Скачать fb2
i 26e4bd29fedd5b52

i 26e4bd29fedd5b52


    XXVI
    XIV

    Андрей
    Марчуков
    Украина
    в русском
    сознании.
    Николай Гоголь
    и его время
    Мо скв а 2011

    ББК 63.3(2)521-7 + 83.3(2Рус)1
    УДК 94(470)"18" + 882.09

    М80
    S E L E C T A
    серия гуманитарных исследований под редакцией М. А. Колерова
    В оформлении обложки использована картина А. А. Иванова
    «Переправа Н. В. Гоголя через Днепр». 1845
    Марчуков, А. В.
    М80 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время. — М., 2011. —
    294 с.: илл. — ISBN 978-5-91887-017-4
    Эта книга — о нас с вами. О нашем культурном и историческом «я». О на-
    шем национальном сознании. О нашем прошлом и нашем будущем. Рассмо-
    тренными на одном конкретном примере — восприятии русским коллектив-
    ным сознанием Украины, а если говорить точнее, тех земель, что в настоящий
    момент входят в её состав.
    В монографии показана история и динамика формирования этого восприя-
    тия в ключевой для данного процесса период — первые десятилетия XIX века.
    Рассматриваются его главные нюансы-направления.
    Герои этой книги — великороссы и малороссы, поэты и путешественники, консерваторы и декабристы, Пушкин и Рылеев, Алексей Толстой и Гребёнка, Карамзин и Хомяков, Чехов и Маяковский и многие другие лица русской исто-
    рии. А в центре исследования — фигура Н. В. Гоголя и его вклад в дело форми-
    рования русским обществом образа Малороссии-Украины.
    Книга сопровождается богатым иллюстративным материалом. Для истори-
    ков, филологов и всех, кто интересуется отечественной историей и культурой.
    ББК 63.3(2)521-7 + 83.3(2Рус)1
    УДК 94(470)"18" + 882.09
    © А. В. Марчуков, текст, 2011
    ISBN 978-5-91887-017-4
    © А. В. Марчуков, состав иллюстративного
    приложения, 2011
    © А. В. Марчуков, Н. А. Королёва, карты, 2011
    © М. А. Колеров, состав серии, 2011
    © С. В. Митурич, дизайн серии, 2005

    Оглавление
    Слово к читателю .................................................................................... 7
    Вместо введения. Перестройка и русские архетипы .................. 10
    Глава I. Образ земли: объект, особенности, территория ............ 13
    Глава II. Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа ..................................................................... 39
    Глава III. Путешествия: зрительное постижение
    пространства .......................................................................................66
    Глава IV. Малороссия в русской литературе
    и общественной мысли до Гоголя .................................................. 87
    Глава V. Гоголь: триединство образа .............................................. 140
    Глава VI. Восприятие публики........................................................ 182
    Глава VII. «Тарас Бульба»: объединение образа..........................206
    Заключение ...........................................................................................234
    Приложение-послесловие .................................................................238
    Именной указатель .............................................................................242
    Карты .....................................................................................................247
    Альбом иллюстраций ....................................................................... 253

    Посвящаю эту книгу моей маме,
    Марчуковой Галине Кононовне,
    привившей мне любовь к Гоголю
    Слово к читателю
    Эта книга родилась неожиданно. Ей предшествовала
    работа над коллективным проектом, посвящённым изуче-
    нию восприятия русским народом различных географи-
    ческих и национальных областей нашей страны, и в том
    числе Украины. Проект воплотился в коллективную мо-
    нографию «Образы регионов в общественном сознании
    и культуре России XVII–XIX веков» (М., Гриф и К°, 2011), и на этом можно было бы и остановиться. Однако затро-
    нутая проблема оказалась настолько интересной и много-
    плановой, а фактический материал — столь обширным
    и ярким, что ставить точку показалось рано. Тем более, что эта тема хорошо укладывалась в рамки большого ис-
    следования, центральной фигурой которого должен был
    стать Н. В. Гоголь. Так глава превратилась в книгу.
    Эта книга — о нас с вами. О нашем культурном и исто-
    рическом «я». О нашем национальном сознании. О нашем
    прошлом и нашем будущем. Рассмотренными на одном
    конкретном примере — восприятии русским коллектив-
    ным сознанием Украины, а если говорить точнее, тех зе-
    мель, что в настоящий момент входят в её состав. Слово
    «наше» с полным основанием может отнести к себе и рос-
    сийский, и украинский читатель, ведь рассматриваемые
    в книге сюжеты касаются и России, и Украины. Они общие
    для всех нас, поскольку общая у нас сама история.
    Разумеется, в одной и не очень большой по своему объ-
    ёму монографии невозможно охватить все аспекты столь

    8 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    масштабной исторической проблемы, как «образ Украины
    в русском сознании». Да это и не предполагалось. И потому
    название книги неслучайно имеет подзаголовок: «Николай
    Гоголь и его время», конкретизирующий тематику работы
    и её хронологические рамки. Конечно, речь в ней идёт да-
    леко не об одном Гоголе. Да и временные границы довольно
    прозрачны: в книге нашли отражение как события из более
    ранних времён, так и ряд эпизодов культурно-политической
    жизни страны второй половины XIX и даже начала ХХ века
    (касающиеся формирования этого образа).
    Но почему в качестве основного был выбран именно тот
    период, первая половина XIX века? Возможно, кто-то ска-
    жет: уж слишком далёк он от наших дней, надо касаться
    вопросов более актуальных, например современной си-
    туации в российско-украинских отношениях, нынешнего
    состояния русского национального сознания и т. п. Спору
    нет, эти проблемы очень важны. Но современность — всего
    лишь результат того, что делалось в прошлом и закладыва-
    лось до неё. И потому выбор именно этого хронологическо-
    го периода отнюдь не случаен.
    И не только потому, что та эпоха была временем стреми-
    тельного взлёта русского культурного гения и напряжён-
    ной работы общественной мысли. Или что Гоголь интересен
    уже сам по себе, вне времени и эпохи. Главное в другом. Ко-
    нец XVIII — первые десятилетия XIX века были периодом, когда как раз и формировался тот самый «образ Украины», когда складывались его основные нюансы-направления.
    А поскольку «украинская тема» в русском национальном
    самосознании занимает особое место, то данный времен-
    ной отрезок, помимо всего прочего, оказывается важен
    и для развития самого этого сознания.
    Несомненно значение данного периода и для понима-
    ния истории и особенностей национального и полити-
    ческого развития этих земель. Там берут начало многие
    культурные и политические процессы современности, формирующие внутриполитический контекст развития

    Слово к читателю
    9
    Украины и влияющие на состояние украинско-российских
    отношений. Тогда начинают закладываться различные на-
    циональные идентичности, в дальнейшем укоренившиеся
    среди населения этих земель и пребывающие друг с другом
    в состоянии непрерывной борьбы-конкуренции.
    Несколько слов надо сказать и об иллюстративном
    и картографическом материале. Прежде всего, это пор-
    треты упоминающихся в тексте людей (к сожалению, да-
    леко не всех) — тех, кто, так или иначе, принимал участие
    в выработке русским обществом образов Малороссии-
    Украины. А кроме того, это репродукции картин, рисунки, фотографии, способные служить иллюстрацией данного
    коллективного образа (разумеется, насколько это возмож-
    но: ведь зрительное восприятие всегда в известной степени
    субъективно). Ну а карты призваны помочь разобраться, во-первых, в географии (в том числе исторической) упомя-
    нутых в тексте объектов, а во-вторых, в гоголевском пони-
    мании образа Малороссии.
    И, наконец, последнее. Часто в политических дискус-
    сиях и разговорах на исторические темы высказывается
    мысль (подаваемая либо как утверждение, либо как во-
    прос) о том, что обществу, для его нормального развития, необходимо знать, «куда идти». И с этим нельзя не согла-
    ситься. Но для того, чтобы понимать, куда идти, надо знать, кто мы и откуда идём. И если книга, которую Вы держите
    в руках, хоть немного поможет в этом разобраться, значит, свою задачу она выполнила.

    Вместо введения.
    Перестройка и русские архетипы
    Вот уже четверть века прошло с тех пор, как в Совет-
    ском Союзе началась политика «перестройки», однако
    проблемы дня сегодняшнего снова и снова заставляют нас
    обращаться к тому, полному надежд и разочарований, пе-
    риоду. Тогда, в конце 1980-х, общество ждало и требовало
    перемен, и мало кто всерьёз думал, что очень скоро падёт
    коммунистическая идеология, исчезнут советская система
    и социалистический строй, развалится такой могучий и, казалось, «сплочённый навеки» Советский Союз. А вместе
    с ними рухнет и весь привычный мир.
    Одним из острейших вопросов, обсуждавшихся всем
    советским обществом, начиная со съездов и заканчивая
    кухнями, был вопрос о будущем СССР. Мнения на сей счёт
    были разными. Радикально-либеральные круги (или, как
    тогда говорили, «демократы») мечтали об отделении все-
    го от вся, призывая к роспуску Союза; последовательные
    коммунисты выступали за его сохранение. В ряде совет-
    ских республик, не без попустительства и даже поддержки
    со стороны Москвы, возникли и набирали силу национал-
    сепаратистские движения. В массовое сознание советских
    (пока ещё) людей настойчиво вбрасывалась мысль о необ-
    ходимости всё большей независимости республик от союз-
    ного центра. А вскоре зазвучали и призывы к их полному
    отделению.
    Не стала исключением и РСФСР. В тот период большую
    популярность приобрела идея обретения Россией свое-

    Вместо введения.Перестройка и русские архетипы 11
    го суверенитета. При этом требования российского суве-
    ренитета сочетались со стремлением к преобразованию
    СССР в Союз славянских республик и даже понимались
    как непременное условие такого преобразования. Помимо
    РСФСР, такие идеи были широко представлены и в других
    советских республиках, главным образом в Белорусской
    и Украинской ССР: и среди заметной части их титульного
    населения (белоруссов и украинцев), но прежде всего среди
    проживавших там русских. И русские в РСФСР, и русское
    население СССР вообще (а также те, кто себя от них не от-
    делял) верили и надеялись, что новое государство, кото-
    рому надлежало заменить «поднадоевший» СССР, будет
    соответствовать их социальным и, что не менее важно, на-
    циональным идеалам и чаяниям. Если расстаться со Сред-
    ней Азией, Прибалтикой и Закавказьем были готовы
    многие, то разделение России, Украины, Белоруссии на от-
    дельные государства считалось вещью нежелательной, не-
    возможной и даже расценивалось как катастрофа. Эти ре-
    спублики рассматривались как неразрывные части одного
    целого, которым самой историей завещано быть вместе.
    И тогдашнее «демократическое» руководство РСФСР, сыгравшее решающую роль в развале Союза, умело исполь-
    зовало эти настроения в своих интересах. Россия обрела
    суверенитет. Но возлагавшиеся на него народные ожида-
    ния не оправдались — ни в социальном, ни в националь-
    ном плане… Впрочем, подобные взгляды — о необходимо-
    сти единства России, Украины и Белоруссии, требования
    их реинтеграции — оставались популярными и в 1990-е
    годы, уже после того, как Советский Союз распался, и эти
    республики стали отдельными, независимыми друг от дру-
    га государствами.
    Иными словами, в тот поистине революционный период, когда пересматривалось давнее и недавнее прошлое и нис-
    провергалось всё и вся, взгляд на Украину (и Белоруссию) как на свою землю, а на её жителей как на своих оставался
    у русских неизменным. А это означает, что сформировался

    12 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    такой взгляд отнюдь не в советское время и он не был ис-
    кусственно насаждён коммунистической властью, а являл-
    ся (и является таковым до сих пор) одним из краеугольных
    положений русского сознания.

    Глава I
    Образ земли: объект,
    особенности, территория
    Россия — это целый мир, волею Божественного Прови-
    дения ли, судьбы или витальных сил русского народа све-
    дённый воедино в границах одного государства. «Сколько
    разных обликов, нравов и обычаев представляются испы-
    тующему взору в одном объёме России совокупной!» — по-
    ражался этому богатству и разнообразию форм националь-
    ной и географической жизни один из русских писателей
    и журналистов начала XIX века1. Даже собственно русские
    области порой заметно отличались друг от друга, что на-
    кладывало отпечаток и на культурное своеобразие их насе-
    ления. Что уже говорить о территориях, на которых жили
    иные народы, царили иные культуры. И для каждого ре-
    гиона, для каждой народности русское сознание должно
    было сформулировать свой образ. Уже просто осмыслить
    это многообразие, увязать друг с другом в единый образ
    «России» было делом поистине грандиозным и неимоверно
    сложным, требовало от русского сознания одновременно
    и необыкновенной пластичности, и цельности.
    Одним из важнейших регионов страны, будь то Рос-
    сийская империя или СССР, являлась Украина. Но от-
    нюдь не только геополитические и экономические факторы
    были тому причиной. Украина нужна для России не про-
    сто как для государства, но как для особого культурно-
    1 Сомов О. О романтической поэзии. Статья III // Соревнователь про-
    свещения и благотворения (Труды вольного общества любителей
    российской словесности). Ч. 24. СПб., 1823. С. 131.

    14 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    исторического типа. Она важна для русского самосознания, для осмысления русскими самих себя и своего историческо-
    го пути. Она — одна из несущих конструкций в том образе
    России и в той картине мира (исторической и пространствен-
    ной), которые созданы этим сознанием. Но правильнее здесь
    будет говорить не столько об «Украине» как национально-
    политической данности уже ХХ–XXI веков, сколько о тех
    исторических землях, которые ныне составляют её террито-
    рию, об их месте в этой русской картине мира.
    Любой подобный ментальный образ (страны, народа, го-
    сударства и т. д.) в конечном счёте служит решению одной за-
    дачи — определению психологического расстояния от наблю-
    дателя до объекта, который может представать как «чужой»,
    «нейтральный» или «свой» (естественно, со множеством пере-
    ходных между этими основными состояниями форм). Наибо-
    лее простой и надёжный способ превратить образ какой-либо
    местности в «свой» — это заселить её, сделать своей этниче-
    ской территорией, в нашем случае — русской. Именно таким
    путём шло закрепление в русском сознании как «своих» та-
    ких регионов, как Средняя и Нижняя Волга (из враждебного
    «татарского мира» постепенно, по мере их заселения русски-
    ми, превратившихся в олицетворение России и русскости); как степное пространство бывшего Дикого Поля, Дона, Куба-
    ни, равнинных местностей Северного Кавказа; как Сибирь, и ряда других российских территорий.
    Там же, где по разным причинам русский этнический
    элемент не стал преобладающим, образ регионов приобрёл
    более сложную гамму психологических оттенков (и, со-
    ответственно, менее прочное их понимание как «своих»).
    Ведь не секрет, что фактор государственной принадлежно-
    сти имеет меньше центростремительного, объединяющего
    потенциала, чем чувство национального единства, отно-
    шения к какой-то земле как своей кровной, родовой.
    Случай с Украиной стоит несколько особняком. Она, по крайней мере бо¥льшая часть её исторических земель, однозначно понимается как «своя». Однако, несмотря на

    Образ земли: объект, особенности, территория 15
    длительное и значительное присутствие там русского насе-
    ления (многомиллионное, причём таковым оно начало ста-
    новиться ещё в дореволюционный период), в целом Украи-
    на не является русской этнической территорией.
    Тут, правда, следует сделать две важные оговорки. Во-
    первых, согласно исторической традиции, правильнее
    говорить «великорусской», тем более что это заметно об-
    легчает и понимание национальной специфики пробле-
    мы вообще. А во-вторых, здесь как раз и проявляется то, о чём говорилось выше: необходимость рассматривать это
    пространство не как «Украину», а как группу различных
    историко-культурных регионов. Так, если переселение рус-
    ских (великороссов) в Левобережную и Правобережную ча-
    сти современной Украины, не говоря уже о более западных
    её регионах, носило характер миграции в иноэтническую
    (хоть и близкородственную) среду, то Слободская Украи-
    на, Новороссия (Приазовье и Причерноморье), Донецко-
    Криворожский бассейн являлись зоной совместной коло-
    низации и малороссов, и великороссов. И именно потому
    эти земли являются их (великороссов) исторической тер-
    риторией, такой же, какой они стали и для малороссов
    (украинцев). А сами русские — их коренным населением2.
    И это остаётся фактом, даже несмотря на то, что, в силу
    географической близости данных колонизируемых терри-
    торий к историческому ядру малороссийских земель, удель-
    ный вес малорусского элемента там заметно превышал
    удельный вес великороссов (хотя и не везде в одинаковой
    степени). О праве этих регионов считаться (и восприни-
    маться) русскими говорит и их историческое прошлое —
    изначальная принадлежность к российской истории, ко-
    торая и предопределила их общественно-политический
    и культурный облик.
    Но если исторический аспект проблемы не вызывает во-
    просов, то количественные показатели этнического соотно-
    2 Русские в Евразии. XVII–XIX вв. М., 2008. С. 220–222.

    16 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    шения населения, при всей справедливости того, что было
    сказано выше, всё же не могут не вносить свои коррективы.
    Даже эти территории будут довольно специфическими, что-
    бы так же уверенно называть их этническими великорусски-
    ми, как, скажем, Ярославскую, Орловскую или Самарскую
    области. Что уже говорить о Правобережье и Левобере-
    жье — тех землях, что напрямую ассоциируются с Украи-
    ной. И тем не менее, стоит ещё раз повторить, что Украина
    русским сознанием понимается как «своя». А это означает, что при выработке ментального образа этой земли особое
    место занимало отношение к народу, её населяющему.
    Для того, чтобы всесторонне проанализировать или
    хотя бы обозначить все аспекты этой многоплановой про-
    блемы, определить, как формировался и менялся в русском
    сознании образ (или образы) этих земель и их населения, потребуется не одно исследование. Ведь у каждой эпохи, у каждой социальной и профессиональной группы, даже
    у каждого человека этот образ свой, несущий на себе отра-
    жение времени, политической действительности, социаль-
    ного и индивидуального опыта, но вместе с тем имеющий
    под собой некую общую основу, что и делает его достоя-
    нием всего народа, феноменом массового сознания. Удоб-
    нее взять какой-то один аспект осмысления этого образа, причём такой, который бы в наибольшей, по возможности, степени влиял на его формирование.
    Поистине исключительная роль тут принадлежит лите-
    ратуре: ведь она напрямую обращается к чувству, к области
    психологии, к эмоциональной сфере, исподволь формируя
    мировоззрение, стереотипы и поведенческие практики.
    С глубокого средневековья и вплоть до второй половины
    ХХ века в формировании пространственных образов ли-
    тература играла ведущую роль, и лишь затем она начала
    уступать пальму первенства кинематографу и особенно те-
    левидению. Поскольку литература глубоко индивидуаль-
    на, то в деле формирования образов велика роль личности
    автора — писателя, поэта.

    Образ земли: объект, особенности, территория 17
    Не будет преувеличением сказать, что у десятков милли-
    онов человек, живущих на пространствах бывшего СССР, образ Белоруссии сформирован всего несколькими песня-
    ми. И прежде всего необыкновенно лиричными и в то же
    время ёмкими «Белоруссией» («Белый аист летит»), и «Бе-
    ловежской Пущей» А. Н. Пахмутовой и Н. Н. Добронраво-
    ва, и не менее тонкой и поэтичной «Девушкой из Полесья»
    («Олесей», или, на белорусский лад, «Алесей») О. Б. Ива-
    нова и А. Г. Поперечного, исполненными, соответственно,
    «Песнярами» и «Сябрами».
    Кстати, появление этих песен весьма любопытно с точки
    зрения понимания того, как могут возникать и закреплять-
    ся в массовом сознании подобные пространственные об-
    разы. История появления «Беловежской Пущи» и «Белого
    аиста» (обе — 1975 год) в этом отношении вполне традици-
    онна. Их написанию предшествовала поездка Пахмутовой
    и Добронравова по Белоруссии, и песни родились под впе-
    чатлением от всего, что они там увидели и прочувствова-
    ли. А вот «Девушка из Полесья» (1978 г.) имеет совершенно
    иное, литературно-кинематографическое происхождение.
    Эта песня восходит к знаменитой повести А. И. Куприна
    «Олеся» (1898 г.) и двум снятым по ней кинолентам: фран-
    цузской «Колдунье» («La Sorciere», 1956 г., что называется, по мотивам) в главной роли с М. В. Поляковой-Байдаровой, более известной как Марина Влади, и отечественной экра-
    низации повести — фильму «Олеся» (1971 г.) с Л. А. Чур-
    синой. И сама повесть, и обе её экранизации были очень
    популярны в нашей стране и вдохновили Поперечного
    и Иванова на создание песни.
    Любопытно и то, что образ купринской Олеси претер-
    пел этническую и пространственную эволюцию. Авторами
    песни она была переселена в белорусское Полесье («Живёт
    в белорусском Полесье кудесница леса — Олеся») и стала
    лирическим олицетворением именно Белоруссии. Между
    тем свою повесть Александр Куприн написал после поезд-
    ки на Волынь, и действие в ней происходит в глухом уголке

    18 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Волынской губернии, на границе с Полесьем, то есть в той
    части полесского региона, что ныне находится в пределах
    Украины. Да и этнический контекст в повести явно укра-
    инский. Но самое интересное, что эта волынско-полесская
    Олеся, ставшая впоследствии олицетворением Белорус-
    сии — Алесей, на самом деле звалась Алёной и с очень боль-
    шой долей вероятности была… русской (великоросской), чему у Куприна есть немало свидетельств. И по своей вну-
    тренней и внешней красоте и чувству достоинства рази-
    тельно (по мнению главного героя повести) отличалась
    от туземных «дивчат»3.
    Вот так образ литературный (возможно, навеянный
    какими-то местными преданиями) может стать основой
    для пространственного образа целой земли (а теперь даже
    страны). А характер литературы, как рассчитанной на мас-
    сового потребителя, только облегчает формирование по-
    добных образов. Естественно, понятие массовости в каж-
    дую эпоху относительное. Ясно, что в XIX веке в России
    художественная литература могла рассчитывать прежде
    всего на образованные слои. Но уже с середины века, не го-
    воря о второй его половине, литература становилась всё
    более демократической по своей аудитории, проникая в на-
    род — сначала в городские слои, а затем и в крестьянство.
    Конечно, в деревне в основном читали духовную литера-
    туру, повествования из библейской истории, лубок, кни-
    ги на историческую тематику (о войнах и полководцах).
    Но имелись в крестьянских избах и сочинения Пушкина, Льва Толстого, Гоголя, Короленко, Гаршина, Крылова, Не-
    красова, а у тех крестьян, кто занимался отходничеством
    и бывал в городах, встречались даже собрания сочинений4.
    И к тому же надо помнить, что одной из форм распростра-
    нения книжности в русской деревне были коллективные
    3 Куприн А. И. Сочинения в 3 томах. Т. 1. М., 1954. С. 335–409, 562–
    564.
    4 Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 2007.
    С. 398–403.

    Образ земли: объект, особенности, территория 19
    чтения вслух, заметно увеличивавшие охват сельской ау-
    дитории книжной культурой. Соответственно, книжные
    образы начинали влиять на мироощущение и этих групп.
    Впрочем, писавших про Украину и осмысливавших
    её было великое множество, что как раз и объясняется
    тем особым местом, которое эта земля занимала в россий-
    ском государстве, русском сознании, да и судьбах самих
    писателей. В качестве примера можно привести творчество
    И. А. Бунина, оставившего свой и очень личностный образ
    этой земли5. Но были среди них и те, чей вклад в формиро-
    вание русским обществом образа Украины был особенно
    заметен. И первый среди них — Николай Васильевич Го-
    голь (1809–1852 гг.).
    Почему именно он? Причин тому несколько. Во-первых, Гоголь — великая историческая личность, мыслитель
    (ещё до конца не оценённый) и писатель, причём один
    из самых выдающихся в русской литературе. И таковым
    он стал считаться ещё при жизни. А это означало не толь-
    ко влияние на художественные вкусы читающей публики.
    В русской культуре вообще и в XIX веке в особенности
    литература была важнейшей сферой не только искусства, но и общественной мысли и даже формой общественно-
    политического движения. И Гоголь в русской жизни 1830–
    1840-х годов был знаковой фигурой, влияя на умонастрое-
    ния современников.
    Во-вторых, Гоголь много писал о Малороссии, и его
    видение и понимание этой земли оказывало несомненное
    влияние как на русскую публику того времени (поначалу, конечно, на образованные слои), так и на последующие, всё более широкие поколения читателей, формируя их вос-
    приятие Малороссии-Украины.
    Наконец, Гоголь был малороссом. Одним из аспектов
    многогранной личности Николая Васильевича являет-
    5 Юрченко Л. Н. Образ Украины в творчестве И. А. Бунина // Вестник
    Воронежского государственного университета. Серия «Гуманитар-
    ные науки». 2002. № 2. С. 3–32.

    20 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ся то, что он предстаёт как своеобразное зеркало нацио-
    нальных ориентаций, идентичностей, ментальных про-
    цессов, культурно-политических пристрастий, имевшихся
    в то время в России в целом и в Малороссии в частности.
    Было бы неверно утверждать, что выработка простран-
    ственных стереотипов и образа Малороссии велась лишь
    одними великороссами и затем в готовом виде трансли-
    ровалась на места, закрепляясь в сознании и самих мало-
    россиян. Конечно, этот процесс был преимущественным, как и любой взгляд «из центра» на «регион-периферию»
    (центра и политического, и культурно-национального).
    Но малороссы были отнюдь не пассивными статистами
    и тоже участвовали в выработке русским обществом обра-
    за Малороссии, и притом весьма активно, поскольку сами
    являлись носителями русской культуры.
    Особенности культурной и политической жизни Рос-
    сии, а также биография самого писателя позволяют ска-
    зать, что созданный Гоголем и «предложенный» им рос-
    сийскому обществу образ Украины был одновременно
    и взглядом «изнутри» — с точки зрения уроженца тех мест
    и малороссиянина, и «извне» — с позиций представителя
    российского образованного слоя и человека русской куль-
    туры. Действительно, ведь в Нежинской Гимназии высших
    наук, которую окончил Гоголь, при всей имевшей там место
    этнической и культурной специфике (и учащихся, и окру-
    жения, и культурных увлечений той поры), определяющей
    была русская культурная среда, ориентация на высокие
    образцы и эталоны русской культуры. Не случайно боль-
    шинство выпускников гимназии, а среди них было не-
    мало одарённых и талантливых людей, включилось в рус-
    ский литературный процесс (и первый среди них — сам
    Гоголь), а не стало создавать отдельную малороссийскую
    литературу6. Среди них были те, кто экспериментировал
    6 Супронюк О. К. Литературная среда раннего Гоголя. Киев, 2009. С. 94, 100.

    Образ земли: объект, особенности, территория 21
    в этом направлении, но при всём том их опыты оставались
    в рамках двойной культурной идентичности и не вступали
    в противоречие с русской культурой. А что касается Гого-
    ля, то свои «украинские» произведения он писал не в Ма-
    лороссии, а в Петербурге, который даже стал неким анти-
    образом (географическим, красочным, эмоциональным), на противопоставлении которому вырастал гоголевский
    образ Украины.
    Русская литература (так же как и русский язык, культу-
    ра и сама государственность) была поистине общерусским
    делом, и вклад в неё писателей и поэтов-малороссов, чис-
    ло которых насчитывалось десятками, был велик. Помимо
    Гоголя, это Н. И. Гнедич, В. В. Капнист, А. А. Перовский, В. Т. Нарежный, О. М. Сомов, Е. П. Гребёнка, Г. П. Дани-
    левский, В. Г. Короленко, карпатороссы Н. В. Кукольник
    и Н. И. Билевич (учитель молодого Ф. М. Достоевского, оказавший на него значительное литературное и нрав-
    ственное влияние)7. Это даже Т. Г. Шевченко, которого
    принято считать не русским, а украинским литератором, хотя сам он вовсе не думал отрекаться от русской литера-
    туры, вёл на русском языке дневник и переписку и, по соб-
    ственным словам, написал около двадцати русских пове-
    стей (из них до нас дошло только девять8). Причём сочинял
    по-русски Шевченко и в свой самый плодотворный период, ещё до того, как ввязался в политику и угодил в ссылку9.
    А было и много других, порой не менее талантливых, но подзабытых или же оказавшихся в тени своих коллег-
    современников. Кроме того, среди людей, имевших мало-
    российские корни, можно назвать А. К. Толстого, А. П. Че-
    хова, К. Г. Паустовского, М. А. Волошина, А. А. Ахматову.
    Но именно с Гоголем больше всего ассоциируется обще-
    русский характер русской литературы и культуры, и имен-
    7 Там же. С. 85.
    8 Барабаш Ю. Почва и судьба. Гоголь и украинская литература. У ис-
    токов. М., 1995. С. 79.
    9 Щёголев С. Н. История «украинского» сепаратизма. М., 2004. С. 51–53.

    22 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    но ему суждено было стать самым известным писателем-
    малороссом.
    Пожалуй, наиболее яркий пример того, насколько тесно
    в русском культурном процессе были переплетены велико-
    русская и малорусская составляющие (в том числе и на лич-
    ном уровне) — настолько, что отделить одну от другой не-
    возможно, не разрушив этого единства, — являют собой
    писатели и близкие родственники Алексей Толстой и Алек-
    сей Перовский.
    Алексей Алексеевич Перовский (1787–1836) был вне-
    брачным сыном графа А. К. Разумовского и приходился
    внуком последнему малороссийскому гетману, генерал-
    фельдмаршалу К. Г. Разумовскому. Кстати, его брат Л. А. Пе-
    ровский возглавлял Департамент уделов Министерства
    Императорского двора, где с марта 1830 по февраль 1831 го-
    дов служил молодой Гоголь. Сам А. Перовский совмещал
    чиновную деятельность (в том числе был он и попечителем
    Харьковского учебного округа) с литературной. Современ-
    ному читателю он больше знаком по своей сказочной пове-
    сти «Чёрная курица, или Подземные жители», хотя в своё
    время был известным писателем (печатался под псевдони-
    мом Антоний Погорельский), примыкавшим к пушкин-
    скому кругу. В своих литературных занятиях Перовский
    опирался на малороссийский материал.
    Алексей Константинович Толстой (1817–1875) прихо-
    дился ему родным племянником (сыном сестры) и, таким
    образом, правнуком гетмана. Собственно, сказку о «Чёр-
    ной курице» Перовский сочинил как раз для маленько-
    го Алёши. Детство Алексей Толстой провёл в Малорос-
    сии (в имении дяди) и на всю жизнь очень её полюбил.
    Но своё литературное творчество он посвятил русской
    истории (исторический роман «Князь Серебряный», 1863 г.; трилогия «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Фё-
    дор Иоаннович» и «Царь Борис» — 1866–1870 гг.), осмыс-
    ливая драматический рубеж XVI–XVII веков, а в сти-
    хотворениях и балладах воспевая древнерусский период

    Образ земли: объект, особенности, территория 23
    и Русь богатырскую. И поэтому безоговорочно призна-
    ётся русским писателем. Тем более, что и сам считал себя
    русским10.
    Но здесь возникает пусть на первый взгляд и нелепый, но, учитывая нынешние реалии, не столь уж праздный
    вопрос: а можно ли дядю и племянника развести по на-
    циональным «квартирам» и литературам? Можно ли
    одного из них «оставить» русским исключительно потому, что он писал не про гетманов и «чернобровых хохлушек», а про Ивана Грозного и Илью Муромца, а другого назвать
    «украинским» лишь потому, что в работе он использо-
    вал малороссийский материал? Очевидно, что нет. И тот, и другой, кровно и культурно впитав в себя обе этнические
    природы, олицетворяли русскую литературу и культуру
    во всей их тематической и географической полноте, творя
    и понимая их именно как такое единство.
    Кстати, Алексей Толстой (в этническом плане наполо-
    вину великоросс, наполовину малоросс) в своём знамени-
    том стихотворении «Колокольчики мои, цветики степные»
    (1840-е гг.) очень ясно выразил своё понимание единства
    Великой и Малой Руси, вместе составляющих Россию. Сре-
    ди прочего там описывается торжественный въезд в Мо-
    скву малороссийского посольства, которое под колоколь-
    ный звон встречают народ и Государь:
    «Хлеб да соль! И в добрый час! —
    Говорит державный, —
    Долго, дети, ждал я вас
    В город православный!»
    И они ему в ответ:
    «Наша кровь едина,
    И в тебе мы с давних лет
    Чаем господина!»
    10 Толстой А. К. Собрание сочинений в 5 томах. М., 2001. Т. 1. С. 14, 16; Т. 5. С. 293, 307.

    24 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    И это давно чаемое единение настолько же радостно и
    дорого и тем, и другим, насколько оно пришлось «не по
    сердцу» их всевозможным недругам11.
    Стоит подчеркнуть, что русская литература и культура
    как феномены общерусские были общими и родными не толь-
    ко для великорусов, но и для малорусов. Такое их восприятие
    долгое время было свойственно даже представителям заро-
    дившегося в середине XIX века украинофильского движения, в том числе тем из них, кто, как тот же Шевченко, критически
    относился к России как государству. Показательны в этом кон-
    тексте слова виднейшего деятеля этого движения второй поло-
    вины XIX века М. П. Драгоманова, назвавшего героиню пуш-
    кинской «Полтавы» Марию (исторический прототип которой
    Матрёна — дочь казнённого Мазепой В. Л. Кочубея) одним
    «из первых живых русских лиц в нашей литературе» (выделено
    мной. — А. М.)12. И главное тут даже не то, что Марию-Матрёну
    он считает лицом русским, хотя это тоже любопытно, а его от-
    ношение к русской литературе как к нашей.
    Даже ставя своей целью создание собственной — укра-
    инской — культуры и нации как не-русских по своему ми-
    роощущению, эти люди оставались носителями двойной
    идентичности и не порывали с русской культурой. Лишь
    ближе к концу XIX века среди части малорусского этноса
    (адептов этой самостийно-украинской идеи), численно, правда, не самой большой, возникло отношение к русской
    культуре как к «чужой» для украинской нации и даже
    «враждебной» ей, что стало одним из важнейших призна-
    ков перерождения украинофильства в украинство. Такое
    отношение к русской культуре и русскости вообще являет-
    ся визитной карточкой украинского национализма13.
    11 Там же. Т. 1. С. 59.
    12 Цит. по: Заславский И. Я. Пушкин и Украина: украинские связи поэ-
    та, украинские мотивы в его творчестве. Киев, 1982. С. 100.
    13 Подробней см. Марчуков А. В. Украинское национальное движение.
    УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. М., 2006. С. 101–
    114 и др.

    Образ земли: объект, особенности, территория 25
    Но, как уже было сказано, это случилось позднее, и было
    присуще лишь части малорусского этноса. В целом же, соз-
    даваемые русской литературой образы и стереотипы, в том
    числе пространственные, были во многом общим делом ве-
    ликороссов и малороссов и творились ими совместно. Бо-
    лее того. Общерусский характер русской культуры как раз
    и складывался в результате такой совместной выработки
    образов, стереотипов, взглядов.
    Вопрос о том, какой географический (а может, куль-
    турный или политический) объект описывал Гоголь, во-
    все не праздный. Выше уже говорилось об «образе Украи-
    ны» и об «образе Малороссии». Никакого противоречия
    тут нет. Во времена Гоголя в ходу были оба эти названия.
    Лишь к концу XIX века стараниями сторонников украин-
    ского движения они (как и их производные — этнонимы
    малороссы и украинцы) были превращены в синонимы со-
    вершенно разного национального выбора, в символы про-
    тивоположных национальных идентичностей: малорус-
    ско-общерусской и украинской. А тогда официальным
    названием края (прежде всего Левобережья Днепра), при-
    нятым и в столице, и в самом малороссийском обществе, были названия «Малороссия», «Малая Россия».
    Эти названия, известные ещё с XIV века и поначалу
    применявшиеся по отношению к Галицко-Волынской
    земле, носили церковно-политический характер: так
    константинопольские церковные и светские власти обо-
    значали Южную Русь (и созданную там митрополию), отличая её от Руси Северо-Восточной, а потом и Москов-
    ской. Со временем эти названия прочно закрепились
    в церковной, книжной и политической практике уже
    самой Южной Руси, и произошло это ещё в тот период, когда эти земли были частью польской Речи Посполи-
    той. Так, «Россией Малой» называет южнорусские земли
    автор «Лексикона славенорусского», книжник П. Берын-
    да в своём предисловии к одному киевскому изданию
    (1619 г.). А львовские типографы указывали, что издан-

    26 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ная ими книга («Октоих», 1630 г.) вышла «в граде Леон-
    дополи Малыя России»14.
    С конца XVI века в широкое употребление среди мест-
    ного населения также входят и такие греческие по форме
    самообозначения, как «Россия» и «российский». Скажем, в изданной в 1591 году львовским православным брат-
    ством «Грамматике» говорилось, что предназначается
    она в наставление «многоименитому Российскому роду».
    Основательница киевского Богоявленского братства Анна
    Гулевичевна Лозкина в своей записи о том (1615 г.) указы-
    вала, что оно учреждается «правоверным и благочестивым
    христианом народу Российскаго, в поветех воеводств Ки-
    евскаго, Волынскаго и Брацлавскаго будучим».
    Начиная с митрополита Киевского и Галицкого Михаила
    (Рагозы) западнорусские первоиерархи — как православ-
    ные (митрополиты Иов Борецкий, Исаия Копинский, Пётр
    Могила), так и униатские (митрополит Ипатий Потей) —
    добавляли в своём титуле «всея России» (тогда как до это-
    го писалось «всея Руси» или «Русии»). «Милостию Божиею
    архиепископ Киевский и Галицкий и всея России» — так
    подписывал официальные документы глава возрождён-
    ной (после униатского разгрома) православной иерархии
    Иов Борецкий, впоследствии ставший митрополитом (на-
    пример, «Окружную грамоту» 1629 г., адресованную «всем
    посполито Российскаго рода, так в короне Польской, яко
    и у великом князстве Литовском» проживающим)15.
    Соответственно, самоназваниями, помимо этнонимов
    русские, русины, россияне, были малороссы, малороссия-
    не. Первые были более характерны для польских времён.
    В условиях польского культурно-религиозного давления
    православному населению Речи Посполитой приходилось
    отстаивать свою религиозную и национальную сущность
    14 Максимович М. А. Собрание сочинений. Т. 2. Киев, 1877. С. 308, 309.
    (Статья «Об употреблении названий Россия и Малороссия в Запад-
    ной Руси».)
    15 Там же. С. 308–310.

    Образ земли: объект, особенности, территория 27
    и осмысливать себя именно как русскую общность. И по-
    тому тогда насущным было противопоставление поляк —
    русский. Названия же малороссы, малороссияне всё шире
    начинают распространяться именно в казачий период, по-
    сле Переяславской Рады. Тогда ситуация изменилась, и по-
    явилась необходимость терминологически очертить свою
    русскую общность, чтобы теперь уже отличать её от сосед-
    ней, тоже русской, но великорусской общности. Таким обра-
    зом, термин Малороссия, Малая Россия имел политический
    и этнический характер, распространяясь главным образом
    на территорию гетманской автономии. В дальнейшем, с пер-
    вых десятилетий XIX века в российском обществе просле-
    живается тенденция распространять название «Малорос-
    сия» и производные от него и на Правобережные земли.
    Название же «Украйна» (или «Украина») носило иной
    характер. Во-первых, оно было более расплывчатым, обо-
    значая либо всю территорию бывшей гетманской автоно-
    мии, либо её часть. Так, в начале XIX века современники, проезжая по Левобережью, могли попадать из Малороссии
    на Украину и обратно, при этом отмечая имевшие место, порой очень заметные, различия в облике, обычаях и даже
    языке их населения16. Либо же под «Украиной» понимались
    казачьи земли вообще, в том числе расположенные на Пра-
    вобережье. Кроме того, присутствовало это слово и в на-
    звании особого региона — Слободской Украины. То есть
    термин «Украина» имел, во-первых, не политический и эт-
    нический, а, скорее, территориальный характер. Во-вторых, часто он употреблялся применительно не к современности, а к прошлому, когда речь заходила о XVII веке и казачьих
    временах. А в-третьих, к началу XIX века термин «Украи-
    на» приобрёл вполне различимый романтический ореол —
    как названия некоего полуэкзотического края с этногра-
    фической и казачьей спецификой.
    16 Гун Отто, фон. Поверхностные замечания по дороге от Москвы
    в Малороссию в осени 1805 года. М., 1806. Ч. 2. С. 84–85.

    28 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Есть и ещё одно обстоятельство, которое нужно учиты-
    вать, говоря об «образе Украины», а именно понятийный
    перенос современной реальности на прошлое. Сегодня
    Украина существует как данность. Имея её перед глазами, исследователь неосознанно старается «найти» таковую и в
    прошлом, причём в современных границах. И часто, мастеря
    «украинскую историю», он вольно или невольно «сшивает»
    земли и истории разных государств и народов, создавая из
    этих кусков некое виртуальное пространство, которое рас-
    сматривает как «Украину». Тогда как в прошлом либо по-
    литические границы могли сильно отличаться от современ-
    ных, либо сам объект как таковой просто не существовал.
    Стоит обратить внимание на то, что истории различных
    частей современной Украины старше, чем её собственная
    история. Порой они настолько отличаются друг от друга, что имеют между собой больше различий, чем сходства, и гораздо прочнее связаны (в том числе на уровне восприя-
    тия собственным населением) не между собой и с «Украи-
    ной», а с соседними странами: Россией, Польшей, Венгрией.
    Ведь эти исторические регионы длительное время развива-
    лись независимо друг от друга и принадлежали к истории
    других государств и даже цивилизационных пространств.
    А всё это накладывает свой отпечаток и на то, как воспри-
    нимались эти земли русским сознанием. Поэтому стоит
    подробнее остановиться на особенностях, времени и спо-
    собе их обретения Россией.
    Но прежде несколько слов о начале начал. Древняя Русь
    и в период своего государственного единства, и в пери-
    од раздробленности оставалась единым политическим, культурным, языковым и этническим пространством17.
    Монголо-татарское нашествие привело к тому, что русские
    земли превратились в поле, на котором столкнулись ин-
    тересы соседних держав, а геополитический облик регио-
    17 Толочко П. П. Древнерусская народность: воображаемая или реаль-
    ная. СПб., 2005. Выводы содержатся в конце каждой главы; Кот-
    ляр Н. Ф. Древнерусская государственность. СПб., 1998.

    Образ земли: объект, особенности, территория 29
    на кардинально изменился. В течение XIII–XV веков цен-
    тральные и южные русские земли утратили суверенитет
    и были присоединены к Великому княжеству Литовскому.
    А самая западная земля — Галицкая — отошла к Польско-
    му королевству, и с тех пор её история начинает всё больше
    расходиться с историей остальной Руси, в том числе сосед-
    ней Южной.
    Но ощущение жителями Руси своего единства сохра-
    нялось долгое время и после монгольского нашествия, о чём свидетельствует духовная и книжная культура и вос-
    точной, и западной её частей18. Не могло этому помешать
    даже их пребывание в составе разных и часто враждовав-
    ших между собой государств — Великих княжеств Мо-
    сковского и Литовского. Борьба Московской и Литовской
    Руси шла всю вторую половину XIV — XVI века. Победи-
    тельницей в итоге оказалась Москва, не только укрепив-
    шаяся в качестве «главной Руси», но и отвоевавшая в кон-
    це XV — начале XVI века у Литвы обширные территории
    вплоть до Гомеля и Чернигова включительно. В начале
    XVI века граница Московского государства проходила ме-
    нее чем в сотне километров от Киева.
    Но именно с XVI века начинают закладываться раз-
    личия между Западной и Восточной Русью. Решающим
    в судьбе южнорусских земель оказалось постепенное втя-
    гивание Литовского княжества в политическую, религиоз-
    ную и культурную орбиту Польши, с которой в 1569 году
    по Люблинской унии оно образовало общее государство.
    Постепенное вмешательство в жизнь западнорусского об-
    щества поляков повлекло за собой изменения в его куль-
    турном, социальном и этническом облике. Этот растянув-
    шийся на десятилетия процесс превращения «другой Руси»
    а «полу-Польшу» предопределил последующую историю, культурный и политический облик южнорусских земель.
    18 Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие
    и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 76–77, 89.

    30 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    По унии от Литвы непосредственно к Польше отходила
    Волынь, Киевщина, восточное Подолье, и там вводились
    польские порядки. В начале XVII века к этому южнорус-
    скому ареалу добавились земли с Черниговом, Новгород-
    Северским и Стародубом, захваченные Польшей у России
    в годы Смуты. Именно в результате территориального
    объединения южнорусских земель в составе Польши (уже
    к тому времени обладавшей Галичиной и западной частью
    Подолья) закладываются основы для более тесной связи
    между ними. Это, вкупе с отложившимся на них польским
    культурным влиянием, позже позволило осмысливать
    их как некое общее пространство (хотя двести лет раз-
    дельного существования с Галицией, где к тому времени
    гораздо дальше зашла социальная и культурная полониза-
    ция, давали о себе знать). Начала формироваться их особая
    судьба, несколько отличная не только от Московской Руси, но и от тех русских земель, что остались в литовской части
    Речи Посполитой. Любопытно, что новая граница между
    этими, отошедшими непосредственно к Польше, землями, и теми, что остались в литовской части Речи Посполитой, практически совпадает с современной политической и эт-
    нической границей между Украиной и Белоруссией.
    Впрочем, польское государство и правящие круги Речи
    Посполитой в отношении своих русских подданных вели
    крайне недальновидную политику (социальную, религиоз-
    ную, национальную). Эта политика и спровоцированные
    ею конфликты уже внутри самого западнорусского обще-
    ства, апогеем которых стала Римско-Брестская церковная
    уния 1595–1596 годов и последовавшие за ней события, вынудили православных отстаивать своё национальное
    и религиозное «я». И опору православное общество стало
    искать, с одной стороны, в прошлом, а с другой — за преде-
    лами польско-литовского государства, что автоматически
    вело к укреплению среди него общерусского сознания.
    Вся эта ситуация в конечном счёте закончилась для
    Речи Посполитой катастрофой. В 1648 году в ней произо-

    Образ земли: объект, особенности, территория 31
    шёл национальный и социальный взрыв (казачье восста-
    ние под руководством Богдана Хмельницкого, переросшее
    в народно-освободительную войну), одним из результа-
    тов которого стало обособление части южнорусских зе-
    мель и появление там автономного казачьего образования, включавшего в себя воеводства Киевское, Черниговское
    и Брацлавское. На этих территориях началось переустрой-
    ство по казачьим образцам, а само казачество (прежде все-
    го его верхушка) заменило собой польскую и ополяченную
    шляхту на правах высшего сословия края.
    Но поляки считали все соглашения с казаками (и прежде
    всего об автономии) тактическими уловками и не были на-
    мерены уступать. Оказавшись перед угрозой поражения, восставшие в очередной раз обратились к России с прось-
    бой о помощи и покровительстве (а подобные обращения
    они делали неоднократно, причём начиная ещё с 1648 года, когда ситуация для казаков и Хмельницкого складывалась
    удачно). В Москве долго не решались на столь радикаль-
    ный шаг, как принятие Войска Запорожского и Малорос-
    сии в своё подданство, но под давлением просьб и уговоров
    малороссийской стороны были вынуждены согласиться.
    И в 1654 году Войско Запорожское и население подкон-
    трольных ему малороссийских земель принесли присягу
    на верность царю Алексею Михайловичу. Началась русско-
    польская война, вскоре в схватку оказались втянуты Шве-
    ция, Крымское ханство и Османская империя, а Малую
    Русь охватили внутриказачьи смуты, вызванные стол-
    кновением интересов пропольской, протурецкой и про-
    московской партий в казачьей верхушке. При этом народ
    и рядовое казачество, не в пример первым двум, своего за-
    щитника и покровителя видели именно в России.
    Фактически единственным реальным результатом ка-
    зачьих усобиц и мятежей стало то, что обессиленная вой-
    ной и старшинскими изменами Россия, экономическая
    и внутриполитическая ситуация в которой была край-
    не напряжённой (на этот период пришлись городские

    32 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    волнения 1648 г., Раскол 1653–1656 гг., «медный бунт»
    1662 г., восстание Степана Разина 1667–1671 гг.), оказа-
    лась не в состоянии удержать всю территорию, отошед-
    шую к ней по Переяславскому акту. По Андрусовскому
    перемирию 1667 года за Россией сохранялась только Ле-
    вобережная часть «державы» Хмельницкого с Киевом
    и небольшой территорией вокруг него на правом бере-
    гу Днепра, а также Запорожье. Последнее, правда, вхо-
    дило скорее формально: оно находилось то под контро-
    лем России, то в совместном русско-польском ведении, то под турецким протекторатом, окончательно став рос-
    сийским в 1739 году. Польше отходили Правый берег
    и Подолье, за которые она ещё почти тридцать лет вела
    борьбу с Турцией. «Вечный мир», заключённый между
    Россией и Речью Посполитой в 1686 году, подтвердил
    русско-польскую границу, закрепив разделение мало-
    русских земель. Не претерпела она изменений и в ходе
    Северной войны (1700–1721 гг.).
    Судьба малороссийских земель, оказавшихся в Польше
    и России, сложилась совершенно по-разному. Социокуль-
    турные и даже этнические различия между российской
    и польской частями были столь заметны, что эти регионы
    с трудом воспринимались современниками как что-то еди-
    ное. На тех, что остались под властью польской короны (это
    Галиция и Волынь, которые фактически оказались в сторо-
    не от казачьего восстания, а также Правобережье, сильно
    опустошённое польскими, татарскими, турецкими вой-
    сками и их казачьими союзниками), поляки смогли взять
    реванш. К концу XVII века там было ликвидировано ка-
    зачество, восстановлена униатская иерархия. Активно на-
    саждается уния, которая даже в обрядовом отношении всё
    больше сближается с католичеством. Православие подвер-
    гается гонению. В XVIII веке на подконтрольных Польше
    малорусских землях не остаётся ни одной православной
    епархии, православные братства повсеместно прекраща-
    ют существование, становясь униатскими (хотя в народе

    Образ земли: объект, особенности, территория 33
    стремление к сохранению своей веры существовало даже
    в те трудные годы)19. Православными остаются лишь от-
    дельные приходы и лесные монастыри вблизи российской
    границы и несколько очагов православия в Галиции. На-
    пример, расположенный в Прикарпатье знаменитый Ма-
    нявский скит (монастырь) был закрыт в 1785 году уже ав-
    стрийцами. Стремительно идёт ассимиляция населения, прежде всего высших и городских слоёв.
    Те же земли, что остались за Россией, сохранили свою
    культурную и социальную самобытность. Они состояли
    из трёх частей, и в каждой были свои порядки. Первой
    являлась Гетманщина — Левобережная часть «державы»
    Хмельницкого, получившая от Москвы широкие права
    на самоуправление. В ней были установлены казачьи со-
    циальные, административные и судебные порядки, про-
    должали во многом действовать и юридические нормы, доставшиеся ещё от польско-литовских времён. Казачья
    автономия (а это была автономия прежде всего именно
    казачьего сословия, распространившего свою власть и по-
    рядки на малороссийские земли) была отменена лишь че-
    рез сто с лишним лет, при Екатерине II.
    Долгое время за самоуправление казачья верхушка
    держалась крепко, видя в нём гарантию своего положе-
    ния — и в самом крае, и в масштабах всей России. Но ког-
    да её положение в результате целого ряда осуществлённых
    российским правительством социально-экономических
    реформ стало прочным, судьба Гетманщины перестала
    волновать потомков казачьей старшины, что и позволило
    сравнительно легко заменить автономию общегосудар-
    ственными порядками. После ликвидации Гетманщины
    на её территории было введено такое же административно-
    территориальное устройство, что и в остальной России, хотя некоторые социальные особенности продолжали
    19 Коялович М. О. История воссоединения западнорусских униатов
    старых времён (до 1800 г.). Минск, 1999. С. 9–15.

