Скачать fb2
Демоны без ангелов

Демоны без ангелов

Аннотация

    Подмосковный город Новый Иордан потрясло убийство Марии Шелест. Ее тело обнаружили в Гнилом пруду. Местный розыск сработал оперативно – по горячим следам и свидетельским показаниям сразу был задержан Руслан Султанов, преследовавший девушку и угрожавший ей. Материалы дела уже готовились передать в суд, но тут… священник местной церкви, отец Лаврентий, признался в убийстве. Но от дальнейших бесед и объяснений он отказался наотрез. Это скандал! Полковник Гущин посылает капитана полиции Екатерину Петровскую на переговоры со священником. Едва приехав в город, она узнает, что почти одновременно с находкой в Гнилом пруду, недалеко от того места, в Ордынском лесу нашли два сильно обгоревших трупа… Катя и представить себе не могла, с каким делом она столкнулась с легкой… нет, нелегкой руки полковника Гущина. И какие странные и пугающие события впереди!


Татьяна Степанова Демоны без ангелов

Глава 1
Триумф любви
25 апреля 1986 года. Припять

    В эту ночь Тамара постелила на тахту лучшее белье – рижский постельный комплект в голубой цветочек. Они с Анатолием привезли этот комплект из Дзинтари, когда отдыхали там еще не мужем и женой, а женихом и невестой, снимали комнату на взморье. Но они уже тогда знали, что непременно поженятся, как только Анатолию, как молодому специалисту, дадут в Припяти квартиру. Они получили ордер в конце марта и свадьбу сыграли не откладывая – шумную, веселую, молодую свадьбу в городском кафе, куда все гости украдкой под полой пронесли бутылки шампанского, ибо в кафе по случаю «антиалкогольной кампании» не отпускали и…
    И медовый месяц в новой квартире, лишенной мебели, взял старт.
    И продолжался…
    И длился…
    И все никак не заканчивался…
    Вот и сейчас…
    – Томка… Томочка… Томка моя… малыш…
    Он, ее муж, задыхался. И она чувствовала его жар и его силу. Ночи, когда они занимались любовью меньше трех раз, они называли голодными ночами. Где-то она читала про голодные ночи, или это он, Толька, сказал… выдал, когда они отдыхали на смятых простынях, или они вместе это придумали.
    – Так тебе хорошо?
    – Да, да…
    – Тебе хорошо?
    – Еще, еще…
    Подчиняясь ему, растворяясь, тая в его силе и страсти, его твердости, его ритме, она, его жена, уже не могла отвечать связно, а лишь стонала, вскрикивала все громче. Он приподнялся, отстранился, не выходя, двигаясь в ней бешено и сладко, поднял ее ноги и положил себе на плечи.
    Они рано легли в эту ночь, но честное слово – и глаз еще до сих пор не сомкнули, никак не могли перестать, оторваться друг от друга. А вроде оба вернулись с работы вечером усталые. Она со стройкомбината. Он с АЭС. На днях ему предстояла командировка в Киев, в «Киевэнерго». А это означало, что две, а может, три ночи оказались бы такими голодными, одинокими, пустыми.
    В свой медовый месяц, когда, по статистике, две трети поженившихся пар грызутся и ссорятся, они не поссорились ни разу, потому что им было некогда. Отдельная квартира, которую они так ждали… Где можно, закрывшись от мира, задернув шторы, вытворять что угодно – смеяться, дурачиться, ходить голыми, не стесняясь, целоваться, падать на колени, опять целоваться, любоваться и трогать… касаться… еще целоваться, пока голова не закружится…
    – Руки, руки!
    – Ах, какие у нас пальчики…
    – Вы наглый и дерзкий…
    – Вы такая сладкая…
    – Толька, ну нельзя же так все время…
    – Пач-ч-чиму?
    – Трахаться как кролики…
    – А «если это любовь»?
    – Любовь до гроба?
    Потом они лежали рядом на спине, затем он поцеловал ее в ухо и встал в туалет.
    Тамара лежала в темноте. Ей отчего-то казалось, что эту ночь они с Толькой прожили не зря. Будет толк. Когда они кончили вместе, там… ну внутри словно что-то сомкнулось. Тамара ощутила мир и покой. Сложно выразить это словами, но она чувствовала… нет, почти уже была уверена: эту ночь они прожили, пролюбили не зря.
    Из ванной – «санузла совмещенного» – донесся хриплый возглас. Там вспыхнул свет, потом Толька вылетел оттуда, давясь смехом, рухнул на тахту рядом с женой.
    Начал шепотом объяснять: только зашел туда, меня р-раз что-то по лицу… коснулось… У меня сердце – ек! Мокрое, чудное, словно чья-то рука, свет зажег, а это…
    – Пакеты! Это ж наши сумки полиэтиленовые.
    Тамара засмеялась. Полиэтиленовые сумки заграничные, на работе Светка Гаврющенко из Польши привезла и по рублю продавала потихоньку. Фирменные сумки – какие хочешь, с «Мальборо» – картинкой, с «Пинк Флойд», с Микки-Маусом. Такие сумки берегли, потому что мода и фирма. Никто их не выбрасывал до самого последнего, пока картинка не сотрется и ручки не оборвутся. Их стирали и сушили, вешали в ванной на веревках.
    – В темноте-то… по лицу… я чуть мимо унитаза… чуть не промахнулся, Томк…
    – Дурачок, трусишка.
    – Ну я тебе сейчас покажу трусишку!
    – Нет, нет, давай немножко поспим. Чуть-чуть, сил наберемся…
    Она обняла мужа, и он, положив голову ей на плечо, мгновенно (ее всегда забавляла и поражала эта его способность!) уснул. Долговязый и костистый, худой и еще такой молодой, он напоминал ей младенца, сына, которого пока еще у нее не было.
    А она ощущала себя такой счастливой, смятой, как простыни, влажной, пахучей, встрепанной, переполненной до краев. Вспаханное юным пахарем поле, райская птица, сверленая жемчужина, объезженная кобылица… пена морская, удобренная семенем, готовая родить, выплеснуть на брег…
    Где-то она все это читала…
    Кудрявые фразы… слова…
    Надо бы встать и раздвинуть шторы, чтобы первые лучи солнца разбудили и…
    А какой завтра день, может, суббота?
    Она уснула. И муж ее спал. И когда раздался негромкий хлопок… там, на улице, далеко… и дом, их новый восьмиэтажный блочный дом, окнами на городской парк и аттракционы, вздрогнул, они не проснулись.
    Над массивным зданием в районе четвертого блока клубилось черное облако, ночь впитала его. Потом возникло голубое свечение – призрачное, мертвенное, сменившееся белым облаком пара, поднявшимся вверх, закрывшим луну.
    На углу возле остановки затормозил автобус, двери открылись, закрылись – ни одного пассажира. Ночь…
    Где-то далеко-далеко завыли сирены пожарных машин. Но все эти звуки ночь тоже впитала в себя, как и дым, как и голубое свечение, как и пар, устремившийся к луне.
    Тамара проснулась от того, что ей захотелось в туалет. Выскользнула из-под одеяла, стараясь не разбудить Анатолия. Походя раздвинула шторы. Утро, поливальная машина ползет.
    Она сходила и вернулась, поняв, даже не глядя на часы, что еще очень рано и если Толька вот сейчас проснется, откроет глаза и увидит ее на фоне окна… Портрет обнаженной на фоне окна… Портрет новобрачной на фоне окна… Семейный портрет в интерьере на фоне…
    За первой поливальной машиной по улице ползла вторая, третья, четвертая. Струи воды били фонтаном, омывая не только тротуар, но и стволы деревьев, остановку, стены домов, окна первых и вторых этажей, крышу одноэтажного магазина «Молоко», припаркованные автомобили.
    Тамара как завороженная смотрела на этот водный цирк коммунальных городских служб, а потом глянула на небо. В небе среди серых клочкастых туч на том самом месте, где ночью висела луна, паря над городом Припятью, зияла трещина.
    Черная и страшная, похожая на оскал, что уродует белую гладь чистого речного льда во время ледохода, трещина.
    Стало очень темно. Там, за окнами, или здесь, в глазах, на сердце… Но вот снова, словно испугавшись худшего, зажгли свет, щелкнув выключателем там, на небесах, в «Киевэнерго». Небесная трещина сомкнулась. Крупная птица – галка или ворона, а может, ворон вещий, взявшийся невесть откуда, спугнутый со своих привычных гнездовий, – парила высоко в небе, сначала плавно, словно высматривая новую поживу, а потом неровно, зигзагообразно, будто напоровшись на что-то…
    И вдруг камнем сверзлась вниз, разбившись о крышу соседнего дома.

Глава 2
Признание
Наши дни

    Смех…
    Аплодисменты…
    Голос ведущего шоу…
    Рекламная пауза, когда все грохочет и мельтешит там…
    Там…
    А здесь, дома…
    – Голубцы с обеда остались, надо доесть, – твердо отчеканила свекровь, – Вставай, не сиди. Я сейчас Филю позову. Филя! Фи-иля!
    Голос зычно разнесся по дому, врываясь с террасы на второй этаж сквозь все закрытые двери в мастерскую мужа. Галина встала и пошла на кухню. Вот ведь свекровь, в чем душа держится, хилая, два инсульта, а голос… Контральто, сорок лет службы в хоре Большого театра за плечами, не в солистках, а «у воды», как там говорят про хор и массовку.
    А когда девочку хоронили… нашу девочку Машу хоронили, то она, свекровь, ни слезинки здесь, дома… И на кладбище не ездила по причине немощи. И «Скорая» ей тут, дома, не понадобилась. И паралич ее, змею, не расшиб. Неужели никакого горя в ее сердце? Или в таком возрасте уже все атрофируется, склероз?
    – Ты должна не сидеть, а делать, делать что-то, делать. – Словно подслушав ее мысли, свекровь Марья Степановна преградила ей дорогу, стуча палкой. – Так и с ума сойти можно – в ящик пялиться целый день. Оля звонила?
    – Да, она каждый день сейчас звонит, спрашивает, как мы.
    Оля – это старшая дочь. Ей уже тридцать два, она давно замужем – вышла за голландца и уехала, живет в Гааге, муж – водитель-дальнобойщик, лучшей партии там, за бугром, не нашла, это с Суриковским-то училищем, с талантом. Двое детей, талант побоку, домохозяйка, русская жена. И на похороны сестры, младшей Маши, она приехать не сумела. Плакала, правда… горько плакала в трубку, но так и не приехала на похороны.
    – Передай ей, как позвонит, что я ее… – свекровь Марья Степановна опять, словно угадав мысли Галины, запнулась, – люблю. Не осуждай ее, там свои порядки, муж. Она ж у него на иждивении.
    Когда-то давно этот вопрос об «иждивении» стоял ребром и в их семье. Когда они поженились и появилась старшая Ольга и когда они покупали этот вот дом и этот участок. Мужу Филлиппу Семеновичу – скульптору, тогда уже признанному мастеру – нужна была просторная мастерская. И квартира им тоже требовалась позарез, потому что в коммуналке на Ордынке, где он проживал в двух тесных комнатенках с матерью-хористкой, с маленьким ребенком, – не то что лепить, ваять, а и повернуться…
    Какие-то деньги появились, и решили купить этот дом – вот здесь, тогда еще в подмосковной деревушке. А сейчас тут… все застроено, уж и не разобрать, где город, где пригород. И дом они потом сколько лет доводили до ума, расширяли; как какой гонорар, лишняя копейка, так все в тес, в рубероид, в кирпичи, в эту вот печь с камином, обложенную изразцами. Вопрос об «иждивении» в те времена воинственно поднимала свекровь: мол, я работаю, все еще пою, и ты, Филя, сынок, работаешь как вол, выставляешься, заказы берешь – любые, хоть по призванию ты – скульптор-анималист от бога. А вот Галина твоя…
    Потом родилась Маша – младшая. И свекровь умолкла. И Филипп бросил пить. И долго в рот ни капли не брал. Но вот после похорон дочери… нет, когда там, в пруду, нашли ее тело, ее бедное истерзанное тело…
    Нет, нет, тут он еще держался. Подставлял даже ей, жене своей, плечо свое, потому что она в тот момент была никакая, не помнила ничего, не воспринимала мир – краски, звуки, запахи, всю эту божественную прелесть и разнообразие. Они вместе ходили по вызову следователя в морг на опознание тела и в прокуратуру тоже. А потом задержали убийцу.
    После этого Филипп Шелест, муж ее, с которым они прожили так долго, снова и запил. И все эти месяцы он…
    – Пил сегодня? – спросила свекровь.
    – А то вы сами не знаете.
    Со вчерашнего дня мусор на помойку не носили, если открыть ведро и глянуть, сколько там водочной тары порожней…
    – Ну хотя бы он работает. Вот только работу бы не запорол пьяный. Филя! Спускайся! Ужинать!
    Свекровь для пущей острастки постучала клюкой своей по перилам лестницы на второй этаж. Почти всю площадь там занимали мастерская и комната Маши, которую она превратила в свою собственную мастерскую. Она ведь тоже окончила Суриковское училище и имела талант. И даже получила свой первый заказ на роспись новой церкви. А этот подонок… этот мясник… убийца…
    И ведь он же приходил к ним домой. И с Павликом, и потом, когда тот погиб, приходил один.
    В первый момент, когда стало известно, что его арестовали и что это он убил Машу, возникло такое чувство… вот здесь, где сердце… Галина, стоя у плиты, на которой разогревался сотейник с голубцами, прижала руку к груди. Взять бы пистолет и прийти туда к ним в изолятор, где он сидит… мясник, подонок. И всю бы обойму прямо ему в лицо, в глаза, в живот.
    Но где достать пистолет? И где сил взять? И муж, Филя, не отомстит за смерть дочери. Это только там у них на Кавказе до пятого-шестого колена – кровная месть. И это правильно, и это так и должно быть, потому что горе… горе матери жгуче как пламя, горе всей их семьи…
    – Ужин готов, что ли?
    Она услышала голос мужа за спиной и обернулась.
    Готофффф… И вы тоже готоффф… Выпимши, поддавши… В неопрятной бороде, в старых вельветовых домашних штанах, линялой футболке. Нос в красных прожилках, брови как черные запятые.
    Муж-скульптор… Когда она девчонкой-студенткой выскакивала за него замуж, уже беременная первенцем, все казалось так романтично. Муж-скульптор, две работы проданы в Америку, выставляется регулярно… Купим дом в деревне и превратим его в усадьбу… Мастерская… друзья-художники… посиделки, книжки Довлатова в самиздате… Толстые прогрессивные журналы… демократические веяния…
    Но все оказалось гораздо прозаичнее, беднее и скучнее.
    Нехватка денег и вечная за ними погоня.
    И заказы… Талант скульптора-анималиста тут, признаться, выручил. Стало модно ваять медведей! Бронзовые скульптуры «мишек» пользовались бешеной популярностью – их покупали даже для городской администрации и партийных штабов. И муж ее лепил этих самых «русских медведей». А еще орлов.
    О да! Орел, клюющий змею, орел, сидящий на скале, орел, расправивший крылья…
    Почти в каждом чиновничьем кабинете торчали эти самые «орлы, расправившие крылья». Их дарили на юбилеи и дни рождения, при назначении на новую должность, их любовно покупали, заказывая по Интернету.
    А ее муж Филипп их лепил, ваял, а потом отливал аккуратненько в бронзе.
    Вот и этот большой заказ на семь тысяч долларов. Он получил его сразу после гибели Маши… После того, как ее убийцу задержали.
    Орел в виноградах.
    Отчего это? Почему в виноградах? Но так заказчику захотелось: фонтан садовый бронзовый в виде орла среди виноградных гроздей – символ могущества и процветания.
    А если смерть все взяла? Все забрала с собой туда из этого дома, не оставив ничего, кроме…
    Ее рисунков, набросков, фресок.
    И этих вот голубцов…
    – Подгорели? – спросил муж Филипп.
    – Кажется. Я не уследила.
    – Пустяки.
    – Садись за стол.
    – Я только в ванную, умоюсь маленько.
    – Там в холодильнике баранина… Доешь?
    – А то. Слышишь, чего это собака лает?
    Он прошел в ванную мимо нее. А она вышла с кухни на террасу, открыла дверь во двор.
    Сад, август, рябиновые грозди над забором. Все заросло. Клумбы все в траве, но на грядках с огурцами – порядок. Кто бы сказал ей раньше – ее дочь зверски убили, а она… трех месяцев еще не прошло, а она уже солит огурцы на зиму и консервирует помидоры.
    И плачет…
    Плачет все реже, реже…
    Вот и сейчас, когда бешеным лаем заливается Кунак, их черный как уголь маленький пес, нет, ее, Машин, песик, которого когда-то ей подарил на день рождения Павлик – ее жених, и он… Руслан, его лучший друг, ее убийца.
    В сумерках летнего вечера Галина Шелест увидела, как маленький, отчаянно храбрый песик вьется, рыча, у самой калитки. Кто-то чужой там, за забором. Она спустилась, поймала собаку за ошейник, и песик тут же затих. Она открыла калитку и увидела человека в рясе.
    Она сразу его узнала – отец Лаврентий. Этот молодой священник из церкви. Они давно не виделись, с тех самых пор, как пропала дочь. Нет, с тех самых пор, как ее тело нашли в Гнилом пруду.
    – Это кто там к нам? – раздался с крыльца пьяный голос мужа. – А, батюшка… его святейшество, или как там вас величать. С утешением скорбящих. А я не нуждаюсь, слышите вы?
    – Извините его, отец Лаврентий, – Галина Шелест шире открыла калитку – Проходите.
    Она смотрела на него. Он был высок и молод. И борода у него не росла, даже пух не покрывал юношеские щеки.
    – Я пришел вам сказать… – Он смотрел на нее. И более внимательного, пристального, изучающего взгляда ей не доводилось видеть ни до, ни после.
    – Да что же вы на пороге-то, проходите, пожалуйста.
    – Я пришел вам сказать… – он шагнул к ней. И что-то изменилось в его лице – не улыбка, не гримаса, не судорога и не боль. Что-то еще, что ей опять же не доводилось никогда видеть в жизни, – ведь это я тогда убил вашу дочь.

Глава 3
Поручение

    День представлялся убийственно скучным: совещание в главке. Это означало всеобщее нудное бдение в актовом зале на пятом этаже и затылки, затылки, затылки. Катя – Екатерина Петровская, по мужу Кравченко, капитан и криминальный обозреватель пресс-службы подмосковной полиции, – обычно на совещаниях сидела в последних рядах – так всех выступающих с мест хорошо видно и не надо вертеться, оборачиваться, знай строчи в свой репортерский блокнот.
    Почти все начальники, прибывшие в главк из районов, облачились в мундиры, в штатском почти никого не было. Нет, вон там, в середине, в третьем ряду, где густо усижено дюжими полицейскими, маячит круглая как бильярдный шар, лысая голова. Шеф криминальной полиции полковник Федор Матвеевич Гущин, вернувшийся из служебной командировки из Амстердама, где он так настойчиво и въедливо изучал заграничный полицейский опыт.
    А то нам своего опыта не хватает! Своими мозгами жили и дальше как-нибудь…
    Это с присвистом «охо-хо» просвистел шепотом сосед сбоку. Катя встрепенулась: с совещательной трибуны бубнили как раз про «новый опыт работы». И она трудолюбиво начала фиксировать в блокнот. Слова, слова, слова…
    Кислое какое настроение что-то у всех. Никакой радости в глазах. Всего полчаса назад она, Катя, в преддверии большого совещания у себя в кабинете с упоением красила розовым блеском «Шанель» губы и вертелась перед маленьким зеркалом, оглядывая свой, как ей представлялось, безупречный черный брючный костюм (она была в штатском). Но никто из знакомых не улыбался и не говорил ей комплиментов. Все деловито и насупленно проходили в зал и рассаживались, а сейчас так же насупленно и сонно смотрели на трибуну и стол президиума.
    Вообще это лето какое-то сумбурное. Очень много разных перемен и преступлений что-то тоже слишком много. И каких! Кате казалось, что ее верный маленький друг-ноутбук распух от фактов, таких потрясающих интересных фактов. Вот бы взять и выдать это все на-гора. Но времени, времени нет. И на себя, любимую, тоже времени совершенно не хватает. Вот уж совсем было собралась в отпуск…
    К мужу…
    За рубеж…
    Разводиться…
    Впрочем, это какая-то бесконечная история. Муж – Вадим Андреевич Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А., вот уже сколько месяцев проживающий и путешествующий за границей в качестве начальника личной охраны своего работодателя олигарха Чугунова – пожилого, безмерно больного, капризного как дитя и все больше относящегося к своему начальнику личной охраны как к родному сыну (вот странность-то, а?) по мере ухудшения самочувствия… Короче говоря, муж в разводе категорически отказал. Категорически!
    И не приставайте ко мне с этим.
    И не звоните даже по этому поводу.
    Нет, нет и нет.
    Не дам.
    Что, Катька, свободы захотела?
    А если сама там, в Москве, подашь на развод – застрелюсь сей же секунд.
    Катя в это, конечно, не верила – в это самое «застрелюсь». Если бы он звонил, надоедал, клялся – «вот увидишь, застрелюсь!». Но Драгоценный молчал как рыба. Сказал раз – и словно отрезал. И Катя хоть и не верила ни на грош, но все равно в глубине души страшилась.
    Боязно…
    Хоть бы там, за границей, девицу себе какую-нибудь завел, тогда бы…
    А то нет у него там девиц, можно подумать!
    Это я тут только службой полицейской занята. Все работаю, работаю. Можно подумать, что он там, в клинике в Кельне у постели работодателя, только и делает, что сидит, сказки старику вслух читает.
    Хоть бы позвонил.
    Дожидается, чтобы я первая…
    Не дождется.
    У Кати тут на совещании отчего-то вдруг зачесались глаза. И крохотная предательская слезинка… А генерал с трибуны бу-бу-бу… Совещаетесь все, планы борьбы с преступностью на перспективу строите, а здесь личная жизнь разваливается на куски. И делать-то что не знаешь… Ну, положим, во многом она сама виновата. Доля вины во всем этом и ее тоже есть, но…
    Хочет, чтобы я первая позвонила. Ну позвоню. А что он скажет? Во-первых, возомнит о себе сразу бог знает что. Перья распустит как павлин, это ж Драгоценный. Во-вторых, скажет: бросай все… О, как в фильме: бросай все, я твой, и… бери визу, мчи ко мне. В Кельн, Баден, а потом… потом куда с полуживым работодателем Чугуновым? Куда врачи старика пошлют? И кем мы там, сладкая парочка, будем? Прислугой?
    А работа… служба… работа моя как же?!
    – Екатерина, здравствуй. Подросла ты, что ли, еще или опять похудела?
    Катя снова встрепенулась – ага, совещанию-то капут! Наконец-то! И как все оживились сразу. Поднимаются, говорят, шутят. На этот раз обошлось – никого не сняли из начальства, никого не турнули. И Гущин – старый добрый полковник Гущин вернулся из Амстердама, ждет ее в проходе.
    – Здравствуйте, Федор Матвеевич! Это я на каблуках.
    Катя глянула: Гущин-то словно меньше ростом стал. Отчего так бывает, когда кто-то возвращается после долгого отсутствия из стран заморских? Загар темнее, потолки ниже, коридоры уже, а эти вот морщинки-лучинки в уголках глаз…
    – Екатерина, дело у меня к тебе. Поручение, даже два поручения. Зайди минут через двадцать ко мне.
    Краткие минуты ожидания Катя провела с пользой – «забила» часть информации по совещанию в компьютер и… и, естественно, снова вертелась перед зеркалом, подкрашивая блеском «Шанель» губы. Затем придирчиво проверила, не появились ли от солнца веснушки на носу. Потом показалось, что туфли жмут – новые, и она сняла их под столом, но тут же снова надела.
    Пора. Начальник криминальной полиции вызывает сам (самолично!) криминального обозревателя пресс-службы. Это достойно занесения в красную книгу редкостей. И наверное, дело того стоит.
    Чувствуя сладкий вкус блеска на губах, ласточкой беспечной летя по коридорам подмосковной полиции, Катя и представить себе не могла, с каким делом столкнется с легкой… нет, нелегкой руки полковника Гущина.
    Какие странные, пугающие события впереди!
    – Как Амстердам, Федор Матвеевич? – спросила она светски, заходя в кабинет Гущина.
    – Глаза б мои его не видели. Но сначала понравилось. Они там особо не церемонятся. Чуть что – за дубинки… Вежливые, но заводятся с пол-оборота, моментально. Что-то как-то все чужое. Черт с ним, с этим Амстердамом, – Гущин кивнул на стул в самом начале длинного совещательного стола. – Дело у меня к тебе важное. Только приехал, думал, отдохну маленько, а тут муть эта двойная. Прямо несчастье на мою голову.
    – Несчастье?
    – Погоди, об этом потом, это второе у нас на очереди, – Гущин говорил как-то странно, путано. – Сначала про дело. А то второе из первого логически вытекает.
    «Что из чего вытекает?» – удивилась Катя.
    – Вас ведь этому специально учат.
    – Чему, Федор Матвеевич?
    – Ну разговаривать, язык общий находить с разными там представителями… общественных пластов, то есть организаций. Фанаты футбольные, рехнешься с ними… И с этими дундуками из объединений, из партийных штабов. И с попами, муллами, раввинами… То есть служителями культа.
    – С представителями церкви? – спросила Катя.
    – Да, да, с ними.
    – У нас же Управление по связям с общественностью, мы обязаны…
    – Умеешь ты это – языком чесать, ловкие слова всякие знаешь, читала много. Понимаешь, с ним допрос обычный, нормальный не проходит. Молчит, вроде обет какой-то дал… Молчит! А допросить, побеседовать с ним мы обязаны. Потому что все дело из-за него встало. И разваливается прямо на глазах. А дело крепкое, раскрытое полностью, расследованное, доказанное. Его уже в суд пора направлять.
    – Федор Матвеевич, я ничего не понимаю, простите.
    – Двенадцатого июня в пруду у железнодорожного переезда в Новом Иордане обнаружен труп Марии Шелест – двадцать четыре года, дочка скульптора, лауреата всяких премий. Живут они там же, в Новом Иордане, еще в конце семидесятых дом деревенский купили и построились крепко. Насколько я знаю, обнаружили тело быстро, с момента смерти менее суток прошло, и розыск местный новоиорданский сработал хорошо – по горячим следам и по свидетельским показаниям сразу задержан был некто Руслан Султанов, там же проживает, в этом районе, в поселке Динамо. Он знакомый девушки и домогался ее, угрожал. Свидетельская база хорошая, все подтверждено. Хотя тело в воде пробыло и недолго, но экспертам там особо не развернуться, сама понимаешь. Так что все на свидетелей ложится целиком. Все допрошены, очные ставки проведены. Султанову уже обвинение предъявлено в убийстве, и он сам сейчас на психиатрической экспертизе в Чехове, в больнице Яковенко. Сегодня-завтра его бы привезли, ознакомили с делом и все материалы направили бы в суд.
    – А он сознался в убийстве? – спросила Катя.
    – Нет, – Гущин глянул на Катю, – черта лысого нам в его «сознанке». Там и так все ясно, он ей угрожал неоднократно, домогался, чтобы она замуж за него шла. А девчонка, видно, уперлась.
    – Так в чем проблема, если все и так ясно?
    – Звонят мне сейчас из Нового Иордана как раз перед совещанием. Вчера вечером к родителям этой Марии Шелест прямо домой заявляется некто Лаврентий Тихвинский. Священник местной церкви отец Лаврентий. И объявляет родителям, что это он убил девушку. Там все в ступоре сначала, потом в ужасе… Затем в ОВД прямо среди ночи помчались. Такое заявление от родителей убитой – и мер нельзя не принять срочных… Ну, выехали наши, отца Лаврентия этого задержали. Хотя всем ясно, что все это бред… Признание он свое повторил, а от дальнейших бесед и объяснений отказался наотрез. Ночь просидел в изоляторе, а утром… Начальнику иорданского розыска из приемной архиепископа звонят: в чем дело, что произошло? Начальник иорданского розыска мне звонит. А потом звонок из управделами Патриархии. В общем, скандал. И если срочных мер не принимать для разъяснения ситуации, этот скандал до таких масштабов разрастется, что… У меня к тебе поручение, раз вас специально учат с представителями культа общий язык находить, вот ты и поезжай в Новый Иордан, от Москвы это рукой подать, места дачные, красивые. Поезжай потолкуй с этим отцом. Уговори его. Что ему в голову взбрело, в конце-то концов? Что за бред такой это его признание в убийстве?
    – Хорошо, я завтра же поеду, только вы предупредите местный розыск.
    – Не завтра, а сегодня. Сейчас. Пообедаешь и дуй туда. Минуты лишней терять нельзя. Ты меня поняла?
    – Ну хорошо. Это все?
    – Я тебе машину дам с шофером добраться. И еще… Там, в Новом Иордане, по ходу дела, возможно, напарник тебе потребуется… ну помощник. Так вот Федор… тезка, значит, мой… м-да… Федор Басов, только ты и с ним постарайся общий язык найти. Ему полезно будет… а тебе помощь.
    – В каком он отделе работает? – спросила Катя
    Тут прямо на глазах лик полковника Гущина изменился – в суровых чертах мелькнуло что-то страдальческое, даже плаксивое!
    – Работает, – процедил он. – Не работает он уже ни хрена ни в каком отделе, не взяли его в полицию. Аттестацию, дурак, внеочередную не прошел.
    – Но, Федор Матвеевич…
    – В супермаркете он теперь местном на стоянке охранником. Я, я лично из Амстердама звонил, устраивал.
    Катя с любопытством уставилась на Гущина: полковник, что за тон у вас?
    – Взятка? – спросила она. – Его из-за взятки?
    – Какая взятка… да я б ему руки с корнем… ничего он не брал, не приучен, с психологом они на аттестации поспорили, сцепились. Записали ему там, в аттестации, что «неадекватно воспринимает вопросы службы», мол, завихрения.
    Катя лишилась дара речи. Завихрения? Такого напарника ей прочит полковник Гущин?
    – Все ему припомнили… драку, когда они массово схлестнулись, он там вроде как дерущихся разнимал, ну а потом за пистолет схватился. Герой недобитый, идиот, – Гущин начал сердиться всерьез. – Сколько раз сказано было… Теперь вот в полицию пролетел. А ведь это он тогда по горячим следам подозреваемого Султанова, ну кавказца-то этого задержал. Так что дело он это досконально знает. И помощь тебе окажет существенную.
    – Со стоянки супермаркета? – усмехнулась Катя. – Нет уж, я лучше сама.
    – Пожалуйста, очень тебя прошу. Обратись к нему, – Гущин смотрел на Катю. – Ему это полезно будет. Что-то вроде… ну, милостыню когда-нибудь подавала?
    – Я вас не понимаю.
    – Тому, кому позарез надо. Пожалуйста, ради меня, – щеки Гущина внезапно побагровели. – Герой недобитый… Черт… Вот адрес супермаркета, спросишь… а вот домашний их адрес с матерью. Там он живет, в Новом Иордане. Холостой он.
    Катя молча взяла адрес. Она быстро пообедала в главковском буфете, а когда спустилась во внутренний двор, прихватив на всякий случай свой ноутбук и репортерский блокнот (дело-то вроде как сенсационное, хотя и кажется жутко скандальным), увидела черный джип полковника Гущина и шофера Макеева, который просто объявил, не боясь тавтологии:
    – По распоряжению Федора Матвеевича я весь день в вашем распоряжении.
    И Катя с комфортом, как царский гонец, отправилась в этот самый Новый Иордан.

