Скачать fb2
Йозеф Геббельс — Мефистофель усмехается из прошлого

Йозеф Геббельс — Мефистофель усмехается из прошлого

Аннотация

    Прошло более полувека после окончания второй мировой войны, а интерес к ее событиям и действующим лицам не угасает. Прошлое продолжает волновать, и это верный признак того, что усвоены далеко не все уроки, преподанные историей.
    Представленное здесь описание жизни Йозефа Геббельса, второго по значению (после Гитлера) деятеля нацистского государства, проливает новый свет на известные исторические события и помогает лучше понять смысл поступков современных политиков и методы работы современных средств массовой информации. Многие журналисты и политики, не считающие возможным использование духовного наследия Геббельса, тем не менее высоко ценят его ораторское мастерство и умение манипулировать настроением «толпы», охотно используют его «открытия» и приемы в обращении с массами, описанные в этой книге.


Е. Брамштедте, Г. Френкель, Р. Манвелл Йозеф Геббельс — Мефистофель усмехается из прошлого

Глава 1
Молодость пропагандиста: от романтика до гауляйтера

    Всевышний — Мефистофелю:
«Тебе позволено: иди И завладей его душою,
И если можешь — поведи Путем превратным за собою!»

И.-В. Гёте «Фауст»

1. Три карты судьбы: увечье; бедность; католицизм

    Дом № 156 по Даленерштрассе в небольшом рейнском промышленном городке Рейдт уцелел, несмотря на тяжелые бомбежки, происходившие здесь во время второй мировой войны. В то время улица называлась «Йозеф Геббельс-штрассе», но с 1945 года ей вернули старое название.
    Дома здесь — без палисадников, поэтому дверь парадного входа открывается прямо на тротуар. Это солидная, прочная дверь, по обеим сторонам которой помещаются близко расположенные к ней два окна, с занавесками, защищающими их от любопытных взглядов прохожих. Сам дом — узкий с фасада и ничем не выделяется среди других таких же скромных построек, между которыми он втиснут; все же он производит вполне достойное впечатление. Если войти внутрь, то из окон первого этажа виден находящийся напротив, через улицу, двор каменотесной мастерской, с аккуратно сложенными в штабели новыми могильными плитами.
    В этот дом переселилась семья Геббельсов, когда Йозефу было несколько месяцев.
    Так, буднично и скромно, начиналась жизнь будущего рейхсминистра пропаганды: небогатые родители, небольшой дом на тихой улице в маленьком немецком городке…
    Чтобы понять Геббельса-пропагандиста, нужно разобраться в характере Геббельса-человека. Его юность, молодость и начало карьеры отмечены тремя важными обстоятельствами, проливающими свет на загадку этой личности. Первое из них — его физический недостаток. В раннем детстве он переболел полиомиелитом и из-за этого остался хромым на всю жизнь, так как его правая нога была на 10 сантиметров короче левой. Став взрослым, Геббельс любил представлять дело так, что его увечье — результат ранения, полученного в годы первой мировой войны; на самом же деле он никогда не служил в армии (хотя был не прочь при случае выразиться так: «Мы, пострадавшие от войны и получившие тогда свои раны…»).
    Небольшого роста, хромой, узкогрудый, смуглый и темноволосый, он совершенно не подходил под описания «нордического сверхчеловека», «белокурой бестии», воспетой писателями нацистского толка. Его физический облик сильно уступал даже тем портретам «энергичного человека с честным взглядом», который примелькался немцам благодаря множеству открыток и плакатов, изображавших популярного министра. Враги и соперники — «товарищи по партии» («партайгеноссе») — называли его в насмешку «древним германцем, высохшим и охромевшим от древности». Макс Аманн (старый друг Гитлера) частенько называл Гебельса Мефистофелем, а Грегор Штрассер, его первый покровитель, ставший потом его самым непримиримым недоброжелателем, намекал, что изуродованная нога Геббельса — явное свидетельство наличия в нем доли еврейской крови. Живой и проницательный взгляд будущего министра пропаганды только подчеркивал карикатурные черты его облика, делавшие его совершенно непохожим на иллюстрацию к рассуждениям Гитлера о расовом превосходстве германцев. Впрочем, критики Геббельса обычно слишком уж выпячивают его физический недостаток; хотя, несомненно, хромота (подобно увечьям многих известных исторических деятелей) оказала явное влияние на его личность. Привычку Гебельса злобно огрызаться на замечания и ревниво-завистливое отношение к мужчинам с красивой внешностью можно, конечно, объяснить его уродством; но надо признать, что его таланты от этого почти не пострадали.
    Мелодичный «рейнский» выговор и выразительная образная речь выделяли Гебельса среди других не меньше, чем его «неарийская» внешность. Трудно связать вместе эти столь разные качества, но вполне вероятно то, что физическая неполноценность обострила его сообразительность и придала ему неугомонность и изворотливость. «Он мог полностью сосредоточиться на достижении желаемой цели, стремясь показать окружающим — здоровым, стройным и привлекательным людям, — что и он способен на многое», — говорил один из его соперников, Альфред Розенберг.
    Второе важное обстоятельство в биографии Геббельса — то, что он происходил из мелкобуржуазной семьи, проживавшей в небольшом промышленном городке. Он родился 29 октября 1897 года в семье фабричного мастера, в городе Рейдт, земли Рейн. Все его предки происходили из низших классов общества. Дед (по отцу), Конрад Геббельс, был плотником, женившимся на дочери фермера. Дед по матери был кузнецом и женился на дочери рабочего. Отец, Фридрих Геббельс, начинал карьеру с низов, был рассыльным, потом стал младшим служащим, а потом — мастером на небольшом заводе газовых фонарей и там же стал затем старшим служащим («прокуристом», т. е. доверенным лицом фирмы). На свой небольшой оклад он должен был содержать семью из семи человек: себя самого, жену, трех сыновей и двух дочерей (одна из них умерла в раннем возрасте). При такой жизни приходилось годами бороться с нуждой, еле сводя концы с концами. Позже, став министром, Геббельс любил, сгущая краски, рассказывать о бедной жизни в родительском доме. Так, он говорил, что помогал родителям, вместе с другими детьми, делать фитили для фонарей, чтобы заработать несколько пфеннигов. Во всяком случае он был с детства приучен к бережливости и отсутствию роскоши. Его отец всегда внушал детям, что смог добиться успеха в жизни только благодаря строгой экономии и упорному труду. Это был серьезный и глубоко религиозный человек; впрочем, дома он обычно пребывал в хорошем настроении, любил пошутить и посмеяться.
    Пройдя путь от самых низов, отец Геббельса постарался удовлетворить свое самолюбие (типичное для людей его круга), дав сыновьям полное среднее образование, которое сам не смог получить в свое время.
    Два старших брата Йозефа, Ганс и Конрад, были, как и он, невысоки ростом, темноволосы и отличались живым рейнским темпераментом. Они не выделялись особыми талантами, но благодаря прилежанию, а затем и помощи брата, ставшего знаменитым, сумели занять прочное положение в обществе, хотя и не хватали звезд с неба (Ганс Геббельс стал директором страховой компании в Дюссельдорфе, а Конрад Геббельс — директором партийного издательства во Франкфурте-на-Майне).
    Мать Геббельса, фрау Катарина Мария Геббельс, прожила всю жизнь, имея только начальное образование и не слишком изысканные манеры, но умела разбираться в людях и отличалась добросердечностью. Она обладала очень сильным характером и пережила на пять или шесть лет своего знаменитого сына, перенеся с одинаковым достоинством его взлет и падение, блестящую жизнь и последующие несчастья. Она почти не умела грамотно говорить по-немецки и объясняла это тем, что, родившись в Голландии, прибыла в Германию еще девочкой и не изучала немецкий язык в школе, а усваивала его в общении с простыми людьми, говорившими только на рейнском диалекте.
    Когда отец Катарины, кузнец по профессии, прибыл вместе с семьей в Рейнскую область, он сохранил за собой, как и за всеми членами семьи, голландское гражданство — и не то чтобы из особых патриотических побуждений, а просто потому, что пожалел тратить немалые (и заработанные тяжелым трудом) деньги на оформление официальных бумаг и на всякие сборы и взносы. Так и получилось, что Фридрих Геббельс, собравшись жениться, обнаружил, что его невеста, прежде чем пойти с ним к алтарю, должна оформить переход в немецкое гражданство. Для родителей Геббельса эта процедура осталась чистой формальностью, не заставив переживать из-за того, что один из них немец, а другая — голландка; но их сын, став министром и опубликовав первую автобиографию, не обмолвился ни словом, что его мать родилась в Голландии и провела там свое детство и что ее родители были голландцы. Зато он всегда охотно подчеркивал, что его мать олицетворяет для него «голос народа», что он, решая какой-либо трудный вопрос, охотно выслушивает мнение этой простой женщины, умеющей здраво судить о людях и о жизни. Она же относилась к своему увечному младшему сыну с нежностью и заботой. Когда он был школьником, а потом студентом, она не раз говорила о нем: «У моего Есички головка хорошо соображает!»
    Став учеником гимназии, где главное место в учебной программе занимали латинский и греческий языки, Йозеф Геббельс хорошо учился и много читал, но не завоевал уважения своих товарищей по учебе. Его любимыми предметами были история и литература. Он держался одиноко, избегая компании своих сверстников, так как не мог участвовать в их играх и встречал насмешки с их стороны. В результате он приобрел репутацию «надменного, неуживчивого и неприятного типа».
    В 1917 году Геббельс окончил среднюю школу с отличными отметками. Отец, озабоченный мыслями о материальном благополучии, хотел бы видеть его государственным служащим, но Йозеф пожелал изучать искусства — так, без определенной цели, но с надеждой занять высокое положение в обществе. К его досаде, он не был принят на военную службу, из-за хромоты, так что пришлось поступать в университет и продолжать учебу. Деньги предоставила католическая организация «Фонд Альбертуса Магнуса», дававшая студентам беспроцентные займы на время обучения в университете. Отец тоже помогал, присылая по 50 марок в месяц, но все равно приходилось подрабатывать, давая уроки и выполняя разные случайные работы. (Заем, полученный от «святых отцов», он вернул, но только много лет спустя после окончания учебы, когда стал уже видным деятелем нацистской партии; и сделал это не по доброй воле, а по требованию католиков, пригрозивших обращением в суд).
    Вечная нехватка денег стала причиной того, что обида на окружающий мир и возмущение его несправедливостью рано поселились в душе Йозефа Геббельса. Страдая от бедности, он с завистью и негодованием наблюдал за беспечной жизнью студентов из богатых семей, веселившихся на танцах и пирушках в Гейдельберге. Он-то не мог позволить себе ни погулять, ни выпить лишнюю кружку пива. Спустя двадцать пять лет он вспоминал о тех временах (пожалуй, не без некоторого желания выжать слезу у слушателей): «Да, действительно, я окончил университет и теперь принадлежу к высшему слою общества. Но тогда я был парией, «неприкасаемым», которого едва терпели — не потому, что я меньше работал или был не так умен, как другие, а потому, что у меня не было денег, которых у других было полно, и они их тратили, не считая, так как родители им ни в чем не отказывали!»
    Страдая от нищеты, обуреваемый непомерным честолюбием, Геббельс заставлял себя работать изо всех сил. В то время среди германских студентов считалось хорошим тоном поучиться в нескольких учебных заведениях, но молодой Йозеф Геббельс переплюнул их всех, прослушав разные курсы лекций в восьми университетах. Трудно себе представить, как он, вынужденный считать каждый пфенниг, неутомимо переезжал из одного университетского города в другой, побывав в Бонне, во Фрейбурге и в Вюрцбурге; потом снова вернулся во Фрейбург, затем отправился в Мюнхен и наконец закончил учебу в Гейдельберге, где ни разу не получал обещанную стипендию от католического фонда, перебиваясь на гроши, присылаемые родителями, и на мелкие заработки от уроков.
    В Гейдельберге Геббельс посещал лекции известного профессора, историка германской литературы Фридриха Гундольфа, автора блестяще написанной биографии Гёте (и еврея по происхождению), и пытался с его помощью проникнуть в кружок друзей и избранных почитателей поэта Стефана Георге. Но Гундольф не любил Геббельса, и тот так и не попал в число посвященных в тайны поэзии. Интересно, что современник, а в дальнейшем — враг Геббельса, Клаус фон Штауфенберг сумел преуспеть там, где Геббельс потерпел неудачу. Так что человек, совершивший в июле 1944 года покушение на Гитлера, в молодости имел удовольствие близко познакомиться со Стефаном Георге. Во время войны Штауфенберг часто цитировал талантливую поэму С. Георге «Анти-Иисус», позволявшую ему выразить свою ненависть к тирании Гитлера и к нашествию «коричневой чумы».
    Стоит добавить, что после 1918 года среди германской молодежи была широко распространена настоящая тоска по вождю, который, придя, смог бы исцелить все пороки окружающего мира и дать своим последователям глубокое понимание жизни. Геббельс, хотя никогда и не принадлежал ни к одному из многочисленных отрядов германского молодежного движения, вполне разделял смутные стремления молодежи к новой жизни, склонность к коллективизму и тоску по «фюреру», способному увлечь за собой молодежь к «высшим целям».
    В Гейдельберге Йозеф Геббельс получил степень доктора философии, защитив диссертацию по теме о творчестве Вильгельма Шютце, второстепенного германского драматурга, представителя романтической школы. Диссертация имела подзаголовок «К вопросу об истории романтической драмы». Позже, став министром, Геббельс не поленился взять диссертацию из университетского архива и дать ей новое название: «Интеллектуальные и политические тенденции развития раннего романтизма». Ему очень хотелось подчеркнуть, что он давно интересовался политикой, еще после окончания университета, но на самом деле это было не так. Изучив в университете множество наук: философию, историю, германскую литературу и историю искусств, — он так и не решил для себя в то время, чем же он будет заниматься, и только позднее начал сознавать, что его главный талант — не в изучении наук, а в политике и в ораторском искусстве. Университеты дали пищу его неугомонному уму, но не открыли возможностей для приложения его особых талантов и амбиций. Ему было свойственно «стремление к самовыражению», желание занять выдающееся положение, объяснявшееся отчасти его физическим недостатком, а частью тем, что ему хотелось во что бы то ни стало подняться над своим скромным окружением. Первым делом его амбиции обратились на журналистику, но тут препятствием стал его сильно развитый антисемитизм. После окончания университета он попытался закрепиться в ведущей германской газете «Берлинер тагеблатт» и послал туда много статей (чуть ли не 50!), называвшихся «Национализация», «Христианская наука и социализм» и т. п., но все они были отвергнуты редактором Теодором Вольфом, известным специалистом своего дела, который, как и владелец газеты, был, увы, евреем!
    Третьей особенностью личности Геббельса было его особое отношение к католической религии. Оба его родителя были примерными католиками. Мать ежедневно молилась вместе с детьми. Когда учеба Йозефа в гимназии пошла успешно, родители, возблагодарив Бога, прониклись надеждой, что бедное дитя, повзрослев и выучившись, станет священником. Такая карьера была верхом мечтаний для многих людей их круга, особенно для правоверных католиков. Нет сомнений в том, что Йозеф, учась в школе, не собирался противиться этому желанию своих родителей и сам серьезно подумывал о том, чтобы стать священником. Да это и понятно: ведь он вырос в той части Германии, где процветала католическая религия. Блеск и величие Церкви и торжественный вид ее священников производили на мальчика неизгладимое впечатление. Служить святую мессу в красивом облачении, возглавлять красочную процессию на празднике тела Христова, слушать почтительные обращения «Ваше преподобие» от смиренных прихожан на исповеди — что могло быть заманчивее для честолюбивого подростка, начитавшегося книг и мечтавшего о том, как он будет восседать на троне во дворце архиепископа в Кельне, одетый в красную кардинальскую мантию, благословляя коленопреклоненную толпу молящихся!
    Тем не менее, поступив на первый курс Боннского университета, Йозеф выбрал не теологический, а философский факультет.
    Во время учебы в Бонне Геббельс вступил в «Юнитас фербанд» — студенческую католическую организацию, члены которой должны были регулярно посещать церковные службы и вести примерную жизнь. Но строгие моральные принципы этой организации, видимо, показались молодому Геббельсу слишком обременительными, особенно после исключения из ее рядов его друга, осмелившегося выразить несогласие с ограничениями его личной свободы, и Геббельс покинул этот союз, вскоре после окончания войны. После этого он надолго разочаровался в католической вере, вызвав этим испуг и смятение у своего отца, обратившегося к Йозефу с письмом, полным горячих увещеваний. На некоторое время Геббельса увлекли идеи религиозного идеализма, довольно туманного учения, по-разному толковавшегося его сторонниками. В духе его концепций написан автобиографический роман Геббельса «Михаэль» — запутанное и неясное произведение, к которому, однако, сам автор относился с душевным трепетом. Там говорилось: «Человек без религии — то же, что живое существо, не способное дышать». Герой романа, Михаэль — не кто иной как Фауст 20-го века; он пишет пьесу об Иисусе и Нагорной проповеди, которую называет «величайшим откровением, преподанным человечеству». (Книга называлась «Михаэль, или жизнь молодого германца, рассказанная в его дневниках» и была издана в Мюнхене в 1929 году; она была написана в 1921 году, вскоре после окончания Геббельсом учебы в университете. Он предлагал ее нескольким издательствам, в том числе и еврейской фирме «Ульштейн и Моссе», но безуспешно, и только позднее ее опубликовало нацистское издательство «Франц Эгер»).
    Подобно другу Геббельса Ричарду Флисгесу, познакомившему его с трудами Маркса, Энгельса и Вальтера Ратенау, Михаэль, герой романа, погибает от несчастного случая, произошедшего в шахте. После гибели среди его вещей нашли книги: Библию, «Фауста» Гёте и сочинение Ницше о Заратустре. Михаэль (а с ним и сам Геббельс) противопоставлял Маркса Иисусу Христу: по его мнению, если Христос был воплощением любви, то Маркс стал воплощением ненависти. «Борьба, которую мы должны вести до победы (во всяком случае — до конца) — это борьба, в самом глубоком смысле, между учениями Христа и Маркса», — писал молодой Геббельс в дневнике.
    Вскоре место Христа в философии Геббельса занял Фюрер. Постепенно Геббельс стал убежденным национал-социалистом; но хотя он верил в «высокое предназначение нации» не менее рьяно, чем Гитлер и Гиммлер, он никогда не смог отказаться от склонности к католицизму или хотя бы от принципов поведения, внушенных католическим воспитанием. Не являясь ревностным католиком и не совершая обрядов, он сознавал тем не менее привлекательность и силу этой религии, причем никогда не испытывал симпатии ни к протестантам, ни к либералам.
    Антилиберальные взгляды Геббельса тоже нашли выражение в романе «Михаэль», герой которого заявляет: «Либерализм — это вера в деньги, а социализм — это вера в труд!» Подобно Ницше, Геббельс верил в диктатуру Силы и Решительности: «Всегда будет править меньшинство, оставляя толпе только один выбор: жить под властью диктатуры смелых или вырождаться при демократии трусов». До знакомства с Гитлером и до вступления в нацистскую партию Геббельс склонялся к авторитарному коллективизму, т. е. к той же диктатуре, но в более мягкой форме. Гитлер стал для него сверхчеловеком, открыто провозгласившим необходимость беспрекословного подчинения власти. Геббельс поверил его призывам и был готов принести на алтарь новой власти «жертву интеллекта». Как заметил один из его подчиненных, «он был готов слепо выполнять пожелания фюрера, повинуясь ему так же, как монах повинуется своим религиозным наставникам».
    В беседах со своими ближайшими помощниками Геббельс не раз с восхищением отзывался о продуманной иерархической структуре католической церкви. Он говорил также, что «людям нужно внушать веру, объясняя им, во что они должны верить». Он высоко ценил единообразие церкви, с восторгом говоря о том, что «во всем мире, в один и тот же день и даже час все католические священники произносят одну и ту же молитву, читая ее по одинаковым требникам и на одном и том же латинском языке»; это производило на Геббельса неотразимое впечатление. Ему нравилось, что у католиков «порядок церковной службы строго одинаков и установлен раз и навсегда». Неудивительно поэтому, что церковные ритуалы, праздники и процессии Геббельс рассматривал потом как модель либо как пример того, как должны быть оформлены партийные мероприятия, укрепляющие веру в нацистские доктрины. В одном из выступлений он похвалил четки, назвав их «великолепным средством агитации», а профессия священника, как и профессия офицера, всегда вызывала у него восхищение как одна из самых древних и почетных. Он с одобрением относился к обрядам, ритуалам и организации церкви, в обычаях которой был воспитан, хотя и утратил со временем подлинно религиозную веру.
    Существовали определенные политические и практические причины того, что этот неверующий так никогда формально и не расстался с церковью. Все его дети прошли обряд крещения. Он был противником «новой германской веры», изобретенной профессором Хауэром и насаждавшейся Альфредом Розенбергом и Мартином Борманом в качестве «нордической религии», основанной на языческих культах древних германцев. Кроме того, будучи умелым тактиком, Геббельс полагал, что время полного отказа от христианской религии и объявления ей бойкота еще не пришло, и сказал по этому поводу своим чиновникам: «Нужно подождать удобного момента. Не стоит создавать пока новую церковную администрацию. Уж если так необходимо иметь главой церкви папу, то пусть это будет римский папа, а не госпожа Матильда Людендорф» (глава придуманной новой германской нехристианской религии).
    Геббельс был реалистом и хвалил поэтому католическую церковь за близость к массам. Он знал, что в сельской местности священники так и остались реальной властью. Он, конечно, верил, что со временем нацистская партия займет место церкви, но понимал, что это время наступит еще не скоро. Он заявлял, что партия только тогда сможет постоянно пользоваться привязанностью простого народа, когда она будет иметь в каждой деревне таких же хорошо обученных и умелых функционеров, каких имеет католическая церковь.
    Когда началась война, Геббельс в разговорах с приближенными пренебрежительно отзывался о жертве, принесенной Христом ради человечества: «Кто станет слушать об этом сегодня, когда сотни тысяч людей переносят гораздо более страшные страдания из-за своих политических взглядов или из-за национальности. В наше время миф о распятии утратил и свое значение, и свою убедительность». Тем не менее следы былой привязанности, воспоминания о своей католической юности еще долго находили себе место в дневниках Геббельса. Так, в апреле 1943 года, заболев и попав на лечение в католическую больницу, он пришел в восхищение от самоотверженности католических медсестер и их преданности своему делу, назвав их «истинными благодетельницами страдающего человечества».
    Геббельс обладал обостренным пониманием политической реальности, не уступая в этом отношении Макиавелли, и именно эта способность заставила его избежать открытого столкновения с католической церковью. В 1941 году в Мюнстере католический епископ граф фон Гален не побоялся выступить с критикой антицерковных действий нацистских властей, осудив в своих проповедях казни умственно отсталых пациентов клиник и конфискации имущества монастырей; и Геббельс, хотя и был взбешен этой открытой попыткой мятежа, все же отказался от принятия радикальных мер к ослушнику, сочтя момент неподходящим. Он знал, каким прочным авторитетом обладала в народе католическая церковь. Своим помощникам он сказал: «Я никогда не желал провоцировать церковь на открытое столкновение, предпочитая поддерживать отношения лояльности и сотрудничества; в этом моя позиция отличается от мнения руководства партии. Когда закончится война, тогда и можно будет лишить церковь всей ее материальной базы и этим сломать ей хребет». Геббельс не был безжалостным любителем крайних мер, как его шеф — фюрер, люто ненавидевший христианство, особенно его протестантскую ветвь. В беседе со своими советниками А. Розенбергом, Гиммлером и Боулером (главой партийной канцелярии Гитлера) фюрер заявил (в декабре 1941 года): «Пожалуй, я еще смог бы договориться с папами времен Возрождения, хотя их проповеди были опасными и лживыми, да и сами они были преступниками; но они покровительствовали великим художникам и вообще поддерживали красоту, и это вызывает у меня симпатию, не то что ужимки протестантских святош, распространяющих вокруг себя яд».
    Гитлер и Геббельс были едины в своем крайнем национализме, в упоении властью и в презрении к массам, которыми они манипулировали. Интересно посмотреть, как зародилась их дружба и как она развивалась; это позволит понять развитие личности Геббельса и его превращение из незрелого студента в фанатика и самовлюбленного глашатая национал-социализма.

