Скачать fb2
Последняя страсть Клеопатры. Новый роман о Царице любви

Последняя страсть Клеопатры. Новый роман о Царице любви

Аннотация

    После гибели Цезаря, которого она считала главным мужчиной в своей жизни и оплакивала годами, Клеопатра была уверена, что больше не способна полюбить. Как же она ошибалась! Впрочем, ее чувство к Марку Антонию не назовешь просто любовью – это была отчаянная, исступленная, сводящая с ума, самоубийственная страсть, которая стоила обоим не только царства, но и головы, однако ни Клеопатра, ни ее избранник не пожалели об этом даже перед смертью. Пусть они давно вышли из возраста Ромео и Джульетты (Марку Антонию было за пятьдесят, Клеопатре под сорок– в Древнем мире это уже преклонные годы!); пусть мужчину легче завоевать, чем перевоспитать, и прекрасный любовник далеко не всегда становится примерным супругом; пусть вокруг полыхает беспощадная война, гибнут армии и флоты, рушатся царства – они предпочтут умереть вместе, чем жить в разлуке! Читайте новый роман от автора бестселлеров «Клеопатра», «Нефертити» и «Княгиня Ольга» – потрясающую историю самой страстной женщины древнего мира, которая была не только повелительницей египта, но и царицей любви!


Наталья Павлищева Последняя страсть Клеопатры Новый роман о Царице любви

Бегство

    – Cunnus! – грязно выругалась красавица. Испуганная служанка метнулась прочь, когда хозяйка использует такие ругательства, лучше держаться подальше…
    Сервилия и впрямь не выбирала выражения, вернее, ругалась самыми грязными словами, но только если была одна (слуги не в счет) или с дочерью. Юния страшно боялась вот такой злости матери, она сжалась в своем углу, постаравшись сделаться как можно незаметней.
    Но Юния-младшая зря боялась за собственную безопасность, мать просто не заметила ее. Все мысли Сервилии были заняты Клеопатрой и полученным от нее письмом.
    «Из ненависти ко мне ты не помешала своему безумному сыну убить величайшего человека Рима! Зная о намерениях Марка Брута, не удержала его преступную руку, не встала на колени, умоляя остановиться, не предупредила Цезаря. А ведь Цезарь имел намерение сделать Брута наследником в полной мере. Теперь им станет другой, тот, что принесет гибель твоему сыну.
    Марк Брут, как презренный пес, укусил благодающую руку. Имя твоего сына навечно будет покрыто позором измены и предательства. А тебе до конца жизни в мартовские иды будут напоминать о содеянном злодеянии».
    Сервилия сама себе не желала признаться, что больше всего ее задело то, что египетская царица права, во всем права. Но это писала не римлянка, к тому же женщина, которая увела от их семьи многолетнего любовника Сервилии Гая Юлия Цезаря. Конечно, матрона прекрасно понимала, что ее годы прошли, на шестом десятке она не могла быть достойной любовницей неугомонному Цезарю, женщина даже уложила на ложе диктатора собственную дочь Юнию-старшую, но это не помогло, Гай Юлий дружески беседовал с матерью, изредка спал с дочерью, предпочитая вот эту египтянку. Некрасивая, маленького роста чужестранка настолько околдовала Цезаря, что тот просидел почти год в ее Александрии, но этим дело не закончилось, родив сына, она сама прибыла в Рим и жила в Вечном городе уже второй год!
    Возможно, ее цезареныш и похож на Гая Юлия (мало ли сколько детей похожи на Цезаря, тот своих отпрысков по всему миру не считал!), но это не повод, чтобы тащить его в Рим и на что-то надеяться. Она, видите ли, царица… Но цариц вокруг Рима пруд пруди, она не римлянка, этим все сказано!
    В гневе Сервилия даже забыла о поводе, по которому написано письмо царицы Египта Клеопатры. В мартовские иды (15 марта 44 г. до н. э.) прямо в здании сената Цезарь был убит, одним из убийц, нанесшим смертельную рану, оказался сын многолетней любовницы Цезаря Сервилии Марк Юний Брут, которого диктатор называл своим сыном.
    Еще хуже Сервилии было от того, что совсем недавно у нее была дикая сцена с женой Марка Порцией. Порция – дочь знаменитого своей непримиримостью Катона – явно была главной, кто толкал Брута на убийство. Узнав, что Порция видела, как муж берет с собой кинжал, Сервилия едва не убила невестку собственными руками! Эта дрянь думала только о мести за своего обожаемого папочку, ей наплевать на то, что судьба Марка Брута безвозвратно сломана. Сервилия ненавидела племянницу, ставшую ей невесткой, прекрасно понимая, что та вышла замуж за Марка Брута не по любви, а ради возможности отомстить.
    Вся семья Сервилии воевала против Цезаря, одни раньше, другие позже, но самым непримиримым врагом ее любовника был именно Катон – брат Сервилии и отец Порции. Поняв, что обожаемый сын готов последовать за Катоном хоть в огонь, хоть на крест, мать сходила с ума, но поделать ничего не могла.
    Клеопатра права и не права, Сервилия, конечно, догадывалась и даже знала о заговоре, но надеялась, что заговорщики просто не успеют, ведь через три дня после ид Цезарь должен был отправиться в поход в Азию. Конечно, авгуры предсказали ему опасность в день мартовских ид (середины марта), Цезарь никогда не слушал гадателей. Сервилия боялась, что стоит произнести хоть звук, и сын не простит ей предательства, к тому же сам Марк Брут мог пострадать. Между сыном и бросившим ее любовником Сервилия выбрала сына… Цезарь был убит.

    Но что теперь толку сокрушаться? Внезапно начавшую успокаиваться Сервилию снова охватила ярость, досада на свое бессилие из-за произошедшего, невозможности ничего вернуть или изменить вылилась в злость против Клеопатры. Не будь в Риме египетской царицы с ее цезаренышем, возможно, против Цезаря и не стали бы выступать. Трибунов больше всего беспокоила возможность объединения сил Цезаря и этой самозванки, а также то, что Гай Юлий назовет своим наследником сына египтянки. Чтобы Римом правил неримлянин?! Не бывать такому, будь он хоть сыном Цезаря!
    Когда огласили завещание Цезаря и выяснилось, что ни Цезарион, ни его мать в завещании не упомянуты вовсе, а основное наследство получит внучатый племянник Цезаря Октавиан, многие почувствовали себя одураченными. Убийство диктатора, который вот-вот должен уйти в дальний и наверняка свой последний поход, а потому никому мешать не мог, оказалось вдруг бесполезным. Мало того, в воздухе просто повисло ожидание чего-то страшного, скорее всего, гражданской войны…
    Но Сервилии было не до будущей войны, она позвала служанку, полная решимости отправиться к Клеопатре и… что «и», не знала сама, но чувствовала, что что-то ужасное.
    Однако она никуда не ушла, потому что слуга сообщил, что пришел Цицерон.
    – О!..
    Знаменитый оратор не из тех, кто посещал дом Сервилии, хотя бы потому, что с ней дружила и частенько бывала в этом доме его бывшая супруга Теренция. Значит, произошло нечто серьезное, если уж Цицерон решил прийти, и в такую рань.
    – Ave, Марк Тулий…
    Он ответил простым кивком:
    – Ave (привет).
    В другое время Сервилия обиделась бы на такую невежливость, но сейчас промолчала. Цицерон протянул ей свиток, печать на котором сломана:
    – Ты посмотри, что мне прислала египетская царица.
    Сделав приглашающий садиться жест, Сервилия развернула свиток.
    «Ненавистный тебе Цезарь убит, радуйся!
    Но если ты, жалкий трус, надеешься избежать мщения, то ошибаешься. Цезарь погиб хотя и не на поле битвы, но в борьбе со страшным врагом – завистью. Ты же умрешь, как шелудивый пес, всеми гонимый и презираемый. И потомки будут помнить не только твой талант оратора и философа, но и твои трусость и низость!»
    Марк Тулий внимательно вглядывался в читавшую текст женщину, а та вдруг… расхохоталась! Цицерон очень обидчив, еще мгновение, и он просто отправился бы вон из атриума, а Сервилия получила бы сильного врага. Но женщина просто протянула ему свой свиток и теперь так же внимательно следила за выражением лица Марка Тулия. Она успела подумать, что зря дает Цицерону повод подозревать ее саму в соучастии, но тут же решила, что все можно объяснить маниакальной глупостью и неразборчивостью египетской царицы. К тому же у Марка Тулия теперь есть свои счеты с Клеопатрой, обозвать его шелудивым псом и не поплатиться за это невозможно.
    – Мы должны уничтожить эту дрянь!
    Но Цицерон покачал головой:
    – Не получится, она успела уплыть.
    – Куда?
    – К себе в Египет. Она уже в Остии, раб, который принес это письмо, сказал, что царица отбыла в Остию вчера. Остается утешать себя тем, что эта гадина сбежала, боясь нашей мести.
    Сервилия пробурчала:
    – Правильно сделала…
    – А ведь я предупреждал Аттика, еще из Синуэссы предупреждал, что она сбежит!
    – Откуда ты это знал?
    – Чувствовал. Как Марк Брут?
    Сервилия вздохнула, она не думала, что с Цицероном стоит обсуждать дела опального сына, слишком хорошо известен длинный язык оратора, в запале он может выболтать все, что услышит по секрету. Но и отговориться тоже нельзя, обида – привычное состояние Марка Тулия Цицерона, а обид он не прощает…

    Цицерон был прав – Клеопатра отбыла в Александрию. Прибыла в Рим царица с помпой и блеском, уехала тихо и незаметно. Риму не до нее, и хорошо, потому что противники Цезаря подняли головы, и ей оставаться опасно. Да и зачем, если человека, ради которого она жила последние годы, уже не было на свете? Оставался только его сын – Цезарион.
    Когда после убийства Цезаря прочитали его завещание, оно привело в изумление всех. Диктатор поделил все свое состояние между приемным сыном, женой и ветеранами его походов, оставив абсолютно большую часть внучатому племяннику, внуку своей любимой сестры, Октавиану, девятнадцатилетнему юнцу, неизвестному в Риме. При этом не были упомянуты два важнейших человека в его жизни – рожденный Клеопатрой Цезарион и правая рука самого диктатора Марк Антоний.
    Конечно, деньги, состояние, дом – это не власть, власть диктатор передать просто не имел права, она по наследству не передавалась. Но признай Цезарь сына Клеопатры своим сыном официально, египетская царица непременно заявила бы свои права на власть. Возможно, именно этого и боялся Цезарь.
    С Клеопатрой и ее Цезарионом хотя бы понятно – диктатор боялся дать Риму в качестве своего наследника полукровку, рожденного египтянкой (кто же вспоминал, что Клеопатра гречанка?). А вот почему никак не упомянут Марк Антоний, возглавлявший армию и заменявший Цезаря во время долгих отлучек? Не слишком успешно заменял? Ничего, и без Марка найдется кому заправлять делами Рима, зато какой трибун, какой оратор! От его далеко не философских речей хохотали и млели все солдаты, Марк умел запустить такие шуточки, от которых римские матроны краснели, но прочь не спешили. Любимец солдат и женщин, добряк, здоровяк, человек, для которого завоевать мир все равно что выпить кубок вина. Любитель пиров и соревнований, веселый насмешник и очень обаятельный человек.
    И вдруг такое!
    Марк Антоний старательно скрывал свою обиду, но это плохо удавалось, по сути, он был большим ребенком, у которого все написано на лице. Конечно, он постарался взять все в свои руки после гибели Цезаря, не допустить беспорядков в Риме, организовал похороны, обеспечил спокойствие… Но завещание от этого никуда не делось.
    У Марка Антония в Риме немало противников (а у кого их нет?), если бы Цезарь назвал его своим преемником, пусть только преемником, а не наследником состояния, Антонию было бы куда проще, в деньгах он не нуждался, третья жена Марка Фульвия имела после своих первых двух мужей достаточно средств, чтобы содержать третьего и оплачивать его политическую борьбу, в которую не прочь ввязаться и сама. Не упомянув Антония вообще, Цезарь словно поставил его на одну доску с Цезарионом, которого в Риме считали просто приблудышем.
    Сначала Антоний попытался договориться с Клеопатрой, вернее, в сенате объявил, что Цезарь признавал Цезариона своим сыном. Это было смелое заявление, признай Сенат такое положение, Клеопатра могла бы оспорить завещание Цезаря и противостоять Октавиану. Конечно, у убитого Цезаря долгов оказалось больше, чем денег, но у египетской царицы хватило бы собственных средств, чтобы озолотить не только всех ветеранов, но и добрую половину Рима. Рим отказался. Даже золото Египта не подвигло сенаторов на признание наследником Цезариона.
    Марк Антоний не настаивал. Его разумная жена неистовая Фульвия просто и доходчиво объяснила мужу, чем он рискует, защищая права Цезариона. Никаким правителем Рима сын египетской царицы, даже рожденный от Цезаря, стать не сможет никогда, будь у него все золото мира. Он полукровка, и этим все сказано. А вот против самого Марка Антония восстанут такие силы, справиться с которыми Антоний не сможет. Стоило ли класть собственную голову за сына египетской царицы?
    Клеопатра уплыла в Александрию вместе со своим Цезарионом, а в Рим приехал наследник Цезаря Октавиан.
    О нем ходили разные слухи, но все не слишком лестные. Ветераны, ходившие в походы с Цезарем и видевшие в Испании юного Октавиана, сокрушенно качали головами: он не только не воин, он вообще слизняк! Слабенький, щуплый, вечно больной, задыхающийся от быстрой ходьбы и даже пыли, бледный, хилый… Ну что это за диктатор?! Ему девятнадцать, а женщинами не интересуется. Книжный червь, не умеющий громко произнести речь. Не наследник, а сплошное недоразумение.
    Но находились и те, кто твердил, что Октавиан еще себя покажет, Цезарь выбрал его не зря, что-то в этом хилом мальчишке есть такое, отчего диктатор предпочел его многим куда более сильным. Цезарь не ошибается.
    Им возражали: даже Цезарь мог ошибаться. Одной из первых возражать принялась Сервилия:
    – Разве не было ошибкой Цезаря связаться с египетской царицей? Она, видите ли, родила сына! Ну и что? Мало ли в каких странах и от каких цариц у Цезаря сыновья? Была бы счастлива таким потомством, но к чему же привозить цезареныша в Рим?
    Римляне согласились, чужестранка вела себя странно, многие военачальники, и Цезарь в том числе, разбросали свое семя по миру, но никто не признавал рожденных не в Риме детей своими. А Марк Антоний признал цезареныша сыном диктатора? Тогда понятно, почему сам диктатор не упомянул Марка Антония в завещании. Цезарь не ошибся даже в этом. Цезарь велик, он почти бог!
    С Сервилией Марк Антоний справился легко, вернее, это сделала Фульвия, она просто намекнула, что против матери Марка Юния Брута, одного из убийц божественного Цезаря, легко восстановить весь Рим, тогда можно попасть в черный поскрипционный список. Не желая добавлять неприятностей ни себе, ни сыну, Сервилия прекратила словесные нападки на Клеопатру и ее Цезариона, тем более царица давно была в Александрии.

    Египетские корабли миля за милей преодолевали морское пространство, увозя свою царицу и ее сына подальше от бурлившего беспокойного Рима. Клеопатра сумела понять, что ничего не сможет добиться в Риме. Полукровку Цезариона никогда не сделают консулом, даже не допустят на трибуну, так чего же ждать? У нее есть своя страна, ее ждет Кемет, ждет Александрия. За годы отсутствия набралось немало дел, конечно, у царицы прекрасные помощники – Протарх и Аполлодор, но все равно править нужно самой. Что ж, она сумеет встать на ноги, сумеет сделать свой Египет сильным и независимым и оставить Цезариону богатую страну.
    Цезаря больше нет, но есть его сын, и мать не имеет права предаваться тоске и унынию, потому что это выйдет боком Цезариону.
    Однако потеря Цезаря оказалась не единственной, за время пути она потеряла второго ребенка от диктатора, которого уже носила в себе. Пережив и это, в гавани Александрии на берег сошла совсем другая Клеопатра, не та восторженная, легкомысленная, хотя и хитрая девчонка, которая уплывала в Рим к Цезарю, чтобы представить их сына.
    Клеопатра словно родилась заново, ее служанка Хармиона с радостью наблюдала, как хозяйка, вцепившись руками в поручни, буквально пожирает глазами выраставшее из морских волн огромное здание Фаросского маяка Александрии. А вот и белоснежные стены дворца на мысе Лохиас. Дома! Какое это чудесное слово – дом.
    Множество судов со всего света привычно заполняли торговую гавань Александрии, в царской гавани кораблей поменьше, но Клеопатра с удовольствием пересчитала военные суда, стоявшие на якоре. У нее сильный флот, но можно и сильней. Будучи в Риме, царица многому научилась, она не только устраивала пиры, выступала в сенате или миловалась с Цезарем в спальне, она ходила по Риму, смотрела, слушала, читала, беседовала, пытаясь понять, как римлянам удалось построить такой город на болотах, почему Рим столь силен, разгадать загадку силы Рима.
    Убедилась, что Александрия построена куда толковей, убедила Цезаря ввести новый календарь по типу египетского солнечного, уговорила начать осушение многочисленных болот вокруг города, почистить Большую Клоаку – подземный сточный канал Рима, начать строительство каменного моста взамен деревянного, насадить новые аллеи в садах на Яникуле… Клеопатра на многое подвигла Цезаря и немало пожертвовала средств, чтобы ее задумки можно было реализовать, но Рим не просто не оценил, ее участие пришлось даже скрывать, чтобы противодействие не оказалось слишком сильным. Надменный Рим не желал принимать помощь от египетской царицы ни в каком виде!
    – Глупцы! – злилась Клеопатра. – Я могла бы выстелить золотом улицы их надменного города, очистить окрестности, осушить болота и поставить фонтаны на каждом перекрестке!
    Могла бы, только Рим этого не захотел.

    В Александрии сразу закрутили дела. Сообщив в Мемфис, что вернулась, Клеопатра попросила привезти маленького Цезариона из храма Птаха, где он жил у верховного жреца Пшерени-Птаха в целях безопасности.
    – Протарх, Аполлодор, я очень рада вас видеть, но все дела завтра. Потерпите еще день, ведь справлялись столько времени сами. Если, конечно, нет совершенно неотложного.
    – Нет, Божественная, ничего срочного нет. Мы рады твоему возвращению.
    «Божественная»… так называют ее только в Египте, дома. В Риме никому и в голову бы не пришло обожествлять чужую царицу.
    Клеопатра приняла ванну со своими любимыми розовыми лепестками, заметив:
    – Хармиона, в Риме розы пахнут куда слабее, тебе не кажется?
    – Конечно, Божественная. Дома все лучше.
    Клеопатра тихонько рассмеялась, ее любимая служанка-наперсница тоже стала называть хозяйку Божественной. А как хорошо звучит греческая речь вместо жесткой латыни! Песня, а не речь. Уху приятно, языку тоже…
    После ванны в руки рабынь, которые помассируют тело, накинут тонкую тунику, помогут обуться…
    А теперь пройтись по дворцу и саду. Вокруг так же, как было, когда сидела взаперти вместе с Цезарем, те же изображения на стенах, та же мозаика на полу, привычные лица слуг, привычное журчание воды в многочисленных фонтанах, легкий ветерок с моря… Нет запаха болот или нечистот, нет криков толпы, как на улицах Рима, нет шума, визга, суеты…
    В Александрии тоже есть места, где шумно, например на рынках или в порту, но до дворца эти звуки не доносятся. Дельта Нила тоже болотиста и пахнет не слишком приятно, но постоянный ветерок с моря уносит этот запах в сторону. Те, кто строил огромный дворцовый комплекс, знали свое дело, на мысе Лохиас всегда прохладно и свежо, а запахи только от цветов и деревьев.

    Клеопатра спустилась в сад. За два года отсутствия кусты разрослись, но садовники тоже знали свое дело – все в идеальном порядке, ухожено и разумно. Над садом трудились вместе греки и сирийцы, египтяне и киликийцы… Это неважно, кто делает свое дело, лишь бы делал хорошо.
    Она присела на скамью, долго сидела, вдыхая знакомый с детства запах моря и цветущих растений, слушала крики чаек от воды. Закончилась какая-то важная часть ее жизни, очень важная. Кто она теперь? Царица Египта… Мечты о покорении всего мира можно оставить, без Цезаря им не сбыться, но у нее есть Египет, Кемет, как зовут свою страну египтяне. Клеопатра чуть усмехнулась, вспомнив, как протестовал Цезарь, когда она во время путешествия вверх по Нилу заставляла его называть Египет Кеметом, а Нил Хапи.
    Она царица Египта и его правительница, скоро второго не будет, Птолемей XIV, ее брат и муж, уже достаточно взрослый, через пару лет если не он сам, то под чьим-то руководством Птолемей потребует полной передачи власти. Это будет концом ее владычества не только над Римом или миром, это конец и в Египте тоже. Пока у нее на голове священный урей, пока только она и жрецы знают, где находятся сокровища Птолемеев, знают главные тайны династии, она кому-то нужна. Став настоящим фараоном, Птолемей отберет у нее все, даже Цезариона, потому что ни для кого не секрет, от кого Клеопатра родила сына. Куда деваются ненужные мужья и жены? Они просто не просыпаются поутру.
    У Клеопатры сжалось сердце. Закон, по которому царица обязана иметь мужа-фараона, незыблем, женщина может править только в двух случаях: если ее муж совсем молод, как пока Птолемей, или за своего сына, пока тот несовершеннолетний. Но проходят годы, Птолемей взрослеет, еще немного, и она станет не нужна. Чтобы продолжать быть фараоном, ему будет достаточно жениться на другой сестре – Арсиное.
    В Египте царственный урей – диадема в виде кобры – передается по женской линии, но царица, непременно обзаведясь мужем, тут же «уступает» трон супругу, делая того фараоном. Именно поэтому дочери фараонов обычно выходили замуж за собственных братьев и отдавали престол им. Так было и с Клеопатрой, первым ее мужем был толстый, глуповатый увалень Птолемей XIII, которого воспитывал евнух Пофин, ненавидевший царицу. Конечно, Клеопатра не допускала Птолемея до правления, но закончилось все плачевно – бунтом и гражданской войной, в результате чего ей пришлось бежать и жить в изгнании.
    А потом в Египет приплыл сначала сын Помпея, потом сам Помпей, которому египтяне, желая угодить его противнику Цезарю, отрубили голову и преподнесли Гаю Юлию на блюде. Цезарь не оценил подарок и сам попал в нелепое положение: оказался осажденным в царском дворце, не имея возможности выбраться оттуда, потому что в это время года сильный ветер дул с моря, не позволяя кораблям ни выйти из гавани, ни получить помощь от Рима.
    Тогда Цезарь решил разобраться с наследниками, призвав к себе всех. Птолемею и Арсиное сделать это было несложно, они тоже жили во дворце, а вот Клеопатре понадобилось пробираться из своего убежища издалека. Но все пути к Александрии были перекрыты шпионами проклятого Пофина, вокруг дворца полно его стражи, не стоило даже думать о том, чтобы прийти к Цезарю. И все же Клеопатра решилась! Она приплыла на крошечной рыбачьей лодке, а во дворец раб пронес ее завернутой в ковер.
    Вспомнив изумление Цезаря, когда он увидел царицу, вылезшую из горы тряпья, Клеопатра тихонько рассмеялась.
    А потом у них была любовь. Настоящая, неподвластная ни времени, ни рассудку, ни неприятностям. Любовь, в результате которой родился Цезарион. Они смогли победить врагов, несмотря на то что Арсиное удалось удрать и привести новые войска для осады дворца, сбежал и Птолемей. Вот тогда Клеопатра поняла, что им вдвоем с сестрой на земле не жить, одна должна погибнуть. Предателя Пофина казнили, а глупый неуклюжий Птолемей утонул во время боя на Ниле. Клеопатра заставила Цезаря прочесать дно Нила и найти царя, чтобы убедиться, что он мертв, и похоронить мужа-брата с почестями, чтобы никто не усомнился в его гибели.
    Но ей ничего не оставалось делать, как… выйти замуж за следующего брата, тоже Птолемея, только уже XIV. Цезарь не мог вечно сидеть в Египте, он уплыл в Рим. Родив сына, Клеопатра последовала за возлюбленным. Но Цезарь в Египте и Цезарь в Риме разительно отличались. Гай Юлий любил ее, сделал все, что мог, чтобы надменный Рим принял Клеопатру, но не слишком преуспел в этом. Сенат выслушал царицу, что само по себе было не просто необычным, а вопиющим нарушением всех правил, признал независимость Египта и гарантировал царице эту самую независимость, но никаких других прав ни Клеопатра, ни Цезарион не получили. Формально она была замужем за Птолемеем, а признавать перед всеми Цезариона своим сыном Цезарь почему-то не спешил.
    А потом он решил идти в поход на Парфию, поход, который до него не удавался никому, Красс даже погиб там. Вместе с Египтом Рим мог захватить все, Цезарь явно на это и рассчитывал, он понимал, что надменный Рим никогда не признает Клеопатру его супругой и своей царицей, а Цезариона наследником Цезаря. Но Цезарь мог другое – дать Клеопатре власть над большей частью мира со столицей не в Риме, а в Александрии.
    Сделать это не позволили. За три дня до ухода в большой поход в мартовские иды (15 марта) Цезаря просто прирезали, причем одним из убийц был его названный сын Марк Юний Брут, сын многолетней любовницы Цезаря Сервилии.
    В завещании, вскрытом после гибели диктатора, ни Клеопатра, ни Цезарион упомянуты не были вообще. Это явилось страшным ударом для царицы, ей не нужны деньги Цезаря, своих достаточно, но то, что он даже после смерти не признал Цезариона своим сыном, было слишком тяжело. Клеопатра едва пережила такой удар – любимого больше не было, и он не вспомнил о своем сыне.
    И вот теперь она дома. В своей спальне сладко посапывал Птолемей XIV, который немного погодя станет настоящим фараоном и уничтожит и ее, и Цезариона. Пусть не он сам, но его именем обязательно воспользуются. Хуже всего, что Птолемей уничтожит и сам Египет, потому что мало кто способен удержать страну независимой от северного соседа. Рим всегда стремился подчинить себе Египет, лишить независимости, сделать своей провинцией. Недаром Клеопатра столько сил положила, чтобы убедить Цезаря, что независимый Египет для Рима выгодней, чем провинция.
    Цезарь это понял, потому что на этом настаивала она сама. Поймут ли следующие правители? Сможет ли отстоять свой урей Птолемей? Клеопатра ничуть не сомневалась, что нет. Для этого мало желания и даже сильной армии, нужна хитрость, а советники Птолемея скорее договорятся с римлянами, чем станут хитрить ради Египта.
    Царица усмехнулась: получается, что она последняя из Птолемеев?
    И тут же вскинула голову: нет, она не позволит отдать Египет Риму! Даже если для этого придется… додумывать конец мысли не хотелось, но Клеопатра прекрасно понимала, что «если». Царица может править страной, только если у нее слишком юный супруг или маленький сын. Птолемей уже не столь юн, немного погодя он станет фараоном по-настоящему, а вот Цезарион пока действительно мал.
    Судьба Птолемея была решена…

    Похороны Птолемея XIV были обставлены роскошно, Клеопатра не пожалела ни денег, ни выдумки для торжественного погребения юного супруга. Египтяне жалели мальчика-фараона, умершего так спокойно – во сне – и так внезапно. Конечно, не обошлось без слухов, что царя просто отравили, но никакого бунта или сопротивления не было. Клеопатра тут же объявила соправителем собственного сына Цезариона под именем Птолемея XV Цезаря Филопатора Филометра. Это имя означало, что мальчик является наследником и Птолемеев, и Цезаря, то есть имеет право и на Египет, и на Рим.
    Это означало еще одно: если Цезарион сын Цезаря, а Октавиан всего лишь его приемный пасынок, то именно Цезарион имеет первое право мстить убийцам отца. Но пока мальчик мал, делать это за него может мать.
    Конечно, такой шаг был настоящим вызовом Октавиану, но пока и Клеопатра, и сам Октавиан думали не об этом, время их столкновения пока не пришло. Для Октавиана главным стало хоть как-то утвердиться в Риме, а для Клеопатры подготовиться к конфронтации с… убийцами Цезаря!

    Царица прекрасно понимала, что защищать и их с сыном, и страну теперь некому, она должна противостоять сама, а для этого требовалось укрепить Египет.
    Но, как назло, два года подряд Нил отказывался разливаться и поить влагой поля. По стране поползли слухи, что это наказание богов за убийство Птолемея. Еще во время коронации сына в Мемфисе Клеопатра долго беседовала с Пшерени-Птахом, прося совета. Тот посоветовал, как вымолить у богов прощение за убийство супруга, во многие храмы были принесены богатые жертвы, личная сокровищница царицы заметно опустела. Но она не пожалела средств и опустошила ее еще, чтобы накормить тех, кто не мог купить себе хлеб.
    Когда на второй год царица решила плыть в Фивы, чтобы приказать Нилу разлиться, из Мемфиса пришел совет не делать этого.
    – Но почему?!
    – Нил все равно в этом году не разольется, лучше заранее придумай, где купить хлеб в этом году. А в следующем поплывешь в Фивы.
    Клеопатра поняла, что жрецы знают все наперед, Пшерени-Птах понимает, что если она прикажет реке разлиться и ничего не случится, вина ляжет на нее, как на фараона. Жрецы берегли авторитет своей царицы. Клеопатра послушала совет, заранее, задолго до неурожая приказала закупить зерно и свезти в Александрию, приводя в изумление своих советников.
    – Божественная, но ведь еще не ясно, может, урожай будет хорошим, к чему закупать столько зерна?
    – Пусть лучше лежит на складах, чем мы потом не будем знать, где его найти.
    Клеопатра оказалась права, урожая снова не было, и бесплатная раздача хлеба нуждающимся александрийцам спасла жизнь многим. И все же приказ царицы удивил всех, она распорядилась раздавать хлеб всем, кроме иудеев!
    – Почему, Божественная, ведь они поддерживали тебя, когда здесь был Цезарь?
    – И одновременно помогали моим врагам. Кроме того, кто посоветовал продавцам зерна завысить на него цену, когда я попыталась купить про запас? Вот пусть на вырученные за свой совет деньги и покупают хлеб себе.
    Советник сириец Аполлодор только руками развел, что можно возразить? Иудеи и впрямь успели воспользоваться намерением Клеопатры закупить зерно, по их совету цена была немедленно завышена, но это не остановило царицу. Только не станешь же каждому объяснять, почему Божественная сердита на иудеев?
    – Мне наплевать на их обиды! Если не нравится, могут уходить в свою Иудею.
    – Осмелюсь напомнить, что однажды фараон Египта уже изгонял иудеев из своего царства.
    – Помню, помню! Те ушли через море посуху. Фараон был глуп, сначала нужно было отобрать у изгоняемых все, а им разрешили обобрать население и унести награбленное с собой.
    – Они не грабили!
    – Ты не иудей, случайно, Аполлодор?
    – Нет, Божественная! Но я знаю историю Египта.
    – Я тоже, только тебе ее рассказывали в Александрии, а мне в Мемфисе. Это не одно и то же. Так вот, иудеи не грабили с оружием в руках, они просто набрали в долг все, что только могли унести с собой, и бежали. А про море и посуху… смешно, что жрецы не предупредили фараона о такой возможности. На этом море бывают случаи, редко, но бывают, когда вода отступает, обнажая дно. Ветер гонит ее в сторону большого моря, а потом возвращает обратно, там мелко, и это возможно. Жрецы иудеев точно рассчитали время и провели свой народ в момент такого отлива, а когда на дно вступило войско фараона, вода потекла обратно и всех погубила!
    Потрясенный Аполлодор несколько мгновений не мог ничего вымолвить, потом тряхнул головой, словно прогоняя какое-то видение.
    – Откуда тебе это известно, Божественная?
    – От жрецов Мемфиса.
    – Но почему же жрецы не посоветовали фараону не догонять иудеев в это время?
    – Почему не советовали? Они посоветовали догнать их раньше, до моря, но фараон не слушал умных людей, вот и остался без войска. Ты думаешь, почему я не поплыла приказывать Нилу разлиться, хотя должна бы? Потому что жрецы точно знают: разлива в этом году не будет.
    – А в следующем?
    – А в следующем будет, и урожай будет отменный, все потраченное на прокорм горожан я окуплю с лихвой. Но мне не жаль было бы и просто потратить, спокойствие дороже. А иудеи… я не против них, только не люблю, когда меня пытаются обманывать со льстивой улыбкой на устах.
    Немного поразмышляв, Аполлодор задал давно интересующий его вопрос:
    – Божественная, ты эллинка, но ты веришь в богов Египта?
    – Я эллинка, но я царица Египта, а потому не могу не верить тем богам, которые покровительствуют этой земле. А жрецам тем более.
    – А зачем тебе войско, боишься войны?
    – Конечно. И войско, и сильный флот нужны обязательно.
    – Войны с кем ты боишься?
    – Аполлодор, убийц Цезаря поспешили удалить от Рима, дав им Македонию и твою Сирию. Это совсем рядом, неужели ты думаешь, что они не попытаются добраться до богатств Египта? Или что их оставят в покое? В Риме новая гражданская война, как бы снова не стать их жертвой.
    – Снова?
    – Почему Гней Помпей оказался в Александрии, а Цезарь взялся его преследовать? Тоже из-за гражданской войны. Я не хочу повторения, Египет должен быть достаточно силен, чтобы никому не пришло в голову использовать его в своих целях.
    Сириец слушал царицу и поражался разумности ее рассуждений. У Цезаря достойная ученица, она не зря провела в Риме столько времени. В Египте, к изумлению чиновников, были срочно проведены очень толковая налоговая и денежная реформы, перераспределены доходы, ускоренно набиралась и перевооружалась армия, строился флот. Деньги из царских закромов текли на нужды перевооружения рекой, но Клеопатра не жалела, правда, строго учитывая все потраченное.
    Два года не прошли зря, Египет преобразился, вернее, преобразилась Александрия, остальная часть страны так и жила по своим законам, хотя помощь от царицы была ощутимой. Больше никто не напоминал о загадочной смерти ее юного мужа, не укорял, несмотря на двухлетние неурожаи, Египет благоденствовал.

Дележ наследства

    Вечный город ждал наследника Цезаря – Октавиана. Авторитет Цезаря был настолько высок, что просто завещание своих средств девятнадцатилетнему племяннику поставило того над всеми умудренными опытом и политической борьбой сенаторами. Казалось бы, это всего лишь деньги, но деньги Цезаря! К тому же долгов обнаружилось больше, чем самих средств, и согласно завещанию нужно было раздать огромную сумму ветеранам, что увеличивало долг.
    Марк Антоний, оскорбленный отсутствием своего имени в завещании не меньше, чем Клеопатра забывчивостью Цезаря относительно их сына, всячески старался осложнить жизнь Октавиану. О внучатом племяннике Цезаря, вдруг получившем такой вес одним его словом, ходили самые нелестные слухи. Мало того, что юн, так ведь хилый, вечно болен, у него астма, потому Октавиан не терпит и малейшей пыли. Сам Цезарь тоже не выглядел слишком крепким и страдал эпилепсией, хотя приступы и не были частыми. Но все прекрасно помнили, что даже в возрасте диктатор был неутомим, он мог шествовать во главе войска пешим часами, спать на земле, укрывшись лишь плащом, и уж, конечно, не боялся пыли.
    Марк Антоний все эти слухи поощрял и старательно поддерживал. Осталось только загадкой, почему он вообще позволил Октавиану живым добраться из Греции, где тот обучался ораторскому искусству, до Рима. Это было самой большой ошибкой Антония – он все-таки не принял хилого Октавиана достаточно серьезно. Сам Марк был очень популярен в армии и являлся прямой противоположностью наследнику – был высоким, физически очень крепким и никакой загадки для Рима не представлял, все прекрасно знали гуляку и любимца женщин добродушного великана Марка Антония. Любовь простых римлян и солдат у него была, а вот любви всех сенаторов Антоний сыскать не сумел, да и не стремился.
    Еще будучи консулом и управляя Римом в отсутствие Цезаря, Марк Антоний откровенно путал свою казну с государственной, черпая все больше из общей. Причем как черпая! Катание с актрисами и самыми дорогими проститутками в колесницах, запряженных львами, оказалось не самой дорогой тратой для консула. Он ссорился с Долабеллой, с которым вместе должен был управлять Римом, доходило до откровенных драк, когда разнять двух мужчин, обладавших недюжинной силой, оказывалось очень нелегко.
    Но Рим был готов простить своему любимцу такие невинные забавы, это куда лучше, чем развязывать гражданскую войну в стране из-за своих политических воззрений.

    И вот теперь какой-то хилый мальчишка будет оспаривать у великана Антония наследство Цезаря?! Если бы у Марка Антония хватило ума и опыта, чтобы разделить наследование денег Цезаря и его политического авторитета, он смог бы уничтожить Октавиана действительно как мальчишку, просто привлекая на свою сторону ветеранов походов, в которых участвовал сам. Но Цезарь был прав, не называя в числе наследников Антония, политиком тот был действительно никудышным, как и правителем. Дело не в несчастных львах или непомерных тратах на собственные прихоти, он меньше всего думал действительно об управлении и куда больше о своей обиде.
    Правда, Марк сумел удержать Рим от бунта и расправы над убийцами Цезаря, что повлекло бы за собой не менее страшную расправу над многими: народ, давно ворчавший на излишнюю властность Цезаря, после его убийства был готов простить погибшему диктатору все грехи и недостатки, а с его обидчиками разобраться крайне жестоко.
    И вот наследник Цезаря в Риме. Вид Октавиана поразил всех, стало понятно, что рассказывавшие о его хилости ничуть не преувеличивали, девятнадцатилетний внучатый племянник погибшего диктатора был невысок, щупл и бледен. А одет… ну кто же так одевается и обувается? Его парикмахеру так и вовсе следовало отрубить руки или четвертовать, потому что волосы нового Цезаря были длинны и висели тощими космами.
    Женщины откровенно фыркали: уж лучше лысина Цезаря, чем такое убожество. Мужчины, особенно такие рослые, как Марк Антоний, способные поднять в воздух Октавиана одной рукой, снисходительно усмехались: диктатор просто пожалел мальчишку, только такое завещание способно защитить его от откровенного презрения окружающих. Да уж… не удался продолжатель рода Цезаря…
    Раздавались даже голоса, робко напоминавшие, что сын Клеопатры Цезарион и тот куда крепче, хотя пока совсем маленький. Антоний этим воспользовался и снова напомнил сенату, что Цезарь признавал Цезариона своим сыном. Сенаторы заявление к сведению приняли, но предпринимать ничего не стали. Да и что можно предпринять, если завещание оглашено и наследником в нем недвусмысленно назван этот самый хилый Октавиан?
    Конечно, говорили о подмене завещания, но все понимали, что это невозможно.
    В этом отношении Рим хранил волю своих граждан незыблемо. В Общественном доме жили шесть весталок, придя к которым, любой гражданин мог оставить завещание на хранение. Весталки берегли эти документы до тех пор, пока в них не появлялась надобность. Если гражданин решал что-то изменить, он торжественно изымал прежний документ, уничтожал его на виду у весталок и писал новый.
    Нарушить обычай или подменить один документ другим девушки никогда не решились бы, для весталок существовала страшная система наказания, как и в случае потери девственности, преступница замуровывалась с небольшим количеством еды и питья. Кроме того, о завещании Цезаря вообще не задумывались, диктатор собирался в большой поход на Парфию, за время которого в Риме могло много что измениться.

