Скачать fb2
Санаторий Арктур

Санаторий Арктур


Константин Федин САНАТОРИЙ АРКТУР

1

    Доктор Клебе стремительно прогорал. По его делам кредиторы назначили администрацию, их бухгалтер каждую неделю являлся в санаторий проверить поступления от пациентов и отчислить, сколько можно, в покрытие долгов Клебе.
    Еще не так давно в Арктуре не было ни одного свободного места, и вполне естественной казалась разборчивость в приеме новых пациентов. Но вот уже второй год падало число приезжающих в Давос больных, и Клебе уверял, что никогда прежде люди не были такими скаредами, как последнее время: экономят даже на лекарствах, не говоря о притворном отсутствии каких-либо особых желаний, вроде стакана итальянского вермута или прогулки в санях, заложенных гуськом, с бубенцами.
    В докторском халатике, без шляпы, Клебе стоял на открытом балконе, привычно жмурясь на ослепляющую пирамиду Тинцен-горна, смело поднятую над далекою кромкой горных вершин. Снега лежали обильные, в горах — уже голубые, в долине — еще подрумяненные чистым розовым утром. Сезон должен был бы давать себя чувствовать, зима установилась, а было тихо, слишком тихо.
    Клебе повернул ящик радио резонатором к балконам больных. Передавалась звонкая, зовущая увертюра «Риенци». Опытный слушатель радио, доктор тотчас распознал передачу с патефонной пластинки и сказал:
    — Они помешались на экономии!
    Он стукал кулаками по парапету балкона в такт повелительной музыке, и его раздражение постепенно рассасывалось увертюрой. Он любил Рихарда Вагнера, и хотя считал «Риенци» слабой оперой, но и в ней различал возбуждавшую его вагнеровскую силу утверждения. Он стал помогать радиопередаче покачиванием головы. Он думал, что ведь бывают же на свете причуды судьбы, что вдруг его природная музыкальность будет общепризнанной и его назначат дирижером берлинской филармонии. Вот он управляет оркестром искуснее Фуртвенглера, и все кругом потрясены, и Артуро Тосканини уступает ему пальму первенства в «Кольце Нибелунгов». Вокруг имени доктора Клебе растет слава, затмевающая всех дирижеров мира, и вот он приглашен в Милан, в театр La Scala, потом в Нью-Йорк, потом…
    Радио смолкло, Клебе оттолкнулся от парапета, заглянул под рукав: была пора идти к больным. Откашливаясь, он поднялся на третий этаж и сначала зашел к майору.
    Как большинство черногорцев, майор Пашич был высокий, с крупными конечностями, гренадерского размаха в плечах и груди. И его одышка, его беспомощность, его неохота вылезать из постели, несмотря на советы врачей больше гулять, казались нелепыми. Он был из породы больных, привыкших к строгому однообразию многолетнего режима и навсегда уверивших себя, что за пределами Давоса их ожидает гибель. Всякую весну, с февраля, он начинал собираться на юг — отдохнуть от леченья и, может быть, даже слегка поблудить — на Ривьеру или совсем недалеко — в Локарно или в Меран. Но эти беспокойные мечтания просто кончались переездом в другой санаторий — после обычной ссоры с лечащим врачом или с кем-нибудь из больных. Майору было сорок, но многими чертами он был похож на полудетей-старичков Вильгельма Буша, картинки которого, со стишками, он иногда перелистывал в постели, хихикая.
    Он лежал в черной шелковой ермолке, в очках-консервах с дымчато-желтыми стеклами, потому что его восточную комнату заливало солнце, а ему не хотелось протянуть руку к шнурочку, поворачивавшему лист картона, приделанный к оконному наличнику: это было собственное изобретение майора.
    — Доброе утро, господин майор, — сказал доктор Клебе нараспев.
    — Доброе утро, господин доктор.
    — Как почивали?
    — Благодарю вас.
    — Температура?
    Доктор взглянул на кривую температурного листка.
    — Превосходно, — сказал он. — Пойдете гулять?
    — Болит голова, — ответил майор.
    Доктор знал, что без жалобы не обойдется, но новым голосом, мягким от участия, с готовностью непременно тотчас помочь, спросил:
    — Что вы говорите? И ночью?
    — И ночью.
    — Я вам пришлю что-нибудь.
    — У меня есть.
    — Пирамидон?
    — Я принял.
    Доктор потрогал шнурок, протянутый к картону.
    — Действует? — улыбнулся он.
    — Такие вещи не портятся, — тоже улыбаясь, сказал майор.
    — Вы правы. Портится только то, что стоит денег. Особенно когда их нет. Сейчас у меня в Арктуре не проходит часу, чтобы что-нибудь не сломалось. Карл чинит с утра до ночи.
    — Да, у Карла обязанностей хоть отбавляй.
    Отворачиваясь к окну, доктор спросил:
    — Вы находите?
    — Я недавно сосчитал: Карл исполняет обязанности девяти человек.
    — Вы шутите, — воскликнул доктор, шумно откашливаясь и смеясь.
    — А вот у меня записано, — сказал майор.
    Перебирая тонкими белыми пальцами бумажки на
    ночном столе, он поднял темные очки на лоб, под самую ермолку, надел пенсне с узенькими стеклами без оправы ы прочел:
    — Коридорный, портье, рассыльный, истопник, полотер, дворник, лифтер, садовник-огородник, шофер-механик. Даже больше девяти.
    — Вы позабыли еще, что Карл обязан быть вежливым и улыбаться, — обиженно сказал доктор. — Какой шофер, если я давным-давно продал автомобиль? А когда ездил на автомобиле, я держал особого истопника. А что значит садовник-огородник? Если Карл иногда притронется к эдельвейсам в моем альпийском садике, не превосходящем по размеру обыкновенной мужской лысины, это еще не делает его садовником. А почему огородник? Это собственная выдумка Карла — растить в парнике салат.
    — Но вы этот салат подавали к столу, — кротко сказал майор.
    — Я обещал Карлу заплатить за его лопухи, которые вы называете салатом.
    — Вы вынуждены тоже называть их салатом, иначе получится, что вы кормили больных лопухами.
    Доктор с мольбою протянул к майору руки.
    — Милый, милый господин майор! Зачем вы создаете себе столько забот? Это не благоприятствует выздоровлению. Вы должны отвлекать свои мысли от окружающей вас действительности.
    — Если бы я был религиозен…
    — Какая жалость! Но почему вы так редко читаете, господин майор?
    — Романы не способствуют долголетию.
    — Вы правы. Слишком много написано дурных книг, я иногда прямо бешусь. Представьте…
    Доктор сел на кровать в ногах майора.
    — Представьте, милый господин майор. Недавно мне подвернулась французская книжонка — совершенно невероятно! Описывается вполне почтенный, богатый господин, и — понимаете — он живет со своей прислугой!
    Ужасно! Она беременеет, и он ее выбрасывает на улицу. Каков сюжет? За всю жизнь я не читал книги более развратной и подлой. Что хотел автор — не понимаю! Но я сам себе неприятен, потому что окунулся в такую мерзость! Нет, благодарю вас! Я не буду читать никого, кроме своего милейшего Эдгара Уоллэса, — сказал доктор и, выдернув из кармана книжку, с удовольствием забарабанил по ней ногтями, приглашая майора полюбоваться.
    На цветной обложке было изображено массивное лицо счастливого мужчины, держащего в энергичных пальцах папиросу с необычайно длинным мундштуком.
    — Можно читать ночи напролет! Где французам! Безумно увлекает и вместе с тем рассеивает…
    — Я хотел бы почитать… — буркнул майор.
    — Уоллэса? — оживляясь, спросил доктор.
    — Да, тоже… Но сначала этот роман… Про почтенного богатого господина…
    Майор опустил на переносицу непроницаемые дымчатые очки. Секунду доктор колебался: поверить или нет?
    — Но это действительно ужасный роман, — с шипением выдохнул он, вскакивая с кровати и защищаясь от майора простертыми руками.
    — Я думаю, господин доктор, он не ускорит моего конца, — тихо возразил майор.
    — Помилуйте, господин майор! — с укором и возмущением сказал доктор и тут же по-деловому глянул на часы. — Я заболтался!
    Он понимающе кивнул пациенту.
    — Хорошо, я пришлю вам этот роман о почтенном богатом господине.

2

    Когда Левшин начал выздоравливать, он осознал это не разумением и даже не чувствами, а каким-то новым, удивившим его инстинктом. После долгих месяцев непрерывного лежания по первому снегу его вывезли в санях, и он проехал главной улицей через весь городок. Закутанный в шубу и ковровую полость, в валяных ботах и в толстых перчатках, он куклой полулежал высоко в санях, почти вровень с кучерскими козлами. В эту короткую поездку он сделал множество открытий, которые поразили его сердце восторгом. Он открыл, что под полозьями хрустит снег, — не просто, конечно, хрустит (это он знал с детства), а как-то многотонно-певуче, какой-то ни на секунду не обрывающейся праздничной и даже ликующей песнью. Он открыл, что отработанный газ бензина пахнет ужасно смешно, и он не мог не засмеяться, когда красный автобус тяжко опередил сани, с басистым рокотом выпыхивая из глушителя сладко-вонючий дымок.
    Любопытство ко всему росло в Левшине с увлекающей, веселящей быстротой.
    Несколько минут саны обгоняли бежавших по обочине дороги лыжниц и лыжников. Красные лица оборачивались к нему, и он глотал, точно ледяную воду, затвердевшие на морозе улыбки, мелькающие взгляды влажных глаз. Это были ученики и ученицы санатория-школы, на подбор юный народ. Они бежали с открытыми головами, без варежек, в разноцветных шерстяных костюмах. Растрепанная белокурая девушка, большеносая, со сверкающим, под стать снегу, оскалом, махнула Левшину лыжной палкой. Он хотел ответить, но пока тащил из-под полости руку, сани уже догнали другую лыжницу, он помахал ей неповоротливой рукою в перчатке, она по-ребячьи презрительно выпятила губу и отвернулась, а он смеялся, глядя на раскачивающуюся подвижку лыжников, которые, отставая от него, уходили в гору.
    Все, что попадалось ему на глаза, было неожиданно ярко, как будто в горах или — по принятому выражению — здесь, наверху, знали особую тайну красок. Он увидел магазинное окно, сплошь в густых малиново-алых азалиях, и с нетронуто-белого пути ему показалось, что языками пламенп рванулся к нему и улетучился полыхающий полевой костер. Возле кофейни он увидел высеченного из куска льда медведя, и лед обдал его просвечивающей зеленью южного моря. Ослепляло солнце, люди двигались по снегу налегке, без шапок и шуб, зима была сладостным состоянием, и уже привычно-горячо делалось заснеженному лицу Лев шин а.
    Когда он вернулся домой и из Арктура трусцою выскочил в халатике доктор Клебе, выспрашивая, как пришлась прогулка, и все ли хорошо, а с открытых балконов заулыбались и закивали больные, Левшину вдруг захотелось, чтобы торжественное и немного смешное высаживание его из высоких саней видел доктор Штум. Он посмотрел на гору. В иззелена-черную еловую кайму был вклеен одинокий дом, укатанная глянцевая дорога кое-где высвечивала из леса, как стекло. Левшин думал увидеть летящего под гору верхом на санках Штума (тот любил так съезжать в город), но дорога была пуста.
    Тогда Левшин ощутил мгновенный и неожиданный прилив нежности к Штуму и тотчас понял, что именно ему обязан своим обновлением, своей жизнью.
    С этого дня пойманный сознанием новый инстинкт укреплялся не переставая.
    Лежа на балконе в меховом мешке, застегнутый ремнями, в неподвижности, которая уже но составляла страдания, а была наслажденьем, Левшин смотрел в небо — гладко-голубое, уходившее в невесомую высоту и вдруг падавшее синей плитою на самые глаза, едва они начинали слезиться от мороза.
    Слева вдалеке, за каменной оградой, видна была кучка низкорослых тополей. Левшин помнил все их оттенки — от исступленной зелени весны до осеннего горения желчи, С начала занятий в школах две девочки, возвращаясь домой, каждый день несколько минут простаивали иод тополями, болтая перед расставаньем. Он изучил повадки этих подружек, ему казалось — он слышит их значительный, немного секретный разговор подростков. Он знал их платьица, угадывал, когда одна из них обопрется ногой о цоколь ограды и будет стоять, как цапля, на одной ноге, когда они при прощанье возьмутся за руки, раскачиваясь и дергая друг друга. Они ни секунды не были спокойны. Листва осыпалась на них, с каждым днем гуще настилая ковер, который они ворошили ногами. Потом листья стали падать реже, и за ветвями появились очертания перед тем невидимого дома. Однажды, наблюдая подруг, Левшин прочитал по их движениям историю ссоры. Сумки с книгами описывали многообразные фигуры вокруг спорщиц, изредка сталкиваясь и на мгновение приостанавливая полеты. Потом девочки сели на цоколь, сумки были поставлены на тротуар. Объяснение приходило к концу, и как будто наступал момент заключить мир. Последние листья тополей лениво отлетали от веток. Притихнув, подружки поднимали с земли листья и медленно рвали их на кусочки. Эти минуты раздумья и нерешительности Левшин пережил вместе с девочками, внезапно почувствовав, что нет, они не могут помириться! И правда, девочки вдруг взялись за свои сумки и, не оглянувшись, побежали в разные стороны. Листья были сметены с тротуара, подружки больше ни разу не появились под тополями. Уже после снегопада Левшин увидел одну из них в сопровождении школьника, ростом чуть повыше ее. Они стояли на том же месте, у ограды, смущенно перекладывая школьные сумки из одной руки в другую, сгребая ногами пушистый снег и старательно утаптывая его в маленькие скользкие горки. Как всегда, не шевелясь, не подымая головы, Левшин глядел на это первое полудетское свидание, прислушиваясь к теплу своего счастья, разливавшемуся в крови. Он не хотел, да и не мог бы согнать улыбку с холодного лица: она по-зимнему залубенела от мороза.
    Это вживание в неисчислимые мелочи окружения, прежде не замечаемые или наводившие усталость, превращало неподвижность лежания, когда-то пугавший одним своим именем «режим», во что-то деятельное, приятное.
    Еще до снега кончилась кладка большого дома, краем видневшегося с правой стороны балкона. Каменщики-итальянцы, работавшие на постройке, получив расчет, вечером пришли к дому. Они затянули песню в три голоса, и голоса были полные, заливные, и песня уходила в горы таким захватывающим дух зовом, что в первый раз за полгода Левшин позабыл о леченье. Расстегнув ремни, он быстро вылез из мешка и кинулся к перилам. Он перегнулся в темноту. Обняв друг друга, раскачиваясь, четверо каменщиков шагали вокруг построенного ими дома. Они, видно, хорошо выпили родного кьянти, их песня была и довольной и грустной, она стихала, когда певцы исчезали за строением, напрягалась, когда они снова показывались. В этом хождении было что-то торжественное, рабочие как будто приносили клятву своему труду и прославляли его.
    Левшин вздрогнул, услышав сдавленный возглас:
    — Что это? Вы с ума сошли?
    Из освещенной комнаты вылетел белый халат ассистентки Арктура — доктора Гофман.
    — Подождите, — сказал Левшин.
    — Зачем вы встали? Что случилось?
    — Тише, — сказал он опять, поднимая руку и кивком показывая на перегородки соседних балконов.
    Замолчав, они стали слушать пение. С упрямой силой, точно помогая работе, песня заглатывала безмолвную окрестность. Вольнее и шире делались голоса, неразъятно было их сплетение, словно они родились, чтобы петь вместе. Дома вокруг, с огоньками балконов и террас, с чуть заметными или только угадываемыми тенями неподвижно лежащих больных, как будто крались затаившимся плотом по черной реке.
    — Похоже? — спросила Гофман.
    — На что?
    — Напоминает ваши песни, да?
    На него глядели серые, чуть навыкате глаза, освещенные через открытую дверь комнаты. К ревнивому участию, которое уже привык в них замечать Левшин, словно добавился оттенок зависти.
    — Немного напоминает, — ответил он.
    Спохватившись, Гофман закомандовала:
    — Довольно. Ложитесь немедленно. Слышите? В мешок, сию минуту!
    Левшин откинул подбитые черным пахучим козьим мехом клапаны мешка и влез в него. Доктор Гофман принялась застегивать пряжки. Она хмурилась. Из большого нагрудного кармана ее халата торчали стетоскоп, перкуссионный молоточек, вечное перо новейшей модели. Ее руки стали работать немного медленнее, когда она возилась с верхними наплечными пряжками, и теплые пальцы чуть скользнули по щеке Левшина.
    Он сказал:
    — Фрейлейн доктор, я преисполнен к вам необыкновенного почтения.
    — Взаимно, господин инженер.
    — К вам очень идет стетоскоп. Я удивляюсь, между прочим, почему вы не носите постоянно в кармане небольшой термометр, спринцовку для горла и вообще легкий, красивый инструмент?
    — Может быть, мне возить с собою весы для взвешивания пациентов?
    — Нет, правда, — когда вы по утрам приходите с этим самым зеркальцем на голове, это придает вам такую невероятную солидность, что я робею. Почему вы не пошли в ларингологи?
    — Извольте лежать, как всегда. И больше не делать глупостей. Вы должны дорожить своим выздоровлением.
    Он сказал благоговейно-тихо:
    — Фрейлейн доктор, вы не поверите, до какой степени — безумно я им дорожу!
    Он вндел, как, отвернувшись и уходя, она закусила подмазанную губу, и он долго смеялся, помногу набирая в грудь морозно-чистого воздуха, неудержимо довольный всем на свете.

3

    Однажды в полдень приехала новая пациентка. Она свалилась как снег на голову, и доктор Клебе заволновался, испугавшись, что она так же внезапно исчезнет. Он пригласил ее в лифт и, подымаясь на третий этаж, справился о самочувствии. Она пожаловалась только на утомление. Она ехала из Гамбурга, останавливалась переночевать в Базеле, — путь долгий.
    Но вряд ли дело было только в утомлении: доктор на глаз признал пациентку серьезно больной.
    — Кашель вас не беспокоит? — с участием спросил он.
    — Иногда, — сказала больная, тут же закашляв.
    Доктор Клебе тоже закашлял.
    Он показал восточную комнату — желтую с птичками. Умывальник с холодной и горячей водой, дубовая мебель, большое окно, очень уютно. Но приезжая озиралась с тупой усталостью и даже с неприязнью. Тогда доктор предложил посмотреть другую комнату — западную, немного, правда, поменьше. Она была голубая с цветочками, приветливая и простенькая. Вместо умывальника на низком комоде стояли синие таз и кувшин с водой, мебель была ореховой, весьма изящного, по мнению доктора, вида. Больная согласилась с ним, но захотела узнать, где же балкон. Ведь ей надо будет лежать на балконе, не правда ли? Совершенно верно, ответил доктор. Если пациентка желает иметь отдельный балкон, ей придется посмотреть еще южные комнаты, которые, впрочем, дороже восточных и западных. Если же она остановится на этой, очень недорогой, то будет пользоваться общим балконом в первом этаже, где, в сущности, даже приятнее лежать в обществе других пациентов.
    Вдруг приезжая сказала с выражением полного безучастия:
    — Я остаюсь здесь.
    — Разрешите узнать ваше уважаемое имя? — в самом любезном тоне спросил доктор.
    — Инга Кречмар.
    — Итак, фрейлейн Кречмар, я вам скажу: вы сделали весьма благоразумный выбор. Вы, наверно, сейчас же пожелаете умыться, я покажу вам ванну. Вот тут, около кровати, звонок: один раз — горничная, два — посыльный. Утром и вечером к вам будут приходить за поручениями в город. Сегодня я вас попрошу спуститься к обеду в столовую. После обеда вам надо будет лечь, у нас такой обычай. О нет, ненадолго, на два-три дня… пустяки…
    — Могу ли я видеть доктора Штума? У меня к нему письмо.
    — О, конечно! Вы желаете, чтобы вас пользовал доктор Штум? Это наш лечащий врач — очень почтенный, высокоинтеллигентный господин. Вы позволите, я передам письмо.
    — Разве он не в Арктуре?
    — Ну конечно, да! Он ведет очень многих пациентов Арктура. Просто он в данную минуту… в настоящий момент находится не в Арктуре. Разрешите…
    — И потом еще просьба, — сказала приезжая, — у меня с собою чек… я не знаю, как лучше…
    — Чек в марках?
    — В фунтах.
    — Я полагал бы… лучше всего…
    Она расстегнула сумку, он увидел маленький кожаный бумажник, украшенный фотографическим видом какой-то нафуфыренной, вероятно берлинской, аллеи, потом — голубоватый чек с английской прописью: «Сто фунтов стерлингов».
    — Лучше всего я попрошу моего знакомого банкира прислать к вам сюда прокуриста, и у вас не будет никаких забот: вам все сделают. А сейчас я скажу, чтобы принесли ваш багаж. Вещи вы будете любезны держать в шкафу, чемоданы у нас сохраняются на чердаке. В целях гигиены.
    Доктор Клебе отвесил поклон, в то же время ободряюще взмахивая рукою — с мужской энергией, но без фамильярности.
    Он бегом скатился во второй этаж, его возбужденное откашливание взрывом ахнуло в лестничном пролете, он забежал в лабораторию.
    — Вы уже кончаете, фрейлейн доктор?
    — Да, скоро.
    — Что-нибудь новое?
    — У майора бациллы.
    — Разве это ново?
    — Два раза не было.
    — Случайность.
    Он взглянул на штатив со стеклянными трубками, наполненными кровью.
    — Чья?
    — Левшина.
    — Ну, как?
    — Хорошо.
    — Я всегда говорил: Штум — счастливец, ему ворожит бабушка. Помните, что он сказал, когда первый раз посмотрел этого Левшина? Он сказал: от Давоса все еще ждут чудес — присылают такие случаи. Я тогда подумал: это ты хитришь, — если чуда не будет, ты скажешь, что, мол, сразу понял, что случай безнадежный. Но смотрите, как ему повезло даже с безнадежным случаем.
    Клебе нагнулся над микроскопом, лицо его сморщилось, он небрежно повертел зубчатку.
    — Отвратительный окуляр, — вздохнул он, разгибаясь. — Как только кончится мизера, я выкуплю наш большой микроскоп, и вы, фрейлейн доктор, можете тогда поставить эту старую дудку на шкаф. Мне кажется, острый момент прошел, скоро у нас будут пациенты.
    Он помолчал.
    — Уже сегодня к нам поступила молодая особа… Ах, вы не знаете? Как же! Очень, о-очень милая молодая особа, и, кажется, тяжелый случай. Насколько я понимаю — весьма обеспечена, да. Она спустится к обеду. Я прошу вас навестить ее, как только вы освободитесь. Ей будет чрезвычайно полезно ваше участие. Очень славная особа!
    Клебе озабоченно побежал в нижний этаж. В холле он встретил почтальона. Среди писем пациентам вспыхнул огненно-желтый конверт, адресованный Арктуру. Доктор Клебе с нетерпением вспорол его ногтем. Писала старуха венгерка — давнишняя богатая пациентка Арктура, капризная, сварливая, рассорившаяся с Клебе по прихоти. Ей снова понадобился курс горного лечения, она готова была забыть ссору, снисходительно звала к тому же доктора и объявляла свой приезд па ближайшие дни.
    Проглотив письмо одним духом, Клебе выхватил из жилета перо и, отвинчивая наконечник, бросился в контору.
    В дверях топтался майор. Он был в полной амуниции осторожного больного: в темных очках, в шарфе, в высоких шерстяных ботиках на застежках, с палкой. Обдумывая и рассчитывая движения, он отряхивался от снега и обрывисто, с присвистом дышал.
    — Что хорошего, господин майор? У вас сегодня отличный вид.
    — Что у вас, господин доктор?
    — Много работы. К нам приехала новая пациентка, молодая особа.
    — Молодая особа?
    — О-очень приятная молодая особа. И потом, вы, наверно, знакомы с госпожой Риваш? Известная миллионерша! О, она долго жила у меня и необычайно привязана к Арктуру. Она опять приезжает, я тороплюсь ей ответить.
    Он взмахнул огненно-желтым конвертом и с размаху открыл дверь конторы. Ему удалось набросать только вступительные строки письма: «Глубокоуважаемая госпожа Риваш! Могу ли я помнить какие-либо недоразумения перед лицом почетного долга сберечь Ваше здоровье! Лучшая южная комната Арктура уже с сегодняшнего числа ожидает Вашего приезда…» — как вдруг Клебе расслышал позади себя стук, фырканье, завывание мотора. Обернувшись к окну, он увидел, что в садик Арктура въехал крошечный двухместный автомобиль, из которого по очереди, сгибая под острым углом колени, вылезли мужчина с женщиной. Клебе тотчас понял: англичане — и бросил писать.
    Здороваясь и совершенно не интересуясь, понимает ли его доктор Клебе, смуглый, с седыми висками, темноглазый человек говорил по-английски:
    — В данный момент нельзя получить комнату в английском санатории. Мне понравилось местоположение вашего дома. Есть ли у вас хорошая комната? Покажите. Где я могу ставить авто — в вашем гараже? Верно ли, что наверху уже запрещена на зиму автомобильная езда?
    Доктор Клебе ответил на все без промедления и утвердительно. Втроем они поднялись наверх. Выбрав комнату, англичанин обратился за санкцией к своей даме, и она сказала:
    — Примиримся.
    Они решили поселиться вечером и тотчас уехали, надымив и нашумев неподатливым мотором.
    Доктор Клебе сел за стол, но писать не мог. Дым ширился перед глазами, шум переполнял голову. Начиналась явно другая, давно жданная и, наверно, красивая жизнь. Арктур будет полностью занят пациентами. Долги будут уплачены, администрация — снята. Клебе приобретет авто новейшей модели, вновь свободно поедет по Европе, из города в город, будет слушать музыку, встречаться с женщинами, покупать книги. В Арктуре он обновит оборудование, поднимет цены, увеличит персонал, возьмется: за научную работу: ведь накоплен большой материал по пережиганию плевральных спаек — в этом деле с Клебе может поспорить только доктор Штум. Потом он примется за музыку: пригласит педагога, будет сидеть за роялем каждый вечер по два часа.
    Доктор Клебе завинтил наконечник пера и выбежал из конторы. Больные уже собирались в холле, ожидая приглашения к обеду.
    Карл, с засученными выше локтей рукавами, в зеленом фартуке бильярдного сукна, широко маршировал на кухню. Клебе остановил его:
    — Прошу вас, Карл, не показываться пациентам без униформы.
    — Понимаю, господин доктор. Я смазываю подъемник, — ответил Карл, выпячивая почерневшие от масла руки.
    — Все равно. Вы служите в первоклассном санатории.
    — Понимаю, господин доктор, — повторил Карл, сияя улыбкой, как будто выслушал не внушение, а похвалу.
    Широкие, быстрые шаги, курчавость, зеленые глаза, горевшие подобно пуговицам его униформы, румянец и эта неутомимая сияющая улыбка составляли существо, называвшееся Карлом. Именно улыбка, ничем не истребимая приветливость нервировала Клебе в тяжелые минуты. Но если дела поправлялись, Каря был очень уместен. Клебе с удовольствием посмотрел ему в здоровую ровную спину и сам расправил плечи.
    — Фрейлейн доктор, — сказал он значительно. — Я советую вам распределить занятия в лаборатории более строго. Для крови надо выделить один день в неделю, скажем — вторник. Реакция осаждения и формула. Среда — мокрота. Четверг — все остальные анализы. Затем: понедельник и пятница — количественное измерение мокроты. Суббота — общий осмотр, взвешивание пациентов. Тогда на каждый день остаются только инъекции. За мною рентген, и я возьму на себя спринцевание горла. Иначе вы не справитесь.
    — Но ведь до сего дня я справлялась, господин доктор?
    — Ожидается большой наплыв пациентов, — проговорил Клебе, и от него дунуло свежестью. — Я прошу вас привести сюда фрейлейн Кречмар.
    Больные Арктура стояли кучкой, когда в холле появилась новая пациентка. Доктор Клебе представил ее довольно торжественно. Минута прошла в молчании. В Ингу всматривались, она не знала, что сказать. Неужели это больные, подумала она. У некоторых была завидная внешность: обветренные лица, с давнишним загаром. Майор напомнил ей какого-то борца. Но тут же она нашла в нем, да и во всех других, что-то надломленное, чего в ней самой не было, нет, не могло быть никогда! Ей сделалось жарко, и она хотела уйти, потому что молчание разглядывавших ее новых знакомых было неделикатно, но один из них, невысокий, изящный, с красным лицом, наконец спросил:
    — Вы впервые здесь, наверху?
    — Да.
    — Надолго?
    — Наверно, на всю зиму.
    — Ах, вон что…
    — А вы давно здесь?
    Ей все заулыбались, как взрослые ребенку.
    — Вы какой справляете юбилей? — спросил кто-то у майора.
    — Десятилетний, — ответил он, и нельзя было понять: в шутку или серьезно.
    — Но патриарх у нас вы, — обратился он к изящному человеку с красным лицом.
    — Да, иногда мне кажется, что это было в девятнадцатом веке. Я приехал сюда до войны.
    — Вам, вероятно, очень нравится здесь? — спросила Инга.
    Все засмеялись, и веснушчатая, похожая на мышку, единственная среди больных дама сказала с удовольствием:
    — Вам тоже понравится здесь!
    Все продолжали разглядывать Ингу. Она была из тех светловолосых женщин, которые без особого повода вспыхивают и прикрывают свое смущение улыбкой или смехом. Левшину показалось, что ее легко довести до слез и что она, мигая, словно защищается тяжелыми веками с загнутыми вверх ресницами. У нее вздергивалась кожа на лбу, приподымая брови, и это движение придавало ее лицу пугливость. Она совсем смешалась от слов дамы, похожей на мышку.
    — Никаких правил не существует, иначе все было бы слишком просто, — вдруг сказал Левшин. — Одни живут здесь долго, другие коротко.
    — Вы — долго? — быстро спросила Инга.
    — Около года.
    — И поправились?
    Больные глядели на Левшина, точно экзаменаторы.
    — Поправляюсь, — сказал он уверенно.
    В этот момент ударили в гонг. Все пошли в столовую, по пути еще обстоятельнее изучая Ингу.