Глава 4
Недобитый герой

    Но сердце…
    Сердце в могучей груди мозжит.
    Все мозжит, проклятое, неугомонное, как тронутый кариесом зуб во рту.
    Федор Басов – в прошлом лейтенант Новоиорданского ОВД, а ныне сотрудник службы охраны торгового центра «Планета» – вернулся с работы домой. Мать дома не застал, вечерами она у приятельницы в соседнем подъезде лясы точит, а там кто ее знает. Ужина на плите подогретого тоже не обнаружил. И, скинув форменную черную рубашку охранника с нашивками, прошел в ванную.
    На правом бицепсе синела, алела, переливалась всеми цветами радуги новая татуировка. Побаливала, зараза. Татуировался он у знакомого пацана, работавшего в тату-салоне при «качалке». Горячую воду все еще не дали – летний ремонт труб, и пришлось встать под ледяной душ.
    Сердце под жгучей струей екнуло и зашлось. Вроде и пахал сутки как вол, вроде и устал, и шел домой, словно чумазый шахтер из забоя…
    Квартира, где обитал он с матерью, – двухкомнатная и тесная – тонула в хаосе и беспорядке. Вымывшись, Федор Басов нашел в холодильнике котлеты на сковородке, оплывшие жиром, малосольные огурцы. Потом пошарил в бельевом шкафу, сгреб с полок грязное белье и запихал, утрамбовал все в старенькую стиральную машину. Включил.
    Затем сел за стол есть.
    Но сердце… предатель…
    Извлек из холодильника бутылку пива, странно, как это мать ее пропустила? Не прибегая к помощи открывалки, пальцами сковырнул пробку и с первым горьким глотком вспомнил Новоиорданский ОВД.
    На правом бицепсе все еще саднила новая татуировка.
    Часы на кухонной стене дернули стрелками и встали.
    Он глянул на них – как там учит великий мастер Чин Ли? Если собрать всю свою волю и всю энергию и представить все это в виде оранжевого сгустка… точки… Вот она концентрируется, концентрируется… вот она, эта точка, оранжевая, уже на самом острие… на кончике твоего клинка и…
    Чертовы часы, как висели, так и остались висеть. И стрелки с места не сдвинулись. Пиво кончилось. Котлеты кончились. Федор Басов сгреб с тарелки малосольный огурец и, хрустя им, словно соленой карамелькой, снова вспомнил Новоиорданский ОВД.
    А потом всплыла картина. Эх, был бы писатель, озаглавил бы видение – «Мое последнее дело». Нет, лучше «Последнее дело полковника Басова». Умирать… то есть что это я говорю… увольняться лучше всего полковником… Хотя и это тоже без разницы.
    Меланхоличный такой пейзаж вырисовывался из предрассветного тумана – темный пруд весь в ряске, трухлявые осины, склонившиеся над водой; вот, кажется, рухнут, но не падают, стоят, впившись корнями в черный ил. Сырость такая невозможная. Воздух пропитан влагой, это потому, что дождик всю ночь сеял. А это для работы экспертов еще хуже, чем ливень. Нет, ливень, пожалуй, хуже… гораздо хуже… Капли на ветках, и под ногами чавкает, а если назад обернуться, сквозь деревья виден переезд и красный огонь на семафоре – товарняк ждут. И вот, грохоча, он проходит мимо. И в предрассветном тумане снова повисает тишина. А там, в пруду…
    Он кинулся в пруд в чем был, бросив мотоцикл под березой, – в кожаной куртке, в ботинках, даже не сняв мотоциклетного шлема. Схватил ее на руки и поволок из воды.
    Как же орал на него потом приехавший из главка вместе с опергруппой эксперт-криминалист Сиваков! Орал, даже ногами топал: кто тебя просил туда лезть, в воду за трупом? Чему тебя учили? Оцепить, осмотреть, доложить, ждать – следователя и экспертов.
    Но ведь… а если бы она оказалась еще жива?
    Нет, куда там жива. Едва он увидел с берега это на середине Гнилого пруда… Ее убили и бросили в воду. Но там неглубоко и на дне – здоровая коряга, и тело зацепилось.
    Как-то дико было смотреть с берега на ноги… голые ноги, торчащие из воды. Словно кто-то нырнул и ему не хватило воздуха, чтобы вынырнуть.
    Лицо у нее было все разбито…
    А у тех, других… у них лиц вовсе не имелось. Черный уголь и жуткая вонь, которую не смог смыть, уничтожить дождь, начавшийся в тот вечер и продолжавшийся ночью. Эти двое были найдены на следующие сутки в лесу недалеко от просеки. Смрад сгоревшей плоти и бензина. Два неопознанных трупа. Эксперт Сиваков осматривал все там уже сам: кострище, обугленные черные черепа.
    И там что-то было не так в этом лесу у просеки. В сумраке среди мокрых стволов и корявых ветвей, где так беспомощно и хило метались в полном беспорядке желтые пятнышки карманных фонарей членов опергруппы. Вот там уж никакой меланхолии в пейзаже не наблюдалось. Под дождем в ночном лесу…
    Это как в детстве пацаном, когда впервые читаешь «Робинзона Крузо», когда он идет по берегу и наталкивается на потухший костер, а в нем тоже останки…
    Человеческие кости, каннибальское пиршество.
    В темном, темном, темном лесу…
    Это второе дело так до сих пор и не раскрыто. А то первое с трупом в пруду раскрыл лично он. Подарок родному ОВД перед увольнением – задержание по горячим следам. Как только он узнал ту девушку в пруду, то сразу же… Да все, все, все пацаны с Канатчиков, с рынка, с поселка Динамо про это знали. Ту печальную историю про невесту и разбившегося жениха. И про этого Султанова.
    И пока эксперт Сиваков с бригадой экспертов осматривал кострище с останками в глухом лесу, пока следователь Колька Жужин что-то там рассказывал по мобильнику начальству, он, он, он – Федор Басов лично – все взвесил, поехал и задержал тоже лично. Один на один.
    Никто даже спасибо не сказал.
    А потом и вообще…
    А так хотелось, ведь так мечталось – сражаться и защищать. Раскрывать, задерживать и… стрелять метко. Ну это только по необходимости… При попытке побега…
    Готов – слышите вы все, – готов сражаться со злом, защищать мир, даже умереть во имя. Но первое и второе, видно, никому не нужно. Остается третье.
    Федор Басов глянул на пустую бутылку пива. Пивка на дорожку выпили… Хорошо, что матери нет. Вот все как-то и складывается. Султанов этот сидит, последнее дело «полковника Федора Басова». Потом, конечно, когда речи станут произносить прощальные над гробом, поправят – лейтенанта Басова, но это уже не важно, не ради почестей и славы. Ради справедливости и порядка. На том стою и не намерен это скрывать. И плевать, что вы там в этой вашей аттестации про меня пишете.
    А идите вы все от меня на…
    Федор Басов пошел снова в ванную, где утробно гудела старенькая стиральная машина, и, нагнувшись, достал пистолет, хранившийся в коробке из-под стирального порошка. Травматика, переделанная под стрельбу боевыми. Хреновая пушка, из такой красиво застрелиться нельзя.
    Он посмотрел на себя в зеркало, достал расческу с полки и причесался – вот так. Потом сунул дуло травматики в рот.
    Все произошло мгновенно. Боль звезданула такая, что он, казалось, на мгновение оглох и ослеп. А потом понял, что это не выстрел – это трезвонит настойчиво и дерзко звонок входной двери. А дуло пистолета резким решительным жестом ткнуло прямо в ноющий, тронутый кариесом зуб.
    Звонок входной двери не унимался. В дверь кто-то настойчиво стучал, требуя помощи и защиты.
    Кто же это такой хмырь настырный?

Глава 5
Ребенок больной, ребенок здоровый

    – Есть! Давай есть! Давай есть!! Давай есть!!!
    Вопль потряс дом, разом сломав, разрушив все. Эту хрупкую тишину августовского полуденного сада, эту идиллию.
    – Женя, не кричи. Женя, пожалуйста, перестань.
    Голос няньки-сиделки настойчивый и мягкий. Никакого повышенного тона, никакой раздраженности. Это главное условие, когда няньку-сиделку из детского коррекционного центра брали в дом ухаживать за шестилетней дочерью Женей. «Вам потребуется адское терпение, вы понимаете? Кричать на девочку категорически запрещается». Нянька-сиделка подписала договор не глядя – еще бы, такая зарплата и в перспективе месяцы житья за границей в Германии в детской клинике для умственно отсталых детей профессора Кюна. Но приглашение няньки-помощницы не снимало с Оксаны Дмитриевны никаких обязательств.
    Они уехали к профессору Кюну в клинику в июне, а вернулись только вчера. Франкфурт, самолет, аэропорт Шереметьево, Новая Рига, поворот на шоссе и этот коттедж в Новом Иордане, предоставленный мужу Михаилу Финдееву, как только он занял пост председателя думского комитета по обороне.
    – Давай есть! Давайесть!! Давайесть!!
    Ребенок… трудно было сразу догадаться, что эти крики… эти вот дикие крики издает шестилетняя девочка в розовом комбинезоне и вечных памперсах. Клиника и прославленная на весь мир методика доктора Кюна помогли слабо. Судя по этим воплям.
    «Да заткните же ее! Пусть она прекратит, перестанет, пусть уймется!»
    Это так хотелось крикнуть, но Оксана Дмитриевна не разомкнула уст, она отвернулась от окна, потерла виски, глянула на мирный сад, утопающий в зелени, и пошла в детскую.
    Там она обняла дочь, заходившуюся в крике, наклонилась и поцеловала ее в светлые волосы, прижала к себе маленькое тельце, заключенное в специально сконструированный «стул» – вроде тех, на которые сажают младенцев: с ограничителем и подставкой для ног, на колесах и побольше.
    Почувствовав мать рядом, девочка умолкла. Первый совет профессора Кюна – важен тактильный контакт, это дает чувство защищенности, снимает стресс.
    У больного ребенка. А у матери… Оксана Дмитриевна никогда не позволяла себе плакать в присутствии Жени.
    А вот в присутствии старшей дочери, восемнадцатилетней Марианны, которую все с детства звали Шуша, и в присутствии мужа она плакала очень часто. Вчера, когда муж встречал их в аэропорту… Ночью, когда после долгой разлуки у них с ним ничего не получилось в постели.
    – Ну-ну, Ксюш, что это у тебя глаза на мокром месте.
    Муж басил это за завтраком, глядя на нее виновато и сочувственно. А во дворе уже ждала служебная машина. И старшая Шуша с упоением рассказывала о том, что в частной школе искусств вот уже с середины августа у них идут занятия – актерское мастерство, дикция, художественная гимнастика, танцы, основы современного балета. Многие ведь готовятся с началом нового сезона проходить кастинги в мюзиклы и танцевальные шоу, а она… Она пока не решила, куда хочет, ей просто нравится в школе искусств, не то что в обычной школе.
    Школа искусств не давала никакого образования и диплома, но с этим Оксана Дмитриевна и ее муж смирились. Потому что у их старшей дочери всегда были огромные проблемы с учебой. Что там говорить… она не сдала ЕГЭ. Нет, нет, вопрос об отсталости в развитии никогда не поднимался. Этот ребенок… старший ребенок… Шуша… она абсолютно здорова. А проблемы с учебой, особенно в выпускном классе, кто их не имеет. Правда, почти все сдают ЕГЭ, а она – дочь председателя думского комитета по обороне, несмотря на всех нанятых репетиторов, на экзаменах «растерялась и все, все, все, все забыла, папочка-мамочка».
    В конце концов, свет клином не сошелся на институтах и дипломах, было бы здоровье и счастье… и красота, и молодость. Всего этого Шуше хватало в избытке. Оксана Дмитриевна заставляла себя верить, что у ее старшей дочери все сложится, все образуется со временем. А пока пускай увлекается танцами, этим современным балетом, кастингом в мюзиклы. Пусть танцует, это развивает тело, может, не слишком развивает ум, зато дисциплинирует, держит в форме, не дает жиреть.
    Оксана Дмитриевна осторожно отстранилась от младшей дочери. Женя смотрела прямо перед собой, молча шевелила губами. На губах вскипали пузыри.
    Ну откуда, скажите… ну отчего, отчего она родилась такой? Тысячи раз Оксана Дмитриевна задавала себе этот вопрос. Да, они с мужем не планировали и не хотели второго ребенка. Да, она предохранялась, но что-то там не сработало. И она забеременела. Генетика виновата? Возраст? Ей исполнилось тридцать девять, когда она забеременела, некоторые и позже рожают вполне здоровых детей. Они с мужем практически не пили алкоголь. Может быть, эта их поездка сказалась в Камень Белый, где муж – тогда еще сотрудник аппарата президента – инспектировал военные объекты Севера, в том числе и тот полигон по захоронению ядерных отходов. Радиация? Но там же безопасно, там две военные базы, доки подводных лодок, там люди живут и работают годами, и у них тоже нормальные дети. А у нее родился больной ребенок.
    Бедная моя девочка…
    – Есть! Дай есть! Дай есть!!
    Все началось снова. Эти крики. Шестилетняя Женя все сильнее раскачивалась на стуле – взад-вперед – и била ладошками по столу.
    – Дай есть!!
    – Успокойте ее, я больше не могу это слышать. Как хотите, только успокойте ее, – тихо приказала Оксана Дмитриевна няньке-сиделке.
    И вышла, выскочила вон из детской.
    – Дай есть!! – неслось ей вслед.
    Она спустилась на первый этаж, прошла через гостиную-холл, закрыла за собой двери, прошла по коридору на кухню. Все утро, весь день сегодняшний она инспектировала дом. Пока они с Женей находились в клинике в Германии, как тут жил этот казенный дом – муж, старшая дочка, домработница?
    Чисто, все убрано, ни пылинки, ванна сверкает, окна сияют. Муж изменяет ей, и уже давно… Это ясно как день. Оттого у них ночью в постели, даже после долгой разлуки, ни черта не выходит, а только лишь какое-то совершенно неприличное пыхтение и возня под одеялом.
    Но к домработнице, остававшейся тут с ним на все лето, ревновать не стоит. Домработница – пенсионерка, любопытная и болтливая как сорока.
    Та, с кем муж ей изменял все эти годы, наверное, молода и красива… Что ж, а она, Оксана Дмитриевна, уже не молода, хотя и старается, из кожи вон лезет, следит за собой.
    Но силы в этой борьбе неравны. Больной ребенок, который никогда уже не поправится, не станет нормальным. Ее тяжкий крест. Муж винит ее за Женьку? Но если это генетика, то виноваты они оба. А если виноват тот полигон… радиация… Да, тут, пожалуй, доля ее вины – можно было и не таскаться с ним по всем этим командировкам, он не хотел ее брать. Она настаивала. У них тогда был сложный период брака, старшая дочь подросла, они прожили вместе достаточно долго, чтобы уже надоесть друг другу. Она боялась отпустить его одного – в этих командировках всегда столько соблазнов: референты, секретарши, даже обслуга… Она уже тогда подозревала, что он косит на сторону. И та беременность… Она же специально пошла на это, казалось, что второй ребенок все исправит в их трещавшей по швам семье.
    А родился больной. Урод…
    Оксана Дмитриевна придирчиво оглядела ковер в спальне и отправилась с инспекцией на кухню. Адски хотелось сделать кому-то выговор. Муж на службе, старшей дочери нет дома, домработница… ее только хвалить, не ругать. Черт, почему же дома так все идеально? Этого даже просто не может быть при ее положении.
    – Есть! Давай есть!!
    Женя в детской умолкла, а она, мать, все слышала эти вопли.
    А потом к ним, как яд подмешался, добавился и еще один быстрый шепелявый говорок:
    – Ты слушай, что я тебе скажу… Пришел и признался. Сам признался! И теперь там у них второй день сидит. Где-где, сама догадайся. У меня троюродная племянница, а у нее муж в полиции… Он ей, она матери, мать ее мне… И соседка, Жабова, уже в курсе. Да весь город шепчется. А то… то самое дело и есть – утопленница в Гнилом пруду, ну дочка-то художника убитая… А то ты не помнишь, что тут было, как ее нашли… Когда? Да нет, раньше, это когда моя мадам с выродком своим дефективным в Германию укатила… То-то и оно… и я к нему туда захаживала… Церковь-то новехонькая, только построенная… Наш-то Михаил Петрович, хозяин, деньги давал, жертвовал… Я тебе говорю. Откуда знаю? Да я все знаю, в одном доме ведь живем. Они с ним знакомые…
    На кухне домработница – седая, толстая как мяч, – прижав к уху мобильный (один из хозяйских, которых немало было разбросано в этом богатом казенном доме), месила тесто для клецек. Завидев Оксану Дмитриевну в дверях, она быстро шепнула: «Ладно, все пока, потом договорим».
    Оксана Дмитриевна бросила взгляд на стол, на огромный холодильник «Сименс». Все блестит, не к чему придраться, разве что к слову «выродок дефективный».
    – Сварите для Жени малиновый кисель, – сказала она.
    – Хорошо, сейчас, – бодро отрапортовала домработница.
    – И кстати… кого там убили в Гнилом пруду? – Оксана Дмитриевна смотрела, как пухлые руки мелькают над фарфоровой миской с тестом. – И кто в этом признался?

Глава 6
Кого съели в лесу?