    Но все разговоры о хилости наследника и неуместности имени этого мальчишки в завещании стихли сами собой, когда Октавиан появился в Риме. Он действительно был слаб телом и болен кроме астмы еще много чем, легче перечислить, чем Октавиан не был болен, боялся жары и холода, сквозняков, пыли, не переносил грубую пищу… Но он относился к тому типу людей, у которых внешняя хилость с лихвой компенсируется силой духа. Стоило тощему, обросшему, бледному мальчишке твердо глянуть в глаза очередному сенатору, и тот понимал, что Цезарь не ошибся в выборе.
    Когда-то Цезарь говорил, что от его племянника разные сплетни и слухи отскакивают, как мелкие камешки от шкуры взрослого бегемота. Он был прав, Октавиан, словно не замечая насмешек и откровенных оскорблений в свой адрес, спокойно делал то, ради чего пришел в Рим.
    Марк Антоний тоже почувствовал эту силу, как и то, что противостоять не сможет. Он зря кричал в лицо Октавиану, что наследство денег не означает наследства власти и политического веса, что занять место Цезаря щенку не удастся. «Щенок» делал все спокойно и без истерик. Признав завещание, он был вынужден распродать свою собственность и собственность своей матери – племянницы Цезаря, чтобы выплатить ветеранам и гражданам Рима обещанные Цезарем по триста сестерциев каждому.
    Расчет оказался верен, Октавиан одним ударом лишил Антония преимущества перед простыми гражданами. Конечно, Рим не перестал насмехаться над племянничком, но делал это уже не так рьяно.
    Теперь предстояло победить сенат, Антоний прав, наследование состояния, которого попросту не оказалось, еще не наследование власти. Но Октавиан пока не торопился, он спокойно искал союзников.
    Одним из таких оказался Марк Тулий Цицерон, который вообще-то отошел от дел, но готов вернуться в политику снова. Он, словно застоявшаяся боевая лошадь, бьющая копытом при звуке трубы или боя, предвкушал новые словесные баталии в сенате. Если бы только Марк Тулий знал, к чему приведет его активность, вряд ли бы старик ввязывался в политическое противостояние снова.
    Реальная власть все же была в руках у Марка Антония. И вот тут сказалась разница между ним и Октавианом. Пока Антоний упивался своей властью, Октавиан тихо, шаг за шагом ее забирал. Для начала он потребовал если не наказания, то удаления убийц Цезаря. Уже и без него осознавшие, что совершенное преступление ни к чему не привело, Гай Кассий и Марк Брут поспешно отбыли в Сирию, куда наместником хотя и был назначен Гней Долабелла, но в должность не вступил. Сейчас убийцам Цезаря лучше держаться подальше от Рима, это понимали и они сами.
    Постепенно, шаг за шагом Октавиан подбирался к власти, он сумел использовать неприязнь Цицерона к Марку Антонию и осторожно подтолкнуть оратора к нападкам на своего политического противника. Цицерон, которому давно не представлялась возможность столь активно демонстрировать свое ораторское мастерство, теперь отводил душу. Не столь уж был ему ненавистен Марк Антоний, сколь привлекательна возможность в очередной раз показать себя лично. Одна за другой появлялись филиппики против Марка Антония.
    Он нападал и нападал, совершенно не думая о том, что будет, если эти два человека – Марк Антоний и Октавиан – договорятся. Дошло до того, что Марка Антония едва не внесли в проскрипционные (черные) списки, зачисление в которые означало изгнание навсегда, потому что любой римский гражданин, увидевший человека из списка, имел право (и даже был обязан!) его убить. Когда обсуждался этот вопрос, самого Антония не было в Риме, он воевал в Цисальпийской Галлии против Марка Брута.
    Пожалуй, тогда своего мужа спасла неистовая Фульвия – третья жена Марка Антония. Подхватив двух маленьких сыновей Марка – Антилла и Юла, а также его мать, женщина отправилась прямо в курию Гостилию, где сенаторы обсуждали возможность объявления ее супруга врагом Рима. Появление двух одетых в черное женщин с детьми на руках, к тому же громко плакавших и причитавших, что их возлюбленного отца, мужа и сына, который столько сил отдал римскому народу и столько бился за него, готовы объявить врагом тех, за кого он и сейчас бьется, не жалея жизни, повлияло на мнение сенаторов. Марка Антония не объявили hostis, обошлось, но ненависть к Цицерону, едва ни погубившему Антония ради блеска собственного красноречия, Фульвия затаила и поклялась в свою очередь погубить оратора!
    А дальше произошло то, чего уж никак не ожидал Цицерон. Октавиан прекрасно понимал, что взять власть над Римом в одиночку ему пока не по силам, а потому пошел с Марком Антонием на соглашение. Три человека, непричастные к убийству Цезаря – Марк Антоний, Октавиан и Лепид, – заключили договор о триумвирате. При этом Октавиан просто… пожертвовал Цицероном, когда Антоний в свою очередь потребовал включить оратора в проскрипционный список!

    Марк Антоний вернулся домой весьма довольный.
    – Жена! Фульвия!
    Та лишь повернула голову в его сторону, не отрывая глаз от рук рабыни, размешивающей крем для лица.
    – Тиана, не сыпь столько белил, я же буду похожа на куклу! Или на тощую вдову Цезаря.
    – Да, госпожа, – кивнула рабыня, продолжая работу.
    Марк Антоний жестом приказал слугам покинуть помещение и, усевшись в большое кресло, похлопал рукой рядом, призывая жену к себе:
    – Можешь радоваться, ненавистный тебе Цицерон приговорен, его внесли в проскрипционные списки!
    Фульвия не спешила присоединиться к мужу, она остановилась перед Марком и, строптиво дернув плечиком, фыркнула:
    – Этого мало.
    Антоний расхохотался:
    – Мало?! Но он будет убит, его имущество отойдет казне, а рабы получат свободу. Что еще?
    – Этого мало, – упрямо повторила женщина. – Я хочу, чтобы его казнили прилюдно!
    – Это уж слишком, – смущенно пробормотал Марк. Как бы он ни был зол на проклятого болтуна, едва не погубившего его самого, все же Марк Антоний слишком добродушен, чтобы желать публичной казни оратора. К тому же у Цицерона много сторонников, его убийство и так вызовет новые нападки на самого Антония.
    Марк поднялся, уже жалея, что ввязался в разговор с женой, нужно было просто сообщить Фульвии новость, и все. Мало ли что еще придет в голову этой женщине, недаром Фульвию зовут неистовой. Та неожиданно согласилась:
    – Хорошо, но я хочу его голову!
    – Что?! – Марк уже сделал несколько шагов к выходу и обернулся, изумленный требованием. – Зачем тебе его голова?
    – Пусть принесут!
    – Хорошо.
    Он просто не знал, что ответить, а потому согласился, но чтобы не продолжать, повернулся спиной.
    – И руку. Ту, которой он писал свои филиппики!
    Спина Антония на мгновение замерла, потом он коротко кивнул и поспешил прочь.

    Цицерон был в ужасе. О где вы, благословенные времена правления Цезаря, когда можно было говорить что думаешь, а потом просто попросить у обиженного диктатора прощения?! Цезарь умен и справедлив. Почти всегда справедлив. Был справедлив, его больше нет. И теперь в Риме сцепились между собой уже не сенаторы, а триумвиры.
    Философ встал и прошелся по атриуму, он был настолько возбужден, что не мог даже писать. Это плохо, для ясности действий нужна ясность мыслей, а ее как раз не было. Четыре блестящих филиппики против Марка Антония, произнесенные в сенате, привели к тому, что жертвой стал он сам!
    Понимал ли Цицерон, что может оказаться в этом списке? Да, как только узнал, что Октавиан договаривается с Антонием.
    Еще раньше, только познакомившись с Октавианом, оратор понял, что доверять ему ни в чем нельзя. Случилось так, что из всех сенаторов именно Цицерон первым увидел наследника Цезаря, конечно, не считая тех, кто был с Цезарем в Испанском походе, где участвовал и его совсем юный внучатый племянник. Просто имение матери Октавиана, племянницы Цезаря, граничило с имением самого Цицерона. Именно там Марк Тулий и увидел будущего императора, когда тот заехал по пути в Рим. Потому Цицерону не нужно было спешить в Вечный город, чтобы вместе с остальными любопытными увидеть Октавиана, его любопытство уже было удовлетворено.
    Все или не все понял для себя Цицерон, но он знал одно: этот мальчишка не остановится ни перед чем! Почему же искушенный политик позволил втянуть себя в столь опасную борьбу снова? Надеялся, что его авторитет и слава не допустят самого страшного, что никто не посмеет произнести его имя, добавив страшное «hostis» – изгнанник, подлежащий уничтожению!
    Первый испуг Цицерон испытал, когда по Риму прошел слух, что Октавиан намерен добиваться консульства. Только став младшим консулом при старшем Цицероне. Чего же лучше – молодой ученик, внимающий старшему, учащийся у него, слушающий советы? Но что-то подсказывало Марку Тулию, что этому мальчишке его советы совершенно не нужны, он сам кому угодно может посоветовать.
    Такого не случилось, испуг постепенно прошел, хотя Цицерон сам не мог разобраться, чего же именно он испугался. Что-то витало в воздухе Рима такое, что подсказывало необходимость уносить ноги из Вечного города, причем чем дальше, тем лучше.
    И Марк Тулий поторопился отбыть в свое тускуланское имение. Спрятаться, затихнуть, переждать политические бури вдали от опасного Рима! Не удалось, слишком много наследил, слишком рьяно выступал против Марка Антония. Цицерон сам прекрасно понимал, что на его смерти настаивает даже не сам Антоний, а его сумасшедшая супруга. Фульвия никогда не простит старику своего унижения, того, что вынуждена была ради спасения мужа рыдать перед сенатом. Ругал ли себя Марк Тулий за филиппики против Антония? Даже если ругал, теперь это бесполезно.
    Октавиан, совсем недавно вроде мечтавший получать ценные советы от Цицерона как наставника, спокойно сдал его в обмен на временную договоренность с Марком Антонием.
    Вместе с Цицероном в его усадьбе находился брат Квинт и его сын, совсем недавно бывший в лагере приверженцев Марка Антония, но вдруг разругавшийся с ним насмерть и примкнувший к дяде. Смертельное соседство, в списки занесли всех троих. Друзья из Рима успели предупредить несчастных, и те покинули Тускул.
    Нужно было бежать, в Астуре их поджидал корабль, снаряженный друзьями, но Квинт решил сначала вернуться домой, чтобы собрать кое-какие вещи, это его и погубило. Марк Тулий сел в Астуре на корабль, однако далеко не уплыл. Бедой знаменитого оратора было то, что он мог только излагать правильные мысли, но не действовать.
    Произнести очередную речь о необходимости бегства и спасения, чтобы потом возобновить борьбу против тиранов, – пожалуйста, а бежать в действительности? Куда, к Марку Бруту, к Кассию, к Сексту Помпею? Но у них всех просто опасно, кто знает, как повернет их военная судьба завтра?
    Была еще одна возможность – отправиться в Александрию, где роскошная библиотека, множество ученых, все условия для работы и научных занятий. Но там была Клеопатра, против которой он столько выступал. Марк Тулий Цицерон вдруг осознал, что своими гневными обличениями сам себя загнал в угол, теперь нет на свете человека, который бы мог предложить ему кров, нет на свете места, где этот кров был бы безопасен.
    И Цицерон приказал пристать к берегу. Он метался в нерешительности, то рвался уплыть как можно дальше, то придумывал, в какую бы норку спрятаться, то решал встретить судьбу лицом к лицу…
    Слуги видели, что хозяин устал от борьбы, что он сдался судьбе, сник, не способен бороться. Чтобы слуги не укрывали своих опальных хозяев, им была обещана жестокая кара, а рабам, напротив, свобода, но часто преданные слуги жертвовали собственными жизнями, чтобы спасти хозяев, а рабы не стремились купить свободу ценой их гибели.
    Так и у Марка Тулия, именно слуги почти силой сначала унесли его обратно на корабль, а потом, когда оратору вздумалось прощаться со своим кайенским имением, заставили его снова бежать. К сожалению, поздно…
    Стоило носилкам удалиться по дорожкам сада, как в имении появились солдаты во главе с центурионом Герентием и военным трибуном Лаеной. Обнаружив дверь запертой, они приказали взломать, но Марка Тулия там не оказалось. Слуги в один голос утверждали, что хозяина давно не видели. И тут…
    Молодой человек не отличался ни красотой, ни крепостью, напротив, его вид выдавал книжного червя, увлеченного чем угодно, только не физическими упражнениями. Так и было, вольноотпущенник Квинта, бывший раб, которого, обнаружив у него страсть к ораторскому искусству и литературным трудам, Цицерон сам воспитывал, обучая правильному сложению слов, в решающую минуту спокойно предал своего учителя.
    – Господин… – он показал центуриону на группу людей, поспешно удалявшихся с носилками по дорожкам сада в сторону моря.
    Герентий с солдатами бросился следом, а Лаена сначала поинтересовался:
    – Как тебя зовут?
    – Филолог.
    Увидев, что их догоняют, Цицерон приказал поставить носилки на землю и не оказывать сопротивления, прекрасно понимая, что это бесполезно.
    – А… Попиллий… Я помню тебя.
    За головой Цицерона действительно отправился военный трибун Попиллий Лаена, которого Цицерон когда-то защищал в суде от ложного обвинения в убийстве отца. Защищал и спас Попиллию жизнь. Но сейчас это не играло никакой роли, Герентий и Лаена пришли за его жизнью и возьмут ее.
    Цицерон выставил голову как можно дальше из носилок и попросил об одном:
    – Только сразу, Герентий.
    Вот уж чего не ожидали убийцы, так это такой готовности. Сразу не получилось, опытному центуриону, не раз лишавшему жизни врагов в бою, понадобились три удара, чтобы отделить голову оратора от его туловища.
    – И руку, – напомнил Лаена.
    – Какую? Какой он писал, правой или левой?
    Лаена чуть посомневался и распорядился:
    – Руби обе, пригодятся.

    В дом к Марку Антонию и Фульвии принесли необычный дар. Следом за центурионом Герентием раб нес большой поднос, накрытый тканью. По тому, как он обращался с ношей, было понятно, что там нечто ценное. Приятели, увидевшие входившего в дом Герентия, поинтересовались:
    – Что несешь?
    Тот лишь отмахнулся.
    Через несколько минут он уже протягивал поднос Антонию:
    – Как ты приказывал. И обе руки, мы не знали, какой он писал, отрубили обе.
    Марк кивнул, не задавая вопросов. К чему, и так ясно, что Цицерон мертв, а под тканью его голова и руки. Не по себе было всем, Герентий тоже поспешил удалиться, точно избавился от чего-то очень тяжелого и неприятного. Все же убивать беззащитного старика, приказавшего слугам не оказывать сопротивления, совсем не то, что разить оружием врага на поле боя. Работа палача не для центуриона…
    Марк Антоний принял поднос и отправился к Фульвии.
    – Ты довольна?
    Женщина спокойно откинула ткань, внимательно осмотрела голову и поинтересовалась:
    – А ты нет?
    – Так ли уж он был виновен?
    – Марк?! Ты забываешь, что если бы не мы с твоей матерью, то благодаря этому болтуну сейчас на подносе лежала бы твоя голова, а я была бы в доме развлечений, а твои дети в ошейниках рабов!
    В словах Фульвии была правда, выступления Марка Тулия едва не привели к гибели самого Антония, и все равно ему было немного жаль старика. Фульвия не жалела. Она поставила поднос на высокий столик, за которым обычно писала, и вдруг принялась разжимать челюсти мертвой головы ножом.
    – Что ты делаешь?
    – Сейчас… – С усилием добившись, чтобы рот бывшего оратора открылся, Фульвия вытащила оттуда язык, спокойно вынула из волос острую шпильку и… проткнула язык, пришпилив его к подбородку.
    – Вот тебе!
    Это было столь страшно и неожиданно, что Марк обомлел.
    – Фульвия?!
    Женщина вскинула голову:
    – Марк, я выполнила свою клятву! Я поклялась, что пришпилю его гадкий язык, доставивший столько страданий многим, и я это сделала! А теперь можешь выставлять его голову и руки на всеобщее обозрение.
    Почему-то выходка супруги придала решимости и самому Марку Антонию. Через полчаса голова Марка Тулия Цицерона с высунутым пришпиленным языком и его руки, писавшие гневные филиппики против триумвира, действительно были выставлены на площади на всеобщее обозрение. Это было настолько страшно, что никто не посмел противиться.
    Рим вползал в новую гражданскую войну, все прекрасно понимали, что мир между Марком Антонием и Октавианом только до тех пор, пока они не уничтожили убийц Цезаря – Марка Брута и Гая Кассия. Потом мечи будут повернуты друг против друга. Главное наследство Цезаря – мир в Риме – оказалось невостребованным, наследники делили власть и земли, а не его политические достижения.

    Конечно, в далекой Александрии внимательно следили за происходившем в Риме, потому что спокойствие страны напрямую зависело от расклада сил в Италии.
    А они распределились следующим образом. На Сицилии сидел со своим флотом Секст Помпей, один из сторонников убийц Цезаря. Ему противостоял триумвир Лепид, хотя противостоял не слишком рьяно, явно попросту выжидая, как повернут события. Марк Юний Брут находился в Малой Азии, собираясь с силами и прекрасно понимая, что борьба за жизнь еще впереди. Его сообщник Гай Кассий отправился в Сирию, наместником которой еще Цезарем был назначен, но почему-то так и не приступил к обязанностям Долабелла.
    Гней Долабелла вел себя как политическая проститутка, он по несколько раз на дню переходил из одного лагеря противоборствующих в другой, а потому снискал себе ненависть обоих. Теперь он противостоял Кассию, пытаясь взять Сирию.
    Вот за этими двумя в Египте следили особенно внимательно, все же Сирия совсем близко…

Как помочь, не помогая…

    Клеопатра подала Протарху прочитанный папирус. Советник, чуть покосившись, развернул его и впился глазами в текст. Написано довольно небрежно, но все же понятно. Послание было от… Кассия! Протарх снова покосился на царицу, Клеопатра стояла у двери, ведущей на большую террасу, и задумчиво покусывала губу.
    Чего может хотеть убийца Цезаря от матери его сына? Гай Кассий… просил помощи!
    Протарх даже ахнул, совсем с ума сошли эти римляне? Кассий предлагал вместе выступить против Гнея Долабеллы.
    В эту минуту раздались шаги, оглянувшись, грек увидел входившего в комнату Аполлодора, тоже советника царицы.
    – Ты посмотри, что просит…
    Говорить Клеопатра и Протарх начали одновременно, грек, смущенный, что посмел перебить царицу, склонился:
    – Прости, Божественная.
    Клеопатра в ответ весело рассмеялась, но тут же кивнула:
    – Покажи ему послание.
    Два советника читали письмо убийцы Цезаря и дивились наглости римлян. Совести у них нет. Дело в том, что совсем недавно такую же помощь запросил Гней Долабелла, почти приказав царице Египта отправить ему на помощь римские легионы, когда-то оставленные Цезарем для защиты Александрии.
    Гней Долабелла, зять Цицерона, был вполне достоин своего тестя. В зависимости от ситуации Долабелла так часто менял свои политические воззрения, переходя то на сторону триумвиров, то на сторону убийц Цезаря, то объявляя себя сторонником сената, что верить ему перестали все. В результате Сенат объявил Долабеллу врагом народа и внес в черный список людей, которых надлежит убить любому римлянину, кто его встретит. Теперь терять Долабелле было нечего, и он принялся отстаивать свои интересы в Сирии огнем и мечом. Но Кассий отдавать богатые земли вовсе не собирался. Марк Брут находился в Малой Азии, однако у Кассия хватало и собственных сил, чтобы защититься от Долабеллы.
    Бедой Гнея Долабеллы стало то, что при сильном флоте у него было слишком мало – всего два легиона – пешего войска против восьми легионов Кассия.
    Вот тогда оба и обратились к египетской царице: Кассий с просьбой прислать флот, а Долабелла просил легионы Цезаря.
    Что делать? Помочь одному – значит рассердить другого. Кто бы ни выиграл это противостояние, виноватой окажется Клеопатра, тогда Египту не избежать нападения, а армия еще недостаточно вооружена и обучена. Египетская царица имела сильный флот, но почти не имела пеших воинов, кроме тех самых легионов Цезаря.
    Было о чем задуматься Клеопатре.
    Но прежде чем принять решение, она попросила показать на карте, где кто находится, и подробно рассказать обо всех событиях последних месяцев и даже дней в Риме. Далекий Рим по-прежнему не давал покоя Александрии. В результате в разные стороны полетели письма, а легионы Цезаря стали готовиться к выступлению. Суда тоже готовили, но уже не так спешно, ветер дул с моря, не позволяя большим кораблям выйти из бухты.
    Клеопатра перехитрила всех.
    – Что делать львенку, если собираются драться два больших льва? Встать на сторону любого из них опасно, он может не оказаться победителем, к тому же боюсь, что даже если мы верно угадаем, кому помогать, победитель просто слопает нас либо решит, что мы его рабы навсегда.
    – Что же ты предпримешь?
    – Конечно, мне очень хочется отомстить убийцам Цезаря, но Кассий прекрасно понимает, насколько я боюсь его вторжения, потому так нагл. А мы поможем… обоим! Два льва хотят драться? Пусть дерутся, чем сильнее они ослабеют, тем лучше нам.
    – Но тогда любой из выигравших обвинит тебя в помощи противнику.
    – А мы так поможем, чтобы никто не обиделся, но оба пострадали.
    Так и было сделано. Клеопатра отправила легионы Цезаря к городу Лаодикее, где находился Долабелла. Но перед отправкой царица поговорила с командирами этих легионов, откровенно объяснив, что это их дело, на чьей стороне выступать. Кроме того, тайными тропами перед самими легионами были отправлены гонцы с… сообщением самому Кассию о подходе войск, которых можно перетянуть на свою сторону.
    Долабелле отправлено сообщение о том, что легионы вышли, а египетский флот стоит в гавани в ожидании смены ветров. На подвластный Египту остров Кипр наместнику тоже отправлено сообщение о том, что помочь своими кораблями можно, но осторожно. Наместник оказался сообразительным и помог тому, кто побеждал.
    А побеждал Кассий, перехвативший легионы, которые сразу перешли на его сторону.
    В результате Долабеллу бросили и его собственные военачальники, не видевшие смысла в защите Лаодикеи, и он попросил своего солдата помочь свести счеты с жизнью. Тот долго уговаривать не заставил, Гнею Долабелле была отрублена голова.

    Но теперь оставалась опасность вторжения войск Кассия, ведь у Клеопатры не было даже легионов Цезаря! И снова царица схитрила, она так подробно описывала Гаю Кассию ужасы неурожая и эпидемии в Египте, что у того несколько поубавилось желание срочно захватить страну. То, что Нил не разлился и в стране действительно засуха и эпидемии, подтверждали многие. Царица не стала объяснять, что средств у нее все равно достаточно, чтобы снарядить сильный флот, ни к чему об этом знать врагам, она просто выжидала.
    Из Рима приходили новые сообщения, там не на шутку брал власть Октавиан. Он добился своего избрания консулом и пошел на то, чтобы заключить договор со своими врагами – Антонием и Лепидом. В Риме образовался новый триумвират – Октавиан, Антоний и Лепид. Это грозило Бруту и Кассию большим походом против них как убийц Цезаря. Тут уж не до Египта. Готовилась смертельная схватка между триумвирами, с одной стороны, и Кассием и Брутом – с другой.
    Клеопатре бы заниматься делами страны, в которой действительно свирепствовали засуха и эпидемии, а ей приходилось лавировать между противоборствующими силами Рима. И делать это надо так, чтобы не навлечь бед на свою страну после победы любой из них. Но теперь она знала, на чьей стороне будет выступать. Долабелла Клеопатре не нужен, против него все равно рано или поздно выступил бы Рим, а Кассий и Брут опасны, ей бы и триумвиры не нужны, но из двух зол приходилось выбирать меньшее.
    Она помогла, вернее, сделала вид, что помогает, выйдя вместе с флотом из гавани Александрии. Одного не могли понять советники: зачем отправляться вместе с войском самой и к чему брать корабли, которые способны держаться на воде до первой хорошей волны?
    – Божественная, эти суда могут и до Малой Азии недотянуть, их потопит первый же сильный ветер.
    – Знаю. Посади на них тех, кто хорошо держится в воде, либо просто преступников, которых не жаль утопить.
    – Но ты потеряешь эти суда, они не смогут вступить в бой.
    – Зато никто не сможет обвинить меня, что я не вышла в море. А если победит Кассий, то мы расскажем об утлых судах, не способных плавать.
    – Но тогда зачем ты отправляешься сама?
    – Уж не думаешь ли ты, что я тоже сяду на такой корабль? Зато покажу, что лично хотела участвовать в бою!

    У Клеопатры снова все получилось. Кассий и Брут, прекрасно зная, что египетский флот готовится к выходу в море, отправили против него шесть десятков своих отборных судов, чтобы перехватить раньше, чем египтяне соединятся с флотом триумвиров. Но… никого перехватывать не пришлось. Как и предупреждали Клеопатру, первая же буря потопила немало ее кораблей, даже один из тех, что не был предназначен к уничтожению.
    Биться с оставшимися кораблями против шестидесяти судов Кассия Клеопатра не собиралась. Теперь пришло время вступать в игру ей самой.
    – Хармиона, позови Аммония.
    Лекарь появился тотчас.
    – Всем объявить, что царица не вынесла морской качки и страха и больна. Тяжело больна.
    – Божественная плохо себя чувствует? – перепугался врач.
    – Да нет же! Просто желаю отдохнуть. Надоели мне все эти триумвиры, Кассии, Бруты, Рим. Чтоб их разорвало! Просто нужен повод вернуться, не воевать же с сильным флотом Кассия! Мы возвращаемся, потому что царица больна! Понял?
    – Понял, – широко расплылся в улыбке Аммоний.
    – Да не улыбайся ты так, словно счастлив оттого, что я больна.
    – А что сказать, чем Божественная больна?
    – Укачало. Все же я женщина, бури испугалась. Пусть смеются, чем дольше они будут считать меня глупой, а Египет слабым и неопасным, тем больше у нас будет времени на то, чтобы стать сильными. Иди.
    Аммоний сделал скорбное лицо и вышел.
    Клеопатра тихонько рассмеялась:
    – Хармиона, ты посмотри на него. Такой вид, что сейчас решат, будто я при смерти. Или уже умерла. Иди, все исправь, а то Аммоний перестарается. Ничего нельзя доверять этим мужчинам! До чего глупы.
    Оставшиеся на плаву корабли Клеопатры повернули обратно к Александрии, так, потопив ненужные ей суда, хитрая египетская царица «обозначила» свое участие в несостоявшейся морской войне. Теперь в случае победы триумвиров у нее было оправдание, мол, спешила, но вы знаете… эти бури… моя болезнь…
    В случае победы Кассия убедить его будет труднее, но тоже можно: вы же поняли, какие корабли я вывела, они не выдержали и первой волны, к тому же разыгранная болезнь…

    – Царица, но придет время, когда триумвиры спросят, почему ты помогала убийцам Цезаря.
    – Ты можешь назвать имя хоть одного египетского солдата, который поднял по моей воле оружие против Рима в последние годы?
    Аполлодор вздохнул: Клеопатра права, она вела себя хитро, ни одна из трех сторон не могла упрекнуть ее ни в нежелании оказать помощь, ни в том, что эта помощь была кому-то оказана. Царица столь хитро лавировала между противоборствующими сторонами, что каждый считал, что она на его стороне. В то же время Египет так и не помог никому. Зачем тратить деньги и складывать головы своих солдат, даже если это наемники, ради Рима, вышвырнувшего ее прочь?
    Клеопатра вернулась к делам в своей стране. На всякий случай она почти два месяца разыгрывала тяжелую болезнь, выжидая, как повернут дела в противостоянии триумвиров и убийц Цезаря. Победили триумвиры, Кассий и Брут покончили с собой, не желая принимать позор поражения.
    Теперь оставалось ждать, как разберутся между собой триумвиры. Царице уже донесли, что никакие договоренности между собой не ослабили их ненависть друг к другу. Марк Антоний никак не мог простить Октавиану предпочтения, отданного Цезарем. Что будет, если и они сцепятся между собой и тоже потребуют поддержки? Тут бурей или морской болезнью не отговоришься.
    Время, время, безжалостное время! Оно текло так быстро, что приводило в отчаяние. Клеопатре казалось, что остовы новых судов, которые строили в гавани Александрии, растут немыслимо медленно, она каждый день терзала советников:
    – Я не понимаю, они работают или нет?!
    – Работают, Божественная. Быстрее нельзя. Просто судов слишком много. К тому же это новшество…
    Аполлодор говорил о таране – мощнейшем вооружении новых кораблей Египта.

    Нет, Антоний неисправим! Недаром Цезарь не оставил ему Рим. Клеопатра, которая сначала была просто в гневе из-за решения своего любовника, со временем все больше и больше понимала гениального Цезаря. Как ни больно, но она вынуждена признать, что даже отстранение ее и Цезариона от наследства в Риме тоже разумно. Но сейчас ее мысли занимала не обида на Цезаря, та утихла, а поведение Марка Антония.
    Триумвиры, наконец, сумели договориться. Октавиан получил Рим и Запад, Марк Антоний – Восток. Лепид не получил практически ничего, потому что провинция Африка с разрушенным Карфагеном – одни слезы, а не владения. Но его подозревали в связи с Секстом Помпеем, потому Лепид счел за лучшее не протестовать, боясь попросту попасть в черный список и потерять саму жизнь. Разумно.
    И вот теперь Леодор, остававшийся в Риме ради своевременного оповещения Клеопатры о происходившем там, сообщал, что Сенат признал Цезаря богом, а Октавиана сыном бога! Насчет Цезаря Клеопатра была согласна, умнее Гая Юлия у Рима человека пока не было, не считать же равным ему болтуна Цицерона? А вот об Октавиане она не знала почти ничего, как ни старалась. Даже для самих римлян этот мальчишка оставался просто загадкой, хотя после убийства Цезаря прошел уже не один год.
    Что же сделал в ответ Антоний? Марк отправился в свои владения, и в Эфесе его объявили новым богом – Новым Дионисом. Неплохо быть сыном бога, но почему бы не стать им самим, пусть не Зевсом или Юпитером, но Дионисом-то можно?
    Греки быстро нашли божественные корни у своего нового правителя и признали его Дионисом. Получалось, что Марк Антоний на голову выше Октавиана, ведь он встал вровень с Цезарем? Конечно, в Риме так не считали, но Антония это беспокоило мало, он удалился из Рима вовсе не за тем, чтобы жалеть о Вечном городе. Дионис бог веселый, любитель пиров и развлечений, этот образ весьма подходил Антонию, а загадывать далеко вперед он не собирался.
    Но Клеопатру беспокоило не это. В Эфесе в храме Артемиды находится Арсиноя, такое близкое соседство нынешнего правителя Восточной части Римской империи и опальной сестры царице очень не нравилось. Мало ли что взбредет в голову жрецам храма Артемиды. Ну почему Цезарь тогда не уничтожил проклятую Арсиною и не позволил сделать это ей самой?! Клеопатра кусала губы от досады, вот чем она должна была в первую очередь озаботиться после возвращения из Рима! Нужно было уничтожить сестру-соперницу, а не заигрывать с александрийцами. Царица ничуть не сомневалась, что горожане легко предали бы свою правительницу, появись у них другая с обещаниями больших благ и послаблений.
    Но пока оставалось только следить за триумвирами и надеяться, что Антонию ни к чему Арсиноя.

    Однако чем больше Клеопатра размышляла над опасностью, которую таит в себе соседство Марка Антония и Арсинои, тем больше волновалась. Нужно поговорить с Пшерени-Птахом – верховным жрецом храма Птаха в Мемфисе. Это ее многолетний наставник и советчик, Пшерени помогал еще отцу, даже находясь в Мемфисе, он прекрасно осведомлен обо всем, что происходит не только в Александрии, но и по ту сторону моря – в Риме. Откуда? Клеопатра таких вопросов не задавала, она понимала, что помимо общения с богами у жрецов разветвленная сеть осведомителей.
    – Хармиона, прикажи принести писчие принадлежности.
    Служанка-наперсница только склонилась в знак повиновения и мгновенно исчезла. Так же быстро в комнате появился раб, несущий очиненные перья, золотую емкость с чернилами и свиток папируса отменного качества. Царица не потребовала секретаря, это означало, что писать будет сама, письмо личное. Так и есть, Клеопатра собиралась просить о встрече Пшерени-Птаха, она ничего не сообщала о своих сомнениях и соображениях, просто задавала вопрос, когда жрец удостоит ее беседой. Божественная могла приехать без приглашения и даже потребовать приезда Пшерени в Александрию, но она никогда не делала такого, во-первых, потому что очень уважала своего наставника, во-вторых, ни к чему унижать жреца, а через него оскорблять божество. Была еще одна причина – дворец на мысе Лохиас имел так много чужих ушей, что Клеопатра предпочитала беседы в храме Птаха. К тому же Пшерени-Птах болел, все чаще перекладывая свои обязанности на сына – Петубаста.
    Письмо жрецу было отправлено, но оказалось, что это не все новости, через несколько дней Клеопатру ждали известия похуже обожествления Марка Антония.

    Жаркое марево сделало небо светлым, почти белым, нагретый воздух тяжелым грузом ложился на плечи, словно придавливая к земле. Даже в Александрии, насквозь продуваемой ветрами с моря, стояла ужасающая жара, а каково же там, в песках? Узкая полоска Нила не способна одарить прохладой всю землю вокруг, прохлада только по берегам, да и то у самой воды.
    По помещениям и коридорам Большого царского дворца гуляли несильные сквозняки, почти не приносившие прохлады, потому подле сидевшей на малом троне царицы усердно работал опахалом из больших перьев ибиса мускулистый раб. Оно немного разгоняло душный воздух, принося облегчение, но Клеопатра не замечала ни духоты, ни легкого ветерка от движения опахала, ее заботил папирус, поданный советником.
    Ее пронзительно синие глаза изумительной миндалевидной формы потемнели от гнева, тонкие ноздри трепетали, а губы почти сжались в ниточку. Царица была в гневе, но таком, который выказывать никому не желательно. Гневаться нашлось отчего. Один из папирусов, какие наводнили Египет, сообщал, что царь Птолемей XIII не утонул в Ниле во время битвы с римлянами, а чудом спасся, ему пришлось скрываться, опасаясь чужестранцев и собственной безжалостной супруги, но теперь он, Птолемей, законный правитель Египта, готов вернуть себе власть!
    Клеопатра прекрасно помнила гибель ненавистного мужа-брата, толстого, неуклюжего, очень похожего на своего проклятого воспитателя евнуха Пофина. После битвы, в которой Цезарь сумел одолеть бунтовщиков во главе с Птолемеем XIII, она добилась, чтобы дно Нила просто прочесали и нашли тело мужа. На вопрос Цезаря, зачем ей это, ответила, что сама была бы рада, чтобы ненавистный муж-брат стал кормом для рыб, но не захороненный фараон станет прекрасным поводом поднимать бунты его именем. Цезарь удивился такой разумности своей юной подруги, тело Птолемея действительно нашли и торжественно похоронили. Но и похороненный, он все равно дал повод выступать против нее.
    В том, что это самозванец, у Клеопатры не было ни малейшего сомнения, она видела тайный знак, указывающий посвященным на принадлежность человека к семейству фараонов, однако она не могла объявить это во всеуслышание, никто не должен знать эти тайные знаки, иначе они станут бесполезны. Даже жрец знал всего один – Пшерени-Птах.
    Плохо, что такие воззвания якобы спасшегося царя появились вообще, это означало, что либо в Кемете нашлись не верящие в ее силу, либо кто-то очень сильный извне пытается посадить на трон своего человека, устранив ее саму. Второе волновало Клеопатру значительно сильнее. С недовольными в стране она сумеет справиться, достаточно Пшерени-Птаху объявить, что это самозванец, а другим жрецам поддержать, и человек быстро найдет свой конец, возможно даже, как тот, за кого пытается себя выдать, – в водах священного Нила. Хорошо бы скормить мерзавца крокодилам…
    А вот покровителей извне стоило опасаться, и не из-за глупца, который заявляет, что он фараон и называет страну греческим названием! Возможно, появление этого глупца просто разведка того, как поведет себя царица. Если испугается самозванца, выдающего себя за чудом спасшегося царя, который совершенно точно погиб и похоронен, значит, против нее можно выставить куда более сильную противницу – царевну Арсиною. Арсиноя была и оставалась головной болью царицы Египта.
    Сколько раз Клеопатра умоляла Цезаря казнить мятежную царевну! Но диктатор почему-то не только оставил ей жизнь, но и, проведя в позорном шествии во время своего триумфа по улицам Рима, позволил укрыться в храме Артемиды в Эфесе. Такое поведение любовника приводило Клеопатру в бешенство. Зачем оставлять такую опасность для нее?! Или Цезарь настолько не доверял, что предпочитал иметь запасной вариант для трона Египта?
    Но Цезаря нет на свете, а Арсиноя жива. Мало того, сообщили, что жрецы храма помогли ей бежать! Что будет, если и она заявит права на свое место на троне? Нет, Арсиноя имела право на царственный урей только после самой Клеопатры, но объединившись с самозваным Птолемеем и получив поддержку триумвирата Рима, царевна вполне могла претендовать на власть. Куда при этом денется сама Клеопатра и ее сын Цезарион, гадать не стоило.
    – Где они?
    Протарху не нужно объяснять, о ком задан вопрос, он все прекрасно понял сам.
    – Он был в Финикии, в Араде, сейчас ищут. Ее тоже ищут.
    Царица резко поднялась с трона, раб едва успел убрать опахало, чтобы оно не задело лица Божественной. Разрезы по бокам ее изумрудного цвета платья от движения раскрылись, на мгновение обнажив красивое бедро, Протарх с усилием заставил себя отвести взгляд от совершенной фигуры Клеопатры. Нет, лучше живым любоваться царицей издали, чем потерять голову, только побывав в ее объятиях.
    Клеопатра отошла к окну и остановилась, наблюдая за чем-то во дворе. По звукам, доносившимся оттуда, было понятно, что наследник осваивает науку боя. Раб послушно без напоминаний переместился следом, но движения его опахала стали медленней, это тоже было обычным – от окна немного тянуло ветерком. Тонкая ткань облегала точеную фигурку так, что царица выглядела статуэткой, изваянной умелой рукой скульптора. Хотя чему дивиться, ее ведь изваяли боги…
    Протарх вдруг подумал о трудном положении царицы, но не из-за объявившегося самозванца, а из-за отсутствия мужа. Клеопатра не может выйти замуж ни за кого из египтян, все они ниже родом, нужен мужчина царского рода. Можно было бы найти и такого, но тогда он станет фараоном, а она при нем всего лишь супругой. Законы Египта таковы, тут ничего не поделаешь. Власть передается по женской линии, но царица не может править сама, она обязана выйти замуж и… уступить трон супругу. Либо править до совершеннолетия сына, как сейчас делает Клеопатра. Но Клеопатра отдавать власть никому не собиралась, а Цезарион пока мал.
    Именно из-за этого закона, не желая привлекать на трон чужих, фараоны испокон века женились на своих сестрах, это привело просто к вырождению одной династии за другой. Достаточно вспомнить фараона, имя которого даже запрещалось произносить из-за его попытки реформировать веру в стране, – Эхнатона. Протарх был греком, а потому знал то, о чем сами египтяне боялись говорить вслух. Он знал, что фараон-вероотступник внешне был настоящим уродом.
    Но сейчас Протарх задумался не о несчастном всеми забытом уродце Эхнатоне, а о красавице Клеопатре. Собственно, черты ее лица красивыми не мог бы назвать даже самый большой льстец, но бездна обаяния царицы заставляла забывать о множестве недостатков внешности. А какая у нее фигурка… загляденье! Но мужа нет. И вдруг у Протарха мелькнула немного шальная мысль: а что, если ей выйти замуж за самозванца, поставив ему условие, чтобы не лез в управление государством ни в каком виде? Если тот молод и силен, то вполне мог бы стать мужем царицы, только нужно добиться от него послушания.
    – Божественная… что делать, когда самозванца поймают? Привезти его к тебе?
    Не только Протарх прекрасно понимал мысли Клеопатры, та разбиралась в стиле мышления своего советника не хуже, царица насмешливо фыркнула:
    – Казнить там, где его поймают! Мне не нужен самозванец, даже если он божественно красив и силен.
    – Но…
    Протарх не успел сказать о возможности объявить самозванца ее мужем в обмен на клятву быть послушным.
    – Никаких «но»! Иначе завтра здесь выстроится очередь из желающих побывать в моей постели. Птолемеев окажется столько, что меня назовут проституткой, попытайся я решить с претендентами все мирно. Только жестокость может сейчас пресечь появление новых царей, вынырнувших из Нила. – Глаза обернувшейся от окна царицы насмешливо блеснули. – Он не сам решился на такую дерзость, за ним стоят те, кто испытывает мою уверенность в своих силах. Найти и уничтожить, причем достаточно жестоко, с объявлением, что своим самозванством он оскорбляет не только меня, но и всю династию и весь Кемет!
    Она вернулась к трону, но садиться не стала, немного постояла, задумчиво глядя в никуда, потом вздохнула:
    – Я больше боюсь Арсиною. Если она договорится с триумвирами, они могут найти ей нового Птолемея и выдать замуж. Тогда мне будет гораздо трудней. – Голос царицы стал глух. – Найти ее и убить, но тайно. Мне привезти кожу, вырезанную на уровне копчика.
    Она больше ничего не стала добавлять, и без того выдала слишком много. Но Клеопатра знала, что иначе сейчас просто нельзя, убить Арсиною, не убедившись, что ее не подменили, значит, сделать все бесполезно.
    – Голову можете не привозить, я не люблю тухлятину, достаточно кожи.
    – Как велишь, Божественная…
    – Распорядись подать носилки и приготовить малую ладью. Мне нужно к Пшерени-Птаху.
    – Ты можешь подождать его в своем дворце. Суда Пшерени-Птаха идут с верховьев Нила и сегодня будут в Александрии.
    – И ты молчал?!
    – Мысли Божественной были заняты другим.
    – Хорошо, проследи, чтобы не было задержек.
    Клеопатра сделала знак, разрешающий советнику удалиться. Протарх сделал это с явным сожалением, он давно был влюблен в свою царицу, хотя не позволил бы себе даже дерзкой мысли. Протарх хорошо понимал, что за дерзкими мыслями следуют дерзкие слова и даже дела, за которые можно поплатиться головой. Советник предпочитал любить Клеопатру платонической любовью, имея голову на плечах целой.
    Царица об этом знала и ценила способность Протарха обуздывать самого себя. Она тоже предпочитала иметь умного грека советником долгие годы, чем любовником на одну ночь. Любовника можно найти, а вот такого преданного советника вряд ли, потому царица никогда не позволяла себе даже жеста, могущего соблазнить грека. Пусть живет и думает, для постели есть другие, более глупые.