2. Доктор философии становится под знамя фюрера

    Прошел уже год после окончания университета, а Геббельс все никак не мог найти себе постоянную работу. Он выкручивался по мере сил: репетиторствовал, давая уроки латинского языка, и брал на дом бухгалтерскую работу, но денег не было, и приходилось сидеть на иждивении у заботливого отца, который приносил домой 300 марок в месяц — на шесть едоков. Новоявленный специалист по германской литературе должен был по-прежнему, как и в студенческие годы, экономить каждый грош и ломать голову над тем, где раздобыть 20 марок, чтобы встретиться с невестой в номере отеля.
    Ее звали Эльза; она была хорошенькая, с интеллигентными манерами и из зажиточной семьи. Она работала учительницей в школе в Рейдте, куда ходила младшая сестренка Геббельса, Мария. Эльзу покорил необыкновенный горящий взгляд, красивый голос и вдохновенные речи молодого доктора философии.
    Девушка устроила своего жениха на работу в кельнское отделение «Дрезднер-банка», биржевым служащим, где его обязанностью было оглашать несколько раз в день курсы акций. Увы, Геббельс не смог долго продержаться на этой работе: не столько из любви к истории и литературе, сколько из ненависти к «денежным мешкам» — капиталистам, которых презирал всю жизнь, даже после того, как сам стал, с помощью Гитлера, богачом и владельцем красивых загородных поместий.
    Вечно бегая в поисках «хлебной» работы, Геббельс наткнулся-таки на неплохую вакансию: пост секретаря у одного политического деятеля; это и открыло ему дорогу к занятиям политикой. Так он поступил на службу к Францу Вигерсхаузу, депутату рейхстага, который нанял его за 100 марок в месяц. Вигерсхауз был депутатом от партии «Народная свобода», представлявшей собой одну из многочисленных мелких правоэкстремистских организаций.
    Геббельс стал жить в Эльберфельде, где участвовал в выпуске газеты «Фолькише фрайгайт» — официального органа своей небольшой и малоизвестной партии. Ему приходилось время от времени выступать на собраниях; здесь-то он и столкнулся впервые с представителями НСДАП — более крупной партии националистического толка, отличавшейся от «Партии народной свободы» и ей подобных наличием элементов «социализма» в своей программе. Молодого Геббельса привлекла броская комбинация националистических и социалистических идей, и к концу 1923 года он предложил свои услуги Карлу Кауфманну, являвшемуся в то время гауляйтером НСДАП в земле Рейн-Вестфалия. Кауфманн доложил об этом братьям Грегору и Отто Штрассерам, потому что Грегор был тогда одной из главных фигур в окружении Гитлера и распоряжался всеми делами нацистской партии в Северной Германии. Братья Штрассеры как раз намеревались начать издание в Эльберфельде своего еженедельника, задуманного не более и не менее как «главный идейный печатный орган партии». Еженедельник получил название «Заметки о национал-социализме»; ответственным за выпуск стал Грегор Штрассер, а редактором — Отто; нужно было найти еще толкового заместителя редактора, и тут подоспел Кауфманн, рассказавший Штрассерам о Геббельсе. Так Геббельс получил новую работу; он должен был трудиться сразу на двух должностях: секретарем в партийном бюро Кауфманна и заместителем редактора у Штрассера и получать за все 200 (позднее — 250) марок в месяц.
    Грегор Штрассер, химик-фармацевт из Баварии, имел репутацию человека честного и прямого; вместе с братом Отто он владел также издательской фирмой «Кампфферлаг», находившейся в Берлине. Штрассер был покорен ораторским талантом молодого Геббельса и добавил ему работы, сделав своим личным секретарем (уволив с этой должности другого молодого человека по имени Генрих Гиммлер, не справлявшегося со своими обязанностями).
    Геббельс стал усердно отрабатывать свой новый оклад, взявшись за дело с огромной энергией. Он редактировал журнал «Заметки о национал-социализме», организовывал партийные митинги и выступал на них, неутомимо разъезжая по всей Рейнской области и Рурскому бассейну, от Кельна до Крефельда и от Дортмунда до Оснабрюкка. Его слава быстро росла, а с ней расширялся и район выступлений, куда вскоре вошли Гамбург и Берлин, а потом даже Саксония и Южная Германия. Ему редко приходилось оставаться подолгу на одном месте, но это только подстегивало его неугомонную натуру; за год, с 1 октября 1924-го по 1 октября 1925 года, он выступил, по его словам, на 189 митингах и собраниях. Вся его жизнь проходила теперь в поездах, в гостях у друзей по партии либо за исполнением секретарских обязанностей, которые ему уже приелись; впрочем, он научился расслабляться, проводя время в компании многочисленных подружек.
    В то время Геббельс переживал период некоторой неустойчивости (как и сама нацистская партия, членом которой он стал) и вел себя то беспокойно, то напористо; враги его партии относились к нему с презрительным пренебрежением, а ее вожди — с подозрительностью. Записи в дневнике рисуют нам портрет неуравновешенного «человека настроения», отчасти сентиментального, частью — циничного; то впадающего в депрессию, то возносящегося к высотам самоуверенности; критически оценивающего своих сподвижников, но иногда снисходящего по отношению к ним до насмешливого одобрения.
    Тогда он чувствовал себя «социалистом», презирающим «ожиревшую буржуазию», как и самодовольных и ограниченных представителей среднего класса, к которым он относил и своего отца, «доброго и здравомыслящего человека, но обывателя и мелкого буржуа». Тогда же он с восторгом прочел первый том «Майн кампф», спрашивая себя: «Что же это за человек — Адольф Гитлер, плебей или бог? Христос или его пророк?»
    В 1925 году в рядах нацистской партии, переживавшей период ослабления, наметились разногласия и возникла некоторая напряженность. Поводом для ссор стал вопрос о восстановлении прав членов императорской семьи на имущество в Германии. Гитлер, в союзе с Германской националистической партией, поддерживал восстановление прав, тогда как Штрассер и его брат резко выступали против. Впрочем, суть спора лежала глубже и касалась более важных проблем.
    Гитлер и его мюнхенское окружение — Эссер, Федер, Штрайхер — не испытывали ни малейшей симпатии к социализму, в какой бы то ни было форме, а в русских большевиках видели главную опасность для Германии; напротив, северогерманская группировка во главе со Штрассером всерьез допускала возможность построения социализма немарксистского типа и не хотела видеть в Советской России заклятого врага. Геббельс, сравнивая значение понятий «социализм» и «национализм», был даже готов поставить в названии партии слово «социализм» впереди, перед словом «национализм». «Для нас, на Западе, этот вопрос еще неясен. Социалистическое освобождение и национальное возрождение тесно связаны между собой, как вихри в смерче, — вещал он. — Эта проблема — вопрос выбора поколений; пока неясно, что должно победить: старое или новое, эволюция или революция, социальные или социалистические идеалы? В свое время мы сделаем свой выбор, и для нас он не составит труда!»
    В те дни Геббельс представлял собой революционера-националиста (а может быть — националиста-большевика!), ненавидевшего западные державы-победительницы больше, чем Советскую Россию. Соглашение в Локарно, заключенное Германией с Францией, Англией и Бельгией, вызывало у него ярость, как красная тряпка у быка. Ведь оно означало, по его мнению, что Германия «продала себя западному капитализму, сдавшись на его милость»: «Локарно и «Пакт о безопасности» — это ужасающая смесь обмана, несправедливости, предательства и лицемерия! За всем этим стоит лишь одно: деньги, которые правят миром! Из нас хотят сделать наемников, сражающихся на полях России против большевизма». Решая эту мрачную альтернативу, Геббельс был готов, если уж дело дойдет до крайности, скорее «погибнуть вместе с большевиками, чем попасть в вечное рабство к западному капитализму». Говоря в своих лекциях о Ленине и Гитлере, он представлял Ленина как великую историческую личность, как одного из величайших деятелей истории, «освободившего русский народ от оков царизма и от гнета средневековой феодальной системы». «К сожалению, — восклицал он, — эта новая свобода оказалась непродолжительной, потому что была основана на декадентском марксизме, представляющем собой ущербное дитя механистического западного просвещения и французской революции».
    25 января 1926 года Грегор Штрассер собрал в Ганновере совещание гауляйтеров Северной и Западной Германии, имевшее важное значение для определения дальнейшей политики, и Геббельс выступил там с полной поддержкой «социалистической» точки зрения на возникшие проблемы. Гитлера представлял на совещании Готфрид Федер, «эксперт по финансовым вопросам» нацистской партии. В развернувшейся дискуссии по поводу экспроприации собственности императорской семьи Геббельс убедительно и с успехом выступил против идей Гитлера, рассмотрев вопрос в широком аспекте. «Целый час я говорил о России, Германии, западном капитализме и большевизме, и все слушали с напряженным вниманием, — записал он в дневнике. — Потом прозвучали бурные аплодисменты и слова одобрения. Мы победили! Штрассер пожал мне руку, а Федер выглядел растерянным и жалким».
    Однако последующие события, случившиеся через несколько недель, оказались не столь приятными. 14 февраля 1926 года Гитлер собрал конференцию партийных вождей в Бамберге, на которой Геббельс оказался в полной изоляции. На конференцию не смогли прибыть представители северогерманской оппозиции, кроме Штрассера и Хааке, делегата от Пруссии. Гитлер твердо провозгласил свои антисоциалистические взгляды. Геббельс, казалось, был подавлен его аргументами и его поведением. «Гитлер говорил в течение двух часов, — записал он. — Я почувствовал себя оглушенным. Что он за человек? Реакционер? Удивительно бестактный тип, не слишком уверенный в себе! Русский вопрос он обошел; Италию и Англию назвал нашими «естественными союзниками».
    Какой-то ужас! Говорит, что наша задача — раздавить большевизм, что большевизм — это очередная афера евреев! Мы, мол, должны «заполучить Россию»! Да ведь это 80 миллионов людей!»
    В последовавшей короткой дискуссии принял участие и Штрассер, говоривший, по словам Геббельса, «нерешительно, нескладно, запинаясь». Никто, и Геббельс в том числе, не осмелился перечить Хозяину: «Я не смог возразить ни слова, я был ошеломлен!» Отто Штрассер, не присутствовавший на конференции, сказал потом, что Геббельс публично признал правоту Гитлера, покаялся в своих ошибках и присоединился к нему.
    В своем дневнике Геббельс назвал выступление Гитлера «одним из самих больших разочарований» в «своей жизни» и посетовал: «Теперь я не смогу безоговорочно верить Гитлеру. Ужасная вещь! Я утратил чувство внутреннего равновесия. Я как будто потерял часть самого себя!
    Во время всей конференции в Бамберге Геббельс просидел молча, разве что выкрикнул, за компанию с окружающими, один или два лозунга; он чувствовал, что его политические взгляды отличаются от тех, которые там провозглашались; и в то же время он был очарован Гитлером и ошеломлен цветущим и самоуверенным видом его помощников и сподвижников. Он привык агитировать других; но теперь, выслушав чужую агитацию, не мог до конца быть честным с самим собой, и его записи в дневнике представляют странную смесь искренности, цинизма и растерянности вместе со стремлением вернуть себе утраченную самоуверенность.
    Продолжая считать себя социалистом, Геббельс порицал антирусские воззрения Гитлера, но ясно понимал при этом невозможность долгого пребывания в оппозиции, да еще в качестве ее лидера! Быть вместе с Гитлером означало иметь влияние, почет и широкие права, а выступить против него — значило привести партию к расколу, а себя подвергнуть всеобщему осуждению и изгнанию.
    Все же в течение некоторого времени Геббельс делал вид, что пытается сопротивляться влиянию Мюнхена. Через неделю после конференции в Бамберге состоялось обсуждение ее итогов в Ганновере с участием Штрассера и коллег из северогерманской партийной группы. После длительной дискуссии было решено укреплять свои силы, не завидовать «мюнхенцам» и не преувеличивать значение их «пирровой победы», а настойчиво работать и готовиться к борьбе за социализм.
    И Геббельс начал «готовиться» — но только к смене курса. Сначала он еще пытался делать различия между Гитлером и его приспешниками, из которых он особенно ненавидел Эссера и Юлиуса Штрейхера; но месяцем позже, в Нюрнберге, произошла его встреча со Штрейхером, окончившаяся полным примирением и признанием (записанным в дневнике), что Штрейхер (которого он прежде определял так: «свинья и самый отвратительный человек из всех помощников Гитлера»), оказывается, вовсе не так уж плох «По крайней мере Юлиус честен, и с ним можно иметь более дружественные отношения», — гласила новая запись в дневнике.
    Гитлер, проницательно оценивший таланты Геббельса, понял, что можно сыграть на его тщеславии и жажде почета. В апреле 1926 года он пригласил Геббельса в Мюнхен для совместного выступления на партийном митинге. Когда Геббельс прибыл, его ожидал на вокзале личный автомобиль Гитлера, доставивший гостя в отель. Это сразу произвело впечатление, заставив вспомнить о бедной обстановке и скудных финансах северогерманского отделения партии в Эльберфельде. Здесь, в Мюнхене, чувствовалось, что в дело вовлечены большие деньги! «Какой прием! — записал Геббельс в дневник после встречи с Гитлером. — И фюрер — такой высокий, здоровый, полный жизни! Он мне понравился! Он всех нас подавил своим великодушием. Он предоставил свой автомобиль в наше полное распоряжение на всю вторую половину дня!»
    Оба вождя выступили перед многочисленным собранием членов партии в Пивном зале, традиционно служившем местом подобных сборищ. Их встретили бурей приветствий. Митинг открыл Штрейхер, а потом выступил Геббельс, говоривший около двух с половиной часов. Он заворожил публику: «Я выдал им все, что у меня было. Они пришли в восторг, орали и бесновались, а потом Гитлер меня обнял. У него на глазах были слезы. Это был счастливый миг!» После этого они с Гитлером прибыли в отель и пообедали там вдвоем. Геббельс был восхищен: «Он вел себя как настоящий хозяин и проявил себя блестяще!»
    На следующий день Гитлер принял Геббельса в штаб-квартире партии и там рассказал ему, в присутствии Гесса, об иностранных делах, о политике на Востоке и о социальных проблемах. Геббельс был покорен: «Он говорил с нами три часа. Это было блестяще, потрясающе. Италия и Англия — наши союзники. Россия хочет нас сожрать. Все это отражено в его памфлете и во втором томе «Майн кампф», который скоро должен выйти. Мы искали общие подходы, задавали вопросы. Он отвечал блестяще. Это совершенно новый взгляд на вещи! У него все продумано! Он убедил меня по всем пунктам. Это великий человек, во всех отношениях, блестящий ум! Он достоин быть Фюрером! Я склоняюсь перед ним как перед гигантом и политическим гением!»
    Геббельс признал идеи Гитлера насчет отношений с Востоком и Западом «убедительными», но все же чувствовал смутное беспокойство по поводу вопроса об отношениях с Россией; потом успокоил себя, решив, что позже еще раз обдумает эту проблему, но это уже были последние колебания перед стартом в новом направлении. Запись в дневнике гласила: «Адольф Гитлер, я люблю Вас, такого великого и простого!»
    Геббельс, переменчивый и циничный по натуре, легко поддавался чужому влиянию, а главное — он искал надежную опору, чтобы преуспеть в жизни; и он нашел ее в Гитлере.
    Спустя два месяца, когда вождь посетил Рейнско-Рурский регион, Геббельс встретил его с огромным энтузиазмом: «Гитлер, дорогой старый товарищ! Это прекрасный человек и выдающаяся личность с огромным интеллектом, независимый ум, у которого всегда есть чему поучиться! Прекрасный оратор, владеющий не только словом, но и мимикой и жестами! Прирожденный вождь, с которым можно завоевать весь мир! Дайте ему возможность, и он истребит коррупцию с корнем!» Геббельс явно попал под обаяние «сильной личности», «харизматического лидера», знающего о других больше, чем они сами знают о себе, и прекрасно разбирающегося в их слабостях. А Геббельс продолжал разливаться соловьем: «Я был глубоко тронут его вниманием и чувствовал себя орудием божественной воли; я чувствовал себя счастливым! Ведь жизнь дорога, пока живешь! Фюрер сказал в заключение: «Я не отступлю и не дрогну, пока наша миссия не будет выполнена!» Это как раз в его духе! Да, это на него похоже!»
    Герой романа «Михаэль», столкнувшись с реальной действительностью, покончил жизнь самоубийством; но сам Геббельс отнюдь не собирался совершить столь крайний шаг. После визита в Оберзальцберг, состоявшегося в июле 1926 года, он почувствовал небывалый прилив сил и уверенности, словно обращенный в новую веру, пророком которой был Адольф Гитлер: «Эти дни указали мне новое направление и определили мой путь. Я пребывал в бездне глубочайшего отчаяния, и тут передо мной засияла новая звезда! Теперь я всегда буду следовать за ней. Германия будет жить! Хайль Гитлер!»
    Так Гитлер привязал к себе хитроумного радикала из Эльберфельда, указав ему путь к спасению, то есть к достижению успеха и власти для себя лично и для своей партии. Геббельс был фанатиком, душа которого нередко разрывалась между энтузиазмом и отчаянием, и вот теперь он нашел опору и защиту в таком же фанатике, но гораздо более уверенном в себе и преисполненном сознания своей высокой миссии до такой степени, какая и не снилась Геббельсу. Вождь олицетворял собой политическую тайну, глашатаем и пропагандистом которой должен был стать новообращенный, и эта тайна заключала в себе ненависть к оппонентам, не верившим в возможности нацистского движения, полное отрицание существовавшей политической системы и громкие, но двусмысленные обещания устройства новой, справедливой государственной и общественной структуры. Участников нацистского движения ожидали почет, выгодные должности и власть.
    Привязанность Геббельса к Гитлеру стала результатом исполнения психологической потребности и одновременно — плодом трезвого расчета. Как бы то ни было, но эта привязанность была искренней и постоянной, тогда как отношения Геббельса с другими видными деятелями партии целиком определялись законами политического соглашательства и могли быстро переходить от дружбы и сотрудничества к враждебности и антагонизму — а затем меняться в обратном направлении. Те, кого сегодня он называл «старина» и «дружище», завтра могли стать «тупицами» и «интриганами» и даже «свиньями». Именно тогда Геббельс составил свой «Обидный словарь», содержавший всевозможные насмешки, шутки и оскорбления в адрес его оппонентов, соперников и врагов, получивших меткие и ядовитые характеристики, полные сарказма, иронии и остроумия. Неудивительно, что отношения Геббельса со своими политическими оппонентами из числа членов партии не всегда оставались в рамках светских приличий. В его дневнике Штреземанн, будущий министр иностранных дел, фигурирует под кличкой «старая жирная свинья», а Северинг, министр внутренних дел Пруссии, определен как «трусливая социал-демократическая скотина»; и даже вождь консервативных германских националистов Хергт охарактеризован как «гадкая помесь хама, труса, обывателя и свиньи». Когда доктор Лей поддержал Гитлера в нападках на фракцию Штрассера, Геббельс обозвал его «тупоголовым интриганом». Эссер, ставший позже государственным секретарем в Министерстве пропаганды, получил характеристику «карманного Гитлера, копирующего, с обезьяньей ловкостью, замашки своего великого прототипа».
    Геббельс был сложной фигурой, в которой бесспорный ораторский талант сочетался с насмешливым нигилизмом, а организаторские способности уживались со страстью к политической демагогии. Как ни презирал он толпу, «массу», он всегда оставался настоящим агитатором, стремящимся и увлечь слушателей и убедить их. Неразборчивый в средствах, он умел сыграть на низменных инстинктах черни, сохраняя при этом фанатичную убежденность миссионера. Вульгарность переплеталась в нем с истинно германской сентиментальностью, принимавшей иногда забавную «современную» окраску, отличавшую его от напыщенных представителей старшего поколения националистов, таких как члены «Пангерманской лиги». Посещая могилу Вагнера в Байрейте, куда светская публика шествовала в строгих утренних костюмах, как на официальную церемонию, Геббельс одевался в рабочую блузу или в будничный дождевой плащ.
    Свои ранние дневники Геббельс писал, не рассчитывая на их публикацию, поэтому нет причин сомневаться в их искренности и отсутствии позы.
    По записям видно, что даже перейдя в подчинение к Гитлеру и заручившись его покровительством, он постоянно страдал от резких перемен настроения, то впадая в депрессию, то испытывая приливы счастья, то мирясь, то ссорясь с окружающими, в отношениях с которыми устанавливались то гармония, то антагонизм. 26 октября 1925 года он отмечал в дневнике: «Кауфманн — мой дорогой и преданный друг, прекрасный, добрый товарищ!» Шесть месяцев спустя он получил от Кауфманна (в то время гауляйтера земли Северный Рейн) письмо с упреками в отсутствии жесткости и записал в дневнике: «Какой гадкий сюрприз преподнес мне Кауфманн в своем наглом письме! Теперь я уезжаю с испорченным настроением, совершенно подавленный».
    Романтический идеализм странным образом смешивается у него с плохо скрываемой агрессивностью. Он искренне восхищается то Гитлером, то видами Байрейта, то идеями Рихарда Вагнера и в то же время чернит и поносит своих соперников и врагов; и над всем этим царствуют холодный расчет, амбиции и ненасытная жажда власти и престижа. Он сравнивает самого себя то с «беспокойным вихрем», то с апостолами и проповедниками и наблюдает с удовольствием, как внимательно, будто в церкви, слушает его толпа на митингах. Но в его острых нападках на врагов национал-социализма, на республиканцев и евреев не было и следа религиозной кротости — было только злобное желание унизить и уничтожить их.
    Разочарование и пессимизм терзают его душу и после заключения соглашения с Гитлером: «Я чувствую себя так, как будто давно умер и меня похоронили. На сердце так тяжело! Все эти поездки — как они мне надоели! Осталось одно, последнее утешение — работа, моя работа…» Настал момент, когда все ему разонравилось: люди, новые места, собрания и митинги. В июне 1926 года началась борьба за власть в партийной организации в Эльберфельде, вызвавшая у него новый приступ тоски: «Сегодня начнутся эти личные «разборки»: Кауфманн, Пфеффер и я будем обвинять друг друга…»
    В этот смутный период Геббельсу предложили пост гауляйтера (партийного руководителя) Берлина. Сначала он колебался, даже думал: не отказаться ли? Но высокая столичная должность оказалась слишком лакомой приманкой для агитатора из провинции, несмотря на все его «сомнения», искренние или мнимые. Спустя две недели, после выступления на митинге, в его дневнике появляется запись, напоминающая терзания девицы на выданье: «Мы вышли прогуляться по улицам. Перед нами раскинулся ночной Берлин. Море огней и настоящий Вавилон пороков! И в эту-то трясину я лезу по собственной воле!»
    В конце концов он, конечно, принял этот высокий пост, настоятельно предложенный ему Гитлером, и записал следующее: «С 1 ноября я точно буду в Берлине. Ведь Берлин — это центр всего, и для нас — в том числе!»
    Это был хитрый ход Гитлера, убившего таким путем сразу нескольких зайцев. Прежде всего Геббельс, бывший до этого личным секретарем Грегора Штрассера, теперь превратился в его самого серьезного соперника. Оба деятеля имели штаб-квартиры в Берлине, но именно Геббельс создал нацистской партии громкую известность в столице и разработал новые, невиданные ранее методы политической пропаганды.

Глава 2
«Битва за Берлин»

    Рассудок бессилен там, где господствует чувство.
И.-В. Гёте

1. Методы гауляйтера

    «Над Берлином уже тяжело нависал серый ноябрьский вечер, когда скорый поезд медленно вошел под своды Потсдамского вокзала. Не прошло и двух часов со времени моего отъезда, как я уже ступил (впервые в жизни) на его платформу, ставшую впоследствии отправным пунктом многих наших политических начинаний». Так рассказывал Геббельс о своем прибытии в столицу, куда он был назначен гауляйтером.
    Для молодого агитатора, при всем его трудолюбии и настойчивости, Берлин оказался крепким орешком. Нацистская партия не достигла в столице Германии особых успехов. Многие избиратели голосовали за коммунистов; социал-демократы прочно контролировали городское управление, а почти все ежедневные газеты Относились к нацистам (которых в городе было совсем немного) враждебно или в лучшем случае с безразличием, кроме разве что расистской «Дойче цайтунг», но и та принадлежала местным правым, а не национал-социалистам.
    В своей пропагандистской книге, названной им «Битва за Берлин», Геббельс с презрением отозвался о той «секте» (существовавшей в Берлине под видом национал-социалистской партийной организации), которую он обнаружил по прибытии. По его словам, это было сборище группировок, занятых междоусобной враждой, а не борьбой против общих врагов. Здесь не существовало никакой партийной дисциплины, поборниками которой были Гитлер и Геббельс; «это была скорее неорганизованная толпа, состоявшая из нескольких сотен людей, которые, правда, верили в национал-социализм, но толковали его каждый на свой манер». Геббельс, любивший в то время распространяться об «актах террора, совершаемых «красными», позже допускал, что кровавые столкновения могли происходить скорее между членами его собственной партийной организации, а не между ними и коммунистами.
    Короче говоря, берлинская организация нацистов находилась в упадке и не играла серьезной роли в политической жизни города. К тому же после 1925 года, с притоком иностранных капиталов, начался период экономического возрождения, и некоторое улучшение жизни населения не способствовало распространению экстремистских взглядов. Перед назначением Геббельса партийная организация не смогла добиться притока новых членов, а ее скудные финансы находились в расстроенном состоянии. Ее помещение представляло собой грязный обшарпанный подвал в доме на Потсдамер-штрассе; эту берлогу, в которую вел темный вход со двора, партийные остряки окрестили «опиумным притоном».
    Геббельс стал первым, кто решительно взялся за переустройство партийной организации, желая превратить ее в эффективное орудие борьбы за власть и (что было для него не менее важно) за укрепление собственного влияния в партии. Через некоторое время ему удалось избавиться от всякого рода инакомыслящих, которых он презрительно именовал «анархическими элементами». Если верить его отчетам, организацию покинули около 20 % ее членов.
    Но это была только одна проблема. Нужно было заняться финансами, потому что в партийной кассе имелось больше долгов, чем доходов. Серьезных регулярных поступлений не было, и никто не желал, взявшись за дело всерьез, изменить ход событий и улучшить положение. Одной из первых мер нового гауляйтера стал призыв к оставшимся членам организации пожертвовать деньги в партийную кассу. Геббельс предложил всем регулярно платить членские взносы, чтобы набиралось не менее 1500 марок в месяц; эта сумма должна была поставить деятельность организации на прочную финансовую основу и сделать ее более эффективной.
    В те первые дни Геббельсу пришлось стать мастером на все руки. Скромное положение вверенной ему организации не испугало его, а только придало сил и обострило природную изворотливость и умение приспосабливаться, заставив не замыкаться в себе, а быть всегда в курсе настроений своих подчиненных и предпринять ряд мер, чтобы привлечь внимание к деятельности своей партии; для этого он придумал и применил набор хорошо рассчитанных пропагандистских трюков и актов устрашения. Через год после начала работы в Берлине Геббельс сделал многозначительное заявление своим партийным функционерам, объяснив им, что нацистское движение «пока еще очень молодо и ему не хватает умных деятелей и талантливых руководителей, особенно в сравнении с другими партиями». Впрочем, сказал он, это даже неплохо, в каком-то смысле; «самые умные деятели других партий вынуждены работать в узкоспециальных областях; но поистине выдающийся ум должен иметь тот, кому приходится заниматься всем сразу: быть и пропагандистом, и организатором, и оратором, и писателем. Он должен уметь руководить людьми, добывать деньги, писать статьи и еще успевать делать много разных дел».
    Такой же нестандартный, творческий подход Геббельс проявил и в руководстве деятельностью берлинских «штурмовых отрядов» («СА», или «штурма бтайлунген»). Геббельс и его немногочисленные функционеры работали на своих местах полный рабочий лень, а «штурмовики» выполняли свои обязанности после работы. Каждый вечер, а то и всю ночь они были на ногах, успевая повсюду, особенно в дни обострения политической обстановки. В их обязанности входила охрана митингов, расклеивание плакатов, распространение листовок, вербовка новых членов партии, оформление подписки на партийные газеты и безопасная доставка оратора на митинг и обратно. В таких условиях от руководителя требовались особое внимание и гибкость, если он хотел поддерживать работу организации на высоком уровне.
    Геббельс смог довольно быстро сколотить партийную организацию, состоящую из надежных работников, проникшихся жестокой и агрессивной нацистской идеологией. Как он потом признавался, ему пришлось «вколачивать в головы своих «товарищей по партии» основные идеи и лозунги, чтобы они могли повторить их в любой час дня и ночи». С подчиненными, многие из которых были довольно примитивными людьми, он умел объясняться просто и откровенно, но не терпел тех, кто осмеливался критиковать его самого или его действия, изводя их презрительными насмешками. «Только путем жестокой борьбы нам удалось установить твердую власть в организации, погрязшей в анархии, — вспоминал он позже. — Вопреки сплетням о наших крайностях мы подняли наши идеи, как флаг, собрав под ним фанатически преданных людей, готовых к бескомпромиссной борьбе». Ядро партийных активистов сформировалось в ходе еженедельных собраний, проводившихся в маленьких непрезентабельных залах. После завершения работ по внутренней консолидации был проведен крупный массовый митинг с намерением привлечь широкую аудиторию. Геббельс изо всех сил пытался «расшевелить Берлин», «пробудить этого непробиваемого монстра, закованного в камень и асфальт, от его летаргического сна!»
    У него хватило ума понять, что тут были нужны новые и особые меры, которые смогли бы привлечь внимание к нацистскому движению в огромном городе, привыкшем к сенсациям, быстро сменяющим одна другую; где ежедневно продаются миллионы экземпляров газет, а парки развлечений принимают каждый вечер тысячные толпы посетителей, избалованных зрелищами. «Берлин живет сенсациями, — заключил гауляйтер, — он не может существовать без них, как рыба не может жить без воды; и любая политическая пропаганда, игнорирующая эту истину, не найдет здесь ни слушателей, ни сторонников».
    Было всего две главных возможности привлечь внимание берлинцев и приблизить достижение целей партии. Первая представляла собой «войну лозунгов» и включала в себя изобретение все новых пропагандистских трюков и «штучек», выпуск открыток и плакатов, оформленных в простом и понятном стиле; вторая заключалась в устройстве ссор, провокационных стычек и драк со злейшими врагами — «марксистами»; она имела целью «завоевать улицы города», утвердив на них свою власть: «Мы говорим откровенно: наша цель — завоевать улицы, чтобы руководить массами и привлечь народ на свою сторону!»
    До прихода Геббельса берлинские «штурмовики», состоявшие в основном из пролетариев и безработных, были обыкновенными любителями подраться и похулиганить, нередко затевая потасовки и между собой. Геббельс сделал из них «политических бойцов», и это, как он потом признавался, было одной из самых трудных задач первых дней его пребывания в Берлине. Он дал этим примитивным драчунам и бандитам сознание цели, новую и острую ориентацию, сформировав из них дисциплинированную полувоенную организацию, действительно способную помочь завоевать улицы города, Геббельс заявил, что теперь, в век массовых движений, «политика вершится на улицах»: «Улица — вот показатель успеха современной политики! Тот, кто завоюет улицы, подчинит себе народные массы, а следовательно — и государство!» До появления Геббельса в Берлине столичная партийная организация развертывала свою деятельность в чистеньких пригородах западного и южного Берлина, где проживали люди среднего класса. Геббельс поставил задачу закрепиться в пролетарских кварталах на севере и на востоке столицы.
    Одним из изобретений Геббельса стал новый метод борьбы с коммунистами, заключавшийся в копировании и передразнивании не только их лозунгов, но и методов работы. Собственно говоря, даже «штурмовые отряды» напоминали в какой-то степени коммунистические «красные бригады»; вообще же коммунистическая партия во многом была для нацистов моделью и в то же время — самым ненавистным врагом. Новый гауляйтер быстро сообразил, что его партия должна привлечь в свои ряды свежие силы из числа рабочих и что достичь этого можно, устроив смелые марши прямо в «логове льва», т. е. в рабочих кварталах, считавшихся оплотом коммунистов. В феврале 1927 года нацисты расклеили в этих местах ярко-красные плакаты, оформленные «под коммунистов», с крикливыми призывами «готовиться к краху буржуазного государства». Это были приглашения на массовый митинг в «Фарус-холл» — общественный центр, расположенный в пролетарском районе на севере Берлина, в котором коммунисты часто устраивали свои собрания. Сообщалось, что выступит доктор Геббельс с речью на чисто марксистскую тему: «О крушении буржуазного государства». Плакаты в решительном тоне призывали «выковать новую Германию — государство труда и дисциплины». Текст был составлен в стиле прямого обращения к читателю, которого называли на «ты»: «Ты должен решить эту историческую задачу! Рабочие — это ум и сила общества! Судьба германского народа — в твоих руках!»
    Надо сказать, что большой эффект произвел не только сам митинг, но и процесс его подготовки. Нацисты призвали всех членов своей организации промаршировать по улицам «красного севера» под развернутыми знаменами со свастикой — и с припрятанным оружием. Геббельс, бросая вызов врагам на их собственной территории, намеренно провоцировал их на драку. Когда нацистская процессия прибыла в Фарус-холл, там как раз находились члены коммунистического «Красного фронта», занимавшиеся своими делами. Возникла перебранка, зазвучали ругательства и оскорбления с обеих сторон. Коммунисты стали прерывать выкриками речи нацистских ораторов, открывших митинг, и когда нацистские охранники начали удалять зачинщиков беспорядков из зала, завязалась грандиозная драка; в ход пошли пивные кружки и стаканы, ножки стульев. Геббельс все рассчитал: когда несколько штурмовиков из его охраны получили ранения в потасовке, он понял, что его план удался. Пострадавших уложили на носилки и стали выносить из зала по одному; их громкие стоны будоражили публику. Наконец-то берлинская организация нацистов могла похвалиться своими мучениками и героями! В конце концов штурмовикам удалось выдворить своих противников на улицу, и Геббельс, скорее возбужденный, чем испуганный драматической схваткой, произнес пылкую речь среди пятен крови, поломанных стульев и осколков разбитых пивных кружек. Он использовал весь набор ораторских приемов: показное сожаление, негодование, презрение к противнику и насмешки над ним. Он вознес до небес своих штурмовиков и их отвагу; в конце речи он впервые упомянул о «неизвестном герое СА», идущем на любые жертвы ради грядущего восстановления Германии. Это была искусная вариация на тему о «неизвестном солдате», образ которого был популярен в послевоенные годы.
    В результате скандала, закончившегося с прибытием полиции, тысячи берлинцев, которые и слыхом не слыхали о партии Гитлера и ее целях, теперь узнали о ее существовании. На следующее утро об инциденте и о нацистах кричали крупные заголовки во всех берлинских газетах, и хотя все отзывы были недружественными — дело было сделано! За несколько последующих дней 2600 человек подали заявления о приеме в нацистскую партию, а еще 500 человек изъявили желание вступить в штурмовые отряды.
    У Геббельса имелись свои методы обращения к массам. Язык, которым он пользовался, был четким, недвусмысленным, агрессивным и полным эмоционального накала, привлекавшего внимание публики. Он постоянно подчеркивал, что его партия вовсе не является копией традиционных консервативных и расистских организаций, сменивших оформление; нет, это современное явление, организация, использующая совершенно новый цодход. Действительно, ни одна из правых партий не применяла до этого такие глубоко рассчитанные методы для завоевания доверия масс. В методах Геббельса было немало от техники шоумена или конферансье из американского цирка, и в то же время он умел разозлить и спровоцировать своих врагов-марксистов (объединяя под этим удобным ярлыком и правящую партию социал-демократов, и коммунистов, находившихся в оппозиции к правительству), чтобы выставить их в глупом виде, а потом воспользоваться их замешательством.
    «Побольше шума — вот самый эффективный метод действий, рекомендуемый оппозиции!» — провозглашал гауляйтер. Да, он умел «пошуметь» — чтобы привлечь и поразить широкую публику, подбодрить своих последователей и припугнуть оппонентов.
    Интересно, что его методы годились не только для пропаганды, но и для применения в индустрии развлечений. Он умел ловко приспособить их к образу мыслей и восприятию «человека с улицы». Постепенно он разобрался в характере берлинцев; ему нравилась их подвижность и готовность к пониманию разных точек зрения. Он считал их скорее рассудочными, чем чувствительными; склонными к серьезности, а не к юмору. Берлинец всегда занят и всегда полон жизни, любит и поработать, и развлечься. Геббельсу нельзя было отказать в уме и сообразительности, в умении кратко и точно характеризовать других, и он быстро освоился со столичной жизнью, поражавшей и волновавшей его. Он умел зажечь толпу своим фанатизмом и злостью, а после митинга с удовлетворением признавался себе, что именно здесь, в Берлине, уместен «самый ярый фанатизм, особенно в политических делах».
    Геббельсу были свойственны политическая предприимчивость и целеустремленность, делавшие его непревзойденным мастером политической провокации. Он умел, например, составить плакат, возвещающий о выходе партийной газеты «Дер ангрифф» («Атака»), придав ему необыкновенно загадочный, агрессивно-таинственный смысл; и он же придумал, как сорвать премьеру знаменитого антивоенного фильма «На Западном фронте — без перемен» (по роману Э. М. Ремарка): его люди выпустили в зрительном зале белых мышей и ужей, и элегантная публика, собравшаяся на премьеру, была напугана и потрясена. Особенно же удавались ему лозунги вроде тех, которые несли на транспарантах пятьдесят штурмовиков, совершавших марш от Берлина (где нацистская партия была уже запрещена) до Нюрнберга, на съезд партии, проходивший в августе 1927 года. Один из них гласил: «Марш Берлин — Нюрнберг: мы запрещены, но не убиты!»
    Этого человека, безусловно, следует признать пионером в деле применения средств массовой информации в политических целях. Его изобретательность и мастерство особенно проявились во время ответственных предвыборных кампаний в период с 1930 по 1933 год. Самой напряженной и трудной оказалась подготовка к выборам в парламент Пруссии, состоявшимся в апреле 1932 года. Геббельс тогда бросил вызов канцлеру Брюнингу, предложив ему выступить в совместных политических дебатах перед публикой, но Брюнинг, хорошо знакомый с трюками и уловками нацистов, отказался. Тогда Геббельс взял запись речи Брюнинга, произнесенной им незадолго перед этим в Кенигсберге, и воспользовался ею во время своего выступления на массовом митинге нацистов в Берлине. Геббельс несколько раз включал запись, а потом комментировал и опровергал высказывания своего оппонента, который, конечно, никак не мог себя защитить. «Публика пришла в неистовый восторг, — записал Геббельс в дневнике, — это был грандиозный успех!» Несколько слушателей, вдохновленных речью Геббельса, тут же пожертвовали 100 тысяч марок на проведение предвыборной кампании нацистской партии. К несчастью, Геббельсу не удалось разузнать, кто же были эти щедрые жертвователи.
    Примерно в то же время Геббельс организовал предвыборное воздушное турне Гитлера под претенциозным лозунгом «Гитлер над Германией». Такие полеты, совершаемые в качестве политического мероприятия, были в то время совершенной новинкой, до которой не додумались в других партиях. Гитлер перелетал из одной части Германии в другую, например, из Кельна в Мюнхен, выступая повсюду на огромных предвыборных митингах, проводившихся под открытым небом. Действуя таким образом, он иногда успевал появиться за один день в четырех разных городах страны. В одну из недель он побывал в 26 городах, что было, бесспорно, выдающимся достижением для тех дней, когда регулярное воздушное сообщение только зарождалось.
    Сам Геббельс тоже совершал непрерывные агитационные поездки на поезде и в автомобиле и перелеты на самолете, появляясь в разных местах, как вездесущий Мефистофель, не желающий признавать никаких возражений и препятствий. Его откровенное презрение к массам приняло в те дни характер твердого убеждения. Все эти путешествия были направлены к достижению одной главной цели, которую он всегда держал в уме, — добиться значительной власти в партии, и он повсюду демонстрировал качества опытного оратора, оставаясь в душе мрачным мизантропом. 1 июля 1932 года он записал в дневнике, под действием очередного приступа уныния: «Опять начинается «сезон путешествий». Опять эти трудные перелеты, поездки, хождения, во время которых нужно еще и работать. Важнейшие переговоры приходится вести по пути с вокзала, на лестнице, у входа в кабинет. Некогда подумать как следует. Маршрутами поездок и перелетов можно исчертить всю карту Германии. Прибываешь за полчаса до митинга, даже меньше — и сразу выход на сцену и речь перед толпой народа. Большинство людей не подозревают, что пришлось пережить и переделать оратору за целый день перед выступлением; все они, конечно, считают, что его дело — говорить, болтать языком, а больше он ничем себя не утруждает. Никто не простит ему минутной слабости или усталости. Все ждут от него остроумия и отточенных фраз, тогда как его одолевает жара, мучают поиски подходящего слова или фразы, а голос постепенно хрипнет; подводит акустика и дурманит духота, созданная присутствием 10 тысяч человек, плотно набившихся в зал. А на следующий день какой-нибудь ученый писака, просидевший все собрание где-то в уголке, на уютном месте, и запомнивший всего пару фраз, глубокомысленно поднимает палец и замечает, что в этот раз оратору изменила живость мысли, свойственная ему обычно. Хотя, по правде сказать, он этой живости и не находил ни разу, а только отмечал всегда ее отсутствие.
    В мировоззрении и высказываниях Геббельса было немало противоречий. С одной стороны, он хотел казаться сторонником всеобщего равенства, человеком с глубоким чувством общности со своими соратниками. «Мы все здесь — друзья-приятели! — говорил он людям из элиты СА. — Мы создаем здесь новый фронт национального единства, и придет, я надеюсь, тот день, когда вся германская нация, обновившись, организуется в единое народное общество». «Мы искренне считаем всех пролетариев нашими товарищами, равными между собой!» — обращался он к простой публике.
    С другой стороны, во всех его речах звучал грубый авторитаризм, приправленный откровенным ницшеанством. «Первые национал-социалисты имели смелость жить, не боясь риска!» — эта фраза — явное подражание Ництпе. Подобные же идеи о господстве «сверхлюдей» звучат в таком высказывании: «Для нас партия — это алмазный меч, которым мы безжалостно сокрушим фронт наших врагов!» Его призывы — это странная смесь активности и динамизма — с жестокой напористостью, идеализма — с цинизмом. «Люди СА должны продемонстрировать миру звериную силу и гибкость национал-социализма, взятую им у народа!» Впрочем, Геббельс отлично понимал двусмысленность подобных лозунгов и перемежал их время от времени словами, претендующими на искренность и прямоту. Вспоминая годы, отданные «битве за Берлин», он сказал: «Никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы слишком превозносили эту героическую борьбу в нашей пропаганде, придав людям из СА ореол бесстрашных политических бойцов!»
    И он верил, что конечные цели движения оправдывают любые средства, лишь бы они вели к успеху. Худший грех — это когда тебя обманывают; мученичество приветствуется, если оно дает хорошие козыри в пропаганде. «Не бойтесь насмешек и унижений, не страшитесь жестоких побоев и тюремной камеры — это как раз то, что нам нужно! Самое страшное — это безразличие; оно должно заставлять нас напрягать последние силы и искать новые средства пропаганды, усиливая борьбу до предела, чтобы этот огромный город затаил дыхание, а мы могли твердо сказать: «Все, теперь враги не будут больше смеяться!»
    Плакаты и листовки нацистов были проникнуты духом борьбы, активного и безжалостного напора, выдвигая в повелительном тоне простые, но жесткие требования, проникнутые угрозой. Прохожие невольно обращали внимание на их динамичный язык, простой, но выразительный. Плакаты, приглашавшие на митинг, не были перегружены текстом; чтобы понять их слова и рисунок, не требовалось напрягать внимание и ум. Лозунги типа «Даешь Берлин!» или «Вперед, по трупам павших бойцов!» приковывали к себе внимание обывателя. Рисунки давали простой образ германского героя нового типа: рослого, с крепкими кулаками, выдвинутым подбородком и не слишком высоким лбом; внушающего представление о силе, стойкости и агрессивности. От плакатов исходило впечатление мужественности и угрозы врагам. Один из них гласил: «Еврей, напрасно ты пытаешься спрятать под маской свой отвратительный облик! Мы тебя найдем и выставим на посмешище истинным тевтонам Берлина!»
    Геббельс мастерски использовал грубую брань, выставляя своих оппонентов в униженном и нелепом виде. Так, в марте 1930 года он выступил с оскорблениями в адрес генерала Тренера, министра рейхсвера, возмутившегося тем, что молодые армейские офицеры выказывают растущую симпатию к нацистам. За это генерала изобразили на плакате в виде чиновника в якобинском колпаке, предавшего своего императора в 1918 году. Обвинения в адрес генерала-министра были хитро перемешаны с похвалами армии и офицерам: «Смотрите, прусский военный дух похоронен! Великий Боже! Его убил этот генерал в шляпе с пером, любитель красивой формы! Бедная армия! Сколько еще все это продлится?»
    Подстрекая берлинцев к недовольству республикой, Геббельс использовал язык, который называл «новым и современным, не имеющим ничего общего с устаревшими выражениями так называемых расистов». Он применял простые, но меткие метафоры и сравнения, сразу доходившие до слушателей. Все его речи пронизывал повелительный тон, призывы полагаться на силу и помнить об обязанностях. Они пестрят выражениями типа: «Продвинем вперед наше движение!»; «Вперед, ломая сопротивление врагов!»; «Мы маршируем и будем биться стойко и самоотверженно!»; «Массовая пропаганда — наше главное оружие!», создающими настроение постоянной активности, борьбы и марша к цели. Этот язык не давал слушателю и читателю ни минуты покоя и передышки, подстрекая его сломать существующий порядок и рисуя иллюзию общенационального братства и будущего всеобщего процветания — стоит только убрать с дороги немногочисленных и отвратительных врагов.

