрен! — вдруг взорвался он. — Тут вообще со свету сживают, никуда не пускают, сплошные неприятности, без конца звонят то с одной, то с другой площади. Вон опять только звонили, мозги пудрят.
    — Откуда звонили?
    — В Москве рядом три вокзала и четыре площади: Дзержинского, Новая площадь, Старая площадь и Ногина. Понял теперь? Тебе хорошо, тебе не звонят с Лубянки, тебя не таскают на ковер. А тут не успеваешь отбрехаться.
    Я понял, что Лубянка — это КГБ, а Старая площадь — ЦК КПСС.
    Раньше Высоцкий всегда был такой корректный, вежливый, спокойный, а тут какая-то метаморфоза — резок, возбужден, рассеян. Смотрит на меня и не видит, смотрит куда-то поверх головы, думает совершенно о другом, хотя разговор вроде бы поддерживает…
    — И вообще никогда не буду петь чужих песен. Хватит того, что подделываются под меня, поют блатные песни, а мне все приписывают. Надоело! На все отвечать должен Высоцкий и Высоцкий. Все хрипят, как ты, а я должен отвечать… Сейчас пожалуюсь Никите Сергеевичу. Звонят и звонят — все валят на меня. Так что, пока некогда, поехал к Хрущеву права качать…»
    К тому времени Н. С. Хрущев был уже почти четыре года пенсионером союзного значения и вряд ли мог чем-то реальным помочь Владимиру Высоцкому. Разве что своим сочувствием. Ведь и у самого Н. Хрущева дела в то время шли не самым лучшим образом. В апреле этого года его вызвали в ЦК КПСС, где его встретили секретари ЦК А. Кириленко, А. Пельше и П. Демичев. Они потребовали от Хрущева немедленного прекращения работы над собственными мемуарами, а то, что уже было написано, приказали сдать в ЦК КПСС. Но Хрущев не был бы Хрущевым, если бы спустил этим людям, которые всего несколько лет назад бегали у него на побегушках. Произошел крупный скандал, после которого Хрущев ушел, хлопнув дверью.
    Так что в тот день, когда Высоцкий по приглашению внучки Н. С. Хрущева Юлии приехал к нему, на даче бывшего Первого секретаря ЦК КПСС встретились двое гонимых официальными властями человека. В недремлющем КГБ наверняка зафиксировали факт этого визита, что для Владимира Высоцкого не могло пройти бесследно.
    9 июня в газете «Советская Россия» появилась статья «Во имя чего поет Высоцкий?» за двумя подписями: Г. Мушта и А. Бондарюк. Авторы статьи делятся своими впечатлениями о песнях Владимира Высоцкого: «Мы очень внимательно прослушали, например, многочисленные записи таких песен московского артиста В. Высоцкого в авторском исполнении, старались быть беспристрастными. Скажем прямо: те песни, которые он поет с эстрады, у нас сомнения не вызывают и не о них мы хотим говорить. Есть у этого актера песни другие, которые он исполняет только для «избранных». В них под видом искусства преподносятся обывательщина, пошлость, безнравственность. Высоцкий поет от имени и во имя алкоголиков, штрафников, преступников, людей порочных и неполноценных. Это распоясавшиеся хулиганы, похваляющиеся своей безнаказанностью («Ну, ничего, я им создам уют, живо он квартиру обменяет»)…
    Во имя чего поет Высоцкий? Он сам отвечает на этот вопрос: «ради справедливости, и только». Но на поверку оказывается, что эта справедливость — клевета на нашу действительность. У него, например, не находится добрых слов о миллионах советских людей, отдавших свои жизни за Родину… Высоцкому приятна такая слава, которая «грустной собакой плетется за ним». И в погоне за этой сомнительной славой он не останавливается перед издевкой над советскими людьми, их патриотической гордостью…
    Все это совсем не так наивно, как может показаться на первый взгляд: ржавчина не вдруг поражает металл, а исподволь, незаметно. И человек не вдруг начинает воспринимать и высказывать чужие взгляды…»
    Появление этого письма летом 1968 года было, конечно же, неслучайным. К этому времени то «новое» руководство, что пришло к власти в 64-м, уже окончательно определилось в своем курсе. Ответом этому курсу стала активизация диссидентского движения в стране, которое буквально в спину подталкивала революционная ситуация не только в Чехословакии, но и во всей Европе. В июне 68-го А. Д. Сахаров направил руководству СССР свою статью «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», a Л. Чуковская еще в феврале того же года отправила в «Известия» статью «Не казнь, но мысль, но слово», приуроченную к 15-й годовщине со дня смерти И. Сталина, в которой писала: «Память о прошлом — надежный ключ к настоящему. Перечеркнуть счет, дать прошедшему зарасти бурьяном путаницы, недомолвок, недомыслей? Никогда!»
    В апреле 1968 года в Москве вышел первый номер самиздатовского бюллетеня «Хроника текущих событий».
    Имея перед глазами пример революционной Чехословакии, советское руководство не могло позволить себе расслабиться в такой ответственный момент. Не для того весной прошлого года к руководству КГБ пришел и решительный Ю. Андропов. В январе 1968 года в Москве прошел судебный процесс над четырьмя советскими правозащитниками: Ю. Галансковым, А. Гинзбургом, А. Добровольским, В. Дашковой. В феврале «Комсомольская правда» поместила на своих страницах письма «многочисленных читателей», решительно осуждающих «предателей Родины». Весной начали давить на Таганку, трепали нервы Хрущеву. 26 мая из рядов КПСС исключили писателя и публициста Юрия Карякина, вменив ему в вину его выступление в ЦДЛ на вечере памяти Андрея Платонова и назвав это выступление «идейно неверным» (через несколько дней, правда, исключение заменили строгим выговором). Этой же весной литературной общественностью был «единодушно» осужден писатель Василий Аксенов, опубликовавший в мартовском номере журнала «Юность» свою повесть «Затоваренная бочкотара», которая была охарактеризована как «грубое искажение советской действительности». Видимо, не желая оказаться в точно такой же ситуации, весной 68-го писатель Аркадий Беленков с супругой, выехав в Югославию по приглашению Союза писателей СФРЮ, стали невозвращенцами.
    Поэтому в столь напряженной обстановке, когда «противостояние между силами империализма и коммунизма» обострилось и дошло до своей критической точки, появление статьи против Владимира Высоцкого было вполне закономерным. Ведь шла война за умы и души советских людей, и Высоцкий, по воле официальных властей, был отнесен в разряд чуть ли не идеологических диверсантов. Вспомним строки из статьи: «…и человек не вдруг начинает воспринимать и высказывать чужие взгляды».
    Статья в «Советской России» была не чем иным, как политическим доносом на «неблагонадежного» Высоцкого и, если бы на дворе стоял не 68-й, а, к примеру, 37-й год, судьба его давно была бы решена по приговору «тройки». Так в свое время произошло с поэтом Борисом Корниловым, на которого был состряпан подобный донос. Написал его в мае 37-го председатель правления издательства «Советский писатель» Н. Лесючевский в той самой манере, в которой, как под копирку, была написана и статья в «Советской России» в июне 68-го. Н. Лесючевский, к примеру, писал: «Ознакомившись с данными мне для анализа стихами В. Корнилова, могу сказать о них следующее.
    В этих стихах много враждебных нам, издевательских над советской жизнью, клеветнических и т. п. мотивов. Политический смысл их Корнилов обычно не выражает в прямой, ясной форме. Он стремится затушевать эти мотивы, протащить их под маской «чисто лирического» стихотворения, под маской воспевания природы и т. д.».
    Б. Корнилова арестовали и в том же 37-м расстреляли. Владимира Высоцкого, в отличие от Б. Корнилова и тысячи подобных ему поэтов, расстрелянных в 30—40-е годы, не тронули физически, но всех собак спустить не преминули. Обласканный властями композитор Евгений Долматовский в том же 68-м, выступая на художественном совете по поводу выхода в свет новой пластинки Высоцкого, заявил: «Любовь к Высоцкому — неприятие Советской власти. Нельзя заблуждаться: в его руках не гитара, а нечто страшное. И его мини-пластинка — бомба, подложенная под нас с вами.
    И если мы не станем минерами, через двадцать лет наши песни окажутся на помойке. И не только песни».
    В дни, когда появилась статья в «Советской России», Владимир Высоцкий заканчивал курс лечения в больнице. Душевное состояние его в те дни было далеко не благополучное: жена начала всерьез подозревать его в измене, в народе кто-то усиленно раздувал сплетни о его самоубийстве. Может быть, специально подталкивали к этому?