4

    Доктор Штум председательствовал в обществе врачей на сообщении о новых приемах в хирургическом пользовании костного туберкулеза. Заседание происходило под вечер, в кургаузе, в комнате над рестораном, откуда изредка чуть слышна была качкая музыка новоизобретенного танца — румбы. Наблюдения докладчика были положительны, между прочим, в той части, где говорилось о влиянии горных условий на хирургический туберкулез. После сообщения один из врачей выступил с похвалой докладчику и просил его непременно опубликовать свой научный труд, особенно подчеркнув (что, собственно, и следует из доклада) пользу горных, то есть давосских, условий в лечении костного туберкулеза. Собрание стало оживленным. Каждый последующий оратор хвалил докладчика все щедрее, признавая наиболее важной, центральной идеей доклада доказательства исключительности
    Давоса для лечения костного туберкулеза. Наконец последовало предложение не только опубликовать доклад в научной прессе, но также издать брошюрой, удобной для рассылки по почте. Разумеется, докладу следовало придать соответственную редакцию, поставив во главу целебность давосского курорта, условия которого только и делают по-настоящему действенным хирургический метод лечения костного туберкулеза. Именно это заслуживает особенного одобрения в выдающемся труде докладчика, именно это объясняет его успех.
    Таким путем был отыскан нужный язык, все стало ясно, и доктор Штум, поблагодарив коллегу за интересный доклад, закрыл собрание.
    Расходясь по домам, врачи намотали на ус, что председатель ограничился тем, что признал доклад интересным, тогда как всем хотелось чем-нибудь подновить деловые перспективы в такое трудное для курорта время.
    Доктор Клебе, узнав о докладе, воскликнул:
    — Ну конечно! Я тоже всегда говорил, что костный туберкулез нигде так чудесно не излечивается, как в Давосе! И потом, ведь это самые благодарные пациенты — с туберкулезом костей: они лежат с утра до ночи не вставая, и лежат год, два… Я совершенно солидаризуюсь с докладчиком!
    А что касалось доктора Штума, признавшего доклад лишь интересным, то Клебе пожал плечами. Доктор Штум любил оригинальничать. О курортных врачах, например, он сказал, что это — копилки в пиджаках и черных шляпах. Недаром после доклада коллеги поторопились распрощаться с ним, и, как всегда, он остался один.
    Он остался один. Шел к концу тот последний час вечера, который долеживали на балконах свыкшиеся с горным воздухом больные. Было тихо, всходила полная луна, звенел под ногами снег. Его сверкание было необычайно: далеко по дороге, в открытых дворах и альпийских садиках горела россыпь сияющих кристаллов. Доктор Штум нагнулся над — сугробом. Выпавшая с утра легчайшая пороша лежала в неприкосновенной чистоте. Огромные — в ноготь — снежинки отражали беглый вспыхивающий блеск. Штум брал их на ладонь, — секунду они мерцали, потом гасли, чудесный узор их мигом пропадал. Штум вытер мокрую ладонь, снял шляпу. Опять зазвенел под ногами утоптанный снег.
    Взбираясь к себе вверх, Штум оглянулся на город, тянувшийся полосою в долине. Разбросанные по склону дома в полном согласии были обращены на юг квадратами балконов, которые светились оранжево-желтыми огнями, и по сочетаниям этих квадратов Штум угадывал в полутьме знакомые санатории. Его глаза нашли Арктур.
    Он тотчас вспомнил новую пациентку, осмотренную поутру. Едва он вынул из ушей трубки фонендоскопа и памятью продолжал еще слышать тона вдохов и выдохов, он неожиданно увидел в пациентке сходство со своей женою — со своей умершею женою — в том, как скользнул острый локоть девушки под узенькую лямку вздернутой сорочки, как в тот же миг обернулась к нему голова и пытливый взлет брови спросил: к чему пойдет разговор — к хорошему или плохому? Как потом в простодушном вопросе — ничего особенного, господин доктор? — было показано совершенное пренебрежение какой-нибудь опасностью и как готовно он, Штум, уступил скрытой этим пренебрежением просьбе: отнестись к вещам с юмором, — словно опять просила жена о том же, об одном и том же: не напоминай, не говори о болезни.
    Он сказал:
    — Давайте чиниться, фрейлейн Кречмар, — и, улыбаясь, протянул ей руку. — Посмотрим, как вы будете себя вести. Полежите. Я вас скоро навещу.
    Она с удовольствием, немного на мужской лад, пожала ему руку, тряхнула спутанными от раздеванья волосами и вышла быстро.
    Штум сказал ассистентам:
    — Достаточно ясно.
    Они слушали ее сразу втроем: Штум начал с груди, Клебе — с правой лопатки, Гофман — с левой, и обходили ее кругом, последовательно сменяя друг друга на каждом поле торакса, так что первым обошел полный круг Штум, за ним Клебе, за ним, с поспешностью, фрейлейн доктор.
    Штум еще раз шагнул к экрану, зажег свет и посмотрел на рентгеновский снимок. Очертив пальцем расплывчатые белые пятна каверн, Штум сказал:
    — Отличный снимок.
    — Немного резок, — ответил Клебе.
    Штум все еще видел жену.
    Когда он понял, что спасти ее могут только крайние меры, он потребовал от нее согласия на операцию. Она сказала, что предпочитает пожить еще недолго, чем волочить изуродованное тело несколько скучных лет, и если он хочет, чтобы она немедленно ушла от него, то ему довольно заговорить еще только раз об операции. Он но говорил больше об операции, не говорил о болезни, даже тогда, когда жена уже не вставала, он лить облегчал ее муки, насколько был в силах. Она была все время слегка наркотизована повышенными дозами лекарств, которые даются для притупления чувствительности, так и умерев под наркозом. Штуму казалось, что он ускорил конец, но он был убежден, что не мог бы сберечь больше страданий, чем в этом случае с женой. Он винил себя в ее смерти. С тысячами больных он поступал по подсказке своего опыта, подчиняя себе их волю. Среди этих тысяч он и нашел ее — она была его пациенткой и перестала быть ею, сделавшись его женой. Такие «случаи», ее «случай», как он выражался, лежали тут же рядом, на балконах сана-тория, и Штум справлялся с ними почти без промаха. Ее «случай» оказался вне воздействия, перестал существовать как «случай». С момента неблагоприятного предсказания, сделанного им самим, он наблюдал во всех мелочах течение процесса. Но вместо того чтобы сломить ее счастливое, наивное, пренебрежительное легкомыслие, он покорялся ему. Она говорила:
    — Ты мне возлюбленный, а вовсе не доктор медицины.
    Потому, что она очень дорожила каждым жизненным фактом и во всяком явлении открывала что-нибудь новое, Штум никогда не жил так насыщенно, как с ней. В этом чувственном переполнении он и пробыл до ее гибели, и ее гибель была для него концом всякой жизни. Только год спустя Штум понял, почему он жив, когда все кончилось: его спас неудержимый разбег навыков, привычек, дисциплины того самого доктора медицины, которого они умышленно выключили из своей жизни. И в постоянных воспоминаниях о жене пережитое с ней чудилось ему какой-то первой елкой детства, о которой не скажешь — помнишь ли ты о ней или знаешь только по чьим-то рассказам.
    В письме, привезенном Ингой, знакомый Штуму врач писал, что эту юную, неуравновешенную, недостаточно серьезную, но, впрочем, славную девушку, по его мнению, можно спасти. Он особенно надеется на это, посылая ее Штуму, и просит уважаемого талантливого коллегу внушить больной необходимые правила. Он просит его и от имени отца Инги — своего давнего знакомого, инженера, готового на всякие жертвы для дочери и, по безработице, занимающегося сейчас неблагодарным трудом конторщика.
    Спустя неделю накопились первые клинические наблюдения, и, навестив Ингу в ее голубой с цветочками комнате, Штум опять сильнее всего почувствовал желание пациентки избежать разговора о болезни. Он снова поддался и ушел из Арктура недовольный и взволнованный.

    Глядя с горы на заснеженную крышу Арктура, Штум думал одновременно о докладе, прослушанном в обществе врачей, и об Инге Кречмар и, проверяя себя, подтвердил вслух основу своих убеждений:
    — Лечит сознание опасности.
    Ему стало холодно, он надел шляпу и зашагал вверх валкою горной походкой…
    Его новый визит к Инге состоялся в неурочное время — в воскресенье, перед обедом. Клебе ввел его в комнату с таким видом, точно поднес нарочно припасенный подарок, и, потерев руки, поулыбавшись, ушел. Почти сейчас же после его ухода подали вермут с высокими синими, похожими на перевернутые колокольца, рюмками. Это было нарушением всех правил, и Штум сказал:
    — Беру грех на себя.
    Столик, за которым Инга, полулежа, обедала, повеселел от прозрачных красок вина и посуды, от вспышек ее граней.
    — Когда же, доктор, я буду вставать? Говорили, полежу несколько дней, потом — еще несколько дней, потом еще. И вот уж минуло целых три недели, а я все лежу…
    — Да, безусловно, три недели — это порядочно, — строго сказал Штум. — Но, видите ли, сударыня, температуру-то вы не снижаете?
    — Но ведь я же ничего особенного не прошу. Я только немного — вставать. И потом, почему мне нельзя лежать на балконе?
    — Я хотел вам сказать одну вещь и прошу послушать меня. Но сначала давайте выпьем.
    Он взял рюмку и чокнулся с Ингой, подойдя близко к кровати.
    — Каково вино, а?!
    — Да, — сказала Инга, — почему оно горчит?
    — Разве?.. Не могу сказать. Такой букет. Впрочем, не знаю. То есть знаю, конечно: таким должен быть вермут. По-вашему…
    — По-моему, вино обязано быть вкусным. А это пахнет хиной.
    — Хорошо, что вам не нравится, а то вы приучитесь.
    — Я хотела бы приучиться. Я пила бы с утра и на ночь, и всегда была бы в таком тумане. Тогда пропали бы неприятные мысли, вообще всякие мысли, правда?
    — Насколько я понимаю, пьяным мысли мешают больше, чем трезвым.
    — Пьяной я ни за что не хотела бы быть. А так, чтобы не думать…
    — Я как раз собирался вам сказать. Не думать — это очень хорошо. Правильнее выразиться: не думать о плохом. Еще правильнее: думать оптимистично, думать положительно. Для этого нужно не опьянение, не туман, а как раз обратное: ясность или сила. Больше ничего. Я наблюдаю за вами, фрейлейн Кречмар, и теперь могу утверждать, что вы обладаете нужной силой. Я имею в виду необходимую физическую силу.
    — Я?
    — Да, да, вы! Вот вы спрашиваете, можно ли вам вставать. Разумеется, можно!
    — Можно? — вскрикнула Инга.
    — Тише, тише! Зачем такие резкие движения? Так вот. Как вы себе представляете: неужели у вас нет сил, чтобы вставать, двигаться, даже прогуляться?..
    — Но я же все время спрашиваю и спрашиваю!..
    — Ну, да, да, они есть у вас, эти силы, — успокаивающе воскликнул Штум. — И задача лишь в том — куда их приложить. Задача в экономии, в расчете сил, а силы должны найтись.
    — Мне очень плохо? — вдруг тихо спросила Инга.
    Она часто мигала, кожа па ее большом лбу вздергивалась не переставая, она вмяла локти в подушки, приподымаясь. Ключицы выпирали из-под ее белой расстегнувшейся пижамы. Штум налил себе еще вермута.
    — Вы сказали про вино, что оно обязано быть вкусным…
    — Я знаю, что вы скажете, — со страшной поспешностью выговорила она. — Доктор обязан быть правдивым, или что-нибудь такое?..
    Штум медленно выцедил рюмку.
    — Нет, вам не так плохо, — сказал он, нажимая на каждое слово. — Но вы должны знать о своем состоянии возможно полно, а моя обязанность, разумеется, быть правдивым. Вы находитесь в таком положении, что должны воспользоваться всеми мыслимыми возможностями для борьбы с болезнью.
    — Господи! Простите, вы так длинно!..
    Штум поерзал неуклюже в кресле.
    — Ничем не пренебрегать, что у вас имеется. Все силы — в одну точку. Значит, решительно нельзя вставать. И вообще все силы организма — против болезни. И кроме того, помочь борьбе вмешательством, которое в вашем случае я считаю совершенно необходимым. Помочь. Понимаете?
    — Это что? — спросила Инга. — Как это называется? Пневмоторакс?
    — Вон видите, вам уже все известно! Да, в вашем случае, я считаю…
    — Это надувать воздухом легкое, через иголку, да?
    — Ну, знаете, — засмеялся он, — надувать легкое — это не может пройти безнаказанно даже нам, медикам.
    — О, я не знаю! Словом — протыкать бок иголкой? Верно?
    — Я объясню. Больное легкое надо поставить в такие условия, чтобы оно меньше работало. Для этого мы его сжимаем, отнимая у него часть принадлежащего ему места. Это делается совсем безболезненно, потому что обычная работа легкого — дыхание — собственно и состоит в том, что оно сжимается и разжимается. Это его природа. Представьте себе губку…
    — Ну, да, хорошо, губка! Но вы будете меня прокалывать иголкой иди нет?
    — Вот послушайте. Как мы можем сжать легкое? Если мы введем какой-нибудь газ между реберной плеврой и плеврой, в которую заключено легкое…
    — Но этот самый газ вы вдуваете иголкой?
    Доктор Штум пожал плечами:
    — Фрейлейн Кречмар, вы вправе отказаться от пневмоторакса. Вас никто не будет принуждать. Я хотел разъяснить, посоветоваться с вами.
    — Нет, нет! Благодарю вас. Пожалуйста, я буду слушать, — сказала Инга, опускаясь на подушки.
    — Вам предоставляется обдумать и решить.
    — Нет, нет. Я ведь просто хотела узнать, очень ли все это больно, что вы говорите.
    — Уверяю вас, — ответил Штум, снова подходя к кровати, — ничего страшного нет, ничего! Я проделываю эту штуку по десять раз в день, и все идет как по маслу, люди с удовольствием подставляют мне свои бока и очень часто просят поскорее, не дожидаясь срока, поддуть немножко воздуха, потому что лучше себя после этого чувствуют,
    — Значит… оно много раз должно повторяться… этой иголкой? — спросила она.
    — Более или менее. По-разному. Прошу вас, обдумайте, фрейлейн Кречмар, и мы с вами вместе решим, когда это проделать. Терять времени, разумеется, не будем, хорошо? Сначала, я думаю, мы наложим на правое легкое, потом понаблюдаем.
    Инга поднялась, упираясь руками в постель.
    — Что значит — сначала? Вы хотите наложить… сдавить мне оба легких?
    — Вы ведь знаете, фрейлейн Кречмар, что у вас поражены оба. И мне еще не совсем ясно, в каком процесс зашел дальше. Но я думаю, если мы начнем с правого…
    Инга стала кашлять, С хрипом и бульканьем вырывались из нее толчки воздуха, узенькие плечи дрожали, ямы ключиц поглотили шею.
    Штум взял со столика плевательницу, открыл и поднес ее ко рту больной,
    — Плюньте, — приговаривал он спокойно. — Надо плевать. Непременно как следует, по-настоящему плевать. Отхаркиваться и плевать надо научиться, это — как азбука.
    Но Инга не могла вздохнуть. Ее глаза стали огромными, белки помутились, на лбу и губах высыпал пот. Штум подставил ей под лопатки руку.
    Наконец понемногу она стала удерживать воздух в груди, откашлялась и в изнеможении повалилась на подушки. Он придержал ее.
    — По-настоящему плевать, все наладится, — сказал он недовольно. — И ничего не бояться. Посмотрите, в детском санатории ребята с двусторонним пневмотораксом в футбол играют. И, знаете, завидуют спортсмены…
    — Когда меня сюда отправляли, — чуть слышно сказала Инга, — мне клялись, что здесь так чудесно, такой климат, что я перерожусь. Что здесь так легко дышится!.. Но чем же дышать, если вы сожмете мне оба легких?!
    — Чтобы жить, — наставительно ответил Штум, — человеку достаточно примерно одной пятнадцатой поверхности его легких.
    — А чтобы умереть? — спросила Инга и, боясь опять закашлять, рассмеялась одними мокрыми, мигающими глазами.
    — Вот мы и заключили союз! — живо сказал Штум. — Браво! За это я разрешаю вам сегодня встать! Да! Сегодня международный чемпионат по прыжкам на лыжах. Из Арктура будет хорошо видно, сверху, на восток. Я скажу Клебе, чтобы он вам показал.
    Доктор Штум, заторопившись уходить, потряс ей горячую руку.
    Инга лежала не шевелясь. Тишина, отчетливый пульс которой она уже научилась распознавать, неожиданно приглохла, как будто в жилах сгустилась кровь. Через открытое окно вплыл грустный зов рожка: почта шла в недалекий Клавадель. Три ноты: с нижней ступени — на верхнюю, назад — вниз и потом с нижней — на среднюю — весь напев. Сколько веков лился он грустно по горам, сколько людей, приостановившись на тропинке, слушали его нехитрые лады, как много возвестил он надежд, как много принес печали. Неужели ей, молодой, веселой Инге, суждено долго, может быть всю жизнь, слушать по утрам эту мелодию? Какое разочарование! Почта шла в Клавадель — ни эти слова, ни напев рожка не улетучивались из ушей. Что такое Клавадель? Курорт с вычурными отелями, суровая ретийская деревушка или горстка общежитий С балконами, террасами, с открытыми настежь окошками и дверьми, за которыми ждут своей участи неподвижные больные? Почта шла в Клавадель… Отец не писал Инге пять дней. Он работает не разгибая спины, чтобы Инга могла лежать здесь, наверху, не шевелясь… Долго ли? Год, два или еще дольше?
    Инга подняла руку к ночному столу. В ящике хранились письма. Она пошарила там и нащупала круглую металлическую пудреницу. Она раскрыла ее и поднесла зеркальце близко к глазам. Рассмотрев ресницы, брови и ноздри, показавшиеся ей очень красивыми, она дала пушку вволю побегать по лицу. В эту минуту начался кашель. Она привстала, стараясь возможно больше согнуться. Пудреница соскользнула на пол и покатилась. Скорчившись, Инга не спускала с нее глаз, чтобы знать, где ее потом найти. Кашель разрастался. Она вспомнила доктора Штума и решила научиться плевать. Она потянулась за плевательницей. Пот булавочными головками высыпал сквозь пудру на лбу и вокруг рта. В голове не переставая пел почтовый рожок, и в такт кашлю, по слогам, выкладывалось слово — Клавадель.

5

    По ровному, почти вертикальному скату горы стрелою падала узкая просека, переходившая у лесной опушки в дощатый трамплин — длинную дугообразную дорожку на бревенчатых сваях, припудренную снегом. Немного загнутый вверх конец трамплина обрывался высоко в воздухе над пологим склоном.
    Из Арктура видны были отчетливо сборы к состязанию: бежали цепочками лыжники, скучивались по сторонам трамплина зрители, увальнями протащились по сугробам музыканты. Свернув с дороги, проваливаясь в снег, начала взбираться на склон карета Красного Креста, запряженная парой жирных лошадей. Прыгуны, взвалив на плечи лыжи, медленно двинулись в гору, то исчезая в лесу, то появляясь на краю отвесной просеки — белоснежной среди зелено-черных елей.
    Пациенты Арктура собрались в верхнем этаже у окна, все, кроме английской четы, обладавшей национальным свойством: обитая со всеми вместе, жить совершенно отдельно. Это был пастор с супругой, приехавший заменить в англиканской кирке коллегу, который отправился в отпуск на родные острова. Гордость не позволяла населению Арктура признаться, что оно оскорблено манерою англичан, и с ними держались так, как подобало самому холодному приличию. За глаза о пасторе с супругой говорилось насмешливо. Почему-то всех шокировало, что они явились в санаторий на собственном нелепом автомобиле, торчавшем теперь во дворе, так как его владелец предпочитал прогревать мотор на свежем воздухе, чем в нетопленном гараже доктора Клебе.
    Перед началом состязания этот кургузый автомобильчик показался на дороге. Его сразу увидали, и сразу же все внимание сосредоточилось на нем. В это время, разъезжаясь со встречными праздничными санями, он провалился передним колесом в снег: отдаленная загородная дорога была чересчур узка.
    — Духовные особы сели, — сказал один из пациентов.
    Бинокли стали бойко ходить по рукам, никто не думал сдерживать смех, заглядывая через головы и плечи друг друга в окно. Особенно развеселились, когда из распахнувшейся дверцы автомобиля высунулись знакомые острые коленки пастора и немного спустя надменные супруги принялись раскачивать и толкать застрявший кабриолет.
    — Позвольте, — спросил майор, меняя пенсне на очки, — ведь в горах уже давно запрещено ездить на автомобилях?
    — Господин пастор имеет особое разрешение от кантональных властей, — корректно сообщил доктор Клебе, в надежде сгладить впечатление от общего смеха. — Господину пастору было бы иначе трудно исполнять свой нелегкий долг.
    — Меня удивляет эта назойливая манера англичан всегда чем-нибудь выделяться, — сказала богатая венгерка. Она заняла центральное место перед окном. Ее холеная седая голова, желтое лицо с омертвевшими от массажа морщинами были неподвижны. Бриллианты украшали ее шею с обвислой, как стираная холстинка, кожей. На коленях она держала перламутровый бинокль и рядом с ним — руки с тяжелыми горящими кольцами на безымянных пальцах.
    Ее реплика об англичанах задала тон доктору Клебе.
    — В англичанах вообще есть нечто бездушное, — сказал он.
    Богачка повернула на него веские, как стекло, глаза.
    — Бездушие лучше двоедушия.
    — Ах, это правда! — от всего сердца вдруг вскрикнула Инга.
    — Я всегда говорю правду, — не взглянув на нее, сказала венгерка.
    Доктор Клебе впился в бинокль; его короткие подобранные губы обескровились, он слишком явно страдал. И, жалея его, не совсем понимая, что происходит, майор проговорил скептично:
    — Можете себе позволить, сударыня.
    — Что именно? — спросила венгерка.
    — Говорить правду.
    — Как всякий честный человек, — сказала она.
    Клебе освобожденно провозгласил:
    — Начинают, смотрите!
    У Левшина было впечатление, что он находится за окном и оттуда разглядывает скученные, как в театральной ложе, лица больных. Инга очень похудела с тех пор, как он ее видел. Несмотря на оживление, с каким она держалась, ее рот был сжат усталостью. Майор потихоньку косился на нее из-под очков. Клебе любезнейше предоставил ей удобное место, все справились о ее самочувствии; одна венгерка, исчерпавшая свое внимание на себе, осталась безучастной.
    — Смотрите же, — волновался Клебе.
    Забравшийся на самый верх просеки лыжник стоял, не шевелясь, поперек дорожки. Вдруг он подпрыгнул и, повернув лыжи вдоль дорожки, ринулся вниз по отвесу. Он камнем прочеркнул просеку, за ней — кривую трамплина, оторвался от него, слегка взметнулся вверх и полетел по воздуху. Он махал руками, как большая птица — крыльями. Он близился к земле, а земля убегала из-под него падающим склоном горы. Он наклонялся вперед и летел, летел. Люди, стоявшие на склоне по краям дорожки, задрав головы, придерживая шляпы, следили за полетом. И вот прыгун коснулся лыжами дорожки, подогнув колени, приседая, мчась по снегу, как по воздуху, и, наконец, круто заворачивая вбок, чтобы остановить едва удержимый раскат. Снежная пыль заслоном взвилась из-под лыж, И когда села, все увидели, что прыгун не удержался на ногах и лыжи — крест-накрест — раскачиваются над ним, беспомощно цепляясь друг за друга.
    — Так долго, — воскликнула Инга, когда лыжник был в полете прыжка, и потом насилу подавила крик в момент паденья.
    — О, это случается, — сказал Клебе. — Но спортсмен обязан устоять. Я удивляюсь, что он упал, в сущности отлично выполнив прыжок и уже тормозя. Ему что-нибудь попало под лыжу — камень или кусок льда. Посмотрим дальше. Чтобы побить мировой рекорд, надо сделать прыжок длиною больше восьмидесяти метров. Вы видите в бинокль, там выставили цифру — на сколько прыгнул этот первый?..
    С горы низвергался второй. Он миновал трамплин, низко приседая, распрямился на самом его конце, и вскинув руки, как канатоходец, поддерживая ими равновесие, парил над склоном, спокойный и прямой. Люди внизу захлопали ему в ладоши, но, приземляясь, он вдруг кувырком покатился к подошве горы и, насилу поднявшись, весь в снегу, медленно побрел прочь с дорожки.
    — Он поздно согнул колени и не успел спружинить, дал козла, — объяснил Клебе.
    Довольный, что понимает в прыжках больше пациентов, доктор старался быть приятным, точно конферансье, и его беспокоила только венгерка, глядевшая в окно брезгливо. Состязание увлекало его. В парившем над дорожкой лыжнике он увидал на один миг себя — и взмахивал, и взмахивал могучими руками, и дорожка неслась перед ним недосягаемой солнечной стрелою… У. него загудело в ногах, настолько ясно ощутил он толчок приземленья, и свистящее мчание по снегу, и торможенье на повороте. Его прыжок, конечно, был басенно длинен — сто метров, — не меньше и не больше! И вот уже приглашают доктора; Клебе скандинавцы, он едет в Осло, он прыгает на знаменитом Холменколлэне — чудесной горе, которая пестует мировых рекордсменов, и доктор Клебе. бьет всех рекордсменов, и все поражены. И доктор Клебе начинает в каждом прыгуне чувствовать себя…
    Двое лыжников удержались на ногах, но их прыжки были невелики но длине. Один прыгнул очень далеко и великолепно устоял. Ему аплодировали, он зашагал грациозною раскачкой спортсмена вверх к судьям. Однако каждый второй прыгун после приземленья падал, и это ничуть не пугало, а только смешило зрителей.
    Но одно падение было необыкновенно. Лыжник потерял равновесие еще в воздухе, его корпус летел вперед, ноги отставали, и лыжи, утратив параллельность со склоном горы, неслись над нею под прямым углом, Видно было, что человек упал, еще не коснувшись твердой почвы, и он ощущал это и мучительно силился выправиться, — и оттого еще больше ухудшал свое положение относительно земли, поворачиваясь к ней боком. А инерция сорвавшегося в пропасть камня все несла и несла его по воздуху, вниз и вниз, пока не ударила оземь. Он упал почти на спину, зарыв сначала одну лыжу носом в снег и разорвав ее на щепки. Он мешком катился под гору, и странно было видеть мельканье вокруг его тела вперемежку локтей, коленок и несуразно длинной, черной уцелевшей лыжи. К нему мгновенно бросились люди из толпы, потом санитары, и дремавшая пара жирных лошадей, закидавшись в стороны, насилу сдвинула с места карету Красного Креста.
    Инга оторвала от глаз бинокль, сунула его своему соседу, тотчас выхватила назад, опять приложила к глазам.
    — Он разбился! — пробормотала она.
    — К сожалению, это может случиться, — сказал Клебе.
    — Он разбился насмерть, он мертв! — вскрикнула она.
    — С такими нервами надо лежать в своей комнате, — тихо сказала венгерка.
    — Но вы же видите — его несут!
    — Это его риск, — сказала венгерка громче.
    — Может быть, он просто в обмороке? — сказал майор.
    — Да, скорее всего, он просто ушибся, — согласился Клебе. — Смертельные случаи вряд ли тут возможны. Я, по крайней мере, не могу припомнить. Перелом конечностей — разумеется. Смотрите, вон уже мчится следующий.
    Инга плакала. Сжав губы, она силилась не потерять самообладание, не раскашляться и не всхлипнуть. Указательным пальцем она вытерла щеки снизу вверх и достала из сумки пудреницу. В окно она боялась смотреть.
    Левшин первый увидел ее слезы.
    — Хотите, я провожу вас в комнату? — сказал он так, чтобы слышала только она.
    — Нет, нет!
    Она закрылась ладонью и всхлипнула — нельзя было удержать в себе накопившуюся тягучую боль. Доктор Клебе сказал:
    — Милая фрейлейн Кречмар! О, я не ошибся в вашем сердце. Я так понимаю ваше волнение! Но, право, оно напрасно: ничего не произошло, что было бы достойно вашего беспокойства. Спортсмены поправляются так же легко, как ящерицы, уверяю вас. Вот вы увидите игру канадцев в хоккей: человеку проломят клюшкой голову, он за-
    клеит рану пластырем и опять выбегает на лед. И только злее играет после этого. Ведь это же не мы с вами! Пойдемте отвлечемся немного.
    — Нет, нет!
    Ее обступили, и каждый хотел настойчивее проявить свое участие, но она твердила: нет, нет. Плач ее стал обрываться в кашель.
    — Нельзя же настолько игнорировать других! — сказала венгерка, поднимаясь и отодвигая стул.
    Доктор Клебе встревоженно затряс головой и осмелился дотронуться до локтя Инги. Она отдернула руку. Он оглянулся на венгерку и по ее позе убедился, что она требовала решительного вмешательства.
    — Фрейлейн доктор, — сказал он ассистентке, — проводите, пожалуйста, нашу милую фрейлейн Кречмар в ее комнату.
    — Нет, нет, благодарю вас, не надо.
    Инга обернулась к Левшину:
    — Вот… вы.
    И она путь приподняла локоть.
    Они прошли коридором по скрипящим, навощенным до блеска половицам, спустились этажом ниже, миновали другой коридор — все молча. В комнате Инга подошла к зеркалу. Левшин смотрел на нее сбоку. Она постепенно утихла, редкие всхлипы вырывались изглубока. Ее худоба показалась ему привлекательной, но кожа на лице и руках была какого-то особого цвета усталости — землистая, с неожиданными голубыми тенями, которые он хорошо помнил по себе, что-то похожее появлялось у него раньше над губами или вокруг ногтей.
    — Отвернитесь, что вы меня разглядываете?
    Он стал лицом к окну, но скоро вновь обратился к ней и спокойно доглядел, как тщательно она уничтожает следы слез.
    — Вы думаете, я заплакала от жалости к этому несчастному лыжнику?
    — Может быть — от жалости к себе?
    — Почему вы решили?
    Она посмотрела на него, дергая бровями.
    — Я хочу лечь.
    Не дойдя до диванчика, она сказала:
    — Мне надо… Мне сожмут оба моих легких!
    У нее страшно быстро опять навернулись слезы, как будто она и не переставала плакать.
    — Как вы считаете, соглашаться или нет?
    Он засмеялся, шагнув к ней и с удивлением наблюдая странную пляску кожи на ее лбу.
    — Послушайте, ведь это сущие пустяки, и тут нечего раздумывать.
    Она отшатнулась от него.
    — Вы не в своем уме!
    Она легла на диван и лежала молча. Его опущенные руки были чуть-чуть выше ее лица, она изучала их. Мельком она видела эти руки один раз, в столовой, в первый день приезда: Левшин сидел за соседним столиком, и на загорелых его кистях разветвленные надутые жилы казались зеленоватыми и жесткими. Она тогда подумала — не от болезни ли так вздуты жилы, и ей захотелось потрогать их. Теперь жилы на этих руках были почти голубыми и, наверно, теплыми, мягкость же их чувствовалась на глаз. В руках было что-то сильное, пожалуй — докторское, наверно, такие докторские руки причиняют боль.
    — Значит, по-вашему — соглашаться?
    — Если Штум считает нужным, соглашайтесь.
    Целая минута прошла в молчании.
    — Вы знаете Клавадель? — спросила Инга.
    — Это местечко вот тут, за горой.
    — Вы были там?
    — Нет. Слышно, как туда ходит почта.
    — Да. Рожок.
    — Это автомобильная сирена.
    Она вскинула большие, широкие глаза, как будто защищаясь от него загнутыми вверх ресницами. Он продолжал с удивлением смотреть на ее брови и лоб.
    — Интересно, что там? — спросила она.
    — Где?
    — В Клаваделе.
    — Да, правда.
    — Что — правда?
    — Интересно, — проговорил он, внезапно чувствуя волнующую глупость разговора.
    Тогда Инга спросила:
    — Можно потрогать у вас жилы на руках?