    Катя не раз уже отмечала для себя, что слово «новый» в Подмосковье встречается в названиях пусть и не так часто, как «старый», однако всегда хитро обманывает ваши ожидания. Что там впереди? Новая Рига? Никаких шпилей, никакой прибалтийской готики. Просто шоссе. Новый Милет? И никаких там оливковых рощ – сплошные косогоры, заросшие лопухами и осокой. А там далеко, в противоположной стороне? Новый Иерусалим. Чуть поближе Новые Дома, являющиеся на самом деле скоплением ветхих хрущевских пятиэтажек. Вон там справа Новая Заря – поселок при фармацевтической фабрике. Как будто на свете бывает «старая заря» или «старый восход». И вот вы въезжаете в Новый Иордан.
    Ожидали, наверное, увидеть речку, подобную той, библейской. Так нет ее, и озера нет. Зато много прудов, дач, современных коттеджей, полей, и среди всей этой зелени, слегка уже тронутой желтизной приближающегося сентября, – городишко-городок. Не ветхозаветный, а самый натуральный подмосковный. Улочки, кирпичные девятиэтажки, частный сектор за глухими заборами и центральная площадь с магазинами-«стекляшками» на первых этажах многоквартирных домов.
    Здание ОВД в Новом Иордане недавно тоже отстроили новехонькое, чем весьма, видно, гордились. Катя в дежурной части предъявила удостоверение, сообщила, что она из главка в связи с распоряжением шефа криминальной полиции полковника Гущина, и почти сразу помощник дежурного провел ее на первый этаж к восьмому кабинету.
    Тут было сумрачно и накурено, дальше путь вел в экспертно-криминалистическую лабораторию, и оттуда, как потом узнала Катя, имелась лестница в подвальный этаж в изолятор временного содержания.
    В коридоре навстречу Кате шли сотрудник в форме и два очень представительных священника в черных рясах с портфелями. Они смахивали на университетских профессоров. Кате даже показалось, что она ощутила аромат благородного парфюма. Чуть-чуть…
    Прошли мимо. Катя открыла дверь и первое, кого увидела, – сидящего в профиль к двери знаменитого на всю область эксперта-криминалиста Сивакова. Он листал журнал. А над столом навис маленький ростом и чрезвычайно рассерженный прокурорский следователь, стучавший кулаком по столешнице и отрывисто бросавший в мобильный:
    – Я вам покажу! Совсем уже всякий стыд, всякое чувство реальности потеряли. Что вы там пишете? Как такое на официальный городской сайт могло попасть? Блогеры? Какие, к черту, блогеры, шизофреники… «Кого съели в Ордынском лесу?» Кто это пишет, кто пишет эту хрень, я вас спрашиваю? Место происшествия? Там на месте были при осмотре только уполномоченные лица, наши сотрудники… Да, костер… Но про черепа обугленные мне не надо тут, вы там не были… Это вы меня спрашиваете? Это я вас спрашиваю: кто поместил на городской сайт эту информацию? Кто распространяет по городу эти слухи идиотские? «Кого съели в Ордынском лесу?»
    Катя замерла в дверях. Увидев ее, постороннюю, говоривший по телефону, не закончив гневной тирады, быстро дал отбой.
    – Вам, простите, что угодно?
    – Здравствуй, Екатерина, – эксперт Сиваков, кряхтя, поднялся, отложив свой журнал. – И ты сюда добралась.
    – И вы здесь, – Катя обрадовалась Сивакову. А то этот нервный следователь… Интересно, а что тут такое у них творится? Ехала она сюда по делу признавшегося в убийстве священника. А попала… Так кого же съели в этом самом Ордынском лесу?
    Но спрашивать в лоб Катя пока остереглась, подала следователю свое удостоверение.
    – Понятно, здравствуйте. Начальство по поводу вас звонило, хотя мне, простите, все эти звонки вот где, – следователь чиркнул себя ребром ладони по горлу. – У меня свое начальство. Жужин.
    Катя поняла, что это он ей тоже представился, а вовсе не назвал фамилию своего шефа.
    – Так они, значит, вас прислали в качестве переговорщика, – следователь Жужин хмыкнул. – Но тут ведь не захват заложников.
    – Как я поняла, у вас явка с повинной в убийстве. И вы сомневаетесь, потому что факты и личность этого человека… Он ведь священник здешний? – Катя отругала себя: несолидно начинаешь. «Переговорщик», чего ты там лепечешь?
    – Сами, наверное, знаете, как это бывает, по ряду убийству – звонят, приходят, признаются в содеянном. Целыми взводами, порой табунами прут, – рубил следователь Жужин. – Есть такой сорт психов. И мы их просто отправляем сами знаете куда, хотя трата времени на все эти тары-бары колоссальная. И если бы этот человек…
    – Лаврентий Тихвинский. Отец Лаврентий, – сказал эксперт Сиваков.
    – Батюшка… Явился со своим заявлением сюда вот, в отдел, мы бы побеседовали с ним и… сразу поставили бы на этом жирную точку. Но он явился к родителям жертвы. Он им признался в убийстве их дочери. Понимаете разницу? После этого мы просто не можем оставить все это в рамках лишь разыскных мероприятий – допросить его, покрутить у виска и отправить его туда же, куда и всех этих параноиков. К черту лысому! Мы обязаны приобщить явку с повинной к уже почти до конца расследованному делу, по которому доказана вина в убийстве совершенно другого человека, и начать доскональную проверку его заявления и всех сопутствующих фактов. А явившегося с повинной задержать.
    – Но может быть, это правда? – спросила Катя.
    – Что правда?
    – Может, это он убил девушку?
    – Вас, сотрудницу пресс-службы, прислали к нам в качестве переговорщика.
    – Да, но я не понимаю, раз он признался… так, может быть, это правда, он и есть убийца. А тот другой, что сидит у вас по обвинению, этот Султанов, – Катя вспомнила фамилию задержанного, – он же, кажется, так и не дал признательных показаний.
    – Вы приехали мешать или помогать? – раздраженно спросил Жужин. – Мы что тут, по-вашему, почти два месяца дурака валяли, ничего не делали, доказательств не собирали?
    – Я ни в коей мере не собираюсь вам мешать. Наоборот, полковник Гущин попросил меня побеседовать с отцом Лаврентием… если получится, убедить его, что он… он ошибается, что это его фантазия болезненная. Простите, давайте уж начистоту: он что, по вашему мнению, ненормальный, этот священник? – Катя и правда решила, что они вот так выпендриваются друг перед другом, лучше пока не спорить, не конфликтовать.
    – Погоди, так ничего не выйдет, – Сиваков направился к двери. – Пойдем со мной, – он поманил Катю в коридор.
    Они прошли мимо кабинета с открытой дверью, где на стульях у стены чинно расположились те самые «духовные лица», которых Катя видела в коридоре. Они кого-то ждали.
    – Из аппарата архиепископа по этому же самому делу, – шепнул Сиваков. – Вроде тебя… переговоры приехали с коллегой вести. Только он отказывается от любых контактов.
    Они спустились в ИВС[1], и там Сиваков снова шепнул что-то начальнику изолятора. Тот кивнул и показал жестом – следуйте за мной.
    Они прошли мимо двери – нет, не следственной комнаты, а комнаты для отдыха охраны. Там Катя увидела двух врачей в белых халатах. А на диване сидящего мужчину в черной рясе.
    У мужчины врачи брали кровь из вены. Они очень спокойно о чем-то разговаривали с отцом Лаврентием. Катя поняла, что это он. Вот он обернулся, и Катя поразилась его молодости. Очень молодой, коротко постриженный – никаких там «долгих кудрей», никакой «косы» на затылке, никакой бороды. Блондин очень приятной внешности, высокий, широкоплечий.
    Сиваков не стал останавливаться у двери, а вывел Катю из изолятора по другой лестнице.
    – Видела его, значит, теперь проще будет. Врачи эти наркологи, мы ему обязаны кровь взять у него на анализ на предмет проверки алкоголя или наркотиков. Повторный контрольный забор, первый вчера делали сразу по задержании. Первый анализ ничего не дал. В смысле наркотиков чисто. Он, как видишь, против всех этих манипуляций не возражает.
    Вернулись в кабинет.
    – Ну и как первое впечатление? – хмыкнул следователь прокуратуры.
    – Интеллигентный молодой человек, – сказала Катя.
    – Ага. Тогда вот, пожалуйста, ознакомьтесь с небольшой справкой – насчет биографии и всего такого прочего, – следователь протянул Кате папку (она поразилась оперативности – уже и папку-досье на отца Лаврентия сумели собрать!), а сам вышел. Эксперт Сиваков, однако, остался и снова принялся за свой иллюстрированный журнал.
    Катя присела за стол, открыла папку и жадно начала знакомиться. Информация была краткой, но впечатляющей.
    – Я сегодня утром почти наизусть это выучил, – сказал Сиваков, не отрываясь от журнала. – Лаврентий Тихвинский, из семьи потомственных священнослужителей. Отец, Павел Тихвинский, протоиерей, профессор Московской духовной академии в Сергиевом-Посаде, хранитель церковно-археологического кабинета, умер, когда Лаврентию, младшему сыну, исполнилось семнадцать лет, в семье еще четыре сестры – все замужем за священнослужителями. Окончил с отличием семинарию, после работал в Центре информационных технологий Московской духовной академии. Женат на Елизавете Тихвинской, в девичестве Прянишниковой, двоюродной племяннице архиепископа Северо-Двинского и Онежского Лонгина. Рукоположен в сан священника, назначен в здешний приход, проявил себя не только как достойный пастырь, но и как хороший организатор по строительству нового здания церкви, а также активно участвует в благотворительных фондах. Там еще его здешний адрес, проживает совместно с женой и пожилой родственницей.
    Катя просмотрела внушительный список благотворительных организаций, с которыми сотрудничал отец Лаврентий. Здесь были и Фонд помощи жертвам бытового насилия, и Центр реабилитации жертв сект и оккультных культов, Ассоциация «Нет наркотикам» и детские благотворительные фонды.
    – Я тут по просьбе Гущина для переговоров, если они, конечно, состоятся, – сказала Катя. – А вы? Этому делу уже несколько месяцев. И даже обвиняемый есть. Что вас сюда привело? Или вы тут по какому-то другому делу? Я вот слышала, наш следователь по телефону говорил про какой-то лес Ордынский…
    – Об ордынском эпизоде речь впереди, – Сиваков нагнулся и достал (откуда, из-под стола, что ли, как фокусник?) еще одну папку. – Об этом пока рано. Я здесь для проверки неких своих чисто субъективных теорий. О том, как способ убийства связан с личностью преступника. Что мы можем сказать о самом убийце исходя из способа, каким он приканчивает свои жертвы. Огнестрельное ранение, например… Знаешь, я не люблю огнестрельные ранения. Кто угодно может выстрелить – киллер, ревнивая женщина, старик, ребенок, был бы пистолет. Случайно или намеренно. Яд… Это, к счастью, редкость в нашем Отечестве – убийства с помощью яда, видимо, не в нашем национальном характере. Но весьма интеллигентный способ расправы. Свидетельствует об определенных навыках… о расчете, коварности. Хотя иногда проще всей этой возни с ядами схватить топор или молоток и ударить. Но убийца не бьет жертву топором, он дает ей яд. А вот те, кто режет, кто убивает свои жертвы ножом…
    Катя посмотрела на знаменитого эксперта Сивакова – он порозовел, в глазах его появилось мечтательное, почти вдохновенное выражение.
    – Эти преступники для меня загадка. Пойми, я не говорю о тех, кто просто «пырнул» противника в драке. Я говорю о тех, кто режет. Кто пронзает свою жертву лезвием – один удар. Самый близкий контакт из всех возможных, когда чувствуешь все. Это ведь очень страшно… очень некомфортно чувствовать все на пару с жертвой. Сила нужна все это вынести. Я не только о физической силе говорю, потому что нанести смертельную рану ножом человеку не так-то просто. Нужна сила… И вот я порой смотрю на них, потом… когда они уже у нас, задержаны, те, кто режет. Ну где же эта сила в них? Где она дремлет до поры до времени? И отчего они порой так не похожи на мое личное представление о человеке, который не боится убивать свои жертвы ножом?
    – Этот отец Лаврентий не похож на того, кто «режет»? Так, значит, Марию Шелест, убили…
    – Нет, ты все-таки не понимаешь здешней ситуации, – Сиваков покачал головой. – Вот тут фото с места происшествия, – он открыл свой ноутбук и повернул экран к Кате.
    – Ситуации о том, что отец Лаврентий пришел и признался родителям жертвы? И поэтому, абсолютно не веря его показаниям, здесь, в отделе, все равно вынуждены все досконально проверять?
    – Нет, другой ситуации или этой же, но с другой стороны. Вот в этом убийстве юной девушки… зверском жестоком убийстве, – Сиваков кивнул на экран, – уже есть обвиняемый. И он кавказец. Спроси здесь любого в этих стенах, выйди на улицу в город и спроси любого, там все, особо не задумываясь, скажут: «Да, да, конечно, все правильно… они ведь эти… они такие… они режут».
    – Но это же не значит, что подозреваемый Султанов…
    – Выйди и скажи: это отец Лаврентий, священник, сын профессора из лавры, выпускник семинарии, молодой интеллектуал во Христе. И что ты услышишь: как? Как такое возможно? Он режет?!
    – А мне наплевать на стереотипы, – дерзко ответила Катя. – Я взгляну на снимки, ладно?
    Сиваков открыл папку с файлами.
    Катя смотрела, перелистывала снимки.
    Снимков на месте происшествия эксперты сделали много.
    – Это не место убийства, убили ее не там. Где именно – мы до сих пор не знаем, – сказал Сиваков. – Труп бросили в пруд, но там неглубоко и коряги на дне. Тело затонуло не полностью. Обнаружили его рабочие железной дороги рано утром. Здешний сотрудник отдела оказался случайно на переезде, у него там мотоцикл заглох. Он тело из воды вытащил. Очень неаккуратно действовал, я бы даже сказал, топорно. Давность смерти на момент обнаружения не более шести-восьми часов. То есть смерть свою встретила она в период с 20.30 до 22.30. Смерть наступила от удара ножом в подреберье, в область печени. Удар нанесен с большой силой. Давность других повреждений… более поздняя, уже посмертная.
    Катя молча смотрела на снимки на экране. Что же там с лицом…
    – Множественные переломы лицевых костей, все лицо разбито.
    – Преступник пытался лишить нас возможности опознать жертву? – спросила Катя.
    – Разве ее нельзя опознать? Нет, тут другое. Он ее просто бил, уже мертвую. Никаких предметов для нанесения этих лицевых повреждений использовано не было. Это все ногами. Ярость свою выплескивал.
    Катя почувствовала, что она больше не может… не хочет на это смотреть.
    – Еще у погибшей синяки и ссадины на запястье и в области предплечья, – Сиваков покачал головой. – Удару ножом, видимо, предшествовала короткая борьба, причем все данные за то, что борьба эта велась в каком-то ограниченном тесном пространстве.
    – А анализы ДНК? У Султанова и отца Лаврентия образцы взяли?
    – Взяли, конечно. Только тело восемь часов находилось в воде. Я думаю, тот, кто бросил его в пруд, кое-что кумекал в экспертизе ДНК и условиях, когда она бесполезна.
    – Получается, что он избивал ее уже мертвую, но…
    – Вот из-за этого «но» я сегодня сюда и приехал. Поглядеть на нового фигуранта. Попытаться понять, где же все в нем это кроется – эта бешеная ярость, с которой ногами втаптывали женское лицо в грязь. И пока не вижу.
    – А в Султанове, в кавказце, вы это все увидели, да?
    – Он очень молод, этот парень. И он сейчас в отличие от отца Лаврентия на психиатрической экспертизе. В тайнах его души разбираются светила психиатрии. Но одно обстоятельство здесь в ходе расследования установлено железно – Султанов весь последний год, что называется, преследовал девушку. Звонил, встречал на улице. И адски, со всем кавказским пылом ее ревновал.
    В кабинет вернулся следователь Жужин.
    – Боюсь, что пока ваша очередь на переговоры откладывается, – объявил он с порога Кате с усмешкой. – Тут к нам от РПЦ переговорщики прибыли, из секретариата архиепископа. Хотят встретиться с отцом Лаврентием. И я думаю, что это полезно.
    – Хорошо, – Катя встала. – Я не настаиваю на немедленной встрече. В конце концов, это вам решать, нужна моя помощь или нет. Я бы хотела пока съездить к родителям Марии Шелест. Где они живут?
    Жужин написал ей адрес.
    – Мы их допросили, – сказал он. – Постарайтесь убедить их, что вся эта история с признанием в убийстве…
    – Ошибка?
    Маленький пухлощекий следователь только вздохнул тяжело.
    – Успокойте их, если сможете, – сказал он.

Глава 7
Бал

    Вот кто-то звучным ликующим голосом объявляет: «Бал!»
    И вы в огромном зале – позолота, блеск хрусталя, сияющий паркет под ногами и толпа гостей. И мужчины… Какие мужчины!
    На вас открытое бальное платье. И нет никого красивее вас в этом зале, и вы это знаете, вы уверены. Счастье искрится в ваших глазах.
    Бал! Оркестр начинает венский вальс, и мужчины приглашают дам на танец. Вы стоите на ступеньках мраморной лестницы и ждете, когда к вам подойдет он. Граф де ла Фер, граф Монте-Кристо, граф Дракула, виконт де Бражелон – нет, нет, им вы отказываете. Принц Фортинбрас!
    Тот, кто приходит в самом конце в том спектакле, который вы смотрели этой весной. Принц Фортинбрас, это который «на всю ли Польшу вы идете, сударь?» – лишь это одно вам известно о нем. Он подходит… поклон… У него идеальный пробор. Он берет вашу руку, и вы как сомнамбула говорите ему: да! Он вежлив и предупредителен, у него потрясающие манеры. Он кружит вас в венском вальсе и с каждой новой волной вальса тает как воск в ваших руках. А вы смотрите ему прямо в глаза и говорите: круто, норвежец!
    А потом вы сбегаете от всех этих гостей, посланников, премьер-министров, иностранных дипломатов, мчитесь по мраморной лестнице в висячие сады Семирамиды, и там, у ажурной решетки, как в сцене «У фонтана», вас ждет красный «Порше». Вы взлетаете на нем к звездному небу, целуетесь как сумасшедшие, кружите над Спасской башней и Эльсинором, делаете ручкой этому чокнутому принцу Гамлету, опоздавшему на бал из-за убийства крысы, и берете курс на Манхэттен.
    Красный «Порше» не врезается в стену башен-близнецов, которые еще стоят как влитые, словно и не взрывалось ничего никогда, он тормозит, плавно спускаясь на крышу, оборудованную под террасу самого веселого и стремного ночного клуба. И там, на кушетке, под бесстыдными звездами в вихре надвигающегося торнадо принц Фортинбрас властно берет вас как свою…
    Шуша Финдеева широко раскрытыми глазами уставилась на подружку Наташку. Та уже переоделась, запихала вещи в огромную сумку-торбу и повесила ее себе на плечо. А Шуша, грезя, все еще сидела в одних трусиках на скамейке – на одной ноге гольф, в руках скомканная белая майка.
    Принц Фортинбрас…
    Шуша терпеть не могла свое обычное имя – Марианна, говорила, что не желает быть ни Маней, ни Аней, а потому с самого детства все дома, и в школе, и здесь, в танцевальном классе, звали ее Шуша.
    Ча-ча-ча… Она легко вскочила и станцевала босыми ногами чечетку.
    – Наташка, ты иди.
    – Еще чего, одну тебя не оставлю. Ты же его дожидаться станешь, а то я тебя не знаю.
    – Нет, ты иди.
    – А может, я тоже хочу, – рыжая Наташка – юла и егоза – показала Шуше язык. – Может, я ему больше нравлюсь.
    Шуша запустила в нее балеткой.
    Принц Фортинбрас… Нет, не появлялся он здесь, в тесной раздевалке танцевального класса школы искусств. И красного «Порше» никто не видел у подъезда.
    Все развивалось как-то вяло, непозитивно. Вот дома, например, складывалась до предела напряженная обстановка. Мать вернулась из Германии с сестренкой Женькой, которой так и не поправили там мозги, нянька сестренки утром в ванной выдавливала на носу угри, домработница крала в доме вещи по мелочам – то заколку прикарманит, то пудреницу «Шанель», а папочка… папочка разрывался между работой в правительстве на благо Отечества и молодой любовницей, неуклюже стараясь все это от всех домашних скрыть.
    Но не получалось.
    Мужики они вообще тупые.
    И только принц Фортинбрас красив и умен.
    И он понимает, что и она, Шуша, умна и прекрасна. Она обожает читать любовные романы, без ума от искусства, и пусть с алгеброй и физикой у нее полный отстой и она даже не сдала «егушку», все равно она прелесть, редкий экземпляр.
    Она горда и независима. И еще у нее острый злой язык. И воображаемый бал – это отнюдь не все, что она видела в жизни. Например, папа в прошлом году брал ее на настоящий прием, званый вечер в Гостином Дворе. Там надо было присутствовать обязательно парой со своей дражайшей половиной, но мать, как всегда, занималась дефективной Женькой. И папа взял ее, Шушу.
    Ах ты, морока… Впрочем, там даже пытались изображать что-то вроде танцев под знаменитый оркестр. Все эти политики и депутаты… они танцевали как мешки с дерьмом. Словно отбывали повинность, никто не имел хорошей школы. Чада рабочих и крестьян, потомки слесарей, уборщиц, часовщиков, товароведов, кассирш, председателей колхозов и кремлевской обслуги. Они все были уже старые – с красными лицами, с обвисшими щеками и пивными животами. Они все уже давно были в прошлом, только еще не знали об этом сами.
    Их можно было лишь пожалеть. И отказать им во всем. И Шуша, краснея от удовольствия, жалела их и отказывала им – мысленно.
    – Давай шевелись, а то он уйдет. Он сегодня в третьем зале с «Щукой» занимается. Что ты так долго копаешься?
    Шуша тряхнула мокрыми после душа волосами. И начала одеваться – узенькие джинсы, маечка. Она достала зеркало и тушь и подкрасила себе ресницы. В эту частную школу искусств в Калошином переулке возле Арбата приходили на занятия по танцам студенты Щукинского училища, и те, кто обивал пороги на кастинги разных мюзиклов, и те, кто просто хотел чем-нибудь заняться, хоть танцами, хоть постижением основ современного балета – от скуки.
    Добираться из родного Нового Иордана далеко, но милый папочка всегда в конце недели клал на ее карту деньги и требовал одного неукоснительно – чтобы она всегда после занятий в школе искусств, после посиделок в кафе с подружками, после тусовок на съемной квартире подружки Наташки вызывала такси и только на такси ехала домой – к себе «в имение». Шуша просила, чтобы ей в Москве пусть не купили, но хотя бы сняли квартиру. Но мать категорически возражала: «Тебе всего восемнадцать, это слишком рано, чтобы жить отдельно. Я буду безумно волноваться».
    Мать лгала. Ей ни до кого и ни до чего не было дела, кроме как до ненормальной младшей Женьки. А папа… он что-то всегда ворчал насчет «самостоятельности», но ему тоже было все равно. Любовница… он имел молодую любовницу. Шуша его не осуждала – с матерью и Женькой, вечно орущей, пускающей слюни, с уродиной-нянькой и воровкой-домработницей в доме спятишь. Нужна отдушина, вот он ее себе и завел.
    – Ты только не веди себя с ним как полная дура, – учила подружка Наташка. – А то он о себе возомнит. Он и так нос задирает.
    Шуша лишь улыбнулась. Принц Фортинбрас…
    – Что улыбаешься? Он ведь старше насколько. У него IPhon от баб лопается. И наверняка с кем-то живет, – Наташка, казалось, нашла ее больное место, эту ее плохо затянувшуюся ранку, и ковыряла, ковыряла корочку ногтем. – А ты думаешь, нет? Очень ошибаешься. Чтобы у такого и не было никого? Да я сама видела, как он здесь в танцклассе…
    Шуша продолжала улыбаться. Но крепко стиснула зубы.
    – Ладно, пойдем, – Наташка вздохнула. – Зря ты стараешься, он на нас ноль внимания. Отработает урок, и все. Я его с Желябовой с четвертого курса «Щуки» видела, они в обнимку по Арбату шлялись.
    Желябова с четвертого курса приходила в школу искусств подрабатывать репетиторством и одновременно учиться современному танцу. Худющая крашеная блондинка модельного роста и внешности. Парни липли к ней как мухи.
    Покинув раздевалку, они вышли в коридор. Школа искусств располагалась в старом особняке. Весь второй этаж занимали танцклассы с зеркалами во всю стену, роялем и балетным станком.
    Они остановились у окна напротив двери зала № 3. Шуша, чувствуя необычайное душевное волнение… вот ведь гадство… и руки даже вспотели, полезла в сумку, достала сигареты и закурила.
    Если бы это видела мать, она, наверное, убила бы ее. А может, лишь пожала бы плечами – хочешь, травись – и отвернулась к своей ненаглядной Женьке-идиотке, вытирая ей слюни салфеткой.
    – Сейчас кончатся занятия, – Наташка глянула на часы. – Без четверти уже.
    Принц Фортинбрас…
    Это его она, Шуша, ждала здесь в залитом августовским солнцем коридоре, пропахшем потом, пудрой и духами. Это он умыкнул ее с того призрачного бала, умчал в красном «Порше» на Манхэттен и сделал своей любимой женой. Это он улыбался ей каждую ночь во сне и целовал ее плечи. Это он возлагал на ее темные непокорные волосы алмазный венец. Он говорил, что она счастье и радость, свет и боль.
    – Слышь, Шуша, кончай мечтать. Ко мне вчера Стасик подвалил в «Старбакс» здесь, на Арбате, и спрашивал про тебя. Он, кажется, всерьез на тебя запал с той ночи в клубе. Только я ему сказала, чтобы он губы не раскатывал. Что ты в Эдьку Цыпина, в преподавателя, до смерти влюблена.
    Принца Фортинбраса звали Эдуард Цыпин.
    Шуша резко повернулась к подруге, но та вдруг подтолкнула ее локтем и глупо хихикнула.
    Эдуард Цыпин вышел из третьего зала с полотенцем на шее. За ним повалила стайка студенток «Щуки», которым он преподавал пластику и эти самые «основы современного балета».
    Шуша смотрела на него не отрываясь. Девицы окружили его, и он как-то потерялся в этом потном балетном цветнике. Он был старше, но сейчас тоже походил на студента. Чересчур крупный и высокий для балетного, с великолепным торсом. Шуша знала, что он не только подрабатывает репетиторством, но и танцует – в этом сезоне в труппе «Балет-модерн», где все танцы так похожи на акробатические номера и ни у кого из артистов нет сольных партий, вся хореография построена на сплошной «групповухе». Шуша ходила на все спектакли «Балет-модерн», но она не призналась бы в этом Эдуарду Цыпину… нет, принцу Фортинбрасу, даже под страхом смерти. Весной чахлым гриппозным мартом в свободные от занятий часы она тайком ждала его у служебного входа, в апреле и мае пряталась, ревновала и ревела в подушку, в июне со страхом ждала сезона летних отпусков в школе искусств. И лишь сейчас, в конце августа, когда занятия возобновились и она снова его узрела, в ее мечтах возник бал.
    Бал!
    К студенткам в коридоре присоединились студенты из второго танцевального класса, и все потонуло в говоре, смехе.
    – Туши сигарету, – шепнула ей подружка Наташка. – И не стой с такой овечьей рожей. Подойди и спроси у него что-нибудь.
    Что спросить?
    – Эдик! Привет!
    По коридору как по подиуму плыла Желябова с четвертого курса «Щуки».
    – Привет, – он помахал ей рукой, улыбаясь. – Ну все, девочки, завтра закрепим, что сегодня наработали. Всем хорошего дня.
    – Ты закончил? – Желябова тряхнула распущенными волосами. – А у меня с лодыжкой проблема. Так что-то некомфортно, наверное, растяжение. Думала до начала занятий в училище денег заработать немножко, а показать ничего не могу толком. Пропал урок. Меня уволят, Эдичка.
    Он подал ей руку, и она грациозно оперлась на нее.
    – Докандехаем до раздевалки.
    – Может, тебя на руках отнести? – спросил он.
    – Принц Фортинбрас.
    Шуша поняла, что это выпалила она. Как это возможно, чтобы слова оказались произнесены вслух? Но эта его шутливая фраза «отнести на руках»… Как такое пережить, когда в вашем присутствии он говорит это другой, а не вам?
    Он удивленно обернулся:
    – Вы что-то сказали?
    – Нет, не вам. Это просто из пьесы, я текст повторяю, – Шуша все гуще и ужаснее заливалась клюквенным румянцем.
    Никогда прежде она не чувствовала себя такой уродливой, красной, жалкой, толстой, никчемной и глупой. Никогда прежде она не любила его сильнее, понимая, что это – полный «пипец».
    – Девушки, а вы что, тут учитесь? – Эдуард Цыпин обращался к ней и к подружке Наташке.
    – Мы тут учимся, – отчеканила подружка Наташка, впиваясь в руку подружки Шуши словно клещами.
    – Я смотрю – лица знакомые, – он наклонился над Шушей, прятавшей лицо свое… где его можно было спрятать, когда стоишь вот так – руки по швам и только шею гнешь все ниже, ниже. – Что это с тобой, а?
    – Ничего, это у меня аллергия, – Шуша всхлипнула, чувствуя, что уже не может сдерживать слезы.
    О гадство, слезы стыда, слезы отчаяния, слезы любви. В восемнадцать лет кто не плакал? Но рыдать вот так прилюдно…
    – Тут пыли полно в коридоре, – он не понимал. – Подожди, на-ка полотенце, я его под краном намочил, оно чистое, прижми и дыши сквозь него.
    Он совал Шуше свое мокрое полотенце, и она приняла его как алмазный венец. И прижала к распухшему, покрасневшему от слез носу. И только так с этим махровым намордником осмелилась глянуть на него.
    – Лучше? Девочки, вам надо на воздух, – сказал он.
    Желябова с четвертого курса «Щуки» продолжала виснуть на его плече, посматривая на них таким многозначительным взглядом.
    – Мы уже и так уходим, – подружка Наташка потянула Шушу за собой.
    – А зовут вас как?
    – Меня Нателла.
    – А тебя как зовут?
    – Шуша, – она прошептала это сквозь мокрое полотенце, еще хранившее аромат его тела.
    – Шуша? – Он улыбался. – Слушай, а это не тебя я около театра встречал?
    Шуша поняла, что умирает – он видел ее! Оказывается, он видел, как она тайком караулила его у служебного входа в театре Моссовета, где «Балет-модерн» давал спектакли в марте.
    – Это я, когда Мэтью Боурн приезжал с «Золушкой»… я приходила, там англичане, английские танцовщики.
    – Ах англичане. Ну тогда извини, – он выпрямился во весь свой прекрасный высокий рост.
    – Нет, я… вы тоже выступали, ваш балет… театр… «Золушку» летом показывали, а я еще раньше ходила, когда вы…
    – Завтра у меня тут занятия в одиннадцать, – сказал Эдуард Цыпин. – Девочки… Шуша… если интересно, приходите.
    Он удалялся по коридору, ведя колченогую Желябову в раздевалку, – с прямой спиной танцора, шагая легко и упруго.
    – Приеду домой – отравлюсь, – сказала Шуша.
    – Идиотка, все же отлично! Он тебя заметил, – подружка Наташка рассмеялась. – Как это ты его обозвала… принц какой-то там…
    – Принц Фортинбрас.
    – Почему?
    – Потому что он принц Фортинбрас, разве ты этого не видишь?
    – Странное ты создание, чудик. – Наташка хмыкнула и показала: – У него глаза вот такие стали. Ты его удивила, и он тебя заметил, точнее, заметил-то он тебя раньше, только открыто это не показал. Ну и ну… Но ты особо-то не надейся. Желябова, она же баба деловая, очень конкретная. Думаешь, она просто так в него вцепилась, увела? Сейчас запрутся в раздевалке трахаться. Он балетный, но не голубой, а это редкость. С такой фигурой, с такими плечами к нему очередь стоит.
    Шуша повернулась и побрела прочь. Бал все еще продолжался, и вальс играли все громче, в ночном небе взрывались шутихи, озаряя все вокруг. И в сцене «У фонтана» возле ажурной решетки ограды ждал красный «Порше». Граф де ла Фер, маркиз Карабас, граф Монте-Кристо и граф Дракула под руку со своими пьяными подружками в вечерних туалетах спускались по мраморной лестнице. Воскресшая принцесса Диана покидала бал с кавалером, принц Уильям и принц Гарри, чокаясь, пили шампанское в Белой гостиной. Принц Гамлет, кое-как справившийся со своим вечным психозом, играл в рулетку в Синей зале, нещадно повышая ставки и пуская на ветер датское королевство.
    И только принц Фортинбрас отсутствовал, воевал, танцевал, выкидывал акробатические номера, демонстрируя редкую силу и пластику, шел куда-то походным маршем – в Польшу или в Данцинг, осаждал города, врывался в крепости и потом, запершись в тесной театральной уборной, на походной солдатской кровати занимался любовью со всеми юными шлюхами, которых не пригласили на бал как не прошедших кастинг.
    Но несмотря на все это… на жгучую ревность, Шуша ощущала себя счастливой. Ей все еще хотелось плакать, но одновременно ее переполняла радость. Впереди встреча с ним… с принцем – завтра в одиннадцать здесь, на балу.