    А. Н. Чердынин рассказывает: «Володя жил тогда с Ниной Максимовной на улице Телевидения в экспериментальной пятиэтажке, у них там было что-то вроде кондиционера… Однажды звонит Нина Максимовна и просит, чтобы я посидел с Володей. Приезжаю к ним… Вдруг звонок. Открываю — два человека. Один у двери, второй — ниже, на лестнице.
    — Здесь живет Высоцкий?
    — А в чем дело, ребята?
    — Мы сами с Дальнего Востока, нас ребята делегировали… Просили узнать, как дела у Высоцкого. А то у нас ходят слухи, что его посадили… (Это было время статьи «О чем поет Высоцкий», и по стране ходили эти нехорошие слухи…)
    — Да нет, ребята… Я вам точно говорю, что все в порядке…
    Они не верят… А у Володи на столе лежала кипа свежих фотографий…
    — Ну ладно, подождите… Вот смотрите — это снимали неделю назад… А это возьмите себе.
    — Ну хорошо. А вот это передайте Высоцкому.
    И подают довольно большой пакет.
    Володя проснулся, мы развернули пакет — там оказалась семга…»
    К тому времени статья в «Советской России» была самой большой публикацией в официальной прессе о творчестве Владимира Высоцкого. И вдруг — именно она выходит в свет с голословными обвинениями против поэта. Было от чего прийти в отчаяние…
    Позднее Высоцкий вспоминал: «У меня были довольно сложные моменты с песнями, когда в общем официально они не звучали еще ни в театре, ни в кино, — были некоторые критические статьи в непозволительном тоне несколько лет тому назад. «О чем поет Высоцкий?» называлась такая статья, которая меня повергла в большое уныние, потому что там много несправедливого. Обвинения мне строились даже не на моих песнях: предъявлялись претензии, а песни в пример приводились не мои. Но статья была написана в таком тоне, что в общем это был какой-то момент отчаяния. Там много строилось обвинений, я даже сейчас не помню точно — это было очень давно. Самое главное, что тон был непозволительный — неуважительный такой… Там говорилось, что в общем это совершенно никому не нужно, что это только мешает и вредит. Я всегда придерживался другой точки зрения и думаю, что в этом смысле был прав, потому что теперь это все-таки по-другому: я теперь имею возможность и работать в кино, и петь, и иметь большие аудитории. Но тогда это был момент очень-очень печальный…»
    Сказано это было весной 1979 года, через одиннадцать лет после статьи в «Советской России». А тогда, в 68-м, сердце Высоцкого переполняло отчаяние. Как и в марте, после увольнения из театра, в голову ему приходят мысли о самоубийстве. В те дни рождается знаменитая его песня «Кто кончил жизнь трагически — тот истинный поэт». В письме к другу детства И. Кохановскому Высоцкий пишет: «Дорогой ты мой, самый наипервейший, разъединственнейший друг… Все думаю о тебе, не идешь ты у меня из головы… И не к кому пойти. Все просят, умоляют, телефон возненавидел. И все из-за… гитары. А памятуя твой стих, где
К таким со своими песнями
Прошу тебя — не ходи…

    Я и не хожу… Паскудная это жизнь! Ничего не успеваешь, писать стал хуже и некогда, и неохота, и не умею, наверное… Друзей нет в Москве. Ладно! Вот что! Ты давай там завязывай со своими делами и приезжай — вдвоем разберемся.
    Я всю эту слезливую тираду написал, чтобы тебя разжалобить, чтобы ты скорее приезжал. Вот приедешь, займемся твоим трудоустройством, и я развяжу надолго. С тобой. Ведь я действительно по тебе скучаю и часто думаю: был бы ты, все было бы хорошо…»
Наступило время неудач,
Следы и души заносит вьюга,
Все из рук вон плохо — плачь не плачь, —
Нет друга, нет друга.

(1968)
    Насколько для Владимира Высоцкого тот момент был действительно отчаянным, говорит его письмо в ЦК КПСС, датированное 24 июня, в котором он буквально отрекается от своих ранних песен: «…даже мои почитатели осудили эти песни. Ну что же, мне остается только радоваться, ибо я этих песен никогда не пел с эстрады и не пою даже друзьям уже несколько лет».
    В те дни решалась кинематографическая судьба Высоцкого: его участие в съемках фильма В. Назарова «Хозяин тайги» после статьи в «Советской России» стояло под вопросом. Член художественного совета «Мосфильма» Шабанов 23 июня на заседании совета заявил: «Высоцкий — это морально опустившийся человек, разложившийся до самого дна». Но, к счастью для Владимира Высоцкого, другие члены совета думали иначе. Он был утвержден на роль в этом фильме и в июле вылетел в Сибирь в район Дивногорска. Его партнер по фильму В. Золотухин вспоминает: «1968 год. Лето. Съемки фильма «Хозяин тайги». Сибирь. Красноярский край, Майский район, село Выезжий Лог… Мы жили на постое у хозяйки Анны Филипповны в пустом, брошенном доме ее сына…
    В наши окна глядели люди — жители Сибири. Постарше поодаль стояли, покуривая или поплевывая семечки, помоложе лежали в бурьяне, может, даже не дыша: они видели живого Высоцкого… А я спал, мне надоело гонять их, а занавески сделать было не из чего…
    А ребятишки постарше (а с ними и взрослые, самим-то вроде неловко), когда видели, что мы днем дома, приходили и просили меня как сторожа «показать» им живого Высоцкого вблизи. И я показывал. Вызывал Владимира, шутил: дескать, «выйди, сынку, покажись своему народу».
    В целом же съемки в этом фильме принесли как Высоцкому, так и Золотухину мало приятных впечатлений. Режиссер В. Назаров в процессе съемок ушел от первоначального варианта сценария и самовольно кроил его, не считаясь с мнением актеров, исполнявших главные роли. В конце концов все это привело к тому, что Высоцкий разругался с режиссером прямо на съемочной площадке и долго после этого таил злость на него. В. Назаров в ответ на это стал попросту игнорировать Высоцкого и в дни, когда тот снимался, не приходил на съемочную площадку. Высоцкого это злило еще больше, и он в сердцах бросал Золотухину: «Пропало лето! Пропал отпуск и настроение!»
    Но если участие в кинопроцессе приносило мало приятного Владимиру Высоцкому, то этого нельзя сказать о его поэтическом вдохновении, так как в Выезжем Логе в его поэтическом творчестве наступила настоящая «болдинская осень». Там в конце июля — начале августа из-под его пера появятся две самые знаменитые его песни: «Охота на волков» и «Банька по-белому».
    Позднее Е. Евтушенко, прослушав «Охоту на волков», отобьет с Севера телеграмму Высоцкому в Москву: «Слушали твою песню двадцать раз подряд. Становлюсь перед тобой на колени».
    Именно с «Охоты на волков» и начался тот Владимир Высоцкий, который вскоре ворвется в 70-е как яростный обличитель лжи и фарисейства, царивших тогда в обществе. Именно «Охота на волков» явилась первым серьезным шагом Высоцкого, превратившим его из певца дворов и подворотен в автора остросоциальных песен и стихов.
    Как и август 1966 года, когда В. Высоцкий снимался в «Вертикали» и «Коротких встречах», лето 1968 года стало для В. Высоцкого «трезвым летом». Свидетельница тех дней Л. Пырьева вспоминает: «Сибирь, природа, деревня, далеко от Москвы. Да, вот то, что это было далеко от Москвы, так далеко от цивилизации, от глаз людских, могло размагнитить многих, казалось бы, тут мог быть и отдых для души, отвлеченной от «суеты городов»… Размагниченность — значит, ничего не стоило и запить тем, кто этому подвержен. Многие так и «отдыхали». Но не Володя. Он был тогда в каком-то ожесточении против пьянства. Он совсем не пил, даже когда хотелось согреться от холода, вечером, в дождь. Он стремился навсегда покончить с этим. И просто с возмущением ко всякой принимаемой кем-то рюмке водки относился, чем вызывал мое, в частности, глубокое восхищение, потому что я знала, сколько силы воли для этого надо было ему проявлять. И — что было уж совсем забавно — он свирепел и налетал как ураган на тех, кто принимал «ее, проклятую»!..
    В то время он называл пьющих «эти алкоголики», убеждал очень всерьез, произносил ну просто пламенные речи против алкоголизма. И прямо как врач-профессионал находил убедительные аргументы против возлияний. И так было в продолжение всего съемочного периода в нашем Выезжем Логе».