    Протарх шел по коридорам огромного дворца и размышлял о царице. О ком же еще он мог думать? Не впервые женщина правила Египтом, у страны уже были фараоны в женском обличье, одна великая царица Хатшепсут чего стоила, но впервые женщина не просто прислушивалась к советам своих министров, а сама диктовала им линию поведения. Конечно, ни один правитель не сможет управлять без мудрых советников, только далеко не все умеют выслушивать советы.
    Клеопатра замахнулась высоко, так высоко, что Протарх начал беспокоиться, чтобы царица не свернула свою прелестную шейку. Когда эта девчонка соблазнила Цезаря и родила от него сына, советник только посмеялся: и Клеопатра думает, что достаточно заполучить мужчину в спальню и родить ему наследника, чтобы он стал покорным рабом. Наверняка Клеопатра была в этом уверена. Но Цезарь не обычный мужчина, постель не сделала его рабом египетской царицы, мало того, после гибели ее покровителя Клеопатре пришлось почти уносить ноги из Рима и с горечью убедиться, что в завещании Цезаря ни их сын Цезарион, ни она сама даже не упомянуты! Цезарь не стал ради женщины, пусть даже такой необычной, нарушать законы Рима.
    Клеопатра вернулась из Рима, словно побитая собака, на нее было больно смотреть, многие противники царицы воспрянули духом, надеясь, что уж такую победить будет нетрудно. Вот тут царица и показала себя! Протарх не сомневался, что повзрослела она именно тогда – по пути из Рима в Александрию. Уплывала самоуверенная девчонка, вернулась умная женщина. Пока она еще не стала мудрой, на это нужно время, но советник знал, что Клеопатра непременно станет мудрой. Только бы до этого времени не натворила дел.
    В Риме у нее была мечта вместе с Цезарем покорить весь мир. Вместе они смогли бы, но беда в том, что Цезарь едва ли желал этого же. Нет, он хотел покорить мир, используя в том числе мощь египетской армии, но вряд ли намеревался делать это вместе с египетской царицей. Был очарован ею? Да. Любил? Наверное. Но равной себе в качестве правительницы не признавал. Не потому, что считал глупой или недостойной, скорее загвоздка в другом – умудренный годами и опытом Цезарь лучше Клеопатры знал, что власть не терпит дележа, даже неравного. Или все, или ничего. Клеопатра тоже хотела все и в результате не получила ничего.
    Протарх уважал царицу за то, что она сумела не пасть духом совсем, взялась за ум и занялась делами собственной страны. Одна беда – как и другие Птолемеи до нее, Клеопатра не знала Египта за пределами Александрии. Она плавала по Нилу, освящала его разлив, посещала священного быка Аписа, подолгу беседовала со жрецом Птаха в Мемфисе Пшерени-Птахом, ходила в египетские храмы… но все равно оставалась гречанкой на троне Кемета. Может, потому она старалась заручиться поддержкой Александрии, добавляя ее жителям льготы.
    Александрия не Египет, в этом городе, нарочно созданном Великим Александром для власти, жила такая смесь разных народов, что иногда диву давались даже видевшие виды купцы. В Александрии можно услышать речь со всех концов земли, город много богаче и лучше организован, чем великий Рим, одна беда – за ним нет единой страны. Александрия сама по себе, остальная страна сама. Почему Пшерени-Птах не объяснил этого царице? Или объяснял, но та не хочет понять?
    Подумав об этом, Протарх решил, что ему самому надо поговорить с мудрым жрецом, прежде чем тот пойдет к Клеопатре. Советник даже себе не признавался, чего же боится больше всего. А боялся он, что строптивая царица ввяжется в борьбу за власть над Римом даже без Цезаря. Это будет гибельно для Египта. И для самой Клеопатры тоже. Пшерени-Птах должен это понимать, с ним обязательно надо поговорить откровенно.
    Клеопатра из тех женщин, что творят историю, такие способны на поступки, о которых остальные не могут и помыслить. Но как изменилась царица с того времени, как римлянин помог ей уничтожить Птолемея ХIII и взять власть в свои руки! Протарх ничуть не сомневался, что настоящий Птолемей XIII действительно утонул в водах Нила, Хапи, как называли его египтяне. Он знал, о чем говорила царица, упоминая кожу на копчике Арсинои, там у настоящей царевны должна быть крошечная татуировка скарабея, знал он и об одной намеренной ошибке, которую допускали жрецы, делая такую татуировку наследникам престола – у царского жука была одна лишняя лапка. Однажды он спросил Пшерени-Птаха, не могут ли подменить в Риме царицу, ведь внешне одинаковых людей немало. Тот покачал головой:
    – Нет. Даже если мне привезут мумию, я всегда буду знать, действительно ли это мумия царицы.
    – Но скарабея можно вытатуировать…
    – У этих Птолемеев жук особенный. Я сам делал знаки новорожденным детям.

    Царица в это время размышляла о Протархе. Глава ее правительства умен и порядочен, Клеопатра вполне могла на него положиться. Конечно, она замечала взгляды советника и прекрасно понимала их значение, но ей очень не хотелось низводить Протарха до уровня любовника, это означало бы, что нужно удалить его от дел, а в качестве министра грек был куда нужнее, чем в качестве партнера для удовольствия. Выйти за него замуж царица не могла, да и не желала. Нет, муж должен быть царского рода.
    Клеопатра усмехнулась: Протарх решил посоветовать ей взять в мужья самозванца, чтобы избежать проблем. Неужели он не понимает, что проблемы только начнутся? Понимает, грек умен, он все понимает, просто жалеет одинокую женщину. Царица действительно одинока, но это не повод, чтобы отступать перед противниками. Клеопатра ничуть не сомневалась, что за самозванцем стоят куда более сильные противники. Кто?
    Из Рима приходили вести совсем не в ее пользу. Там снова триумвират, но фактически шла борьба между двумя – Октавианом, которого Цезарь назвал своим наследником, и Марком Антонием, который таковым был для большей части армии. Загадка, почему Марк Антоний сразу же не употребил всю свою власть и не уничтожил мальчишку, пока тот не добрался до Рима. Антоний солдафон, для него все эти хитрости неприятны, он предпочитает прямую борьбу, и лучше с мечом в руке, а противостояние с сенаторами не для него. Его только и хватило на уничтожение Цицерона, Клеопатра подозревала, что и это скорее дело рук Фульвии, чем самого Антония.
    Триумвиры поделили империю, конечно, не поровну, а в соответствии с собственными силами и устремлениями. Октавиан получил Рим и западную часть, Марку Антонию досталась более богатая восточная, где он чувствовал себя уверенно, а Лепиду – провинция Африка. Пока в Риме шла борьба за власть и территории, Клеопатра чувствовала себя вполне спокойно, даже делая вид, что помогает противникам триумвирата, но теперь там успокоились, и то, что именно сейчас вдруг появился самозванец и сбежала Арсиноя, свидетельствовало о связи этих событий.
    Что предпримет против Египта и его царицы Марк Антоний? Клеопатра вспомнила военачальника. Рослый, сильный, красивый, он не слишком умен, вернее не слишком искушен в хитростях политики, и слишком прямодушен, чтобы править Римом, потому и согласился на Восточные провинции. Антоний признал Цезариона сыном Цезаря, к тому же Марк обижен на Цезаря за то, что тот не упомянул его в завещании, и на Октавиана, которому досталось все, это означало, что с Антонием можно попытаться договориться.
    Царица вспомнила о приезде Пшерени-Птаха. Жрец крайне редко покидал Мемфис, если он плывет, значит, что-то случилось, либо наставник что-то узнал и даже не доверяет папирусу, спешит сообщить сам. Это серьезно…

    Царица очнулась от своих раздумий, хлопнула в ладоши, призывая служанок, чтобы помогли переодеться. Принимать верховного жреца храма Птаха в Мемфисе (а Клеопатра не сомневалась, что Пшерени-Птах прибыл именно к ней) негоже в домашнем облачении, но и слишком парадным наряд не должен быть тоже, Пшерени наставник и друг.
    Жрец действительно торопился во дворец на мысе Лохиас, далеко выдававшемся в море, но он задержался, чтобы побеседовать с Протархом, важно было выяснить заранее настроение и замыслы царицы.

    Советник встретил жреца в Алебастровом зале – огромном помещении без окон, освещаемом обычно несколькими десятками масляных ламп, стоявших на высоких мраморных подставках-канделябрах. Все они зажигались только в присутствии на троне царицы. Сейчас трон пустовал, потому лампы горели через одну. Все равно в зале светло, огонь отражался в богатой позолотой отделке, дробился, множился, конечно, не как снаружи дворца, где солнце ослепляло глаза.
    Но Пшерени-Птаху не нужно яркое освещение, он бывал в этом зале, видел многочисленные алебастровые палетки с письменами и сценами из жизни богов и героев, потолок, тоже расписанный парящими в небесной вышине священными птицами, колонны из черного мрамора, мозаичный пол с весьма фривольными сценами объятий Эроса и Психеи. Пшерени очень любил и ценил жизнь во всех ее проявлениях, даже в эпитафии его обожаемой супруги Та-Имхотеп, умершей год назад, было выбито:
    «Ешь, пей, упивайся вином, наслаждайся любовью! Проводи свои дни в веселье! Днем и ночью следуй зову своего сердца. Не допускай, чтобы забота овладела тобой…»
    Несомненно, эпитафия была выбита с ведома самого жреца. Протарх не был вполне согласен с этими словами, но признавал, что любовь к жизни и умение радоваться всем ее проявлениям весьма достойны поощрения. Грека поражала способность египетских жрецов сочетать, казалось бы, несочетаемое. Они были весьма строги, даже аскетичны внешне и при этом легко предавались радостям любви и жизни. Огромные богатства и скромность, гаремы и воздержание, роскошные пиры и способность не есть целыми неделями…
    Пшерени не исключение, скорее напротив – пример для остальных. Он стал верховным жрецом храма Птаха в Мемфисе, по сути, главного храма Египта, по воле отца Клеопатры в четырнадцать лет, не будучи даже просто жрецом этого храма. Удивителен и выбор самого Птолемея, и то, что никто не воспротивился. Взрослые, умудренные жизнью и опытом жрецы спокойно приняли мальчика в качестве главы своего храма. В ответ Пшерени-Птах возложил на голову Птолемея царственный урей фараонов Египта, это не было простым знаком благодарности, отец Клеопатры имел право на знаки царской власти, а почему Птолемею захотелось, чтобы церемонию провел юный Пшерени, не знал никто, даже сам новый жрец. Это осталось тайной.
    Теперь Пшерени было 49 лет, год назад умерла его обожаемая супруга Та-Имхотеп, за годы замужества подарившая трех дочерей и только после долгих молитв и богатого украшения храма в Анехтауи, о чем попросил жреца во сне сам бог Имхотеп, сын Птаха, родила долгожданного сына. Мальчика назвали Имхотепом, а прозвище дали Петубаст. Несмотря на то что он был еще совсем юн, уже отличался недетской мудростью, и ни у кого не вызывало сомнений, что следующим жрецом Птаха станет именно сын Пшерени.
    Пшерени ответил на приветствия Протарха и согласно кивнул на предложение поговорить на террасе. Ладья бога Солнца спешила завершить свой путь по небу, золотой диск уверенно уходил на запад, жара чуть спала, к тому же с моря тянул приятный ветерок, чуть шевеливший ветви деревьев и листики на кустах. У Клеопатры роскошный сад, царица очень любила его и всячески поощряла работу садовников. Сотни рабов занимались поливом и уходом за растениями, следили за чистотой и надлежащим состоянием многочисленных дорожек, скамей, фонтанов…
    На одну из скамей, основательно нагретых дневным зноем, хотя и стоявших в тени, уселись жрец и советник. Протарх прекрасно понимал, что царице уже доложили о приходе жреца, но Пшерени-Птах не возражал против разговора, это значило, что повод есть, а Клеопатра слушается своего наставника из Мемфиса, она не станет протестовать против такой задержки своей встречи.
    – Я скоро уйду, – Пшерени жестом остановил возражения и вопросы Протарха, – совсем уйду. Петубаст слишком молод, чтобы давать советы царице, даже боги не смогут вложить в голову мальчика достаточно мудрости для этого. Царице придется самой. Я знаю твою мудрость, потому говорю с тобой прежде, чем с ней. У Рима снова начинается неспокойный период, он затронет Египет и судьбу царицы. Она может наделать таких ошибок, которые будут стоить Египту потери независимости, а ей самой жизни.
    Протарх даже вздрогнул. Хотелось спросить, откуда сидящий в Мемфисе жрец знает, что именно происходит в далеком Риме. Но советник вспомнил, что однажды задавал такой вопрос. Пшерени тогда внимательно посмотрел ему в глаза и ответил:
    – Хочешь, я расскажу, как твоя мать наказала тебя в пятилетнем возрасте за обиду, нанесенную соседскому мальчику?
    Этого не знал никто, Протарх не рассказывал. То, что события детства были известны жрецу, убедило советника во всемогуществе Пшерени.
    Но Протарх покачал головой:
    – Как ее можно удержать? Царица неистова. Но она ловко сумела не ввязаться в борьбу между сторонниками и противниками нынешнего диктатора.
    И вдруг они увидели, что по дорожке к ним спешит сама Клеопатра. Царица приветствовала наставника гораздо душевней, чем делала обычно со жрецами, ее царственный вид от этого не пострадал, но было заметно, что Клеопатра рада приезду учителя. Протарх решил, что не стоит мешать беседе великих, но царица сделала знак, чтобы он остался.
    – Пшерени, где Арсиноя?
    Несколько мгновений жрец молчал, внимательно глядя в глаза Клеопатре. Та не отводила своих синих омутов. Что прочитал в них Пшерени, неизвестно, но он вздохнул:
    – Выслушай меня внимательно, царица. Арсиноя тебе не опасна, ее уберут. Как и самозванца. Для тебя опасна только ты сама. Вспомни, что я советовал тебе перед отъездом в Рим, что говорили жрецы храма Исиды? Пока ты заботишься о Египте, пока ты думаешь только о нем, тебе будут помогать боги, у тебя все получится. Но стоит тебе захотеть большего, останешься одна, потому что пойдешь против воли богов. Ты египетская царица, Клеопатра, только египетская, не старайся завоевать весь мир, он тебе не нужен. Мало того, в попытке это сделать ты сложишь собственную голову и голову своего сына.
    – Нет!
    – Да. Если хочешь, чтобы урей остался на голове твоего сына, ты должна забыть о Риме, в противном случае головы просто не останется.
    Клеопатра встала, нервно прошлась рядом со скамьей, при этом Пшерени удержал Протарха, чтобы тот не вскочил и не забегал тоже. Царица не обратила внимания на то, что мужчины сидят, хотя это было вопиющее нарушение любых правил и законов. Немного постояла, снова села.
    – Цезарион – сын Цезаря, он должен стать правителем Рима, а не Октавиан!
    Голос Пшерени стал насмешливым:
    – В Риме власть передается по наследству?
    – Нет, выбирают…
    – Цезарь завещал своему приемному сыну власть над Римом или свои богатства?
    Царица недоуменно уставилась на Пшерени. Видно, эта мысль даже не приходила ей в голову.
    – Богатства. Римляне выбрали Октавиана консулом.
    – Даже если бы Цезарь признал Цезариона сыном и завещал ему свои деньги, разве римляне выбрали бы твоего сына править?
    – Нет.
    – А тебя?
    – Я чужеземка.
    – Так в чем же ты обвиняешь Цезаря? К чему Цезариону богатства его отца, чтобы с ним воевали, пытаясь отобрать?
    – Но я хочу, чтобы он наследовал славу отца и…
    Клеопатра была явно растеряна. Она вдруг поняла, что вся обида не стоила и легкого дуновения ветерка. Даже признай перед всем Римом Цезариона в качестве своего наследника, Цезарь ничего не изменил бы. Рим не признал бы полукровку своим диктатором и консулом не выбрал бы. К тому же долгов у Цезаря оказалось больше, чем наследства, Октавиану пришлось распродать свое имущество и даже имущество матери, чтобы расплатиться с этими долгами. Ходили слухи, что много прикарманил Марк Антоний и отдавать вовсе не собирался. Получалось, что Октавиану наследство принесло только заботы и возможность стать консулом, но никак не доходы и не саму власть.
    Вспомнив о долгах и необходимости потратить состояние, чтобы с ними расплатиться, Клеопатра тихонько хихикнула. Да уж, такого наследства Цезариону не нужно, а на иное нечего и рассчитывать.
    – Что мне делать? Арсиноя бежала из храма, в Сирии объявился самозванец. Триумвиры договорились между собой, кто знает, не захочет ли Марк Антоний прибрать к рукам Египет?
    – Арсиною не бойся. С самозванцем ты справишься сама. А с Марком Антонием будь осторожна. Не заиграйся. Я скоро уйду в страну Запада вслед за Та-Имхотеп, мой сын слишком юн, чтобы давать тебе советы, хотя ты их все равно не слушаешь. Прежде чем предпринять что-то, подумай хорошенько и вспомни мои слова. Я нарочно говорю в присутствии Протарха, он будет тебе напоминать об этих словах, когда ты зайдешь слишком далеко, только не прогоняй от себя советника и не злись на него.

Богиня Афродита в гости к богу Дионису

    Так… Марк Антоний все же не забыл Египет, вернее его богатства. Отсидеться за морем не удалось. Чего потребует Антоний? Догадаться нетрудно, все остальные правители Востока уже преклонили колени перед ним, к тому же придется держать ответ за поддержку противников триумвирата. Никто не поинтересуется, а была ли у нее возможность остаться в стороне.
    На мгновение Клеопатра почувствовала себя ланью в загоне со львом, но лишь на мгновение. Вот когда пришло время порадоваться своей хитрости и предусмотрительности. В чем ее могут обвинить, в поддержке Кассия и Секста Помпея? Но где она, эта поддержка? Были одни обещания… Что не пришла на помощь самим триумвирам? Виной буря и ее болезнь!
    Мысли стрелой пронеслись в голове царицы, на лице ничего не отразилось, Клеопатра привыкла удерживать свои мысли при себе.
    – Пригласи…
    Антоний верно рассчитал, отправляя в Александрию именно Деллия. Блестящий аристократ, хитрый, беспринципный, он легко переходил от одной противоборствующей стороны к другой, при этом умудряясь быть полезным обеим и ни от кого не испытывая неприятностей. Клеопатра прекрасно понимала, зачем приехал посланник, ведь она единственная из подчиненных Антонию правителей не прибыла к нему с поклоном.
    Формально Египет не зависит от Рима и царица не обязана давать триумвиру отчет в своих действиях, но на деле все несколько иначе…
    Клеопатра улыбнулась Протарху:
    – Посмотрим, что скажет посланник Антония.
    Даже искушенный Квинт Деллий был поражен увиденным. Пиры Луккула по сравнению с пирами Клеопатры были жалкими попойками. Огромный зал, уставленный ложами и низенькими столами, и золото, золото, золото… оно было везде – на потолке и стенах, на ложах, столиках, в отделке ручек двери, из него сделана посуда, всякие мелкие вещи. Сначала Деллий пытался запомнить, чтобы рассказать, потом мысленно махнул рукой.

    С трудом оторвав взгляд от пиршественного стола, Квинт перевел его на царицу, синие глаза которой смотрели чуть насмешливо.
    – Приветствую тебя, царица Египта, от имени бога Нового Диониса.
    Торжественности тона, которым произнес эти слова взявший себя в руки Квинт, мог бы позавидовать любой глашатай, объявляющий о появлении божества. Клеопатра подыграла:
    – Приветствую в твоем лице, Квинт Деллий, божественного Марка Антония, Нового Диониса.
    Перед словами «Нового Диониса» она намеренно сделала паузу всего лишь на мгновение, которое заставило Квинта уже начать открывать рот, чтобы возразить по поводу всего лишь «божественного». Хитрая Клеопатра одновременно подчеркнула и свое признание Марка Антония богом, и понимание нелепости такого обожествления. Хотя чем страстный любитель попоек Марк Антоний не Дионис (или Вакх, как иногда называли бога греки)?
    – А также приветствую тебя самого. Если сообщение, присланное Дионисом, не столь срочно, чтобы прерывать пир, приглашаю тебя сначала присоединиться к нам.
    Квинт осторожно сглотнул слюну, потому что за время плавания от Тарса он не ел ничего, кроме солонины и овощей, и не пил нормального вина, а на столе стояло столько всякой всячины, вокруг витали умопомрачительные запахи и помимо запахов цветов и благовоний… Он важно кивнул:
    – Послание терпит. Благодарю за приглашение.
    А его уже устраивали, подносили большой кубок, наливали вина, подвигали мясо…
    Клеопатра предложила выпить за нового бога Диониса, который знает толк в застольях. Вино потекло рекой, и довольно скоро Деллий уже плохо понимал, что именно говорит и делает. Он обнимал какую-то служанку, хохотал и объяснял соседу, не понимавшему по-латыни ни слова, что лучше римлян людей нет, а греки дерьмо, но Антоний их научит жить. Сосед кивал, явно соглашаясь, и в свою очередь убеждал Квинта, что римляне глупцы, потому что предпочитают войны пирам.
    К окончанию пира Клеопатра уже знала, зачем прибыл Квинт Деллий.
    Антоний задумал поход на парфян, то есть продолжение того, что не успел сделать Цезарь. Но для любого похода нужны деньги. Ему уже немало дали соседи, но это несопоставимо с тем, что мог дать Египет. Однако как взять у самой сильной страны Востока ее богатства или хотя бы их часть?
    Антоний решил поставить царицу в тупик, вызывая ее в Тарс, что в Киликии, где находился сам. Это действительно была ловушка. Приезжать подобно остальным правителям, чтобы преклонить колени перед новым властителем Востока, означало признать подчинение Египта пусть не Риму, но самому Антонию. Для гордой царицы это неприемлемо.
    На это и рассчитано. В Эфесе Антоний встретился с Арсиноей и получил обещание, что как только Клеопатра откажется подчиниться, последует карательный поход на Египет под девизом восстановления справедливости. Предлога нашлось два: можно предложить Клеопатре брак между Арсиноей и Цезарионом, это вполне приемлемый вариант, превращавший Цезариона в фараона, а Арсиною в царицу и устранявший Клеопатру совсем. Конечно, сын Клеопатры много моложе, но когда это в Египте с таким считались? Если Клеопатра не согласится на такой брак, то Арсиною просто выдавали замуж за очередного самозванца, приводили на трон, Клеопатру и ее сына в таком случае ожидала участь Птолемея XIV.
    Честно говоря, Антонию было жаль обаятельную царицу, которая ему нравилась и раньше, но власть есть власть. Что ему обещала взамен Арсиноя? Да все, что угодно. Ради получения царственного урея она готова отдать половину Египта. Лучше иметь всего лишь вторую половину и нежиться в Александрии, чем скромно жить в храме Артемиды в Эфесе. Сестру, запершую ее в этом храме, Арсиноя ненавидела. Впрочем, взаимно.

    Квинт Деллий спал, растянувшись во весь рост, на ложе, рабыни, половину ночи ублажавшие господина, тихонько хихикали, слушая его богатырский храп. Все, что выболтал этот пьяный глупец, Протарх уже давно записал, сам римлянин быстро выдохся, потому что после долгого воздержания сильно напился и обессилел.
    А Клеопатре было не до сна. Все, что удалось узнать у пьяного Квинта Деллия, было неприятным. Конечно, следовало ожидать, что Рим не оставит Египет в покое, но царица чувствовала себя загнанной в ловушку. Антоний уже присылал вызов ей, как и остальным правителям Востока. Тогда царица сделала вид, что ничего не получала, гонца пришлось пустить рыбам на корм, чтобы не болтал лишнего. Но Квинта Деллия никуда не денешь, к тому же Клеопатра понимала, что дальше играть с огнем опасно, можно жестоко обжечься.
    Несмотря на ранний час, она прогуливалась по саду, теребя в прекрасных руках сорванную веточку. Протарх шел на шаг позади. Он только что пересказал царице все, что рабыни услышали от Квинта, и теперь ждал, что она ответит. Ехать нельзя, потому что это признание своей подчиненности, и не ехать тоже. Даже если Пшерени прав и Арсиною уничтожат его люди, то Антоний найдет повод вторгнуться в Египет.
    – Я поеду.
    Протарх не стал переспрашивать, в голосе Клеопатры прозвучало что-то такое, что подсказало ему: не унижаться едет царица, она что-то придумала. Так и есть, глаза заблестели лукавством. Губы Протарха чуть тронула улыбка:
    – Ты что-то придумала, Божественная?
    – Да! Он бог Новый Дионис? Кто же мешает мне явиться в виде богини Афродиты в гости к богу Дионису?
    – А?..
    Протарх не все понял, хотя уже почувствовал, что женская хитрость может принести свои плоды.
    Клеопатра знаком пригласила присесть.
    – Я знакома с Марком Антонием и знаю, чем завоевать его расположение. Он честолюбив? Мы польстим Божественному. Он любит пиры? Нам ли не суметь таковые организовать? Он любит женщин?..
    Протарх покосился на Клеопатру, неужели царица сама решится ублажать Антония? Та усмехнулась в ответ на осторожный вопрос:
    – Ну почему же ублажать? Очаровать, влюбить, чтобы потерял голову. Тот, кто влюблен, не станет разорять мои земли. Марк Антоний пытался за мной ухаживать еще в Риме, если бы не Цезарь, могло получиться.
    Щадя чувства Протарха, она не стала говорить, что Антоний по-мужски привлекателен, классически красив и силен, недаром гордится своим происхождением от сына Геракла – Антона. Но сейчас перед Клеопатрой вопрос стоял жестко – жить или не жить, а потому она готова была соблазнять кого угодно, даже ненавистного евнуха Пофина, воспитателя ее первого мужа-брата Птолемея XIII. Но лучше уж Марка Антония, пусть и не слишком умного, зато мужественного, чем Октавиана, который, по словам многих, настоящий слизняк, слабый телом и без конца болеющий.
    – Что делать с Квинтом?
    – Ничего. Пусть проспится и сам объявит мне волю Антония.
    – Готовить корабли к отплытию?
    – Ни в коем случае!
    – Но немного погодя сменится ветер и станет невозможно выйти в море.
    – Куда нам торопиться? Нет, сначала мы покажем Квинту Деллию, что такое александрийское гостеприимство. Постарайся, чтобы он не смог ничего мне сообщить несколько дней. Потом будет поздно, и Марку Антонию придется ждать меня в Тарсе.
    – Ты хитра, Божественная.
    Клеопатра рассмеялась:
    – Ты только сейчас понял это?
    – Нет, я в очередной раз в этом убедился.
    – Из Квинта нужно вытянуть как можно больше сведений и об Антонии, и об остальных. Он хорошо знает Октавиана?
    – В любом случае лучше нас с тобой.
    – Да, это верно. Ну что ж, придется каждый день пить с этим малым, правда, пьянеет он слишком быстро, но время у нас есть…

    В следующие дни Квинт и впрямь испытал на себе все прелести гостеприимства египетской царицы, ему угождали, как только могли. Свиток от своего правителя Деллий отдал только на третий день, и то потому, что случайно на него наткнулся. Клеопатра приняла поданный пергамент со всеми знаками уважения. Никто бы и не подумал, что она давно знает содержание.
    Так и есть, Антоний требовал ее приезда в Тарс и отчета в поведении во время войны с убийцами Цезаря. Главный вопрос: не помогала ли она Кассию через своего наместника на Кипре? Совсем недавно Клеопатра выкинула бы в море посланника вместе с пергаментом или приказала скормить голодным хищникам, но сейчас она понимала, что должна перехитрить Антония, а значит, стерпит эту наглость. Египет неподвластен Риму, она свободная царица и не обязана давать отчет в своих действиях правителю соседней страны. Если бы только у этого правителя не было под боком Арсинои, а за спиной огромной армии, Клеопатра бы так и сделала.
    И снова она мысленно укоряла Цезаря за то, что сохранил жизнь сестре. Царица пока ничего не ответила посланнику, только вздохнула:
    – Через пару дней сменится ветер, и пока снова не подует в сторону моря, мы не сможем выйти из гавани Александрии.
    – И сколько ждать?
    – Посланника божественного Диониса что-то не устраивает у меня во дворце? Тебя плохо принимают? Я прикажу казнить в мучениях твоих слуг.
    – Нет-нет, меня никогда не ублажали столь хорошо, но все же как долго ждать перемены ветра?
    – На то воля богов. Твоей вины в задержке нашего отплытия не будет.
    Царица улыбалась так, что у Квинта Деллия снова закружилась голова. В конце концов, она права, ее же не на заседание Сената вызывают и не на бой. Успеет еще повиниться перед Антонием, а когда еще придется испытать такое гостеприимство!
    – Квинт Деллий, я хотела спросить, не видел ли ты в Эфесе мою сестру Арсиною? Она в храме Артемиды.
    Деллий откровенно напрягся.
    – Она… ее…
    – Убили?!
    – Нет-нет! – замахал руками Квинт. – Просто она удрала из храма.
    – Как?! Царевне опасно находиться вдали от родного дома без защиты. Она принесла мне много неприятных минут, но она моя сестра, я не могу не беспокоиться о ее судьбе!
    Клеопатра говорила так горячо, что Деллий поверил в ее беспокойство. Но пока молчал о встрече Арсинои с Антонием.
    – К тому же, открою тайну, надеюсь, ты не болтлив?
    – Ничуть!
    – Цезарион мог бы жениться на Арсиное, и тогда никто не смог бы ни погубить царевну, ни претендовать на трон. У нас, знаешь ли, развелось самозванцев, которые выдают себя за моих спасшихся при Цезаре мужей. Если верить всем, то у меня мужской гарем, не иначе!
    Деллий смеялся, пытаясь понять, верить царице или нет. Решил пока не верить. Но Клеопатра выглядела столь беззаботной…
    – Но Цезарион совсем маленький, а твоя сестра, царица, взрослая девушка…
    Клеопатра махнула рукой:
    – Ты не знаешь Египет, здесь это никого не удивит. Как и то, что они родственники. Жаль, я теперь буду беспокоиться об Арсиное.
    Вот это была правда, только смысл у нее совсем другой. Клеопатра получила подтверждение, что Арсиноя сбежала, а это не могло не вызывать беспокойства.

    Прошло немало времени, прежде чем царица собралась в Тарс. Квинт, все эти месяцы блаженствовавший в Александрии, был изумлен приготовлениями:
    – Божественная, уж не на триумф ли ты собираешься?
    – Триумф? Времена Цезаря прошли, не думаю, что кто-то другой позволил бы мне пройти с триумфом по улицам Рима.
    Она хотела сказать другое: что никто другой не достоин триумфов, но вовремя прикусила язык, Квинт Деллий мог передать такие слова Антонию, что вызвало бы смертельную обиду. Нет, пока не время оскорблять триумвира.
    – Протарх, я оставляю на тебя Цезариона. Ты помнишь, что должен делать в случае опасности?
    – Да, царица.
    – Можешь потерять все сокровища Птолемеев, позволить захватить Александрию, но Цезариона спаси.
    – Да, царица.
    Она наставляла и наставляла самого Цезариона, чтобы шага не делал без охраны, подчинялся только распоряжениям Протарха, чтобы никому не верил, а если советника нет или с ним что-то случится, немедленно уходил в сопровождении трех верных рабов в храм Исиды подземным ходом…
    Но как ни тянула Клеопатра время, а отправляться пришлось.
    Глядя на тающий в морской дымке Александрийский маяк, она гадала: вернется ли? Глядя на царицу, никому бы и в голову не пришло, что она беспокоится, Клеопатра выглядела уверенной и, как всегда, прекрасной. Жрецы из храма Исиды дали новый флакон с привлекающим зельем, пообещав, что это еще сильнее прежнего.

    От Александрии до побережья Киликии не так и далеко, фактически только обогнуть Кипр, но Клеопатра и здесь не спешила. А уж когда показался сам берег, суда и вовсе почти остановились, на них началась невиданная подготовка. Квинт недоумевал:
    – Божественная, к чему столько приготовлений? Антоний воин, он привык к походной жизни и не привередлив.
    – Был таким, – серьезно возражала Клеопатра, – теперь он бог Дионис. А божеству нужно воздать должное.
    Деллий только вздыхал, но не от опасений чем-то не угодить Антонию, а сокрушаясь, что скоро его «мучения» из-за гостеприимства Клеопатры закончатся.
    Клеопатра схитрила и применила тот же прием, что и при своем появлении в Остии. Она позволила опередить себя нескольким купеческим судам с Кипра, которые поспешили принести в Тарс весть о приближении царицы Египта. Конечно, они сообщили не самому Антонию, а распуская слухи о немыслимой роскоши царских судов, о том, сколько на них золота, благовоний, украшений… В результате, когда суда Клеопатры подошли к берегу, весь окрестный люд высыпал посмотреть на невиданное богатство.
    Кидн – река странная, перед впадением в море она словно долго-долго выбирает подходящее место и течет вдоль берега на запад. Течение не сильное, но вода даже в летний зной холодная. Эта река едва не погубила Александра Великого, бросившегося переплывать ее в доспехах. От студеной воды у Александра свело ноги, и он чуть не утонул.
    Но Клеопатре такое не грозило, ее ладья была надежна и действительно обильно украшена.
    По Тарсу тоже понесся слух, что египетская царица плывет в город! Рыночная площадь бурлила, один слух был дивней другого, те, кто успел первым увидеть корабли и на лошадях по прямой опередить царский караван, перебиравший речные петли, рассказывали, что у царского судна вызолочены борта, пурпурные паруса и посеребренные весла, а движется все под музыку и распространяет вокруг столько благовоний, что даже после прохода каравана берега еще долго пахнут, как в лучшем саду…
    Антоний, услышав, что корабли Клеопатры приближаются к Тарсу, поспешил на рыночную площадь и занял место судьи на возвышении. Подразумевалось, что, прибыв в город, царица сойдет на берег и явится под его строгие очи давать отчет о своих действиях. Народ, поняв, что сейчас что-то будет, забыл о торговле и теперь глазел на своего властителя. Вокруг трона, на котором сидел Марк Антоний, стояли его приближенные, перекидываясь шуточками.
    Но суда Клеопатры, достигнув Тарса, не стали приставать к берегу, а остановились на рейде в спокойном месте реки. Толпы любопытных горожан и приезжих грозили просто обрушить причалы. А посмотреть было на что, в роскоши царица Египта знала толк. Борта ее ладьи действительно были покрыты золотом, пурпурные паруса, несмотря на полное безветрие, почему-то держались в развернутом положении, словно чтобы продемонстрировать свою роскошь. С корабля лилась приятная музыка, звенели систры, доносились нежные голоса девушек. А благовониями, кажется, пропахли уже все окрестности…
    Марку Антонию тоже хотелось пойти и посмотреть на этакую роскошь, но не мог же он покинуть своего места вершителя судеб! Антоний не мог, зато могли горожане и его придворные. Постепенно рыночная площадь стала пустеть, один за другим сначала горожане, а потом и приближенные просто исчезали, словно растворяясь в вечернем воздухе. Антонию грозило остаться одному в своем кресле.
    Ситуация была просто дурацкой. Царица рассчитала все верно, они прибыли в Тарс к вечеру, являться на доклад нелепо, но как хороший хозяин Антоний должен бы пригласить Клеопатру на ужин, даже если завтра будет требовать от нее отчета. Чувствуя, что вот-вот попадет вообще в глупое положение, оставшись на площади в одиночестве, Антоний отправил на судно царицы гонца с приглашением на ужин, а к своему повару – второго с сообщением о возможном приходе царицы Египта. Он понимал, что ничего приготовить не успеют, но что еще оставалось?
    Первым вернулся гонец от царицы, Клеопатра благодарила Антония за столь гостеприимное приглашение, просила извинить, что прибыла без предупреждения, хотя и по зову, и… в свою очередь приглашала на пир, который у нее уже готов на судне. Причем приглашала не одного Марка Антония, а всех его военачальников и местных магнатов. Богиня любви Афродита приветствовала бога Диониса и приглашала на пир!
    Носы ожидавших уже уловили от борта царицы кроме запахов благовоний еще и запахи вкусной еды… По всему судну, приветливо улыбаясь, стояли прекрасные девушки, точеные фигурки которых едва прикрывали тонкие ткани, звучала приятная музыка… Сама царица в уборе Афродиты возлежала на возвышении, подле которого стояли мальчики с опахалами…
    Со всех сторон раздались голоса, призывающие Антония соглашаться на такой визит. В конце концов, глупо упорствовать, если прекрасная женщина зовет тебя на роскошный пир. Антоний и не собирался противиться.
    Получив уведомление о его согласии, Клеопатра чуть поморщилась:
    – Глупец!
    Первая победа одержана, вместо того чтобы заставить ее унизительно отчитываться, он позволил царице диктовать распорядок встречи. Клеопатра знала, чем взять, недаром она столько времени осторожно выспрашивала Квинта Деллия и всех, кто знал Антония лучше, чем она сама. Из рассказов стало понятно, что Марк простодушен и действительно большой любитель пиров, он прост в обращении, любит роскошь, но, воспитанный в суровых условиях похода, совершенно не умеет ею пользоваться.
    «Ничего, научим», – подумала царица. И научила. Первый урок был преподнесен в Тарсе.