Глава 8
Женихи Сарры

    Катя стояла возле широко раскрытых ворот глухого забора. Из ворот выезжала оранжевая «Нива», на заднем плане виднелся деревянный двухэтажный дом, а путь на участок с грядками и цветами преграждала темноволосая женщина в брюках и вязаной кофте – нестарая, но словно вся высохшая, похожая на мумию.
    За рулем «Нивы» сидел бородач далеко за пятьдесят, все его внимание было сосредоточено на управлении машиной, на Катю он не смотрел.
    Главковский шофер, откомандированный Гущиным, едва лишь прочел на бумажке адрес семьи Шелест, сразу же закивал: знаю, летом сюда сыщиков возил из управления розыска. И довез Катю до места так быстро, что она практически не успела подготовиться к этому важному разговору с семьей убитой девушки.
    А то, что к таким беседам с потерпевшими надо обязательно готовиться, и как можно тщательнее, Катя знала из своего прежнего грустного опыта.
    Она хотела сосредоточиться на этом разговоре, извлечь из него максимум полезной информации. Посещение Новоиорданского ОВД породило у нее множество вопросов. И пока ни на один из них она не имела для себя ответа. Они там, в отделе, не верят признанию священника вовсе не потому, что им удобнее считать виновным в убийстве девушки ранее задержанного Руслана Султанова. А потому, что там что-то не сходится в этом его признании с данными, полученными в ходе осмотра и дальнейшего расследования. Ведь почти два с половиной месяца прошло. Если убил отец Лаврентий, то что же он ждал так долго, тянул с явкой с повинной? Муки совести, борьба с собой… Но они там, в полиции, в это тоже не верят. Но и в психи, в когорту признающихся всегда и во всем, отца Лаврентия не записывают. У него хорошая репутация, он нормальный человек, молодой, но уже известный в Новом Иордане. И наконец, он священник. Вот и Сиваков – профи до мозга костей – приехал изучить его как некий новый вид фигуранта, доселе еще не бывалый. И тоже пришел к выводу: отец Лаврентий – не тот, не убийца, потому что его психологический портрет не совпадает с тем психологическим портретом, который многоопытный эксперт Сиваков уже успел себе создать. Психологический портрет того, кто режет свою жертву. И потом уже мертвую бьет, в ярости топчет ногами.
    Но ведь отец Лаврентий сам признался в убийстве. Так признание все еще царица доказательств или нет? Все скажут – нет, нет и нет со времен Вышинского. Но тогда если он не убивал и он не псих, не из когорты признающихся, тогда зачем же он в тот вечер пришел к родителям Марии Шелест и сказал… Солгал? До предела циничный поступок, бесчеловечный. И это сделал священник?
    Катя чувствовала, что это дело уже против воли втягивает ее в себя, как темная бездонная воронка. А ведь полковник Гущин отвел ей всего лишь роль переговорщика. Но переговоры пока откладываются. И так ли ей хочется вот сейчас, после того как она увидела те снимки с места происшествия, уговаривать отца Лаврентия отказаться от этого его такого нелепого и неуместного с точки зрения здешних полицейских признания? Ей хочется не уговаривать, а разбираться во всем досконально. И если он признался в убийстве, если все же он, священник, убил эту девушку, то…
    Катя перевела дух. Потом оглядела себя (они в этот момент уже подъезжали к дому Шелест), смахнула с брюк несуществующие пылинки, пригладила волосы и затем вообще собрала их на затылке в строгий пучок. Стерла с губ блеск бумажной салфеткой. И только-только начала сосредотачиваться, мобилизовывать себя на трудный разговор внутренне, как машина остановилась у настежь распахнутых ворот.
    Тех самых.
    – …по делу в связи с задержанием отца Лаврентия.
    Темноволосая женщина в вязаной кофте смотрела на Катю и вдруг внезапно нагнулась и начала выдергивать из грядки траву. Оранжевая «Нива» вырулила на дорогу. Женщина выпрямилась и стала закрывать тяжелые створки ворот. Катя, упираясь обеими руками, помогла ей.
    – К нам уже столько ваших сотрудников приходило, – сказала Шелест. – Я мать Маши Галина Григорьевна, муж, как видите, уехал, ему в Москву в художественный салон надо по делу насчет заказа. А там вон на террасе свекровь моя Марья Степановна. Мы Машу в честь нее назвали.
    – Я понимаю.
    – А мне говорили: не называй, два одинаковых имени в семье – это нехорошо, не уживутся, кто-то непременно умрет. Я думала, свекровь, она же старая, два инсульта. А получилось, что не ее очередь.
    – Галина Григорьевна, я не хочу ничего от вас утаивать. Оперативно-следственная группа, ведущая расследование убийства вашей дочери, сейчас в очень трудном положении.
    – Мы тоже в трудном положении, – Галина Шелест смотрела на Катю. – Нам тоже не позавидуешь, после того как он явился сюда.
    – Вы не могли бы мне рассказать о вашей дочери, показать ее фотографии. Она ведь была художница?
    – Она была очень талантливая и добрая. Пойдемте в дом.
    По дороге к крыльцу Галина Шелест то и дело нагибалась к грядкам и клумбам и полола – то тут, то там, как робот. Потом появилась маленькая собачка неизвестной Кате породы и залилась лаем, но тут же затихла сконфуженно, словно виноватая в чем-то. Во дворе все поражало аккуратностью – подстриженные кусты, подвязанные ветки яблонь, подметенные дорожки. Крыльцо недавно покрашено в желтый цвет. На террасе у окна сидела в плетеном кресле старуха – в жемчужных серьгах, укрытая до пояса клетчатым шотландским пледом. Катя вежливо с ней поздоровалась.
    – Вы новый следователь из Москвы? – скрипуче спросила старуха.
    – Нет, я из Управления информации и общественных связей ГУВД, я не хочу от вас ничего скрывать. Меня прислали вести переговоры с отцом Лаврентием с тем, чтобы этот эпизод с его признанием как-то прояснился, – Катя очень тщательно подбирала слова, ей не хотелось, чтобы они – мать и бабушка Маши Шелест – сочли ее неискренней. – Но в отличие от местных сотрудников я не вижу пока никакой веской причины, по которой мы не должны верить словам отца Лаврентия. В этом деле есть только одна правда – то, что настоящий убийца должен быть предан суду. Я пришла к вам за помощью и советом.
    – Советы давать вам… органам, – дело гиблое, – проскрипела Марья Степановна – Галина, что столбом стоишь, покажи гостье, где сесть.
    Сели тут же, на террасе.
    – Я сначала хочу вас спросить все-таки об этом Руслане Султанове, – сказала Катя. – Знаете его?
    – Знаем. Он с Машей в одной школе учился.
    – Здесь, в Новом Иордане?
    – Да, мы тут давненько обосновались. Маша здесь родилась, а моя старшая дочка – она живет за границей с мужем – первые шаги делала, когда мы только тут дом купили. Деревенский. Избу, так сказать.
    – Султанов не признался в убийстве.
    – Мне это известно. У него отец богатый, купил у нас здесь на площади торговый центр. Они откуда-то сами – то ли из Дагестана, то ли из Черкесии, приехали всем аулом в начале девяностых. Ну а теперь с деньгами. Руслан этот после школы никуда не пошел дальше учиться, а все больше в бизнесе семейном, по торговой части. Мотоцикл у него такой большой, громкий… Он с Павликом дружил.
    – А кто такой Павлик? – Катя насторожилась.
    – Это жених Маши, я сейчас вам фото покажу, вы просили, – Галина Шелест поднялась и пошла куда-то в глубь дома.
    – Женишок, – старуха Марья Степановна хмыкнула. – Думали, зятек будет такой непутевый. Вон там, наверху, сколько раз у нас ночевал. Приедут вдвоем поздно из Москвы. Сейчас молодежь чуть познакомились – сразу в постель. «Бабушка, у нас с ним любовь». А я что… я молчала, я ей только счастья желала.
    Галина вернулась с альбомом.
    – Вот, – она протянула его Кате уже раскрытым на снимке своей дочери.
    Катя увидела Марию Шелест. Те жуткие снимки утопленницы из Гнилого пруда не в счет. Вот она какая была…
    Высокая хрупкая девушка обнимала молодую тоненькую березку. Черные волосы Марии – кудрявые от природы – обрамляли лицо мягкими волнами. Девушка на снимке была полна изящества и одухотворенности. Белое короткое летнее платье открывало загорелые ноги – босые. Снимок, видимо, делали на закате, и оранжевое солнце освещало фигурку девушки и молодое деревце сзади, создавая призрачную и волшебную картину единства. Словно оба этих юных создания породил лес, явил как чудо, а затем забрал назад.
    – На отца похожа, на Филиппа, – проскрипела Марья Степановна из своего кресла. – Он у меня черный, как жук. А еще врут, что к счастью, если дочка лицом в отца.
    Катя перевернула листы альбома. Школьные фотографии – мальчики, девочки, а вот и Маша Шелест. С подружками… это, наверное, класс пятый-шестой, а тут уже в компании подростков. Еще снимки – это она уже взрослая, двадцатилетняя, – смеется, джинсовый комбинезон, клетчатая ковбойка с засученными рукавами, все заляпано красками.
    – Это она в мастерской, отец фотографировал. А это день рождения у Глаголиных. Наши друзья здешние, что-то вроде пикника.
    – Ой, подождите, а кто это рядом с Машей? Постойте, постойте…
    Катя буквально зависла над фото, на котором заснят был пикник на воздухе, день рождения – осенний сад, барбекю, гости с бумажными стаканчиками в руках и… следователь прокуратуры Жужин в куртке и джинсах и рядом с ним Маша Шелест. Их фотографировали, но она не смотрела в объектив, а смотрела на следователя Жужина восхищенным взглядом.
    – Да, да, я оставила. Это ее первая любовь. Очень переживала из-за него, – Галина Шелест смотрела на фото. – Ей тут восемнадцать. Смотрели фильм «Прошлым летом в Чулимске»? И у нас та же история – приехал новый человек в город. Следователь… Какую-то лекцию у них прочел в выпускном классе, по обществоведению, что ли. Потом тут дело случилось громкое – ограбление магазина с убийством, он всех поймал, слухов в городке сразу уйма. А затем встретились мы у друзей, у этих самых Глаголиных. Маша влюбилась в него. Такие слезы, такие истерики. «Мама, мама, что мне делать?» Но он вел себя прилично, не к чему придраться – у него жена, двое детей, должность здесь. Он как мог мягко ей все объяснил. Я у нее пузырек под подушкой потом нашла со снотворным. Что я тогда пережила, вы не представляете.
    Катя смотрела на снимок. Ай да следователь Жужин… Этот толстый коротышка… красный от гнева, как он кулаком молотил по столу, крича в трубку… И надо же – стал предметом переживаний любовных такой красавицы. Поверить невозможно.
    – Когда она поняла, что Николай… ну следователь, не отвечает на ее чувство, она как-то от всего отстранилась, занялась учебой в Суриковском училище. У нее появились новые друзья – москвичи, мальчики, а потом возник этот наш Павлик, вот они, вместе на снимке, – Галина Шелест указала на фото.
    Катя увидела Машу Шелест – снова радостную, улыбавшуюся, стоявшую возле мотоцикла в обнимку с высоким пареньком в костюме мотоциклиста. На вид паренек ничего собой не представлял – только рост хороший, под метр девяносто. Однако каких-либо своих соображений после сюрприза со следователем Жужиным Катя высказывать не торопилась.
    – Ну тут все у них было серьезно. Они заявление в загс зимой подали. Все уж к свадьбе шло. Он ведь здешний, они учились в одной школе, только Маша его как-то не замечала, или замечала, но вид делала, знаете, как это у девочек… Он спортом занимался, мать у него в мэрии работала, семья обеспеченная. У Павлика и машина, и мотоцикл, и спорт этот – гонки. А вот они в компании его друзей – вот и он.
    – Кто? – спросила Катя.
    – Султанов Руслан, – Галина Шелест указала на брюнета на групповом снимке молодежи. Маша и Павлик были запечатлены здесь опять же в обнимку, а Султанов маячил прямо за ними. Молодой, плотный, сумрачного вида – печальный парень среди общего веселья.
    – А где сейчас этот Павлик? Они что, с Машей расстались?
    – Смерть их разлучила, на погосте он, – старуха Марья Степановна произнесла это так, словно в колокол ударила. – А я смотрю, девушка дорогая, не очень вы в курсе. Как же это послали вас сюда такую неподготовленную?
    – Меня послали попытаться уговорить священника отказаться от своего, как им кажется, нелепого признания. – Катя повернулась к старухе. – А я посчитала за лучшее сначала собрать как можно больше сведений по этому делу, независимых суждений, версий, если хотите… если они у вас есть, версии… Так что же случилось?
    – Разбился он на мотоцикле, бедный мальчик, – Галина Шелест вздохнула. – Они должны были расписываться двадцать восьмого марта в загсе, я говорила – отложите, Великий пост как раз шел, Страстная неделя начиналась, это не очень хорошая примета – замуж Великим постом. Но никто же не слушает, его мать в качестве свадебного подарка тур им в Таиланд купила, в отель для молодоженов. Накануне вечером он приехал на мотоцикле. Они уже с Машей часу не могли друг без друга. Я думала, что он ночевать останется, как раньше, у нее. Так нет. Галина Григорьевна, говорит, мне ехать надо. А дорога – асфальт весь открылся, но по обочинам снег еще лежал, днем тает, воды полно на дороге, а ночью заморозки, лед. Разбился… Мы думали, что это авария, случайность трагическая, а потом выясняется, что ночные гонки они на шоссе устроили на спор. И Султанов Руслан там был с ним. Он и «Скорую» вызвал, да только она уже ничем мальчику… Павлику помочь не могла. Вот и получились у нас вместо свадьбы, радости – похороны, слезы.
    – Значит, это произошло в конце марта, – сказала Катя. – И что Султанов?
    – Он после похорон Павлика стал к нам заходить, зачастил. И я… понимаете, я не видела ничего в этом плохого. Маша ему сильно нравилась, он этого не скрывал. Но Маша в то время находилась в таком ужасном душевном состоянии. Она замкнулась, ее ничего не интересовало, весь апрель она пролежала у себя – не работала, не ела. Она стала похожа на тень. Отец, мой муж, он ее безумно любил, он не знал, что делать. И я тоже, и вот Марья Степановна. Она угасала на глазах, наша девочка, горе пожирало ее. И когда Руслан стал приходить, я этому даже обрадовалась – может, хоть поможет, думала я. У Руслана богатый отец, у него у самого хорошие перспективы в плане бизнеса. Но… тут я столкнулась с такой проблемой, что…
    – Какая же проблема?
    – Маша помнила, что Султанов участвовал вместе с Павликом в тех ночных гонках на дороге. Она его возненавидела за это, и ненависть ее приобрела такие формы, что я… мы с мужем были шокированы. Национальная нетерпимость какая-то… расизм… дико было слышать порой, что она о нем говорила.
    – Мы в наши двадцать, – перебила Марья Степановна, – не особо в национальностях разбирались, это потом уже в хоре Большого театра я узнала все эти нюансы – кто какой, кто грузин, кто русский, кто еврей. А в молодости мы все одинаковые были, не вникали во все это. А сейчас юнцы не такие, послушаешь порой, прямо в дрожь кидает – откуда столько яда. У Машеньки-то нашей хоть причина имелась… горе, жениха она потеряла накануне свадьбы, и никто не знает, по чьей вине, может, и по вине этого Султанова.
    Катя смотрела на снимок девушки возле березки на фоне заката. А вы, Маша, оказывается, умеете преподносить сюрпризы даже после смерти.
    – Вы считаете Султанова виновным в убийстве? – спросила она их обеих – мать и бабушку.
    – Вы же его сами задержали. Свидетели какие-то найдены. Он уже сколько сидит там у вас. Но после того, как отец Лаврентий явился сюда, я… Мы не знаем, что думать, – Галина Шелест говорила тихо. – Это такая мука.
    – Опишите, пожалуйста, тот день, когда пропала Маша.
    – Она не пропала. Все шло, как обычно в выходные, это же праздник. Она встала, позавтракала…
    – Галя ей сырников испекла, – вставила Марья Степановна. – День больно хороший начинался – солнечный, ясный. В июне дожди все шли, а это утро такое светлое, веселенькое, словно акварельный пейзаж. А потом снова ливень к вечеру, и какой. Все, все я, старая, помню, одного не помню – как она, девочка наша, за калитку вышла. В туалете я тогда сидела!
    – Она собиралась в тот день на ярмарку ремесел. Тут у нас в десяти километрах соорудили экопоселок, и там ярмарка каждое лето, приезжают со всего Подмосковья на выходные. Она каждое лето там свои работы представляла, продавала. Она молодой художник, талантливый, но с продажами работ сейчас вообще туго. Она использовала любую возможность.
    – А как она собиралась туда добраться? Кто-то предложил подвезти?
    – У нас тут автобусы. Вон на шоссе, тут пройти поселком до остановки.
    – И во сколько она ушла из дома?
    – Где-то после двенадцати.
    – И больше вы ее не видели?
    – Нет. Часа в три она позвонила мне и сказала, что все еще на ярмарке. Мы поговорили, и все. Я до самого вечера и не волновалась особенно.
    – И вы ей больше не звонили?
    – У нас электричество вырубилось, с этими пробками – беда, а мы машину купили новую стиральную. Мобильный мой даже подзарядить негде было, батарейка села – все как назло. Мы стали волноваться уже, как стемнело. И делать что, не знаем – света нет, сами при свечах на террасе. Я подумала, что Маша там, на ярмарке, встретила кого-то из знакомых художников и, может, в Москву они махнули – в кафе или в клуб ночной. А дозвониться она нам не смогла. Хотя она не очень была настроена на все эти кафе, клубы. Она после смерти Павлика ведь так и не оправилась. Она мало куда ходила, и веселиться ее особо не тянуло. А потом уже утром нам из уголовного розыска позвонили. Они ее нашли… в Гнилом пруду… бедная, бедная моя девочка.
    Галина Шелест не заплакала, не зарыдала, произнесла это как-то без всякого выражения, почти буднично, окончательно со всем смирившись. И Кате от ее тона стало не по себе. Лучше уж рыдания, истерика, чем вот такая сухая констатация факта: «бедная девочка».
    – Ваша дочь была красавица, – сказала она. – Этот человек, отец Лаврентий, он ведь… хоть и священник, но все же мужчина, молодой мужчина. Он наверняка видел ее здесь, в городе, и…
    – Видел! Да они же были знакомы, – перебила Марья Степановна. – Девушка, милая, вы меня просто изумляете своей наивностью. Это у него Маша в мае получила заказ на роспись, на фрески в церкви. Это ее, можно сказать, и спасло, вывело из той кошмарной депрессии, в которую она погрузилась после смерти Павлуши.
    Получается, что отец Лаврентий и Маша Шелест были знакомы? Вот это новость.
    Катя внезапно почувствовала, что эта информация чрезвычайной важности, хотя новостью она является, кажется, только для нее одной – чужой в этом Новом Иордане. Все остальные – в курсе. Но, возможно, они не видят самого главного – этой вот пугающей простоты. Священник, отец Лаврентий, сам признался в ее убийстве. Признание пусть и не царица доказательств, но все же… Если подойти чисто психологически ко всей этой простоте, то что же мы имеем: молодая девушка, одинокая после гибели жениха, и молодой парень в рясе священника. А что под этой рясой? Не то ли, что и у всех? Девушка могла ему понравиться, он мог не справиться с собой.
    – Маша получила заказ на роспись церкви? – спросила она. – А ей это сам отец Лаврентий предложил? Когда и где они познакомились?
    – На похоронах Павлика. – Галина Шелест секунду помолчала. – Теперь они на кладбище рядом лежат – жених и невеста. Отец Лаврентий служил панихиду. Он новый у нас здесь человек, но как дали ему этот приход и церковь начала строиться, все о нем заговорили – знаете, старушки в магазине, знакомые нашей семьи. Он тогда на похоронах произнес такую проповедь проникновенную, я поразилась, что этот юноша умеет найти такие слова утешения – и все так по-человечески, так тепло. Маша его слушала, плакала. С этого все и началось. Она стала ходить в церковь, там как раз начинались отделочные работы, в часовню. Мы все это очень одобряли, потому как видели, что это ей помогает справиться с горем. А в мае отец Лаврентий попросил Машу сделать две настенные фрески. Денег, правда, больших не обещал, но для молодого художника это что-то вроде старта – первая большая работа, которую увидит много людей. Церковь ведь посещается.
    – Почему отец Лаврентий не заказал фрески у вашего мужа? – спросила Катя.
    – Мой муж скульптор.
    – Понятно. Но ведь есть определенные каноны иконописи, правила, Маша все это знала?
    – Кажется, отец Лаврентий не придавал этому особого значения. Он высказал ряд условий, что и как должно быть изображено. И потом, ведь он заказывал не иконы, а настенную роспись. Церковь все еще не открыта, там работы продолжаются. Маша весь май рисовала эскизы, и он их одобрил. Тема Рождества, тема младенца-спасителя. Хотите посмотреть?
    – Очень хочу.
    – Идемте наверх.
    Провожаемые взглядом Марьи Степановны, они направились к лестнице и начали медленно подниматься на второй этаж.
    – Это мастерская мужа, а тут вот комната Маши, – Галина Шелест показала на закрытую дверь. – Мы туда сейчас редко заходим. Очень тяжело. Каждая вещь напоминает о ней.
    Она нажала на ручку и распахнула дверь. Большое окно без штор, жалюзи подняты. Никаких зеркал, шкафов с барахлом, девичьих туалетных столиков. Стеллажи – битком набитые альбомами, книжками, красками, кистями, рулонами ватмана. Никакого мольберта, как представлялось Кате. Круглый стол посередине, тоже заваленный бумагами, старенький компьютер.
    – Зимой верх отапливать – прямо разорение, – ни с того ни с сего заметила Галина Шелест. – У нас котел в доме, а тепла тут все равно не хватает, хоть и рамы двойные. Вот ее папка с эскизами.
    Она вытащила из-под кипы бумаг на столе большую папку. Катя открыла и увидела рисунки – наброски акварелью. Младенец в яслях и вокруг животные с добрыми, почти человеческими «лицами» – овцы, коровы… Так и хотелось сказать – овечки, коровки, ослики. Немножко наивно и слащаво, но сделано с подкупающим старанием в радостных светлых тонах.
    – Очень мило, – сказала Катя и оглядела мастерскую.
    Высокое окно с широким подоконником, тахта, китайская ширма.
    – Извините, а что там за ширмой?
    Галина Шелест подошла к стене и отодвинула ширму. На деревянной стене крепилось большое панно – камень, штукатурка.
    – Это для тренировки, она переносила сюда эскизы, как уже на стену, как фреску, а потом замазывала, штукатурила. Она бы это потом замазала, это просто эскиз… неудачный.
    Катя смотрела на фреску. В центре нарисована тахта – вот эта самая с яркими подушками, а на ней обнаженная девушка с темными кудрявыми волосами. На полу у тахты – труп. Рисунок очень жесткий и натуралистичный, видно было, что горло трупа в крови. В оконном проеме маячила набросанная углем фигура ангела с крыльями – все очень схематично, кроме крыльев и ангельской прически; кудри были выкрашены в желтый цвет и осенены нимбом. Но не это сразу приковывало к себе взор на этой ученической фреске, лишенной четких очертаний.
    Из стены за тахтой со скорчившейся на ней голой женской фигуркой выступала другая фигура.
    Черная…
    Мощная…
    Исполненная первобытной силы.
    Что-то обезьянье и одновременно до предела хищное.
    Из зловещего комикса, из ночного кошмара, из фильма ужасов.
    Воображение тут же подсказывало – зубы и когти, клыки и свирепый оскал.
    Но ничего этого фреска не хранила в себе – лишь этот черный силуэт. И на том месте, где должно было быть лицо, не нарисовано красками и углем, а процарапано гвоздем – глаза.
    Выколотые и одновременно зоркие, следящие из пустых, процарапанных острием на черном лике дырок-отверстий.
    Стерегущие и наблюдающие…
    – Я не знаю, почему она это нарисовала, – сказала Галина Шелест. – То есть знаю, но не понимаю, как у нее получилось. Так страшно… Это женихи Сарры.
    – Что? – переспросила Катя, не в силах оторваться, отвести взор от этой странной фрески.
    – Я особо в Библии не сильна, но я ее спросила. Это из книги Товита – женихи Сарры. Некую Сарру семь раз выдавали замуж, но каждый раз демон убивал ее жениха на пороге спальни. И потом бог внял ее мольбам и послал ей ангела в качестве жениха и защитника. Видите ли, Маша видела некую связь этой истории со своей историей. Я вам говорила – ее первая любовь к этому вашему следователю из прокуратуры оставила в ней такой шрам, а смерть Павлика за день до свадьбы нанесла еще одну рану. Девочка проводила параллели. Говорят, Библия дает ответы на многие вопросы, если не на все, надо только уметь читать Библию.
    – Это Маша так говорила?
    – Да, она.
    – И давно? А может, это слова отца Лаврентия?
    – Скорее всего, так и есть. И этот ее интерес к библейским историям. И заказы на фрески в церкви.
    – Эту фреску ей тоже заказали?
    – Нет, это свободный сюжет. Отец Лаврентий заказал две фрески только на тему Рождества.
    – Вы ее спрашивали об этом рисунке?
    – Она говорила, что хочет попробовать свои силы и в комиксах тоже.
    – Она называла это комиксом?
    – Она сказала, что такие вещи приносят деньги. Я ей ответила – может быть, в Америке, где комиксы популярны, но не у нас.
    – А отец Лаврентий, он…
    – Господи боже, да он так позитивно на нее влиял. Она возвращалась с этой стройки церковной такая деловая, такая спокойная. Мы так радовались, что она наконец-то обрела интерес к жизни, отвлеклась, занялась работой. Мы так были ему… этому священнику за это благодарны. Мы ведь с отцом так и не смогли найти нужных слов утешения для нее. Что я могла ей сказать – что я люблю ее? Что я готова все сделать для ее счастья – погладить ее белье, приготовить ее любимое рагу из овощей, сырники? Что я мечтала, чтобы они с Павликом подарили мне внука? Это все такая банальность. Она отвечала: «Да, мама, спасибо, мама, мне ничего не нужно, мама». А этот священник взял и сказал ей, что ей будет послан ангел – златокудрый и прекрасный, жених и защитник от зла и горя и всех напастей. Если это и ложь, то ложь во спасение. Так я думала тогда. А сейчас, после того как этот же самый человек явился сюда и заявил, что это он… он убил мою дочь… А я видела тело там, в морге, ее бедное истерзанное тело. Послушайте, вы же только сейчас говорили мне, что хотите во всем разобраться.
    – Я сделаю все возможное.
    – Не смейте его уговаривать отказываться от своего признания! Все эти месяцы я живу как в аду. Думаете, я не знаю, что в городе говорят? У нас тут большая диаспора с Кавказа, и они тоже все ждут, чем это кончится. Я иногда боюсь на улицу вечером выходить. А сейчас, когда у вас там сидят в тюрьме и этот Султанов, и священник, то… Кто, скажите мне, кто больше меня, ее матери, хочет справедливости в этом деле? Но мне нужен настоящий убийца. Мне нужна правда.
    – Я вам обещаю, – сказала Катя. – Все, что в моих силах.
    Галина Шелест оглядела Катю с ног до головы. «Ты? – ясно читалось в ее взоре. – А что ты можешь, что ты собой представляешь, что ты умеешь, чтобы вот так давать мне обещание?»
    – Помогите мне вернуть ширму на место, – сказала она. – Я не могу долго на это смотреть.