6

    Еще до завтрака в дверь Левшина просовывалось черно-коричневое лицо грека. Оскаливаясь, маленький человек робко шептал на фантастическом русском наречии:
    — Здравствуйте, господин. Я только хотел знать, как вы чувствуете?
    На самом деле он хотел знать не только это. В пузатом чемоданчике он носил одеколон, бритву и машинку для стрижки, в карманах — тщательно завернутые в бумажку куски мыла. Лежачих больных он брил в постелях, умело взбивая и приспосабливая подушки. Контрабанда он поторговывал парфюмерией. В конце городка приютилась его парикмахерская, в которую заходили только соседи, и если бы он не сновал по санаториям с набитыми карманами, ему нечем было бы кормить троих гречанят, таких же черно-коричневых, как он сам.
    Пальто он оставлял внизу, а шапку, принеся с собою, клал на чемоданчик. Другой такой шапки не могло быть нигде: географическая карта посиневших кожаных плешин с островками красно-рыжего котикового меха, еще не вылезшими благодаря исторически накопленному на них салу.
    — Эта шапка — тридцать три лет, — говорил грек шепотом. — Ее нельзя потерять, она от Москва!
    Он закрывал рот всею ладонью, озирался на двери и потом с гримасой страданья долго шипел: тш-ш-ш!
    — Вы были в Москве?
    Грек переходил на другое фантастическое франко-немецкое наречие.
    — Да, перед отъездом из России я немножко был парикмахером в Москве (он изображал пальцами парикмахерские ножницы). У-ух! Холод!
    Он дул в крепко сложенные кулаки.
    — На улицах — огонь.
    — Костры?
    — Да. И городовой. Большой городовой!
    Он прыгал с ноги на ногу и тянулся рукою ввысь, точно хотел достать на городовом шапку.
    — Давно же это было!
    — Тридцать три лет.
    Он опять быстро зажимал рот.
    — Что такое сейчас Москва? Тш-ш! — шипел он, в ужасе крутя глазами.
    То, что ему рассказывал Левшин, он слушал со сдавленным дыханием, держась за сердце. Много было таинственно-влекущего в этих рассказах, и старая пылающая кострами Москва сплеталась в его воображении со всем прекрасным, что он видел в жизни: с Абастуманом, где в юности он научился брить и делать куафюры, с Трапезундом, куда он ездил за своей невестой, ожидавшей его много лет и сохранившей верность, с горячей землей Греции, где, как он все еще мечтал, ему удастся разбить сад для детишек, с самими детишками, их лакированными глазамн на глянцевых мордочках. Он прижимал к сердцу драгоценную шапку и в восторженном перепуге шептал:
    — Ах, вы хорошо рассказали, как теперь — Москва. Тш-ш!
    И он оканчивал визит своим сердечным заклинаньем:
    — Главное, господин, вы хорошо чувствуете!..
    Следом за ним являлся Карл. Сколько раз видел Левшин это лицо и всегда недоумевал: было ли его вечное сияние простою функцией безоблачного здоровья, или в нем отражалось ликующее торжество духа? Приход Карла мог быть уподоблен только самозажжению планеты, возглавляющей роскошную небесную систему. Он произносил:
    — С добрым утром, господин Левшин. — И обыденное приветствие получалось у него так, как будто он с детства рвался к этому мгновению и считает его важнейшим на своем жизненном пути. Затем он спрашивал:
    — Имеются ли поручения, будьте добры?
    Осчастливленный, он писал в блокноте, приговаривая:
    — Пять почтовых марок по ноль запятая тридцать; одну тубу «Хлородонта» за один франк ноль-ноль; одну плитку шоколада горького за ноль запятая восемьдесят.
    Все, что ему говорилось, радовало его. Если он приносил почту, то с видом поздравителя сообщал:
    — Москва пишет.
    И удалялся благодарный, хотя благодарность заслужена была им самим…
    Спустя полчаса приходил доктор Клебе. Он выпевал свою программу — как почивали? температура? — и потом не спеша нащупывал какую-нибудь тему, в интересах здоровья — не слишком свежую.
    В этот раз он был встревожен, и хотя старался выполнить весь ритуал, комкал его и, видно, колебался, посвятить ли Левшина в свои волнения или нет.
    Вытащив из кармана очередной роман Уоллэса и пренебрежительно помахивая книжкой с его портретом, Клебе говорил:
    — Конечно, он — не Достоевский и не Лев Толстой, этот самый Эдгар. В какую голову придет вообще сравнивать!
    Он хватался за голову, в которую не могло прийти подобное сравнение.
    — Стоит посмотреть на эту малоинтеллигентную толстую физиономию с папиросой! Я не ставлю его ни во что! Но я держу его для пациентов. Кто хочет рассеяться и спокойно заснуть с книгой, тому я не могу рекомендовать Достоевского, согласитесь. И потом, милый, милый господин Левшин! Прежнему читателю было очень интересно узнать о действительности при помощи романа, потому что он о ней не имел понятия. А теперь действительность поглощает нас без остатка, и мы рады, когда роман рассказывает нечто малоправдоподобное. Серьезный писатель пишет так, что его книги требуют размышления. А это утомляет. Читатели хотят с книгою в руках чувствовать себя театральным зрителем, за которого сделаны все выводы.
    Клебе заложил руки за спину.
    — Мы слишком часто в жизни являемся свидетелями испорченной, аморальной психики, чтобы вдобавок изучать уродства души по романам.
    Он наклонился к Левшину.
    — Недалеко ходить за примером: ваша соседка. Нет, не та, а вот эта (он показал на балконную перегородку). Я думал, эти характеры встречаются только у психологических романистов. И, боже, как я заблуждался!
    — Я плохо слышу, — громко сказал Левшин.
    — Ля-лим, ля-лим, — пропел доктор, подражая клавадельской почте, и, с кашлем отшатнувшись от Левшина, сунул нос за перегородку на соседний балкон.
    — Ее нет. Она создает себе собственный режим: гуляет, когда надо лежать. Что дает ей право так поступать? Неужели деньги?
    Доктор выпучил глаза.
    — Что подумают пациенты? У доктора Клебе богачам можно делать что хочешь. Так?
    — А на самом деле?
    — Вы ведь знаете, какая у меня в Арктуре дисциплина.
    — Тогда предложите этой даме покинуть Арктур.
    — Я так ей и сказал: мадам Риваш, если вы, во вред своему здоровью, не будете соблюдать установленный медициной режим, вам придется расстаться с Арктуром.
    — Весьма достойно.
    — Да, я так и сказал. Или, собственно, я сказал: Арктуру придется расстаться с вами,
    — Тоже хорошо.
    — Вы представьте себе. Мадам Риваш больна, кроме туберкулеза, диабетом. Она критикует стол. Но из мыслимых десяти блюд ей разрешается одно. Я говорю ей: мадам Риваш, я делаю для вас все, что в моих силах, почему бы вам не пригласить повара — специалиста по диетическому столу? За счет Арктура — извольте, говорит она. Я пожал плечами. О, всему, всему есть границы! Вы знаете токайское вино, господин Левшин, настоящий венгерский токай? Так эта мадам Риваш — владелица всех токайских виноградников! Мультимиллионерша! Что это такое — мультимиллионерша, мы с вами не знаем. Я даже не понимаю, что значит — миллион?.. И она позволяет себе говорить насмешливо с каким-то доктором Клебе! Она принимает его, заломив голые руки под затылок! Она насмехается над бедным Арктуром, который, что бы она ни воображала, сохраняет ей здоровье. Вы берете с меня самую высокую плату, говорит мадам, за эти деньги я вправе требовать все, что хочу. Я пожал плечами, я опять пожал плечами, господин Левшин, что я могу еще сделать? Тогда она добавляет: вправе требовать все, что хочу, включая ваши Нервы, господин доктор. Я ответил, что мои нервы не значатся в проспекте Арктура и не показаны при диабете. Она сказала, что после этой моей грубости ей придется покинуть Арктур во второй и последний раз.
    — Значит, она сама заявила, что уезжает?
    — Нет, позвольте. Она назвала мои слова грубостью. Я был готов признать их неучтивостью. Но…
    Клебе опять заглянул на соседний балкон. Выпрямляясь, он распахнул халат. В его осанке, как спичечная вспышка, мелькнул вызов. Он вложил руки в брючные карманы. Его подбородок выпятился.
    — Но я не извинился, — сказал он, — наоборот, я заявил: как ни ценно ваше пребывание, мадам, в Арктуре, ваше здоровье ценнее, и чтобы его сохранить…
    Клебе черпнул полную грудь воздуха и обратился к балкону Риваш:
    — Арктуру придется расстаться с вами, мадам.
    Он сел на краешек шезлонга и облокотился на колени. Спина его стала круглой, подбородок исчез в воротнике. Он проговорил покорно:
    — Иметь санаторий? Безумие! Это был роковой час моей жизни, когда я решился купить санаторий!
    — Но тогда дела шли неплохо, правда? — спросил Левшин.
    — Редко человек вникает в положение другого так благородно, как вы, — сказал Клебе, будто приняв иронию. — Тогда дела шли отлично, это верно. Каждый год я покупал авто новой модели. Мои знакомые приезжали в Арктур провести время и заняться спортом. Я мог сказать: я живу. Но владеть тем, что тебе не принадлежит! Ведь именно так обстоит дело теперь… О, я убедился в вероломной природе собственности!
    — Если бы не вероломство…
    — Нет! — воскликнул Клебе. — У меня ноют кости от этих кандалов, и — о! — сколько раз я думал о Москве, исцеляющей эту страшную болезнь!
    — Не сами ли вы вызвали у себя эту болезнь?
    — Вы хотите поменяться со мною ролями: спрашиваете, словно врач.
    — Слишком участливо?
    — Слишком объективно. Но извольте, я тягощусь своим владением, потому что оно вынужденное. Вы знаете, я — австриец. Иностранные врачи практиковать в Швейцарии не имеют права. Мой диплом годен здесь только для того, чтобы меня называли «господин доктор». Это не одно и то же, что гонорар. И я, со своим медицинским опытом, в присутствии любого швейцарского юноши, только что выпущенного из университета, должен стоять, заткнув себе рот тампоном. Зато мне предоставляется право владеть собственностью, когда она приносит одни убытки.
    — Но ведь не только тогда…
    Клебе встал с шезлонга, обидчиво посмотрел на Левшина.
    — Вы улыбаетесь, господин инженер, — сказал он. — Мне противно соглядатайство кредиторов. За каждым франком, который я собрался опустить в карман, следят двадцать глаз. Я честный человек и плачу долги. Но я именно — честный человек, я не пойду на сделки с совестью: репутация Арктура для меня выше всего, я ею не поступлюсь, даже если придется питаться одной картошкой.
    Клебе начал энергично застегивать халатик. В этот момент из открытых окон бельэтажа вырвалась и вмиг облетела все балконы и весь дом гаммочка, деревянно отбарабаненная на рояле и тут же начавшая повторяться, раз за разом, без остановки.
    — Майор, — сказал Левшин.
    — Майор, — сказал Клебе.
    «Тара-тара-ам, — играл майор, — тара-тара-ам». Это было его ежедневное упражнение для правой руки, поврежденной впрыскиваниями кальция, и он проделывал: его неукоснительно, так что весь Арктур должен был четверть часа в день слушать выдалбливание рояльных звуков от «до» до «соль» и обратно.
    Клебе побежал. В гостиной он застал майора облокотившимся о пюпитр, слегка подперевшим левою рукою голову и задумчиво рассматривающим весенний пейзаж на стенке. Даже в ту минуту, как доктор подошел к роялю вплотную, правая рука майора продолжала работу.
    — Извините, милый господин майор, но сейчас вам следовало бы лежать на балконе.
    «Тара-тара-ам»… — сыграл майор вверх и приостановился.
    — Моя игра, господин доктор, не доставляет мне удовольствия. Но я должен жертвовать своим слухом, чтобы поправить ущерб, нанесенный мне вами.
    Он выговорил все это в необыкновенно уравновешенной манере и тотчас сыграл вниз «тара-тара-ам»… Так он и вел дискуссию, прерывая долбеж клавиатуры только затем, чтобы возразить доктору.
    — Да, этот несчастный случай с инъекцией, происшедший не по моей вине, а по вине фрейлейн доктор, — говорил Клебе под музыку, — я вместе с вами не раз оплакал и сейчас глубоко удовлетворен, что ваши пальцы уже приобрели завидную беглость. Я вам снова рекомендую продолжать это полезное упражнение. Но, как мы условились, господин майор, роялем вы будете заниматься перед вечерней прогулкой.
    — Или перед утренней.
    — Но не тогда, когда вам следует лежать.
    — Может быть, мне вообще не следует лежать?
    — Другого способа лечения мы не знаем.
    — Тогда, может быть, мне отказаться от лечения?
    — Если вы не дорожите здоровьем…
    — Я им дорожу и потому массирую свои пальцы, поврежденные мне в Арктуре.
    — Но я очень прошу вас считаться с распорядком дома. Эта музыка обременительна не только для вас, но и для других пациентов. Мадам Риваш мне не раз высказывала удивление…
    — Ах, вам предпочтительнее мадам Риваш…
    — Наоборот, господин майор, тем более что мадам нас все равно покидает, — заторопился Клебе.
    Но было поздно. Майор поднялся и стоя продолбил гамму вниз, прямиком воткнув большой палец в могучее «до». «Тара-тара-до-о». Не отпуская клавиши, под мурзенье раздразненных струн, он объявил:
    — Мне нет дела, покидает вас кто-нибудь или нет. Я вас, во всяком случае, покидаю.
    В гостиной был всего один выход, и, поколебавшись секунду, измеряя друг друга обозленными взглядами, они вместе шагнули к двери. Однако, из-за тяжеловесности, майор отстал, доктор же бегом пустился к себе в кабинет.
    Он рухнул на диван. Вытянув ноги, он минут пять пролежал с закрытыми глазами. У него начался кашель, его подкидывало на пружинах сиденья. Потом он утих. Привстав, он включил радио. Нефальшив ленным голосом театрального любовника диктор передавал виды на среднеевропейскую погоду. Клебе выдернул провод и опять закрыл глаза.
    Все звуки, коснувшиеся его сознания, шли с улицы — сирена автобуса, бубенцы санной упряжки. Санаторий был безмолвен, и доктору почудилось, будто из дома давным-давно вынесли всю мебель и ободрали стены, как перед ремонтом. Испуг охватил Клебе. Он ясно увидел коридоры Арктура, из которых исчезли начищенные Карлом красные ковровые дорожки. Доктор мчится из этажа в этаж, из комнаты в комнату — всюду гулко и пусто. Обои свисают со стен — желтые с птичками, голубые с цветочками. Сквозняки разносят по углам вонь формалина. Тишина…
    Клебе вскочил с дивана и выглянул наружу. Больные лежали на общем балконе. Их было мало, шезлонга стояли далеко друг от друга.
    Он принял решение и помчался наверх. Слава богу, дорожки были на месте, и обоев никто не сдирал. Когда он постучал и вошел к Инге, она смотрела в потолок. Руки ее, по лечебным правилам, которые ей внушили, были протянуты на одеяле. Он наскоро задал утренние вопросы и в сердечном тоне, почти как музыкальный ящик, запел:
    — Милая, милая фрейлейн Кречмар. Не примите это за назойливость: у меня есть к вам одно предложение. Я хочу вас перевести в южную комнату, в прекрасную южную комнату. Это вам ничего не будет стоить, ни одного франка: вы будете продолжать платить столько же, сколько платите сейчас. Но вам будет несравненно лучше, удобнее в южной, с балконом, — ведь скоро вам придется проводить время на балконе, вы уже достаточно акклиматизировались. Мы сегодня же вас переведем.
    — Не понимаю. Ведь те комнаты дороже, господин доктор?
    — Но. я говорю — вас это совершенно не коснется. Поверьте, мы все думаем, чтобы вам было лучше, как. можно лучше, и чтобы вы поправлялись. Вы произвели на нас? такое впечатление, вы прямо нас всех покорили. Я просто буду счастлив, если вы примете предложение. Вы уже согласны, я вижу, согласны! И я сейчас распоряжусь, чтобы все приготовили.
    Доктор Клебе попятился, жестикулируя успокоительно и благодарно. Раскланиваясь, он вышел в коридор. Под ложечкой у него что-то холодяще падало, — это были страдания самолюбия (так он решил), и нет, нет, он не мог пойти к мадам Риваш, ни за какие деньги! Он не мог, не хотел подвергать себя унижениям, он был не из тех господ, которые домогались благополучия недостойными средствами, нет, доктор Клебе не мог пойти к мадам Риваш, конец!
    К майору? Да, может быть — к майору. Майор быстро вспыхивал н скоро остывал. Он был, в своем роде, близким человеком, воздух этого города поил его слишком долго, майор послушно шествовал сквозь строй санаторных коридоров, комнат и балконов — Напуганный солдат судьбы. Бунты, которые он устраивал, проходили бесследными паводками. Что говорить, он обладал сердцем!
    Но все же он не шевельнулся, услышав голос Клебе, бесчувственным молчанием заставил доктора повторить униженно:
    — Мы погорячились, господин майор, прошу вас…
    — Это вы погорячились, — ответил майор, снова продолжительно помолчав. — А вы врач, вам горячиться нельзя.
    — Врач, — подавленно сказал доктор Клебе, стоя в дверях, точно проситель. Он потянулся к креслу, как старик, и чуть не упал в него, сгорбившись, прижав руки к груди, стараясь подавить разгоравшийся кашель.
    Майор не обернулся. Сквозь черные очки глядел он безжалостно в окно на недвижное горное пламя снегов.
    — Врач, — успокоившись, повторил Клебе. — За ваше пребывание наверху, господин майор, вы должны были приобрести глаз, я хочу сказать — научиться видеть. И вы, наверно, подозреваете, что я не совсем здоров. Ну, да, я это называю расширением аорты, иногда — бронхитом, не все ли равно, ведь это — для пациентов. Не стану же я им рассказывать, что болен тем же, чем они, и что за десять лет пребывания наверху приобрел только боязнь перебраться вниз. Вам это знакомо, не правда ли? Я должен лечиться так же, как вы, может быть — немного меньше. И, простите, я не получаю пенсии. Вот откуда ковчег, в котором мы с вами плывем, господин майор. Он пойдет ко дну, если будет покинут обитателями. Не бросайте вашей каюты, господин майор. Я говорю с вами как с джентльменом.
    Веки доктора Клебе покраснели, он извинялся с видом надменного человека, его рот перекашивала странная презрительная улыбка. Он высвободился из кресла и стоял с опущенной головой.
    — Хорошо, — сказал майор, не отрываясь от окна, — я пока останусь.

7

    Инга лежала плашмя. Ей было больно и страшно поворачиваться. Ей казалось, будто упругий полый шар перекатывается в боку, когда она чуть-чуть меняла положение. Она боялась, что шар сожмет сердце пли горло и задушит ее.
    Покашиваясь на доктора Штум а, она говорила, осторожно дыша:
    — Но потом началось это прокалывание второй, третий раз, все в одно и то же место… Ужасно!.. Я больше не дамся… Не дам себя мучить… Нельзя ваши правила распространять на всех. Я не правило. Я исключение… Мне больно… Вы говорили — я буду в футбол играть, а я еще не подымаюсь с постели. Знаете, как это называется? Это свинство…
    Чтобы сберечь заряд своего раздражения, она отвернула лицо от Штума.
    — Вам ведь ясно писал ваш коллега, — сказала она в стенку, — вы не имеете права!.. Я убегу…
    Она потихоньку взглянула на него. Он был серьезен. Он слушал ее вдумчиво — не как ребенка и даже не как больного, — ему хотелось почувствовать ее доводы.
    — Нельзя прекращать вдувания, — сказал он, — Сегодня газ пошел. Я вдул пятьдесят кубиков. Надо продолжать. Надеюсь — мы обойдемся без пережигания спаек.
    — Мне о вас так хорошо говорили, — чуть-чуть мягче сказала Инга.
    — Поддуем немного сегодня вечером, — улыбнулся он.
    — Милый, — сказала она умоляющим голосом. — Я вас очень люблю. Я вас так люблю! Ну, как хотите, так и люблю… как вы хотите? — спросила она тихо. — Хотите?
    Она с опаской приподняла и протянула руку.
    — Только прошу вас: не надо больше колоть!
    Он погладил ее кисть. Черт знает, как ему напоминала Инга жену! Когда она зажмурилась и крашеная каемка ресниц подернулась заблестевшей нитью слезы, он почувствовал, что сейчас наклонится и прижмется щекой к ее лицу. Но вместо этого он произнес наставительно:
    — Есть только один способ борьбы с туберкулезом: позиционная война. Больной должен окапываться и постепенно сжимать траншеи вокруг противника. Шаг за шагом.
    — Ах, ведь никто не знает, как должны вестись войны. Иначе они не проигрывались бы. А вы — швейцарец и никогда не воевали.
    — Я стоял всю мировую войну в горах, на позициях, — возразил Штум. Он осанился, и его губы поползли книзу, как от обиды.
    — Нет, вы — не солдат!
    — Это можно установить только на поле сражения.
    Он, кажется, всерьез обижался. Еще минута — и он заговорил бы о Вильгельме Телле. Она засмеялась — беззвучно, чтобы не вызвать кашля.
    — Никакого не надо поля сражения. Все равно видно, что вы добряк.
    Ее улыбка вдруг исчезла.
    — Ведь правда, я поправлюсь?
    — Не сомневаюсь.
    — Смотрите. Я вам верю.
    Она простилась с ним неожиданно весело, и сразу все показалось ей приятным и ясным. Несколько минут она с удовольствием думала о Штуме. Он ни капельки не был похож на доктора. Руки? Руки — может быть, немножко. У Левшина в руках докторского было больше. И потом — он не смущался так, как Штум. Ужасно забавно Штум отводил в сторону глаза!.. Может быть, он влюблен? Левшин не влюблен. Нет.
    Инга достала зеркальце. Но ей неприятно было разглядывать себя. Худоба увеличилась за последнее время, и пудра еще больше мертвила проступающую желтизну кожи.
    Пришел Карл. Он легко выкатил Ингу в кровати на балкон, приподняв бесшумные колеса на пороге. Инга нарочно заставила его подвинуть кровать влево, потом — вправо, немножко вперед и потом — назад: ее развлекала сияющая румянцем физиономия Карла.
    Когда он откланялся, Инга, зажмуриваясь, а затем медленно приоткрывая веки и сквозь ресницы щурясь на снежно-солнечные горы, начала вслушиваться в жизнь балконов. Кое-где покашливали и щелкали крышками плевательниц. Едва внятно долетало ленивое перевертывание книжной страницы.
    Внизу на общей террасе шелестели газетой.
    И вдруг на соседний балкон, к Левшину, быстро вошла доктор Гофман. Ее нельзя было не узнать по стуку каблуков. Она села на шезлонг, заскрипевший под ее тяжестью. «Точно пришла домой», — с досадой подумала Инга.
    — Что случилось? — спросил Левшин,
    — Ужасно!
    Слышно было ее бушевавшее дыхание — она, наверно, бежала по лестнице.
    — Вы знаете… новый пациент, — я вам рассказывала, — юноша лет девятнадцати. Сегодня я исследовала его мокроту. Вышла из лаборатории, потом возвращаюсь и застаю Клебе за микроскопом. Ну что, спрашивает он, нашли бациллы у молодого человека? Нет, говорю, не нашла. А это чей препарат в микроскопе, его? Его. Так я, говорит, сейчас нашел у него… две бациллы, можете дальше не искать. Я не могла возразить. Как только он вышел, я бросилась к микроскопу и принялась искать. Я ничего не нашла. Хорошо, что сохранился материал: я приготовила новый препарат, опять стала искать, и опять безрезультатно. Через час Клебе является, и я говорю ему, что ничего не могла обнаружить, исследование отрицательное, бацилл нет. И знаете, что он мне отвечает? «Я сказал, чтобы вы не тратили время на эту капитель. Все равно сейчас ничего не изменится: я уже объявил молодому человеку, что, к сожалению, у него бациллы найдены»…
    Каждое слово, которое придушенно раздается на соседнем балконе, Инга слышит так ясно, будто оно нарочно вкладывается ей в уши.
    Резко скрипнул шезлонг — Левшин приподнялся на локти.
    — А если обман раскроется? — говорит он тихо.
    — Каким образом? — спрашивает Гофман. — Разве можно доказать, что Клебе не видел бацилл?
    — Но если вы расскажете пациенту…
    — О том, что Клебе солгал? Кем это установлено?
    — Повторите анализы.
    — Боже мой, конечно буду повторять. Но пациент ужо считает, что у него открытый процесс. Это — тавро!
    — Но вы сами убеждены, что Клебе солгал?
    — Да.
    — Значит, разделяете с ним ложь…
    Гофман метнулась по балкону.
    — Какой мне смысл посвящать во все вас?
    — Я тоже думаю. Посвятите лучше Клебе.
    — Он отлично видит, что я ему не поверила. Но никогда не признается, никогда! Он просто выгонит меня.
    — Вам жалко с ним расстаться?
    — Я его ненавижу, — выговаривает она через силу, — Но… поймите…
    — Да, да, понимаю! Он платит вам жалованье в три раза меньше, чем Карлу, и вы говорили — задолжал за полгода…
    — Но… — перебивает Гофман и вдруг шепчет: — Что же мне — на улицу?..
    — Надо найти другое место. Поговорите со Штумом. Ну, хорошо, я поговорю с ним. Хотите? Он благородный человек…
    — Перестаньте! Может быть, у вас в Москве принимают на службу из благородства или как-нибудь еще… Штум — швейцарец, и обязан принимать по закону одних швейцарцев. А я — такой же иностранец, как Клебе… Вы думаете, он не понимает, что мне некуда деваться…
    — Все равно он уволит вас, если из Арктура разбегутся последние пациенты.
    — Да, конечно. Значит, в моих интересах, чтобы пациенты не разбегались. И значит, я должна делать то же, что делает доктор Клебе… И… я вижу, напрасно рассказала вам всю историю…
    Тогда наступает молчание. И внезапно Инга удивляется, что так долго не кашляла. Ей становится страшно, что кашель прорвется, и правда, он подползает к горлу, щекоча и поцарапывая, и можно дышать только чуть-чуть, коротенькими, частыми-частыми вдохами, и с каждой секундой все чаще и все короче, и вот уже больше невозможно сдерживаться.
    Она кашлянула. Она кашлянула всего один раз, очень тихо, но ей послышалось, что балконы, как пустые кадушки, угрожающе прогудели в ответ, и гуд, шире и шире раздаваясь в пространстве, двинулся из Арктура в горы. Почти тотчас она увидела рыжеватые, раззолоченные солнцем волосы Гофман, выпорхнувшие из-за балконной перегородка, и затем — ее лицо в больших малиновых пятнах на щеках.
    — Я совсем забыла, что вы уже на балконе, фрейлейн Кречмар. Моя болтовня не помешала?
    — О нет, фрейлейн доктор: я задремала и ровно ничего не слышала.
    — Самочувствие?
    — Превосходно.
    — Адэ.
    — Адэ.
    Лицо фрейлейн доктор исчезло, и сквозь разгоравшийся кашель Инга успела расслышать, как она убежала от Левшина.
    И вот понемногу вернулась та самая тишина, в которую только что спокойно вслушивалась Инга. Но уже и следа спокойствия не осталось на душе Инги. Она сдавила пальцами быстрый, скачущий ручеек пульса. Вот-вот вырвется он из-под кожи — и все погибло. Инга откинула одеяло и спустила ноги с кровати. В глазах ее тронулись, растворяясь в пустоте, изорванные, похожие на медуз, красные клочья. В разрывах и промежутках между ними плыла, перевернутая вершинами вниз, бело-голубая горная цепь. Это было ощущение приторное, но мимолетное, и едва оно прошло, Инга попробовала встать. Тогда полый шар в груди угрожающе переместился, как будто вытесняя сердце. Она замерла. Морозный воздух обжег привыкшие к теплу ноги. Она с боязнью шагнула к перегородке, вытянув вперед руки, точно человек, впервые подвязавший себе на льду коньки. И, перегнувшись через перила, как минуту назад фрейлейн доктор, она заглянула за перегородку на соседний балкон.
    Левшин лежал не по правилам — на локтях. Он словно ждал появления бледного лица Инги. Он махнул на нее высвобожденной рукой.
    — Зачем встали?
    — Идите ко мне, — сказала она шепотом, — сейчас же!
    Он замахал на нее сильнее, она скрылась. Расстегивая
    мешок, он прислушался, как она укладывалась в постель. На него быстро нахлынуло чувство удовольствия от легкости, с которой он двигался. Он был уверен, что вот сейчас пойдет и что-то такое уладит, и ему было приятно от сознания, что он способен улаживать и что он — складный, выздоровевший человек.
    Он пришел к Инге с ощущением преобладания, с каким врачи входят к больным. Перемена в ней была очень заметна и пробуждала к себе тоскливое участие, но слова, которыми это выразилось в сознании Левшина, показались ему странными. «Я так и знал, что ей будет хуже», — подумал он.
    — Я слышала все, — сказала Инга торжественно.
    — Печально.
    — Печально для господ врачей.
    Он не ждал такого сурового голоса прямоты и смотрел на Ингу молча.
    — Раз они предали мальчика, значит, могут предать меня, — сказала она, — и каждого… и вас…
    — Мы с вами действительно больны. Нас незачем обманывать.
    — Откуда я знаю? Никто не знает, — сказала она упрямо, — разве вы знаете, зачем Клебе обманул мальчика?
    — Боится остаться без пациентов.
    Инга приподнялась.
    — Вот и пусть останется без пациентов: давайте бросим его, давайте уйдем из Арктура!
    — Лежите как следует, — по-докторски сказал Левшин. — Переезжать из одного санатория в другой? Вы думаете, Штум будет ходить за вами по санаториям?
    — Я не хочу, чтобы меня дурачили…
    — Вы не верите Штуму?
    Она привалилась на подушку, и, словно откуда-то издали, медленно лег на нее теплый отсвет.
    — Может быть, все это — обман, обман…
    Левшину захотелось сберечь ее как будто ленивую улыбку и, видимо, хрупкую, мгновенную надежду, и он промолчал. Но жесткое чувство тотчас вернулось к Инге.
    — Надо рассказать Штуму о здешних проделках. Вы расскажете? Нет?
    Она сощурилась на него:
    — Малодушничаете вместе с любезной вам фрейлейн доктор?
    — Бездоказательно все, что она наговорила на Клебе, — сказал он.
    — Вы такой же обыкновенный, с вашей Москвой…
    Левшин улыбнулся ее ребячеству, а ее ревность, словно нарочно выставленная напоказ, удивила его только на мгновенье. Он все время невольно сравнивал себя с Ингой, припоминая состояние, которое давно преодолел, когда был так же болен и не знал, кому довериться. А. надо было отдать себя в чьи-нибудь руки с тою бездумной верой, с какой ребенок отдает себя матери. И теперь он будто читал но лицу Инги свои недавние испытания, и как нередко в прочитанном находят только тот смысл, который желают найти, так Левшин видел только то, чем Инга была похожа на него, и почти без внимания пропускал мимо все, чем она отличалась.
    Ей было трудно дышать, она боялась волнения, но не могла его подавить. Темные пятна жара скапливались на скулах, и по подергиваниям одеяла Левшин видел, как беспокойны были ее руки.
    — Несчастный мальчик, — выговорила Инга и замигала, чтобы не потекла слеза, — я хочу его посмотреть, приведите его.
    — Я незнаком с ним.
    — Тогда пусть фрейлейн доктор, хорошо?
    — Я попрошу.
    — Мы здесь такие несчастные, — опять замигала Инга, но слеза уже выпала из век и, скользнув по виску, склеила прядку волос, застывая. Помутившись от мороза, затем быстро стекленея, эта крошечная льдышка заставила Левшина увидеть беду, которой не хотело заниматься сознание, и он понял, что ничего не может уладить и что здоровье ничуть не освобождает, а неприятно обязывает его перед этой, именно перед этой больной, перед Ингой.
    — Дайте платок, — сказала она, — холодно высовывать руки.
    Он подал со стола невесомый платочек, и она взяла его кончиками пальцев, чуть-чуть высунутыми из-под одеяла.
    — Мы в их власти, в их власти, — затвердила она, уже не думая сдерживать слезы.
    Левшин перебил ее:
    — В чьей власти, что вы? — и сел на край кровати.
    Он в ту же секунду понял, что так нельзя, что не следовало садиться, что успокоить Ингу надо было каким-то убеждением, доводами рассудка, — но не вскакивать же было с кровати, и он только погрубее сказал:
    — Вы все чего-то боитесь, а ведь бояться нечего!
    И тогда он расслышал совершенно внезапный оттенок в голосе Инги:
    — Да не боитесь ли вы?..
    Посветлевший, задорный взгляд остановился на нем в упор. Левшин откинулся, чтобы лучше разглядеть словно подмененное, веселое лицо.
    — Нагнитесь, — шепнула Инга совсем по-новому, живо и часто мигая,
    Он наклонился немного.
    — Еще. Я скажу очень важный секрет.
    Он нагнулся ближе. Приподнявшись, она поцеловала его в щеку. Лица были ледяными, и прикосновение показалось легким, едва слышным, прозрачным. Левшин улыбнулся, она ответила тоже улыбкой и протянула ему платочек.
    — Сотрите помаду… А то еще увидит фрейлейн доктор…