    В те июньские дни, когда над головой Владимира Высоцкого сгустились тучи, в далеком Париже Марина Влади переживала совсем иные чувства: она вступила в ряды Французской коммунистической партии. Через год Высоцкий ответит на это событие шутливыми строчками:
Начал целоваться с беспартийной,
А теперь целуюсь с вожаком!!!

    Сам Владимир Высоцкий вряд ли когда был бы принят в ряды КПСС по очень многим причинам. Хотя, откровенно говоря, ярлыка антисоветчика, приклеенного к нему официальными властями, он явно не заслуживал. Всем своим тогдашним творчеством он ясно доказывал, каким истинным и горячим патриотом своей Родины он является.
    В момент введения советских войск в Чехословакию Высоцкий находился далеко от столицы: в сибирской тайге на съемках фильма. Но даже если бы он оказался в тот момент в Москве, это совсем не значило, что он, подобно тому же Е. Евтушенко, отбил бы телеграмму протеста советскому руководству или публично поддержал бы семерых смельчаков, вышедших с плакатами на Красную площадь и протестовавших против ввода войск. Высоцкий и до этого никогда не выступал ПРОТИВ существующего в стране режима, он, как и большинство «шестидесятников», обвиняя в преступлениях конкретные личности (Сталина, Берию и т. д.), не считал сам существующий режим преступным. Он был правоверным советским гражданином, воспитанным к тому же в строгой военной семье, где отец был кадровым военным, а мать работала в одном из учреждений в системе МВД. О своем тогдашнем мировоззрении сам Высоцкий в конце жизни напишет:
И я не отличался от невежд,
А если отличался — очень мало, —
Занозы не оставил Будапешт,
А Прага сердце мне не разорвала.

(1979)
    Написанная же в июле — августе «Охота на волков» была в первую очередь связана с личными переживаниями Высоцкого, с той травлей, что развернулась тогда против него в прессе, но случайно совпавшее с рождением этой песни осложнение ситуации в Чехословакии расширило значение этой песни, придало ей даже политический оттенок. То же самое произошло и с песней «Банька по-белому», которая была написана одновременно с «Охотой». Высоцкий ненавидел Сталина, осуждал его преступления, но никогда не связывал эти преступления с тем режимом, что существовал в стране с октября 17-го. Отсюда и отношение Высоцкого к В. Ленину, которого он в июньской анкете 1970 года назовет одним из великих людей в истории. Вторым после Ленина человеком, достойным подражания, Высоцкий назвал Д. Гарибальди, тоже революционера-радикала, приверженца 1-го Интернационала, эдакого итальянского коммуниста XIX века.
    Между тем, пока Владимир Высоцкий находился в Сибири, в Москву прилетела Марина Влади.
    «Я приеду в Москву, но увидимся мы не сразу. Мне сказали, что ты снимаешься далеко в Сибири и вернешься только через два месяца…
    В один из вечеров ты появляешься на пороге, и воцаряется полная тишина. Ты подходишь к моей маме, представляешься и вдруг, на глазах у всех, сжимаешь меня в объятиях. Я тоже не могу скрыть волнения. Мама шепчет мне: «Какой милый молодой человек, и у него красивое имя». Когда мы остаемся одни, ты говоришь, что не жил все это время, что эти месяцы показались тебе бесконечно долгими…»
    Высоцкий уже не скрывает своих чувств к Влади и совершенно не боится огласки этого. По всей видимости, он все для себя уже решил.
Я больше не избавлюсь от покоя:
Ведь все, что было на душе на год вперед,
Не ведая, она взяла с собою —
Сначала в порт, а после в самолет.
В душе моей — пустынная пустыня, —
Ну что стоите над пустой моей душой!
Обрывки песен там и паутина, —
А остальное все она взяла с собой.

(1968)
    Марина Влади вспоминает: «В один из осенних вечеров я прошу друзей оставить нас одних в доме. Это может показаться бесцеремонным, но в Москве, где люди не могут пойти в гостиницу — туда пускают только иностранцев и жителей других городов, — никого не удивит подобная просьба. Хозяйка дома исчезает к соседке. Друзья молча обнимают нас и уходят.
    Закрыв за ними дверь, я оборачиваюсь и смотрю на тебя. В луче света, идущем из кухни, мне хорошо видно твое лицо. Ты дрожишь, ты шепчешь слова, которых я не могу разобрать, я протягиваю к тебе руки и слышу обрывки фраз: «На всю жизнь… уже так давно… моя жена!»
    Всей ночи нам не хватило, чтобы до конца понять глубину нашего чувства. Долгие месяцы заигрываний, лукавых взглядов и нежностей были как бы прелюдией к чему-то неизмеримо большому. Каждый нашел в другом недостающую половину. Мы тонем в бесконечном пространстве, где нет ничего, кроме любви. Наши дыхания стихают на мгновение, чтобы слиться затем воедино в долгой жалобе вырвавшейся на волю любви».
    Так вспоминает об этом Марина Влади. Л. Абрамова обошлась без высоких слов, и это понятно:
    «Давно это было — осенью 1968-го. Недели две или чуть больше прошло с того дня, когда с грехом пополам, собрав силы и вещи, я наконец ушла от Володи. Поступок был нужный и умный, и я это понимала. Но в голове стоял туман: ноги-то ушли, а душа там осталась…
    Кроме всего прочего — еще и куда уходить? Как сказать родителям? Как сказать знакомым? Это же был ужас… Я не просто должна была им сказать, что буду жить одна, без мужа. Его уже все любили, он уже был Высоцким… Я должна была у всех его отнять. Но если бы я знала раньше все, я бы ушла раньше…»
    Некоторое время Высоцкий и Влади мыкались по разным углам, пока наконец не перебрались к матери Высоцкого Нине Максимовне, в ее двухкомнатную квартирку в Новых Черемушках.
    В конце сентября вновь серьезно осложнились отношения Высоцкого и Любимова в театре. Высоцкий отказался от работы в спектакле «Тартюф», и это еще больше задело самолюбие главного режиссера. «Высоцкий для меня как актер пропал, — заявил тогда во всеуслышание Любимов. — Я люблю его за песни, но как актер он уже кончился. К тому же он пьет, а потворство ему с моей стороны в этом вопросе разлагает остальных артистов».
    Конфликт зашел настолько далеко, что Любимов перестал замечать Высоцкого и здороваться с ним. Вдобавок ко всем этим напастям в начале ноября, накануне показа «Галилея», Высоцкий во время одного из концертов сорвал голос. Директор театра Николай Дупак вынужден был вывести за сцену Высоцкого и униженно просить извинения у зрителей за срыв спектакля. И хотя вместо «Галилея» театр показал премьеру «Тартюфа», скандал был налицо, и виновником этого скандала вновь был Владимир Высоцкий. Разъяренный Любимов пригрозил Высоцкому новым увольнением и угрозой приложить все свои силы и связи в кинематографической среде для того, чтобы и в кино Высоцкого больше не брали. «Высоцкий зажрался! — гремел голос Любимова в стенах театра. — Денег у него — куры не клюют… Самые знаменитые люди за честь почитают позвать его к себе в гости, пленки с его записями иметь… Но от чего он обалдел? Подумаешь, сочинил пяток хороших песен… Солженицын ходит трезвый, спокойный, человек действительно испытывает трудности и, однако, несмотря ни на что, работает… А Высоцкий пьет и когда-нибудь дождется, что его затопчут под забор, пройдут мимо и забудут этот его пяток хороших песен». С 8 ноября Высоцкого отстранили от всех спектаклей, а 15 ноября все та же «Советская Россия» публикует на своих страницах статью известного советского музыкального мэтра В. Соловьева-Седого «Модно — не значит современно», в которой тот писал: «К сожалению, сегодня приходится говорить о Высоцком как об авторе грязных и пошлых песенок, воспевающих уголовщину и аполитичность. Советский народ посвящает свой труд и помыслы высокой цели — строительству коммунистического общества. Миллионы людей отдали жизнь, отстаивая в боях наши светлые идеалы. Но что Высоцкому и другим бардам до этих идеалов. Они лопочут о другом…»
    Надо сказать, что «борец за светлые коммунистические идеалы», создатель незабываемых «Подмосковных вечеров», дважды лауреат Сталинской премии, народный артист СССР В. Соловьев-Седой сам долгие годы страдал тяжким недугом — алкоголизмом. О его многочисленных загулах в артистической среде и тогда ходили фантастические легенды, одну из которых рассказал композитор Александр Колкер: «Татьяна Давыдовна, жена композитора, всю жизнь провела в суровой борьбе с алкоголем. Сама терпеть не могла спиртного, и не только потому, что муж его обожал, но и сугубо, я бы сказал, по происхождению — родилась в семье киевских интеллигентов, пианистка, прямая, строгая, рыжая. На даче Татьяна Давыдовна была уверена в себе и спокойна — нигде и ста граммов не сыщешь, все стерильно. Однако какая-то чертовщина происходила. Вася писал утром, а притомившись, говорил жене — пойду в сад, яблоньки окучивать. Любовь, мир и гармония. Ну прямо рай. Через полчаса Вася приползал «на бровях»… Оказывается, когда на даче играли свадьбу его дочери, этот веселый и остроумный, а главное, дальновидный мужик под каждую яблоню зарыл по нескольку бутылок отборного коньяка. Талант везде талант!»