Глава 9
Vip-зал

    – Спасибо, нормально, как у нас тут дела?
    Рейс Британских авиалиний из Лондона приземлился в аэропорту Домодедово точно по расписанию. Владимир Галич прошел паспортный контроль и тут же попал в руки своего помощника по юридическим вопросам Маковского. Он встречал Галича с букетом цветов, как какую-нибудь рок-звезду, но смуглое лицо его хранило кислое выражение.
    – Сейчас введу вас в курс, я успел от Добсона из отеля только в офис заехать, документы в сейфе оставить и сразу сюда, в аэропорт, вас встречать. Пройдемте в VIP-зал, пока багаж привезут, я все вам доложу, какие у нас тут новости на сегодня… – Маковский глянул на свой «Ролекс», – на семнадцать тридцать.
    Добсон являлся главой бостонской юридической фирмы, взявшей на себя за рубежом защиту интересов компании «Веста-холдинг», принадлежавшей в прошлом отцу Владимира Галича, основавшего ее с группой соратников-программистов в далеком 1993 году и превратившего из маленькой фирмы по продаже компьютеров в одну из самых доходных российских компаний современных интернет-технологий, связи и коммуникаций.
    – Заседание акционеров состоялось сегодня днем. Все против, даже воздержавшихся нет. Все склоняются к американскому варианту слияния, – сказал Маковский.
    Рядом с молодым Владимиром Галичем, вернувшимся из деловой поездки в Лондон в потертых джинсах и бежевой толстовке, он в своем костюме от Армани выглядел этаким дядюшкой-франтом молодого оболтуса, скатавшего на выходные на стадион Уэмбли поболеть за «Манчестер-Юнайтед».
    Но все дело в том, что Галич до сих пор считался номинальным главой «Веста-холдинга» и держателем контрольного пакета акций, которыми, увы, не мог в полной мере распоряжаться без одобрения совета директоров и совета акционеров компании.
    – Никто не хочет ничем жертвовать, считают, что так мы с вами потеряем если не все, то очень многое. Приезжал представитель администрации президента и люди из Министерства связи, им тоже не все равно, как у нас тут дела обернутся, – частил Маковский, ловко направляя Галича к матовым стеклянным дверям зала ожиданий. – Этот из администрации пока помалкивал. Но тут и без слов ясно, что заказа от Роскосмоса и НАСА по новой программе финансирования поставок нам не видать, пока не уладим этот дьявольский спор с бывшими компаньонами вашего отца.
    – Они все в Силиконовой долине, – усмехнулся Галич.
    – Вот именно что в долине. Там такие волки, Владимир Маркович! Оглянуться не успеем, как кости наши хрупнут на их зубах. Горштейн и компания наняли пять адвокатов из Бруклина здешним своим юристам на подмогу. Так что бой… если дойдет до открытой схватки в суде, обещает стать жарким.
    – Это я уже в Лондоне понял, – Владимир Галич оглядел зал, в который они вошли. – Я бы от чашки кофе не отказался.
    – Сейчас распоряжусь, они тут быстро обслуживают. По моему мнению, акционеров ваших винить нельзя. Своя рубашка ближе к телу, никто же не виноват, что ваш батюшка покойный Марк Анатольевич оставил такое завещание. Американским адвокатам достаточно озвучить в суде лишь главный пункт, с подачи тех, кто когда-то начинал работать с вашим отцом, создавая холдинг.
    – Я никого не виню, и отец был прав, это его воля, он думал о будущем компании. И я подумаю над этим. Но вам, Маковский, не стоит ломать голову над нашими семейными делами. Я плачу вам такие деньги за то, чтобы вы помогли нам сохранить все, несмотря на все юридические препятствия, – Галич смотрел на Маковского сверху вниз. – Итак, что у нас на семнадцать тридцать? Документ подписан?
    – Нет.
    – Перспектива подписания?
    – Пока нулевая.
    – Голосовали?
    – Против, я же сказал. Против вас. В пользу тех, кто в Силиконовой долине.
    – Что вы с Добсоном предпримете?
    – Я предлагаю вернуться к уставу компании, оспаривать по пунктам, то есть бить в самый корень, поднять базовые документы девяностых годов, там цепляться за все, что можно, оспорить условия партнерства, первоначальные доли капитала, вплоть до самого устава.
    – Oк, – кивнул Владимир Галич.
    – Добсон предлагает более легкий путь – попытаться выполнить условие завещания. Но тут мы целиком зависим от вас.
    – Пожалуйста, посмотрите, как там с моим багажом, – вежливо попросил Владимир Галич.
    Маковский побежал в зал прилета. Владимир сел на диван у окна, из которого открывался вид на летное поле, официантка принесла ему кофе и сахар в пакетиках. Владимир лениво обернулся и увидел на соседнем диване за столиком с чашкой чая в руке… да, с чашкой зеленого чая в руке, потому что она всегда пила только зеленый… свою бывшую жену Ирину. Рядом стояла детская складная коляска, а в ней спал ребенок.
    Владимир ощутил, как кровь бросилась ему в лицо. Если бы она не заметила его, он бы поднялся и, позабыв про суетливого Маковского, про «Майбах», ожидавший его на стоянке аэропорта, поймал бы такси и уехал… сбежал. Но Ирина смотрела на него. Вот она встала ему навстречу – высокая, стройная, так похожая на Уму Турман.
    – Привет.
    – Здравствуй, Ира. Куда летишь?
    – К мужу в Буэнос-Айрес. Все прививки Саньке сделали, теперь можно, будем с ним там жить, в посольстве.
    Владимир Галич знал, что муж Ирины, к которому она ушла, изменив и забеременев, ныне российский консул в Аргентине и Бразилии. Она была внучкой и дочерью дипломата и в конце концов выбрала дипломата себе в мужья, родила ему сына, а он, Владимир Галич, ее первый муж, любивший ее с четвертого класса, остался один.
    – А ты как, Володя?
    – Я прекрасно.
    – Откуда прилетел?
    – Из Лондона.
    – Понятно, – она смотрела на него, прищурившись. В коляске спал ребенок – не его сын, а этого консула.
    Они в школе с четвертого класса сидели за одной партой. Их так посадила учительница, вроде бы наказала его, Вовку Галича, за шалости. Сидеть с девчонкой! А он влюбился в Ирку, и не существовало дня и часа из тех уже забытых, стершихся из памяти лет детства, чтобы он не мечтал о ней.
    Когда девочка превращается в мечту, ваши дела – швах. Когда мечта обретает образ принцессы Грезы, вы уже не принадлежите себе.
    Тили-тили-тесто – жених и невеста… Нет, в их время в школе уже никто не пользовался такими древними дразнилками. У всех в карманах уже пищали мобильники, и пацаны тайком скачивали порно из Интернета. Голые сиськи весьма котировались.
    Когда его старший брат Борис, которому уже исполнилось четырнадцать, спросил его, двенадцатилетнего, напрямик: «Было у тебя с Иркой?», то он, Галич-младший, лишь покраснел как рак и чуть не умер от стыда. Он так и не ответил брату. Борис так и не узнал, что на тот момент они с Иркой даже еще не поцеловались ни разу. А потом старшего брата не стало. Его убили.
    Ирина вместе с родителями пришла на похороны на Немецкое кладбище.
    Все случилось так давно…
    И тот их первый детский поцелуй на кладбище за памятником. И вся последующая счастливая жизнь. Эйфория, радость. И свадьба в девятнадцать лет. И дальнейшая их супружеская жизнь. И смерть отца, так и не оправившегося после потери старшего сына Бориса. И вся жизнь, что пришла после… Его любовь, ее жалость, да, жалость – этот суррогат той книжной, небывалой, великой, верной и пылкой любви, его страсть, ее снисходительное дружелюбие, ее разочарование, ее слепая жажда материнства, ее ненасытность, ее похоть, ее жар, его усилия, его слезы, его старания купить, подарить, дать ей все, что она захочет, любые вещи… ее пресыщенность, ее скука, ее отчужденность, ее измена, его ревность, ее беременность от другого, ее уход.
    Они развелись два года назад. И она сразу же выскочила замуж за этого своего любовника-дипломата, нынешнего консула в Аргентине и Бразилии. Она даже отказалась от денег, которые он, Владимир, хотел выплатить ей… швырнуть как подачку – на, получай компенсацию за все годы, что прожила со мной, не любя, раз однажды пожалев меня пацаном там, на кладбище на похоронах брата Бори. Она не взяла компенсации. Она просто родила ребенка от другого, а за два месяца до родов зарегистрировала этот свой новый брак.
    Он возненавидел ее за это, но никогда даже про себя, даже шепотом не мог ее оскорбить – назвать шлюхой, проституткой, тварью. Язык не поворачивался оскорбить девочку-мечту, сосредоточие всех его желаний.
    – А кого ты тут ждешь?
    – Багаж, сейчас помощник принесет.
    – Слуги у тебя.
    – Да, прислуга.
    И ты имела прислугу, Ира, когда жила со мной.
    – Что-то неважно выглядишь, Володя.
    – А ты выглядишь отлично. Можно мне на него взглянуть?
    – Нет, он спит.
    – Ты счастлива?
    – Я очень счастлива, – Ирина улыбнулась так ясно, что у Владимира Галича, как в те далекие времена любви, снова глухо, сладко, страшно заболело сердце.
    Ничего не забывается.
    Отчего же ничего не забывается?
    Кто же все так устроил, запрограммировал, чтобы ничего не забывалось?
    – Рад за тебя. И рад повидаться, – он глубоко засунул руки в карманы джинсов.
    – И я тоже, может, еще увидимся.
    – В Бразилии или Аргентине?
    В дверях VIP-зала с сумками и портпледом для костюмов возник Маковский. И тут же замер, узрев рядом со своим молодым патроном его бывшую жену.
    – Как судьба распорядится, – она взялась за ручки детской коляски. – Прощай, Володя.
    Она осталась стоять у дивана, на фоне панорамного окна, за которым плыли громады авиалайнеров, а он повернулся и пошел прочь через весь зал.
    Эта случайная незапланированная встреча с бывшей женой, которую он все еще любил, предвещала что-то плохое, он чувствовал. Это все к большому несчастью. Как и тот детский поцелуй на кладбище украдкой, как и ухмылка брата Бориса, когда он спрашивал, выпытывал с любопытством у него, младшего, подробности «про Ирку».
    Но брат Борис так и остался навечно там, в парке среди желтых листьев и хвои. И сколько он, младший Володька, тогда ни тормошил его, ни звал, ни плакал, все было напрасно. А бывшая жена Ирина улетала к новому мужу, отцу своего ребенка. В какую-то секунду, глядя невидящим взором на Маковского, что-то там болтавшего и тащившего вещи к машине, Владимир Галич пожелал в душе лишь одного: чтобы рейс в Буэнос-Айрес разбился. Рухнул в океан – без обломков и масляных пятен.
    Без воспоминаний.
    Канул в пустоту.