8

    Майор, с которым Инга недавно познакомилась, принес к ней маленький патефон и любимые русские пластинки. Он не расставался с ними. В одиночестве, надвинув на глаза ермолку, он слушал цыганщину, доносившуюся точно с того света. Случалось, по его красноватой щеке пробегала, будто заблудившись, убогая слезинка. Он вертел ручку патефона и вникал в хрипение давно умершей, но будто все еще умиравшей певицы, растроганно качая головой.
    Инге он много насказал про свои пластинки, но она не могла найти прелесть в давнишней записи незнакомых слов и мало похожих на человеческий голос стенаний. Она смотрела на майора, не видя его, не слушая патефона, а думая о странной книге, только что отодвинутой в сторону.
    Это был роман псевдонима, объявившегося где-то в Южной Америке, человека пессимистичного, но с такою страстью презрения писавшего о несчастьях, что они увлекали и манили к быту тяжелому, рискованному, заквашенному на мучительной помеси из приключений и борьбы. Где-то в океане плавали обреченные на смерть люди, авантюристы, преступники, под командою негодяя и спекулянта человеческими судьбами. Какая-то любовь, доступная отбросам, а может быть, рыцарям, вдруг нежно и жарко возжигалась в далекой гавани, где-нибудь в Нью-Орлеане. И само имя Нью-Орлеана, повторенное в романе рефреном, певучее и непонятное, как имя Клаваделя, пелось, пелось в голове щемящим напевом почтового рожка. О, как хотелось уйти, уехать, убежать, уплыть на неизвестном пароходе в неизвестную гавань, обречь себя на уничтожение, на бесстрашную и бесстыдную любовь. Неведомый автор со своим солнечным Нью-Орлеаном и своими бродягами возбуждал в Инге пренебрежение к страданию, болезни, слабости. А уделом ее — надолго ли? — были термометры, шприцы, иглы. Ее окутывали мокрыми простынями, обтирали спиртом, ее кололи, надували воздухом, и — в благодарность — по понедельникам она оплачивала счета отцовскими деньгами.
    — Как вам понравился роман? — спросил майор, убедившись, что Инга не слушает патефон.
    — Это — бессовестно, распущенно, смело. Читаешь — и все время ноет сердце. Такие книги я люблю.
    Майор снял пенсне, близоруко сощурившись на Ингу лоснившимися глазами, спросил с любопытством:
    — Похождения?
    — Нет. Богатство опасностей и несчастий.
    — Понимаю. Близко нам: мы ведь тоже несчастны.
    — О нет! Мы так бедны несчастьем! Не знаю, чего у нас меньше — счастья или несчастья?
    — Вы хотите разнообразия?
    — Я не хочу, чтобы вся жизнь вечно делилась на нельзя и можно.
    — Да, здесь, наверху, скучно. Я непременно уеду. Весной — в Локарно, потом — в Меран.
    — Мне говорили, вы были на войне? — улыбнулась Инга.
    — Да.
    — Вы боялись?
    — Мы, западные славяне, воюем из века в век.
    — Вам было страшно?
    — Изредка.
    — Вы под пулями нагибались?
    — На войне лучше всегда нагибаться.
    — А теперь вы боитесь?
    — Теперь?
    — Боитесь своего tb?
    Он подумал немного.
    — Боюсь.
    — Разве это страшнее?
    — Медленнее. Много времени для размышлений…
    — О страхе?
    — Обо всем.
    — По-вашему, все боятся?
    — Все.
    — Левшин не боится.
    — Он думает, что выздоравливает. Особая порода людей, — у них воображение убито чувством безопасности.
    — Но ему действительно лучше… Вы ведь давно наверху. Разве здесь не выздоравливают?
    — Изредка.
    — И от чего зависит удача?
    Майор снова помолчал. Надев пенсне, он прочитал надпись на патефонной пластинке.
    — Лучше всего — нагибаться, все время нагибаться, — сказал он.
    — Не хочу! — воскликнула Инга. — Не буду нагибаться.
    — Тогда…
    — Знаю! И все равно не буду… Давайте о другом. Как вы попали в Россию?
    — Мы, западные славяне…
    — Ах да, вы западные славяне!..
    — Вы усмехнулись? Нет? Мне показалось… Многие из нас воспитывались в России. Кадетский корпус, военное училище, производство в офицеры. У нас есть природный запал. А русские умеют заразить мечтательностью. Я жил и мечтал в Киеве, это — феерия. Вот этих всех (майор показал на пластинки) я слушал живых. Одна женщина пела баритоном. Был и мужчина почти с контральто. Красиво. Я думал — так будет вечно. У меня был мотоцикл, я гулял как хотел. Один раз мчался под гору, вдруг из-за поворота — извозчик. Я со всего разгона в пролетку — тр-рах! Извозчик еле-еле колеса собрал. Я — свеж, как роза. Красиво!
    — О боже, — сказала Инга, — такое бурное переживание!
    Майор гордо поднял голову.
    — И однажды ночью меня молниеносно отправляют в Черногорию. Когда я добрался до Дуная, война уже шла. Мне дали сразу роту.
    — Это много?
    — Я был молод, — сказал майор, доставая из бокового кармана крошечную записную книжечку. Он искусно перелистал ее мизинцем.
    — Я пробыл на фронте шестьсот пятьдесят один день. Прошёл в походе девятьсот пять километров. Находился в окопах более десяти тысяч пятисот часов. У меня два ранения, оба в ногу, одно я получил тысяча девятьсот шестнадцатого…
    — Постойте, — сказала Инга, — вы это потом подсчитали или на фронте?
    — Мы, офицеры, исчисляли все, что касалось нашего участия в войне, от скуки и ради игры: у нас был тотализатор, — при новых знакомствах мы бились об заклад — кто дольше просидел в окопах или кто сколько отступал. Я разработал свои цифры здесь, наверху.
    — Дайте мне книжечку. Я только взгляну, с начала или с конца, — откуда разрешите.
    Майор подошел к Инге. Приподняв книжечку высоко над ее лицом, попросил:
    — Не надо смеяться.
    — Что вы!
    Она старательно вчиталась в мелко исписанную страничку.
    — Книги?
    — Да.
    — Какие?
    — Которые прочел залпом. Иди которые не понял.
    — Со звездочками — это какие?
    — Со звездочками — это которые прочел залпом, но не понял.
    Она вскинула улыбающиеся глаза.
    — «Волшебная гора» — даже с двумя звездочками.
    — Да. Не читали? Эта книга здесь, наверху, на волшебной горе, секретна. Эта книга — про нас с вами. Здесь делают вид, что ее не существует.
    — Ее трудно достать?
    — Попробуйте.
    — Она вредна?
    — Врачам. Но они говорят — больным.
    — Я вижу, медицина у нас, наверху, хочет заменить собою церковь с ее надзором…
    Они оба засмеялись находчивой мысли.
    — Правда, — сказал майор, — то, что там грешно, здесь — вредно: говорить о болезни — вредно, размышлять — вредно, любить — тоже. Любить будто бы особенно вредно. Вы знаете это? Впрочем, женщинам, — спохватился майор, — не так вредно.
    — Почему?
    — Они не настолько бурны, — сказал майор, но Инга словно не расслышала его, и он поторопился отступить: — Медицина обижена «Волшебной горой» потому, что романист написал книгу без благословения давосского общества врачей. Но, должен признаться, я не понял книгу. Случайность правит судьбой — философия, которая отнимает у больного силу воли.
    — И у врачей — доходы, — презрительно добавила Инга.
    Майор чувствовал, что они понимают друг друга. Приступ нежности размягчал его. Большие глаза Инги были полны странного любопытства и влажны, никогда в жизни он не видал близко таких глаз. Он потянулся к записной книжечке, боязливо обхватил своими тонкими пальцами руку Инги и застыл, обнадеженный тем, что было позволено подержать руку. Он полез в карман за пенсне. Он не заметил усмешки Инги. Ои надел пенсне, стал наклониться над ее лицом, чтобы глубже заглянуть в необычайные глаза, и у него было ощущение, будто он оборвался и летит во что-то смертельно студеное и что он сейчас вскрикнет. Его кинуло в трепет. Он сжал ее несопротивлявшуюся руку — она была жарка, и, наклоняясь все больше, он спросил дрожащим голосом:
    — У вас температура?
    Инга оттолкнула его кулаками в плечи, он испуганно выпрямился, бросился прочь от кровати к патефону, и тут постучали в дверь.
    Вошла фрейлейн доктор с молодым человеком, и следом за ними — Левшин.
    — Познакомьтесь, — сказала Гофман.
    Молодой человек, подойдя к кровати, щелкнул каблуками, поклонился. Инга дала ему руку, он еще раз поклонился, осторожно притронулся к самым кончикам пальцев и шагнул назад по-военному.
    — Вилли Бауэр, — негромко назвался он и сделал шаг в сторону, к майору.
    Все смотрели на него молча и с сочувствием. Он был рыжеват, в веснушках, общим контуром напоминавших бабочку, которая села на нос и положила расправленные крылья по щекам. С виду ему можно было дать за двадцать.
    — Вы уже акклиматизировались наверху? — спросила Инга.
    — Не думаю, — вежливо отозвался Бауэр, — у меня утром и вечером течет кровь из носа и все время стреляет в ушах, точно я здорово получил по лбу футбольным мячом.
    — Вы играете в футбол? — спросила Инга, мельком взглянув на Левшина.
    — Нет. Но в детстве я проходил мимо поля, в меня попали мячом, я помню, как тогда текла кровь.
    На него снова молча посмотрели. Он говорил туповато, мимика была ему несвойственна, рыжая бабочка веснушек лежала на лице неподвижно, как засушенная.
    — Вы надолго сюда? — спросила Инга. Она прилежно повторяла все вопросы, когда-то заданные ей и составлявшие местный кодекс приличий.
    — У меня отпуск после болезни всего три недели.
    — Ах, так! А если ваше самочувствие… ваша болезнь потребует более длительного пребывания?
    — То же самое — три недели,
    — Но если это опасно для вас… если врачи предпишут, — не унималась Инга.
    — Три педели, ни одной минуты дольше, — по-военному сказал Вилли Бауэр.
    — Все-таки, у вас больны легкие…
    — Я болел воспалением легких, понравился, получил отпуск. Мне доктор велел ехать в горы, укрепить… — он солидно показал на свою грудь.
    — Я слышал, у вас бациллы? — сказал Левшин.
    — Все равно, — без колебаний ответил Бауэр, — на службу надо через семнадцать дней.
    — Да что у вас за безжалостная служба! — воскликнула Инга.
    — Почему? — не меняя убежденного тона, сказал Бауэр. — Я служу у венской фирмы по внутреннему убранству жилищ. У нас солидная клиентура. Мне очень завидуют. Все мои товарищи без работы. Я уверен, они были бы рады, чтобы у них завелись бациллы. Лишь бы поступить на службу.
    Фрейлейн доктор отвернулась к балкону. Левшин, подойдя к ней, сказал:
    — Клебе попал в комическое положение.
    Она молчала. Майор решил, что Инга не в обиде, и пришел в себя.
    — Вы несерьезно относитесь к своему здоровью, — сказал он.
    — Как ни относись, — возразил Билли Бауэр, — а через семнадцать дней изволь на работу.
    Он подошел к пластинкам и щелкнул каблуками.
    — Румбы у вас нет?
    Инга глядела на него со злобой.
    — Вы совершенно здоровы, сразу видно. Я удивляюсь, зачем вы сюда приехали, — сказала она. — Никаких бацилл у вас никогда не бывало, вы должны знать.
    — Я думаю точно так же, — вежливо ответил Вилли Бауэр, поворачиваясь к ней. — За санаторий заплатили — я приехал. Доктор Клебе нашел у меня бациллы — я очень жалею, что доставляю хлопоты санаторию, но, однако, не могу изменить своп планы.
    — Вы совсем не страдаете, — вызывающе проговорила Инга.
    — Нисколько! — довольно сказал Бауэр. — У меня ничего не болит. Вот только кровь из носа.
    — Зачем же вы явились сюда, наверх?
    — А что вы думаете? Я бы с удовольствием взял деньгами. А мне дали отпуск и послали без разговоров сюда.
    — Попросите, может, вам вернут деньги, — сказала Инга.
    Вилли Бауэр приоткрыл короткие зубы и над ними бледную полоску верхних десен. Это была его первая улыбка.
    — Я бы рад, — тупо сказал он.
    Он увидел, что никто не улыбнулся. Больная барышня, которая сама позвала его к себе, смотрела на него недружелюбно и, кажется, насмехалась. Вилли Бауэр обиженно пригладил без того опрятную прическу. Помолчали. И тогда в тишине все расслышали и разгадали знакомое деликатное постукивание в косяк.
    — О, надеюсь, я не помешал вам, господа, — пропел доктор Клебе, входя и тут же, в двери, всей своей фигурой изображая полнейшую готовность выйти за дверь.
    — Очень хорошо, что вы пришли, — сказала Инга. — Мы тут уговариваем нашего молодого человека пожить в Арктуре подольше, а он уверяет, что ему здесь нечего делать, потому что совершенно здоров.
    Доктор Клебе немного скривил рот, изображая сомнение и по привычке стараясь любезно улыбнуться.
    — Приятно, — вздохнул он, — что наш милейший господин Бауэр так завидно себя чувствует. К сожалению,
    субъективное чувство не всегда отвечает истинному состоянию здоровья.
    — Он ужасный упрямец! Говорит, если бы даже ему угрожали смертью, он все равно но остался бы в Арктуре.
    — Бог мой, до чего вы договорились!
    Доктор Клебе перестал скрывать беспокойство. Инга была возбуждена, Левшин наблюдал за ней слишком пристально, — это бросилось Клебе в глаза. Он взял со столика температурный листок Инги.
    — Удивляюсь, фрейлейн доктор: в вашем обществе — такой разговор! — недовольно сказал он. — О болезни — только с врачом. Неужели это правило необходимо напоминать, господа? Сколько люди прививают себе болезней разговорами о страданиях!
    — Мы просто болтаем, — сказала Инга. — Мы доказываем милейшему господину Бауэру, что, хотя он здоров, ему надо лечиться в Арктуре. Вы ведь такого же мнения, господин доктор!
    Клебе передернул плечами:
    — Пребывание в Арктуре принудительно только для меня одного, фрейлейн Кречмар.
    На счастье, снова раздался стук в дверь.
    Вошел Карл.
    — Здравствуйте, — сверкнул он восхищенной улыбкой, — не имеются ли поручения?
    — Пожалуйста, — сказала Инга. — Во-первых, открытки, штук шесть…
    — Шесть по ноль запятая двадцать…
    — Потом зайдите, Карл, в книжный магазин, спросите роман «Волшебная гора». Я не спутала названия, господин майор?
    — Нет, нет, — мигом вмешался доктор Клебе, — я такого романа не слышал.
    — Я считала ваши познания в литературе больше, доктор, — сказала Инга, поднимаясь на локти.
    — Такого романа нет, не правда ли, господин майор?
    — Вы о нем со мной не раз беседовали, — хмуро сказал майор. — И хотя предпочитаете Уоллэса…
    — Нет, нет, — перебил Клебе, — не надо записывать, Карл. Не надо. Я сам буду в книжном магазине.
    Он неслышно шагнул к кровати и уже с обычным участием, баюкающе растягивая слова, пропел:
    — Разрешите мне лично принять ваше поручение, фрейлейн Кречмар.
    Но тотчас он опять сорвался со своего топа:
    — Что с вами?
    Мига кашлянула с боязливой осторожностью. Лицо ее быстро белело. Локти покатились вниз. Она смотрела на Клебе с испугом, и, когда он взял ее за плечи, чтобы помочь опуститься па подушки, ее лицо было неподвижно, точно у куклы, на которой слиняла краска. Толчок сотряс ее тело, она кашлянула и с больною гримасой сжала губы. Тогда на секунду стало похоже, будто у ней губная помада начала сползать на подбородок, но сейчас же подбородок сделался ярче и темнее губ. Инга хотела поднести ко рту руку, Клебе удержал ее, взял поданное фрейлейн доктор полотенце, положил его на грудь Инге и вытер ей подбородок.
    — Не волнуйтесь, — проговорил он совершенно спокойно и так тихо добавил слово «лед», что Гофман поняла его только по догадке.
    Первым незаметно исчез из комнаты Карл. За ним — по-деловому торопливо — фрейлейн доктор. Майор решился вручить патефон Бауэру, сам взял пластинки и двинулся к двери на цыпочках. Бауэр отвесил поклон по очереди Инге и доктору Клебе.
    Левшин хотел тоже уйти.
    Инга с бульканьем дышала открытым ртом, испачканным кровью.
    — Не уходите, — беззвучно выговорила она.
    Клебе внушительно сказал:
    — Надо молчать.
    Не обернувшись, он разрешил Левшину:
    — Останьтесь, — и опять вытер кровь у ней на подбородке.
    Инга взглядом подозвала Левшина. Мельком она увидела на столике книгу, которую только что читала. Она подумала, что начались страшные несчастья, что отплывает в океан отчаянный корабль, и с ним — она. В ушах ее звучали неслыханные шумы, точно надвигался со свистом шквал. Толпы слов метались в ее воображении, отодвигаемые куда-то в темноту певучими именами то Нью-Орлеана, то Клаваделя,
    Левшин стоял у нее в ногах, боясь шевельнуться. Он видел, как все сильнее бурели у ней на щеках тени, как дергались брови, как мерцали глаза, которые она не могла оторвать от него, из которых все исчезло, кроме весь мир затмившего человеческого страха.

9

    Пришла весна, и с юга подул фён. Он лился, как вода — непрерывным током, пробираясь коридорами долин, омывая выступы гор. Стало труднее дышать, потяжелела одежда, плечи обвисли. Снег таял, но неподатливо. Лед на площадках перед кургаузом смягчился настолько, что игру в кёрлинг прекратили, но большие катки были все еще годны для спорта, и почему-то запоздало приехали канадские Хоккейные команды.
    Протянутые через улицу плакаты, с единственным властным словом «Канада», волновались от ветра, усиливая ощущение ненастья. На катке собралось не очень много народу, но хоккей состоялся.
    Белые и оранжевые свитеры, склубившись, перекатывались из конца в конец поля. Клубок распускался на отдельные нитки, будто ветром рассеиваемые но катку, потом нитки наскоро сцеплялись в связки и опять комкались, заматывались в клубок, и клубок снова катало по полю, из края в край. В эти минуты нельзя было уследить за отдельным игроком, как будто руки, ноги, головы хоккеистов были общие и быстро-быстро перемещались с одного свитера на другой.
    Левшин впервые видел такое исступление человеческой энергии. В его теле тягучими, звенящими схватками возникало напряжение, точно он сам носился по катку, с жужжанием и шипеньем скобля на крутом повороте лед, издымая тормозящим коньком щиты белой пыли. Он взглядывал на сидевшую рядом фрейлейн Гофман и только покрякивал от восхищения:
    — А?
    Она кивала ему, довольная.
    Он пробовал уловить полеты плашки под неистовыми ударами тупоугольных клюшек, но глаза не поспевали за ней, — она летела по льду пулей. Он входил в темп только тогда, когда судья останавливал игру, чтобы вывести из команды либо провинившегося, либо раненого. Затем Левшин опять видел устрашающую, словно кавалерийскую рубку клюшками и странное, вызывавшее восторг и смех, перескакивание рук, ног, голов с оранжевых свитеров на белые, с белых на оранжевые. И в ответ на это веселое побоище сильнее отзывалось в нем чувство здоровья.
    Весна была последним испытанием, которое Левшин поставил себе перед отъездом с гор вниз. Ему удлиняли прогулки, он пробовал силы в гимнастике, он старался вытравить в себе следы изнеженности, привитой лежанием. И потому, что приходили к концу еще недавно казавшиеся бесконечными сроки, Левшин все больше жил будущим, людьми, которые его ожидали, предстоявшим применением своих новых сил. Все подробнее возобновлялось его представление о рабочей комнате в немного сумрачном и деловом доме торгпредства, где пробежали целых три года жизни перед нелепой болезнью; чертежи на кальке и пахнущей свечами вощанке, скатавшиеся трубками, с шуршанием разбегающиеся по столу; внушительные документы промышленных заказов; рекламные прейскуранты с расцвеченными рисунками электротехнической аппаратуры; фотографии достраиваемых советских электростанций и опор высоковольтных передач. Как часто в этой комнате говорилось о перемене ландшафта там, далеко, среди лесистых холмов севера, или по берегам степных рек, на юге: высились над равнинами, железные фермы, унося исчезающие вдали тяжкие дуги электропроводов, чернильно дымили над изумрудом рощ трубы торфяных топок. Сколько еще прибавилось в комнате торгпредства таких фотографий, пока Левшин лежал в своем козьем мешке на балконе Арктура? Товарищи ждали его возвращения, неисчислимы были пожелания, которыми они зажигали его волю подавить болезнь, расчетливо изготовиться к прыжку — отсюда, со стеклянно застывших гор, прямо в полновесную, дородную, звонко клокочущую жизнь. И какие письма вспоминались Левшину, когда он думал о друзьях, освободивших его не только от денежных забот, но и от сомнений в успехе, непременном успехе этого привередливого послуха в горах.
    Увлеченно смотря на побоище свитеров, не разбирая, белые или оранжевые берут верх, Левшин вдыхал безбоязненно, ровно струю коварного фёна, и с ясностью повторялось в его памяти письмо друга: «Раздувай хорошенько свои мехи. Надеюсь, дырки-то в них затянуло совсем, а? Последняя открытка от тебя со швейцарскими домишками, вроде ульев, была веселая. Рады мы все за тебя очень. Посылаем наши газеты, где все — о Днепрогэсе. Здешние ты, конечно, читал, о его открытии, но нм не хочется сказать без сурдинки, что это — здорово! А в наших — много интересного, есть и фото, довольно впечатляющее, по уж бумага — извини, неизлечимая беда наша — бумага…» На балконе, высвободив из метка и раскинув во весь размах руки, Левшин до усталости держал полотнище московской газеты, по которой с полосы на полосу переступали устои плотины — титанический гребень, расчесывающий букли Днепра, и сквозь туман панорамы угадывал контуры знакомых по проекту подробностей, отдаленные воплощения чертежей. Усилия, работа инженера Левшина, его сознание разумной долькой были вложены в какую-то крупицу этих воплощений, и гордость сжимала ему сердце, н стало больно от тоски, что он не видел, как там открыли шлюзы и как низверглась вода. И тогда опять, с закаленной силой, его охватило решение: выздороветь, выздороветь, выздороветь и вернуться туда, домой, к смыслу и цели всего будущего!
    Он сам иногда удивлялся, насколько хитро, предусмотрительно, расчетливо сделалось его поведение с тех нор, как начала отступать болезнь, и какое удовольствие доставляло ему собственное щепетильное благоразумие, над которым прежде он мог бы только издеваться. Такой чудесный инстинкт, такой чудесный инстинкт, думал он, жизнь!. Видно, мне уяад не тридцать лет, не тридцать, а шестьдесят, — так я хочу жить!
    И хотя канадский хоккей был безоглядно страстен и судья не поспевал высвобождать из клубка команд одного за другим самозабвенных спортсменов с разбитыми коленями и черепами, Левшин ни на минуту не забывал, что еще неизвестно, выиграл ли он свой матч с болезнью или нет.
    — Теперь уж все равно, какие свитеры побьют, — сказал он, — оранжевые или белые. Главное мы видели. Пойдем, у меня замерзли ноги.
    — Что же вы молчали! — вскинулась Гофман и, будто осекшись, перебила себя: — А как же с фрейлейн Ингой? Вы обещали ей рассказать о хоккее.
    — Да, правда… Но ведь пока мы идем, все кончится, и мы узнаем результат по телефону из Арктура.
    Они прошли городом молча, прикрываясь воротниками от утомляющего настойчивостью ветра. Недалеко от дома Левшин взял Гофман под руку.
    — Скажите, что вы думаете об Инге?
    — Очень славная… Она мне нравится так же, как вам.
    — Бросьте. Вы знаете, о чем я…
    — Не знаю. Не понимаю.
    — Бросьте же!
    Она придавила его руку к себе локтем.
    — Поймите, я могу ошибаться.
    Они опять пошли молча, и только перед самой дверью Арктура Левшин сказал:
    — Ну, хорошо, ошибитесь. Я хочу знать ваше ошибочное мнение, больше ничего.
    — Не знаю, — сказала она и, высвободив руку, первая вошла в дом.
    Левшин сразу поднялся к Инге. Ее не вывозили на балкон из-за фёна, окна были открыты только наполовину. Ее глаза вспыхнули, видно было, как под одеялом задвигались пальцы.
    И вдруг Левшин с необыкновенной остротой, точно вернувшись из долгой отлучки, увидел, как ее изуродовала болезнь. Он приостановился. Словно налет золы пал на ее виски и выросшие скулы, вялые морщинки повисли от ноздрей к углам рта, поднялся, взлетел маленький подбородок все еще легкого, женственного, но какого-то застывшего очертанья. Странно было смотреть на нее после буйства перенасыщенных силой людей на катке.
    — Что вы стали? — сказала она. — Подите закройте окна, мне опротивел фён.
    Он исполнил просьбу и подошел к кровати. Приближение к Инге становилось ему в тягость, надолго вызывая к ней сострадание. Но сострадание никогда не приходило чистым, а смешивалось с тревожащим, упрямым чувством удовольствия, что с ним, с Левшиным, не происходило того, что происходило с ней, с Ингой. Эта двойственность казалась ему постыдной. Он старался подавить в себе постоянное невеликодушное сравнение недавно пережитого с тем, что переживала Инга. Но в нем ютилось скрытое торжество, что уже не возвратится состояние, когда в наступившей тишине болезнь притаивалась бездыханным созданием где-то тут же, у него за подушкой, готовая сбросить его в яму, как только он зазевается.
    Левшин взял со столика кольцо с маленькими рубинами.
    — Знаете, почему я сняла его? — спросила Инга, — Я замучилась, оно такое тяжелое,
    — Я помню, мне было больно от простыни, которой я накрывался, — сказал он.
    — А теперь?
    — Теперь я хожу смотреть хоккей,
    — А мне не нужен хоккей, — сказала она, отворачивая голову, — Мне просто неинтересно, чем вы там увлекались, на вашем хоккее. Вы, может быть, сами намерены играть в хоккей? Боже мои, воображаю!
    Он не ответил, и она не шевельнулась.
    — Вы, наверно, забыли, что такое tb, — сказала она в наставительном тоне. — Он очень коварен, этот недуг. Человек заболевает, когда уверен, что совсем поправился. Еще неизвестно, пойдет ли впрок ваша поправка.
    — Ей-богу, попади я под автобус… — начал он.
    — Да, — перебила она опять раздраженно, — если бы вы попали под автобус, я сказала бы: так и надо, не поправляйся!
    — Виновен в выздоровлении, — засмеялся он.
    — Да. Виновны. Вы держитесь как гость. Это оскорбительно. Что мы здесь — трамплин для вашего будущего?
    — Вы — нет. Но Арктур, горы — трамплин, больше ничего. И для вас тоже.
    — Все равно, — сказала Инга, — когда я начну поправляться, я буду вести себя тактичнее.
    — Ну, я зайду к вам другой раз.
    Она быстро повернула к нему лицо и посмотрела с укором.
    — Вам было хуже, чем мне? — спросила она.
    — Да.
    — Что же вы делали?
    — Я немного потерпел.
    — Ах, знаю! Это — рецепт Штума!
    — Я был уверен, что мне есть смысл выздороветь.
    — Смысл?
    Она помолчала немного.
    — Вас ждет кто-нибудь дома?
    — Все ждут, — сказал он и удивился своему ответу: так выразилась у пего эта мысль впервые.
    — Все — это никто.
    — У нас не так. Когда я заболел…
    — Как вообще это было?.. Или — не надо, я не хочу. Я не хочу все об одном и том же. Это совсем не главное… Дайте мне одеколон.
    Вытянув руки из-под одеяла, она сложила ладони в пригоршню. Левшин налил ей одеколон. Пальцы ее стали необычайно длинными, и, когда она их растирала, казалось, вот-вот начнут отчленяться суставы. Она попросила зеркало, но сразу отдала его назад.
    — Сочувствуете мне? — сказала она, усмехаясь.
    — Иногда.
    — Это подло так отвечать, понимаете, подло, если вам говорят… если женщина говорит, что вас любит…
    Они смотрели друг на друга молча. Он был взволнован не меньше ее и не мог ответить. К Инге возвращалась прошлая прелесть, краски с силой проступили на ее лице, и худоба, будто исчезая, становилась милее.
    — Вам просто хочется скорее поправиться, — сказал Левшин.
    — Я лучше вас знаю, что мне хочется. Мне нужно скорее пожить.
    — У вас есть время.
    — Не обнадеживайте, вы — не доктор. Что может быть страшнее докторского безучастия!
    — Вас только что обидело сочувствие, и вдруг я стал безучастным.
    — Погодите… сядьте.
    Она немного отодвинулась и потянула его к себе за рукав.
    — Правда, — сказал он, — вас словно бьет лихорадка, и вы не можете…
    Она не дала ему досказать.
    — Лихорадка, да. Но только это не болезнь. Я ненавижу ханжей. А вы думаете, что я такая, как другие девушки, которые изо всех сил прячут свои желания, потому что боятся последствий. Я все равно умру скорее, чем могут быть какие-нибудь идиотские последствия. Так что, пожалуйста, без рыцарства.
    — Ну, послушайте, ведь смешно, когда взрослый, большой человек пугается осы и бежит от нее, отбиваясь.
    — Какая оса?
    — Вы закрываете глаза на правду.
    — Какая правда? Даже майор смеется над этими бреднями, что любовь может пометать нашему лечению, иди что-то подобное.
    — Но я же не говорил такую чепуху!
    — А что вы говорили? Про то, что я не умею соблюдать режим или что я скоро умру?
    Она села, опираясь вытянутыми тонкими руками в подушку. Одеяло сползло у ней с груди, ей хотелось кашлять, она закусила губу, острые плечи ее вздрагивали, глаза, расширяясь, темнели, как от наступившего вечера. Подавив кашель, она выговорила, однотонно расставляя слова:
    — Может быть, вас интересует мои температура?
    Не отрывая взгляда от ее бровей, то стягивавших, то подымавших на лбу прозрачную кожу, Левшин невольно тоже вздернул и опустил брови.
    — Вы резонер, — сказала Инга.
    — Хорошо, резонер.
    — Вы… — начала она и остановилась.
    Вытянув шею, отталкиваясь пальцами от постели, приближая к Левшину влажное, жаркое лицо, она со злостью договорила:
    — Вы просто, наверно, негодный мужчина.
    Чтобы лучше видеть, она откинулась и ждала, что он скажет. Она так взволновалась и так необыкновенно дышала, что у нее совсем пропала потребность кашлять.
    Левшин усмехнулся обиженно.
    — Вы напрасно сердитесь, — сказал он, поднимаясь.
    — Уходите, уходите! — крикнула Инга.
    Она резко согнула руки в локтях и упала на подушки.
    Он вышел в коридор.
    Давно уже он не чувствовал себя таким усталым, плечи и лопатки пыли, и хотелось скорее дойти до своего шезлонга. Но на лестнице встретился доктор Клебе и тотчас заметил в Левшине перемену.
    — А все хоккей, хоккей! — возгласил он нараспев, как будто с удовольствием убеждаясь, что вот и хоккей может доставить неприятность.
    — Нет, не хоккей. Тяжело бывать в этой комнате.
    — Ах, у нашей милой фрейлейн Кречмар! Я давно хотел отсоветовать вам навещать её.
    — Она всегда ждет, ей невозможно отказать, А когда смотришь на нее, заново проходишь свою болезнь.
    — Вам это вредно, я чувствую. — отозвался Клебе, чувствуя на самом деле хорошо знакомое беспокойство перед чем-то назревавшим и неизбежным.
    — Впрочем, мне скоро уезжать, — сказал Левшин.
    — Как уезжать? — всполохнулся доктор. — Почему скоро?
    Но Левшин кивнул и стал быстро спускаться,
    Клебе прижал ладонь к сердцу, облокотился на перила: начинался приступ кашля.