    Заинтригованные необычным появлением египетской царицы в Тарсе, приближенные Антония рвались на корабль, они не могли дождаться, когда, наконец, их бог Дионис переоденется, чтобы посетить пир богини Афродиты в подобающем наряде. Но, ко всеобщему изумлению, Марк Антоний решил показать царице, что он воин и только потом правитель и дипломат. Честно говоря, остальным было все равно, в каком наряде он последует на корабль, лишь бы поторопился.
    На судне их ждало настоящее потрясение. Их сразу же пригласили в пиршественный зал. У входа сразу случился небольшой затор, потому что пол большого зала был сплошь покрыт лепестками роз, в которых утопали ноги. Розы источали такой аромат, что от него начинала кружиться голова. Позже гости сообразили, что аромат добавляют и множество курильниц с благовониями. Но сначала они топтались, не решаясь ступить на ковер из роз в сандалиях.
    Раздался серебристый смех Клеопатры, она в наряде богини любви жестом пригласила проходить и устраиваться на ложах:
    – Богиня любви Афродита приветствует в своем чертоге бога Диониса и приглашает отведать нашего вина и нашу еду…
    Голос звучал чуть насмешливо, и непонятно, над кем она насмехалась, над ним или над собой.
    Зал роскошно украшен полотнищами с искусной вышивкой пурпурными и золотыми нитями, у двенадцати богато инкрустированных золотом лож стояли столики с золотыми кубками и подносами для еды… У стен стояли красивые полуголые девушки, готовые прислуживать гостям, лилась приятная музыка…
    Устраивавшиеся на ложах гости не знали, что разглядывать сначала – позолоту, вышивки, драгоценные камни, во множестве инкрустированные в посуду, или красавиц служанок, застывших словно статуэтки. Антоний разглядывал царицу. Казалось, она если и изменилась, то к лучшему. Да, у Клеопатры был все тот же длинный и чуть крючковатый нос, пухлые щечки, неровные зубы, но Марк Антоний совершенно не замечал всего этого, потому что царица сама пожелала налить в его кубок вина, наклонившись так, что стала видна почти вся ее красивая грудь. При этом на Антония пахнуло такими духами, что он совершенно потерял голову. Сквозь туман Антоний вспомнил, что нечто похожее было тогда в Риме на пиру у Клеопатры в садах на Яникуле, когда он начал открыто ухаживать за египетской царицей и чуть не поплатился за это головой, Цезарь ни за что не простил бы даже другу увлечения своей любовницей.
    Но сейчас Цезаря не было, а Клеопатра вот она, рядом, и ему совершенно не хотелось даже думать о привлечении ее к ответу. И все же для порядка Антоний попытался упрекнуть царицу, что не прибыла сразу, как ее позвали.
    – Квинт Деллий может подтвердить, что отплыть из Александрии было невозможно, ветер дул с моря. Но как только он сменился, мы тут же отправились в Тарс в ответ на твое приглашение…
    Вот тебе и на! Получалось, что он ее не вызвал, а пригласил, и она милостиво соизволила это приглашение принять?
    Вообще-то надо было строго спросить за то, что помогала Кассию, но спрашивать совершенно не хотелось. Тем более Клеопатра чуть приподняла бровь:
    – Божественный, не лучше ли отложить все разговоры до утра, а сейчас отдать должное вину и еде? Выпей вина, ты же Дионис.
    Остальные тоже не могли дождаться, когда же, наконец, их Дионис пригубит свой кубок, чтобы и самим иметь возможность отдать должное напиткам и угощениям. Антоний поднял свой кубок:
    – Пью за хозяйку этого судна богиню любви Афродиту.
    Клеопатра в ответ подняла свой:
    – И за бога Нового Диониса!
    Вино было великолепным! Кубки тут же наполнили снова. Разнообразие подаваемых блюд ошеломило пировавших не меньше, чем убранство зала, многие даже не подозревали, что можно приготовить столько вариантов рыбы! Луций заметил кому-то из соседей:
    – Лукуллов пир по сравнению с этим просто вечеринка.
    Его поддержали. Отовсюду раздавались голоса:
    – Марк, тебе следовало давно пригласить царицу, чтобы она пригласила нас!
    – Я готова пригласить вас всех в Египет, но при одном условии.
    – Каком?!
    – Вы будете защищать меня.
    Надо ли говорить, что десяток глоток рявкнуло о готовности делать это?
    – Марк Антоний, а ты?
    Тот чуть нахмурился:
    – У меня есть свои владения, чтобы их защищать.
    Подливая ему вино и снова показывая свою роскошную грудь, Клеопатра чуть усмехнулась:
    – Я не о владениях говорю, я спрашиваю тебя как женщина. Тебе нравятся мои девушки?
    Она так быстро перевела разговор на служанок, что Антоний не успел сообразить, что ответить. Его глаза пробежали по залу и снова вернулись к груди царицы. Та едва заметно улыбнулась. Добавленное в вино зелье действовало как надо.
    Остальные гости тоже распалились, отпускаемые ими шуточки по поводу красивых служанок становились все вольнее. Казалось, царица должна обидеться, но она и глазом не вела, принимая все как должное и даже сама отпуская некоторые шуточки. Удивительно, но при всей их вольности шутки Клеопатры не были ни грубыми, ни пошлыми, ни развратными.
    К концу пира Антоний, уже не зная, что еще говорить, громко похвалил пиршественную залу. Царица улыбнулась:
    – Не стоит похвалы, но если тебе нравится, дарю все это.
    Гости ахнули.
    – Девушки тоже ваши. Поверьте, они не только красивы, но и умны, и опытны. Выбирайте каждый свою. Они знают латынь и могут поговорить на любую тему.
    Пока гости выбирали себе служанок, сама Клеопатра о чем-то спросила Марка Антония. Тот ответил, постепенно стал рассказывать, она задавала вопросы, толковые, несмотря на то что речь шла об армии, восторгалась, ахала… Оглянувшись, Марк обнаружил, что всех красоток разобрали, ему самому служанки просто не осталось. Царица понимающе улыбнулась:
    – Я постараюсь заменить тебе служанку. Я тоже знаю латынь и могу вести беседы на многие темы.
    – Даже любовные? – хрипло поинтересовался Марк Антоний.
    Несколько секунд Клеопатра внимательно смотрела в его глаза, Антоний, казалось, утонул в ее синих омутах, ставших совсем темными, в глубине которых отражавшееся пламя светильников превращалось в огненные всполохи.
    – Да, если дойдет до этого.
    Сказано совсем тихо. Марк Антоний понял, что вынужден завоевывать ее внимание и благоволение! И странное дело, он был готов на это! Он, властелин огромных земель, перед которым падают ниц многие и многие цари, будет стараться понравиться этой женщине, забыв о том, что дома жена, да еще какая!
    О каком отчете могла идти речь? Если бы сейчас эта женщина попросила присутствующих отправиться уничтожать ее врагов, они не пошли бы только потому, что идти не в состоянии, но поползли и загрызли бы этих врагов собственными зубами. Антоний был готов возглавлять.

    Понимая, что должен ответить таким же пиром, Марк Антоний пригласил царицу на следующий день к себе.
    – Правда, моим поварам далеко до твоих, царица, они всегда потчевали простых воинов. Поэтому таких угощений, – он обвел рукой вокруг себя, – не обещаю.
    – Я это понимаю, а потому приглашаю всех еще раз посетить мои чертоги, – она чуть лукаво улыбнулась, – пока у моих поваров не иссяк запас придуманных блюд, а у меня запас золотой посуды.
    – Ты намерена каждый раз дарить нам посуду?
    – Посмотрим, – снова улыбнулась царица.
    На следующий вечер гости возвращались домой в сопровождении рабов-носильщиков, тяжело груженных всякой всячиной, мальчиков-рабов, несущих светильники и ведущих под уздцы лошадей в золотой сбруе.
    Самого Антония все больше увлекала царица, ее умение поддерживать любой разговор, даже если слышались довольно грубые солдатские шуточки. Клеопатра словно опускалась к ним, простым смертным, с небес и своим присутствием облагораживала земное сообщество. Они не могли не вспоминать Цезаря, хотя Клеопатра сразу дала понять, что для нее это слишком болезненная тема. Теперь Марк Антоний понимал, чем эта в общем-то не слишком красивая женщина могла увлечь божественного Цезаря. А Клеопатра невольно сравнивала утонченного Гая Юлия с его более молодым преемником Антонием. Да, Марк не умел вести беседы, да, его шуточки были плоскими и часто грубыми, да, он не умел даже ухаживать, как Цезарь… Но было в Марке Антонии что-то такое, что сильно влекло царицу.
    Вечером после второго пира, принимая ванну, она задумчиво произнесла:
    – Чем он меня влечет? Зачем он мне?
    Хармиона тихо ответила:
    – Он мужчина.
    – А остальные нет?
    – Он равный тебе мужчина.
    Глаза Клеопатры чуть сощурились. А ведь Хармиона права, вокруг царицы три года были только мужчины ниже ее по положению. И дело не в том, что у Протарха нет таких богатств или он рожден не в царской спальне, что Аполлодор счастливо женат. Антоний тоже не царской крови, но он по складу характера правитель. Бестолковый, наивный грубиян, но он из тех, за кем идут многие, кто обязательно приходит к власти.
    У Антония власть совершенно законно, законно не в смысле буквы закона, а потому что он достоин власти. Другое дело, что удержать ее надолго не сможет, но завоевать – обязательно. Сидевший в Александрии без денег, без помощи извне Цезарь тоже не был завидной фигурой, но от него тоже пахло той самой властью. И этот запах для Клеопатры самый заманчивый. Она уже понимала, что заполучит Антония, чего бы это ни стоило.

    На следующий вечер Антоний все же зазвал царицу к себе. Но, как ни старались Марк и жители Тарса, ни превзойти, ни даже догнать Клеопатру им не удалось. Понимая это, он первым пошутил по поводу убожества своей фантазии и неумения тратить средства. Клеопатра неожиданно серьезно согласилась:
    – Этому надо учиться. В Александрии я могла бы преподать несколько уроков, но здесь и мои средства ограниченны. Хотя я все же могу увеличить стоимость этого пира на несколько сотен тысяч сестерциев.
    Все слышавшие ахнули, названа немыслимая цена. Что же такого можно съесть или выпить на эту сумму? Антоний рассмеялся:
    – Это невозможно.
    – Пари?
    – Пари! А условие?
    – Выполнение любого желания.
    Триумвир напрягся, мало ли чего потребует царица, но потом подумал, что не бывает еды или питья такой стоимости, если только она прямо тут не выпьет собственную кровь, и согласился.
    – Твое желание, Марк Антоний?
    Он наклонился к ее уху:
    – Ночь с тобой, царица.
    – Согласна.
    – А твое?
    Она лишь лукаво улыбнулась и знаком подозвала верную Хармиону. Выслушав царицу, говорившую по-египетски, та кивнула и через минуту вернулась с кубком какого-то напитка.
    Клеопатра поднялась на своем ложе. Все затихли. Царица медленно вытащила из ушка сережку с огромной жемчужиной, стоившей не меньше половины названной суммы, и бросила ее в кубок. Слегка покачивая кубок, она объяснила:
    – Это яблочный уксус, жемчуг в нем растворяется. Сейчас жемчужина исчезнет совсем, и я опущу туда вторую.
    – Достаточно, ты победила!
    Победу признали все, а Антоний смущенно поинтересовался:
    – Твое желание?
    Клеопатра нагнулась к его уху и что-то сказала. Возлежавшим за столами ближе бросилось в глаза, что Антоний… слегка покраснел, чего за ним не наблюдалось никогда, разве что от гнева, но сейчас вид у бога Диониса был весьма довольный.

    Клеопатра пожелала видеть Антония в своей спальне – именно таким было ее условие, оно полностью совпадало с условием самого Антония. Что ж, пари для обоих беспроигрышное, зато многое объяснило присутствующим. Римляне поняли, что богатства они до сих пор и не видели. Каково же состояние этой царицы там, в Египте, если даже здесь она может так легко потратить немыслимую сумму просто ради развлечения?
    Антоний думал о другом. Ему предстояло провести ночь с самой загадочной женщиной из всех, которых он знал или о которых слышал. Но ходили слухи, что цена ночи с царицей – жизнь. Не рискует ли он, соглашаясь на такое? Однако Антоний был настолько возбужден и даже влюблен, что готов пожертвовать жизнью ради ночи любви с этой необыкновенной женщиной.
    Сама Клеопатра разговаривала как ни в чем не бывало. Она завела речь о планах Антония. Неужели то, что задумал, но не смог осуществить из-за своей гибели Цезарь, так и останется мечтой? Царица говорила о покорении Парфии, которое не удалось Крассу и не успел Цезарь. Марк Антоний не подозревал, что Квинт Деллий под действием винных паров все выболтал, и Клеопатра прекрасно знает о его планах похода на Парфию. Он вздохнул:
    – Для этого потребуются большие средства. Армию нужно перевооружить, одеть, ее нужно кормить, поить… да и просто нанять.
    – А если деньги будут?
    Глядя на позолоту, покрывающую все вокруг царицы, и на кубок, в котором только что растворились многие десятки тысяч сестерциев, Марк Антоний вполне верил, что если захочет Клеопатра, то деньги действительно будут. Конечно, можно было бы и отнять, но теперь отнимать совершенно не хотелось…
    Зато он понял другое: его жизни в спальне царицы ничто не угрожает. Зачем вести разговоры о будущем с тем, кого сегодня намереваешься убить?
    Покидая пир, Клеопатра напомнила:
    – Я буду ждать…
    И это были самые желанные слова для Марка Антония.

    – Царица… – Хармиона протянула Клеопатре кубок с напитком. Та, кивнув, приняла.
    Предстояла бурная ночь с сильным любовником, и царице вовсе не хотелось забеременеть после нее.
    Марк Антоний… Рослый, мощного телосложения, с фигурой Геракла, недаром он твердил, что род Антониев происходит от сына Геракла Антония, широколобый, с крепким волевым подбородком, он одновременно поражал всех открытым, благодушным выражением лица и глаз. Большой ребенок, способный завоевать весь мир, но любящий удовольствия. Антоний способен биться до последней капли крови и одновременно обижаться, словно дитя, если не получал то, что хотел. Этот человек мог завоевать мир, но не расчетливо, как сделал бы умный Цезарь, а просто играючи.
    Боги всегда помогали потомку Геракла. Он много воевал, никогда не прятался за спины солдат, никогда не щадил себя в боях, но совершенно не умел пользоваться плодами победы. Став правителем огромных богатейших восточных провинций Рима, Антоний не посмел взять у них для себя все, пользуясь только тем, что само плыло в руки. Гораздо больше наживались его помощники.
    Марка Антония обожали солдаты, готовые ради своего военачальника отдать жизни не задумываясь. Он красноречив, но не как Цицерон, его речь понятна не только сенаторам, а скорее простым солдатам, она пересыпана грубыми шуточками, зато искренна. Антоний жил, почти не задумываясь над завтрашним днем, получая удовольствие от сегодняшнего. Беда была в том, что он не умел облагораживать и организовывать эти удовольствия, пользовался тем, что есть.
    Зато Клеопатра умела. Она сразу поняла, чем взять Нового Диониса. Обычный сильный человек иногда предпочтительней гениального, если его есть кому направлять. Перед Клеопатрой не стоял выбор – Антоний или Октавиан, она уже поняла, что тот триумвир, что в Риме, ей не союзник, хотя врагом его иметь тоже не хотелось бы. Ей нужен Антоний, а чтобы они не сцепились с Октавианом раньше времени, Марка нужно держать подальше от Рима.
    Дальше Клеопатра пока не задумывалась, и все же она сидела, держа кубок, но не поднося его ко рту. Хармионе это раздумье не слишком понравилось, что еще придумала хозяйка?
    Так и есть, Клеопатра отставила кубок в сторону, не выпив содержимое.
    – Божественная… ты давно не была с мужчиной… а Марк Антоний сильный… ты можешь забеременеть…
    – Пусть. Это даже хорошо.
    – Но, царица, у тебя нет мужа и уже есть сын!
    Клеопатра тихонько рассмеялась:
    – Мне нужен еще один.
    – Зачем?!
    – Цезарион один, что будет с династией, если с ним что-то случится? Я не могу родить от Протарха или Аполлодора, от Пшерени или кого-то еще. Ребенок должен быть от человека, облеченного большой властью. Мне нужны несколько детей, Хармиона, чтобы я могла не бояться за династию, ведь я осталась последней из Птолемеев.
    Клеопатра знала, о чем говорила, сразу после ужина у Антония ей принесли крошечную коробочку, в которой лежал небольшой лоскут кожи. Человеческой кожи. Царица взяла кусочек в руки и внимательно вгляделась. У скарабея на нем справа была лишняя лапка…
    Она понимала, что все равно стоит проверить, но сердце подсказывало, что Пшерени-Птах не обманул, Арсинои больше не существует, сама Клеопатра и ее сын Цезарион последние из рода Птолемеев. Царский род Птолемеев, посаженный на трон Египта по воле Великого Александра, не должен угаснуть, чтобы такого не произошло, у царицы действительно должен быть не один сын, даже если не будет мужа.
    Хармиона умна, она спокойно убрала напиток, для верности еще раз глянув в лицо хозяйки. Та чуть улыбнулась, Хармиона была при ней всегда, они научились понимать друг дружку без слов.
    – Не передумаю…

    Царицы в спальне не было, но Антония встретили ласково, помогли снять сандалии, переодеться в легкую ночную тунику… Марк позволял ловким рукам рабынь обихаживать себя, гадая, не значит ли это, что Клеопатры вообще не будет на ложе? Она ведь сказала, что хочет видеть его в спальне, но не сказала, что с собой.
    Служанка Хармиона протянула триумвиру кубок с каким-то напитком.
    – Что это?
    – Напиток любви…
    Он выпил. Было вкусно, прохладно и приятно. Приглашающий жест служанки указал на дверь, которая тут же открылась перед ним. Во втором помещении оказался… небольшой бассейн! Пламя всего нескольких светильников отражалось в воде и позолоте отделки, но давало света ровно столько, чтобы не было темно. Огромный черный раб также жестом показал, чтобы Антоний сел на край бассейна. Тот подчинился, не сражаться же с рабом?
    Дальний край бассейна был почти погружен во мрак, там раздался всплеск, и в воде показалась женская фигура. Когда она подплыла ближе, у Марка Антония перехватило горло: это была Клеопатра. Обнаженная фигурка изумительно смотрелась в темной воде. Точеные изгибы ее тела казались высеченными из мрамора. Антоний сделал попытку спуститься в воду, но ему не позволили.
    А действие в воде продолжалось. Клеопатра подплыла совсем близко, рассмеялась и принялась поворачиваться, показывая свою фигурку со всех сторон. Когда Антоний уже был не в состоянии терпеть, рука раба подтолкнула его в воду. Клеопатра поплыла в темный конец бассейна, а раб быстро потушил еще пару светильников. Теперь их окружал полумрак, но Антонию свет был не нужен, он нашел в воде царицу и отпускать больше не собирался, даже если для этого раба пришлось бы убить.
    Убивать никого не понадобилось, раб исчез бесшумно, словно его и не было.
    Такой ночи у Антония еще не бывало… Он даже не знал, что такой восторг возможен, даже неистовая Фульвия не умела доставлять столько удовольствия.
    К утру Антоний был настолько обессилен, что спал, забыв обо всем.
    Клеопатра приподнялась на локте, внимательно изучая лицо нового возлюбленного. Открытое, спокойное, улыбающееся во сне… Так спят дети и люди, не знающие сомнений и верящие в свое счастливое предназначение. Зачем ей этот мужчина, ну кроме плотской любви?
    Царица смотрела на спящего гиганта и понимала, что сделает все, чтобы как можно дольше удерживать Антония рядом с собой. И дело не в необходимости родить от него ребенка, а может, и не одного, ночью сначала в бассейне, а потом в постели Марк Антоний предавался любви с такой страстью, что за одно это его можно было ценить. Но Клеопатру интересовал уже сам Марк. Бесхитростный великан умел радоваться жизни, быть добродушным и доверчивым, как ребенок. Это такая редкость в нынешней жизни. Появилось странное желание по-матерински опекать любовника, научить его пользоваться роскошью, получать удовольствие не только от изобилия золота, а от тонкой игры ума, развить то, что в Антонии не развито.
    В глубине души Клеопатра понимала, что не сумеет, что ум не воспитывают в таком возрасте, что Антоний останется грубоватым солдафоном, крепким, сильным, надежным, но всего лишь воином и никогда не станет философом. Но ей вдруг самой захотелось стать проще и даже грубее.

    – Кто научил тебя искусству любви, Фульвия?
    При имени жены Антоний чуть вздрогнул, что объяснило Клеопатре его опасения. Она нарочно задала вопрос, чтобы понять, насколько Антоний боится свою неистовую супругу. Царица помнила Фульвию и хорошо понимала, что та мужа просто так не отдаст. Но у Клеопатры перед Фульвией было неоспоримое преимущество – жена далеко и из Рима никуда не двинется, она римлянка до мозга костей, а Антонию в Рим хода нет, не потому что не пускают, просто там ненавистный ему Октавиан. Марк Антоний будет на Востоке, а на Востоке место Клеопатры, а не Фульвии.
    Честно говоря, возможность победить саму неистовую Фульвию, пусть и вот так, заочно, тоже льстила царице. Вернее, она намеревалась победить память Марка Антония о любимой супруге, но понимала, что делать это нужно осторожно, Марк все же любил Фульвию.
    Антоний мрачно хмыкнул:
    – Нет, Курион…
    – Курион?!
    – Да, он научил меня пить и приучил к женщинам.
    – Хвала Куриону! – Клеопатра прижалась к плечу любовника щекой, вздохнула. – У тебя красивая жена. Я в Риме любовалась Фульвией, мы даже были дружны. Да-да, она приводила ко мне Сервилию и Юнию. Пока ее нет рядом, может, я смогу хоть как-то заменить? Ты позволишь?
    Она спрашивала так, словно он мог отказаться от таких ночей, как эта! Марк Антоний взвыл:
    – Позволю?! Я мечтаю проводить ночи с тобой!
    Царица тихонько вздохнула:
    – Хорошо, что я могу исполнить твою мечту.
    Тарс наблюдал счастливого триумвира, Марк Антоний сиял так, словно вместе с золотыми украшениями рабы начистили и его самого. Да, Клеопатра не слишком красива, зато какая она любовница! А как обаятельна! Ни один мужчина, услышав серебряный голосок египетской царицы, не способен заметить ее крючковатый нос или пухлые щеки. А фигурка? Она будто выточена рукой умелого скульптора! А умение доставить мужчине удовольствие? Хотя Марк Антоний был готов сам доставлять ей удовольствие даже ценой собственной жизни.
    У Марка Антония было множество женщин, удивительная жена Фульвия (первых двух он старался не вспоминать), но таких женщин у него не было! Египетская царица сразу затмила всех остальных.
    В один из последующих дней, ведя привычную беседу, Клеопатра между прочим поинтересовалась, похожа ли на нее Арсиноя. Антоний попался в ловушку, он замотал головой:
    – Куда ей до тебя!
    – Но она красивей! – царица кокетливо напрашивалась на комплимент, который тут же и получила:
    – Ты красивей!
    – Но у нее нет таких пухлых щек! И такого носа!
    Марк Антоний принялся убеждать, что щеки у Арсинои куда более пухлые и дело вовсе не в носе.
    – Ах, я забыла, что ты никогда ее не видел! Тебя же не было в Риме, когда проходил триумф Цезаря!
    – Видел, – сразу помрачнел Антоний. Но царица не обиделась.
    – В Эфесе? Антоний, позволь мне встретиться с ней. Конечно, я на Арсиною до сих пор сердита, но все же она сестра. Я должна знать, что с ней все в порядке.
    Разве можно было по царскому щебетанию догадаться, что несколько дней назад Клеопатра держала в руках лоскут кожи, вырезанный с тела мертвой Арсинои?! Но такова жизнь – не ты кого-то, значит, тебя.
    Антоний помрачнел совсем:
    – Царица, твоя сестра бежала из храма и пропала.
    – Что?! Цезарь нарочно поместил ее в храм Афродиты, чтобы уберечь от неприятностей! Как же не уберегли? Антоний, ее нужно найти.
    – Искали, кажется, ее убили…
    В прекрасных глазах Клеопатры блеснули слезы, они были искренними, ни жестокой, ни злой царица не была, она действительно жалела сестру. Не выступи Арсиноя против нее, не попытайся захватить трон, могла бы счастливо выйти замуж и спокойно жить, купаясь в роскоши. Да и из храма могла не бежать, а попроситься к сестре. Едва ли Клеопатра позволила бы Арсиное жить рядом и быть замужем за кем-то, способным претендовать на трон Египта, напротив, постаралась бы упрятать подальше, но хотя бы сохранить жизнь.
    Клеопатра понимала, что им двоим существовать рядом нельзя, одна обязательно будет угрозой для жизни другой. Ну почему в мире все так несправедливо? Клеопатра вспомнила, как Арсиноя сначала делала все, чтобы погубить ее, когда уже провозглашенная царицей Клеопатра вынуждена была жить в изгнании. Как потом бежала из дворца, предав их с Цезарем, как собрала войско, чтобы уничтожить и Клеопатру, и Цезаря заодно. Сестра всегда старалась погубить ее саму, потому что только после смерти Клеопатры ей открывался путь к трону Египта. Такова жизнь, ради власти брат против брата, сестра против сестры…
    Сейчас Клеопатра могла бы женить своего Цезариона на Арсиное, сделав ту царицей, но это означало бы, что в первом же кубке вина самой Клеопатры будет яд. Нет, вдвоем им не жить, а потому Клеопатра не сильно корила себя за убийство Арсинои, ей только нужно было удостовериться, что оно произошло. Царица верила Пшерени-Птаху, если его люди прислали кусок кожи с татуировкой скарабея, причем именно такой, какая должна быть, значит, это с тела Арсинои. Сейчас Клеопатру больше интересовали отношения сестры с Антонием.
    – Ты встречался с ней?
    – Да.
    – Что она просила?
    Антоний молчал.
    – Убить меня?
    – Да.
    – А обещала что?
    – Египет.
    По комнате разлился серебряный смех царицы.
    – Зачем тебе Египет, Марк Антоний? Это трудная страна, которой очень тяжело править. Тебе нужны деньги Египта? Я дам. А еще приглашаю тебя в Александрию, если хочешь, поплывем по Нилу дальше, как делали это с Цезарем…
    Антоний молчал, он, не любивший предательства, чувствовал себя очень неловко. Он сейчас чувствовал себя именно предателем. Клеопатра успокоила:
    – Я не держу зла на сестру, так поступают все. И приглашаю тебя в Александрию. К тому же у меня нет с собой столько денег, сколько тебе понадобится для похода на Парфию. Приезжай, погостишь и деньги получишь.
    Марку Антонию все равно было не по себе, его словно покупали. Чуткая царица все поняла, она склонилась над лицом любовника:
    – Марк, я буду ждать тебя. Очень ждать. У меня никогда не было такого мужчины… И если тебе будет нужна моя помощь, то ты всегда ее получишь. Лучше тратить деньги на нужды любимого человека, к тому же завоевателя мира, чем на пустые пиры и развлечения.
    Она поднялась с ложа, стояла к нему спиной, красивая, стройная, подняв руками волосы, чтобы служанка смогла обернуть вокруг тела ткань, а Марк понимал, что сделает для этой женщины что угодно. Он подумал, что Арсиною нужно обязательно найти и принести Клеопатре голову сестры на блюде.
    Позже, когда стало ясно, что Арсиноя исчезла безвозвратно, пришлось найти очень похожую на нее женщину, отрубить голову и доставить царице. Клеопатра внимательно посмотрела на любовника, накрыла голову тканью и усмехнулась:
    – Это не Арсиноя, но я тебе благодарна за попытку защитить меня.
    – Почему ты уверена, что это не она?
    – Марк Антоний, я хорошо знаю свою сестру…
    Клеопатра не стала говорить, что голову настоящей сестры ей принесли давным-давно люди Пшерени-Птаха следом за клочком кожи с татуировкой.

    Но тогда речь об опальной сестре царицы не шла. Клеопатра больше говорила о предстоящем походе Антония и о своей любви к нему. Было от чего пойти кругом голове добряка Марка Антония…
    Обрадовались его военачальники и солдаты. Египетская царица обещала дать денег на поход на Парфию! Никто не сомневался, что деньги у нее есть, вон сколько золота даже на кораблях.
    Клеопатра просила только об одном: написать Октавиану послание с подтверждением независимости Египта.
    – Это нужно, чтобы ему не вздумалось прислать войско в Египет, пока ты будешь покорять Парфию. Моя страна не является провинцией Рима и вассальным государством тоже. Мало ли что придет в голову Октавиану? Все, что тебе будет нужно, я дам и так. Лучше получать от Египта все добром, чем силой, не так ли?
    Марк Антоний был согласен, в том числе и признать независимость Египта, и даже защищать его в случае нападения войск Октавиана. Клеопатра внушила ему, что пока царица Египта она и в стране мир, у Марка будет все, что он захочет, а для этого ее саму и ее страну нужно беречь.
    Антоний помнил прекрасную Александрию с ее ровными, словно расчерченными по линейке улицами, с ее огромными площадями, зданиями, по сравнению с которыми даже Колизей казался мелким. В те годы Александрия действительно превосходила Рим во всем, это позже Октавиан Август, став императором, сумел и в Вечном городе построить огромные здания и многое там организовать. В этом императору помог египетский опыт, правда, ни Марк Антоний, ни Клеопатра нового Рима не увидели, это происходило уже после их гибели.
    Получив от любовника заверения в том, что ей будут помогать, и дав сама обещания щедро такую помощь отдаривать, Клеопатра отбыла восвояси готовиться к встрече Марка Антония в Александрии, а тот отправился со своими легионами наводить порядок в Сирии.

Божественный союз

    Из Рима к Марку Антонию приходили не слишком приятные вести. Хотя они и заключили мир с Октавианом, все понимали, что не навсегда. Какими бы огромными землями и богатствами ни владел Антоний, правителем Рима все же был ненавистный ему Октавиан. В самом Риме у Марка оставалось немало сторонников, к тому же активно действовали его жена Фульвия и брат Луций, бывший сенатором. Однако это была медвежья услуга. Время вооруженного конфликта с Октавианом еще не пришло, ни достаточных сил, ни денег у Антония пока не было. А неугомонная Фульвия старательно раздувала в Риме пожар недовольства наследником Цезаря.
    Антоний ворчал:
    – Проклятая женщина доведет до беды…
    Он решил все вопросы в Сирии и уже собрался отплыть в Александрию, как приглашала Клеопатра, когда вдруг пришло известие о том, что Фульвия с Луцием вообще намерены напасть на Октавиана. Большую глупость придумать было трудно, но Антонию совершенно не хотелось вступать в эту борьбу, его мысли занимали Парфия и египетская царица. Луцилий дал совет:
    – Марк, тебе нужно пока держаться в стороне от Рима, совсем в стороне. Делай вид, что ты не подозреваешь о проделках Фульвии. Отправляйся в Александрию, пережди.
    Это был хороший совет с любой точки зрения, он очень разумен, ведь именно в Александрии Марк Антоний мог получить необходимые для войны с Парфией средства, к тому же его очень влекло в египетскую столицу желание снова почувствовать в своих объятиях Клеопатру. А если Марку требовалось выбирать между приятным и неприятным, он непременно выбирал то, что доставляло удовольствие.
    А Клеопатра? Она с изумлением убедилась, что тоскует по сильному телу Марка Антония. Это была любовь, но совсем иная, нежели с Цезарем. Гая Юлия Клеопатра любила сначала разумом, а потом телом, а сейчас наоборот, тело требовало новой встречи, а разум… он пытался разобраться и выискивал всевозможные достоинства такой любви.
    Да, конечно, Антоний не аристократ по рождению, в нем нет и капли царской крови, что бы он там ни твердил о Геракле. Воспитанный в простой обстановке дома, он большую часть жизни провел среди грубых солдат, не подозревая, что жизнь может быть столь комфортной. Нет, в супружеской жизни с Фульвией Марк многому научился, вкусил сладости приятного времяпровождения, но все равно оставался мужланом.
    Удивительно, но именно грубый мужлан пришелся по вкусу египетской царице. Ей льстило его откровенное восхищение всем: ее богатством, изяществом, ее телом, ее возможностями. Эта откровенность была куда приятней хитрой, хотя и утонченной, лести многих ее знакомых. Сама себя Клеопатра уговаривала, что просто хочет показать неискушенному римлянину Александрию во всей красе, ведь даже куда более опытный и умный Цезарь тоже был поражен, когда они путешествовали по Нилу.
    Царица готовилась к приему гостя так, словно дороже его никого не было. Хармиона, помнившая любовные утехи Клеопатры и Антония в Тарсе, только вздыхала. Попросить, чтобы новый врач Олимпа дал зелье против зачатия, которое можно тайком подмешивать к еде или питью? Но, подумав, Хармиона решила, что царица права. Марк Антоний не совсем обычный римлянин, похоже, ему и Рима-то не видать, зато правит огромными богатейшими территориями. Если такой человек станет супругом Клеопатры, то весь Восток будет под их властью. Тогда и Рим ни к чему. Может, Клеопатра, получив в качестве супруга правителя Востока, а в спальню сильного, крепкого мужчину, наконец перестанет вздыхать об убитом Цезаре и оставит мысль о господстве над Римом?
    Хармиона решила тайком сходить в Серапеум и посоветоваться. Ведь когда царица собралась плыть в Рим, она сама ходила туда, и жрецы дали какое-то зелье, от которого весь Рим сходил с ума… В Серапеум носили записки с просьбами о помощи каждый себе. Бывали совершенно дурацкие, а бывали и дельные. Хармиона не раз обращалась к божеству за помощью, и всегда после просьбы на ум приходило верное решение.
    Вот и в этот раз она поспешила в храмовый комплекс с богатыми дарами и небольшой запиской, просившей подсказать, как вести себя с этим любовником царицы. Вспомнив, что точно так же звучала ее прошлая просьба, касавшаяся Цезаря, Хармиона даже тихонько рассмеялась.
    Клеопатра тоже ходила сюда и при Цезаре просила у жрецов совета и помощи. Хармиона никак не могла понять, верно те посоветовали или нет, но решила, что сомневаться в помощи божества не следует, а потому думать о Цезаре перестала. Теперь ее мысли были о Марке Антонии. Что ж, вполне достойный любовник, красивый, сильный, не чванливый, как многие римляне. Только вот Хармионе показалось, что не так уж он любит Клеопатру, скорее восхищен ею, очарован. А вот сама царица что-то слишком сильно загорелась… Как бы не было беды от такой страсти.
    Взбираясь по ступенькам храмового комплекса, которых было немыслимо много, Хармиона вздыхала, но не из-за трудности пути, а от дурных предчувствий. А еще вспоминая лысого развратника, как называла Цезаря. Многое бы она отдала, чтобы вернуть времена, когда ее девочка была счастлива с этим римлянином здесь, в Александрии.

    Жрецы храма редко выходили к посетителям, те просто оставляли дары и записки, молились и уходили. Но на сей раз один из служителей сделал Хармионе знак следовать за собой. Это означало, что с ней хотят поговорить. Идти было немного страшно, Хармиона никогда не бывала там, куда ее вели. В храме вообще было трудно ориентироваться, четыре сотни высоких ровных колонн настолько заслоняли собой пространство, что казалось, будто ты в бесконечном зале, когда среди этих колонн скрывались жрецы, то никому не удавалось проследить, куда они деваются. Хармиона просто боялась, что не найдет дорогу обратно. Женщина уже открыла рот, чтобы на всякий случай сказать, что она служанка царицы и ее будут искать, как жрец, не оборачиваясь, спокойно произнес:
    – Я выведу тебя обратно. Царица не станет тебя искать, она занята другими.
    От этого умения читать мысли стало страшно. Но жрец усмехнулся снова:
    – Не удивляйся, что я понимаю, о чем ты думаешь. Тебя саму я знаю, ты Хармиона, многолетняя служанка царицы, значит, беспокоиться должна о том, чтобы она тебя не искала. А саму Божественную я видел только что, царица отправилась с греками осматривать новые суда в Гавани.
    Теперь Хармионе стало смешно, все так просто объяснилось… Неужели и с остальным так же?
    Жрец достал из какого-то тайника небольшой плотно закупоренный сосуд и протянул его Хармионе:
    – Это для царицы. У нее родятся двойняшки – мальчик и девочка.
    Служанка ахнула:
    – Двойняшки?! Но от кого?
    Жрец тихонько рассмеялся:
    – От римлянина, который должен приехать в Александрию. Я знаю, ты не можешь влиять на решения царицы, но посоветуй ей не удерживать его после рождения детей, не пытаться его вернуть…

    Выйдя из храма, Хармиона невольно остановилась на верхней ступеньке огромного комплекса, у женщины просто закружилась голова. Даже пришлось присесть. Она сидела, разглядывая Александрию с высоты и размышляя, зачем Клеопатре Рим. Разве можно сравнить красавицу Александрию с Римом? Сколько бы римляне ни называли его Вечным городом, он остается грязным, тесным, забитым вечно спешащим народом. Узкие, часто кривые улочки, как попало построенные дома, словно никто не подозревал, что строить можно по прямой линии, соблюдая одинаковую ширину улиц, толпы самых разных людей, вечно спешащих, суетливых, раздраженных, шум, гам, крики…
    То ли дело широкие прямые улицы Александрии, где толпу создать трудно, настолько они просторны. А еще запах… Как бы ни старались, а в Риме пахло болотами, Клеопатра была права, советуя Цезарю заняться их осушением, пока малярия не выкосила всех жителей. Ну, про всех она, конечно, преувеличивала, но Хармиона точно знала, что малярия обычна для римлян. А в Александрии бриз приносил легкий запах моря и крики чаек…
    Видно, Хармиона сидела довольно долго, потому что, когда вернулась, Ирада сказала, что царица уже ее искала.
    Клеопатра была немного раздражена.
    – Где ты была? Что это?
    Хармиона вспомнила о сосуде с напитком. Что отвечать? Но она подумала, что жрец не наказывал скрывать от царицы тайну напитка.
    – Ты хотела родить от римлянина, Божественная?
    – Как видишь, не удалось.
    – Вот это поможет. Дал жрец в Серапеуме.
    Клеопатра только покосилась на сосуд и кивнула, больше ни о чем не спрашивая.

    Через два дня Антоний со своими легионами прибыл в Александрию. Встречали его как героя. Рослый, сильный, добродушный римлянин пришелся александрийцам по вкусу. Он открыто смеялся, радовался всеобщей любви, восхищался красивыми, просторными улицами, высокими домами, разумностью планировки Александрии, провожал глазами каждую красивую девушку, приветствовал воинов… Марк Антоний уже бывал в Александрии, но тогда были военные времена и знакомству с городом уделять внимание некогда, теперь римлянин с удовольствием наверстывал упущенное.
    Клеопатра сумела устроить ему сказку, окружив такой заботой, что у Антония голова пошла кругом. Пиры, по сравнению с которыми даже устроенные в Тарсе казались пошлой попойкой, охота на диких животных, бесконечные театральные представления, обожаемая Антонием рыбалка… Ну и, конечно, ночи с самой царицей!
    После очередного роскошного пира, приняв ванну со всякими средствами для восстановления сил, выпив любовного напитка, он отправлялся в спальню к царице и предавался любви с ней до утра. Разбудить своего военачальника с рассветом не смогли бы даже все солдаты сразу.
    – Марк Антоний, я приглашаю тебя совершить путешествие вверх по Нилу. Когда Цезарь жил в Александрии, мы плавали с ним до Фив. Там много интересного…
    Воодушевление, с которым Клеопатра начала фразу, быстро сошло на нет, потому что она заметила, что Антоний вовсе не горит желанием отправляться куда-то и что-то смотреть. Пирамиды? Зачем? Древние храмы? К чему? Огромные статуи? А чем они отличаются от обычных, только размерами?
    Нет, он, конечно, поплыл, раз она так хотела, но вовсе не из любопытства, как когда-то Цезарь, а чтобы не обидеть гостеприимную царицу. Но дальше Фаюмского оазиса они не добрались, Марку Антонию явно было скучно среди строгих жрецов, его не интересовало, как делают папирус, не понравилась охота на бегемотов, а уж к поющим колоссам Мемнона он не проявил ни малейшего интереса. Вернулись обратно.
    И снова Клеопатра утром смотрела на спящего счастливым сном римлянина и пыталась понять, почему ее так тянет к этому человеку. Марк Антоний вовсе не умен, как Цезарь, не искушен в любви, не изыскан, даже не влюблен, он просто очарован, но Клеопатра прекрасно понимала, что стоит ему уехать, и царица останется просто приятным воспоминанием. Почему же она так старается быть приятной, необходимой Марку Антонию?
    Да, жизнь рядом с ним не похожа на ту, которую она вела после возвращения из Рима. В последние недели Клеопатра попросту забыла, что у нее есть государственные дела, переложив их на советников. У нее прекрасные советники – Протарх и Аполлодор, они обходились без царицы, пока та жила в Риме, обходятся и сейчас. Сама Клеопатра всецело занята своим гостем. Рядом с Марком Антонием не нужно быть ни умной, ни даже изобретательной, достаточно просто выпить вина и позволить выпить ему, и жизнь становилась веселой и беззаботной. Проводить жизнь в пирах куда приятней, чем в заботах. И легче. Почему она не знала этого раньше?