Глава 10
Гнилой пруд и Ордынский лес

    – Ну как, теперь мне можно встретиться с отцом Лаврентием?
    – Они молятся. С разговором у святых отцов мало что вышло, попросили разрешения на совместный молебен. – Жужин глянул на часы. – Не торопятся заканчивать. И мы их тоже не торопим. Пусть молятся, может, нам раскрытие дела вымолят. Как у вас дела там… у ее родителей?
    – Я кое-что узнала о прошлых увлечениях Маши Шелест, – Катя разглядывала маленького сердитого следователя с любопытством.
    Что восемнадцатилетняя девушка-красавица в нем нашла? Может, тогда, несколько лет назад, он покорил ее своим суперинтеллектом или, подобно герою-шерифу из вестернов, пересажал, переловил и перестрелял тут, в этом тихом городишке, всех бандитов? Но какие в Новом Иордане бандиты? И как она вообще могла влюбиться в него до такой степени, что держала под подушкой пузырек со снотворным? Тоже мне… метр с кепкой… Профиль свой наполеоновский задирает, чтобы выше на полсантиметра казаться. Или все дело в самой девушке, представляющей в своем пылком воображении окружающий мир не таким, каков он на самом деле?
    И что это дает следствию – вот это самое, что Мария Шелест отличалась богатым воображением? Она же была художница, это естественно.
    – Вы ее, оказывается, давно знали, – Катя смотрела на коротышку Жужина с высоты своего роста.
    – Поэтому мне не все равно, как это дело закончится и в каком виде предстанет в суде, – Жужин слегка покраснел. – Я вас и направил к ее родителям.
    – Вы меня направили? – Катя слегка растерялась от такого апломба.
    – Вы же утверждаете, что вы профи по переговорам. Итак, вы справились с поставленной задачей? Вы их успокоили, внушили им, что все это недоразумение с признанием скоро разъяснится?
    – Я разговаривала с ее матерью.
    Следователь Жужин на это не сказал ничего.
    – Я могу посмотреть уголовное дело? – спросила Катя. – Пока этот молебен совместный не кончился?
    Жужин кивнул, и они снова вернулись в тот же самый кабинет, но уже не застали эксперта Сивакова. Глянцевый журнал, который он с таким интересом изучал, тоже пропал.
    – Вот сегодня вернули с экспертизы в больнице Яковенко, завтра и Султанова оттуда привезут, – он извлек пухлый том из сейфа. – Можете ознакомиться.
    – Простите, еще один вопрос. А что за происшествие в Ордынском лесу? Я слышала, как вы по телефону…
    – Костер и два трупа, мужчина и женщина. Личности до сих пор не установлены.
    – А время смерти?
    – Убийство произошло либо в ту же ночь, либо несколькими часами позже. Сделали вывод по состоянию тел, хотя от них мало что осталось. Сгорели. И по факторам окружающей среды.
    – Но по телефону вы сказали, что они… что их кто-то…
    – О том, что кого-то в лесу зажарили и съели, написали в Интернете. Есть у нас тут такие писатели. Как мы выяснили, один из этих писателей ученик пятого класса. Улавливаете, о чем я?
    – Улавливаю. Дети, они…
    – То, что случай криминальный, в этом сомнения нет. Двойное убийство с последующей попыткой сжечь трупы. Но пока по нему никаких подвижек. Даже личности жертв мы установить не можем. У вас еще какие-то вопросы?
    – Нет, пока это все, – Катя села на стул и раскрыла пухлое дело.
    И время потекло как-то незаметно за чтением протоколов, рапортов и справок.
    Протокол осмотра места происшествия.
    Фототаблица.
    Вот он, Гнилой пруд… Надо бы съездить туда на место – Катя посмотрела в окно: солнце клонится к закату. И тени удлиняются, и вода в пруду остывает, из зеленой, покрытой ряской становится черной как деготь.
    Рапорт на задержание по горячим следам… Рапорт подписан лейтенантом Федором Басовым. А задержал он… ага, Султанова задержали в 9.15 на следующее утро. А уже в 15 часов судья подписал ему арест. По каким же основаниям? Что говорят свидетели? Какие на него были собраны улики так быстро?
    Она углубилась в материалы. И дело внезапно предстало перед ней в совершенно ином свете. Тридцать два протокола свидетельских показаний, в основном опрошена местная молодежь – друзья, соседи и бывшие одноклассники Марии Шелест. Кроме этого, водители автобусов, торговцы на экоярмарке, охранники. Также среди протоколов имелись и рапорты двух сотрудников ППС.
    «Конечно, это он ее убил…»
    «Руслан это, больше некому».
    «У него к ней чувства были, а она его с таким дерьмом при всех смешала…»
    «Там, в кафе, мы просто обалдели, когда она в него чашкой кофе швырнула. Он к ней только подошел, а она на него окрысилась сразу как мегера».
    «Не подумайте, что она националистка, но он ее достал, этот черный…»
    «Она уверена была, что тогда, на дороге, когда ее Пашка разбился, они специально с Султановым гонки устроили ночью, выясняли отношения. Ну, из-за нее. Султанов же ее тоже замуж за себя звал. Она вбила себе в голову, что там, на дороге, все было нечисто, будто Султанов что-то подстроил – подрезал Пашку или толкнул мотоцикл своим мотоциклом, тот и улетел. Она вбила себе это в голову уже на похоронах. Султанов таскаться к ней стал, а она смотреть на него не могла. Ну и начала выражаться, оскорблять… Нет, я точно не помню, что она там ему кричала, – что-то очень злое. Да, именно на национальной почве. Но и ее можно понять, она чуть не свихнулась, после того как про гибель Пашки узнала. У них же любовь была, свадьба намечалась. Нет, меня они на свою свадьбу не пригласили. Я не настолько близкая ей подруга. Но там, в кафе-кондитерской, я присутствовала. И все видела. Сами ведь знаете: там вечно народу полно, когда свежие пирожные привозят. И в тот вечер, 2 мая, было особенно много народу. Да, в основном молодежь, конечно, все наши. Что там у витрины между ними произошло – между Султановым и Машкой, – я не знаю, не слышала из-за шума, но она вдруг швырнула в него чашкой с недопитым кофе, чуть в лицо не попала, он увернулся. И потом она крикнула: подонок, как ты мне надоел! А затем по-всякому его… Да, и матом, да, были и оскорбления на национальной почве – про всех них и весь их «аул». Она орала на него с такой злобой. И он ее толкнул, нет, даже ударил. А тут все сразу начали тоже орать. Потом откуда-то появились ребята – к кафе на мотоциклах, на машинах всегда подъезжают. И почти сразу явилось несколько кавказцев. Началась общая драка у кафе, я испугалась и побежала домой».
    «Я видел, как дрались у кафе, но сам не участвовал. Нет, угроз со стороны Султанова в адрес Маши Шелест я не слышал. Ему не до того было, так их много там валялось».
    «Я слышала, как он, то есть Султанов Руслан, кричал Маше: УБЬЮ ТЕБЯ, ЗАРЕЖУ! Где это было? Там, в кафе, после того как она в него чашкой запустила, обварила его кипятком. Я сама ничего не знаю, но девчонки из магазина болтали, что у них все так запуталось – Султанов с ней гулять хотел, а она с Пашкой встречалась, потом Пашка погиб по вине Султанова, хотя это ДТП дорожное замяли, папаша Султанова, наверное, гаишникам в лапу дал. Нет, я сама лично не видела, как он давал взятку, но в городе говорят. А Султанов Руслан после всего этого еще и домой к ней начал ходить, мол, я такой крутой, круче некуда, все равно моей будешь. Они на Кавказе ведь упорные. А она его матом – куда подальше. Так разве эти джигиты такое обращение с собой потерпят? Естественно, это он ее убил, дождался случая удобного и зарезал. А труп в воду».
    «Я была свидетельницей той драки в кафе «Кофемания». Они все точно с цепи вдруг сорвались, я как-то пыталась их успокоить, кричала им из-за стойки – перестаньте, прекратите. Думала, что витрину всю разобьют и кофеварку на пол свалят. Эта девушка… Мария, дочка скульптора с улицы Октябрьской, она же все это начала. Этот парень Руслан, войдя в кафе, подошел к витрине, где она стояла, – я как раз кофе ей подавала. У нас самообслуживание, официанток не держим, так демократичнее. Он ей что-то сказал, а она обернулась и начала ни с того ни с сего его оскорблять: пошел вон отсюда… обозвала его «кавказской мордой»… Такая злоба, и мне непонятно было, чем это вызвано – такая агрессия. Парень опешил, потом ответил ей, а она в него бросила этой самой чашкой с горячим кофе».
    Подобных свидетелей набралось двадцать человек. Катя внимательно просмотрела все протоколы допросов – почти все повторяли одно и то же. Водители автобусов, курсировавших между Новым Иорданом и экоярмаркой, были допрошены для проформы. Ни один из них не мог сказать точно, была ли в тот день среди многочисленных пассажиров девушка, похожая на Марию Шелест.
    Зато почти пять свидетелей из числа торговцев экоярмарки узнали по фотографиям Руслана Султанова. У одного из торговцев тот покупал дыни. И время совпадало – после обеда. Катя вспомнила, что сказала мать Маши, – та звонила ей с ярмарки около трех часов дня.
    Рапорты сотрудников ППС, прикомандированных к посту у въезда на экоярмарку, сообщали о том, что примерно в 15.45 автомашина джип черного цвета, госномер… покинула территорию рынка.
    «Эта машина нам хорошо известна, на ней ездит владелец торгового центра «Ваш дом», но чаще его сын Руслан. Кажется, в салоне рядом с водителем находился пассажир, но точно разглядеть не представилось возможным, потому что окна тонированные, да мы в тот момент особо и не приглядывались».
    Катя подумала: естественно, патрульные в тот момент не приглядывались, столько народу на ярмарке, машину узнали, что называется, «по привычке», всем местным она примелькалась в городке. И только потом, когда стало известно об убийстве, они вспомнили.
    Она закрыла дело. И это все? Никаких вещественных улик на арестованного парня, лишь свидетельские показания. Та драка 2 мая… И то, что все свидетели в один голос практически твердят, что у Султанова имелся веский мотив для убийства – неприязненные отношения, месть и…
    Черт, но половина этих свидетелей показывает также, что этот Султанов прежде «звал Марию замуж». Ревность? Обида за оскорбления? Или еще что-то… Страх, что ей известна правда о том, что та авария на ночной дороге не была случайностью, что ее жених не просто погиб, а его убили, убрали с пути?
    Но тогда где же тут место признанию отца Лаврентия? При чем здесь священник?
    Следователя Николая Жужина она отловила возле дежурной части, в начале коридора, ведущего в изолятор временного содержания.
    – Возвращаю вам дело, спасибо. А та драка 2 мая у кофейни…
    – Обратили внимание в показаниях? Правильно сделали, с нее многое начинается. Возможно, со временем мы даже объединим эти уголовные дела – хулиганские действия и последующее убийство. К сожалению, она… потерпевшая, сама спровоцировала ту массовую драку на почве национальной розни. Довольно опасный прецедент. – Жужин забрал дело. – Что из чего вытекает, должно стать понятным в суде. Есть вещи, которые люди, живущие в пределах видимости Эльбруса и Бештау, не прощают. Парень мог как угодно в прошлом к ней относиться, даже очень хорошо, даже любить, но если в его адрес ею были сказаны такие слова, как записано у нас там, в протоколах об этой массовой драке, он должен был как-то отреагировать. Иначе соплеменники его бы не поняли. Вот он и отреагировал соответствующим образом.
    – Но Султанов в убийстве не признался. Там вообще только два протокола его допроса и везде одна и та же запись: «От дачи показаний отказываюсь».
    – Иногда это самый верный способ защиты. Чем меньше говоришь на следствии, тем меньше путаешься в своих словах.
    – Но вы на него и материальных улик не добыли – ничего нет в деле: ни следов крови в его машине или на его одежде.
    – Мы искали очень тщательно, не нашли. Отсюда следует вывод – умный преступник, дальновидный и осторожный.
    – Но вы…
    – Мы выяснили главное – у Султанова на момент убийства, на весь тот вечер с 17 часов и на всю ту ночь до утра, когда его дома задержали, нет алиби. Вы на это обратили внимание?
    Катя спохватилась – это она пропустила в показаниях.
    – Там лишь протокол допроса его матери, которая подтверждает, что он весь тот вечер находился дома. А это не алиби. Какая мать так не скажет, когда сына подозревают в убийстве? Нет алиби и есть веский мотив, над остальным мы пока работаем, – Жужин вздернул подбородок. – Расследование не окончено, а тут этот поп со своей… я даже затрудняюсь это назвать – фантазией, шизофренией. Да нет, нормальный он!
    – Молиться они закончили?
    – Закончили. Те, от архиепископа, уехали. А он вернулся в камеру. Он не хочет никаких контактов. Вы зря потратили время, приехав сюда. Вряд ли вам удастся побеседовать.
    – А завтра? – спросила Катя.
    – Завтра я целый день работаю со свидетельской базой по отцу Лаврентию.
    – Вы отыскали свидетелей?
    – А вы думаете, мы тут сложа руки сидим? Я уже всем позвонил и отправил с оперативниками повестки. Так что завтра с утра начнем…
    – Мне присутствовать можно?
    – Как хотите.
    После этого равнодушного напутствия оставалось только одно – вежливо попрощаться: до завтра.
    – Куда вас отвезти? Домой поедем в Москву? – осведомился главковский шофер в машине. – Я тут уже седьмой сон вижу, вас дожидаючись.
    – Да, домой… Ой нет, подождите, у меня тут еще одно поручение.
    Усталая Катя действительно вспомнила и о другом поручении полковника Гущина. Федор Басов, охранник на стоянке торгового центра. Какой в нем прок, раз его уволили? Но все же Гущин просил, и раз она здесь, в Новом Иордане…
    – Заедем сначала в торговый центр – вот у меня тут записано: «Планета».
    Однако на стоянке у торгового центра «Планета» Катя узнала, что охранник Басов уже успел смениться. Тогда Катя протянула водителю бумажку с домашним адресом этого типа. И через пять минут (в Новом Иордане все расстояния укладывались в пять-десять минут) они уже въехали в квартал блочных «хрущевок», окруженных буйно разросшимися палисадниками. У въезда во двор пыхтел мусоровоз.
    – Я не знаю, сколько тут пробуду, – Катя с тоской смотрела на окна: что еще выдумал полковник Гущин, зачем ей этот уволенный остолоп? – Вы езжайте, я сама потом как-нибудь доберусь.
    В дверь нужной квартиры она звонила очень долго. Никто не открывал, и она внутренне возликовала: дома никого. И зачем только машину служебную отпустила? Теперь на автобусе до метро трястись, но это ничего. Главное – «их дома нет», так она и доложит завтра полковнику Гущину.
    Но тут в квартире что-то грохнуло, за дверью завозились, щелкнул замок без обычного пугливого окрика «Кто там?», и Катя узрела голый мужской торс.
    Сначала только это, потому что торс и плечищи заслонили собой весь дверной проем, нависая мускулистой громадой. «Весь татуированный!» – испугалась Катя.
    А потом глянула в маленькие глазки обладателя роскошной мускулатуры.
    Он был очень молод, но казался старше своих лет из-за массивности фигуры. Рельефная мускулатура как-то странно сочеталась с полнотой – он производил впечатление толстого парня! Что-то медвежье, медлительное в облике, и вместе с тем он здорово походил на актера Траволту из старинного «Криминального чтива» – вот только волос до плеч не носил, стригся коротко.
    – Здравствуйте, – пропищала Катя, внезапно ощущая себя маленькой и слабой, как комарик перед горой. – Вы Федор Басов?
    Он пялился на нее, как ей показалось в тот момент, тупо. Маленькие медвежьи глазки сонно моргали, одной рукой он уперся в дверной косяк, а другую держал за спиной, что-то там пряча.
    – Я Басов.
    – Капитан Петровская Екатерина из Управления подмосковной полиции, я по делу об убийстве девушки, тело которой вы обнаружили в Гнилом пруду, – Катя старалась сразу «подавить», «сразить» его обилием сведений о себе, но поражалась, как противно тонко звучит ее голос сейчас. – Мне надо с вами поговорить, мне сказали, что вы окажете любую нужную мне помощь.
    С этим она, пожалуй, хватила через край. Но в тот момент ей было уже все равно. Лучший вариант, чтобы этот громила захлопнул дверь у нее перед носом. И тогда, бормоча «спасибо, спасибо, извините за причиненное неудобство», она бы скатилась по лестнице и с песней полетела бы назад в Москву. Этакий страхолюд татуированный, и с таким работать? Вести дело? Да он пальцем придушит и не заметит. И за что-то ведь его «не взяли в полицию». О, она теперь знает за что – за эти вот татуировки: дракон какой-то сине-красный, чуть ли не иероглифы на бицепсах выколоты.
    – Кто сказал?
    – Что кто?
    – Кто сказал насчет оказания помощи?
    Голос его звучал спокойно, низко.
    – Шеф криминальной полиции полковник Гущин.
    – Проходи.
    Он отступил, открывая путь Кате в квартиру, нет, в свое логово, как тот людоед из сказки, что так и не съел маленького, ушлого мальчика с пальчик.
    Девочку с пальчик… При своем высоком росте на каблуках Катя ощущала себя карликом. Квартирка оказалась тесной и уютной, захламленной, как и все давно и капитально обжитые дома наши, однако какой-то «половинчатой» – так показалось Кате.
    Прихожая, кухня и одна из комнат – вполне нормально обставленные, набитые вещами. В комнате все чин-чинарем – уютнейшая лампа на столике у кресла, и корзинка с разноцветными клубками, и пропасть цветов в горшках на окне, и плед китайский с мордой тигра полосатой из оранжевого плюша. А вот другая комната – меньшая по размеру, куда открывалась дверь из прихожей: голые стены и пол, устланный циновками. И еще какой-то помост, или топчан, или ложе – деревянные доски, тощенькая циновка на них небрежно кинута и деревянный валик вместо подушки.
    Только гвоздей не хватает. Окно полуприкрыто старой бамбуковой шторкой. В нише у окна над изголовьем деревянного ложа черной краской намалеван криво, с потугой на каллиграфию какой-то иероглиф.
    Федор Басов встал посреди этой японско-китайской голизны, уперев мускулистые длани в бока. И в этот момент Катя узрела у него в правой руке пистолет.
    – Вы так всех в дверях встречаете, Федя, вооруженный? – осведомилась она. И голос ее уже звучал нормально. Нормально звучал! От комариного писка и следа не осталось, и от растерянности первоначальной, и от удивления.
    Он не успел ответить, в двери щелкнул замок, кто-то открыл ее снаружи ключом, и в квартиру ввалилась толстая румяная блондинка здорово за пятьдесят в пестром сарафане и кофте внакидку с пятью бутылками пива в руках и большим пирогом на фарфоровой тарелке.
    – Федюша, ты дома? Глянь, что Розанна испекла, пока я у нее сидела. Ох и кулинарка она, всех этих в телевизоре поваров за пояс заткнет. С мясом, как ты любишь, правда, с куриным. И яиц туда крутых порубила, и лука нажарила, фарша навертела, пока мы там с ней по рюмашке. Пока ля-ля да ля-ля о том о сем, уж и пирог в духовке поспел. Вот бы тебе такую жену, Федюнчик, с такой не пропадешь, нет. Я подумала: а что? Ей сорок всего стукнуло, баба она ягодка, ты на нее только глянь, хата у нее – три комнаты, сын в училище военном, потом все равно на границу ушлют служить. Ты бы у нее там как сыр в масле катался – накормит, напоит, к ящику тебя посадит – смотри футбол хоть день-деньской, а она тебе еще и тапки принесет. Уж очень ты ей глянешься, уж она мне сейчас и так и этак намекала. И «пирог-то берите, накормите своего», и пива-то полны руки, вон сколько бутылок. А что стара для тебя, так ты молодым что-то не очень, не очень глянешься, не больно-то схватили тебя. Это я как мать тебе родная скажу, хоть, может, и не понравятся тебе эти мои слова, как и вообще никакие мои слова тебе обычно не нравятся!
    И тут мамаша Басова увидела Катю.
    – Мать только за порог, а ты уж и девицу привел?
    – Щас поговорим с тобой, я только оденусь, – Басов повернулся к Кате. – Мам, это по делу.
    – Какие у тебя дела? Из ментовки и то выгнали!
    – Мам, я прошу тебя… Жди тут, я сейчас оденусь. – Это уже Кате, слегка оглохшей.
    – Я из главка, капитан Петровская, простите, что прямо домой к вам, но на стоянке, где ваш сын работает, мне сказали, что он уже…
    – Что? И оттуда его уволили? Выгнать тебя и оттуда уже успели?
    – Мам, я прошу тебя! – Голос откуда-то из квартирных недр.
    – Нет, нет, что вы, его не уволили, он просто сменился – мне так сказали, – Катя испугалась, что стала причиной семейной свары. – Извините за беспокойство.
    – Пирога хотите?
    – Нет, спасибо.
    – Он с мясом.
    – Да нет, спасибо, я просто узнать… это по поручению полковника Гущина.
    – Кого?
    – Полковника Гущина из главка.
    – Он вас ко мне послал?
    – Не к вам, к вашему сыну.
    – Ах к сыну… Вспомнил! Передайте ему, что я не нуждаюсь. И Федюнчик тоже не нуждается. Пусть провалится к чертям со всеми своими благодеяниями. Не мог даже так устроить, чтобы Феденьку на хорошую зарплату, в хорошее место. В полиции вон сколько платить обещаются. Бери пирог.
    – Нет, нет, спасибо.
    – Да бери ты, не ломайся. – Прижав пивные бутылки рукой к необъятной груди, мать Басова отломила чуть ли не половину куриного пирога и всучила сочный румяный кусок Кате.
    – Пошли, на воздухе поговорим.
    Катя обернулась – Федюнчик оделся и ждал ее на пороге распахнутой двери.
    На волю! В пампасы! Катя вылетела из этой квартирки… логова как пробка из бутылки. А вслед ей неслось:
    – Передай этой лысой сволочи, что я не нуждаюсь! О себе пусть лучше лысый черт заботится. А я как-нибудь со своим сыном и так проживу!
    – Ну? – спросил Басов уже во дворе.
    – Даже не знаю, что и сказать. Мама ваша, кажется, рассердилась. А пирог очень вкусный, – Катя откусила кусок пирога. – Это ваша подруга Розанна печет?
    – Мать мне ее в невесты сватает, – Басов протянул мощную длань и простецки, словно они с Катей знали друг друга уже тысячу лет, отломил от ее пирога маленький деликатный кусочек. – Дай, что ли, попробовать. Пересоленный.
    – Да? А я и не заметила. Это вы… это ведь ты выезжал тогда к Гнилому пруду в июне?
    – Так точно.
    – Я сегодня в отдел приехала, так там ничего не понятно. Ваш здешний священник признался в этом убийстве. А уже больше двух месяцев сидит этот Султанов Руслан, которого ты тогда как раз и задержал.
    – Так точно.
    – Ничего не понятно. Может, ты что подскажешь?
    – Я про священника не особо в курсах, – Федор Басов взялся обеими руками за ремень джинсов. – Тебя правда ко мне Гущин послал?
    – Да, очень настойчиво. Сказал, что мне наверняка помощь потребуется здесь у вас, в Новом Иордане, и ты мне ее окажешь, если я тебя об этом попрошу.
    – И что тебе сейчас конкретно нужно? Какая помощь?
    Катя воззрилась на него: он произносил все это веско, с запинкой, словно обдумывая, словно в голове его медленно и важно все это ворочалось, осмысливалось, принимало нужную форму в виде слов и вопросов. «Тугодум, – решила Катя. – Точно странный какой-то парень. Его ведь за неадекватность в полицию не приняли. Если он туго соображает, надо его чем-то озадачить».
    – Я хочу взглянуть на этот ваш Гнилой пруд, – сказала Катя.
    – Легко.
    – Только я машину служебную уже отпустила.
    – Вон моя машина, – короткий кивок в сторону стоянки во дворе «хрущевки», где с краю притулилась старенькая «пятнашка» баклажанного цвета. – У меня еще мотоцикл, можно и на нем сгонять.
    – Нет, лучше на машине. Далеко это отсюда?
    – Смотря как ехать.
    Он открыл машину, усадил Катю, сам взгромоздился за руль, чуть ли не упираясь головой в потолок, и они покатили по Новому Иордану.
    Смеркалось… Нет ничего прекраснее подмосковных вечеров в любое время года. И верно это в песне поется: «Если б знали вы, как мне дороги…» Зимой, осенью, весной, но летом… Летом там, в небесах над полями, лесами, домами, стройками, дорогами пылают такие закаты, такие краски. Катя как зачарованная смотрела в окно старенькой машины, подпрыгивавшей на ухабах. Эти пруды, эти дачи, эти ивы, романтично склоненные над заросшими травой берегами.
    – Мне что, так и называть тебя «капитан полиции»? – спросил Басов.
    – Я Катя.
    – А я Федор.
    – Почему ты с пистолетом дверь открываешь? Братков боишься?
    – Башку хотел себе прострелить, – Басов по-детски шмыгнул носом. – А тут кто-то в дверь ломится.
    – Шутишь? – Катя улыбалась. Она не верила ни единому его слову – потешный какой паренек.
    – Пушка вот только дерьмо. Надо что-то другое изыскивать.
    – Изыскивать? Где же ты пушку изыскивать станешь?
    – А то мало мест.
    – Здесь, в Новом Иордане?
    – И Цин учит нас: уходить надо легко. Оставлять, ничего не жалея.
    – Куда это ты уходить собрался?
    – Вон Гнилой пруд.
    Они миновали железнодорожный переезд и остановились. Справа от дороги начинался березняк. А слева – роща, ее ограничивала железнодорожная насыпь. В пейзаже тут не наблюдалось ничего живописного.
    – Я не вижу никакого пруда.
    – Вперед надо проехать маленько.
    – Так езжай.
    Старушка-машина заскрипела, застонала и тронулась медленно вперед. Старые деревья – они словно расступались. Спутанные сучья, многие из них сухие – не пережившие лютых зимних морозов, так и не вернувшиеся к жизни, лишенные листьев. Машина остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. Катя, выйдя из авто, пошла вперед.
    Гнилой пруд показался ей похожим на помойную яму, заросшую бурой ряской. Здесь давно устроили свалку. В воде плавали старые покрышки, илистый топкий берег пестрел мусором. На сухом дубе сидела черная птица и хрипло каркала.
    Каррр! Карррр!
    – Труп бросили сюда, только он не утонул, застрял тут, коряг полно на дне, – Басов подошел сзади.
    – Ты знал Марию Шелест?
    – В городе видел, она в пятой школе училась.
    – Я про Султанова читала в деле и про ту драку второго мая у кафе.
    – Имела место драка.
    – А ты там был?
    – Тебе в отделе сказали?
    – Нет, я просто подумала, раз драка… раз парни городские с чужими подрались, то…
    – Ну был я там.
    – Про ту историю с женихом, погибшим накануне свадьбы в ДТП, я тоже знаю, – Катя решила пока не заострять внимание на драке.
    – Расскажи про священника.
    Катя огляделась по сторонам. Пруд гнилой… замусоренная яма… Если это был отец Лаврентий, такую могилу он выбрал для нее?
    – Собственно, я знаю очень мало, только то, что он сам явился с повинной к ее родителям, – сказала Катя Басову – коротко и сухо. – Меня с ним на переговоры послали. Но сегодня никаких переговоров мне вести не пришлось.
    Басов слушал молча. Сумерки над прудом сгущались. Ворона или ворон на дубе наконец-то заткнулся, подавившись своим карканьем, и улетел. Потянуло холодом и сыростью, пора было уходить, но Катя чувствовала – Гнилой пруд, как магнит, тянет, тянет к себе подойти ближе, к самой воде, наклониться, коснуться ряски…
    Что-то тут не так. Во всем этом деле что-то не так – и в месте происшествия, и в том задержании по горячим следам, и в этой явке с повинной. И в ней самой, в жертве. В этих ее женихах… женихах Сарры…
    – Ордынский лес отсюда далеко? – спросила Катя.
    Басов, не говоря ни слова, повернул к машине. Катя двинулась за ним, оглянулась на пруд раз, другой. Ноги прямо не идут, что-то держит здесь, словно тянет назад. Не уходи, тут так тихо. Скоро опустится ночь. И ворон не потревожит ночной тишины. Скоро над водой зажгутся огни, запляшут свой мертвый танец среди рваных покрышек и скользких коряг. И кто знает, что или кто поднимется со дна этой бездонной ямы. Что или кто… живой или мертвый…
    На небе зажигались звезды, а дорога не освещалась, тонула во мраке. И вот мрак сгустился, обернувшись сплошной стеной леса по обеим сторонам, а потом возникла просека.
    – Вон там, в ста пятидесяти метрах примерно на юго-запад… Были обнаружены следы костра, залитого дождем. И два тела.
    – Я разговаривала со следователем Жужиным. Они не объединяют эти убийства, – сказала Катя.
    – Зря.
    – Почему ты так думаешь?
    – У нас тут убийств в год – раз, два – и обчелся. Чтобы за сутки убили троих – девчонку и этих двух в лесу – и чтобы это сотворил не один и тот же человек – маловероятно.
    – Вероятность – слабый довод, Федор.
    – А ты разве сама этого не чувствуешь?
    – Чего?
    – Что все связано?
    – Пока нет. У меня никаких фактов.
    – Цин учит полагаться на интуицию.
    Катя смотрела на стену леса, окружавшую их. Они словно потерялись в этой лесной глуши. Где город, где дачи, шоссе, железная дорога, кофейня, торговый центр «Планета», где старые «хрущевки» и новые коттеджи? Где это все, как такое возможно, чтобы ночь, тьма вот так просто сожрала все это, оставив лишь шорохи… и звуки… чащу лесную, рассеченную просекой, ведущей в никуда.
    – Мы с тобой ехали по дороге, по шоссе. А если по просеке, можно попасть назад, к Гнилому пруду?
    – К железнодорожному переезду, – сказал Федор Басов. – Ну, увидела что хотела?
    – Только пруд и лес. Ой, сколько уже времени! Почти одиннадцать, как же я домой в Москву-то доберусь?
    – А тебе обязательно возвращаться?
    – Как же не возвращаться? А завтра снова сюда, каких-то свидетелей по отцу Лаврентию следователь нашел. Я такого пропустить не могу.
    – Нерационально два таких длинных конца туда и обратно, – Федор Басов пожал могучими плечами. – Можно тут, у нас.
    – Где, в лесу под сосной?
    – В Новом Иордане есть гостиница. У меня там тетка администратором, я тебя сейчас отвезу.
    – У меня с собой даже зубной щетки нет, я не собиралась тут ночевать.
    – Купим зубную щетку, – невозмутимо прогудел Федор Басов. – Рядом с гостиницей аптека «Двадцать четыре часа».

Глава 11
Письмо № 7
Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

    Ты помогаешь, когда к тебе обращаются. Но что ты хочешь за свою помощь? Что потребуешь взамен потом? Ну, потом… ты понимаешь, о чем я.
    Так уж вышло, что я, именно я, знаю о тебе больше остальных. Чувствую тебя, когда ты приходишь. Вообще что это за явление? Это, кажется, нигде еще не описано, ни в каких трактатах, не изучено, но это реальность.
    Если бы у тебя были глаза… А не те кожистые багровые наросты, с которыми ты пришел в наш мир. Что-то гнойное и нечистое. От чего люди отворачиваются, испытывая приступы тошноты. Что-то вроде локаторов и антенн, что видят, не видя. И всегда, всегда знают, куда смотреть.
    За кем наблюдать.
    С кого не спускать своего вещего взора.
    Твой взор вещий? Ах, если бы ты родился зрячим, с глазами как у всех. Я думаю, всем было бы легче. И я не испытывал бы такой внутренней боли, когда думаю о тебе.
    Я часто о тебе думаю.
    Даже когда ты не приходишь – днем, ночью, во сне, наяву.
    Я все равно о тебе думаю.
    Это как та единая пуповина…
    Помнишь, мы говорили с тобой о жестокости? Когда она оправдана и необходима. Я наблюдал твою улыбку. Тебе нравился разговор, и тебе нравилось меня подначивать. Ты искуситель? Ты нас всех искушаешь? Пробуешь как конфету на свой зуб.
    На тот клык, что торчит во рту…
    Этого я не видел, я был тогда слишком мал. Я только помню, что мне было дико неудобно и я впервые подумал, что так и будет всегда – всю жизнь, целую вечность. Это вот адское неудобство.
    Видел, как черви ползают, копошатся в земле? Им, наверное, тоже адски неудобно, когда они сплетаются намертво своими хвостами.
    Скажешь, нет? Ну ты больше об этом знаешь. Черви, ад – это же все символы.
    И ты в это не веришь. Ты всегда иронически улыбаешься и не комментируешь.
    Но мне нужен твой комментарий.
    А сам ты откуда?
    Где ты сейчас, когда ты не со мной?
    Не с нами?
    У меня снова вопрос к тебе. Помнишь, мы обсуждали ту тему? Ну самую главную нашу тему. И ты сказал, что будущее все равно наступит и мы должны быть к нему готовы. Будущее, которого мы не увидим, потому что умрем. Но бросим туда за горизонт наши семена.
    И семена прорастут.
    Семя прорастет сквозь плоть и даст могучий побег.
    Я согласен, я не спорю, кто может спорить с тобой, когда все в твоих руках и на все твоя воля. Но иногда такая печаль в моем сердце.
    Через сорок лет, даже пусть через тридцать лет… Все равно я уже знаю, что я этого – что там произойдет – не увижу.
    Нам отмерен короткий срок – так ты сказал. Но твой срок оказался самым коротким. А ты все еще здесь. Ты приходишь, ты являешься, ты советуешь, нашептываешь в ухо, искушаешь, порой кричишь так, что дрожат стекла и стены и ветер поднимается с востока, грозя перерасти в бурю ночную.
    Откуда ты приходишь?
    С востока?
    Из края ночи?
    Но сейчас только еще вечер. Смотри, смотри, смотри, какой потрясающий закат. Солнце как огненное яблоко на ладонях облаков.
    Если бы ты имел глаза…
    Явиться в этот мир слепым и голодным, визжащим от страха и боли. А потом порвать эту оболочку как кокон, превратившись в кусок окровавленного мяса, отсеченный как порочный, гиблый побег со здорового ствола.
    Но ствол никогда не был здоровым.
    И жертва оказалась напрасной.
    Но это лишь сейчас стало ясно, когда потребовались новые семена.
    Ради будущего, которое мы все равно не увидим.
    Помнишь, мы говорили о нацистах? Сейчас ведь вот так просто вообще нельзя ни о чем таком всуе порассуждать. Слыхал слово «неполиткорректность»? Язык сломаешь. Так вот ты, как всегда, иронически улыбался. Если, конечно, можно назвать улыбкой то, что изображают твои губы…
    Отсутствие губ.
    Ты улыбался, когда я говорил. Так вот они там что-то химичили в евгенике. Ты сказал, что это хоть и против законов творения, но любопытно. Все запретное всегда любопытно.
    Например, мутация. Она двигатель эволюции? Но вот мутация произошла, и что же: мы на пороге грандиозного эволюционного скачка? Сколько поколений для этого должно пройти?
    Ты сказал – хотя бы одно. Одно новое поколение должно родиться. А там посмотрим.
    Кто посмотрит? Кто это увидит? Ты, слепой, безглазый червяк? Потому что я умру к тому времени, стрелки моих часов уже пущены – не твоей ли рукой?
    Нет, нет, нет, это не бунт. Я просто хочу понять логику.
    Нет никакой логики…
    Как это нет?
    Вот снова ты изъясняешься загадками. Нет, логика во всем этом есть. Может быть, она и страшная, но святая.
    Это как костер в ночи, что зажжен.
    И в нем что-то горит.
    Дотлевает…
    Превращается в прах.
    Когда ты приходишь ко мне во всей своей мощи и славе, я испытываю ужас. А потом меня волной захлестывает сила, что ты посылаешь.
    Затем сила уходит.
    И та вонь горелого мяса… Я все еще чувствую ее, мои легкие полны гарью.
    Я не боюсь, но я ощущаю дрожь в сердце. И трепет.
    А когда все кончается, когда все проходит, когда ты покидаешь меня, я скучаю по тебе.
    О, как же я скучаю по тебе!
    Они этого не понимают. И я не в силах объяснить, отчего так. Но я скучаю по тебе больше, чем по кому-либо.
    Знаешь что, любимый, приходи почаще. Используй меня, искушай, искупай меня в чужой крови, убей меня в конце. НО ПРИХОДИ. Приходи ко мне всегда – каждую ночь, каждый день, на заре, на закате, из мрака, из леса, из города, из пустоты.
    Приходи, потому что без тебя я не живу. Без тебя я погибаю.