10

    Спасаться, надо было спасаться. Какое бездушие окружало доктора Клебе! Все думали о себе, никто — о нем. В своем маленьком кабинете он валился на диван, вскакивал, брался за письмо, уничтожал, комкал написанное. Когда отбыла из Арктура сумасбродная мадам Риваш, у Клебе вырвалось внезапное напутствие:
    — Пошла бы у старушонки горлом кровь, она узнала бы!
    Он увидел, как застыло лицо доктора Штума, и тотчас разъяснил свою мысль:
    — Несчастная особа — эта мадам Риваш. Я говорю: а вдруг у нее пождет горлом кровь?..
    Легко было Штуму разыгрывать великодушие. Он получал жалованье главного врача в кантональном санатории. Он имел частную практику. А Клебе? Бедный Клебе!
    Как-то раз, в поисках пациентов, он вспомнил молодую швейцарку, незадолго лечившуюся в Арктуре. Он написал ее отцу, что если не будет повторен курс лечения, то девушка заболеет обострением процесса. Отец немедленно прислал дочь. Она нравилась Клебе, он надеялся, что ее общество оживит Арктур. да и сама она была не прочь пожить в горах. Одним свободным местом в санатории стадо меньше. Но Штум, послушав больную, с прямодушной усмешкой сказал:
    — Поезжайте-ка, дорогая, вниз, нечего вам тут делать, — у вас все хорошо.
    Клебе проглотил эту бестактность: ведь он обязан был, наподобие пациентов, выполнять предписания лечащего врача. И в бешенстве он обругал Штума:
    — Подумал бы, дьявол, хоть о больных, если ему наплевать па меня с моим Арктуром!
    Все, что можно было измыслить, чтобы помочь Арктуру, Клебе давно измыслил. Если пациент начинал поговаривать о возвращении домой, он находил у него ухудшение. Если больной чувствовал себя слишком хорошо, Клебе думал: не споткнется ли он, если его отправить в увеселительную прогулку на санях или пристрастить к хождению на файф о’клокн в кургауз? В этих невольных и редко удававшихся умыслах Клебе не видел ничего дурного, потому что считал, что любит своих пациентов и заботится искрение об их долголетии. Майор сказал однажды:
    — Наш добрый Клебе желает всем больным многая лета. Но только многая лета — в санатории Арктур,
    И правда, доктор Клебе, в известном смысле, был похож на Англию, у которой мотивы высокого рыцарства всегда совпадают с мотивами выгоды. У него только недоставало английского юмора, чтобы свою корысть всегда представить благодеянием для человечества. Как Англия, он любил свое благородство, но нельзя сказать, что был готов защищать его любою ценой.
    Он был воспитан европейским университетом, где медицина почитается гуманнейшей из наук, и в глубине души был верен воспитанию. Но происходившее с ним происходило не в глубине души, а на какой-то очень чувствительной поверхности, по которой даже не скользнул университет с его гуманизмом и которая привыкла, чтобы ей было хорошо. Этой поверхностью Клебе как бы ограждал неприкосновенность задушевных, глубоких чувств. Он верил, что если спасет Арктур, то исцелит своих больных. И не его вина была в том, что спасти Арктур могли бы только неисцеленные больные.
    Клебе брался за перо. Он сочинял письмо германской химической фирме, чтобы она прислала бесплатно препарат кальция для научных испытаний в Арктуре. Он просил об этом уже не первый раз и каждый раз боялся получить отказ. Но фирма щедро рекламировала свой товар и присылала задаром целые пакеты пятикубиковых ампулок кальция, желая в вежливых сопроводительных письмах успеха научным опытам господина доктора Клебе и прося сообщить об их результатах. А господин доктор, тщательно порвав письма и замазав чернилами слово «gratis» на пакетах, выставлял каждый понедельник в счета пациентам каллиграфическую строчку: столько-то инъекций кальция по столько-то франков за ампулу, всего столько-то франков.
    Набравшись решимости, он писал добродетельной фирме, что продолжает с хорошими результатами научное применение высокоценного препарата кальция и просит предоставить возможность довести опыты до желательного науке и уважаемой химической фирме конца. Он писал в четверг, прошлый понедельник был забыт, наступающий был далек, некоторое противоречие между посланием фирме и счетами пациентам сглаживалось временем, да и не противоречие беспокоило Клебе, — он тревожился, что иа этот раз за кальций придется платить, и его охватывал необоримый испуг, что именно кальций разорит санаторий вконец. А ведь надо было спасаться, спасаться!
    Можно было бы пойти на худшее: брать в Арктур умирающих, которых с охотой отдавали на дожитие все санатории и особенно пансионы. Но это значило навсегда проститься с репутацией Арктура, как со счастливым местом, где выздоравливают, и прославить его похоронной конторой. К тому же Клебе, человек больной, отыскивал в судьбе других больных — свою, и смерти производили на него подавляющее впечатление, которое он должен был утаивать так же, как свою болезнь.
    Бывало, знакомый врач из Люцерна посылал в Арктур больных, не находя у них ничего определенного, просто но дружбе с доктором Клебе. Но это происходило в безоблачное время, когда Клебе ничего не стоило пригласить люцернского друга, в сопровождении знакомых, отдохнуть в горах. Нынче друг присылал только открытки с видами Люцерна на рождество и на пасху.
    Клебе решительно заклеил конверт, но, отодвинув письмо и придавив его кулаком, задумался. Хорошо. Допустим, еще раз прибудет кальций «gratis». Разве возместит бесплатное лекарство убыток, причиняемый отъездом пациента? Один какой-нибудь веснушчатый Вилли Бауэр выгоднее сотни ампул кальция. А вдруг уедет Левшин? Или Кречмар? Или Левшин вместе с Кречмар? То есть что значит — вместе? Они не могут уехать вместе, они уедут врозь. То есть как так — врозь? Значит, они уедут оба? Это не может быть. Кто-то должен остаться. Разумеется, кто-то останется. Однако, если кто-то останется, значит, кто-то уедет. Но ведь это кошмар, если кто-то опять уедет! Это просто нельзя вытерпеть. Сколько же останется пациентов? Англичан двое, майор — три, потом — четыре, пять, шесть. Шесть человек! А чтобы только покрыть расходы, нужно восемь. Не говоря о долгах. Черт возьми, шесть человек! Надо удержать хоть седьмого. Надо остановить Ингу. Она недавно получила деньги. А если она умрет? Нет, она не умрет. Пока у нее есть деньги, она протянет. Такие тянут долго. И Штум о ней заботится, — наверно, сам будет платить за нее, если она останется без денег. От него можно ждать, он юродивый. Значит, семь человек. Это все-таки лучше, — восьмого можно будет где-нибудь подыскать. А вдруг… вдруг англичане тоже… Нет, англичане не уедут. Пастору понравился Арктур. И он будет жить, хотя давным-давно кончилась его служба в кирке. Если англичанам что-нибудь понравится — они ведь тоже юродивые. Вот Левшин непременно уедет, его не удержишь, он слишком поправился. Может быть, Штум подействует на Левшина? И тогда пусть уезжает Инга. Инга Кречмар — тяжелый случай. Надо действовать, пока они не разбежались, все эти калеки… О боже!..
    Кто-то постучал в дверь, Клебе встрепенулся. Вошла Лизль с ведром.
    — Можно помыть пол, господин доктор?
    Он подошел к ней. Она была в фартуке из розовой клеенки, черные кудри ее растрепались, на верхней губе сквозь темный налет пушка проступили капельки пота, — Лизль только что вымыла лестницу на всех четырех этажах. У нее был очень задорный вид, особенно из-за кудрей.
    — Ну, что же, Лизль, — облегченно сказал доктор, — когда мы поженимся?
    Она засмеялась и вытерла губы сначала одним плечом, потом другим.
    — Я не шучу. Мне надоел этот большой дом, я его брошу и уеду куда-нибудь с вами.
    — О, — сказала Лизль, — бросить большой дом!
    — Черт с ним. Мы поселимся где-нибудь тут же, в горах! Здесь есть хорошие места, около Глариса или Визена. Купим маленький домик, вы заведете хозяйство.
    — О, — сказала Лизль, — такой маленький домик! — и оттопырила пухлый, коротенький красный мизинец.
    — Будем делать, что захотим, — сказал доктор.
    — А если я захочу в кино?
    — Поедете в Сан-Мориц.
    — А если танцевать? Ведь вы не станете со мной танцевать.
    — Можете танцевать с кем вздумаете, я не ревнивый.
    — Ну, если не ревнивый — ищите себе другую. Я люблю итальянцев: вот это раса! Я с одним гуляла, думала — на мне живого мяса не останется: он меня всю исщипал.
    — Если хотите, чтобы; вас щипали… — беспечно сказал доктор, подвигаясь к Лизль.
    Она еще раз вытерла лицо плечами.
    В ото время раздалось кашлянье за дверью, доктор отскочил к столу и начал стучать пресс-бюваром но письму.
    — Войдите! — крикнул он, усердно разглядывая на свет давно просохшие чернила.
    Вошел майор.
    — С прогулки? Фён, кажется, утихает?
    — Ничуть не утихает! Я хочу вам кое-что сказать, господин доктор.
    — Пожалуйста, — пропел Клебе и повел взором туда, куда глядел майор.
    Лизль принялась мыть пол. Кудри у нее раскачивались, густо занавешивая лицо. Синела выбритая шея. Руки размашисто перекатывали тряпку по полу, с чваканьем отжимая мутно-зеленую воду. И так хорошо был виден крепкий торс, гибко поворачивавшийся из стороны в сторону, следом за руками, и сильно сбитые, тяжеловесные бедра.
    Майор и доктор, замолчав, смотрели на Лизль, как будто открыли что-то никогда не виданное и поражающее до глубины души. Потом доктор вдруг взял майора за локоть и повернул к двери.
    — Так пойдем же отсюда, милый господин майор, — что здесь стоять?
    В коридоре майор не сразу заговорил, отгоняя золотой сон. Когда доктор притронулся к нему, как к человеку, которого, желая разбудить, боятся испугать, он сказал:
    — Да. да. Не обижайтесь на меня, господин доктор. Я понимаю, вам. трудно. И не думайте, что я не дорожу вашими заботами.
    — Когда? — безжизненно вставил доктор,
    — Еще не знаю. Еще не решил — куда. В Лугано или в Локарно. Но если я теперь не поеду вниз, я останусь здесь навсегда. Пришел час, Я человек военный, я слышу зорю, надо свертывать лагерь.
    Они пошли наверх, оглашая лестницу домовитым поскрипыванием ступеней, и расстались замкнутые, чуть кивнув друг другу: майор — к себе, доктор Клебе — к Инге.
    Он не мог исполнить свою программу — как самочувствие? температура? — самообладание покинуло его, or говорил без прикрас. Сгорбившись, потирая руки, он топтался по комнате или становился перед зеркалом, спиной к Инге, пожимал плечами и словно удивлялся — что там за человек в белом халатике вздрагивает от озноба, растирает ладони и бормочет.
    — Разочарование, милая фрейлейн Кречмар, о, нам знакомо разочарование. Мы иногда жестоко раскаиваемся в привязанностях. Больной, которого мы возрождаем к жизни, делается нам близок и мил. Мы гордимся им, мы радуемся с ним вместе. А те, которых, несмотря на наши усилия, мы не в состоянии излечить, те нам еще дороже, еще любимей. Как для матери — несчастное дитя. Но кто поверит, что тобой руководят веленья альтруизма и науки?
    — В самом деле, кто поверит? — сказала Инга.
    Но Клебе не слышал ее.
    — И что же мы получаем в ответ? Стоит пациенту поправиться, как он забывает обо всем и готов на любое легкомыслие. Возьмите майора. Он даже не поправился. Он убьет себя, если поедет вниз. А он едет. Возьмите Лев-шина. Один неосторожный шаг, и усилия, которые дали такой отличный результат, полетят в пропасть. А Левшин решил тоже уехать. И его не переубедишь. Он подозревает в моих уговорах нечто эгоистическое. Эгоизм — и я! Боже мой! Вот и еще одно разочарование!
    Клебе поднял руки над головой и обернулся к кровати. С этим жестом, слегка напоминавшим библейский, он постоял несколько мгновений, словно обращаясь в столп. Инга смотрела на него немигающими глазами и так сжала губы, что номада стерлась, и они побелели. Даже ее обычный тик исчез — кожа на лбу разгладилась, точно омертвев. Он подумал: не отступить ли, не обратить ли все в болтовню или, может быть, решительнее напасть на Лев-шина, чтобы доказать правдивость своих слов о нем? Но
    Инга как будто и не сомневалась в его словах. Только во взоре ее Клебе увидел заточенную в острие ненависть, и острие было наведено не прямо на него, а куда-то совсем близко, рядом с кончиком уха, и от этого Клебе зябко передернуло. В тот же момент лицо Инги настолько выразило перенесенное испытание болезнью, что он понял: плохо! — и сразу нашел, как следовало действовать.
    — Совсем забыл! — воскликнул он, щелкнув ладонью по лбу. — Платежный день! Сегодня у Арктура платежный день. Явятся считать мои бедные сантимы. Простите, милая фрейлейн Кречмар, простите.
    Он выбежал, немного ободренный своей находчивостью: как-никак, пациенты лежали и лежали, а он платил и платил. Благородство было не на стороне пациентов.
    Инга долго оставалась неподвижной.
    С далекой дороги прилетел звон бубенцов и тяжелый топот копыт, слегка чвакавших по талому снегу. Потом возникла в хрустальном воздухе и стала переливаться, как струя воды, тирольская фистула: ули-ула-ули-уло, — то замирая на высокой ноте, то обрываясь на каком-то птичьем хохоте. Горы громко вторили песне, и когда она прокатилась, еще некоторое время вежливо побулькали фальцетом.
    Нестерпимая тоска явилась в комнату с этой вечной шутливо-грустной песней гор и вытолкнула Ингу из неподвижности к действиям, которые всего несколько минут назад показались бы ей удивительными. Одежда, давным-давно неприкосновенно хранившаяся в шкафу, вдруг понадобилась. Выискивание, разглядывание чулок и белья — процедура, чуть-чуть возбуждающая женщину, увлекла Ингу новизною, но она словно боялась отвлечься от главной мысли, ведшей ее, как гипноз, и одевалась быстро, почти небрежно. Даже лицо она разглядывала мельком и, только все окончив, посмотрела на себя в зеркало продолжительно, задумавшись над тем, что похудела, но что, впрочем, всегда была худой, и это ей шло. Каблуки опять стали ей внове, точно она — школьницей — получила в подарок от отца первые туфли на французских каблуках, и подгибались колени, и сводило икры, и шаги делались все меньше, меньше и вдруг остановились около комнаты, в которую она входила первый раз.
    — Можно! — расслышала она голос Левшина.
    Насилу разжав стиснутый кулак, она взялась за холодную ручку и дернула дверь. Ей казалось, для этого нужна решимость, похожая на ту, какой набирается человек, когда ложится на операционный стол. Но едва она перешагнула порог, ее окрылило спокойствие, и, легко миновав комнату, она вышла на балкон к Левшину. Он встретил ее изумленьем.
    — Вам разрешили встать?
    — Неужели всю жизнь я должна спрашивать на каждый шаг разрешение?
    — Что-нибудь переменилось?
    — В чем?
    — Я не знаю. Может быть, в вашем состоянии.
    — Вас это интересует?
    — Если вы встаете, одеваетесь, приходите к соседу…
    — К соседу? Ну, что ж, мой дорогой сосед! Я чувствую себя хорошо. Настолько, что хочу и буду вставать.
    — И Штум, конечно, того же мнения?
    — Штум? Я еще не знаю его мнения. Я очень люблю Штума, но ведь, право, мое самочувствие вряд ли от него зависит.
    — Я считал — именно от него.
    — Ну, если хотите… Штум настоял на пневмотораксе. До того у меня не бывало кровотечений, плевритов. Теперь… Прямая зависимость от Штума, не так ли?
    — Вот профессия, которой ничего не прощается: медицина!
    — Я не виню Штума.
    — Его нельзя винить, он человек доброй воли, — сказал Левшин.
    — Я говорю, что люблю его. Это мало? По-вашему, я должна ему поклоняться?
    — Не знаю, как это назвать. Но, чтобы сомневаться в нем, вы должны сначала исполнить его требования. Положим, вы и без того чувствуете себя хорошо.
    — Надо же когда-нибудь это сказать! Иначе меня ждет судьба майора: будет страшно спуститься на два метра ниже Давоса.
    Инга села в ногах Левшина, как не раз садился он к ней.
    — В конце концов все расстаются с Арктуром, — сказала она, глядя в сторону. — И я решила уехать тоже.
    Он не отозвался. Ее голос слишком плохо скрывал неуверенность или даже неверие в то, что она говорила.
    Можно было думать, что никакого решения она не принимала и просто все та же капризная болезнь проявилась во внезапности ее прихода, в рассчитанности речей.
    — Ведь вот вы тоже уезжаете, правда? — спросила она, как будто мимоходом, но тотчас рывком повернулась и взглянула Левшину прямо в глаза.
    Это была слишком явная уловка, желание в чем-то поймать, обличить, и возмущение приливом хлынуло в голову Левшина.
    — Да, — сказал он, — я уезжаю. Меня вызывают на службу.
    Они не спускали взгляда друг с друга. Левшин слышал, как бьется пульс в его висках. Какую-то навязчивую зависимость старалась установить Инга между ним и своей судьбой. А его угнетало сострадание к ней, он не хотел быть нянькой ее болезни. И с упрямством, едва ли не с озлоблением, он повторил ложь:
    — Вызывает служба. И притом — немедленно.
    — Жалко, что я это узнала от посторонних, — проговорила Инга. — Прощайте.
    Она подала ему руку с похолодевшей от влажности ладонью.
    — И вы поедете вниз, несмотря на весну? — словно в последнем раздумье спросила она, уже обернувшись, чтобы идти.
    — Почему же? Ведь вот даже вы не боитесь весны, — сказал Левшин низко осевшим голосом.
    Он сразу почувствовал безжалостность своего словечка «даже», но ведь именно к безжалостности он себя звал, и ему стало легче, что Инга не обронила больше ни слова, и не взглянула на него, и ушла, правда немного странной походкой, точно впервые надев туфли на высоких каблуках.
    Чтобы успокоиться, он поднялся с шезлонга, пошел в комнату. В зеркале он заметил покрасневшие от возбуждения глаза и признался, что ему стыдно своего вранья.
    Когда кто-то подошел к двери, он встревожился, решив, что возвращается Инга и снова потребуются объяснения. Но вошел Карл.
    — Записка от господина доктора. Будет ответ?
    — Спасибо. Потом.
    Конверт был тщательно заклеен.

    «Уважаемый господин Левшин. Должен раскрыть Вам свой план, который облегчит столь необходимое для Вас дальнейшее лечение в Арктуре. Я взял смелость сказать фрейлейн Кречмар, что Вы якобы уезжаете. Не сомневаюсь, это ускорит ее отъезд, к которому, кстати, она давно готовится. Если бы Вы пожелали на несколько дней поехать в окрестности, чтобы рассеяться, то к Вашему возвращению фрейлейн Кречмар несомненно покинет Арктур, Зато Ваше пребывание здесь никто не будет отягощать, что мне доставит истинное удовольствие.
    Преданный вам д-р Клебеъ.

    Левшин скомкал письмо, швырнул его на умывальник, вылетел на балкон. Итак, все было проделкой доктора Клебе — непрошеного стряпчего и мастера благодеяний.
    Левшин заново увидел Ингу, неуверенной поступью выходящую из комнаты, и в этот раз ясно понял, что оскорбил ее, хотя, сам того не зная, лишь продолжил начатый другим обман.
    Он стоял, прислушиваясь к тому, что в нем происходило, Неизменная, насыщенная покоем даль простиралась перед Арктуром. Изломанные заледенелые вершины, в подножиях — темные окаймления лесов, едва заметные в снегах избушки пастбищ на склонах, неподвижное солнечное небо. Как привычно вселяло это в него спокойствие и ровность! Нет, Левшин не совершил ничего несправедливого, ему нечего поправлять, а ложь, доброе намерение лжи, — оно хорошо послужит и ему, и несчастной Инге.
    — Правда, — сказал себе Левшин, — поехать в горы. Здешняя жизнь дала слишком большой отстой. Его надо взболтнуть.
    В самом деле, не покушением ли на его свободу были все эти претензии Инги? Она обижалась на то, что он не давал ей повода обижаться. Укоряла тем, что у него не было перед ней никаких обязанностей. Нелепое, смешное положение!
    Он услышал накатившийся издалека отголосок озорного фальцета: ули-ула-ули-уло — и согласно тряхнул головой его игривому призыву.

11

    Поезд проходил мимо ущелья, в котором лежал Клавадель, и Левшин отвернулся от окна. Тотчас зазвучал в памяти рожок клавадельской почты. Каждый, кто отдал частицу бытия балконам Арктура, вкладывал в наивную мелодию свое особое чувство. Для Левшина это был зов к жизни. И сразу ему вспомнился разговор о Клаваделе с Ингой и то, как она слушала этот напев, бывший для нее тоже какою-то мечтою. Чтобы не помешать давно сложившемуся влекущему представлению о Клаваделе, не следовало видеть живую картину, наверно прекрасную, но несходную с воображаемой. Может быть, придется встретиться с Ингой, и она спросит, что такое Клавадель, и тогда будет легко ответить, что Клавадель — та самая мечта, которая ее занимала на балконе Арктура.
    Это первое, немного грустное воспоминание об Инге улетучилось, как только Левшин миновал окрестности Давоса. Поезд шел в гору, останавливаясь на крошечных станциях. Теснее подступали к дороге вершины, темные скалы и камни все неувереннее выглядывали из-под снега.
    В Филизуре Левшин побродил вокруг станции. Она торчала на обрыве, падавшем в узкую, запертую почти со всех сторон Альбульскую долину. На самом краю обрыва стоял фонтан — каменный столб с длинным краном, из которого струя отточенно падала в водоем, похожий на колоду, глуховато бормоча и выбивая серебряные подскакивающие брызги. Рядом покоился снег, недавно выпавший, рыхлый, с кружевной талой корочкой. Глубоко внизу горбилось кучное селение с остренькой, как шило, киркой, тоже заснеженное и чуть подернутое туманом — свинцовым в тени нависшей горы, дымчато-желтым на солнце. И сюда уже взобралась весна, но ей было трудно управиться: Левшин ясно ощутил нерушимое и словно предупреждающее дыхание близких ледников. Но в холоде, в снегах, в тумане долины содержалось столько чистоты, что день был похож на весенний, и незамерзающий фонтан своим бормотаньем как будто намекал на весну.
    Весь путь не оставляло Левшина чувство приближения к весне, а он приближался к полосе вечного снега. Нагромождения, плывшие мимо, за окнами вагона, были фантастичны, и поезд, будто не веря, что можно пробраться по скалам, висящим над провалами ущелий, все время, чуть дыша, оглядывался на свой выгнутый хвост. Под Бергюном вагоны медленно взмывали в высоту, как летающие снаряды, и постепенно из-под ног вывертывался штопор пройденной дороги, на гигантских завитках которого были нарезаны виадуки, друг над другом, и с верхнего нижние казались сложенными из табакерок.
    В Энгадине солнце пронизывало долину тихим довольством. Оттаявшие лунки вокруг деревьев свидетельствовали о готовности возрожденья. Но подъем но бернинской дороге раскрыл все высокомерие природы: суше, бесстрашнее сделалась синева неба, дунул ветер, ударив в широкие стекла вагонов, снежные поля кинули на поезд ослепляющие отсветы. И тогда над пустынями сугробов, заваливших ущелья, над изломами небрежно раскиданных вершин, поднялся с видом ко всему безразличного превосходства отрог великого горного содружества Бернины — окоченелый ледник Мортерач. Он не спеша опрокинул на ничтожный поезд отблеск солнца, сам как солнце, — и поезд зажмурился, замигал занавесками своих туристских окон и, словно пристыженный, еще незаметнее пополз вверх, в сторонке от крошечных, как спички, телеграфных столбов.
    На первой остановке после перевала Левшин вышел из вагона. Это была безлюдная станция, никого не оказалось на перроне, никто больше не подумал расстаться о поездом, и он исчез под горой быстро, точно поскользнувшись. Всего два строения виднелись вдалеке: на тучной скале возвышался двухэтажный отель и пониже, в ее подножии, прикорнул павильон ресторана. Вытоптанной в заносах тропинкой Левшин пошел к отелю: рушился колючий, ледяной ветер, и хотелось скорее под крышу. Огромная вывеска, наращенная на скалу, оповещала о названии станции и приюта — Альп-Грюм, а также о том, что с террасы отеля такой-то высоты над уровнем моря открывается самый чудесный вид на ледники. Швейцарский крест на фундаменте террасы государственно скреплял бесспорность этого заносчивого утверждения.
    В доме пахло протопленными печами, вода в умывальнике согрелась, комната сразу обнимала укромностью, тянуло подойти к незамерзшему окну.
    Там, под ногами, тысячеметрового пропастью проваливалось сине-голубое пространство, непонятно сочетая полет с остолбенением. На дне обрыва колебались полутона зимующих садов Вельтлина, струясь долиною к соседним гребням Итальянских Альп. Величие здесь было так общедоступно, что нескончаемость далей за окном показалась Левшину просто составной частью дома.
    Он испытал новое, легкое чувство телесной певучести, ему захотелось с кем-нибудь разделить его, и он опять вспомнил Ингу: какая жалость, что ее нет поблизости и что она так ужасно больна!
    Он достал привезенные книги, сел к столу, перед окном, отыскал нужную страницу, положил на нее ладонь и долго смотрел через стекло в пропасть долины.
    В воскресенье с поездом приехало много туристов. Левшин увидел их, когда они цепью потянулись по тропинке к гостинице. Они несли лыжи на плечах, их шествие было похоже па марш воинов с копьями. Вдруг в самом конце цепи Левшин разглядел знакомую фигуру. Это была доктор Гофман, она шла без лыж, он узнал ее по походке.
    Он пошел встретить ее на крыльцо. Она раскраснелась и очень понравилась ему, — такой непринужденной, веселой он ее не знал.
    — Меня послал Клебе — посмотреть, как вы тут живете.
    — А если бы не послал, вы не приехали бы?
    — Возможно. Ведь вы также и мой пациент, не только доктора Клебе.
    Ей было к лицу даже лукавство, и вообще она была новой — без важного халата, в джемпере, завязанном на шее ярко-красным шнурком с кисточками.
    — Как здоровье фрейлейн Инги?
    — Ничего. Хорошо.
    — Она собирается уезжать?
    — Да. По-видимому.
    — Почему вы хмуритесь? Вы думали, я не спрошу об Инге?
    — Я не думала, что спросите о ней прежде всего.
    — Но мы же все-таки поздоровались.
    — Я думала — немного попозже.
    — Немного позже, немного раньше — не будем аптекарями.
    — Ну, не будем аптекарями. Спрашивайте.
    — О чем?
    — Об Инге.
    — Я уже спросил. А вам хочется о ней говорить?
    — Нет, ведь это вы начали.
    — Я уже кончил. А вы все говорите.
    — Да это вы говорите!
    Они засмеялись.
    — Вот какой план, — сказал Левшин, — сначала гулять, потом обедать.
    — Принимаю.
    — Или, может быть, хотите наоборот?
    — Я хочу, как вы. Вы здесь хозяин.
    — Здесь — в горах?
    — И здесь — в горах, и здесь — в комнате.
    — Тогда идемте.
    В маленькой пристройке холла они примерили башмаки с кошками, обулись в шерстяные носки, взяли палки. День был безоблачный, солнце заметно грело, но тропинки звенели под железными шинами башмаков: холод держался стойко.
    — Погодите, — сказала Гофман, снимая рюкзак, — я взяла очки, и, кроме того, мы должны намазать лицо вазелином, от солнца.
    — Да ничего не случится.
    — Нет, погодите.
    Она принялась старательно натирать себе лицо, уши, потом мазнула по щеке Левшина. Он вытерся платком, она, смеясь, мазнула еще раз, и он растер мазок по всему лицу. Они надели дымчато-зеленые очки.
    — Вы любили наряжаться? — спросила она.
    — Я любил устраивать цирк.
    — А я любила маски.
    — Белый халат, инструменты в кармашке, правда?
    — Ничуть не ново.
    — Я вас всегда видел такой.
    — Сегодня — не всегда.
    — Я вижу.
    Она пошла впереди. Тропинка шириною в ступню требовала осторожности, идти надо было расчетливо. Гофман иногда останавливалась, поэтому приходилось смотреть за ее шагом с двойным вниманием, она была слишком близко перед глазами, он видел только ее.
    — Пустите меня вперед, — сказал он.
    — С условием: чередоваться.
    — Хороню.
    — И как устанем, так — стоп.
    Они поменялись местами.
    Путь вел к перевалу, и скоро начался подъем. Ледник громоздился над окрестностью тупо, давя собою все вокруг. Они шли долго, а он не двинулся, и стало казаться — от него нельзя уйти, можно идти вечность, он все равно будет стоять рядом. Сквозь очки он был матовозеленый, светлый, как прозрачное бутылочное стекло, небо над ним — клеенчато-жесткое, серое.
    Когда склон преградили камни, тропинка исчезла. По сторонам вычеркнулись и пропали лыжные следы, ноги начали проваливаться, шагать дальше стало слишком трудно. Левшин забрался на оголенный ветром камень, подал руку Гофман, и, держась друг за друга, они огляделись. Ледник стоял рядом. Все вокруг будто извинялось перед ним. Они сняли очки и попробовали взглянуть на него. Он хлестнул по глазам сиянием плавильной печи. Они зажмурились.
    — Сколько, по-вашему, до него? — спросила она.
    — В полдня вряд ли дойти.
    — С вами и в день не дойти, — сказала она, улыбаясь и слегка толкнув Левшина.
    Он не устоял на камне и, спрыгивая, потянул ее за собой. Чтобы не дать ей упасть, он обнял ее, и они смеялись, ослепленные снегом, в снегу по колена. Густо намазанные лица лоснились, поблескивали, это смешило еще больше. Мешая друг другу, они выбрались из сугроба, и ему не хотелось разомкнуть руки, он сжал ее крепко и рассматривал ее улыбку, открывая в ней что-то неожиданно влекущее. С ласковой настойчивостью она отстранилась и надела ему и себе очки.
    Обратно она опять шла впереди, и в нем уже внятно росло беспокойное влечение к ней, и если бы она вздумала еще раз поменяться местами, он отказался бы.
    Проголодавшиеся, в приятной усталости, какую дает зима, они добрались до ресторана. Припекало, и можно было устроиться на открытой террасе, гнездившейся над обрывом. Пухлая коротыга-итальянка принесла скатерть и карточку с нехитрым перечнем национальных блюд. Остановились на спагетти и бутылке кьянти, Левшин попросил коньяку. Все это расцвело на солнце торжествующими красками довольства — янтарь коньяка, кровяные пятна томатной подливки на спагетти, прозрачное, мясо — красное кьянти, бутыль которого, в неизменной соломенной плетенке, стала очень быстро пустеть. Закапали сыр и кофе, и это так же скоро исчезло.
    После обеда подошли к перилам, облокотись, смотрели в обрыв, изредка поворачивая друг к другу головы. Тогда близость взгляда становилась смутной, и нельзя было сразу поймать привыкшие к глубине обрыва зрачки.
    Высоко над террасой, как над гнездом, ныряли с тонким паническим свистом альпийские галки, похожие на обрывки черной бумаги, пущенные по ветру.
    — Они что-то предвещают, — сказала Гофман.
    — Вы путаете их с воронами.
    — Это одна порода.
    — Вы хотите сделать их вещими лично для нас?
    — Я думаю только о нас.
    — Тогда я согласен, — улыбнулся он, — в этом свисте есть что-то обещающее.
    Он купил бутылку чинцано, и довольная итальянка старательно закатала ее в бумагу.
    — Теперь домой, — сказал он.
    В гостинице они переобулись в той же пристройке холла. За их отсутствие комнату протопили, и было очень тепло.
    Стоя рядом у окна, они глядели в солнечную пропасть Вельтлина и дальше — на снежно-синюю горную кайму, и было так, будто продолжается только что прерванное глядение в обрыв, и так же смутно колыхнулись встретившиеся глаза.
    — Это — вино, — сказала она.
    — Нет, — сказал он и, притягивая ее к себе, почти поднимая, отвел от окна.
    Страсть вытеснила собою все, а потом исчезла сама, и они, точно обманутые ею, услышали продолжавшуюся вокруг них жизнь: на крыльце стучали лыжами, в холле вежливо пробили часы, вдруг заговорили и весело затопали в коридоре. Он поцеловал ее в висок, туда, где под тонким пушком чуть бился пульс. Она казалась ему очень растроганной, и ему хотелось быть нежным.
    — Глоток чинцано, да? — спросил он, поднявшись и развертывая бутылку.
    — Нет.
    Штопора не было, он протолкнул пробку в горлышко карандашом, налил в толстый граненый стакан.
    — Как удивительно, что это не случилось раньше, — сказала она.
    Она подвинулась к стене, куда ударил через окно угольник солнца, ее смятые волосы вспыхнули, по приоткрытым зубам скользнули яркие точки отражений.
    — Но кажется — это было всегда, — возразила она себе.
    — В мыслях, — сказал он.
    — Во сне. А сейчас наяву; ведь наяву, правда?
    Она потянулась к нему.
    — Как я ужасно боялась, когда тебе было плохо.
    — Я помню. Но разве мне было так плохо?
    — Ужасно. Я по ночам плакала.
    Она обняла его и нагнула к себе.
    — Я так плакала! Но теперь я знаю — ты не умрешь.
    — Нет, — улыбнулся он, — никогда.
    — Не издевайся. Для меня никогда. Скажи, как ты думаешь, что будет дальше?
    — Будет хорошо.
    — Но что, что?
    — Не знаю. Давай не станем гадать.
    — Конечно, не будем гадать. Но как ты себе представляешь?
    — Это же и есть гаданье.
    — Но как же так? Ведь ты меня…
    Он не дал ей докончить и поцеловал ее опять…
    Когда они шли к поезду, садилось солнце, расставание с ним гор было благоговейно-тихо, в розовой краске снегов потухала грусть. Левшин и Гофман попрощались, говоря глазами то, что им мешали сделать наступавшие на поезд, как копьеносцы, лыжники.
    — Здесь — другой мир. не то что Арктур, — сказала она, — я была с тобой в другом мире.
    — Мы забыли Арктур.
    — Кланяться ему?
    — Да. Поклон Инге.
    — Инге? — громко спросила она, оборачиваясь с приступка вагона.
    — Ерунда, — воскликнул он, — совсем позабыл! До чего глупо?
    Они помахали друг другу руками. Он заметил, как потемнело ее лицо. И в тот же момент он с ясностью вспомнил, как уезжал из Арктура — не попрощавшись с Ингой, потихоньку заперев свою комнату. Он почувствовал, что кровь прилила к щекам, и зашагал прочь, стараясь подавить смущение перед самим собою.