    Надо отметить, что в те последние дни 68-го года доставалось не только Высоцкому. К примеру, «защитники светлых коммунистических идеалов» на выборах в Академию наук СССР по отделению литературы провалили кандидатуру А. Т. Твардовского, а Ленинградский обком провел даже тенденциозную проверку идеологической работы в коллективе Пушкинского Дома, который имел смелость выдвинуть кандидатуру А. Т. Твардовского в АН СССР. Так что в те дни желание залить все горести водкой и не видеть всего этого бесовства возникало не только у Владимира Высоцкого.
    Марина Влади вспоминает: «Однажды вечером я жду тебя. Ужин остывает на кухонном столе. Я смотрела скучную программу по телевизору и уснула. Среди ночи я просыпаюсь. Мигает пустой экран телевизора. Тебя нет. Телефон настойчиво звонит, я беру трубку и впервые слышу незнакомый голос, который временами заглушают стоны и крики: «Он здесь, приезжайте, его надо забрать, приезжайте быстрее!» Я с трудом разбираю адрес, я не все поняла, мне страшно, я хватаю такси, бегом поднимаюсь по едва освещенной лестнице, где пахнет кошками. На последнем этаже дверь открыта, какая-то женщина ведет меня в комнату. Я вижу тебя. Ты лежишь на провалившемся диване и жалко морщишься. Пол уставлен бутылками и усеян окурками. На столе — газета вместо скатерти. На ней ели соленую рыбу.
    Несколько человек валяются по углам, я их не знаю. Ты пытаешься подняться, ты протягиваешь ко мне руки, я дрожу с головы до ног, я беру тебя в охапку и тащу домой.
    Это мое первое столкновение с тем, другим миром, впервые в жизни я увидела, как засасывает людей омут мертвой пьянки».
    В дни, когда Марина Влади была далеко от Москвы, в Париже, из «омута мертвой пьянки» Высоцкого вызволял Павел Леонидов.
    «Ночью вызывает меня Володина мать, я мчался, грузил Володю в мою машину и вез его в Люблино, он-то мешок ватный, во дворе клиники припускается бегать по снегу: как-то в лунную ночь в легкой рубашке бегал час, а я и трое санитаров его ловили. В машине ехал полутрупом, утром мне звонила Антонина Ивановна Воздвиженская, чудная женщина, главврач той больницы, прежде главврач известной больнички на улице Радио, где откачивали многих знаменитых советских алкоголиков, где и мне довелось полежать перед самым ее закрытием — она располагалась возле хозяйства покойного академика Королева, оттого и перевели ее в Люблино. Звонила Антонина Ивановна и говорила, что Володя требует: «Домой!»…
    Помню, я приехал навестить Володю в Люблино, а у него белая горячка. Я с доктором Воздвиженской вошел в палату, а Володя старательно вбивал в стены «бесконечные гвозди».
    В отличие от П. Леонидова, который одно время сам лечился от этого тяжелого недуга, для Марины Влади российский алкоголизм — явление страшное и диковинное одновременно. В тех краях, где жила и воспитывалась она, эта проблема тоже существовала, но не в таких масштабах и проявлениях, как в России. Теперь же, став женой Владимира Высоцкого, она вынуждена вкусить все «прелести» этого явления, испить чашу жены алкоголика до дна.
    «В Советском Союзе терпимость к пьяницам всеобщая, — пишет Марина Влади. — Поскольку каждый может в один прекрасный день свалиться на улице в бессознательном состоянии в замерзшую грязь, пьяному все помогают.
    Его прислоняют к стене в теплом подъезде, не замечают его отсутствие в бюро или на заводе, ему дают мелочь на пиво — «поправить здоровье». Иногда его приносят домой, как мешок. Это своеобразное братство по пьянке».
    Суть явления схвачена и описана Мариной Влади весьма точно и верно. «Братство по пьянке» в те годы было столь широким и необъятным, что схватывало, как щупальца спрута, всех граждан нашей страны начиная от Генерального секретаря ЦК КПСС и кончая колхозным сторожем в каком-нибудь богом забытом колхозе с многообещающим названием «Путь Ильича». Это «братство по пьянке» поощрялось и насаждалось самой высшей властью, превратившись чуть ли не в государственную политику.
    28 декабря 1968 года Леонид Брежнев посетил Минск, где торжественно отмечалось 50-летие Советской Белоруссии. По этому поводу во Дворце спорта было проведено торжественное заседание ЦК КПБ, Верховного Совета и Совета Министров БССР. Столы на этом заседании буквально ломились от водки, вина и коньяка. Брежнев в тот день пил мало, но, прощаясь с участниками застолья, сетовал: «Я бы еще с вами посидел, но не могу, дела. А вы, товарищи, пейте, пейте! И смотрите за соседом, чтобы выпивал рюмку до дна. А то вот товарищ Машеров наливает, а не пьет! Куда это годится, это никуда не годится!»
    Для большинства присутствующих подобные слова генсека не были каким-то откровением. Все прекрасно знали, какие попойки закатывал Брежнев во время своих визитов в различных городах страны. Со многих из них его почти насильно уводили совершенно пьяным, как говаривали в народе, «в дупелину». И только после первого инсульта и первого инфаркта в середине 70-х окружение Брежнева стало оберегать его от чрезмерных возлияний.
    Зато уж ближнее и дальнее окружение Брежнева «закладывало за воротник» регулярно и всегда с превеликим удовольствием, так как водка лилась им в рот задарма, оплаченная из бездонных государственных закромов. Как пел Высоцкий: «А что не пить, когда уют и не накладно». Причем многих ответственных алкоголиков из советского Политбюро порой обгоняли в этом соревновании их товарищи из братских коммунистических партий. И пальму первенства в этом держал 1-й секретарь ЦК Монгольской компартии и премьер-министр Монголии 52-летний Юмжагийн Цеденбал. Его лечащий врач И. Клемашев по этому поводу вспоминал: «Цеденбал постоянно употреблял алкоголь, а периодически даже по две недели и более не выходил из спальни, охранники подавали водку, он напивался и спал. Во время его визитов в Союз моя главная задача заключалась в том, чтобы он мог стоять на ногах в аэропорту в Москве в момент встречи, но это почти никогда не удавалось». (В 1968 году Цеденбал посетил Союз трижды, причем в ноябре — декабре пробыл в Москве три недели. В горизонтальном состоянии.)
    В Москве он любил останавливаться отдыхать на одной из сталинских дач недалеко от города Ступино — в огромном здании, великолепно отделанном финской цветной березой… Есть Цеденбал не начинал до тех пор, пока ему не наливали водку. Было опасение за его жизнь вследствие перепоя, особенно в ночное время… Монгольская водка хранилась в комнате, где жили мы с охранником Лодонгавой. Не позднее 23 часов я навещал Цеденбала и, если наступало сильное опьянение, водку выливал в раковину и просил его идти спать… Но еще худшие события меня всегда ожидали в Улан-Баторе. Как известно, в связи с празднованием годовщины Октябрьской революции в посольствах социалистических стран проходили приемы. На такой прием надо было привести Цеденбала трезвым, чтобы он мог прочитать написанную для него речь. Для этого мы с Лодонгавой специально разными методами отвлекали Цеденбала, не оставляли его одного и вечером к назначенному часу подъезжали к посольству, где уже были остальные члены Политбюро и правительства Монголии, иностранные послы. После того как Цеденбал прочитывал свою речь, посол СССР с облегчением вздыхал. Обычно Цеденбалу в рюмку наливали чай под цвет коньяка, но он подходил к своему министру, обменивал свою рюмку на рюмку с настоящим коньяком и умудрялся упиваться так, что приходилось его уводить задолго до официального окончания приема».
    Случай феноменальный, но алкоголик Цеденбал был Маршалом МНР, Героем Труда и Героем Монголии и руководил партией и страной более 40 лет!