    34 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ещё долго сохраняться (вплоть до конца первой трети
    XIX в.).
    Другая территория — обширные, но малозаселённые
    земли Запорожской Сечи. Признавая российское поддан-
    ство, запорожцы стремились сохранить внутреннюю са-
    мостоятельность, но особенно ревниво относились к по-
    пыткам украинских гетманов установить над Запорожьем
    свою власть. Постепенно эти земли стали колонизировать-
    ся — великороссами и малороссами, и иностранцами (пре-
    жде всего сербами).
    Продвижение России на юг, к Азовскому и Чёрному мо-
    рям оставило Запорожье в тылу. С военной точки зрения
    Сечь уже роли не играла: казаки требовались на настоя-
    щем пограничье, хлопот своим своеволием запорожцы до-
    ставляли много, к тому же мешая переселенцам осваивать
    благодатные земли. Наконец, восстание Емельяна Пугачё-
    ва (1773–1775 гг.), которое началось как сугубо сословно-
    казачье, а затем быстро переросло в антифеодальную кре-
    стьянскую войну, встревожило и центральную, и местную
    власть, не отбрасывавшую возможности появления нового
    самозванца и повторения знакомого сценария уже на За-
    порожье. Все эти причины в комплексе привели к тому, что 1775 году, сразу же после подавления пугачёвского вос-
    стания, Сечь без единого выстрела была занята войсками
    под командованием генерала П. Текели (кстати, серба)20
    и вскоре указом Екатерины II упразднена, а основная масса
    запорожцев была переселена на новое пограничье: на Буг, Днестр и Кубань.
    Наконец, третьей землёй стала Слободская Украина, или Слобожанщина. Ни к Запорожской Сечи, ни к «держа-
    ве» Хмельницкого и Гетманщине она не имела никакого
    отношения. Изначально это были приграничные с Речью
    Посполитой малозаселённые российские земли с городами
    20 Кирпичёнок А. Сербские поселения на Украине в середине XVIII века.
    СПб., 2007. С. 206.

    Образ земли: объект, особенности, территория 35
    Путивль, Царёв-Борисов, Харьков. С конца XVI и особенно
    в XVII веке туда направлялся всё более многочисленный
    поток малорусских казаков и крестьян (с семьями): участ-
    ники восстаний, те, кто бежал от польского и панского гнё-
    та, кто спасался от ужасов внутриказачьей гражданской
    войны, польских армий и турецко-татарских нашествий.
    Они селились в городах и сёлах и совместно с великоруса-
    ми, и чересполосно. В Москве были заинтересованы в осво-
    ении окраинных земель, и поэтому переселенцы получали
    налоговые льготы и право управляться по своим обычаям.
    В административном отношении Слободская Украина (на-
    звание было не административным, а сугубо территориаль-
    ным) единства не представляла и тем более не подчинялась
    малороссийским гетманам. В 1765 году вместо прежних
    административных единиц — полков там была образована
    Слободско-Украинская губерния с центром в Харькове.
    Ликвидация гетманской автономии и установление на её
    территории, как и в Слободской Украине, общегосудар-
    ственных институтов и административного деления имело
    для этих земель, до того времени хоть и похожих, но разви-
    вавшихся по своему пути, одно немаловажное последствие: оно устраняло между ними политические и социальные
    барьеры. Теперь никакой административной и социально-
    политической разницы между ними уже не существовало.
    Позже, в середине XIX века, когда идея «народа» как основ-
    ной единицы и творца истории постепенно войдёт в мен-
    тальные и политические практики, именно общность этни-
    ческого происхождения послужит тем базисом, на котором
    эти земли начнут всё крепче увязываться друг с другом, мыслиться как общее пространство, и в конце концов ста-
    нут территориальным ядром, вокруг которого в XX веке
    была образована Украина.
    Время правления Екатерины II (царствовала в 1764–
    1796 гг.) стало периодом огромных территориальных при-
    ращений на юге и западе. На юге ими стали земли бывшего
    Крымского ханства (с Крымским полуостровом) и турец-

    36 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    кие владения в Причерноморье и Приазовье, отвоёван-
    ные Россией в результате русско-турецких войн 1768–1774
    и 1787–1791 годов (в 1812 году к ним добавилась Бессарабия
    с Буджаком). В результате во второй половине XVIII века
    начинает формироваться новый огромный регион Рос-
    сийской империи — Новороссия, там вводятся общего-
    сударственные порядки и административное устройство.
    Столь быстрое присоединение обширных, стратегически
    важных, но редкозаселённых территорий заставляло рос-
    сийские власти не только приступить к административно-
    му и хозяйственному освоению края, но и переосмыслить
    функции и сущность оставшихся глубоко в тылу Гетман-
    щины и Запорожья.
    На западе Россия расширила свои пределы за счёт зе-
    мель, присоединённых в результате разделов Речи Поспо-
    литой 1772, 1793, 1795 годов. Инициаторами разделов вы-
    ступали европейцы — Австрия и Пруссия, они же поделили
    и собственно польские этнические территории. Кроме того, австрийской теперь становилась Галиция (с 1772 г.). Стоит
    добавить, что в те же годы Австрия стала обладательницей
    и некоторых других восточнославянских земель. В 1774–
    1775 годах к австрийской короне отошла населённая руси-
    нами северная часть Молдавского княжества (турецкого
    вассала), которую австрийцы назвали Буковиной. Подкар-
    патская Русь (современное Закарпатье) по-прежнему при-
    надлежала венгерской короне, и вместе с Венгрией в конце
    XVII века оказалась в составе Австрийской монархии Габс-
    бургов.
    Россия пошла на разделы Речи Посполитой как на вы-
    нужденный шаг: более выгодным считалось сохранение
    на своих западных границах буферной зоны — подкон-
    трольного России польского государства21. Но далеко не всё
    решалось в Петербурге. В конечном счёте, Россия присо-
    21 Западные окраины Российской империи. М., 2006. С. 67–68, 70, 72, 79, 80.

    Образ земли: объект, особенности, территория 37
    единила те земли, что когда-то являлись Русью и со второй
    половины XVII века стремительно теряли свой русский
    православный облик. Так, ей достались почти все земли
    нынешней Белоруссии, а также Правобережье, Волынь
    и Подолье. Исключение составили лишь Латгалия, Курлян-
    дия и Литва, раньше «Русью» не являвшиеся (хотя поль-
    ской этнической территорией они тоже не были).
    На отошедших к России землях постепенно вводятся об-
    щеимперское территориальное деление, законодательство, судопроизводство, позже, при Николае I, ликвидируется
    униатская церковь и население возвращается в правосла-
    вие. В начале XIX века складывается административно-
    территориальная система, с небольшими изменениями
    просуществовавшая до 1917 года.
    Фактическое существование особых историко-культур-
    ных регионов отражалось и в административной практи-
    ке. Так, территория, ныне составляющая Украину, подраз-
    делялась на три генерал-губернаторства. Малороссийское
    генерал-губернаторство (1802–1856 гг.) включало в себя
    Черниговскую, Полтавскую, а с 1835 года — и Харьковскую
    губернии (бывшую Гетманщину и Слободскую Украину, а также часть земель бывшего Запорожского войска). Ки-
    евское генерал-губернаторство (или Юго-Западный край, 1832–1915 гг.) — Подольскую, Волынскую и Киевскую гу-
    бернии (земли, вошедшие в состав России по разделам
    Речи Посполитой, плюс Киев, географически тяготевший
    к Правобережью). Наконец, Новороссийское генерал-
    губернаторство (1814–1874 гг.) объединяло Херсонскую, Екатеринославскую и Таврическую губернии (земли За-
    порожья, но главное — территории, отвоёванные Россией
    и присоединённые в ходе русско-турецких войн).
    Характерно, что раньше всего эта военно-админи-
    стра тивная единица была отменена в Малороссии и Сло-
    бодской Украине (всё теснее сближавшихся друг с дру-
    гом) — как внутренних регионах страны, давно освоенных
    и национально и политически не проблемных. Затем то же

    38 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    произошло в Новороссии — по мере её успешного разви-
    тия и устранения на этом направлении внешней угрозы.
    И дольше всего система генерал-губернаторства продержа-
    лась на сложных в национальном и военно-политическом
    отношении западных границах.
    В соответствии с историей присоединения и характе-
    ром территорий на все эти регионы и русское, и малорос-
    сийское общество смотрело по-разному, и поэтому образ
    их тоже был различным.

    Глава II
    Русь изначальная и казачья
    Малороссия: два лика одного образа
    Главным обстоятельством, определявшим специфику
    восприятия русским обществом тех земель, которые в на-
    стоящее время составляют территориальное ядро Украи-
    ны, была их историческая русскость: они изначально явля-
    лись Русью, притом её сердцем. Исключение представляла
    вчерашняя татарско-турецкая Новороссия (Дикое Поле).
    С древнерусскими и, тем более, польскими временами она
    была никак не связана. Вырванная из азиатско-кочевой
    «тьмы» и «безвременья» на «свет» культуры и цивилиза-
    ции, она — и с точки зрения мыслящей по европейским
    правилам властной элиты страны, и с точки зрения логики
    колонизирующего новые просторы этноса, в данном случае
    русского, — как бы не имела истории (как Америка для ев-
    ропейских переселенцев). И потому действительно была
    «Новой», сразу став «Россией», её культурно-историческим
    регионом, её историей.
    В восприятии же русским обществом территорий, кото-
    рые «имели» историю, прослеживается как бы два менталь-
    ных пласта. Первый — это взгляд в прошлое: он «видел»
    здесь «Русь» и «не замечал» более поздних времён, в той
    или иной степени изменивших облик этой земли. Этот
    ментальный пласт в русском сознании был изначальным
    и при формировании образа региона и отношения к нему
    играл доминирующую роль.
    Второй ментальный пласт был уже отражением нынеш-
    них реалий: взгляд фокусировался на современном куль-
    турном, этническом и социально-историческом облике
    этой земли. Этот пласт не затрагивал архетипных пред-

    40 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ставлений, но порой приходил с ними в противоречие, вы-
    зывая к жизни уже сознательное желание увязать два об-
    раза одной и той же территории друг с другом.
    Итак, первый взгляд — это взгляд на Малороссию как
    на Русскую землю, историческую отчину, колыбель, из ко-
    торой вышла Россия. К концу XVIII — началу XIX века это
    представление существовало в виде коллективного воспо-
    минания, генетической памяти русской культуры, а вовсе
    не было следствием интеллектуальной спекуляции, скажем, стремления русского общества «удревнить» свою исто-
    рию. Такой деятельностью позже, на рубеже XIX–XX ве-
    ков займётся как раз украинское национальное движение, конструируя особую «не-русскую» историю и удревняя её
    до времён Киевской Руси (которую оно стремилось пред-
    ставить как «принадлежащую» одной Украине). А коллек-
    тивное воспоминание о Русской земле в рассматриваемый
    период лишь начинает, по ряду причин, активнее осмысли-
    ваться российскими литераторами, публицистами и исто-
    риками.
    Эта память восходила к средневековой литературной, летописной и устной традиции северо-восточных русских
    княжеств и особенно Московского. Идея единства Русской
    земли (канонической территории Русской церкви, отчины
    Рюриковичей, существование на которой политических
    границ «своих» княжеств и иноземных держав — дело пе-
    чальное, но временное) никогда не умирала и начиная уже
    с XIV века последовательно отстаивалась русскими книжни-
    ками в историко-политической литературе того времени22.
    Помимо сохранения национальной памяти и форму-
    лирования собственной идентичности, эта историческая
    и публицистическая литература играла ещё одну важную
    роль. Русские летописные своды и хронографы попадали
    в западнорусские земли. Они влияли на мировоззрение та-
    22 Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Древнерусское наследие
    и исторические судьбы восточного славянства. С. 76, 153–155, 169, 171.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    41
    мошней публики, формировали, а точнее, поддерживали
    у неё образ Русской земли как единой территории, а образ
    соседней Московской державы и её народа — как пусть не-
    много других, но тоже русских и своих. Более того, там эти
    идеи были творчески осмыслены. Именно в Западной Руси, под влиянием европейского интеллектуального опыта
    и специфики положения русских в Речи Посполитой, на ру-
    беже XVI–XVII веков они трансформируются в концепцию
    национального единства обеих частей Руси, их принадлеж-
    ности к одному русскому народу («православно-русскому»,
    «российскому», «славяно-русскому», по терминологии за-
    паднорусских книжников, церковных и светских деятелей
    того времени).
    Наряду с идеей единства Русской земли, в основание
    Российского государства уже изначально были заложены
    представления о Москве как наследнице той, древней, Руси.
    По мере объединения русских земель, укрепления едино-
    го государства, освобождения от ордынской зависимости
    тенденция к отождествлению Московским государством
    (и знатью, и народом) себя и своей истории с исторической
    традицией всей Руси, а не какой-то её части (например, Северо-Восточной) и, естественно, с её киевским перио-
    дом, лишь укреплялась23.
    А такое отождествление было напрямую связано не
    только с политическим или этническим, но с главным
    для русского сознания — духовным пониманием Русской
    земли. Московская Русь осознавала себя, прежде всего, как православное государство и православный народ. Ис-
    токи и самый смысл своего существования в этом мире
    она видела в христианстве, в воплощении на земле Боже-
    ственного замысла о мире и человеке. А включилась Русь
    в единый мировой исторический поток лишь тогда, когда
    приобщилась к этому замыслу, когда приняла крещение, то есть в древнекняжеские времена. Таким образом, имен-
    23 Там же. С. 55, 57, 155, 157.

    42 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    но через то время и через Киев Московская Русь оказы-
    валась связана со Святой землёй, Иерусалимом, Царьгра-
    дом, Афоном и т. д. Лишь находясь в таком непрерывном
    пространственно-временном единстве, Русь пребывала
    во всемирной истории.
    Кстати, этот духовный аспект понимания Русской земли
    как пространства во времени, начало и конец которого за-
    даны христианством, проявлялся и позже. Например, у тех
    русских писателей, кто размышлял над смыслом России
    и был не чужд православному миропониманию. Одним
    из них был и Николай Гоголь.
    О том, как московскими книжниками Русская земля по-
    нималась в пространственном измерении, свидетельствует, к примеру, «Список русских городов, дальних и ближних».
    Составлен он был, как полагают, в XIV веке (начальные
    списки, имеющие южнорусское происхождение, относятся
    к ещё более раннему времени), а затем постоянно допол-
    нялся. Там в одном ряду с городами Северо-Восточной
    Руси, Новгородской и Смоленской земель значатся города
    «волынские», «литовские», «киевские» (и «на Дунае»)24. Ну
    а о литовском (а после и польском) владычестве над Русью
    московские политики и летописцы отзывались как о не-
    законном, называя литовских князей слугами князей рус-
    ских25. Преемственность государственной и исторической
    традиции подчёркивалась даже через тождественность
    геометрических форм и модулей соборного ансамбля Мо-
    сковского Кремля киевскому сакральному ядру и приле-
    гающему к нему пространству26.
    24 Журавель А. В. «Залесье» как взгляд с другой стороны «леса» // Во-
    сточная Европа в древности и средневековье. Восприятие, модели-
    рование и описание пространства в античной и средневековой лите-
    ратуре. М., 2006. С. 67–68; Полное собрание русских летописей. Т. 3.
    М., 2000. С. 475–477.
    25 Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Указ. соч. С. 58–59, 167–
    168.
    26 Мяло К., Севастьянов С. Крест над Россией. Очерки паломничества
    по Святой Руси в образе и слове // Москва. 1995. № 11. С. 136.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    43
    Наконец, именно через древнерусский период проле-
    гала духовно-политическая преемственность (и притом
    вполне реальная) между молодым Русским государством
    и Вторым Римом — Византией. Идея этой преемственно-
    сти была чётко выражена и в «Сказании о князьях Вла-
    димирских», и в царских символах (в том числе «царском
    венце» — «Шапке Мономаха», которой венчались все цари
    до Петра I), полученных Владимиром Мономахом из Царь-
    града, и в «мономаховом троне», на котором изображены
    сцены из жизни князя, в том числе передача ему византий-
    ским императором тех самых регалий27.
    То, что Москва является преемницей Руси киевской, а русские государи — законными и единственными наслед-
    никами Владимира Святого, полностью признавалось и за-
    паднорусским обществом (особенно после того, как Вели-
    кое княжество Литовское перестало быть «Русью»). Об этом
    свидетельствует и западнорусская политическая литерату-
    ра, и непосредственные обращения представителей право-
    славной общественности в Москву. Скажем, в обращении
    львовского братства к Фёдору Иоанновичу (1592 г.) он име-
    нуется «светлым царём Российским», наследующим князю
    Владимиру — крестителю «всего Российского рода» (к ко-
    торому себя и относили львовяне)28. Особенно участились
    подобные обращения после Брестской унии: в русском царе
    видели защитника и единственного легитимного хозяина
    всей православной Русской земли.
    Показателен и следующий эпизод. Когда в 1635 году в Ки-
    еве был обнаружен саркофаг с мощами князя Владимира, то частицу их киевский митрополит Пётр Могила отослал
    в Москву царю Алексею Михайловичу, как его наследни-
    ку. Здесь важно не только то, что государь признавался та-
    ковым, хотя и не был Рюриковичем и потому не являлся
    27 Об исторической подлинности предания о «Мономаховых дарах»
    и их византийском происхождении см.: Боханов А. Н. Русская идея
    от Владимира Святого до наших дней. М., 2005. С. 112–118.
    28 Максимович М. А. Собрание сочинений. Т. 2. С. 309.

    44 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    прямым потомком крестителя Руси, но и личность самого
    отправителя. В отличие от своих предшественников Иова
    Борецкого и Исаии Копинского, последовательных побор-
    ников идеи общерусского единства и даже присоедине-
    ния Малой Руси к Москве, Пётр Могила был сторонником
    продолжения интеграции православно-русской общности
    в социальное и политическое пространство Речи Поспо-
    литой. Тем показательней понимание им (и его земляка-
    ми) сущности Московского царства и его места в мировой
    истории.
    И вообще, по верному замечанию авторитетных отече-
    ственных исследователей, сутью русского исторического
    процесса было то, что Россия возникла как держава, «свя-
    занная своим происхождением с государственной терри-
    торией древнерусской народности, держава, восприни-
    мавшая себя как возрождение, возобновление Киевской
    державы»29. Поэтому и в русской концепции историческо-
    го развития, и в русском сознании киевская, древнерусская
    эпоха заняла важное место, воспринимаясь как предтеча, идеал, прообраз России.
    Особое место в этом контексте занимал Киев, за судь-
    бой которого в Москве внимательно следили. И пускай
    он давно утратил реальную власть, политическое и эко-
    номическое первенство в Русской земле, Киев продолжал
    оставаться символом этого пространства, воспомина-
    нием о былом его единстве. В таком виде Киев присут-
    ствует в русском устном творчестве, то есть народном
    сознании: в былинах (или, как они назывались в самом
    народе, старинах, старинушках) и исторических песнях.
    Всё временно¥е и географическое пространство Руси в бы-
    линах соединяется в центральной смысловой точке —
    стольном граде Киеве и дворе князя Владимира Красное
    Солнышко. В каком бы отдалённом уголке русской ойку-
    29 Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Указ. соч. С. 157, 163–
    164.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    45
    мены ни были записаны былины, какое бы смутное пред-
    ставление ни имели их рассказчики о географии Руси, Киев (а также Чернигов) занимает в них главное место: там живут и действуют герои Русской земли, там свер-
    шается её история. Встречается в них и ряд других мест-
    ностей русского Юго-запада, скажем, Галич и Волынская
    земля (особенно это характерно для былин о Дюке Степа-
    новиче и Чуриле Пленковиче).
    В русских исторических песнях, возникших позже, в новый исторический период (эпоху объединения Руси
    и создания Московского государства), географические
    приоритеты уже другие, что обусловлено иными геополи-
    тическими ориентирами и противниками Руси-России.
    Прежде всего это Казань. Взятие её войском Иоанна IV
    Грозного и, тем самым, ликвидация Казанского хан-
    ства — лютого врага России (и, добавим, не только Рос-
    сии, но и целого ряда поволжских народов), стало одним
    из ключевых событий в русской истории и потому неда-
    ром отложилось в народной памяти. Именно оно открыло
    России и русскому народу путь на восток и юг и впослед-
    ствии позволило закрепить за собой и заселить огромные
    просторы Евразии. Можно сказать, что именно с этого
    момента Русь и становится Россией.
    Другие важнейшие географические объекты — это Вол-
    га и Дон как театр военных действий против татарской
    угрозы и то пространство, где русская натура выливалась
    в вольное казачество. А кроме того, в исторических пес-
    нях запечатлены те местности, где воевала русская армия.
    Оборона родной земли самой историей была сделана од-
    ним из стержней русского сознания: даже крестьяне вни-
    мательно следили за внешней политикой. Герои, богатыри
    и полководцы всегда были одними из главных фигур на-
    родного эпоса, а солдатские песни и солдатский фольклор
    вообще широко проникали в широкие массы (и малорос-

    46 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    сийские в том числе30), занимая в народной культуре одно
    из важных мест. Западное направление в исторических
    песнях встречается редко: чаще это «Литва», «Литовская
    земля», с которой воюет Русь, а также Киев и «Чернигов-
    град», образ которых аналогичен тому, что представлен
    в былинах.
    Эти, столетиями сохранявшиеся в народном сознании
    представления об историческом и географическом про-
    странстве Русской земли проникали и в художествен-
    ную литературу, которая «отвечала» за мировоззрение
    высших, образованных слоёв общества. Причём процесс
    этот начался в конце XVIII века, то есть задолго до того, как былинный эпос стал сознательно записываться этно-
    графами и фольклористами. Ещё в 1780–1783 годах свои
    «богатырские сказки» пишет В. А. Лёвшин. Во второй по-
    ловине 1780-х годов в одном из сборников была помеще-
    на «Сказка о славном и храбром богатыре Илье Муромце
    и Соловье Разбойнике». В 1795 году выходит неоконченная
    сказочно-богатырская поэма «Илья Муромец» Н. М. Ка-
    рамзина. Это сочинение, оказавшееся фактически первой
    фольклорной поэмой в русской литературе, произвело
    на читающую публику сильное впечатление и повлияло
    на литературные вкусы современников. А затем появля-
    ются «русская эпопея в совершенно русском вкусе» «До-
    брыня» («Богатырская песня») Н. А. Львова (1796–1804 гг.),
    «богатырская повесть» «Светлана и Мстислав» А. Х. Вос-
    токова (Остенека), поэма «Утаида» В. Г. Масловича (1816 г.) и, конечно, «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина (1817–
    1820 гг.).
    Конечно, эти произведения, как и ещё ряд подобных
    им, были стилизациями под народное творчество, поис-
    ком новых литературных форм, произведениями своей
    эпохи. Их сюжеты отличались от былинных, а герои мало
    30 Лукашевич П. А. Малороссийские и червонорусские народные думы
    и песни. СПб., 1836. С. 5–7.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    47
    напоминали привычных богатырей из русских эпических
    песен. Скажем, карамзинский Илья Муромец — персонаж, скорее напоминающий героя волшебных сказок или ры-
    царских романов, чем своего былинного прототипа. На-
    стоящее знакомство российского общества с русским
    эпосом начнётся позже. И своего высшего взлёта в рус-
    ской литературе и более тесного приближения к перво-
    источнику (пускай даже внешнего — ведь это тоже были
    литературные стилизации) былинная тема получит в се-
    редине — второй половине XIX века, в стихах и балладах
    Алексея Толстого, так любившего и воспевавшего эту бы-
    линную Русь и даже считавшего её «золотым веком» рус-
    ской истории31.
    Но при всём том это была разработка эпического
    фольк лорного материала. Из забвения возвращался и ак-
    туализировался целый глубинный пласт народного созна-
    ния, на основе которого российские литераторы, а вслед
    за ними и их читатели, осмысливали своё историческое
    «я», размышляли над проблемой национального в литера-
    туре и в культуре вообще32. На страницы журналов, в ли-
    тературные и светские салоны вступили Илья Муромец
    и Добрыня, князь Владимир и древнерусские богатыри, Боян и Соловей Разбойник. Внимание общества обрати-
    лось к «делам давно минувших дней, преданьям старины
    глубокой» (пусть даже сказочно-литературного плана), отсылающим к тем эпическим временам отечественной
    истории, что творились вокруг Киева, на днепровских кру-
    чах. Это литературное открытие «русского материка» и по-
    зволило молодому поэту, а вслед за ним и его читателям, с восторгом воскликнуть: «Там Русский дух… там Русью
    31 Толстой А. К. Собрание сочинений. Т. 1. С. 14, 16; Т. 5. С. 307, 369.
    А также стихотворение «Поток-богатырь».
    32 Беньковская А. Д. Фольклорные рецепции в поэме Н. М. Карам зи на
    «Илья Муромец» // http://nbuv.gov.ua/portal/soc_gum/prsl/2004_13/pdf/
    09.pdf.

    48 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    пахнет!»33 А вместе с эстетическим постижением проис-
    ходило и усвоение «высокой» европеизированной куль-
    турой народных представлений и архетипов, в том числе
    историко-пространственных.
    Другая черта традиционного образа Киева — это его
    роль как главного духовного и церковного центра Русской
    земли, священного места, где, по преданию, вёл свою апо-
    стольскую проповедь сам Андрей Первозванный.
    Великих праотцев России град великий
    Ты — колыбель религии святой, —
    писал о Киеве русский поэт XIX века С. А. Гютен34.
    Синодик Киево-Печерской лавры, начатый в конце
    XV века и ведшийся всю первую треть века следующего
    (то есть в литовские времена), свидетельствует о постоян-
    ном посещении монастыря и вкладах в него как русски-
    ми жителями Великого княжества Литовского, так и мо-
    сквичами, новгородцами, костромичами, калужанами35.
    Тысячи и тысячи паломников, представители разных со-
    словий: духовенство, князья, бояре, мещане, но прежде
    всего простые люди, крестьяне из самых дальних дере-
    вень — из года в год, из века в век шли со всех концов
    Ру си-России на богомолье к киевским святыням. Шли по-
    молиться в священном для каждого православного месте, поклониться чудотворной иконе Успения Божией Матери, мощам святой великомученицы Ирины, равноапостоль-
    ного князя Владимира, печерских угодников (а в их чис-
    ле и мощам святого воина Илии Муромца — так образы
    былинной Руси и Святой Руси пересекались, взаимно до-
    полняя и поддерживая друг друга). А возвращаясь, бо-
    33 Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. Т. 3. М., 1981. С. 6–7.
    (Поэма «Руслан и Людмила».)
    34 Цит. по: Супронюк О. К. Литературная среда раннего Гоголя. С. 84.
    35 Пашуто В. Т., Флоря Б. Н., Хорошкевич А. Л. Указ. соч. С. 146–147.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    49
    гомольцы рассказывали, что они там видели, слышали, перечувствовали.
    Особенно много паломников прибывало в Киев вес-
    ной — в начале лета, на Троицу, и осенью, на Успение Пре-
    святой Богородицы. Даже во второй половине XIX века, когда в обиход прочно вошёл железнодорожный и речной
    транспорт, большинство паломников (по скудости средств, обету или горению в вере) двигалось пешком. А путь был
    тяжёлым, опасным (случалось, уголовники грабили и даже
    убивали богомольцев) и неблизким. До нас дошёл путе-
    вой дневник одного из таких паломников, «пешеходца»
    Г. А. Скопина (1746–1797 гг.), побывавшего в 1787 году в Ки-
    еве на богомолье. От родного Саратова до Киева он шёл со-
    рок пять дней и прошёл свыше тысячи двухсот километров
    (это только в одну сторону). В дороге он повстречал стару-
    ху, проделавшую ещё больший путь: в Киев, где уже был
    её сын, она шла от самого Нижнего Новгорода36. Случа-
    лось, что в числе богомольцев-«пешеходцев» оказывались
    и знатные люди. Князь Иван Михайлович Долгорукий
    (1764–1823 гг.) в своём «Путешествии в Киев в 1817 году»
    упоминает, что в дороге повстречал «московскую даму»
    М. С. Бахметьеву, которая весь путь от Москвы до Киева
    проделала пешком (обратно она уже позволила себе ехать
    в экипаже)37.
    Из простых бесхитростных дневников Скопина, из со-
    общений других свидетелей и участников этого всенарод-
    ного движения хорошо видно, как в одиночку и группами
    шли на поклон киевским святыням и держали обратный
    путь мужчины и женщины, старики и дети.
    36 Скопин Г. А. Дневная записка пешеходца — саратовского церковни-
    ка из Саратова до Киева по разным городам и сёлам. Бытие в Киеве
    и обратно из Киева до Саратова // Православный паломник. 2009.
    № 11. С 45, 50; 2010. № 2. С. 54.
    37 Долгорукий И. М. Путешествие в Киев в 1817 году // Чтения в Им-
    ператорском Обществе истории и древностей Российских при Мо-
    сковском университете. 1870. Кн. 2. С. 174.

    50 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Вы откуда собралися,
    Богомольцы, на поклон? —
    как бы обращался к ним поэт-славянофил А. С. Хомяков
    в своём стихотворении «Киев» (1839 г.). И вовсе не поэтиче-
    ским преувеличением является их «ответ»:
    «Я от Ладоги холодной»,
    «Я от синих волн Невы»,
    «Я от Камы многоводной»,
    «Я от матушки Москвы!»38
    А ещё от «тихого Дона» и «беспредельного Енисея», от «старого Пскова» и «дикого» Алтая, от тёплых и ледя-
    ных морей. Ежегодное количество прибывающих в Киев
    паломников равнялось числу его горожан и росло па-
    раллельно с ним. Так, если в начале XVIII века это ко-
    личество равнялось 10–15 тысячам, то к концу столетия
    оно возросло уже до 30 тысяч (постоянное население
    Киева в 1796–1800 годах составляло 30–35 тысяч жите-
    лей). А в середине XIX века в Киев на богомолье ежегод-
    но прибывало уже 50–80 тысяч человек (киевлян насчи-
    тывалось примерно столько же — 70 тысяч, по данным
    на 1861 год)39.
    Важно подчеркнуть, что «святым» Киев делали не его
    стены и даже не святые мощи сами по себе, а именно этот
    народный поток, своей верой наполнявший его теми самы-
    ми «жизнью духа, духом жизни», которые и являются не-
    пременным условием святости.
    Мы вокруг твоей святыни
    Все с любовью собраны…40
    38 Хомяков А. С. Полное собрание сочинений. Т. 4. М., 1909. С. 37, 38.
    39 История Киева. Т. 2. Киев периода позднего феодализма и капита-
    лизма. Киев, 1983. С. 61–62, 126.
    40 Хомяков А. С. ПСС. Т. 4. С. 37, 38.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    51
    Шли и из других православных земель — Молдавии, Валахии, Сербии, Греции. И даже из униатских областей, в том числе Галиции, народ которой в массе уже не пом-
    нил, что вырван из православия и пребывает в унии
    (благо, что до начала XX века греко-католическая цер-
    ковь ещё не до конца утратила внешнее сходство с право-
    славной). После ликвидации в России унии и возвраще-
    ния народа в православие (1839 г.) паломнический поток
    из теперь уже бывших униатских областей (Волыни, Бе-
    лоруссии — Галиция в это число, разумеется, не попала) усилился.
    Шли богомольцы не только в Киев, но и в Чернигов и
    Выш город. А жители южных регионов России — ещё и в
    Святогорский монастырь на Донце (само Святогорье и пё-
    стрый многоэтничный паломнический поток хорошо опи-
    саны у А. Н. Муравьёва и А. П. Чехова). А для западных гу-
    берний таким важнейшим паломническим центром после
    отмены унии стала Свято-Успенская Почаевская лавра, на-
    ходившаяся на самых границах с униатской Галичиной.
    Вместе с богомольцами святость как бы перетекала
    по Русской земле. Показателен пример преподобного Сера-
    фима Саровского (в миру — П. И. Мошнина, 1754–1832 гг.).
    Будучи ещё молодым человеком, только собиравшим-
    ся связать свою жизнь с монашеством, и готовясь к под-
    вижничеству в Саровской обители, он отправился Киев
    (в 1776 г.) — утвердиться в своих помыслах, помолиться
    у святых мощей и келий основателей обители и русского
    монашества, преподобных Антония и Феодосия, и испро-
    сить благословение у печерских старцев41. А паломники
    из малороссийских губерний шли на богомолье в велико-
    российские монастыри и святые места. И вот эти народные
    потоки из разных уголков Русской земли, встречаясь и пе-
    ремешиваясь в Киеве и Чернигове, в Святогорье и Саро-
    ве, в Оптиной пустыни и монастырях воронежской земли
    41 Громыко М. М., Буганов А. В. Указ. соч. С. 137–138.

    52 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    и т. д., и составляли ту самую Святую Русь, воспринимая
    и самих себя, и тех, кого встречали, как её частицу.
    В обязательном порядке посещали киевские святыни
    во время своих визитов в Киев и российские государи и го-
    сударыни: Елизавета Петровна, Екатерина II, Александр I, Николай I: кто по «государственной необходимости», а кто
    из вполне искренних чувств.
    Восприятие Киева как святого города было присуще
    не только простому народу — людям православно-дума-
    ю щим и чувствующим, но и светски образованным, например, русским путешественникам конца XVIII —
    XIX века. Хоть и руководствовались эти люди в своих
    путешествиях скорее целями светскими, познаватель-
    ными, нежели смиренным горением в вере, но и они
    не могли остаться в стороне от общих паломнических
    маршрутов. «Быть в Киеве и не сходить в пещеры не-
    простительно», — отмечал общее мнение всех путе-
    шествующих И. Долгорукий42. И не только в пещеры, но и в другие священные для каждого православного
    места, добавим от себя.
    А потом общее религиозное чувство, ощущение своей
    принадлежности к этому народу, сопричастности с ты-
    сячелетней Святой Русью передавалось (за очень редким
    исключением) и людям светским, поначалу взиравшим
    на всё это несколько отстранённо. «Как трепетно вступа-
    ешь в темноту Лавры или Софийского собора, и как душе
    просторно, когда потом выходишь на белый свет», — так
    передавал свои впечатления (кстати, созвучные чувствам
    многих других людей, оставивших свои воспоминания) А. С. Грибоедов, посетивший Киев в июне 1825 года43.
    Отношение к Киеву как священному месту порой создава-
    ло ему, особенно в глазах образованной публики, несколько
    идеализированный образ, за которым терялась повседнев-
    42 Долгорукий И. М. Путешествие в Киев в 1817 году. С. 107.
    43 Грибоедов А. С. Сочинения. М., 1956. С. 586.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    53
    ная жизнь его обитателей, подчас весьма далёкая от свя-
    тости. Или же, наоборот, увиденный контраст между иде-
    альным и реальным начинал восприниматься ещё острее.
    Известный православный писатель, путешественник и ди-
    пломат Андрей Николаевич Муравьёв (1806–1874 гг.) в своих
    воспоминаниях о Киеве передаёт весьма характерный эпи-
    зод такого столкновения идеального образа и реальности.
    В разговоре с ним молодой извозчик-киевлянин дал нелице-
    приятную оценку нравам местных жителей. Спутник Му-
    равьёва, немец, генерал Фитингоф удивлённо воскликнул:
    «Ах, как ты так можешь говорить о Киеве!.. Это такой свя-
    той город!» «И, барин, — возразил извозчик, — здесь только
    одни стены святые, а люди все поганые».
    «И действительно, это справедливо», — замечал по этому
    поводу Муравьёв, не понаслышке знавший и святость этого
    города, и неприглядные стороны его жизни44. Сколько вре-
    мени и сил пришлось затратить ему, чтобы с Андреевского
    спуска (одной из самых живописных центральных частей
    города) исчезли притоны, питейные и прочие «развесёлые»
    заведения! Да и Екатерина II замечала между прочим: «Здесь
    на улицах небезопасно: грабят и бьют людей»45. Конечно, по-
    добное могло иметь место везде, и отнюдь не все киевляне
    или приезжавшие в город на заработки жители ближних
    и дальних мест вели непотребный образ жизни. Но, может, именно соседство с киевскими святынями, взгляд на Киев
    как на святой город и задавали ту высокую моральную
    планку, которая заставляла строже смотреть на себя и окру-
    жающих, острее чувствовать несовершенство человеческой
    природы, нетерпимее относиться к греху и равнодушию, сильнее стремиться к тому, чтобы стать лучше? Ведь имен-
    но в этом — одна из главных «задач» любого святого места.
    Да и как могло быть иначе здесь, в Киеве?
    44 Муравьёв А. Н. Мои воспоминания (киевский период) // Православ-
    ный паломник. 2006. № 3 (28). С. 17, 18.
    45 Цит. по: Киркевич В. Время Романовых. Киев в империи. Киев, 2004.
    С. 53.

    54 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    «Станем на горах Киевских, там, отколе по выражению
    преподобного Нестора, пошла Русская земля… Покло-
    нимся тому месту, на коем стояли священные стопы Апо-
    стола, просветителя Руси!. О как драгоценно для сердца
    каждого Русского сие отечественное предание!» — так
    выражал коллективный образ этого святого места, имев-
    шийся в образованном русском обществе, Андрей Мура-
    вьёв, человек светский и одновременно глубоко право-
    славный46.
    Слава, Днепр, седые волны!
    Слава, Киев, чудный град!
    Мрак пещер твоих безмолвный
    Краше царственных палат. —
    вторил ему Алексей Хомяков47.
    Историческая колыбель и духовное сердце — таким, в общих чертах, был первый ментальный пласт восприя-
    тия этой земли русским сознанием.
    Последняя треть XVIII века стала периодом, когда рус-
    ское общество стало обращать на Малороссию всё больше
    внимания, как бы открывая её для себя. В этот период на-
    чинает формироваться второй ментальный пласт восприя-
    тия этой земли, когда в центре внимания оказывался уже
    её современный облик. Почему именно тогда обозначился
    интерес русского общества к этому региону и стало менять-
    ся его видение? Причин тому несколько.
    Прежде всего, разительным образом изменилось само
    российское общество (речь идет, в первую очередь, о его
    высших кругах). Петровские преобразования начала
    XVIII века привели к революционным переменам не толь-
    ко в государственном устройстве или положении церкви —
    поменялась сама целеполагающая идея страны. Глубокие
    46 Муравьёв А. Н. Путешествие по святым местам русским. В 2 частях.
    М., 1990. (Репринт с изд. 1846 г.) С. 41.
    47 Хомяков А. С. Указ. соч. С. 37.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    55
    перемены произошли в культурном и мировоззренческом
    облике правящего класса России.
    Но вызревать они начали ещё задолго до Петра. Кор-
    ни многих социально-психологический процессов, сде-
    лавших возможной петровскую культурную «революцию
    сверху», берут начало в Расколе. Ведь его главным, хоть
    и неожиданным и даже нежеланным результатом ста-
    ла эрозия убеждённости русского общества (и прежде
    всего его правящего слоя) в собственной исторической
    и духовной правоте, в способности и возможности жить
    по-своему и не считать, что кто-то знает истину лучше, тогда как свой путь — сплошная ошибка. Какими бы глу-
    бокими соображениями церковного и светского плана
    ни руководствовались устроители реформ из окружения
    царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, оберну-
    лись нововведения (а может, не столько они сами, сколь-
    ко методы их утверждения, как бы предвосхитившие
    петровские) именно расколом: церкви, общества, народа
    и власти, русского сознания.
    Позднее этот психологический комплекс — о том, что
    «нет пророка в своём отечестве», — и убеждённость в сво-
    ей историософской «ошибочности» станут неотъемлемы-
    ми спутниками российской жизни, прочно прописавшись
    в сознании численно хоть и не самых больших, но влия-
    тельных общественных групп и течений. Но Раскол лишь
    заложил к этому некоторые предпосылки. Вестерниза-
    ция же начала XVIII века сделала эту психологию одним
    из определяющих векторов российского исторического
    процесса. Если в середине XVII века носителями «истины»
    и учителями выступали православные греки, то в XVIII —
    протестантско-католическая и быстро секуляризирующа-
    яся Западная Европа.
    Укоренившиеся среди российского правящего слоя за-
    падноевропейские социально-политические доктрины
    и культурные нормы привели к тому, что его взгляд на мир
    и Россию стал иным. Получившее образование и воспита-

    56 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ние по лекалам европейской мысли эпохи Просвещения, российское общество в массе своей начало оценивать себя
    с точки зрения «Европы», повторяя при этом и все евро-
    пейские мифы и стереотипы относительно России и её
    «допетровской» истории, например, о её «дикости», «неве-
    жестве», оторванности от цивилизации и культуры48. За-
    падная Европа становилась эталоном, от которого вёлся
    отсчёт «культурности» (сословия, народа или территории), а Россия оказывалась «молодой» страной, лишь недавно
    вступившей в «цивилизованный» свет.
    В географическом измерении это выражалось в том, что в российском сознании Россия стала воспринимать-
    ся как «Север». Скажем, так её называла русская поэзия
    XVIII века. Показательно и соотношение содержащихся
    в ней упоминаний географических объектов: чаще все-
    го встречаются Нева, Санкт-Петербург, Балтика, Двина
    либо античные топонимы. Стоит также вспомнить на-
    звания целого ряда российских изданий начала XIX века, таких как «Северная пчела», «Северные цветы», «Север-
    ный вестник», «Северная почта», «Полярная звезда» и т. п.
    И дело было не только в перенесении столицы, а с ней
    и центра культурной жизни из Москвы в Петербург, но и в том, что на Россию взирали как бы с позиций наблю-
    дателя, находящегося в Южной Европе, точнее, в некоей
    пространственно-временной точке античности.
    Культурный разрыв с традицией сделал неизбежным по-
    иск российским европеизированным сознанием своего «я», своих историософских корней. И Киевская, и Московская
    Русь началом своей истории видели историю библейскую
    (ветхо- и особенно новозаветную), а корни своей идентич-
    ности полагали в христианстве. Причём идентичности
    не только историософской, но и национальной: русский на-
    род есть народ христианский, сложившийся из племён —
    48 Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и об-
    щественной мысли XVIII — начала XIX века. СПб., 2004. С. 5, 10.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    57
    «языков» как таковой благодаря приобщению ко Христу
    и христианской вере. А Россия к этому духовному корню, как уже было сказано выше, добавляла ещё и политиче-
    скую историю — древнерусский период. Теперь же, в духе
    европейской традиции того времени, таким корнем стала
    видеться языческая античность49. «Мы страстно любили
    древних: Плутарх, Тит Ливий, Цицерон, Тацит и другие
    были у каждого из нас почти настольными книгами», —
    описывал культурный контекст эпохи и вкусы российско-
    го образованного общества конца XVIII — начала XIX века
    декабрист И. Д. Якушкин50. Отсюда и взгляд с южноевро-
    пейских позиций.
    Но по мере вестернизации России и вхождения её в ев-
    ропейский мир, прежде всего в мир европейских идей
    и идеологий, всё зримей стала проявляться и другая тен-
    денция: стремление если и не вернуться к «прежней» Рос-
    сии, то хотя бы преодолеть резкий культурный и исто-
    риософский разрыв с прошлым51. Началось осмысление
    истории и пространства России — уже с новых идейных
    позиций. И взгляд на Малую Русь теперь также во многом
    вёлся с иной точки зрения, чем это могло быть до петров-
    ской «революции сверху».
    Да и сам объект восприятия за это время претерпел ради-
    кальные соци ально-политические перемены. На месте «Руси», пусть даже подвластной иноземному монарху и живущей
    под национальным и религиозным гнётом, оказалось совер-
    шенно новое образование — возникшая в результате восста-
    ния автономная Гетманщина с непривычным социальным
    обликом, за которым отчётливо виделся разрыв с прежней
    политической и культурной традицией. Кстати, ещё и поэто-
    49 Лавренова О. Я. Географическое пространство в русской поэзии
    XVII — начала XX веков. М., 1998. С. 26–27, 74.
    50 Якушкин И. Д. Записки, статьи, письма Ивана Дмитриевича Якуш-
    кина. СПб., 2007. С. 20.
    51 Стенник Ю. В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и об-
    щественной мысли XVIII — начала XIX века. С. 11.

    58 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    му русское правительство поначалу настороженно отнеслось
    к казакам Хмельницкого и медлило с их принятием под вы-
    сокую руку: всё-таки это был мятеж (а потом и вообще анти-
    феодальное восстание) против законного короля, установлен-
    ных порядков и «легитимного» правящего класса.
    Но Малороссия находилась в составе России уже целое
    столетие, почему же интерес к ней вырос лишь к концу
    XVIII века? Просто раньше внимание русского общества
    было отвлечено на другое. В XVII столетии было не до со-
    зерцательности: Южная Русь была охвачена войной, бур-
    лила и сама Россия. XVIII век — век реформ, войн, двор-
    цовых переворотов, культурных потрясений и массового
    наплыва в Россию европейцев, в том числе в знатные слои.
    Нужно было время, чтобы «переварить» эти новшества, найти себя, тем более что заданный Петром вектор вни-
    мания российского общества долгое время был сосредо-
    точен на видах, открывавшихся из «прорубленного» им
    «окна».
    Лишь тогда, когда «новая» Россия обрела свои формы и
    устойчивость, а петровская эпоха уже сама стала историей, появилась возможность и желание замечать не только Ев-
    ропу. Стимулом к повороту внимания русского общества
    к другим регионам стала упоминавшаяся реакция на ве-
    стернизацию и поиск «новой» Россией своей подзатеряв-
    шейся идентичности. Подчеркнём — именно новой Россией, а не Россией вообще. Не будь столь радикального разрыва
    с прошлым в начале XVIII столетия (отчасти заложенно-
    го, как уже говорилось, ещё полувеком ранее), не было бы
    и столь явного, а порой и мучительного поиска образован-
    ными слоями России себя и своего места в мире в после-
    дующем. Этот разрыв — с прошлым, народом, церковью, а после и с государством52, стал поистине трагическим, по-
    52 Его неприятие тоже стало реакцией, порой даже ясно не осознавав-
    шейся, на ту самую вестернизацию: ведь бюрократическая государ-
    ственная система, засилье иностранцев и иностранщины были та-
    ким же её детищем, как и российское образованное общество.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    59
    служив причиной многих внутренних конфликтов в рос-
    сийском социуме, заявивших о себе к концу, а то и вовсе
    к середине XIX века.
    Наконец, в конце XVIII века произошли крупные тер-
    риториальные приращения. Столь резкое увеличение тер-
    ритории должно было быть осмыслено, включено не толь-
    ко в российское политическое, но также в историческое
    и культурное пространство. Пути к бывшим польским
    землям и Новороссии лежали через Гетманщину, которая
    из окраины государства теперь превратилась во внутрен-
    ний регион и транзитное пространство, связи с которым
    резко усилились хотя бы уже только поэтому. И её образ
    также требовал осмысления.
    Одновременно с этим в русском обществе шла выработка
    идентичностей. Можно согласиться с современным украин-
    ским исследователем, полагающим, что конец XVIII — на-
    чало XIX века было коротким периодом, когда «российская
    мысль ещё не считала “Украину” неотъемлемой частью сво-
    ей идентичности»53. Русское общество решало, «своя» Ма-
    лороссия или нет, «русская» она или какая-то ещё, то есть
    определяло границы и содержание русскости, тем самым
    осмысливая не только её, но и само себя.
    Делать это было необходимо и ещё по одной, так сказать, кадровой причине. Речь идёт о той роли, которую чем даль-
    ше, тем больше во всех сферах жизни страны играли мало-
    россы. Обратимся к биографии Николая Гоголя. В 1828 году, в возрасте девятнадцати лет он оканчивает нежинскую гим-
    назию и, преисполненный планами и мечтами, буквально
    летит в Петербург. «Здесь только человеку достигнуть мож-
    но чего-нибудь; тут тысяча путей для него», — объясняет он
    притягательность столицы в письме к матери Марии Ива-
    новне54. В ту пору своим поприщем он видит государствен-
    53 Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Украïна i Росiя в iсторчнiй
    ретроспективi. Украïнськi проекти в Росiйскiй iмперiï. Киïв, 2004.
    С. 274–275.
    54 Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений (далее — ПСС). Т. 10. Пись-

    60 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ную службу: «Я пламенел неугасимою ревностью сделать
    жизнь свою нужною для блага государства», — пояснял
    Гоголь свои чувства (хотя уже в гимназические годы зреет
    у него мысль посвятить себя литературному труду55). А наи-
    высшим воплощением службы юный Никоша считал юри-
    спруденцию, где, как он полагал, быстрее всего можно было
    принести людям пользу. «Я видел, что здесь работы будет
    более всего… Неправосудие, величайшее в свете несчастье, более всего разрывало моё сердце», — объяснял он свои пла-
    ны на будущее двоюродному дяде П. П. Косяровскому56. Так
    уже в ранней юности в душе Гоголя возникает желание при-
    нести людям пользу и способствовать правде и справедли-
    вости, которое он пронесёт через всю свою жизнь и твор-
    чество (и конечно, есть в его словах свойственное юности
    желание признания и славы).
    В своих мечтах о настоящем деле Гоголь был не одинок.
    Его мысли и начало пути были типичными для предста-
    вителей малороссийских дворянских кругов, с энтузи-
    азмом шедших на гражданскую и военную службу. Про-
    цесс интеграции малороссов в правящую элиту России
    шёл по нарастающей. В церковной иерархии и образова-
    нии они играли решающую роль уже с начала XVIII века.
    И дело тут было не столько в них самих, сколько в том
    недоверии, которое власти испытывали к великорусскому
    духовенству. Во-первых, значительная часть образован-
    ной и церковной элиты из великороссов или поддержа-
    ла Раскол, или подозревалась в этом. Во-вторых, к Петру
    многие из них относились как к еретику и не принимали
    его культурных новшеств. А в-третьих, они противились
    политике подчинения церкви государству и всё больше
    набиравшей обороты секуляризации общества. И поэто-
    му власть больше доверяла малороссам — как людям, ма (1820–1835). М., 1940. С. 173.
    55 Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. М., 2004. С. 99–100.
    56 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 111–112.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    61
    не связанным с великорусской церковной и политической
    традицией (впрочем, вскоре малороссияне показали себя
    не меньшими противниками подчинения церкви и секу-
    ляризации, чем великороссы)57.
    Малороссияне занимали епископские кафедры в ве-
    ликорусских епархиях. Стоит вспомнить и то, что место-
    блюстителем патриаршего престола в 1700–1721 годах был
    малоросс Стефан Яворский. А среди иерархов, объявив-
    ших анафему гетману И. С. Мазепе, все были малоросси-
    янами58. Недоверие к великороссам продолжалось почти
    полвека. Лишь в 1754 году появился указ императрицы
    Елизаветы, обязывающий Синод представлять на долж-
    ности архиереев и архимандритов не только малороссов, но и великороссов59.
    Но интеграционные процессы в светской части правя-
    щей группы края до середины XVIII века ещё сдерживались
    как положением дел в российской власти, так и неурегули-
    рованным социальным и экономическим положением ка-
    зачьей старшины. Получить экономические и социальные
    права прежней (польской и ополяченной) знати, добиться
    не только фактического, но и формального статуса правя-
    щей группы, а также признания «благородности» своего
    происхождения — эти цели были идеей фикс для казачьей
    верхушки. А в России долгое время не спешили признавать
    её равной (прежде всего по благородности происхожде-
    ния) российскому дворянству. К тому же казачьей старши-
    57 Цыпин В., прот. История Русской Православной Церкви. Синодаль-
    ный и новейший периоды (1700–2005). М., 2007. С. 12–16.
    58 Среди объявивших анафему гетману Мазепе — Митрополит Киев-
    ский, Галицкий и Малыя России Иоасаф (Кроковский), архиепископ
    Черниговский и Новгород-Северский Иоанн (Максимович), епи-
    скоп Переяславский и Бориспольский Захарий (Корнилович). А за-
    тем это сделал и сам местоблюститель Стефан в сослужении Собо-
    ра архиереев Русской Православной Церкви (и там он был отнюдь
    не единственным малороссом).
    59 Цыпин В., прот. История Русской Православной Церкви. Синодаль-
    ный и новейший периоды (1700–2005). С. 81.