    Клеопатра чувствовала, что делает что-то не то, но остановиться не могла. Она была влюблена, и ей так нравилась вольная, легкая жизнь с возлюбленным! Желая показать Антонию, какой приятной может быть жизнь, если ее хорошо организовать, Клеопатра сама попала в расставленные другому сети. Но выпутываться из этих сетей так не хотелось…
    Марка Антония в Александрии называли Великим и Непревзойденным, в его общество стремились даже больше, чем в общество царицы, наверное, потому что с ним было проще. Но Клеопатра радовалась этому. Рядом с Антонием она и сама становилась проще. Казалось, Марк забыл о том, что он римлянин, сбросил тогу, переоделся в эллинскую одежду и переобулся в греческие сандалии… Новые друзья частенько подшучивали над триумвиром, но делалось это совершенно беззлобно и необидно, в веселых розыгрышах частенько принимала участие и сама царица.
    Постепенно у них образовался своеобразный кружок шутников, названный «Непревзойденными гуляками». Если бы Клеопатре кто-нибудь год назад посмел сказать, что она способна выпивать на спор кубок за кубком или, переодевшись в одежду простолюдинки, вместе с возлюбленным шалить по ночам на городских улицах, она приказала бы такого шутника оставить без языка, чтобы не болтал глупостей. Но теперь эти глупости совершались каждый вечер, вернее ночь.

    Антоний второй день никуда не выходил из своей комнаты по простой причине: во время очередной вылазки, когда они с царицей решили пошутить, разбудив посреди ночи весь дом у Аммония, рабы, то ли сделав вид, что не узнают, то ли и впрямь не разобравшись, попросту отлупили Антония, наставив ему синяков. Появляться даже среди друзей с таким «украшением» под глазом не стоило, Марк лежал, охая и ахая и ругая Аммония на чем свет стоит.
    Клеопатра присела рядом на ложе:
    – Я думаю, нам не стоит больше делать ночные вылазки. Тебя уже в третий раз побили, что, если изобьют более жестоко?
    – Хорошо же твои александрийцы принимают гостей…
    – Не ворчи, откуда рабам было знать, что это мы с тобой так шутим?
    Шутки действительно были дурацкими, они стучали в ворота, бросали камешки до тех пор, пока разбуженным не оказывался весь дом. Потом нужно было сбежать раньше, чем рабы, приняв царицу и триумвира за простых бездельников или даже грабителей, не начинали отвечать тумаками.
    – Хочешь, лучше поедем на охоту?
    – Лучше рыбалка…
    – Сейчас не время ловить, даже рыбаки почти не выходят в море. Можно попробовать на Ниле…
    – Нет, в море! Просто твои рыбаки ничего не умеют. Я покажу, как надо ловить!
    Он показал. Несколько дней Антоний осваивал окрестности на небольшом судне, пытаясь понять, где ловить лучше, а потом пригласил Клеопатру, явно желая доказать, что у него получится даже там, где не получается ни у кого другого.
    Суденышко было небольшим, Клеопатра забеспокоилась, чтобы их не унесло в море, оглядываясь в попытке понять, не слишком ли далеко от берега вознамерился ловить ее возлюбленный, она уже успокоилась, как вдруг заметила нырнувшего неподалеку человека. Стало не по себе, что тот задумал? Ныряльщик был с лодки, спокойно покачивающейся на волнах чуть в стороне. Там остался еще один рыбак.
    Не успела Клеопатра показать Марку Антонию, что вон там рыбачит еще один неудачник, как у Антония клюнуло. Вытащенная рыба была на диво хороша. У остальных не клевало… Марк Антоний распорядился, чтобы все вытащили свои удочки:
    – Вы будете мне только мешать, я один наловлю столько, что хватит всем.
    Но хитрая Клеопатра заметила, что перед тем, как сам Антоний в очередной раз забрасывает снасти, с соседней лодочки ныряет человек, а потом появляется, что-то берет из большой корзины и ныряет снова…
    – Марк Антоний, хватит на сегодня. Давай половим еще завтра? У меня голова кружится от бликов на воде.
    Кажется, он даже обрадовался, понятно, запасы рыбы в лодке невелики. Но Клеопатра делала вид, что ничего не замечает.

    Вернувшись во дворец, Клеопатра позвала Хармиону:
    – Мне нужна соленая рыба.
    – Божественная хочет есть? Я сейчас распоряжусь повару…
    – Нет, я не хочу есть. Мне нужна большая соленая рыба. Одна-единственная, и тайно.
    Она что-то тихо объясняла служанке, лукаво блестя глазами; если бы кто-то наблюдал, то заметил бы, что Хармиона с трудом сдерживает смех.
    На следующее утро снова собрались рыбачить в том же месте. Их суденышко замерло неподалеку от берега, здесь же снова была небольшая рыбацкая лодочка. Когда кто-то из спутников поинтересовался, не помешают ли им ловить, Марк Антоний уверенно заявил:
    – Это местные рыбаки, они знают, где водится рыба.
    Клеопатра с трудом удержалась от смеха. Местные рыбаки хорошо знали, что как раз здесь рыба-то и не водится. Подозрение у царицы возникло, когда один из советников – любителей рыбалки удивился, почему Марк Антоний ловит там, где не ловит никто.
    Как только приготовили снасти, Клеопатра громко объявила:
    – Сегодня ловить будешь только ты, Марк Антоний!
    Тот согласно кивнул.
    А дальше произошло нечто невозможное. Стоило Антонию забросить удочку, как ее что-то потянуло вниз. Видно, попалась крупная рыбина… Добычу с трудом вытащили на борт и… несколько мгновений стояла изумленная тишина, а потом грянул хохот, потому что рыба оказалась соленой!
    Вокруг были только близкие друзья, с которыми и посмеяться не грех, Марк сокрушенно крутил головой:
    – Перехитрила.
    – Оставь рыбалку нам, недостойным. Твой удел более крупная рыба, Антоний, – города и страны.
    Клеопатра давала понять Марку Антонию, что пора перестать заниматься ерундой, поход на Парфию не ждет.
    Когда возвращались обратно, он тихо спросил у Клеопатры:
    – Как ты догадалась?
    – Марк, в этом месте никакая рыба, кроме соленой, не водится…

    Марк Антоний не желал заниматься ничем, кроме развлечений. А чем, собственно, он еще мог заниматься? Посетил Музеум, восхитился рядами свитков папирусов, разумности закона, по которому любое судно, зашедшее в порт Александрии, было обязано показать чиновникам все книги, имеющиеся на борту. Конечно, чаще всего не имелось никаких, но иногда попадались, такие либо выкупались, либо с них спешно снимались копии для библиотеки Музеума.
    Многие купцы, помня о страсти царицы и ее чиновников к книгам, и сами часто привозили рукописи отовсюду. Библиотека Музеума пополнялась и пополнялась. Клеопатра помнила, как была обижена на Цезаря, когда по вине его легионеров в порту сгорели два корабля, на которых были книги для библиотеки.
    Марку Антонию понравилось, почитал, посмотрел, но быстро надоело, он вовсе не был книжным червем, больше тянуло к простым развлечениям или еще лучше к оргиям или походам. Ходить в походы некуда, а оргии все равно надоели. Изысканные блюда, изысканные украшения, изысканные беседы… Наступил момент, когда душа консула попросила чего-нибудь попроще.
    И Марк Антоний начал… посещать кабаки! Сначала Клеопатра была в ужасе, чего ему не хватает, ведь она сама старательно разговаривала с самим Марком и с его людьми на привычном и доступном им языке, иногда даже употребляя нецензурные слова. На все увещевания Антоний, чувствовавший себя куда уверенней среди портовых шлюх и солдат, отвечал:
    – Ты ничего не понимаешь, женщина!
    Это было ново и неприятно, но запретить-то невозможно, тогда Клеопатра решила применить другое средство:
    – Я буду ходить с тобой!
    – Куда?!
    – В кабаки. Почему тебе можно, а мне нет?
    Но Марка Антония так просто не возьмешь, глаза задорно заблестели:
    – Пойдем!
    Сколько она испытала потрясений… Конечно, это была не изнанка жизни, но нечто близкое к ней. Первое время потрясение Клеопатры даже перевесило все остальные эмоции. Когда ее попытались «снять» на ночь, причем за весьма невысокую плату, потому что не слишком привлекательна, только вмешательство Антония и его приятелей спасло царицу от обыкновенного изнасилования.
    Вернувшись домой изрядно потрепанной и даже с синяками, она приняла своеобразное решение:
    – Марк, нам нужно образовать свой кружок, из таких, как мы сами. И везде ходить вместе, вместе развлекаться, вместе посещать злачные места.
    Если честно, то Марк Антоний предпочел бы все делать без царицы, но куда от нее в Александрии денешься, все же она хозяйка…
    А кружок образовался. Это общество двенадцати назвали «Непревзойденными гуляками», самому Антонию присвоили звание «Непревзойденнейшего».
    Протарх и Аполлодор хватались за голову, врач Олимпа умолял не подвергать свои жизнь и здоровье опасности, Хармиона каждый день плакала, а Клеопатра продолжала кутить и дебоширить с Марком Антонием. «Непревзойденные гуляки» стали в Александрии символом дури и безделья.
    Первой пришла в себя Клеопатра. Однажды ее крепко обозвали в таверне, высказав все, что думают о вот таких египетских шлюхах, которые подстилаются под римских солдат. Конечно, она могла бы приказать уничтожить и говорившего, и таверну, и весь район, но, обернувшись в поисках своего напарника, вдруг увидела всю их развеселую компанию со стороны и пришла в ужас. Если она такова же, то неудивительно, что люди принимают ее за шлюху. И это царица Египта, наследница Птолемеев и славы Великого Александра!
    Потрясение было слишком сильным, чтобы не привести в чувство. Заигралась, желая подыграть Антонию и его любви к простой жизни, забыла о том, что она Клеопатра!
    Царица немедленно вернулась домой, оставив своих приятелей во главе с любовником пить дальше. Хорошо, что разумный Аполлодор после пары попоек, когда Антонию серьезно досталось в какой-то драке, боясь за Клеопатру, распорядился обязательно отправлять за ней охрану, пусть и переодетую в простое платье. Заметив рослые фигуры рабов, знаком подозвала их к себе:
    – Носилки.
    Носилки пришлось взять первые попавшиеся, но царица уже не замечала. Едва войдя к себе, приказала:
    – Хармиона, ванну!
    – Она готова, Божественная. А господин…
    – Пусть пьет дальше.
    Клеопатра не стала говорить, что при попытке увести с собой и Антония едва не получила от него по зубам. Лежа в воде с лепестками роз, она дала себе слово больше не опускаться до такого. Поиграть хорошо, она любила карнавалы и шествия, но они слишком увлеклись, едва не превратившись в гуляк и пьяниц по-настоящему.
    Давным-давно не занимается делами. Все свалила на Аполлодора и Протарха. Почти не видит сына, Цезариона воспитывают без нее. Забыла, когда собирала министров. Забыла, когда была в храме. В библиотеке. Нормально ухаживала за собой.
    Клеопатра взяла ручное зеркало и вгляделась в изображение. Если просто пиры с ночными бдениями за пиршественными столами оставляли следы на лице, то шатание по кабакам и вовсе сделало его серым, под глазами повисли мешки… Она вдруг расхохоталась:
    – Хармиона, за меня предложили всего медную монетку, сказав, что для серебряной слишком страшная.
    Хармиона тихонько проворчала:
    – Я бы и этого не дала.
    Клеопатра снова поднесла зеркало к лицу:
    – Ты права. Больше так нельзя.
    – О, боги! Неужели Божественная больше не будет ходить в кабаки и пить с солдатами?
    Спальню огласил звонкий смех:
    – Божественная и не ходила. Разве можно называть Божественной вот это истрепанное чучело?! Позови рабыню, меня нужно отмыть и привести в порядок.

    Клеопатра прекратила вылазки по ночам и занялась делами и собой. Она снова рано вставала, плавала, подолгу сидела с Аполлодором и Протархом, куда-то выезжала, чем-то занималась. Больше не было не только ночных походов по кабакам или шуток у чужих дверей, не было и поздних застолий. Ей было чем заняться, и она занималась делами.
    А Марк Антоний? Он проводил время если не в кабаках, то в домах своих александрийских друзей, по-прежнему много пил, развлекаясь как мог. И это все меньше и меньше нравилось царице, но что она могла поделать? Время от времени Клеопатра стала укорять Марка Антония в непотребном поведении, в том, что много пьет и не занимается делами. Однажды тот пожал плечами:
    – Но какими? Я живу на всем готовом, не нужно ни о чем думать, ни о чем заботиться. Только развлечения. Весело… но скучно!
    Он ушел, а Клеопатра долго сидела, размышляя, как быть. Ведь совсем недавно это был сильный, уверенный в себе полководец, любитель выпивки и женщин, но не терявший головы. Что же с ним теперь?
    В разговоре он сказал, что в Риме ему было чем заняться, что, если Марк Антоний решит вернуться в Рим? Как удержать его подле себя, но не помогая спиваться, а заставив заниматься делом? Всю ночь царица прокрутилась без сна не потому, что возлюбленного не было дома, а размышляя.
    Однако к утру она уже знала, что делать. Средство, которое жрецы дали еще перед поездкой в Тарс, пока не было израсходовано, Клеопатра не собиралась рожать от Марка Антония детей. А вот теперь собралась. Если у них будут дети, Марку будет кому подавать пример, и он угомонится. Прекрасный полководец, он должен стать и прекрасным правителем, ведь правил же Римом в отсутствии Цезаря. Конечно, правил неважно, разбазарив почти всю казну, за что Цезарем был едва не прибит, но тогда за ним просто не было присмотра…
    Клеопатра мечтала о том, что ее любимый прекратит пить и гулять, возьмется за дело, что будут построены новые дороги, отремонтированы плотины, Фаросский маяк, построены новые корабли, новые дома, что они вместе будут ходить на общественные лекции в Музеум… Ах, какая открывалась перспектива!
    При этом приходилось признавать, что она сама своим неуемным желанием потрафить дурным наклонностям Марка Антония едва не лишила их такого будущего. Жаль потерянного времени, но это даже хорошо, что Марк попробовал жизнь гуляки, и она сама тоже. Тем приятней будет возвращаться к нормальной жизни, полной забот и трудов, ученых занятий, в которой нет места безделью. Нет, пиры и карнавалы тоже будут, и в кабаки можно иногда ходить, но лишь изредка.

    Каково же было потрясение, когда после первых же ее слов о такой жизни Марк Антоний, не понимая, уставился на любовницу:
    – Чем я буду заниматься? Учеными изысканиями в Музеуме? Какими? Или руководить ремонтом маяка?
    – Строй корабли! Я найду средства для этого. Тебе же нужен флот?
    – Что значит строй? Корабли просто надо заказать, их построят и без нас.
    – Марк, но человек должен чем-то заниматься.
    – Человек. А я бог Дионис, мое дело пиры!
    Глядя вслед ушедшему с «непревзойденными гуляками» мужу, Клеопатра была готова заплакать. Почему он так переменился?! Царица не хотела признать, что сама виновата в том, какие изменения произошли в Антонии. Сильный военачальник быстро превратился в простого гуляку, мало задумывавшегося над будущим. К чему, если можно покутить, выпить хорошего вина, обнять женщину… Клеопатра сама научила Марка Антония царствовать, но не править, а ожидала, что он останется правителем, каким, собственно, никогда и не был.
    Она решила непременно рожать!
    Обнаружив, что беременна, не стала сразу объявлять об этом, но пить вино прекратила совсем.

    Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы из Рима и, что важнее, из Сирии не стали приходить тревожные новости.

Дела римские…

    Гай слаб здоровьем. Если Цезарь был подвержен падучей, временами доставлявшей ему много проблем, то его внучатый племянник страдал много от чего, но больше всего от астмы. Вдруг начать задыхаться от обыкновенной пыли или быстрой ходьбы для римлянина просто позор. Какой же надо обладать силой воли и уверенностью в своем великом предназначении, чтобы выйти перед толпой, объявив себя наследником славы великого Цезаря, и не испугаться своих болезней!
    Гай не испугался и победил. Нет, он не избавился от приступов астмы, боялся холода, сквозняков, жары, быстрой ходьбы, физических нагрузок… много чего, но он сумел пересилить свои болезни, загнать их глубоко внутрь, не выпуская на всеобщее обозрение, а приступов астмы научился избегать.
    Когда-то ему помог врач Цезаря, египтянин. Он-то и объяснил причины возникавших приступов удушья и то, как их предупреждать. Октавиан научился бороться с недугом.
    Но сестра любила его любого, даже задыхающегося и синевшего от удушья. Любила не потому что он теперь консул и триумвир, а потому что брат. Она тоже всегда чувствовала что-то особенное в Гае Октавии, что-то такое, что говорило о его великом будущем. И вот теперь это будущее начало сбываться…
    Любила она и двух замечательных друзей брата – здоровяка Агриппу и Мецената. Каждый из них хорош по-своему. Агриппа не просто физически силен, он прекрасный полководец, которого обожают солдаты и который умеет командовать. Меценат совсем иной, для того главное – поэзия, литература, философия… Нет, он не чужд физических упражнений, силен, красив, но постоянно занят опекой какого-нибудь очередного таланта. Это у Мецената в крови, ему обязательно нужно помогать тем, кто создает прекрасные произведения.
    Сам Гай терпеть не мог имени Октавиан, видно, чувствуя это, Марк Антоний намеренно называл его только так, быстро приучив и остальных римлян пользоваться этим именем. По завещанию Цезаря Гай назывался Гай Юлий Октавиан Цезарь. Позже, когда прибавилось «Август», он предпочитал Гай Юлий Август, а все вокруг все равно говорили Октавиан Август.
    Но тогда до августа (Божественного) было еще далековато, вокруг власти в Риме и его провинций кипели нешуточные страсти.
    Первые годы Октавия невольно просидела с мужем в его имении в Байях, где родила сына Марка. Первая дочь Клавдия Марцелла Старшая родилась еще в Риме. Октавия приехала в Рим на свадьбу брата. Гай Октавий женился на падчерице Марка Антония, дочери Фульвии – Клавдии. Октавия была знакома с Клавдией, девушка симпатичная и вовсе не похожая характером на свою неугомонную мать Фульвию, но главное – она очень юна, едва исполнилось тринадцать лет.
    Это был чисто политический союз, но молодые люди вполне могли стать хорошей парой. Октавия радовалась за брата, потому что по себе знала – нет ничего лучше крепкой семьи. Сама она любила мужа и была ему верна. Но надо же было именно в это время произойти убийству Цицерона! Самодовольный рассказ Фульвии о проткнутом языке оратора отвратил Гая Октавия не только от самой Фульвии, но и от ее дочери. Сколько ни объясняли ему мать и сестра, что девушка ни при чем, Гай Октавий оставался тверд:
    – Клавдия никогда не родит от меня детей! Мало того, я не трону ее, она останется девственницей до возвращения домой.
    Гай Октавий приставил к жене шесть крепких, здоровых служанок, следивших за госпожой круглосуточно и не позволявших мужчинам приближаться ближе трех шагов. Наедине она не оставалась даже в постели, по обе стороны на огромном ложе спали все те же служанки, а все подходы к спальне стерегли несколько рабов.
    Сначала бедняжка не могла понять, почему муж столь странно обходится с ней, потом попыталась протестовать, а потом просто смирилась, сумев обратить своих надсмотрщиц в подруг. В большом особняке, который приобрел для себя Октавиан, она удалилась в свои комнаты и, казалось, вовсе забыла о существовании мужа. А что ей еще оставалось делать?
    Муж завел себе красивую черноглазую, темноволосую рабыню, очень приятную в обхождении, имя которой звучало тоже приятно – Сапфо, как у знаменитой поэтессы. Сапфо рабыня, а в связи с рабыней не было ничего позорного, Октавиана никто не посмел бы укорить. А уж что он не желал ложиться в постель с супругой, на которой женился по расчету, так это его дело.
    Фульвия посоветовала дочери потерпеть, правда, не сказала, как долго. Клавдия терпела… Другая на ее месте, подкупив служанок, давно бы завела себе любовника, но девушка все надеялась на внимание мужа.
    И вот дождалась. Октавиан объявил, что разводится с Клавдией и возвращает ее домой девственной! Это, конечно, позор, только теперь Фульвия поняла, что зря не обращала внимания на жалобы дочери.

    Фульвия с младшими детьми от Антония жила в его имении в Афинах. Сам Марк Антоний в это время наводил порядок в Малой Азии и Сирии, принимая одну за другой делегации царей подвластных ему территорий, а потом и вовсе отбыл в Египет. Так что разбираться со странным зятем Фульвии пришлось самой.
    Разводы и браки по расчету для Рима совершенно обычны, сама Фульвия не разводилась, ее первые два мужа умерли, оставив вдове немалые средства, а вот третий супруг – Марк Антоний – до нее уже имел два брака и два развода. В первый раз он женился по расчету на дочери вольноотпущенника Фадии ради денег, но, получив свое, быстро объявил брак оконченным. Второй супругой стала его собственная двоюродная сестра Антония. Но и эта быстро надоела. Как раз в это время второй раз овдовела Фульвия, и Марк предложил ей себя.
    – Как же ты разведешься?
    – Очень просто!
    Помог приятель Антония Гней Долабелла. В сенате Марк заявил, что его супруга изменила с другом, а потому брак можно считать расторгнутым. Настоящей ли была «помощь» или только создавалась видимость, никто так и не понял, но дружба и брак развалились, а Марк женился на Фульвии.
    Неистовая Фульвия вдруг с изумлением обнаружила, что может быть верной женой. Нет, она не занималась домашним хозяйством, не пряла и не ткала, как вон женщины Октавиана, но не изменяла Марку, что само по себе для Фульвии удивительно. Родила ему двух сыновей и казалась счастливой, особенно когда Антоний был практически у власти. Отомстив Цицерону за поношения мужа и себя, Фульвия, конечно, не успокоилась, но когда при дележе провинций Марк Антоний получил богатейший Восток и окружил себя и свою семью немыслимой роскошью, смирилась.
    И вдруг один за другим два удара!
    Во-первых, Марк Антоний из Сирии отправился в Египет, а не домой, но главное, не торопился возвращаться! Фульвия была бы не против, если бы он Египет завоевал, но из Александрии приходили вести одна другой хуже: Марк Антоний живет с египетской царицей как с женой, просто забыл о том, что существует его собственная супруга и Рим тоже!

    Фульвия не находила себе места, этот подлец готов забыть ее и ее помощь ради какой-то египтянки?! Матрона хорошо помнила египетскую царицу, поскольку даже изображала дружбу с ней, посещала в имении Цезаря на Яникуле, где Клеопатра жила в свою бытность в Риме. Конечно, делалось это скорее из любопытства и ради возможности посплетничать, но все же. Можно сказать, отнеслась к этой дурнушке по-доброму, а она?!
    Фульвия помнила, что египетская царица способна очаровать любого мужчину, применяя какие-то свои колдовские средства. Несомненно, Марк Антоний был очарован именно так. Конечно, сидя в роскошной Александрии, он забудет о том, что в это время в Риме Октавиан все больше прибирает власть к рукам. В Италии было достаточно обиженных политикой молодого наследника Цезаря, имея деньги и войска, набранные в Египте, и привлекая недовольных в самой Италии, с Октавианом можно было бы серьезно поспорить, но Марк Антоний предпочитал бездельничать в объятиях египтянки!
    Сидеть в благословенных Афинах просто глупо, Фульвия решила: в Рим!

    Уже подъезжая к Вечному городу, завидев издали его дымку, Фульвия осознала, насколько соскучилась по Риму. Как ни прекрасно в других городах, как ни душно и тесно в Риме, но лучше этого города она не знала.
    И лучше своего дома тоже. Здесь она могла бы двигаться с закрытыми глазами, настолько все близко и знакомо.
    Фульвия даже не успела разобрать вещи и пройтись по дому, чтобы оценить, насколько чисто убрано и все ли в порядке, как пришел брат Марка Антония Луций Антоний.
    – Приветствую тебя, Фульвия. Я надеялся, что ты привезешь брата.
    – Мой муж развлекает египетскую шлюху! – фыркнула Фульвия.
    – Хм! И нет возможности вернуть его оттуда?
    – Я ради этого и вернулась в Рим. Луций, расскажи, что у вас тут творится.
    – Прежде я хотел бы, чтобы ты вспомнила о своей дочери Клавдии.
    – А что с ней?
    – Но ведь твой зять держит ее взаперти и не прикасается к жене.
    – Ты полагаешь, что мне нужны внуки от Октавиана? Ничуть.
    – Но что будет, если он разведется с Клавдией?
    – Разведется? А повод? Она ему верна, как ты знаешь, это было бы откровенным оскорблением. Нет, пока ему нужен Марк Антоний, развода не будет. Меня мало интересует Клавдия, если бы она сгорала от страсти к кому-то, тогда да, но моя дочь словно весталка, ее никогда не интересовали мужчины, даже те, у кого есть власть. Будь она поумней, правила бы уже Римом вместо Октавиана.
    – Боюсь, Октавиан не тот человек, которым можно управлять.
    – Ерунда! Просто не нашлось женщины, способной это делать.
    – Что ты сама намерена предпринять?
    – Пока не знаю. Надоело сидеть в Афинах и ждать своего неверного мужа. Почему все мужчины такие подлецы, пока им нужны деньги, они верны и внимательны, но как только деньги появляются, женщина становится не нужна?

    Разговор с Луцием ни к чему не привел, тот знал недостаточно много сплетен, но главное – его недовольство Октавианом – Фульвия уловила.
    Однако матроне было не до деверя, она так долго пробыла в дороге, так истосковалась по большим зеркалам, ванне и косметическим средствам, что даже обрадовалась, когда мужчина ушел. Ей куда больше хотелось предаться самым приятным для женщины занятиям (конечно, после любви с мужчиной) – уходу за собой.
    – Олимпа, распорядись, чтобы всем отвечали, что я сплю после долгой дороги. И приготовь ванну.
    Огромное зеркало отразило красивую женщину, фигуру которой вовсе не испортили ни годы, ни рождение троих детей. Все на месте: тонкая талия, упругая грудь, стройные ноги, красивое лицо, на котором не заметны морщинки… Фульвия подошла ближе и пригляделась. Нет, пожалуй, заметны! А все солнце и ветер, которые безжалостно сушили нежную кожу во время путешествия. Теперь придется приложить немало усилий, чтобы убрать бронзовый оттенок кожи, разгладить мелкие морщинки у глаз, вывести противный прыщик на подбородке.
    А еще срочно нужна депиляция, потому что глупая рабыня забыла взять с собой пасту для удаления волосков, а то, что продавалось по пути, не годилось никуда, пришлось терпеть до самого Рима! Под мышками выросли целые кусты, это было ужасно, никакое мытье не спасало от запаха пота. Фульвия чувствовала, что противна сама себе.
    И зубы пожелтели! Нет, дальние путешествия определенно не для нее, пусть этим занимаются мужчины, женщина должна жить дома и иметь под рукой десяток прекрасно обученных рабынь, надежного космета и арсенал проверенных средств против старения и всяких гадостей. В Риме у Фульвии все это было. Она заранее прислала письмо к рабыне, ответственной за запасы косметических средств, чтобы та успела купить все, что нужно. Олимпа справилась, на столиках вокруг зеркала стояло неисчислимое количество разных баночек, сосудов, коробочек с порошками.
    Усевшись в кресло, Фульвия глубоко и с облегчением вздохнула и поинтересовалась:
    – Ну, что нового?
    – Хорошее средство для окраски ресниц и бровей из толченых жженых муравьев.
    – Хм… а не вредно?
    Олимпа приблизила свое лицо к хозяйкиному. Та и без объяснений все поняла, новые средства рабыни всегда испробовали на себе. Повернула лицо Олимпы туда-сюда, снова довольно хмыкнула и кивнула:
    – Хорошо. Что еще?
    – Паста от загара.
    – Что в ней?
    – Телячий навоз, оливковое масло и камедь.
    – Ты знаешь, что я не люблю на лице оливковое масло!
    – Можно заменить любым другим растительным.
    – Хорошо. Я сильно загорела в пути. Приступайте.
    Последовали долгие процедуры, начиная с ванны со скрабом, удалившим не только грязь, но и старые частички кожи, потом массаж со смягчающими средствами, потом припарки для нежной кожи лица, которая действительно была измучена жарким солнцем и ветром.
    – Я так долго жила без возможности принимать ванну дважды в день, что вся просто пропиталась пылью и противными запахами. Нужно сделать маску не только для лица, но и для всего тела.
    – Хорошо, госпожа.
    Пока рабыни мучили хозяйку депиляцией волос под мышками и на ногах, другие быстро растирали средство для припарки, смешивая яичный порошок, ячменную муку, тертый олений рог, винный камень, толченые луковицы нарциссов и пшеничную муку. Потом туда примешали мед, все старательно растерли и обмазали драгоценное тело хозяйки от линии роста волос на голове до пяток. На лицо нанесли пасту из телячьего навоза, льняного масла и камеди, чтобы оно отбелилось. Потом маску из бобов, чтобы разгладились мелкие морщинки…
    Волосы в это время отбеливались с помощью галльского мыла, в которое входил буковый пепел и козий жир. Можно было бы воспользоваться смесью осадка винного уксуса и масла мастикового дерева, но с ним нужно обращаться осторожно, а Фульвия сейчас не была настроена осторожничать.
    Ногти красавицы полировали пемзой, а потом тонкой замшей до блеска, а сама она для удаления запаха изо рта жевала пастилку из мирта и мастикового дерева, замешанных на старом вине…

    Когда через несколько часов все это было смыто, тело помассировано, ненужные волосы удалены, ноги отполированы, сделан массаж тела, Фульвия стала готова к нанесению макияжа. Теперь к делу приступили две другие рабыни. В половинке красивой раковины лежала паста из жженых муравьев для окраски ресниц и бровей, в другой – толченый уголь, смешанный с жиром, для подводки стрелок от уголков глаз, в небольшой плоской вазочке – крем для сияния кожи на основе меда и жирных белил, еще в одной – гематитовый порошок, чтобы заставить кожу светиться, румяна, которые Фульвии вряд ли нужны, потому что румянец у красавицы свой, кармин для губ.
    Рядом полыхала жаровня, где грелись спицы для завивки волос, и стояла еще одна рабыня, обученная парикмахерскому искусству.
    Когда еще через пару часов Фульвия вгляделась в зеркало, ей оставалось только с удовлетворением кивнуть: отражение демонстрировало не уставшую от дальней дороги и неудобств женщину, а настоящую красавицу в расцвете лет.

    Первой, кому Фульвия решила нанести визит, была дочь. Она должна собственными глазами увидеть, что там творится с ее девочкой. Если честно, то Фульвию мало волновало истинное положение дел, если эта дурочка Клавдия не сумела заполучить мужа в постель, это ее проблемы. Фульвии вообще не слишком хотелось появляться рядом с дочерью, потому что это выдавало ее собственный возраст! Женщина, у которой взрослая дочь, просто не может быть юной. Клавдия мешала молодости матери, а потому не была любимицей. Другое дело малыши от Антония, их не стыдно предъявить всем – крепки, упитанны и сбрасывают собственной матери лет десять.
    А к Клавдии Фульвия шла скорее, чтобы побывать в доме Октавиана и поговорить с его матерью Атией. К тому же она наслышана о приезде в Рим сестры Октавиана Октавии, о добродетелях которой едва ли не легенды складывают.
    Если бы по поводу добродетели спросили мнение Фульвии, та просто фыркнула бы:
    – Загнать себя в имение мужа и сидеть там безвылазно – это достоинство?
    Сама она прожила вне Рима, отправившись следом за Марком Антонием в Афины, всего ничего, и то чувствовала себя оторванной от жизни. Шутка ли сказать, чуть не пропустила новое средство для окрашивания ресниц на основе жженых муравьев! Так можно и совсем отстать!
    Конечно, Фульвия обрела немало новых средств, которыми пользовались греческие красавицы, и вместе с собой привезла тамошнего космета, но раскрывать секреты римским красавицам не собиралась.

    Она не стала задергивать шторки носилок, пусть видят, что красавица Фульвия снова в Риме и все так же прекрасна. Не заметить ее действительно невозможно, отовсюду слышались приветственные возгласы, несколько раз даже пришлось останавливаться, чтобы на ходу поболтать с подружками. Конечно, это болтовня змей в террариуме, подружек Фульвия растеряла, еще когда Марк Антоний пытался навязать свою власть Риму. И не пустить шпильку в бок красавице римские матроны просто не могли.
    – Ах, Фульвия, ты в Риме? А ходили слухи, что Марк Антоний в Египте. Разве ты не с ним?
    – Я же не полукровка, чтобы жариться на солнце! Нет, даже воздух Афин пахнет провинцией.
    О Марке ни слова, пусть думают, что хотят. Никто не рискнет открыто интересоваться его любовными похождениями с египетской царицей. Нет, все-таки рискнули!
    – Фульвия, я слышала, что Антоний гостит у египетской царицы, как ты это позволила?
    Хотелось крикнуть в ответ: «Дура! Кто меня спрашивал?!» – но она сладко улыбнулась:
    – Я не держу мужа привязанным к своей ноге. Тем горячее будет, когда вернется…
    Рабы-нубийцы, огромные, мощные, стояли, держа носилки на плечах, как вкопанные, они и несли так же – легко, только чуть покачивая. Фульвия еще в бытность Клеопатры в Риме осознала преимущества именно таких рабов – сильных и надежных, высокий рост которых позволяет приподнять свою госпожу над остальными. Это помогает, особенно когда нужно чувствовать себя выше сплетен и пересудов.
    На устах Фульвии играла довольная улыбка, а в душе мрак. Ну, Марк, погоди, я тебе отомщу за эти унижения! Я, римская матрона, красавица, любви которой до сих пор готовы добиваться многие, вынуждена выслушивать от любой дурочки вот такие оскорбления!
    Болтали действительно дурочки, кто поумней и хорошо знал Фульвию, ни за что бы не рискнули задавать подобные вопросы, прекрасно зная, что красавица обид не прощает.

    Фульвия не знала, что еще один удар ждет ее со стороны зятя через несколько дней.
    Самого Октавиана в Риме не было, он уехал по делам, а Клавдия привычно сидела взаперти под охраной шести рослых служанок, каждая из которых могла бы справиться с мужчиной.
    Увидев эту картину, Фульвия на мгновение замерла, а потом от души расхохоталась. Так рьяно охранять тоненькую тринадцатилетнюю Клавдию, больше похожую на только что вставшего на ноги жеребенка, чем на замужнюю женщину, мог только глупец! Хотелось крикнуть: «Ну и дурак ваш Октавиан!» – но она промолчала.
    – Мама, как я рада тебя видеть. Как ты похорошела!
    Фульвия обняла дочь, прикоснулась щекой к ее щеке, стараясь не размазать собственный макияж, внимательно оглядела ее лицо.
    – Что это, прыщик?
    – Да, вчера вскочил, – смутилась девушка.
    Она как раз находилась в том возрасте, когда прыщи совершенно привычны. Замужество не изменило ее и не могло изменить, потому прыщи грозили появляться снова и снова.
    – Чем ты смазывала?
    – Ничем. Октавия сказала, что нужно просто чисто мыть кожу, и он пройдет сам…
    – Дура твоя Октавия! Пусть она не смазывает, а ты будешь.
    – Но Октавия… Гай…
    – Кто? Какой еще Гай?
    – Мой муж…. – окончательно растерялась девочка.
    – Октавиан?
    – Он не любит, когда его так зовут. Лучше Гай Юлий Цезарь…
    Мгновение Фульвия покусывала губу, потом фыркнула, точно кошка:
    – Гай Юлий Цезарь был один и второго не будет! Пока твоего Гая нет дома, я заберу тебя к себе и выведу этот чертов прыщ!
    – Меня не отпустят.
    – К матери?
    Рабыни внимательно слушали разговор матери с дочерью, готовые грудью заслонить подопечную, если ту попробуют куда-то увести.
    Неизвестно, чем бы закончился разговор, но в комнату вошла сестра Октавиана Октавия.
    – Фульвия, ты приехала! Как я рада тебя видеть.
    «И чему ты рада?» – мысленно хмыкнула Фульвия, ведь они с Октавией даже не были толком знакомы. Но на ее лице отразился почти восторг:
    – Октавия, я тоже рада. Смотрю на свою дочь и понимаю, почему муж не обращает на нее внимания. Ты только посмотри, какой прыщ! Такой у кого угодно отобьет желание приближаться.
    У Клавдии едва не брызнули слезы из глаз. Прыщик был совсем крошечный, легкое покраснение, а Октавиан не приближался с первого дня. Но Фульвия и слышать ничего не хотела:
    – Пока Октавиана нет в Риме, я заберу дочь к себе и вылечу эту дрянь. К чему столько охраны, на Клавдию кто-то покушался или Октавиан столь ревнив, что переживает за честь своей супруги больше, чем за честь Рима?
    Напор Фульвии был немыслим, спокойная, тихая Октавия просто не знала, как отбиваться от матери Клавдии. Наконец, она нашла выход:
    – Пойдемте в атриум, Аттика там.
    Мать Октавиана действительно ждала гостью, они произнесли положенные приветствия, ответили на положенные вопросы о самочувствии, долгом путешествии и погоде, Фульвия была приглашена проследовать к пиршественному столу:
    – У нас, конечно, не пиры Лукулла или египетской царицы, мы живем просто, Гай не одобряет следования моде или роскоши.
    «Лучше бы сказали, что денег нет! – снова мысленно фыркнула Фульвия. – Деревенщина, хотя сын и консул».
    Она упорно не признавала, что у Октавиана почти полная власть над Римом, а ее собственный муж вот-вот растеряет и то, что имеет.
    – О, нет! У вас столь великолепный особняк!..
    – Гай приобрел случайно, он недорого стоит, а вот отделать заново средств нет. Да Гаю и некогда.
    По самому тону, которым произносилось имя консула, чувствовалось, что его просто обожают в этом доме.
    – Да, Октавиан, видно, часто отсутствует дома, если приставил к своей жене столь внушительную охрану.
    Фульвия нарочно назвала консула тем именем, которое он ненавидел. Женщины старательно звали его Гаем и старались не замечать грубости гостьи. Октавия решила порадовать Фульвию:
    – У Клавдии уже хорошо получается работать за ткацким станком.
    – Что делать?!
    – Ткать… и прясть то… же…
    Даже привыкшая скрывать свои чувства Фульвия на сей раз не справилась, презрение перекосило ее лицо так, что последнее слово Октавия произносила уже неуверенно и растягивая.
    – Ткать?! Прясть?! Женщины нашего круга не созданы для такой работы! Для этого есть слуги.
    Аттика поджала губы:
    – Но мы сами прядем и ткем полотна для одежды, сами шьем туники Гаю…
    Фульвия фыркнула так, что и без слов было ясно: оно и видно!
    Несчастная Клавдия, которой грозило испортить отношения еще и со свекровью, попыталась вмешаться:
    – Но мне не трудно, мама.
    – О да, а полы ты, случайно, не натираешь? Вот откуда эти жуткие прыщи – от грязи! Я заберу Клавдию домой на те дни, пока Октавиана нет в Риме, и приведу ее в порядок. Я, конечно, могла бы делать это и здесь, но боюсь стеснить вас.
    Стеснить скромных женщин в огромном особняке было невозможно, но чего совсем не хотелось ни Аттике, ни Октавии, так это постоянного присутствия шумной бесцеремонной Фульвии. Они согласились, что Клавдия может пожить у матери, пока ее муж не вернется в Рим. Возник только один вопрос: а как же служанки? Клавдия попросила:
    – Мама, пусть они отправятся со мной, иначе Гай будет сердиться.
    – Уж не думаешь ли ты, что эти верзилы будут спасть с тобой в одной спальне и у меня в доме? Или твой муж беспокоится, что кто-то выполнит за него мужскую работу, которую обязан был сделать он сам?
    Три дамы покраснели, первой пришла в себя Октавия, она положила пальчики на руку Фульвии:
    – Гай беспокоится за твою дочь, Фульвия. Его часто не бывает дома.
    – А когда бывает, он спит с Клавдией?
    – Она слишком молода для этого.
    – Благодарю твоего сына, Аттика, за то, что сохраняет то, чего сохранять не должен бы. И все же я возьму Клавдию с собой на несколько дней, даже с этими верзилами.
    Глядя вслед неожиданной и столь беспокойной гостье, Октавия вздохнула:
    – Тяжело с ней Марку Антонию…
    Знала бы она, что будет следующей женой Антония и ей самой придется испытать прелесть замужества с таким человеком!