Глава 12
Свидетели

    И смех и грех с этими маленькими гостиницами Подмосковья. Часть из них переделана вообще из бывших рабочих общежитий. Но в Новом Иордане до этого не дошло. Купеческий особняк в центре городка отчистили, выперли оттуда еще в конце девяностых какую-то убогую контору, покрыли металлочерепицей, вставили окна-европакеты, и новоиспеченный отель «Озерный край» распахнул свои двери перед постояльцами.
    Это при том, как уже было заявлено, что в Новом Иордане не текли библейские реки, не манили прохладой святые озера, а только пруды, затянутые ряской и кувшинками, с выпущенными в незапамятные времена на волю карпами, привлекали любителей тихой рыбалки. Для них и открыли эту маленькую гостиницу.
    Катя встала, потянулась сладко и кинула взгляд на свои часики, что бросила на столик у изголовья. Семь утра, это ее обычное время «вставания». Но торопиться некуда – Новоиорданский отдел полиции вон он, крыша его видна и въезд. Там только-только начался утренний развод.
    Так и тянуло снова нырнуть в теплую кроватку – до восьми часов поваляться, подремать, понежиться. Но Катя вступила с собой в борьбу – раз проснулась, то, считай, день уже начался. Она как можно бодрее направилась в ванную.
    Гольфы, которые она вчера выстирала, сохли на сушилке. Катя собрала свое бельишко. Дома она каждый вечер швыряла трусики и лифчик в корзину для белья и вытаскивала из шкафа свежий комплект. Белье к концу недели накапливалось и перекочевывало в стиральную машину. Но если пришлось, как вчера, заночевать в таком вот городишке, то… То что? Катя вспомнила, что в розыске и в экспертном управлении есть такие умники, которые на любое происшествие в отдаленный район берут с собой на всякий случай полный комплект – смену белья, чистые носки и зубную щетку. Дядьки! Что с них взять? А косметика? А крем для лица увлажняющий? А душистые скрабы, «бомбочки» для ванны, а лак для ногтей?
    Катя включила воду и забралась под горячий душ. В мыльнице тут только мыло, шампуня нет. Полотенца хорошие, махровые. И постельное белье ничего, сносное.
    Странно, но со временем, видимо, у каждого появляются свои «пунктики», «фишки», без коих жизнь кажется уклоняющейся от раз и навсегда заведенного порядка. Катя считала своими фирменными «фишками» обувь на высоких каблуках, а также постельное белье. Она приобретала его с каким-то фанатичным рвением, особенно после того, как они с мужем Вадимом Кравченко, именуемым на домашнем жаргоне Драгоценным, фактически расстались.
    Белье из жаккарда и египетского хлопка сжирало пропасть денег, но Катя все равно приобретала его – в магазинах и по Интернету. И роскошные коробки с белым и кремовым королевским постельным бельем занимали уже половину стенного шкафа в прихожей.
    В новоиорданской гостинице наволочки и пододеяльник радовали глаз голубенькими цветочками, и от этого у Кати повысилось настроение.
    Она нежилась под горячим душем, вспоминая день вчерашний.
    Переговоры не удались. Может, сегодня?
    Жужин планирует допросить свидетелей. Что за свидетели? За или против отца Лаврентия они дадут показания?
    Гнилой пруд оказался и правда гнилым. Но это лишь место сокрытия, точнее, попытки сокрытия трупа Марии Шелест. А где же произошло само убийство? Они так этого до сих пор и не установили. В материалах дела этого нет.
    Паренек с татуировкой… Как это тогда полковник Гущин его обозвал? Герой недобитый? Федечка, Федюнчик Басов. Ничего себе Федюнчик. Как-то уж слишком быстро они вчера с ним познакомились и подружились. Он словно поддался ей, подчинился, словно ждал… Обычно что люди говорят? Я занят, мне некогда, мне вообще теперь все до фонаря, раз меня уволили, в эту самую вашу полицию не взяли. А подите вы все от меня на фиг.
    Но он ничего такого не сказал. Отвез ее к пруду, потом в этот самый лес Ордынский, где из-за темноты они смогли увидеть одну лишь просеку. А потом уговорил ее остаться здесь и предоставил кров – в этих вот стенах.
    Катя вспомнила, как в половине двенадцатого они заявились с Басовым сюда в гостиницу, как его тетка – почти полная копия его матери, такая же толстушка, только крашенная в рыжий цвет, – начала щебетать как птичка о том, что «вот как хорошо и добро пожаловать, на сколько суток номер заказываете? Всего на одну ночь? Ничего, ничего, я понимаю. Это по работе командировка? Ничего, ничего, я и это понимаю. С завтраком, без завтрака?»
    С завтраком!
    Катя закуталась в махровое полотенце. Пока она оформлялась на рецепции вчера, Басов канул в ночь и вернулся через пять минут с новой зубной щеткой и пастой. Вон они, на полочке в ванной. А в окно номера видно и аптеку «24 часа». Тут все рядышком.
    Пирог с «курятинкой», что всучила ей вчера его мамаша, оказался весьма кстати. Вообще милые люди! Надо полковнику Гущину в восемь позвонить, он уже обычно в это время в главк приезжает, доложиться.
    Катя тщательно причесалась перед зеркалом, придирчиво себя разглядывая. Вот без всякого крема, а какой цвет лица – что значит она вчера тут весь день на воздухе, в Подмосковье. Глазки блестят. Готова к новому дню?
    Она оделась и вышла из номера проверить: где здесь завтрак? Оказалось, что внизу, на первом этаже, – комнатка, а в ней четыре столика, накрытые крахмальными льняными скатертями. На рецепции в вестибюле дежурила уже новая администраторша – тоже в летах, крашеная брюнетка.
    – Доброе утречко! – пропела она. – Как спалось?
    Катя ответила «великолепно!». Напившись растворимого кофе и наевшись бутербродов с копченой колбасой и сыром, она вернулась в свой номер. Потом взяла мобильный и позвонила полковнику Гущину.
    Стоп… что-то не так… Они, конечно, милые люди – тетка-администраторша, Федя и его мать, но… Как это она вчера там дома полковника обозвала? «Лысая сволочь»? «Передай этой лысой сволочи»…
    – Слушаю. Гущин.
    Катя вздрогнула… Голос полковника, кого он ей вот сейчас напоминает?
    – Это я, Федор Матвеевич. Докладываю по вашим поручениям.
    И Катя начала свой утренний доклад. Этак осторожно, потому что хвастаться, оказывается, особенно нечем. Отца Лаврентия она видела лишь мельком в ИВС.
    – Федор Матвеевич, этот священник молодой, он, как я выяснила, был знаком с потерпевшей, и, учитывая ее молодость и привлекательность, между ними могли возникнуть отношения. В какой-то момент он мог потерять над собой контроль. Возможно, присутствует еще некий религиозно-мистический фактор, который пока для меня остается загадкой, но я…
    – А он как там? – смущенно (или Кате это лишь померещилось?) перебил Гущин.
    – Кто? Отец Лаврентий? Следователь вчера разрешил ему одно посещение, приехали священники, они…
    – Я не о нем. Я об охраннике из супермаркета.
    «Как это наш полковник замысловато именует бывшего лейтенанта Басова», – поразилась Катя.
    – Нормально. Федор Матвеевич, а вы что там, в кабинете, не один? Вы заняты?
    – У меня тут люди. М-да… Ты говори, говори.
    – Федор Басов мне уже начал оказывать помощь.
    – Значит, в дурь не прет?
    – Нет. Я у них дома побывала. Он меня потом в отель устроил, потому что здесь с утра намечается…
    И Катин доклад потек более гладко.
    – Хорошо. Будем надеяться, что все выяснится с этим попом и его признанием. Ты вот что, пока ты там, ты этого деятеля из охраны тоже привлеки, если возникнет надобность. И если не возникнет – тоже привлеки. Загрузи его чем-нибудь, поручение какое-нибудь дай, что ли. Пусть он больше у тебя на глазах будет, присмотри там за ним.
    Катя сказала «хорошо». И подошла к окну, дав отбой. Пора собираться в отдел. Вон и машины туда подъезжают одна за другой. Сколько же машин – дорогие иномарки, такси, служебные «газики».
    Поразмыслив, она решила не торопиться. В девять обычно оперативка, потом надо дать следователю Жужину, который явится из прокуратуры… дать небольшую фору. Кстати, а почему допросы свидетелей назначены в полиции, а не в прокуратуре? Может, она что-то перепутала, не так поняла вчера?
    – А здание прокуратуры у нас сгорело зимой, – охотно сообщила ей на ее вопрос брюнетка-администраторша. – Так заполыхало, то ли проводка у них закоротила, то ли курят сами, чинарики мимо урн швыряют. За это и прокурора в шею выгнали. Они теперь у нас скитальцы, без помещения. Там ремонт полным ходом. А они все вон напротив, – она указала на здание ОВД, – с папочками шныряют.
    В половине десятого Катя вошла в отдел и сразу же поняла, что попала в самую гущу событий. В коридорах толпились люди. Хорошо одетые женщины сидели на банкетках и переговаривались между собой. Мужчины в темных и серых костюмах прохаживались взад-вперед.
    Слышались приглушенные голоса: «Все так неожиданно», «Мне секретарша передала, что ж, надо ехать, выполнять долг гражданский, раз такое дело». «Скоро они нами займутся? У меня совещание в отделе ЖКХ».
    Двери некоторых кабинетов оставались приоткрытыми, и там уже сидели молодые следователи за компьютерами и допрашивали, допрашивали, допрашивали. Вот по коридору мимо Кати прошествовал священник в черной рясе с крестом. Она пригляделась – нет, не тот, кого она видела тут вчера. Другой – лет сорока, с аккуратно подстриженной бородой, в очках.
    Катя прошла по коридору к лестнице, ведущей в ИВС, и наткнулась на следователя Николая Жужина, он как раз поднимался из изолятора с папкой протоколов.
    – Здравствуйте, Николай. Это что же у вас тут сегодня?
    – Я же сказал вам, это свидетели. Целая бригада следователей работает – и наши, прокурорские, и ваши.
    – Значит, отец Лаврентий все-таки виновен?
    Жужин смерил ее взглядом – снизу вверх, потому что она на своих каблуках возвышалась над ним на целую голову, но все равно это вышло у него крайне дерзко и самоуверенно. И Катя внезапно поняла, чем мог коротышка следователь задеть сердце восемнадцатилетней девушки – этим вот своим профессиональным апломбом. Мал, да удал, так ведь говорится? Мал золотник, да дорог.
    – Мы вызвали двадцать пять человек. Что, сами хотите послушать, что они говорят, не доверяете нам?
    – Я сейчас звонила в розыск полковнику Гущину, он считает, что это необходимо для принятия окончательных решений.
    Вот тебе, мелкий наглец… Подкрепимся авторитетом из главка.
    – Прошу за мной. Начнем с Говоруновой Изабеллы Ивановны, метрдотеля ресторана «Лесные дали». – Жужин зашагал по коридору и без стука распахнул дверь в первый по счету от лестницы кабинет.
    Стол, компьютер, молодой следователь и дама в белом брючном костюме с браслетами и сумкой от Диор.
    – …Банкет заказали за неделю, двенадцатого июня, в праздник, мы закрыли ресторан. Это ведь благотворительная акция в пользу больных деток. У нас часто проводят благотворительные акции, а потом все заканчивается банкетом. Я сверилась со своим еженедельником, но я и так отлично все помню. Самый дорогой банкет за третий квартал. Много уважаемых гостей, да я почти всех в лицо знаю. Ждали помощника губернатора, но он сам не приехал, прислал своего помощника. Очень долго оглашали список пожертвований. Ну а потом банкет, всех рассадили по местам. Мы столы обычно «покоем» в зале расставляем, ну буквой «П», и в президиум туда садятся по списку – в этот раз устроители акции из комитета по защите материнства и детства, помощник помощника губернатора и духовенство. Святые отцы. Вы спросили меня, знаю ли я отца Лаврентия? Конечно, знаю, такой милый юноша, он крестил моего внука в мае. Так торжественно, с серебряной купелью. Правда, в часовне, церковь еще не готова для приемов, то есть для службы. Да, да, я видела его, он был – он произносил речь в начале благотворительной акции. Так красноречиво и просто, он очень хорошо умеет говорить. Это так редко сейчас среди молодежи. Но их ведь учат этому в семинарии. Хотя не всем дано. Во сколько началось мероприятие? В семь вечера, сами понимаете, многие ведь из участников чрезвычайно занятые на работе люди. Причем с опозданием, некоторые добирались из Москвы, а сейчас такие пробки. Отец Лаврентий? Ну конечно, был с самого начала – он же произносил речь, я говорю вам, вы меня не слушаете? Вы все там пишите, пишите. И сколько времени продолжалось? А что, вы не знаете, сколько длятся банкеты? Нет, тут было все как раз очень организованно. Люди солидные, выпивали, но не злоупотребляли. Закончилось все где-то в половине двенадцатого. Отец Лаврентий? Видела ли я его? Ну я особо не присматривалась, я смотрела не столько за гостями, сколько за официантами. Нет, сейчас припоминаю, никто из сидевших за главным столом не покинул зал раньше, я бы заметила. В том числе и священники. Да, вспомнила, там к середине банкета приехал какой-то их знакомый. Ну бывший. Сейчас он бизнесмен, но посадили его туда, к духовенству, они сами попросили нас. Мы ставили лишний прибор туда, на главный стол.
    Жужин закрыл дверь первого по счету кабинета и открыл соседнюю. Там напротив следователя в удобном вертящемся кожаном кресле тоже восседала дама – в черной юбке и белой английской блузке с длинными рукавами – смуглая, лет пятидесяти, с высокой прической, какие когда-то носили школьные завучи. Жужин немножко даже как-то подобострастно с ней поздоровался, но она в это время вещала на весь кабинет и только кивнула ему:
    – Я понимаю всю серьезность происходящего, поэтому и приехала сюда к вам по первому требованию, едва лишь мне вчера помощник доложил. Ничего подобного в районе, да и в области не случалось никогда. Я не буду строить догадки насчет причин, по которым он сознался в убийстве, но я дам показания о том, что я видела, чему была свидетельницей в тот день. Комитет при правительстве области по вопросам материнства и детства, который я возглавляю, проводил мероприятие – благотворительную акцию фонда помощи больным детям и детям-сиротам. Мы долго готовились к этому мероприятию, в качестве спонсоров привлекли немало уважаемых граждан Подмосковья и столицы. И все откликнулись, мы собрали достаточно средств в наш фонд. Так вот насчет священника – отца Лаврентия: он нам активно помогал все это время, более того, он сам лично нашел спонсоров, которые перечислили на счет фонда немалую сумму. Мы, так сказать, работали совместно, и поэтому я сочла уместным и важным, чтобы отец Лаврентий от лица духовенства поприветствовал собравшихся гостей в самом начале мероприятия. Вы спросили меня о том вечере, так вот я была там, мы проводили наше благотворительное собрание, приуроченное к празднику 12 июня, в зале ресторана «Лесные дали», а все потому, что такая неформальная дружеская обстановка лишь способствует общению, завязыванию контактов со спонсорами, и вообще люди охотнее жертвуют деньги, когда рюмки их полны… ну вы понимаете. Мы подходили к организации мероприятия с душой и хотели поблагодарить всех, кто проявил чуткость и милосердие. О чуткости и милосердии как раз и говорил отец Лаврентий в тот вечер. Он обращался к людям и находил отклик в их сердцах. Я это знаю потому, что видела реакцию. Во сколько началось наше мероприятие, вы спрашивали? Где-то после семи. Все прошло очень хорошо. А в конце вечера я подошла к отцу Лаврентию и отцу Козьме и поблагодарила их за участие и оказанную нам помощь. Мы беседовали. Ах, вы опять меня о времени спрашиваете? Поздно все закончилось, такие мероприятия рано не заканчиваются.
    Следователь Жужин очень аккуратно прикрыл дверь и махнул Кате – за мной.
    – Это председатель областного комитета Белошеина Клавдия Тихоновна, – сообщил он Кате тоном, словно поверял страшную государственную тайну. – Я ее через трех помощников там, в правительстве области, вчера вызывал, не надеялся, что явится дать свидетельские показания. Но дама приехала. Вот что значит это самое наше дело, вы теперь понимаете? Никто не желает негативного развития событий.
    В следующем кабинете допрашивали мужчину в джинсах. Катя поняла, что это официант ресторана «Лесные дали».
    – Да, я обслуживал центральный стол. Не один, естественно, нас целая команда. Кто там находился? Устроители, верхушка благотворительного фонда и какая-то шишка от губернатора, вроде помощник. Да, и еще двое священников – один молодой, высокий блондин, второй в очках с бородой. Как только собрание, где речи они все толкали, закончилось, сразу же все прошли в наш банкетный зал. Накрыто было на двести пятьдесят мест. Полное банкетное меню. Первая категория. И пошел банкет. Это, знаете, как скорый поезд ход набирает. Сначала потихоньку, по маленькой, а потом все расслабились, начали жизни радоваться. Священники? Они сидели, разговаривали. Пить? Нет, от алкоголя оба отказались, я приносил им минеральную воду. Трезвые как стеклышки оба были. Вот третий, который опоздал, тот да, тот себе позволял… Я понял, что это какой-то их давний знакомый, может, тоже бывший священник, потому что он иногда такие обороты речи загибал. Но как-то стебно у него все выходило. Прикольно. Они спорили с ним, но вежливо. Он хоть и опоздал, но мы его туда к ним усадили, поставили дополнительный прибор по распоряжению нашего метрдотеля Изабеллы. Отлучался ли этот молодой священник во время ужина? Ну может, в туалет выходил, я же не следил за ним специально. А потом на место возвращался, в эту свою компанию. Но я точно видел, что зал после окончания банкета они все вместе покидали, втроем, это было где-то уже… да, ближе к полуночи. В это время все гости начали потихоньку расходиться.
    Следователь Жужин прикрыл и эту дверь и снова поманил Катю за собой. В следующем кабинете, однако, никого из свидетелей они не застали – только следователя-стажера.
    – Так, зови ко мне отца Козьму, с ним я сам побеседую, – распорядился Жужин и кивнул Кате: – Располагайтесь. Отец Козьма – сотрудник секретариата архиепископа, отвечает за связи с общественностью, так что в какой-то мере он ваш коллега.
    Прошло несколько минут ожидания, отчего-то Кате они показались вечностью. Затем дверь открылась, и на пороге возник тот самый священник, которого она видела в коридоре. Борода, очки, взгляд и возраст профессорский.
    – Добрый день, ваше священство, – Жужин вежливо встал. – Простите, что побеспокоили.
    – Здравствуйте, никакого беспокойства. Рад помочь, чем могу, – свидетель говорил просто и по делу. И этим он Кате сразу понравился и вызвал чувство доверия.
    – Мы опрашиваем свидетелей. Нас интересует день 12 июня, точнее, вечер этого дня. Можете вспомнить, где вы находились в тот день?
    – Утром и днем сопровождал архиепископа в пастырской поездке в Зачатьевский монастырь, а вечером пришлось присутствовать на собрании благотворительного фонда, мы с божьей помощью школу-интернат планируем открыть для детей-сирот и детей из неблагополучных семей, чьи родители забыли свой христианский долг. Так вот ищем средства и спонсоров.
    – Вы кого-то встретили из своих знакомых на этом мероприятии?
    – Да, много знакомых. Вас конкретно интересует…
    – Отец Лаврентий.
    – Да, мы были с ним на открытии и потом сидели рядом за столом.
    – Весь вечер?
    – Весь вечер.
    – Он куда-нибудь отлучался?
    – Нет, он никуда не отлучался. Где-то часу в девятом приехал мой сокурсник по духовной академии. Сейчас он в миру, бизнесмен. Яков Ямщиков. Он сложил с себя духовный сан и больше не служит, то есть запрещен к служению. Но мы поддерживаем деловые и дружеские контакты, он щедро жертвует средства. И вообще мы спорим часто, хотя и не приходим к согласию.
    – А отец Лаврентий?
    – Он молодой человек.
    – Он не учился с вами?
    – Он закончил семинарию.
    – Да, это я знаю, – Жужин понял, что сморозил что-то не то. Ошибочка! – Значит, в тот вечер 12 июня он все время находился с вами.
    – С нами за столом, и это могут подтвердить еще двести человек, – отец Козьма протянул вперед руки и откинул широкие рукава рясы, словно засучил эти самые рукава «половчее». – Знаете, не надо играть со мной в кошки-мышки. Я прекрасно знаю, почему меня вызвали в качестве свидетеля. В секретариате архиепископа третий день только и обсуждают эту прискорбную тему, что отец Лаврентий якобы признался в убийстве своей прихожанки.
    – Не якобы, а точно признался, – сказал Жужин.
    Катя вся обратилась в слух. Итак, что откроет нам отец Козьма?
    – Но вы понимаете, что он не мог этого сделать.
    – Мы опрашиваем свидетелей и восстанавливаем картину 12 июня, где находился отец Лаврентий вечером, с кем, что делал, что говорил.
    – Я понимаю. И я не буду сейчас блуждать в догадках и строить какие-то предположения о том, почему он признался в том, чего не совершал. Я просто кое-что хочу вам объяснить. Церковь не учит покрывать преступления и преступников, церковь прощает, отпускает грехи, когда встречает искреннее и полное раскаяние. Этот прискорбный инцидент должен быть прояснен, и мы в первую очередь в этом заинтересованы. Все сомнения, все вопросы, все подозрения должны быть рассеяны. Ничего не существует в абсолюте. Клир очень сложен и многолик. А вы сами знаете – безгрешных людей нет, все мы грешники, в том числе и духовные лица. Но никто больше самой церкви не заинтересован в очищении наших рядов от плевел, от паршивых овец. После стольких лет гонений и лишений церковь ищет опору среди лучших, чистых сердцем. Но мы реалисты. Я много лет проработал в ректорате семинарии. Кто приходит к нам? Молодые люди, современные молодые люди. Если во ВГИКе, например, у него что-то не сложилось на втором курсе, он вдруг принимает решение пойти в батюшки. Точно так же со студентами театральных вузов, с медиками… Врача из него не получается, учиться лень, так вот он считает: не попробовать ли в семинарию… Решает строить, как это у них сейчас называется, карьеру. Техническая интеллигенция… Это вообще народ такой, инженером работать не хочется, зарплата не устраивает, так они кто куда – кто в экстрасенсы, а кто к нам. Что нам делать? Отказывать? Но если молодым отказывать, как найти этих самых чистых сердцем, которые ищут свой духовный путь к Богу, сложный путь. Мы слушаем их, мы выбираем, мы проводим собеседование. Задаем вопросы. Но мы тоже люди, и мы можем ошибиться. Принять не того, не достойного сана. Я не говорю убийцу… Поймите меня правильно. С отцом Лаврентием все было по-другому. Он из потомственной семьи священников. Его прадед и дед пострадали во время репрессий, его отец, которого я знал еще студентом, служил в лавре, заведовал церковно-археологическим кабинетом. Он был и священник, и блестящий ученый-археолог, вел раскопки в Новгороде и Киеве, на Украине на месте древних монастырей. Отец Лаврентий в девяностые годы мальчиком «алтарничал», служил в церкви в лавре, помогал. Я знал всю их семью – он самый младший, его сестры души в нем не чаяли, и когда умер их отец, не только они, но и архиепископ Северо-Двинский и Онежский Лонгин – давний друг его отца – взял на себя заботу о его судьбе. Потом они породнились, отец Лаврентий женился на племяннице архиепископа, девушка родом из Выборга. Я говорю вам это все к тому, чтобы вы поняли – отец Лаврентий отличается от среднестатистического выпускника семинарии. С таким воспитанием, выросший в семье, имевшей такие традиции священства, он просто не может быть тем плевелом, тем тернием, который следует вырвать с корнем.
    – Извините, что я вас перебиваю, – сказала Катя. – Вы его хорошо знаете, он добрый человек?
    – Он молодой, хорошо образованный, интеллигентный.
    – Но он добрый?
    – Разве интеллигентный человек может быть злым?
    – Но он пришел и признался в убийстве, – сказал Жужин. – Зачем подкидывать такие загадки нам, следствию, когда и так уже ясно, что он не совершал убийства вечером 12 июня, потому что находился в это время совсем в другом месте, в присутствии многих свидетелей? У вас есть на этот счет какие-то мысли, отец Козьма?
    – Нет.
    – Я спрашиваю, потому что хочу понять этот странный поступок человека, о котором вы нам рассказали столько всего хорошего. Это что, психический сдвиг?
    – Я затрудняюсь. Для меня это загадка. Но отец Лаврентий всегда отличался духовной крепостью.
    – К нам сумасшедшие, простите, пачками лезут, наперегонки признаются в содеянном. Что же, и его в такой вот контингент теперь прикажете записать?
    – Может, это какое-то временное расстройство, стресс? – Отец Козьма казался озадаченным и встревоженным. – Ума не приложу. Мы сами все очень расстроены, да что там, мы до сих пор в себя не можем прийти от этого его признания в убийстве.
    – А когда вы с ним последний раз виделись?
    – Тогда и виделись, вечером 12 июня. Я его довез до самого дома, у меня машина с водителем. Было очень поздно.
    Следователь Жужин начал подробно записывать показания, повторяясь и уточняя «для протокола», и Катя выскользнула в коридор. Прошлась, заглядывая в кабинеты. Везде допрашивали свидетелей. Мощнейшая свидетельская база собрана в такой короткий срок. Что ж, в умении работать следователю прокуратуры не откажешь.
    Она хотела заглянуть еще в какой-нибудь кабинет, послушать нового свидетеля, надеясь, что уже достаточно примелькалась в Новоиорданском отделе как «представитель главка» и ей позволят присутствовать на допросе и без Жужина.
    Но тут кто-то тронул ее за плечо. Катя увидела молодого стажера – того самого, кого посылали за отцом Козьмой.
    – Вот, пожалуйста, Николаю Петровичу передайте, это требование ИЦ по священнику и распечатка базы данных, – попросил он. – А то мне срочно к воротам во внутренний двор, там автозак с арестованными прибыл. Ну и денек сегодня, хоть разорвись.
    Катя забрала «требование» Информационного центра. Что ж, поработаем почтальоном. И что там у нас по отцу Лаврентию? Ничего – простая форма требования: несудим, к уголовной ответственности не привлекался. А в этом никто и не сомневался. Так, а что в распечатке… Объявлен в розыск как без вести пропавший, через три дня найден – явился домой в семью сам. Отец Лаврентий был объявлен в розыск как без вести пропавший?
    Катя с удивлением глянула на дату: май 199… Судя по дате его рождения, ему было тогда всего двенадцать лет. А кто принимал заявление, кто объявлял в розыск? Сергиево-Посадское УВД, отдел по работе с несовершеннолетними. Там ведь лавра, в Сергиевом Посаде, и там они жили. Мальчик из потомственной семьи священнослужителей, про которую так живописно рассказывал отец Козьма, сбежал из дома, а потом сам вернулся. Что ж, бывает, дети бегут из дома.
    Но это всегда значит одно – дома не так уж и благополучно, как это кажется на первый взгляд.
    Катя вернулась к Жужину в кабинет, тот все еще записывал дотошно показания отца Козьмы в протокол.
    – Тут для вас требование ИЦ и справка. На справку обратите внимание.
    Жужин сгреб бумаги, по лицу его было видно без комментариев – не сейчас, я занят.
    Катя вышла. Ладно, что там насчет остальных свидетелей? В какой кабинет заглянуть на огонек?
    – Запрещен к служению, но в душе пламенный христианин, – донеслось внезапно до нее из-за неплотно прикрытой двери кабинета под номером 13. – А вам известно, что по этому поводу говорили писатель Оскар Уайльд и его сизокрылая пташка художник Обри Берд-слей? Они говорили, что единственный светоч, исходивший от христианства, – это живые факелы мучеников, которых сжигали на арене Колизея.
    Катя приоткрыла дверь, но заходить не стала. Напротив полицейского следователя в форме сидел, изогнувшись на стуле, закинув ногу на ногу, тощий как хлыст мужчина с землистым лицом и длинными волосами мышиного цвета. В белом костюме, в дорогих ботинках из кожи игуаны, с золотым «Ролексом» на запястье.
    «Запрещен к служению»… Катя сразу вспомнила слова отца Козьмы. Это ведь некий Яков Ямщиков, его бывший сокурсник по духовной академии, бывший священник, тот, кто приехал на банкет позже всех и был все равно посажен за главный почетный стол. Значит, и его Жужин выдернул на допрос, сумел. Ай да Жужин!
    – Нас интересует вечер двенадцатого июня, – бесстрастно возразил на выпад о «живых факелах» полицейский следователь, работавший в общей команде и не желавший тратить свое драгоценное время. – Где вы находились в тот вечер?
    – В ресторане с друзьями гуляли. Загородном, тут у вас по соседству. Я бабки пожертвовал на детишек в фонд. На беспризорников. Я сам был шпана, жили мы с маменькой в Чертанове и дрались с пацанами с Каширки до крови. Так что это мне близко – пацанье беспризорное. А на таких сборищах банкет – первое дело. Пригласили, я и заглянул. К тому же старых знакомых встретил.
    – Кто они?
    – Они оба духовного сана.
    – Имена, пожалуйста.
    – Отец Козьма и отец Лаврентий. Лаврик… А это правда, что он тут у вас в тюряге завис? Да вы что, обалдели?
    – Вы ведь тоже в прошлом лицо духовного сана – что ж вы так выражаетесь?
    – Язык мой – враг мой. Нет, с Лаврушкой это вы через край хватили.
    – Во сколько вы приехали на банкет в ресторан «Лесные дали»?
    – Часам к девяти, кажется. Эти уже были там – отец Козьма и Лаврик. Встретились как родные.
    – Вы за столом сидели вместе?
    – Вместе, беседовали, трепались о том о сем. Мы ведь давно не виделись. С Козьмой я учился, а Лаврику преподавал.
    – Что преподавали?
    – Ораторское искусство. – Яков Ямщиков хмыкнул. – Как афинский ритор Проэрэсий отцу церкви Василию Великому. Шучу, шучу, куда нам до таких величин, таких авторитетов. Но Лаврентий парень способный. Я учил его нормальному человеческому доходчивому языку, чтобы он мог не только со старухами-прихожанками, но и с молодежью на их языке общаться. Слово божье нести в массы.
    – Когда вы расстались с отцом Лаврентием в тот вечер?
    – Кончилось там все поздно, чуть ли не за полночь, Козьма его на своей машине до дому предложил довезти. Они уехали. А я что-то прошлое вспомнил, в Москву мне возвращаться влом было, я решил в лавру махнуть. Уже как простой мирянин. На меня, знаете ли, порой накатывает… Приехать, ждать у ворот, потом заутреню выстоять. Но, видно, не судьба была в тот вечер, не в той я находился кондиции. Пьяный, в общем. Грешник я смрадный.
    – Получается, весь тот вечер отец Лаврентий находился с вами?
    – Да, да, да.
    – Вы его давно знаете, как он вообще? Психика у него устойчивая?
    – Странный вопрос вы мне задаете. Он мировой парень. Очень любит учиться до сих пор. Мистик, конечно, но священники все мистики, такова профессия.
    – Может, у него какой-то срыв был нервный когда-нибудь, не замечали? Странности в поведении?
    – Странностей я не замечал. Кто сейчас не странен? Я сам странный человек, – Яков Ямщиков усмехнулся. – Вы не находите, нет? Я когда вошел, вы на меня так воззрились, как на чучело огородное. А насчет стресса… Это как раз могло быть, стресс у Лаврушки, причем сильнейший. Его ведь обманом на дурочке женили!
    – То есть как это на дурочке?
    – Ну, как-как, а вот так. У него ведь карьера могла блестяще в лавре сложиться, но он захотел служить в приходе. И нашлись какие-то ходатаи сразу, откуда он их взял, не пойму? Какие-то ходатаи, связи. Этот вопрос насчет назначения его сюда, в приход подмосковный, начали педалировать. И церковь, мол, построим, профинансируем, целевое выделение – понимаете, под его имя.
    – Я не понимаю.
    – Сейчас поймете. Приходы в разных местах расположены, и есть много мест удаленных. Например, край Читинский, край Красноярский, Север наш дальний могучий. Там ведь тоже люди живут, прихожане и жаждут слышать слово божье, и церкви там необходимо строить. А подмосковные приходы, столичные – это место лакомое. Все хотят в такой приход. А уж тут у вас, в Новом Иордане, и вообще лепота. Золотое Подмосковье, престиж. И чтобы молодой священник сразу был назначен в такой приход… О, это мечта. Так вот за отца Лаврентия появились ходатаи – не знаю кто, врать не буду. Но церковь этого не любит, церковь сама эти вопросы решает. Покровитель Лавруши архиепископ Северо-Двинский не стал возражать против пожеланий мирян видеть именно отца Лаврентия настоятелем новой построенной церкви здесь у вас, в Новом Иордане. Он высказался за назначение его в этот приход. Однако речь шла о женитьбе, таковы правила. Обычно кандидатур несколько, все очень достойные девушки. А тут кандидатура была одна – какая-то дальняя родственница архиепископа из Выборга из бедной семьи. Отец Лаврентий согласился не глядя, чего же не составить счастье родственнице архиепископа. Они не виделись до свадьбы, это как знакомство по Интернету по фото. Переписываешься с красоткой-моделью, а потом хлобысть! Ты в любви-то клялся потному волосатому мужику-извращенцу.
    Девица ненормальной оказалась, шизофреничкой. Выяснилось это сразу после свадьбы, у нее очередной заскок начался. Но теперь не разведешься. Либо сан слагай. Этот обман сильно на него подействовал. От своего благодетеля он такого не ждал. А того понять можно, девчонка там с голоду дохла, у нее в перспективе психбольница маячила, а тут пристроена, Лаврушка о ней заботиться обязан. А то, что детей у них не будет, что это ей категорически противопоказано, то это плата за теплое место, за здешний приход. В общем, скандал грандиозный с его женитьбой, он молча это глотать не стал. Молодой еще. Но потом он поразмыслил, пораскинул умишком и решил спустить все это на тормозах. Живи не так, как хочется, а так, как бог велит. Все это к смирению, к укрощению гордыни нашей. Но след-то, видно, глубокий в душе остался. Вот вам и стресс, психика екнулась.
    Катя отошла от двери – в коридоре показались сотрудники полиции, разводившие по кабинетам новую партию свидетелей. Все это гости банкета в «Лесных далях».
    Катя покинула коридор и присела на подоконник, обдумывая то, что она подслушала. Показания Якова Ямщикова… Про них забывать не стоит.
    Прошло бог знает сколько времени. А потом снова появился Жужин.
    – И как впечатления? – спросил он.
    – Вы отыскали очень много свидетелей.
    – И все они разными путями, но подтверждают его алиби. Двенадцатого июня он не мог совершить убийство Марии Шелест, потому что находился на благотворительном мероприятии и банкете с семи вечера до полуночи. Я и так это знал с самого начала.
    – Вы знали? – Катя потеряла дар речи. – Откуда?
    Жужин снова глянул на нее снизу вверх, словно сверху вниз. Как это у него выходило – с ума сойти!
    – Мне об этом сказала моя жена. Сразу, как только мы вынуждены были его задержать после этого его идиотского признания.
    – Ваша жена?
    – Она присутствовала на том мероприятии, жена моя ведь в здешней администрации работает. Они и банкет организовывали в «Лесных далях» для спонсоров. Она видела отца Лаврентия – и как он речь говорил, потом за столом. Я ее, естественно, вызывать не стал, тут и так свидетелей хватает, но она для меня главный очевидец. Ее словам я верю как своим глазам. Поп был там и не мог совершить убийство и бросить труп… бедное тело Марии в тот чертов пруд.