2. Главные принципы пропаганды: простота, повторение, живая речь

    В то время, когда Гитлер и Геббельс были еще малоизвестными агитаторами незначительной партии, в Европе уже прочно укрепились два тоталитарных режима, так что нацистская пропаганда имела достаточно возможностей заимствовать у них методы и приемы работы. Но насколько далеко зашло это заимствование и подражание? Этот вопрос — не из простых, но можно сказать точно, что основную концепцию нацистской пропаганды составил сам Гитлер, а вот настоятельные указания его и Геббельса насчет того, что устное обращение более эффективно, чем письменное, и что оно несет в себе усиленный демагогический заряд, — это уже явное подражание марксистскому и фашистскому образцам.
    Успех пропаганды союзных держав (Антанты) в первой мировой войне заставил Гитлера понять, что пропаганда должна быть очень простой, даже примитивной, и что она должна быть рассчитана на невысокий уровень понимания. Она должна опираться на несколько основных положений и осуществляться с настойчивостью и постоянством. Гитлер был уверен в том, что союзники, ведя пропаганду, относились к массам с тем же презрением, какое испытывал и он сам. В книге «Майн кампф» Гитлер не раз подчеркивает, что люди, по его словам, в общем-то «женственны по натуре и по убеждениям, и поэтому их мысли и поступки мотивируются не столько трезвым расчетом, сколько переживаниями и сантиментами», причем их чувства просты, в них легко разобраться. Они малодифференцированны и делятся на положительные и отрицательные, основанные на любви и на ненависти; люди различают в основном «правильное» и «неправильное», правду и ложь и не хотят копаться в оттенках, не умея (или не желая) рассматривать каждую проблему с двух сторон. Лучше всего разобралась со всеми этими вопросами английская пропаганда. Сделав выводы из своих наблюдений, Гитлер сформулировал основной закон пропаганды: «Она должна бить всего в несколько точек, но ударять настойчиво и постоянно».
    Согласно Гитлеру, массы «ленивы и медлительны, их воспоминания неточны, и они реагируют только на тысячекратное повторение простых истин». Он также подчеркивал, что эффективное руководство не зависит от широты теоретических познаний и что великие теоретики редко бывали хорошими организаторами, которые, помимо всего прочего, должны быть хорошими психологами. Талант «вождя» состоит в его способности руководить массами и совершенно отличается от таланта «идеолога» — человека, выдвигающего, развивающего и систематизирующего идеи.
    Рассматривая задачи и методы пропаганды, Гитлер указывал на необходимость учитывать фундаментальное различие между участниками нацистского движения и его последователями. «Участниками» считались те, кто активно способствовал распространению национал-социалистских идей и отстаивал их в борьбе, тогда как «последователи» играли пассивную роль, ограничиваясь одобрением и сочувствием целям партии. По определению Гитлера, последователем движения являлся тот, кто публично заявил о своем согласии с целями и задачами национал-социализма; участником же назывался человек, сражавшийся за достижение этих целей. Считалось, что количество участников и последователей необходимо поддерживать в отношении 1:10, причем наиболее достойные из «последователей» могли переходить в категорию «участников». Сказанное дает основания полагать, что Гитлер учел идеи Ленина о комплектовании партийных кадров, но применил их в других условиях: ведь ленинская концепция кадров была рассчитана на нелегальный способ существования партийных организаций при царизме, тогда как движение Гитлера развертывалось открыто, без помех со стороны властей Веймарской республики, и ему не было нужды ограничивать количество членов партии по соображениям безопасности. Разница между «участниками» и «последователями» определялась поэтому не требованиями безопасности, а имела психологический характер. По мысли Гитлера, действие нацистской доктрины должно было охватить весь народ, и в этом была главная задача пропаганды; но членами партийных организаций могли быть только те, кто, в силу своей психологии, был всегда готов смело бороться за дальнейшее распространение идей национал-социализма.
    Таким образом, задачи пропаганды и организации были разными: пропаганда обеспечивала приток помогающих и сочувствующих движению, а организация отбирала членов партии. На этот счет существовала довольно неуклюжая, но принципиально важная формулировка Гитлера: «Первая задача пропаганды состоит в вербовке людей для дальнейшей организации; а первая задача организации — найти людей, способных вести пропаганду! Вторая задача пропаганды — в том, чтобы подорвать существующий порядок и внедрить в него новую идеологию, тогда как вторая задача организации — это борьба за власть, имеющая целью обеспечение полной победы новой идеологии!»
    Геббельс, будучи гауляйтером Берлина в период с 1926 по 1930 год, претворял в жизнь идеи своего вождя, придавая, однако, большое значение соблюдению еще двух важных условий ведения пропаганды, являвшихся, по его мнению, наиболее существенными. Первое условие требовало, чтобы успех или неуспех пропаганды оценивался чисто прагматически (это определялось складом ума как самого Геббельса, так и Гитлера); второе говорило о предпочтении в пользу метода устной пропаганды по сравнению с письменной. Выступая с доверительным обращением к партийным чиновникам в январе 1928 года в Берлине, Геббельс объяснил им, что существенным мерилом качества пропаганды является степень ее успеха, для достижения которого хороши все средства, «пусть даже вас сочтут оппортунистом, а ваши взгляды — аморальными. Главное — убедить людей; если пропаганда определенного сорта подходит в этом смысле для данного круга слушателей — значит, ее можно считать хорошей; если же нет — я считаю ее плохой!»
    Это самый настоящий макиавеллизм, беспринципность, принятая на вооружение в век массовых политических движений и означающая, что при оценке содержания и методов пропаганды можно забыть обо всех нравственных критериях. Геббельс презирал социал-демократов и партии среднего класса, с насмешкой отзываясь об их стараниях соблюсти внешние приличия и традиционную этику; «Пусть сколько угодно говорят о том, что наша пропаганда — крикливая, грязная, скотская, что она нарушает все приличия — плевать! В данном случае все это не так уж важно. Важно, чтобы она вела к успеху — вот и все!»
    Конечно, в ходе пропаганды можно прибегать к аргументам морали и этики, но это вовсе не значит, что ее саму следует судить по этим критериям. Можно сказать, что Геббельс относился к пропаганде не как педантичный школьный учитель, а как посредник, стремящийся установить связь между идеей, которую нужно распространить, и слушателями, которых нужно убедить и подчинить этой идее. Ясно, что пропаганда, как и всякая промежуточная связь, должна быть гибкой. Сама идея — это нечто жесткое, непоколебимое и неизменяемое, но метод, с помощью которого она «продается», должен быть удобным для приспособления к запросам и вкусам публики. «Выступая в провинции, я говорю совсем не так, как в Берлине, а для людей в Байрейте (городе Рихарда Вагнера) я нахожу совсем другие слова, чем для берлинцев! — объяснял Геббельс в 1928 году. — Все это — дело жизненной практики, а не теорий». Он любил также повторять, что пропаганда — это искусство, и обучение ей возможно только до определенного уровня, как игре на скрипке, а дальше все зависит от таланта.
    В течение всей своей карьеры Геббельс не уставал подчеркивать, что пропагандист должен уметь объясняться на разных языках, чтобы находить подход и к образованным слушателям, и к простонародью, но в целях практической пользы нужно ориентироваться на среднего слушателя, «человека с улицы». Еще со времен своей «битвы за Берлин» против ненавистной республиканской системы он видел величие нацистского движения в том, что оно умеет распространять свои идеи в доступном виде, так что его легко могут понять народные массы. Чтобы пропаганда была успешной, она не должна «замыкаться в башне из слоновой кости», ориентируясь только на образованную публику. Слушатели в своей массе обычно достаточно примитивны, поэтому суть успешной пропаганды — в ее простоте и повторении одних и тех же истин. Нужно уметь объяснить сложную проблему в простых выражениях и повторять их бесконечное число раз, не обращая внимания на усмешки интеллектуалов; тогда успех будет обеспечен, и вы сможете повлиять на общественное мнение. Если же ставить себе целью завоевание доверия образованных людей (мнение которых вообще отличается неустойчивостью), то вы не сможете серьезно повлиять на широкие слои общества.
    Выступая неофициально, Геббельс не утверждал, что национал-социалисты были самыми эффективными пропагандистами во всей мировой истории. Напротив, в 1928 году он призвал воздать должное ряду исторических предшественников, включив в эту пеструю плеяду многих светских и духовных лиц, таких как Христос, Будда, Заратустра, Робеспьер, Дантон, Муссолини и Ленин. Интересно, что, говоря о важной роли ораторов и организаторов в современных массовых революционных движениях, Геббельс упомянул вместе и фашизм и большевизм, подчеркивая, что эффективное ораторское искусство гораздо важнее, чем знания и начитанность. Никакая статья, пусть она написана по законам самой строгой логики, не идет в сравнение с яркой и страстной речью. «Разве Муссолини был писака, а не великий оратор? — вопрошал Геббельс. — И что сделал Ленин, прибыв в Петроград из Цюриха: отправился в кабинет писать книгу или обратился прямо на вокзале к тысячам собравшихся людей?»
    Просто удивительно, как Геббельс, обвиняя на массовых митингах марксистские партии и их лидеров в «деструктивных действиях», хвалил перед своими приближенными умение коммунистических и социалистических агитаторов установить связь со слушателями, объясняясь с ними на простом и понятном языке. «Передовые статьи в марксистских газетах не столько пропагандируют идеи, сколько агитируют массы. В них говорится о простых, грубых вещах, понятных людям с улицы, — замечал он, комментируя события 1918 года. — Вот почему народ с таким интересом читает «красные» газеты. И в этом же причина подражания национал-социалистов великому примеру, который у них перед глазами». Геббельс утверждал, что марксизм — это род сумасшествия и что он не имел своих «великих пророков», но зато создал талантливых агитаторов, таких как Бебель и Ленин, поставив их на службу своему безумию. Геббельс даже приводил в пример марксистские образцы, когда оправдывал методы работы своей газеты «Дер ангрифф», которую иногда критиковали более умеренные и респектабельные националисты за увлечение «негативным подходом» в освещении событий. Он указывал, что марксисты в течение шестидесяти лет полностью посвящали себя «негативной критике» — ив результате совершили революцию и завоевали государство. Впрочем, это было сказано скорее ради красного словца, а не для утверждения исторической правды.

3. Газета «дер Ангрифф»

    Решение Геббельса открыть свою газету было связано с постановлением полицейских властей Берлина запретить столичную организацию нацистской партии «до особых указаний». Это произошло 5 мая 1927 года, и нацисты пришли к необходимости создать собственный печатный орган, газету, которая выходила хотя бы раз в неделю и служила как «пунктом сбора» для членов партии, так и орудием борьбы с ненавистным республиканским строем. К тому же надо было развивать свое движение и защищать его от нападок, потому что даже умеренно правые газеты, такие как «Дойче альгемайне цайтунг», выступали с резкой критикой безответственных действий штурмовиков, называя их «преступниками, которым нет места в легальной политике»; но честолюбивый гауляйтер вовсе и не думал сдаваться.
    Начало было скромным и прошло незаметно. С трудом удалось подобрать персонал, а только что назначенный редактор, доктор Юлиус Липперт, еще до выхода первого номера газеты угодил в тюрьму за политическое оскорбление оппонента. Остальные сотрудники, хотя и были преданными членами партии, имели мало опыта в журналистике и почти не знали технической стороны дела. Работа в газете досталась им в качестве дополнительной нагрузки к исполнению основных партийных обязанностей. (Некоторые партийные функционеры были просто переведены в штат сотрудников газеты со своих административных постов, официально объявленных несуществующими из-за запрета властей).
    Но главная беда заключалась в нехватке денег, так что Геббельсу пришлось внести в новое предприятие 2000 марок из своих личных средств. Часть денег дал в кредит печатник Шульце, член нацистской партии, и таким путем удалось оплатить расходы на бумагу и на печать. Было выпущено 2000 экземпляров, большинство из которых купили сами члены партии, а остальные закупила по оптовой цене дистрибьюторская фирма, которая пока что нашлась только одна.
    Новая газета была задумана как «издание на все вкусы» и имела на первой странице девиз: «Да здравствуют угнетенные, долой эксплуататоров!» Главным желанием Геббельса было привлечение массового читателя, и ради этого он старался писать в популярной манере, отказавшись от всякой объективности. Он, как и Гитлер, был убежден в непритязательности массового сознания и в пристрастии масс к простым односторонним решениям.
    Сколь ни крошечным был новый листок, Геббельс использовал весьма современные способы рекламы, чтобы оповестить мир о его появлении. Первое правило, которое он усвоил, гласило: «Публику надо заинтриговать еще до появления «товара»!», и с этой целью были выпущены, один за другим, три рекламных плаката, расклеенных на улицах Берлина. Первый вопрошал: «В атаку с нами?»; второй объявлял: «Мы атакуем 4 июля!», а третий разъяснял: «Атака» («Дер ангрифф») — это новая германская еженедельная газета, выходящая под девизом «За угнетенных! Долой эксплуататоров!», а редактор ее — доктор Йозеф Геббельс. Газета имеет свою политическую программу. Каждый немец, каждая немка должны читать нашу газету и подписываться на нее!»
    Новая газета была решительной в выражениях, безмерно агрессивной и использовала в статьях и рисунках простонародные мотивы, намеренно опускаясь до вульгарности, что вполне соответствовало представлениям Геббельса о вкусах народа. «Мы выражаемся просто, — писал он позже, — потому что имеем дело с простым народом, и мыслим так же примитивно, как простые люди». Он добавлял также: «Мы агрессивны, потому что массы настроены радикально!», оправдывая таким путем свой антибуржуазный настрой.
    Как и вся нацистская пропаганда, газета «Дер ангрифф» настойчиво адресовала свои нападки по двум главным направлениям. Во-первых, она подстрекала читателей к выступлениям против демократии, парламентаризма, самой Веймарской республики, вообще против существовавшей «системы», как выражались нацисты. Во-вторых, она подогревала и эксплуатировала антисемитские настроения, объявляя евреев ответственными за все грехи «системы». Надо сказать, что антипарламентаризм и антисемитизм имели глубокие корни в истории Германии, но никогда они не переплетались так тесно и не звучали с такой открытой злобой, как в листке Геббельса. Отметим также, что антидемократическая и антисемитская агитация имела хождение не только в Германии. Во Франции тоже существовало движение «Аксьон франсез», выступавшее в течение многих лет против республиканского строя и его институтов и против евреев и прочих меньшинств, заклейменных определением «чуждые элементы». Но это движение никогда не было массовым и не получало существенной поддержки рабочего класса.
    Только Гитлер и Геббельс сумели ловко использовать антисемитизм, чтобы обеспечить себе достаточное число активных последователей и положить конец существованию Веймарской республики. Их главный лозунг, повторявшийся тысячекратно, гласил: «Германия, пробудись! Будь прокляты евреи!» Некоторые из немцев полагали, что Гитлер, придя к власти и «пробудив Германию», этим и ограничится, но никто не утверждал этого с полной уверенностью, и исторический факт состоит в том, что Гитлер преуспел именно благодаря обеим частям призыва. И Гитлер, и Геббельс всегда считали тему антисемитизма особенно эффективным и сильным средством пропаганды, и можно уверенно утверждать, что их успех подтвердил обоснованность их надежд.
    Непременной и важной принадлежностью новой газеты стали передовые статьи, которые сочинял сам Геббельс, подписывая их «Доктор Г.». Он придавал им большое значение, заявляя, что это — своего рода плакат, или краткая речь, обращенная непосредственно к читателям и помещенная на самом видном месте. Действительно, это было обращение не к «читающей публике», а к «людям с улицы» — примитивное чтиво для любителей маршировать и утверждать себя на улицах. Передовицы были написаны кратко, конкретно и выразительно, представляя собой готовый материал для пропагандиста. Согласно канонам бульварной журналистики, первая же фраза статьи должна была захватить читателя, чтобы он уже не мог оторваться от чтения до самого конца, но только для этого автор использовал не детективные «ужасы», а рассказы о кулачных драках, призывы к беспощадным расправам, клятвы в верности свастике и проклятия в адрес врагов.
    — Почему «Атака»? — вопрошал Геббельс в первом номере и рисовал в ответ мрачную картину обнищавшей Германии, ставшей колонией еврейских финансовых воротил, в которой не могут найти себе дела три миллиона безработных. Дальше следовало энергичное обличение республиканского режима и всех политических партий («Они зарабатывают деньги на похоронах нации и радуются несчастьям народа!») и, разумеется, картина светлого будущего, грядущего с приходом тоталитаризма: «Истинные германцы должны знать, что политические партии — это не Германия и что «жуки» из парламента — не ее вожди. Мы говорим — «Долой!» этим жалким шайкам и их главарям, которые привели Германию к руинам и отчаянию. Будущее Германии — в руки германского народа!». Эти провокационные лозунги были направлены против всех политиков, не являвшихся нацистами, объявляя их «плохими немцами». Так использовались радикальные настроения недовольных, чтобы сломать существовавший порядок. «Мы видим все! — грозил Геббельс. — Нам уже нечего терять!» Эти призывы имели целью загипнотизировать читателя, заставить его маршировать к указанной цели — так называемому «Германскому государству рабочих»: «Во все времена нападавший был сильнее обороняющегося; вот почему мы атакуем!»
    Остальные статьи газеты были, как правило, скучными и вульгарными. Только Геббельсу удавалось придать интерес разрушительным нацистским доктринам и объяснить их понятным языком. Секрет воздействия его статей заключался в разнообразии антиаргументов и их повторении, в высмеивании существовавших порядков и нападках на евреев. Недостаток логики он умел маскировать самоуверенным, агрессивным тоном своих высказываний, которые часто строил так: «Все существа с человеческим лицом равны между собой. Да, так говорят, но эта формула удобна для тупиц! Мы же, со своей стороны, не желаем равенства с тупицами и лицемерами!» Начиная статью с выражений презрения и насмешки, он любил заканчивать ее романтическим призывом «уповать на величие вождей нации»: «Разве Бисмарк не сделал Пруссию великой? Когда каждый немец будет получать свою долю национального богатства — для Германии настанет эпоха славы и исполнения надежд!» Так делался намек на приход нового великого вождя, которым, конечно, должен был стать Гитлер, хотя в первые два года своего существования газета посвящала его личности не особенно много места. Пока что образ фюрера прорабатывался на ее страницах не слишком энергично; гораздо больше места отводилось личности самого Геббельса, тем более что это была его собственная газета. (Зато хвалебную статью о Гитлере написал X. С. Чемберлен, приемный сын Рихарда Вагнера, увидевший в фюрере «философа, знатока расовых вопросов». Геббельс впоследствии тоже много восхвалял Гитлера в своей газете).
    Геббельс умел изобразить себя умным и смелым гауляйтером, которому строит козни тупая прусская полиция. Перед выборами в рейхстаг, состоявшимися в мае 1928 года, он поместил в газете статью, называвшуюся «Вы все-таки хотите избрать меня?», в которой описал себя как жертву полицейских преследований.
    Впрочем, несмотря на все старания, влияние газеты поначалу было незначительным. Впоследствии Геббельс признавался, что первые выпуски вызывали у него чувства стыда и отчаяния. Так же реагировали и читатели из числа его сторонников: они видели, что их ожидания явно не оправдались.
    Зато привлекли внимание помещавшиеся в газете политические карикатуры. Художник, не брезгуя ничем, разоблачал и высмеивал представителей «системы», используя приемы, недоступные респектабельным газетам правых. Так карикатуры стали для нацистов излюбленным оружием, более популярным, чем статьи, и более безопасным, потому что их можно было толковать и так и эдак, ускользая от наказаний, предусмотренных законом для редактора газеты. Слишком наглая статья могла вызвать преследования со стороны полиции, но политическая карикатура была достаточно двусмысленной вещью, чтобы к ней можно было легко придраться. К тому же многие читатели, ленясь просматривать статьи, обращали внимание только на карикатуры. Геббельс никогда не считал, что массы способны думать, но тут оказалось, что они могут смеяться, а известно, что «если смеющийся читатель на вашей стороне — значит вы правы!»
    Как бы то ни было, но все эти рассуждения могли остаться пустым звуком, если бы не талант автора карикатур, ставшего для газеты настоящей находкой. Он подписывал свои работы «тевтонским» псевдонимом «Мьелнир» («Молоток») и умел эффектно и просто подчеркнуть контраст между «героическими борцами за новую Германию» и «жалкими лицемерами» из числа деятелей республики. (Настоящее имя художника было Ганс Швейтцер; в Третьем рейхе он получил звание профессора). Представители партии выглядели крепкими и привлекательными мужчинами и юношами с открытым взглядом и бескорыстным выражением лица, тогда как их противники были похожи на отвратительных насекомых или скользких пронырливых рептилий, которые, конечно, не могли противостоять «спасителям нации». Излюбленной фигурой Мьелнира был молодой гигант, возносивший знамя со свастикой и непоколебимо выдерживавший жестокий натиск полиции и наскоки «еврейских банкиров». Подчеркивалось, что хотя партия и запрещена, она сохраняет свою силу и жизнеспособность. На эту тему была сделана серия карикатур, состоявшая из трех рисунков, первый из которых изображал озабоченного маленького еврея, доктора Вайсса, вице-президента берлинской полиции, сидящего на ящике с надписью: «Берлинская организация НСДАП». Второй рисунок показывал, что ящик внезапно открывается и из него выходит могучий штурмовик в униформе, а маленький еврей взлетает в нелепой позе высоко в воздух, теряя очки в роговой оправе. Третья карикатура изображала санитаров «скорой помощи», несущих в полицию тяжелораненого человека, встречаемого на пороге тремя дюжими полицейскими зверского вида, скрестившими руки на груди. Подпись поясняла: «Что это с ним: попал под машину? — Нет, он попал в руки берлинской полиции!»
    Геббельс пытался пропагандировать антисемитизм, показывая, как «абсурдны» (по его мнению) высказывания в защиту евреев, хотя выходило это у него довольно неуклюже. Первые выпуски его газеты имели даже приложение под названием «Филосемит», в котором евреи высмеивались за их якобы показную лояльность Германии. Там помещались, например, такие «лозунги»: «Подписывайтесь на газету «Красный флаг» — орган проеврейских террористов!» или: «Немцы, делайте покупки только в еврейских магазинах! Не беспокойтесь о германских торговцах — они продадут свои товары в Палестине!» Подобный же прием использовался в самой газете, в постоянной колонке под рубрикой «Жизнь, полная радости», в которой высмеивались германский министр иностранных дел доктор Штреземанн и еврейская пресса за их уверения в том, что дела в Германии идут все лучше — только вот немцы, мол, не ценят своего счастья и часто совершают самоубийства из-за безработицы.
    Газета была напичкана бессовестными и лживыми заголовками. Например, утверждалось, что Фриц Эберт, сын первого рейхспрезидента, замешан в крупном деле о коррупции в Бранденбурге. Расследование показало, что Эберт не имел к этому никакого отношения, и Геббельс не смог привести ни малейших доказательств в подтверждение своих намеков.
    Будучи знатоком методов и коммунистической, и фашистской пропаганды, Геббельс хорошо понимал значение массовой политической символики как положительного, так и отрицательного характера. Тоталитарные движения были всегда склонны рассматривать общество с точки зрения непременного наличия в нем непримиримых начал: «светлого» и «темного», «божественного» и «дьявольского» и т. п. В 1927–1928 годах Геббельс отдал много сил тому, чтобы с помощью подобных противопоставлений ослабить противников национал-социализма, подорвав и разрушив их систему политико-социальных взглядов и убеждений с тем, чтобы их место заняла нацистская идеология. Можно насчитать сотни примеров намеренного представления общественно-политической реальности в виде процесса неутихающей борьбы между «божественными» и «дьявольскими» силами, между германцами и «чужаками», между силами созидания и разрушения. Вот как звучал, например, заголовок приглашения на массовый нацистский митинг, напечатанного в «Ангрифф» в марте 1928 года: «Отравителей народа — на виселицу!» Этот же принцип противопоставления лежал в основе всех передовых статей, сводивших любой вопрос к простейшему объяснению в духе борьбы дружеских и вражеских сил, с раздуванием противоречий и нагнетанием преувеличений: «Кто сделал Германию самой достойной и счастливой страной мира? Кто принес в жертву два миллиона своих лучших сынов, павших на полях сражений? Кто сражался, голодал и страдал в годы войны? Все это совершили мы, германцы!» Такова была светлая героическая сила, которой противопоставлялись дьявольские силы тьмы: «Кто опозорил нашу честь и выставил ее на посмешище врагов? Кто забрал наши земли и наши богатства? Кто захватил наши шахты и железные дороги? Кто наживается на наших несчастьях, когда мы страдаем и голодаем? Все это они, наши враги — евреи и их приспешники!» Дальше говорилось, что эти «разрушительные силы» раскололи германскую нацию на две враждебные части: буржуазию и пролетариат, и что «тайная рука зла продолжает плести свои зловещие интриги». Так звучало приглашение на предстоявший массовый митинг «пробуждающихся берлинцев», на котором Геббельс хотел обсудить злободневную тему, тоже построенную на противопоставлении: «За хлеб и свободу!» (позитивная часть); «На виселицы — врагов народа!» (негативная часть). Вход, кстати говоря, был платный: для безработных — 10 пфеннигов, для всех остальных — 30 пфеннигов.