12

    С тех пор как началось падение — как продан был «роллс-ройс» и куплен маленький автомобиль, а потом продан и маленький; как были уволены излишние служащие; как кредиторы, объявив себя хозяевами Арктура, впервые бесстыдно вывернули карманы доктора Клебе, — с тех пор не выпадало дня, более трудного по переживаниям, чем второй день пасхи.
    Штум явился поутру не с обычным визитом доктора, а затем, чтобы поздравить своих больных с праздником: он придавал большую цену такому нелекарскому общению с пациентами, у которых праздники от буден отличались только бисквитом вместо булочки к послеобеденному кофе.
    Он зашел к доктору Клебе и узнал, что Левшин живет в Альп-Грюме, а Инга собралась к отъезду вниз. Он смотрел па пол, засунув руки в брючные карманы, и говорил упрямо, с ретийским акцентом крестьянина.
    — Вы не должны были отпускать Левшина без моего согласия.
    — Но, господин доктор! Я был бы счастлив, если бы пациенты жили у меня вечно!
    — Это для них совершенно излишне, господин доктор.
    — Но для меня…
    — Я приглашен сюда лечащим врачом.
    — Я понимаю вас. Левшин сказал, что вернется в Арктур, как только уедет фрейлейн Кречмар.
    — Я, вероятно, не улавливаю здесь какой-то зависимости, — глухо сказал Штум и постучал ногою по полу.
    — Ну, вот именно, — оживился Клебе, — приходится выбирать: вместе они оставаться не могут.
    — Так, так. Тогда кому-нибудь падо переехать в другой санаторий.
    — Я не гожусь в святые: нельзя требовать от меня, чтобы я думал о других санаториях.
    — По о больных?
    — Я же и говорю о больных! Разве мне может доставить удовольствие отъезд нашей милой фрейлейн Кречмар?
    — Она не уедет без моего разрешения.
    — Она хотела с вами говорить.
    — А я хотел бы о намерениях моих больных узнавать заранее.
    — В конце концов я тоже больной, господин доктор, — измученно выдохнул Клебе, отбегая к балконной двери.
    — Вы — больной, однако не пациент. Вы сделали неправильное употребление из санатория: вы его содержите, вместо того чтобы в нем лежать. Это порочный метод лечения.
    — Это метод существования, господин доктор, — задыхаясь, прошептал Клебе.
    — Метод самоубийства в наше время, — сказал Штум.
    — Может быть, может быть! Виновато наше время, а не я. В данном случае не все безнадежно: Левшин возвратится, а нашу милую фрейлейн вы, господин доктор, конечно, убедите лечиться.
    — Лечиться от чего? — буркнул Штум. — Попробую пойду.
    Около лаборатории ему встретилась доктор Гофман. Взяв за локоть, он повел ее к лифту, и она улыбалась его приятной, грубовато-ласковой неуклюжести.
    — Ну, как наш Левшин? Клебе говорит — вы ездили к нему.
    — О, так еще он себя никогда не чувствовал! — краснея, сказала она.
    — В чем же это выражается? — как на консилиуме, спросил Штум.
    — Ну, он очень… он вообще…
    — Ах, вообще, — сказал Штум так же сосредоточенно. — С точки зрения врача, это весьма хороший показатель, если… вообще…
    У него шевельнулся расчесанный гладкий ус; она заметила это и, еще больше загоревшись, так что потеплели уши, засмеялась. Он опять взял ее под локоть, вывел из лифта, сказал баском:
    — Зайдем-ка вот к барышне.
    Инга собирала мелочи на туалете, пахло потревоженными флаконами; чемодан, разинув набитую вещами пасть, лежал — сытый — посредине комнаты.
    — Я так хотела вас видеть, — сказала Инга, протянув пахучие руки и близко становясь к Штуму.
    — Я смотрю, вы собрались. Наверно, ко мне?
    — Не смейтесь. Я хотела сейчас поехать к вам, рассказать, попросить совета.
    — Какой же совет? У меня один совет: раздевайтесь, ложитесь в постель. А всего этого, — он показал на чемодан, — как будто не было. Вот и фрейлейн доктор того же мнения, верно?
    — Безусловно, — не глядя на Ингу, произнесла Гофман и строго вынула из нагрудного кармана молоточек и стетоскоп, как будто намереваясь немедленно приступить к выслушиванию.
    — Нет, это невозможно, — сказала Инга. — Надо все, все переменить.
    Штум слегка обнял ее, и они вышли на балкон. Весенние тающие редкие хлопья снега торопились на землю, сквозь их рябь окрестность была видна наполовину.
    — Посмотрите на небо, — мягко сказал Штум. — А ведь возможно, что через час или два оно станет прозрачно и ярко. И как трудно будет вообразить эту свинцовую крышку, которой сейчас захлопнута долина.
    Инга покачала головой.
    — Это слишком поэтично. В жизни так не бывает. В моей жизни.
    — Как раз в вашей так и будет.
    Штум поднял руку.
    — Видите, на горе белеет дом?
    — Вы там работаете, я знаю.
    — Да. Там лежат двести человек. Так каждый год, так двадцать лет. И если говорить о жизни, о том, как бывает в жизни…
    — Я верю. Но беда в том…
    Она обернулась к нему.
    — …в том, что верю вам и не верю себе. Что я подойду под ваши правила, под ваши мерки. Что мне надо лежать, а не бегать, не уставать от какого-то труда, риска, опасностей, не знаю — чего.
    — Вам надо научиться послушанию. Это все.
    — Значит, ваша… можно спросить?
    — Да.
    — Ваша жена… вы были женаты?
    — Да.
    — Ей тоже недоставало послушания?
    Штум молчал. Он смотрел в беспорядочную пляску снежных хлопьев, точно в ней могло находиться решение — должен ли он отвечать Инге.
    — Простите, — сказала она очень тихо и положила пальцы ему на руку.
    И он увидел пальцы своей жены, какими они были незадолго до конца — длинные, с широкими суставами, с ногтями, выгнутыми, как челночки, с самодельным маникюром. Он глядел на них застыло. Потом медленно стер с них большую каплю от растаявшей снежинки, подумал и, нагнувшись, поцеловал их.
    Инга хотела что-то сказать, придвинулась к нему и промолчала.
    — Нет, — ответил Штум спокойно, — в случае с моей женой виновен я. У меня не хватило мужества заставить не слушаться. А врач ни в каком случае не имеет права терять мужества.
    — Мне кажется, я могла бы послушаться одного человека.
    — Но он уехал?
    — Он уехал.
    Штум опустил веки.
    — Холодно, — сказал он. — пойдемте в комнату.
    И там, всегдашним своим хрипловатым голосом, наказал:
    — Значит, ни шага из Давоса. Если нужно — перемените санатории. Это не помешает мне быть вам полезным. До свиданья. Фрейлейн доктор смерит вам сейчас температуру, уложит в постель и подтвердит, что вам никуда нельзя ехать, верно?
    — Безусловно верно, — быстро отозвалась фрейлейн Гофман.
    И Штум оставил их вдвоем.
    Они сразу будто выросли, распрямившись, подняв головы. Они предоставляли друг другу начало разговора и, может быть, обдумывали тактику. Фрейлейн доктор потрогала в кармане неизменные, как талисман, инструменты.
    — Будьте любезны, ваш термометр, — по-деловому сказала она.
    — Не помню, где он.
    — Вы считаете, он вам больше не понадобится?
    — Не знаю.
    — Скажите, почему, собственно, вы решили, что вам можно уезжать? — другим, неофициальным тоном спросила Гофман.
    — Потому, что я себя прекрасно чувствую. Да, да, да! Вы же не можете знать, как я себя чувствую, И еще потому, что здесь все лгут!
    Инга выговорила это одним духом, без остановок, и только на последнем слове, как на грани, к которой рвалась, обрезала речь почти вскриком. Впечатление, произведенное этим словом на Гофман, подхлестнуло ее к новому удару:
    — Да, все лгут. И доктор Клебе. И вы!
    Она испытала пьянящее торжество при виде растерянности фрейлейн доктор, беспомощно закрывшей лицо руками. Она трепетала от радости, у нее шумел в голове приток восхищающих сил, каких она в себе никогда не подозревала, и уже озорно, войдя во вкус, она ударила еще раз:
    — Вы — лгунья!
    Гофман открыла лицо. Она была бледна, нижняя губа по-детски дрожала, растрепались и жалко повисли на лоб легкие прядки волос.
    — И уезжайте. Скатертью дорога. Лучше для всех, — сказала она, набирая воздух после каждого слова, и тяжело ноша а к выходу.
    Распахивая дверь, она толкнула ею майора, собравшегося постучать, но не остановилась и даже не могла ответить на его готовное приветствие.
    Инга бросилась к нему навстречу.
    — Милый, милый майор! Как же случилось, что мы покидаем Арктур в один день?
    Он стоял на пороге, неловко озирая себя — в извинение не вполне годной для визитов одежды: он был в глубоких ботах, в шубе, шерстяной шарф вылезал из-под воротника, шапка торчала под мышкой, он держал в одной руке патефон, в другой — зонт и черные очки.
    — Какая жалость, что мы едем в разных поездах, — не переставая говорила Инга. — Как хорошо, что вы решились двинуться вниз! Вы не боитесь, нет? Я не боюсь ни капельки. Это все выдумки докторов. Довольно, довольно докторов! Вы знаете что? Знаете что?
    Она вытащила у него из рук все вещи и потянула его в комнату. Он неповоротливо повиновался. С умилением он глядел на нее, и ему казалось, что вот-вот наконец он спросит, рассердилась ли она в тот раз, когда он так близко нагнулся к ее лицу и она толкнула его. Ведь больше никогда не случалось захватывающего дыхание разговора, как в тот раз, и что же этому было виною — тогдашний ли дерзкий порыв или, может быть, — о боже! — проклятая вечная робость?
    — Знаете что, — твердила Инга, — там, в Локарно (вы ведь едете в Локарно?), так вот, там, под пальмами (там ведь, правда, пальмы?), достаньте свою записную книжечку и сосчитайте, сколько дней, часов и минут вы пролежали в Давосе на балконе, и сколько ампул кальция вам влили в мышцы, и сколько раз вы сыграли в Арктуре на рояле до-ре-ми-фа-соль, и потом запечатайте свою книжечку сургучом и начните новую, совсем новую жизнь! Хорошо? Хорошо?
    Она не давала ему произнести ни звука, а он любовался ею и видел, что нет, не спросит ее, никогда не спросит, рассердилась ли она в тот раз, или — о! — неужели то была лишь женская увертка?
    И вот он подержал, сжимая, ее тонкие руки, и она опять вооружила его зонтом, патефоном и очками.
    — Ступайте, ступайте! И никогда, никогда не возвращайтесь назад!
    Она вывела его в коридор и, когда он стал спускаться по лестнице, положила ему сзади на плечи руки. С ощущением этой ласки майор вытер мокрые глаза и надел очки.
    Снег все летел и летел. Вязкий покров его лежал на дорожке. Дверь была залеплена хлопьями, стекла умывались слезами.
    Первым вышел наружу майор и широко растворил дверь Карлу, нагруженному кладью: портплед, баул, связка разных тростей через плечо, два больших чемодана в руках. Доктор Клебе, в халатике, остановился на пороге. Надо было прощаться.
    — Не очень удачный день для отъезда, — сказал доктор.
    Майор раскрыл зонт и стоял неподвижно, в молчании.
    — Я надеюсь, вам не повредит эта чертова слякоть, — сказал доктор.
    Майор не отвечал. Хлопья испятнали его, вокруг бот на дорожке образовались вытаины, с зонта начало капать.
    — Можно идти, господин майор? А то нас придется откапывать лопатой, — улыбнулся Карл.
    Майор бессильно тряхнул рукой, точно хотел сказать: все пропало!
    — Будьте здоровы, господин доктор, — грустно произнес он.
    — Счастливый путь, господин манор.
    Они простились, и майор двинулся следом за Карлом. Когда они сделали шагов десять, раздался женский голос:
    — До свиданья, милый майор, до свиданья там, внизу!
    Майор оборотился. С балкона махала ему платочком Инга, и сквозь толчею снегопада только и проглядывалось это мелькание руки с платочком. Он поднял насколько мог высоко зонт и потом опустил его до земли и увидел, как платочек, в ответ на его салют, замелькал часто-часто.
    Доктор Клебе не мог вынести этой сцены, вдруг почувствовав, что его знобит. Он побежал к себе и уже где-то в коридоре расслышал, как наглухо захлопнулась брошенная парадная дверь…
    К обеду, из-за праздника, в столовой появились гости. Так как Инга уезжала, ей тоже накрыли столик, и она с удовольствием оглядывалась, рассматривая знакомые и неизвестные лица.
    Особенно привлекал ее стол англичан. Она испытывала к ним признательность, потому что на первый день пасхи жена пастора прислала ей поздравительную карточку: весенний ландшафт, ландшафт надежды, раскрашенный любительской рукою: синий ручей, распушившаяся верба, над нею — переведенный через индиговую бумагу херувим Рафаэля. Инга решила непременно поблагодарить добрую пасторшу и все ждала, когда та отвернется от своих гостей и взглянет на нее, чтобы поздороваться.
    Но англичане были заняты собою. Они много и легко смеялись над прочитанным в газетах, которые лежали у них в ногах, на полу. Они получали кучи газет и вообще имели слабость к почте, углубляясь перед обедом в длинные письма, приходившие из разных концов света, как будто воображаемые моционы к корреспондентам им были нужны для аппетита. Пока не подали кушанья, они держались непринужденно, точно в холле, занятые сначала газетами, потом разглядыванием пасхальных карточек. Но и за едою им было весело, и они, кроме себя, ничего не замечали.
    После обеда Инга стала прощаться с санаторием, по немецкому обычаю, никого не минуя, знакомым — пожимая руки и наговаривая пожелания счастливо оставаться, с чужими — раскланиваясь. Переходя от столика к столику, она все больше горячилась, огонь занимался на ее лице, ей было ясно, что совершается нечто особенное — она расстается с Арктуром! Она была уверена — ее кругом любят: так много сердца вкладывали все, все в прощанье с ней; и она тоже страстно хотела всем, всем так много хорошего, счастливого. Она едва не обняла Лизль — праздничную, накрахмаленную, сильно трясшую ей руку под голосистое приговаривание:
    — Адэ, адэ! Благодарю вас, вы очень были ко мне добры!
    И тогда Инга с разбегу подлетела к столу англичан и, почти задыхаясь, выпалила пасторше:
    — Я хочу вам сказать спасибо за ваше поздравление, сударыня. Это было необычайно любезно с вашей стороны и доставило мне огромную радость.
    Англичане смолкли. Пасторша сосборила все морщины на лбу, брови ее соединились с прической, она оглядела Ингу с головы до ног.
    — О, пасха, — выговорила она старательно на негодном немецком, но таким тоном, который сразу объяснил, что хотя в этот праздник допустимо снизойти к каким угодно нациям, однако избави бог питать надежды на сближение.
    Она все-таки прикоснулась к протянутой руке Инги. Зато пастор, когда Инга подошла к нему, уставился на нее с бешенством. Он разминал челюстями мягкий торт, но казалось, что жует пересохшую американскую резинку и вот сейчас, растерев на зубах жвачку, выплюнет ее в глаза девушке, осмелившейся ворваться в его бытие. Он медленно поднес к своему лбу указательный палец. Предчувствуя шутку, англичане улыбнулись. Он перевел взгляд с лица Инги на ее руку, дрогнувшую и немного опущенную. Палец у него словно прирос ко лбу. Нельзя было догадаться — то ли пастор не может понять намерений Инги, то ли хочет сказать, что она глупа. Англичане уже посмеивались. Инга стояла с протянутой рукой.
    — Я уезжаю. Я хочу с вами проститься, — сказала она с усилием.
    Вдруг пастор рванул из кармана платок и начал тереть глаза, шутовски плача. Англичане захохотали.
    Чувствуя непонятную тягость. Инга тоже засмеялась, бледнея, покашливая, и в отчаянии снова подняла для пожатия руку. К неудержимой забаве стола, пастор наконец церемонно распрощался со смешной барышней, продолжая тереть платком щеки.
    Инга выбежала из столовой.
    Обида, пришедшая внезапно, откуда-то сбоку, облегчила отъезд: невозможно было оставаться в этом доме! Но когда унесли вещи вниз, Инга на цыпочках быстро подошла к соседней комнате и, прислушиваясь, взялась за дверную ручку. Сердце странно остановилось, в его вдруг стало отчетливо слышно. Инга постояла без движения, затем осторожно налегла на ручку. Дверь была заперта. Все так же на цыпочках, но уже не спеша. Инга подошла к лифту.
    Ее отвозили на лошади, в санях, и — как даму — доктор Клебе провожал ее на вокзал.
    Шел послеобеденный мертвый час, город-санаторий был пустынен: закрылись магазины и конторы, не бегал автобус. Тишина словно наблюдала за отъездом Инги, — дома глядели вслед и то примечали про себя: вон она поехала вниз, то словно переговаривались: смотрите, смотрите, что она делает — она уезжает из Давоса!
    Перед тем как войти в вагон, ей захотелось сказать что-нибудь искреннее, отвечавшее смятению ее души. Но, приблизившись к доктору и увидев тоскливый холод в его взоре, она сказала:
    — До свиданья, — усмехнулась и добавила с кокетливым вызовом: — Я мерила температуру, у меня тридцать восемь.
    — Ай-ай, — покачал головой Клебе, ничуть не удивляясь, и посоветовал, какие лучше принять лекарства, чтобы уберечься в дороге.
    Он сделал два шага вместе с тронувшимся поездом. Инга из-за стекла вагона махнула ему снятой перчаткой. Он приподнял шляпу, тотчас надел ее, повернулся и пошел прочь.
    Его все время знобило, и он загадал: если у него больше температура, чем у Инги, значит, анализ будет положительный: с утра он поручил фрейлейн Гофман сделать анализ мокроты. В санях он ежился и вздрагивал. Снег перестал, по воздух был непривычно влажен, дорога потемнела, полозья с шипением отжимали из колей воду.
    Дома он сейчас же лег, закутался в плед, взял в рот термометр. С бессмысленной путаницей в голове он задремал. Очнувшись, он долго не мог разглядеть на термометре шкалу, потому что начались сумерки, а когда поймал глазом металлический столбик ртути, передернул плечами, будто отказываясь постигнуть шутки своей натуры: было тридцать семь и девять десятых. Он позвонил и велел Лизль принести анализ.
    Минут пять спустя фрейлейн доктор через дверь заявила, что хотела бы говорить с ним как с коллегой.
    — Понимаю, коллега, — крикнул он. — Сколько в поле 8рения?
    — Можно к вам?
    — Извините, не одет. Суньте анализ под дверь.
    Он соскочил с дивана, поднял с пола желтый листок лаборатории, бросился к окну. На тыльной стороне листка — против графы «эластические волокна» — он увидел «да». Он сделал шаг, на миг остановился и начал с точнейшей размеренностью ходить от окна к дивану и обратно. В листок он долго не глядел, зажав его в кулаке, руки — за спину. Потом он опять устроился на диване и прочел весь листок. Бацилл анализ обнаружил от пяти до десяти в поле зрения.
    Да, доктор Клебе слишком мало думал о себе. Все о других, о других! Арктур был приобретен, чтобы лечиться, постоянно лечиться и жить в горах, жить в условиях, обеспечивающих здоровье, в обстановке, уничтожающей болезнь. Арктур был задуман как лекарство, как гарантия, как хитрость: он должен был лечить и оплачивать лечение, он должен был стать вечностью и в то же время ценою, которой приобретается вечность. А он стал пожирателем здоровья доктора Клебе, стал пагубой.
    И, упрекая Арктур, как провинившегося человека, Клебе перебирал в уме заботы, причиненные санаторием, кредиторами, пациентами, всею страшного судьбою последних лет, когда началось падение, и предстоявшие беспокойства подавляли прошлые, и опять все путалось в голове. Вечно пугавшая пустота с какой-то безрассудной торжественностью явилась перед Клебе: пустые коридоры, пустые комнаты, в пустой кухне — застывшая повариха, в люке подъемной машины курит Карл, мертвым глазом подмигивая Лизль, и где-то иод чердаком, па чемоданах, прильнула к микроскопу фрейлейн доктор. «Да» — было начертано в самом конце коридора, по которому раздавались незнакомые шаги, и кто-то прочитал вслух: «да», и доктор вздрогнул во сие.
    Проснувшись, он опять схватился за термометр. Шутки продолжались: никакого жара не было, озноб прошел. Клебе заказал пунш и принялся за письмо в Альп-Грюм. В выражениях старого друга, пожалуй приверженца, он приглашал Левшина возвратиться в Арктур, где отныне все было создано для идеального пребывания: ни тени чьей-нибудь докучливости, покой, мир; и даже доктор Штум умилостивлен и не будет сильно корить нарушением режима.
    Чтобы письмо скорее дошло, Клебе велел Карлу отправить его с вокзала и перешел к другому делу — взялся вычерчивать расписание собственного режима, поставив себе начать новую жизнь со следующего утра. Этим повторялось пройденное, поэтому тотчас возникло сознание, что болезнь будет преодолена так же, как раньше, что это — очередное обострение, вещь обыкновенная, хотя и неприятная. Как себя вести, что делать — было давно известно, и приколотый над столом распорядок времяпрепровождения означал, что вступал в силу проверенный благотворный закон.
    Клебе не торопясь выпил пунш, хорошо согрелся и, решив рассеяться, стал перелистывать, припоминая, книжки своего верного Эдгара.
    И когда он углубился в полузабытое приключение, в смежной комнате прозвучал очень сдержанный, словно таинственный, голос Карла:
    — Господин доктор.
    И еще раз:
    — Господин доктор.
    Клебе отворил дверь. Карл стоял с открытым ртом, шумно дыша. Он тотчас немного отстранился, и Клебе увидел в коридоре прилегшую на стул Ингу.
    Он кинулся к пей.
    — Господин доктор, — бормотал Карл, — я застал фрейлейн Кречмар на вокзале. Она спустилась до Ланкарта. Там это началось. Тогда ее доставили назад… Нам было трудновато добираться…
    Он с нежностью прикоснулся к ее руке, державшей слабыми пальцами окровавленную тряпку, может быть кусок полотенца.
    — Не беспокоитесь, — в горячке испуга сказал Клебе, — не беспокойтесь, фрейлейн Кречмар. Мы вас поднимем на руках.
    Она могла только закрыть глаза.
    — А письмо? Письмо, с которым я вас послал, Карл? — вдруг вспомнил Клебе.
    — Не беспокойтесь, господни доктор, — сказал Карл, — я его опустил прямо в почтовый вагон.