    62 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    не не очень хотелось принимать на себя те тяготы военной
    и гражданской службы, которые несли на себе русские дво-
    ряне. Всем этим и была продиктована её приверженность
    институтам Гетманщины. Наконец, само наличие автоно-
    мии тоже сохраняло подсознательно ощущаемый барьер
    между Малой и остальной Россией.
    Ситуация изменилась в середине века. Дарование
    российскому дворянству широких прав и привилегий
    (Манифест Петра III от 1762 г. и Жалованная грамота
    дворянству Екатерины II от 1785 г.), в том числе сни-
    мавшие с него обязанность нести службу (из принуди-
    тельной она теперь превращалась в привилегирован-
    ное право дворянина), и признание казачьей старшины
    малороссийским дворянством, удовлетворило главные
    чаяния последней и сделало существование гетманских
    структур для неё уже не столь необходимым60. Екатери-
    нинские реформы 1775–1783 годов резко активизирова-
    ли и без того успешно осуществлявшуюся интеграцию
    малороссийской знати в российский правящий класс.
    Упразднение автономной Гетманщины, которое во мно-
    гом велось руками самих малороссов или при их благо-
    желательном согласии, открыло для малороссийского
    дворянства небывалые по своим масштабам карьерные
    возможности — как в самих малороссийских губерниях, так и на всём пространстве России и, конечно же, в сто-
    лицах61. Выходцы из Малороссии стали занимать высо-
    кие посты в государственном аппарате, армии и флоте, весом их вклад был и в области культуры.
    Малороссийское землячество в столице было много-
    численным (Гоголь пишет матери, что встретил там мно-
    го знакомых, «одних однокорытников моих из Нежина
    60 Иванова Н. А., Желтова В. П. Сословное общество Российской Им-
    перии. М., 2009. С. 108, 117, 131–132; Ульянов Н. И. Происхождение
    украинского сепаратизма. М., 1996. С. 133–134.
    61 Когут З. Корiння iдентичности. Студiï з ранньомодерноï iсторiï Украïни. Киïв, 2004. С. 58–63.

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    63
    до 25 человек»62) и влиятельным. Вновь прибывавшие
    молодые люди попадали под опеку своих высокопостав-
    ленных земляков. А среди них были такие могуществен-
    ные вельможи, как светлейший князь, канцлер А. А. Без-
    бородко, одно время фактически руководивший русской
    внешней политикой. Или графы, затем князья Разумов-
    ские. Алексей Григорьевич был генерал-фельдмаршалом
    и морганатическим супругом императрицы Елизаветы
    Петровны. Его брат, Кирилл Григорьевич был прези-
    дентом Петербургской Академии наук, а сын последне-
    го — Алексей Кириллович — министром народного про-
    свещения. Также нельзя не упомянуть действительного
    тайного советника, члена Государственного совета, мини-
    стра Д. П. Трощинского (приходившегося дальним род-
    ственником Гоголю); министра народного просвещения
    П. В. Завадовского; председателя Комитета министров
    и Государственного совета князя В. П. Кочубея. Москов-
    ским гражданским губернатором (то есть главой истори-
    ческой столицы России) был И. В. Капнист. И это лишь
    несколько фамилий.
    Огромная держава, сильная и динамично развивающая-
    ся, разгромившая поляков, крымских татар и успешно бью-
    щая турок — своих основных исторических врагов (а они
    для малороссов были теми же, что и для Москвы и Петер-
    бурга, что крайне важно для понимания успешности ин-
    теграционных процессов), завораживала, рождала в чело-
    веке гордость за право служить ей и носить имя русского
    или россиянина (что в те времена звучало как синонимы).
    А энергия и талант на службе Царю и Отечеству воздава-
    лись сторицей. Успешная и быстрая интеграция не только
    способствовала утверждению среди светских малороссий-
    ских кругов отношения к России как к своему Отечеству
    и формированию среди них общерусской идентичности, но и пробуждала интерес русского общества к Малорос-
    62 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 179.

    64 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    сии, подталкивала его к тому, чтобы «открыть» её и при-
    знать «своей».
    Тут надо пояснить ещё один момент. Ярче всего этот
    пласт восприятия мог проявиться и проявлялся лишь
    у носителей светского сознания, отошедшего от христи-
    анского понимания историософских основ Руси-России
    и русскости. Для московских книжников и политиков, для современников восстания Хмельницкого вопрос о том, что такое Русь Великая и Русь Малая, был ясен. Точно так
    же он не требовал пояснений для малорусского духовен-
    ства и людей православной, церковной культуры (скажем, тех же паломников). Для них эта идущая от предков «па-
    радигма единства» и православное понимание русскости
    были определяющими, озвученными в церковной тради-
    ции, в летописной и антиуниатской полемической литера-
    туре, «Синопсисе» И. Гизеля, и пропущенными в том числе
    через собственный опыт.
    Конечно, они не могли не видеть тех различий, которые
    имели место в быту, этнографическом облике, социально-
    политических традициях друг друга, в народной речи
    (хотя эталоном и основой языка культуры был общий
    церковно-славянский язык). Именно поэтому обеими сто-
    ронами ощущалась грань между этими — очень близки-
    ми, но всё же немного разными общностями. Но тот самый
    первый пласт, глубинный образ друг друга как «тоже Руси»
    определял их сознание и видение друг друга.
    Показательны хотя бы записки того же Герасима Ско-
    пина. Он фиксирует некоторые особенности церковной
    службы, принятые у малороссийского духовенства, видит
    архитектуру храмов Украины; отмечает, в каком населён-
    ном пункте живут малороссы или, как в городке Суджа, на-
    селение, смешанное с великорусским (или где появляются
    евреи). Но точно так же он обращает внимание и на разли-
    чия, которые имелись между собственно великорусскими
    областями (например, в женской одежде или используемых

    Русь изначальная и казачья Малороссия: два лика одного образа
    65
    мерах длины)63. Для православного паломника эти разли-
    чия любопытны, но не существенны перед тем, что виделось
    ему главным. А из бытовых моментов для него были важнее
    не нюансы произношения того или иного, и так вполне по-
    нятного, слова, а то, что отношение к богомольцам у велико-
    россов и малороссов одинаково доброе и гостеприимное.
    Светские взгляды на те же проблемы — что со стороны ка-
    зачьей верхушки, в немалой степени воспринявшей польские
    по своему происхождению социально-политические мифы
    и стереотипы, что со стороны секуляризированного россий-
    ского общества, заимствовавшего европейские идеологии на-
    прямую из Западной Европы, минуя посредника в лице Поль-
    ши, утратили эту изначальную очевидность и вынуждены
    были её заново изобретать на основе уже новых концепций.
    63 Скопин Г. А. Дневная записка пешеходца — саратовского церковни-
    ка из Саратова до Киева по разным городам и сёлам. Бытие в Киеве
    и обратно из Киева до Саратова // Православный паломник. № 11.
    С. 47; № 12. С. 55.

    Глава III
    Путешествия: зрительное постижение
    пространства
    Таким образом, целый комплекс причин и привлёк
    в конце XVIII века к Малороссии пристальное внимание
    российского общества. Одним их первых, кто это сделал, были русские путешественники, следовавшие через Мало-
    россию транзитом — дальше на юг, в Новороссию и Крым
    или же специально посещавшие бывшую Гетманщину
    и правобережные земли. Были среди них «командировоч-
    ные», ехавшие по делам военной или гражданской служ-
    бы, были и те, кто отправлялся в путь из научного или ту-
    ристического интереса. Но все они обращали внимание
    на географическое положение, народный быт, природу тех
    местностей, где бывали, и записывали свои впечатления.
    Записки издавали, их читали — так и складывался коллек-
    тивный образ региона.
    Одной из причин роста популярности и самих путе-
    шествий, и такого жанра, как литература путешествий, была тогдашняя европейская мода на «открытие» неизве-
    данных земель и описание реальных или вымышленных
    странствий в экзотические края, причём не обязатель-
    но заморские. Скажем, для путешественника из Англии
    или Центральной Европы такой экзотической страной
    была Италия, а в начале XIX века к ней прибавилась
    и Греция. В этих землях (географических наследниках
    античности) европейцы хотели отыскать колыбель своей
    цивилизации — так же, как и в случае с «новой» Россией, преимущественно не христианскую, а античную. С той, Путешествия: зрительное постижение пространства
    67
    правда, разницей, что, в отличие от России, Западная Ев-
    ропа действительно одним из своих корней имела языче-
    скую античность.
    Больше того. В соответствии с наследием эпохи Воз-
    рождения и долгое время господствовавшей в европейской
    культуре эстетикой классицизма, история тоже ассоции-
    ровалась именно с античностью, с греческими и римски-
    ми культурными образцами и гражданскими идеалами.
    По мере того как классицизм отходил в прошлое, меня-
    лось и отношение к истории (особенно её возвышенно-
    героической составляющей), перестававшей считаться
    лишь уделом древних. Так же, как стали меняться и эстети-
    ческие нормы и образцы в культуре.
    Особую популярность литературе путешествий прида-
    ли новые европейские интеллектуально-эстетические на-
    правления: плавно перетекавшие друг в друга сентимента-
    лизм, предромантизм и романтизм с их интересом ко всему
    необычному, нетривиальному, отсылающему не к знанию, а к личному опыту и чувству, с их поиском идеала вне совре-
    менного цивилизованного общества. Романтизм, зародыши
    которого имелись уже в некоторых идеях эпохи Просвеще-
    ния (в частности, у Ш. Монтескье), стал реакцией на ужа-
    сы Французской революции и войн конца XVIII — начала
    XIX века, порождённых рационалистическими теориями
    предыдущей эпохи, реакцией оттеснённого на второй план
    чувства на культ разума, реакцией традиции на элитаризм,
    «восстанием» духа свободы против утилитаризма.
    Одним из проявлений этих течений и особенно роман-
    тизма стал интерес к народу. Но «народу» не как важней-
    шему элементу социально-политических доктрин эпохи
    Просвещения, носителю суверенитета и власти. А народу, взятому, прежде всего, как этнографический коллектив: с «народной культурой», песнями, обычаями, одеждой, характером и душой, народу как первооснове культу-
    ры, детству человечества. Естественно, что такой «народ»
    было проще отыскать там, где было меньше цивилизации

    68 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    с её передовым социальным опытом, суетой и конфликта-
    ми, в неспешно живущих, как бы застывших в прошлом
    окраинах — тех же Италии и Греции. Чуть позже «народ»
    и его культуру стали «замечать» не только в прошлом, но и в настоящем, и не только в чужих, но и в своих краях, где для этнографов и фольклористов открылись богатства
    не меньшие. И в том числе в России. «Предания русские
    ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям
    ирландским и германским» (служившим тогда эталоном
    народности и народного искусства), — замечал по этому
    поводу Александр Пушкин64.
    Увлечение «народом» привело даже к изменениям в ев-
    ропейской социальной психологии: в XIX веке чем дальше, тем больше под ним стали понимать только простонаро-
    дье, тогда как раньше народом или нацией, напротив, счи-
    тались лишь привилегированные и образованные слои.
    На последние же теперь начинали смотреть как на соци-
    альные группы, утратившие в ходе общеевропейской кос-
    мополитической нивелировки связь с народной культурой
    и растерявшие народные черты.
    Россия не осталась в стороне от веяния времени и тоже «от-
    дала дань» и античности, и романтическому восприятию Ита-
    лии как «земле поэзии» и «отчизне вдохновенья». О ней писа-
    ли стихи многие, в том числе В. А. Жуковский, А. С. Пушкин, Д. В. Веневитинов и даже, как полагают, сам Гоголь (причём
    сделал он это задолго до того, как впервые увидел Италию): Италия — роскошная страна!
    По ней душа и стонет, и тоскует…
    Земля любви и море чарований!
    Блистательный мирской пустыни сад!
    Тот сад, где в облаке мечтаний
    Ещё живут Рафаэль и Торкват!65
    64 Цит. по: Манн Ю. В. Гоголь. Труды и дни: 1809–1845. С. 223.
    65 Анонимное стихотворение «Италия» было опубликовано в 1829 году
    в журнале «Сын Отечества и Северный архив» (Т. 2, № 12). Как по-

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    69
    Следуя интеллектуальной моде, в поисках такого же
    уголка российская образованная публика обратила взо-
    ры к Малороссии. В ней она увидела свою «экзотическую
    страну», подобие «музыкальной и красочной Италии»
    с чудесной природой, «пастушка¥ми», открытыми людь-
    ми и простыми нравами. Конечно, все путешествующие
    обращали внимание на её географические особенности
    как южного края, страны необозримых лугов, плодонос-
    ной природы, изобилующих хлебом пространных нив.
    «Цветущие сады плодоносной Украины, живописные бе-
    рега Днепра, Псла и других рек Малороссии», — так бук-
    вально двумя штрихами набросал облик этой земли писа-
    тель и журналист начала XIX века О. М. Сомов66. Был он
    не путешественником, а уроженцем Украины, но для ил-
    люстрации того коллективного образа Малороссии, кото-
    рый вырабатывало русское общество, его слова подходят
    как нельзя кстати.
    Однако особое место при создании образа этой земли
    отводилось всё же не природе. Она была не столь уж эк-
    зотической, чтобы расставлять акценты именно на ней, даже при желании авторов дорожных записок изобра-
    зить её таковой. Исключение составляют разве что кур-
    ганы — как величавые свидетели истории этих краёв, хотя характерны они не столько для Малороссии, сколь-
    ко для Новороссии. Собственно, курганы встречались
    не только там, но и гораздо севернее: под Смоленском, Псковом, на Оке. Но именно в Приазовье и Причерномо-
    рье они были представлены в таком множестве и так бро-
    сались в глаза, что становились «визитной карточкой»
    региона. Не случайно, что описания курганов или упо-
    минания о них присутствуют во всех путевых заметках
    современников и во многих литературных произведени-
    лагают авторитетные исследователи-гоголеведы, это мог быть фраг-
    мент из его раннего стихотворного произведения «Ганц Кюхельгар-
    тен». См.: Манн Ю. В. Указ. соч. С. 154, 356.
    66 Сомов О. О романтической поэзии. Статья III. С. 135.

    70 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ях, скажем, у того же Пушкина, тоже путешествовавшего
    по этим местам. Тем более, что в начале XIX века про-
    исхождение и назначение курганов ещё не было твёрдо
    установлено67.
    Но курганы курганами, а центральное место в образе
    Малороссии занимали её жители. Во всех описаниях путе-
    шествий в Малороссию или через неё отмечается, что в крае
    живёт особый, малопохожий на великороссов «казачий на-
    род» (или, по ёмкому выражению И. Долгорукого, народ,
    «состоящий из малороссов, казаков и вообще, что мы на-
    зываем, из хохлов»68) со своим обликом, «народной культу-
    рой» и речью. Такое восприятие местного населения было
    обусловлено пятью моментами.
    Во-первых, в поле зрения действительно оказывались
    этнографические и языковые отличия малороссов от вели-
    короссов, порой весьма заметные. «Здесь обитают козаки…
    Началась Малороссия: другое наречие, другие обычаи», —
    проехав Глухов, отметил Долгорукий. Попутно он обратил
    внимание и на то, что, в отличие от Великороссии, тут идёт
    «вольная продажа вина»69, результаты которой стали вид-
    67 Формозов А. А. Пушкин и древности. Наблюдения археолога. М., 2000. С. 34–37.
    68 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 89.
    69 К примеру, автор обстоятельных путевых заметок, врач О. фон Гун
    указывал, что в год в Малороссии производилось 6 млн вёдер «вина»
    (водки), при том, что её население составляло немногим более 2 млн
    человек. Исторически сложившаяся специфика организации вин-
    ного дела и продажи алкогольных напитков на Украине (а этим за-
    нималось казачество, помещики, мещане и евреи-шинкари) делала
    проблему пьянства среди местного населения, в том числе в Киеве, весьма острой.
    «...Шинки их вконец разорили», — так прокомментировал ситуа-
    цию русский путешественник, протопоп И. Лукьянов, посетивший
    Украину в самом начале XVIII века. Спустя сто с небольшим лет, в 1816 году, другой очевидец, император Александр I с сожалением
    отмечал: «Винокурение привело Малороссию в совершенное изне-
    можение». Такое положение российские власти считали ненормаль-
    ным и были вынуждены принимать меры по борьбе с распростра-

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    71
    ны тотчас же: «Мы видели её следствия: вино дёшево, день
    праздничный, все пьяны»70.
    Во-вторых, это был взгляд на простолюдинов со сторо-
    ны людей, стоящих на более высокой ступени социальной
    лестницы. Ведь именно на облике простого народа взгляд
    фокусировался прежде всего. Некоторые путешественники
    упоминали о других сословиях малороссийского общества
    (дворянах, духовенстве, мещанах), но скорее вскользь: в со-
    циальном, языковом и бытовом плане представители этих
    сословий были близки к наблюдателю или вообще мало от-
    личимы от него. Иное дело — экзотика, та самая заострён-
    ность романтизма на уникальности.
    Третья причина крылась в самой наблюдающей сторо-
    не. Ментальное состояние российского светского обще-
    ства вследствие его изначально насильственной, а затем
    и добровольной вестернизации было таково, что в массе
    своей оно не знало, и даже не столько не знало, сколько
    не понимало России, в чём крылись все беды и его самого, и страны. «Россия слишком мало известна русским», —
    сокрушался по этому поводу Пушкин71. Незнание России
    рождало у самых вдумчивых и совестливых её представи-
    телей желание его преодолеть. Показательно отношение
    к этой проблеме Гоголя. Постижение, узнавание России
    он считал чуть ли не главным делом русского человека
    вообще и «образованного» в особенности. Этой же цели, по его убеждению, должна была служить вся система
    образования. «Незнание» — явление досадное, но, к со-
    жалению, весьма распространённое в российском обще-
    стве. «Я вижу только то, что и все другие так же, как и я, нением среди народа Украины пагубной привычки пьянства. См.: Гун О., фон. Поверхностные замечания по дороге от Москвы в Мало-
    россию. М., 1806. Ч. 2. С. 13; Путешествие в Святую землю священ-
    ника Лукьянова // Русский архив. 1863. № 1. С. 40; Киркевич В. Время
    Романовых. Киев в империи. Киев, 2004. С. 49, 52–53.
    70 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 20.
    71 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 6. С. 32.

    72 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    не знают России», — сетовал он72. Весьма красноречивы
    письма Николая Васильевича к сестре Анне и товарищу, литературному критику и историку литературы С. П. Ше-
    вырёву, в которых он просит привить своему племян-
    нику «желанье любить и знать Россию» (курсив Гоголя).
    Если желание узнавать свою собственную землю, писал
    Гоголь, воспитается у него, «то это всё, что я желаю; это, по-моему, лучше, чем если бы он знал языки и всякие на-
    уки», ибо тогда он «сам пойдёт своей дорогой»73.
    Тем неожиданнее порой становилось для русских по
    рождению людей «открытие» России. Для образованного
    общества (особенно такой «народности», как «петербурж-
    цы») мир русского крестьянина или казака был не менее
    экзотичен, чем крестьянина и казака малороссийского, и если бы каноны жанра позволяли, то ещё неизвестно, насколько загадочными были бы изображены жители рус-
    ской деревни. Ведь такой взгляд на малороссов, и это чет-
    вёртый момент, сформировался ещё и под влиянием интел-
    лектуальной моды конца XVIII — начала XIX века, в духе
    которой «надлежало» описывать увиденное: как экзотику
    (эдакий край живописной природы, «молочных рек и ки-
    сельных берегов» и весёлого, простодушного населения), непохожую на привычный «свой» мир.
    При этом друг на друга накладывались две интеллекту-
    альные тенденции. Первая — философская. Сельская жизнь, в духе руссоистских идей, изображалась воплощением вну-
    тренней свободы и гармонии для противопоставления «го-
    роду» с его внешней привлекательностью, но внутренней
    несвободой, пороками и нищетой, и преподносилась как об-
    разец «естественной» и «правильной» жизни. Другой стала
    эстетика сентиментализма, в духе которого и было написано
    большинство путевых записок (П. И. Шаликова, А. И. Лёв-
    72 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 13. Письма 1846–1847. М., 1952. С. 278–279, 375; Вересаев В. В. Гоголь в жизни. Систематический свод подлинных
    свидетельств современников. М., 1990. С. 476, 481.
    73 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 13. С. 408–409, 414.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    73
    шина, В. В. Измайлова, обрусевшего франко-швейцарца
    И. Ф. Вернета и других). Исходя из собственных посылок
    чувственного восприятия мира, она рисовала идиллию
    «мирных сёл, убежища простоты, умеренности и счастья»
    и столь же идеализированных её обитателей74.
    Именно специфика жанра предписывала упоминать о
    «непонятном» языке, на котором изъяснялись «туземцы», о чём писали некоторые путешественники, например Иван
    Долгорукий (хотя этот случай практически единичный
    даже среди образованных путешественников)75. «Детская
    простота аборигенов, их “немота” при встрече (с чужезем-
    цем. — А. М.), разговор жестами и пантомимой, их пугли-
    вость, наивность поведения — всё это топосы из описания
    “островных” туземцев, которых “открывают” европейские
    путешественники», — замечает уже цитировавшийся
    украинский исследователь76. Как только мода на жанр сой-
    дёт, а образ Малороссии и её народа закрепится в сознании
    как «свой», русские баре будут «без труда» спрашивать до-
    рогу и прочую полезную информацию у малороссийских
    мужиков, как это делали те же паломники, не испытывав-
    шие языковых барьеров.
    И, наконец, и это пятый момент, на образ «непохожего»
    народа, особенно на отношение к нему как к «казачьему», повлияла память о не столь уж давних временах Хмельниц-
    кого, казацких восстаниях и войнах, из которых этот «на-
    род» (разумеется, казаки, ставшие олицетворением края) и вышел. Вся его историческая память: и народная, выра-
    женная в песнях и думах, и особенно высшего сословия, отразившаяся в казачьих летописях (XVIII в.) и «Истории
    Русов» (начало XIX в.), — касается именно этого периода
    и в более глубокие времена почти не заходит.
    74 Лосиевский И. Русская лира Украины. Русские писатели Украины
    первой четверти XIX века. Харьков, 1993. С. 78, 110–111.
    75 Долгорукий И. М. Славны бубны за горами, или Путешествие моё
    кое-куда 1810 года. М., 1870. С. 64.
    76 Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Указ. соч. С. 295–296.

    74 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Нелишне отметить, что во второй половине XIX века
    именно эта сословно-казачья версия исторического про-
    шлого легла в основу «национально-украинской концепции
    истории». Тем самым были заложены принципы восприя-
    тия Украиной (как особым национально-государственным
    организмом) древнерусского периода — как «не своего».
    И даже целенаправленная и настойчивая работа ряда пред-
    ставителей украинского движения по привязке «казачье-
    го» периода к «доказачьему» и выстраивание непрерывной
    цепи украинской истории как начинающейся от древних
    времён поставленных целей достичь так, по сути, и не смог-
    ла. Соединение оказалось скорее механическим: слишком
    разными по духу, социальному опыту, языку, целеполага-
    ющей идее остались эти периоды.
    Сословно-казачья трактовка прошлого (а вслед за ней
    во многом и национально-украинская концепция исто-
    рии) и явно, и даже подсознательно не ощущает духовной
    близости того «казачьего народа», от лица которого вы-
    ступает, не только с эпохой Древней Руси, но даже с про-
    шлым южнорусских земель литовско-польского перио-
    да, если только оно не связано напрямую с казачеством.
    Причина проста. Чтобы консолидироваться в особую
    социальную группу и добиться признания российским
    государством своего статуса, претендующей на всю пол-
    ноту власти в малороссийском крае казачьей старшине
    просто необходимо было искать «подтверждения» сво-
    ей социальной, а то и этнической особости в прошлом.
    Или же сконструировать их сознательно. По понятным
    причинам времена древнерусского единства для этого
    совсем не подходили. Так же, как затруднительно было
    их отыскать (или создать) и в рамках концепции обще-
    русскости, которую западнорусские церковные и свет-
    ские деятели конца XVI — первой половины XVII века
    использовали для достижения целей, прямо противопо-
    ложных: для утверждения своей русскости и обоснова-
    ния желательности единства с Россией. Зато это вполне

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    75
    можно было сделать в рамках идеи особого «казачьего
    народа»77.
    Тем самым её адепты сами «разводили» «казачью» и
    русскую истории во времени. И литераторы-малороссы
    конца XVIII — начала XIX века (скажем, И. Ф. Богданович, К. М. Парпура, В. Г. Маслович) разрабатывали древнерус-
    скую историческую тематику именно как историю рус-
    скую-российскую. Которую, впрочем, они считали своей
    (как и историю России вообще), но не по причине собствен-
    ного малороссийского происхождения, а исходя из своей
    принадлежности к общерусскому культурному простран-
    ству, как русские люди. Однако «казачья» и русская история
    были «разведены» лишь во времени, но не в пространстве.
    Именно наличие этнографически-специфического «ка-
    зачьего народа» и приводило оба присутствовавших в рус-
    ском сознании ментальных пласта-восприятия этой земли
    в известное противоречие. Посещая Чернигов, Переяславль
    или тот же Киев, известные им по летописям, современным
    историческим сочинениям и недавно открытому «Сло-
    ву о полку Игореве» (оно было опубликовано в 1800 году
    и произвело глубокое впечатление на современников), пу-
    тешественники ожидали и хотели увидеть что-то, что на-
    помнило бы им о той поре. Или, лучше сказать, что укла-
    дывалось бы в имевшийся у них образ региона как древней
    Русской земли и «колыбели отечества».
    «Нет ничего замечательного» — вот лейтмотив при взгля-
    де на города Украины как на современные населённые пун-
    кты. Даже Киев оказывался в том же ряду, если человек
    смотрел на него не как на святой град, а как на «мать го-
    родов русских». «Странный этот город Киев, здесь только
    крепости и предместье, и мне наскучило отыскивать город, который по всем признакам, в старину был так же велик, 77 См.: Толочко А. «Русь» глазами «Украины»: в поиске самоидентифи-
    кации и континуитета // http://zarusskiy.org/russ/2008/07/22/ukraina/.
    Оригинал статьи: II Мiжнародний конгрес украïнiстiв. Ч. 1. Львiв, 1994. С. 68–75.

    76 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    как Москва». «Я всё ищу: где город; но до сих пор ничего
    не обрела», — такое впечатление произвёл Киев на госуда-
    рыню Екатерину II, посетившую город в 1787 году. Впро-
    чем, она отметила его «прелестное местоположение»78.
    То, что это впечатление не было её субъективным взгля-
    дом, а отражало реальное положение дел, подтверждают
    и комментарии других современников. Например, писа-
    тель В. В. Измайлов в своём «Путешествии в полуденную
    Россию» отмечал: «Сообщение между тремя частями го-
    рода чрезвычайно затруднительно, ибо горы отделяют
    их одну от другой. Кажется, что вы видите три разные се-
    ления. Я говорю — селения, ибо сей город едва ли заслужи-
    вает имя города»79. А вот какое впечатление произвёл Киев
    на «командировочного» И. М. Сбитнева, оказавшегося
    там несколькими десятилетиями спустя. Ощущая трепет
    и благоговение при посещении киевских святынь, любу-
    ясь «очаровательными окрестностями», он одновременно
    не мог отделаться от чувства разочарования при знаком-
    стве с Киевом сегодняшним. «Множество изб ветхих, по-
    луразваленных, на Печерском, Крещатике и Старом Киеве
    и толпы жидов слишком безобразят город», который «так
    мало двинулся во внутреннем благоустройстве», — отме-
    чал он80.
    Действительно, облик Киева ещё в первой трети XIX века
    был не слишком притязательным. Расти, благоустраивать-
    ся, превращаться не только в духовный, но и культурно-
    образовательный центр страны (чего стоит хотя бы откры-
    тие там в 1834 году университета) он начал при Николае I и во многом благодаря его личным стараниям и заботе
    о «древней столице Российской». Именно тогда главные
    исторические районы Киева были соединены между собой
    78 Русская старина. Т. 8. 1873, ноябрь. С. 671–672, 684; Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Указ. соч. С. 322.
    79 Измайлов В. Путешествие в полуденную Россию. М., 1805. С. 87.
    80 Записки Ивана Матвеевича Сбитнева // Киевская старина. 1887. № 2.
    С. 305–306.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    77
    в единый городской организм и приобрели, наконец, вид
    цельного градостроительного ансамбля81.
    Впрочем, было у Киева нечто, что позволяло «прощать»
    ему многие недостатки: это его природные красоты, зелень
    и уют, о которых с восторгом отзывались все посещавшие
    город (и даже, как мы помним, сама царица). Они стали
    такой же неотъемлемой чертой образа города, что и его
    святыни или воспоминания о седой древности, придав
    Киеву эмоциональную теплоту, мягкость и какую-то «не-
    столичность», определив его развитие ещё и как своеобраз-
    ного города-курорта. «Природа великолепная; с нагорного
    берега Днепра на каждом шагу виды изменяются… зелень, тополи и виноградники, чего нет у нас!» — с восторгом от-
    зывался о городе Александр Грибоедов. При этом, одна-
    ко, радуясь, что попал туда в лучшую пору, в начале лета, а не зимой, когда Киев, по словам людей знающих, «немно-
    гим лучше северной России»82.
    Кстати, нечто подобное в XIX веке могли испытывать ко-
    ренные петербуржцы, привыкшие к сухой «столичности»
    и чёткой линейности «города», при встрече с диковинной
    для их взора Москвой, где ничего подобного не было. Зато, как писал проницательный современник, связавший свою
    жизнь именно с северной столицей, «взамен этого есть та-
    кие живописные ландшафты», зелень и размеренная уют-
    ная «семейственность»83.
    Часами мог смотреть с Андреевской горки на днепров-
    ские луга, на Подол и лежащие левее от него Кожемяцкое
    удолье и Кудрявец и Николай Гоголь. Вид днепровских
    круч с золотыми куполами церквей или, наоборот, откры-
    вающиеся с них бескрайние просторы не могли не про-
    будить в человеке чувства прекрасного. Друг Гоголя, 81 История Киева. Т. 2. Киев периода позднего феодализма и капита-
    лизма. С. 175.
    82 Грибоедов А. С. Сочинения. С. 586.
    83 Белинский В. Г. Полное собрание сочинений в 13 т. Т. 8. М., 1955.
    С. 391.

    78 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    М. А. Максимович позднее рассказывал запомнившийся
    ему эпизод. В июле 1835 года Гоголь, проездом из родной
    Васильевки в Петербург, заехал к нему в Киев. Гуляя по го-
    роду и «любуясь ненаглядною красотою киевских видов», Гоголь и Максимович увидели такую картину. «Стояла не-
    подвижно малороссийская молодица, в белой свите и на-
    митке, опершись на балкон и глазея на Днепр и Заднепро-
    вье. — “Чего ты глядишь там, голубко?” — мы спросили.
    “Бо гарно дивиться!” — отвечала она, не переменяя своего
    положения». И Гоголь, как вспоминал Максимович, «был
    очень доволен этим выражением эстетического чувства»
    в своей землячке84.
    Но сколь бы ни была красива киевская природа, она
    могла служить лишь обрамлением — и к увиденному, и к тому, чего желали видеть в Киеве. И дело было не столь-
    ко в банальной неустроенности этого, как и ещё целого
    ряда других древних по возрасту, но не по облику, горо-
    дов Малороссии, сколько в том, что посещавшие их почти
    не встречали того самого ожидаемого. Красноречиво пе-
    редаёт эти чувства в своих изданных в Харькове «Письмах
    из Малороссии» А. И. Лёвшин, тогда ещё молодой человек, а в будущем видный государственный деятель. Вот перед
    ним Киев — город «воинственных предков наших, кото-
    рые на борзых конях, с булатными мечами, в блестящих
    панцирях и шлемах являлись сюда на защиту отечества»
    (заметна перекличка с былинными образами и «Словом
    о полку Игореве», строки из которого Лёвшин приводит
    далее); город, в котором «предки наши получили первое
    понятие о всемогущем Творце». Но там, где гарцевали
    витязи и гремели княжеские пиры, теперь красовалась
    «кривая, довольно грязная улица, унизанная по обеим
    сторонам вывесками различных ремесленников», и кри-
    чали торговцы-евреи85.
    84 Максимович М. А. Письма о Киеве и воспоминание о Тавриде. СПб., 1871. С. 56–57.
    85 Левшин А. Письма из Малороссии. Харьков, 1816. С. 85, 86–87, 91.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    79
    Города перестраивались сообразно новым вкусам и вея-
    ниям: и в польские времена (в основном в начале XVII в.), и при гетманах, и позже, поэтому мало что сохранили в пер-
    возданном виде и уже не напоминали древнерусские. Вели-
    корусские города в большей степени сохранили архитектур-
    ные черты и дух Руси. И это бросалось в глаза. «Киев стар, но древность его не так видна, не так осязательна, как Новго-
    родская», — сравнивал между собой два древнейших русских
    города князь Долгорукий86. Или же эти, когда-то сверкавшие
    золотом и славой княжеские центры превратились в провин-
    циальные городки, наподобие того, где поссорились гоголев-
    ские Иван Иванович с Иваном Никифоровичем и где главной
    достопримечательностью была городская лужа. Отсюда —
    мотив разочарования от встречи с «исторической Русью», не-
    редко присутствующий в путевых заметках. И русское обще-
    ство старалось понять, куда и почему исчезла «Русь».
    Как всё изменчиво, непрочно!
    Когда‑то роскошью восточной
    В стране богатой он сиял;
    Смотрелся в Днепр с брегов высоких,
    И красотой из стран далёких
    Пришельцев чуждых привлекал.
    Народам диво и краса:
    Воздвигнуты рукою дерзкой,
    Легко взносились в небеса
    Главы обители Печерской,
    Как души иноков святых
    В своих молитвах неземных.
    Так описывал былое величие Киева в своей неокончен-
    ной поэме «Наливайко» поэт-декабрист К. Ф. Рылеев. Время, непростая история и иноземные враги сделали своё дело: 86 Долгорукий И. М. Славны бубны за горами, или Путешествие моё
    кое-куда 1810 года. С. 262.

    80 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Но Киев на степи глухой,
    Дивить уж боле неспособный,
    Под властью ляха роковой,
    Стоит, как памятник надгробный
    Над угнетённою страной.87
    И города, и сама эта земля были словно бы воспомина-
    нием о самих себе.
    Впрочем, разница между «сущим» и «должным» — это
    вообще одна из главных философских и нравственных
    дилемм. А между ожидаемым и реальным применитель-
    но к исторической топографии встречается очень часто.
    Время стирает всё, в том числе память и живость чувств.
    Показательно то разочарование, которое испытал Пуш-
    кин, когда только попал в Крым и увидел Керчь (1820 г.).
    От встречи с живой историей молодой поэт ожидал боль-
    шего. Как-никак Керчь — греческий Пантикапей — при-
    надлежала к античной колыбели европейской цивилиза-
    ции, недаром, переплыв на корабле Керченский пролив, он
    отмечает: «Из Азии переехали мы в Европу»88.
    То, что Пушкин отнёс Тамань к Азии, вполне логично
    для того времени. Этот край, где ещё вчера кочевали степ-
    няки и стояли турецкие укрепления, лишь недавно был
    присоединён к России и только начал заселяться русски-
    ми. К тому же он оставался опасным пограничьем: на дру-
    гом берегу Кубани жили «дикие черкесы». Античные следы
    были пока неизвестны, а древнерусская история — ещё до-
    вольно смутна. Хотя о том, что именно на Тамани рас-
    полагалось древнее Тьмутараканское княжество, русская
    публика уже знала: в 1792 году здесь был найден «тьму-
    тараканский камень» — мраморная плита с русской над-
    писью середины XI века. О таманском расположении кня-
    жества писали Н. М. Карамзин и А. Н. Оленин (искатель
    87 Рылеев К. Ф. Собрание сочинений. М., 1906. С. 142.
    88 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 16 т. Т. 13. Переписка.
    1815–1827. М., 1937. С. 250, 251.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    81
    древностей и президент Академии художеств), об этом же
    упоминает и сам Пушкин89. Однако совсем иное дело — на-
    следница античности Таврида-Крым.
    «Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь
    увижу я следы Пантикапеи, думал я», — писал он брату
    Льву. Пушкин знал историю, читал греческие трагедии, а также «Митридата» Ж. Расина, в котором как раз и рас-
    сказывалось о жизни царя Понта Митридата VI Евпатора
    (132–63 гг. до н. э.), соперничавшего с Римом и погибше-
    го в этом античном городе. Но разочаровала Александра
    Сергеевича не только унылая природа восточного Крыма, что уже не вязалось с канонами путешествий в экзотиче-
    ские страны, но и отсутствие духа старины. Всё, что откры-
    лось его взору, — это «груда камней» и «несколько ступе-
    ней». «Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали
    на моё воображение, — признавался он позже А. А. Дельви-
    гу. — Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпи-
    чи — и только». «Хоть бы одно чувство, нет!» — досадовал
    и удивлялся поэт, хотя и не сомневался, «что много дра-
    гоценного скрывается под землёю, насыпанной веками»90.
    Здесь он почти дословно повторял то, что говорили путеше-
    ственники о древнерусских городах, по их справедливому
    убеждению, скрывавших под толщей земли свидетельства
    своего яркого прошлого. Начавшиеся вскоре археологи-
    ческие раскопки античных и древнерусских памятников
    подтвердили правоту и этих людей, и Пушкина.
    Говоря о восприятии городов Малороссии, нельзя
    не упомянуть и о том, что эта «неуверенность в историч-
    ности» относилась не только к ним, но и к великорусским
    городам, хоть и в меньшей степени. Последние тоже неред-
    ко разочаровывали наблюдателя отсутствием ожидаемых
    древностей (или неумением их разглядеть). Здесь точно
    89 Формозов А. А. Пушкин и древности. Наблюдения археолога. С. 37–
    38.
    90 Пушкин А. С. ПСС в 16 т. Т. 13. С. 18, 250–251; Барская Т. Очарованье
    пушкинской Тавриды. Симферополь, 2007. С. 16.

    82 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    так же приходилось прикладывать усилия, чтобы пробить-
    ся к прошлому. И в том, и в другом случае «новое» заслоняло
    собой «старое». Только тут вместо «казачьей» Малороссии
    путь к нему закрывала собой «новая» вестернизированная
    Россия. А то, что было на виду, либо не замечалось, либо
    не воспринималось как уникальное, достойное просве-
    щённого взора.
    На рубеже XVIII–XIX веков российское общество зна-
    ло о русской старине довольно мало, её научное изуче-
    ние и художественное освоение лишь только начинались.
    Да и как могло быть иначе? Чуть ли не весь XVIII век русское
    общество было ориентировано на европейские культурно-
    эстетические нормы и образцы (в Европе, кстати, время
    увлечения собственным средневековьем тоже ещё не на-
    ступило), а Русь рисовалась воплощением бородатого не-
    вежества. Чего стоит хотя бы судьба Московского Кремля!
    Разве могла её культура быть равноценной и равноинте-
    ресной?
    Русская история «делается интересною только со вре-
    мени Петра Великого, — писал в 1810 году Н. И. Гнедичу
    поэт К. Н. Батюшков. — Читай Римскую, читай греческую
    историю, и сердце чувствует, и разум находит пищу». А всё, что до Петра, всё средневековье — одна скука, «басни, ложь, невежество наших праотцев»91. Несомненно, в числе при-
    чин, влиявших на такое отношение, было упоение Импери-
    ей, пребывавшей в зените своего могущества; восторг от её
    блеска и величия, захватывавший многих современников; сознание грандиозности свершаемых дел, когда, по словам
    Гоголя (тоже испытывавшего подобные чувства), «на всех
    поприщах стали выказываться русские таланты» — полко-
    водцы, государственные деятели, учёные92. И доимперское
    прошлое как бы уходило в тень, по всем статьям «проигры-
    91 Батюшков К. Н. Сочинения в 2 т. Т. 2. М., 1989. С. 110.
    92 Гоголь Н. В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные издания.
    Историко-литературный и текстологический комментарий. Изд.
    подг. И. А. Виноградов. М., 2009. С. 447.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    83
    вая» европейски просвещённой и воспитанной на антич-
    ной героике современности.
    «Правду тебе сказать, я за все русские древности не дам
    ни гроша. То ли дело Греция? То ли дело Италия?» — так
    ёмко выразил Батюшков широко представленное в те вре-
    мена в российском обществе убеждение. И при этом он
    вовсе не являлся каким-то русофобом. Константин Нико-
    лаевич любил Россию, гордился, что он русский: «любить
    отечество должно. Кто не любит его, тот изверг» — писал
    он. Но вот «можно ли любить невежество? Можно ли лю-
    бить нравы, обычаи, от которых мы отдалены веками и, что ещё более, целым веком просвещения?»93. Вот здесь
    и кроется ответ. И дело даже не во всех «веках» (что мо-
    жет быть дальше Греции и Рима?), а именно в одном из них: в том самом «веке просвещения», разделившем Россию
    на «древнюю» и «новую».
    Понадобилась упорная работа энтузиастов — историков
    и литераторов, открывавших обществу красоту и уникаль-
    ность русского прошлого и русской культуры. А то и пря-
    мо убеждавших соотечественников менять устоявшиеся
    стереотипы, как это делал тот же Николай Карамзин в сво-
    ём «Илье Муромце»:
    Мы не греки и не римляне;
    Мы не верим их преданиям…
    Нам другие сказки надобны;
    Мы другие сказки слышали
    От своих покойных мамушек.94
    Потребовалось прямое военное столкновение с той са-
    мой обожаемой Европой, которое для русского общества, и в том числе его высших кругов, приняло характер войны
    Отечественной. А также изменение культурных приорите-
    93 Батюшков К. Н. Сочинения. Т. 2. С. 109–111, 130–131.
    94 Карамзин Н. Сочинения. Т. 1. Стихотворения. Пг., 1917. С. 113–114.

    84 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    тов в самой Европе, повернувшейся лицом к собственной
    народной традиции.
    1820–1830-е годы стали периодом, когда в России пробу-
    дился интерес к разысканию и изучению старины, начались
    археологические раскопки античных поселений, степных
    курганов, славянских городищ, Куликова Поля, древнерус-
    ских городов — от Старой Рязани до тех, что располагались
    в Малороссии, в том числе и Киева. Но понимание возрас-
    та, архитектурного стиля и культурного значения многих
    памятников приходило далеко не сразу. Тот же Карамзин, составляя в 1817 году «Записку о московских достопамят-
    ностях», коротко отозвался о Покровском соборе на рву
    (храме Василия Блаженного) как о «готической церкви»95.
    К тому же нынешнее понимание «исторического» го-
    раздо шире, чем оно было в начале XIX столетия. Теперь
    ценной представляется застройка даже конца того века, не говоря уже о его первой половине или памятниках века
    XVIII. А для времён Пушкина и Гоголя это была отнюдь
    не история, а современность, повседневность, и притом —
    далеко не всегда эстетически безупречная, особенно когда
    речь шла о типичной городской застройке. От неумолимо-
    го бега времени и дыхания современности не была застра-
    хована даже Москва. Московские древности «представля-
    ют странное зрелище смеси с новым, — замечал по этому
    поводу в своей статье «Петербург и Москва» литературный
    критик В. Г. Белинский. — Дух нового веет и на Москву
    и стирает мало-помалу её древний отпечаток»96.
    Тем более не всегда и не всем удавалось увидеть «Русь»
    в современном им провинциальном городе, среди «гряз-
    ных улиц» и рекламных «вывесок ремесленников», даже
    если старинные соборы и кремли и не перестраивались со-
    гласно более поздним вкусам, как те же киевские или чер-
    ниговские храмы. «Напрасно в Пскове… искал я глазами
    95 Карамзин Н. М. О древней и новой России. Избранная проза и пу-
    блицистика. М., 2002. С. 365.
    96 Белинский В. Г. ПСС. Т. 8. С. 393.

    Путешествия: зрительное постижение пространства
    85
    каких-нибудь следов его достопамятного по летописям
    прошедшего, — записал своё впечатление от посещения
    в 1826 году этого одного из древнейших русских городов ди-
    пломат Д. Н. Свербеев, — в нём решительно не на чем было
    остановить внимание проезжего»97. А вот ощущение В. Бе-
    линского от знакомства с другим старинным русским го-
    родом: «хотя Новгород и древний город, — замечает он, —
    но от древнего в нём остался только его кремль, весьма не-
    взрачного вида, с Софийским собором, примечательным
    своею древностию, но ни огромностию, ни изяществом»98.
    Слова Белинского — яркий пример не только того, как
    могла выглядеть или восприниматься древность, но и как
    поменялись приоритеты и сам взгляд на мир у носите-
    ля светской вестернизированной культуры по сравнению
    с человеком культуры православной. Белинский видит
    в Софийском соборе лишь внешние формы: древность, размер, изящество (собственно, теми же глазами многие
    современники смотрели и на церкви Киева и Чернигова), тогда как люди православной культуры обращали внима-
    ние на внутреннюю сущность храма (этого и любого дру-
    гого) как дома Божьего. (Кстати, для новгородцев София
    всегда была не просто собором, а символом и зримым во-
    площением Новгорода, его хранительницей.99) А ведь Бе-
    линский был вдумчивым и проницательным человеком, стремившимся проникнуть в суть вещей! И потому его
    слова ещё более показательны.
    В киевских и черниговских соборах паломники искали
    не внешнюю древность, а внутреннюю сущность. И «Свя-
    тая Русь» для них заключалась именно в этом. Светское со-
    знание искало «Русь» ещё и во внешних формах. Да, и в ве-
    ликорусском городе тоже надо было приложить усилия, чтобы представить на его улицах образы великих предков.
    97 Цит. по: Формозов А. А. Указ. соч. С. 107, а также С. 109–110.
    98 Белинский В. Г. ПСС. Т. 8. С. 390.
    99 Мяло К., Севастьянов С. Крест над Россией. Очерки паломничества
    по Святой Руси в образе и слове // Москва. 1995. № 10. С. 131.

    86 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    И там так же, как и на античных руинах, можно было по-
    чувствовать разочарование от несоответствия чаемого
    и действительного. Но при всей своей обыденности вели-
    корусский город имел хоть малую толику того, что напо-
    минало Русь сильнее, чем города малороссийские. Тем бо-
    лее, что находились последние в особой этнографической
    среде.
    Но если античная Керчь, несмотря на моду и стерео-
    типы, была для русского человека всё же чужой, то Киев, Переяславль, Чернигов были своими! Отсюда возникал во-
    прос, а почему северные города похожи на Русь, а южные —
    нет, и какая связь между «новой», казачьей, Малороссией
    и той древней Южной Русью, образ которой за века стал
    неотъемлемой частью русского сознания и мироощуще-
    ния? Осмысление этой дилеммы по мере «открытия» Ма-
    лороссии шло по нарастающей — и по научной, и по худо-
    жественной линии. Но пока что эти «миры» существовали
    параллельно, а их образы почти не пересекались.

    Глава IV
    Малороссия в русской литературе
    и общественной мысли до Гоголя
    Как бы то ни было, но первые десятилетия XIX века
    были временем невероятного увлечения российского об-
    щества Малороссией. «Здесь так занимает всех всё мало-
    российское», — с удивлением писал Гоголь матери вскоре
    по приезде в Петербург100. По словам дореволюционного
    историка литературы А. Н. Пыпина, в то время «малорус-
    ское чувствовалось как что-то родственное, а вместе и чу-
    жое, но любопытное по своей близкой оригинальности», что и поддерживало «бессознательный интерес к тому, что отличало жизнь малорусскую»101.
    Симптоматично, например, как высказывался поэт
    и литературный критик П. А. Вяземский о романе своего
    современника, известного писателя, малоросса по про-
    исхождению В. Т. Нарежного «Два Ивана, или Страсть
    к тяжбам» (1825 г.). Роман он оценивал высоко (не скрывая
    имевшихся в нём художественных изъянов) и особо под-
    чёркивал новаторство автора. «Мне казалось, — писал Вя-
    земский, — что наши нравы, что вообще наш народный
    быт не имеет или имеет мало оконечностей живописных, кои мог бы охватить наблюдатель для составления русского
    романа». Но, к счастью, Нарежный развеял эти опасения102.
    «Подлинно народными русскими» называл романы Нареж-
    ного (часть из которых основывалась на общероссийском, 100 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 142.
    101 Пыпин А. Н. История русской литературы. Т. 4. СПб., 1908. С. 483–
    484.
    102 Московский телеграф. 1825. Ч. 6. № 22. С. 181–183.

    88 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    а часть — на местном малороссийском материале) и дру-
    гой именитый журнальный критик Н. И. Надеждин (в обо-
    их случаях выделено мной. — А. М.)103. И в то же время
    Вяземский говорит: «…правда, автор наш наблюдатель
    не совершенно русский, а малороссийский»104. Речь шла
    не об этническом происхождении Василия Трофимови-
    ча, а о материале романа, действие которого происходит
    в Малороссии. Вот так, и быт наш, и нравы наши, и рома-
    ны народные русские, но всё же не совсем. По мере накопле-
    ния знаний, разработки малороссийской темы этот образ
    становился всё менее «чужим» и всё более «родственным»
    и даже «своим».
    Впрочем, при всей своей ясно различимой специфике
    малороссийское уже тогда понималось как часть русского.
    Ещё со второй половины XVIII века в репертуар придвор-
    ных и аристократических хоровых капелл и хоров входят
    украинские песни. Этому во многом способствовали и вку-
    сы их устроителей, среди которых было немало вельмож —
    малороссов, и приток в эти музыкальные коллективы
    малорусских кадров. Включается украинский песенный
    материал и в сборники русских песен (там были представ-
    лены как песни, имевшие литературное происхождение, так и народные, бытовавшие в городской и сельской сре-
    де). Таковы «Собрание русских простых песен с нотами
    (1776–1795 гг.)» Н. Ф. Трутовского, «Полное новое собрание
    российских песен» (1780 г.), составленное Н. И. Новико-
    вым, «Собрание наилучших российских песен» Ф. Майера
    (1781 г.), песенники Н. А. Львова и И. Прача (1790, 1793 гг.), И. Д. Герстенберга и Ф. А. Дитмара. Присутствовали мало-
    российские песни в сборниках «Вечера» (1774 г.), «Живо-
    писец» (1795 г.). Например, в нотный журнал «Музыкаль-
    ные увеселения» (1774 г.) были включены танец «Дергунец», 103 Цит. по: Манн Ю. У истоков русского романа // Нарежный В. Т. Со-
    чинения в 2 т. Т. 1. М., 1983. С. 6.
    104 Московский телеграф. 1825. Ч. 6. № 22. С. 181–183.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 89
    песни «Як сказала матуся», «Ой, пид вишнею» (первая пу-
    бликация данной песни)105.
    Причём украинские песни помещались либо в отдель-
    ном разделе, как, скажем, у Львова и Прача, либо просто
    вперемежку с великорусскими — как у Трутовского (кста-
    ти, малоросса) или Герстенберга и Дитмара. Последние, например, поясняли этот принцип тем, что малороссий-
    ские песни бытовали в русской городской среде. Биогра-
    фия того же Гоголя полна свидетельств, что малорусские
    песни с удовольствием слушали и исполняли многие его
    друзья и знакомые-великороссы. Симптоматично, что ни-
    какие другие народные песни (скажем, татарские, польские
    или грузинские) в «русские» не зачислялись.
    Очень точно выразил тогдашнее отношение русско-
    го общества к малороссам и малороссийскому состави-
    тель первой малороссийской грамматики великоросс
    А. Павловский. Создание «Грамматики малороссийско-
    го наречия» (1818 г.) он объяснял желанием «положить
    на бумагу одну слабую тень исчезающего наречия сего
    близкого по соседству со мною народа, сих любезных
    моих соотчичей, сих от единыя со мною отрасли проис-
    ходящих моих собратьев»106. Ближайшие соседи велико-
    россов, соотечественники, единокровные братья — вот
    три ипостаси этого образа, которые воспринимались
    либо вот так, слитно, через запятую, либо в зависимо-
    сти от обстоятельств, времени, личных мотивов гово-
    рящего и ещё целого ряда причин выступали вперёд ка-
    кой-то одной своей стороной.
    105 Русские песни XVIII века. М., 1958. С. 4–6, 12–13, 18; Зубков С. Д. Рус-
    ская проза Г. Ф. Квитки и Е. П. Гребёнки в контексте русско-
    украинских литературных связей. Киев, 1979. С. 6.
    106 Павловский А. Грамматика малороссийского наречия, или Грамма-
    тическое показание существеннейших отличий, отдаливших мало-
    российское наречие от чистого Российского языка, сопровождаемое
    разными по сему предмету замечаниями и сочинениями. СПб., 1818.
    С. II.