4. «Герои» и «мученики» — против «негодяев» и «злодеев»

    Чтобы сделать пропаганду более доступной для слушателей и менее уязвимой для критики, Геббельс принял за правило нападать не на реально существовавшие доктрины противников (противопоставляя им конкретные идеи НСДАП), а на символы вражеской политики, и противопоставлять врагам не конкретные личности, а символические образы своих героев. Так было легче обойти правду; реальность отодвигалась на задний план, а вперед выдвигались символические образы для прославления или осуждения. Он был мастером в этой области, изобретая с большим искусством символы противоборствовавших сил, облегчавшие нацистам борьбу за власть. Именно таким способом он старался бросить тень на всех ведущих деятелей республики, унижая их невыгодными и надуманными сравнениями. Например, в апреле 1929 года он стал донимать своими нападками министра иностранных дел Веймарской республики Штреземанна (которому оставалось жить всего шесть месяцев), рисуя его неумелым государственным деятелем и никчемной личностью и сравнивая его — ни много, ни мало — с бывшим королем Пруссии Фридрихом Великим. Министр был описан как «хитрый толстяк с ехидной улыбкой на желтом лице, с маленькими глазками, спрятанными под нависшим квадратным лбом, переходящим в необъятную лысину». Он проводил свои дни «среди своих любимых евреев» (намек на еврейское происхождение фрау Штреземанн). «Вот таков, — злопыхательствовал Геббельс, — наш уважаемый министр иностранных дел, который однажды должен снять с Германии ее цепи! Как он ничтожен, если сравнить его с истинно великой личностью! Чтобы понять это в полной мере, — наставлял автор в романтическом порыве, — станьте вечером у открытого окна и представьте себе суровые черты посмертной маски короля Фридриха Великого, от которой исходит молчание вечности!»
    Но если Штреземанн лишь изредка подвергался нападкам Геббельса, то другой известный деятель республики, доктор Вейсс, еврей, вице-президент берлинской полиции, стал постоянной и излюбленной мишенью его критики, превратившись под его пером в некую не то зловещую, не то жалкую фигуру, олицетворение «еврейской власти». Это была целая кампания, проводившаяся Геббельсом с неуклонным постоянством и настойчивостью, подобно тому, как позже он создавал образ «величайшего национального героя», символа нацистского движения Хорста Весселя, описывая погибшего молодого командира штурмовиков. (Отметим, что коммунистические газеты тоже помещали карикатуры, изображавшие капиталистов в виде жирных самодовольных уродов, выпивающих последнюю кровь у пролетариев, но злобные статьи Геббельса и ядовитые рисунки Мьелнира отличались конкретностью и смелостью, подвергая нападкам всем известных деятелей государства).
    Выбор Вейсса в качестве очередной «жертвы» был, конечно, не случаен. Дело в том, что берлинская полиция запретила столичную организацию нацистов и с неприязнью наблюдала за их попытками вернуть себе законный статус. Президентом полиции Берлина был Цергибель, социал-демократ и профсоюзный деятель, а доктор Бернгард Вейсс, его заместитель, состоял в Демократической партии, напоминавшей в то время организацию офицеров, не имеющих под своим командованием простых солдат. Вейсс был квалифицированный специалист, юрист, хорошо разбиравшийся в своем деле, и нацисты ненавидели его сильнее, чем самого президента полиции, называя его «проклятым евреем». Они придирались к его внешнему виду, который, может быть, и не соответствовал принятым в Германии представлениям о бравом офицере полиции; но дело было вовсе не в том, как выглядел Вейсс на самом деле, а в том, каким его хотел представить Геббельс. Он дал вице-президенту полиции презрительную кличку «Исидор» и старательно изображал его как «паразита, навязавшего свою власть честным немцам», человека, связанного с сомнительным обществом и всякого рода «декадентами».
    Художник Мьелнир нарисовал на «Исидора» бесчисленное количество карикатур, изображая его везде с огромным носом и в тяжелых роговых очках, прикрывающих хитрые глазки, и представляя то в виде строгого, но смешного школьного учителя, то боксера, а то даже «современного Нерона», издевающегося над захваченным в плен штурмовиком (олицетворявшим запрещенную нацистскую партию), прикованным длинной цепью, но могучим и несломленным, презрительно улыбающимся в лицо своему мучителю. Некоронованный император Берлина был изображен в тоге, смешно прикрывавшей его брюшко и кривые ноги в сандалиях, в лавровом венке, концы которого торчали, подобно рогам, и с уродливой обезьянкой в якобинском колпаке (под нею подразумевался шеф полиции Цергибель).
    Спустя несколько лет, став рейхсминистром, Геббельс без стеснения похвалялся своим сотрудникам: «Это была великолепная мысль — изобразить заместителя главы берлинской полиции в виде самого жестокого полицейского чиновника Веймарской республики, циничного и злобного еврея, хотя на самом деле он был человеком не без заслуг, капитаном Баварской королевской армии и, сказать по правде, безвредным идиотом.
    Такой же обдуманно примитивной была колонка политической сатиры и юмора, герой которой, простой парень по имени Орье, отпускал шуточки в адрес политических хозяев Веймарской республики и нахваливал нацистских штурмовиков. Орье стал постоянным персонажем газеты вместе со своей мамой, невестой и тестем, старым Крюгером, которого он постепенно перевоспитывал, открывая ему глаза на истинную сущность республиканцев и социалистов.
    За первые два года своего существования газета «Дер ангрифф», пожалуй, не оказала заметного влияния на массы избирателей и политически колеблющихся людей, но Геббельс с ее помощью сумел сохранить контакт с членами своей организации в период ее запрета, когда нельзя было проводить ни митингов, ни собраний. «Запрещены но не сломлены!» — гласил партийный лозунг того времени, и газета умудрялась извлекать выгоду из запрета, превознося героизм членов партии, пострадавших от полиции. В августе 1927 года делегация распущенной берлинской организации нацистов побывала на съезде своей партии в Нюрнберге, где ее приветствовали овациями, а потом возвратилась специальным поездом в Берлин, и тогда полиция арестовала всех штурмовиков и задержала их в городском управлении полиции на несколько часов, конфисковав два партийных штандарта, которые фюрер вручил штурмовикам на съезде. Геббельс сделал из инцидента настоящую героическую драму. Он восславил мужество штурмовиков, прятавших «священные флаги» у себя на теле, под одеждой, и заклеймил действия полицейских, которые «своими грязными лапами порвали их в клочья». Молодых нацистов, отказавшихся отвечать на вопросы полиции, он изобразил настоящими мучениками, пострадавшими не только от задержания в участке, но и от неприятностей на работе (даже от увольнений). И он бросил зловещую угрозу: «В один прекрасный день все переменится! Пусть нас обвиняют — мы не долго будем сидеть в заключении. Придет время, и обвиняемые станут судьями!»
    В конце марта запрет на деятельность партийной организации нацистов в Берлине был снят, и ее вожди с новой энергией развернули борьбу за победу на выборах в рейхстаг, которые были не за горами. Геббельс был нарасхват, выступая на партийных митингах не только в Берлине, но и в других городах Пруссии, в частности и потому, что Гитлеру не разрешалось произносить там речи. В специальном предвыборном выпуске газеты Геббельс успокоил своих соратников по поводу того, что нацисты, избранные в парламент, могут утратить свои боевые качества: «Нет, — говорил он, — придя в рейхстаг, мы останемся революционерами. Это наша политика — проникнуть во вражескую крепость и разрушить ее изнутри! Мы будем в рейхстаге не друзьями и даже не нейтральными наблюдателями, а врагами существующего порядка, подобно волкам, ворвавшимся в стадо овец!» Но результаты выборов 1928 года не оправдали ожиданий нацистов, так как их партия получила всего 2,6 % голосов и 12 мест в рейхстаге, причем от округов Берлин и Потсдам они не получили ни одного места. Впрочем, один еврейский еженедельник предостерег читателей, что нужно быть начеку: «Да, они не получили в Берлине ни одного места, но особо радоваться не стоит. Полтора года назад здесь было всего несколько десятков разрозненных нацистов, которых доктор Геббельс собрал в крепкую организацию, и это должно внушать тревогу!»
    Постепенно Германия погружалась в трясину экономических трудностей, и нацистская пропаганда старалась этим воспользоваться. В сентябре 1928 года нацисты выступили с кампанией против «плана Дауэса». Ни Геббельс, ни его коллеги из «Ангрифф» не имели солидной экономической подготовки, но они восполнили этот недостаток умением упростить проблему, возмущаясь размерами репараций и играя на чувствах с помощью лозунгов типа: «План Дауэса — это нищета навеки!» Был выпущен специальный значок, изображавший гиганта («германский народ»), согнувшегося под тяжестью креста («план Дауэса») и сжавшего кулаки («символ сопротивления»). Была проведена и специальная «неделя протеста», и Геббельс, выступая на митингах, призывал слушателей не подчиняться «эксплуататорам и сверхбогачам, желающим превратить Германию в «колонию Дауэса». По завершении недели, в воскресенье, нацисты впервые сумели арендовать для митинга огромный «Спортпаласт» — Дворец спорта, и «Дер ангрифф» с восторгом объявила, что «национал-социализм стал в Берлине массовым политическим движением». Вскоре после этого состоялась массовая демонстрация членов партии, на которой в качестве главного оратора выступил Гитлер, и это мероприятие тоже прошло с успехом. Геббельс проявил невероятную настойчивость и умение, расчищая путь фюреру и прославляя его как «сверхчеловека». «Когда говорит Гитлер, — писал Геббельс на следующий день, — всякое недоверие рассыпается в прах, повинуясь магии его слов. Можно быть либо его другом, либо врагом, и в этом — секрет его силы: в фанатической вере в национал-социализм и в Германию!»
    Полурелигиозная вера в «спасителя нации» подогревалась самыми мрачными прогнозами на ближайшее будущее. В конце 1928 года газета «Дер ангрифф» предсказывала (с большой долей желания того» чтобы ее прогноз оправдался): 1929 год будет для Германии годом катастроф во всех областях. Геббельс был радикалом, и его возмущение капиталистами было отчасти искренним, хотя и направленным целиком против еврейских и иностранных капиталистов. Поэтому когда в Париже собрался совет международных экспертов по проблеме германских репараций, «Дер ангрифф» насмешливо окрестила его «конференцией банкиров» и назвала его председателя Джона П. Моргана «главарем международной шайки финансистов», одержимых желанием выжать из Германии побольше репараций, а помогавшего ему доктора Гильфердинга, французского министра финансов — «сборщиком налогов, имеющим международную квалификацию».
    И до, и после принятия правительством Мюллера плана решения вопроса о репарациях Геббельс твердил о «заговоре теневого кабинета трех евреев»: Бернгардта, Брайтшейда и Гольдшмидта. Это была все та же тактика разоблачения «неприглядной реальности, скрывающейся за официальным государственным фасадом», которую постоянно применяли и Геббельс, и вся его партия, отыскивая противоречия в действиях властей, и все та же эксплуатация мифа о «скрытой руке», дергающей за ниточки политики: «Пока лидеры социал-демократов десятки лет твердили дежурные фразы о братстве и человечности, финансовый капитал выковал крепкую цепь, которой теперь хочет навеки опутать германских трудящихся». Целью было посеять страх и вызвать негодование масс. Один из нацистских плакатов того периода изображал мощный сжатый кулак (олицетворяющий финансовое закабаление), нависший, с садистской угрозой, над беззащитным ребенком («будущее поколение немцев»), который плачет от страха и пытается защититься, закрываясь крошечными ручками. Рядом стоит его отец, изможденный германский рабочий, бессильно опустив голову, а штурмовик в коричневой рубашке, мужественный и подтянутый, трогая его за плечо, показывает на грозящую опасность и кричит: «Отец, проснись! Спасай свое дитя! Вступай в ряды национал-социалистов!»
    Такая псевдорелигиозная пропаганда явно заимствовала свои идеи и язык у христианской религии, используя ее концепции и символику. Вот пример: «Новый план международных финансистов завершает круг наших несчастий и позора. Перед нами — крестный путь. Германский народ уже прошел через многие страдания. И вот теперь его мучители готовятся распять его и посмеяться над ним!»
    Таким было это движение — пародией и на социализм, и на религию: здесь говорили о «Голгофе», имели своего новоявленного «Спасителя» и, разумеется, своих «мучеников». Нацистская пресса трубила о героизме штурмовиков, описывая их непрекращавшиеся стычки и драки с коммунистами и социалистами. Они всегда были «обороняющейся стороной»: на них «нападали», а они «защищались», в целях «самообороны». Некоторые из штурмовиков были и в самом деле убиты в этих столкновениях, и Геббельс мобилизовал все свое вдохновение, чтобы пробудить в публике чувство сострадания к погибшим, воспевая их как самоотверженных героев, вдохновивших остальных своим примером. Некоторые из наиболее проницательных аналитиков из республиканского лагеря еще в 1932 году отмечали, что это истеричное воспевание героизма и жертвенности составляло очень важную и характерную черту нацистской пропаганды (проявившуюся в дальнейшем с таким ужасающим размахом).
    «Героям» и «мученикам» противостояли «злодеи»: антиподом Хорсту Весселю был «Исидор» Вейсс. Драматическая история о том, как Хорст Вессель, молодой командир берлинских штурмовиков, был ранен, боролся за жизнь, а потом умер в больнице, постепенно обросла живописными деталями и превратилась в легенду о самопожертвовании. Как уж там все произошло на самом деле и почему он погиб — теперь трудно сказать с уверенностью, но ясно одно: идеализированный образ «героя», созданный Геббельсом, так же далек от действительности, как карикатуры, изображавшие «Исидора» — от истинного облика доктора Вейсса из берлинской полиции.
    Хорст Вессель, молодой человек в возрасте 21 года, студент юридического факультета, сын священника, был знаком многим в берлинской организации нацистской партии, так как он часто выступал на собраниях и был командиром группы штурмовиков. Он работал активно: быстро укомплектовал свой отряд новыми добровольцами и сделал его одним из самых боеспособных подразделений, постоянно вступая в уличные стычки с коммунистами. К тому же он написал стихотворение, называвшееся «Выше знамена!», помещенное в приложении к «Ангрифф» за подписью «Неизвестный штурмовик». Стихи были так себе: простые, грубые и неприятные, проникнутые жестокой агрессивностью и «марширующим» напором. Они призывали «освободить улицы для коричневых батальонов» и славили погибших штурмовиков, «наших товарищей, павших в боях с Красным фронтом и реакцией». Три куплета стихотворения стали вскоре широко известны среди нацистов.
    Через некоторое время после публикации стихотворения Хорст Вессель вдруг утратил всякий интерес к партийным делам и забросил свои обязанности. Возможно, тут сыграла роль его любовь к женщине-проститутке Эрне Янике, с которой он стал жить. К несчастью, им помешал Али Хелер, бывший любовник Эрны и ее сутенер, который как раз вышел из тюрьмы, отсидев там несколько лет. Говорили, что он был членом коммунистической организации «Единство», находившейся в Берлине. Если даже он и был коммунистом — а на это особенно упирала вся нацистская пресса, — то его столкновение с Весселем было вызвано скорее всего не политическими мотивами, а ревностью, обычной в таких ситуациях «любовного треугольника», в данном случае — самого низкого пошиба. Понятно, что Хелеру не доставило удовольствия найти свою «невесту» в объятиях соперника-нациста. Их встреча закончилась дракой, и когда Вессель попытался достать револьвер, Хелер опередил его, выстрелив в него несколько раз. Вессель с тяжелыми ранениями был доставлен в больницу.
    Геббельс полностью игнорировал все спорные факты в судьбе Весселя. Узнав об инциденте со стрельбой, он сразу же вознамерился нажить на этом деле «политический капитал».
    Вессель пользовался симпатией среди членов партийной организации, и газета «Дер ангрифф» стала помещать ежедневные бюллетени о состоянии его здоровья. Геббельс вел сентиментальный счет посещениям раненого героя, принимавшего друзей в больничной палате. Вессель смог сказать всего несколько слов, что-то вроде «необходимо держаться», и гауляйтер объявил это «самым патетическим и незабываемым моментом в своей жизни». Он пригрозил «уничтожить его убийц» и процитировал слова из стихотворения Весселя: «Товарищи, погибшие от рук коммунистов и реакции, маршируют рядом с нами в наших рядах!»
    Стараниями Геббельса образ Хорста Весселя вошел в нацистскую мифологию, а его песня стала частью идеологии движения: «Мы добьемся того, что через десять лет ее будут петь дети в школах, рабочие на фабриках, солдаты в походе. Она обессмертит его имя!» Так все и вышло: в Третьем рейхе песня Хорста Весселя стала вторым национальным гимном. Геббельс устроил погибшему необыкновенно пышные похороны, с шествием колонны штурмовиков, и произнес проникновенную речь, полную сентиментов и фанатизма. Окончив ее, он крикнул собравшимся, подняв руку в драматическом жесте: «Хорст Вессель!», и штурмовики рявкнули в ответ: «С нами!» — вполне в духе стихов умершего. Все точно рассчитав, Геббельс использовал дух религиозной церемонии в практических пропагандистских целях. Хорст Вессель был представлен как современный святой, живший ради своих убеждений и погибший за них: «Это был и социалист, и святой! Один из тех, кто мог сказать — идите за мной, я искуплю ваши грехи! Если кто-то должен пожертвовать собой и подать пример, то я готов сделать это!»
    Реальность была совсем иной. Последовал суд над Хелером, получившим шесть лет тюрьмы за непредумышленное убийство, и правда выплыла на свет во всех своих неприглядных подробностях. Но Геббельс и не питал иллюзий насчет реального облика Хорста Весселя. По словам Ганса Фриче, «это не интересовало его ни в малейшей степени!» Он создал легенду о «самопожертвовании ради партии», потому что знал ее пропагандистскую ценность. Что бы там ни говорили факты, но песня Хорста Весселя стала партийным гимном, а его могила — нацистской святыней.
    Геббельс продолжал создавать образы «героев и мучеников партии» в своих статьях, изрядно набив руку на этом деле. Один из ярких образцов этого искусства представляла статья, написанная к двадцатитрехлетию Хорста Весселя, через полгода после его смерти и через месяц после того, как нацистская партия одержала победу на выборах в рейхстаг, получив в нем 107 мест. Статья была озаглавлена просто: «Хорст». В ней говорилось: «Те, кто пришли на его могилу 15 сентября, после нашего триумфа, увидели там немало людей, мужчин и женщин с детьми, безработных, пожилых дам и молодых девушек. Были студенты и чиновники, мелкие хозяева и пролетарии. Матери поднимали детей на руках и показывали им могилу, утопающую в цветах, говоря: «Там лежит наш Хорст!» Больше не произносилось ни слова. Наш Хорст! Как будто он стал братом нам всем, членом нашей семьи; как будто он живет в каждом из нас!»
    Здесь бросается в глаза псевдорелигиозный язык и призыв к единению вокруг образа «павшего героя». Единство, объединение — это была одна из главных приманок национал-социализма, обещавшего возвеличить всех этих мелких людей, неизвестных торговцев и продавцов, служащих, учителей, дав им новый статус и высокий престиж, основанные на всеобщей славе. В 20–30-х гг. нацистская партия выступала как «партия всеобщей интеграции», требующая положить конец классовым и политическим различиям и создать единое общество, пусть с некоторыми оттенками, но объединяющее в братском союзе всех «истинных германцев». Идея «единого общества» имела глубокие корни в традиционном германском романтизме и казалась привлекательным средством в борьбе с силами разобщения и индивидуализма, особенно в годы экономической нестабильности и политических тревог. Интеграция, достигаемая под руководством вождя, казалась замечательным спасительным средством в условиях страха перед свободой, естественным ответом на мучительный вопрос, терзавший «маленького человека»: «Итак, что же дальше?» (Писатель Ганс Фаллада написал роман, который так и назывался: «Маленький человек, что будем делать дальше?»).
    Как бы в ответ на это Геббельс, обращаясь к съезду нацистской партии, проходившему в Нюрнберге в 1927 году, заявил, что «теперь важно не то, что ты служащий, пролетарий или сельскохозяйственный рабочий, а то, что все мы — германцы, не желающие больше страшиться за будущее своей нации!»
    Сила Геббельса как пропагандиста заключалась в умении использовать в нужный момент и демагогию, и сентиментальные рассуждения, и откровенную злобу. Он одинаково искусно мог воззвать к «высоким чувствам» и тут же сыграть на низменных инстинктах. «Если мы хотим добиться успеха для нашей партии, — писал он за несколько дней до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 года, — то мы должны снова разбудить в массах их самые примитивные инстинкты!» Особенно ему нравилось будить в слушателях чувства мрачной мстительности и разрушительной агрессивности. В статье, специально написанной перед выборами, Геббельс призывал членов партии «набрасываться на избирателей, как стая злых шершней. Ни один не должен уйти с собрания без листовки, брошюры или партийной газеты! Громко и отчетливо повторяйте везде и всюду — дома, в гостях, на работе, на улице, в метро и в автобусе: «Гитлер — наш человек! Голосуйте за список № 9!»
    Во многих его советах проскальзывало презрение к массам, голоса которых требовалось завоевать: «Делайте это и серьезно, и шутя! Обращайтесь с избирателями так, как они привыкли. Направляйте их на путь истинный, пробуждая в них, если надо, ярость и гнев! Нужно, наконец, свести счеты с системой, заткнуть ее деятелям их лживые рты так, как никто еще не делал! Завтра мы будем спокойно наслаждаться своей местью!»
    Это был циничный и прагматический подход, основанный на учете психологии масс (по ле Бону) и на тактике Макиавелли. Когда выборы приблизились, газета «Ангрифф» не забыла обратиться и к женщинам, хотя нацистские вожаки были всегда невысокого мнения об их умении разбираться в политике.
    Любопытно посмотреть, каково же было экономическое положение газеты «Дер ангрифф» в те годы. Сразу надо сказать, что для ее владельца и основателя коммерческая сторона дела имела второстепенное значение. Газета была для него прежде всего инструментом политики. Основными источниками финансирования были объявления и розничная продажа, и доходы поначалу были скудными. Поступали дотации от друзей и от партийных фестивалей, происходивших в 1928–1929 годах. Многие члены партии помогали по субботам паковать и развозить текущий выпуск газеты, стараясь вовремя вручить ее владельцам киосков и уличным продавцам, бравшим ее с большой неохотой и под нажимом. Усилия активистов стали, похоже, приносить успех, потому что в начале 1929 года лишь небольшое количество номеров распределялось по подписке среди членов партии, а основную часть тиража покупали безымянные «уличные разносчики». Нацисты не раз обращались с «призывом» к оптовым торговцам покупать газету, и те в конце концов поняли, что отказываться будет, пожалуй, небезопасно. В одном из партийных отчетов так прямо и говорилось, что «газету систематически навязывали оптовикам». Штурмовики и другие члены партии использовали любую возможность для пропаганды газеты. Старые номера просто разбрасывали или оставляли на сиденьях во время собраний. Были отпечатаны небольшие рекламные ярлыки, и добровольные помощники газеты клеили их везде, где только могли: на письмах, на витринах, на досках для объявлений. Каждого читателя призывали вербовать подписчиков и распространять газету в магазинах, пивных и на вокзалах. Устраивались конкурсы подписчиков, с вручением призов, хотя газета критиковала другие издания за подобные методы, называя их «буржуазными». Как-то под Рождество объявили, что домашняя хозяйка, сумевшая привлечь 12 подписчиков, получит в подарок гуся, а за шестерых пообещали курицу. Весной и летом 1929 года газета объявляла, что предоставит прямой и обратный билет на съезд партии в Нюрнберге тому, кто обеспечит 30 подписчиков, а за 20 подписчиков предлагался проезд только в одну сторону. Словом, одним выстрелом намеревались убить двух зайцев.
    Доход от рекламы был поначалу невелик, потому что большинство владельцев магазинов и деловых людей не хотели иметь ничего общего с экстремизмом, особенно если их клиентами были рабочие. Со временем отношение стало меняться, особенно после того, как «Ангрифф» покритиковала в нескольких номерах владельцев крупных универмагов. Мелкие хозяева, не чуждые антикапиталистических настроений, начали покровительствовать газете, и в результате весной 1929 года из 12 ее страниц две-три были заполнены объявлениями — не бог весть что, но все же прогресс был налицо. К ноябрю 1929 года газета стала не только окупаться, но и приносить прибыль, внося неплохой вклад в партийную кассу. Доход от рекламы помог финансировать выборы в рейхстаг летом 1930 года, неожиданно принесшие нацистам крупный и громкий успех. Так партийная пресса — «барабанщики партии» — подтвердила свою практическую ценность, особенно в условиях, когда ораторов из оппозиции не подпускали к микрофону на радио, опасаясь их наглости и бесцеремонной находчивости. Газета «Дер ангрифф» осталась в истории нацистского движения как оратор, использовавший для обращения к своей аудитории письменное слово. Геббельс так и говорил: «Читатель должен иметь полное впечатление, что автор передовой статьи — это оратор, стоящий перед ним и объясняющий ему свое мнение с помощью простых и убедительных аргументов».