    Всю дорогу обратно, пока служанки семенили за их носилками, стараясь не отставать от рослых нубийцев, Фульвия выговаривала дочери:
    – И ты считаешь эту семью достойной? Ах, как замечательно, они сами прядут, ткут и шьют! Поэтому на Октавиане туники сидят, как на горбатом осле! И качество одежды соответственное. Не вздумай и ты носить сотканное свекровью, это же позор!
    Шторки у носилок на сей раз были задернуты, Фульвия вовсе не хотела, чтобы кто-то видел, что она везет дочь домой и чем-то недовольна.
    Над внешностью Клавдии тут же начали колдовать привезенный из Афин космет и опытные рабыни. Фульвия никогда не обращала внимания на дочь, казалось вполне достаточно ее молодости. Теперь приходилось учить украшать себя.
    Старания рабынь и Фульвии не пропали даром, когда через неделю Октавиан вернулся в Рим, Фульвия отправила дочь к мужу действительно красавицей. Ее лицо было идеально отбелено, брови подведены, ресницы подкрашены, все лишние волоски удалены, а собственные волосы высветлены до золотистого оттенка. Клавдия выглядела великолепно, только… на несколько лет старше!
    Октавиан, уже знавший от сестры, что теща увезла дочь приводить в порядок, правда, в сопровождении всех шести дюжих рабынь, увидев Клавдию, некоторое время молча разглядывал ее, а потом фыркнул:
    – Кукла!
    Больше ни слова одобрения бедная девочка от мужа не дождалась. Хотя какой это муж, если он до сих пор ни разу не вошел в ее спальню, поклявшись Меценату, что не станет спать с дочерью Фульвии и вернет ее матери девственной!
    Клавдия горько плакала в своей комнате, растирая по щекам черные от краски слезы. Она действительно чувствовала себя красавицей и очень надеялась, что уж теперь-то Октавиан обратит на нее внимание. Рыжеватый, щуплый, неказистый Октавиан ей самой вовсе не нравился, но она отлично понимала, что если муж не ходит в спальню к жене, то обвинят обязательно ее.
    Охранявшие бедолагу рабыни уже прониклись к ней жалостью, а потому принялись утешать каждая на свой лад. Вытерли слезы, умыли, снова подкрасили, рассказывали смешные истории, пели, пока Клавдия снова не улыбнулась. А потом одна из рабынь даже взяла в руки бубен, и они принялись танцевать, увлекая за собой и хозяйку.
    Эту картину застал привлеченный шумом Октавиан. Когда он появился на входе в комнату, Клавдия увлеченно училась двигать бедрами подобно одной из служанок, стоя спиной к двери. Несколько мгновений Октавиан наблюдал за движениями своей юной супруги, повтори их кто-то другой, ему очень понравилось бы, потому что Клавдия, хотя и не оформилась окончательно, была стройна и гибка. Но сейчас танцевала дочь ненавистной Фульвии, и это перечеркнуло все: изящество красивой девочки, ее чувство ритма, просыпающуюся чувственность…
    Рабыни, первыми заметившие хозяина, остановились. Клавдия оглянулась и даже перепуганно ойкнула. В ответ чуть смущенный Октавиан снова фыркнул:
    – Шлюха!
    Вообще-то, он не имел ни малейшего права так говорить, потому что о Клавдии никакая самая придирчивая болтушка не могла бы сказать ни одного гадкого слова. Возможно, это потому, что девочка была слишком юной (хотя ее матери, неистовой Фульвии, вечно не до дочери). Тем обидней оказались слова мужа. Клавдия разрыдалась снова.

    Когда к ней в комнату решилась прийти Октавия, у бедной девочки свкозь рыдания можно было разобрать только одно слово:
    – За что?!
    Рабыни рассказали Октавии, что произошло. Они клялись, что ни один мужчина с тех пор, как Клавдия поручена им, к девушке не подходил, та чиста и невинна. А что танцевала, так почему этого нельзя делать, ничего вольного в танце не было. Они даже показали, как именно танцевала жена Октавиана.
    Октавия понимала, что в отношении брата к Клавдии кроется какая-то загадка, а потому отправилась к нему самому с тем же вопросом:
    – За что? Почему ты оскорбляешь свою невинную жену?
    – Мне не нужна дочь Фульвии!
    – Не нужно было на ней жениться.
    – Я не тронул ее.
    – Это неважно, лучше бы тронул. Ты обидел саму Клавдию, так нечестно. Она не слишком умна, но она хорошая девочка. Боюсь, боги накажут тебя, Гай.
    Если бы она знала, насколько окажется права! Боги действительно наказали Октавиана Августа, его единственная дочь Юлия, рожденная второй женой Скрибонией, оказалась столь беспутной, что была даже изгнана из Рима. Через много лет, проклиная непотребное поведение дочери, Октавиан Август вспомнил слова сестры.
    Но он все равно развелся с Клавдией, причем сделал это в крайне оскорбительной форме. На следующий же день Клавдия была отправлена домой уже без шести рабынь-надсмотрщиц, зато с письмом от бывшего зятя к бывшей теще:
    «Я возвращаю тебе дочь, Фульвия. Она по-прежнему девственна».
    От расцарапанного лица Октавиана спасло только то, что он снова уехал из Рима, вероятно и впрямь опасаясь встречи со своей неистовой бывшей тещей. Фульвия выместила злость на Клавдии, отчего девочка несколько дней не могла показаться на улице, а потом вдруг исчезла!
    Вместе с ней исчез и Луций Антоний. Друг Октавиана Меценат, узнав об этом, покачал головой:
    – Не натворили бы беды…
    Агриппа успокоил консула:
    – Ерунда, справимся.

    Недовольных политикой и правлением Октавиана и в Риме и вокруг него имелось немало. Прошло довольно много времени, прежде чем все противники нового консула осознали, что лучше быть с ним, чем против, и угомонились. А тогда Фульвии и Луцию Антонию не понадобилось много усилий, чтобы набрать достаточное для выступления против Октавиана войско. Деньги дала Фульвия.
    Почему с ней связался Луций, который, в общем-то, ничего не имел против Октавиана, не понимал никто. А все оказалось просто.
    – Фульвия, ты выдашь за меня свою дочь?
    – Кого?
    – Клавдию, у тебя что, сотня дочерей?
    – Зачем она тебе, тем более после позора с Октавианом?
    Фульвии не хотелось даже вспоминать о дочери-неудачнице. Надо же, вырастить такую дуреху, которая готова прясть и ткать вместо того, чтобы попросту соблазнить своего супруга. И супруг-то! Это ведь не Марк Антоний, прошедший огонь и воду и познавший сотни женщин, которого трудно чем-то удивить. Октавиан явно настолько слаб, что Клавдия могла бы если не соблазнить, то просто затащить его в свою постель силой, даже используя своих здоровенных рабынь.
    От одной этой мысли Фульвии стало смешно, только представив, как рабыни за руки и за ноги тащат упирающегося консула в постель к его жене, а тот орет благим матом, Фульвия расхохоталась. Луций принял это на свой счет и почти обиделся:
    – Что тут смешного?
    – Ты знаешь, что этот лопоухий сморчок вернул мою дочь девственницей? Она не смогла заманить его в постель. Я представила, как рабыни Клавдии силой тащат к ней мужа. Смешно.
    – Фульвия, я спросил, отдашь ли ты за меня Клавдию?
    – Конечно, учти, она действительно девственница. Луций, давай распространим слух, что Октавиан настолько хил и беспомощен, что просто не справился с моей дочерью!
    – Не смей порочить мою невесту!
    Фульвия широко раскрыла глаза:
    – Ты что, влюбился в нее, что ли?!
    – Тебе не понять.
    – Ну хорошо, хорошо, женись, только моих планов это не изменит, я все равно выступлю против Октавиана.
    – Я с тобой.

    Они выступили, даже на некоторое время овладели Римом, правда, сами римляне бунтовщиков не поддержали, потом были биты в Перузии и отправлены – Луций наместником в Испанию (вместе с Клавдией, которой Октавиан пожелал счастья с новым мужем), а неистовая Фульвия в Грецию с наказом носа оттуда не высовывать и не пытаться еще раз протестовать против бывшего зятя.
    Сам Октавиан женился на Стрибонии, которая была значительно старше его самого и имела за плечами уже два брака и детей. Зачем? Он и сам не мог бы объяснить, большой любви к Стрибонии у него не было. Мало того, женщина оказалась полной противоположностью Клавдии не только по возрасту и опыту, но и по характеру. Сварливая, резкая, не терпящая возражений и каких-то ограничений для себя, она сразу поставила мужа на место, не обращая внимания на то, что он консул.
    Стрибония быстро забеременела, только это и удерживало Октавиана от не менее спешного, чем женитьба на ней, развода. Именно Стрибония родила Октавиану единственного его ребенка – дочь Юлию, позже принесшую столько неприятностей отцу.

    Так, пока Марк Антоний развлекался на пирах и в кабаках Александрии, его жена Фульвия и брат Луций Антоний подняли и проиграли восстание против его соперника Октавиана, его падчерица успела развестись с консулом и снова выйти замуж, а сам Октавиан еще раз жениться.
    Почему Марк Антоний оказался в стороне и даже сделал вид, что не подозревает о происходящем в Риме?
    Он хитрил. Антонию было выгодно изображать неведение. Фульвия объявила войну Октавиану? Пусть воюет. Если бы она выиграла, муж не преминул бы этим воспользоваться, а так в случае проигрыша он ни при чем, остался перед Октавианом чистеньким, всегда можно обвинить его самого, мол, нечего было гусей дразнить, плохо обходиться с Клавдией. Я ей, конечно, не отец, но все же она падчерица… Сам вызвал гнев Фульвии…

    Известия из Рима Марка Антония не слишком обеспокоили, разве что стоило обратить внимание на растущую силу Октавиана. Марка Антония куда больше заботили вести из Сирии. Сирийские принцы, пользуясь отсутствием в стране достаточных сил римлян, договорились с парфянами и решили восстановить прежнее положение. Огромные силы парфян двинулись вглубь восточных провинций Рима. Один корпус направлялся в Финикию и Палестину, другой занял Сирию, третий шел в Малую Азию.
    Из-за своей беспечности и бездействия Марк Антоний рисковал потерять все, что до него было завоевано в тяжелых боях! Войск у Антония на этих территориях было мало, все его господство над Востоком оказалось под угрозой.
    Душила досада на себя и на Клеопатру, ситуация складывалась нелепая. Своими силами не справиться, значит, придется просить помощи у ненавистного Октавиана. И тогда она предложила другой выход, от которого Марк даже задохнулся:
    – Ты можешь стать царем Египта. А можешь стать властелином Рима, договорившись с Парфией. Объединенные силы твои, мои, парфянские и многих восточных провинций сметут Октавиана. Ты станешь правителем Запада и Востока, оставив других царей на их местах, тогда никто не станет выступать против тебя.
    Мгновение он был даже не в состоянии говорить, потом взревел:
    – Это лучшее, что ты можешь придумать?! Привлечь Парфию для победы над Римом?! Я дурак, но не предатель, Клеопатра! И мое место в Риме!
    – Я беременна.
    Марк Антоний только отмахнулся.
    – Тебе нужна моя помощь? Я дам все войска, что есть.
    – Чтобы на Египет напали те же парфяне и захватили еще и его?
    У этих женщин мозги, как у куриц, то советует привлечь парфян против Октавиана, то предлагает оголить Египет… Все одинаковы, даже царицы!
    – Я жду от тебя ребенка…
    – Я слышал. Дело женщин – рожать детей.
    – Ты вернешься?
    – Не знаю. Возможно.
    – Я буду ждать.
    Марк Антоний хотел сказать, что дело женщины – ждать, но не стал, слишком горестным был голос любовницы. Вот только этого ему не хватало – рыданий на груди! Нет, из всех женщин, которых он знал, только Фульвия достойна называться патрицианкой. Хотя и она дура!
    Он уже переоделся из греческого хитона в римскую тогу, из чего следовало, что мысли Марка Антония очень далеко от Александрии. Клеопатра прекрасно понимала, что положение сложное, искренне хотела помочь, но понимала и то, что сейчас Марк помощи не примет.
    – Напиши мне…
    – Я не люблю писем.
    – Я рожу тебе сына… Напиши…

    Он уплыл. Даже не оглянувшись, не поцеловав на прощание. Она ему была больше не нужна, она перевернутый лист книги, прожитый эпизод. И то, что внутри ее рос ребенок Марка Антония, ничего не меняло.
    Клеопатра не стала смотреть вслед парусам римских кораблей, скрывающимся за горизонтом, как делала это, когда уплывал Цезарь. Она знала, что Марк Антоний не вернется.

Годы разлуки…

    А она снова осталась без защиты. И ее страна тоже. Египет силен и мог защититься сам, но Клеопатре так хотелось иметь сильную опору, сильное плечо, к которому можно прислониться, ощутить себя слабой и даже беспомощной. Снова не получилось. И приехать в Рим с рожденным ребенком, как когда-то к Цезарю, она не может, путь в Рим закрыт, она мать Цезариона – главного врага Октавиана, поскольку мальчик сын Цезаря и его настоящий наследник.
    А кем будет этот ребенок, если это сын Марка Антония, то должен быть одним из наследников консула? Но у Антония и без Клеопатры есть дети, Фульвия рожала.
    Клеопатру мало волновало сейчас будущее наследство Марка Антония, она тосковала, понимая, что снова осталась в глупом положении – с детьми и без мужа. А еще без надежд на что-либо.
    Первые дни она просто лежала, гуляла по саду, сидела, глядя вдаль и не думая ни о чем. Постепенно стала брать досада: ну почему мужчины Рима столь неблагодарны?! В ответ на заботу Марк Антоний умчался, даже не оглянувшись. И все же разум взял верх, теперь Клеопатра ругала только себя. Кто заставлял ее на что-то надеяться? Зачем было пить средство для зачатия ребенка? Разве она не знала, что у Марка в Риме жена, что у него есть дети, что он непостоянен и бросал немало женщин? Почему решила, что именно с ней Антоний останется навсегда?
    Она снова сделала ставку на римлянина и снова ошиблась. Так нужен ли ей этот Рим, если да, то зачем? Сделать Цезариона правителем? Но в таком Риме, который Клеопатра знала, правителем быть очень трудно, почти невозможно. Правит избранный консул, которого могут в следующий раз и не выбрать, а могут вообще включить в проскрипционные списки и казнить, как Цицерона. К чему Цезариону такое? Власть в Риме не передается по наследству. Так зачем ее сыну такая власть?
    Вдруг обожгла мысль: а что, если сделать самой то, что она предлагала Марку Антонию и за что тот разозлился? Парфия сильна, если к ней добавить силу Египта и восточных провинций Рима, вовсе не жаждущих римской власти, то вполне возможно справиться не только с Октавианом.
    Она вдруг поняла, что сделает – поступит похоже на Фульвию! Между Октавианом и Антонием нет не только дружбы, но и серьезной договоренности. Секст Помпей все еще силен и создал целое пиратское государство на островах, присоединив к Сицилии Корсику и еще много чего, у него сильный флот, способный в случае необходимости основательно потрепать римский. Если немного погодя поднять восточные провинции Рима, присоединить к ним силы Парфии и свои собственные, договорившись с Помпеем, то Октавиану конец. Тогда она поднесет непостоянному Антонию Рим на блюде, и пусть он попробует отказаться от своего сына (а Клеопатра не сомневалась, что родит сына)!
    Но она беременна и, пока не родит, ничего не сможет. Это еще полгода. Ничего, большие дела быстро не делаются, нужно время для подготовки… Заранее ни с кем ни о чем договариваться нельзя, пока можно только укреплять собственный флот, строить новые корабли, набирать и обучать собственные легионы взамен когда-то ушедших к Кассию легионов Руфиона.
    Что ж, по крайней мере, у Клеопатры появился смысл жизни.

    Придворные и слуги, в первую очередь верная Хармиона, Аполлодор и Протарх, радовались: царица словно проснулась. Беспокоен был только врач Олимпа, ему не нравилось состояние будущей мамы. Олимпа настойчиво просил Божественную беречь себя и будущих… детей.
    Клеопатра смеялась:
    – Ты думаешь, что я собираюсь рожать от всех консулов Рима? Хватит двоих.
    – Божественная родит двоих детей в этот раз, только нужно поберечься.
    – Как двоих?
    К тому времени, когда Клеопатра очнулась после отъезда Антония, дитя в ее чреве уже шевелилось, внимательно послушав, Олимпа заявил, что там двойня! Довольная Хармиона смеялась: жрецы же обещали двойню…
    Но на сей раз Клеопатра носила плод тяжело, ей постоянно было дурно, отекали ноги, бывали сильные боли, царица поправилась.
    – Хармиона, а может, и хорошо, что Марк Антоний уехал и не видит меня такой? Вся его любовь просто улетучилась бы, предстань я перед ним вот такой толстой бегемотихой.
    Служанка-наперсница с трудом сдержалась, чтобы не сказать, что и так любви особо не видно… Хармиона никак не могла согласиться с заменой Цезаря на Марка Антония. Когда-то она протестовала против «лысого развратника», как называла Цезаря, но потом в Риме они по-настоящему подружились с диктатором. А вот с Марком Антонием дружбы не получалось, правда, консул не особо в ней нуждался, вообще не замечая Хармиону. Он не был зазнайкой, с удовольствием общаясь с простыми солдатами, но то солдаты, боевые друзья, закаленные тяжелой походной жизнью, а это женщина, только и знающая, что носиться как клуша вокруг своей госпожи!
    Она была осторожна, но все равно просила относить себя к Эвносте – Западной гавани, где в Киботе строили корабли. Видя, как растут остовы новых судов, как с каждым днем они наполняются начинкой, как самих кораблей становится все больше и больше, Клеопатра радовалась. Кроме своих собственных, множество кораблей было заказано в Дамаске, там судовой верфью владел замечательный мастер, знающий толк не только в торговых, но и в военных судах. Хотя большинство судов тот строил для иудейского царя Ирода, но принимал заказы и от Египта.
    Царица схитрила, она заказала два новых корабля, но на строительство под предлогом присмотра за качеством отправила своих толковых мастеров, чтобы поучились. Конечно, в Дамаске все поняли, но протестовать не стали, Клеопатра щедро заплатила. А еще переманила одного мастера к себе.
    И все же основные суда решено строить дома. В этом был свой расчет. Корабелы придумали новый утяжеленный таран для больших судов, заверив, что не найдется ни одного борта, который он не смог бы пробить. Увидев воочию эту окованную бронзой громадину, царица поверила. У Египта рос сильный флот. Чтобы не нервничали соседи, объяснила, что потеряла немало кораблей во время шторма, когда шла на помощь римлянам. Каким именно, уточнять не стала, для Востока любые римляне – зло.

    А еще Клеопатре очень нравилось, когда ее относили на самый верх лестницы храмового комплекса Серапеум, откуда открывался вид на весь город. Она садилась на подушечку на ступеньках, разглядывая любимую Александрию, и объясняла будущему ребенку:
    – Смотри, вон там Фаросский маяк, это одно из семи чудес света! Вон там западная гавань Эвноста, что значит «Счастливого плавания», вот эта узкая полоска – Гепастадион, ее насыпали, чтобы отделить Большую гавань от Малой. В Малой стоят мои корабли, а в Большой – приплывающие со всего света. Да-да, я не шучу, Александрия самый большой порт в мире, нигде нет столько судов, и нигде нет столько купцов. Здесь можно услышать любую речь, увидеть людей из всех уголков земли. Даже из Китая. Это где-то очень далеко, но мы туда обязательно поплывем, чтобы посмотреть, вот только разберемся с Римом и поплывем.
    А вон там главная улица города – Канопский проспект, на востоке у него Ворота Солнца, а на Западе – Ворота Луны.
    Царица вдруг задумалась, погладив живот, потом улыбнулась:
    – Если родится мальчик, я обязательно назову его Александром Гелиосом, а если девочка… Клеопатрой Селеной! А может, будет, как обещает Олимпа, сразу двое? Это хорошо, для обоих уже есть имена!
    Хармиона слушала детский смех своей хозяйки, то, как царица рассказывала своим неродившимся детям о любимом городе, и думала, что не нужны им никакие римляне, хорошо бы, чтоб этот Марк Антоний не приезжал больше. Вон как Божественная без него ожила, снова стала сама собой.
    Но от верной служанки не укрылось и другое: хозяйка ждет вестей из Рима, надеется, что Марк Антоний хотя бы напишет. Не написал.

    Марк Антоний решил сначала отправиться в Сикион, где жила его опальная супруга. В глубине души он был даже благодарен Октавию за то, что тот упрятал Фульвию под замок, в такой ситуации с ней легче объясняться, а что придется объясняться, Антоний не сомневался, конечно, в Риме знали о его веселых похождениях сначала в Тарсе, а потом Александрии. Развлекайся он с кем-нибудь другим, никто не обратил бы внимания, но египетская царица слишком хорошо известна римским матронам. Вот уж наверняка языки почесали!
    Но он не представлял, что услышит в Сикионе!
    Антоний знал, что Фульвия выступила против Октавиана, но не думал, что все настолько серьезно. Ему было совершенно наплевать на страдания падчерицы, на нанесенные Октавианом оскорбления жене. Но как она посмела развязать войну, разрушив все договоренности с консулом, и проиграть ее?!
    – Если бы я выиграла, ты бы не обвинял меня, что сделала это без твоего ведома!
    – Если бы выиграла – да! Победителей не судят. Но ты проиграла.
    Фульвия разозлилась, она тяжело больна, измучена, хотела сделать как лучше для мужа, ей так нужна его поддержка, просто доброе слово, а он только кричит. И женщина разозлилась:
    – Если бы ты не шлялся по притонам со своей египетской шлюхой, а пришел на помощь, мы бы победили! Но тебе дороже эта дрянь…
    Договорить не успела, отлетев к стене от удара, подняться смогла не сразу, но, вытирая кровь из разбитой губы, усмехнулась:
    – Октавиан не убил…
    – Я тебя сам убью! Дура!
    – Потерпи немного… Я смертельно больна, скоро умру…
    Только тут он заметил бледность Фульвии, ее ввалившиеся глаза, резкую худобу. Но бешенство взяло свое. Если бы можно было обходиться без женщин! Или всех их превратить в рабынь, чтобы не путались под ногами, не канючили про свою беременность и не лезли в дела!
    Избитая Фульвия осталась лежать, истекая кровью. Уходя, Марк Антоний заметил горевший ненавистью взгляд маленького сынишки Антиллы и с трудом сдержался, чтобы не пнуть ногой и его тоже. Все против него, все и всё!
    Теперь предстояло ехать к Октавиану и снова пытаться договориться, потому что с малыми силами с парфянами ему не справиться, а отдав Парфии хотя бы часть Сирии, он быстро потеряет все остальное. Но после учиненного Фульвией Октавиан потребует серьезных, очень серьезных уступок. Никогда и никого женщины до добра не доводили, Марк Антоний в очередной раз в этом убедился.
    Почему не попросил помощи у Клеопатры и ее силами не выбил парфян с территории Сирии, он объяснить не смог бы. Скорее всего потому, что лавры простого защитника сирийских территорий ему были малы, если уж воевать, что крупномасштабно, как воевали до него Красс, Помпей, Цезарь. Но для такой войны, чтобы разбить Парфию окончательно, нужно большое войско, значит, нужно отправляться к Октавиану и просить помощи у всего Рима.
    Конечно, преклонять голову перед ненавистным Октавианом и не менее ненавистным сенатом, в котором его сторонников почти не осталось, тяжело, но выхода не было. Не становиться же и правда египетским царем рядом с Клеопатрой? Его место в Риме или провинциях Рима в качестве правителя, а не в египетских кабаках.
    Марк Антоний не замечал собственной непоследовательности, ведь его никто не заставлял ни приезжать в Александрию, ни ходить по кабакам, напротив, Клеопатра, сначала развлекавшая дорогого гостя, потом всячески пыталась заставить его заняться хоть каким-то делом. Но сейчас все это забылось, имя египетской царицы для него было связано только с роскошью, бездельем и распутством. Даже о том, что она носит под сердцем его ребенка, вылетело из головы. Мало ли где и у кого от него дети…

    Входы в гавань Брундизии, где он намеревался встать на якорь, были перекрыты войсками Октавиана. Марк Антоний довольно хмыкнул: боится! Но, немного постояв и подумав, понял, что придется идти на поклон…
    Но Октавиан оказался весьма осторожным и настойчивым, дальше Брундизии Марка Антония просто не пустили, пока не подписал соглашение. За время переговоров Антоний овдовел, Фульвия не обманула мужа, она действительно была смертельно больна и прожила после его визита недолго. Но Марк Антоний не печалился по поводу смерти жены-неудачницы, не до нее.
    Октавиан не поленился, приехал в Брундизию, чтобы встретиться с соперником, был вежлив, спокоен, уверен в своих силах. Нет, он не боялся гражданской войны, прошли те времена, когда она была очень вероятна, глупая выходка Фульвии показала, что при всем немалом количестве недовольных Октавианом в Италии поддерживать выступления против него боятся.
    Марк Антоний смотрел на наследника Цезаря и ловил себя на мысли, что они все-таки похожи. Неудивительно, ведь Октавиан внук любимой сестры Цезаря. Но похожесть была не столько в облике, сколько в манере поведения, взгляде, который кидал Октавиан, словно проверяя, понял ли его собеседник, манере поворачивать голову. Надо же, передалось по наследству! Это должно сильно привлекать тех, кто знал и любил Цезаря, и приносить Октавиану много дополнительных сторонников.
    Позже Марк Антоний понял, что все сходство с великим Цезарем у Октавиана старательно отрепетировано, каким-то чутьем он запомнил самые эффектные жесты своего предка и скопировал их. Но у Октавиана будут и свои жесты и слова, которые потомки так же будут копировать. Однако тогда молодой человек еще только осваивал Капитолийский холм и тщательно скрывал свою неуверенность, которая с каждым днем уменьшалась.
    А теперь вот самый сильный его соперник допустил одну за другой такие ошибки! Во-первых, оставил беспокойную супругу без присмотра, разве можно позволять Фульвии делать все, что она захочет? Во-вторых, вместо того чтобы заниматься делами на Востоке, столько времени провел с любовницей в Египте, причем с Клеопатрой, которую в Риме еще не забыли как посягающую на Цезаря чужестранку! Теперь Марку Антонию нужна помощь, а потому он будет очень покладистым. Октавиана не интересовал Восток, пока не интересовал, для него важнее Рим и власть в Вечном городе. Придет время, и он займется Востоком, а пока пусть те территории охраняет Марк Антоний.
    Они смотрели друг на друга и удивлялись. Здоровяк Марк Антоний дивился тому, как может такой щуплый, хилый, даже в теплом сентябре кутающийся в плащ хлюпик вообще повелевать людьми. И ведь повелевал! Рыжеватый, неказистый, с торчащими в стороны ушами (его счастье, что уши, как и все остальное, невелики, иначе трепыхались бы на ветру), с тихим голосом и затрудненным дыханием, легко сбивавшимся от малейшей нагрузки, казалось, мог вызывать только жалость. Но стоило зазвучать этому голосу, его обладателю внимательно посмотреть на человека, как любой понимал – перед ним властелин, из породы тех, кому не нужно кричать, чтобы им подчинялись.
    А Октавиан удивлялся, почему у крепкого, рослого Антония в мощной голове столько глупости. С его данными – статью, голосом, добродушием – можно быть совершенным любимцем в армии и вершить великие дела, а он ради женщин готов погубить себя самого.
    Постепенно между ними стало появляться понимание, появились наметки договоренности. Хотя оба точно знали, что столкнуться в борьбе за власть им еще предстоит, знали и другое – это будет не скоро, не сейчас. Сейчас ни одному, ни второму гражданская война не нужна, у обоих недостаточно для нее сил. Они могли бы блестяще дополнять друг друга, потому что в распоряжении Октавиана сильные пешие легионы, а у Марка Антония сильный флот. Но чтобы дополнять, нужно делать одно дело, а эти двое были врагами, пусть и примирившимися, но врагами, стремившимися к единоличной власти.

    И вдруг… Вот уж чего никак не ожидал Марк Антоний от Октавиана, так это разговора о его бывшей и будущей женах.
    – Марк Антоний, не обижайся, но не могу не сказать. Твои беды во многом из-за женщин. Будь у тебя хорошая, добрая жена, умная, терпеливая, которая смогла бы показать тебе достойную жизнь, ты бы сделал куда больше, завоевал половину мира. – Октавиан тихонько рассмеялся. – При условии, что вторая будет моей.
    Шутка получилась плоской, но Марк тоже улыбнулся.
    – Согласен.
    – Ты вдовец, женись снова, только осмотрительно, не на египетской царице, а на достойной римлянке.
    – Где же взять такую?
    Октавиан встал, прошелся, Марк с удивлением наблюдал волнение консула. Неужели и этот сухарь умеет волноваться?
    – Моя сестра… моя любимая сестра Октавия, достойнейшая женщина, только что овдовела. Конечно, девять месяцев вдовства еще не прошли, к тому же Октавия носит под сердцем ребенка умершего супруга, но сенат может разрешить такой брак. Октавия скоро родит и сможет стать твоей женой.
    Марк Антоний едва не заорал во весь голос:
    – Ты совсем сошел с ума?! Предлагать мне сестру, да еще и беременную от первого мужа?!
    Но встретился с твердым взглядом Октавиана и сник. Стоит сейчас начать возмущаться, и все договоренности полетят в тартарары.
    – Я не намерен жениться, только что овдовел. Какой бы сумасшедшей ни была Фульвия, я любил ее. А Клеопатра… у кого из мужчин в походах не бывает любовных приключений? К тому же я старался, чтобы заручиться поддержкой и помощью Египта. Ты же знаешь, что на Востоке без этого сделать ничего нельзя.
    – Заручился? – Глаза Октавиана смотрели насмешливо.
    Марк Антоний все же разозлился:
    – Да!
    – Я тебя не тороплю, но, выделяя помощь, хотел бы знать, что ты не будешь заниматься шашнями с чужими царицами и у тебя будет достойная семья. Познакомить тебя с Октавией?
    – Дай ей хоть родить…
    – Это не так скоро.
    И снова взгляд Октавиана пригвоздил Антония к месту. Кляня себя на чем свет стоит, а заодно и всех женщин, вместе взятых – Фульвию, из-за которой теперь приходится пресмыкаться перед этим мальчишкой, Клеопатру, из-за которой потерял столько времени, Октавию, которой приспичило так некстати овдоветь, Марк Антоний кивнул.

    Октавия ему понравилась, причем, на удивление, сильно. Она была похожа на брата, но если в Октавиане его щуплость казалась хилостью, то у женщины она выглядела хрупкостью. Тихая, спокойная, нежная, она была полной противоположностью неистовой Фульвии и чувственной Клеопатре. Правильные черты лица, умиротворенный взгляд больших глаз, тихий голос, строгая манера держаться, сразу говорящая о ее происхождении и положении, – все было новым для Марка Антония, привыкшего общаться с горячими, соблазнительными женщинами.
    Именно эта непохожесть на всех предыдущих его жен и любовниц сыграла свою роль. Марк Антоний согласился жениться на сестре Октавиана, если разрешит сенат. Сенат, взбудораженный известиями о возможной женитьбе консула на египтянке, согласился с таким поворотом дел и одобрил этот брак, несмотря на беременность вдовы от предыдущего брака. Согласен новый муж, и ладно.
    В сентябре между триумвирами был подписан новый договор, получивший название Брундизийского, по которому несколько перераспределялись провинции, граница владений Октавиана заметно отодвигалась на восток, Италия считалась совместными владениями всех троих, а еще Марк Антоний обязывался жениться на сестре Октавиана. Неудивительно, ведь браки считались одним из самых верных средств для скрепления союзов. Неудачную попытку самого Октавиана скрепить союз женитьбой на Клавдии никто ему в вину не ставил, потому что помнили выходку Фульвии.
    В сентябре Марк Антоний женился на сестре Октавиана Октавии и увез беременную от другого супругу в Афины – дожидаться обещанной Октавианом помощи.

    У Антония была женщина-политик, способная поднять войска против консула, женщина-праздник, умеющая организовывать невиданные пиры, а теперь появилась домашняя женщина, тихая и спокойная работница. Октавия не стремилась захватить мир или противостоять властному мужчине, она не была царицей, законодательницей моды, она просто ткала, пряла, шила, следила за слугами и экономно вела их небольшое хозяйство. А еще читала и пестовала детей – двоих, что у нее уже были, и третьего, пока не родившегося.
    И… любила мужа, потому что так надо, потому что жена должна любить мужа, даже выбранного без ее участия.
    Октавия вспоминала неистовую Фульвию и жалела Марка Антония, считая, что это сумасшедшая жена испортила мужу жизнь. Нет, сестра Октавиана была намерена всегда и во всем поддерживать супруга, помогать ему, беря на себя заботы о доме и хозяйстве.
    Марк Антоний, никогда домашними делами не занимавшийся, не понимал такой заботы, но ему было приятно. Человек способен уставать даже от праздника, от веселья, от развлечений. Антоний устал, ему понадобилась спокойная, размеренная жизнь, чтобы отдохнуть от… отдыха!
    Друзья и знакомые не узнавали консула, как может изменить человека супруга! Он сменил жизнь вождя на скромную жизнь частного лица, семья уехала в Афины, где Марк стал греком: надел греческую одежду, обул сандалии, отказался от большинства слуг, занимался физическими упражнениями, слушал лекции учителей, много беседовал на философские темы… И терпеливо ждал, когда же супруга родит и ее можно будет заключить в объятия.
    Все видели, что Марк Антоний серьезно увлечен Октавией, подчинил ей свою волю, готов выполнять любые прихоти, которых у женщины просто не было, она слишком скромна. Марк изведал новую, незнакомую ему размеренную жизнь, полную не развлечений, а труда, понял, что и труд может приносить удовольствие. Открытие его потрясло. Антоний совершенно забыл, что это же твердила Клеопатра, призывавшая перемежать дело с развлечением, в памяти консула от пребывания в Александрии остались только пиры и кабаки. Теперь он, казалось, отдыхал душой.
    Что произошло потом, неизвестно, то ли Марка Антония потянуло отдохнуть от такой сельской трудовой идиллии, то ли он понял, что спокойная, размеренная жизнь хороша время от времени, то ли родившая жена не оправдала мужских надежд беспокойного мужа…
    Октавия снова быстро забеременела, а Марк от праведной жизни заскучал. Едва ли он думал о возвращении к Клеопатре, слишком далеко та находилась, но привычку к роскоши вернул, снова окружив себя множеством охранников, клиентов, просителей, заглядывающих в глаза, сменил одежду, перестал философствовать и вспомнил, что он полководец.
    В следующем году он даже вернулся в Сирию, где его полководец Вентидий сумел побить парфян и выдворить их за Евфрат. Немного поучаствовав в войне и сам, довершив содеянное Вентидием, Марк Антоний обвинил того во взяточничестве и отправил в Рим, приписав победу себе.
    Можно было бы и успокоиться, из Афин от Октавии летели письма с восторженными поздравлениями в честь изгнания парфян с земель, принадлежащих Риму. Но Марк чувствовал себя отвратительно, во-первых, славу, с которой его поздравляли, добыл не он сам, во-вторых, что это за слава – освободителя ранее завоеванных земель?! Нет, ему нужна была масштабная война с Парфией, чтобы завоевать это царство, завершить дело, которое до него не смогли сделать ни Кассий, ни Помпей, ни Цезарь. Вот что достойно великого полководца, а не просто изгнание одного парфянского корпуса!
    Но давать новые легионы Октавиан, как обещал, не спешил, его мало интересовало завоевание Парфии, достаточно того, что Марк Антоний охраняет границы Рима на востоке. Марк чувствовал себя просто одураченным, он подчинился Октавиану, даже женился на его занудной сестре, чтобы получить возможность идти в большой поход, а что вышло? Пока он беседовал с философами и старался жить скромно, Вентидий справился с парфянами сам, а помощи Октавиан так и не дает!
    Конечно, любви к жене такое положение дел не добавляло, свою афинскую жизнь Марк Антоний возненавидел и вернулся в Рим, требовать от брата жены обещанных легионов. Но Октавиану было не до дальних походов зятя, его одолевали пираты Секста Помпея, захватившие власть над многими морскими путями, плавать стало просто опасно, немедленно упала торговля, ухудшилось снабжение Рима, а это грозило крупными неприятностями уже самому Октавиану.
    Однако никакие его попытки объяснить Марку Антонию, что борьба с Помпеем и его пиратами сейчас много важнее похода на Парфию, не помогали, между консулами возник конфликт. Октавии пришлось вмешиваться, чтобы муж и брат не поссорились окончательно.
    – Чего тебе нужно? Мои корабли против Помпея?! – Марк Антоний уже растерял былое отношение к шурину, возникшее после бунта и провала Фульвии, теперь он почти ненавидел Октавиана снова, и никакая любовь к Октавии уменьшить эту ненависть не могла. Тем более сама любовь тоже быстро пошла на спад, Марк Антоний легко увлекался женщинами, но так же легко разочаровывался в них. Если неистовая Фульвия и страстная Клеопатра не смогли удержать этого мужчину, то как справиться тихой Октавии?
    Очарование спокойной сельской жизни прошло, размеренно трудиться надоело, потянуло в поход, а вместе с ним и к другим, более живым и менее правильным женщинам. Отдохнув от праздника, Марк Антоний теперь желал отдохнуть от такого отдыха. Но Октавиан не давал пешие легионы, а на кораблях в Парфию не поплывешь.
    Конечно, формально легионы мог дать не Октавиан, а сенат, но ведь слово консула там важно. И Марк Антоний решился:
    – Бери сотню моих судов в обмен на двадцать легионов!
    Октавиану бы взвыть от такого предложения, а он спокойно перевел глаза на зятя:
    – Я смогу дать только четыре…
    Антоний замер, четыре легиона немыслимо мало, но сейчас корабли ему были просто обузой, махнул рукой:
    – Бери! Позже пришлешь еще легионы.
    Октавиан промолчал, что Антоний опрометчиво принял за согласие. Он отдал сотню кораблей и, получив совсем небольшое войско взамен, отправился покорять Парфию. Уж лучше так, чем сидеть рядом с прядущей шерсть женой, следя за вращением веретена, и слушать россказни о правильной жизни. Антонию хотелось другого – вдохнуть дым походных костров, услышать хохот и забористые шуточки легионеров, обнять жгучую красотку, способную не рассуждать, а обнимать, захотелось снова окружить себя роскошью.
    Октавия была согласна, мужчина должен ходить в походы, ее брат этого не может из-за проклятой астмы, но это не значит, что остальные должны сидеть в Риме. Марк сильный, мужественный, он настоящий воин, а она настоящая жена этого воина, она будет терпеливо ждать возвращения с победой любимого мужчины, вести его хозяйство, рожать ему детей. Октавия уже родила дочь, теперь снова была беременна, ей очень хотелось проводить мужа до самой Сирии, но тот позволил только до острова Керкира, отправив обратно.
    Антоний целовал жену на прощание, а та вдруг поняла, что они больше не увидятся!
    – Антоний, береги себя! Ты нужен детям и… мне. Я буду ждать…
    Старших детей Антония, рожденных Фульвией, воспитывала в Афинах его мать Юлия, теперь Октавия решила забрать их всех к себе. Антоний в ответ на такую просьбу поморщился:
    – Да делай что хочешь.
    Его меньше всего волновали дети, есть кому позаботиться, и ладно… Мало ли его отпрысков по всему свету?