    90 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Малороссийская тематика активно разрабатывалась
    в русской художественной литературе и фольклористи-
    ке, обсуждалась на страницах журналов ещё до появле-
    ния украинских повестей Гоголя. В первые десятилетия
    XIX века «малоруссистика» была представлена нескольки-
    ми течениями: собственно малорусским, великорусским, а также польским, и каждое из них искало в этой темати-
    ке что-то своё. Если малорусское и великорусское направ-
    ления можно рассматривать как подвиды одного общего
    интеллектуально-эстетического течения, то польское увле-
    чение Украиной стояло несколько особняком. И в терри-
    ториальном плане, но главное, по своим побудительным
    мотивам и целям.
    В отличие от малорусского и великорусского направле-
    ний, представленных в столицах, Слободской Украине и, в меньшей степени, в Малороссии, польское было локали-
    зовано в основном на Правобережье и Волыни, ещё не так
    давно бывших «Польшей», и где польский элемент почти
    безраздельно господствовал в сфере культуры и образова-
    ния. Присоединяя этот край, российские власти понимали, что возвращают древние русские земли, и даже публично
    подчёркивали это. Так, на медали, отчеканенной после раз-
    делов Речи Посполитой, были выбиты слова «Отторженная
    возвратих».
    Однако всё это нисколько не поколебало польское доми-
    нирование в крае: ни социально-экономическое, ни куль-
    турное. Наоборот, оно только усилилось, особенно в прав-
    ление Александра I. В учреждениях и присутственных
    местах звучала польская речь, русский язык поляки изу-
    чать не спешили, и в душе вообще не признавали россий-
    скую власть «своей». И всё это происходило на фоне откро-
    венно полонофильской политики властей, выражавшейся
    в том числе и в том, что побеждённая Польша, ещё вчера
    сражавшаяся против России под знамёнами Наполеона, получила от российского монарха права и свободы куда
    большие, чем имелись в самой России. Многим русским

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 91
    современникам — от Карамзина на консервативно-
    традиционалистском фланге общественного спектра и до
    декабристов на антисамодержавно-демократическом и
    националистическом107 — такая ситуация казалась стран-
    ной и унизительной. Они были удивлены столь благодуш-
    ной и милостивой политикой по отношению к давнему
    и кровному врагу, считая, что надо заставлять поляков
    плясать «по дудке русской», а не самим подлаживаться
    под них108.
    На деле же подлаживаться чаще приходилось как раз рус-
    ской стороне. И не только в землях, возвращённых по разде-
    лам. Начали поляки активно проникать и на Левобережье, где их до того не было уже почти полтора столетия. В част-
    ности, попечителем Харьковского учебного округа (в веде-
    нии которого находился и Харьковский университет) был
    назначен С. Потоцкий. Оказались поляки и в числе препо-
    давателей этого университета. Польское присутствие стало
    сильно ощущаться и в Киеве. Так, дворянские сословные
    организации города практически полностью оказались
    в их руках, росло представительство и влияние поляков
    в образовательных учреждениях. Это польское «культур-
    ное наступление» на Киев даже заставило Гоголя резко вос-
    кликнуть: «Он наш (то есть малорусско-русский. — А. М.), 107 Феномен декабризма, по понятным причинам, не входит в круг рас-
    сматриваемых здесь вопросов (хотя о некоторых моментах, с ним
    связанных, речь ещё зайдёт). Стоит лишь заметить, что это опреде-
    ление вполне к нему применимо. Если отбросить ту политизацию
    и идеологизированность, которой часто сопровождаются рассу-
    ждения о национализме, и взглянуть на проблему с научной точки
    зрения, то станет понятным, что национализм – это одна из форм
    понимания и интерпретирования окружающей действительности и
    производные от этого понимания социальные и политические прак-
    тики. В основе такого способа видения и интерпретирования мира
    лежит идея нации и национального как краеугольных (или просто
    важных) моментов человеческого «вчера», «сегодня», «завтра», и в
    том числе понимание нации как основы политической системы. Всё
    это у декабристов имелось.
    108 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 150–151 и др.

    92 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    он не их»109. На Правобережье же поляки чувствовали себя
    полновластными хозяевами: в их руках находился Вилен-
    ский учебный округ, охватывавший восемь губерний, при-
    соединённых к России в 1772–1795 годах. Подчинённые ему
    гимназии, Кременецкий лицей и Уманское базилианское
    (униатское) училище являлись проводниками польского
    культурного и политического влияния110.
    С конца XVIII века в польских дворянских кругах и ин-
    теллигенции господствовала идея-мечта о восстановлении
    независимой Речи Посполитой и реванша против тех, кому
    принадлежали её территории. По решению международ-
    ного Венского конгресса (1814–1815 гг.) воссозданная На-
    полеоном польская государственность была вновь лик-
    видирована. Большая часть собственно польских земель
    с Варшавой отошла России. Впрочем, они существовали
    в виде Царства Польского, имевшего свою конституцию
    и широкую автономию. А вот на тех польских территори-
    ях, что пребывали в составе Австрии и Пруссии, ничего по-
    добного не было. Однако своим главным врагом польские
    патриоты-националисты считали не Пруссию и Австрию, и не Великобританию, дирижировавшую Конгрессом, а именно Россию. Более того, восстановления Речи Поспо-
    литой они желали в границах 1772 года, рассматривая бе-
    лорусские и малороссийские земли как свою историческую
    собственность.
    Для иллюстрации подобной установки, на десятилетия, если не больше, ставшей важнейшей составляющей поль-
    109 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 288. О том, что Гоголь имел в виду про-
    тивостояние «наших» именно с поляками, см.: Воропаев В. А. Гоголь
    и «русско-украинский вопрос» // Московский журнал. 2002. № 1.
    С. 12; Звиняцковский В. Я. Историческое ядро «Миргорода» в све-
    те художественно-мифологических установок XVIII — первой тре-
    ти XIX вв. и документированной истории Украины. «Тарас Бульба»
    и «История Русов» // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. Вып. 2.
    М., 2009. С. 293–294; Киркевич В. Время Романовых. Киев в империи.
    С. 88.
    110 Щёголев С. Н. История «украинского» сепаратизма. С. 47–48.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 93
    ского сознания, очень характерен один эпизод, связанный
    с осмыслением поляками творчества Гоголя. Давая крайне
    негативную оценку гоголевскому «Тарасу Бульбе», польская
    журналистка А. Лисицкая смогла уместить эту установку
    буквально в одно слово (к тому же выделенное курсивом).
    «Описание нашей Украины художественным пером рус-
    ского (то есть Гоголя. — А. М.) вызывает в польском сердце
    чувства мучительной боли и возмущения», — утверждала
    она (попутно отказывая «русскому перу» и русскому наро-
    ду в способности создавать высоконравственных героев, подобных тем, что создавал польский «художественный
    гений»)111.
    Восстановлению Речи Посполитой и идее реванша в бе-
    лорусских и малорусских землях и была подчинена вся де-
    ятельность польского движения: как политическая (в том
    числе осуществлявшаяся через масонские и прочие тайные
    общества), так и идеологическая. К числу последней отно-
    силось также и создание «исторических» и расовых теорий, согласно которым Россия изображалась азиатской деспо-
    тией, варварской страной, а русские — народом неарийско-
    го и неславянского происхождения, чуждым не то что Ев-
    ропе, но даже не имеющим ничего общего с малоруссами
    и белоруссами. Автором одной из таких псевдонаучных
    и чисто политических теорий был выпускник уманского
    училища Ф. Духинский112.
    Этим же целям во многом была посвящена и работа по-
    ляков на культурно-исторической ниве, в том числе ка са-
    ющаяся украинской тематики. И далеко не все из тех, кто был
    ею занят, делали это без задней политической мысли. Конеч-
    но, были среди поляков и такие, кто, как, например, В. За-
    лесский или З. Я. Доленга-Ходаковский (А. Чарноцкий), 111 Цит. по: Гоголь Н. В. Тарас Бульба. Автографы, прижизненные из-
    дания. Историко-литера турный и текстологический комментарий.
    С. 572. Оригинал напечатан в журнале «Польское обозрение». 1886.
    № 7.
    112 Щёголев С. Н. Указ. соч. С. 47–48.

    94 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    искренне увлекались малороссийским фольклором, этно-
    графией, историей. Вацлав Залесский собрал обширный
    фольклорно-песенный материал, и его «Песни польские
    и русского люда галицкого» пользовались большой попу-
    лярностью, в том числе в России (работал с ними и Гоголь).
    Доленга-Ходаковский интересовался восточным славян-
    ством, записал в Галиции огромное количество народных
    песен и вообще считал, что народная культура лучше со-
    хранилась в более толерантной православной среде, неже-
    ли в западнославянской католической. А затем он занялся
    раскопками славянских городищ под Новгородом и Тверью
    (да так и остался в России) и своими трудами немало спо-
    собствовал не только пробуждению интереса к народной
    культуре и археологии, но и утверждению в российском об-
    ществе представления о Правобережье и Галиции как о рус-
    ской этнической и культурной территории113.
    Но больше среди польских «украинофилов» было тех, кто обращал взоры к малороссийской истории и культу-
    ре в поисках ушедшего «золотого века» Речи Посполитой.
    Идеализируя польско-малорусские отношения как эпоху
    братства и сотрудничества, они намеревались использо-
    вать эту идеализированную картину для политических
    нужд дня сегодняшнего. Так, выходец из шляхетской се-
    мьи Т. Падура и волынский помещик В. Ржевусский реши-
    ли добиваться независимости Польши путём формирова-
    ния в малороссийском обществе пропольских ориентаций
    и пропаганды идей антироссийского сепаратизма. А чтобы
    те легче усваивались, предлагали облечь их в казачьи одеж-
    ды. Фактически эти люди (как и их единомышленники) приступили к созданию «казачьего мифа», стремясь при-
    вить памяти о казачестве и Гетманщине отчётливую анти-
    российскую и пропольскую направленность. И тем самым
    превращая эти уже давно ушедшие в небытие исторические
    феномены в идеологическую реальность современности.
    113 Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Указ. соч. С. 308.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 95
    Для этого Падура и Ржевусский собирали фольклор, а чаще самостоятельно сочиняли песни и «думы», в ко-
    торых прошлое Малороссии толковалось в политически
    нужном для польского движения духе. Ими даже была
    создана специальная школа лирников, выпускники кото-
    рой и должны были, посещая корчмы и народные гуляния, распространять среди крестьян Волыни и Правобережья
    эти думы и песни, тем самым исподволь формируя их ми-
    ровоззрение114. Ещё одним видным украинофилом, писав-
    шим «думы» и поэмы об Украине, Запорожье и казачестве, был Ю. (Богдан) Залесский. Впрочем, воспевал он лишь
    те эпизоды, которые касались совместной жизни поляков
    и украинцев и их борьбы с татарами и турками, и стара-
    тельно умалчивал обо всём, что не вписывалось в эту схему
    «польско-украинского братства».
    Впрочем, влияние подобных «дум» и их сочинителей
    в крестьянской среде оказалось вовсе не таким значитель-
    ным, как на то рассчитывали польские украинофилы. А вот
    в магнатских поместьях Правобережья и Волыни деятель-
    ность Падуры, Ржевусского и их лирников нашла широ-
    кий отклик. И многие поляки отдавались украинофиль-
    ству с настоящим увлечением, иногда даже меняя свою
    идентичность на «украинскую», хотя мировоззренческая
    ориентация таких людей всё равно оставалась изначально
    пропольской.
    В отличие от малорусского и великорусского, польское
    течение практически сразу приобрело политические чер-
    ты: украинофильскую окраску и антироссийскую направ-
    ленность в духе идей Духинского, Падуры, Ржевусского, Б. Залесского. Ведь это должно было послужить делу вос-
    становления Польши в границах 1772 года (не случайно, что основатели и приверженцы польского украинофиль-
    ства прошли через восстание 1830–1831 годов). Это поль-
    ское интеллектуально-идеологическое течение оказало
    114 Щёголев С. Н. Указ. соч. С. 43.

    96 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    влияние на культурную и политическую жизнь малорос-
    сийского общества — в основном на появившееся чуть
    позже, в 1840-е годы, украинофильское (украинское) дви-
    жение, которое своим мировоззрением и самим возникно-
    вением в большой степени было обязано как раз ему. Одна-
    ко именно по причине такого своего характера и целей это
    направление в «малоруссистике» стояло особняком от двух
    других — великорусского и малорусского.
    Каждое из этих последних имело некоторую специфику, например побудительные мотивы. Так, малороссы (к при-
    меру, П. П. Гулак-Артемовский, Г. Ф. Квитка (Основьянен-
    ко), И. П. Котляревский, В. Г. Маслович, М. А. Максимо-
    вич, Н. А. Маркевич, В. Н. Забела) с увлечением отдавались
    изучению своей этнической природы или же, как В. Т. На-
    режный, А. А. Перовский или О. М. Сомов, в своей лите-
    ратурной работе использовали тот материал, который им
    был хорошо знаком. Великороссы же (А. Павловский, И. Е.
    и И. И. Срезневские, К. Ф. Рылеев, Ф. Н. Глинка, А. А. Ша-
    ховской, А. С. Пушкин, А. Н. Нахимов и другие) или об-
    русевшие россияне (Н. А. Цертелев) именно что открыва-
    ли для себя Малороссию. Однако и те, и другие ставили
    перед собой цели исключительно познавательные и худо-
    жественные.
    Впрочем, чёткой грани между этими течениями не
    бы ло, они перетекали друг в друга — и географически, и сюжетно, и на личном уровне. Малороссийская тема-
    тика, по понятным причинам, активно разрабатывалась
    в Харькове — в открытом там в 1804 году университете и
    группировавшихся вокруг него литературных кружках и
    журналах: «Харьковском демокрите», «Украинском вест-
    нике», «Украинском журнале» (издатели Р. Т. Гонорский
    и Е. М. Филомафитский). Слово «украинский» в их назва-
    нии объяснялось географической локализацией: Харьков
    был центром Слободской Украины, да и Харьковская гу-
    берния до 1835 года именовалась Слободско-Украинской.
    Можно отметить и ещё один литературно-философский

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 97
    кружок, находившийся на Слобожанщине, — «Поповскую
    академию» А. А. Палицына, получившую название по селу
    Поповка Сумского уезда, где и располагалась «академия».
    Однако не меньшим, а то и большим центром «малорус-
    систики» были столицы, и особенно Петербург. Там печа-
    тались художественные произведения, так или иначе за-
    трагивавшие бытовые стороны и историческое прошлое
    Малороссии, там выходили первые литературные опыты
    на малороссийском наречии, там издавались фольклорные
    и краеведческие труды и сборники. Именно там прожива-
    ла и основная масса читателей — потребителей этого куль-
    турного продукта. В Петербурге на литературном и жур-
    налистском поприще работало немало малороссов, в том
    числе занимавшихся украинской тематикой. А в харьков-
    ских журналах и кружках над художественным и научным
    познанием Малороссии бок о бок с малороссиянами тру-
    дились и великороссы: как уроженцы Слобожанщины, так
    и выходцы из других губерний.
    Да и на личном уровне порой непросто было разобрать, кого к какому направлению относить, как тех же Алексея
    Перовского, Ореста Сомова, Василия Нарежного и ещё це-
    лого ряда других. К примеру, останься малоросс Сомов
    работать в Харькове (даже пиши он целиком на русском
    языке), его можно было бы отнести к малорусскому направ-
    лению. Но поскольку он переехал в столицу, то, несмотря
    на своё этническое происхождение, имеет больше основа-
    ний быть отнесённым к направлению великорусскому.
    Не может до конца «развести» эти направления даже
    субъективный фактор, то есть индивидуальные предпо-
    чтения человека, то, какую культуру — русскую или мало-
    русскую — он считал более близкой себе и отдавал ей боль-
    ше предпочтения (речь в данном случае о малороссах). Это
    будет характеристикой скорее количественной, нежели
    качественной: свою деятельность литераторы-малороссы
    рассматривали как часть общероссийского литературно-
    го процесса и активно участвовали в русской культурной

    98 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    жизни. И это будет справедливым даже для тех из них, кто, как Григорий Квитка, Пётр Гулак-Артемовский или
    некоторые другие, часть своих произведений писали
    по-малороссийски115.
    Что уже говорить о людях вроде Сомова, которые не ви-
    дели необходимости параллельно общерусской развивать
    ещё и особую малороссийскую словесность, пусть даже
    как её локальный вариант. Так, в отзыве на «Полярную
    звезду на 1825 год» он подчёркивал, что было бы жела-
    тельно, чтобы «Полярная звезда» и дальше продолжала бы
    рассказывать «нам о нашей отчизне» и «приобрела славу
    ещё прочнейшую и блистательнейшую — заставила бы
    русских читателей… полюбить всё русское: и великие
    наши воспоминания, и коренные обычаи, и язык звуч-
    ный и благородный»116. Ведь действовали оба направления
    в рамках русской культуры, в едином интеллектуальном, эстетическом и языковом поле, на котором трудились и ве-
    ликороссы, и малороссы, своей аудиторией считая всю рус-
    скую публику.
    Кроме того, малороссов-литераторов или собирателей
    фольклора интересовала далеко не только украинская те-
    матика, но и сюжеты, не связанные с местной этнической
    спецификой. Большим вниманием пользовались, скажем, исторические события, причём не из казачьей, а именно
    русской истории. «Слово похвальное царю Иоанну Васи-
    льевичу IV» пишет Иван Ф. Богданович, «Слово похваль-
    ное Александру Ярославичу Невскому» — К. Парпура, переводами на современный русский язык «Слова о пол-
    ку Игореве» занимаются харьковские поэты. Более того, литераторы-малороссы (Василий Капнист, Иван Богдано-
    вич, Орест Сомов, А. В. Склабовский, Ю. И. Райдаровский) занимаются изучением великорусского фольклора и бы-
    115 Лосиевский И. Русская лира Украины. Русские писатели Украины
    первой четверти XIX века. С. 17–18, 67–68.
    116 Северная Пчела. 1825. № 41. 4 апреля. С. 2–3.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 99
    линных образов, стилизацией русских народных песен, плачей, сказочных сюжетов117.
    Что касается представителей малороссийского направле-
    ния, работавших на Украине, то надо отметить, что даже те
    из них, кто писал по-малороссийски, значительную, если
    не бо¥льшую часть своих произведений создавали на рус-
    ском языке. Тот же Маслович является автором не толь-
    ко поэмы «Основание Харькова» (1815–1816 гг.), в которой
    речь идёт, понятно, об украинских сюжетах и в некоторых
    диалогах употребляется «хохлацка» речь, но и автором
    русских стихов и басен. Квитка писал романы, Забела был
    автором ряда песен, музыку к которым написал знамени-
    тый М. И. Глинка. А Гребёнка вошёл в историю благодаря
    своему знаменитому стихотворению «Чёрные очи», став-
    шему, после того, как оно было положено на музыку, зна-
    менитым романсом «Очи чёрные» — своего рода визитной
    карточкой России и русской культуры в мире.
    Кстати, пример Евгения Павловича Гребёнки (1812–
    1848 гг.) весьма показателен. Для своего времени (первой
    половины XIX века) он был, пожалуй, одним из самых
    последовательных сторонников развития малороссий-
    ской речи как языка литературы. Он расстраивался, видя, что его земляки смотрят на малороссийское наречие лишь
    как на просторечный народный говор или способ «похох-
    мить». Гребёнке же принадлежит перевод на него пуш-
    кинской «Полтавы». Но вместе с тем основную часть сво-
    их прозаических и поэтических произведений (особенно
    поздних) он написал по-русски, вовсе не считая, что заня-
    тия малороссийской словесностью должны подразумевать
    неприятие литературы русской. И, горячо любя Украину
    и являясь её патриотом, свою малорусскую идентичность
    Гребёнка не противопоставлял общерусской.
    В этом можно убедиться не только, скажем, читая его
    поэму «Богдан Хмельницкий» (1839–1843 гг.), в которой
    117 Лосиевский И. Указ. соч. С. 73, 143–144.

    100 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    политические события середины XVII века подаются
    как долгожданное воссоединение родных по крови и духу
    Малой и Великой Руси. Что, кстати, было прямой противо-
    положностью той их трактовке, которую старались при-
    вить малороссам поляки. Не менее красноречиво и вос-
    торженное описание Киева, которое Гребёнка поместил
    в одном из своих рассказов (1838 г.). «Как ты красив, мой
    родной Киев! добрый город, святой город! Как ты красив, как ты светел, мой родной старик! Что солнце между пла-
    нетами, что царь между народом, то Киев между города-
    ми. На высокой горе стоит он, опоясан зелёными садами, увенчан золотыми маковками и крестами церквей, словно
    золотой короною; под горою широко разбежались живые
    волны Днепра-кормильца. И Киев, и Днепр вместе… Боже
    мой, что за роскошь! Слышите ли, добрые люди, я вам
    говорю про Киев, и вы не плачете от радости? Верно, вы
    не русские»118.
    Эти проникновенные слова, поданные как авторский
    текст, лучше всего отражают мировоззрение и культурно-
    национальные ориентации участников того самого ма-
    лорусского направления первых десятилетий XIX века
    (и даже таких местных патриотов, как Гребёнка), видевших
    Малороссию и самих себя частью Русского мира.
    Тематика литературных сочинений о Малороссии
    была обусловлена духом времени: сентименталистско-
    чувствительным отношением к миру и романтическим
    вниманием к народной культуре, быту и нравам народа, ко всему загадочному и необычному и таким же ярким
    и экзотическим проявлениям истории края. Об интересах
    пишущей и читающей публики (а общество того времени
    было литературоцентричным, и писали тогда очень мно-
    гие, вот почему писатели и читатели были в немалой сте-
    пени одной средой), равно как и об интересах литературы
    118 Гребiнка Є. П. Твори в 5 томах. Т. 1. Киῑв, 1957. С. 343. (Рассказ «Маче-
    ха и панночка. Малороссийское предание». Написан, что символич-
    но, на русском.)

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 101
    романтизма вообще и его малороссийского направления
    в частности, могут дать представление названия повестей
    и рассказов Сомова. Это малороссийские были и небыли-
    цы «Кикимора», «Русалка», «Оборотень», «Сказка о кла-
    дах», «Киевские ведьмы», «Приказ с того света», «Юроди-
    вый» (1827–1833 гг.) и другие.
    Орест Михайлович Сомов (1793–1833 гг.) (псевдоним
    Порфирий Байский) являлся одним из создателей жанра
    русской повести, разрабатывал он, в том числе, и украин-
    скую тематику. «…Народу Русскому, — писал он в своём
    трактате «О романтической поэзии» (1823 г.; далее курсив
    автора), — …необходимо иметь свою народную поэзию, неподражательную и независимую от преданий чуждых»
    (имелась в виду распространённая в те годы ориентация
    на «западные, чужеземные туманы и мраки» — немецкие
    поэтические и эстетические образцы). А для этого есть вер-
    ный путь — обращение к богатейшему внутреннему миру
    России, к собственным источникам русской народной жиз-
    ни и поэзии119. Следуя в русле своей эстетической програм-
    мы, большое внимание Сомов уделял фольклорным сю-
    жетам (малорусским и великорусским). Целенаправленно
    собирая этнографический материал и широко используя
    описательность, он много сделал для формирования твор-
    ческого образа народной Украины, передачи её духа, в том
    числе выраженного через поверья, фантастику и юмор120.
    Десятилетием позже точку зрения Сомова на народную
    поэзию в своей статье «Петербургская сцена в 1835–36 г.»
    почти дословно повторит Гоголь. Рассматривая обраще-
    ние к народной культуре (сказке, песне — великорусской
    и малорусской) не только как дань времени, но и как есте-
    ственное стремление к корням, к национальному самопо-
    119 Сомов О. Указ. соч. С. 147; Он же. Ответ на (так названный) ответ
    господина Ф. Б… жителю Галерной Гавани // Невский зритель. 1821.
    Ч. 5. Кн. 2. С. 278–279.
    120 Петрунина Н. Орест Сомов и его проза // Сомов О. М. Были и не-
    былицы. М., 1984. С. 15, 16.

    102 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    знанию, он напишет: «…стремление это — возврат к нашей
    старине после путешествия по чужой земле европейского
    просвещения». Причём возврат торжественно-ликующий,
    «на русской тройке, с заливающимся колокольчиком, с ко-
    торой мы привстаём на бегу» (как видим, уже тогда по-
    является у него мотив летящей тройки как образа Руси
    и русской жизни). И точно так же, как и Сомов, Гоголь по-
    нимает обращение к малороссийскому народному матери-
    алу как часть русского самопознания вообще121.
    Одним из первых беллетристов, пробудивших инте-
    рес к краю, был Алексей Перовский, в своём «Двойнике, или Моих вечерах в Малороссии» (сборник рассказов и по-
    вестей, 1828 г.) и романе «Монастырка» (1830 г.) давший
    довольно точную картину нравов и быта малороссиян122.
    Также надо отметить повесть «Змей» А. Подолинского. За-
    метный вклад в разработку темы внесли сочинения Васи-
    лия Нарежного, которого Белинский не без основания на-
    зывал родоначальником русских романов и романистов.
    Его прозаические, драматические и стихотворные произ-
    ведения были посвящены отнюдь не только украинским
    сюжетам. Но в романах «Аристион, или Перевоспитание»
    (1822 г.), «Два Ивана» (1825 г.), «Бурсак», повести «Запоро-
    жец» (оба сочинения — 1824 г.) дано историческое и быто-
    вое описание Малороссии123.
    Нередко для придания достоверности образам и той
    среде, в которой они действовали, в произведения на ма-
    лороссийскую тематику вставлялась народная речь
    (да и в «Сорочинской ярмарке» Гоголя каждая часть пред-
    варяется эпиграфом из украинских песен или сочинений, 121 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 8. С. 557.
    122 Погорельский А. Двойник, или Мои вечера в Малороссии. М., 1960; Кирпичников А. Очерки по истории новой русской литературы.
    СПб., 1896. С. 120.
    123 Энгельгардт Н. А. Гоголь и романы двадцатых годов // Исторический
    вестник. 1902. № 2. С. 561–580; Заславский И. Я. Пушкин и Украина: украинские связи поэта, украинские мотивы в его творчестве. С. 38.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 103
    а к обеим частям «Вечеров на хуторе близ Диканьки» при-
    лагаются словарики малопонятных малороссийских слов).
    Литературные опыты на малороссийском наречии вполне
    благожелательно встречались русской публикой, не видев-
    шей тогда в этом культурного и, тем более, политического
    сепаратизма. Тем более, что в первой трети XIX века его
    там действительно не было. Наоборот, языковые нюансы
    придавали произведениям этнический колорит. «Малорос-
    сийские анекдоты» Квитки и его же «Ещё малороссийские
    анекдоты» были напечатаны в «Вестнике Европы» с благо-
    желательным отзывом редакции. Отрывки из выполнен-
    ного Гребёнкой «вольного перевода» «Полтавы» привели
    «Московский телеграф» и «Утренняя звезда», а в 1836 году
    он вышел отдельным изданием124.
    К этим же языковым опытам можно отнести шуточный
    перевод на народный язык (причём подчёркнуто просто-
    народный) «Энеиды» Виргилия, сделанный Иваном Кот-
    ляревским, тогда военным, а в дальнейшем главным ди-
    ректором Полтавского театра. Кстати, опубликованный
    (в 1798 г.) не где-нибудь, а в Петербурге. Сюда же надо до-
    бавить его пьесы «Наталка-Полтавка» и «Солдат-чародей»
    («Москаль-чаривнык»), игравшиеся на императорской сце-
    не с 1819 года, а также поэзию и прозу харьковских литера-
    торов. В этом же ряду находятся и литературные занятия
    отца Гоголя, Василия Афанасьевича, который, по воспоми-
    наниям его жены Марии Ивановны, «писал много стихов
    и комедий на русском и малороссийском языках» (среди
    последних — пьесы «Собака-овца» и «Простак, или Хитро-
    сти жены, перехитрённой солдатом»)125.
    Качество этой речи (особенно в передаче великорос-
    сов) нередко вызывало среди литераторов споры. Скажем, Н. Маркевич, писавший стихи по материалам фольклора
    («Сон-трава», «Удавленник») и издавший в 1831 году фоль-
    124 Московский телеграф 1831. Ч. 41. № 17. С. 128–129; Утренняя звезда.
    1833. Кн. 2. С. 82–87.
    125 Цит. по: Золотусский И. П. Гоголь. М., 2007. С.12.

    104 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    клорный сборник «Украинские мелодии», а вслед за ним
    и ещё ряд литераторов критиковали водевиль видного
    драматурга, князя А. Шаховского «Казак-стихотворец»
    и его же «Актёра на родине» за неправильную, по их мне-
    нию, имитацию народной речи126. Вообще же, о возмож-
    ности и целесообразности использования народной речи
    (неважно какой, но малорусской, пожалуй, в наибольшей
    степени) в высокой литературе задумывались многие ли-
    тераторы. Она должна была быть естественной и не навре-
    дить художественной цельности и ценности произведения, не понизить его уровень до «низкого жанра» и «балаган-
    ности».
    А проблема такая была. Ведь при помощи той же укра-
    инской речи далеко не всегда удавалось передать высокие
    чувства и серьёзные мысли. Поскольку на малороссийском
    наречии говорили в основном крестьяне, люди простые
    и необразованные, то и самой этой речи была свойствен-
    на «простоватость», поневоле ограничивающая литературу
    на нём «мужицкой жизнью», пояснял ситуацию один из ве-
    дущих литературных критиков того времени Виссарион
    Белинский. «Поэтому наши малороссийские литераторы
    и поэты пишут повести всегда из простого быта и знако-
    мят нас только с Марусями, Одарками, Прокипами, Кондзю-
    бами, Стеньками и тому подобными особами», — писал он
    в рецензии на сборник «Ластовка» (1841 г.; курсив автора).
    «Содержание таких повестей, — продолжал Белинский, —
    всегда однообразно, всегда одно и то же, а главный интерес
    их — мужицкая наивность и наивная прелесть мужицко-
    го разговора»127. Что, естественно, не могло не сказаться
    на качестве этой литературы и её способности охватить
    жизнь во всей её сложности и многообразии. И такая ситу-
    ация продолжала оставаться актуальной отнюдь не только
    126 Зубков С. Д. Русская проза Г. Ф. Квитки и Е. П. Гребёнки в контексте
    русско-украинских литературных связей. С. 9; Заславский И. Я. Указ.
    соч. С. 33, 34.
    127 Белинский В. Г. ПСС. Т. 5. С. 177–178.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 105
    для первой половины XIX века, но и для значительно более
    поздних периодов.
    Различались произведения, помимо уровня этногра-
    фической или языковой достоверности, ещё и по степени
    беллетризации и романтизации образа Малороссии в духе
    эстетических норм времени. По мере ухода эпохи сенти-
    ментализма в прошлое, а также накопления этнографи-
    ческих знаний и ментального освоения малороссийского
    ареала, образ этот всё больше приобретал реальные черты.
    Отказ от эстетизированного восприятия края в духе лите-
    ратуры путешествий пошёл с поэта-декабриста, участника
    Отечественной войны Ф. Глинки, писавшего стихи, очерки, сочинения на исторические сюжеты, в том числе о Мало-
    россии128.
    Грань между литературными произведениями на
    фольклорно-сказочную тематику и научными этногра-
    фическими работами была нечёткой: особое внимание
    авторы и тех, и других уделяли сбору и использованию
    фольклорного материала, прежде всего песенного. Это
    «собирательство», которым занимались многие писате-
    ли, не говоря уже о фольклористах, один из них, Орест
    Сомов, объяснял так. «Цель сей повести, — писал он
    в своих «Сказках о кладах», — собрать сколько можно
    более народных преданий и поверий, распространённых
    в Малороссии и Украине между простым народом, дабы
    оные вовсе не были потеряны для будущих археологов
    и поэтов»129. В первые десятилетия XIX века в свет вы-
    ходят сборники малороссийских песен Н. А. Цертелева
    (1819 г.), М. А. Максимовича (1827, 1834 гг.), Н. А. Марке-
    вича (1831 г.), П. А. Лукашевича (1836 г.) собирали песни
    Д. П. Ознобишин и сам Гоголь. Появляется ряд работ эт-
    нографического характера, в числе которых и сочинение
    «Малороссийская деревня» (1827 г.) малоросса И. Г. Кул-
    128 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 12.
    129 Цит. по: Манн Ю. В. Указ. соч. С. 200.

    106 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    жинского — одного из преподавателей Гоголя в нежин-
    ской гимназии (за своё сочинение он был принят в Обще-
    ство любителей российской словесности).
    Работу Ивана Григорьевича Кулжинского (1803–1884 гг.) критиковали, в том числе один из самых известных малорос-
    сийских краеведов и фольклористов Михаил Максимович.
    А юный Гоголь в письме своему товарищу Г. И. Высоцко-
    му с юношеским максимализмом назвал её «литературным
    уродом» и «печатным бредом»130 (хотя, как установлено, эта книга оказала влияние на его дальнейшее творчество).
    Впрочем, относилось всё это не к содержанию работы, где
    было немало этнографических наблюдений, собран бога-
    тый фольклорный материал, в том числе несколько народ-
    ных песен, и уделялось внимание также историческим сю-
    жетам. Как и многие другие, Иван Кулжинский (а было ему
    в ту пору всего двадцать четыре года), движимый любовью
    к родному краю, хотел показать красоту и поэтичность
    Украины, дать портрет малороссийского крестьянина и со-
    брать «разбросанные черты национальности и из многих
    отдельных частей составить одно целое, полную картину
    нравов»131.
    Неудовольствие вызвал именно эстетический стиль
    сочинения, к тому времени уже практически изжитый
    литературой. Это был «классический» сентиментализм
    со всеми присущими ему атрибутами, в том числе дохо-
    дящей до крайности чувствительностью. «Пойдёмте же
    в хлев и послушаем, кто это так нежно рыдает и плачет?
    Ах, это юный телёнок, происшедший на свет прошлую
    ночь! Рогатая мать с нежностию смотрит на него и обли-
    зывает языком его мягкую шерсть, целует и в очи и в сла-
    бый хребет, и в курчавый лоб, на коем выступят неког-
    да юные рога… Сколько радости для невинного сердца, привыкшего делиться с природою своими чувствами!».
    130 Гоголь Н. В. ПСС. Т.10. С. 88.
    131 Кулжинский И. Г. Малороссийская деревня. М., 1827. С. IX; Супро-
    нюк О. К. Указ. соч. С. 41–43.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 107
    Этот стиль долгое время определял взгляд российской
    публики на Украину, соответственно, формируя её об-
    раз. В качестве примера можно привести и такой отры-
    вок из книги Кулжинского: «Много есть деревень на све-
    те, но под кротким небом Малороссии всякая деревня
    есть сокращённый эдем, где иногда недостаёт только до-
    бродетели и чувствительного сердца, чтобы людям быть
    совершенно блаженными»132.
    Но, как показывает сочинение того же Кулжинского, та-
    кой взгляд на Украину был характерен и для самих мало-
    россов. Любопытной представляется точка зрения, соглас-
    но которой не последнюю роль в формировании образа
    Малороссии как изобильного и благодатного края кра-
    сочных пейзажей, добрых нравов и простых людей, эдако-
    го рая на земле, сыграли представители малороссийского
    землячества. Для того, чтобы упрочить своё положение
    в российском обществе и сделать собственное происхо-
    ждение своего рода козырем, они использовали этот образ
    (вначале его создав) и преподносили родной край как жем-
    чужину в российской короне133. «Цветущей частью России»
    называл Малороссию и Гоголь134. Эта тенденция просле-
    живается ещё с последней четверти XVIII века, с описаний
    края в традициях литературы путешествий, принадлежав-
    ших перу самих малороссов (например, Г. Калиновскому, Я. М. Марковичу) или изданных при их непосредственном
    участии (Н. Н. Мотоноса и Г. В. Козицкого). А эстетические
    нормы сентиментализма и романтизма лишь облегчали за-
    дачу. А затем, дошедшие до русского адресата, эти идеи воз-
    вращались обратно, и многие малороссы, причём как сто-
    личные жители, так и проживавшие в самой Малороссии, начинали смотреть на этот край глазами русских путеше-
    ственников и литераторов.
    132 Московский телеграф. 1827. Ч. 13. № 3. С. 234, 235.
    133 Верстюк В. Ф., Горобець В. М., Толочко О. П. Указ. соч. С. 303, 304.
    134 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 8. М., 1952. С. 91. (Статья «О малороссийских
    песнях».)

    108 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Другим сюжетом, привлекавшим внимание пишущей
    и читающей публики, помимо живописания красочной
    Малороссии и её народа, было историческое прошлое этой
    земли, причём прошлое недавнее, казачье, которое русское
    общество (да и малорусское в том числе) хотело осмыслить.
    Широко использовались такие методы, как создание обще-
    го исторического фона произведения, когда действие поме-
    щалось в некий исторический контекст (даже если сюжет
    вовсе не касался истории, как в тех же «Киевских ведьмах»
    Сомова). Популярны были стилизации на тему малорос-
    сийской и казачьей истории.
    В 1825 году появляются «Гайдамак» Сомова, а также
    «Гаркуша, малороссийский разбойник» Нарежного (издан
    значительно позже), в центре которых — реальная истори-
    ческая фигура разбойника Горкуши. Хотя авторы ставили
    перед собой разные цели и по-разному подходили к фигуре
    главного героя (роман Нарежного — больше авантюрно-
    назидательно-психологического плана, а Гаркуша Со-
    мова — скорее малороссийский Робин Гуд, помещённый
    в этнографическо-бытовую среду народных сказаний135), в обоих случаях перед читателем открывалось историче-
    ское прошлое Малороссии.
    «Разбойничья» тема с её мятежным стремлением к сво-
    боде была не только данью общеевропейской и русской лите-
    ратурной моде, заложенной ещё «Разбойниками» И. Шиллера
    (1781 г.), но имела выходы на собственно казачье-украинскую
    тематику — протестно-освободительное движение народа
    против польско-панского угнетения. Надо упомянуть так-
    же «Гайдамаков» А. Подолинского, «Чигиринского казака»
    А. Яковлева, написанные в жанре романтизма сочинения, контекстом которых является казачья эпоха136.
    Помимо этого в центре внимания оказывалась истори-
    ческая реальность: ключевые периоды казацкого прошло-
    135 Петрунина Н. Орест Сомов и его проза. С. 14–15; Манн Ю. У истоков
    русского романа. С. 39–42.
    136 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 12, 14, 41, 43.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 109
    го и его знаковые фигуры: Богдан Хмельницкий и Иван
    Мазепа. И если интерес к первому вполне понятен и логи-
    чен (Хмельницкий освободил Украину от польского гнёта
    и сделал стратегический выбор в пользу Москвы), то второй
    пользовался вниманием не только как его политический
    антипод, но ещё и потому, что «принадлежал» к истории
    «новой» России. Ведь рождалась она не только на далёких
    балтийских берегах, но и здесь, на Украине, в порохе и дыму
    Полтавской победы. Недаром, кстати, из всех географиче-
    ских пунктов Малороссии русская поэзия XVIII века чаще
    всего упоминает, помимо Киева (как символа тысячелетней
    истории России), Полтаву — тоже как символ, но только
    уже не старины, а громкой славы русского оружия и тор-
    жества «России молодой» (сходная роль и у Бендер-града, Очакова и Буга)137.
    Так, в 1817–1819 годах печатает свой роман (незавершён-
    ный) «Зиновий Богдан Хмельницкий, или Освобождённая
    Малороссия» Фёдор Глинка. Кстати, творчество Глинки
    было хорошо знакомо молодому Пушкину и его товарищам
    по царскосельскому Лицею и оказало влияние на формиро-
    вание их литературных интересов, в том числе касающихся
    украинской тематики. В начале 1820-х свою «Песнь о Бог-
    дане Хмельницком — освободителе Малороссии (подража-
    ние польской, сочинённой Леоном Рогальским)» публикует
    Сомов. Тогда же появляются и украинские произведения
    Кондратия Фёдоровича Рылеева (1795–1826 гг.), и первое
    из них — дума «Богдан Хмельницкий».
    В 1820-х годах в России наблюдался всплеск интереса
    к истории. Начало ему положил патриотический подъём
    1812 года, всколыхнувший всё русское общество и резко
    вознёсший чувство национальной гордости и гражданско-
    го самосознания. Он попал на подготовленную почву —
    на тот процесс осмысления обществом своего давнего и не-
    давнего минувшего, что продолжался всю вторую половину
    137 Лавренова О. Я. Указ. соч. С. 32.

    110 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    XVIII столетия. Результатом стало появление такого мону-
    ментального исторического исследования (настоящей вехи
    в российской общественной жизни), как «История государ-
    ства Российского» Н. М. Карамзина, первые части которой
    вышли в свет в 1818 году.
    Николай Михайлович Карамзин (1766–1826 гг.) не был
    первым, кто писал труды по русской истории. До него
    это делали В. Н. Татищев, М. М. Щербатов, И. Н. Болтин.
    Но именно Карамзин сумел впервые представить цель-
    ную, неразрывную во времени картину русской истории
    и постарался объяснить её суть. Лёгкий язык, которым
    была написана «История» (ведь Карамзин был поэт и гла-
    ва целого литературного направления), заметно облегчал
    её распространение в обществе. «Карамзин — наш Кутузов
    12-го года; он спас Россию от нашествия забвения, воззвал
    её к жизни, показал нам, что у нас есть Отечество», — так
    отозвался о значении «Истории государства Российского»
    и том громадном впечатлении, которое она произвела на со-
    временников, Пётр Вяземский138. «Все, даже светские жен-
    щины, бросились читать историю своего отечества, дотоле
    им неизвестную. Она была для них новым открытием», —
    подтверждал его слова Пушкин139. Труд Карамзина также
    подтолкнул многих (особенно тех, кто не был согласен с её
    главной посылкой) к дальнейшему осмыслению русской
    истории. Прошлое Малороссии тоже становится объектом
    научного интереса: в 1822 году появляется «История Малой
    России» Д. Н. Бантыш-Каменского (в 1830-е годы дважды
    переиздававшаяся).
    История даёт творческий импульс литературе. Думы
    Рылеева, «Песнь о вещем Олеге», «Полтава» и «Борис Го-
    дунов» Пушкина, «Аскольдова могила», «Юрий Милослав-
    ский, или Русские в 1612 году» отца русского исторического
    романа М. Н. Загоскина, исторические драмы и трагедии, 138 Цит. по: Боханов А. Н. Самодержавие. Идея царской власти. М., 2002.
    С. 31.
    139 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 9. С. 48.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 111
    в том числе «Рука Всевышнего Отечество спасла» Н. В. Ку-
    кольника, «Стрельцы» К. П. Масальского, «Димитрий Са-
    мозванец» Ф. В. Булгарина и многое другое (даже гимна-
    зические опыты самого Гоголя — поэма «Россия под игом
    татар» и повесть «Братья Твердиславичи») — всё это зако-
    номерный итог увлечения русского общества родной исто-
    рией.
    Герои дум Рылеева — это Вадим Новгородский и кня-
    гиня Ольга, Дмитрий Донской и Марфа-посадница, Вла-
    димир Святой и Борис Годунов, князья Святослав и Олег
    (первым о «вещем Олеге», как и о Годунове, написал именно
    Рылеев), и многие другие лица русской истории. Наиболее
    совершенные и талантливые из его дум — это «Смерть Ер-
    мака», ушедшая в народ, и «Иван Сусанин», послужившая
    толчком к созданию Михаилом Глинкой оперы «Жизнь
    за царя».
    После дум Рылеев обращается к украинским сюжетам: пишет поэму «Войнаровский» (1823–1825 гг.) о временах Ма-
    зепы и незаконченную поэму «Наливайко». Готовил он «Бог-
    дана Хмельницкого», «Палея», а также «Нравы Малороссии»
    и «Картину Украины». «Я русский, — пояснял Рылеев при-
    чины своего интереса к малороссийской истории, — но три
    года жил на Украйне: мало для себя, но довольно для того, чтобы полюбить эту страну и добрых её жителей». Если
    быть более точным, то в конце 1815 — январе 1819 годов он
    жил в Острогожском уезде Воронежской губернии, отно-
    сившемся к Слободской Украине (население губернии было
    смешанным). А кроме того, бывал Рылеев в Харькове и Кие-
    ве, где у него был дом, доставшийся от отца140.
    Но история привлекала к себе внимание современников
    не только своей познавательной стороной и была не только
    увлекательным чтением о славных делах прошлого. Мно-
    гие, и Рылеев один из них, в русской и малороссийской
    140 Литературное наследство. 1954. Т. 59. С. 153; Заславский И. Я. Указ.
    соч. С. 27; История Киева. Т. 2. С. 163.

    112 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    истории начинают искать ответы на злободневные вопро-
    сы дня сегодняшнего. Скажем, Рылеев в «Войнаровском»
    (в обращении к А. А. Бестужеву) предупреждает его (и чи-
    тателя) о содержании своих стихотворных строк: Как Аполлонов строгий сын,
    Ты не увидишь в них искусства:
    Зато найдёшь живые чувства —
    Я не поэт, а гражданин141.
    Интерес к украинской тематике у Рылеева или, к при-
    меру, у Глинки или Сомова объяснялся не только любо-
    вью к Малороссии, но и соображениями общественными.
    Интерес к сильной личности, борющейся с невзгодами
    и преодолевающей трудности, был не только чертой ро-
    мантизма, хотя и Хмельницкий, и Наливайко, и Войнаров-
    ский, как и многие другие персонажи в литературе тех лет
    на историческую тематику, были именно такими героико-
    романтическими личностями, подчас лишь отдалённо
    напоминающими своих прототипов, да и сами сюжеты
    во многом были вымышленными. Главным в героико-
    романтических произведениях был гражданский, воспи-
    тательный, патриотический пафос142. Герои, князья и цари
    прошлого должны были своим примером учить современ-
    ников (а то и монархов) добродетелям и идеалам защиты
    Родины и служения Отечеству.
    На восприятие прошлого также оказывала влияние
    пришедшая из Европы интеллектуальная мода и соци аль-
    но-политические стереотипы той поры, что особенно было
    характерно для декабриста Рылеева и людей, близких ему
    по взглядам. Идеи свободы и борьбы с несправедливо-
    стью (берущейся в обществе во многом из-за отсутствия
    этой самой свободы), неприятие деспотизма (под которым
    141 Рылеев К. Ф. Собрание сочинений. С. 121.
    142 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 12, 13, 26, 41–42.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 113
    понималось самодержавие) и мотивы тираноборчества, идущие в русской общественной мысли ещё от А. Н. Ра-
    дищева, в начале XIX века были широко распространены
    в российском дворянстве, особенно среди молодёжи. От-
    дал им дань даже сторонник самодержавного устройства
    Карамзин, проецируя эти идеи на эпоху и личность Ивана
    Грозного, который, согласно данным интеллектуальным
    установкам, как раз и стал олицетворением деспотизма
    и тирании.
    Поэтому в прошлых веках эти люди в первую очередь ис-
    кали подтверждения своим гражданским и даже республи-
    канским идеалам и примеры жертвенной борьбы за них, а задачу истории видели в том, чтобы мобилизовать обще-
    ство и «гражданина» на борьбу с социальным злом143. От-
    сюда внимание не только к гражданским образцам антич-
    ных Греции и Рима, но и к реальным или полулегендарным
    героям отечественной истории, которые подходили бы
    под эту, с одной стороны, идеологию, с другой — интеллек-
    туальную моду.
    Отсюда неслучаен интерес к такому сюжету, как восста-
    ние легендарного Вадима Новгородского, у истоков кото-
    рого стояли ещё Екатерина II (написавшая драматическую
    хронику «Из жизни Рюрика», 1786 г.) и её оппонент, поэт
    Я. Б. Княжнин (автор трагедии «Вадим Новгородский», 1789 г.), и к которому обращались и Пушкин, и декабри-
    сты144. Этот легендарный сюжет рассматривался в контек-
    сте противостояния двух непримиримых, как полагали, начал отечественной истории: самодержавного, олицетво-
    ряемого Рюриком, и «гражданско-вольнолюбивого», во-
    площением которого представал восставший против него
    Вадим Храбрый.
    Этой же конъюнктурно-политической причиной во
    многом объяснялось повышенное внимание к древнему
    143 Стенник Ю. В. Указ. соч. С. 248–249, 251–261.
    144 Там же. С. 142–143, 234–235.