5. В награду победителю — красавица

    Любовь зла…
Мудрость, известная и немцам
    Так «Колченогий Мефистофель», тот, кого в детстве называли «маленький мышиный доктор», утвердил свое влияние в столице Германии — Берлине, открыв дорогу для будущих успехов себе, Гитлеру и нацистской партии. Вряд ли можно сказать, что это далось ему легко — хотя бы физически. Нога оставалась его больным местом. Как-то он признался одному из помощников в минуту откровенности: «Тяжелейшее наказание, которое кто-нибудь может для меня придумать, — это заставить меня обойти строй почетного караула. Когда по программе мне предстоит пройти вдоль фронта штурмовиков, мне снятся накануне всю ночь кошмарные сны».
    И все же его энергии хватало не только на партийные дела и на выступления на митингах.
    О связях Геббельса с женщинами в первые годы пребывания в Берлине известно немного. Отто Штрассер уверял, что фрау Штайгер (хозяйка пансиона, где одно время жил Геббельс) рассказывала ему с грустью о том, что «разочаровалась в докторе Геббельсе»: этот «отшельник и аскет, почитаемый всеми как новоявленный пророк», соблазнил двух самых миловидных ее горничных. Штрассер возразил ей, что тут вовсе не о чем горевать, наоборот, есть повод порадоваться: это значит, что у «пророка» в жилах течет тоже кровь, а не чернила.
    Известно, что где-то в 1930 или в 1931 году Геббельс познакомился с Магдой Квандт, а в декабре 1931 года они поженились. Магда до брака с Геббельсом была замужем за крупным промышленником Гюнтером Квандтом, от которого у нее был сын Гаральд; ему исполнилось 10 лет, когда его мать вышла замуж во второй раз. На свадебной фотографии он стоит, одетый в форму «гитлерюгенда», рядом со свидетелем, которым был не кто иной, как сам фюрер Адольф Гитлер.
    Супруги Квандт развелись в 1929 году. Магда была импульсивной и жизнелюбивой женщиной; расставшись с мужем, она почувствовала, что ей нечем заполнить время, и однажды, от скуки или из любопытства, забрела на одно из тех массовых мероприятий, которые тогда организовывал Геббельс для вербовки новых членов партий. Оказалось, что это вовсе и не собрание, а настоящая красочно оформленная театрализованная постановка, которая так захватила Магду, что по окончании мероприятия она тут же, не выходя из зала, вступила в члены НСДАП — к великой досаде всей своей семьи и своего бывшего мужа, с которым она продолжала вместе обедать раз в неделю, если только он в это время не находился в отъезде. Гюнтер Квандт всегда был убежденным противником нацистов.
    В аристократическом районе Берлина, где тогда жила Магда, было мало нацистов, а те, что были, отнюдь не принадлежали к аристократии, работая в основном шоферами или портье. Неудивительно, что местный «группенляйтер» сразу же попал под обаяние новой «партайгеноссин», которая была не только красивой и элегантной, но также богатой и щедрой. Он незамедлительно принял ее под свою личную опеку, стал приносить ей партийную литературу, а потом пригласил посетить вышестоящую организацию — местное «партийное бюро», располагавшееся в новом и более респектабельном помещении на Гедеманнштрассе. Работа, кипевшая в этом партийном центре, произвела впечатление на молодую женщину, страдавшую от избытка свободного времени, и она стала охотно участвовать в партийных делах. Там-то и повстречалась она в один памятный день с самим гауляйтером Берлина. Геббельс был мгновенно очарован и пленен ее белокурой красотой и элегантностью, ее чутким и милым поведением и светскими манерами, а в особенности ее искренним любопытством к делам партии и к нему самому. Но вида он не подал и важно восседал за своим столом, не обнаруживая пылких чувств, бушевавших в душе, и изображая перегруженного работой ответственного партийного руководителя, который, однако, всегда найдет время для беседы с такой красивой и интересной дамой.
    Геббельс сразу же позаботился о том, чтобы новая активистка получила интересную и «важную» работу, проводя с ним вместе примерно по 2 часа в день. Он поручил ей обработку «особо секретных документов» и ведение собственного «тайного архива», находившегося в его кабинете. Этот архив он вел уже несколько лет; там были досье на сторонников и противников партии как внутри страны, так и за рубежом; сведения о влиятельных недоброжелателях и самые подробные данные о главных партийных руководителях. Получив такую ответственную работу, Магда была чрезвычайно польщена. Геббельс вызывал у нее чувство почтительного восхищения, которое, конечно, не осталось без ответа, и вскоре гауляйтер и его секретарша «по особо секретным делам» стали влюбленной парой.
    Материальное положение Геббельса стало к этому времени намного лучше по сравнению с тем, каким оно было в первые годы его партийной деятельности. Он получал 400 марок как гауляйтер и еще 500 марок как депутат рейхстага и имел в своем распоряжении служебный автомобиль. Для удовлетворения его личных потребностей этого было вполне достаточно, тем более что они были скромными, в соответствии с полученным им спартанским воспитанием. Постепенно, под влиянием Магды, он стал пользоваться услугами дорогих портных и обувных мастеров, но все равно выходил на трибуну в скромном черном люстриновом пиджаке и появлялся на улице в дождевом плаще и мягкой шляпе; это была, пожалуй, его рабочая одежда, вроде униформы. Будучи хорошим пропагандистом, он старался выглядеть таким, каким его хотели видеть его слушатели.
    С некоторого времени он стал жить в уютной двухкомнатной квартире, обставленной с хорошим вкусом, находившейся в Штеглице (район Берлина). Магда жила в большой элегантной квартире, служившей до развода с мужем городским жилищем семьи Квандт. Бывший муж согласился обеспечивать ей достойный уровень жизни, отчисляя ежемесячно (по соглашению о разводе) по 4000 марок в месяц.
    Магда с детства привыкла к роскоши. Ее мать, необычайно красивая женщина, была замужем три раза: первый раз — за отцом Магды, дипломатом по фамилии Ритшель, с которым она развелась, выйдя за коммерсанта-еврея Фридлендера. Этот брак оказался счастливым и продлился много лет. Фридлендер обращался с Магдой как родной отец, и между ними установились самые сердечные отношения. Но мать развелась и во второй раз и вышла замуж за некоего господина Берендта (в это время Магда уже несколько лет была замужем за Геббельсом). Геббельс был рад: очень уж ему не нравилось, что его теща носит фамилию Фридлендер.
    Магда родилась в 1901 году и была на 4 года моложе Геббельса. В детстве она воспитывалась в католическом монастыре в Бельгии, школу заканчивала в Берлине, а потом, девушкой, еще проходила воспитание в аристократическом пансионе очень высокого ранга, выйдя из которого, сразу же вступила в брак с Гюнтером Квандтом. Они встретились случайно, и Гюнтер без ума влюбился в красивую девушку. Он был серьезным человеком и все свое время отдавал руководству гигантским концерном, который создал сам. Он ухаживал за Магдой на свой манер: посылал ей в пансион большие букеты цветов и огромные коробки конфет и приезжал время от времени на одном из своих лимузинов, чтобы отвезти ее на часок в кондитерскую, с разрешения классной наставницы. Такой образ действий очень нравился Магде и ее подругам по пансиону.
    Так Магда, покинув семейный круг и друзей, оказалась замужем за человеком, который был старше нее на 25 лет. Он был вдовец, с двумя сыновьями-подростками, а ей едва исполнилось 19 лет. Впрочем, он выглядел прекрасно, несмотря на прожитые годы, и Магда надеялась, что полюбит его, будет достойно представлять его, появляясь вместе с ним в обществе, и сможет вести его большой дом. Почти так все и произошло: сыграли свадьбу, и дом оказался большим, да не один, а целых два: один в городе, другой — за городом; но вот что касается «представительства в обществе», о котором так мечтала молодая девушка, жаждавшая веселья и жизненных удовольствий, то у Гюнтера Квандта оказалось для этого мало времени: он либо пропадал в деловых поездках, либо просиживал целыми днями на совещаниях, появляясь дома поздно вечером. Раз он все же выкроил время, чтобы сводить молодую красавицу-жену в оперу, но проспал там от усталости почти весь второй акт. Запланированный ужин в ресторане отменили, и Магда лишилась долгожданной возможности блеснуть в одном из многочисленных красивых вечерних платьев у Адлона или у Хорхера.
    Короче говоря, брак оказался неудачным и длился недолго; рождение сына Гаральда отсрочило его разрыв всего на несколько лет. Развод произошел по доброму согласию супругов, но был омрачен для Магды тем обстоятельством, что весьма приличное содержание, назначенное ей по договору, сохранялось за ней только до вступления в новый брак. В тот же год она познакомилась с молодым человеком из хорошей и очень состоятельной семьи, который влюбился в нее всей душой и угрожал покончить с собой, когда она не согласилась выйти за него замуж; но она не изменила своего решения.
    И вот теперь она влюбилась сама, влюбилась в Геббельса. Молодой друг был забыт, как случайный эпизод, легко ушедший в прошлое; теперь ей встретился человек, личность которого заинтересовала ее и вызвала любовь на всю жизнь.
    Гитлер приветствовал брак своего Главного Пропагандиста, сумевшего завоевать сердце такой красивой светской дамы. Ходили слухи, что Магда одно время была влюблена в Гитлера и что даже заводилась речь о браке, но вряд ли это правда. Привязанность Магды к Гитлеру была не больше, чем теплым дружеским чувством. Сам он считал ее одной из самых красивых женщин, которых охотно приглашал на свои приемы. Для нее он оставался до последнего часа «фюрером», а она для него — «уважаемой госпожой», которой он целовал руку. Она была ему предана и не отделяла себя от нацистской партии и правящего режима. Со своей стороны, Гитлер был покорен ее элегантностью, очарованием и веселым нравом, как и ее несомненными способностями хозяйки дома и матери семейства.
    Гюнтер Квандт, относившийся к своей бывшей жене совершенно по-отечески, воспринял ее связь с Геббельсом с большой неприязнью, но в конце концов смирился и с ее новой любовью, и с ее увлечением партийными делами. Тем не менее его собственное отношение к нацистскому движению оставалось враждебным, и когда Гитлер и Геббельс (через посредство Магды) обратились к нему с вопросом: — Не желает ли господин Квандт подбросить пару миллионов марок в партийную кассу? — его ответ был резко отрицательным; он сказал, что добровольно не даст нацистам ни единого пфеннига. Вместо этого он согласился предоставить в распоряжение молодых для проведения свадьбы свою прелестную охотничью виллу в Мекленбурге, расположенную в красивом месте и прекрасно обставленную. Ее охранял егерь, надзиравший также за охотничьими угодьями, который, в отличие от хозяина, оказался рьяным сторонником НСДАП; он призвал на помощь всех местных нацистов и подготовил все в наилучшем виде к приему гостей и самого Гитлера, пожаловавшего на свадьбу своего верного помощника в качестве официального свидетеля при заключении брака. Свадьба состоялась 12 декабря 1931 года.
    Гитлер позаботился о том, чтобы доходы Геббельса соответствовали его новому положению, и прибавил ему жалованье, которое достигло суммы в 2000 марок ежемесячно. Правда, это составляло всего половину прежней оплаты содержания Магды, которую она получала от первого мужа, но все же этих денег хватало на проживание молодых в прекрасной просторной квартире Магды, где они поселились. Магда оказалась хорошей хозяйкой и охотно принимала гостей, а уж принимать и потчевать Гитлера было для нее настоящим счастьем.
    Квартира супругов Геббельс находилась на Рейхсканцлерплатц, которую вскоре переименовали в площадь Адольфа Гитлера. Эта квартира стала местом, где Геббельс составил свои планы окончательного завоевания могущественного положения в нацистском государстве.

Глава З
Всеобщая и полная система «промывания мозгов»

    Народ — как женщина: он нуждается в крепкой и уверенной руководящей руке!
Геббельс
    …Для Министерства пропаганды отвели старое здание на Вильгельмштрассе, о котором Геббельс высказался так: «Эго прекрасное творение великого архитектора Шинкеля; но оно настолько устарело, что придется его полностью перестроить, чтобы приспособить для наших нужд». Геббельс решил модернизировать здание без всякой оглядки на традиции: «К чему эти тяжелые шторы и лепные украшения — я ведь не могу работать в тесноте и полумраке!» Старые убеленные сединами чиновники, верно служившие Германии при многих режимах, со страхом слушали такие речи, но Геббельса это не смущало.
    Система пропаганды, созданная в Третьем рейхе, представляла собой попытку осуществления полной и всеобщей идеологической обработки населения; устройство ее было и сложным и простым одновременно. Ее можно назвать простой, потому что ею, во всей ее полноте, руководил всего один человек — талантливый оратор и журналист, неутомимо изобретавший все новые лозунги, заманчивые образы и образцы вдохновенной лжи и осуществлявший свое руководство самым прямым способом, требовавшим неукоснительного подчинения. И эта система была достаточно сложной, потому что работала путем одновременного использования трех разных государственных и партийных институтов, служивших формой ее существования; это были министерство народного просвещения и пропаганды, центральное бюро пропаганды нацистской партии и государственное управление культуры, причем каждый из этих органов имел собственные подразделения как на центральном, так и на региональном уровне.
    Когда нацисты пришли к власти, Геббельс так и остался главой партийного бюро пропаганды (он был назначен на этот пост в ноябре 1928 года непосредственно Гитлером); но он к тому же расширил и укрепил свои позиции, создав специальное государственное Министерство пропаганды — впервые в истории Германии, и именно это министерство прославило и его самого, и его методы. Оно стало для него главным центром работы, привлекло к себе широкое международное внимание и оказалось предметом многих споров и критики. Партийное бюро пропаганды тоже сохраняло свое значение, но оно не было на виду у широкой публики, да и поле его деятельности было более узким. Было создано также управление культуры, которое координировало производство всех культурных ценностей и вообще всякую деятельность в области культуры и согласовывало ее с генеральной линией нацистской политики. Оно было больше связано с Министерством пропаганды, а не с центральными учреждениями партии. С течением времени появился и еще ряд учреждений, укрывшихся в недрах бюрократической системы от бдительного парламентского контроля. Все они предназначались для воплощения в жизнь идей Геббельса о том, что пропаганда должна быть вездесущей и что общественное мнение можно и нужно формировать и направлять. Общественное мнение создавалось с помощью простых и броских штампов и лозунгов вроде: «Один народ, одна страна — один вождь!» или «Евреи — вот наше бедствие!» Созданная Геббельсом единая всеохватывающая система пропаганды и управления культурой должна была следить за мыслями людей и управлять ими, контролируя как всю нацию в целом, так и ее отдельные части.

1. Создание министерства пропаганды

    28 февраля 1933 года произошел поджог рейхстага, и было образовано новое правительство во главе с Гитлером, представившее на подпись президенту Гинденбургу декрет о чрезвычайных мерах; в первой же его статье объявлялось о возможности ограничения личных свобод граждан, в том числе свободы слова и свободы печати. Через две недели, 13 марта, Геббельс, известный как «самый умелый и самый агрессивный специалист в деле устной и печатной пропаганды», стал рейхсминистром по делам народного просвещения и пропаганды в новом правительстве.
    И вот новый министр прибыл в свое учреждение. Он вел себя чрезвычайно уверенно, не проявив никаких признаков робости (о которой писал в своем личном дневнике, опубликованном позднее). Конечно, он сразу же подумал «об огромной ответственности, которую взвалил на себя в свои 35 лет», но эта мысль не угнетала, а скорее вдохновляла его. Не теряя времени, он взялся за работу по провозглашению и пропаганде главных целей нового режима. Вскоре он заявил о себе как об «убежденном строителе империи», умеющем не только уверенно руководить своим министерством, но и добиваться для него важных преимуществ.
    25 марта Министерство пропаганды получило здание на Вильгельмплатц, где прежде размещалось Министерство связи. Здание, построенное архитектором Шинкелем в классическом стиле, принадлежало до 1914 года принцу Фридриху-Леопольду, возглавлявшему «Союз германских вольных каменщиков» (масонов) и устраивавшему в нем роскошные светские приемы. Геббельс приказал расширить дворец и обставить его новой мебелью, решительно подавив робкие возражения «закоснелых бюрократов, боящихся перемен и не понимающих, что грядет новая революция». Призвав на помощь армейских строителей, он расширил зал для приемов и свои личные апартаменты (последовав в этом примеру Муссолини), так что его кабинет стал в три раза превосходить по размерам кабинет любого из министров бывшего республиканского правительства.
    (Дворец принца Фридриха-Леопольда вскоре оказался мал для нового министерства, штат которого быстро расширялся. Было воздвигнуто новое здание, простое, практичное и непритязательное на вид, но оно не понравилось амбициозному министру пропаганды, который отверг его, не раздумывая. Он настоял, чтобы был расширен тот же самый дворец на Вильгельмплатц с учетом его личных требований и новейших достижений техники: например, было установлено современное радио- и кинооборудование, печатные и копировальные машины ит. п.).
    В отличие от других министров нового правительства, Геббельс сам создавал заново свое министерство и определял его функции. В дневнике (который был опубликован и потому освещал события в упрощенном и приглаженном виде) он упоминает о «некоторых трудностях», возникавших в те дни, когда определялось поле деятельности и функции нового министерства. На самом деле трудности, видимо, были немалыми, потому что Геббельсу пришлось отвоевывать полномочия и вторгаться в дела других министерств. Министерство пропаганды присоединило к себе некоторые департаменты, традиционно входившие в состав разных правительственных учреждений. Так, было поглощено Прусское бюро по вопросам печати, со всем его имуществом и персоналом. Министерство внутренних дел лишилось прав по надзору за прессой и радио и по осуществлению цензуры нравственного содержания книг, кинофильмов и театральных постановок, а заодно и права назначать национальные праздники и выходные дни. Министерство экономики уступило полномочия по контролю за рекламой и за проведением выставок и ярмарок. Министерство транспорта (включавшее в себя в то время и управление почт и телеграфа) передало всю национальную сеть агентств и бюро путешествий и экскурсий и все права по управлению радиовещанием. Серьезное соперничество возникло также между министерством Геббельса и министерством по науке, образованию и воспитанию, которое возглавлял Бернхард Руст, выходец из старинной юнкерской семьи, бывший директор гимназии в Ганновере. Геббельсу очень хотелось взять под свой контроль университеты, находившиеся в подчинении Руста, и он предпринимал такие попытки во все годы существования Третьего рейха, но не преуспел в них. Все же ему удалось забрать в свое подчинение училища искусств и их преподавателей, передав их в ведение Палаты изящных искусств, входившей в систему управления культуры, подчиненного министерству пропаганды. (Соответствующий закон был издан 15 мая 1934 года. Геббельс хотел, чтобы в его подчинение перешли и кураторы музеев, но с этим вышла осечка, и его требование не нашло отражения в законе).
    Понятно, что Геббельс вечно ссорился со своими коллегами-министрами. Еще в начале деятельности правительства возникли трения из-за распределения полномочий между Министерством пропаганды и Министерством иностранных дел. 24 мая 1933 года Гитлер, ставший канцлером, собрал конференцию начальников правительственных департаментов, на которой Геббельс заявил, что «важнейшей задачей возглавляемого им министерства является формирование общественного мнения за рубежом». Гитлер с этим согласился и решил, что департамент по делам печати Министерства иностранных дел «ограничит свою деятельность традиционными рамками», а «активную пропаганду за рубежом» будет вести ведомство Геббельса, в составе которого был образован собственный «департамент печати». С тех пор отношения между чиновниками респектабельного министерства иностранных дел, имевшего богатые традиции, и их энергичными и напористыми коллегами из Министерства пропаганды стали весьма прохладными; такими же (а иногда и явно напряженными) они остались и позже, когда министром иностранных дел стал Риббентроп. Оба министерства устраивали свои собственные пресс-конференции, и между ними установилось постоянное соперничество в попытках повлиять на иностранных журналистов, прибывавших в Германию. С началом второй мировой войны значение пропаганды для зарубежных стран возросло, и Гитлер издал строгий приказ, предписывавший обоим министрам координировать свою работу, чтобы их разногласия не наносили ущерба интересам Германии в ходе ведения войны.
    В вопросах культуры Геббельс считал своим соперником Альфреда Розенберга; в искусстве таким соперником был Геринг, а за право контролировать печатную и литературную продукцию спорили между собой Геббельс, Розенберг и Булер (начальник партийной канцелярии). В 1934 году Розенберг получил от Гитлера пышный титул «уполномоченного фюрера по контролю за всем интеллектуальным и идеологическим обучением, осуществляемым в партии и в подведомственных ей организациях», и это вызвало у Геббельса чувство ревности, получившее новый толчок, когда Розенберг был назначен в 1941 году министром по делам восточных территорий. (Дополнительной причиной зависти Геббельса послужил и «отдел по делам изящных искусств», существовавший в ведомстве Розенберга и выпускавший богато иллюстрированный журнал под названием «Искусство в Третьем рейхе»). Впрочем, Геббельс не сомневался в своем превосходстве над соперниками и удачно интриговал против них, но был не в силах нанести им полное поражение и лишить их своих постов. Все упиралось в Гитлера: как ни ценил он разнообразные таланты «маленького доктора», но всегда твердо придерживался правила: «Разделяй и управляй!», укрепляя таким путем свою, и без того непомерную, власть.
    В 1933 году министерство Геббельса представляло собой новую формацию, не имевшую прецедентов в истории, но тем не менее развивавшуюся динамично и успешно. Пожалуй, с точки зрения традиционной бюрократии его творение могло показаться странным недоразумением, но оно, безусловно, обладало определенными преимуществами как тоталитарное учреждение нового типа, способное решать задачи всеобщей идеологической обработки населения и руководства общественным мнением.

2. Тотальная идеологическая обработка населения

    Система пропаганды, созданная национал-социалистами после их прихода к власти 30 января 1933 года, имела два главных аспекта. Первый заключался в ее тотальном характере, поскольку она охватывала не только сферу политики, но и всю национальную культурную жизнь. При этом она проникала во все уголки общества, достигая размаха и разветвленности, ранее невиданных в Германии. Идеологическая обработка и «промывание мозгов» осуществлялись не только с помощью партийных съездов и демонстраций, но также путем контроля над прессой и радиовещанием, над искусством и литературой, над театром и кинематографом. Новая пропаганда имела целью распространение идей и достижений режима как внутри Третьего рейха, так и за его пределами; контроль и формирование всего национального продукта, имевшего форму печатных произведений, произведений живописи и музыки, театральных спектаклей и кинофильмов. Сам Геббельс по этому поводу однажды выразился так: «Государство, принявшее авторитарный режим управления, не должно позволять себе отклонений от избранного пути, если оно уверено в его правильности. Если в демократическом государстве национальный политический курс во многом определяется общественным мнением, то в авторитарном государстве именно оно само определяет свою политику и само же руководит общественным мнением, направляя его согласно своим целям».
    Конечно, принципы нацистской пропаганды были заложены Гитлером и Геббельсом задолго до 1933 года и были всесторонне испытаны за то время, пока их партия находилась в оппозиции. Но центральное бюро пропаганды было всего лишь мелкой рыбешкой по сравнению с тем «китом», которым стало Министерство народного просвещения и пропаганды под руководством Геббельса. И хотя оба учреждения существовали и работали бок о бок, именно министерство стало всеохватывающим и общенациональным институтом в своей области.
    Второй важный аспект системы пропаганды, построенной правительством национал-социалистов, заключался в полной концентрации управления ею в руках одного человека, осуществлявшего свое руководство по трем главным направлениям одновременно. Во-первых, Геббельс оставался главой центрального бюро пропаганды нацистской партии, осуществляя надзор за всей партийной пропагандистской деятельностью. Во-вторых, он возглавил государственное Министерство пропаганды, которое он лелеял как любимое дитя, отдавая этой работе все свое вдохновение и трудолюбие. И наконец, в-третьих, он получил почетную должность президента государственного управления культуры и в качестве такового стал высшим арбитром во всех вопросах культурной жизни и высшим судьей для всех трудившихся в области культуры и искусства, единолично решавшим, кого одобрить и возвысить, а кого лишить работы и изгнать с позором. Все три указанных учреждения были тесно связаны и даже переплетены между собой, поскольку многие высшие чиновники занимали посты сразу в двух из них, а то и во всех трех.
    Пропаганда имела целью направлять мысли людей в нужную сторону и руководить ими, играя на их чувствах (которые нужно было знать и учитывать) и используя их реакцию на события и на меры, предпринимаемые властями. Существование независимого общественного мнения не допускалось, но всегда имело место определенное «общественное настроение», которое требовалось уяснить, изучить и запротоколировать. Правители тоталитарного государства, желая обеспечить эффективность своих действий, должны были учитывать взгляды и реакцию масс и проводить с этой целью определенные социологические исследования. Исходя из этого, Геббельс не уставал внушать своим подчиненным первое необходимое требование к их работе: они должны были точно знать в любой заданный момент настроения публики, осуществляя для этого соответствующие непрерывные наблюдения. Для того, чтобы пропаганда не превратилась в пустой звук, нужно было постоянно «держать руку на пульсе общества» — это стало аксиомой. Считалось, что сломить сопротивление внешних противников — достаточно простая и понятная задача по сравнению с той сложной игрой, которую приходилось вести, чтобы преодолеть сопротивление внутри страны. По мнению Геббельса, «пропагандист должен уметь привить людям такие убеждения, чтобы их понимание событий заставляло их добровольно подчиняться высшим руководителям государства и охотно решать задачи, которые те ставят». Для этого предлагалось неотрывно следить за изменениями настроений масс, хорошо понимать их и уметь убеждать население страны, внушая ему «правильные идеи». Все 32 местных отделения Министерства пропаганды, а также служба безопасности (СД — «Зихерхайтсдинст»), возглавляемая Гиммлером, регулярно поставляли Геббельсу свои сводки информации и отчеты, дававшие картину настроений и морального духа населения.
    Но нужно было не только постоянно следить за публикой; требовалось также подталкивать и вести ее за собой в том направлении, которое было одобрено правящей властью. «Дурные мысли» подавлялись; пропагандировались и внушались «правильные» идеи. При этом внутри самого министерства официальная политика и доктрины не подлежали сомнениям и критике, но зато рассматривались и обсуждались новые методы и трюки, с помощью которых можно было сделать пропаганду более доходчивой и эффективной.
    Геббельс любил спрашивать у подчиненных точные статистические данные и оценки того, как именно реагировало население на политические мероприятия властей и на книги, фильмы, спектакли, одобренные его министерством. В интервью, данном в конце 1937 года, он сказал: «Я должен точно знать, насколько хуже (или лучше!) был принят фильм, который мы оценили как плохой, по сравнению с тем, который мы оценили как хороший». Далее он объяснил, что всё, случившееся среди людей, все события культурной, политической и и экономической жизни должны регистрироваться и изучаться с точки зрения психологии. Полученные данные обобщались и использовались министерством в качестве основы для пропаганды курса, проводимого правительством. При этом Геббельс допускал, что и эта информация может оказаться недостаточной для того, чтобы завоевать доверие публики. Если выяснится, что население плохо воспринимает политику правительства, то Министерство пропаганды должно найти новые аргументы для того, чтобы убедить публику в правильности действий властей. Например, 26 ноября 1943 года Геббельс записал в своем дневнике: «Германский народ колеблется между настроениями страха и надежды и недооценивает опасности большевизма. Люди не сознают, сколько крови и ужаса несет с собой большевизм». Подводя итог этой оценке, Геббельс решил, что нужно наращивать усилия по «просвещению немцев насчет опасности большевизма».
    Люди Геббельса научились предсказывать реакцию публики. Если министерство устраивало массовый политический митинг в берлинском Дворце спорта, то уже по количеству проданных билетов можно было судить о степени желания людей обсуждать предложенную тему. Настроение публики и вся атмосфера таких митингов служили для пропагандистов точным барометром, показывавшим степень одобрения действий властей и провозглашавшихся идей. Геббельс был, пожалуй, недалек от истдны, когда признавался, что именно на этих митингах он выработал в себе острое чутье на возможную реакцию публики и на характер восприятия приводимых аргументов. Не скрывая своего тщеславия, он заявлял, что хотел бы, подобно Гаруну-аль-Рашиду, уметь растворяться в толпе, выслушивая все новости и оставаясь неузнанным. Впрочем, он утешал себя тем, что и так точно знал настроения и склонности немцев и мог предсказать, что им понравится, а что — нет. Любопытно, что некоторые всеобщие увлечения он называл «мнением невежественного большинства» и просто отмахивался от них, не желая принимать во внимание (и это случалось не так уж редко!). «В таких случаях он настаивал на том, что его министерство должно не просто открывать мнение публики, но и формировать, а то и создавать его», — говорил подчиненный Геббельса Ганс Фриче.