13

    Кровь удалось остановить ночью. Все это время дежурил доктор Клебе, часу в третьем его сменила Гофман. Она сразу нашла много дела — с полотенцами, тазами, льдом и на столе с разными мелочами. В конце концов все было переделало, и она встретила взгляд Инги.
    — Правда, вам лучше?
    — Отлично, — тихо сказала Инга.
    — Не говорите, я пойму так.
    — Я хочу, чтобы вы ушли.
    — Не разговаривайте. Я не могу уйти.
    — Мне неприятно.
    — Вам нельзя говорить. Почему вам неприятно?
    — Мы в ссоре.
    — Я не буду отвечать… У нас нет никакой ссоры. Вы заболели; как только поправитесь, увидите — мы друзья.
    — Я не хочу.
    Гофман отошла к умывальнику, с минуту побыла там, обернулась. Инга продолжала смотреть на нее.
    — Я выйду и скоро вернусь, — сказала Гофман.
    — Не надо.
    — Если будет нужно — позвоните, меня позовут, я приду.
    Оставшись одна, Инга заснула. Сквозь сон она слышала — кто-то входил в комнату и стоял в дверях, но не открыла глаз и проснулась только утром. Она чувствовала себя очень слабой. Тревога и страх, пережитые в поезде и на станциях, когда вокруг суетились чужие люди, исчезали. состояние было легкое, но какое-то невесомое, постороннее, слишком прозрачное.
    Оглядывая комнату, она заметила около балконной двери чемодан. Он стоял на полу приоткрытый, и она вспомнила, как в нем копались, отыскивая для нее белье. Из чемодана торчали белые уголки вещей, тесемки; она глядела на них без участия, как будто вещи не касались ее или напоминали что-то давнишнее, позабытое. Вообще все было очень давно, и все ушло, и сделалось спокойно, ясно.
    Вдруг из постороннего и безразличного ее воображение выбрало одну за другой несколько вещей, и она стала видеть только их. С опаскою она потянулась к столу, взяла сумку, вынула маленький блокнот и начала писать, подолгу останавливаясь на каждом слове, кладя руки на одеяло и потом приподымая их медленно к лицу. Она вырвала листочек и сосредоточенно перечитала написанное, слово за словом: «Надеть сорочку с голубой вздержкой. Платье белое, полотняное. Чулки белые. Туфли светлые, на низком каблуке (домашние)».
    Она согнула листочек надвое и положила под сумку.
    Она устала от усилий и опять лежала без движений. У нее катились слезы, но было легко и спокойно. Постепенно ей сделалось ясно, что она выздоровеет, и тогда она приняла очень важное, твердое решение и произнесла шепотом:
    — Если я поправлюсь, даю честное слово и обет прожить в Давосе три года.
    Она долго обдумывала — три года или, может быть, пять лет? — нашла, что три года достаточно, и снова шепнула:
    — Три года, никуда не выезжая.
    Она позвонила. Пришла Лизль, и за нею — Карл. Оба они были приветливые, спрашивали о здоровье и говорили, чтобы она молчала. Карл принес письмо из утренней почты и сказал, что телефонировали доктору Штуму и он скоро придет.
    Письмо было от отца. Инга хотела вскрыть конверт, но не могла поднять с постели руку — слабость приступом нахлынула до тошноты. Инга попросила Лизль распечатать письмо и прочитать. Лизль читала толково, кланяясь на точках и запятых. Письмо состояло из беспокойства об Инге, и когда она слушала, в ней пропадало все невесомое, прозрачное и подымалась тоска. Вытереть слезы не было сил, они ползли по вискам в волосы.
    — Не плачьте, — сказала Лизль, кончив читать, — поправитесь. Со мной тоже раз было: я столько потеряла крови, думала — ну, догулялась, Лизль, адэ! У нас на родине есть женщина, к ней всегда девчонки, если плошают… понимаете, если вдруг беда случится, сейчас — к ней. И вот, знаете, случается это со мной, и она мне неправильный акушерский прибор применяет. Ну, конечно, она отрицает, говорит — у тебя, Лизль, неправильное женское устройство, на прибор ты не пеняй. Но я-то знаю медицину! И сколько из меня крови вышло! Я в одни сутки, вот как вы, фрейлейн Кречмар, сделалась, ничуть не лучше вас, страх взглянуть! А сейчас посмотрите: я прямо не знаю, со мной эта беда стряслась или еще с кем.
    Она поднесла к глазам Инги полотенце.
    — Вытереть?
    Инга велела поправить вещи в чемодане и положить поверх белья листочек из блокнота. Собрав силы, она подняла голову, чтобы видеть, как исполняется ее просьба. Потом, успокоившись, она продиктовала Лизль телеграмму в ответ на письмо отца. Она немного прихворнула, — диктовала она, — но ей сейчас лучше, она бодра и скоро напишет подробно.
    Перед завтраком Инга опять задремала. Разбудил ее кашель, и она не успела напугаться, как пошла кровь. Она нащупала звонок и в этот момент увидела, что входят Штум и Гофман.
    То, что затем происходило, ей представлялось вполне внятным и гладким. Она, правда, запоминала не все подряд, но ей и не хотелось помнить все — она была довольна приятными, а иногда безразличными отрывками впечатлений и тем, что они были немного похожи на сон. Она запомнила голову Штума, нагнувшуюся к ней на грудь, и ощутила его ус, холодный, жестковатый. Голос Штума лился издалека, смешиваясь с чуть уловимыми звуками пения иди посторонней речи, — нельзя было угадать, что это было. Дальняя дорога приблизилась к Инге. По обочинам цвели деревья, рядом катился горный поток. Может быть, его пение и переплеталось с голосом Штума. В поток падал с деревьев белый цвет, все больше и больше, пока не застлал воду сплошным покровом, наплывавшим на Ингу ближе, ближе. Она увидела над собою в белом халате Гофман, черты которой стали медленно заменяться незнакомыми, привлекательными и строгими. Потом Ингу всколыхнуло странное ощущение — будто она пьет холодную газированную воду с колючими пузырьками, разбегающимися по всему телу, и становится жарко, и хочется глубже дышать, и вот она пьет и дышит, и ей все жарче, и все свободнее дышать, и наконец; она узнает себя — в своей комнате, на кровати под новым одеялом; во рту — жесткий, неудобно зажатый наконечник, от него протянута каучуковая трубка к металлическому предмету, напоминающему огнетушитель, но только не так красиво раскрашенному. Столик отодвинут. На его месте сидит незнакомая женщина с плоской моложавой физиономией. Ворот ее халата застегнут брошкой с маленьким красным крестом. Она спрашивает взглядом: ну, как? А что, собственно, случилось? — тоже взглядом спрашивает Инга. Ничего опасного: видите, вам гораздо легче, — отвечают глаза женщины. Но что это за трубка у меня во рту? Вы ведь понимаете, что это такое, — улыбаются глаза женщины. Неужели, неужели так плохо? — спрашивает глазами Инга.
    — Вот хорошо, достаточно, — пощупав пульс, говорит сестра и хочет вынуть изо рта наконечник.
    Но Инга не выпускает трубку, стискивает зубы, и недвижные, распахнутые глаза ее не переставая твердят: так плохо? О, неужели так плохо?
    — Ну, пустите, не бойтесь, — говорит сестра.
    Инга потихоньку разжимает зубы. Тогда сразу бесследно улетучивается вкус газированной воды, тело становится тяжким, словно отвердевая, и, задохнувшись, Инга кричит:
    — Дайте!
    Она не слышит своего крика и в ужасе кричит еще:
    — Дайте!
    — Не волнуйтесь, сейчас будет хорошо, — по нотам говорит сестра. — Я попрошу доктора Клебе прислать нам этого лекарства в запас.
    И она приятельски проводит ладонью по конусу кислородного баллона.
    — Я пойду, — говорит она, вставая. — Не бойтесь, не бойтесь. Видите, какое у вас хорошее дыхание. Решительно нечего бояться.
    Она удаляется плавной поступью, предназначенной убеждать, что весы жизни не колеблются, что надо только умеючи ходить — и человек осилит любое препятствие, на то он создан…
    Доктор Клебе встретил ее уныло. Что может она сказать, кроме неприятности?
    Он был глубоко обижен: доктор Штум отказался его навестить, заявив, что не приглашен. Не приглашен! Рыцарь, гуманист, которого больные славословят на всех перекрестках! Для него не существует даже обычного долга медика перед коллегой. Болен врач, а он проходит мимо его двери. Он, видите ли, не может простить, что отпустили Ингу. Но ведь его запрет тоже не возымел действия. Как же можно винить Клебе? Арктур не галеры, не тачка каторжанина, а Клебе не тюремщик. Впрочем, конечно, Арктур — тачка, и только единственный человек навечно прикован к ней, — о, бедный, бедный Клебе! Вот он. больной, изнуренный, выполняя долг врача и человека, до утра не отходят от постели пациентки и потом пластом лежит у себя в углу, одинокий, брошенный всеми. А Штум назначает пациентке сестру и не хочет даже заглянуть к врачу, в санатории которого заработал как-никак порядочные деньги. Рассуждая по-человечески, сам Клебе нуждается в медицинской сестре, да, да, вот именно в этой даме с брошкой, в этой квашеной мине милосердия. Но нет, — вздыхает Клебе, — вези, вези свою тачку, пока не свалишься. Ты обречен, ты обречен!
    — Что скажете о нашей милой фрейлейн Кречмар? — спросил он грустно.
    Сестра по мерочке перечислила все, что могла сказать, — о температуре, о пульсе, о слабости и потах, о том, что кровотечение не возобновлялось, что больная сейчас в сознании и просит еще кислорода.
    — Да, да, — все так же грустно сказал Клебе. — Но она должна знать, что баллон кислорода стоит восемнадцать франков.
    Сестра всматривалась в Клебе выжидательно.
    — Я хочу сказать: эта бедная особа все равно умрет. Но почему же должны страдать мы? Неизвестно, получим ли мы но счету за расходы, которые теперь несем.
    Сестра ждала.
    — Ну, хорошо. Я должен ее посетить, пойдемте.
    Он вошел к Инге неслышно и пристально смотрел в ее наполовину открытые глаза. Нащупав пульс, он стал глядеть в потолок. Губы его выпятились, он качал головой. Потом он бросил пульс. На столике лежали шприцы, грудились пузырьки, Клебе перетрогал их, вспомнил еще два лекарства из запасов Арктура, которые по такому же нраву могли бы стоять рядом с этими. Он решил прислать их, собрался уйти, но Инга открыла глаза. Он закивал ей, понял, что она хочет что-то сказать, и наклонился.
    — Левшин? — спросила она.
    — Я так и знал, я все предвидел, — обрадовался Клебе, — я предвидел, и я дал ему знать.
    — Он приедет?
    — Он приедет, будьте спокойны, я его выписал.
    У нее закрылись глаза, и Клебе осторожно вышел.
    Он растрогался, его всполошила судьба девушки, он только жалел, что все это происходило в Арктуре, и он торопился к аптечке выбрать для Инги лекарства. Одно он весьма ценил — йодистое втирание против суставных болей, обычных в подобных случаях. Правда, лекарство было довольно дорогое, но что поделать?
    В холле он увидел Левшина. Он устремился к нему с протянутыми руками, выпевая, почти мурлыча что-то трогательно-горестное, будто выражая сочувствие в необыкновенной утрате.
    — Я так рад, мы все так рады! Получили мое письмо? О, что делать!
    — Письмо?
    — Не получили? Вчерашнее письмо, в котором я сообщал… Позвольте, когда же доставлялась вам почта?
    — В полдень. А я выехал утром.
    — Так это же прекрасно! Такое совпадение! — восторгался Клебе.
    — Что случилось?
    — В том-то и дело, что ничего не случилось. Просто замечательное совпадение, что вы не получили письма и приехали.
    Он прямо переливался из одного состояния в другое, стараясь безошибочнее понравиться.
    — Что-нибудь с моей соседкой? — спросил Левшин недоверчиво.
    — Да, наша милая фрейлейн Кречмар, — опечалился Клебе. — Она предполагала… она сделала попытку отправиться вниз, но, к сожалению…
    — Ей плохо?
    — Ода.
    — Нет надежды?
    — О, этого никогда нельзя сказать. Но до тех пор, пока не будет лучше…
    — К ней нельзя?
    — В данное время, — извиняясь, сказал Клебе, — я думаю, сегодня еще нельзя.
    — А завтра?
    — Вы разрешите ответить на это завтра?
    И снова в горьком тоне Клебе появилось сочувствие.
    На лестнице Левшина ждала со счастливой улыбкой Гофман. Они вместе вошли в комнату и, открыв дверь на балкон, стояли рядом.
    — Я видела, когда ты шел, — сказала Гофман, любовно вслушиваясь, как звучит на этом балконе слово «ты». Прелесть, открывшаяся в ней тогда, в Альп-Грюме, оживляла ее и теперь, несмотря на привычку держаться на службе с известной важностью.
    Та же изученная маленькая жизнь уютно теплилась на пространстве, лежавшем за балконом, но Левшин смотрел на нее с изменившимся чувством, как человек, добавивший к прошлому новые приобретения. Женщина рядом с ним ожидала от него слов, каких сейчас он не мог сказать. Желание узнать, что совершалось тут же, за стеной, насторожило его. Ему послышалось за перегородкой нечто похожее на стон, и так как он не умел скрывать происходившее с ним, он спросил, верно ли, что говорит об Инге доктор Клебе.
    — Я не знаю, что он говорит.
    — Что тяжело.
    — Если не прибавить — очень.
    — Но что же причиною?
    — Сейчас не так существенно, знаем мы причину или нет.
    — А Штум? Неужели он бессилен?
    — Он сказал, что его визиты, возможно, больше не понадобятся.
    Левшин слышал, как упрек сменялся раздражением в этих изысканно-служебных ответах. Но он не мог сдержать свои расспросы,
    — Значит, не осталось надежды?
    — Надежда на камфару.
    — И… скоро?
    — Неизвестно.
    — Я хочу ее видеть.
    Гофман молчала.
    — Я должен ее увидеть.
    Не взглянув на него, она сказала:
    — Я посмотрю, — и ушла.
    Она долго не возвращалась. Он бродил то но комнате, то по балкону, придумывал, что скажет Инге, чтобы ободрить ее, пытаясь представить себе, как она изменилась. Он перебрал вещи, которые возил в Альп-Грюм, он думал: хорошо было бы что-нибудь подарить Инге, но ничего не нашел.
    Он стоял на балконе, когда вернулась Гофман. С виду она была такой же сдержанной, как ушла.
    — Я подготовила ее, она вас ждет.
    Ои сразу обернулся, чтобы идти. Тогда у нее вырвался вздох.
    — Зачем, зачем вы приехали!
    Он задержался на секунду, но не ответил.
    Было очень тихо — в коридоре, во всех этажах дома, и как будто вечность никто не прикасался к плотно закрытой двери в комнату Инги. Переступив порог, Левшин и сюда словно принес с собою беззвучие и не двигался, пока не различил частое, поспешное дыхание. Он шагнул вперед.
    Инга смотрела прямо перед собою. Глаза ее были так велики, что Левшину показалось — они занимали половину лица. Они были ясные и синие. Все прежнее сохранилось в Инге, но она стала маленькая, будто выглаженная, и раньше такая подвижная кожа на лбу и брови успокоились. Ее плечи чуть дергались при каждом вздохе и были узенькие, как у ребенка.
    Стоя поодаль, Левшин ждал какого-нибудь движения, знака, но в ней ничего не менялось. Он нагнулся к сестре:
    — Она не слышит?
    Сестра отодвинулась, чтобы он мог подойти к кровати.
    Он заметил, как дрогнул свет в глазах Инги, и она тяжело переместила их на него. То, что он увидел в них, он никогда не назвал бы радостью, но это было больше радости, это было ликование, на миг прорвавшееся из смятенного мира страха.
    — Приехали? — очень тихо сказала Инга.
    Она дышала коротенькими рывками, будто отрывая воздух. Она хотела поднять с кровати руки, но они только вытянулись.
    Тогда Левшин взял ближнюю к нему руку, почти потерявшую вес, и стал гладить крошечную кисть.
    — Они вас прятали, — тягуче выговорила Инга.
    — Простите меня, не обижайтесь, — стараясь улыбнуться, сказал он.
    Она как будто не поняла его, но губы ее задрожали, создавая напоминание улыбки. Она позвала Левшина взглядом к себе. Ои низко наклонился.
    — Вы мне потом все расскажете, — шепнула она раздельно, и когда он распрямился, она прикрыла глаза.
    Он опять стоял неподвижно, и она лежала по-прежнему, ничем не показывая, что хотела бы что-нибудь изменить.
    Карл явился с баллоном кислорода, похожий на пожарного, аккуратно вынес пустой баллон и поставил на его место новый. Сестра слушала пульс Инги, вытирала с ее шеи пот, закладывала за уши давно развившиеся волосы. Снова все кругом стихло. И потом далеко пробежала в Клавадель почта, и в комнату вошел и позвал за собою знакомый напев рожка.
    Может быть, Инга расслышала его, потому что вскоре лицо ее начало меняться, тоска и томление искажали его; и тогда Левшин увидел заново, как ее изуродовала неторопливая болезнь, исподволь готовя к смерти.
    Сестра сказала, что надо переложить больную, и это был толчок, сдвинувший его с места. Он ушел с ощущением, будто его сбросили с высоты на мостовую. Он застал у себя Гофман. Она сидела на шезлонге, обняв колени, а ему было так очевидно, что надо все время, без перерывов, действовать, поднимать все силы, искать самые необычные средства и спешить, спешить. У него все ныло от боли, потому что его сбросили на мостовую, а она смотрела вдаль, думая о другом, и он принял это за бездушие. Он был доступен лишь одному чувству, которое в страшной наглядности отпечатлелось на Инге и перелилось в него: все они, все, кто был около нее, не могли понять, что Инга расставалась с единственной своей жизнью. Это было событие грандиозное, такое, какого не видел мир: она расставалась с жизнью, она умирала.
    — Я. знаю, — сказал он, — вы делаете все возможное. Но надо позвать Штума.
    — Он был. Он останавливал последнее кровотечение.
    — Но, может быть, сейчас что-нибудь новое… ну, изменилось положение, и ои действовал бы иначе.
    — Лучше, чем мы?
    — Откуда мне знать? Смелее, находчивее.
    — Мы исполняем все, что он велел.
    Она поднялась.
    — Вы ничего не понимаете! — вздохнула она с облегчением. — И это даже хорошо: не понимать легче. Только тогда и возможно такое благородство… перед приговоренным.
    — Если бы приговоренным был я, вы делали бы не больше, чем сейчас?
    — Да, — сказала она, не задумавшись, — делала бы то же самое. Как ужасно вы говорите! Но, друг мой, вы и здесь ничего не понимаете: я была бы гораздо… о, я была бы гораздо несчастнее!
    Она хотела выйти, но остановилась.
    — Ведь недавно вас так тяготило, что Инга вызывает сострадание.
    — Да, и мне стыдно.
    — Что же хотите вы изменить таким поздним великодушием?
    — Не смейтесь. Мне сейчас кажется, что если бы я заболел, а она поправилась…
    — О, я видела давно, — шепотом перебила его Гофман и уже в дверях договорила готовые, летевшие с языка слова. — Вас толкает к Инге вовсе не сострадание!
    Она жила собою или, пожалуй, им, Левшиным, и это было ему понятно, но это была жизнь, которой ничто не угрожало, которая билась за что-то побочное, второстепенное и могла подождать до завтра, до послезавтра. А глаза Инги не могли ждать. Неподвижные, они не отступали от Левшина ни на миг — в комнате, в коридорах, хранивших нетронутую санаторную тишину, на улице, куда он выбежал и где налаженность, всеобщая вежливость и порядок могли бы наделить равновесием даже душевнобольного. Сокращая расстояние переулками, Левшин скоро очутился за городом. Сначала подъем был невелик, развороты дороги плавны, и только рыхлый снег, кое-где проваливаясь, затруднял шаг. Но гора круто росла, острее делались изгибы пути, и нужно было отдохнуть. Отсюда стал виден размах долины и город на ее дне, как кристаллический осадок, любовно отложивший кубики домов. Левшин не сразу нашел среди этих игрушек Арктур, — все они были на одно лицо, и удивительное сходство домов подсказало ему, что, наверно, везде в них повторяется судьба Инги. С виду спокойный, город был населен бредом схваток со смертью, но притворствовал, нося личину земного рая, победившего страдания. Может быть, это было мудростью, потому что слава цвела, а бесславие было сокрыто, и может быть, об этом думала Гофман, сказав, что Левшин ничего не понимает. Но он видел город таким, каким он казался и каким он всегда был для него — городом надежды, и видел глаза Инги и город, каким он сейчас становился для нее — городом гибели. И понимал все…
    Он взошел в гору, к большому белому дому. Здесь было благополучие в аллеях, благополучие в дорожках, и ветки елок качались следом за Левшиным, потому что две прирученные белки сопутствовали ему, дожидаясь, что он даст орехов. И белый дом развернулся перед ним фасадом своей сотни балконов, на которых лежали сотни больных, дожидаясь, что им будет дано здоровье. И Левшину было несомненно, что всем здесь управляет бог, и он знал, что бог был Штум.
    Дежурного врача пришлось подождать, — в Арктуре врачи торопились, в кантональном санатории они могли не спешить. Явившись, врач сказал, что доктор Штум уехал в город, к одному пациенту, о котором беспокоится, и что, если есть время, можно подождать в холле. Левшин спросил, не известно ли, в какой санаторий поехал Штум. Ему ответили — в Арктур.
    Спускаясь с горы, Левшин видел внизу те же кубики осевших кристаллов, повторяющие друг друга. Своею слитностью дома как будто поручались быть верными общей цели, приведшей их сюда, в созвучие с долиной, снежными горами и солнцем. Странной показалась Левшину мысль о притворной личине города. Нет, это был город доброй воли Штума. Сколько раз нужна была здесь рука помощи Штума. И он протягивал ее, — праведник, на котором держится город.
    В Арктуре Левшин узнал, что доктор Штум осмотрел Ингу и не мог сказать ничего нового. Значит, рука праведника не была всемогущей, подумал Левшин, и оставалось только ждать от Штума, чтобы он действительно стал богом.
    И вот прошла ночь — полусон, полуявь. То Левшину слышались стоны, то его пугало совершенное безмолвие. Всеми нервами он прильнул к стенке в комнату рядом и ждал, ждал. Немногое из мыслей, подавлявших его, удержалось в памяти. Но он помнил, что проклял человека, впервые воспевшего чахотку, как болезнь красивую, романтичную, и всех, кто поэтизирует это чудовище, потому что оно нередко избирает себе в жертву поэтов.
    Поутру он различил тяжелые однотонные звуки, похожие на хрип, но не поверил себе, потому что они были очень громки и промежутки между ними были чересчур длинны, — это не могло быть, нет, никогда не могло быть человеческим дыханием. Но тревога мучила его нестерпимо, он оделся и вышел в коридор.
    Арктур едва начинал просыпаться, внизу слышна была работа Карла — он натирал суконкой пол. Спустя минуту заворчал лифт, отщелкивая прохождение этажей.
    Доктор Клебе появился из кабины. Он поднял приветственно руку, собрался задать вполне уместные вопросы, но в этот момент открылась дверь из комнаты Инги. Усталая, помятая, как человек, не спавший ночь, вышла Гофман. Она перебросила взгляд с Левшина на Клебе, вынула из кармана розовую коробочку сигарет «Dames».
    — Ех, — словно мельком произнесла она, обращаясь только к Клебе.
    Тогда Клебе сделал два быстрых шага и исчез у Инги.
    Левшин взял Гофман под руку. Она старалась немного дергавшимися пальцами поймать в коробочке все ускользавшую сигарету. Левшин повел ее к себе.
    — Что значит ех? — спросил он, зажигая спичку.
    — Это наш язык, — сказала Гофман.
    — Я вижу, ваш язык. Но что это значит?
    Она раскурила сигарету и сильно выбросила пышный клуб дыма, который стал разряжаться и пропадать.
    — Это значит — exitus, конец.
    Они сели рядом и молчали. Дым кружился над ними, с улицы стали долетать разрозненные звуки утра.
    Вдруг боязливо постучали из коридора. Левшин встал. С чрезвычайной осторожностью приоткрылась дверь, и в щель медленно всунулось лицо грека. Он тотчас легонько отступил, зажимая себя дверью, но все же деликатно шепнул:
    — Здравствуйте, господин. Я только желал знать, как вы чувствуете?
    — Благодарю вас, — сказал Левшин, но парикмахер, наверно, не слышал ответа и продолжал дожидаться с улыбкой извинения.
    — Благодарю, — громко и словно с отчаянием повторил Левшин. — Мне ничего не надо.

14

    Дороги по краям подсохли, из земли сладко изливалось весеннее тепло, свет проникал в самые дальние углы, воздух замер.
    Карл вывел из Арктура видавший виды велосипед, огляделся с удовольствием, поправил перекинутые на ремешке через плечо два пустых баллона из-под кислорода, встал на педаль, оттолкнулся и, не садясь, покатился под горку, шурша гравием тропы. Выехав на мостовую, он перемахнул ногу через седло, завертел не спеша педалями и, легко вздохнув, стал свистеть. Свистел он хорошо — чисто и громко, и мотив был хоть куда — боевик из кинофильма «Бомбы над Монте-Карло». Встречая таких же, как он, велосипедистов, он обрывал песенку, поправлял блестевшие на солнце кислородные баллоны и вновь свистел, работая ногами в такт веселым «Бомбам над Монте-Карло».
    Перед завтраком доктор Клебе, неслышно подойдя к комнате Инги Кречмар, достал из кармана небольшой листок бумаги и стал прикалывать его кнопкой к двери. Кнопка выпала, он принялся искать ее на полу, но она будто канула в воду. Клебе постоял в некоторой рассеянности, но спохватился, отвернул бортики халата, слева и справа, нащупал две булавочки и, очень тщательно приколов листок, откинул голову, как художник, чтобы оценить аккуратную надпись: «Визиты запрещены». Затем он так же тихо отошел от двери.
    День протекал без малейших помех и нарушений: на балконах лежали пациенты, кое-кто — уже не в мешках, а под одеялами; в лаборатории делались анализы; в рентгеновском кабинете, подвешенные на деревянных зажимах, сохли новые снимки. Вечером, часов около девяти, стараниями доктора Клебе составились две партии в бридж. Гофман тоже деятельно хлопотала об общем участии в бридже и пробовала привлечь Левшина, но он хмуро сказал, что при подобных обстоятельствах в следующий раз, наверно, будет играть в карты, если ему удастся предварительно сойти с ума, а сейчас он хочет гулять. Таким образом, в гостиной за столы уселись все пациенты, кроме Левшина и, конечно, англичан, отправившихся в кургауз. В десять часов, когда пациентам следовало укладываться спать, бридж был в разгаре, и доктор Клебе довольно покладисто разрешил продлить игру на полчаса, тем более что во втором роббере ему небывало пошла карта.
    В это время Карл впустил в Арктур двух человек в котелках и длинных старомодных пальто. Упитанные, одутловатые, голова к голове, они были похожи друг на друга и с лица.
    — Добрый вечер, — сказали они Карлу.
    Без усилий, по-видимому издавна примерившись, они внесли стойком нетяжелый ящик, высотою немного больше их роста. Карл бесшумно открыл дверцу лифта, они вошли в кабину вместе с ящиком и стали по бокам его вплотную, так что было похоже, что стоят не двое, а трое, в середине — деревянный, повыше. Карл дал им дверной ключ, и они поехали.
    Вместе с ящиком они направились к двери, на которой была наколота записка «Визиты запрещены», отомкнули замок и вошли в комнату. Через пять минут они вынесли из комнаты ящик в лежачем положении и, хотя он стал тяжелый, тихо и ловко спустились с ним по лестнице.
    Карл придержал выходную дверь, когда они проносили ящик. Они сказали:
    — Покойной ночи.
    Почти на ощупь они вдвинули ящик в глухой, темный кузов автомобиля, один из них сел за руль, другой рядом, и машина двинулась под гору без газа, как только отпустили тормоза.
    К концу бриджа выигрыш перестал интересовать доктора Клебе, и его оживление, даже некоторая шумность бесследно прошли. Расставшись с партнерами, он встретил в холле Левшина, взглянул на часы и покачал головой.
    — Вы пренебрегаете режимом, милый господин Лев-шин!
    — Не я один, господин доктор.
    — Ну, нам, старым картежникам, простительно, а?
    — Я думаю об Инте Кречмар.
    — Вы видели? — беспокойно спросил Клебе.
    — Видел.
    — Как она уезжала?
    — Как она уезжала.
    — Да. Это серьезное нарушение режима. Но, вы меня извините, не следует подражать плохим примерам.
    Он растопырил руки, как будто собираясь обнять Левшина.
    — Если позволите — маленькое наставление, — чисто врачебное, не больше. Вы очень много в жизни замечаете, милый друг. Надо меньше видеть.
    — Я не хочу жить с закрытыми глазами. Я не боюсь жизни.
    — Нет, нет, послушайте меня: надо меньше замечать. Не знаю, как для жизни. Но для здоровья так полезнее.
    — А как ваше здоровье?
    — Вы хотите сказать, что я тоже слишком много в жизни замечаю?
    — Нет, я просто хочу узнать, как вы себя чувствуете.
    Доктор Клебе помолчал.
    — Знаете что? Вы первый человек, который задал мне этот вопрос. Первый из моих пациентов. И разрешите, я вам отвечу так, как у нас, врачей, не принято отвечать пациентам. Мне плохо, милый друг, мне плохо, как никогда, мне плохо во всех отношениях.
    Он порывисто затряс Левшину руку и, убегая в свой кабинетик, воскликнул с вымученной улыбкой:
    — Но не надо этого замечать, не надо замечать.
    В день кремации у Клебе были дела с официальными властями и телеграфная переписка с родными Инги Кречмар. Он не отходил от стола. Английская чета просила возложить на гроб покойной цветы, он отослал букет с Карлом, а венок от себя решил понести собственноручно, прислонив его покамест к косяку. Оставалось закончить счет расходам, сделанным Ингой и последовавшим за ее смертью. Сюда входило все — анализы, лекарства, сестра и последние визиты врача и дезинфекция. Прохаживаясь мимо стола, припоминая, не забыта ли какая-нибудь мелочь, Клебе исправил цифру 100 на 150. За дезинфекцию можно было считать и сто пятьдесят франков, потому что это была не простая дезинфекция по курортной таксе, обязательная после отъезда пациента, — не только кипячение формалина в непроницаемо закрытой комнате. Нет, это была дезинфекция каждой вещи в отдельности, оклейка стен новыми обоями, — целый переворот, по старому разумному правилу оплачиваемый тем, кто был его причиной, то есть умершим. Нельзя было точно предвидеть, во сколько обойдется такая дезинфекция, и поэтому осмотрительнее было исправить в черновике счета цифру 150 на 200. Клебе заметил у косяка венок и вспомнил, что надо торопиться. Венок был металлический, с пучком стеклянных эдельвейсов, недорогой, но и не очень дешевый, собственно даже не венок, а веночек, без всяких надписей, и, может быть, потому трогательный. Клебе наскоро перечеркнул в счете цифру 200, решительно надписал над нею 250 и взялся за пальто: пора было идти.
    Путь лежал по пустынной загородной дороге, мимо редких строений. Тишина однообразно, но довольно приятно нарушалась лесопилкой, — как морская сирена, выла круглая пила и, перепилив доску, взметывала в воздух высокий певучий звон, не успевавший растаять до нового басистого взвывания пилы. От этих звонов началось в памяти Клебе кружение напевов, полузнакомых или вдруг сочиненных, и на душе стало яснее после расстройства истекших дней. Солнце чувствительно согревало. Держа перед собой двумя пальцами веночек, Клебе шагал под мотивы многоголосого воображаемого оркестра, скрытого в звонах и завываниях пилы.
    И понемногу, вылетая из музыки ветряными воронками, завихрилась, от воронки к воронке, неудержимая мечта. Опять утешительно воскресал из захудалости Арктур. Какой-то английский, — нет, не английский, — какой-то известный голландский миллионер (живут же, например, в соседнем Сан-Морице голландские миллионеры) поселяется в Арктуре. Ему страшно нравится милый, картинный по местоположению санаторий, и он просит, чтобы Клебе выселил всех больных и предоставил весь дом ему одному. Клебе охотно исполняет просьбу, и они становятся друзьями. Чудесно и содержательно текут обновленные дни. Друг Клебе — музыкальная, одухотворенная натура. Они отдаются музыке, чтению новой литературы, они иногда болтают о женщинах, они философствуют в великолепном, заново отделанном Арктуре. Клебе получает в подарок новейшую модель автомобиля. Карл, в новой униформе с изящным, очень тоненьким золотым галуном, сидит за рулем ослепительной машины, медленно проезжающей по главной улице. Отовсюду выглядывают люди. Никто не спрашивает, чья машина, все знают: это едет доктор Клебе. Он едет со своим другом, голландским миллионером, едет на Лаго-Маджоре, где миллионер построил для Клебе виллу. Они живут на Лаго-Маджоре и катаются на белой яхте. Вся Италия говорит о роскоши, в которой отдыхают друзья. К ним приезжает гостить дуче — личный друг голландца. Доктор Клебе производит на дуче неотразимое впечатление, он завидует голландцу, он говорит: друзья моих друзей — мои друзья, и предлагает Клебе перейти в католичество. Религия никогда не обременяла Клебе, он считал ее условностью, и он расстается с лютеранством. Эта акция способствует сближению дуче с Ватиканом, и дуче назначает Клебе министром здравоохранения. Клебе приезжает в Давос ликвидировать дела, его умоляют остаться, но он неумолим. Он жертвует Арктур в пользу врачей, больных туберкулезом, и благодарный город избирает его своим почетным гражданином, больные врачи ставят в холле Арктура бронзовый бюст Клебе и венчают его лавровым венком.
    Устав от тяжести, рука доктора Клебе опустилась, и металлический веночек, позвякивая, царапал пальто. Клебе переменил руку, встряхнулся. Виден был крематорий. Группа людей подымалась к приземистому порталу. Клебе узнал Штума, фрейлейн Гофман, Левшина. С ними был кто-то высокий, с косыми плечами, казавшийся очень знакомым. Клебе присоединился к ним уже в притворе и вошел после всех.
    Когда разместились по скамьям, он, опустив голову, маленькими шажками направился к гробу, неся веночек на вытянутой руке. На крышке гроба пышно кучились живые цветы, и веночек рядом с ними сделался еще скромнее. Но Клебе с достоинством присоединил его к цветам: истинное чувство скромно, а ведь Арктур действительно дорожил своей пациенткой.
    Возвращаясь к скамьям, Клебе был готов встретить взгляды всех присутствующих. Но на него почти никто не глядел. Лица были чужды. Чтобы увериться, что к нему нет неприязни, Клебе стал смотреть на всех по очереди со скорбной дружелюбностью. Никто не отозвался ему. И вдруг он столкнулся с сумрачным прищуренным взглядом и тотчас узнал его: майор Пашич глядел укоризненно сквозь свое узенькое пенсне.
    Клебе сбился с ноги. В первый момент он даже не мог понять, что за чувство в нем поднялось. Ои обернулся лицом к гробу и занял место на передней скамейке. Потом он понял, что кровно обижен, п ему стало душно, и слезы навернулись на глаза. Он поднял голову, стараясь проглотить застрявшую в горле слюну, и оттого, что пастор стал плачущим голосом читать молитвы, а проглотить все не удавалось, слезы потекли по щекам Клебе.
    На стене свода, под которым помещался гроб, была написана картина, изображающая ангелов. Произведение было в духе декаданса — неясные дымчато-лиловые облака уплывали вдаль и ввысь, и на эти облака молитвенно смотрели коленопреклоненные ангелы в тех же лиловых тонах. Ангелы обращались туда же, куда обращались все молящиеся, то есть вперед, и поэтому лиц их не было видно, а видны были только локоны до плеч, спины и ступни. И так как ступни находились ближе всего к глазам молящихся, то они были большие, сильно освещенные, все в тех же лиловых тонах, и пятки были светло-фиолетовые. Но чтобы пяток было не слишком много, художник натянул на некоторые ступни подолы ангельских хитонов или прикрыл их клочьями неясных облаков. Все же пятки можно было легко сосчитать, голые, под хитонами и в облаках, — и вот доктор Клебе пересчитывал эти пятки, подняв голову, слушая надгробные молитвы пастора п чувствуя непроходящую обиду.
    Майор возвратился из Локарно назад. Надо было ожидать. Покорный солдат судьбы, он принадлежал Давосу и не мог никуда уйти. Но это слишком скоро случилось и имело вид, будто майор подстроил свою поездку лишь затем, чтобы выехать из Арктура. К несчастьям, переживаемым Клебе, майор добавлял оскорбление: каким-то обманным путем переехал в другой санаторий. Блажь пенсионера, которому все равно, где проживать деньги, обращена была против человека, так сердечно к нему относившегося и — Клебе вспомнил — посвятившего его в свою болезнь, в свои страдания. Таков человек, таковы люди. И Клебе не хотел остановить катившиеся горчайшие слезы.
    Пастор прочитал последнюю молитву, сторож, похожий на канцелярского служителя, снял с гроба цветы, веночек, и гроб начал опускаться под пол.
    Клебе обернулся к выходу с заплаканными глазами и не вытирая их, чтобы все видели.
    Когда вышли из крематория, остановились, и сам собою образовался кружок — все стали лицом друг к другу. Клебе сделал общий поклон. Никто не заговаривал.
    Левшин поглядел на башню крематория, которая оканчивалась закопченными прорезями трубы, чуть-чуть дышавшей бледным струившимся испарением. Следом за Левшиным все подняли глаза на башню, увидели в синем небе это испарение и, наверно, подумали о нем что-то схожее, потому что сразу затем переглянулись с таким подавленным выражением, будто хотели сказать: да, да, вон там и конец, в том дымке.
    — Господин майор, — поджав губы, проговорил Клебе.
    — Господин доктор, — буркнул майор и отвел прищуренные глаза вбок.
    — Отлично сделали, что возвратились. Я всегда считал, что переселение вниз для вас не менее опасно, чем оказалось для нашей бедной фрейлейн Кречмар.
    И Клебе сокрушенно покосился на трубу крематория.
    — Интересно чисто медицински: вы сразу почувствовали себя хуже, как только спустились вниз?
    — Я чувствовал себя, как всегда.
    — Однако…
    — Я вернулся, потому что мне здесь спокойнее.
    Майор достал темные очки, лоскутик замши и занялся протиранием стекол.
    — И вы, вероятно, нашли гораздо более располагающий и экономный санаторий, чем Арктур?
    — Совершенно верно.
    — Долго ли вы, собственно, пробыли в Локарно? — вкрадчиво и явно желая задеть, спросил Клебе.
    — Я успел купить роман «Волшебная гора», который вы обещали покойной фрейлейн Кречмар, но не выполнили обещания.
    — Какое счастье, что она не отведала этого моря пессимизма!
    Вдруг неподвижно стоявший доктор Штум сделал шаг назад, обошел вокруг всех и остановился позади Клебе.
    — Мне надо с вами поговорить, господин доктор, — сказал он насупленно.
    С открытой головой, в черном: костюме, без пальто, он казался складнее всех, но походка тяжелила его, — переваливаясь, он словно отклеивал подошвы от земли. Он простился, заложил руки в карманы и двинулся но дороге в город. Клебе поспешил за ним дробными шажками, наклонив голову в знак того, что готов слушать. С привычной, по виду застенчивой, прямотою, за которую его не любили, Штум сказал:
    — Прошу вас больше не считать меня врачом Арктура.
    Клебе слегка дернулся и поднял голову, потом весь его корпус пришел в окостенение, и только ноги продолжали выщелкивать налаженные шажки.
    — И, пожалуйста, вычеркните мое имя из ваших проспектов.
    — Но Арктур, — прошептал Клебе, отчаянно сбрасывая с себя мучительную связанность, — Арктур еще не прекращает свою деятельность.
    — Недостатка во врачах нет.
    — Но ваше имя — я им так дорожу…
    — Вот, вот, я тоже.
    — Разве хоть когда-нибудь я бросил на него тень? Неужели эта несчастная смерть…
    — Я ее лечил, я, вы понимаете это? — неожиданно останавливаясь, перебил Штум.
    Он глядел на Клебе исподлобья, упрямая тупость выказалась в больших и сильных чертах его лица, нависшие на рот усы вздрагивали.
    — Я, а не вы, — продолжал он хрипло. — А я не дал вам права ее отпустить.
    — Помилуйте! Ведь мы имеем дело с фактом ослушания. А вы, врач, обвиняете врача!
    Клебе стоял поникший, тихий, и, может быть, облик его больше, чем слова, подействовал на Штума, который смолчал и так же внезапно, как остановился, зашагал вперед.
    Но Клебе видел, что он недоступен никаким доводам, что решение его неколебимо, что именно желание настоять на своем так затупило его черты. И Клебе оставалось только защитить свое достоинство. Шаги его покрупнели, он встряхнулся, ему стало свободнее идти. Он сказал:
    — Может быть, эта смерть для вас особенно огорчительна. Я не вдаюсь. Но почему же, господин доктор, она должна влиять на отношение к Арктуру? Ведь у вас, наверху, люди умирают каждую неделю, и вы не уходите из своего санатория.
    — Я отвечаю за то, что у меня происходит, господин доктор.
    — Ах, что вы! Как можно отвечать за смерть?
    — Надо отвечать за жизнь, а не за смерть, — сказал Штум п подал руку. — Я пойду быстрее.
    — Может быть, вы еще подумаете? — спохватываясь, крикнул ему вдогонку Клебе.
    Но Штум затряс головой. Он повернул на тропинку и пошел в гору, раскачиваясь, веской, устойчивой поступью.
    И вот Клебе вернулся в Арктур, в новый Арктур, о котором уже нельзя было сказать: здесь лечит доктор Штум, — в Арктур без Штума. Конечно, Клебе пригласит уважаемого, почтенного врача, каких немало и каких даже ценят пациенты, так сказать, за характер, но налет исключительности, позолота, наведенная на Арктур Штумом, лечившим, кроме своего известного санатория, только у Клебе, эта позолота сойдет навсегда.
    Ну, что же, и с этим примирится Клебе, если судьба пошлет пациентов, если дела поправятся хотя бы настолько, что можно будет думать о своем здоровье, — ведь Клебе и не мечтает о богатстве, о роскоши, об автомобилях, которые были в прошлом, о вилле на Лаго-Маджоре, которая, казалось, могла быть в будущем. К чему все это? Клебе нуждается в умном враче, — ведь он тяжело больной, больше ничего. А это эгоистическое создание Штум, грубое, как горный пастух, — он должен был бы взглянуть на последний рентгеновский снимок с легких Клебе: что делать с открытыми кавернами в легких Клебе, господин доктор Штум, что делать? Вот в чем вопрос, а не в формальных спорах о пациентах, обреченных самим роком.
    — Да, господин доктор, — бормотал Клебе, — если говорить об ответственности за жизнь, то вот извольте, извольте.
    Стоя перед окном, он держал на свет свой рентген. Белая тень под правой ключицей была видна ясно, да и вся картина, легко поддававшаяся чтению опытного глаза, оставляла тяжелый осадок на душе Клебе, Он все бормотал, адресуясь к раздражающему воспоминанию о Штуме и просматривая накопившиеся формуляры плохих анализов. Стараясь успокоиться, он лег в постель и начал дремать, с трепетным, пугающим чувством, что каждый день приносит несчастье за несчастьем, и почти не осталось ничего обнадеживающего, и жизнь, еле теплясь, ведет Клебе под руку, как старца, в чужой, бедный пансион, где его из жалости кладут на нечистую койку в томном углу, и он там выхаркивает свои легкие.
    Он очнулся, кашляя, у него вспотели плечи, голова, он долго не мог отдохнуть от тягучей боли в суставах. Поднявшись, он отыскал в столе давно заброшенную кар» манную плевательницу синего стекла и, водрузив ее у кровати, кивнул и ухмыльнулся ей, как старому знакомому, которого больше не думал встретить.
    Он включил радио, в первых тактах пойманной волны узнал Грига и стал слушать давно знакомую и пережитую музыку смертной тоски. Прошлое хлынуло на Клебе с сладкой и ужасающей невозвратностью, и жалость к себе, и ненависть к тому ничтожеству, какое обступало его со всех сторон и грубо пересиливало, брало верх, — все это стеснило его горло до рыданий. Но когда потухли последние такты музыки, он не захотел расстаться с нею, он выключил радио, бросился к полке с книгами и нотами, и в листах нот, отвыкших от прикосновений, принялся искать Грига. Шел час прогулок, в доме никого не было слышно, в солнце уже появилась предзакатная смягченность. Клебе решил пойти в гостиную к роялю, сыграть Грига.
    И когда, волнуясь и торопясь, Клебе перебирал холодно-скользкие вперемежку с чуть шершавыми от пыли листы нот, он услышал за дверью голос Карла, сразу напомнивший, как в смежной комнате, тогда, вечером, сидела Инга с окровавленной тряпкой в руке.
    — Господин доктор!
    — Войдите, — бодрясь, нарочно громко крикнул Клебе и вздрогнул от своего крика.
    Первой вошла Лизль, за нею — Карл.
    — Извините, господин доктор, можно? — сказала Лизль бойко. — Мы вам помешали? Мы хотели вам заявить…
    — Одну минуту, — прервал Клебе, — я не знаю, кто такие — мы?
    — Это вот мы, я и Карл.
    Она показала пальцем на себя и на Карла и той же рукой, с размаху, очень женственно, поправила свои обильные черные волосы.
    — Мне неизвестен такой феномен — мы. Я знаю Карла, знаю вас, Лизль. Говорите каждый за себя.
    — Мы хотим сделать заявление, — опять начала Лизль.
    — Я сказал, чтобы вы говорили за себя! — вскрикнул Клебе. — Я нанимал вас в отдельности, а не вместе!
    — Карл, говори, — мотнула головой Лизль.
    — Я прошу расчет, господин доктор, — сказал Карл со своей счастливой улыбкой.
    — А… я понимаю, — сказал Клебе, заставляя себя успокоиться. — То есть в каком смысле? Вы хотите…
    — Я ухожу из Арктура, господин доктор.
    — Но что вы, Карл! Когда кругом такая безработица!
    — Он уже нашел другую работу, — сказала Лизль. — Он идет мостить дорогу, — тут строится, в нашем кантоне. И гораздо больше выходит, чем у вас, и без задержек. Я тоже ухожу с ним, и, пожалуйста, примите наше заявление.
    — Отлично, — сказал Клебе, — придите завтра в контору во время занятий.
    — И чтобы то, что вы нам должны… что вы не заплатили…
    — Я сказал — завтра! — опять, не удержавшись, крикнул Клебе.
    — Карл, господин доктор на меня орет, а ты что?
    — Господин доктор волнуется, — деликатно сказал Карл.
    — Завтра, — повторил Клебе.
    — Но мы хотим, чтобы заявление считалось с нынешнего дня, — сказала Лизль.
    — Подите вон, — задыхаясь, негромко выговорил Клебе.
    — Видишь? — толкнула Карла Лизль. — Господин доктор меня гонит. Этак господин доктор оскорбит меня как девушку, а ты что?
    — Молчать, поломойка!
    Клебе насилу стоял, держась за нагроможденную кипу нот, его начало трясти, он слышал стук зубов.
    — Господин доктор, вы, пожалуйста, не очень, — на этот раз воинственно, поправляя волосы, сказала Лизль. — Когда вы ко мне приставали, я была не поломойка. Вы думаете, никому не известно, что вы ко мне лезли, в мой чулан? Карл об этом великолепно знает. Что ты молчишь, Карл? Эх ты! У тебя нет расы!
    Клебе рванул с полки ноты, кипа рухнула, тетрадки, скользя, раскинулись по полу огромной колодой карт, и на них попадали книги. Он стоял бледный, трясущийся, кашель рвался у него из груди.
    — Извините, господин доктор, — сказал Карл, выпроваживая Лизль и отступая следом за нею. Его зеленые прозрачные глаза стали серьезны, он даже не попытался собрать упавшие ноты и книги, а только сочувственно и понимающе передернул плечами.
    — Женское кокетство, господин доктор, — мигнул он на Лизль, исчезая.
    Доктора Клебе трясло. Это не был знакомый озноб болезни. В беспомощном дрожании рук и головы Клебе почудилось страшное подобие трясучего паралича. Ему было немыслимо двинуться с места — вдруг это и правда паралич? Он ждал, когда пройдет отвратительная пляска. О музыке он забыл. У него явилось необоримое желание скрыться, спрятаться в недосягаемую щелку, скататься в клубок и так залечь, чтобы никто не нашел. Его терзало, что вот сейчас опять отворится дверь и снова повлачат его на какое-нибудь унижение. Он все стоял. С пола глядела на него выхоленная, довольная, раскрашенная физиономия, рядом с ней — другая, совершенно ее повторяющая, потом третья, четвертая: это высыпались с полки романы Уоллэса, и преуспевающий автор улыбался со своих обложек, счастливый, как Карл. Клебе попробовал шагнуть. Ноги вяло повиновались. Он наступил на ноты, потом прямо на Уоллэса, попирая его улыбку. Он метнулся из угла в угол, решил принять успокоительное лекарство и пошел в медицинский кабинет. Раскрыв аптечку, он выбрал маленький, темно-желтый флакон, спрятал его в карман, задумался, шагнул к стерилизатору и достал шприц.
    Он вернулся к себе, положил шприц на столик, отставив прочь плевательницу, подошел к книжной полке, вытянул за корешок «Фармакологию» и, найдя нужный раздел, внимательно почитал стоя.
    Ему казалось — он успокоился, хотя руки еще тряслись. Он глянул в зеркало. Щеки и лоб были покрыты сеткой тоненьких розоватых жилок, точно от холода, и он назвал это про себя врачебным термином — мраморностью кожи. Лицо не понравилось ему.
    Он быстро сел за стол, взял почтовую бумагу с маркой Арктура в верхнем уголке, отвинтил наконечник пера и, навалившись на локоть, чтобы не дрожала рука, стал писать.