    114 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Новгороду вообще. В его вечевом устройстве хотели ви-
    деть воплощение древних «свобод» и республиканских
    устоев, павших жертвой «тирании» — московского само-
    державия. И хотя средневековая новгородская реальность
    была далека от революционных идеалов конца XVIII века
    («свободы, равенства и братства»), а лежащий в основе
    новгородской системы власти олигархический принцип
    вряд ли был чем-то лучше самодержавного московского,
    «новгородский миф» надолго войдёт в сознание оппози-
    ционно настроенных кругов российского общества. Нов-
    город становился своеобразным символом проблем дня
    сегодняшнего. И никто всерьёз не задавался вопросом, а какой бы оказалась судьба России и даже самого Нов-
    города, не окажись он в Российском государстве, и остал-
    ся бы он тогда русским по культуре и «национальности»
    вообще.
    Имел этот миф и ещё одну черту, поначалу практиче-
    ски неприметную, но со временем становившуюся всё бо-
    лее отчётливой на общем фоне российской политической
    действительности. Идея политической «свободы» была
    настолько сладкозвучна, а неприятие «тирании» — так ве-
    лико, что в историческом противоборстве Москвы и Нов-
    города люди либеральных и левореволюционных взглядов
    симпатизировали именно Новгороду. Но если для дека-
    бристов, как ярких патриотов-государственников и даже
    русских националистов, это означало лишь преимущество
    новгородского строя перед московским и особенно совре-
    менным им петербургским, то для последующих поколений
    участников российского «освободительного движения»
    социально-политические идеалы нередко оказывались
    важнее всего прочего, в том числе идеи государственного
    объединения русских земель.
    Фактически, оппозиционно настроенные представи-
    тели российского общества (конечно, далеко не все, но
    всё же многие) во имя своих политических идей были
    готовы пожертвовать единством страны. Пускай пока

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 115
    не напрямую, а лишь виртуально, применительно к исто-
    рическому прошлому. Но один раз заявив о себе, эта
    тенденция никуда не исчезала и со временем из зыбкой
    области истории переместилась в современность, прое-
    цируясь уже не на древний Новгород, а на вполне реаль-
    ные регионы, «страдающие от тирании». И прежде всего
    на Малороссию-Украину.
    Вслед за вечевым Новгородом, примерно с 1840-х годов
    аналогичный образ — воплощения духа свободы и укра-
    инской независимости, поглощённых «московской деспо-
    тией», — начнёт применяться в отношении казачьей эпохи
    и Запорожской Сечи. И опять-таки, вопреки тому, что та-
    кой их образ был весьма далёк от реальности казатчины
    и нравов Запорожья. Творился новый миф не без участия
    всё той же оппозиционной российской общественности, но главным образом усилиями адептов украинского дви-
    жения. И, конечно же, при идейном воздействии польских
    идеологов украинофильства.
    Такой идеализированный, героизированный и романти-
    зированный образ казачьих времён сложился и в малорос-
    сийском, и в русском обществе во многом благодаря одно-
    му анонимному сочинению — «Истории Русов, или Малой
    России». По своим целям и содержанию эту «Историю»
    справедливо назвать политическим памфлетом. Она пре-
    следовала вполне конкретные местнические цели: под-
    твердить права малороссийского дворянства на политиче-
    ское и экономическое господство в крае и обосновать саму
    законность своих притязаний на власть. Для этого каза-
    чество (то есть та социальная среда, из которой эта пра-
    вящая группа и вышла) преподносилось как изначально
    благородное сословие, издревле правившее Южной Русью.
    Исходя из этой посылки, анонимные авторы и заказчики
    памфлета трактовали взаимоотношения «казачьего со-
    словия» и российских властей, действия которых изобра-
    жались в чёрном цвете, если только хоть в чём-то ставили
    под сомнение право казачьей верхушки распоряжаться

    116 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    краем145. Нельзя исключать и того, что появление «Исто-
    рии Русов» было вызвано также причинами, имевшими
    общую с декабризмом основу. Но в любом случае, для того
    чтобы изложенные в ней идеи легче усваивались и не вы-
    зывали подозрений в политической пропаганде, они были
    облечены в форму исторического сочинения.
    Написанная в начале XIX века и впервые изданная лишь
    в 1846 году «История Русов» несколько десятилетий рас-
    пространялась в списках и оказала сильное влияние на рос-
    сийскую читающую публику. К ней долгое время относи-
    лись как к серьёзному сочинению по истории Малороссии
    и принимали на веру всё, что там говорилось. Лишь позднее, по мере накопления фактических знаний, была доказана
    историческая несостоятельность «Истории Русов» и уста-
    новлено, что она полна искажений, фальшивых свидетельств
    и легенд (при помощи которых и обосновались те цели, ради
    которых этот памфлет и был написан). Однако за прошед-
    шее время созданный ею образ «казачьей Украины» как цар-
    ства свободы и казачества как соли этой земли и борца за её
    права, равно как и оценки исторического прошлого Мало-
    россии и её взаимоотношений с Россией, уже были усвоены.
    В дальнейшем этот образ использовался разными нацио-
    нальными и политическими течениями, действовавшими
    в Малороссии. Но благодаря своему изначальному мировоз-
    зрению, в наибольшей степени он был востребован украин-
    ским движением и использован при формировании именно
    украинской идентичности (в середине — второй половине
    XIX и даже в начале XX века).
    Оказала «История Русов» влияние и на умонастроения
    людей декабристского круга (а по одной из версий, она сама
    происходила из этой среды), и в первую очередь на твор-
    чество его ярчайшего представителя К. Рылеева. На при-
    мере его трактовки взаимоотношений «казачьей Украины»
    145 Ульянов Н. И. Указ. соч. С. 104–139; Марчуков А. В. Переяславская
    Рада в идеологической системе украинства // Вестник Юго-Западной
    Руси. 2006. № 1. С. 42 — 43.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 117
    и «Москвы» становилось хорошо видно, как эта неоказачья
    идеология начала смыкаться с российским оппозицион-
    ным движением и как в русском обществе (его части) стал
    складываться тот самый взгляд на Украину как на «угне-
    тённую царизмом». А взгляд представителей этой части
    русского общества на малороссийские земли отличала не-
    кая двойственность, и проявлялось это отчасти в отноше-
    нии Малороссии, но в основном применительно к террито-
    риям, лежащим на правом берегу Днепра.
    Декабризм был явлением неоднородным, его предста-
    вители придерживались разных, порой заметно отлича-
    ющихся взглядов на будущее России, и в том числе на её
    территориальное устройство и национальный вопрос. Так, по «Русской Правде» П. И. Пестеля, России надлежало быть
    унитарным и строго централизованным государством, в котором все народности и племена «к общей пользе» долж-
    ны быть слиты в один народ («чтобы все были Русские») с единым для всех русским языком, законами и «образом
    мыслей». То есть в национальном вопросе предполагалось
    пойти по французскому пути. «Конституция» Н. М. Му-
    равьёва больше ориентировалась на американский путь
    и предполагала создание в России федерации — но не на-
    циональной, а чисто территориальной, к тому же достаточ-
    но прочной146. Но главное, что декабристы стремились соз-
    дать из русских подданных русскую гражданскую нацию, а под «русскими» понимали не одних великороссов.
    «Коренной народ Русский есть племя славянское», говоря-
    щее на одном русском языке, значилось в «Русской Правде».
    Состоял он из нескольких «разрядов» со своими местными
    наречиями. В их числе «россияне» («руссы»), иными слова-
    ми, великороссы; «малороссияне» (жители двух губерний
    левобережной Малороссии); «украинцы» (то есть население
    Слободской Украины — Харьковской и части Курской гу-
    146 Пестель П. Русская Правда. М., 1993. С. 93–95, 119–123, 180–183; Нечкина М. В. Декабристы. М., 1982. С. 84–85, 87, 93–97.

    118 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    берний); «руснаки» (жители трёх правобережных южнорус-
    ских губерний); и «белорусцы» (Витебская и Могилёвская
    губернии). В число русских племён входили также казаки, причём особо подчёркивалось, что они «от прочих росси-
    ян» отличаются «не столько происхождением своим», сколь-
    ко особым образом жизни. На некоторые различия между
    «разрядами, Коренной Русский народ составляющими», де-
    кабристы смотрели как на естественную черту любого боль-
    шого народа («нет того большого Народа, которого бы язык
    не имел различных наречий»), считали их несущественны-
    ми и исходили из того, что они должны исчезнуть («быть
    слиты в одну общую форму»). Слияние должно было осу-
    ществляться в том числе на терминологическом уровне: всех
    их «истинными Россиянами (то есть русскими; тогда эти
    слова являлись синонимами, даже и теперь при переводе
    на иностранные языки эти «внутренние» нюансы попросту
    исчезают. — А. М.) почитать и от сих последних никакими
    особыми названиями не отделять»147.
    А в государственно-политическом отношении декабристы
    были патриотами, превыше всего ставя единство России. Ис-
    ключение делалось для Польши, которой предполагалось пре-
    доставить самостоятельность (но при этом она должна была
    оставаться в тесном военно-политическом союзе с Россией).
    Однако ради решения «польского вопроса» и объединения
    усилий с польскими тайными обществами против обще-
    го врага — самодержавной системы, и частично испытывая
    идейное воздействие с их стороны, некоторые представите-
    ли декабристских организаций были готовы пойти возрож-
    дённой Польше на уступки и передать ей часть тех земель, что Россия приобрела у неё по разделам. Так, М. П. Бестужев-
    Рюмин на допросе показывал, что некоторые члены Южного
    общества были согласны «области недовольно обрусевшия»
    и потому «душевно» слабо привязанные к России «возвратить
    Польше», и в их числе «губернию Гродненскую, часть Вилен-
    147 Пестель П. Русская Правда. С. 148–169.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 119
    ской, Минской и Волынской». Об этом же прямо указывалось
    и в «Русской Правде». О том, что в декабристских кругах рас-
    сматривали возможность передачи полякам Литвы, Подолья
    и Волыни, упоминал и Рылеев (подчёркивая при этом своё ка-
    тегорическое несогласие с подобными планами)148.
    Очевидно, что планы эти были продиктованы прежде
    всего политическими расчётами. Приди декабристы к вла-
    сти — и ещё неизвестно, получили ли бы поляки что-нибудь
    из обещанных им территорий. Кстати, переговоры с поль-
    скими обществами закончились ничем — по большей ча-
    сти по вине поляков, но в немалой степени ещё и потому, что планы передачи полякам российских земель встрети-
    ли сопротивление в самой декабристской среде. Но в то же
    время не стоит сбрасывать со счетов и тот момент, что эмо-
    циональная привязка к этим «недовольно обрусевшим»
    землям как к «своим» и «русским» не всегда и не у всех
    была уж очень прочной.
    Собственно, подобное восприятие этих земель и даже
    планы территориального укрупнения за их счёт Царства
    Польского имелись не только среди части оппозиционе-
    ров. В 1818 году сам император Александр I дал понять, что не исключает возможности передачи Польше (во имя
    завоевания доверия и преданности польской аристократии
    и шляхты) некоторых западных территорий, присоединён-
    ных к России при Екатерине II149. Декабрист Иван Якушкин
    указывал, что его товарищи встретили это известие с воз-
    мущением. Кондратий Рылеев пенял российским властям, что за тридцать лет (это говорилось во время следствия, в 1826 году) они не сделали ничего, чтобы «нравственно
    присоединить» эти земли к России, и называл «великой
    погрешностью» наименование их в официальных актах
    «польскими или вновь присоединёнными от Польши»150.
    148 Восстание декабристов. Материалы. Т. 1. М., 1925. С. 180; Т. 5. М., 1950. С. 62, 63; Пестель П. Указ. соч. С. 117–119.
    149 Западные окраины Российской империи. С. 90.
    150 Восстание декабристов. Т. 1. С. 180.

    120 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Как легко убедиться из свидетельств Якушкина и Ры-
    леева, наряду с «космополитическо-полонофильским» и
    «не по воротливо-бюрократическим» отношением к запад-
    ным землям, распространённым, главным образом, в рос-
    сийской властной среде, в русском обществе всё крепче
    начинала проявляться и другая тенденция. Эти террито-
    рии рассматривались как древние русские земли, невзирая
    даже на их польский облик и потому пока довольно слабую
    эмоциональную привязанность к ним. Иван Долгорукий, очень живо демонстрируя следы польского присутствия
    на Правобережье, тем не менее нисколько не колеблясь, называет Киевскую губернию «самой древней российской
    провинцией»151.
    На планы Александра I откликнулся и политический
    антагонист декабристов Н. Карамзин. В своём «Мнении
    русского гражданина» (1819 г.) он от лица русских (есте-
    ственно, прежде всего дворянства) убеждал царя не по-
    такать полякам и не совершать этого шага, объясняя, что «никогда поляки… не будут нам ни искренними бра-
    тьями, ни верными союзниками». Карамзин прямым тек-
    стом говорил Александру, что пойдя на «разделы самой
    России», он может потерять доверие современников и по-
    томков. «Вас бы мы, русские, не извинили», — пишет он.
    И слова эти, сказанные, без сомнения, со всем почтением
    верного подданного к своему государю, тем не менее могли
    помочь Александру «вспомнить» события не столь уж дав-
    ние. А именно «внезапную» кончину его отца, императора
    Павла I, также «утратившего любовь» (хоть и по другим
    причинам) своих привилегированных подданных.
    «Белоруссия, Волыния, Подолия, вместе с Галицией, были
    некогда коренным достоянием России», — доказывал свою
    точку зрения Карамзин, прибегая к аргументам историче-
    ского и династического характера. «Если Вы отдадите их, то у Вас потребуют и Киева, и Чернигова, и Смоленска, ибо
    151 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 150.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 121
    они также долго принадлежали враждебной Литве». Это ве-
    ликодушие вредно для России — убеждал он царя152.
    Сходным образом мыслили и декабристы. Например, Рылеев был уверен, что «границы Польши собственно
    начинаются там, где кончатся наречия малороссийское
    и руськое (то есть область проживания галицких руси-
    нов. — А. М.) или по-польски хлопское; где же большая
    часть народа говорит упомянутыми наречиями и испове-
    дуют греко-российскую или униатскую религии, там Русь, древнее достояние наше»153. Тем самым к исторической ар-
    гументации, изложенной Карамзиным, он добавлял ещё эт-
    ническую и религиозную.
    Образ Правобережных земель как отторгнутых от Руси-
    России иноземным врагом, как политического и нацио-
    нального пограничья на десятки лет стал центральным
    в русском сознании.
    Куда отдвинем строй твердынь?
    За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
    За кем останется Волынь?
    За кем наследие Богдана? —
    чуть позже, в 1832 году, в своём стихотворении «Бородин-
    ская годовщина» напишет по поводу этого давнего поль-
    ско-русского геополитического спора Пушкин154.
    Впрочем, в отношении земель, лежащих на запад
    от Днепра, русскому обществу определиться было даже
    в чём-то проще: они могли быть или польскими, или рус-
    скими. Надо было лишь осознать, что такая дилемма су-
    ществует, и отнестись к ним как к изначально русским, не обращая внимания на их сегодняшний облик. С Мало-
    россией дело обстояло несколько сложнее. Там, как уже
    152 Карамзин Н. М. О древней и новой России. С. 437, 438.
    153 Восстание декабристов. Т. 1. С. 180.
    154 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 2. С. 207.

    122 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    говорилось, имелась ещё и казачья историческая состав-
    ляющая, в отношении которой тоже приходилось опреде-
    ляться.
    Эмоциональная связь с Малороссией в русском обще-
    стве была, несомненно, крепче. И в том числе в его оппо-
    зиционных группах, хотя создание на малороссийских
    землях двух федеративных единиц, как это предусматри-
    вал проект Н. Муравьёва, могло бы притормозить давно
    идущие интеграционные процессы (кстати, такая перспек-
    тива тоже была приемлема для польских реваншистов)155.
    Но идеи борьбы за «свободу» против «тирании» не всегда
    укладывались в рамки политических проектов и консти-
    туций, приобретая порой неожиданное звучание. И имен-
    но Малороссии довелось испытать на себе действие этих
    доведённых до крайности «гражданских» политических
    установок. Пример тому — поэтическое творчество Кон-
    дратия Рылеева.
    Вообще-то взгляды Рылеева на Малороссию в основе
    своей вполне привычны и традиционны для русского об-
    щества. Это становится видно сразу же, как только его по-
    литические пристрастия отступают на второй план. Круг
    исторических врагов Малой Руси он обрисовывает недвус-
    мысленно.
    Грехи татар, грехи жидов,
    Отступничество униатов,
    Все преступления сарматов156
    Я на душу принять готов. —
    155 Щёголев С. Н. Указ. соч. С. 43; Ульянов Н. И. Указ. соч. С. 151.
    156 Под «сарматами» в данном случае имеются в виду поляки. Название
    происходит от сарматизма – социально-культурной идеологии, рас-
    пространённой среди польской шляхты (конец XV — XIX в.). Суть
    идеологии сарматизма состояла в том, что шляхта выводила своё
    происхождение от древнего народа сарматов. И тем самым подчёр-
    кивала свой особый статус, социально и культурно отделяя себя от
    простого народа.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 123
    говорит Наливайко, герой его одноимённой поэмы. И го-
    тов он это сделать ради того,
    Чтоб Малороссии родной,
    Чтоб только русскому народу
    Вновь возвратить его свободу.157
    И здесь не важно, что рылеевский Наливайко (как
    и большинство героев гражданской лирики той эпохи) не слишком напоминает своего реального прототипа, ру-
    ководствовавшегося куда менее возвышенными целями.
    Важно то, что Рылеев (как и многие декабристы) мало-
    россов понимает как «русский народ». Совершенно так же
    смотрел поэт-гражданин и на вопросы культуры. Так, в за-
    думанном им «Историческом словаре русских писателей»
    (к сожалению, этот замысел, как и многие другие, Кондра-
    тий Фёдорович так и не успел осуществить) должны были
    присутствовать все писатели-малороссы современности
    и прошлого (например, известный малороссийский фило-
    соф Г. С. Сковорода)158.
    Стоит отметить и ещё одно важное обстоятельство: при всём своеобразии собственного взгляда на историю
    и люди декабристского круга, и просто писавшие в духе
    героического и гражданского романтизма, незаметно ста-
    ли включать в отечественную историю не только сюжеты
    древней или великорусской её части, но и не столь давние
    события казачьего прошлого Малой Руси.
    Но если с Северином Наливайкой и Семёном Палеем
    (не говоря уже о Богдане Хмельницком) всё было более-
    менее ясно и их деятельность вызывала сочувствие и под-
    держку, то, скажем, с Иваном Мазепой или его племян-
    ником Андреем Войнаровским дело обстояло гораздо
    сложнее. Однако же неприятие современных социально-
    157 Рылеев К. Ф. Указ. соч. С. 145.
    158 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 27.

    124 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    политических реалий проецировалось на прошлое, бла-
    годаря чему в романтическо-гражданственные одежды
    облекались фигуры, чьи поступки и порывы от гражданско-
    патриотических были весьма далеки. Вот и рылеевский
    Войнаровский во имя пропаганды идей свободы показан
    не заговорщиком, посвящённым в планы Мазепы, а от-
    важным гражданином, патриотом и тираноборцем, под-
    нявшимся против самодержавия.
    Ах, может, был я в заблужденьи,
    Кипящей ревностью горя;
    Но я в слепом ожесточеньи,
    Тираном почитал царя. —
    размышляет герой в конце жизни, начиная уже сомневать-
    ся в правоте своих оценок и дел159.
    Таков и гетман Иван Мазепа, волею случая (а вернее, благодаря европейской внешнеполитической игре и вну-
    тренним особенностям развития Малороссии конца
    XVIII — XIX века) из не самого заметного персонажа пре-
    вратившийся чуть ли не в одну из известнейших и тира-
    жируемых фигур мировой истории. Не случайно, что миф
    о Мазепе как одиноком романтическом герое и борце
    за свободу заложил в своей «Истории Карла XII» (1731 г.) не кто иной, как Вольтер (настоящее имя — М. Ф. Аруэ), тогда ещё молодой человек, а позже властитель дум и за-
    конодатель интеллектуальных мод. Сочинение пользова-
    лось невероятной популярностью: только в XVIII веке оно
    переиздавалось (на различных языках) 114 раз. Во многом
    благодаря именно Вольтеру в европейском сознании фор-
    мируется образ «страны казаков», которую «московиты», по его словам, «старались по мере сил обратить в рабское
    состояние», «тогда как Украина всегда хотела быть свобод-
    ной». Характерно и то, что Вольтер не пояснял, когда она
    159 Рылеев К. Ф. Указ. соч. С. 134.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 125
    хотела быть свободной и от кого. Затем романтический
    облик гетмана укрепился благодаря поэме Дж. Байрона
    «Мазепа» (1818 г.) и одноимённому стихотворению В. Гюго
    (1829 г.), а затем ещё целому ряду иностранных и русских
    произведений литературы, музыки и живописи160.
    Нельзя в этом контексте обойти вниманием и «Исто-
    рию Русов». Она вобрала в себя этот миф, дополнив его
    собственными наработками. Мазепа преподносится в ней
    в самом выгодном свете как мудрый правитель и патриот, поглощённый исключительно заботой об Украине. Тогда
    как Пётр I и его соратник А. Д. Меньшиков изображены
    исчадиями ада и врагами малороссийского народа, ну а
    Карл XII и шведы — друзьями Украины.
    И этот двойной миф оказался весьма живуч. Тот же Ры-
    леев не заблуждался насчёт коварства и честолюбия гетма-
    на, характеризуя его как «великого лицемера, скрывающе-
    го свои злые намерения под желанием блага родине»: Не знаю я, хотел ли он
    Спасти от бед народ Украйны,
    Иль в ней себе воздвигнуть трон —
    Мне гетман не открыл сей тайны… —
    говорит Войнаровский и продолжает:
    И, странник, повторю: не знаю,
    Что в глубине души своей
    Готовил он родному краю161.
    Исторически верно изображает Рылеев и отношение на-
    рода к старому гетману и его поступку:
    160 Курукин И. В. Образы и трагедия гетмана Мазепы // Артамонов В. А., Кочегаров К. А., Курукин И. В. Вторжение шведской армии на Гетман-
    щину в 1708 г. СПб., 2008. С. 182–183; Звиняцковский В. Я. Истори-
    ческое ядро «Миргорода» в свете художественно-мифологических
    установок XVIII — первой трети XIX вв. и документированной исто-
    рии Украины. «Тарас Бульба» и «История Русов». С. 291.
    161 Рылеев К. Ф. Указ. соч. С. 136–137.

    126 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Народ Петра благословлял…
    Тебя ж, Мазепа, как Иуду,
    Клянут украинцы повсюду.162
    Однако под влиянием «мазепинского мифа» и антиса-
    модержавных идей (вот так внутриполитический контекст
    может повлиять на формирование образа той или иной
    территории, в данном случае исторического) поэт созда-
    вал вокруг него налёт таинственности и романтичности.
    И в ещё большей степени гражданственность и «души пре-
    красные порывы» присущи главному герою поэмы — само-
    му Войнаровскому, как «непричастному» к «непонятному»
    Мазепе (хоть, как уже было сказано, и начавшему раскаи-
    ваться в делах своей юности).
    И российское общество, все его общественно-полити че-
    ские и худо же ственно-эстетические круги, не могло остать-
    ся в стороне от осмысления проблемы. Решая, кто же такой
    Мазепа, герой он или нет, гражданско-патриотическими
    или корыстными мотивами он руководствовался, россий-
    ское общество не только эмоционально оценивало ту эпо-
    ху или дело Петра I. Оно параллельно принимало или от-
    вергало западный миф о Мазепе (и Украине) и идеологию
    казачьего (а после — украинского) самостийничества
    и определялось в отношении Малороссии по принципу
    «своё — не своё, вместе — врозь». Журнальная дискуссия, развернувшаяся, скажем, вокруг пушкинской «Полтавы», главный герой которой всё тот же Мазепа, только способ-
    ствовала этому поиску.
    «Полтава», вышедшая в 1828–1829 годах, стала одним
    из самых значительных произведений русской литерату-
    ры того времени (да и вообще) об Украине. Как и ко вся-
    кому литературному произведению, к поэме нельзя
    подходить как к документальному историческому иссле-
    дованию. Центральное место в ней занимает любовный
    162 Там же. С. 136.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 127
    (хоть и реальный) сюжет. Да и Мазепа изображён чуть ли
    не главным противником Петра и участником Полтавско-
    го сражения, хотя на самом деле ни сам он, ни та горстка
    казаков, что осталась с ним (примерно в тысячу человек), в битве не участвовали: шведы им просто не доверяли, и притом не без оснований. Тут уж в дело вступали за-
    коны жанра: как главный герой, Мазепа просто не может
    «вести себя» по-другому. Не избежал Пушкин и дани тому
    самому мифу, изобразив ситуацию так, будто на Украине
    действительно имелась благоприятная среда для планов
    гетмана:
    Украйна глухо волновалась.
    Давно в ней искра разгоралась.
    Друзья кровавой старины
    Народной чаяли войны,
    Роптали, требуя кичливо,
    Чтоб гетман узы их расторг,
    И Карла ждал нетерпеливо
    Их легкомысленный восторг.
    И «юность удалая», не желая погибать за Петра «в снегах
    чужбины дальной», мечтала:
    Теперь бы грянуть нам войною
    На ненавистную Москву!163
    Подобные мечтания (разумеется, без того, чтобы «гря-
    нуть» на кого-то войною) были свойственны скорее поклон-
    никам казачьего мифа из числа современников Пушкина, нежели реальному казачеству времён Мазепы, Кочубея, Ис-
    кры и Скоропадского. И хотя поэт не был знаком с «Исто-
    рией Русов», когда работал над поэмой (об этом свидетель-
    ствует Максимович, лично подаривший Пушкину список
    163 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 3. С. 176.

    128 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    текста), это не исключает того, что ему могло быть известно
    о наличии в обществе такого рода настроений164.
    Но в целом поэма была верна в историческом отноше-
    нии и расстановке смысловых акцентов и знаменовала от-
    ход от идейных клише предыдущего периода. В предисло-
    вии к первому изданию «Полтавы» Пушкин подчёркивал:
    «Некоторые писатели хотели бы сделать из него (Мазе-
    пы. — А. М.) героя свободы, нового Богдана Хмельницкого.
    История представляет его честолюбцем, закоренелым в ко-
    варстве и злодеяниях, клеветником Самойловича, своего
    благодетеля, губителем отца несчастной своей любовницы, изменником Петра перед его победою, предателем Карла
    после его поражения»165. И эта оценка впоследствии была
    многократно подтверждена историческими фактами. Даже
    описывая тот самый «ропот юности», Пушкин совершенно
    по-иному оценивает её желания, причём делает это не с по-
    зиций России и Петра, а с точки зрения самой Украины.
    «Друзья кровавой старины» роптали,
    Опасных алча перемен,
    Забыв отчизны давний плен,
    Богдана счастливые споры,
    Святые брани, договоры
    И славу дедовских времён.166
    Да и в целом сложившийся в те годы отечественный об-
    раз Мазепы в корне отличался от того, что бытовал на За-
    паде (герой-бунтарь, борец за свободу в «стране казаков»), и у всех общественных течений был примерно схожим.
    Мазепа осуждался за предательство, но не столько русско-
    го царя, сколько своего народа, интересами которого пре-
    небрёг во имя личных выгод167. И такое отношение к нему
    164 Максимович М. А. Собр. соч. Т. 3. Киев, 1880. С. 491.
    165 Цит. по: Заславский И. Я. Указ. соч. С. 92.
    166 Пушкин А. С. Собр. соч. Т. 3. С. 177.
    167 Курукин И. В. Образы и трагедия гетмана Мазепы. С. 186–187.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 129
    оставалось неизменным и в последующем. Цельность пуш-
    кинского взгляда оказалась сильнее европейских клише
    Вольтера и двойственности Рылеева.
    Сыграла при этом свою роль и личность Петра. Одни
    считали его величайшей фигурой российской истории, и его
    слово и дело было для этих людей непререкаемо. Другие, даже относясь к царю менее восторженно, всё равно видели
    в нём образец служения Отечеству и триумф российской
    мощи. И потому и те, и другие никак не могли относить-
    ся к Мазепе как к герою и считать правым его, а не Петра.
    Мазепа оказывался неподходящей фигурой даже для боль-
    шинства представителей либерально-западнических кру-
    гов: ведь для них Пётр был символом приобщения России
    к западной цивилизации, и потому его авторитет тоже был
    непререкаем. Окажись на его месте другой, менее вели-
    кий и менее «знаковый» царь, может, у мазепинского мифа
    в России было бы и больше шансов закрепиться. Но глав-
    ная причина провала этого мифа в русском обществе кро-
    ется всё же не в личности Петра, а в том, как оно понимало
    и понимает суть взаимоотношений русской и малорусской
    национальных «природ».
    А образ «проклятой Мазепы», которой матери пугали
    непослушных детей, не был «спущен сверху» из русских
    столиц, но имел местное, малороссийское происхожде-
    ние. И не только церковное (хотя анафему ему объявляли
    иерархи-малороссияне), но и народное168, что отразилось
    168 И воспринимался как тяжкое оскорбление. В этом отношении очень
    показателен один эпизод из повести А. П. Чехова «Степь», действие
    которой происходит в родных автору донецких степях. В повести
    есть персонаж — обозник Дымов, человек шальной и «озорной»
    (в том старом понимании этого слова), как бы балансирующий
    на грани добра и зла, человек, внутренне готовый преступить черту
    и пойти в том числе и на убийство, причём сделать это не от злобы, а от нечего делать. Сам Чехов говорил, что такие натуры создаются
    жизнью или «прямёхонько для революции», или для острога.
    Тем показательней реакция даже такого человека на слово, которое
    по нынешним временам многим не кажется чем-то оскорбитель-

    130 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    в народном песенном творчестве. Так, собиратель украин-
    ского фольклора, историк Михаил Александрович Макси-
    мович (1804–1873 гг.), чуть позже ставший первым ректо-
    ром Киевского университета имени Святого Владимира, сначала в альманахе «Эхо» (1830 г.), а затем в своём сборни-
    ке украинских песен (1834 г.) опубликовал малороссийскую
    песню о Мазепе, сложенную вскоре после описываемых
    в ней событий, где есть такие строки:
    У Киеве на Подоле
    Порубаны груши;
    Погубив же пес Мазепа
    Невинныя души!
    Ой, выгорев весь Батурин,
    Зосталася хата;
    Да вже‑ж твоя, псе Мазепо,
    И душа проклята.169
    Примечательно, что дискуссия о пушкинской «Полтаве», Мазепе и его роли в малороссийской истории велась одно-
    временно и великоруссами, и малоруссами. Причём имен-
    но последние решительно выступали против идеализации
    Мазепы как патриота. «Все его действия, — писал о Мазепе
    активный участник журнальной дискуссии Максимович, —
    нисколько не показывают в нём самоотвержительной любви
    к Малороссии; История представляет в нём хитрого, пред-
    ным. Между Дымовым и другим обозником, Емельяном, случилась
    ссора:
    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя
    трогаю?
    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза
    его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да?
    (Чехов А. П. Избранные сочинения. М., 1988. С. 139, 613). Теперь же
    некоторыми это слово расценивается даже как комплимент.
    169 Записана на хуторе Самусевка Хорольского уезда. Максимович М. А.
    Украинские народные песни, изданные М. Максимовичем. М., 1834.
    С. 110–111.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 131
    приимчивого честолюбца и корыстника… обличает в нём
    характер, несовместимый с высокою любовью к отечеству».
    Украину он хотел сделать «независимою для себя, свою не-
    зависимость хотел утвердить он, завладев Малороссией».
    И потому народ и казаки за ним не пошли170.
    Причём такое отношение к Мазепе вовсе не было про-
    диктовано какими-то политическими или национальны-
    ми пристрастиями. Оно возникало независимо от них, при знакомстве с историческими фактами. «Воплощён-
    ной ложью» назвал гетмана современник Максимовича, историк Н. И. Костомаров, сам в молодости бывший вос-
    торженным и очень деятельным украинофилом. «Гетман
    Мазепа как историческая личность не был представите-
    лем никакой национальной идеи. Это был эгоист в полном
    смысле этого слова», искавший лишь свою выгоду и думав-
    ший «отдать Украину под власть Польши», — написал он
    после того, как основательно изучил ту эпоху и личность
    героя своего исследования, ещё раз подтвердив то, что уже
    было сказано задолго до него171.
    Однако, будучи созданным, мазепинский миф уже
    больше не исчезал, со временем превратившись в одно
    из краеугольных положений идеологии украинства.
    Для его адептов Мазепа — герой и борец за Украину.
    В российской среде его апологетами являются считан-
    ные единицы, в целом тоже разделяющие эту идеологию.
    Но на личности самого Ивана Мазепы проблема не за-
    канчивалась. Тенденция, которая впервые наметилась
    в декабризме, — смотреть на Украину сквозь призму
    социально-идеологических теорий борьбы «свободы»
    с «тиранией», стала неизменной составляющей россий-
    ского левого и либерального «освободительного движе-
    ния» XIX — начала XX века. Мировоззрение декабристов
    было цельным и успешно сочетало в себе требования со-
    170 Максимович М. О поэме Пушкина «Полтава» в историческом отно-
    шении // Атеней. 1829. Ч. 2. № 41. С. 502–503, 515.
    171 Костомаров Н. И. Мазепа. М., 1992. С. 320.

    132 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    циальных и политических перемен с государственным
    патриотизмом и приверженностью русским националь-
    ным интересам. Но после них социально-политический
    и национально-государственный факторы стали «разво-
    диться» общественными течениями по разным полити-
    ческим лагерям и даже противопоставляться друг другу
    по принципу «либо — либо». Поэтому последующие по-
    коления борцов против самодержавия (из либерально-
    западнического и левого лагеря) чем дальше, тем всё
    больше были готовы во имя этой борьбы пожертвовать
    политическим единством и национальной однородно-
    стью страны.
    Так получилось, что для широких кругов российской
    общественности очень долгое время оставалось неиз-
    вестным негативное отношение Рылеева (как и многих
    его единомышленников) к «торговле» российскими тер-
    риториями или его же глубокое убеждение, что истори-
    ческие русские земли должны быть русскими не только
    по происхождению, но и по национальному и культур-
    ному облику. Зато они знали его гражданскую лирику…
    и «Войнаровского». Скажем, поэма «Войнаровский» (за-
    метим, не «Наливайко»!) в течение десятилетий распро-
    странялась в списках и оставалась очень популярной
    не только среди адептов украинофильского движения, но и среди российских общественных кругов, настро-
    енных оппозиционно к власти172. И секрет её популяр-
    ности заключался не только и не столько в личности её
    автора (революционера, к тому же казнённого), сколько
    в мировоззренческой и тактической близости этих кру-
    гов и украинофильства. Близости, условия для которой
    были заложены и этой поэмой тоже. Судьба «Войнаров-
    ского» — один из ярких примеров политической силы
    литературы и её способности формировать обществен-
    ное сознание.
    172 История Киева. Т. 2. С. 163.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 133
    Таким образом, первая треть XIX века стала перио-
    дом, в который были заложены основы для ещё одного
    нюанса восприятия российским обществом Украины: как жертвы российской агрессии (а со временем —
    и «великодержавного шовинизма»). Впрочем, свой-
    ственен этот взгляд был не всему русскому обществу, а главным образом его наиболее последовательным, порой граничащим с маргинальностью, либерально-
    западническим и левым кругам. Восприятие Украины
    как оплота свободы и российской жертвы прочно засе-
    ло в их сознании. Соответственно, все, кто боролся про-
    тив «тирании» и «великодержавности», какие бы цели, вплоть до сепаратистских, они перед собой ни ставили, в глазах этих людей представали борцами за свободу
    и гонимыми героями. Ну а те, кто не считал казачьих
    мятежников или украинофилов таковыми, не под-
    держивал их целей и выступал за целостность страны
    и единение Великороссии и Малороссии, удостаива-
    лись ярлыка «клевретов самодержавия», «держиморд»
    и т. д., причём независимо от того, были они велико-
    россами или малороссами.
    Или же, в лучшем случае, эти люди сразу чувствовали
    на себе действие внешне мягкой, но неумолимой обще-
    ственной «цензуры», которая в наши дни получила бы на-
    звание «политкорректности». Примеров тому в истории
    российского «освободительного движения» можно насчи-
    тать множество, а потому имеет смысл ограничиться лишь
    одним, зато очень показательным, тем более что он касает-
    ся непосредственно литературы.
    В 1888 году в журнале «Северный вестник» был на-
    печатан рассказ А. П. Чехова «Именины». Этому рас-
    сказу Чехов придавал большое значение, поскольку, по собственным словам, постарался дать в нём читателю
    представление о своей позиции (жизненной, творческой
    и даже, как получилось, политической). И потому кате-
    горически просил редакторов «не вычёркивать в… рас-

    134 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    сказе ни одной строки»173. Рассказ получился о лжи, ко-
    торой наполнена жизнь, начиная с личных отношений, и заканчивая сферой общественной. Перепало в расска-
    зе всем: консерваторам, земцам, либералам. Но главный
    удар пришёлся именно по последним, людям «шестиде-
    сятых годов», которых Чехов выставил в крайне уничи-
    жительном свете (чего стоит хотя бы наименование ли-
    бералов «полинявшими субъектами», от которых веет
    «старым, заброшенным погребом», или сравнение с «по-
    ганым сухим грибом»)174.
    А кроме того, прошёлся Чехов и по украинофилам.
    В рассказе имеется негативно-ироничное описание одного
    из таких «будущих гетманов». «Вот другой гребец, борода-
    тый, серьёзный, всегда нахмуренный; он мало говорит, ни-
    когда не улыбается, а всё думает, думает, думает… Он одет
    в рубаху с шитьём, какое носил гетман Полуботок, и меч-
    тает об освобождении Малороссии из-под русского ига; кто равнодушен к его шитью и мечтам, того он третирует
    как рутинёра и пошляка»175.
    Такое «направление» молодого писателя пришлось
    явно не по вкусу либеральномыслящей журналистско-
    литературной общественности. Рассказ вызвал серьёз-
    ные замечания, в основном сводившиеся к «пожеланиям»
    убрать всё, где в негативном свете выставлены либералы
    и украинофилы. «Украинофила в особенности я бы вы-
    бросил», — советовал Чехову А. Н. Плещеев (редактор
    и писатель, а в прошлом петрашевец). Но Чехов, вообще
    испытывавший сильную антипатию к русской либераль-
    ной интеллигенции (вялой, ленивой, антипатриотичной, как отзывался о ней он сам), долгое время отказывался
    это делать. «Нет, не вычеркну я ни украйнофила, ни этого
    гуся, который мне надоел» (то есть либерала), — отвечал
    173 Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Т. 7. М., 1977.
    С. 653.
    174 Там же. С. 169–170, 542–544, 547–548.
    175 Там же. С. 547–548.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 135
    он Плещееву (которого, кстати, лично уважал). И тут же
    дал ещё более резкую характеристику адептов украинской
    идеи176. Говоря, что под украинофилом не подразумевает
    176 Здесь нельзя не коснуться и вопроса, который время от времени
    поднимался адептами украинства и который можно назвать так:
    «Чехов — украинский писатель». Тем более, что тут прослеживается
    прямая параллель и с весьма популярными в последнее время анало-
    гичными рассуждениями о Гоголе.
    В последний раз внимание к этой теме привлёк, сам того не желая, не кто иной, как В. Ф. Янукович. Ещё в бытность свою кандидатом
    в президенты Украины, во время одного из телемостов он назвал Че-
    хова «великим украинским поэтом» (так!).
    Понятно, что, назвав Антона Павловича «поэтом», Янукович огово-
    рился, как это с ним уже случалось и раньше. Например, Анну Ахма-
    тову он как-то назвал Анной Ахметовой (что поделать, если фамилия
    Ахметов и самому Януковичу, и многим современным украинцам
    говорит больше, чем фамилия «какой-то» русской поэтессы). Понят-
    но и то, что, называя писателя «великим украинским», Виктор Фёдо-
    рович хотел лишь подчеркнуть, что Чехов — не чужой для Украины, а свой и родной. И это совершенно справедливо.
    Но вокруг слова «украинский» тут же поднялась политическая шу-
    миха, сродни той, что ведётся вокруг Гоголя: его попытались пред-
    ставить писателем украинским, причём именно в национально-
    политическом смысле. При этом «забывалось», что сам Чехов, вовсе
    не отказываясь от малорусской части своего «я», отвергал попытки
    представить себя украинцем, а не русским, украинским, а не рус-
    ским писателем. И даже, как уже можно было убедиться, к самому
    украинскому движению относился негативно-презрительно.
    «Мне противны: игривый еврей, радикальный хохол и пьяный не-
    мец», — отмечал он в своих «Записных книжках» (Чехов А. П. ПСС
    в 30 т. Т. 17. М., 1980. С. 68). «Радикальные хохлы» — это не малороссы-
    украинцы как люди, как народ, а именно те самые представители
    украинского движения, во имя «своих хохлацких великих истин»
    (ещё одно чеховское выражение) жертвующие самим «здравым
    смыслом».
    Так как же ответить на вопрос: «украинский» ли Чехов писатель?
    Если мы хотим получить правдивый ответ, то вопрос надо ставить
    так: принадлежит ли Чехов Украине и украинскому народу? И от-
    вет очевиден: конечно принадлежит! Потому что русская культура
    для украинцев — такая же родная, как и украинско-малорусская.
    Но это возможно при одном условии. Чехов принадлежит Украи-
    не лишь в том случае, если она сама считает русскую культуру та-

    136 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    никого конкретно, он пояснял: «Я же имел в виду тех глубо-
    комысленных идиотов, которые бранят Гоголя за то, что он
    писал не по-хохлацки, которые, будучи деревянными, бездарными и бледными бездельниками, ничего не имея
    ни в голове, ни в сердце, тем не менее стараются казаться
    выше среднего уровня и играть роль, для чего и нацепляют
    на свои лбы ярлыки»177.
    Но в конце концов, почувствовав давление среды, поняв, что, выбрав писательскую стезю, он поневоле будет вынуж-
    ден постоянно находиться в этой атмосфере, и не чувствуя
    в себе и государстве сил и возможностей этот устоявшийся
    порядок перевернуть, Чехов уступает178. И в последующих
    изданиях «Именин» убирает и украинофила, и все места, где «неправильно» изображены либералы. Недаром на-
    родная пословица гласит: «С волками жить — по-волчьи
    выть».
    Самодержавия давно нет, но образ Украины как жерт-
    вы России, где первая всегда права и потому её «осво-
    бождению» от «российских пут» следует помогать, а вто-
    рая — заведомо виновата и потому её надо «держать
    в узде» и заставлять каяться, сохраняется и по сей день, влияя на внутреннюю и внешнеполитическую жизнь
    России (а тем самым и Украины). Стало быть, он вошёл
    в коллективное сознание известной части российского
    общества. Впрочем, Украина здесь не самоценна: не будь
    её, это место заняла бы любая другая территория (хоть
    тот же исторический Новгород), на которую были бы
    возложены аналогичные функции. Ведь этот взгляд —
    ковой. Потому что писателем украинским (в том самом, истинном, национально-политическом смысле этого слова, который вкладыва-
    ют в него адепты украинской идеи) Чехов никогда не был. Как, впро-
    чем, и Гоголь, с которым ситуация обстоит похожим образом.
    177 Чехов А. П. ПСС в 30 т. Т. 7. С. 655, 656.
    178 Об отношении Чехова к интеллигенции см., например: Парамонов Б.
    Чехов: Мелихово и Сахалин // http://archive.svoboda.org/programs/
    rq/2004/rq.070904.asp.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 137
    лишь географическая проекция того самого раскола, расщепления русского сознания, длящегося уже несколь-
    ко столетий…
    Говоря о восприятии «казачьей Малороссии» русским
    (и малороссийским) обществом, надо упомянуть ещё один
    аспект этого образа, а именно дилемму «раньше — теперь».
    Ещё путешественники, описывая дворцы и резиденции
    времён Гетманщины, подмечая их красоту и богатство, за-
    мечали как бы лежащую на них тень небытия — небытия
    той самой Гетманщины. Но в основном это соотнесение
    прежнего и нынешнего имело книжную природу. Те же ка-
    зачьи летописи, лукавая «История Русов» и даже научная
    «История Малороссии» Бантыш-Каменского, в которых
    подробно описывались подлинные или легендарные каза-
    чьи походы, битвы, сам дух эпохи, создавали такое роман-
    тизированное восприятие того времени, что при всяком
    сравнении с ним современности (вовсе не плохой, но дру-
    гой) поневоле могли возникнуть ностальгические чувства
    по тем великим и славным, но давно ушедшим летам. Тако-
    ва уж природа человека, что настоящее кажется ему не та-
    ким светлым и прекрасным, как прошедшее, сколь бы горь-
    ким и тяжёлым это прошлое ни было.
    Очень точно эти чувства выразил Алексей Толстой. Его
    стихотворение «Ты знаешь край» (1840-е гг.) явилось сво-
    еобразным синтезом реальности, личных воспоминаний
    и тех самых идеализированных книжных образов: Ты знаешь край, где с Русью бились ляхи,
    Где столько тел лежало средь полей?
    Ты знаешь край, где некогда у плахи
    Мазепу клял упрямый Кочубей
    И много где пролито крови славной
    В честь древних прав и веры православной?
    А теперь там, где некогда «через туман прозрачный» не-
    слись в ночи «Палей и Сагайдачный», лишь

    138 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    …Сейм печально воды
    Меж берегов осиротелых льёт,
    Над ним дворца разрушенные своды
    Густой травой давно заросший вход,
    Над дверью щит с гетманской булавою…179
    Всё когда-нибудь кончается, и гетманский период тоже
    ушёл в историю. Так же, как вельможная Гетманщина
    XVIII столетия пришла на смену казачьему XVII веку, вре-
    мени смут и гражданских войн, а тот в свою очередь вы-
    теснил львовско-киевский период православных братств
    и борьбы за русское естество. И современники это хоро-
    шо понимали. Вопрос заключался в другом: насколько
    эти ностальгические чувства народны и естественны; чего
    ждут от них те, кто был особенно к ним склонен; и в ко-
    нечном счёте, во что они выльются. Толстой (как и мно-
    гие малороссы) не политизировал их, сущностью казачье-
    го периода видел борьбу «Руси» с «ляхами» и в конфликте
    национально-политических ориентаций, олицетворённых
    Кочубеем и Мазепой, был однозначно на стороне первого.
    Но те же ностальгические чувства усердно эксплуатирова-
    ла и создавала сама и «История Русов», расставляя акценты
    уже по-другому. А потом представленную в ней тенденцию
    в своём литературном творчестве, начавшемся примерно
    в тот же период, в 1840-е годы, подхватил и ещё больше
    развил Тарас Шевченко.
    Шедшие в первые десятилетия XIX века выбор нацио-
    нально-культурной идентичности и определение границ
    русскости, отчётливо различимые именно на примере ли-
    тературной разработки исторических сюжетов из мало-
    российского прошлого, были процессом обоюдным и взаи-
    мообусловленным: они велись малороссиянами не меньше, чем русскими. И общая тенденция была такова, что по-
    литическое, историческое, культурное пространство Рос-
    179 Толстой А. К. Указ. соч. Т. 1. С. 61.

    Малороссия в русской литературе и общественной мысли до Гоголя 139
    сии обеими сторонами культурного диалога всё больше
    и больше виделось единым. Так, уроженец Украины, мало-
    росс родом, выпускник Харьковского университета Орест
    Сомов оценивает пространственное измерение личности
    Пушкина следующим образом: «Поэт обнял всё простран-
    ство родного края, и в своенравных играх своей Музы, по-
    казывает его нам то с той, то с другой стороны: является
    нам на хладных берегах Балтийских — и вдруг потом рас-
    кидывает шатёр под палящим небом Кавказа, или резвится
    на цветущих долинах Киевских»180. Показательно «право»
    Пушкина (а вместе с ним и Сомова) считать весь тот край
    от Балтики до «киевских долин» своим, родным.
    Итак, в русском обществе действительно был живей-
    ший интерес к Малороссии: её природным, этнографиче-
    ским и историческим сторонам. Выработка её образа была
    во многом совместным делом и великороссов, и малорос-
    сов. И всё же, несмотря на интерес публики и культурный
    заказ времени, несмотря на значительное количество ли-
    тературных сочинений и публицистических работ, посвя-
    щённых Украине, казалось, она ещё ждала своего звёздного
    часа, ждала того, кто, сведя все нюансы её образа воедино, поднимет её на невиданную доселе высоту. Таким челове-
    ком и стал Николай Гоголь.
    180 Сомов О. Указ. соч. С. 142.

    Глава V
    Гоголь: триединство образа
    Именно российская среда, её вкусы и запросы опреде-
    лили выбор творчества раннего Гоголя и способствовали
    тому, что талант его вначале проявился в украинских про-
    изведениях. Он оказался востребован именно как человек
    из Малороссии. Попытка Гоголя начать литературный путь
    как поэта-сентименталиста оказалась неудачной. Его первое
    «взрослое» сочинение — идиллия в картинах «Ганц Кюхель-
    гартен» (из немецкой жизни) — не произвела впечатления
    на публику и критику. А вот первые же повести «Вечеров
    на хуторе близ Диканьки», вышедшие в 1831 году (вторая
    часть появилась годом позже), принесли ему успех и славу.
    В своих первых работах, опубликованных в петербург-
    ских журналах, а затем в «Вечерах» и следующем цикле —
    «Миргороде» (вышел в свет в 1835 году), Гоголь, по сути, продолжает разрабатывать те же направления, что и его
    предшественники: народно-фольклорную, поданную как
    романтическая, весёлая или страшная сказка, казачье-
    историческую, а также бытовую.
    Казалось бы, и картины природы, и народного быта, и песенно-сказочный фольклор уже не раз освещались авто-
    рами путевых заметок и литераторами и были известны чи-
    тающей публике (понятно, что хотелось ещё и ещё). Но ко-
    лоритные образы представителей народа, этнографические
    черты, сказочность и фантастика, живые чувства на фоне
    яркой украинской природы, вместе создающие особый, ли-
    рический и поэтический мир, — всё это было подано Гоголем
    с высочайшим мастерством и теплотой. Романтичность —
    но без чувствительных крайностей, бытовая достовер-

    Гоголь: триединство образа
    141
    ность — но без излишних этнографических подробностей, описание «племени поющего и пляшущего» (выражение
    Пушкина) — но без сентиментальной пасторальности.
    Уже в гимназии Гоголь стал интересоваться народны-
    ми нравами и обычаями, этнографическим укладом, за-
    писывая особо понравившееся в самодельную энцикло-
    педию — «Книгу всякой всячины» (хотя тогда он вовсе
    не предполагал, что именно этот материал потребуется
    ему в писательской деятельности). И это вполне соответ-
    ствовало веяниям времени. Но познания молодого челове-
    ка в народном быте были далеко не достаточны для того, чтобы создать на их основе свой литературный мир. Это
    и заставляло его постоянно обращаться к матери и другим
    людям с просьбами присылать всё, что может рассказать
    про «обычаи и нравы малороссиян наших», описывать раз-
    ную утварь и вещи и объяснять, «как это всё называлось
    у самых закоренелых, самых древних, самых наименее пе-
    ременившихся малороссиян»181.
    Первое время такие сведения он собирает для «Отече-
    ственных записок». Их издатель П. П. Свиньин на страни-
    цах своего журнала публиковал разнообразные материалы
    по отечественной истории, географии и культуре, ставя
    своей целью распространение в обществе интереса к про-
    шлому России и к ней самой. Большое внимание он уде-
    лял изучению российских регионов, в том числе Украины.
    Например, о его очерке «Полтава» Гоголь написал домой
    следующее: «Рекомендую вам прочесть описание Полтавы
    господина Свиньина, в котором я, хотя и природный жи-
    лец Полтавы (он жил там в 1818–1820 годах, когда учился
    в Полтавском уездном училище, а потом частным обра-
    зом. — А. М.), много однако ж нашёл для меня нового и до-
    селе неизвестного»182. А затем Гоголь использует собранные
    им материалы при написании «Вечеров» и «Миргорода».
    181 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 141.
    182 Там же. С. 181.

    142 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Впрочем, этнографизм в произведениях Гоголя играл
    фоновую роль, притом подчас ради литературного удоб-
    ства или по незнанию он подавал этнографический мате-
    риал по-своему, «неправильно» с точки зрения строгой до-
    стоверности (и это ему некоторые критики ставили в вину).
    Но не этот этнографизм и даже не малороссийская темати-
    ка как таковая, а литературный талант способствовал успе-
    ху и «Вечеров», и «Миргорода».
    Сила таланта писателя, впервые открывшаяся в «Вече-
    рах», не только принесла Гоголю широкую известность, но и закрепила за ним образ весельчака и юмориста (а не-
    которые из его повестей даже несли в себе водевильные
    черты). Впоследствии об этом своём образе Николай Васи-
    льевич вспоминал с досадой, как об увлечении молодости, которое оставил в прошлом, но которое публика продол-
    жает от него ждать и дальше и потому не всегда способна
    верно оценить его новые вещи, более глубокие и серьёзные
    по замыслу и поднимаемым в них проблемам. В том же
    1835 году, что и «Миргород», выходят его «Арабески», ко-
    торыми Гоголь хочет изменить сложившуюся о себе репу-
    тацию как о весельчаке — рассказчике украинских анек-
    дотов и предстать настоящим писателем — художником
    и мыслителем183. Именно в «Арабесках» он помещает свои
    статьи по искусству и истории, печатает повести «Портрет»,
    «Невский проспект» и др. Но далеко не все были готовы
    увидеть в Гоголе не пасечника Рудого Панька — рассказчи-
    ка «Вечеров», а серьёзного писателя.
    Его украинские произведения были чудесные, яркие, неповторимые по художественной силе, но всё же — про-
    изведения эпохи романтизма. И образы, и сюжеты, и фан-
    тастические элементы (в огромной степени способство-
    вавшие их успеху) наравне с этнографизмом создавали
    не реальный мир, не существующую жизнь во всех её
    сторонах и проявлениях, а окутанную малороссийской
    183 Гоголь Н. В. Тарас Бульба... С. 398.