3. «От имени народа и для его блага…»

    Геббельс считал, что для успешной работы его министерства необходимо соблюдение двух предварительных условий. Во-первых, министру не следовало перегружать себя рутинной «бумажной» работой; его назначение — руководить персоналом опытных специалистов, способных подготовить основу для компетентных решений, которые принимал, разумеется, он сам, в единственном числе. Во-вторых, он должен был сохранять тесный контакт с населением, знать и предугадывать настроения людей.
    Поскольку при авторитарном режиме государство направляет общественное мнение в нужную сторону для достижения заданных целей, правительство должно быть в курсе всех колебаний настроения народа.
    Геббельс настаивал на том, что каждый гауляйтер, каждый вождь местной партийной организации должен знать все события текущего момента и не бояться сообщить свое мнение вышестоящим, ничего не приукрашивая при этом.
    Геббельс любил подчеркивать, что его министерство работает в тесном контакте с народом, и эта его черта напоминает повадки современных диктаторских режимов. Допуская возможность некоторых погрешностей и даже ошибок, обусловленных сложностью министерского аппарата, он считал, что этот аппарат очень чувствителен к реальной жизни и никогда не допустит причинения людям какого-либо серьезного вреда. Он легко и ловко подменял два разных явления: способность своего министерства контролировать настроения народа и способность самого народа контролировать работу министерства; неустанно говоря о «близости к народу», он провозглашал, что работа его министерства находится «под ежедневным и ежечасным контролем со стороны народных масс».
    Геббельс не допускал и мысли о том, что политика в Третьем рейхе является делом немногих; напротив, он всегда подчеркивал, что если в прошлом политика была для народных масс «неизвестной областью» («терра инкогнита») и ею занимались немногие, посвященные в ее тайны (вроде канцлеров и дипломатов), то теперь, в национал-социалистском государстве, массы стали участниками и творцами исторических решений. В соответствии с этим он часто представлял действия правительства как реакцию на пожелания народа, как результат мгновенного отклика на его чувства и мысли. В этом смысле хорошим примером является речь Геббельса, произнесенная им 13 ноября 1938 года, в которой он, говоря об убийстве сотрудника германского посольства во Франции, совершенном евреем из Польши, подготовил почву для последующих карательных мер, направленных против евреев: «Народ желает, чтобы было так, и мы исполним его желание!» — провозгласил он.
    Утверждалось, что всякий, пришедший на массовый политический митинг, принимает тем самым участие в формировании национальной политики. Один из репортеров газеты «Франкфуртер цайтунг», известный подобными софизмами, амбициозно провозглашал в 1937 году: «Участие в митингах стало инструментом политики, новаторским способом решения проблем, найденным национал-социалистами, таким же неожиданным и смелым, как решение задачи о яйце, примененное Колумбом. Теперь народные массы почувствовали, что они получили возможность участвовать в политическом процессе, произнося речи и принимая обращения на митингах. Одновременно руководители почувствовали, что их могут понять. В этом и заключается объяснение текущей ситуации».
    Считалось, что для пропаганды годятся любые средства, лишь бы ее цель была достигнута: «Нельзя отвергать даже демагогию, если она преследует благие цели!» В качестве «благих целей» провозглашались: «воспитание народа и приведение народных масс к пониманию задач государства и к сотрудничеству с ним».
    Итак, народным массам предоставлялась возможность пассивного участия, но отнюдь не реального влияния на принятие политических решений, а наилучшим инструментом, обеспечивавшим такое распределение ролей в политическом процессе, являлась пропаганда. При наличии системы управления умонастроениями подобное «участие в политике» было не более чем фикцией или, пожалуй, одним из способов идеологической обработки. Для того, чтобы идеологическая обработка была эффективной, пропаганда должна была быть вездесущей и, кроме того, разнообразной по форме и единой по своим целям. Решению задачи регламентации умонастроений способствовало техническое развитие и разнообразие современных средств массовой информации. Способность пропаганды быть «вездесущей» обеспечивалась всем существующим режимом и всеми его средствами общения с населением.
    Для целей пропаганды использовались все возможные средства: газеты, периодические издания и книги, радио и кинофильмы, — и все они воздействовали на своих читателей и слушателей одновременно и повсюду, днем и ночью, за утренним завтраком и на рабочем месте, в часы досуга и отдыха, до самого отхода ко сну с последней сводкой вечерних новостей. Поскольку политический настрой должен был охватывать всех и вся, вторгаясь и в частную, и в личную жизнь, пропаганда тоже была всеобщей и многообразной, обращалась к каждому гражданину отдельно и ко всем вместе и звучала как единый мощный хор разнообразных голосов. В связи с этим наводит на интересные сопоставления написанное Геббельсом обращение съезда нацистской партии, состоявшегося в сентябре 1936 года, в котором говорилось: «Большевизм несет миру опасность. Большевистская пропаганда ведется с большим умом и умело приспосабливается к запросам и характеру аудитории. Она звучит то решительно, то вкрадчиво, в зависимости от ситуации: достаточно сравнить обращение террориста Димитрова к Коминтерну и выступление еврея Литвинова в Лиге Наций. Она бывает то благочестивой, то безбожной — как потребуется. Большевикам неведомы угрызения совести, лишь бы цель оправдывала средства!» Геббельс забыл добавить, что подобный же прагматизм и неразборчивость в средствах были свойственны и национал-социалистской пропаганде.
    В 1928 году Муссолини в одной из своих речей сравнил работу фашистских журналистов с игрой оркестра. Геббельс услышал это изречение от Функа, своего заместителя, и тоже стал его повторять. Пресса, говорил он, это тот же оркестр, исполняющий одну и ту же мелодию на разных инструментах, подчиняясь движениям палочки дирижера. В соответствии с этим всякая пропагандистская кампания, проводившаяся министерством Геббельса, напоминала произведение для хора, в котором каждое средство информации вело свою партию, руководствуясь поставленной задачей. При этом Геббельс учитывал интеллектуальный уровень, образованность и круг интересов аудитории, как и тот факт, что различные средства информации воздействуют на публику с разной интенсивностью и дают разный эффект.
    Поскольку министерство Геббельса контролировало все средства массовой информации, оно могло проводить идеологическую обработку населения самыми разными путями и методами. Трудно даже представить, например, какое разнообразие вкусов могла удовлетворять пресса, подконтрольная нацистам. Здесь были издания самого разного толка: от грубых порнографических листков и журналов, вроде «Дер штюрмер» Штрейхера, до разнообразных местных партийных изданий; а были и такие «умные» журналы, как еженедельник «Дас райх», рассчитанный на образованную публику, и такие газеты, как «Франкфуртер цайтунг», посвященная вопросам культуры и казавшаяся скромной Золушкой среди своих оголтелых собратьев и сестер. Помимо этих различий, бросавшихся в глаза, существовали и другие, определявшиеся тем, какое значение имело для режима то или иное издание или средство информации, насколько важным оно представлялось для целей идеологической обработки населения. Например, на радио считались самыми важными сводки новостей и политические комментарии; затем шли развлекательные передачи, а уж потом — передачи для целей образования и просвещения. Подобная же «табель о рангах» существовала и в кинематографе: на первом месте шли выпуски кинохроники, за ними — фильмы на темы культуры, и далее — чисто развлекательные кинокартины, хотя некоторым из них, таким как «Великий король» (эпическое произведение о Фридрихе Великом), придавалось особое значение ввиду их ценности для целей идеологического воспитания нации. Среди печатных изданий самое большое значение имели ежедневные газеты (в которых считались ответственными не только статьи на политические темы, но и все другие материалы); далее шли еженедельники, затем — вся остальная периодика, и наконец — книги. Согласно этой шкале ценностей распределялся поток руководящих указаний, интенсивность надзора за качеством и контроля за степенью надежности. Понятно, что кадры, выпускавшие ежедневные газеты, кинохронику и радиопередачи новостей (как и само содержание этих газет, фильмов и передач), подвергались гораздо более строгому и тщательному надзору, чем произведения на темы искусства, театральные постановки, книги и развлекательные кинофильмы.
    Существовали еще и разовые или специфические пропагандистские кампании, и здесь каждое из средств массовой информации выполняло свою задачу, согласно указаниям Министерства пропаганды. Например, довольно часто проводились антисемитские кампании, и в них каждое из средств информации играло свою роль. Газеты были обязаны отводить достаточно места для ежедневной полемики, проводившейся на основе последних новостей. Периодические издания пропагандировали расовую идеологию, преподнося ее в виде псевдонаучных теорий. Кинопродюсеры тоже вносили свой вклад, выпуская тенденциозные фильмы типа «Еврей Зюсс» или «История семьи Ротшильд», прививавшие массам заданное восприятие событий с помощью положительных и отрицательных образов. И, наконец, радио распространяло сомнительные, а то и полностью сфальсифицированные материалы о деятельности еврейских или антисемитских организаций, стараясь подать их так, чтобы их было трудно (или вообще невозможно) подтвердить или опровергнуть документально.

4. Мастера «пропагандистской кухни» с университетскими дипломами

    Чтобы составить некоторое представление о том, каким был типичный нацистский пропагандист, стоит обратиться к официальному справочнику «Фюрерлексикон» за 1934 год, указывавшему, «кто есть кто» среди национал-социалистских руководителей. В первую очередь поражает сравнительно молодой возраст людей, работавших в Министерстве пропаганды и в партийных пропагандистских органах: всего около 39 лет (в среднем), что на 5 лет меньше, чем средний возраст членов нацистской администрации и на 10 лет меньше, чем возраст людей из нацистской государственной и партийной верхушки. (Термины «нацистский пропагандист» и «нацистский администратор» правильно отражают действительность, хотя не мешает помнить, что некоторые пропагандисты были одновременно и функционерами-администраторами; например, Геббельс был гауляйтером Берлина). Таким образом, большинство пропагандистов принадлежало к поколению, которому было 18 лет, когда разразилась первая мировая война, и они возмужали и достигли зрелости в военные и послевоенные годы.
    Почти все эти люди принадлежали к «верхнему среднему классу» кайзеровской Германии и Веймарской республики. Это значит, что их отцы занимали, как правило, почетные высокие должности в империи кайзера, среди военных и духовенства, или же были землевладельцами; отметим, что в кадрах нацистской пропаганды таких людей было больше, чем среди других групп нацистов.
    Уровень образования у них тоже был достаточно высоким: половина имела университетские дипломы, тогда как среди администраторов этот показатель составлял 25 %. Соответственно среди них было в два раза больше людей, получивших высшие университетские ученые степени. Третья часть пропагандистских кадров получила гуманитарное образование (в отличие от «прикладного» или «технического»), т. е. предназначалась для работы в области культуры.
    Многие из них служили офицерами в первую мировую войну и с трудом находили работу в послевоенной Германии; многие пережили безработицу (хотя бы временную), отодвинувшую их в разряд «интеллектуалов, ненужных обществу», и это определило их лояльность к нацистам, пообещавшим им «достойное место под солнцем». Действительно, каждый пятый из тех, кого упоминал «Фюрерлексикон», сообщал о себе, что страдал от безработицы в годы Веймарской республики, причем период проживания без работы составлял, ни много ни мало, — 4 года (в среднем). Четвертая часть всех пропагандистов не имела других занятий, кроме работы в органах нацистской партии и ее организаций. В свое время это спасло их от голода, но далеко не обеспечивало материального процветания.
    Тот факт, что большая часть пропагандистских кадров происходила из верхней прослойки среднего класса, резко отличал их от нацистских администраторов, имевших в своем большинстве «плебейское происхождение» (по свидетельству исследователей, занимавшихся этим вопросом). Были и исключения: например, директором крупной издательской фирмы, обслуживавшей нацистскую партию, был Макс Аманн (служивший в первую мировую войну старшим сержантом — командиром Гитлера); его пост имел важное значение в партийной иерархии. Но Аманн, человек «низкого» происхождения, не имевший ни образования, ни хорошего воспитания, был ближе к «администраторам», чем к таким людям, как Вальтер Функ, заведующий пресс-бюро правительства Германии и второй секретарь Министерства пропаганды, или Ганс Фриче, профессиональный журналист правого толка, одаренный радиокомментатор и высокопоставленный чиновник в министерстве Геббельса.
    Несмотря на то, что «пропагандисты» происходили из более высоких социальных слоев, чем «администраторы», лишь немногие из них смогли выдвинуться настолько, чтобы занять высшие должности в партийной иерархии. Кроме Геббельса, только его соперник, доктор Дитрих, да еще упомянутый Макс Аманн имели высшее партийное звание «рейхсляйтер». Как бы ни ценил тоталитарный режим умелых пропагандистов, мастеров устного и печатного слова, но их значение ограничивалось определенными рамками, поскольку их мастерство обеспечивало им ранг ценного советника и исполнителя, но не вождя и не ответственного руководителя, принимающего решения; поэтому, за редкими исключениями, высшие и самые почетные посты в нацистской верхушке занимали именно администраторы, но не пропагандисты. Лишь немногие из них возглавляли высшие партийные учреждения и имели звание «гауляйтера», позволявшее его обладателю сколотить приличное состояние. Конечно, пропагандисты занимали важное и почетное положение в государственном аппарате и среди партийной бюрократии, но администраторы пользовались куда большими социальными благами.

5. Министр и его подчиненные

    Геббельс вполне отвечал традиционным германским представлениям о трудолюбивом и умелом работнике. Он работал неутомимо и интенсивно, был пунктуален и, не в пример Гитлеру, любил сам доходить до каждой мелочи в своем деле. При этом он был склонен к мизантропии, которая усиливалась с возрастом (хотя и прикрывалась любезными манерами и умением вести себя в обществе), и поэтому смотрел на окружающих как на праздных лентяев, любителей удовольствий. Несмотря на некоторые претензии представлять себя артистической натурой, он был привержен строгой дисциплине. Обнаруживая ошибки в работе подчиненных, он обрушивал на них такие обвинения и угрозы, что бедная жертва не знала, куда деваться от стыда и унижения. Впрочем, если дело касалось старых членов партии, у него хватало здравого смысла на то, чтобы не слишком «перегибать палку». Иногда после таких вспышек Геббельс пытался загладить нанесенный «моральный ущерб» с помощью шуток, а то и поощрений; во всяком случае ни одна из жертв его гнева не претерпела увольнения или понижения по службе. Дело в том, что старые члены нацистской партии играли для него роль вассалов, на которых он мог опереться. Так было принято: почти каждый из нацистских партийных бонз имел свой собственный клан, свою когорту «верных людей», которые если и подвергались наказаниям, то все же никогда не теряли полностью своего положения, по крайней мере пока сохраняли верность своему господину.
    Некоторые высшие нацистские руководители, такие как Гиммлер, Геринг и Борман, формировали для себя подобные кланы по своему образу и подобию; примером тому могут служить войска СС («Шутцштаффель») и их шеф Гиммлер. Были ли у Геббельса подобные замашки? Вернер Штефан, прослуживший в Министерстве пропаганды на высоких постах более 12 лет, говорил, что нет, не было: «Геббельсу невозможно было подражать. Те, кто работал в его подчинении, могли усвоить определенные приемы и методы, но только не образ мыслей и не стереотип поведения. Он не мог создать слаженную команду, потому что был законченным индивидуалистом, не желающим служить для кого-либо примером. У него были последователи, но они не считали его образцом для подражания и относились к нему со смешанным чувством удивления и инстинктивной неприязни».
    В его министерстве работали самые разные люди: старые члены нацистской партии, мыслившие примитивно, но преданные делу; фанатики с холодным умом; наивные энтузиасты; безжалостные карьеристы и беспринципные искатели приключений; чиновники обывательского склада и интеллектуалы, увлеченные культурой. Начальниками департаментов работали либо профессиональные чиновники с многолетним опытом, такие как доктор Карл Отт, начальник отдела бюджета, либо специалисты по пропаганде, сделавшие карьеру в этой области, такие как Альфред Берндт, начальник департамента германской прессы, человек довольно сомнительной репутации. В отличие от порядков, принятых в министерствах демократических стран, начальники департаментов официально не могли консультироваться друг с другом. Геббельс использовал их (по воспоминаниям его личного пресс-атташе) как бездушные инструменты, которые он мог в любой день выбросить за ненадобностью: «Министр никому не доверял, даже тем, кто постоянно работал рядом с ним». Везде он подозревал интриги, способные расшатать его позиции. В годы войны его недоверие и подозрительность особенно усилились.
    Став членом нового правительства, Геббельс начал с большим рвением относиться к исполнению своих светских обязанностей; вскоре он приобрел вид элегантно одетого светского человека, позабыв и свое полупролетарское происхождение, и скромную жизнь конца 1920-х годов, когда он ходил в одном и том же залоснившемся пиджаке и потертой фетровой шляпе, со старым портфелем в руках. Посещение официальных приемов и вечеров (бывшее, наверно, самой приятной частью обязанностей рейхсминистра) доставляло ему немало удовольствия, но отнюдь не уменьшало его рвения на работе; при этом он не любил встречать своих подчиненных на светских приемах, считая их неподобающим местом для выходцев из среднего класса, таких как Фриче и Бемер; он даже предостерегал подчиненных от увлечения светскими вечерами, называя их «пустыми сборищами разодетых людей, именующих себя с важным видом политиками и дипломатами, но не имеющих на самом деле ни ума, ни возможности реально влиять на события».

6. Министерство пропаганды и его департаменты

    В 1938 году в Министерстве пропаганды существовало три должности государственного секретаря, и все они (за одним исключением) были заняты людьми с большим партийным стажем. Как ни странно, но только наименее талантливый из них, Германн Эссер, старый друг и протеже Гитлера, начальник департамента туризма, проработал на своем посту в течение всего периода существования министерства, т. е. с 1933 по 1945 год. Госсекретарем по делам прессы работал с 1937 года Вальтер Функ, журналист-экономист по профессии, а по убеждениям — скорее консервативный буржуа, чем убежденный нацист. Впоследствии он стал министром экономики, а на его пост пришел Отто Дитрих, работавший одновременно заведующим партийным бюро по вопросам печати и совмещавший эти две должности почти до последних дней существования режима. Третий государственный секретарь являлся заместителем министра и осуществлял надзор за работой всех департаментов; этот пост занимал сначала Карл Хенке (с 1937 по 1940 год), а затем — Леопольд Гуттерер, работавший до этого начальником Второго департамента (пропаганды), которому придавалось большое значение. Гуттерер (как и его предшественник на посту госсекретаря, имел большой стаж работы в партии; в 1944 году его сменил более молодой и амбициозный доктор Вернер Науманн, продвинувшийся благодаря упорному труду с должности начальника канцелярии министра.
    Еще в первые дни существования министерства Геббельс заявил, что его штат никогда не будет превышать одной тысячи человек. В дальнейшем, за 12 лет работы, министерство сильно расширилось, хотя точные цифры никогда не назывались. Как ни противился Геббельс процессу бюрократизации, он не смог избежать расширения департаментов и роста бюрократизма. По его первоначальному плану министерство должно было состоять из пяти департаментов: прессы, радио, активной пропаганды, по делам кино и пятого, объединенного, — по делам театра и образования для взрослых. Но уже к концу 1938 года количество департаментов выросло до одиннадцати, а к ноябрю 1942 года достигло четырнадцати, да и сами департаменты за годы работы сильно расширились, образовав дополнительные отделы и филиалы. Так, в департаменте по вопросам печати вскоре образовалось два отдела: отечественной и зарубежной прессы, а в 1942 году на его базе было создано три департамента: отечественной прессы, иностранной прессы и периодических изданий. Подобным же образом Пятый департамент разделился в 1938 году на два: по делам театра и по вопросам культуры и самообразования.
    Далее мы рассмотрим работу наиболее важных департаментов.
    Первый департамент занимался административными вопросами; в 1942 году он разделился на три новых департамента: по делам бюджета, по кадровым вопросам и по организации и юридическому обеспечению работ. Каждый из них был до отказа загружен делами. Например, департамент бюджета не только следил за финансами министерства, но и контролировал финансовую деятельность всех подотчетных организаций, в том числе — тридцати двух местных отделений министерства. Департамент по кадрам заведовал не только персоналом самого министерства, но также занимался многочисленными группами, работавшими в составе государственного управления культуры. Департамент организации и законодательства разрабатывал соответствующее обеспечение всей деятельности министерства, занимаясь в первую очередь превращением искусства и литературы в послушные орудия правящей власти. Согласно официальной точке зрения, литература и искусство, бывшие прежде «выразителями либерального индивидуализма», теперь должны были выполнять общественно полезную функцию идеологического воспитания населения и помощи руководству государства.
    Одним из «столпов» Министерства пропаганды был Второй департамент, обычно именовавшийся просто «департаментом пропаганды» и не имевший узкой специализации. Его общей задачей была пропаганда и разъяснение политики правительства и программы партии, особенно в периоды предвыборных кампаний. (По этой причине он поддерживал взаимодействие с центральным партийным бюро пропаганды, находившимся в Мюнхене и имевшим подобные же функции). Здесь планировались разнообразные агитационные кампании: по вступлению населения в «фольксштурм» (народное ополчение); по разъяснению расовых и антисемитских доктрин; по защите «фольксдойче» — немцев, проживавших за рубежом, особенно в соседних странах. Многие леденящие душу истории о страданиях судетских немцев в 1938 году и о притеснениях немцев в Польше в канун второй мировой войны вышли именно из недр этого департамента. Здесь сочинялась антисемитская пропаганда, распространявшаяся внутри страны и за рубежом, и отсюда же осуществлялись шумные кампании по борьбе с разнообразными «врагами нации и государства». Отсюда пропагандировалась демографическая политика правительства, призывавшего немцев иметь больше детей, и экономическая политика, вроде известного четырехлетнего плана развития хозяйства. И здесь же разрабатывались пропагандистские кампании, проводившиеся другими министерствами. Для этого составлялись планы мероприятий, распределялись задачи между средствами массовой информации, а затем осуществлялся надзор за ведением кампании.
    Пропаганда спорта и спортивная жизнь тоже находились в ведении Второго департамента. Освещались выступления германских спортсменов за рубежом и спортивные связи с другими странами, причем эта работа координировалась с управлением спорта и министерством иностранных дел. В Третьем рейхе все государственные события отмечались с большой помпой, и поэтому Второй департамент был постоянно загружен текущей работой: подготовкой и проведением государственных фестивалей (подобных тому, который был устроен по поводу «аншлюса» Австрии в марте 1938 года), проведением предвыборных митингов, организацией празднования юбилеев и исторических дат, торжествами в связи со спуском на воду военных кораблей и, наконец, проведением похорон государственных деятелей. Особо ответственной считалась работа по подготовке и проведению мероприятий, в которых принимал участие фюрер; для них составлялись самые подробные программы. Планировалось и контролировалось проведение выставок, многим из которых придавалась агрессивная политическая направленность, с разоблачением происков большевиков и мирового сионизма. Имелась и студия, где отрабатывались специальные технические приемы и создавались технические приспособления; существовал также специальный «сектор 2-а», осуществлявший надзор за культурной жизнью «неарийцев», проживавших в пределах рейха, но не допускавшихся к пользованию культурными ценностями, предназначенными для истинных германцев.
    Под номером третьим числился департамент радиовещания. Если пресса (как и пропаганда с помощью печатных изданий) имела долгую и богатую историю, то радио в 1933 году все еще считалось новшеством, хотя Геббельс распознал его громадные пропагандистские возможности задолго до этого времени. В приветственной речи на открытии выставки, посвященной радио и его роли в национал-социалистском государстве (в августе 1933 года), он заявил, что в XX веке радио сыграет ту же роль, какую пресса сыграла в XIX. Было признано, что изобретение радио и его общественное применение имеют революционное значение.
    Молодой министр пропаганды был полон решимости извлечь из нового средства все возможные преимущества. Он предрекал, что настанут дни, когда будут назначаться массовые прослушивания (а в будущем — массовые просмотры) специальных передач для разъяснения политики государства.
    На выборах в рейхстаг, состоявшихся в марте 1933 года, нацисты завоевали 288 мест; это было немало, но все же почти половина избирателей высказалась против их правительства, и тогда Геббельс собрал всех директоров германских радиостанций и сказал им: «Вы со своей техникой создаете общественное мнение. Если вы будете делать все как надо, то мы привлечем к себе людей; если же вы будете работать плохо, то от нас в конце концов все отвернутся. Именно радио должно вернуть нам утерянные 48 % голосов избирателей. Радио способно обеспечить нам стопроцентную аудиторию сторонников и сохранить ее для нас. Нужно вести тщательно продуманную идеологическую пропаганду, чтобы не допустить потери ни одного сочувствующего!»
    Короче говоря, Геббельс четко понял, что радио — это инструмент, способный создать идеологически преданных и послушных сторонников режима. Радио стало для него «средством унификации германского народа» и привития ему новой идеологии, независимо от места проживания, религии и даже классовой принадлежности слушателей.
    До 1933 года радиостанции Германии находились в разных руках, но в последующий период они все перешли под единое, строго централизованное управление. Департамент радио стал, по словам официальных комментаторов, «генеральным штабом германского радио», центром отдачи приказов для всей системы. При этом произошло интересное переплетение связей разных учреждений, связанных с радио: главную роль играл департамент радиовещания Министерства пропаганды, руководивший также деятельностью соответствующего отдела центрального бюро пропаганды партии и работой государственного управления радиовещания; и все нити управления сходились к Геббельсу, который был господином и хозяином этой системы.
    Департамент радио формулировал политику в этой области и осуществлял надзор за ее исполнением, используя для этого Германскую радиовещательную корпорацию — «RRG». Один из трех директоров «RRG» всегда присутствовал на ежедневных совещаниях начальников департаментов министерства, где получал указания непосредственно от Геббельса, проявлявшего интерес к радиопрограммам — иногда вплоть до мельчайших деталей. Сотрудники министерства рассказывали, что Геббельс не проверял так подробно и строго работу ни одного другого департамента, как департамента радио.
    К 1940 году департамент радио состоял из четырех отделов: 1) по делам культуры и вещания на зарубежные страны; 2) по особой тематике; 3) по юридическому обеспечению; 4) по техническим вопросам. Самым главным был первый отдел, отвечавший за идеологическую правильность радиопередач, посвященных вопросам политики и культуры.
    Вот что входило в программу деятельности первого отдела: радиопередачи по вопросам политики, радиопрограммы для национальных фестивалей, культурные обмены с зарубежными странами, помощь радиовещанию на заграницу, школьные и научные передачи, передачи по вопросам международной культуры, связь с прессой и со Всемирным союзом радио. Второй отдел ведал радиопередачами на случай мобилизации, организацией радиовещания в военное время и использованием радио как оружия военной пропаганды.
    Департамент искусств (или Девятый) определял принципы официальной оценки художественных произведений, активно выступая против «декадентских течений» в живописи и скульптуре, от экспрессионизма до кубизма, и добиваясь их полного исчезновения.
    Устраивались выставки в разных частях страны, проводились «недели культуры» и осуществлялся надзор за «художественным уровнем и идеологическим содержанием» произведений искусства. Художники и скульпторы, создававшие работы национал-социалистского характера, поощрялись морально и материально. Те из них, кто проникся нацистской идеологией и воплощал «нордические идеалы» в мраморе, гипсе и на полотне, получали выгодные государственные заказы. Департамент вместе с государственным управлением искусств проводил выставки работ таких «заслуженных деятелей искусства» в Германии и за рубежом, приобретал их произведения для государственных фондов, присуждал призы на конкурсах и организовывал учебу молодых художников.
    Департамент музыки (или Десятый) осуществлял надзор за музыкальной жизнью в стране и руководил работой государственного управления музыки. Он также контролировал работу управления цензуры, проверявшего всю музыкальную продукцию и наделенного правом запретить публикацию и исполнение любого произведения, «несовместимого с нордическим духом и идеалами национал-социализма». Было введено понятие «декадентская музыка», которая решительно не одобрялась, вследствие чего многие не только «еврейские», но и «арийские» музыканты и композиторы были отлучены от своей профессии.
    В первые годы правления нацистов среди деятелей музыки еще находились люди, осмеливавшиеся протестовать против засилья «тевтонской музыки», такие как выдающийся дирижер Вильгельм Фуртвенглер и известный композитор Ганс Пфитцнер, и Геббельс иногда шел им на уступки, чтобы использовать их престиж для целей нового режима. 12 апреля 1933 года Фуртвенглер написал письмо Геббельсу, в котором заявлял, что нужно проводить различия между хорошей и плохой, но не между «еврейской» и «арийской» музыкой. Геббельс разрешил опубликовать письмо и свой ответ на него, в котором воздал должное таланту великого дирижера и приуменьшил значение принятых перед этим антиеврейских мер, вызвавших возмущение Фуртвенглера.
    Согласно официальной доктрине, департамент кино (или Пятый) имел своей целью «руководить германским кинопроизводством в художественном, экономическом и техническом отношении и обеспечивать гармоническое сотрудничество всех сил, действующих в кинематографе». Он контролировал производство и прокат всех художественных и документальных фильмов и мог поэтому продвигать «желательные» или «правильные» фильмы и не давать хода «нежелательным», используя для этого имевшиеся у него мощные средства воздействия. Известно, что Гитлер считал кино главным средством эффективной пропаганды, учитывая четыре его основных качества: 1) возможность обращения непосредственно к чувствам зрителя, 2) доступность содержания, 3) возможность использования в целях идеологии, 4) возможность многократного использования.
    Ко времени прихода нацистов к власти кинопромышленность в Германии находилась в руках частных владельцев. Уже сформировались такие крупные кинокомпании, как «УФА» и «Терра», принадлежавшие Хугенбергу, и наряду с ними существовало еще много мелких фирм. Нацистское правительство решило национализировать кинопромышленность, но это нельзя было сделать моментально, чтобы не разрушить всю систему соглашений с зарубежными фирмами кино-проката. Все же к 1937 году компания «УФА» стала собственностью рейха, и ею вместо Хугенберга стал распоряжаться Геббельс, казня и милуя режиссеров и фильмы по своему усмотрению, т. е. поощряя и финансируя престижные и «идеологически верные» картины и не давая ходу тем, которые признавались «нежелательными», или «вредоносными», или (упаси Боже!) «антигерманскими».
    Разумеется, кинокомпаниям было не под силу выступать против «пожеланий» Министерства пропаганды; а с другой стороны, если они с ними соглашались, то получали финансовую и рекламную поддержку государственного управления кинематографии, состоявшего под контролем департамента кино, который действовал согласно закону от 16 февраля 1934 года. Это был известный «Закон о кино», аналогичный «Закону о редактировании», регламентировавшему работу прессы. Был создан специальный отдел киноцензуры, оценивавший «идеологическую правильность» всех выходивших фильмов. Конечно же (о, непревзойденная немецкая аккуратность!), была разработана специальная шкала для оценки качества фильмов, включавшая следующие категории: 1) фильмы, особо ценные в идеологическом и художественном отношении, 2) просто ценные фильмы (по тем же критериям), 3) фильмы, ценные с политической точки зрения, 4) фильмы, ценные по художественным достоинствам, 5) фильмы, ценные с точки зрения культуры, 6) фильмы, ценные для целей просвещения.
    Не было другой области пропагандистской деятельности (кроме радиовещания), которой министр уделял бы столько интереса и самого пристального внимания. Смотреть фильмы, немецкие и зарубежные, было для него не только работой, но и истинным удовольствием. Известно лишь немного фильмов, полностью сделанных по заказу Геббельса, но зато он частенько вносил поправки в сценарий, а то и в законченный фильм. Он заставлял своих чиновников контролировать все фазы кинопроизводства и требовал, к досаде продюсеров, вырезать готовые сцены и делать добавления и даже менять исполнителей ролей.
    Производство фильмов было поставлено под двойной контроль. Во-первых, проверялись сценарии всех фильмов, намеченных к постановке. Их должен был одобрить специальный цензор («рейхсфильмдраматург»), проверявший заодно и благонадежность их авторов.
    Именно он претворял в жизнь официальные рекомендации, согласно которым новые фильмы получали заданную политическую окраску и в них внедрялись рекомендуемые темы, эпизоды и даже сюжеты. Во-вторых, законченный фильм должен был пройти через бюро киноцензуры. И еще существовало бюро окончательной проверки, куда можно было обратиться с жалобой на неправильную цензуру.
    Главной задачей департамента кино, работавшего в сотрудничестве с госуправлением кино, было содействие производству пропагандистских и документальных фильмов и надзор за их постановкой и выпуском. Впрочем, в период с 1933 по 1939 год было выпущено не так уж много чисто пропагандистских полнометражных фильмов, возможно, потому, что народ искал в кино возможности развлечься и позабыть о реальной жизни. Среди этих картин были «Люди СА» (о штурмовых отрядах); «Юность Гитлера» и «Ганс Вестмар» (о подвигах Хорста Весселя, поставленный при участии Ханфштенгля). Качество этих работ было довольно посредственным, если только не принимать во внимание впечатляющие фильмы, поставленные Лени Рифеншталь, известной киноактрисой и кинорежиссером, имевшие действительно высокий художественный уровень и высокую пропагандистскую ценность, что было отмечено и в Германии, и за рубежом. (Это были фильмы «Триумф воли» — о Нюрнбергском съезде нацистской партии, состоявшемся в 1934 году, и «Олимпиада» — об Олимпийских играх 1936 года, состоявшихся в Германии).
    В первые годы войны были сняты полнометражные документальные фильмы, прославлявшие победы германской армии. Картины «Огненная купель» (1939 г.) и «Победа на Западе» (1940 г.) показывали молниеносную скорость и сокрушительную силу действий германских войск, оккупировавших Польшу и Францию. Их «крутили» в германских посольствах всех нейтральных стран, чтобы убедить их общественность в бесполезности сопротивления германскому оружию.
    Геббельс лично просматривал еженедельные журналы кинохроники («Вохеншау»), которые обязательно демонстрировались во всех кинотеатрах на всех сеансах; многие из них он проверял до выхода на экран. Глава департамента кино отвечал за работу центра кинохроники и докладывал министру о текущих делах и о планах выпуска продукции. И в дни мира, и в годы национальных потрясений и войн кинохронике придавалось особое значение: она служила средством создания массового психоза и получения народного одобрения действий властей в стране и за рубежом. Помимо формирования реакции народа на текущие события, кинохроника имела целью создать «исторические документы» для просвещения будущих поколений.
    Фирмы, выпускавшие кинохронику, давали трактовку события исключительно с точки зрения государства, партии и армейского командования; содержание киножурналов тщательно проверялось целым штатом сотрудников министерства. Люди, причастные к выпуску кинохроники, проходили специальный инструктаж о намечавшихся событиях и об их толковании; им предоставлялось лучшее оборудование, обеспечивавшее эффективную работу.
    Дата 10 мая 1933 года вошла в историю германской литературы. Это был памятный «день сожжения книг», когда студенты и члены нацистской партии бросали в костры, разожженные на площади Франца-Иосифа, перед зданием Берлинского университета, книги двадцати четырех авторов, признанных «чуждыми и вредными». В огонь летели труды Фрейда и Маркса, Стефана Цвейга и Эриха Кестнера (который имел возможность сам наблюдать за этой дикой оргией).
    «Вечером, когда стемнело, на площадь пришли люди с факелами и подожгли груды книг. Пламя сначала медленно лизало тисненые переплеты, и они корчились в огне, как живые, а потом забушевало и поднялось к небу, а толпа молодежи и штурмовиков надрывалась: «Генриха Манна — в огонь! Стефана Цвейга — в огонь! Генриха Гейне — в огонь, пусть горит!» Сбывалось пророчество великого поэта, сказавшего в 1823 году: «Там, где сжигают книги, — рано или поздно станут жечь людей!» Гейне доставил нацистским цензорам особенно много хлопот. Стихотворение «Лорелей» очень популярно в Германии, и его новые перепечатки никак не удавалось запретить; поэтому чиновники распорядились писать под стихами: «Автор неизвестен». Подумать только: ведь в молодости Геббельс подарил своей невесте (наполовину еврейке) книгу стихов Гейне!
    В разгар экзекуции на площадь прибыл сам министр пропаганды и произнес речь, транслировавшуюся по радио на всю страну: «Немцы! Сограждане, мужчины и женщины! Век извращенного еврейского интеллектуализма закончился, новая революция открыла путь к торжеству германского духа! Предавая огню эти зловредные измышления, вы совершаете правое дело! Это великое, славное и символическое событие! Прошлое сгорает в пламени, будущее нарождается в наших сердцах!»
    С этого дня государство взяло на себя роль судьи, решавшего, какая литература является «хорошей» и «целесообразной», а какая — «плохой» и «вредной»; какие книги заслуживают презрения, а какие — одобрения и использования. Геббельс призвал германских писателей работать на благо нации, а не замыкаться в себе и своих желаниях: «С этого дня перо писателя должно служить народу, как меч воина, как плуг землепашца!» — провозгласил он 25 октября 1936 года на открытии Недели немецкой книги в городе Веймаре. Образная мысль, перекликающаяся с поэтическими строчками «агитатора, горлана-главаря», сказанными в другой стране: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо, с чугуном чтоб и с выделкой стали о работе стихов на Политбюро чтобы делал доклады Сталин!»[1]
    С учетом этих воззрений задача департамента литературы (или Восьмого) определялась как «осуществление политического руководства культурой и содействие развитию германской литературы внутри страны и за рубежом». Он должен был следить за тем, чтобы «широкие слои германского народа познакомились с трудами национальных поэтов и писателей». Эта задача должна была решаться в тесном сотрудничестве с издателями, книготорговцами и владельцами библиотек путем проведения различных мероприятий, в том числе и таких крупномасштабных пропагандистских акций, как Неделя немецкой книги (каждую осень ежегодно) и «Знакомство со специальной литературой» (каждый год, весной).
    Согласно официальному отчету за 1940 год, Восьмой департамент контролировал работу 2500 издателей, 23 000 книготорговцев, 3000 писателей и 2000 ежегодных публикаций.
    Департамент контролировал также работу специального Общества оценки и поощрения немецкой словесности, осуществлявшего «систематический отбор лучших произведений во всех жанрах германской литературы». Членами Общества были активные читатели литературы по всей Германии: преподаватели университетов, редакторы издательств, обозреватели и критики, библиотекари, присылавшие свои отзывы, по которым Общество составляло и регулярно издавало списки литературы, рекомендуемой для закупки библиотеками, многие из которых содержались местными организациями нацистской партии. Это же Общество давало рекомендации издателям и владельцам магазинов насчет того, какие книги следует рекламировать в первую очередь и в широких масштабах. Как уже говорилось, департамент литературы контролировал работу Общества и имел поэтому все возможности (действуя в сотрудничестве с различными партийными агентствами) продвигать на рынок «хорошие» книги и мешать публикации «плохих» либо запрещать их вовсе. (К упомянутым партийным агентствам относились Общество содействия литературе при министерстве Розенберга, надзиравшее за «духовным и философским образованием» членов нацистской партии, а также «Партийная комиссия по защите национал-социалистической литературы», следившая за публикациями по проблемам национал-социализма).
    Департамент литературы оценивал успех своей работы по количеству издателей, книготорговцев, авторов и новых книг, с которыми чиновники имели дело в течение года. Согласно официальному отчету за 1940 год, департамент проработал в течение года 20 000 новых публикаций. Кроме того, в годовой объем работ вошли следующие мероприятия: присуждение пятидесяти премий в области литературы; проведение свыше 1000 митингов и собраний, конференций и съездов по вопросам литературы.
    Восьмой департамент имел в своем составе отдел по надзору за импортируемой иностранной литературой и за экспортом книг из Германии. Этот же отдел организовывал за рубежом выставки германской литературы (одобренной департаментом), проводившиеся не только в союзных и нейтральных, но и в оккупированных странах; выставки проводились в сотрудничестве с рейхскомиссариатом по устройству международных выставок.
    К 1938 году в департаменте работало на высоких постах немало чиновников, квалификация которых опиралась больше на длительный опыт партийной работы, а не на знание вопросов литературы. Были, однако, и такие, которые, не являясь нацистскими доктринерами, испытывали искреннее сочувствие к авторам, страдавшим от строгостей и ограничений, введенных нацистами. Такие специалисты иногда осмеливались проявлять незаурядную самостоятельность в суждениях и вкусах. Например, Хьюго Кох покровительствовал писателю И. Клепперу, человеку консервативных христианских взглядов, исключенному из списков управления литературы за то, что его жена была еврейкой. Кох защищал Клеппера от нападок и давления со стороны рьяных нацистов и призывал его быть терпеливым и лояльным к властям, чтобы можно было спокойно разобраться с его трудами и опровергнуть обвинения. После начала войны Кох вступил в армию, и дело Клеппера перешло в руки другого чиновника, X. В. Хагена, оказавшегося гораздо более ретивым нацистом, чем Кох. В декабре 1942 года Клеппер, его жена и их приемная дочь совершили самоубийство, после того как служба безопасности разрешила выехать в Швецию только самому писателю и его дочери, отказав в таком разрешении его жене.
    Департамент по делам театра (или Шестой) напоминал по роду своей деятельности департамент кино и имел подобные же функции. Он осуществлял надзор за деятельностью государственного управления театров, принимал решения по сценариям новых театральных постановок, проверял программы работы всех германских театров и распределял между ними государственные субсидии, без которых большинство их были просто не в состоянии выжить. Департамент также управлял работой нескольких государственных театров, драматических и оперных, находившихся в Берлине, Висбадене и (после аншлюса) в Вене. Кроме того, департамент контролировал проведение крупных ежегодных мероприятий, таких как Фестиваль Вагнера в Байрейте и празднества в Зальцбурге, получившие известность благодаря Максу Рейнхардту, режиссеру с мировой славой (еще до того, как его выслали в 1933 году). Проводились и другие празднества и фестивали, признанные «рейхсвихтиг» — «важными для рейха», т. е. имеющими общегосударственное значение.
    Главой Шестого департамента был министерский советник доктор Шлессер, занимавший одновременно пост «рейхсдраматурга», т. е. государственного цензора пьес и сценариев; он осуществлял полный контроль за репертуаром всех германских театров. Шлессер был личным другом Гитлера; свою карьеру он начинал в качестве театрального критика в одной из националистических газет, а потом был несколько лет литературным директором газеты «Фолькишер беобахтер» («Народный наблюдатель») — главного печатного органа нацистской партии. Он был одним из авторов Закона о театре от 15 мая 1934 года, позволявшего поощрять или запрещать любую театральную постановку, и его деятельность состояла в надзоре за театральными спектаклями «с точки зрения их соответствия национал-социалистической идеологии». Департамент регулярно издавал политические директивы для театральных продюсеров и менеджеров. Под особым наблюдением находились программы проведения национальных праздников, таких как 30 января (день захвата власти нацистами), 1 мая (День труда) и День жатвы и благодарения. Театральные менеджеры были обязаны представлять свои программы за три недели до постановки и ожидать одобрения или запрета со стороны департамента.
    Действуя в согласии с официальной идеологией, департамент не давал хода пьесам «неарийских авторов» и продвигал постановки, пропагандировавшие нацистские убеждения. Пьесы все больше подравнивались под установленный официальный шаблон. Вскоре была исключена какая бы то ни было возможность психологических экспериментов на сцене. С началом войны в ход пошли пьесы, посвященные ряду рекомендованных тем и показывавшие «вырождение англичан», «тупость большевиков» (но только после июня 1941 года), прусский героизм и чувство долга и необходимость в безоговорочном повиновении. Нельзя сказать, чтобы наследие великих германских писателей было забыто, но теперь их пьесы получали на сцене националистическую окраску, а общечеловеческие и гуманистические идеи таких классиков, как Гёте и Шиллер, попросту игнорировались. Их труды ценились прежде всего как полезная статья культурного экспорта, призванная повысить авторитет Германии за рубежом. (В августе 1940 года доктор Шлессер объявил об учреждении премий за наиболее удачные переводы произведений Гёте на словацкий, болгарский, норвежский и фламандский языки).
    Департамент отбирал для показа в Германии небольшое количество пьес иностранных авторов, признанных «политически приемлемыми». До войны были популярны французские пьесы и фильмы, высмеивавшие пороки демократии, а пьесы Бернарда Шоу широко шли и в годы войны, поскольку подтверждали тезис о том, что «британцы — это отъявленные лицемеры, погрязшие в плутократии».
    Департамент театра контролировал работу двух подчиненных ему агентств: «Зарубежных связей» и «По вопросам балета». Первое ведало обменом артистами и спектаклями с зарубежными театрами, а второе занималось прокатом балетных спектаклей и обучением артистов балета. Ему же подчинялось государственное агентство сценических декораций, являвшееся высшим государственным учреждением в этой области. При этом один и тот же чиновник департамента ведал и театральными декорациями, и оформлением церемониальных приемов, устраивавшихся правительством рейха, и это красноречиво указывало на тесную связь, существовавшую между государственной жизнью и обычаями театральной сцены.