    Три года назад, провожая торопившегося из Александрии Марка Антония, Клеопатра отправила с ним египетского астролога. Марк не всегда обращал внимание, вернее обычно не обращал, на его пророчества. А зря, потому что астролог был опытный и все предрекал верно. К тому же он постоянно отчитывался о происходившем с его новым хозяином прежней хозяйке, потому в Александрии знали о Марке Антонии.
    Как раз в сентябре, когда Октавиан предложил Марку Антонию заключить Брундизийский договор и в подтверждение его жениться на его сестре, Клеопатра родила близнецов, как и обещали жрецы. Понадобились оба имени, которые называла царица, сидя на ступеньках Серапеума, – Александр Гелиос и Клеопатра Селена. Назвав детей в честь Великого Александра и царицы Египта, а также посвятив их Солнцу и Луне, Клеопатра поступила очень разумно, это понравилось в Египте всем.
    Роды были очень тяжелыми, все же их мать перенесла немало волнений и неприятностей, к тому же была, как тогда считалось, не первой молодости. Но дети родились крепкими, сильными, жизнеспособными на радость не только маме, но и всему Египту. Рождение двойняшек вообще было редкостью, а у царицы, даже еще Божественной, от бога Диониса, просто праздник. Боги родили новых богов, причем сразу двоих. Египет, несомненно, ждали многие десятилетия благоденствия!
    Праздники по поводу рождения двойняшек превзошли все мыслимые и немыслимые размеры, казалось, не один Египет, а весь Восток радовался маленьким Гелиосу и Селене. Тем больнее было их матери, снова вынужденной растить детей без отца. В очередной раз римлянин осчастливил ее ребенком, даже двумя, и в очередной раз бросил!
    Клеопатра постаралась скрыть свое разочарование, дети не виноваты в ее ошибках, она сделала все, чтобы доносить и родить малышей, она терпела любую боль, не позволяя облегчить ее, чтобы не повредить плоду. Она все вытерпела, родила, осчастливила Египет такими наследниками, но сама была на грани отчаяния. Хотя именно дети ее от этого отчаяния и спасли.
    Просто из Рима от астролога Тарсия пришло неутешительное сообщение. Сначала тот написал, что Фульвия смертельна больна и жить ей осталось недолго. Клеопатра воспрянула духом: оставшись вдовцом, Марк Антоний непременно вспомнит о ней и вернется, чтобы жениться, ведь тогда ему ничто не будет мешать. Ну хорошо, не вернется, но хотя бы позовет ее к себе.
    Потом Тарсий написал, что Фульвия умерла, а Антоний отправляется в Рим на переговоры с Октавианом. И снова Клеопатра оправдывала любовника: правильно, он должен договориться с Октавианом, чтобы во время похода на Парфию не получить удар в спину. Почему не написал сам? Но Марк Антоний такой лентяй! К тому же он наверняка намерен просить у сената согласия на женитьбу на египетской царице и не хочет заранее писать об этом ей самой. Конечно, Антоний сообщит о таком разрешении, сделав роскошный подарок в ответ на рождение ребенка! Клеопатра ждала подарка от возлюбленного…
    Дождалась. Лежа в постели после рождения близнецов, она услышала о новом письме Тарсия. Царица не сообщила самому Марку о детях, тоже желая сделать сюрприз, но Тарсию написала, чтобы посоветоваться, как все лучше обставить. И вот ответ…
    – Дай мне письмо, я сама прочту, – протянула она руку Протарху, который, пока царица болела, разбирал всю почту.
    – Не стоит, Божественная, я прочитаю…
    По его тону Клеопатра поняла, что уже прочитал и ничего хорошего в письме нет.
    – Дай!
    – Он женился, Божественная.
    – Кто?
    – Марк Антоний.
    – К…как… женился?! На ком?
    Она с трудом проглотила комок, вдруг вставший поперек горла. Как Марк Антоний мог жениться, зная, что она вот-вот должна родить его ребенка?!
    – На сестре Октавиана Октавии.
    Клеопатра рывком развернула папирус. Да, Тарс с прискорбием сообщал, что по Брундизийскому договору Марк Антоний вынужден жениться на Октавии, которая недавно овдовела.
    Несколько мгновений царица неподвижно смотрела в пустоту, потом прошептала:
    – Я ненавижу его…
    – Отца своих детей?
    – Нет, Октавиана. Он воспользовался отчаянным положением Марка Антония и заставил жениться…
    Конечно, так думать было легче, хотя в глубине души Клеопатра прекрасно понимала, что никто не заставлял Марка вообще идти на поклон к Октавиану, он мог вернуться в Египет и получить нужную помощь здесь. Римлянин снова предпочел ей Рим. Не только ей, но и их детям. Египтянка все равно для римлянина оставалась египтянкой, неважно, что была гречанкой по происхождению, что царица, что сил и средств у нее больше, чем у того же Октавиана. Рим снова ставил Клеопатру на место!
    Если бы она тогда сама поняла это место, то могла стать правительницей Востока и без помощи Антония, предпочтя союз с той же Парфией против Рима. Как предлагала возлюбленному, но она предпочла затаиться и молча зализывать новые раны. В ожидании чего, что Рим снова вспомнит о ней?

    Восток праздновал рождение двойняшек, Египет радовался, царица наконец снова взялась за ум и занялась делами страны, в Александрии нет римлян, которые бы морочили ей голову. Радовались и Аполлодор с Протархом, хотя видели, что прекрасные синие глаза всегда грустны. Ничего, время лечит, когда-то мудрый восточный царь Соломон сказал: «Все проходит, пройдет и это». Он был прав, пройдет, бесконечного у человека ничего не бывает, просто потому, что сама земная жизнь конечна.
    Клеопатра растила детей, даже кормила их сама, много времени уделяла Цезариону, снова занималась делами, ездила смотреть, как растет ее флот, посещала храмы и ученые диспуты, читала, заседала в совете с министрами, принимала послов, устраивала пиры и праздники, но синие глаза действительно оставались грустны. Тем более дети с каждым днем все больше походили на своего беспутного отца, не только бросившего их еще до рождения, но и совсем забывшего о существовании.
    Царица наступила ногой на свою гордость и отправила Марку Антонию сообщение о рождении близнецов и о том, что они похожи на отца. Ответа не получила, зато Тарсий написал о беременности Октавии. Получив такое сообщение, Клеопатра рассмеялась:
    – Дело женщин – рожать детей, но только патрицианки имеют право объявлять их детьми римлян! Знай свое место, царица Египта! Как я могла подумать, что это ничтожество отличается от других?! – Но тут же горестно вздохнула. – Но я люблю это ничтожество…
    – Пройдет…
    – Ты думаешь? – царица с надеждой оглянулась на Хармиону. Та уверенно подтвердила:
    – Обязательно пройдет.
    – Хорошо бы…
    Клеопатра с головой окунулась в дела и заботы о детях и Египте. Помогло, почти забыла. Почти, но не совсем, потому что по комнатам дворца вскоре топали ножки двух маленьких копий Марка Антония. Копии шлепались, поднимались и снова пытались освоить передвижение на двух конечностях вместо четырех. Это было так забавно – помогать им учиться ходить, говорить, принимать мир. Каким окажется к ним этот мир, добрым или враждебным? Клеопатре так хотелось, чтобы он был добр, чтобы никто не посмел разлучать ее детей с любимыми ради каких-то политических целей, чтобы власть и роскошь не помешали им быть счастливыми.
    Этой новой Клеопатре, больше матери и правительнице, чем властной царице, мечтающей о покорении проклятого Рима, радовались все, такая царица и была нужна Египту. Страна расцветала на глазах.
    Во время одной из поездок по Нилу Аполлодор показал царице на зеленые берега, где виднелись согнутые спины работающих крестьян:
    – Смотри, Божественная, вот лучшее, что ты можешь сделать.
    – Работать на земле с ними?!
    – Нет, обеспечить им мир, чтобы они могли вырастить урожай. У тебя богатейшая страна, Божественная, не меняй ее на призрачный Рим, и ты будешь счастлива сама, принеся счастье всем.
    Клеопатра опустила голову, в глазах блеснули слезы. Аполлодор прав, во всем прав. Никогда попытки договориться, подружиться с Римом или противостоять ему не доводили Египет до добра. Она была готова забыть Рим, если бы еще Рим забыл о ней…
    Целых три года казалось, что забыл. Египет действительно жил своей жизнью и богател, потому что Нил разливался вовремя и достаточно широко, трудолюбие народа приносило свои плоды, богатела казна, богател народ. Конечно, основная масса оставалась бедной, но наполнялась казна, строился новый флот, тяжелые, мощные корабли которого были оснащены огромными, наводящими ужас таранами… прокладывались и ремонтировались дороги, возводились новые здания, пополнялась книгами библиотека Музеума, в Александрию приезжали новые ученые, богатели храмы, Жизнь продолжалась что с Марком Антонием, что без него. Без даже лучше, спокойней. Египет радовался, что беспокойный, жестокий Рим забыл о нем.

Все сначала…

    В Риме царило тревожное ожидание. Октавиану оказалось не до великих замыслов Антония просто потому, что его собственная власть трещала по швам. Вечному городу не давал покоя на сей раз Секст Помпей. Нет, сын Гнея Помпея вовсе не собирался нападать на Рим, сам город ему не был нужен, пираты Помпея перекрыли все пути подвоза продовольствия по морю, и множество судов, чьи трюмы были доверху набиты так необходимым Вечному городу зерном, стояли в порту той же Александрии, боясь выйти в море в сторону Рима.
    Октавия быстро убедилась, что жизнь в Риме стала слишком дорогой, чтобы не стоило из него бежать. Подвоз продовольствия, конечно, осуществлялся и по суше, но этого было мало, рынки пусты, потому что продавать остатки за бесценок, как требовал Октавиан, никто не желал.
    Сам Октавиан был измучен глупой борьбой, но его морские силы оказались слишком слабы против пиратов Помпея.
    Встретившись с братом, Октавия с болью заметила, что он, и без того не слишком крепкий, стал совсем неказистым. Особенно это бросалось в глаза рядом с мощным Марком Антонием. Октавии так хотелось помочь брату. Но чем? Ничьего совета, тем более женского, тот не принимал, он все знал сам и решения принимал тоже.
    Аттика – мать Октавиана и Октавии – в ответ на сочувствие дочери сокрушенно вздохнула:
    – Октавиану сейчас тяжело как никогда, потому и выглядит так плохо.
    Если честно, то плохо Октавиан выглядел всегда, и до, и после. Невысокого роста, неказистый, сутулый, с плохими зубами и желтоватой кожей лица, вечно покрытой прыщами, он к тому же не был ухожен. Консул Рима не любил принимать ванну! Правда, с удовольствием ходил в термы, но больше ради встреч с нужными людьми, чем мыться. Из-за проблем с печенью Октавиан не мог пить вино, как все, не мог есть жирную или тяжелую пищу, предпочитая овощи, его часто подташнивало.
    В Риме смеялись над широкополыми шляпами, защищавшими консула от солнечного света, вызывавшего слезливость, над его боязнью холода и сквозняков – Октавиан носил несколько шерстяных туник, поддевку и фланелевую рубаху, даже когда остальные щеголяли в тонких туниках, а его ноги были вечно замотаны кусками теплой ткани от пяток до паха. Но и это не спасало консула от вечного насморка, который делал голос гнусавым и заставлял чихать.
    Вечно сальные волосы Октавиана к тому же выглядели нечесаными, плохо сшитая одежда сидела на нем отвратительно, внешний вид домашнего ткачества – плода работы его матери и сестры – оставлял желать лучшего, его тоги не могли конкурировать с изящными тогами сенаторов.
    В общем, племянник Цезаря, консул Рима выглядел не лучшим образом. К тому же постепенно против него настроилось большинство горожан. Это произошло именно из-за морской блокады Италии пиратами. Что же это за консул и правитель, который не может справиться с пиратскими кораблями Помпея? Октавиан пошел на соглашение с Секстом и, разведясь с Клавдией, женился на родственнице Помпея Скрибонии.
    Вернувшаяся в Рим Октавия застала мать в слезах из-за скандалов в семье сына, нехватки продовольствия и страшной дороговизны на рынках, грозившей вылиться в восстание против Октавиана и его политики. Октавиан правил просто жестоко, немало людей по его приказу было казнено, распято, подвергнуто жесточайшим пыткам, много семей разорено, а вольных граждан отдано в рабство.
    – Знаешь, как называют твоего брата в городе? Палач!
    Аттика осторожно оглянулась, словно Октавиан мог слышать их разговор. Октавия прижала руки к щекам:
    – О, нет! Октавиан, он добрый! Рим должен понять это.
    Мать как-то странно посмотрела на дочь, уж добрым ее Гая назвать не смог бы никто, разве только Октавия, которая все еще видит в прыщавом, надменном себялюбце того маленького, хорошенького братика, которого всюду водила за ручку. Нет, Гай теперь водит дружбу с настоящим отребьем, устраивает разгульные пирушки, то есть делает все то, за что в сенате громко осуждает Марка Антония. Не только в Риме, но по всей Италии ненавистен сам вид этого человека.
    В те годы действительно никто не мог даже предположить, что пройдет несколько лет, и плюгавого, неказистого хлюпика объявят Августом, то есть Божественным, что он будет одним из самых успешных и известных правителей Рима, а его правление – одним из самых долгих. Нет, тогда Рим ненавидел своего консула и его Власть Террора.
    Почему же Октавиану удавалось столько лет оставаться у власти? Просто триумвирами оказались Марк Антоний, который предпочитал роскошный Восток с его приятной жизнью строгому Риму со множеством проблем, и Лепид, вовсе не желавший заниматься Вечным городом. Секст Помпей, который мог бы потягаться властью с триумвирами, тоже предпочитал своих пиратов и славу морского разбойника. Вокруг Октавиана все словно нарочно в первые годы его правления складывалось так, чтобы он имел возможность встать на ноги.
    Однако пустые рынки и сумасшедшую дороговизну продовольствия римляне не были склонны прощать консулу, это не неказистый внешний вид, который можно вытерпеть, над голодом не посмеешься, как над грязными волосами, гнилыми зубами, гнусавостью или боязнью непогоды. Назревало уже не просто недовольство, а настоящий бунт.
    Женитьба на вздорной, грубой Скрибонии, родственнице Секста Помпея, не принесла никакого толка, разве что Скрибония забеременела. Отношения у супругов были отвратительными.
    Октавия долго не раздумывала:
    – Нужно заключить мир с Секстом Помпеем.
    Вот так просто, словно этого никто не сообразил до нее. Секст не собирался идти на попятную и требовал себе закрепление власти над Сицилией, Сардинией, Корсикой и другими островами.
    – Но ведь он и так ими владеет. Разве закрепление этой власти законодательно не стоит спокойствия на море и возможности поставок продовольствия в Рим? Я была сегодня на рынке, там закрыта половина лавок, люди возбуждены…
    Октавия не стала рассказывать брату, что, узнав в ней сестру консула, бедняжку едва не закидали камнями. Римляне действительно ненавидели ее брата, а ведь Гай так старался сделать как лучше!
    Октавиан поморщился:
    – Объясни это своему мужу! Чтобы заключить договор с Помпеем, одного моего решения недостаточно.
    Между триумвирами назревал новый конфликт. Марк Антоний не желал ничего обсуждать с Октавианом, пока тот не гарантирует двадцать легионов для войны против Парфии, взять которые тому было просто негде.
    Октавиан пообещал… Марк Антоний, сообразивший, что договор с Секстом Помпеем лишит Октавиана возможности одержать победу над предводителем пиратов и тем самым заметно поурежет его славу, согласился на условиях поддержки в сенате всех его начинаний против Парфии. Антонию была нужна слава великого полководца.

    Договор состоялся, кроме того, Секст Помпей породнился с Октавианом, выдав свою дочь за его родственника. Соглашение было подписано в Мизене и отпраздновано на борту огромного флагманского корабля Помпея.
    Солдаты Октавиана с берега наблюдали за пиршеством. Корабль светился в темноте многими факелами, вино лилось рекой, слышались смех и грубоватые шутки пирующих… Но Марк Антоний, оглядев пиршественный стол, усмехнулся:
    – У царицы Египта было куда богаче…
    Лучше бы он этого не говорил, потому что последовали довольно грубые шуточки и насмешки по поводу его пребывания в Тарсе и Александрии и связи с Клеопатрой. Пьяные гости выражений не выбирали, страсти накалялись, и казалось, вот-вот вспыхнет ссора, которая будет иметь тяжелые последствия.
    К Сексту подсел один из его пиратских главарей Мен:
    – Может, скомандовать отдать концы и тихонько отчалить? Пока разберутся… Мы можем сделать тебя хозяином Рима…
    Помпей досадливо поморщился:
    – Мена, ты мог бы сделать это, не ставя меня в известность. Теперь поздно, нарушить данную клятву я не могу.
    Он действительно жалел, потому что совсем недавно вернулся его посланец к египетской царице, предлагавший ей от имени Помпея совместные действия против Рима. Клеопатра не отказалась, хотя и пока ничего не обещала. Секст понимал, на что она рассчитывает – что Марк Антоний вернется и осчастливит ее браком. Глупая женщина, разве можно полагаться на этого непостоянного человека, у которого женщины в каждом городе и дети тоже?
    Сам Секст Помпей и не собирался соблюдать принятые соглашения, хотя на радости Марк Антоний обещал ему, кроме требуемых островов, еще Пелопоннес. Помпей просто не мог лишить своих пиратов их дохода, попросив лишь на время приостановить действия. В этой компании никто никому не верил, и Октавиан тоже. Он обещал Марку Антонию двадцать легионов, что заведомо не мог выполнить. Марк обещал Помпею Пелопоннес, но уже решил построить на острове Закинф свою морскую базу, чтобы не допустить Секста в этот район… Почему бы самому Сексту не заключить тайный договор с египетской царицей против ненавистного ей Октавиана?
    Жаль, что Мен не обрубил канаты, но что сделано, то сделано. А с проволочками Клеопатры Секст тоже был согласен, нужно подождать, пока войска Антония уйдут в Парфию, и тогда напасть на Рим! Ай да царица, умная женщина.

    Не подозревая о возможности договора между Секстом Помпеем и Клеопатрой, Марк Антоний планировал свой поход на Парфию, а Октавиан, обрадованный пополнением в сотню кораблей, переданных Антонием, уже прикидывал организацию разгрома баз того, на пиру которого гулял.
    Антоний действительно отбыл сначала в Афины, а потом в Сирию. Октавиан развелся со Скрибонией (этот брак был больше не нужен, как и сама женщина) в тот день, когда она родила дочь, названную Юлией. Это был единственный ребенок Октавиана, хотя поговаривали, что его третья супруга Ливия Друзилла, вышедшая за консула замуж беременной якобы от предыдущего мужа, в действительности родила сына от самого Октавиана.
    Разорвав семейные узы с Помпеем, консул решил, что свободен и от остальных, тем более пираты Помпея своих действий на море почти не прекратили. Октавиан был никудышным военачальником, а уж флотоводцем и того хуже, он позорно проиграл одну за другой несколько компаний против Секста Помпея. Приди в это время ему на помощь Клеопатра, все могло решиться в пользу новых хозяев Италии, но царица дала себе слово больше не вмешиваться в дела Рима. Слово, которое позже не сдержала из-за все того же Марка Антония. Объединенный флот Египта и Помпея мог взять под контроль все Средиземное море и диктовать свою волю Риму, тем более в самом Вечном городе Октавиана очень не любили, но этого не случилось.
    Секст Помпей трижды громил флот Октавиана, и тот трижды призывал на помощь своего зятя. Два раза Антоний приезжал на встречу с Октавианом, но тот, сам же и просивший помощи, не являлся. Октавии стоило труда успокаивать взъяренного супруга. В третий раз триумвиры встретились, заключили новое соглашение, которое было скреплено помолвкой сына Антония, Антилла, рожденного Фульвией, и дочери Октавиана Юлии. При этом мало кого волновало, что жениху было всего девять лет, а невесте и того меньше – два года.
    Октавиан получил новую поддержку кораблями для войны против Помпея, а Антоний (наконец-то!) – четыре легиона для похода на Парфию. Пора действительно отправляться за славой и новыми богатствами. Дети от двух браков оставались на попечении Октавии, которая снова была беременна.

    Все это время Марку Антонию было вовсе не до Клеопатры, его занимали дела римские и семейные. Не то чтобы он не вспоминал, но ничуть не страдал из-за того, что оставил женщину и что его дети растут без отца. Уж отцовских чувств Марк Антоний не испытывал никогда. Одной парой детей больше, одной меньше… Дело женщин – рожать детей и их воспитывать.

    Спокойная, уравновешенная, добропорядочная Октавия, умело сглаживающая все углы, всегда готовая простить, пожалеть, помирить, ему порядком надоела. Жена с прялкой в руках, окруженная детьми, не была идеалом Марка. Побыл верным мужем и хорошим отцом, и хватит, пора жить своей жизнью. Понимала ли Октавия, что теряет мужа? Едва ли, ей, воспитанной Аттикой по правилам добропорядочного дома, в котором больше ценились желание неустанно трудиться и жить со всеми в мире, чем стремление завоевать этот мир, умение быть верной женой и хорошей матерью больше, чем страстная любовь, спокойствие больше, чем горение, и в голову не приходило, что все это можно сочетать.
    Разве могла добрая жена быть страстной любовницей своему мужу? Разве могла женщина, хранительница очага, стремиться завоевать мир? Разве можно женщине заниматься мужскими делами, править не только слугами, но и целой страной, ходить в походы, строить флот, вооружать армию? Нет, конечно, нет! Дело женщины – прясть и ткать, рожать детей и воспитывать их в ожидании возвращения мужа из похода. А уж чем он там занимается… Ничего, лишь бы вернулся.
    Спокойная и верная Октавия откровенно надоела, надоела ее готовность жертвовать собой, быть со всеми в мире, всегда соглашаться… Все чаще вспоминалась неистовая Фульвия, очертя голову кинувшаяся против обидчика, пусть даже проигравшая. А еще чаще – Клеопатра, горячая, умеющая и очаровать, и развлечь, сделать жизнь интересной, и к тому же умело правившая огромной страной. Марка Антония меньше волновало ее правление и рожденные дети, больше занимала сама Клеопатра и помощь, которую от нее можно получить. Но как это сделать после того, как он бросил царицу беременной?
    Антоний еще только целовал Октавию на прощание на Керкире, а его мысли уже принадлежали той, что жила в Александрии.

    Марк Антоний маялся от сознания, что ему придется смотреть в глаза Клеопатре. Конечно, он поступил как-то… нечестно, что ли. Обещал вернуться и не вернулся… Вернее, почти вернулся, но через несколько лет, к тому же женившись на Октавии. Но он легко находил оправдание. Во-первых, женитьба на сестре Октавиана чисто политическое дело, ведь этот брак утверждал сенат, а сама «невеста» была беременной от своего предыдущего мужа! Во-вторых, он мужчина, а потому дома не сидит и сидеть не собирается. В-третьих, вернулся же…
    Да, он все это время готовил поход, о котором они вместе столько говорили, проклятых парфян надо призвать к ответу за гибель Красса и еще много кого. Это мужское дело, потому он и был столько времени занят. Должна же царица понимать разницу между ним, Марком Антонием, и ее советниками вроде Протарха, которые только и знают, что вести счет доходам и расходам!
    Марк Антоний сам себя ловил на том, что уже который день, с тех пор как только задумал позвать Клеопатру к себе в Сирию, только и занимается тем, что мысленно перед ней оправдывается. Это заметил его друг Фонтей Капитон, пришлось объяснять:
    – Поход на парфян дело слишком серьезное, чтобы не привлекать к нему египетскую царицу с ее возможностями.
    – Конечно, – понимающе кивнул друг.
    – Но я… как бы это сказать…
    – Ты виноват перед ней?
    – Да, именно.
    – Марк Антоний, ты мужчина и вовсе не обязан отчитываться перед женщиной, да еще и чужой, в своих поступках. К тому же ты политик и воин, а потому твое поведение и вовсе не требует объяснений.
    – Но есть еще Октавия… Мало ли что она подумает?
    – Скажи лучше, Октавиан. Значит, нужно обставить все как чисто деловую встречу. Ты правильно решил пригласить царицу в Сирию, а не самому ехать к ней в Александрию.
    Марк Антоний хотел сказать, что он еще ничего не решал, но возразил другое:
    – Из Александрии я ни в какую Парфию не пошел бы вообще. – И вдруг добавил: – У Клеопатры от меня двойняшки. Она твердит, что от меня. Как быть?
    – Пока молчи. А женщину задобрить всегда можно дорогим подарком. Египетская царица любит красивые безделушки, запасись чем-нибудь, она и растает.
    – Красивых безделушек у нее столько, что тебе и не снилось, половину Рима одарить можно.
    – Драгоценностей никогда не бывает много. Поговори с местными ювелирами, у них наверняка найдется что-нибудь для египетской царицы. Только ее нельзя приглашать просто письмом, обидится. Если хочешь, я съезжу.
    – Как Квинт Деллий? – рассмеялся Антоний.
    – Я похож на твоего болтуна Деллия?

    Капитон отправился в Александрию убеждать египетскую царицу, что Марк Антоний исключительно честный и любящий человек и ему очень нужны египетские деньги и ее помощь. А сам Марк Антоний действительно посетил нескольких ювелиров, пытаясь найти нечто особенное для Клеопатры.
    Ничего особенного не находилось. Безумно богатых украшений было много, но когда Марк мысленно сравнивал их с тем, что видел у Клеопатры, он сразу понимал, что ей не понравится.
    И вдруг…
    Торговец был не слишком состоятелен, это бросалось в глаза сразу, едва ли у такого найдутся дорогие безделушки. Но, услышав, что подарок нужен для царицы, сразу вскинул темные, словно ночная вода, глаза:
    – Для какой царицы?
    – Египетской. У царицы Египта украшений много, потому и нужно что-то совсем особенное.
    Торговец глаза быстро опустил, несколько мгновений помолчал, словно на что-то решаясь, потом кивнул:
    – У меня есть подарок для египетской царицы. Завтра принесу. Такого камня нет ни у кого. И возьму недорого, будешь доволен.
    Марк Антоний не мог видеть, как дома тот достал из тайника завернутый в тряпицу большой камень, по форме напоминающий сердце, а по цвету змеиный глаз, и прошептал:
    – Ну, пришло твое время…
    Если бы кто-то видел эту картину, ему показалось бы, что камень подмигнул!
    На следующий день торговец появился у Марка Антония все в том же потрепанном халате, вытащил из-за пазухи тряпицу, размотал и поднес римлянину большой желтоватый камень странной формы и цвета.
    Даже Марк Антоний с первого взгляда понял, что это алмаз, к тому же невероятной величины, формы и цвета.
    – Точно змеиный глаз!
    Торговец при этих словах чуть вздрогнул.
    Заплатив, не торгуясь, хотя торговаться было просто грешно, продавец действительно запросил недорого, Марк Антоний бережно упрятал камень, вернув тряпки прежнему владельцу. Торговец получил деньги и поспешил скрыться.
    Только позже Антоний подумал, что зря не поинтересовался, откуда у не слишком состоятельного торговца такой роскошный камень. А вдруг он краденый или еще что-то. Отправил искать торговца, но того не нашли. Пришлось расспрашивать остальных. Ювелиры подтвердили, что был такой, торговал по мелочи, дорогих камней за ним не числилось, но вдруг исчез. Но про сам камень никто ничего не слышал, ни о пропаже, ни о подделке.
    Показал камень опытным ювелирам, те подтвердили, что не фальшивый, поздравили с дорогой покупкой, цокали языками, но ничего определенного тоже не сказали. Оставалось подарить Клеопатре, если та все же приедет.

    Царица, откинувшись на подушки, довольно смеялась над шуткой Аполлодора. Протарх чуть ревниво морщился, ну что тут смешного, обычная шутка не слишком остроумного сирийца, и что Клеопатра в нем находит? Это было привычное состояние – два советника, грек и сириец, ревниво оспаривали внимание царицы, а та пользовалась соперничеством.
    Сейчас сириец рассказывал, как один из заезжих умников оказался в нелепом положении, попытавшись оспорить саму возможность существования… Фаросского маяка, мол, такое огромное сооружение земля выдержать не может! Пришлось глупца вести на берег и показывать.
    – Что же, он не знал о существовании маяка?
    – Знал, но никогда не задумывался о том, сколько маяк может весить при таких размерах.
    – А сколько он действительно весит?
    Ответить Аполлодор не успел, секретарь сообщил, что в гавань вошло судно из Сирии от Марка Антония.
    Клеопатра замерла, а Протарх досадливо щелкнул пальцами. Ну что за наказание эти римляне! Чего им не живется у себя дома?! Царица только-только успокоилась, постаравшись забыть Марка Антония, занялась делами, воспитанием детей, снова во дворце слышен смех, она много читает, гуляет, даже взялась изучать язык иудеев (к чему только?)…
    Царица тяжело вздохнула, поднимаясь с подушек, словно ее оторвали от хорошего дела ради неприятных занятий, и распорядилась:
    – Пригласи в кабинет. Не буду принимать в зале, много чести…
    Протарх кивнул, на всякий случай уточнив:
    – Мне присутствовать?
    – Да. И тебе, Аполлодор, тоже.
    Фонтей Капитон разительно отличался от Квинта Деллия, настолько же отличался и оказанный ему прием. Клеопатра сделала все, чтобы разговор касался только дел и был предельно сухим.
    – Приветствую тебя, Божественная, от имени Марка Антония.
    – Благодарю, Фонтей. Что заставило тебя проделать такой путь, а Марка Антония вдруг вспомнить о существовании Египта? Неужели понадобились деньги?
    Прямой вопрос и сразу в лоб. Фонтей натянуто усмехнулся:
    – Ты не слишком приветлива, царица.
    – Приветливость по отношению к Риму мне дорого обходится. Так чего на сей раз желает консул?
    Капитон понял, что разговаривать нужно тем же тоном, никто расстилать перед ним пиршественные столы не собирается, во всяком случае пока.
    – Марк Антоний хочет, чтобы ты прибыла в Антиохию в Сирии.
    Мгновение стояла оглушительная тишина, Протарх с трудом сдержал негодование, рвавшееся изнутри. Нет, эти римляне не просто наглецы, они неимоверные наглецы! После сотворенной по отношению к Клеопатре подлости Марк Антоний смеет вообще напоминать о своем существовании!
    Царица чуть приподняла бровь:
    – Почему я должна делать это?
    – Марк Антоний не может прибыть в Александрию, это было бы расценено в Риме как предательство и приняты ответные меры. Сейчас не время ссориться с Октавианом…
    – И с Октавией. Никто не просит, чтобы Марк Антоний прибывал в Александрию. Если ему нужны деньги, то можно сразу сказать об этом. Денег нет, я не намерена помогать тому, кто завтра потратит эти средства на покупку подарков для сестры Октавиана. Египетские войска в Парфию не пойдут, им и дома есть чем заняться. А я сама никуда ездить не собираюсь, у меня тоже немало дел в Александрии.
    Капитону хотелось фыркнуть: «Ну и сиди!» Но он взял себя в руки и спокойно посоветовал:
    – Не отказывайся сразу, царица, сначала подумай. Марк Антоний приготовил для тебя роскошный подарок.
    – Еще одну супругу?
    Фонтей Капитон задержался в Александрии, первый разговор ничего не дал, Клеопатра не желала повторять свои ошибки, она больше не верила Марку Антонию, понимая, что нужна ему только ради помощи. Это обидно: понимать, что тебя любят только из-за богатства, лучше никакой любви, чем вот такая. Конечно, Марк Антоний красив, силен, его обожают женщины, но ведь есть еще и ум, умение вести беседу, знания, женская привлекательность. Если все эти качества Антонию не нужны, то к чему снова начинать отношения.

    Клеопатра даже себе не признавалась, что в ней говорит прежде всего оскорбленная женщина. Ее, богатейшую правительницу мира, царицу Египта, повелительницу великолепной Александрии, воплощение Исиды, женщину, славящуюся своей способностью очаровать, околдовать любого мужчину, просто бросили, как рабыню, как торговку своим телом! Стоило Антонию уплыть, как он просто забыл и о самой царице, и рожденных ею детях. Своих детях!
    И ради кого? Предпочесть ей бесцветную тихоню Октавию!
    Затянувшаяся было сердечная рана снова кровоточила.
    Три дня Клеопатра металась по своим покоям, пытаясь прийти к какому-то решению. Нет, она не собиралась прощать Марка Антония, царица просто старалась понять, как выйти из положения, в которое он ее поставил своим призывом в Антиохию. А подумать было над чем.
    Как бы ни был богат Египет (его богатство – главная приманка для всех захватчиков), у него нет столь сильной армии, чтобы противостоять римской. К тому же стоит Антонию выступить против Александрии, к римлянину с превеликим удовольствием в надежде оторвать и свой кусок присоединятся многочисленные соседи. Испокон веков для Египта главная беда приходила с востока – от Палестины, Иудеи, Сирии… Как сделать так, чтобы отказ не повлек за собой новую войну и разорение?
    Ехать она не могла, просто не в силах видеть предателя и улыбаться ему. Но и не ехать нельзя.
    Мудрый Фонтей Капитон, видя, что царица размышляет, выжидал. Несколько дней не сыграют роли для Марка Антония, отправится в свой поход чуть позже, а чем больше думает царица, тем вернее согласится. Если бы отказалась, то отказалась сразу. Она так и сделала, но посланника-то не прогнала, значит, надежда, что передумает и простит беспутного Антония, есть. О, эти женщины! Во всем мире они одинаковы, нет разницы между римлянкой и египтянкой, патрицианкой и рабыней!
    Капитон принялся словно между прочим, но не самой царице, а тем, кто мог ей передать, рассказывать о том, как Марк Антоний сначала был вынужден разбираться со своей глупой Фульвией, едва не вызвавшей новую гражданскую войну своим неразумным поведением («даже прибил ее из-за того, что вынудила уехать из Александрии!»), потом уступить Октавиану, потому что был у того в руках, и жениться на Октавии. И здесь у Марка Антония нашлось оправдание: жена была беременна от предыдущего мужа, умершего так не вовремя (или вовремя?). Как страдал бедолага, сравнивая Божественную Клеопатру со своей женой, больше похожей на весталку, чем на женщину!
    Конечно, эти речи доходили до Клеопатры и постепенно подтачивали ее решимость выкинуть из головы и из сердца подлого предателя. Все же царица любила Марка Антония, а любви все равно, достоин человек или нет, она не спрашивает, к кому вспыхивать и когда затухать. Можно сколько угодно убеждать себя, что возлюбленный твоей любви не стоит совершенно, это не помогает, сердце никогда и ни у кого не слушало разум, на то оно и сердце.
    И Клеопатра уже понимала, что поедет, но теперь подыскивала оправдания своей капитуляции и линию поведения в Антиохии, чтобы не пострадали ни Египет, ни ее собственная честь.
    Никто ее в постель к Марку Антонию силой не потащит, если бы она не захотела, и в Тарсе ничего бы не было. Клеопатра сама влюбилась в Марка Антония не меньше, чем он в нее, потому и случилось то безумие длиной в два года. Результат этого безумия с визгом носился по дорожкам сада под присмотром Ирады и нового учителя детей Николая из Дамаска.
    Клеопатра отвлеклась от мыслей о поездке, вернее, они не выходили у нее из головы, но царица, выйдя на террасу, остановилась, чтобы полюбоваться своими прелестными малышами. Детям Антония уже три года, очаровательные, крепенькие Александр и Клеопатра пока жили под присмотром Ирады, мать пригласила к ним учителя – образованнейшего человека из Дамаска Николая, сына судостроителя. Конечно, пока малышей учить еще рано, Николай больше времени проводил в Музеуме или беседах с самой царицей, прекрасно понимая, что не только его ученость, но и родство с владельцем огромных верфей причина такого внимания.
    Но пока всех устраивало положение Николая в качестве учителя детей Божественной, даже иудейского царя Ирода, шпионом которого при дворе Клеопатры был Николай. Знала ли об этом Клеопатра? Знала, но шпионаж не мешал ей, против царя Ирода у нее не было никаких замыслов, вернее, были, но она не обсуждала таковые ни с Николаем, ни в его присутствии. Конечно, всегда есть слуги, которые подслушивают, но те, кто окружал египетскую царицу, скорее позволили бы себе оглохнуть, чем рискнуть выдать ее тайны.

    Дети ее и Антония больше похожи на отца, чем на мать, чему Клеопатра была рада, ей совсем не хотелось бы передать дочери по наследству крючковатый нос или пухлые щечки. Зато глаза у малышки синие-синие, материнские.
    Детские голоса всегда приносили царице успокоение, она с удовольствием возилась с малышами, но сейчас не спешила в сад, чтобы присоединиться к веселой беготне. Клеопатра размышляла. Детей признали в Египте, были устроены многочисленные праздники, она поддерживала все эти шествия, пиры, обряды, а сердце обливалось кровью. Сначала еще жила надежда, что Антоний уладит дела и вернется, потом ждала каждое судно с Запада в надежде, что хоть пришлет письмо с повинной и объяснением, потом надеялась, что корабль с письмом попал в бурю… потом надеяться перестала.
    И вот теперь, когда сердце уже почти успокоилось, этот подлец объявился снова, и как! Потребовал ее приезда и помощи, не поинтересовавшись детьми! Сильнее обидеть женщину трудно.
    А сердце жаждало реванша. Какого?
    Глядя на резвившихся у фонтана детей и Николая, мирно беседовавшего с Ирадой, Клеопатра вдруг поняла, что поедет в Антиохию! И не просто поедет, а с детьми. Она заставит Марка Антония сполна заплатить за унижение. Как? Нет, это не будет просто ползанье на коленях, она не унизится до такого и не станет унижать его, Александр и Клеопатра – дети не просто царицы, они дети Египта, потому Марк Антоний заплатит Египту.
    Чем может платить тот, у которого не хватает средств на поход на парфян? Ей не нужны его деньги, она сможет добыть свои. У Марка Антония есть власть над Востоком, у него есть земли, в которых пока по каким-то причинам нет правителей, да и тех, которые есть, можно потеснить… Например, Ирода. У Иудеи есть земли, которыми предпочла бы владеть она сама. Во власти Антония отдать ей все, что царица потребует, а в ее власти заставить беспутного папашу это сделать. Все верно, только нужно сначала заставить его признать свою вину и внушить, что необходимо загладить…

    – Я поеду в Антиохию и помогу Марку Антонию.
    Фонтей Капитон с трудом удержался, чтобы не показать свою радость, даже глаза пришлось опустить, чтобы не выдали довольного блеска. Все же он неплохо знал женщин, если две недели напоминать о страданиях бывшего любовника, то даже самая разумная царица дрогнет. Сердце женщины способно таять, как масло на жарком солнце, если она поверит в то, что является для своего возлюбленного единственной, при этом неважно, что у того гарем. Каждая верит, что сердцем любовник только с ней и готов бросить гарем ради обладания единственной.
    Эта тоже поверила. Хорошо, пусть едет, Марку Антонию нужна ее помощь, без египетских денег, хлеба, солдат ему не справиться, Октавиан хоть и помог, но не слишком щедро, пожалуй, Антоний рассчитывал на более весомую оплату своей жертвы. Это было для Марка не слишком приятным сюрпризом: получить в качестве жены образец женских добродетелей с двумя детьми, да еще и беременный третьим, образец, с которым просто невозможно развестись, сенат никогда не признает развод с такой женщиной, к тому же сестрой Октавиана, а потом понять, что жертва не стоила ответных даров. Октавиану вовсе не был нужен Антоний в качестве властителя огромных богатейших территорий, способный раздавить его самого. Помощь в походе на Парфию оказалась так себе…
    Что уж там думала и на что надеялась египетская царица, Капитон не знал, но она объявила, что едет к Марку Антонию.