    Гоголь: триединство образа
    143
    прелестью весёлую, игровую, порой героическую, порой
    смешную, порой страшную — но сказку. Впрочем, сказки
    тоже нужны людям, иногда даже больше, чем самая откро-
    венная правда жизни. А кроме того, эти «сказки» вполне
    укладывались в тот образ Украины, который уже склады-
    вался в российском сознании, и немало способствовали его
    укреплению.
    По мере взросления Гоголя как человека и писателя, под влиянием новых мыслей и впечатлений, будет менять-
    ся и его образ Малороссии, который станет более реали-
    стическим. Это проявится уже в «Миргороде», где в «Вие»
    очень живо передан быт учащихся Киево-Могилянской
    академии и семинарии — в не столь уж отдалённом
    прошлом являвшихся особой социальной и культур-
    ной группой малороссийского общества, а в «Тарасе
    Бульбе» — казачьи нравы и бытовые стороны той поры.
    В «Старосветских помещиках», одном из самых любимых
    произведений самого Гоголя, вырисован особый мир про-
    винциальной малороссийской усадьбы тех самых «наиме-
    нее переменившихся» под воздействием нового суетного
    века малороссиян, сам образ тихой и патриархальной
    Малороссии.
    В «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Ива-
    ном Никифоровичем» возникает образ уездного украин-
    ского городка и столь же уездных его обитателей. Конечно, провинциальная жизнь далеко не исчерпывалась этими
    типажами, так же, как и помещики вовсе не сплошь со-
    стояли из Коробочек, Маниловых и Собакевичей. Это
    была не сама жизнь, а «всего лишь» литература184, тем бо-
    лее литература, всё больше приобретавшая черты «душе-
    ведческой», в которой герои — и не образы даже, а олице-
    творения неустройств человеческой души — человеческой
    вообще и автора в частности.
    184 См., например: Головина Т. Живые души (быт и бытие помещиков
    1830-х годов по материалам одного усадебного архива) // Гоголь как
    явление мировой литературы. М., 2003. С. 251–257.

    144 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Именно так — как наглядное воплощение какого-либо
    порока, и в том числе своего собственного, объяснял Го-
    голь сущность многих своих персонажей. По этому пово-
    ду он говорил: «Я не любил никогда моих дурных качеств
    (которыми, как считал, был наделён во множестве — к себе
    Гоголь относился предельно строго. — А. М.). По мере того, как они стали открываться, усиливалось во мне желание
    избавляться от них, необыкновенным душевным событи-
    ем я был наведён на то, чтобы передавать их моим геро-
    ям… С тех пор я стал наделять своих героев, сверх их соб-
    ственных гадостей, моею собственной дрянью… взявши
    дурное свойство моё, я преследовал его в другом звании
    и на другом поприще». И потому-то «никто из читателей
    моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он сме-
    ялся надо мною»185.
    Но всё равно — и этот уездный городок, и патриархаль-
    ность старосветской усадьбы с её небольшими двориками, частоколом, обвешанным связками сушёных груш и яблок, за который «не перелетает ни одно желание», лежащим воз-
    ле амбара ленивым волом, сливались в общий образ Мало-
    россии, а пусть и созданные фантазией писателя, но такие
    возможные Пульхерия Ивановна и Афанасий Иванович
    или судья Демьян Демьянович — в настоящие, живые
    типы её обитателей.
    А потом, перед глобальными загадками и вопросами, которые Гоголь поставит перед собой, когда предметом
    его внимания как мыслителя и художника станет человек
    и его душа, Малороссия уйдёт на задний план, хотя любовь
    к ней он пронесёт через всю жизнь. Но вот как раз тогда, изучая историю России и постигая её сущность, он серьёз-
    но задумается о судьбах и своего Отечества, и своей малой
    родины, об их будущем, которое он хотел видеть единым —
    политически, культурно, национально. А пока стремитель-
    185 Цит. по: Вересаев В. В. Гоголь в жизни. Систематический свод под-
    линных свидетельств современников. С. 179–180.

    Гоголь: триединство образа
    145
    но ворвавшийся в литературу молодой человек и писатель
    Гоголь черпает вдохновение в близком ему по рождению
    украинском материале.
    Гоголевский образ Малороссии складывается из не-
    скольких составляющих. Помимо фольклорно-этнографи-
    че ского образа «народа», это история края, а также тот гео-
    графический ареал, где этот народ живёт и где совершается
    его история. Ареал этот формируется, во-первых, менталь-
    ными границами региона, а во-вторых, его природными
    условиями.
    При формировании образа той или иной территории
    климат, природные объекты и т. п. играют не меньшую
    роль, чем её население и историческое прошлое. Если по-
    следние закладывают отношение к этой земле, то природа
    создаёт её зримый образ. Вообще географические объек-
    ты фиксируются сознанием тогда, когда заметно отлича-
    ются от привычных или сами по себе являются чем-то не-
    обычным. Именно диковинная природа (дремучие леса, высокие горы, знойные пустыни, могучие реки) обраща-
    ют на себя первое внимание. И уже потом взгляд фикси-
    рует социальное пространство — города, деревни, облик
    и привычки народа. Когда природа более-менее одина-
    кова, природные объекты не замечаются, если только
    не несут на себе особой смысловой нагрузки (как, скажем, Волга в русском сознании). Так, близкая к России, почти
    одинаковая с ней в природном, а после и в культурном
    отношении Западная Европа рассматривается в русской
    литературе как, прежде всего, не географическое, а соци-
    альное пространство186.
    При взгляде на Малороссию основное внимание тоже
    уделялось не природным объектам. До Карпат было дале-
    ко, воображение поражали разве что курганы, и в целом
    отмечался южный климат. Последнее, правда, было досто-
    инством не одной Украины, но южной местности вообще.
    186 Лавренова О. Я. Указ. соч. С. 42, 44.

    146 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    И всё равно роль природы в создании Гоголем образа Укра-
    ины трудно переоценить.
    Показательно, как вспоминала Малороссию А. О. Смир-
    нова (урождённая Россет), фрейлина, светская львица
    и одна из самых доверительных корреспонденток Гоголя:
    «И я родилась в Малороссии, воспиталась на голушках
    и варениках, и как мне ни мила Россия, а всё же я не могу
    забыть ни степей, ни тех звёздных ночей, ни крика пере-
    пелов, ни журавлей на крышах, ни песен малороссийских
    бурлаков. Всё там лучше, чем на севере». Дальше Алексан-
    дра Осиповна заостряла внимание Гоголя (а это писалось
    именно ему) на геополитическом значении этого простран-
    ства: именно «чрез Малороссию пройдём мы в Константи-
    нополь, чтобы одружиться и слиться с западными собра-
    тьями славянами»187.
    «И я хохличка», кокетливо говорила иногда о себе эта
    утончённая аристократка французских кровей. В детстве
    Александра Россет жила в имении своих родственников
    под Николаевом, отсюда и степной пейзаж как воспомина-
    ние детства. Как видим, именно природа сформировала её
    восприятие Малороссии. А может, не только детские вос-
    поминания послужили тому причиной, но и творчество
    самого Гоголя, его описания степи и украинских ночей?
    А Гоголь был высочайшим мастером эмоционально на-
    сыщенного пейзажа, передающего дух и смысл места. Были, конечно, и те, кому не нравилась длинная «описательная
    проза». Так, известный журналист и литератор Фаддей
    Булгарин жаловался, что, пролистывая «Вечера», утомил-
    ся: «Не терплю многословия и длинного описания бугров
    и рощей»188. Знал бы он, что впереди будут такие «много-
    словцы», как Фёдор Достоевский и Лев Толстой, и такие
    мастера описания тех самых «бугров и рощей», как Иван
    Тургенев и Константин Паустовский! Но большинство чи-
    187 А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь. Письма к Гоголю Смирновой (1844–
    1851 гг.) // Русская старина. 1888. Т. 60. С. 133–134.
    188 Цит. по: Манн Ю. В. Указ. соч. С. 361.

    Гоголь: триединство образа
    147
    тателей придерживалось другого мнения. Ведь гоголевские
    описания природы читаются как поэзия.
    Его ландшафт слагается из нескольких составляющих: образа украинской ночи и неба, образа степи, образа рек, но в основном Днепра, и образа сада, хотя последний боль-
    ше тяготеет не к миру природы, а к социальному простран-
    ству, к миру людей.
    У Гоголя Малороссия предстаёт как тёплый южный
    край. Не случайно, что действие всех гоголевских произ-
    ведений на украинскую тематику происходит в тёплое вре-
    мя года — летом или весной. Даже осень в Малороссии, по его словам, «благоухающая и славная», «со своим све-
    жим, неподдельным букетом»189. Свой отпечаток наложила
    и реальная география (ведь Украина — это юг), и традиция
    её восприятия именно как «юга», особенно на контрасте
    с северной (и не только географически) Россией. Но велико
    здесь и влияние личности самого писателя, не любившего
    зиму и холод.
    Особняком стоит лишь «Ночь перед Рождеством», да
    и там выбор сезона продиктован самим сюжетом. Впро-
    чем, зима в этом волшебном краю тоже сказочная: ясная, с яркими звёздами, скрипучим снегом и морозцем, кото-
    рый только бодрит кровь. Даже метель в Диканьке — и та
    дело рук пакостника-чёрта. Как непохожа эта волшебная
    и сказочно красивая зима на жёлтую свистящую метель, слепым роком вторгающуюся в людскую жизнь, из одно-
    имённой повести Пушкина, или на его же непроглядный, смертельно опасный степной буран из «Капитанской доч-
    ки»! Да и холодная петербургская зима с её колючей вьюгой
    из «Шинели» Гоголя уже совсем другая. Иные эстетические
    задачи, иной сюжет, иная роль самой зимы… И иное вос-
    приятие пространства.
    Поистине, невозможно переоценить роль личности
    писателя, его психологических и даже физических осо-
    189 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 273.

    148 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    бенностей, когда речь заходит о формировании массовых
    образов, и в том числе образов природы той или иной мест-
    ности. Фиксируют ли они всё бесстрастно, таким, как оно
    есть? Или подмечают то, что им самим ближе по натуре, а потом на основе реальности и своего ощущения создают
    новый образ, который и усваивается массовым сознанием?
    Смог бы, скажем, Пушкин с такой нежностью запечатлеть
    осенние пейзажи, если бы не любил и не понимал осени с её
    «красою тихою, блистающей смиренно»? И каким был бы
    наш образ русской природы, а с ним и самой России, если бы не Пушкин, если бы он смотрел на неё и чувствовал
    по-другому? Ведь и в России бывает жара, и в России есть
    буйство красок и пышность цветения. Но русский пейзаж, русская природа (и это идёт во многом от Пушкина) нераз-
    рывно связываются с красотой тихой, простой, неброской, но притом удивительно чистой, нежной и какой-то про-
    зрачной. Без экспрессии и насыщенных мазков. Такова
    поэзия Пушкина. И такова сама Россия.
    А гоголевская Малороссия — это знойный полдень.
    «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!
    Как томительно-жарки те часы, когда полдень блещет в ти-
    шине и зное, и голубой, неизмеримый океан, сладостраст-
    ным куполом нагнувшийся над землёю, кажется, заснул, весь потонувши в неге, обнимая и сжимая прекрасную
    в воздушных объятиях своих! На нём ни облака. В поле
    ни речи. Всё как будто умерло; вверху только, в небесной
    глубине дрожит жаворонок, и серебряные песни летят
    по воздушным ступеням на влюбленную землю, да из-
    редка крик чайки или звонкий голос перепела отдаётся
    в степи. Лениво и бездумно, будто гуляющие без цели, сто-
    ят подоблачные дубы, и ослепительные удары солнечных
    лучей зажигают целые живописные массы листьев, наки-
    дывая на другие тёмную, как ночь, тень, по которой толь-
    ко при сильном ветре прыщет золото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных насекомых сыплются над пёстрыми ого-
    родами, осеняемыми статными подсолнечниками. Серые

    Гоголь: триединство образа
    149
    стога сена и золотые снопы хлеба станом располагаются
    в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тя-
    жести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш; небо, его чистое зеркало — река в зелёных, гордо поднятых
    рамах… как полно сладострастия и неги малороссийское
    лето!»190.
    В промозглом петербургском климате этот летний день
    вспоминался ещё ярче, ещё обольстительнее. Упоминание
    о Петербурге тут не случайно. Созданию поэтического об-
    раза Малороссии помогали не только имевшаяся литера-
    турная традиция и эстетические вкусы эпохи, не только
    талант писателя, но и личные ощущения, а также те иде-
    альные образы и воспоминания, которые стали Гоголю
    особенно близки в далёкой северной столице.
    Сам Гоголь позже писал об этой своей творческой осо-
    бенности так: «Уже в самой природе моей заключена спо-
    собность только тогда представлять себе живо мир, ког-
    да я удалился от него. Вот почему о России я могу писать
    только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей
    своей громаде»191. Аналогичным образом обстояло дело
    и с его украинскими произведениями, написанными в Пе-
    тербурге.
    Былое юношеское нетерпение попасть в столицу и жаж-
    да государственной службы вскоре по прибытии в Петер-
    бург сменились у него другими настроениями. Неясность
    будущего (на службу Гоголь поступил не сразу — он как бы
    выбирал стезю, хотел утвердиться в своём решении192, а потом и чиновное поприще, как позже и преподавание, оказались «не его»), высокие цены, погода, оторванность
    от дома, и без того способные создать гнетущее настроение
    у молодого провинциала, дополнялись особенностями его
    характера и организма.
    190 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. М., 1940. С.111–112. («Сорочинская ярмарка».) 191 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 12. Письма 1842–1845. М., 1952. С. 46.
    192 Вересаев В. В. Указ. соч. С. 95–96; Манн Ю. В. Указ. соч. С. 156, 211–
    212.

    150 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Особенно нагонял на него тоску климат, влиявший на
    здоровье и, тем самым, на отношение ко всему окружаю-
    щему. «Мне надоел Петербург, или, лучше, не он, но про-
    клятый климат его: он меня допекает», — жаловался Го-
    голь своему земляку М. Максимовичу193. Мать он просит
    присылать шерстяные чулки, поясняя, что «здешний кли-
    мат — не Малороссия»194. Жалобы на климат звучат в его
    письмах очень часто. «Мне надоело серое, почти зелёное
    северное небо, так же как и те однообразно печальные со-
    сны и ели, которые гнались за мною по пятам от Петер-
    бурга до Москвы». «В дороге (из Москвы в родную Васи-
    льевку. — А. М.) занимало меня одно только небо, которое
    по мере приближения к югу, становилось всё синее и си-
    нее», — писал он известному поэту и государственному
    деятелю И. И. Дмитриеву195. Характерно, что уже в Москве
    Гоголь, по собственному признанию, чувствовал себя луч-
    ше. Не случайно, что ему так полюбилась Италия — и оче-
    видно, не в последнюю очередь благодаря своему климату, напоминавшему ему родной малороссийский.
    Впрочем, такое отношение к Петербургу, чиновной лям-
    ке и климату было именно его личным отношением: сотни
    других его земляков, в том числе нежинских «однокорыт-
    ников», с успехом находили себя на гражданской и военной
    службе и не обращали внимание на погоду. А многим вооб-
    ще полюбились север и белые ночи, как и сам Петербург.
    У Гоголя же личные впечатления дополнялись ещё и его
    пониманием прекрасного. Лишь на юге можно встретить
    красоту, лишь там можно творить живописцу, убеждён
    он: «Художник петербургский! Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где всё мокро, гладко, ров-
    но, бледно, серо, туманно»196. Да возможно ли это? Здесь
    193 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 288.
    194 Там же. С. 232.
    195 Там же. С. 239.
    196 Гоголь Н. В. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1952. С. 10. («Невский про-
    спект».)

    Гоголь: триединство образа
    151
    его убеждения совпали с распространёнными в то время
    взглядами на Север вообще и Финляндию как его конкрет-
    ное (и географически близкое) воплощение в частности, как на эстетический антипод творческого и эмоционально-
    насыщенного Юга. В описаниях Константина Батюшко-
    ва, стихах Евгения Баратынского, в «Руслане и Людмиле»
    Пушкина Финляндия предстаёт как дикий и мрачный край
    скал и лесов, царство холода и отсутствия цвета: Розы, лилеи, ландыш, фиалки
    В грустных не смеют долах цвести.
    И хотя своеобразная угрюмая красота этой, по-своему ро-
    мантичной земли всё же признавалась, но природа не могла
    не наложить на неё свой отпечаток. И как результат: Дикая бедность, грубые нравы!
    Вас убегает резвой Эрот;
    Юношей здешних скучны забавы,
    Скучны и ласки здешних красот.
    Громкая слава скальдов забыта;
    Чувства завяли; с хладной душой
    Финн не пленится гласом пиита,
    Финн не прельстится девой младой!197
    Эти строки, принадлежащие ещё одному русскому поэ-
    ту — Р. И. Дорохову (офицеру, другу Пушкина и Лермонто-
    ва, одному из прототипов Долохова из «Войны и мира»198), очень хорошо раскрывают и тот образ «страны финнов», ко-
    торый присутствовал в русском сознании, и распространён-
    ные в русском обществе того времени эстетические идеалы.
    Гоголь же, видевший самый «гладкий» и «мокрый» её
    кусочек, не оставляет за этой страной даже шанса на худо-
    197 Д/орохов/ Р. Эскиз Финляндии // Украинский журнал. 1825. Ч. 7.
    № 13. С. 37–38.
    198 Лосиевский И. Указ. соч. С. 155.

    152 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    жественную привлекательность. На контрасте с блёклым
    севером с его неяркими видами и сыростью буйная кра-
    сота малороссийской природы становилась лишь очевид-
    нее и притягательнее. Поэтому неслучайно, что нарисо-
    ванный Гоголем образ Малороссии, где он провёл детство
    и юность, строился у него, в том числе, и на противопо-
    ставлении Петербургу, возведённому на краю той самой
    «страны финнов». А облик и характер её обитателей —
    когда весёлых, когда лиричных, когда широко разгуль-
    ных, когда простоватых, но всегда овеянных теплотой, —
    на контрасте с жителями столицы, лишёнными своего
    колорита северной неяркостью, а также суетой и обыден-
    ностью жизни.
    Потом Гоголь обратит свой писательский взор к этой
    будничности жизни, мимо которой проходят, не обращая
    на неё внимания, хотя там может быть сокрыто что-то очень
    важное; постарается именно в этой обыденности отыскать
    человека. Уже «Старосветские помещики» являются шагом
    вперёд на этом пути. Ведь гораздо труднее увидеть возвы-
    шенное в человеке неприметном, чем в прометеевской на-
    туре, труднее отыскать красоту в обыкновенной или даже
    пошлой жизни, чем в бурные годы войн и народных дви-
    жений. Тем дороже была увиденная Гоголем и показанная
    миру необычная для всей этой, в общем-то пустой старо-
    светской атмосферы с её бесконечными обедами и сну-
    ющими по двору гусятами, любовь Пульхерии Ивановны
    и Афанасия Ивановича, и потому щемящей грустью про-
    никнут весь рассказ о них. «Чем предмет обыкновеннее, —
    писал Гоголь, — тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь
    из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было
    между прочим совершенная истина»199.
    А северная неяркость и суетность дополнялись «стёр-
    тостью» и обезличенностью «народности» петербуржцев.
    Петербург Гоголь не любил не только из-за климата. Лишь
    199 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 8. С. 54. (Статья «Несколько слов о Пушкине».) Гоголь: триединство образа
    153
    только попав туда, он сразу же уловил, что этот город
    по своему духу был чужд России. «Петербург вовсе не по-
    хож на прочие столицы европейские или на Москву, — пи-
    сал он матери. — Каждая столица вообще характеризуется
    своим народом, набрасывающим на неё печать националь-
    ности, на Петербурге же нет никакого характера: иностран-
    цы, которые поселились сюда, обжились и вовсе непохожи
    на иностранцев, а русские в свою очередь объинострани-
    лись и сделались ни тем, ни другим»200. Интересно, что
    Гоголь сделал это заключение ещё не видя ни Москвы, ни
    европейских столиц, однако наблюдение это оказалось
    весьма точным. Потому и были его казаки и ведьмы, му-
    жики и бабы, семинаристы и дивчата такими притягатель-
    ными, что сохранили этот отпечаток народности.
    Непременным атрибутом цветущего южного края ста-
    новилась ночь — время суток, вообще весьма почитаемое
    сентименталистской и романтической литературой, время, когда мир меняется, из понятно-обыденного становясь не-
    познанным и таинственным. Русский читатель был знаком
    с малороссийской ночью, и не только по впечатлениям пу-
    тешествующих. Одно из самых поэтических её описаний
    дал Пушкин:
    Тиха украинская ночь.
    Прозрачно небо. Звёзды блещут.
    Своей дремоты превозмочь
    Не хочет воздух. Чуть трепещут
    Сребристых тополей листы.
    Луна спокойно с высоты
    Над Белой Церковью сияет
    И пышных гетманов сады
    И старый замок озаряет.
    И тихо, тихо всё кругом…201
    200 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 139.
    201 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 3. С. 189.

    154 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Пушкин бывал в Малороссии и Новороссии (в 1820–
    1824 гг.), пересекал их в разных направлениях, посетил
    свыше 120 населённых пунктов202, то есть видел больше, чем молодой Гоголь. Побывал он и на Правобережье, где
    тот оказался позже. И уж конечно Пушкин на собственном
    опыте знал, что такое украинская ночь.
    Но как тут понять, «украинская» ли она, или же это
    южная ночь вообще («балканская», «крымская», «итальян-
    ская»), увиденная глазами человека «с севера»? Южную
    ночь ни с чем не сравнить, и всякий, хоть раз окунувшийся
    в неё, уже никогда её не забудет. Не забудет её тёплого ды-
    хания. И бездонно-чёрной глубины усыпанного звёздами
    неба, такими ярким и близкими, что, кажется, можно до-
    тронуться до них, стоит лишь протянуть руку. И возника-
    ющего под этим, словно бы раскрывшимся, небом чувства
    сопричастности с вечностью мироздания… Почувствовать
    разницу мог разве что сам южанин, не просто видевший
    эту ночь, но пропустивший её через себя.
    Гоголь любил эту ночь. В записях Михаила Максимо-
    вича сохранился один замечательный эпизод, относящий-
    ся к 1850 году. Ему довелось путешествовать по родным
    для Гоголя местам, а затем они встретились с Николаем
    Васильевичем и направились к тому в гости. «Мы перееха-
    ли через Псёл и ехали в Васильевку ночью, при свете пол-
    ного месяца, — вспоминал Максимович. — Наслаждением
    для меня было промчаться вместе с Гоголем по степям, ле-
    леявшим его с детства. И никогда я не видал его таким оду-
    шевлённым, как в эту Украинскую ночь» (выделено самим
    Максимовичем)203.
    Прочувствовав эту ночь изнутри, Гоголь хотел всему
    миру показать её прелесть и очарование. И потому не мог
    согласиться с пушкинским описанием, слишком, как ему
    казалось, общим, неконкретным, сделанным скользнув-
    202 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 5.
    203 Максимович М. А. Указ. соч. Т. 2. С. 358.

    Гоголь: триединство образа
    155
    шим по ней мимолётным взглядом. «Только я знаю, какая
    она!» — как бы хотел воскликнуть он и с молодой горяч-
    ностью вступил с Пушкиным в замаскированный спор, от лица Рудого Панька спросив русского читателя (а может, и самого поэта): «Знаете ли вы украинскую ночь?» И тут же
    сам ответил: «О, вы не знаете украинской ночи!» И, заин-
    триговав, дал своё ощущение этого образа:
    «Всмотритесь в неё. С середины неба глядит месяц. Необъ-
    ятный небесный свод раздался, раздвинулся ещё необъятнее.
    Горит и дышит он. Земля вся в серебряном свете; и чудный
    воздух и прохладно-душен, и полон неги, и движет океан бла-
    гоуханий. Божественная ночь! Очаровательная ночь! Недвиж-
    но, вдохновенно стали леса, полные мрака, и кинули огром-
    ную тень от себя. Тихи и покойны эти пруды; холод и мрак
    вод их угрюмо заключён в тёмно-зелёные стены садов. Дев-
    ственные чащи черёмух и черешен пугливо протянули свои
    корни в ключевой холод и изредка лепечут листьями, будто
    сердясь и негодуя, когда прекрасный ветреник — ночной ве-
    тер, подкравшись мгновенно, целует их. Весь ландшафт спит.
    А вверху всё дышит, всё дивно, всё торжественно. А на душе
    и необъятно, и чудно, и толпы серебряных видений стройно
    возникают в её глубине. Божественная ночь! Очаровательная
    ночь! И вдруг всё ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплет-
    ся величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его посереди неба… Как очарован-
    ное, дремлет на возвышении село. Ещё белее, ещё лучше бле-
    стят при месяце толпы хат; ещё ослепительнее вырезываются
    из мрака низкие их стены. Песни умолкли. Всё тихо. Благоче-
    стивые люди уже спят. Где-где только светятся узенькие окна.
    Перед порогами иных только хат запоздалая семья совершает
    свой поздний ужин»204.
    С такой эмоциональностью передать образ ночи и дрем-
    лющего украинского села205 мог лишь тот, кто с детства
    204 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 159. («Майская ночь, или Утопленница».) 205 Уже в наши дни в чём-то сходный их образ был дан в мультипли-
    кационном фильме «Жил-был пёс» (студия «Союзмультфильм», 156 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    впитал его и хочет, чтобы так же, как он сам, полюбили его
    другие. И, как и в случае со знойным летним днём, образ
    «божественной» малороссийской ночи становился ещё бо-
    лее живым и конкретным на контрасте с северными ноча-
    ми, где соловьи, уж конечно, не могли «греметь», а месяц
    не мог плыть так же «блистательно и чудно», как там, «в не-
    объятных пустынях роскошного украинского неба»206.
    Хотя если вдуматься, то так ли уж сильно отличается
    это экспрессивное, личностное описание от сдержанно-
    простых, но ёмких строк Пушкина? Но здесь важно другое.
    И знойное лето, и божественная ночь, и сады с налитыми
    тяжёлыми плодами и свисающими до земли ветвями, всё
    это «яхонтовое море слив» и «багрянец вишень», создавали
    неповторимый зрительный образ Малороссии. И все эти
    краски сливались с красками степи — одного из самых яр-
    ких образов в гоголевской природно-географической па-
    литре.
    Образ поля-пространства в русской культуре занимает
    одно из важных смысловых мест. Русский мир издревле
    был тесно связан со степью или, лучше сказать, со Сте-
    пью, поскольку представала она для Руси-России скорее
    не как природный регион, а как особый культурный мир.
    Мир — пограничье, мир — конкурент, близкий географиче-
    ски и важный политически, но таящий в себе постоянную
    опасность. И даже как переходное пространство от «этого
    света», где полной грудью дышит жизнь, на «тот», где очень
    вероятна смерть (что было отражено уже в «Слове о пол-
    ку Игореве»). Из Степи приходил враг, начиная ещё с пе-
    ченежских и половецких нападений на Киев и заканчивая
    опустошительными набегами крымских татар на малорус-
    ские земли и саму Москву; туда угоняли в рабство русских
    1982 г., режиссёр и сценарист Э. В. Назаров). Как знать, может, имен-
    но этот мультфильм для многих и в России, и на Украине (прежде
    всего горожан) послужил основой их восприятия малороссийского
    села и Украины вообще?
    206 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 180.

    Гоголь: триединство образа
    157
    людей. И одновременно там закалялась в боях Русь, именно
    там проявлялся человек, именно там жизнь могла одолеть
    смерть. Русский мир, в конечном счёте, победил — угроза
    была устранена, степи стали российской землёй и посте-
    пенно заселялись великороссами и малороссами. Но эмо-
    циональный контакт с этим миром, недавно ещё чужим
    и опасным, а теперь враз ставшим своим, устанавливался
    ещё долго.
    На его восприятии сказывались также природные усло-
    вия и художественные нормы. Выжигаемая зноем и поч-
    ти умирающая летом, продуваемая всеми ветрами зимой, степь была миром неуютным, неласковым и непоэтичным.
    Немудрено, что в литературно-эстетической иерархии пей-
    зажей она занимала чуть ли не последнее место, уступая
    даже угрюмым северным ландшафтам. Не всем и не сразу
    открывала степь свою душу. И не всякий мог под внешней
    однообразностью и даже унылостью разглядеть в ней скры-
    тую «страстную жажду жизни». Но если это удавалось, тому
    степь представала совсем с другой стороны. И тогда, слов-
    но бы настроившись с ней на одну волну, «душа даёт отклик
    прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью
    вместе с ночной птицей», — описывал это чувство А. Чехов, сумевший уловить душу степи и в своей знаменитой одно-
    имённой повести оставивший замечательный образ этого
    широкого, вольного пространства.
    Но даже тогда эта связь оставалась очень тонкой.
    «И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь на-
    пряжение и тоску, как будто степь сознаёт, что она одино-
    ка, что богатство её и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радост-
    ный гул слышишь её тоскливый, безнадёжный призыв: певца! певца!»207. Таким певцом стал сам Антон Павлович.
    Но ещё полувеком ранее до него это сделал Гоголь, увидев-
    ший в степи то самое «торжество красоты, молодость, рас-
    207 Чехов А. П. Избранные сочинения. М., 1988. С. 109–110.

    158 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    цвет сил» и воспевший их. «Степным царём» нашей лите-
    ратуры называл Гоголя Чехов. И по праву:
    «Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда
    весь юг, всё то пространство, которое составляет нынеш-
    нюю Новороссию, до самого Чёрного моря, было зелёною, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по не-
    измеримым волнам диких растений; одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытаптывали их. Ниче-
    го в природе не могло быть лучше: вся поверхность зем-
    ли представлялась зелёно-золотым океаном, по которому
    брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высо-
    кие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые во-
    лошки; жёлтый дрок выскакивал вверх своею пирамидаль-
    ною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками
    пестрела на поверхности; занесённый, Бог знает откуда ко-
    лос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями
    шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был напол-
    нен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно
    стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно
    устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне
    тучи диких гусей отдавался Бог весть в каком дальнем озе-
    ре. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и ро-
    скошно купалась в синих волнах воздуха; вон она пропала
    в вышине и только мелькает одною чёрною точкою! вон она
    перевернулась крылами и блеснула перед солнцем!.. Чёрт
    вас возьми, степи, как вы хороши!. ».
    «…Вечером вся степь совершенно переменялась: всё пё-
    строе пространство её охватывалось последним ярким от-
    блеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нём, и она становилась тёмно-зелёною; испарения подымались гуще; каждый цветок, каждая травка
    испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-тёмному, как будто исполинскою кистью наляпа-
    ны были широкие полосы из розового золота; изредка беле-
    ли клоками лёгкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колы-

    Гоголь: триединство образа
    159
    хался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щёк. Вся
    музыка, звучавшая днём, утихала и сменялась другою. Пё-
    стрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на за-
    дние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков
    становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь
    уединённого озера крик лебедя и, как серебро, отдавался
    в воздухе… Поужинав, казаки ложились спать, пустив-
    ши по траве спутанных коней своих. Они раскидывались
    на свитках. На них прямо глядели ночные звёзды. Они слы-
    шали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, напол-
    нявших траву: весь их треск, свист, стрекотанье, — всё это
    звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе
    и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них
    подымался и вставал на время, то ему представлялась степь
    усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда
    ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом
    от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и тём-
    ная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась
    серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные
    платки летали по тёмному небу» 208.
    Писатель и журналист В. А. Гиляровский, посетивший
    гоголевские места, восклицал: «Хорошо в Яновщине (дру-
    гое название Васильевки. — А. М.)! Кругом степь, проре-
    занная балками, усеянная хуторами, с тенистыми садочка-
    ми. Прямо, от церкви, начинается степь»209. Описывая её, Гоголь описывал свои родные места. Поэтому и вышла она
    у него незабываемая.
    Гоголевская степь — пространство не только природно-
    гео гра фи ческое. Она несёт на себе привычные функции по-
    граничья — настолько необозримого, что в нём становятся
    неуловимы сами границы, но где путника, тем не менее, под-
    стерегает опасность (в лице татар). Это также (если брать от-
    влечённые планы-восприятия) и дорога — переход из одного
    208 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. М., 1937. С. 58–60. («Тарас Бульба».) 209 Гиляровский В. В Гоголевщине // Русская мысль. М., 1902. Кн. 1. С. 77.

    160 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    бытия-состояния (мира) к другому (войне). Но вместе с тем
    она сама — особый, наполненный жизнью и смыслом мир.
    Это была не та «глухая» степь, куда удалялись герои ро-
    мантических произведений, степь как отражение их чувств
    и душевного состояния. И не та степь, о которой писали
    иностранцы (тот же Вольтер), — край дикий и пустынный, где живут полуварвары и нет истории, «степь» как антипод
    европейского «цивилизованного» и «культурного» мира.
    Это европейское клише вполне применимо не только к ко-
    чевой «Степи» как таковой, но и к Украине и России вооб-
    ще, как к такому же полудикому, с их точки зрения, свету, лишь слегка окультуренному цивилизацией (естественно, западной). И здесь неважно, какая это была «пустыня»: жаркая азиатская степь или ледяная страна вечной зимы
    и непроходимых снегов, какой, согласно европейским сте-
    реотипам, была и должна была быть Россия. Это тот анти-
    образ Европы (как и образ Востока-Ориента), на противо-
    поставлении которому она осмысливала и конструировала
    себя и своё культурное и политическое пространство.
    В «Тарасе Бульбе» Гоголь описал этот стереотип. «По-
    явление иностранных графов и баронов было в Польше
    довольно обыкновенным: они часто были завлекаемы
    единственно любопытством посмотреть этот почти полу-
    азиатский угол Европы. Московию и Украйну они почитали
    уже находящимися в Азии»210. А «степи-пустыни» как раз
    и были зрительным воплощением той самой «Азии».
    Для Европы и образ «Востока», и образ «азиатской пусты-
    ни» — это «иной» мир. Но есть между этими двумя анти-
    образами и существенная разница. Если «Восток» (мусуль-
    манский!) рассматривается пусть как другой, но равный
    европейскому (и прежде всего культурно) мир, к тому же
    мир таинственный, овеянный романтикой и очарованием, то «Азия» (а под ней чаще понимались не «дикие монголы», а русская православная ойкумена, куда входит и Украи-
    210 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 160.

    Гоголь: триединство образа
    161
    на) — это мир абсолютно чужой и враждебный. Более того, это мир недо-: недокультуры, недоцивилизации, недоисто-
    рии и, как вывод, недолюдей. История и причины возник-
    новения этого очень древнего, идущего ещё с античных
    времён, образа кроются не столько в восточнохристиан-
    ском мире и России, сколько в самой европейской цивили-
    зационной и культурной общности, в её мифах и стереоти-
    пах, её фобиях, её отношении к себе и другим211.
    За века этот образ превратился в непременную часть
    европейского сознания. Для Запада — от Англии и США
    как его наиболее последовательных воплощений, и до Поль-
    ши, считающей себя форпостом западной цивилизации
    на «схизматическом азиатском востоке» — просто необхо-
    дим «варварский мир», на фоне которого он представал бы
    воплощением культуры и цивилизации, единственным но-
    сителем истины, получал историческую и историософскую
    оправданность.
    Постепенно, с вестернизацией этот образ вышел за пре-
    делы собственно Западного мира. Вместе с прочими пере-
    нятыми у Запада культурными образцами и идейными сте-
    реотипами проник он и в Россию. За последние несколько
    веков этот образ стал непременным атрибутом сознания
    известной части её властных и культурных элит (а на ру-
    беже XX–XXI веков — и более широких масс, подпавших
    под «искушение глобализмом»), формируя сам контекст
    политической и идейной жизни России. А говоря о дне
    сегодняшнем — и Украины, поскольку она не только яв-
    ляется частью Русского мира, но и воспринимается тако-
    вой самим западным сознанием. И если бы не утилитарное
    отношение к Украине как к «анти-России» (необходимой
    для недопущения восстановления России как самостоя-
    тельной мировой политической и духовной силы), то весь
    комплекс «недо-» полностью проецировался бы и на неё.
    211 См., например: Мяло К. Г. Между Западом и Востоком. Опыт геопо-
    литического и историософского анализа. М., 2003. С. 68–72.

    162 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Но Гоголь был далёк от того, чтобы жить чужим разу-
    мом, и довольно критически оценивал бездумное увлече-
    ние всем западным: «…накупили всякой всячины у Евро-
    пы, а теперь не знаем, куда девать», — замечал он по этому
    поводу212. Поэтому и на мир «степной пустыни» (свой мир!) он смотрел совсем иначе. А потому и пространство это
    у него — настоящее и живое, «бесконечная, вольная, пре-
    красная степь».
    Запорожье и, как указал сам Гоголь, Новороссия, будучи
    тогда ещё только осваиваемы, представали в виде не соци-
    ального (как Малороссия), а географического, площадного
    пространства — степи. Этот образ за Приазовьем и При-
    черноморьем закрепился в русской культуре надолго213, слившись с древним образом вольного поля-пространства, где во всю свою необъятную ширь разворачивается рус-
    ская натура, где тешит свою силу вольное молодечество, где бьётся русский человек за свою землю и веру с непри-
    ятелем, где только и вольно его душе и где широкой рекой
    разливается бескрайняя, как сама степь, русская песня.
    Не случайно, что образ пространства-поля-степи не-
    разрывно связан с ещё одним олицетворением его силы
    и широты — его главными реками: Волгой, Доном, а также
    212 Вересаев В. В. Указ. соч. С. 484.
    213 Впоследствии он проявился, скажем, в художественном и песенном
    осмыслении Гражданской войны в этом регионе и даже Великой От-
    ечественной войны. Да и образ шахтёрских Донбасса и Кривбасса, как раз и возникших на территории Новороссии и Запорожья, —
    главный образ этого огромного трудового региона — крепко свя-
    зан со степью. Стоит вспомнить хотя бы неформальный гимн это-
    го края, знаменитую песню «Спят курганы тёмные» Б. С. Ласкина
    и Н. В. Богословского, впервые прозвучавшую в кинофильме «Боль-
    шая жизнь» (1939 г.) и сразу ушедшую в народ: Через рощи шумные
    И поля зелёные
    Вышел в степь донецкую
    Парень молодой.
    И вышел он туда «на работу жаркую, на дела хорошие». (Песенник.
    М., 1974. С. 182–183.)

    Гоголь: триединство образа
    163
    Днепром. И утверждается Днепр в русском сознании в ка-
    честве не только места действия древней истории или обра-
    за Малороссии, но и символа русского поля-пространства
    во многом благодаря Гоголю.
    В русской литературе XVIII–XIX веков Днепр упомина-
    ется часто и, наряду с некоторыми другими геообъектами, такими как Москва, Петербург, Волга, Чёрное море, со-
    ставляет географический каркас пространства России214.
    «Все наши лучшие поэты, — писал в примечаниях к сво-
    ему сборнику “Украинские мелодии” Н. Маркевич, — от-
    дали поклон Днепру: “Громобой”, “Вадим” Жуковского,
    “Чернец” Козлова, “Руслан и Людмила”: всё это жило над
    Днепром»215. И список поэтов можно продолжать.
    Однако появлялся Днепр (и это видно хотя бы из пере-
    численных Маркевичем произведений) в историческом
    или историко-легендарном контексте, принадлежа к пер-
    вому, древнему пласту русского сознания, который видел
    в этой земле Русь, свою колыбель и «не замечал» казачьей
    Малороссии. На Днепре стоит златоглавый Киев, там ме-
    сто действия предков, там их «отеческие гробы».
    «Вечный Днепр» и сам служил живым свидетелем про-
    шедших веков, той череды народов, которая сменялась
    на его берегах (печенегов, половцев, хазар, татар), познал
    он и пяту иноземных захватчиков. Вот как писал об этом
    в стихотворении «К Родине» (1829 г.) соученик Гоголя по не-
    жинской гимназии, киевлянин А. Н. Бородин: И лях на ладиях широких
    Твою пучину проплывал.
    И ты, о Днепр! под ним стенал
    В отзывах бурных и далёких.
    214 Лавренова О. Я. Указ. соч. С. 33.
    215 Маркевич Н. А. Украинские мелодии. М., 1831. С. 132. И. И. Козлов —
    поэт и переводчик. В числе прочих перевёл стихотворение англий-
    ского поэта-романтика Т. Мура «Вечерний звон», ставшее народной
    песней.

    164 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Увидел Днепр и долгожданное освобождение от чуже-
    земного ига: Как волны протекли века —
    Века и бедствий, и печали,
    И меч сынов, сынов рука
    С тебя оковы рабства сняли.216
    Спустя сто с небольшим лет этот сюжет и образ Днепра
    как свидетеля войны, как символа временно захваченной, но непокорённой Родины, почти с точностью повторит-
    ся в широко известной советской «Песне о Днепре» («Ой, Днипро, Днипро») Е. А. Долматовского и М. Г. Фрадкина.
    Ведь Днепр — это ещё и символ непокорённого духа и сво-
    боды:
    А ты, о Днепр, как прежде резвый, дикий
    Шуми заветною волной
    И омывай Печерский крест златой!
    — писал о нём в своём стихотворении «Киев» Стефан Гю-
    тен217.
    Пожалуй, редким исключением является образ Днепра, поданный Андреем Муравьёвым (1843 г.). Днепр у него со-
    еди няет два пласта исторического прошлого: древнерусского
    и казачьего. Это подлинный «орган Русской славы»: он поёт
    Киеву «удивительную песнь о славных днях его юности», о битвах, красных девах, иноках. Но в эту могучую песнь вдруг
    вплетается голос «мирного рыбака», качающегося на волнах
    в «утлом своём челноке». Поёт рыбак «про буйные дни Гет-
    манщины, как резались ляхи с ватагой казаков, и с крымца-
    ми билась Сеча, а там по степям гайдамаки ходили!».
    Такой синтетический образ Днепра отражает и русский
    взгляд на Малороссию в целом. В главных чертах этот об-
    216 Цит. по: Супронюк О. К. Указ. соч. С. 83–84.
    217 Цит. по: Там же. С. 84.

    Гоголь: триединство образа
    165
    раз традиционен. Русь здесь — основа, неизменное, и пото-
    му неслучайно она сравнивается с «вечной» рекой; а казац-
    кая Украина — это новое напластование и потому менее
    основательное, менее прочное. Недаром её олицетворяет
    мирный рыбак на «утлом челноке», плывущий по этой веч-
    ной реке — основанию. И её история, её песнь — уже тоже
    в прошлом.
    И столь же традиционно для русского восприятия раз-
    несение этих исторических периодов. «Какие две, раздви-
    нутые веками эпохи сливаются здесь в один голос рыбаря
    и реки, какой хаос событий и воспоминаний», — пишет
    Муравьёв (выделено мной. — А. М.). Но несомненно здесь
    и новое. То, что эти две эпохи оказались слиты в одном го-
    лосе, звучащем «под одним серебряным покровом лунной
    ночи, в виду… древних святилищ» Киева218. И здесь чув-
    ствуется несомненное влияние Гоголя: и в том, что образ
    Днепра оказался связан с казаками и недавней историей
    края, и в почти прямых отсылках к гоголевской поэтике
    днепровских пейзажей.
    В описании рек Гоголем (помимо Днепра, это Псёл, Голтва, а также мельком упомянутый, но близкий ему
    по семейной истории Днестр, по которому быстро несётся
    «гордый гоголь»219) древний пласт истории, а также тандем
    Днепр — Киев как место действия далёких предков не при-
    сутствует. Днепр (или тот же Псёл) для него — это реаль-
    ная река, но увиденная через призму личности автора и на-
    строения его героев. Вот почему так много в его описании
    поэтических приёмов: гипербол, аллегорий, делающих об-
    раз рек романтическим.
    «Любо глянуть с середины Днепра на высокие горы, на широкие луга, на зелёные леса! Горы те — не горы: по-
    дошвы у них нет, внизу их, как и вверху, острая вершина, и под ними и над ними высокое небо. Те леса, что стоят
    218 Муравьёв А. Н. Киев (в 1843 году). Киев, 1846. С. 6–7.
    219 См.: Звиняцковский В. Я. Указ. соч. С. 298–299.

    166 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    на холмах, не леса: то волосы, поросшие на косматой голове
    лесного деда. Под нею в воде моется борода, и под бородою
    и над волосами высокое небо. Те луга — не луга: то зелёный
    пояс, перепоясавший посередине круглое небо, и в верхней
    половине и в нижней половине прогуливается месяц»220.
    А вот уже не такое образное, скорее, чисто географиче-
    ское описание в духе путевых заметок, но оттого не менее
    поэтическое. «В воздухе вдруг захолодело: они почувство-
    вали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и тёмною
    полосою отделился от горизонта. Он веял холодными вол-
    нами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил по-
    ловину всей поверхности земли. Это было то место Дне-
    пра, где он, дотоле спёртый порогами, брал наконец своё
    и шумел, как море, разлившись по воле, где брошенные
    в средину его острова вытесняли его ещё далее из берегов
    и волны его стлались широко по земле, не встречая ни уте-
    сов, ни возвышений»221. Таким открывается Днепр Тарасу
    Бульбе и его сыновьям, когда они прибывают в Сечь.
    И опять же здесь виден сам Гоголь. «По одному тону
    описания, по благоговению и восторгу, с каким Гоголь
    любуется Днепром, можно угадать, что эта река, которой, по словам его, нет равной в мире, — не чужая ему, но течёт
    через его родину», — так передавал своё впечатление от го-
    голевских строк философ и литературный критик XIX века
    Н. Н. Страхов222.
    Вот они, благоговение и восторг: «Чуден Днепр при ти-
    хой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы
    полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идёт или не идёт его величавая ширина, и чу-
    дится, будто весь вылит он из стекла, и будто голубая зер-
    кальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет
    и вьётся по зелёному миру. Любо тогда и жаркому солнцу
    220 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 246. («Страшная месть».) 221 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 61.
    222 Страхов Н. Н. Описание Днепра у Гоголя // Исторический вестник.
    1902. № 2. С. 581.

    Гоголь: триединство образа
    167
    оглядеться с вышины и погрузить лучи в холод стеклянных
    вод, и прибережным лесам ярко отсветиться в водах. Зеле-
    нокудрые! они толпятся вместе с полевыми цветами к водам
    и, наклонившись, глядят в них и не наглядятся, и не налюбу-
    ются светлым своим зраком, и усмехаются к нему, и привет-
    ствуют его, кивая ветвями. В середину же Днепра они не сме-
    ют глянуть: никто, кроме солнца и голубого неба, не глядит
    в него. Редкая птица долетит до середины Днепра! Пышный!
    ему нет равной реки в мире. Чуден Днепр и при тёплой лет-
    ней ночи, когда всё засыпает — и человек, и зверь, и птица; а Бог один величаво озирает небо и землю и величаво сотря-
    сает ризу. От ризы сыплются звёзды. Звёзды горят и светят
    над миром и все разом отдаются в Днепре. Всех их держит
    Днепр в тёмном лоне своём. Ни одна не убежит от него; раз-
    ве погаснет на небе. Чёрный лес, унизанный спящими воро-
    нами, и древле разломанные горы, свесясь, силятся закрыть
    его хотя длинною тенью своею — напрасно! Нет ничего
    в мире, что бы могло прикрыть Днепр. Синий, синий, ходит
    он плавным разливом и середь ночи, как середь дня, виден
    за столько вдаль, за сколько видеть может человечье око. Не-
    жась и прижимаясь ближе к берегам от ночного холода, даёт
    он по себе серебряную струю; и она вспыхивает, будто поло-
    са дамасской сабли; а он, синий, снова заснул. Чуден и тогда
    Днепр, и нет реки, равной ему в мире! Когда же пойдут гора-
    ми по небу синие тучи, чёрный лес шатается до корня, дубы
    трещат и молния, изламываясь между туч, разом осветит
    целый мир — страшен тогда Днепр! Водяные холмы гремят, ударяясь о горы, и с блеском и стоном отбегают назад, и пла-
    чут, и заливаются вдали… Дико чернеют промеж ратующи-
    ми волнами обгорелые пни и камни на выдавшемся берегу.
    И бьётся об берег, подымаясь вверх и опускаясь вниз, при-
    стающая лодка»223.
    Не с натуры писал Гоголь эти строки. Не видел, как сы-
    пались в Днепр звёзды и гляделись в его зеркальную гладь
    223 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 268–269. («Страшная месть».) 168 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    полевые цветы. Но с такой художественной достоверностью
    описана им эта величественная река, что как будто видит-
    ся и широкий разлив Днепра, когда вырывается он из ка-
    менного плена порогов, и дрожащая в его водах бархатная
    звёздная ночь, и волны-молоты, тяжело бьющие о берег, когда «рассердится старый Днепр» и «глотает, как мух, лю-
    дей». И эта достоверность помогает прочувствовать силу
    и размах этой земли, в которой как бы отложилась её душа, могущая быть и безмятежно-спокойной, и лирической, и грозно-свирепой — как само её прошлое.
    Днепр для Гоголя — это и место действия истории, толь-
    ко уже не древней, а казачьей. По нему плывёт на челне
    Данило Бурульбаш с товарищами из «Страшной мести»; по нему спускаются к Чёрному морю для набегов на турец-
    кий берег запорожцы из «Тараса Бульбы»; там, где несёт он
    свои воды, бьются казаки с ляхами за православную Рус-
    скую землю. «Страшная месть», где и описан Днепр, стоит
    несколько особняком от остальных сочинений «Вечеров» —
    и по жанру, и по тематике. Но особенно она интересна тем, что именно в ней чётче всего отразились представления
    о пространственных очертаниях Малороссии и сопредель-
    ных с ней земель (в ХХ веке составивших Украину) и само-
    го Гоголя, и той среды, из которой он вышел. А через его
    творчество — в немалой степени и российского общества.
    Прежде всего, остановимся на названии. Для обозначе-
    ния своей малой родины Гоголь в соответствии с общепри-
    нятыми в те времена нормами использует термины «Мало-
    россия» и «Украйна», причём первый из них количественно
    преобладает. Там, где речь идёт о современности (скажем, в «Старосветских помещиках», «Сорочинской ярмарке») или говорится об этой земле как о географической области
    или национальном организме, Гоголь пишет «Малорос-
    сия» (особенно это характерно для его писем, в том числе
    к родным). Там же, где речь идёт о временах казачьих (глав-
    ным образом, в «Тарасе Бульбе» и особенно в «Страшной
    мести»), начинает встречаться «Украйна», что укладывает-

    Гоголь: триединство образа
    169
    ся в рамки традиции, идущей от казачьих летописей конца
    XVII — XVIII века и особенно «Истории Русов».
    Вообще, место действия украинских повестей Гоголя —
    это именно Малороссия в узком смысле этого слова, то есть, территория бывшей Гетманщины. Это, кстати, характерно
    и для большей части украинских сюжетов других авто-
    ров того времени, в том числе малороссиян. Великороссов
    так же в наибольшей степени привлекает именно эта земля, и в немалой степени потому, что она прочнее других счи-
    тается своей в историко-политическом отношении. К при-
    меру, говоря о польско-русском противостоянии, Пушкин
    не исключает, что этот геополитический и культурный
    «спор» может зайти не только о судьбе Волыни и Литвы, но и о «наследии Богдана», то есть о Левобережье. Но если
    пространство от Западного Буга до Днепра в стратегическо-
    историософском плане видится из русских столиц откры-
    тым и беззащитным, то положение Малороссии представ-
    ляется более прочным: её прикрывает собой «Русь» в лице
    Киева («Наш Киев дряхлый, златоглавый, Сей пращур рус-
    ских городов»)224. Она — внутри Русского мира.
    Именно Малороссия лучше всего изучена современ-
    никами, и в том числе Гоголем. Именно её пространство
    освоено писателем (реально и ментально) и предложено
    читателю наиболее полно и детально (здесь рассматрива-
    ется только художественное творчество Гоголя, без его
    историко-публицистических работ). Как известно, пока-
    зателем ментальной освоенности какой-либо территории
    является преобладание точечных объектов (городов, сёл) над линейными (горами, реками и т. п.) и площадными (та-
    кими пространствами-местностями, как, например, «Си-
    бирь», «Кавказ», «Польша» и т. д.). Так вот, на страницах
    своих книг Гоголь упоминает почти все значимые города
    бывшей Гетманщины: Киев, Полтаву, Миргород, Нежин, Конотоп, Батурин, Гадяч, Глухов, Хорол, Ромны, Кремен-
    224 Пушкин А. С. Собр. соч. в 10 т. Т. 2. С. 207.