Глава 4
«Промывание мозгов» по партийной линии

1. Партийное бюро пропаганды

    Третий рейх покоился на двух опорах; ими были Партия и государство. Результатом такого положения стала довольно странная двойственность органов политико-идеологического влияния и обработки населения, занимавшихся как членами нацистской партии, так и прочими гражданами.
    В заключительной речи на съезде нацистской партии, состоявшемся в сентябре 1935 года, Гитлер так описал функции партии и государства: «Назначение государства состоит в том, чтобы продолжать историческое развитие национальной администрации в рамках закона и с его помощью. Партия же решает следующие задачи: 1) осуществляет развитие и укрепление своих внутренних организаций таким образом, чтобы они всегда были устойчивыми и жизнеспособными центрами национал-социалистической доктрины; 2) прививает нации естественную привязанность к идеям национал-социализма; 3) поставляет государству идеологически воспитанных работников, как руководящих, так и рядовых. Обе эти силы должны взаимно уважать друг друга и признавать компетенцию другой стороны».
    Пропаганда была в основном делом государства, но партия оказывала государству поддержку и усиливала его влияние, действуя своими силами и по своим планам. В области пропаганды партия была, пожалуй, исполнителем, а не руководителем; в этих вопросах она скорее следовала за государством, а не вела его за собой.
    Работа пропагандистских учреждений партии и государства тесно координировалась, и это подчеркивалось тем, что высшее руководство всей деятельностью в этой области было сосредоточено в одних руках — руках Геббельса. Являясь директором партийного бюро пропаганды, он был обязан «проявлять инициативу и прилагать все усилия для того, чтобы весь германский народ проникся национал-социалистической идеологией». В то же время как министр пропаганды он должен был следить за тем, чтобы вся политика и все действия правительства проводились на основе нацистского мировоззрения. Между партийными и государственными учреждениями пропаганды осуществлялось тесное взаимодействие на всех уровнях.
    Так, например, один и тот же человек, Хорст Дресслер-Андреас, занимал в 1933–1937 годах одновременно пост руководителя департамента радиовещания Министерства пропаганды, должность начальника партийного бюро радиовещания и пост президента государственного управления радио (в 1937 году его сменил на всех трех постах Ганс Криглер, работавший до 1939 года). Подобным же образом в 1938 году А. И. Берндт, протеже Геббельса, человек демагогического склада, возглавлял одновременно департамент германской прессы в Министерстве пропаганды и отдел печатной пропаганды при партийном бюро пропаганды. Оба учреждения — и министерство, и партийное бюро — имели региональные подразделения, которые тоже взаимно дополняли друг друга и взаимодействовали между собой.
    Партийное бюро пропаганды имело своей задачей определение позиции партии в области пропаганды и освещение для населения достижений партии и государства. Бюро делилось на отделы, первой группой которых руководил сам Геббельс, а второй — его заместитель по кадрам. В первую группу входили отделы активной пропаганды, кино, радиовещания, культуры и связи; во вторую — отдел управления делами, союз национал-социалистической пропаганды, транспортный отдел, главное управление печатной пропаганды и главное управление выставок и ярмарок.
    Партийное бюро пропаганды имело свои штаб-квартиры в Берлине и в Мюнхене. В столице находились отделы, непосредственно связанные с проведением пропагандистских кампаний и акций, тесно координировавшие свою работу с Министерством пропаганды; другие отделы, разрабатывавшие идеологические аспекты пропаганды, располагались в Мюнхене.
    Здесь мы рассмотрим только узловые моменты работы этой сложной системы. Важную роль играл отдел активной пропаганды, занимавшийся организацией и проведением пропагандистских акций крупного масштаба и намечавший планы местных пропагандистских мероприятий. Именно здесь осуществлялось планирование и руководство всей пропагандистской деятельностью партии. Отдел делился на два сектора, первый из которых занимался организационными аспектами крупных массовых мероприятий: транспортом, снабжением, медицинским обеспечением, питанием. Здесь же занимались строительными и техническими работами и подготовкой. Второй сектор подбирал кадры партийных агитаторов и руководил их работой, и именно он представляет для нас особый интерес, поскольку его деятельность отражала установку партии насчет того, что устная агитация обладает гораздо большей силой, чем печатные призывы. (Как сказал Геббельс в 1932 году, «революции двигали вперед не великие писатели, а великие ораторы!»).

2. Все хотели быть ораторами

    Курьеры, курьеры… Тридцать тысяч одних курьеров!
Н. В. Гоголь, «Ревизор»
    В Третьем рейхе имелась целая армия профессиональных ораторов, имевшая сложную иерархию и подчеркивавшая своим существованием авторитарный и бюрократический характер этого государства. В партийном бюро пропаганды имелся отдел, занимавшийся отбором и обучением партийных ораторов и повышением их квалификации. Эта работа проводилась с помощью государственной школы ораторов («рейхсреднершуле»), в которую направлялись только выдающиеся нацисты, т. е. члены партии с многолетним стажем, состоявшие в особом корпусе политических работников и заслужившие в нем высокие звания. Окончившие школу получали звание «партийного оратора» и имели возможность дослужиться в конце концов до чина «государственного оратора». Такие люди считались «звездами» своего ремесла; их приглашали для самых ответственных выступлений, обеспечивая им громкую рекламу. Всего же иерархия «партийных ораторов» включала шесть званий: «оратор-специалист», «районный оратор», «областной оратор», «ударный оратор-кадет», «ударный оратор» и «государственный оратор».
    В отличие от «государственного», «ударный оратор» имел более короткий партийный стаж, а его выступления затрагивали достаточно ограниченные темы. Заметим, что в его звании, видимо, не зря содержалось слово «ударный», наводившее на мысль о насилии. Многие из этих людей подбирались в штатах организаций, подчиненных партии, где они имели дело с публикой особого рода.
    «Областные ораторы» прикреплялись к региональным и областным партийным организациям и специализировались по соответствующим проблемам, которые они должны были хорошо знать. Обычно они работали неполный день или же совмещали работу на двух должностях. Соответственно «районные ораторы» специализировались на проблемах своего района и освещали их в своих выступлениях, выполняя поручения местной партийной организации. Ораторы всех перечисленных званий считались политическими работниками; обычно это были проверенные люди с большим партийным стажем («старые бойцы»). Среди «государственных ораторов» была и одна женщина. Во время войны ораторов стали посылать на фронт для выступлений перед действующими частями, и было введено звание «фронтовой оратор».
    «Ораторы-специалисты» относились к иной категории. Их подбирали среди членов партии, учитывая их глубокие знания в какой-либо узкой области знаний или теме: в экономике, международных отношениях, по «еврейскому вопросу», «об английской плутократии» и т. п. Для них была разработана дополнительная шкала званий (!) в соответствии с их уровнем подготовки.
    Как ни сложна была описанная система, но она имела еще и много других дополнительных деталей. Дело в том, что организации, подчиненные партии, такие как Германский трудовой фронт, готовили своих ораторов, которых контролировал «отдел по делам ораторов» партийного бюро пропаганды. Все они получали специальные директивы и руководства, которые готовились в секторе «Информация для ораторов». Далее, в каждом районе существовали свои партийные школы ораторов. Те, кто желал пойти по этой стезе, должны были проявить повышенное трудолюбие и глубокие знания нацистской идеологии. Будущие ораторы обязательно должны были изучить книгу Гитлера «Майн кампф», эту библию национал-социализма, труды Розенберга «Миф 20-го столетия» и «Природа, принципы и цели национал-социализма» и книгу Геббельса «Битва за Берлин». В качестве дополнительного чтения рекомендовались расистские сочинения Ганса Гюнтера, «Еврейский вопрос» Фрицша, давнего антисемита, предшественника нацистов, и книга Трейчке «История Германии в 19-м веке».
    Важное значение имел отдел радиовещания партийного бюро пропаганды (состоявший из трех секторов), хотя поле его деятельности было ограниченным — поскольку здесь интересовались не всем процессом подготовки радиопередач (как в Министерстве пропаганды), а только конечным результатом, т. е. их прослушиванием и оценкой. Первой главной задачей отдела было создание возможно более широкой аудитории радиослушателей, интересующихся германской официальной радиопропагандой. Эта цель достигалась двумя способами: во-первых, путем организации производства и широкой продажи дешевых радиоприемников, и во-вторых — путем создания кружков радиослушателей при местных парторганизациях. Уже в 1933 году был начат массовый выпуск радиоприемников «УЕ-3031», продававшихся по 76 марок за штуку, а перед началом войны в продажу поступили самые дешевые в мире радиоприемники маркй «Дойчер кляйн», стоившие всего 35 марок, что позволяло иметь их даже в самых небогатых семьях. Благодаря этим мерам к началу войны радиоприемники имелись почти во всех германских домах и квартирах. На 1 мая 1939 года более 70 % всех семей в Германии имели радиоприемники, и количество владельцев радиоприемников достигло 12,5 млн человек (в 1932 году — 4,2 млн). В 1939 году радиопропагандист Артур Фройденберг провозгласил официальную установку: «Для обеспечения политических интересов государства нужно сделать так, чтобы вся нация могла слушать радио; мало того, вся нация должна иметь возможность слушать любую радиопрограмму в любое время!»
    Отсюда вытекала вторая главная функция отдела радио: проводить исследования и оценку аудитории радиослушателей, анализировать реакцию населения на те или иные радиопередачи. С этой целью в стране была создана разветвленная сеть «клубов радиослушателей», которые, согласно официальной доктрине, должны были пробуждать у народа интерес к радио, популяризировать радиопередачи и использовать радио как орудие политической и иной пропаганды в пользу существующего режима. Эти же клубы (они назывались буквально «Станции приема радиопередач») обеспечивали возможность для населения слушать радиопередачи и использовали все возможности для того, чтобы слушание радио стало широко распространенным и общепризнанным занятием. Партийный отдел радио имел 32 отделения по всей стране, по одному в каждой области, и при этих отделениях (либо при местных организациях, подчиненных партии) существовали «клубы радиослушателей». Например, известная организация «Сила через радость» (занимавшаяся организованным отдыхом и туризмом) имела более 30 таких клубов.
    Клубы радиослушателей собирали критические замечания и вопросы по поводу тех или иных радиопередач и составляли соответствующие отчеты для местных чиновников, ведавших радиопрограммами, попадавшие потом в партийный отдел радио, в Мюнхен. В 1942 году, в разгар войны, Геббельс пришел к выводу, что радиопрограммы должны иметь более строгий и менее развлекательный характер, и основанием для этого послужили именно отчеты партийного отдела радиовещания, указавшего на недовольство слушателей слишком легким тоном отдельных программ. Этот случай показывает, как партийный отдел радио, находившийся в Мюнхене, решал свою третью главную задачу: подавать конструктивные предложения по формированию программ Государственной радиокомпании «RRG» («Рейхсрадиогезеллыпафт»).

3. Партийное руководство культурой

    С помощью своего «отдела культуры» нацистская партия давала свое направление культурному развитию страны, определяя, например, архитектурный стиль партийных и государственных зданий или заказывая музыку для партийных духовых оркестров. Как гласила официальная доктрина, отдел должен был «стимулировать выпуск художественной продукции, выражающей национал-социалистическое мировоззрение, и использовать ее для пропаганды идей партии». Первый из пяти секторов отдела, архитектурный, определял стиль всех зданий и сооружений, возводившихся по заказу партии. Второй сектор — «художественного оформления» — определял линию партии в искусстве и надзирал за стилем и общим видом всех предметов символического характера: знамен, значков, документов и т. п. Здесь же разрабатывались программы проведения всех партийных мероприятий, причем в этой работе участвовали два других сектора: один подбирал подходящее поэтическое и музыкальное сопровождение, а другой предлагал конкретный план мероприятия.
    Несмотря на существование тщательно отлаженной системы руководства культурой, нацистские власти иногда с удивлением и беспокойством обнаруживали «полное отсутствие художественного вкуса у населения». Видимо, это настолько бросалось в глаза, что даже во время войны, в 1942 году, служба безопасности Гиммлера (СД) доносила ему о том, что «рынок наводнен художественными изделиями дурного вкуса» и что «среди населения наблюдаются серьезные отклонения в способности правильно оценивать художественную сторону предметов, что может привести в ближайшие годы к падению уровня художественного образования и воспитания в стране и в партии».
    Работа третьего и четвертого секторов освещалась в специальном журнале, печатавшем предложения по проведению разных торжественных мероприятий нацистского характера: от крестин детей, родившихся у «особо преданных членов партии», до похорон местных партийных деятелей — с возложением знамен и игрой духового оркестра. Много места отводилось решению таких важных вопросов, как празднование памятных дат из жизни фюрера, с привлечением симфонического оркестра и выступлениями профессиональных ораторов. Все эти материалы имели целью разработку официального ритуала на все случаи жизни и убеждение народа в необходимости сохранения однопартийной системы.
    И наконец, существовал еще пятый сектор, или «сектор народной культуры», который должен был стимулировать развитие народного искусства, особенно музыкального и сценического.
    14 июля 1933 года рейхсминистр внутренних дел Вильгельм Функ издал распоряжение, согласно которому все государственные служащие должны были использовать при обращении друг к другу «германское приветствие», исполнявшееся «путем поднятия правой руки». Такой способ приветствия был объявлен обязательным и дозволенным только для «свободных людей» и был запрещен для обитателей тюрем и концлагерей. Кроме того, любой из граждан (находившихся на свободе) был обязан «приветствовать государственные флаги и эмблемы поднятием правой руки». Все официальные письма следовало заканчивать словами: «С германским приветом, Хайль Гитлер!» Каждый домовладелец (но не еврей и не «враг государства») должен был иметь в доме флаг со свастикой, который надлежало вывешивать в дни государственных праздников. Геббельс очень точно исполнял все эти распоряжения и украсил свой дом флагом со свастикой еще до захвата власти нацистами; его установила Магда, собственноручно. Партийные значки и эмблемы он покупал лучшего качества и следил за тем, чтобы их носили все члены его семьи.
    Ну а для тех, кому не нравились новые обычаи — для противников режима и разных «неугодных лиц», — в стране была создана сеть концентрационных лагерей. Вскоре после захвата власти нацисты организовали политическую полицию — «гестапо» («гехаймштаатсполицай» — «тайная государственная полиция»), руководителем которой стал с 20 апреля 1934 года Генрих Гиммлер.

Глава 5
Культура в кулаке у Геббельса

    Он в две шеренги вас построит, а пикнете…
А. С. Грибоедов. «Горе от ума»


1. Государственное управление культуры

    Ганс Йост, немецкий (нацистский) поэт и драматург, президент государственного управления («палаты») литературы, устами героя своей пьесы сказал так: «Когда я слышу слово «культура» — моя рука тянется к пистолету!»
    В жизни германского общества политика в области культуры («культурполитик») всегда играла важную роль, но только нацисты додумались до того, чтобы организовать и поставить под контроль всю культурную жизнь нации. Эта амбициозная задача была поставлена перед рейхсуправлением культуры, находившимся в Берлине и строившим свою работу на основе специального закона, принятого правительством 22 сентября 1933 года. Согласно официальному разъяснению, управление культуры («рейхскультуркаммер») должно было «в сотрудничестве со всеми заинтересованными организациями и под руководством министра просвещения и пропаганды содействовать развитию германской культуры, отвечая за это перед народом и государством; регулировать экономические и социальные аспекты культурной деятельности; приводить в согласие интересы всех ее участников». Таким образом, эта гигантская по своему охвату организация была поистине и «тотальной» и «тоталитарной».
    Она получила в свое ведение целое «царство», которое на официальном жаргоне называлось «сферой производства культурной продукции» и в которое входили литература, театр, музыка, кинематограф, изобразительные искусства, пресса и радиовещание. Каждой из этих семи отраслей творческой деятельности руководила соответствующая организация («палата» или управление), входившая в состав управления культуры, и только членство в этой организации давало право принимать участие в производстве, продаже и рекламе соответствующей «культурной продукции».
    Согласно параграфу 5 официального декрета, поле деятельности управления культуры определялось как «ведение всеми видами творческой и художественной деятельности, выполняемой публично, и всеми продуктами творчества, опубликованными в виде печатного произведения, кинофильма или радиопередачи».
    Параграф 4 того же постановления гласил, что «всякий, принимающий участие в производстве, репродукции, художественной или технической обработке, публикации, рекламе, оптовой и розничной торговле культурной продукцией, должен быть членом культурной палаты, соответствующей роду его деятельности». Фактически это означало, что не только собственно творческие работники, такие как писатели, музыканты, художники, скульпторы, актеры театра и кино, радиокомментаторы и журналисты, должны были состоять в организациях управления культуры, если хотели иметь работу; но это же относилось и к людям многих других профессий: к издателям, коммерсантам, библиотекарям, производителям радиотоваров и музыкальных инструментов и даже к дикторам и стенографистам. При таком положении вещей рейхсуправление культуры и входившие в него организации получали полную возможность поощрять людей, согласных с нацистской идеологией, и отвергать тех, кто был признан «нежелательным элементом» ввиду его неподходящего расового происхождения, «антигерманских» или «декадентских» убеждений либо из-за «приверженности к виду искусства, не одобряемому фюрером».
    Управление культуры полностью зависело от Министерства пропаганды; об этом говорит хотя бы тот факт, что в 1938 году его вице-президентами были люди, занимавшие важные посты в министерстве. И, разумеется, Геббельс, бывший одновременно и министром пропаганды, и президентом управления культуры, сам назначал вице-президентов управления и его управляющего, как и президентов всех «палат»: литературы, музыки и других.
    Президенты палат были членами совещательного органа — государственного совета по культуре, на заседания которого приглашались вице-президенты и управляющий управления культуры. И еще существовал государственный сенат по культуре, членов которого назначал президент из числа выдающихся деятелей нации и национальной культуры. В 1942 году в сенат по культуре входили высокопоставленные партийные функционеры, не обладавшие никакими знаниями в этой области: Гиммлер, Лютце, Бальдур фон Ширах, Хирл, Рузе и Лей, а вместе с ними его членами были такие выдающиеся деятели, как композитор Ганс Пфитцнер, дирижер Фуртвенглер, кинопродюсер Грюндгенс и актеры Вернер Краусс и Эмиль Яннингс. Сенат, по словам Ганса Фриче, ни разу не собирался в полном составе.
    В каждую палату входили профессиональные и творческие организации, занимавшиеся соответствующей деятельностью; вопрос об их членстве решал президент палаты. Например, в палату театров входило не менее 17 различных организаций, таких как Германское общество танца, Союз германских артистов, Лига театральных писателей и композиторов и Фонд помощи творческим работникам (во главе которого опять-таки стоял Геббельс). Особенно много дочерних организаций входило в палату литературы. Для Германии стало большим новшеством, когда библиотекари, книготорговцы и коллекционеры книг оказались в одной организации с писателями и издателями. Точно так же профессионалы и продюсеры радиовещания были немало удивлены, когда им пришлось объединиться с работниками радиоремонтных мастерских и радиозаводов; и еще более разношерстная коллекция подчиненных организаций собралась под крышей палаты прессы.
    В ноябре 1933 года вышел закон, разрешивший управлению культуры и входившим в него палатам регулировать условия труда и решать вопросы об открытии и закрытии предприятий своей отрасли, а также определять отношения различных профессиональных групп. Благодаря этому президенты палат получили широкие возможности контроля и влияния на работников соответствующих профессий. Фактически их распоряжения обрели силу государственных законов, и президент становился для своих подчиненных высшим судьей, способным исключить работника из палаты как неподходящего, лишив его возможности работать по специальности. Любого работника можно было лишить членства в палате, если находились факты, свидетельствовавшие о его «недостаточной благонадежности или квалификации.» Это означало, что авторы и художники, пытавшиеся в чем-то противоречить президенту, могли быть лишены права профессиональной деятельности и обречены на прозябание. А на тех, кто осмеливался заниматься творческой деятельностью, не будучи членом палаты или нарушая ее правила, мог быть наложен штраф в размере 100 000 марок! Соответствующий параграф декрета от 1.11.33 г. недвусмысленно гласил, что полиция была обязана применять к нарушителям меры пресечения по требованию управления культуры или входивших в него палат.
    Как и Министерство пропаганды, управление культуры протянуло свои щупальца во все регионы страны. В каждой области существовал его филиал, глава которого, носивший пышный титул «управляющего по делам культуры», был одновременно и начальником местного отделения министерства пропаганды.
    Стоит еще заметить, что членство в своей палате, хотя оно и было обязательным, было отнюдь не обременительным для тех, кому режим благоволил, и даже для тех, кто по разным причинам просто не желал нарушать официальные предписания. Такие художники, музыканты, актеры имели неплохие средства к существованию, заработанные не слишком тяжким трудом, а их известность в обществе даже превосходила ту, которой они пользовались раньше, до прихода нацистов к власти.