15

    Карл чистил мебель В холле, когда пришел почтальон — пожилой низенький толстячок с усами кольцом, уже сколько лет носивший в Арктур почту. Они поздоровались.
    — Шеф спит? — спросил почтальон.
    — Еще не выходил.
    — Придется потревожить: ему деньги телеграфом.
    — Э, это как раз то, чего нам не хватает, — просиял Карл, — ступайте прямо к нему.
    Через минуту почтальон вернулся к Карлу.
    — Господин доктор не отзывается. Я стучал как следует.
    — Это он надевает смокинг, чтобы встретить вас тостом, — весело сказал Карл. — Пойдемте.
    — Раньше в таких случаях он подносил мне наперсточек киршвассера, — сказал почтальон.
    — А теперь, умирай от жажды, не поднесет стакана воды, — сказал Карл.
    Он постучал в дверь, прислушался и сказал тихо:
    — Раньше все, что мельче франка, он не считал за деньги.
    Он опять постучал и послушал.
    — Да нет, я стучал, — с досадой сказал почтальон.
    — Как он платил жалованье! — прислушиваясь, говорил Карл, — Не надо было смотреть в календарь.
    — Может, он куда вышел? — сказал почтальон, поддав коленом оттягивавшую плечо битком набитую сумку.
    — Господин доктор, — крикнул Карл, — вам деньги!
    — Чего кричать? — недовольно сказал почтальон. — Может, там никого нет. Дверь-то заперта?
    Карл нажал на ручку, дверь была не замкнута, он чуть отворил ее и неуверенно ступил на порог. Он стоял не двигаясь одно мгновенье, потом вдруг попятился, захлопнул дверь, обернулся и прижал створку спиною.
    — Постой, — дохнул он, — может… может, нужен свидетель. Не уходи. Я сейчас.
    Он побежал, точно на улице, высоко вскидывая ноги, по коридору, по лестнице, скачками через несколько ступеней, на самый верх и бросился к комнате Гофман. Никто не ответил на его отчаянный, поплывший по дому стук, он кинулся назад, и тут из ванной вышла Гофман.
    — Фрейлейн доктор… господин доктор!
    Он не мог сдержать дыхание и махал руками.
    Не спрашивая, она поняла, что нужно, так же как Карл, бежать, мчаться, нестись. Но на ней был купальный халат.
    — Сейчас оденусь. Что случилось?
    Карл загородил ей дорогу.
    — Господин доктор Клебе, я думаю, что ех, — шепнул он, страшась этого непонятного, знахарского слова.
    Они побежали вниз.
    У кабинета, как на карауле, стоял почтальон, подперев стулом свою сумку! Гофман вошла первой.
    Клебе был бледно-желт и так спокоен, как будто ничего особенного не случилось. Тело его было прикрыто смятой простыней.
    Гофман стала так, чтобы ее лицо не видел Карл: она зажмурилась, потому что не могла смотреть на Клебе. Она хотела нащупать его пульс, но ощутила холод окоченелости и незаметно отдернула руку. Она откашлялась и, не поворачиваясь, сказала на одной ноте:
    — Это случилось несколько часов назад.
    — Он мертв? — спросил из дверей почтальон.
    — Я сразу определил, — сказал Карл.
    Гофман увидела на столике шприц и пустой желтый флакон.
    — Смерть последовала, вероятно, от морфия, — по-больничному сказала она, нагнувшись к флакону.
    — Ага, — сказал почтальон. — наложил на себя руки. У меня это второй такой случай.
    — Надо сообщить полиции, я знаю порядок, — сказал Карл.
    Он оправился от испуга, но его еще лихорадила потребность действовать.
    Гофман испытывала страшную перемену, совершавшуюся в эту минуту в мире, прежде всего — в ее мире, вокруг нее. Доктор Клебе, все время живо пребывавший в ее сознании, в один миг непостижимо заменился трупом под смятой простыней. Мгновение назад жизнь как будто не требовала к себе никакого внимания, подразумевалось, что ход ее не только не нуждается во вмешательстве, но еще сам подталкивает человека. А тут она вдруг вцепилась в человека, словно в ужасе, что ход ее сейчас же остановится, и Гофман слышала ее панический вопль: «Толкай мой ход, двигай, сильнее, скорее, а то, видишь?.. Посмотри на кровать, взгляни, взгляни!» И нельзя было не двигаться. Из Арктура оказалась вывернутой ось, ее надо было заменить. И Гофман в первый же миг, как только увидела смерть, поняла, что сделалась теперь главной, старшей в Арктуре, и ей, так же как Карлу, захотелось действовать и решать. Но ее непрерывно поташнивало, и она боялась, что упадет.
    Рука поискала инструменты, не потому, что они были нужны, а как спасительную соломинку, но, коснувшись мохнатого купального халата, растерянно повисла в воздухе. Затем, будто найдясь, Гофман щелкнула пальцами, на мужской лад.
    — Карл, — сказала она, — принесите мой халат из лаборатории.
    Он в два скачка слетал за халатом, помог ей одеться, и она, застегнувшись на все пуговицы, сразу будто прислонилась к устойчивым подпоркам.
    — А почему это валяется? — спросил почтальон, внушительно показывая на книги и ноты, рассыпанные по полу.
    — Не знаю, — быстро сказал Карл.
    Его цветущая краска стала убывать с лица.
    — Мы с Лизль были у господина доктора вчера к вечеру. Он смотрел ноты. Может, уронил. Вот так вот стоял и, наверно, уронил.
    — Вы когда были у господина доктора? — спросила Гофман, подходя к письменному столу.
    — В сумерки. Или перед сумерками.
    — И что же господин доктор? Вы что-нибудь заметили?
    — Ничего не заметил, — сказал Карл, еще больше бледнея, — Господин доктор, я думаю, волновался. Смотрел так вот ноты и волновался.
    Гофман уже не слушала: заметив посередине стола исписанную бумагу, она, спеша, перескакивая через неясные слова, читала. Тогда и Карл, подойдя и наклонившись, стал читать.
    Была заполнена почти вся страница крупным, неэкономным почерком. Кое-где рука, видно, дрогнула, но подпись не имела ни малейшего отклонения от обычной, и росчерк удался, как всегда: тонкий, воздушный овал с двумя хвостиками внутри.
    Гофман хотела взять записку, но Карл удержал:
    — Фрейлейн доктор, надо оставить, как было: я знаю порядок.
    Он уже опять сиял, поняв из записки только то, что там не было о нем ни слова.
    — Предсмертное письмо? Это у них обычай, — сказал почтальон, покосившись на кровать.
    — Я спишу, — сказала Гофман, доставая из кармана блокнот, — а вы, Карл, приготовьте объявление на дверь.
    Он понятливо мотнул головой, выбрал подходящий листок бумаги, пристроился на краю стола и разметил, как лучше написать два слова.
    Тогда и почтальон, отстегнув маленький карман сумки, вытянул телеграмму, помусолил на ней пальцем уголок и принялся писать. Минута прошла в молчании.
    Первым кончил Карл. Подвинувшись к почтальону, он заглянул через его плечо. Старательными готическими буквами, как в тетрадке чистописания, на телеграмме было выведено: «Господин адресат скончался. Старший почтальон» — и подпись.
    — А деньги? — спросил Карл.
    — Назад отправителю.
    — От кого перевод?
    — От господина Кречмара, Гамбург.
    — Слышите, фрейлейн доктор, — сказал Карл, — отец фрейлейн Кречмар перевел деньги. Это на ее похороны.
    Ои подмигнул на кровать и сказал почтальону:
    — А кто переведет на его похороны?
    — Имеются наследники? — спросил почтальон.
    — Он раз был женат, супруга бросила его.
    — Поторопилась.
    Карл вздохнул.
    — Он был хороший человек, но у него не хватало денег. Одни долги. Он поэтому и…
    — А-а, — сказал почтальон, — он поэтому и…
    Гофман кончила списывать: все трое, не оглядываясь, вышли из комнаты. Карл наколол на дверь листок:
    «Визиты запрещены».
    — Я пойду звонить в полицию, — сказала Гофман.
    — Я здорово опаздываю из-за этой истории, — проворчал почтальон.
    — Наверно, полна денег? — шутя тронул сумку Карл.
    Почтальон надул щеки и с сопением выпустил сквозь
    усы воздух.
    — Рекламы. Два раза в день полна реклам. Как я жив — не знаю. Адэ.
    Лизль выглядывала из угла, готовясь наброситься на Карла с расспросами. Он подозвал ее сильным кивком.
    — Наш доктор, — сказал он тихо и пальцем вычертил в воздухе крестик.
    Лизль присела. Проведя рукою поперек горла, она показала на потолок.
    — Да?
    — Нет, — ответил Карл и ткнул пальцем себя повыше локтя.
    — Это что?
    — Впрыснул яд.
    — Ну!
    — Ну и все. Приедет полиция, будет насчет вчерашнего спрашивать; идем, я скажу, как отвечать.
    — А наши деньги? — вскинулась Лизль.
    — Подумаем, — сказал Карл.
    И он отвел Лизль подальше от кабинета Клебе.
    Гофман, поговорив по телефону, встретила на лестнице англичан, спускавшихся на утреннюю прогулку. Они любезно приветствовали ее, и она не хотела им ничего сообщать, чтобы не портить прогулку, но слова сами полетели у нее с языка, и она не успела опомниться, как все сказала.
    — О, бедный! — друг за другом воскликнули англичане.
    Они были взволнованы и с удивлением смотрели на Гофман, твердя:
    — Из-за кризиса, да? Какой грех, какой грех!
    Потом они одернулись, точно переодевшись.
    — Он был очень милый, — сказала пасторша, — но, по правде говоря, ему было трудно справляться со своим дедом.
    — А мы как раз собрались уезжать из Арктура, — сказал пастор.
    Ои откланялся и спустился на две ступени.
    — Покойник ведь был лютеранин? — спросил он, обернувшись, и опять стал спускаться.
    Приближаясь к комнате Левшина, Гофман уверяла себя, что успокоилась. Но, взглянув в его глаза, такие понятные по недавнему часу близости и сразу потребовавшие ответа — с чем она пришла, она страшно захотела получить у него помощь. Ей снова показалось, что она упадет, и когда Левшин протянул ей руку, она чуть не заплакала от слабости и насилу дошла до кресла.
    — У нас опять несчастье, — сказала она, не выпуская его руку.
    Он стоял с перекинутым через плечо полотенцем, с мокрым от умыванья лицом и, слушая ее, не мог понять своих сбивчивых, мешавших одно другому, чувств. Она скоро дошла до того, как увидела на столе письмо. И только теперь, читая его Левшину по исчерканным наспех листочкам блокнота, она вникла в витиеватую мысль Клебе:

    «В том, что я делаю, никто не виновен.
    Болезнь, которую лечат в Давосе, имеет обыкновение возвращаться. Она пришла ко мне на свидание третий раз. Возможно, что и на этот, раз вопрос ее излечения есть вопрос времени и, значит, — вопрос денег. Но зато вопрос денег сейчас — даже не вопрос здоровья. Ведь если бы я был здоров, в Арктуре все равно не было бы денег.
    Я иногда мечтал о чуде, которое меня спасет. Но чуда не случилось. И понятно: чудо — это деньги, а ведь денег нет.
    Говорят, есть на свете страна, где чудеса случаются с людьми, у которых денег нет. Если бы я был здоров, я пошел бы туда пешком, чтобы убедиться, что это — сказка. Но доехать туда нужны деньги.
    Я сдаюсь.
    Д-р Клебе".

    — Он был все-таки добрый человек, наш Клебе, — сказала Гофман, кончив читать. — Ужасно говорить, что он «был», правда?
    — Он был неплохой человек, — сказал Левшин, — потому что не мог быть лучше, даже если бы хотел.
    — Это все рассуждения.
    — Да, это рассуждения, от которых он умер.
    — Он был просто несчастный.
    — Да, конечно, он был несчастный.
    Они говорили медленно, с большими паузами, точно боялись вынести неверный приговор, и это обдумывание, эти паузы п последний приговор над человеком, вопреки смерти продолжавшим быть живым в воображении, помогли Левшину увидеть то, что его поразило в этой внезапной смерти.
    Сначала Клебе представлялся слитным с Арктуром, потом отделился от него, отошел, почти безразлично, в сторону, и тогда Левшин увидел, что Арктур погиб. Это заполнило его страстной жалостью.
    Перед ним стоял высокий, легкий, чересчур узкий дом, к фасаду которого были игрушечно прислонены деревянные балконы, напоминавшие квадратные кроличьи клетки, но без дверок. На дворе, словно для детей, лежали пирамидки камней с альпийскими цветами в щелях и трещинах. Цветы были крошечные, как пуговицы, но их окраска — щедро, слепительно ярка. Несколько робких елочек топорщилось по рубежу двора, тропа полого катилась к мостовой, накрытая гравием с песком. Белизна стен выглядывала сквозь красно-коричневые клетки балконов, и по стенам вечно передвигались тени шезлонгов и одноногих: столов — с запада на восток, будто прячась от солнца. Дом плыл в мире синего неба, снежных гор, светло-зеленых лугов, мохнатых черных окаймлений леса. И где-то над третьим или четвертым этажом белела на нем гордая вывеска — Арктур.
    И вот Левшин еще обретался в Арктуре, а он уже становился воспоминанием, драгоценной утратой, как детство. Все, что в нем было чуждое, будто взял с собою Клебе, и, точно в воспоминании о детстве, в Арктуре засветилось все только хорошее, и он перестал существовать.
    Тогда лучшее из всего, что в нем было, выразилось в одном существе, и перед Левшиным явились серые, слегка навыкате глаза, рыжеватые волосы, подкрахмаленный халат, из кармана которого высовывались важные инструменты. Он сразу вспомнил все свои шутки над этим существом, и бескорыстную радость этого существа, что он все чаще шутил, и немного заносчивое убеждение этого существа, что именно оно способствовало второму рождению Левшина — там, в старом, навсегда погибшем Арктуре.
    Он обнял голову Гофман, поправил ее спутанные волосы, и ему вдруг стало с ней хорошо и просто.
    — Нам надо увидаться, — сказал он.
    — Да, да, нам надо увидаться, — освобождено и громко подхватила она, — где, где?
    — По-моему, хорошо на той дороге, и а повороте в Клавадель.
    — На повороте в Клавадель? Но сегодня. Правда, сегодня?
    — Непременно сегодня, когда же еще? — И он показал на связанные в пачки книги.
    — Это — сборы? — спросила она вновь утихшим голосом. — Уже сборы?..
    — Что же горевать? Ведь это вывод из всего, что было.
    — А это опять рассуждения.
    — Которые ведут к жизни, — сказал он, улыбаясь.
    Прижав к своему лицу руки Левшина, она крепко держала их, и ему с ней было по-прежнему хорошо. Они долго молчали, потом внезапно отодвинулись друг от друга, вместе услышав, как деликатно постучал Карл.
    — Фрейлейн доктор, полицейские приехали, — строгим шепотом доложил он.
    И она, переменившись, чувствуя себя самой старшей, вышла из комнаты, так что Карл пропустил ее мимо себя с маленьким, едва заметным поклоном, какой делал раньше доктору Клебе.
    Весь день был занят неожиданными делами, неожиданными людьми. Собрались кредиторы Арктура — купцы, банковский чиновник, бухгалтер, постоянно проверявший отчеты Клебе. Сначала они заседали в гостиной, разговаривая громче, нежели полагалось в санатории, затем разбрелись по всему дому, парами и в одиночку, появляясь на кухне, в незанятых комнатах, на балконах. В рентгеновском кабинете, где они постепенно вновь соединились, у них, наверно, возник спор, потому что голоса прорывались даже сквозь двойные, обитые материей двери. Спустя короткое время они снова рассеялись. Один из них — толстый, в вязаной зеленой жилетке, шумно сопевший — залез в машинное отделение лифта и потребовал, чтобы Карл давал ему объяснения устарелого механизма. Запачкав жилетку, он вылез, пришел в лабораторию, поглядел в микроскоп, спросил, сколько может стоить такая штука. Банковский чиновник пробовал рояль, бухгалтер велел Лизль приготовить кофе и послал ее за бриошами в булочную.
    Никто не выразил намерения посмотреть на Клебе. Только когда стали прикидывать, во сколько можно оценить кабинет, кто-то спросил у Карла:
    — А что, доктор очень изменился?
    Но тут же чиновник задал другой вопрос: не было ли у доктора в кабинете второго рояля?
    Потом они закрылись в конторе, и через оконную фрамугу на улице потянуло разносортными табачными ароматами…
    Левшин подошел к перекрестку дорог незадолго до заката, когда все вокруг теряло яркость и становилось матовым и тишина превращалась в беззвучие. Глубокое клавадельское ущелье наверху слева было солнечным, справа — затененным, и чем ниже, тем насыщеннее была темнота, и на дне лежал вечерний мрак. На черте между солнцем и тенью Левшин различил просвечивавшие сквозь деревья здания, но там начинался изгиб ущелья, светлели пятна нестаявшего снега, и чтобы яснее разглядеть дома, надо было бы идти дальше, а уже наступало время встречи. Он повернул назад, и в нем ожило убеждение, что Клаваделю суждено остаться в памяти всегда зовущим, очень близким, но ни разу не достигнутым, как мечта.
    У поворота дороги стоял одинокий крестьянский дом под картузом старой крыши, с узеньким навесным балконом, служившим переходом из жилья на чердак. Лестница наверх и балкон были ограждены перилами из тонких резных балясинок, и тень этих балясинок обвивала решетчатым поясом весь дом, и он будто сквозил, пропускал через себя зарозовевший вечерний свет, и только нахлобученная крыша придавала ему вещественность. Ни в нем, ни около него не было никакого движения, и оттого молчанье всей долины казалось совершенным.
    Обойдя дом, Левшин увидел Гофман. Она шла не одна, но он тотчас узнал ее спутника: по обычаю — без пальто и шляпы, шагал рядом с ней доктор Штум. Он махнул
    Левшину высоко поднятой рукой и еще издалека, странно рассекая тишину, воскликнул:
    — Наш-то Клебе, а?
    Он повторил этот полувопрос-полувосклицанье, подойдя к Левшину и здороваясь.
    — Бедняга, как запутался! — сказал он. — Но я вот думаю: если бы на его месте — я. Совсем па его месте. Во всех подробностях, при всех обстоятельствах. То есть абсолютно, как у него, понимаете? Не знаю, не знаю… А вы знаете? Как бы поступили вы?
    — Не знаю, — сказал Левшин.
    — Но если мы с вами не знаем, значит, мы разделяем, оправдываем, так? Ведь так? Но если так, тогда начнут все, как Клебе… Извините, я не понимаю.
    Он потеребил волосы.
    — Вы обратили внимание на одну фразу в конца письма?
    — Говорят, есть на свете страна? — припоминая, спросил Левшин.
    — Вот именно.
    — И что же?
    — Я хочу знать, что вы на этот счет думаете.
    — Он прав, — сказал Левшин, — такая страна есть.
    — И, по-вашему, ему надо было туда поехать?
    — Нет, не думаю, что ему надо было туда поехать. Но вот, по-моему, вам надо было бы повидать эту страну, — сказал Левшин и, повернувшись к Штуму, встретил мгновенный, пожалуй лукавый, ответный взгляд.
    — Это не вполне устраняет мой вопрос, — насупившись, сказал Штум. — Признаюсь, у меня есть желание узнать, что у вас там такое, в этой стране. Но, видите ли, меня не отпускают мои двести друзей, вон там, на горе. Год назад, я полагаю, вы меня тоже не отпустили бы, а?
    Он несколько самодовольно посмотрел на Левшина.
    — А теперь — какое вам дело до меня, а? Протестуете? Не согласны? Ну, может быть, я слегка преувеличиваю. Однако в этом есть и правда: Штум сделал свое дело… Во всяком случае, относительно вас, относительно Арктура.
    — Относительно Арктура — нет, — сказал Левшин.
    — Почему? По-вашему, я должен был заняться выпутыванием Арктура из паутины?
    — Одного человека — из Арктура.
    — Клебе? Нет? Тогда кого же?
    — Он идет рядом.
    Штум посмотрел на Гофман.
    — Да, да, понимаю… Мне даже приходило на ум. Извините, коллега, я хочу сказать, что понимаю, насколько Арктур мало отвечал вашим… вашему…
    Он что-то забурчал смущенно и сердито. Он шел между ними, стараясь шагать в ногу то с Левшиным, то с Гофман, не попадая ни с кем, раскачиваясь и поводя плечами. Он был недоволен своим многословием и, так как видел, что от него чего-то ждут, еще больше хмурился. Вдруг он мягко и даже с некоторой галантностью взял Левшина и Гофман под руки.
    — Если я правильно понял, — сказал он Левшину, — вы остались довольны врачеванием фрейлейн доктор и рекомендуете ее мне ассистентом, а?
    У него дергались усы, он неуклюже поталкивал плечами то правого, то левого спутника, сбиваясь с ноги, и это толканье делало их марш школьнически юным и смешным.
    — Благодарю вас за авторитетную рекомендацию, — серьезно сказал Штум. — А вас, молодой коллега, прошу пожаловать ко мне на гору, договориться о будущих занятиях.
    Он остановился.
    — Я опаздываю, давайте простимся.
    Оглядывая Левшина с головы до ног, он сказал:
    — Одобряю, — и похлопал его по груди ладонью, как коня, — неплох. Когда вниз? Завтра? Хорошо. Хотите последний совет? В вашем состоянии с болезнью надо обращаться так, чтобы она не догадывалась, что вы о ней помните: она будет считать вас здоровым и не посмеет напасть. А если попытается — тогда и обнаружится, что вы были все время начеку. С ней надо хитрить.
    Он подал Левшину руку.
    — Ну, что же вы мне скажете?
    — Что же сказать? — ответил Левшин, сжав ему руку.
    — Ну, ну, не так отчаянно, пустяки какие, — наскоро проговорил Штум, с силой высвободил руку, тряхнул головой и пошел вперед, к городу.
    Левшин и Гофман глядели на него, пока он был виден. Он словно увел за собою их мысли, и они не заговаривали.
    Ответвление дороги поворачивало к реке, вдоль которой была линейкой вычерчена аллея топольков в деревянных манжетах, и рядом с нею вдаль шествовали чугунные устои электролинии. Берега были гладкие, как края ванны, но дно реки — каменисто, и поверхность чешуилась мелкой волной, будто вода рвалась всегда против ветра. Но звонкий непрекращающийся плеск реки не разрушал, а дополнял тишину особой стороной, противоположной той, какую составлял безмолвный крестьянский дом на повороте дороги. С приближением к реке слух привыкал к ее шуму, но еще полнее наслаждался все покрывавшим, молчаливым спокойствием долины.
    Гофман и Левшин сели на скамью, лицом к реке. На деревьях едва набухали почки, но по неровностям луга, обращенным к солнцу, уже выбилась трава такой необоримой яркости, что ее зелень словно отвергала закатные оттенки. Единственным внешним движением перед глазами был горный полет реки, и они следили за ним молча. В волнах роились неисчислимые краски, вода старалась поглотить их, и не могла, и выбрасывала наружу только что исчезнувшие в ней цвета, и опять ненасытно глотала их. Но все это пестрое мелькание было подчинено одному могущественному тону — сложному и такому простому тону заката.
    Когда они поднялись, чтобы идти, им захотелось побыть вплотную около воды, вечно притягивающей к себе человека. Они стояли на самом краю берега, наклонив головы. Весна иногда проносила по реке оторванную ветку дерева, клок вымытой из водоворота, сбитой до желтизны пены. Ныряя и крутясь, проплыл потерпевший крушение игрушечный ботик, таща на снастях изломанную мачту. Они долго смотрели ему вслед.
    Их путь отмечали деревья и высившиеся тяжелые опоры высоковольтной передачи. Сначала Левшпн проходил мимо столбов, не замечая, потом стал поднимать на них голову, потом остановился разглядеть фарфоровые изоляторы с подвешенными к ним проводами. Его любопытство показалось Гофман забавным.
    — Неужели не страшно стоять под таким столбом? — спросила она.
    Он не понял ее. Она показала на вывеску с устрашающей зигзаговидной стрелою и надписью: «Опасно для жизни!»
    То, что она смеялась, обрадовало его, он обнял ее за плечи, и они пошли дальше медленным, слитным шагом, как люди, которым не хочется, чтобы путь кончался.
    И вот, выходя из аллеи, они увидели на ближней дороге высокую сутуловатую фигуру, направлявшуюся в город.
    — Майор, — сказали они сразу и стали за дерево.
    Майор был в теплых ботах, в широком шарфе поверх пальто, с палкой. Он шел невозмутимо ровно, по в походке его было как будто больше усталости, чем раньше, и, пожалуй, больше грусти.
    Они взглянули друг на друга, чуть-чуть улыбнувшись, понимая, что это проходил мимо них сам Давос, прощаясь с Левшиным, напоминая о себе, как вечность.
    Они дали ему скрыться и затем сами вошли в город, когда на балконах начали зажигаться огни,
    — И это было наше прощание, — сказала она.
    — До будущей встречи, — сказал он.
    — До будущей встречи, — повторила она, немного помолчав.

    1937–1940
Top.Mail.Ru