    170 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    чуг, причём многие неоднократно. А также Сорочинцы, Диканьку, где располагалось имение В. П. Кочубея, одного
    из высших российских сановников и правнука того самого
    казнённого Мазепой Кочубея, и массу безвестных «хуто-
    ров». В них живут, их посещают, их проезжают персонажи
    «Вечеров» и «Миргорода».
    Удивительно, но соседняя Слободская Украина, уже в
    начале XIX века составлявшая почти что один мир с быв-
    шей Гетманщиной, и до которой от имения Гоголей — Ва-
    сильевки — было рукой подать, выпадает из поля зрения
    писателя. Почему? По-видимому, потому, что, в отличие
    от таинственной, окутанной казачьей спецификой гет-
    манской Малороссии, Слобожанщина в политическом от-
    ношении изначально была «Россией». И пусть там жили
    те же хохлы (по крайней мере, значительная часть населе-
    ния), пелись такие же песни, стояли такие же хаты, но раз-
    ная политическая судьба регионов определяла и разное
    их восприятие. Весьма любопытную иллюстрацию этого
    восприятия можно встретить у Гребёнки, в его описании
    богомолки-паломницы — то есть уже по определению че-
    ловека нездешнего, стороннего. «Вы, верно, не раз видели
    летом таких старушек, — обращается он к читателю, — они
    идут со всех сторон России поклониться святому граду
    Киеву». Откуда же, из какой «стороны России» шла эта ста-
    рушка «в синей юбке, в лаптях, с посохом в руке, с кузовом
    и тыквою за плечами» (выделено мной. — А. М.)? Оказыва-
    ется, аж «из самого Харькова»225!
    Новороссия и Запорожье, представленные у Гоголя
    лишь самой Сечью и островом Хортица, — это царство
    неосвоенного пространства (степи), пограничная земля, простирающаяся далеко на юг, до Днепровского лимана, Крыма и Сиваша. Отчасти такой взгляд обуславливается
    225 Гребiнка Є. П. Твори. Т. 1. С. 338. В рассказе облик паломницы при-
    няла злая колдунья, чтобы обмануть главную героиню. Однако в
    данном случае это обстоятельство несущественно, поскольку на сам
    образ странницы-богомолки никак не влияет.

    Гоголь: триединство образа
    171
    сюжетом и временем действия гоголевских произведений: во времена казачества земли эти действительно были Ди-
    ким Полем.
    Есть, правда, ещё одно небезызвестное упоминание Го-
    голя о Новороссии, причём применительно к другой эпохе, когда она уже активно осваивалась. Это Херсонская губер-
    ния, куда главный герой «Мёртвых душ», Павел Ивано-
    вич Чичиков, якобы собирался выводить приобретённых
    им «крестьян». Но объект этот, во-первых, площадный, а во-вторых, учитывая весьма специфическую деятельность
    Чичикова, носит оттенок некоей полулегендарной страны.
    И даже «аида» — ведь до того, как эти земли были освоены
    и превратились в житницу России (с середины XIX века), условия жизни там были очень трудными. Переселенцы
    страдали от засух и саранчи, недостатка воды, тяжёлых
    санитарных условий, нередкими были эпидемии. Вполне
    «подходящее» место для поселения «мёртвых душ»!
    Обследовавший этот регион российский чиновник
    Б. Б. Кампенгаузен в своём «Историческом обозрении Но-
    вороссийского края» (1816 г.) особо отмечал: «Жестокие
    лихорадки обыкновенно смертоносны между новыми по-
    селенцами до тех пор, пока не привыкнут они к климату
    и особенно между переселенцами русскими. Есть помещи-
    ки, кои в первые годы потеряли более половины их кре-
    стьян, приведённых ими из Малороссии, и почти всех, ко-
    торые из России»226. На такие условия, на эту смертность
    как раз и рассчитывал Чичиков, затевая своё «дельце».
    Чуть лучше «знает» Гоголь Правобережье: это Канев, Черкассы, Немиров и Умань, через которую Тарас Буль-
    ба едет в Варшаву, надеясь спасти сына Остапа. Впрочем, Умань имеет черты если ещё не «чужого», то уж точно
    «другого» города — еврейско-польского местечка, где ка-
    226 Цит. по: Кабузан В. М. Украинцы в мире. Динамика численности и
    расселения. 20-е годы XVIII века — 1989 год. Формирование этниче-
    ских и политических границ украинского этноса. М., 2006. С. 149, 174–175.

    172 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    зака Бульбу, по понятным причинам, подстерегает опас-
    ность. «Свой» мир видится Гоголем в пределах границ
    Малороссии-Гетманщины с редкими языками-анклавами
    в «степь» и на Правобережье, близкими в силу общей с ней
    казачьей истории. «Полукочующий угол Европы», «южная
    первобытная Россия» — так характеризует он те земли, где
    творилась украинская история, в «Тарасе Бульбе»227.
    Но сквозь, казалось бы, общую казачью историю просту-
    пает разное историческое прошлое регионов. Даже у Гетман-
    щины и Запорожья интересы различны. Характерен эпизод
    аудиенции запорожцев и примкнувшего к ним кузнеца Ва-
    кулы у Екатерины II из «Ночи перед Рождеством». Просто-
    душный, но честный кузнец своим восхищением ножками
    царицы и её «черевичками» фактически сорвал все планы
    запорожской делегации, приехавшей просить государыню
    «не губить Сечь». И сам этот эпизод, и поступок «несозна-
    тельного» Вакулы комментаторами из числа адептов укра-
    инства расценивается чуть ли не как «предательство Украи-
    ны», как пример «прислужничества» местных людей перед
    Империей, ради своих корыстных целей («Оксан» и «череви-
    чек») предававших «дело независимости Украины».
    Впрочем, подобные обвинения эти люди бросают всем, кто не разделяет их антироссийско-националистическую
    точку зрения, и в том числе самому Гоголю. Здесь интерес-
    но другое: то, что, как правило, выпадает из поля зрения.
    А было ли у Вакулы (представителя той самой бывшей
    Гетманщины-Украины) и запорожцев что-то общее, поми-
    мо языка? Запорожцы, направляясь с бумагами в столи-
    цу, проезжают через его Диканьку. И это не просто кон-
    статация географических реалий. Запорожцы — это свой, но другой мир (недаром именно так они воспринимают-
    ся обитателями Диканьки и других местностей, где про-
    исходит действие «Вечеров»), мир, имеющий отношение
    к Украине, но не тождественный ей. «Хитрый народ!» —
    227 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 46.

    Гоголь: триединство образа
    173
    думает про них Вакула, когда запорожцы, прекрасно умея
    говорить по-русски, в разговоре с государыней нарочно
    переходят с грамотного языка на простонародный мужиц-
    кий («та спасиби, мамо!»). И точно так же цели запорожцев
    (сохранение самоуправления — ни о какой независимости
    они, как «верный народ», и не помышляют) для Украины
    в лице Вакулы не интересны и не так уж важны228.
    И это лишь прямое, географическое понимание про-
    странства Запорожья и Сечи и их взаимодействия с про-
    странством Украины. А у Гоголя таких пониманий мно-
    го больше229. Запорожье — это «другой» по отношению
    к Украине мир не только территориально или политиче-
    ски. Если Малороссия, олицетворяемая Диканькой или, скажем, хутором Тараса Бульбы, это «дом», то Сечь — его
    антипод, живущий другой жизнью, другими целями. Туда
    стекаются люди, по тем или иным причинам покинувшие
    «домашний» мир.
    Так же, в соответствии с русским пониманием поля —
    степи, это ещё и мир, находящийся на границе жизни
    и смерти: как реальной («работа» Сечи — это война), так
    и метафизической, включающей в себя много нюансов. Не-
    даром в восприятии жителями Диканьки запорожцев про-
    скальзывает отношение к ним как к людям необычным, колдунам, то есть связанным с «тем светом». Так видится
    запорожский мир из украинского «дома». Но Сечь и сама —
    арена духовной борьбы230, где испытывается душа человека, где ему предстоит делать нелёгкий выбор между служени-
    ем духовным идеалам и погоней за наживой, праздностью, мирскими удовольствиями — призрачными дарами «кня-
    зя мира сего», ведущими в конце концов к смерти духовной
    и физической.
    228 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 235–238. («Ночь перед Рождеством».) 229 О некоторых аспектах см., например: Невольниченко С. Мир и анти-
    мир Запорожья в повести Н. В. Гоголя Тарас Бульба» // Вопросы ли-
    тературы. 2008. № 4. Июль — август. С. 243–263.
    230 Гоголь Н. В. Тарас Бульба... С. 492–493.

    174 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Особой заострённости этой духовной борьбы, как и
    борьбы жизни со смертью вообще, способствует то, что
    мир Сечи уже как бы вынесен за пределы границ света
    «этого». Запорожье — это ещё и за-порожье, где под поро-
    гами можно понимать не только реальные геологические
    объекты, но и границу «этого» и «того» света. И здесь тоже, как и в понимании поля — степи, обнаруживается парал-
    лель со «Словом о полку Игореве»: «О Русская земля! уже
    за холмом ты!»231. Русь осталась «дома», по ту сторону «хол-
    ма», а по эту русичей ждёт кровавый «пир», славная, но —
    смерть.
    Но подобная метафизика имела под собой вполне зем-
    ное происхождение: жизнь в «степи» и непрерывная война
    делали грань между бытием и небытием почти незаметной
    и легко преодолимой. К тому же проблема духовной брани
    к самому Запорожью имеет опосредованное отношение.
    Сечь выполняет иллюстративные функции: Гоголь ис-
    пользует её как модель, как зримый пример той великой
    «брани», которая свершается в мире с самого начала чело-
    веческой истории. И поэтому, говоря о пространственных
    образах, этот аспект запорожского мира можно оставить
    за скобками. Иное дело — его существование как мира
    «другого» по отношению к малороссийскому, о чём упоми-
    налось выше.
    «Степь» стала «Новороссией» — и запорожский мир-
    анти под просто не мог не исчезнуть, либо растворившись
    на «Украине» (пойдя по пути бывшего запорожца Пацю-
    ка), либо переместившись на новые границы, в новую
    «степь», за новые «пороги» и «холмы». Но и в этом случае
    его ждала трансформация, как это произошло и с другими
    подобными «мирами»: казачьими Доном, Волгой, Яиком.
    «Домашний мир» (олицетворённый Россией) расширял-
    ся, и географическое, политическое, смысловое расстоя-
    231 Слово о полку Игореве // Русская литература XI–XVIII вв. М., 1988.
    С. 65, 67.

    Гоголь: триединство образа
    175
    ние между ним и этими мирами размывалось и исчезало, теряя черты своего, но другого и теперь уже полностью ста-
    новясь своим. И если уж продолжать аналогию (разуме-
    ется, условную), то Малороссия-Украина, в лице Вакулы
    как представителя «домашнего мира» Диканьки, к исчез-
    новению запорожского «другого» мира приложила уси-
    лия не меньшие, чем Петербург в лице Екатерины II и зна-
    менитого Г. А. Потёмкина.
    Но вернёмся к прямому, политико-географическому
    пониманию Гоголем пространства Малороссии. Если уж
    у Запорожья можно различить черты очень близкого, сво-
    его, но другого мира, то что уж говорить о землях, лежа-
    щих на запад от тех мест, где творилась казачья история.
    Их очертания, с одной стороны, носят весьма расплывча-
    тый характер, но с другой — их образ довольно конкретен: это уже чужой мир. Даже само Правобережье видится Го-
    голю, человеку первой половины XIX века (причём в обе-
    их своих ипостасях — и как малороссу, и как россиянину), как «Польша». А между тем именно Правобережье близко
    ему по семейной истории (реальной или полулегендарной, в данном случае не столь важно)232. Волынский город Дубно
    (древнерусский Дубен), который осаждают казаки в «Тара-
    се Бульбе», — это уже вполне та самая Польша с готиче-
    скими костёлами, польским рыцарством и католическими
    монахами, где нет и следа «своих», будь то казак или пра-
    вославный русский человек вообще.
    А вот как Гоголь описывал это пространство в «Страш-
    ной мести». «Далеко от Украинского края, проехавши Поль-
    шу, минуя и многолюдный город Лемберг, идут рядами
    высоковерхие горы» — набрасывает он ментальную карту
    той земли, которую мы ныне понимаем как «Украину»233.
    Горы эти — Карпаты, Лемберг — это главный город древ-
    ней Галицкой земли Львов. Давая ему нерусское название
    232 Как полагают исследователи, в «Тарасе Бульбе» присутствует немало
    отсылок к ней. См.: Звиняцковский В. Я. Указ. соч. С. 296–302.
    233 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 271.

    176 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    (а историческое название Гоголь, несомненно, знал и даже
    одно время планировал посетить город), он как бы подчёр-
    кивает «не-свой», «чужой» характер этой земли. Уж если
    Правобережье названо им «Польшей», то что уж говорить
    о том, что находится за ним. И живёт там, в Галиции, осо-
    бый, «галичский», народ. Такой же особый, как и венгер-
    ский, от которого отделяют его тёмные Карпаты.
    Весьма показательной для понимания и гоголевских
    взглядов, и умонастроений тогдашнего малороссийско-
    го общества является ремарка, сделанная им мимоходом
    по поводу галицких народных песен: «между ними есть
    множество настоящих малороссийских»234. То есть Гали-
    ция и галицкие русины виделись тогда малороссиянам
    чем-то внешним, вроде бы и близким, но одновременно
    не вполне своим (как на рубеже XVIII–XIX веков виделась
    в России Малороссия).
    Да, Гоголь «ощущает», что пространство к западу
    от Днепра и до гор составляет некое общее целое. Колдун, которого высшей силой несло в Карпаты, чтобы там свер-
    шилась над ним та самая страшная месть, трепеща перед
    ней, хотел бы «весь свет вытоптать конём своим, взять всю
    землю от Киева до Галича, с людьми, со всем, и затопить
    её в Чёрном море» (заметим, что Малороссия не была впи-
    сана в это подлежащее уничтожению пространство). Зна-
    ет Гоголь и то, что живёт там народ русского корня, свои:
    «Ещё до Карпатских гор услышишь русскую молвь, и за го-
    рами ещё, кой-где, отзовётся как будто родное слово»235.
    Такой пространственный образ — не плод «ошибок» Го-
    голя в географии или незнания им истории. Наоборот, на-
    бросок дан очень верно. Гоголь вообще высоко ценил гео-
    графию и считал её изучение одним из важнейших условий
    не только познания мира и своего Отечества, но и станов-
    ления мыслящей личности вообще. Знал он, как выглядит
    234 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 292.
    235 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 1. С. 272. («Страшная месть».) Гоголь: триединство образа
    177
    черноморская береговая черта, как расположены Карпат-
    ские горы; точно (для знаний тех лет) описаны им запад-
    ные этнические границы русского (в широком смысле это-
    го слова) ареала — вплоть до Закарпатья. Это и немудрено, ведь первыми директорами нежинской гимназии были
    именно карпатские русины: В. Г. Кукольник (отец соучени-
    ка Гоголя и очень популярного в те годы писателя Нестора
    Кукольника) и И. С. Орлай, в числе ряда других своих зем-
    ляков переселившиеся в начале XIX века из Австрии в Рос-
    сию и поступившие на русскую службу.
    Иван Семёнович Орлай (1770–1829 гг.) увлекался исто-
    рией своего края, и уж, конечно, его подопечные не могли
    не знать о ней. В 1804 году в журнале «Северный вестник»
    Орлай опубликовал свою статью «История о карпаторос-
    сах» — первую в России работу о прошлом Карпатской
    земли. Он же ввёл этноним «карпаторосс», закрепившийся
    в России, а затем и на самом Закарпатье, стремясь тем са-
    мым подчеркнуть национальное и культурное единство
    своих соплеменников с Русским миром и Россией — «древ-
    ним отечеством своим». «Отгороженные в смутные време-
    на от матери своей России россияне населяют из древних
    времён Карпатские горы… Яко ветвь, отсечённая от древа
    своего, хотя и были они пренебрегаемы несколько веков, и даже летописателями русскими оставлены в забвении; но одушевляясь чувствованием изящного своего начала
    и величием народа, коего суть отрасль… прославляли имя
    россиян», — писал об этом Орлай236.
    Взгляд на Россию как на свою историческую родину, а на жителей Северной и Южной (и в том числе Карпатской) Руси как на две части одного русского народа, был общим
    236 Орлай И. С. Записка гоф-хирурга Орлая о некоторых карпаторус-
    ских профессорах, поданная попечителю Петербургского учебного
    округа Н. Н. Новосельцеву. Цит. по: Пашаева Н. Карпаторусские ин-
    теллигенты в России в первой половине XIX века. Орлай, Балугъ-
    янский, Лодий, Кукольник, Венелин // Русин. 2008. № 3–4 (13–14).
    С. 131.

    178 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    местом в мировоззрении подавляющей части карпаторус-
    ской интеллигенции. В том числе тех её представителей, которые переселились в Россию и оставили заметный след
    в российской науке и образовании. Вот потому-то и знал
    Гоголь, что «и за горами ещё, кой-где, отзовётся» русское
    слово. Кстати, само название Карпатских гор он даёт в его
    местном произношении: не во множественном «Карпаты», а в единственном — «Карпат».
    Знал Гоголь и историю края. Ведь в «Страшной мести» он
    фактически изложил те представления о «своём» и «не сво-
    ём» мире, которые бытовали среди вчерашней казачьей
    старшины, а ныне малороссийского дворянства237. Взгля-
    ды эти вполне верно отражали культурную реальность
    своего времени, когда Правобережье с Волынью, не говоря
    уже о Галиции, являло собой сильно ополяченный и обра-
    щённый в унию край. И хотя память о том, что те земли
    некогда составляли общее с Малороссией историческое
    и культурное пространство, занимала важное место в кол-
    лективном сознании этой социальной группы, их прежняя
    политическая принадлежность и культурный облик про-
    сто вынуждали воспринимать их как «Польшу» или же
    как что-то не вполне «своё».
    Очень характерно, что такие взгляды были распростра-
    нены ещё в 1840-е годы, причём среди тех представите-
    лей малороссийского общества, которые придерживались
    украинофильских настроений и, казалось бы, должны
    были рассматривать Левобережье и Правобережье как одно
    целое — «Украину». В этом отношении показательно ми-
    ровоззрение членов Кирилло-Мефодиевского общества, тайной политической организации (декабрь 1845 — январь
    237 Лукашова С. С. Региональная структура украинских земель в пред-
    ставлении казацкой старшины во второй и третьей четверти
    XVIII в. // Белоруссия и Украина. История и культура. Ежегодник.
    2003. М., 2003. С. 199–201; Она же. Культурное пограничье: «свои»
    и «чужие» в казацком летописании XVIII в. // Регионы и границы
    Украины в исторической ретроспективе. М., 2005. С. 36–41.

    Гоголь: триединство образа
    179
    1847 г.), с которой и начинается украинофильское (украин-
    ское) движение как таковое.
    Участники организации, а это были в основном пред-
    ставители дворянской молодёжи Левобережья, своей
    главной целью считали создание независимой Украины.
    Хотя одновременно они выступали и за создание союза
    славянских республик (одной из которых и должна была
    стать Украина) — отчасти искренне, отчасти для маски-
    ровки своих сепаратистских целей. Впрочем, понимание
    ими «Украины» было нечётким. С одной стороны, они
    считали украинский (или, в другом варианте, южнорус-
    ский) народ единым и самостоятельным и под Украиной
    понимали и Левобережье, и Правобережье. Но с дру-
    гой — всё ещё продолжали ощущать разделявшую его
    культурную границу, уже полвека как переставшую быть
    политической. «Жители Украины обеих сторон Днепра», говорилось в одном из главных программных материа-
    лов организации, составленных Н. Костомаровым, одним
    из его лидеров и вдохновителей Кирилло-Мефодиевского
    общества238.
    И именно эта граница на деле оказывалась для них бо-
    лее осязаемой и важной, нежели декларируемое единство
    «украинского народа». Тот же Костомаров в автобиографии
    свидетельствовал, что в будущем славянском союзе (а его
    основой должна была послужить Россия, которая превра-
    щалась в федерацию четырнадцати слабо связанных меж-
    ду собой государственных единиц — штатов), не предусма-
    тривалось создание единой Украины. Тогда как, скажем, белорусские земли должны были составить отдельную
    единицу. Вместо неё предполагалось создание двух мало-
    российских штатов, очевидно, с границей по Днепру: за-
    падного (с Галицией) и восточного239.
    238 Кирило-Мефодiївське товариство. У 3 т. Сб. док. Т. 1. Київ, 1990.
    С. 150–151, 168, 170.
    239 Зайончковский П. А. Кирилло-Мефодиевское общество (1846–
    1847 гг.). М., 1959. С. 85–86, 89, 90, 143.

    180 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Аналогичным образом смотрело на западные приобрете-
    ния екатерининских времён и русское общество, тем более
    что вплоть до 1830-х годов над этими землями действитель-
    но в основном витал польский дух. И хотя интерес к ним
    и их населению (научный и практическо-политический) постепенно рос, он не шёл в сравнение с тем вниманием, которым пользовалась «старая» Малороссия. Лишь поль-
    ское восстание 1831–1832 годов заставило правительство
    пересмотреть это положение и приступить к деполониза-
    ции Юго-Западного края (Правобережья, Подолья и Волы-
    ни).Как уже отмечалось, неестественность их оторванности
    от Русского мира ясно сознавалась обществом. И в допол-
    нение к историческим подтверждениям русскости этих
    земель, чем дальше, тем больше начинали привлекаться
    аргументы иные. Так, описывая народный поток, идущий
    к киевским святыням со всех концов Русской земли, А. Хо-
    мяков отмечал в нём зияющую брешь:
    Братцы, где ж сыны Волыни?
    Галич, где твои сыны?
    Их нет, эти дети Руси отторгнуты от неё:
    Меч и лесть, обман и пламя
    Их похитили у нас:
    Их ведёт чужое знамя,
    Ими правит чуждый глас! 240
    Впрочем, Хомяков верил, что их ждёт возрождение
    и возвращение в лоно православной Руси. И состоявшая-
    ся в том же году, что было написано стихотворение, отме-
    на унии отчасти (в религиозном аспекте данной пробле-
    мы) вселяла на это надежду. Но со временем становилось
    240 Хомяков А. С. Указ. соч. С. 38–39.

    Гоголь: триединство образа
    181
    всё ясней, что только средствами церковными проблема
    «возвращения» оторванных от Руси её «сынов» не может
    быть исчерпана. На первый план начал выступать вопрос
    о национально-культурной идентичности населения этих
    регионов. И те, кто «похитил» их у Руси, прекращать дав-
    ний «спор» не собирались. Борьба за эти земли была невоз-
    можна без ответа на вопросы, чьи же они «по националь-
    ности»: русские или польские, какой народ живёт в них, какое отношение к этому краю и его народу имеет мало-
    российская казачья история.
    Аргументация Хомякова носила скорее религиозный
    характер, хотя за ней вполне видна этно-национальная
    составляющая — взгляд на жителей Правобережья, Волы-
    ни, Галиции как на русский народ. Вспомним, что чуть ли
    не впервые в отечественной традиции национально-
    языковая аргументация принадлежности этих земель
    к Русскому миру (вкупе с религиозной) была сделана де-
    кабристами (в частности, Пестелем и Рылеевым), что осо-
    бенно заметно при её сопоставлении с традиционно-
    историческими аргументами Карамзина, изложенными
    в те же годы. Но всё же ведущую роль национальные
    аргументы начнут приобретать лишь с середины века.
    И тем знаменательнее, что Гоголь, описав это простран-
    ство как поле, где звучит «русская молвь», уже в начале
    1830-х прибегнул к новой системе аргументации и пусть
    и мимоходом, но вполне ясно дал на указанные вопросы
    однозначный ответ.
    Но сердцем всей этой земли великороссами и мало-
    россами считалась именно Малороссия, лучше всего опи-
    санная и освоенная. Именно её образ будет постепенно
    распространяться на другие южнорусские территории, и в первую очередь на Правобережье.

    Глава VI
    Восприятие публики
    Итак, созданный Гоголем образ Малороссии был ярким
    и запоминающимся. Писатель подхватил те направления, что уже разрабатывались литературой, развил и упрочил
    те взгляды и представления об Украине, которые начали
    складываться в русском сознании ещё раньше (о цвету-
    щем и певучем южном крае, населённом колоритным на-
    родом и с казачьей исторической спецификой). Чуть позже, в 1840-е годы, этот образ в сжатом, почти что кристаллизо-
    ванном виде, был запечатлён Алексеем Толстым в стихот-
    ворении «Ты знаешь край». В нём есть всё, начиная со зна-
    комого образа народа:
    И парубки, кружась на пожне гладкой,
    Взрывают пыль весёлою присядкой!..
    И в Божий храм, увенчаны цветами,
    Идут казачки пёстрыми толпами.
    Отражена в его строках и малороссийская природа: там
    …нивы золотые
    Испещрены лазурью васильков,
    Среди степей курган времён Батыя,
    Вдали стада пасущихся волов…
    Присутствуют в них и воспоминания о казачестве, его
    борьбе за веру и «права» (уже цитировавшиеся выше).
    А если вспомнить, что в изначальном варианте стихотво-
    рения были строфы о древнерусском периоде: Восприятие публики
    183
    …где Святослав к дружине рек своей:
    Умрём за честь, погибнем за Россию,
    Бо срама нет для тлеющих костей,
    и о победе Петра Великого над «гордым шведом», то исто-
    рический образ этой земли оказывается абсолютно пол-
    ным. Да и вообще, всё это было очень и очень знакомо.
    И на вопрос поэта:
    Ты знаешь край, где всё обильем дышит,
    Где реки льются чище серебра,
    Где ветерок степной ковыль колышет,
    В вишнёвых рощах тонут хутора,
    Среди садов деревья гнутся долу
    И до земли висит их плод тяжёлый? 241
    русский читатель с полным основанием мог ответить: «да, конечно знаю»! Ведь этот образ уже давно стоял перед его
    глазами.
    Понятно, что изображённая Толстым картина этого пре-
    красного безоблачного края во многом была навеяна дет-
    скими воспоминаниями: это та страна детства, в которую он
    так бы хотел, но уже никогда не сможет вернуться. Но вместе
    с тем этот идеальный мир — ещё и отражение представле-
    ний о нём русского общества, начиная с литературы путеше-
    ствий и заканчивая блестящими повестями Николая Гоголя
    и его картинами прекрасной Малороссии, тоже во многом
    пребывающими в рамках общей парадигмы.
    Творчество Гоголя вобрало в себя предыдущий литера-
    турный опыт. Скажем, бурсацкого быта, нравов Запорожья
    или поглощённых страстью к сутяжничеству уездных ма-
    лороссийских помещиков ещё раньше касался Нарежный, фольклорно-фантастических и бытовых сюжетов — Сомов.
    Да и в названии гоголевских «Вечеров» прослеживается пря-
    241 Толстой А. К. Указ. соч. Т. 1. С. 60, 322.

    184 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    мая параллель с рассказами Перовского — Погорельского.
    Впрочем, мотив «вечеров» в литературе того времени был
    вообще очень популярен242. Кроме сочинений Погорель-
    ского и Гоголя можно вспомнить песенно-стихотворный
    сборник «Вечера» (1774 г.), «Деревенские вечера» Н. Карам-
    зина (1787 г.), «Вечерние часы, или Древние сказки славян
    древлянских» В. Лёвшина (1787–1788 гг.), «Славенские вече-
    ра» В. Нарежного (литературные вариации на тему Древ-
    ней Руси, 1809 г.), «Сельские вечера» А. Буниной (1811 г.),
    «Вечера на Хопре» М. Загоскина (1834 г.), «Святочные вече-
    ра, или Рассказы моей тётушки» Н. Билевича (1836 г.). Ве-
    чер — время отдыха после трудового дня — подразумевал
    задумчивость, неспешный разговор в кругу друзей, в том
    числе о вещах необычных. Ведь вечер — это плавный пере-
    ход к таинственной ночи.
    Несомненно и фольклорное воздействие: многие образы
    «Вечеров» — цыган, казак, мужик, чёрт, баба — встреча-
    лись в народном вертепном театре. Сильное влияние на ха-
    рактер ранних гоголевских произведений оказали другие
    люди, в частности товарищи по гимназии и прежде всего
    один из самых близких его друзей, Герасим Высоцкий. Пер-
    вый биограф Гоголя П. А. Кулиш указывал, что «товарищи
    их обоих, перечитывая «Вечера на хуторе» и «Миргород», на каждом шагу встречают слова, выражения и анекдоты, которыми г. Высоцкий смешил их ещё в гимназии»243.
    Также надо помнить, что гоголевские сочинения не «за-
    крыли» тему живописания Малороссии. Более того, они
    вызвали новый всплеск интереса к ней — и у читателей, и у литераторов. Фольклорно-этнографические, историче-
    ские и демонологические сюжеты были широко представ-
    лены на страницах книг и журналов того времени244. В моду
    даже входят некоторые гоголевские слова и выражения, ну
    242 Манн Ю. В. Указ. соч. С. 214–215.
    243 Цит. по: Супронюк О. К. Указ. соч. С. 11.
    244 Заславский И. Я. Указ. соч. С. 70, 105–109.

    Восприятие публики
    185
    а фразы «Есть ещё порох в пороховницах?» и «Терпи, казак, атаман будешь» из «Тараса Бульбы» вообще ушли в народ.
    Среди этой литературы были произведения и просто ти-
    пологически общие с гоголевскими, причиной чему вкусы
    и настроения эпохи; и те, что появились под непосред-
    ственным впечатлением от его сочинений (в их числе даже
    ряд произведений Сомова, появившихся после «Вечеров»); и подражательные. Например, такой характер носили не-
    которые работы одного из соучеников Гоголя (и притом
    одарённого литератора) Е. Гребёнки, которого тот даже
    просил перестать ему подражать245.
    Всё это говорит о том, что Гоголь не просто «попал
    в струю», но и вложил в этот образ много нового, своего, неповторимого. Это было явление. Его талант создал со-
    вершенно особый мир, так поразивший читателей и полю-
    бившийся им. «Все обрадовались этому живому описанию
    племени поющего и плящущего, этим свежим картинам
    малороссийской природы, этой весёлости, простодушной
    и вместе лукавой», — отзывался о «Вечерах» Пушкин, вы-
    ражая одновременно и общее мнение русской читающей
    публики. «Вот настоящая весёлость, искренняя, непри-
    нуждённая, без жеманства, без чопорности»246.
    Любовь, с которой писатель воспевал родной край, легко и ненавязчиво заставила полюбить эту землю и его
    читателей-великороссов. «Поэтические очерки Малорос-
    сии, очерки, полные жизни и очарования», — так охаракте-
    ризовал работы Гоголя Виссарион Белинский247. А как по-
    разило его описание степей! А ведь именно литературный
    критик Белинский, к чьему слову внимательно прислуши-
    вались и его единомышленники, и оппоненты, провозгла-
    сит Гоголя главой русской литературы ещё при жизни са-
    мого Пушкина!
    245 Супронюк О. К. Указ. соч. С. 143.
    246 Современник. 1836. Т. 1. С. 312; Манн Ю. В. Указ. соч. С. 231.
    247 Белинский В. Г. ПСС. Т. 1. М., 1953. С. 301.

    186 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Под обаяние попали и сами малороссы. Максимович
    вспоминал, что Гоголь «заставил смеяться весь читающий
    Русский мир» и «смех (по контексту — весёлость. — А. М.), возбуждённый 20-летним Гоголем, был всеобщий, не зави-
    симый от знания или незнания Украйны читателями»248.
    Даже многие уроженцы Украины открывали её для себя
    через Гоголя. Так, В. И. Любич-Романович, тоже выпуск-
    ник нежинской гимназии, чиновник, поэт и переводчик, позже вспоминал, что именно Гоголь открыл им «мир
    Малороссии описанием быта полтавских однодворцев
    и украинских казаков», передавая его в том числе при по-
    мощи своего образного языка, где в русскую речь были
    вкраплены малорусские слова и обороты249. Кстати, эти
    последние придавали произведениям Гоголя тот непо-
    вторимый шарм, который так нравился российской чита-
    ющей публике.
    Кто-то «открывал» для себя Малороссию, кому-то было
    приятно, что его малая родина засверкала всеми краска-
    ми в самом зените русской литературы. «Гоголь-Яновский
    мне особенно по сердцу, — писал поэту Н. М. Языкову
    (с которым впоследствии Гоголь был в дружеских отноше-
    ниях, высоко ценя его стихи) видный чиновник и литера-
    тор В. Д. Комовский, — не говорю уже (я хохол по проис-
    хождению, хотя ничего малороссийского никогда не видал
    и не знаю) — не говорю о родственной привязанности
    ко всему малороссийскому и Малороссии, которая, вы со-
    гласитесь, есть самый поэтический член России и в гео-
    графическом, и в историческом отношении»250. Эти сло-
    ва — классический пример того, как действует однажды
    выработанный образ: Малороссию он не видел и не знает, но считает «самым поэтическим членом России» и судит
    о ней по гоголевским повестям!
    248 Максимович М. А. Оборона украинских повестей Гоголя // Литера-
    турный вестник. 1902. Т. 3. Кн. 1. С. 105.
    249 Супронюк О. К. Указ. соч. С. 125.
    250 Цит. по: Манн Ю. В. Указ. соч. С. 250.

    Восприятие публики
    187
    Подвергались сочинения Гоголя и критике. Так, некото-
    рые указывали на встречавшиеся у него этнографические
    несообразности: тут как раз давало о себе знать восприя-
    тие малороссийской тематики как чего-то сугубо этногра-
    фического. А издатель «Московского телеграфа», историк
    и литератор Николай Алексеевич Полевой (1796–1846 гг.) писал, что в «Вечерах» «много прелестных подробностей, которые принадлежат явно народу», но упрекал молодого
    писателя в желании «подделаться под малоруссизм» и даже
    заявлял: «Вы, сударь, москаль, да ещё и горожанин»251.
    Конечно, Гоголь был «горожанином» и, в общем, «подде-
    лывался» под местный колорит. Но литературу тогда пред-
    ставляли именно «горожане» (в том числе и малороссы), которые если и бывали в деревне, то проездом или смо-
    трели на её жизнь с высоты (социальной и ментальной) помещичьих усадеб. И в этом взгляд Гоголя не слишком
    отличался от взгляда «горожанина»-великоросса. Точно
    так же ничего зазорного не было в том, что Гоголь стал ра-
    ботать на модном направлении, которое он к тому же по
    своему опыту понимал и чувствовал лучше многих дру-
    гих, что подтверждали люди, сами не понаслышке знавшие
    Малороссию. Так, по словам Сомова, «черты народные
    и поверия малороссиян» Гоголем были «выведены верно
    и занимательно», да и вообще он «человек с отличными
    дарованиями и знает Малороссию как пять пальцев; в ней
    воспитывался…»252. Но журнальная полемика шла только
    на пользу делу осмысления образа Малороссии.
    Не менее значительным следствием, которое произвели
    «украинские» повести Гоголя на читающую публику, стало
    то, что он силой своего таланта немало способствовал за-
    креплению в русском сознании образа Малороссии и мало-
    россов как «своих». А вместе с тем и укреплению отношения
    к России и русским как к «своим» у малороссов. Как при-
    251 Московский телеграф. 1831. Ч. 41. № 17. С. 94, 95.
    252 Русский филологический вестник. 1908. Т. 60. Вып. 2. № 4. С. 317, 322.

    188 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    мер такого, уже подспудного, отношения можно приве-
    сти слова малороссиянина Сомова, который так отозвал-
    ся о сборнике украинских песен Максимовича: «Наперёд
    поздравляю любителей и любительниц народной русской
    музыки с сим богатым приобретением»253. Аналогичных
    взглядов придерживался и сам Гоголь. Критика подчёрки-
    вала общерусское значение его произведений. Был признан
    не только его талант, «но было признано и нравственное
    единение двух отраслей русской народности»254, что ока-
    залось особенно актуально на фоне польского восстания
    1830–1831 годов, сильно повлиявшего на национальное са-
    моощущение российского общества.
    В Малороссии увидели черты своей национальной сущ-
    ности, которую «подзабыли» или «подрастеряли» на пути
    к «цивилизации» (как это произошло и с «передовыми» ев-
    ропейцами по сравнению с кельтами, греками и итальянца-
    ми с их «первобытной» народностью-этничностью), или же
    посчитали это местным вариантом русскости вообще. «Эле-
    менты собственно русского характера до сих пор остаются не-
    уловимы», — писал в своей рецензии на «Вечера» сотрудник
    «Северной пчелы» В. А. Ушаков (выражая и мнение своего на-
    чальника Ф. Булгарина), а «малороссияне имеют свою особен-
    ную физиономию, или, по крайней мере, живо помнят оную», сберегая предания, наивность и «запорожский юмор». Кста-
    ти, этот юмор, как и «певучесть», русское общество и очень
    многие на самой Украине считали одной из главных черт на-
    ционального характера этого «поющего и плящущего» племе-
    ни. То есть, резюмировал журналист, сохраняют ту простоту,
    «от которой так далеко уклонились мы»255.
    Кстати, увлечение великороссами «всем малороссий-
    ским», которое имело место в первые десятилетия XIX века, 253 Данилов В. В. О. М. Сомов, сотрудник Дельвига и Пушкина (эпизод
    из истории русской журналистики) // Сын Отечества. 1827. Ч. 115.
    С. 404.
    254 Пыпин А. Н. Указ. соч. Т. 4. С. 484–485.
    255 Северная пчела. 1831. № 219, № 220.

    Восприятие публики
    189
    в немалой степени объяснялось как раз стремлением сбе-
    речь эти малороссийские — а значит, и русские — черты
    народности, мало-помалу исчезающие «под шлифовкою
    общего просвещения»256. Слово «народность» здесь употре-
    блено не как существительное, в значении «народ» (то есть
    в более позднем его истолковании), а в его первоначальном
    смысле, как прилагательное: как объясняющее свойство
    предмета (по аналогии с «цветностью», «электропровод-
    ностью» и т. п.). Народность как принадлежность и ха-
    рактеристика народа. Уже потом, в середине и особенно
    во второй половине века, взгляд на народность в России по-
    степенно будет меняться, а просвещение станет пониматься
    не как что-то денационализирующее и космополитическое, противостоящее той самой народности, а как непремен-
    ный атрибут и условие «национализации» этнических кол-
    лективов, их превращения в нации (в том числе и русскую).
    Новые внешние и внутренние вызовы заставят по-иному
    осмысливать и весь русско-малороссийский контекст.
    А то, что «элементы собственно русского характера»
    журналисты считали пока неуловимыми, вполне объяс-
    нимо. Это, с одной стороны, был взгляд «изнутри» этноса
    (трудно увидеть здание и отличить его от других, находясь
    внутри него). А с другой — взгляд человека из европеизи-
    рованного общества («очужеземленного», по словам само-
    го автора статьи, или «объиностранившегося» — по словам
    Гоголя). «Открытие» великорусской народной культуры
    только набирало обороты. Знакомство с малорусской на-
    родностью (то есть этничностью) помогало увидеть и соб-
    ственно великорусские черты. А также понять, что в обли-
    ке и культуре великороссов и малороссов было различным, а что близким, отличающим их от других народов (напри-
    мер, поляков) и делающим частями одного Русского мира.
    Основное настроение после знакомства с повестями Гоголя
    256 Сын Отечества. 1824. Ч. 97. С. 37–38. Рецензия на роман В. Нарежно-
    го «Бурсак».

    190 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    сводилось как раз к тому, что в малорусскости стали видеть
    проявления национальной русской природы.
    Ещё Карамзин в своей «Истории» рассматривал Русь-
    Россию как триединство русских племён-народностей.
    В этом он следовал всей предыдущей отечественной (мо-
    сковской и западнорусской) интеллектуальной тради-
    ции. И в частности, знаменитому «Синопсису», который
    в 1674 году был написан ректором Киево-Могилянской
    коллегии, архимандритом Киево-Печерской лавры Инно-
    кентием Гизелем и на целое столетие стал российским
    учебником истории. В нём эта концепция единого русского
    народа была подытожена и представлена наиболее полно
    и последовательно257.
    Не всё русское общество, особенно «открыв» Малорос-
    сию, автоматически было готово считать русским бывший
    «казачий народ». И. Долгорукий остро ощущал разницу
    между близкими ему великороссами и малороссиянами, в большинстве случаев отдавая преимущество первым.
    «Нет, всё мне чужое за областью той, в которой я родил-
    ся», — восклицает князь, относя к таким «чужим» областям
    Курляндию, Украйну и Вятку. «Другие избы, другой язык, другие люди», — констатирует он, покидая «область хохлов»
    и въезжая в Орловскую губернию258. У малороссов «язык, одежда, облик, лица, быт жилища, поверья — совершенно
    не наши!» — вторит ему в «Московском телеграфе» Николай
    Полевой. На этот край он глядит как на что-то чуждое: «Ма-
    лороссия, не сделавшись доныне Русью, никогда и не была
    частью древней Руси, точно так же, как Сибирь и Крым»259.
    То, что Крым тогда не воспринимался как русская зем-
    ля (хотя именно там принял крещение князь Владимир), было абсолютной правдой. Долгое время Крым для Руси —
    смертельно опасный противник, часть враждебного «ор-
    257 Мечта о русском единстве. Киевский синопсис (1674). М., 2006.
    258 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 55, 191–192.
    259 Цит. по: Манн Ю. В. Указ. соч. С. 244.

    Восприятие публики
    191
    дынского мира». После присоединения к России его образ
    меняется. Крым становится Тавридой — так на древний
    манер предпочитали тогда называть полуостров. Таврида
    воспринималась как уникальный регион, в котором соеди-
    няется несоединимое: татарская «Азия», античность (образ
    которой Россия усиленно поддерживала, например давая
    новым городам греческие по форме названия) и романти-
    ческая живописная «Италия», олицетворяемая Южным бе-
    регом. По мере освоения полуострова постепенно начнёт
    «проступать» ещё один мир, по времени расположенный
    между «античностью» и «Азией»: его дотатарское христи-
    анское прошлое. И уже потом Крым станет всероссийским
    курортом и русской этнической территорией. Но даже
    не это, а две войны, Крымская и Великая Отечественная, и две героические обороны его сердца — Севастополя сде-
    лают Крым русским. Омытый кровью русских воинов (всех
    национальностей, но русских потому, что стояли за Россию), покрывший себя неувядаемой славой, символ стойкости
    и героизма — Крым навсегда станет русской землёй, заняв
    в русском сознании особое, священное место260.
    260 И такой образ Крыма и Севастополя — это уменьшенный образ са-
    мой России. Их потеря — это потеря Россией самой себя. Вот почему
    русское сознание (и малорусское как его составная часть, для кото-
    рого Малороссия, Россия, Крым — это единое пространство) никог-
    да не смирится с этой утратой и будет относиться к их пребыванию
    в другом государстве (любом, но в настоящий момент — украин-
    ском) как к исторически несправедливому и временному.
    Для украинского же сознания (ещё раз подчеркнём: не малорусско-
    го, а именно украинского) ни Крым, ни Севастополь никакой симво-
    лической нагрузки не несут и даже не рассматриваются как «свои», как эмоционально связанные с «Украиной». Более того. Несмотря
    на демонстративное прокламирование украинскими националиста-
    ми и властями этой страны «украинскости» Крыма (что уже само
    по себе говорит о том, что он таковым не является), именно они
    лучше других сознают его чуждость для Украины — как реально-
    политической, так и для её идеи.
    Для украинства Крым и Севастополь — это «чужое», это «Россия», это тот кусок, который оно не в состоянии проглотить, но от кото-
    рого не желает отказываться. Ведь главным для его адептов (и того

    192 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Сибирь, понятное дело, «древней Русью» никак не явля-
    лась. Она могла стать и становилась русской землёй, лишь
    будучи заселённой и освоенной русскими (кстати, сам
    Полевой по рождению был сибиряк). То же самое можно
    сказать и о Вятке, давно ставшей русской этнической тер-
    риторией. В случае же с Малороссией дело заключалось
    в том, насколько важными и непреодолимыми считались
    этнографические различия между великороссами и мало-
    россами и насколько широко понималась русскость. Самое
    широкое и наиболее верное её понимание, при котором
    различия отходили на второй план, могло быть достигнуто
    при сравнении этих русских «племён» с другими народами.
    Тот же Долгорукий сразу забывал про непохожесть хохлов
    и великороссов, лишь только речь заходила об их сопо-
    ставлении с поляками. «Киевская губерния… населена вся
    русскими обывателями», — говорит он, опровергая поль-
    ские претензии на этот край, и под «русскими обывателя-
    ми» имея в виду, естественно, малороссов261. Не случайно, что острее всего эта общность ощущалась в иноэтниче-
    ском окружении. Именно в Европе Гоголь увидел Россию
    во всём её величии и прочувствовал, что общего у велико-
    россов и малороссов больше, чем различий.
    Полевой понимал русскость в её узком смысле — как ве-
    ликорусскость. Он оставлял за Малороссией возможность
    государства, которое в качестве своего идеологического фундамента
    использует идеологию украинства) являются отнюдь не геополи-
    тические или экономические выгоды от обладания полуостровом, а страх за собственный национальный проект. Отказаться от Кры-
    ма — значит, признать свою слабость, признать невозможность по-
    бедить общерусскую идею (сначала в этом регионе, а потом, возмож-
    но, и в других), признать духовное (и не только) поражение от столь
    не любимой ими России.
    Здесь, в вопросе о Крыме, воочию проявляются все психологические
    комплексы, присущие украинству и привитые им Украине как госу-
    дарству. И такая позиция лишь усугубляет проблему, нанося вред, прежде всего этой государственности и даже самому украинскому
    проекту. Но которая всё равно рано или поздно будет разрешена.
    261 Долгорукий И. М. Путешествие. С. 150.

    Восприятие публики
    193
    стать «Русью», но для этого ей было необходимо избавить-
    ся от того, что не являлось, в его понимании, русским.
    Но если присмотреться, то даже в этом подходе, на первый
    взгляд отрицающем тождество малороссов и великорос-
    сов, заключён взгляд на Малороссию как на «свою» и, в об-
    щем, «русскую»: никому (и Полевому в том числе) и в голо-
    ву не пришло бы начинать дискуссию о том, является ли
    «Русью» Польша или, скажем, Лифляндия.
    Пример с Полевым показывает, что полного единодушия
    в русском обществе по вопросу о том, насколько сильна в ма-
    лороссах русскость или насколько может сохраняться из-
    вестная доля культурно-этнической специфики разных ча-
    стей Руси, не было. Но тех, кто считал, что это разные миры, было явное меньшинство. В основном же на Малороссию
    смотрели как на часть Русского мира. Только кто-то, как Бе-
    линский, в этой этнической специфике (и даже не столько
    в ней как таковой, сколько в её постоянном педалирова-
    нии, зацикленности и самих малороссов, и великороссов
    на «этническом колорите») видел помеху на пути дальней-
    шего культурного и общественного развития, и в первую
    очередь, самого малороссийского населения. Вот почему
    «важный шаг вперёд со стороны таланта Гоголя» Белинский
    усматривал в том, что в «Мёртвых душах» тот «совершен-
    но отрешился от малороссийского элемента и стал русским
    национальным поэтом во всём пространстве этого слова»262.
    Другим же эта этническая специфика, наоборот, нравилась
    как увеличивающая многоцветье Русского мира. Или же эти
    люди считали, что со временем она сама отойдёт в прошлое
    и потому не стоит форсировать события.
    Был и ещё один интересный аспект восприятия Мало-
    россии как мира, немножко «во вне», аспект, как нельзя
    лучше характеризующий и российское общество, и его
    взгляд на Украину. И неудивительно, что озвучил его такой
    неординарный человек, как Александр Иванович Герцен
    262 Белинский В. Г. ПСС. Т. 6. М., 1955. С. 218–219.

    194 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    (1812–1870 гг.). Высказавшись о повестях Гоголя как о се-
    рии «подлинно прекрасных картин, изображающих нра-
    вы и природу Малороссии, — картин, полных весёлости, изящества, живости и любви», он добавил: «Подобные рас-
    сказы невозможны в Великороссии». «У нас народные сце-
    ны, — продолжает Герцен, — сразу приобретают мрачный
    и трагический характер, угнетающий читателя… Скорбь
    превращается здесь в ярость и отчаяние, смех — в горькую
    и полную ненависти иронию»263.
    Иными словами, взгляд на Великороссию, на русское
    село, на русскую жизнь — это взгляд «социальный», ко-
    торый замечает или хочет замечать лишь проблемы, про-
    извол, взятки, крепостничество, бедность и вообще «от-
    сталость» и «некультурность»; это некрасовский вопрос:
    «кому на Руси жить хорошо?» и ответ: всем «тошнёхонько».
    Всё это в русской жизни, конечно, было. Но было и многое
    другое, чего не видел этот, распространённый среди интел-
    лигенции и особенно людей герценского круга, «социаль-
    ный», «гражданский» взгляд: не только язвы, но и жизнь
    во всей её полноте. Не видел он подлинный мир крестья-
    нина и поэзию русской деревни; помещичьи усадьбы, где
    тоже были «живые души»; мастерового человека, возводя-
    щего города и создающего удивительные по красоте вещи; священников, которые несли людям свет Божественной
    Истины; богомольцев и святых людей, живших в вере и яв-
    лявших порой настоящие чудеса духа; солдат, шедших
    на смерть за Царя и Отечество. И саму Россию, сумевшую
    в труднейших климатических и исторических услови-
    ях выжить, разгромить врагов и раскинуться между трёх
    океанов, за подлинными и мнимыми пороками её государ-
    ственной машины этот взгляд «не замечал».
    Конечно, не только «социальность» и европеизиро-
    ванный взгляд «со стороны» были тому виной. Имелись
    263 Герцен А. И. О развитии революционных идей в России. М., 1958.
    С. 91.