2. «Всем разойтись по палатам!»

Государственная палата литературы
    «Штык Отто изящно проскользнул меж ребер русского, после чего тот рухнул с протяжным стоном. Перед глазами Отто возникла простая и заветная великая мечта — железный крест». Так звучит отрывок из «литературного» произведения, изучавшегося в нацистских школах.
    Министерство пропаганды постановило, что писателям рекомендуется творить только в следующих четырех жанрах: 1) «фронтовая проза»; 2) «партийная литература»; 3) «патриотическая проза»; 4) «расовая проза». Неудивительно, что с приходом нацистов к власти Германию покинуло, добровольно или принудительно, более 250 немецких писателей, поэтов, критиков и литературоведов; среди них были Эрих М. Ремарк, Лион Фейхтвангер, Бертольд Брехт и другие.[2]
    Благодаря «умелому руководству» известных нацистских писателей и идеологов Ганса Ф. Блунка и Ганса Йоста (автора знаменитого изречения, приведенного выше), палата литературы «успешно работала», охватывая обширное поле деятельности и имея в своем составе шесть отделов.
    Первый отдел был административным; второй занимался профессиональными, юридическими и общественными аспектами работы писателей; третий курировал все вопросы книготорговли, от издания до розничной продажи, в том числе и работу платных библиотек и разъездных книготорговцев. Четвертый отдел имел дело с литературными ассоциациями и агентствами по чтению лекций. Пятый занимался работой публичных и профессиональных библиотек; шестой следил за выпуском справочников и популярной литературы.
    Оставалась еще трудная задача литературной цензуры, но ею занималась не палата литературы, а государственное литературное агентство, находившееся непосредственно в ведении министерства пропаганды, которое и решало вопрос о том, одобрить ли книгу, готовую к изданию, или же отвергнуть ее; а уж потом палата литературы выпускала «черный список» книг, запрещенных к изданию (выходивший регулярно!). Декретом от 25 апреля 1935 года палата литературы выпустила известный «Перечень», включавший названия книг и фамилии авторов, признанных в Третьем рейхе «антигерманскими и вредными для интересов нации». Запрет распространялся на новые издания, на перепечатку и на перевод иностранных книг, как старых, так и новых. Если запрет нарушался, то книги могли быть конфискованы гестапо. Книги таких авторов, как Томас Манн, Стефан Цвейг, Франц Верфель, Карл Цукмайер и Франц Кафка, были полностью запрещены и изъяты из городских и школьных библиотек. Меньше пострадала литература, не затрагивавшая политические проблемы, но тут тоже требовалось, чтобы автор не был евреем или каким-нибудь другим врагом режима и не переступал в своем произведении определенных границ.
Государственная палата изобразительных искусств
    «Для художников был установлен целый ряд возможных карательных мер, применявшихся по отдельности или вместе: «лишение права на преподавательскую деятельность»; «лишение права выставляться»; «лишение права заниматься живописью». Агенты гестапо совершали молниеносные проверки студий и выставок. Владельцам художественных салонов и магазинов раздавали списки художников, попавших в немилость к властям, и перечни запрещенных к продаже произведений искусства».[3]
    Палата изобразительных искусств представляла собой весьма обширную организацию, имевшую отделы живописи, скульптуры и архитектуры, отделки интерьеров, садово-паркового искусства, художественных ремесел, графического искусства, древностей, литературы по вопросам искусства и др. Палата вела свою работу под контролем Министерства пропаганды и следила не только за художественным уровнем, содержанием и характером произведений искусства, но и осуществляла коммерческий контроль за проведением художественных выставок, распродаж и аукционов, обращая особое внимание на возможность конфискации предметов искусства, являвшихся еврейской собственностью.
    Представители некоторых художественных профессий пользовались особым расположением палаты. Таковыми были архитекторы, поскольку Гитлер проявлял особый интерес к архитектуре, считавшейся очень важным видом искусства, необходимым для создания общественных зданий, служивших на пользу всей нации. Одобрением пользовались и художники-декораторы, так как считалось, что они своим искусством «вносят вклад в приближение счастливой и культурной жизни в будущем». (Например, они проектировали мебель для молодоженов, получавших специальный заем «на устройство семьи», и таким путем способствовали, хотя и косвенно, росту численности населения и процветанию страны). Поддерживалось садово-парковое искусство, так как оно было призвано «вносить красоту в повседневную жизнь германского народа, украшать природу и ландшафт».
    Зато отношение к торговцам предметами искусства и к работникам художественных аукционов было критическим. Их деятельность была строго регламентирована постановлением от 30.07.35 г., предусматривавшим наказания за подлог и мошенничество и указывавшим, что «только аукционеры с надежной репутацией могут быть членами палаты», которая заранее публиковала информацию о намечавшихся аукционах.
    В палате имелся пост государственного комиссионера, который занимал профессор Ганс Швейтцер, прославившийся тем, что был автором (под псевдонимом Мьелнир) крикливых открыток и плакатов, агитировавших за Геббельса в период «битвы за Берлин» (см. главу 2). Теперь он занимался тем, что давал предложения и идеи по оформлению и виду всех символов нацистского государства, от памятников до печатей.
    Вся эта громоздкая система не оставляла места независимым художникам. Палата искусств запрещала им выполнять работы не только на продажу, но даже для себя лично. Благодаря такой постановке дела количество зарегистрированных членов палаты искусств росло как на дрожжах, достигнув к концу 1936 года общего числа в 42 000 человек, мужчин и женщин. Среди них были: 15 000 архитекторов, 14 300 художников, 2900 скульпторов, 2300 мастеров художественных ремесел, 1260 художников-оформителей и 2600 издателей и торговцев.
    В 1936 году вышло постановление, резко ограничившее возможности для критики произведений искусства. Это был декрет Геббельса от 29.11.36 г., в котором он строго осудил литературно-художественную критику. На собрании сотрудников управления культуры, состоявшемся в Берлине, он объяснил, что отныне допустимы только прямые репортажи и комментарии о том, как выглядит то или иное произведение. За месяц до этого был закрыт отдел современного искусства Национальной художественной галереи в Берлине, являвшейся «самым представительным германским музеем, посвященным искусству». Так был наложен официальный запрет на проявления индивидуального художественного вкуса; нацистский режим добился этого менее чем за четыре года своего правления.
    Как показали недавние исследования, влияние нацистской идеологии больше всего проявилось в живописи и скульптуре и меньше всего затронуло художественные ремесла.
Государственная палата по делам прессы
    «Из газет изгонялись редакторы и журналисты еврейского происхождения и те, кто был настроен либерально. Оставшиеся были обязаны пройти проверку на «расовую чистоту» и доказать, что они не состоят в браке с евреями; только после этого они могли получить разрешение на работу».
    Палата по делам прессы стала важнейшим инструментом политического контроля над всеми работниками, участвовавшими в производстве и распространении газет и периодических изданий. Акцент был сделан даже не на контроль работы самой палаты, а на подчиненные ей организации. По закону палата наделялась правом «регулировать конкуренцию» между изданиями, и ее безжалостный президент Макс Аманн, контролировавший всю партийную прессу, не упускал случая расправиться с независимой газетой или журналом, полагая, что чем меньше их будет — тем лучше. Используя один только «Первый декрет» от 1.11.33 г., Аманн умудрился закрыть множество изданий, отобрав лицензии у 1473 человек. Параграф 10 «Первого декрета» гласил: «Работник может быть исключен из палаты, если имеются факты, свидетельствующие о его неблагонадежности и неспособности выполнять свою профессиональную деятельность». 24 апреля 1935 года Аманн выпустил еще два распоряжения, преследовавшие те же цели, что и «Первый декрет». Декрет «О борьбе со скандальной прессой» объявлял, что «фирма, издающая газету, существующую благодаря освещению событий в нежелательном виде и раздуванию нездоровых сенсаций», может быть ликвидирована. Декрет «Об упорядочении конкуренции» гласил, что при наличии «чрезмерного» количества газет некоторые из них могут быть закрыты «для оздоровления экономической ситуации».
    Деятельность Аманна и его помощников Рольфа Риенгардта и Вильгельма Баура облегчалась тем, что они могли сами определять условия существования газеты и ее закрытия, и при этом пострадавший издатель не имел права требовать компенсации убытков. Неудивительно, что количество газет в Германии сократилось с 4703 в 1932 году до 977 в 1944 году.
    Удушение прессы осуществлялось с помощью Ассоциации германских издателей газет, подчинявшейся палате прессы. Согласно своему статусу, определенному законом 1938 года, ассоциация должна была помогать своим членам, давая им советы и консультации по профессиональным проблемам. Провозглашалось, что все имеют определенные права, но в действительности работники газет, не принадлежавших партии, быстро обнаруживали, что их права ущемляются, подписчики переходят к партийным газетам, а жалобы в ассоциацию не дают никакой пользы. Ассоциация всегда становилась на сторону издателей партийной прессы. Так же бесполезно было обращаться за помощью в палату, потому что Аманн и его помощники только и ждали случая, чтобы расправиться с непокорными.
    Существовала еще Ассоциация германской прессы, формально подчинявшаяся палате прессы, но фактически работавшая под контролем Министерства пропаганды. Эта организация вела официальный регистрационный список всех издателей и журналистов, выполняя роль своего рода «биржи труда» для людей этих профессий. В 1937 году она имела 15 360 членов и 18 региональных отделений. Ее глава, капитан Вильгельм Вейсс, главный редактор главного печатного органа нацистской партии, газеты «Фолькишер беобахтер», был полон решимости вдохновить всех своих сотрудников нацистскими идеями и воспитать новое поколение журналистов, строго следующих линии партии. С этой целью был создан специальный учебный центр — Государственная школа прессы. На пресс-конференции в Кельне, состоявшейся в ноябре 1935 года, Вейсс подчеркнул, что настоящий редактор издания — это не просто журналист, но прежде всего и всегда — также и пропагандист. Сам он был и журналистом, и партийным оратором, и «штурмовиком» и настойчиво работал над тем, чтобы воспитать «журналистов нового типа, встающих на защиту рейха и фюрера не по долгу службы, а по велению сердца».
    Все издатели периодики были обязаны состоять в Государственной ассоциации германских издателей периодической прессы, имевшей 30 отделов, собранных в шесть основных групп, ведавших следующими областями: специальные периодические издания; иллюстрированные журналы для легкого чтения (в том числе молодежные издания); издания по прикладным наукам; политическая периодика; журналы, посвященные торговле на экспорт, и издания по вопросам социального страхования.
    Распоряжением президента палаты прессы (вышедшим в декабре 1933 года) была создана специальная организация по делам религиозных газет и периодических изданий, имевшая отделы протестантской и католической прессы: «Союз евангелической прессы» и «Общество католической прессы». Оба отдела имели целью помочь режиму держать церковные издания под строгим надзором, не позволяя им дискутировать по поводу текущих политических и местных событий. Все газеты были обязаны придерживаться своего круга тем и ясно обозначать в заголовках статей и в аннотациях к ним свое отношение к событиям.
    Отдельная группа специалистов занималась вопросами продажи газет и периодических изданий. Каждый продавец газет, вплоть до уличных торговцев, любой владелец библиотеки находились на учете и под надзором. Только имея лицензию палаты прессы, можно было заниматься перевозкой и продажей газет и журналов, так что вся эта деятельность строго контролировалась палатой и подчиненными ей организациями. Евреям не разрешалось продавать газеты и журналы. Церковь не имела никаких особых прав на продажу своей литературы, и ее деятельность в этой области строго контролировалась палатой.
Государственная палата по делам радио
    В 1933 году Геббельс и его помощники загорелись идеей создания «Единого союза радиовещания», т. е. организации, обеспечивающей решение всех проблем, связанных с радио. Она должна была объединить всех людей, имеющих отношение к этой области: от радиодикторов и продюсеров до радиоинженеров, изготовителей и продавцов радиотоваров, а вместе с ними — не более и не менее — миллионы радиослушателей. Мысль о создании такой гигантской радиокорпорации по модели, уже испробованной в фашистской Италии, обсуждалась еще до прихода Гитлера к власти. В 1932 году Эуген Адамовски, ставший потом первым нацистским директором радиовещания, заявлял, что объединение работников радиовещания с радиослушателями, а вместе с этим и объединение радиопромышленности, торговли радиотоварами и администрации под единым руководством станет «важнейшим фактором формирования и укрепления воли нации».
    Первым шагом на этом пути стало создание национал-социалистического управления (палаты) радио, которое должно было стать главным инструментом пропаганды. Эта организация называлась «добровольной» и была через полгода преобразована в официальную Государственную палату радио, членами которой в обязательном порядке должны были стать все, так или иначе связанные с радио. Несмотря на эту решительную меру, вскоре выяснилось, что мечта о всеохватывающей и единой организации остается недостижимой. Производители и торговцы радиотоварами были выведены из состава палаты весной 1934 года, и 19 марта правительство объявило, что их интересы будет представлять Министерство экономики, а не Министерство пропаганды. Никакие возражения Геббельса не были приняты во внимание, и радиопромышленность осталась вне контроля его министерства, хотя в мае 1935 года все же было образовано учреждение для координации деятельности радиопромышленности и палаты радио, которая к этому времени уже не была «всеохватывающей» организацией.
    Попытки министерства пропаганды издать специальные законы, позволяющие ему контролировать все, связанное с радио, были отвергнуты министерством юстиции как вмешательство в сферу его деятельности.
    После 1937 года Геббельс убедился в невозможности преодоления тактических трудностей на пути к созданию «сверхрадиокорпорации» и оставил этот замысел. Как ни пыталась палата радио расширить поле своей деятельности — она всюду наталкивалась на сопротивление «RRG» и департамента радиовещания, не желавших поступаться своими интересами; поэтому, утеряв смысл существования, она была расформирована в октябре 1939 года, т. е. при первом удобном случае, которым стало начало войны. Права и обязанности палаты радио перешли к RRG. В последний год своего существования палата имела в своем составе четыре отдела: административно-юридический, профессиональных презентаций, прессы и пропаганды и технико-экономический.
    В составе управления культуры были еще три палаты: по делам музыки, театра и кинематографа. Они имели такую же структуру, как и прочие, т. е. состояли из отделов; главные цели и методы их работы тоже были одинаковыми. Их общей задачей, как и всех других «палат» (по-немецки — «каммер»), было не развитие и процветание германской культуры, а проведение политики «гляйхшалтунг» — «насильственного приобщения к господствующей идеологии», основанной на концепции подчинения всех сфер жизни Германии интересам нацистского режима.
    Геббельс был одержим желанием «оставить след в истории»; но мало кто теперь помнит о грандиозной бюрократической системе, выстроенной им, чтобы обуздать германскую культуру и заставить ее служить нацистам. Если же кто и вспоминает придуманные «нацистским Мефистофелем» жуткие «камеры» и «палаты», в которые он хотел упрятать всех художников, писателей и поэтов, — то только с недобрыми чувствами.
    Зато не забылись строчки поэта, книги которого нацисты сжигали на кострах, чтобы навсегда уничтожить память о них:
Девушка в светлом наряде
Сидит над обрывом крутым,
И блещут, как золото, пряди
Под гребнем ее золотым.
Проводит по золоту гребнем
И песню поет она.
И власти и силы волшебной
Зовущая песня полна.[4]

    Зовущая песня красоты и искусства полна волшебной силы, неподвластной тиранам и мучителям.

Глава 6
Жизнь, отданная карьере

    Телесная гармония нарушается в результате уродств, нескладности отдельных частей тела. В этой связи хотел бы указать на нижнесаксонскую поговорку: «Берегись уродством отмеченного!»
Эрих Кох, гауляйтер Восточной Пруссии, о Геббельсе

1. «Злой гений фюрера»

    Впечатление, которое производил Геббельс на окружающих, запомнилось многим его современникам, упомянувшим его в своих записках. Вот как обрисовал его Э. Ханфштенгль, неофициальный «придворный шут», пианист и личный друг Гитлера, прятавший фюрера в своем доме от властей Веймарской республики после провала «Пивного путча», а потом едва не поплатившийся жизнью за остроту, сказанную не к месту: его «товарищи по партии» вознамерились выбросить его при случае из самолета, но он прослышал об опасности и сумел вовремя уехать из Германии.
    «Геббельс был «злым гением» Гитлера, загубившим вторую часть его карьеры. Этот злобный, язвительный, ревнивый карлик, наделенный поистине дьявольским даром убеждения, напоминал мне небольшую и увертливую рыбу-лоцмана, вечно крутившуюся возле крупной акулы — Гитлера. Именно он окончательно настроил Гитлера против всех традиционных учреждений и форм государственной власти. Он был наглым, хитрым и действовал очень ловко. Его блуждающий взгляд как будто обтекал собеседника, а красивый, голос звучал завораживающе, когда он доверительно сообщал вам самые гадкие сплетни и коварные выдумки. Он поставлял Гитлеру полную информацию о том, о чем нельзя было прочесть ни в одной газете, и развлекал его анекдотами о промахах врагов, а заодно — и друзей. Он страдал комплексом неполноценности, связанным, несомненно, с его искалеченной ногой, которую мне (вероятно, одному из немногих) довелось увидеть в «натуральном виде», без обуви. Это произошло в квартире Геббельса на Рейхсканцлерплатц. Не помню точно, как все случилось, но знаю, что мы зашли укрыться от дождя и обсуждали на ходу что-то срочное, а потом Магда позвала меня в комнату, где Геббельс переодевался. Я сразу обратил внимание на его правую ногу: ступня, похожая на сжатый кулак, на котором болтался носок, выглядела безобразно — и таков же был сам этот человек, в этом была его суть. Своей правой ногой он как будто отдавал мне салют (наподобие коммунистов: «сжатый кулак, поднятый кверху»), а его левая нога взметнулась вверх, повторяя жест нацистского приветствия. Мало сказать, что он был шизофреником: это был, так сказать, «шизо-педик», что делало его личность особенно зловещей».
    «Он был вторым великим оратором в нацистской партии и мог, как и Гитлер, подолгу говорить о чем угодно, далеко отвлекаясь от темы и вновь возвращаясь к ней с неожиданной стороны. Во время речи он следил за реакцией публики, стараясь зажечь и опьянить ее; он был уверен, что может таким путем одурманить всю страну, а то и весь мир — если его речь перевести на все языки и передать за рубеж. Я прозвал его «Геббельспьер» — за то, что многие «неотразимые» пассажи своих речей он как будто скопировал у Робеспьера; узнав о прозвище, он меня возненавидел: видно, в этом была доля истины».
    «У Шекспира в «Макбете» есть фраза, очень подходившая к Геббельсу: «Его улыбка таит в себе угрозу, как острие кинжала, выглядывающее из-за пазухи». Действительно, он использовал обворожительные улыбки и притворное дружелюбие, чтобы опутать своего врага паутиной абсурдных измышлений, а потом внезапно выставить на всеобщее осмеяние, подвергнув унизительным разоблачениям. «Знаете, он вообще-то славный парень, но иногда может ляпнуть такое — ха-ха!» — примерно такими ответами он нередко дразнил Гитлера, не знавшего, как их воспринимать: всерьез или в шутку. Гитлер спрашивал: «Ну и как же все-таки?», и Геббельс, продолжая разыгрывать дружелюбного простака, отвечал: «Ну, не знаю, стоит ли говорить, но…» Гитлер не выдерживал и взрывался, и тогда Геббельс, доведя его до белого каления, начинал вдруг защищать человека, о котором шла речь, прекрасно зная, что этим только разжигает гнев Гитлера. Мне приходилось наблюдать, как он именно таким способом отобрал у министра юстиции Гюртнера отдел по делам прессы».
    «Он не хотел открывать своих слабостей никому, даже Магде, хотя та служила ему с истинно собачьей преданностью. Одно время он устроил у себя дома зал для просмотра фильмов; и вот как-то после сеанса, поднимаясь по гладким ступенькам наверх, чтобы проводить гостей, он поскользнулся изуродованной ногой и едва не упал на лестнице. Магда успела подхватить его и поставить на ноги возле себя. Опомнившись после минутного замешательства, он на глазах всей компании схватил ее сзади за шею и пригнул до колен, сказав: «В этот раз ты меня спасла; кажется, я должен сказать тебе «Спасибо!» Те, кто не видел этой с цены, не могли поверить в то, что все так и произошло; те же, кто видел, долго не могли прийти в себя от впечатления глубокой и злобной порочности, открывшейся им в эти мгновения. Помнится, я тоже как-то раз помог ему при подобных обстоятельствах, когда шел вслед за ним, направляясь на собрание вместе с принцем Ауви. Я думал, что он меня поблагодарит, но он ответил мне взглядом, полным ненависти».

2. Радикал с повадками Макиавелли

    За двадцать лет своей работы в качестве главного пропагандиста и манипулятора общественным мнением Геббельс преуспел в проталкивании в сознание народа великого множества идей; и все же была одна идея, которой он не касался никогда, хотя над ней усердно трудились многие его коллеги из высшего звена партии. Итак, почему же Геббельс не пропагандировал идею «господствующей расы»?
    Отчасти это, наверное, объяснялось тем, что концепция «расы господ» не находила слишком уж восторженного отклика в массах; ну и, несомненно, тут сыграла роль хромота Геббельса. Так что «великий манипулятор» (как мы знаем со слов Ганса Фриче) отверг эту заманчивую идею и даже высмеивал ее иногда в беседах с подчиненными.
    Напомним, что такие черты, как умение упорно и производительно работать и управлять настроениями масс, овладевая их вниманием, были связаны у Геббельса со стремлением компенсировать свой физический недостаток. К тому же он был одним из немногих интеллектуалов в партии, где существовало пренебрежительное отношение к «интеллигенции», и старался как-то оправдать и это «отклонение от нормы». Вполне возможно, что будь Геббельс здоровым человеком, в его характере оказалось бы меньше черт «от Мефистофеля» и больше «от Фауста»; он не испытывал бы такого презрения к интеллектуалам (к которым принадлежал и сам) и не искал бы поклонения толпы, выступая на массовых митингах.
    Уже в начале политической карьеры Геббельс понял, что обладает властью над толпой и может подводить своих слушателей к высшей точке ярости и воодушевления. Его актерско-ораторское мастерство произвело впечатление даже на Гитлера, который особенно ценил людей, «умеющих повелевать массами». Фюрер восхищался умом и особенно красноречием «маленького доктора»: «Я их всех переслушал, этих наших ораторов, — сказал как-то Гитлер в присутствии Ханфштенгля, — и от всех меня клонило в сон — кроме Геббельса! Вот он действительно умеет объяснить все как надо!»
    И Гитлер, и Геббельс умели легко установить контакт с публикой и захватить ее внимание; знали, как сыграть на ее слабостях, инстинктах и предрассудках. Оба они были отменными лицедеями, но с некоторой разницей между собой. Гитлер обычно не только играл роль, но и полностью отождествлял себя с изображаемым персонажем, прямо-таки перевоплощаясь в него; тогда как Геббельс, заранее рассчитав каждое слово, все время помнил, что и как он должен играть, как бы наблюдая за собой со стороны. Гитлера иногда настолько одолевал фанатизм, что он забывал даже о расчетливости, тогда как Геббельс, изображая бешенство, ярость, презрение, почти никогда не испытывал этих чувств на самом деле.
    Но основной чертой и характере Геббельса был его неуемный радикализм. Этот человек был рожден не для спокойных и благополучных времен. Напротив, он любил кризисы, смело шел им навстречу и испытывал приливы сил в периоды борьбы за власть, в дни партийных междоусобиц и неприятностей на фронте. Он стал гауляйтером Берлина в такое время, когда бросить вызов коммунистам и социал-демократам казалось совершенно безнадежным делом; он вдохновлял еврейские погромы в ноябре 1938 года; он ухитрился успокоить потрясенных немцев после поражения в Сталинграде, а потом и после покушения на Гитлера в июле 1944 года.
    Быстро улавливая назревавшие перемены, Геббельс был и радикалом, и оппортунистом одновременно. Если заставляла обстановка, он был готов пойти на соглашение, отложив свой радикализм до лучших времен, но не отказываясь при этом от своей неудовлетворенности миром, от своего презрения к массам, от недовольства тупостью своих коллег и подчиненных, т. е. от тех качеств, которые характерны для «несостоявшегося радикала». Один из его друзей по работе в правительстве Гитлера рассказывал, что он выражал сожаление по поводу «слишком легкого» прихода нацистов к власти: он хотел, чтобы власть была захвачена в результате «широкой и кровавой революции». Умом он понимал преимущества «законного пути», которым Гитлер пришел к власти, но, повинуясь темпераменту, желал бы более драматических и эффектных революционных перемен. «Ему бы быть якобинцем и выпускать прокламации с объявлениями беспощадного террора по отношению к врагам революции — вот где его дьявольский темперамент был бы вполне к месту!» — вспоминал современник.
    В годы партийных и государственных кризисов он чувствовал себя как рыба в воде. Сначала он принадлежал к «левому крылу» нацистской партии, но сумел вовремя отделаться от настоящих социалистов, таких, как братья Штрассеры, и расстаться с фракцией Рема. Он был и политическим оппортунистом, и представителем политической богемы. Как оппортунист он тщательно следил за тем, чтобы никогда не противоречить фюреру и не заходить слишком далеко во вражде с опасными соперниками, помня, что его главный капитал — доверие Гитлера. Но замашки «представителя богемы» время от времени прорывались, не давая спокойно наслаждаться плодами власти; напротив, времена покоя и порядка вызывали у него отвращение. Тут случился «путч Рема», накаливший обстановку; подчеркивать свою «революционность» во внутренних делах стало опасно, и Геббельс направил свою энергию на иностранные дела, выступая в защиту «обездоленных наций» — «угнетенных жертв западной плутократии».
    Говоря о настроениях Геббельса в 20-е гг., можно вспомнить слова Ханфштенгля о том, что он «своей правой ногой приветствовал коммунистов, а левой отдавал честь нацистам». Скромно одетый гауляйтер «образца 1926 года» превратился в 1932 году в министра, живущего среди подлинной роскоши, но сохранившего в душе антибуржуазные настроения. Он никогда не любил буржуазию, обывателей-«филистеров», бесцветных людей «среднего уровня» и нередко высказывал беспокойство о том, что партия может со временем утратить свой боевой анти-мещанский настрой.
    Этот настрой был искренним, а недовольство «интеллектуалами» — напускным и двусмысленным, приобретенным в трудные дни безвестности, когда «игра ума» казалась молодому выпускнику университета, романтику и одновременно поклоннику Макиавелли, никчемной по сравнению с участием в борьбе масс. «Интеллект вредит формированию сильного характера!» — заявлял герой романа «Михаэль», незрелого и сентиментального творения Геббельса. Подобные высказывания звучали в кружке поэта Стефана Георге, куда молодой Геббельс так и не был допущен.
    Герой романа «Михаэль», в котором угадывается сам Геббельс, отвергает с презрением бездушные академические науки и хвалит мыслителей всеобъемлющего склада ума, таких как Гёте, Достоевский, Вагнер и Ницше. В общем, взгляды Геббельса были более динамичными и не такими шаблонными, как у других его коллег из окружения Гитлера. Его подчиненные рассказывали, что отваживались спорить с ним и выражать «объективное мнение» — конечно, не покушаясь на его авторитет и не задевая такие слабые струны, как жажда власти и антисемитизм. Ганс Фриче рассказал на Нюрнбергском суде, что он ценил в Геббельсе ум и способность изменять (по крайней мере иногда) свое мнение под влиянием убедительных аргументов. Другие работники Министерства пропаганды подтвердили это мнение.
    Геббельс мог оправдать практически любую позицию или идею, не принимая их близко к сердцу. Вообще-то это свойственно многим политикам, и каждый из них корректирует время от времени свои взгляды и аргументы, но Геббельс был к тому же непревзойденным мастером демагогии, цинично используя самую оголтелую софистику для оправдания полной перемены политического курса, если она имела место. Например, после заключения Советско-германского пакта о ненападении в августе 1939 года он сумел представить достаточно аргументов, чтобы убедить немцев в его необходимости и заставить их забыть недавнюю антисоветскую позицию их правительства. Иногда он устраивал в своем министерстве дискуссии за закрытыми дверями по самым щекотливым вопросам, привлекая для участия в них старших чиновников; он учитывал также данные секретных анализов общественного мнения, поставлявшихся ра