    Но вернемся из далекой Монголии в зимнюю Москву 1968 года. С начала декабря Высоцкий вновь ложится в больницу на лечение. Его состояние крайне неблагоприятное, врачи констатируют общее расстройство психики, перебойную работу сердца и обещают родным не отпускать его из клиники в течение ближайших двух месяцев. А ведь в те дни Высоцкому надо было быть в Одессе у режиссера Юнгвальд-Хилькевича на съемках фильма «Опасные гастроли».
    В больницу к больному приходит даже Юрий Любимов, обеспокоенный слухами о тяжелом состоянии Высоцкого. «Тебе надо сделать операцию и вшить химическую ампулу, — уговаривает он Высоцкого. — Врачи говорят, что если ты и дальше будешь вести себя подобным образом, то года через три наступит конец». «Я не больной и ампулу вшивать не буду!» — отказывается от предложения Любимова Высоцкий.
    14 декабря на общем собрании труппы Театра на Таганке артиста Владимира Высоцкого вновь простили и вернули в коллектив. Артист театра Анатолий Васильев позднее о подобных собраниях сказал: «Я был, наверное, единственным человеком, который с пеной у рта орал: «Уволить! Выгнать!»
    И скорее всего был прав. Потому что все эти выговоры — строгие, нестрогие — мало что давали. Если бы выгнали тогда — это могло подействовать. Ведь когда он «завязал», год-два бывали потрясающе плодотворными.
    Потом, когда Высоцкий стал лидером, солистом, а театр был гнездом, куда он только изредка залетал, это уже было невозможно. А тогда без театра Владимир просто не мыслил своей жизни. И если бы мы совершили эту жестокую акцию, то, может быть, продлили бы ему жизнь…»
    Выйдя из больницы в середине декабря, уже 28 декабря выступлением в кинотеатре «Арктика» Владимир Высоцкий возобновил свою концертную деятельность. Наравне со старыми песнями впервые для слушателей звучали новые: «Жираф», «Милицейский протокол», «Москва — Одесса», «Утренняя гимнастика». Уже два месяца на экранах союзных кинотеатров шел фильм Е. Карелова «Служили два товарища», одну из ролей в котором великолепно сыграл Владимир Высоцкий.
    Лично для меня именно с поручика Брусенцова началось осмысление трагедии белого движения. Я впервые увидел на экране не подлого и коварного, а порой и придурковатого «беляка», а человека, для которого потеря Родины — истинная трагедия, пережить которую он не в силах. Не сумев раствориться в двухмиллионной волне россиян, покидавших Россию, герой Высоцкого пускает в себя пулю.

1969 год

    В 1969 году Владимир Высоцкий получил первый сигнал свыше, когда впервые по-настоящему заглянул в глаза смерти, лежа в реанимационном отделении Института имени Склифосовского. Прошлогодний декабрьский прогноз врачей чуть было не подтвердился.
    Еще в феврале родственники Высоцкого, видимо, почуяв неладное, обманом заманили его в больницу. Высоцкий на такое отношение родных обиделся. Ему казалось, что он еще в декабре прошлого года сделал свой выбор, и сделал его серьезно. Действительность оказалась иной, чем выводы Высоцкого. Болезнь в который уже раз одолела его.
    В конце марта Высоцкий в отсутствие Марины Влади вновь сорвался «в пике». В результате 26 марта был отменен спектакль «Галилей». Кажется, теперь всем в театре стало окончательно понятно, что Высоцкий как актер для них потерян. На этот раз никто и не думал его защищать, и в тот день, 26 марта, когда на доске объявлений появился очередной приказ о его увольнении по все той же статье 47, никто из артистов не усомнился в его правильности. Театр отныне жил своей жизнью, и места для артиста Высоцкого в нем уже не осталось. Высоцкий и сам это прекрасно понимал и потому не сделал никаких попыток к покаянию и примирению. В начале апреля он вновь ложится в больницу.
И душа и голова, кажись, болит, —
Верьте мне, что я не притворяюсь
Двести тыщ — тому, кто меня вызволит!
Ну и я, конечно, постараюсь.
Дайте мне глоток другого воздуха!
Смею ли роптать? Наверно, смею…
Не глядите на меня, что губы сжал, —
Если слово вылетит, то злое,
Я б отсюда в тапочках в тайгу сбежал, —
Где-нибудь зароюсь и завою.

(1969)
    Врач Е. Садовникова, вспоминая те дни, рассказывает: «Мы познакомились с Володей в 1969 году при довольно грустных обстоятельствах. Я заведовала отделением в Институте скорой помощи им. Склифосовского и по своему профилю консультировала всех, кто попадал в реанимацию. Володя находился в очень тяжелом состоянии: у него был тромбоз мелких вен предплечий, шалило сердце. Он то приходил в себя, то сознание его вновь сужалось. Ему нельзя было двигаться, резко подниматься, а он нервничал, торопился поскорее выписаться из больницы.
    В то время мне был знаком только его голос — я услышала, как он поет, в 1966 году и была потрясена. Фотографий его тогда еще не было, и я, конечно, не знала, кто этот пациент, к которому меня подвели. По профессиональной привычке спросила, знают ли родные, что он здесь.
    — Мама знает… — услышала я в ответ.
    — А жена?
    — Жена в Париже.
    Я не поняла и решила, что это опять галлюцинации. Но тут меня буквально оттащил кто-то из сотрудников:
    — Это же Владимир Высоцкий!
    И тогда у меня в голове мгновенно пронеслось все, что я раньше мельком слышала: Высоцкий, Марина Влади, даже песня какая-то есть.
    Володя не сразу принял меня, был сдержан, холоден, удивлялся моему участию. Спрашивал у мамы: что это за дама, которая ежедневно приходит меня смотреть?
    Нина Максимовна, мать Володи, попросила меня поговорить с Мариной Влади. Я прекрасно помнила ее по «Колдунье» и была поражена, что такая знаменитая красивая актриса и обаятельная женщина выбрала Высоцкого. Для меня это явилось своего рода знамением.
    Она позвонила из Парижа рано утром, и я услышала чудесный мелодичный голос, великолепную русскую речь, а в голосе — страдание, боль, любовь, тревогу:
    — Елена Давыдовна, если нужно что-то из лекарств, я немедленно вышлю, а если вы считаете необходимым, я тут же вылетаю. Как Володя себя чувствует?»
    Между тем уединение в больничной палате, возможность всерьез задуматься о своей дальнейшей судьбе в конце концов заставляют Высоцкого позвонить Валерию Золотухину и просить его замолвить за него слово перед Юрием Любимовым. Очередное раскаяние терзает душу Высоцкого. 23 апреля, в день пятилетнего юбилея Театра на Таганке, Высоцкий присылает своим коллегам стихотворное посвящение:
В этот день мне так не повезло —
Я лежу в больнице как назло,
В этот день все отдыхают,
Пятилетие справляют
И спиртного никогда
В рот не брать торжественно решают…
В этот день — будь счастлив кто успел!
Ну а я бы в этот день вам спел…

    28 апреля, выйдя из больницы, Высоцкий наконец решается переступить порог родного театра: в тот день у него состоялся очередной серьезный разговор с Юрием Любимовым. Как ни удивительно, но Любимов настроен благожелательно по отношению к провинившемуся в очередной раз артисту, он хоть и считает его несчастным человеком, но понимает и видит, что тот искренне раскаивается в содеянном, а главное, любит театр и готов вновь в нем работать. Любимов обещает Высоцкому свою полную поддержку на том собрании труппы, где будет обсуждаться поведение артиста. 5 мая такое собрание состоялось. Выступивший на нем Любимов сказал: «Высоцкий — единственный из ведущих артистов, от которого я ни разу не услышал возражения на мои замечания. Он не всегда бывает в нужной форме, и, может быть, он и обидится где-то на меня, но никогда не покажет этого, на следующий день приходит и выполняет мои замечания. Я уважаю за это этого человека…»
    В светлый праздник 9 Мая Владимир Высоцкий официально вернулся в стены родной Таганки. В очередной раз. С этого дня душевное состояние Высоцкого постепенно приходит в равновесие. Он даже подумывает, с подачи практичной Марины Влади, о покупке дачи под Москвой для полноценного отдыха и творчества. Но такова уж была судьба этого человека, что в момент, когда казалось, что лихая напасть уже миновала его, фортуна вновь повернулась к нему спиной.
    С 7 по 12 июля в Москве проходил очередной Международный кинофестиваль. Из Парижа в Москву вновь вернулась Марина Влади, совместив приглашение на кинофестиваль, дубляж фильма С. Юткевича «Маленький сюжет для небольшого рассказа» (Влади играла в нем роль Лики Мизиновой) и свою туристическую поездку в единое целое.