    – Нет! – сказали жрецы Серапеума.
    – Да! – сказала Клеопатра.
    – Ты совершаешь ошибку, Божественная, – предупредил юный жрец храма Птаха в Мемфисе Петубаст, сын Пшерени-Птаха. Именно он после смерти отца был назван новым жрецом. Петубаст еще мало что умел, но с ним считались.
    – Жизнь состоит из ошибок. Я хочу показать глупцу, чего он лишился, предпочтя ничтожную Октавию.
    – Царица, подумай! – забеспокоились Аполлодор и Протарх, уже не соперничая между собой.
    – Я подумала.
    – Нужен ли тебе этот римлянин? Он способен бросить снова…
    – На сей раз его брошу я.
    – Тогда зачем ехать?
    – Я должна получить от него кое-что…
    – Ты навлечешь беду на Египет.
    – Нет, я буду осторожна.

    Клеопатра стояла перед большим зеркалом, отражавшим ее в полный рост. Да… рождение двойняшек основательно подпортило фигуру, где былая девичья стройность, где точеные линии, где маленький плоский животик?
    Хармиона осторожно поинтересовалась:
    – Божественная хочет снова покорить римлянина?
    Та усмехнулась:
    – Думаешь, не получится?
    – Ну почему…
    Но в голосе любимой служанки, которая давным-давно скорее подруга, чем прислуга, не слышно уверенности. Комнату огласил веселый смех царицы.
    – Ты права, в таком виде ни за что! Нет, я не хочу покорить, но показывать, что постарела и подурнела оттого что много плакала, не желаю! Что тут можно сделать?
    В ответ на кивок царской головы в сторону зеркала Хармиона тоже уставилась на изображение. Клеопатра права, радоваться нечему, она никогда не отличалась красотой, а теперь еще и располнела, оплыла. Сказалось и рождение детей, и привычка большую часть дня проводить лежа.
    – Если Божественная позволит, я приведу рабыню, которая знает, как сделать фигуру стройной… Но для этого нужно время.
    – Сколько?
    – Это скажет Нинея.
    – Веди.
    Рабыня тоже некоторое время разглядывала обнаженную царицу, однако ничем не выдавая своих мыслей, потом склонилась:
    – Не меньше месяца, Божественная. И придется нелегко.
    – Хорошо, мы не поплывем в Сирию, мы туда поедем. Медленно-медленно. Ты сумеешь?
    – Жаль, что Божественная не сможет плавать каждый день, но это лучше, чем ничего.

    Клеопатра объявила о подготовке к поездке. Удивились все, во-первых, проще отправиться на корабле, море позволяло, во-вторых, самой подготовки вовсе не видно. Пытается обмануть римлянина? Но Фонтею Капитону были даны самые серьезные заверения, что царица приедет, просто у нее с некоторых пор обострилась морская болезнь, а это неприятно. К тому же нельзя упустить возможности посетить соседей. Клеопатра благодарила Марка Антония за приглашение и просила всего лишь подождать.
    – Сколько?
    – Разве Марку Антонию плохо живется в Антиохии?
    – Ему нужно отправляться в поход на Парфию.
    – Успеет!
    Что-то мелькнуло в глазах царицы такое, что не слишком понравилось Капитону. Но Клеопатра снова была сама любезность. Нет, она не очаровывала Капитона ласковым приемом, не баловала пирами, ведь это деловой визит. Царица твердо заявила, что и она готова нанести деловой визит бывшему возлюбленному. Речь о бывшей страсти не шла, напротив, Клеопатра всячески подчеркивала, что между женатым Марком Антонием и ней чисто партнерские отношения и надеяться на другие не стоит.
    Капитон вздохнул, и непонятно чего в этом вздохе было больше – облегчения или разочарования.
    Так же вздохнул и Марк Антоний, услышав о предстоящем визите Божественной. Неужели все прежние радости забыты? Клеопатра рассчитала все точно, если бы она передала неверному отцу своих детей пламенные приветы или укоряла в его подлости, если бы напоминала о брошенных детях, о своих страданиях, римлянин, во-первых, испытал бы чувство собственного превосходства. А во-вторых, раздражение, никто из мужчин не любит, когда им напоминают о подлости.
    Теперь же у него было задето мужское самолюбие. Клеопатра, таявшая в его объятиях, и не вспоминает о них? Не рвется к нему на ложе снова? Не пытается вернуть, не ставит в вину брошенных детей, не укоряет за женитьбу? Но почему?
    – Фонтей, как царица выглядит?
    Капитон только пожал плечами:
    – Так себе… Располнела, постарела…
    Марк вспомнил собственное отражение в зеркале и усмехнулся, да и он не помолодел, появились седые волосы, обрюзгло лицо. Прошло не так много лет со времени расставания, но пережито немало.
    А ведь как хорошо было в Александрии! Он невольно вспоминал веселое пребывание в столице Египта, многочисленные развлечения, бесконечные выдумки своей любовницы… Когда он вдруг решил уехать? И вовсе не Фульвия, по глупости ввязавшаяся в противостояние с Октавианом, и даже не сообщение о нападении парфян на севере Сирии было причиной. Клеопатра округлилась, она берегла свой живот, словно в нем величайшая ценность, перестала участвовать в ночных вылазках и пирах до утра. Царица забеременела и стала просто женщиной. Сам придумывать развлечения, достойные прежних, Марк Антоний не мог, и он заскучал. Нет, скучать в Александрии было некогда, пиры, охота, рыбалка, состязания следовали одно за другим, но Клеопатра не могла принимать в них участие, и того блеска, что раньше, когда царица оживляла все своей улыбкой, своим удивительным голосом, своим смехом, не было.
    К тому же Марк Антоний страшно боялся предстоящего отцовства! Что он должен будет делать с этим ребенком? И когда появился повод, он просто сбежал, как поступают многие мужчины на его месте.
    Но когда оказалось, что брошенная им женщина не рвет на себе волосы, не царапает лицо ни себе, ни ему, ни даже сопернице, родилась ревность. У Клеопатры кто-то есть?
    – Нет, – отвечал Капитон, – я не заметил.
    Тогда почему она так спокойна?

    А царица все же готовилась к поездке, только на сей раз подготовку видели лишь самые близкие и доверенные. Рано утром долгое, изнурительное плавание в бассейне до тех пор, пока есть силы. Потом ванна и массаж, тоже долгий и усиленный.
    – Ох, от меня скоро останутся одни кости!
    – До костей еще далеко, Божественная.
    И впрямь было далековато, много лишнего набралось на боках царицы за годы без Антония… И она делала упражнения, которые показала Нинея.
    Массаж, плавание, долгие прогулки пешком, упражнения и весьма скромная еда, состоящая в основном из овощей, сделали свое дело. Уже через полмесяца Клеопатру было не узнать, она почти вернула себе девичью стройность.
    Кроме того, ежедневно ухаживали за кожей и волосами, если кожа у Клеопатры всегда была хороша, то роскошными волосами она похвастать не могла. Но забота принесла свои результаты и здесь. Царица снова расцвела, теперь уже новой, женской, уверенной красотой.
    Придворные шептались, что это от предвкушения встречи с бывшим возлюбленным.
    – Надеется вернуть его…
    – Да, хочет заполучить римлянина в свою постель…
    Царица посмеивалась, она хотела заполучить, но только не Марка Антония, а его возможности. Она многое передумала за эти недели и сумела подняться над своими обидами.
    Отказаться от встречи, тем самым дав повод для нападения на Египет и лишний раз позволить почесать языками о ее обиде на неверного возлюбленного? Нет уж, она заставит его дорого заплатить за неверность, но так, как не ожидает никто!

    В Антиохию ехали долго, тем более Клеопатра взяла с собой детей!
    Не было ни показной роскоши, ни безумных трат, ни таких же подарков, ни пиров на всю Антиохию. Он хотел деловой встречи? Он ее получит, дела так дела! А что она привезла детей, так должен же блудный папаша убедиться, что те не уроды.
    Клеопатра прекрасно знала, чем взять Марка Антония. Что ему там наговорил Фонтей Капитон, что она растолстела и подурнела? Врет твой Капитон! Марк Антоний действительно увидел ослепительную красавицу. Нет, у нее по-прежнему был крючковатый нос и кривые зубы, но никакой обрюзглой полноты, стройная фигурка. Словно и нет троих детей, прожитых лет и стольких неприятностей. Царица хороша, голос ее волнующ, в глазах можно утонуть, что Марк Антоний немедленно и сделал. Заодно решив прибить Капитона за вранье.
    Почувствовав, что первый шаг сделан верно, Клеопатра добавила, принявшись расспрашивать неверного любовника. Но не об его женитьбе или предательствах, а об успехах, которых, правда, набралось не слишком много. И все же ему попутно пришлось упомянуть об Октавии. Как важно заставить мужчину чувствовать свою вину, не укоряя при этом. Лучше, если он сам поймет совершенную им подлость.
    Клеопатре это с блеском удалось! После первых же фраз, поняв, что возлюбленная еще краше, чем прежде, Антоний начал каяться, он обвинял в своей женитьбе сложившиеся обстоятельства и Октавиана. Клеопатра молча позволяла ему это, она не поощряла, не подсказывала, не выговаривала, она просто ждала, когда он сам обвинит себя во всем. И дождалась, Антоний принялся целовать бывшей любовнице руки, умоляя простить совершенную подлость.
    Осознав, что дальше продвигаться пока не стоит, иначе потом Марк просто возненавидит ее за собственное унижение, царица улыбнулась и ласково произнесла:
    – Что было, то прошло. Пора к детям.
    На лице Антония отразилось настоящее смятение. Мужчина, который не боялся ни вражеских мечей, ни стрел, ни боли от ран, страшился встречи с собственными детьми! Дурацкая ситуация: отказаться от этой встречи Марк Антоний не мог, ведь Клеопатра ничего от него не требовала, просто привезла показать рожденных близнецов.
    Царица, почувствовав его мгновенное замешательство, напомнила:
    – Нас ждут.
    Впереди ее небольшой свиты стояла Ирада, держа за руки двух прелестных трехлетних малышей. Даже не зная об их связи с Марком Антонием, можно с первого взгляда сказать, что это его дети.
    Ирада сделала шаг навстречу консулу, а Клеопатра в свою очередь тихонько подтолкнула в спину отца своих малышей:
    – Александр Гелиос и Клеопатра Селена…
    Едва ли Антоний задумывался над последствиями того, что делает, он подчинился душевному порыву. Поднятый его сильными руками мальчик вознесся над стоявшими придворными, римскими и египетскими.
    – Нарекаю тебя Александром Гелиосом.
    Теперь пришел черед девочки. Ее синие глазенки восторженно заблестели, когда отец поднял и ее:
    – Нарекаю тебя Клеопатрой Селеной.
    Теперь любые злопыхатели могли говорить все, что угодно, Марк Антоний признал детей своими!
    Но Клеопатра лишь сдержанно улыбалась, она-то понимала, что это только начало. Нет, дорогой, я слишком долго терпела и многое вытерпела, чтобы обойтись только этим… Ты мне заплатишь сполна!
    Как она сейчас радовалась, что потратила столько времени и сил, чтобы вернуть былое очарование! Марк Антоний постарел не больше ее, но она-то с чисто женской предусмотрительностью сумела почти вернуть молодость, а он нет. Царица слышала, как Марк прошипел Капитону:
    – А ты сказал, что Клеопатра постарела…

    Пока все шло, как она рассчитывала. Клеопатра не спешила в объятия возлюбленного, ни к чему, тем более он сам просил о чисто деловой встрече.
    Марк Антоний сходил с ума от ревности и желания, не подозревая, что в этом помогают и несколько капель зелья, добавленного в вино. На сей раз Клеопатра не стала пользоваться средством жрецов из Серапеума для обольщения, которое так хорошо помогло когда-то в Риме и потом в Тарсе. Теперь царица была в себе уверена. Но разжечь просто любовное желание в мужчине никогда не помешает. Вести с ним деловые переговоры, пока он не способен думать ни о чем, кроме своей страсти, много легче.
    – Так ты все же решил идти на Парфию? Давно пора, парфяне стали слишком назойливы.
    – Да, Божественная.
    Едва ли он в ту минуту думал о назойливых парфянах. Мысли занимала упругая грудь, видная сквозь тонкую ткань. Клеопатра заметила этот интерес, постаралась, чтобы из-за легкого поворота туловища грудь обрисовалась четче.
    – Тебе нужна помощь Египта.
    – Конечно.
    Ему было все равно, о чем она спрашивает, только бы снова почувствовать под руками ее шелковистую кожу, вдохнуть запах волос, губами нащупать упругий сосок…
    – Но тогда и ты должен мне помочь.
    – Все, что потребуешь.
    – Я не требую, я прошу. Есть места в Сирии, Финикии, Иудее, которые мне хотелось бы иметь. Ведь ты знаешь, что у Египта мало плодородных земель…
    Как ни был очарован Марк Антоний, как ни был увлечен, голову он совсем не потерял, напрягся. Царица снова улыбнулась.
    У консула мелькнула мысль, что она умеет улыбаться, не показывая кривых зубов. Зазвучал глубокий, ласковый голос, удивительно контрастирующий по тембру со звонким, словно серебряные колокольчики, смехом Клеопатры, ее нежные пальчики легли на его обветренную грубую руку:
    – Не беспокойся, я не прошу у тебя целые страны и не намерена никого лишать их земель. Я прошу только те места, где нет правителей. Тебе ничего не будет стоить такой подарок, например, земли Баальбека и Галилеи для новых полей египтян, которые вырастят хлеб для твоего войска. Выгодно и тебе, и мне. Эти земли из-за многочисленных стычек пустуют, зарастают травой, мои люди их возродят и вырастят хлеб для тебя. Египтяне очень трудолюбивы.
    – Ну да, ну да…
    Так… пора подливать еще средство, что-то консул заупрямился. Неужели придется жертвовать собой?
    Царица махнула рукой:
    – Не хочешь, не надо! Выпей вина, это хорошее вино, я помню, что тебе такое нравится.
    Это было первое упоминание об их совместной жизни. Вскользь, совсем вскользь, но сколько всколыхнуло чувств в душе! Так хорошо, как с ней, ему ни с кем и никогда не было, даже с неистовой Фульвией в лучшие годы жизни. И вино действительно хорошее, Клеопатра всегда знала толк в пирах.
    Чего она там хочет? Баальбек и Галилею? Почему бы не отдать, пусть берет, все равно это не его земли, какая разница, кто на них сидит? От Египта он может получить средств куда больше, чем от галилеян, допустивших, чтобы земли заросли травой.
    К концу пира, устроенного в честь близнецов, Клеопатра уже имела все, что перечислила: кроме пахотных земель в Баальбеке и Галилее поместья в Киликии и на Крите, города на побережье, Тир, Сидон, Халкидис, порт Акко (нужно же как-то вывозить хлеб), леса Ливана (мне нужен лес для строительства флота тебе в помощь!) и еще много что… Только плантации вокруг Иерихона вызвали сопротивление.
    Иудеей правил Ирод, союзник Марка Антония, причем такой, терять которого он не решился бы. Клеопатра на время отложила свои атаки. Ничего, дорогой, зелье еще не все выпито, ты отдашь мне самые лучшие земли Иудеи! Ты глупец, если думаешь, что я притащилась сюда только ради твоих глаз или объятий. Возможно, будут и объятия, но только теперь я знаю им цену!
    Антоний действительно заплатил египетской царице немыслимо высокую цену за ее объятия, она получила лучшие земли, лучшие леса, лучшие порты… Только плата эта была не из кошелька самого Антония, он дарил то, что принадлежало Риму.

    Антиохия – великолепный город, больше похожий на просторную Александрию, чем на тесный Рим. Четыре больших района города окружены каждый своей стеной и все вместе общей. Этот город считался третьим после Александрии и Рима, хотя ни тот, ни другой не признавали равенство себе ни в чем. Расположенная на перепутье торговых путей Запада и Востока, Антиохия быстро росла и богатела. Широкие улицы, большие дома, лавровые и кипарисовые рощи прямо на территории жилого района Дафна и, что важно для Клеопатры, свой Музеум с богатой библиотекой, любимые ею научные диспуты…
    Но на сей раз никаких развлечений, даже свитки из библиотеки приносили к царице в ее покои. Конечно, давали без восторга, вдруг заберет и не вернет? Клеопатра возвращала, но применила все ту же излюбленную тактику александрийцев – за срочное копирование были посажены десятки писцов. Антоний ворчал:
    – Всем нашла работу, центурионы жалуются, что грамотея не найдешь, чтобы письмо домой отправить, все заняты перепиской книг для египетской царицы.
    Клеопатра пожимала плечами:
    – Книги нужны для библиотеки Александрии, а письма нужно писать самим. Заставь центурионов взять в руки стило.
    – Они должны держать мечи. А книги проще забрать. Заплати ты этим антиохейцам и не мучайся.
    – Нельзя.
    – Отдадут, никуда не денутся!
    – Одну заберу, остальные спрячут.
    Марк Антоний только махнул рукой, он тоже любил читать, ценил науку, но куда больше ценил умение завоевывать новые земли и развлекаться. Но если египетской царице нравится возиться с книгами, пусть возится.

    Марк Антоний вспомнил, что у него есть роскошный подарок для царицы. Ему не хотелось дарить алмаз прежде времени, не потому что жалел, а чтобы не выглядеть нашкодившим мальчишкой, покупающим прощение. Но Клеопатра с самого начала повела себя так, словно и не помнила о его подлости, была приветлива. Даже ласкова, но в объятия не рвалась. Неужели она больше не хочет меня? Неужели нашла кого-то более горячего, сильного, ласкового? Чем дольше тянулась неизвестность, тем горячее становился сам Антоний и на большее он был готов. Консул уже подарил царице все, что та ни просила, кроме Иудеи. Оставался алмаз.
    – Я хочу сделать тебе невиданный подарок. Самое дорогое, что только могу.
    Какие мысли вызвало бы такое заявление у любой женщины? Что может подарить ей мужчина самого дорогого? Только себя, вернее, брак с собой.
    Неужели Марк Антоний готов развестись с Октавией и жениться на ней?! Он признал своими их детей, почему бы теперь не сделать следующий шаг?
    Клеопатра улыбнулась, даже забыв о кривых зубах, но Антонию было уже все равно.
    – Я приму твой подарок с благодарностью.
    – Тогда пойдем.
    – Куда?
    – Пойдем, пойдем.
    Ей понадобилось все самообладание, чтобы сохранить улыбку, увидев роскошный алмаз вместо документа о разводе.
    Дурак! Какой же он дурак! Как и все остальные мужчины! Ни один из них никогда не поймет женщину! Подарить драгоценный камень они считают лучше, чем жениться!
    Ей очень хотелось плюнуть и на камень, и на самого Марка Антония. А еще заплакать от горя. Нет, он не любит ее, если считает возможным вот так откупаться! Боль сжала сердце так, что потемнело в глазах, горечь разлилась по всему телу, всему существу, душа погрузилась во мрак. Клеопатра осознала, что, как бы ни храбрилась, в действительности приехала в Антиохию в надежде вернуть Марка Антония, того Марка, с которым проводила безумные ночи в Тарсе, который мог бросить все и примчаться в Александрию, забыв обо всем остальном мире.
    Нет, перед ней стоял совсем другой Марк Антоний, этот не бросил ради нее ничего, этот все мерил камнями, пусть самыми дорогими. Все существо Клеопатры захлестнуло отчаяние, тут же сменившееся злой уверенностью: нет, дорогой, я получу от тебя то, что хочу я! Нет любви, значит, ты заплатишь мне всем, что я потребую. И земли вокруг Иерихона я тоже получу. А главное – ты женишься на мне и объявишь о разводе с Октавией!
    Все это мелькнуло в мозгу Клеопатры мгновенно, она сумела сдержать свои мысли, не позволила им проявиться снаружи, напротив, подняла глаза, полные слез, словно от восхищения:
    – Спасибо, Марк! Он великолепен!
    Алмаз действительно был великолепен, но если бы сейчас перед ней стоял выбор – любовь Марка или этот камень, она даже не стала бы выбирать, какой драгоценный камень может заменить человеческое чувство?
    Алмаз перекочевал в руки царицы. Это был большой желтоватый камень, по форме напоминающий сердце, а по расцветке очень похожий на змеиный глаз. На миг Клеопатре показалось, что камень зло мигнул. Ощущение было не слишком приятным, но царица отнесла его на счет своих собственных мыслей.
    И все же она пошатнулась, едва не потеряв сознание. Марк подхватил царицу:
    – Тебе дурно?
    – Голова кружится…

    В Мемфисе юный верховный жрец Петубаст, шедший по своим делам, вдруг остановился как вкопанный, побледнел и схватился рукой за голову.
    К нему подошел жрец постарше:
    – Что?
    – Не знаю… с царицей что-то… очень нехорошее…
    Жрец фыркнул:
    – Что с ней может быть хорошего? Опять залезла в постель к своему римлянину.
    – Нет, там беда…
    Но сообщения из Антиохии были неплохими. Встреча у Клеопатры с Марком Антонием прошла прекрасно. Они о многом договорились, Клеопатра получила много земель в подарок… И все же жрец не мог найти себе места, было ощущение, что Клеопатра переступила роковую грань, связалась с чем-то, что приведет ее к гибели…

    Сама царица в это время вынуждена была все же уступить Марку Антонию. Клеопатра убеждала себя, что это просто плотский призыв, что, снова став его любовницей, она всего лишь несколько раз переспит с по-прежнему красивым, сильным мужчиной. Понимала, что обманывает себя, но поделать ничего не могла.
    А попав в объятия Антония, растаяла, как лед на солнце. Клеопатра могла говорить и думать что угодно, но ее сердце упорно не желало подчиняться разуму. Она любила и ничего не могла с собой поделать. Злилась, презирала и его, и себя, каждый день клялась, что завтра же уедет и больше никогда не вспомнит о Марке Антонии. Но это завтра, а приходил вечер, и Клеопатра снова оказывалась в объятиях подлого изменщика, того, о ком хотела бы забыть навсегда.
    Оправдывала себя тем, что нужно готовиться к походу на Парфию. А может, отправиться с ним? Да, жены следовали за Марком в его новые имения, но ни одна не отправлялась на войну. Она была настолько уверена в победе, что принялась… изучать парфянский язык. Марк Антоний хохотал:
    – Зачем?!
    – Я не хочу, чтобы мне говорили гадости с улыбкой в расчете на то, что я не понимаю.
    – Но для этого есть переводчики.
    – Однажды к нам прибыл посол, который долго и витиевато говорил, а переводчик, как-то странно улыбаясь, так же долго и витиевато переводил. Отец незаметно сделал мне знак, чтобы послушала. Посол красиво говорил гадости, наслаждаясь непониманием фараона, а переводчик старательно это все исправлял. Каков же был ужас обоих, когда я стала отвечать, укоряя в произносимых непристойностях!
    – Их казнили?
    – Кого? Переводчика – да, а посла нельзя, он неприкосновенен. Правда, пришлось написать его властелину о происшествии, думаю, он пожалел, что его казнили не мы.
    – Хорошо, учи.

    И вдруг…
    – Я беременна.
    – Снова надеешься, что я никуда не пойду?
    – Нет, на сей раз не пойду я. Олимпа твердит, что мне нужно беречься, опасно подвергать себя и ребенка таким испытаниям, как тяжелая дальняя дорога. Мы будем ждать тебя в Александрии, но до Евфрата я провожу.
    Сказала так, чтобы не осталось сомнений в его возвращении в Александрию.
    – Ты должен на мне жениться.
    Найдите мужчину, который спокойно отнесется к такой фразе. Если просит выйти за него замуж сам, одно дело, но требование жениться вызывает в любом мужчине страстное желание этого избежать, даже если несколько минут назад он сам мечтал объявить женщину женой.
    – Все очень просто, я не могу отправить египетские войска непонятно с кем, они просто не пойдут с тобой, а мое правительство не даст денег на поход.
    – А если я женюсь, то сможешь?
    Он постарался, чтобы ехидство не слишком прозвучало в голосе, Клеопатра не смутилась:
    – Если мы объявим о женитьбе, то ты станешь супругом царицы Египта.
    – Фараоном?
    – Нет, чтобы стать фараоном, нужно плыть в Мемфис. Просто супругом.
    – Царем?
    – Сказала же: просто царствующим супругом. Это тебя не обязывает ни к чему, даже к необходимости жить в Александрии. А детей ты признал.
    Марк Антоний с облегчением вздохнул, когда тебя ни к чему не обязывают, всегда приятно. И тут же вспомнил:
    – Но я женат. Чтобы развестись с Октавией, нужно разрешение сената, его никогда не дадут.
    Клеопатра поморщилась:
    – Ты женат по римским законам. Египту нет дела до них, как и Риму до египетских. Наш брак будет признан в Риме?
    – Нет, потому что я не разведен.
    – Тогда что тебя беспокоит?
    – Октавиан взъярится.
    – Ты боишься Октавиана?
    – Нет. А для Востока я буду твоим супругом?
    – Да, конечно.
    – Согласен.
    «Попробовал бы отказаться! – мысленно фыркнула Клеопатра. – Не получил бы ни единого сестерция и ни одного солдата!»
    Свадебные торжества были весьма скромными, особенно если вспомнить, какие пиры умела устраивать Клеопатра. И все же Марк Антоний понимал, что это не из-за внезапной скупости или потери любви к роскоши, она стала серьезней и взрослей, теперь перед Антонием была властительница с чувством собственного достоинства, временами даже надменная. И он не знал, рад ли такой Клеопатре.
    Та, прежняя, с которой предавались любви в Тарсе или ходили по кабакам в Александрии, была доступней и проще, эта словно снисходила до него, милостиво позволяя ему любить себя, а себе отвечать на эту любовь.
    Но Марку была нужна и Клеопатра, и особенно ее воины и деньги. Без поддержки Египта против Парфии войну не стоило и начинать.
    Клеопатра добилась своего, он отдал ей часть Иудеи, причем самую благословенную, плодородную ее часть – вокруг Иерихона. Царицу привлекали тамошние плантации благовонных растений, дававшие хороший доход. Ей пришлось сильно поднажать, чтобы получить эти земли.
    Дело в том, что царь Ирод был поставлен над Иудеей самим Антонием вместе с Октавианом и всегда поддерживал Рим против собственных соседей. Сместить Ирода значило получить новые проблемы с Октавианом и заработать у себя за спиной на время похода в Парфию врага, что опасно вдвойне. Но Клеопатра хитро улыбнулась:
    – Мне не нужна вся Иудея, я с ней не справлюсь, достаточно будет окрестностей Иерихона.
    Марк Антоний мысленно ахнул: знает что просить!
    – Почему ты решила, что Ирод отдаст тебе эти земли?
    – Отдашь ты, а Ирод согласится.
    – Почему ты уверена, что Ирод согласится?
    – Потому что я знаю о нем кое-что такое, что он не посмеет мне возражать…
    – Что такого ты знаешь?
    Антоний помнил, что во время восстания в его собственном царстве Ирод вместе с семьей прятался в Египте, Клеопатра его хорошо принимала и даже предлагала встать во главе ее войска, но тот отказался, мечтая вернуться в Иудею. К тому же египетская царица подружилась с тещей Ирода Александрой и во всем ее поддерживала даже против зятя. Особенно против зятя, можно сказать.
    Ясно, что именно от Александры Клеопатра и знает нечто компрометирующее царя Иудеи.
    – Так что ты такое об Ироде знаешь?
    – К чему тебе чужие секреты?
    Так ведь и не сказала. Но уступить ее напору пришлось, Антоний объявил, что дарит земли вокруг Иерихона своей супруге и матери своих детей.
    – Ты на это рассчитывала, что Ирод не рискнет оспаривать что-то у моей жены?
    Клеопатра посмотрела на него так, как смотрит огромный пес на тявкающую у его ног шавку.
    – Ты, конечно, силен, Марк Антоний, но Египет тоже не слаб. Ирод согласится не потому, что ты объявил меня своей супругой. Просто он хочет жить.
    – Но это его земли, там много иудеев, и, думаю, они Ироду дороги. Там прекрасные рощи бальзамовых деревьев и финиковые тоже.
    – Если дороги, так и быть, отдам ему в аренду.
    Антоний просто не нашел что ответить. К его удивлению, Ирод согласился, он взял в аренду у египетской царицы за немалые деньги собственные земли. Когда Марк все же намекнул Клеопатре, что это не слишком хорошо по отношению к Ироду, та фыркнула:
    – Пусть радуется, что вообще царем оставили!

    Ирод, конечно, не был рад такому положению дел, но изменить ничего не мог. Напротив, он старательно делал вид, что готов даже собственную шкуру снять в угоду Клеопатре. Чтобы не оставалось сомнений в его наилучших побуждениях, Ирод даже предложил самому взыскивать деньги с набатейцев, земли которых Клеопатра также получила от Антония в подарок. В районах Набате, теперь принадлежавших египетской царице, были огромные запасы битума, которые широко использовались для строительства и в медицине. Чтобы не иметь неприятностей с местным населением, хитрая царица передала право на часть средств от продажи битума набатейцам, попросту говоря, они должны добывать и продавать битум, отдавая львиную долю выручки Клеопатре. Вот эти деньги и вызвался добровольно взыскивать с Набатеи и передавать Ирод.
    Антонию не слишком хотелось разбираться во всех хитросплетениях Востока, тем более экономических, но, слушая требования своей жены и постепенно понимая, что та ловко захватила едва ли не все ценное вокруг своей страны, он только диву давался.
    Клеопатра не стала объяснять возлюбленному, что перед поездкой провела немало времени не только в ванне или за массажем, но и с теми, кто хорошо знал, что и где можно взять неподалеку от Египта. Эта подготовка оказалась не менее важна, чем забота о внешнем виде, потому что Клеопатра и впрямь точно перечислила самые лучшие места, но доходчиво объяснила Марку Антонию, что не забрать их ну никак не может, потому что без этого не получится оказать ему достойную помощь.
    Она не стала сообщать, что такие подарки быстро сделают ее самой богатой женщиной в мире. Так и получилось, дары Антония если и были слабой компенсацией за моральные мучения прошлых лет, то стали богатейшими материально, но только потому, что египетская царица знала, что именно брать и как этим воспользоваться.
    Но как ни старался Ирод, избежать последней неприятности от Клеопатры не смог. Был у нее еще один камешек за пазухой.
    Ирод не был иудеем, на престоле он сменил род Маккавеев, женившись на их царевне Мариамне. Но Маккавеи в Иудее были не только царями, это род верховных жрецов. Ирод, как идумей, стать жрецом права не имел, пришлось этот самый высокий сан жаловать другому. По всеобщему мнению, наиболее подходящей кандидатурой был брат Мариамны Аристобул, кому же, как не ему, быть жрецом.
    Ирод до беспамятства любил свою Мариамну, которую приглядел еще совсем ребенком, но до такой же степени ненавидел ее родню. Особенно это касалось тещи Александры и брата Мариамны Аристобула. Ирод под предлогом юности молодого человека назначил верховным жрецом своего сторонника Ананеля. Конечно, теща пришла в ярость, а поскольку никого более сильного, чем царица Египта, к тому же бывшая ее подругой еще со времен их сидения в Александрии, не знала, пожаловалась Клеопатре.
    Царь Иудеи именно этого и ждал. Чтобы ни Александра, ни Аристобул не смогли связаться с Клеопатрой (а их встречи с Антонием он ничуть не боялся), обоих посадили под жесткий домашний арест. Александра была женщиной не робкого десятка и попыталась бежать из-под запоров. Очень кстати умер один из приближенных, в дом пришлось принести гроб, которым Александра решила воспользоваться для побега. Но когда ее, уложенную в гроб, уже выносили за ворота, нашелся предатель, сообщивший о том, что покойник остался в доме. Александру вернули, но она не успокоилась и сумела-таки передать Клеопатре свое письмо.
    Египетскую царицу страшно возмутило отношение Ирода к теще, но она не стала сразу жаловаться Марку Антонию. И только получив все, что хотела и от самого Антония, и от Ирода, вдруг попросила триумвира вмешаться. Для Антония это была сущая мелочь, тем более вызванные законники подтвердили право Аристобула быть верховным жрецом. Ирод скрипел зубами, но вынужден был подчиниться.
    Понимала ли Клеопатра, что получает страшного врага? Конечно, но одной из причин столь наглого поведения с ее стороны по отношению к Ироду являлось именно желание спровоцировать того на войну, выиграть которую у Египта он никак не мог. Антоний был в ее руках, он уходил в поход, всячески поощряя ее собственные военные приготовления, почему бы не устроить небольшую войну против зарвавшегося Ирода? Иудея давно была костью в горле Египта. Ирод мог «случайно» погибнуть, а царем стать хасмоней Аристобул. Противников явно не нашлось бы.
    Но Ирод сделал все, чтобы войну не спровоцировать. Он ужом ползал у ног царицы, улыбался и улыбался… Кажется, зубы стер, скрипя, но только наедине с собой позволял шептать:
    – Ничего, придет мое время, я уничтожу тебя, гадюка, ты еще пожалеешь, что унижала Ирода!

    Аристобул стал первосвященником, но совсем ненадолго. Ирод обид не прощал, а потому, несмотря на настоящую популярность Аристобула в народе, умело организовал его гибель – во время купания люди, подосланные Иродом, утянули жреца под воду и держали там, пока он не захлебнулся. Александра ни на минуту не поверила в такую странную гибель сына и обвинила во всем зятя.
    Скрепя сердце, Антонию пришлось вызвать Ирода на суд. Царю удалось представить дело просто как семейные разборки, Антоний, которому одного воспоминания о тещах, оставленных в Риме, хватило, чтобы проникнуться сочувствием к Ироду, не поддержал обвинения, заявив, что это семейные разборки. А самому царю посоветовал сделать Клеопатре последний подарок – Газу, где был его последний выход к морю. Ироду пришлось подчиниться.
    Проклиная Аристобула, Александру и больше всего Клеопатру, которая отобрала у него едва ли не все, Ирод вернулся в Иерусалим и получил еще один удар. В Иерусалим принесли слух, что Ирод казнен. Решив, что настали страшные дни, Александра с дочерью Мариамной и сестрой Ирода Саломеей поспешили укрыться под защитой римского легиона, квартировавшего в Иерусалиме. При этом Александра решила в случае, если это действительно так, отдать красавицу-дочь Антонию. Если Клеопатра могла очаровать Марка Антония, то почему этого не сможет сделать Мариамна?
    Саломея, обожавшая любые сплетни, не упустила случая, чтобы выболтать все брату. Большего удара по самолюбию Ирода нанести трудно, он был до безобразия ревнив и, вернувшись, едва не убил жену из одних только подозрений в возможности такого. Ревность Ирода получила сильнейшую подпитку, отношения между ним и женой стали стремительно ухудшаться. Позже из ревности Ирод все же собственноручно убил Мариамну, но уже из-за другого человека. Тещу он ненавидел до зубовного скрежета, а вместе с ней Клеопатру.
    Но тронуть Александру Ирод не рискнул, понимая, что второй «случайной» смерти ему не простят. К тому же Антоний пока не ушел в Парфию, и Клеопатра тоже была рядом.

    Египетская царица проводила своего супруга до Евфрата и отправилась в Египет, решив по дороге посетить и Иудею тоже.
    Это было очень рискованно, Марк понимал, что разозлившийся Ирод способен даже на преступление, но что-то заставило Антония промолчать. Наверное, понял, что снова будет унижен пренебрежением. Отношение Клеопатры после того, как он признал детей и назвал ее супругой, стало несколько прохладней.
    Марка Антония волновали сейчас не отношения с египетской царицей (он так и не называл ее женой даже мысленно, похоже, она его мужем тоже), а предстоящий поход. Он был неисправим, получив желанную женщину, Марк тут же терял к ней интерес, тем более на сей раз Клеопатра не старалась этот интерес подогреть или продлить. Она тоже потеряла интерес к Марку Антонию. Никакая любовь не стоит унижений, царица получила от отца своих детей все, чего желала, сполна, Антоний признал их, к тому же подарил все земли, которые потребовала, ушел в поход, не оглянувшись. Да, Клеопатра проводила мужа, не имела намерений его обманывать, заводя себе любовника, но ждать, как Октавия – сидя у окна, – царица Египта не собиралась, она уже знала цену этому мужчине. Победив Парфию, он сделает ее царицей Востока, но верность хранить не будет. И бросить может еще раз в любую минуту.
    Единственное, чего не мог теперь Антоний – жениться на Востоке еще раз. Цари Востока могут брать жен столько раз, сколько захотят, но для этого нужен либо развод, либо согласие предыдущей супруги. Ни того, ни другого Антоний от нее не получит! А изменять может сколько угодно, Клеопатра больше не обольщалась по поводу его любви к себе.
    Клеопатра решила для начала проехать по своим новым владениям. Отправив детей под серьезной охраной домой, она сама посетила полученные от мужа города, убедилась, что советники, подсказывая их названия и рассказывая о достоинствах, были правы, встретилась в Иерихоне с Иродом, определила арендную плату на его же земли и приняла предложение царя Иудеи посетить Иерусалим.
    Вообще-то это было опрометчиво, ехать пришлось по довольно узким, заросшим ущельям, где в любой момент могли напасть и убить, но царица решилась. Когда предстояло въехать в первое из таких ущелий, Клеопатра вдруг приказала остановиться и некоторое время смотрела в сторону.
    – Что ты ищешь взглядом, царица? – Ирод упорно не называл Клеопатру Божественной, словно подчеркивая, что она такая же правительница, как он сам.
    – Египет там?
    – Да.
    – Сколько дней пути, недалеко ведь?
    – Нет.
    – Не успеешь войско собрать.
    – Войско? Зачем?
    Клеопатра приблизила губы почти к его уху и заговорщически сообщила:
    – Я отправила в Египет гонцов с сообщением, через сколько дней буду. В Пелузии стоят наготове войска, если не приеду, они дойдут быстро.
    Ирод вздрогнул:
    – Это угроза?
    – Нет, предупреждение на всякий случай, если кому-то из твоих людей придет в голову напасть. От Иудеи камня на камне не останется, а от тебя и воспоминания. И от Мариамны в римском легионе тоже.
    Царица выпрямилась и с улыбкой распорядилась следовать дальше. От нее не укрылось, что вперед метнулся какой-то всадник. Клеопатра довольно хмыкнула: ты, Ирод, хитер, но я хитрее.
    Поездка прошла без происшествий, в Иерусалиме ее принимали с почестями, теща Ирода Александра привычно жаловалась на зятя, обещала ему всяческие кары, Мариамна, как ни старалась, скрыть своего беспокойства и слез не могла.
    Чего они боятся? – не могла понять Клеопатра. Придворный астролог, путешествовавший вместе с царицей, долго изучал гороскопы всех женщин и Ирода, качая головой.
    – Божественная, это семейство ждут многочисленные беды.
    – Какие?
    Сначала Клеопатра услышала об убийстве Мариамны собственным мужем, а потом…

    То ли боясь, что найдутся ослушники и все-таки предпримут убийство Клеопатры, то ли желая убедиться, что царица наконец отбыла к себе в Египет, Ирод проводил ее до самого Пелузия – пограничной крепости Египта.
    Перед самым прощанием Клеопатра вдруг знаком отослала придворных и, строго глядя в глаза Ирода, сказала:
    – Ирод, тебя ждет страшное будущее.
    Тот презрительно фыркнул.
    – Не шути. Твои руки будут по локоть в крови невинных жертв, а твое имя заслужит всеобщее проклятие. Умрешь в презрении, сжираемый червями, и никто не поможет. Если хочешь изменить, откажись от власти, живи простой жизнью.
    Царь побледнел как мел, он уже слышал такое же предупреждение в юности, но не внял ему. Неужели это правда? Но не ответить царице Египта просто не мог.
    – А ты?
    Клеопатра была спокойна:
    – Я тоже погибну из-за власти, и у меня есть возможность изменить Судьбу. Я подумаю. Подумай и ты.
    Сказала и сделала знак носильщикам. Глядя вслед царице, Ирод уже привычно скрежетал зубами. Как же он ненавидел эту женщину! Если бы было можно, придушил, или растерзал собственными руками, но вот вынужден заглядыват