    Восприятие публики
    195
    и другие причины такого «самоедства». Русская культура
    вообще и литература в частности — глубоко христианские
    по своей идее и миропониманию. Для этой культуры ха-
    рактерно горение, напряжённый поиск истины, устремлён-
    ность к идеалу. А отсюда — предельная строгость к себе, неудовлетворённость несовершенством мира и себя в пер-
    вую очередь, стремление преодолеть греховность — свою
    и мира. Отсюда, от этого нравственного максимализма, проистекали даже такие, казалось бы, обратные по знаку яв-
    ления, как русский нигилизм и русский революционаризм.
    Церковная культура направляла эти порывы по тому пути, который и был заложен христианской верой: по пути ду-
    ховного очищения и самосовершенствования человека, его
    приобщения к Богу и Истине, и только через них — к пре-
    ображению мира. Отцерковлённая же культура и светская
    литература, сохранив христианский импульс и установки, утратили изначальное целеполагание и все силы направи-
    ли на исправление социальных несправедливостей, минуя
    главный их источник — душу человека. Поэтому и русская
    литература с её устремлённостью к правде обращала вни-
    мание прежде всего на то, что «всё не так», на то, что не со-
    ответствует высоким идеалам.
    Чуть позже, в своих «Выбранных местах из переписки
    с друзьями» Гоголь, по тем же нравственным причинам сам
    склонный подмечать всё дурное — и в себе в первую оче-
    редь, попытался сказать российскому обществу, что этот
    «социальный» взгляд слишком односторонний, что им
    нельзя увидеть и познать Россию. Но уже глубоко пустил
    тот свои корни, и призыв Гоголя не был услышан.
    Однако помимо этого «полуобъективного» взгляда, ко-
    торым смотрела значительная часть общества на Россию, имеется во всём этом и другой момент. Это был ещё и взгляд
    «взрослого» народа на себя, взгляд серьёзный и строгий.
    Тогда как Украина (именно как край этнографической эк-
    зотики) русским обществом «взрослой» не считалась. У де-
    тей нет взрослых проблем. А потому к Украине можно было

    196 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    подходить с другими мерками, потому и могла она вызвать
    умиление и искреннюю радость.
    И это — тоже одна из составляющих восприятия рус-
    ским обществом Украины, формированию которой немало
    способствовали сами малороссы и даже Гоголь и которая
    сохраняется до сих пор. Это взгляд как бы немного сверху, взгляд доброжелательный, заинтересованный, даже любя-
    щий, но немного снисходительный, как взгляд взрослого
    человека на милого ребёнка, как на «племя поющее и пля-
    щущее». Здесь важно подчеркнуть, что русское общество
    смотрело так не на самих малороссиян. Вспомним, что они
    были равноправными строителями и даже правителями
    России и со-творцами русской культуры. Это был взгляд
    именно на ту этничность, которая по тем или иным при-
    чинам выставлялась как главная черта и характеристика
    Малороссии и малороссов.
    Разумеется, времена сентименталистско-пасторальной
    литературы остались далеко в прошлом, и взгляд на Мало-
    россию менялся, становясь всё более реалистичным и объ-
    ективным. Но все острые социальные вопросы современно-
    сти и для Великороссии, и для Малороссии были, в общем, одинаковы и потому ставились на общероссийском уровне
    (общественно-политическом и культурном), в том числе
    самими малороссами. Тем самым украинский материал от-
    теснялся из плоскости социальной в другую, национально-
    культурную. Если же кто-то (в основном те, кто придер-
    живался украинофильской ориентации) хотел увязать эти
    вопросы вместе, он всё равно оказывался во власти этнич-
    ности. Во-первых, такие люди сознательно ограничивали
    поле своих интересов лишь местным, украинским, мате-
    риалом, как бы вынимая его из всероссийского социально-
    политического контекста. А во-вторых, желая или даже
    не желая того, общественным мнением, окружающими они
    сами воспринимались как что-то специфично-этническое.
    Ведь себя они относили не к русской, а к украинской жизни
    и культуре.

    Восприятие публики
    197
    Впоследствии именно эта абсолютизация этнично-
    сти сыграет с Украиной (и именно с ней как националь-
    ным организмом) злую шутку, только закрепив и усилив
    тот самый «доброжелательно-снисходительный» взгляд.
    Но «виновато» в этом будет не столько русское общество
    и уж конечно не Гоголь и его современники, сколько по-
    следующие поколения самих украинцев. Притом не мало-
    россов, а именно украинцев — то есть адептов украинского
    движения и украинской идентичности.
    Деятели этого направления (сначала украинофильско-
    го, а потом и украинского) начнут абсолютизировать «на-
    род» как единственного представителя украинского этно-
    са, создавая Украине такой простонародно-ярмарочный
    образ, наполненный (по Белинскому) сплошь «Одарками»
    и «Прокипами». Другие-то сословия, по их логике, «русси-
    фицировались» и «утеряли» связь с народом. То, что рус-
    ская культура — это их родная культура, либо не прини-
    малось в расчёт, либо с порога отметалось. Но главное, что, отталкиваясь от русской культуры и русско-малорусской
    идентичности ради создания собственных украинских, деятели украинского движения стали всячески выпячи-
    вать этничность, именно в ней видя не только исходный
    материал для национального строительства, но и отличие
    украинцев от русских вообще.
    Результаты такого подхода, для вдумчивых наблюдате-
    лей ставшие вполне очевидными ещё в середине — второй
    половине XIX века, в полной мере начали сказываться уже
    в новую социально-политическую эпоху, совпавшую с на-
    ступлением века XX. Усилия адептов украинофильства-
    украинства нередко доходили до абсурда, придавая укра-
    инству как национально-культурному и политическому
    течению гротескный «гопаковско-шароваристый» вид, который приводил в ярость даже некоторых украинских
    националистов, мечтавших о создании Украины, но Укра-
    ины — не этнографического заповедника, а современной
    нации. И, отвергая этот навязчивый, пусть и довольно

    198 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    примитивный, но всё же мирный и безобидный образ, эти
    люди примутся воспевать «железную волю», «холодную
    ярость» и героику секиры и немецкого автомата. Однако, создав новый образ украинского национализма, в образ
    «Украины» они ничего нового привнести не смогут: всё
    уже было сделано и усвоено до них.
    В 1926 году В. В. Маяковский написал стихотворение
    с весьма соответствовавшим духу тех послереволюцион-
    ных лет названием «Долг Украине». В этом стихотворении
    поэт спрашивал современников: «А что мы знаем о лице
    Украины?» — и приходил к выводу, что сограждане знают
    об Украине очень мало:
    Знаний груз

    у русского

    тощ —
    тем, кто рядом,

    почёта мало.
    Знают вот

    украинский борщ,
    знают вот

    украинское сало.
    И с культуры

    поснимали пенку:
    кроме
    двух

    прославленных Тарасов —
    Бульбы

    и известного Шевченка, —
    ничего не выжмешь,

    сколько ни старайся.
    Ну а из современного могут припомнить лишь «пару ку-
    рьёзов — анекдотов украинской мовы»264.
    264 Маяковский В. В. Сочинения в 2 томах. Т. 1. М., 1987. С. 409–412.

    Восприятие публики
    199
    В те годы многие, пережившие апокалипсис революции
    и гражданской войны, испытывали по отношению к Мало-
    россии (как, впрочем, и ко всей «старой» России) пример-
    но те же чувства, что в своё время поляки по отношению
    к утраченным по разделам восточным землям, — чувство
    «потерянного рая». В литературе это ярче всего заметно
    у М. А. Булгакова и И. А. Бунина. Гибнет Киев — Вечный
    Город, а с ним и привычный добрый мир Турбиных, ко-
    торый не могут спасти даже «кремовые шторы» на окнах
    их дома. Исчезает светлая, солнечная бунинская Малорос-
    сия, а на её место приходят «красная» Россия и Украина.
    И если Булгаков ещё надеется на воскрешение, пусть и ча-
    стичное, былого, то Бунин — уже нет.
    Владимир Маяковский не испытывал подобных пере-
    живаний. Он воспевал «Украину» — и именно её. Украину
    новую, коммунистическую, индустриальную, и хотел об-
    ратить взор читателя к социалистическому строительству, меняющему то самое «лицо Украины» («Днепр заставят
    на турбины течь»). И чтобы новое выглядело ещё мощнее
    и грандиознее, в качестве фона вывел тот самый обыва-
    тельский «груз знаний». Если же отбросить пафос строи-
    тельства нового мира, а также украинизаторский раж
    поэта, требующего разучить украинскую «мову на знаме-
    нах — лексиконах алых» и грозящего: «товарищ москаль, на Украину шуток не скаль»265, то за всем этим действи-
    тельно можно различить черты некоего коллективного об-
    раза Украины, который складывался ещё в XIX веке.
    Понятно, что он во многом утрирован. Как и то, что сти-
    хотворение прекрасно вписывается в общий контекст со-
    ветской национальной политики, раздающей «долги»
    всем «ранее угнетённым», как тогда официально объявля-
    лось, народам (и украинскому в том числе) за счёт «ранее
    угнетавшей» их России и народа русского. Партийными
    установками объясняется и отношение большевика Мая-
    265 Там же.

    200 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ковского (член партии с 1908 г.) к национальному вопро-
    су и политике украинизации. Скажем, его современник, беспартийный писатель с «белогвардейским уклоном» и
    к тому же киевлянин, Михаил Булгаков об украиниза-
    ции, «мове» и «Украине» вообще придерживался другого
    мнения. Но перечить «генеральной линии» было невоз-
    можно даже на страницах литературных произведений.
    Булгаков мог лишь обозначить мнение тех очень многих, кто не считал «разучивание украинской мовы» приобще-
    нием к мировому прогрессу и не видел прямой зависимо-
    сти между строительством Днепрогэс и украинизацией: в очерке «Киев-город» (1923 г.) — очень осторожно, а в ро-
    мане «Мастер и Маргарита» (1929 г.) — и вовсе намёками.
    Но, несмотря на все идеологические издержки, в том об-
    разе Украины, что набросал Маяковский, есть и очень вер-
    ные наблюдения.
    Из чего состоит этот образ? Из бытовой стороны и яр-
    ких проявлений культуры. Культура — это, прежде всего, Гоголь. Не случайно, что начинает поэт своё стихотворе-
    ние его словами: «Знаете ли вы украинскую ночь? Нет, вы
    не знаете украинской ночи!» О Тарасе Бульбе (опять же, гоголевском персонаже) речь впереди, а вот остальные со-
    ставляющие образа Украины «по-маяковскому» культиви-
    ровались, прежде всего, именно украинским движением
    (которое стремилось говорить от лица народа и настойчи-
    во изображало его и себя «угнетённым»).
    В первую очередь, это украинская культура, олице-
    творённая Тарасом Шевченко, поэзию и саму личность
    которого деятели этого движения ещё со второй полови-
    ны XIX века начали превращать в национальный символ
    и своё знамя. И в этом им активно помогала российская
    либеральная и левая общественность, продолжавшая ис-
    кать союзников в борьбе с самодержавием и реализовывать
    свой образ Украины как жертвы царизма.
    Немного отступая от основной канвы и обращаясь
    уже непосредственно к проблемам формирования нацио-

    Восприятие публики
    201
    нальных идентичностей, заметим, что, выводя в качестве
    символов Украины Гоголя и Шевченко, Маяковский с по-
    разительной проницательностью уловил важную (а может, и важнейшую) черту истории и психологии этой земли. Го-
    голь и Шевченко — это два разных и даже противополож-
    ных друг другу мировоззрения, два разных национальных
    выбора, два разных духовных пути, совместить которые
    крайне трудно, практически невозможно, не идя при этом
    на сознательные спекуляции. Это относится и к их соб-
    ственной жизни, и к тому, что они своим творчеством заве-
    щали потомкам, какой они хотели бы видеть судьбу своей
    родной земли.
    Эта двойственность берёт начало с польских времён, как раз и ставших её первопричиной, и в дальнейшем
    лишь принимает новые, созвучные времени, обличья, то практически исчезая из политической жизни, то заяв-
    ляя о себе в полный голос. «Малороссия» или «Украина», в общерусском единстве или отрицая его, с верой во Хри-
    ста или в украинскую нацию и окровавленный топор, во имя которых можно «проклясть» и самого Бога, — вот
    её зримое воплощение для второй половины XIX — XX
    и даже начала XXI века. И от того, какой национально-
    мировоззренческий выбор делает малороссийское или, те-
    перь, украинское общество, «по Гоголю» или «по Шевчен-
    ко» оно предпочитает жить, напрямую зависит его судьба.
    А с ним и судьба России, поскольку Россия и Украина —
    это своего рода сообщающиеся сосуды.
    Владимир Владимирович Маяковский, вероятно даже
    не отдавая себе в этом отчёта, сумел выразить эту клю-
    чевую проблему всего двумя словами, двумя её симво-
    лическими воплощениями — именами. На то он и поэт.
    Возвращаясь же непосредственно к нарисованному им об-
    разу, отметим, что второй его составляющей стала та са-
    мая этничность. Этничность, воплощённая здесь в «бор-
    ще» и «сале», которую не только подмечали великороссы, но и чуть ли не с конца XVIII века рекламировали сами

    202 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    малороссы (кстати, «благоуханным борщом» восторгался
    ещё Кулжинский), а затем на полную катушку стали рас-
    кручивать адепты украинофильско-украинского движе-
    ния. Великорусский взгляд плюс автообраз (хотя, может
    быть, правильнее было бы поменять их местами) и дали
    такой, пусть и упрощённый, но в чём-то верный срез кол-
    лективных представлений об Украине.
    Получался заколдованный круг. Абсолютизация этнично-
    сти — та самая зацикленность, о тормозящей силе которой
    предупреждал Белинский, а потом (хотя и гораздо мягче) и Гоголь, — загоняла малороссийский, или уже правильнее
    будет сказать, украинский мир в провинциальные рамки.
    Попытка выйти из них, придав этой этничности характер
    «высокой» культуры (что подразумевало отказ от культуры
    русской), приводила к сомнительным результатам. Налёт
    провинциальности или, в лучшем случае, фольклорности со-
    хранялся за украинской культурой и в глазах русских, и в гла-
    зах многих украинцев, которым не нравилось, что их загоня-
    ют в искусственное культурное гетто и не дают в полной мере
    приобщаться к русской культуре, объявляя её если и не чужой
    для них, то уж точно не родной266.
    Особенно это стало очевидным в советское время, когда, собственно, и появилась Украина. Такой её образ продол-
    жал транслироваться и украинской интеллигенцией, и вла-
    стями (местными и центральными). И даже приобрёл офи-
    циальный характер: надо было показывать «национальное
    лицо» Украины, которое и давало ей право существовать
    как национальной (и даже привилегированной) республи-
    ке. Не только давление выработанных ранее образов и сте-
    реотипов, но в ещё большей степени идеология и принци-
    пы национальной политики определяли взгляд на Украину
    как на край фольклорной экзотики с шароварами, гопаком
    и девичьими лентами. И творя образ «гопаковской» Украи-
    ны, каждый преследовал здесь свои цели.
    266 Сидоренко С. Н. Украина — тоже Россия. М., 2005. С. 252, 253.

    Восприятие публики
    203
    Как и дореволюционное русское общество, власти
    СССР, конечно, тоже питали слабость к местному коло-
    риту. Но главное, они выполняли доктринальные и идео-
    логические установки и не давали укрепиться среди насе-
    ления УССР (как и среди самих русских по всему Союзу) русскому сознанию, идее национального единства укра-
    инцев (вчерашних малороссов) и русских (вчерашних ве-
    ликороссов). Русского фактора власть боялась больше всех
    местных национализмов вместе взятых267. И потому не до-
    пускала малейших, самых потенциальных его проявлений
    даже в культурной жизни страны, не говоря уже о полити-
    ческой.
    Само признание наличия в СССР русского вопроса и тем
    более стремление серьёзно в нём разобраться означало бы
    коренной пересмотр того отношения власти к русским, на котором строилась вся советская национальная и вну-
    тренняя политика. Отношения к ним не как к народу, са-
    мостоятельной исторической и национальной личности
    со своими интересами и нуждами, а как к безликому, безна-
    циональному населению, призванному нести на себе основ-
    ную тяжесть государственного бремени, не то что не по-
    лучая за это каких-то преимуществ, но и по целому ряду
    моментов оказываясь в заведомо неравноправном положе-
    нии по сравнению с другими народами СССР. А также ло-
    гично следующий за этим пересмотр превращённого в дог-
    му взгляда на русских, украинцев и белоруссов как на три
    хоть и братских, но разных народа с разными националь-
    ными культурами, языками и, соответственно, историче-
    скими путями. А пересматривать такое отношение, а с ним
    и всю свою политику вообще, власти вовсе не собирались.
    Местная украинская номенклатура, эксплуатируя эт-
    ничность, тем самым поддерживала свою этнократическую
    власть. А третья заинтересованная сторона — украинская
    267 Например: Соловей Т., Соловей В. Несостоявшаяся революция. Исто-
    рические смыслы русского национализма. М., 2009. С.174–188 и др.

    204 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    гуманитарная интеллигенция — таким способом воплоща-
    ла в жизнь идейные принципы украинского национального
    проекта, разработчицей и носительницей которого она яв-
    лялась, и отгораживала «свою» нацию от русской культуры
    и сознания (одновременно поддерживая и собственный со-
    циальный статус как культурной элиты республики). И эти
    задачи после 1991 года плавно перетекли в современность, продолжая сохранять актуальность для интеллигенции
    и властей уже постсоветской Украины.
    Вот такие непростые проблемы поднял на поверхность
    короткий комментарий А. Герцена по поводу гоголевских
    «Вечеров»…
    …Пора «открытия» Малороссии русским образован-
    ным обществом давно осталась в прошлом. Малороссию
    «узнали», подивились её красоте, выяснили, что она —
    одно из локальных, красочных и неповторимых проявле-
    ний русской культуры и натуры. В огромной степени этому
    способствовали сами малороссы, большинство из которых
    понимало малороссийский мир, при всей его самобытно-
    сти, как часть Русского мира. И первый среди них — сам
    Николай Васильевич Гоголь. Но почему же в памяти остал-
    ся именно он и его прочтение образа Украины, а не сочи-
    нения, порой не менее живые и ладные, других писателей?
    Думается, что дело здесь не столько в самих украинских
    произведениях Гоголя, сколько в дальнейшем пути писа-
    теля, в его творческом взрослении, в переходе к новым —
    и другим темам и вопросам, что и позволило ему занять
    то место в русской литературе, которое он занимает.
    Оглядываясь на свой путь, Гоголь писал, что не любил
    своих ранних произведений, не уточняя, за что именно: за тематику ли, незрелость образов, «гуляющую» по ним
    чертовщину, свою неопытность как писателя. Некоторые
    свои работы он пересматривал вновь и вновь, дорабатывая
    и пытаясь им придать не литературное даже, а нравствен-
    ное совершенство, выразить с их помощью то, что так хотел
    и, как ему казалось, всё ещё не мог донести до людей. Это

    Восприятие публики
    205
    «Портрет», «Ревизор» со специально дописанной к нему
    «Развязкой» и дело всей жизни — «Мёртвые души», а из ма-
    лороссийских — лишь «Тарас Бульба» (если не брать в рас-
    чёт сокращения некоторых мест в «Вие»). К другим украин-
    ским работам Гоголь уже не возвращался, полагая, что эта
    тема давно им исчерпана — и прежде всего для себя.
    Именно последующие произведения Гоголя позволи-
    ли Белинскому, и не только ему одному, провозгласить
    его главой русской литературы, а самому Гоголю — иметь
    право считать себя таковым. Свою миссию, обрушившую-
    ся на него после неожиданной и трагической для русского
    Космоса гибели Пушкина, он воспринимал как огромную
    нравственную ответственность. Ведь он наследовал тому, кого бесконечно уважал и перед талантом и личностью
    которого преклонялся — как особенно цельными и гармо-
    ничными, как писательским и общественным идеалом268.
    Фигура Гоголя заслонила собой других литераторов, подчас незаслуженно забытых потомками. И поэтому в па-
    мяти остались именно его сочинения на украинскую тема-
    тику и тот образ Малороссии, который содержится в них.
    Именно писателю такого масштаба, как Гоголь, было суж-
    дено придать этому образу цельность и завершённость.
    268 Об отношении Гоголя к Пушкину см., например: Манн Ю. В. Указ.
    соч. С. 257, 349, 472–475; Золотусский И. П. Указ. соч. С. 195–200.

    Глава VII
    «Тарас Бульба»: объединение образа
    Пока что между «узнанной» и «признанной» этно гра фи-
    ческо-казачьей Малороссией и историческим образом этой
    земли как «Руси» продолжал сохраняться ментальный за-
    зор, пласты ещё не были сведены друг с другом. А посколь-
    ку тот или иной образ — это скорее чувство, ощущение, нежели сухое рациональное познание, то быстрее и надёж-
    нее свести их и сделать цельным могла именно литерату-
    ра — этот кратчайший путь к душе и сознанию и человека
    в отдельности, и общества в целом.
    Только контекст этого поиска стал немного иным. На-
    чиналась новая эпоха — эпоха национализма. Постепенно, с 1830–1840-х годов в общественном сознании России на-
    чинает происходить политизация прежнего романтиче-
    ского увлечения «народом», его этнографией и культурой, и утверждаются понятия о «народе» как основе истории
    и её главной движущей силе. В категориях «народа» начи-
    нает осмысливаться и текущая действительность. И Мало-
    россия оказалась в самом центре нового интеллектуаль-
    ного и политического течения. В недалёком будущем её
    судьба станет одним из главных предметов общественного
    внимания, а сама она — полигоном, на котором действо-
    вало и противодействовало друг другу несколько зародив-
    шихся в это время национальных проектов (общерусско-
    малорусский, украинский, польский), обладавших своими
    образами этого края: его народа, истории и даже геополи-
    тических очертаний и цивилизационной принадлежности.
    И в поле зрения всё чаще оказывались уже другие террито-
    рии: помимо Левобережья осмысливались ещё и Правобе-

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    207
    режье, Волынь, а затем и Галиция. Гоголь застал самое на-
    чало этих процессов, но сразу уловил их суть и дал на них
    свой ответ.
    В 1830 году собиратель фольклора и литератор И. В. Ро-
    сковшенко писал своему коллеге И. И. Срезневскому
    (в будущем известному филологу-слависту и этнографу):
    «Если бы явился между малороссиянами гений, подобный
    Вальтер Скотту, то я утвердительно говорю, что Малорос-
    сия есть неисчерпаемый источник для романов историче-
    ских. Ни Шотландия и никакая другая страна не может
    представить таких разительных картин, как Малороссия, особенно с XVI века»269.
    Пускай утверждение о малороссийской истории
    как «самой-самой» прозвучало чересчур безапелляцион-
    но: по своей «пригодности» для исторических романов
    Малороссия ничем не отличалась от любой другой страны.
    До известной степени это простительно человеку, неравно-
    душному к истории своего родного края. Хотя, конечно же, во всём должна была быть мера. В украинской среде вообще
    благодаря казачьим летописям и «Истории Русов» бытова-
    ло идеализированное представление о той эпохе (как в со-
    ветское время о Гражданской войне), на самом деле отнюдь
    не романтической, а жестокой и кровавой. Чуть позже
    на ещё более высокий идеализированный уровень в своих
    стихах её вознёс Шевченко (причём воспевал он именно её
    жестокость и кровавость).
    В особенности же такое гипертрофированное восприя-
    тие «своего» как «самого-самого» было характерно для сто-
    ронников украинского движения. Об этом свидетельство-
    вали даже наиболее рассудительные из них, например
    Н. Костомаров. Одной из характерных черт украинофилов
    он считал «их преувеличения, с какими они посредствен-
    ного писателя готовы поставить выше Шекспира, и каж-
    дую песню считают превосходнее векового произведения
    269 Цит. по: Заславский И. Я. Указ. соч. С. 30.

    208 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    искусства», а «всякого гетмана» представляют «гением поч-
    ти равным Наполеону»270. Как тут не вспомнить иронию
    Чехова по поводу «хохлацких великих истин», которыми
    были одержимы украинофилы!
    Но Росковшенко, говоря о «разительных картинах» мало-
    российской истории, был далёк от этого и имел в виду со-
    всем другое. Он лишь хотел, чтобы она не пропала втуне.
    Главное же в его словах заключалось в том, что ожидание та-
    кого романа и такого писателя витало в воздухе. И «роман»
    вскоре появился: им стал гоголевский «Тарас Бульба».
    Историческая тематика давно привлекала внимание Го-
    голя. Был у него в жизни период, когда он, ещё не опреде-
    лившийся между писательством и преподаванием, с жаром
    обратился к истории, прежде всего наиболее близкой —
    истории Малой Руси (тем более, что она начинала стано-
    виться предметом интереса российской публики). Он чи-
    тал летописи, труды историков (в том числе «Историю»
    Карамзина, оказавшую несомненное влияние на идейно-
    художественную концепцию «Тараса Бульбы»271), собирал
    исторические материалы и планировал написать гранди-
    озный труд.
    Но планы так и остались планами: историческая наука
    (как и чиновная служба) оказалась не его стезёй. Обычные
    для историка источники не удовлетворяли писателя: ле-
    тописи, по его мнению, были «вялые и короткие» и «обе-
    зьянски переписывали друг у друга вырванные листки
    не происшествий, а разве оглавления происшествий».
    Этим сухим источникам Гоголь предпочитал народные
    песни и сказания «с резкой физиономией, с характером».
    «Эти-то песни, — писал он И. Срезневскому, — заставили
    меня с жадностью читать все летописи и лоскутки како-
    го бы то ни было вздору»272. По этой же причине не прошёл
    270 Кирило-Мефодiївське товариство. Т. 1. С. 299.
    271 Гоголь Н. В. Тарас Бульба... С. 410.
    272 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 10. С. 299.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    209
    Гоголь и мимо «Истории Русов», написанной ярким живым
    языком (что заметно способствовало её распространению
    среди российской читающей публики). И вообще, по его
    глубокому убеждению, история не должна была быть сухой
    и скучной. Она могла донести до человека сокрытый в ней
    смысл, лишь овладев всем его сознанием, всеми чувства-
    ми, а потому должна была быть увлекательной и читаться
    как «одна величественная полная поэма»273. Писательская
    натура Гоголя, увлечённая не фактической стороной дела, а духом эпохи, чувствами живших в те времена людей, по-
    вернула дело таким образом, что вместо истории Малорос-
    сии и Юга России на свет появился «Тарас Бульба».
    Эту повесть можно считать одним из лучших произ-
    ведений историко-эпического, героико-романтического
    и в то же время реалистического жанров в русской лите-
    ратуре. И не случайно, что уже первая редакция «Тараса
    Бульбы», вышедшая в свет в 1835 году в сборнике «Мир-
    город», не только не осталась незамеченной публикой, но даже почти единодушно была признана лучшей во всём
    цикле. «Как описаны там казаки, казачки, их набеги, жиды, Запорожье, степи. Какое разнообразие! Какая поэзия! Ка-
    кая верность в изображении характеров! Сколько смешно-
    го, и сколько высокого, трагического!» — отзывался о «Та-
    расе Бульбе» историк и писатель М. П. Погодин. А Пушкин
    считал книгу достойной Вальтер Скотта274.
    Но первая редакция повести — это действительно ско-
    рее тот самый исторический роман из малороссийской
    истории: и по сюжету, и по образам и поступкам главных
    героев, и по тому, как сам Гоголь понимал тогда смысл
    и задачи своего произведения. Это была история — полу-
    легендарная, мифическая, литературная — только одного
    Запорожья, того самого «казачьего народа», чья история
    начиналась с короля Стефана Батория, но никак не рань-
    273 Гоголь Н. В. Тарас Бульба... С. 425.
    274 Московский наблюдатель. 1835. Ч. 1. Кн. 2. Март. С. 445; Современ-
    ник. 1836. Т. 1. С. 312.

    210 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ше, и была связана с Польшей и полуазиатской «степью».
    И притом история, поданная во многом с точки зрения
    казачьих летописей и «Истории Русов». Их идейное, эсте-
    тическое и фактологическое влияние (например, эпизод
    об Острянице или польско-еврейских зверствах над укра-
    инцами) на тот вариант «Бульбы» было заметным275. За-
    порожцы воевали с татарами и поляками, но не столько
    высокие идеалы двигали ими, сколько вещи, куда более
    приземлённые: добыча, слава, буйный нрав, исторический
    контекст. Таков в первой редакции и сам Тарас — «большой
    охотник до набегов и бунтов», перед тем как влезть в драку, спрашивающий: «кого и за что нужно бить?»276
    В общем-то, всё это сильно соответствовало правде: долгое время казачество выше этих, а также своих со-
    словных интересов не поднималось. Лишь стечение исто-
    рических обстоятельств в конечном счёте привело к тому, что именно ему довелось встать во главе национально-
    освободительной войны малорусского народа. Лишь тогда
    и стало возможно видеть в казачестве борца за веру и за-
    щитника национальных интересов, то «необыкновенное
    явленье русской силы», которое «вышибло из народной
    груди огниво бед»277.
    Были у Гоголя задумки и других сочинений на исто ри-
    ческо-мало рос сий скую тематику, но они так и остались за-
    думками и на бросками: он не стал дальше разрабатывать
    это направление. Но вот к «Тарасу Бульбе» Гоголь вско-
    ре вернулся. Значит, считал, что не было в нём досказано
    что-то важное. Значит, и Бульбу, и тот период стал он ви-
    деть по-другому.
    Вторая редакция была специально подготовлена Гого-
    лем для его первого собрания сочинений и вышла из пе-
    чати в самом начале 1843 года. По сути это было почти но-
    275 Звиняцковский В. Я. Указ. соч. С. 303–306.
    276 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 284. («Тарас Бульба».) 277 Там же. С. 46.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    211
    вое произведение. Оно не только было тщательно отделано
    стилистически и художественно. Его объём увеличился
    почти вдвое: с девяти до двенадцати глав, появились новые
    эпизоды и персонажи, важные для понимания основной
    сюжетной линии и идеи повести. А главное, заметно из-
    менился сам образ Бульбы и запорожцев. Скажем, в пер-
    вой редакции Тарас поссорился с товарищами из-за того, что большую часть приобретённой от татар добычи полу-
    чили не казаки, а их союзники, поляки, «обидевшие» пар-
    тнёров при дележе и тем самым нарушившие их «права».
    Обвинения в нарушении неких, якобы имевшихся «древ-
    них прав» — это давнишний и излюбленный мотив каза-
    чьей идеологии, красной нитью проходящий через «Исто-
    рию Русов». Во второй же редакции разрыв произошёл
    после того, как выяснилось, что бывшие товарищи Тараса
    оказались «наклонны к варшавской стороне», то есть пере-
    нимали польские обычаи278.
    При подготовке новой редакции Гоголь пользовался
    в основном теми же материалами (песенными и истори-
    ческими), что и раньше. И в том числе «Историей Русов».
    Это, кстати, служит примером того, как данный полити-
    ческий памфлет на историческую тематику мог быть ис-
    пользован не только в интересах украинского движения, но и, при соответствующем подходе к нему и ином душев-
    ном и мировоззренческом настрое, работать на цели, пря-
    мо противоположные целям украинства. Такой опыт уже
    был: в 1836 году отрывки из «Истории Русов» («Введение
    унии» и «Казнь Остраницы») в своём «Современнике» пе-
    чатал Пушкин. Кстати, он обратил внимание на те же эпи-
    зоды, что и Гоголь. Выбор поэта пал именно на эти отрывки
    не случайно. Речь в них шла о насилии поляков над Ма-
    лой Русью: национальном угнетении малороссов, гонениях
    на русскую культуру, издевательствах униатов и католиков
    над православным народом, превзошедших, по словам ано-
    278 Там же. С. 284 (1-я редакция), с. 48 (2-я редакция).

    212 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    нимного автора «Истории», «меру самых непросвещённых
    варваров». А также о национальном предательстве пра-
    вящей верхушки (благородного сословия), отложившей-
    ся «от народа своего» и ради личных выгод отрекшейся
    «и от самой породы русской»279. Эти отрывки Пушкин ис-
    пользовал, говоря современным языком, в качестве идео-
    логического оружия против антироссийской деятельности
    польской эмиграции и политики стоящих за её спиной за-
    падных держав.
    Но хотя источники «Тараса Бульбы» во многом оста-
    лись прежними, питается повесть (которую теперь точнее
    было бы назвать поэмой) от других корней и несёт уже
    иное содержание. Дух её, сообразно вызовам времени
    и внутреннему развитию Гоголя как человека и худож-
    ника, существенно поменялся. Её русский характер, кото-
    рого не было раньше, недвусмысленно свидетельствовал, что эту эпоху Гоголь стал видеть не отдельно «казачье-
    малороссийской», но составной частью именно всей рус-
    ской истории, а Запорожскую Сечь (форпоста и воплоще-
    ния духа этой земли) — как часть Святой Православной
    Руси, как важное звено в её вековой нелёгкой борьбе про-
    тив «католических недоверков» Запада и басурманских
    орд Востока.
    И это тем более знаменательно, что как раз во второй
    редакции Гоголь отходит от прямолинейных антиполь-
    ских установок, присутствовавших и в первой редакции, и в «Страшной мести», и показывает католический мир
    (мир врага!) красивым, вызывающим сострадание и даже
    одухотворённым. Иначе и не понять, почему перенимала
    польский язык, веру и культуру южнорусская знать. Ина-
    че и не понять, почему не устоял перед соблазном и погиб
    (причём уже до своей физической смерти) Андрий… И не-
    смотря на это, вторая редакция «Тараса Бульбы» — это, по верному выражению одного из ведущих гоголеведов, 279 Современник. Т. 1. СПб., 1836. С. 85–110.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    213
    «гимн красоте русской, гимн самоотверженности русского
    человека», настоящий «эпос Руси»280.
    Это заметно уже на терминологическом уровне. Выра-
    жения вроде «русской силы», «русского характера», «рус-
    ского товарищества», «русской земли», о которой во время
    смертельной схватки с ляхами и в последний миг своей
    земной жизни вспоминают казацкие атаманы и друзья
    Бульбы, во множестве разбросаны по тексту.
    «Пошатнулся Шило и почуял, что рана была смертель-
    на. Упал он, наложил руку на свою рану и сказал, обратив-
    шись к товарищам: “Прощайте, паны-братья, товарищи!
    Пусть же стоит на вечные времена православная Русская
    земля и будет ей вечная честь!”».
    «А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце при-
    шлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и сказал:
    “Не жаль расстаться с светом. Дай Бог и всякому такой
    кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!” И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно
    отшедшим старцам, как умеют биться на Русской земле и, ещё лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру».
    «Повёл Кукубенко вокруг себя очами и проговорил: “Бла-
    годарю Бога, что довелось мне умереть при глазах ваших, товарищи! Пусть же после нас живут ещё лучшие, чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!” И вы-
    летела молодая душа. Подняли её ангелы под руки и понес-
    ли к небесам. Хорошо будет ему там. “Садись, Кукубенко, одесную Меня!” скажет ему Христос: “ты не изменил това-
    риществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде чело-
    века, хранил и сберегал Мою Церковь”»281.
    Здесь же встречается и словосочетание «русская душа», которое позднее широко станет употребляться Гоголем
    в его переписке и которое он относил и к самому себе.
    И здесь же появляется удивительное по силе и пронзитель-
    280 Золотусский И. П. Указ. соч. С. 303.
    281 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 138, 139–140, 141.

    214 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    ности слово Тараса о Русском Товариществе — ключевой
    момент всей поэмы, и заключительные — идущие уже не-
    посредственно от автора — строки: «Да разве найдутся
    на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пере-
    силила русскую силу!»282
    Множество причин как внешнего, так и внутреннего
    плана, совпав во времени и постигаемые душой и созна-
    нием Гоголя, привели его к доосмыслению «Тараса Буль-
    бы». Это и размышления (его и русского общества в целом) над вековым противостоянием с Польшей, что стали вновь
    актуальными после польского восстания и в условиях на-
    биравшей силу антироссийской деятельности польской
    эмиграции в странах Западной Европы. Это и процессы
    политического и ментального освоения Россией Правобе-
    режных земель, осмысление их национальной принадлеж-
    ности, как это когда-то делалось в отношении Малороссии, и определение границ и содержания русскости.
    Малороссы также приняли активное участие в осмыс-
    лении культурной и этнической принадлежности этих
    территорий, а заодно и своей общности в целом: её ме-
    ста в России и Русском мире (или же вне их). Русифика-
    ция Правобережья (точнее, его деполонизация), к которой
    российские власти приступили после польского мятежа, во многом велась руками и при деятельном участии мало-
    россов как локальных представителей русскости. Малорос-
    сийское общество Левобережья тоже стало последователь-
    нее относиться к населению Правобережья, Волыни и т. д.
    как к «своим», тогда как раньше под малороссами чаще по-
    нимало лишь себя. Постепенно утверждается подход, со-
    гласно которому на правом берегу и, в меньшей степени, в Новороссии живёт южнорусский, малорусский (или же, в зависимости от национально-политической ориентации
    говорящего, украинский) народ, а сама территория его про-
    живания, вне зависимости от времени вхождения в состав
    282 Там же. С. 172.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    215
    России и отличительных особенностей, является Малорос-
    сией (или Украиной).
    В переосмыслении «Тараса Бульбы» сыграл роль и личный
    фактор, имеющий отношение к Гоголю как непосредствен-
    но к человеку, так и связанный с его писательской судьбой.
    В критике того времени имелось направление, которое от-
    водило Гоголю литературную нишу лишь в юмористическо-
    карикатурном, «низком» жанре. «Мы уверены, что Гоголь
    своими будущими произведениями займёт почётное место
    в ряду наших комических писателей», — отзывался, к приме-
    ру, о нём известный журналист и филолог Н. И. Греч в своих
    вышедших в 1840 году «Чтениях о русском языке»283.
    «Бульба», конечно, вовсе не был комическим произ-
    ведением. Но самим своим жанром — «историческим
    романом из малороссийской истории» — он был огра-
    ничен территориальными и психологическими рам-
    ками: «роман»-то не из русской, «серьёзной» истории, а из украинской, воспринимавшейся в романтизированно-
    беллетризированном ключе. А Гоголь, желая сказать миру
    серьёзное, наполненное смыслом слово, призванное помочь
    тому измениться и преобразиться, огорчался, когда в нём
    хотели видеть лишь комического писателя или, тем более, сатирического обличителя социальных и политических
    порядков. И точно так же, уже с юных лет, не желал он быть
    запертым (реально и эстетически) в узко-этническом, про-
    винциальном мире284.
    Конечно, талант Гоголя уже был признан всероссийским
    достоянием, и ему не нужно было лишний раз доказывать
    другим то, что он думал о себе сам и кем был на деле —
    русским писателем. Но он не хотел, чтобы малороссийское
    общество и малороссийский материал постигла провинци-
    ализация. Отсюда было два выхода. Первый подразумевал
    283 Греч Н. И. Чтения о русском языке. Ч. 2. СПб., 1840. С.140.
    284 Например: Вайскопф М. Мнимый Гоголь в роли Ревизора // Н. В. Го-
    голь: Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2009. С. 349; Манн Ю. В.
    Указ. соч. С. 130–132.

    216 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    создание отдельной и по определению не-русской литера-
    туры и культуры, а как итог — и нации, чем вскоре и на-
    чали заниматься украинофилы. Впрочем, как уже было
    сказано, путь этот привёл лишь к расщеплению Русского
    мира и политическому сепаратизму. В культурной сфере
    он ожидаемых результатов не принёс и не придал укра-
    инской культуре в глазах и великороссов, и многих мало-
    россов равноценности и равновеликости культуре рус-
    ской. Кстати, вот именно такое отношение и подвергалось
    остракизму со стороны большевиков, требовавших (в том
    числе устами Маяковского) вернуть «долг Украине», при-
    знав украинскую культуру равноценной и равновеликой
    русской. Не стоит также исключать и того, что приорите-
    ты у адептов украинства были иные, и проблемы культу-
    ры для них не были столь уж самоценными по сравнению
    с целями политическими.
    Но Гоголь не хотел идти по этому пути культурного и
    национального разрыва, считая его неправильным и губи-
    тельным прежде всего для самой Малороссии и малорос-
    сов. И тогда открывался другой путь: убрать из малорусско-
    сти этнографическо-забавную несерьёзность и поднять её
    на высокий (нравственно и тематически) уровень, при этом
    сохранив, подчеркнув и усилив её русский характер и рус-
    скую первооснову.
    Не случайно, что корни казачьей истории (которую он
    теперь видит как русскую) Гоголь, устами Тараса и прямым
    авторским текстом, относит к поре гораздо более ранней, чем времена короля Батория и собственно казачьи — к поре
    древнерусской, к походам киевских князей на Царьград.
    Тем самым он отходит от традиционно-казачьего взгляда
    на малороссийскую историю и провозглашает причаст-
    ность Малороссии (но как русской земли) к Древней Руси
    и её наследию. Своим художественным словом Гоголь ска-
    зал то же, что его друг и единомышленник Михаил Мак-
    симович отстаивал в научной дискуссии (1856–1857 гг.) с историком и журналистом Михаилом Погодиным (и одно

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    217
    время тоже близким товарищем Гоголя), причём сделал это
    на пятнадцать лет раньше него.
    Погодин тогда утверждал, что в культурном, этноязыко-
    вом и политическом плане Древней Руси наследует только
    Великороссия и великороссы. Малороссы же («казачий на-
    род») возник позже, после монголо-татарского нашествия; он близок великороссам, но не тождественен им, и потому
    у него такая же особая и начинающаяся позже история.
    Максимович же отвергал ту точку зрения на исторический
    процесс и проблему русскости малороссов и Малороссии, которая была представлена и в «казачьей концепции», и у тех великороссов, кто, как Полевой и Погодин, понимал
    русскость в её узком смысле. И утверждал, что малорос-
    сы — это никакой не «казачий», а южнорусский народ, вме-
    сте с великороссами восходящий к Древней Руси, и потому
    он — неотъемлемая часть русского народа вообще. А исто-
    рия Малороссии вместе с историей Великороссии является
    единой канвой русской истории. И это ещё один важный
    аргумент в пользу того, что Великая и Малая Русь долж-
    ны быть вместе — политически, культурно, национально, так же, как и Гоголь, был убеждён Максимович285.
    Михаил Максимович пришёл к этому выводу как учё-
    ный, постигая историческое прошлое по письменным и ар-
    хеологическим источникам. А когда и как к тем же мыслям
    пришёл Гоголь? Когда он утвердился в сознании русскости
    Малороссии и малороссов? Может, тогда, когда его пыта-
    лись склонить на свою сторону поляки-эмигранты (в 1836
    и весной 1838 годов), вкрадчиво и настойчиво внушая ему
    исторические теории в стиле Духинского? Одно время
    они уже почти предвкушали победу, но, в конечном счёте, их попытки закончились ничем286, а вскоре Гоголь «отве-
    тил» им второй редакцией «Бульбы».
    285 Дискуссия проходила на страницах журнала «Русская беседа» (1856–
    1857 гг.). Позицию Максимовича см.: Максимович М. А. Указ. соч.
    Т. 3. Киев, 1880. С. 183–311.
    286 Вересаев В. В. Указ. соч. С. 217–220.

    218 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    А может, это произошло ещё раньше, когда он гулял с то-
    варищами по Киеву, беседовал с Максимовичем об археоло-
    гических древностях, видел у стен Киево-Печеркой лавры
    и Михайлова Златоверхого монастыря сотни паломников-
    богомольцев и возвращался домой «неожиданно степенным
    и даже задумчивым»? Когда часами смотрел с Андреевской
    горки на бескрайние, теряющиеся в синеватой дымке киев-
    ские дали? «Я думаю, что именно в то лето (1835 г. — А. М.) начался в нём крутой переворот в мыслях — под впечатле-
    нием древнерусской святыни Киева, который у малороссов
    XVII века назывался русским Иерусалимом», — размышлял
    впоследствии Максимович (курсив автора)287. А может, к этому убеждению привели Гоголя его раздумья над судь-
    бами России, которую он из европейского далёка увидел
    «во всей своей громаде» и цельности?
    В ещё большей степени, чем сугубо литературные во-
    просы, к переосмыслению «Тараса Бульбы» Гоголя под-
    вигли размышления над сущностью России, которую он, по мере своего обращения к христианству, стал понимать
    в её духовном смысле, как Святую Русь, как землю, «от ко-
    торой ближе к родине небесной»288, — то есть возвраща-
    ясь к её изначальному пониманию, жившему в православ-
    ном сознании. А с этим были связаны и его размышления
    над судьбой Малороссии, на которую он стал смотреть
    как на неразрывную часть Русской земли и Святой Руси, а потому и не желал национального и культурного её от-
    деления и отдаления от России.
    Мотив единства — творческого, эстетического, куль-
    турного — вообще один из главных у Гоголя, и чем старше
    он становился, тем больше стремился к тому, чтобы жизнь
    и мир были цельными, а не раздробленными. И в «Тарасе
    Бульбе» мотив единства (народного, семейного, нацио-
    нального) тоже главный. Толпа превращается в народ —
    287 Максимович М. А. Письма о Киеве и воспоминание о Тавриде. С. 55–
    56.
    288 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 14. Письма 1848–1852. М., 1952. С. 203–204.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    219
    народ-герой, народ-победитель, народ, достойный Христа, народ с живой и прекрасной душой — лишь тогда, когда
    его преображает великое дело и великое чувство (как это
    происходило с запорожцами, когда они узнали о польских
    зверствах или услышали слово Тараса о русском товарище-
    стве).
    Да, мир Сечи далёк от нравственного совершенства.
    И мотивы, которыми в своей мирной и военной жизни
    порой руководствовались казаки, глубина и строгость
    их веры, методы «деятельности» вызывают вопросы и
    не позволяют толковать их прямолинейно. Впрочем, всё
    это соответствовало исторической правде и духу вре-
    мени, да и методы ведения войн и карательных опера-
    ций их врагами-поляками были точно такими же, если
    не хуже. Таков был тот «полудикий век», говорит об этом
    сам Гоголь, как бы отстраняя себя и современность от той, обоюдожестокой эпохи289.
    Но главное даже не в этом. Гоголь писал не икону с каза-
    чества. И не считал то время «золотым веком» Малороссии, как думают некоторые. И все эти негативные черты облика
    запорожцев были ему важны не меньше, чем их высокие
    порывы, которые иначе, как на таком фоне и не были бы
    заметны. Ведь эта повесть — не только о борьбе зримой, о вой не казаков против католиков-поляков и нехристей-
    татар. Она ещё и о борьбе незримой, о духовной брани
    отдельного человека и общества в целом со своими соб-
    ственными грехами, об их преодолении и нравственном
    взрослении. Эта повесть — о духовном выборе, который
    надлежит сделать её героям (и человеку вообще). И пото-
    му гибель запорожцев, сделавших этот выбор, «подавших
    друг другу руку на братство» и породнившихся «родством
    по душе», подчёркнуто религиозно-возвышенная. Она
    очищает их от былой неправедности, если таковая была в
    их жизни, и содержит в себе прообраз преображения.
    289 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 2. С. 83.

    220 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    Обращаясь к прошлому, такого же товарищества, тако-
    го же нравственного взросления, такого же преображения
    (только уже прижизненного) Гоголь ждёт и ищет в рус-
    ском обществе, где разные политические лагеря начинают
    расходиться всё дальше, всё меньше начинают слышать
    друг друга, своими спорами, «непониманием» и «социаль-
    ным взглядом» терзая Россию. Единения (и между собой, и с Россией) хочет Гоголь и от малороссов, среди которых
    предчувствует зарождение того ложного и опасного с его
    точки зрения течения (украинофильского, украинского), которое поставит под сомнение национальное и культур-
    ное, а после и политическое единство Великой и Малой
    Руси. Объединить Россию, помирить её, призвать на об-
    щие, великие дела, главное из которых — постижение Бо-
    жией Истины и жизнь в согласии с ней (а это неизменно
    приведёт к преображению всей жизни, к преодолению всех
    бед и пороков), хочет он.
    «У меня не было влеченья к прошедшему. Предмет мой
    была современность», — скажет Гоголь в своей «Авторской
    исповеди»290. Вторая редакция «Тараса Бульбы» — это кни-
    га о России вообще, хоть и поданная через малороссийский
    материал. Если бы Гоголь сам не чувствовал внутреннюю
    потребность в до-, переработке «Тараса Бульбы», придании
    ему отчётливо русского характера, он вполне мог бы его
    не трогать, как не трогал больше «Вечера» или другие про-
    изведения «Миргорода», или, наоборот, мог бы оставить
    и даже усилить сугубо казачий колорит и идейность этой
    повести (как это вскоре стали делать в своём литературном
    творчестве П. Кулиш и Т. Шевченко).
    Но писал всё это Гоголь не под давлением или чьему-то
    указанию, а по своей воле, в полном согласии со своими
    убеждениями и душевными порывами. Заметим, что рабо-
    тал он над второй редакцией «Бульбы» (с осени 1839, но
    в основном уже после середины 1840 года) параллельно
    290 Гоголь Н. В. ПСС. Т. 8. М., 1952. С. 449.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    221
    с работой над «Мёртвыми душами» (вышли в мае 1842 г.), видя в них произведения, которые с разных сторон должны
    раскрыть одну глобальную проблему — проблему преобра-
    жения человека, оживления его души, помочь людям раз-
    решить которую он и хотел своим творчеством. И притом
    период их создания — один из самых счастливых и гармо-
    ничных в жизни Гоголя291. Вот эта вторая редакция «Тара-
    са Бульбы» и стала подлинно поэмой, героическим эпосом, повлиявшим уже на современников писателя и продолжа-
    ющим воздействовать на умы и сердца его потомков. Ведь
    именно она стала её главным, эталонным текстом.
    Конечно, не все современники тотчас обратили внима-
    ние на нюансы второй редакции. Довольно показателен
    вопрос, с которым Николай Языков обратился к своему
    брату: «Он (Гоголь. — А. М.), помнится, переделал «Буль-
    бу» для нового издания своих сочинений — заметил ли ты
    это?»292 Причина тому — всё тот же малороссийский матери-
    ал. К примеру, Степан Шевырёв, комментируя гоголевское
    творчество, замечал, что в своих малороссийских произве-
    дениях писатель проделал путь от отрицания к утвержде-
    нию (то есть от констатации отрицательных сторон жизни
    и человеческих черт к утверждению положительных), пе-
    рейдя от склочных помещиков и аморфного Шпоньки к ге-
    роической повести о Тарасе Бульбе. И дальше он выражал
    надежду и уверенность, что подобная эволюция произой-
    дёт и «в жизни русской», и Гоголь от «Ревизора» и «Мёрт-
    вых душ» перейдёт к «высоким созданиям в роде “Тараса
    Бульбы”, взятых уже из русского мира»293.
    Шевырёв верно уловил главную мысль Гоголя, которая, по мере работы писателя над «Мёртвыми душами», всё
    больше становилась движущим мотивом его творчества.
    Но в отношении «Тараса Бульбы» он допустил неточность: 291 Золотусский И. П. Указ. соч. С. 310.
    292 Литературное наследство. Пушкин, Лермонтов, Гоголь. Т. 58. М., 1952. С. 616.
    293 Цит. по: Гоголь Н. В. Тарас Бульба... С. 506.

    222 Украина в русском сознании. Николай Гоголь и его время
    эта вещь лишь по форме относилась к прочим украинским
    произведениям писателя, по содержанию же она принадле-
    жала к «русскому миру». Это, кстати, ещё раньше, до выхо-
    да второй редакции, почувствовал Белинский. Продолжая
    свою мысль о тематической и содержательной ограничен-
    ности произведений на украинскую тематику (особенно
    написанных на малороссийском наречии), он с удовлетво-
    рением констатировал, что писатель сумел преодолеть эту
    ло кально-этнографическую ограниченность и поднялся к
    проблемам всероссийским и всечеловеческим: «Для твор-
    ческого таланта Гоголя существуют не одни парубки и дыв-
    чины…, но и Тарас Бульба с своими могучими сынами»294.
    И хотя в повести критик видел скорее картины историче-
    ские, а не параллели с современностью, он отмечал, что вто-
    рая редакция стала «бесконечно прекраснее».
    На первых порах на восприятии могло сказываться
    ещё и обстоятельство, с Малороссией совсем не связанное: а именно имевшееся среди части читателей недовольство
    Гоголем за чересчур неподобающее, по их мнению, сатири-
    ческое изображение действительности. И некоторые из них
    (как раз из числа тех, что сильнее ощущали различия двух
    русских «пород») были готовы пристегнуть к этому и «на-
    циональный вопрос».
    Александра Смирнова (которую Гоголь просил сооб-
    щать ему всё, что говорят о нём самом и его произведениях
    в обществе) отвечала, что в светских салонах иногда разда-
    вались голоса, обвинявшие его в том, что «Тараса Бульбу»
    он писал с любовью, тогда как «Мёртвые души», где речь
    шла о всероссийской жизни, получились карикатурой
    на неё. Впрочем, Смирнова добавляла, что претензии к пи-
    сателю предъявляли и «хохлы»295. В том, что «Бульба» был
    написан с любовью, нет ничего удивительного. Понятно, что так воспеть героику малороссийского прошлого мог
    294 Белинский В. Г. ПСС. Т. 5. С. 177–178.
    295 А. О. Смирнова и Н. В. Гоголь. Письма к Гоголю Смирновой (1844–
    1851 гг.). С. 133–134, 153.

    «Тарас Бульба»: объединение образа
    223
    тольк