    Но в один из фестивальных дней сопровождавшего Влади Высоцкого ретивый контролер не пустил в автобус с артистами. Никакие уговоры Влади не помогли, и Высоцкий, униженный и оскорбленный, остался один на пустынном тротуаре. Домой он вернулся поздно ночью совершенно пьяным.
    Вспоминая события того дня, Марина Влади пишет:
    «Через некоторое время, проходя мимо ванной, я слышу стоны. Ты нагнулся над раковиной, тебя рвет. Я холодею от ужаса: у тебя идет кровь горлом, забрызгивая все вокруг.
    Спазм успокаивается, но ты едва держишься на ногах, и я тащу тебя к дивану».
    Влади тут же вызывает врачей, но те, приехав и обследовав Высоцкого, наотрез отказываются увозить его с собой. «Слишком поздно, слишком большой риск, — им не нужен покойник в машине — это повредит плану».
    Но Влади проявляет непреклонную решимость и грозит врачам всеми небесными карами, включая и международный скандал. Осознав наконец, кто перед ними, врачи соглашаются.
    Высоцкого привозят в Институт скорой помощи им. Склифосовского и тут же направляют в операционную. Влади осталась в коридоре, ей целых шестнадцать часов предстоит прождать в коридоре в ожидании хоть каких-нибудь вестей.
    Наконец появляется врач Левон Оганезович Бадалян и успокаивает Влади: «Было очень трудно. Он потерял много крови. Если бы вы привезли его на несколько минут позже, он бы умер. Но теперь — все в порядке».
    Влади счастлива, что все обошлось, и теперь всю заботу о больном берет на себя. Два дня она приходит в больницу и пичкает Высоцкого мясными бульонами, полусырыми бифштексами, свежими овощами и фруктами.
    Как оказалось, в горле у Высоцкого прорвался сосуд, во время труднейшей операции у него наступила клиническая смерть, но благодаря профессионализму врачей жизнь артиста была спасена: Высоцкий выкарабкался из лап смерти. Слишком рано она за ним пришла — ему едва исполнился 31 год.
Твоею песнею гремя
под маскою,
врачи произвели реанимацию…
Вернулась снова жизнь в тебя
И ты, отудобев,
нам всем сказал: «Вы все — туда,
А я — оттудова…»

    Эти строки были написаны А. Вознесенским по горячим следам тех событий. Сам А. Вознесенский вспоминал: «В 69-м у Высоцкого вдруг пошла горлом кровь, и его вернули к жизни в реанимационной камере. Мы все тогда были молоды, и стихи свои я назвал «Оптимистический реквием, посвященный Владимиру Высоцкому». Помнится, газеты и журналы тогда отказывались их печатать: как об актере о нем еще можно было писать, а вот как о певце и авторе песен… Против его имени стояла стена запрета. Да и я сам был отнюдь не в фаворе, невозможно было пробить эту стену. Тем не менее стихи удалось напечатать в журнале «Дружба народов», который и тогда был смелее других. Все же пришлось изменить название на «Оптимистический реквием, посвященный Владимиру Семенову, шоферу и гитаристу». Вместо «Высоцкий воскресе» пришлось напечатать «Владимир воскресе». Стихи встретили кто с ненавистью, кто с радостью… Как Володя радовался этому стихотворению! Как ему была необходима душевная теплота».
    Вспоминая те же июльские дни 69-го, Алла Демидова рассказывала: «После первой клинической смерти я спросила Высоцкого, какие ощущения у него были, когда он возвращался к жизни. «Сначала темнота, потом ощущение коридора, я несусь в этом коридоре, вернее, меня несет к какому-то просвету, свет ближе, ближе, превращается в светлое пятно, потом боль во всем теле, я открываю глаза — надо мной склонившееся лицо Марины».
    После выписки из больницы «лечение» Высоцкого продолжается в Белоруссии, куда его и Марину Влади пригласил кинорежиссер Виктор Туров.
    Вернувшись в Москву, Высоцкий и Влади после долгих мытарств находят для себя комнату в двухкомнатной квартире милого старика с «Мосфильма» в районе станции метро «Аэропорт». Популярность его к этому времени выросла неимоверно, знакомства с ним ищут многие сильные мира сего. Б. А. Дидоров вспоминает: «В 1969 году — я тогда жил на проспекте Вернадского — Володя вдруг привез ко мне Галину Брежневу. Помню, что с ней был какой-то заместитель министра…»
    На какое-то время Высоцкий приходит в душевное и физическое равновесие, старается писать, но ему это плохо дается. В тот период из-под его пера появляется стихотворение «И не пишется, и не поется». И действительно, в тот год количество песен, написанных им, едва перевалило за два десятка (в 67-м их было 47, в 68-м — 56), а количество концертов и вовсе было минимальным — три концерта за весь год. Правда, Высоцкий тогда снялся в трех фильмах: «Опасные гастроли», «Белый взрыв» и «Эхо далеких снегов», причем в первом сыграл главную роль, и не кого-нибудь, а революционера под маской куплетиста.
    В этом же году должен был сниматься фильм по сценарию Валерия Дунского и Юлия Фрида (авторы сценария фильма «Служили два товарища») под названием «Красная площадь», в котором главную роль должен был исполнять Владимир Высоцкий. Но кандидатура его через худсовет так и не прошла.
    Летом этого же года режиссер Г. Полока (год назад снимавший Высоцкого в фильме «Интервенция», который благополучно положили на полку) решил вновь взять Высоцкого на главную роль в шпионском фильме «Один из нас». Высоцкий должен был воплотить на экране ни много ни мало бесстрашного советского разведчика. Но судьба опять распорядилась иначе. 2 октября на худсовете киностудии «Мосфильм» секретарь Союза кинематографистов Всеволод Санаев гневно заявил: «Только через мой труп в этом фильме будет играть Высоцкий! Надо будет, мы и до ЦК дойдем!» Но в ЦК идти не пришлось, так как и на худсовете сторонников Владимира Высоцкого не нашлось. К тому же свое веское слово сказал и КГБ, курировавший съемки фильма подобной тематики. Допустить, чтобы советского разведчика играл алкоголик, человек, бросивший семью и заведший амурную связь с иностранкой, КГБ, естественно, не мог. Восходящая «звезда» 5-го Идеологического управления, в скором времени его бессменный руководитель, Филипп Денисович Бобков так и заявил в те дни: «Я головы поотрываю руководителям Госкино, если они утвердят кандидатуру Высоцкого!»
    Удрученный таким поворотом событий, Высоцкий в начале ноября вновь взялся за стакан. В конце ноября он уже лежит в люблинской больнице у Воздвиженской. Три месяца назад, едва не отдав богу душу, он обещал держать себя в руках, надеялся сам и обнадеживал других. И вот — новый запой, страшнее предыдущего. И прав был, видимо, Павел Леонидов, сказав: «…когда после реанимации, буквально с того света вытащили его, а он снова за старое, ведь он из того рода самоубийц, которые идут к цели двумя параллельными прямыми, не пересекаясь: одна — делу, любви, искусству, друзьям, другая — смерти».
Не писать мне повестей, романов,
Не читать фантастику в углу,
Я лежу в палате наркоманов,
Чувствую — сам сяду на иглу.
В душу мне сомнения запали,
Голову вопросы мне сверлят, —
Я лежу в палате, где глотали,
Нюхали, кололи все подряд.

(1969)
    В том году, едва не стоившем ему жизни, Владимир Высоцкий начал свою роковую гонку со смертью. И много непонятного для постороннего глаза будет в этой гонке, в которой Высоцкий то уходил от смерти в немыслимом рывке, после которого казалось, что теперь уж она не скоро его догонит, то внезапно «сбрасывал обороты» и позволял подойти ей к себе так близко, что страшно становилось видевшим это от этой их близости. Едва разминулся в тот год со смертью и Леонид Брежнев, Генеральный секретарь ЦК КПСС. Случилось это на полгода раньше случая с Высоцким и при обстоятельствах, достойных того, чтобы перенести их на страницы любого детективного романа.
    22 января Москва чествовала вернувшихся на землю космонавтов А. Елисеева, В. Шаталова, В. Волынова и Е. Хрунова. Торжественный кортеж машин должен был въехать на Красную площадь. В это время переодетый в форму милиционера младший лейтенант Советской Армии Виктор Ильин вышел из оцепления возле Боровицких ворот Кремля, выхватил два пистолета системы Макарова и открыл прицельную стрельбу по лобовому стеклу «Чайки», следовавшей в официальной колонне второй. Ильин успел сделать шестнадцать выстрелов, разрядить две обоймы, прежде чем один из мотоциклистов эскорта сбил его с ног.
    В результате этого инцидента был смертельно ранен водитель «Чайки», легко ранены космонавты Береговой, Николаев и мотоциклист, сбивший Ильина. Генеральный секретарь ЦК КПСС 62-летний Леонид Брежнев, для кого, собственно, и предназначались эти выстрелы, абсолютно не пострадал, так как предусмотрительные чекисты, опекавшие его, направили его машину по маршруту через Спасские ворота.
    Кто бы мог подумать в октябре 64-го, избирая на пост Первого секретаря ЦК КПСС бесцветного Брежнева, что он впоследствии благополучно избежит всех расставленных для него ловушек и воцарится в Кремле и на Старой площади на целых 18 лет, всем существом своим подтверждая верность пословицы: «И пуля не берет, и штык не колет» применительно к своей персоне.
    Удачно избежав пули Ильина, Брежнев в декабре того же 69-го ловко избежит и «штыков» главного идеолога партии Михаила Суслова, который вознамерится спихнуть засидевшегося в кресле генсека Брежнева, дабы посадить на его место Александра Шелепина. Брежнев и в этом поединке окажется проворнее своих противников и, заручившись поддержкой военных, докажет всем сомневающимся на кремлевском Олимпе, что он пришел к власти всерьез и надолго.
    К декабрю 1969 года последние признаки хрущевской «оттепели» окончательно сходили на нет. В те дни, когда Владимир Высоцкий боролся со смертью, началась массированная атака на А. Т. Твардовского и руководимый им журнал «Новый мир». В № 30 июльского «Огонька» появилось письмо группы писателей (М. Алексеев, С. Викулов, С. Воронин, В. Закруткин, А. Иванов, С. Малышкин, А. Прокофьев, В. Проскурин, С. Смирнов, В. Чивилихин, Н. Шундик) под многозначительным названием «Против чего выступает «Новый мир»?». 31 июля газета «Социалистическая индустрия» опубликовала открытое письмо главному редактору «Нового мира» А. Т. Твардовскому за подписью токаря Подольского машиностроительного завода М. Захарова. Как писал об этой спланированной кампании Ю. Трифонов: «Такого рассчитанного и циничного хамства в нашей прессе давно не бывало: со времен, может быть, пресловутой «борьбы с космополитизмом». О чем же вещал № 30 того софроновского «Огонька»? «Мы полагаем, что не требуется подробно читателю говорить о характере тех идей, которые давно уже проповедует «Новый мир», особенно в отделе критики. Все это достаточно широко известно. Именно на страницах «Нового мира» печатал свои критические статьи А. Синявский, чередуя эти выступления с зарубежными публикациями антисоветских пасквилей. Именно в «Новом мире» появились кощунственные материалы, ставящие под сомнение героическое прошлое нашего народа и Советской Армии (не было ни выстрела «Авроры», ни «даты» рождения Красной Армии), глумящиеся над трудностями роста советского общества (повести В. Войновича «Два товарища», И. Грековой «На испытаниях», роман Н. Воронова «Юность в Железнодольске» и т. д.). Известно, что все эти очернительские сочинения встретили осуждение в нашей прессе. В критических статьях В. Лакшина, И. Виноградова, Ф. Светова, Ст. Рассадина, В. Кардина и других, опубликованных в «Новом мире», планомерно и целеустремленно культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества, к его идеалам и завоеваниям».
    Следует отметить, что и травля Владимира Высоцкого летом 68-го, и нынешняя травля Александра Твардовского были звеньями одной цепи и вытекали из логики той борьбы, что вело новое руководство страны с последними приверженцами хрущевской «оттепели».
    Конец 69-го, по мысли главных партийных идеологов, должен был ознаменоваться официальной реабилитацией Иосифа Сталина. Этой реабилитацией брежневское руководство хотело попросту прикрыть убогость собственной политики, которая так и не смогла вдохновить советский народ на новые героические свершения. Для продолжения торжественного шествия в коммунизм нужны были кумиры, и ввиду того что новые, из числа самих руководителей страны, не получались, решено было вернуться к старым.
    К началу декабря 1969 года вопрос о реабилитации И. Сталина был практически решен. На заседании Политбюро были разногласия и споры, но все же Брежнев и большинство членов Политбюро одобрили «новую линию» в отношении Сталина. Был также одобрен и текст большой статьи, озаглавленной «90 лет со дня рождения Сталина». Эта статья с портретом «вождя» была уже набрана, и ее верстка лежала не только в сейфе главного редактора «Правды» М. В. Зимянина, но и была разослана в редакции всех центральных газет союзных республик и переведена на местные языки. Эта же статья была направлена в редакции главных партийных газет социалистических стран. Предполагалось, что большая статья о Сталине 21 декабря будет опубликована в «Правде», а на следующий день в других газетах.
    Если говорить об отношении Владимира Высоцкого к личности И. Сталина, то стоит отметить, что оно менялось постепенно, по мере открытия всей правды о злодеяниях сталинской эпохи. В этом Владимир Высоцкий повторял путь всех «шестидесятников».
    В 1953 году во время похорон Сталина 15-летний Володя Высоцкий дважды пробирался в Колонный зал к телу «вождя всех народов». Свидетель тех событий друг Высоцкого В. Акимов вспоминал: «Умер Сталин. Три дня открыт доступ в Колонный зал. Весь центр города оцеплен войсками, конной милицией, перегорожен грузовиками с песком, остановленными трамваями, чтобы избежать трагедии первого дня, когда в неразберихе на Трубной площади многотысячная неуправляемая толпа подавила многих, большей частью школьников.
    Особой доблестью среди ребят считалось пройти в Колонный зал. Мы с Володей были дважды — через все оцепления, где прося, где хитря: по крышам, чердакам, пожарным лестницам, чужим квартирам, выходившим чердачными ходами на другие улицы или в проходные дворы, под грузовиками, под животами лошадей: опять вверх-вниз, выкручиваясь из разнообразнейших неприятностей, пробирались, пролезали, ныряли, прыгали, проползали. Так и попрощались с Вождем».
    После 56-го, когда Н. Хрущев выступил со знаменитым докладом на XX съезде партии, после того как из лагерей потянулись первые отпущенные на свободу политзэки (а у Высоцкого сидел двоюродный брат Николай), до Высоцкого стала доходить истинная правда о Сталине. К 1968 году, к моменту написания «Баньки по-белому», кажется, никаких сомнений относительно личности «отца всех народов» у Высоцкого уже не оставалось. Поэтому легко представить, какую реакцию вызвала бы у него намечавшаяся в 1969 году официальная реабилитация И. Сталина.
    В своих воспоминаниях Марина Влади пишет: «В старом Тбилиси мы празднуем наше бракосочетание, состоявшееся в Москве всего за полчаса (декабрь 1970-го)…В зале шумно и весело.
    Вдруг один из гостей громко спрашивает:
    — Забудем ли мы выпить за нашего великого Сталина?
    За столом воцаряется нехорошая тишина. Грузинская интеллигенция жестоко пострадала при Сталине, и, если некоторые люди относятся к нему с ностальгическим восхищением, хозяин дома, как и мы сами, считает его самым настоящим преступником.
    Я беру тебя за руку и тихо прошу не устраивать скандала. Ты побледнел и белыми от ярости глазами смотришь на того человека. Хозяин торжественно берет рог из рук гостя и медленно его выпивает. И сильный мужской голос вдруг прорезает тишину, и за ним вступает стройный хор. Пением, точным и редкостным многоголосием эти люди отвечают на упоминание о проклятых годах: голоса сливаются в звучную и страстную музыку, утверждая презрение к тирану, гармония мелодии отражает гармонию мыслей».
    В декабре 1969 года ожидаемой многими реабилитации И. Сталина не состоялось. Но кинорежиссер Ю. Озеров уже заканчивал съемки первого фильма эпопеи «Освобождение», где впервые за долгие годы забвения образ генералиссимуса Сталина обретал экранную плоть, а скульптор Н. Томский работал над бронзовым бюстом Сталина, который в 1970 году будет установлен на могиле «вождя» на Красной площади.

1970 год

    Начало нового, 1970 года повторило печальную судьбу всех предыдущих лет: в канун своего дня рождения Владимир Высоцкий напился до такой степени, что устроил в квартире настоящий погром. После него Высоцкий виновато каялся Валерию Золотухину: «У меня такая трагедия… Я Марину вчера чуть не задушил. У меня в доме побиты окна, сорвана дверь… Что она мне устроила… Как живая осталась…»
    К счастью для Высоцкого, его очередное «помешательство» закончилось довольно быстро, и январь для него завершился серией концертов, один из которых он дал в НИИ на 2-й Фрунзенской, на той улице, где они с Мариной Влади снимали тогда квартиру. В целом же этот год, в отличие от «застойного» прошлого, с точки зрения концертной деятельности для Высоцкого пройдет более активно — он даст 30 концертов, и география его поездок проляжет от Москвы до Чимкента и Усть-Каменогорска.
    К этому времени подоспел и развод с Людмилой Абрамовой. Сама Л. Абрамова об этом вспоминает так: «Мы ведь действительно с Володей по-хорошему расстались… У нас не было никаких выяснений, объяснений, ссор. А потом подошел срок развода в суде. Я лежала в больнице, но врач разрешил поехать. Я чувствовала себя уже неплохо. Приехали в суд. Через пять минут развелись… Время до ужина в больнице у меня было, и Володя позвал меня на квартиру Нины Максимовны. Я пошла. Володя пел, долго пел, чуть на спектакль не опоздал. А Нина Максимовна слышала, что он поет, и ждала на лестнице… Потом уже позвонила, потому что поняла — он может опоздать на спектакль.
    Когда я ехала в суд, мне казалось, что это такие пустяки, что это так легко, что это уже так отсохло… Если бы я сразу вернулась в больницу, так бы оно и было…» Это февраль семидесятого года…
    Весной того же года Л. Абрамова познакомится с Юрием Овчаренко, за которого вскоре выйдет замуж. Весной 1973 года у них родится дочь Серафима…
    В феврале 1970 года Театр на Таганке переживал не самые спокойные свои дни. Поводом к новым нападкам на него со стороны властей стал спектакль «Берегите ваши лица». В связи с его премьерой 1-й секретарь ЦК КПСС Виктор Гришин написал в Общий отдел ЦК КПСС письмо под грифом «Совершенно секретно». В нем он писал:
    «Московский театр драмы и комедии показал 7 и 10 февраля с. г. подготовленный им спектакль «Берегите ваши лица» (автор А. Вознесенский, режиссер Ю. Любимов), имеющий серьезные идейные просчеты.
    В спектакле отсутствует классовый, конкретно-исторический подход к изображаемым явлениям, многие черты буржуазного образа жизни механически перенесены на советскую действительность. Постановка пронизана двусмысленностями и намеками, с помощью которых проповедуются чуждые идеи и взгляды (о «неудачах» советских ученых в освоении Луны, о перерождении социализма, о запутавшихся в жизни людях, не ведающих «где левые, где правые», по какому времени жить: московскому?) Актеры обращаются в зрительный зал с призывом: Не молчать! Протестовать! Идти на плаху, как Пугачев! и т. д.
    Как и в прежних постановках, главный режиссер театра Ю. Любимов в спектакле «Берегите ваши лица» продолжает темы «конфликта» между властью и народом, властью и художником, при этом некоторые различные по своей социально-общественной сущности явления преподносятся вне времени и пространства, в результате чего смазываются социальные категории и оценки, искаженно трактуется прошлое и настоящее нашей страны.
    Как правило, все спектакли этого театра представляют собой свободную композицию, что дает возможность главному режиссеру тенденциозно, с идейно неверных позиций подбирать материал, в том числе и из классических произведений…
    21 февраля 1970 года бюро МГК КПСС, рассмотрев вопрос «О спектакле «Берегите ваши лица» в Московском театре драмы и комедии», вынесло взыскание начальнику Главного управления культуры исполкома Моссовета тов. Родионову Б. Е. за безответственность и беспринципность, проявленную при выпуске спектакля…»
    Но драматические события вокруг родного театра, кажется, мало волновали Владимира Высоцкого. В том феврале 70-го он дал всего два концерта в Москве и вновь ушел в загул. Январский разрыв с Влади и новые друзья-собутыльники, которые периодически появлялись возле Высоцкого, сказывались на его образе жизни. Дело вновь дошло до госпитализации, и в середине марта Высоцкий лег в больницу. И опять он полон надежд на успех лечения: он сменил больницу, врачей (прошлые, подпадая под его влияние, пили вместе с ним), принимает новое эффективное лекарство. Лечение с перерывами длилось до середины мая и, кажется, привело Высоцкого в равновесие. В театре приступили к репетициям «Гамлета», а Высоцкий давно буквально бредил этой ролью. Ради успеха в ней он готов был пойти на любые жертвы и воздержания. В июне к нему вернулась Влади, и это событие прибавило уверенности Высоцкому. Он приступил к репетициям «Гамлета», хотя ввод в эту роль для него был сопряжен с массой трудностей и всевозможных проблем. Сам Высоцкий об этом вспоминал: «У меня был совсем почти трагический момент, когда я репетировал «Гамлета» и когда почти никто из окружающих не верил, что это выйдет… Были громадные сомнения — репетировали мы очень долго, и если бы это был провал, это бы означало конец — не моей актерской карьеры, потому что в этом смысле у нас намного проще дело обстоит: ты можешь сыграть другую роль, — но это был бы конец для меня лично как для актера: я не смог этого сделать! К счастью, этого не случилось, но момент был очень такой — прямо как на лезвии ножа, — я до самой последней секунды не знал, будет ли это провал или это будет всплеск…»
    Говоря о тех, кто сомневался в нем как в Гамлете, Высоцкий имел в виду и главного режиссера Таганки Юрия Любимова. И надо сказать честно, что уставший от постоянных срывов Высоцкого, от его бешеных загулов Любимов вполне имел право на эти сомнения. Переживая все это, Высоцкий писал Марине Влади в письме от 25 мая: «Любимов пригласил артиста «Современника» (Игоря Квашу) репетировать роль параллельно со мной. Естественно, меня это расстроило, потому что вдвоем репетировать невозможно — даже для одного актера не хватает времени. Когда через некоторое время я вернусь в театр, я поговорю с «шефом», и, если он не изменит своей позиции, я откажусь от роли и, по-видимому, уйду из театра. Это очень глупо, я хотел получить эту роль вот уже год, я придумывал, как это можно играть… Конечно, я понимаю Любимова — я слишком часто обманывал его доверие, и он не хочет больше рисковать, но… именно теперь, когда я уверен, что нет больше никакого риска, для меня эта новость очень тяжела. Ладно, разберемся…»
    В тот год состояние нервного возбуждения, балансирования на лезвии ножа преследовало Высоцкого не только в театре. По Москве в связи с его официальным разводом со второй женой поползли новые слухи о том, что Высоцкий собирается «съезжать» за границу. Ответом на все эти слухи явилась песня «Нет меня, я покинул Расею», которая заканчивалась весьма лаконичными строчками:
Не волнуйтесь, я не уехал!
И не надейтесь, я не уеду!

    Тогда же вновь обострились отношения Высоцкого с родителями. Он писал в Париж Марине Влади: «Я позвонил матери, оказалось, что сегодня она ночевала у одной из моих знакомых с радио. Могу представить себе их разговор!.. Идея все та же, чтобы люди знали, «какая она исключительная мать» и т. д. Она могла пойти как минимум в пять мест — к родственникам, но она пошла к моим «друзьям», бог с ней!.. Я сегодня злюсь, потому что к тому же она снова рылась в моих бумагах и читала их».
    В том году на 40-м году жизни от рака умер один из ближайших друзей Высоцкого по Большому Каретному Левон Кочарян. Сняв всего лишь один фильм «Один шанс из тысячи» (1969), он так и не сумел ухватить этот шанс в собственной жизни и угас преждевременно.
    На его похороны пришло огромное количество народу, так как люди любили его за веселый нрав и хлебосольство. Высоцкий на эти похороны не пришел. После этого случая большинство его старых друзей отвернулись от него. М. Туманишвили вспоминает: «Когда Лева Кочарян попал в больницу, мы не просто приходили и навещали его — мы его похищали… То домой, то в шашлычную… Лева все время спрашивал: «А где Володя?» А Володя в больницу так и не пришел… Лева это жутко переживал… А Володя все не приходил и не приходил — я думаю, поэтому он и не пришел на похороны. В этом тоже, как мы тогда считали, был элемент предательства.
    И мы не общались с Володей до 73-го года, причем вообще не встречались. На концерты мы его не ходили, я, например, не был ни на одном концерте Высоцкого…»
    Даже с самым старым и верным другом И. Кохановским у Высоцкого отношения вконец испортились. Вспоминая об этом, А. Н. Чердынин пишет: «Между ними пробежала кошечка — причем не серая, а черная… Володя переживал этот разрыв… И не потому, что был виноват, — нет! Он переживал сам факт разрыва. Ведь Володю и Гарика связывала очень давняя дружба, их очень многое связывало…»