Глава 13
По ту сторону тени

    – Пожалуйста. Как только мы допросим последнего свидетеля и суммируем показания, мы его отпустим.
    Жужин с рук на руки передал Катю помощнику дежурного, распорядившись, чтобы тот проводил ее вниз в ИВС и «водворил» в следственную комнату для беседы со священником.
    Там Катя и дожидалась, пока приведут отца Лаврентия. Следственная комната – пустая и тесная – пахла ремонтом и масляной краской. Солнце яркими лучами пронзало зарешеченное тюремное окошко и ложилось на пол золотыми квадратами.
    – Здравствуйте.
    Катя увидела в проеме двери отца Лаврентия, сзади маячил сотрудник ИВС.
    – Вот для беседы, – сказал он. – Проходите, отец, садитесь. Я в коридоре.
    То, что конвойный – старшина, полицейский предпенсионного возраста – назвал этого парня в рясе «отцом», звучало как-то странно, но слух не резало.
    Катя встала и официально «длинно» представилась – звание, должность. Они сели друг против друга, их разделял лишь хлипкий столик для записей. Но впоследствии Катя одновременно жалела и радовалась, что не вела никаких записей.
    Пару секунд она с любопытством разглядывала отца Лаврентия. Ровесник, даже моложе ее на несколько лет. Как-то необычно видеть двадцатишестилетнего парня в роли «батюшки». Выглядел он очень спокойным, даже отрешенным. Бледный, худощавый, кисти рук очень красивой формы с удлиненными пальцами, как у музыканта. За три дня пребывания в камере на его щеках и подбородке не появилось щетины. Кожа была гладкой, как у младенца.
    – Я прямо к делу, отец Лаврентий, – Катя решила начать с главного. Чего-то там «наводящего» она в данную минуту просто не могла придумать. – Меня послали сюда для того, чтобы я встретилась с вами и попыталась понять ваш поступок. И даже в случае, если я его так и не пойму, попытаться вас убедить отказаться от вашей явки с повинной. Сегодня с самого утра здесь, в отделе, допрашивают людей, которые видели вас вечером двенадцатого июня совершенно в другом месте. Очень много свидетелей, и они все подтверждают ваше алиби. Вы не убивали Марию Шелест, потому что не могли этого сделать. Вы сами помните, где вы находились вечером двенадцатого июня?
    – Я помню, где я находился.
    – Где?
    – Здесь, в Новом Иордане, на благотворительной акции фонда помощи детям.
    – Отлично. Просто отлично, что вы сами это сейчас признали.
    – Вот вам и не нужно меня убеждать.
    – Масса людей тут в отделе занималась проверкой ваших показаний и вашего алиби. Оказалось, что впустую потрачены время и силы.
    – Все эти дни и еще много дней я буду молиться, чтобы эти люди меня простили.
    – Это время и эти усилия могли быть потрачены на поиски настоящего убийцы Марии Шелест.
    – Нет, тут вы ошибаетесь.
    – Вы не хотите, чтобы настоящий убийца был пойман? Хотя бы ради памяти девушки, ради справедливости.
    – «И вывел меня… и поставил меня среди долины, а она была полна костями человеческими. И обвел меня вокруг, вокруг. И вот очень много их в долине, и вот – они очень сухие. И сказал мне: сын человеческий, оживут ли эти кости?»
    – По-вашему, что же, все зря? Вы же знали ее, отец Лаврентий. Неужели вам все равно…
    – Я денно и нощно молюсь о ее душе. Упокой, господи, ее душу.
    – Вам жаль ее. Тогда к чему эта ваша комедия с признанием?
    Отец Лаврентий молчал. Солнечные квадраты на полу подбирались к его ногам, двигаясь, точно живые существа.
    – Знаете, всякое бывает, и люди приходят в полицию и сознаются в том, чего они не делали, – сказала Катя. – Тут таких видели-перевидели и уже не удивляются. Считают всех таких психами. Прикажете и вас, святой отец, внести в этот список?
    – Это ваше дело.
    – Оперативники внесут, им ничего не остается. Надо же как-то объяснять ваш поступок. Подкрепят показаниями о проблемах вашей личной жизни, связанных с неудачной женитьбой на психически больной девушке. Пережитый в результате этого стресс мог повлиять.
    Отец Лаврентий вскинул голову, щеки его порозовели.
    – Извините, а вы как думали? – продолжала Катя. – Тут все в ход пойдет, любая информация, даже частного характера, даже о личной жизни. Надо же как-то объяснить вашу явку с повинной. Объяснят психическим сдвигом. Мне в это верить?
    – Как хотите.
    – Это не ответ.
    – Ну, не верьте.
    – А я и не верю. Вы не похожи на больного. И вы не убивали Марию Шелест. Но вы взяли это убийство на себя. Вы признались. И лично у меня есть для этого лишь одно объяснение. Сказать какое?
    – Любопытно послушать.
    Его тон… он говорил тоном сорокалетнего человека, не юноши, каким был физически, а гораздо старше, опытнее. Была ли эта манера врожденной или приобретенной во время учебы в семинарии?
    – У меня лишь одно объяснение, – внятно повторила Катя. – Вам это было нужно. Признавшись в том, чего вы не совершали, вы преследовали какую-то цель.
    Он снова не ответил.
    – Что за цель у вас, отец Лаврентий?
    – Вы хотите это узнать?
    – Да, хочу.
    Он снова умолк.
    – Да, хочу, – Катя повысила голос. – Потому что это не игрушки, все это очень серьезно. И я узнаю это, обещаю вам, даже если вы мне не скажете.
    – Я должен его остановить.
    – Кого его?
    – Того, кто не здесь. Кто по ту сторону тени.
    – Кто это?
    – Демон.
    Если бы в его тоне сейчас звучали истерические нотки, Катя сразу бы кончила эту беседу и позвала конвойного. Но его тон был сух и спокоен, правда, сказал он это тихо. Очень тихо.
    – Кто? Я не понимаю.
    – Демон, – повторил отец Лаврентий. – Вы в них не верите. Не верите ведь, правда? Тсс! Не говорите громко, он может меня услышать. Иногда я вижу его, когда тень смещается. Вот как сейчас.
    Солнечные лучи, просочившиеся в следственную комнату ИВС сквозь зарешеченное окно, слились, образовав яркий столб света, почти осязаемый и плотный. И в нем как мельчайшая взвесь плясали мириады пылинок. И вдруг свет разом погас: облако закрыло солнце, погрузив все в тень.
    В сумрак.
    В такие минуты хочется сразу зажечь настольную лампу. Только вот если ее нет поблизости, тень сгустится, заползет в углы, ляжет на потолок бесформенным грязным пятном.
    – Он крови не боится. Он кровь любит. И чует ее за километры. Мою кровь он чует всегда. Ее кровь он тоже учуял.
    Катя слушала его голос. Таким ровным голосом говорят сумасшедшие? Но она всего минуту назад сама уверяла его, что он не сумасшедший.
    – Вы когда-нибудь стояли между двух зеркал? – спросил шепотом отец Лаврентий.
    – Нет.
    – Это адская мука.
    – Я не понимаю вас…
    – Вы спросили про мою цель. Это борьба. Он очень силен, потому что всегда в тени. Там.
    Катя невольно оглянулась.
    Стена следственной комнаты, выкрашенная бежевой финской краской. А на стене – зеркало.
    Кто додумался повесить его здесь?!

Глава 14
Immortel

    В одиннадцать! Он сказал, что занятия у него по пластике в одиннадцать, а сейчас уже половина двенадцатого.
    Взлетев по лестнице на второй этаж, Шуша от волнения забыла номер зала, потом вспомнила, ринулась к двери, ожидая услышать оттуда звуки музыки и топот ног балетных. Ничего не услышала, не успев удивиться, распахнула дверь, вошла.
    Пустой класс, огромное зеркало во всю стену, балетный станок. Испугалась, что вот все испортила – первую встречу с предметом своего обожания, опоздала, перепутала все и…
    Увидела его на паркетном полу. Прислонившись спиной к стене, он сидел в расслабленной позе, в которой отдыхают танцоры.
    Эдуард Цыпин, нет, принц Фортинбрас. Сейчас все это насчет норвежского принца из бессмертной английской трагедии, прочитанной в первый раз еще в школе, показалось глупым и детским.
    Эдуард Цыпин увидел ее и, кажется, не узнал сразу. Но через мгновение вспомнил.
    Вот он уже на ногах.
    – Привет, Шуша.
    – Здравствуй, а как же занятия?
    – Отменили. Все в театр рванули, прогон какой-то смотреть срочно, репетицию мастер-класса.
    Шуша вспомнила, о чем трещала ей вчера вечером по телефону подружка Наташка: «Ты подумай, откуда у него такая тачка? Новый «БМВ». Одевается сам в какие-то тряпки – все дешевка – джинсы, футболка, а тачка суперкрутая. Так я тебе скажу – это тачка либо любовницы богатой, либо любовника, а катается по доверенности. Он же балетный, ну не совсем настоящий, но все равно из их круга. Там голубых до черта. А он хоть вроде и не гей, но ведь такой симпатяга».
    Шуша оглядела зал, готовясь узреть ненавистную соперницу или соперника. Но танцевальный класс пуст.
    Пауза. И она что-то слишком затянулась в этом пустом, залитом солнцем танцевальном классе. А ведь она дала себе слово быть обворожительной и раскованной с ним. И главное – не краснеть, не плакать, не казаться тупой провинциалкой из Нового Иордана.
    – Приятные духи у тебя, – сказал он, явно потому, что затянувшееся молчание начало уже давить.
    – Это Immortel, бессмертник.
    – Немножко нелепо для аромата, а? Бессмертный, вечный. Аромат – это один вдох, и все ясно.
    – Я после спектакля «Дориан Грей» эти духи купила.
    – Фанатка английского балета, понятно, – Эдуард Цыпин усмехнулся. – Смертный аромат… Откуда такие мысли в такой хорошенькой головке, а?
    Он бросал это свое «а?» с ленивым любопытством.
    – У меня сестра болеет.
    Она стояла перед ним, не ощущая своих духов, а лишь чувствуя его запах. Широкие мускулистые плечи, обтянутые белой футболкой, мощная шея. Знала отлично, что не то, не то, не то начала говорить, но уже не могла остановиться. Как в прошлый раз, когда слезы… О, гадство!
    – Это скверно.
    – Давно болеет, с самого рождения. Орет все время, писается. Вонючая, сумасшедшая идиотка. Я хочу, чтобы она умерла.
    – Шуша!
    – А ты красивый как бог. Я вот уже полгода не знаю, что с собой делать, потому что ты… Я вас люблю, Эдик.
    Такого он явно не ожидал. Он даже отступил. Ей показалось, вот сейчас он повернется к ней спиной – странной нескладной дурочке, не умеющей ни кокетничать, ни флиртовать, ни очаровывать, а лишь пороть всю эту чушь, повернется и уйдет. Покинет ее навсегда. Как же такое можно допустить?
    Она бросилась к нему, прильнула всем телом, обвив его шею руками.
    Это называется вешаться на шею. Мать это так называет – вешаться на шею первому встречному. Пусть так. Он не первый встречный – он принц Фортинбрас.
    – Шуша.
    – Не уходи, пожалуйста.
    Она поцеловала его, отыскав губами его рот.
    – Не уходи от меня.
    Его руки коснулись ее спины, его тело напряглось.
    – Девочка, тебе не рановато шутить такие шутки?
    Она не отпускала его, тыкаясь как слепая губами в его губы, подбородок, горло, плечи. Ее рука скользнула вниз к его бедрам, шаря, расстегивая.
    Он уже был готов, когда она поняла это, то приникла к нему еще плотнее, ощущая под пальцами его горячий твердый член. Она снова нашла его губы, мазнула по ним языком, а затем начала его ласкать.
    – Тебе не рано шутить такие шутки со мной?
    Она не ответила, пряча свое пылающее стыдом лицо у него на плече. Но рука ее делала свое дело – сжимала, гладила, двигаясь то быстрее, то медленнее, подчиняя своему ритму, зажигая тот огонь, который уже нельзя погасить.
    Они покачивались, тесно прижавшись друг к другу, словно в танце, на фоне гигантского балетного зеркала. Вот он глухо вскрикнул и зажал ее кисть в своей руке. И она почувствовала у себя в горсти горячее и липкое.
    Из них двоих кончил лишь он один. Но дышали они оба как запаленные кони.
    Она не смела поднять на него глаз. Трепеща от стыда и страха, что каждую минуту сюда в танцевальный класс кто-то может зайти и застать их. Но не было сил оторваться от него, разомкнуть объятия.
    И он, принц Фортинбрас, тоже освобождаться не спешил.
    – Мне хорошо.
    – Да.
    – Мне с тобой хорошо.
    Шуша наконец-то отважилась, заглянула ему в лицо. В его глазах – как дымка – наслаждение.
    – Кто тебя таким штукам выучил?
    – Я не знаю. Никто.
    Она хотела отнять свою руку, испачканную его спермой, и вытереть. Только вот чем… Но он не позволил. Сжимая ее руку, он поднес ее к своим губам.
    – Я вас люблю, Эдик.
    Он поцеловал ей руку, а потом, стиснув ее в объятиях так, что у нее затрещали все кости, поцеловал в губы. Сам, по-мужски.
    У Шуши сразу подкосились ноги.
    – Надо подумать, что мы будем теперь с этим делать, – сказал Эдуард Цыпин. – Сколько тебе лет, а?
    – Восемнадцать.
    – А я решил, что ты несовершеннолетняя еще, – он пальцем поднял ее лицо за подбородок. – И что же мы теперь будем делать – ты и я, а?
    Она смотрела на него так, что он понял: она разрешает ему решать за себя. Делать все что угодно, только бы быть рядом.

Глава 15
Из непроизнесенной проповеди отца Лаврентия

    При освобождении из ИВС все личные вещи, в том числе и мобильный телефон, священнику вернули.
ИЗ НЕПРОИЗНЕСЕННОЙ ПРОПОВЕДИ
    Вполне житейская ситуация.
    (Вставить подходящую цитату)
    Вот пришел человек с грузом грехов и, обращаясь к моему сану, невзирая на мой молодой возраст, попросил у меня совета.
    Как быть? В годы учебы мы разбирали множество житейских ситуаций. А эта история проста – плотский грех.
    (Вставить подходящую цитату)
    Человек прожил без малого пятьдесят лет и имел семью: жену и двух дочерей. Имел достаток, хорошую должность, уважение и почет. И все это разом потеряло смысл, потому что он встретил другую женщину. Молодую и красивую.
    Все это сказал он мне, прося совета, как быть. И предупреждая сразу все мои советы, объявил, что расстаться со своей молодой любовницей он не в силах. «Таких советов, отец, лучше мне не давайте, потому что я их не приму».
    Да я и сам не любитель давать советы на ветер.
    Что это – гордыня моя? Или инстинкт самосохранения?
    Во время экзаменов в семинарию мы по вечерам проходили хозяйственное послушание. Тяжелая мужская работа – перекапывали землю, разгружали кирпичи. Работали в академическом саду. Трава росла там густая и жесткая, и нам выдали серпы, чтобы мы ее аккуратно срезали. И я спросил наставника: почему серпы? Ведь это так трудно – жать, согнувшись в три погибели. А любая газонокосилка сделает эту работу за пять минут.
    Наставник ответил: да, так намного легче. Ты ищешь легких путей?
    Сейчас бы я взял тот серп без всяких вопросов.
    (Вставить подходящую цитату)
    Итак, тот человек – зрелый и умный – не захотел принять от меня самого легкого, простого и правильного совета.
    Я попросил его рассказать о себе. И он сообщил коротко, что прожил с женой двадцать лет, имеет дочь восемнадцати лет, старшую, и младшую дочь шести лет – больную от рождения. Что жена, поглощенная заботами о больном ребенке, давно уже не уделяет ему внимания как мужчине и мужу. А он здоровый крепкий мужик и не считает свою жизнь конченой. Он встретил девушку и испытал к ней сильнейшее физическое влечение. То есть любовь.
    И не сумел, видимо, это скрыть, так как жена догадалась.
    Вслух они об этом не говорят. Но знают. Каждый знает, что другой тоже знает. И это угнетает.
    Они живут в одном доме, под одной крышей в достатке и изобилии. И вот он просит у меня, приходского священника, совета – как быть? Как разрубить этот гордиев узел?
    Развестись с женой, полностью ее обеспечив материально, и жениться на своей юной избраннице?
    Раз нет любви, так гораздо честнее.
    Я спросил его: это ваш выбор? Он сказал, что думает над этим. Я спросил его: а как же ваши дети?
    Он ответил, что дочь достаточно взрослая, чтоб понять. Я спросил его: а как же вторая дочь, больная?
    Он ответил: она все равно ничего не понимает. Она даже не понимает, что я ее отец.
    Вы советуете мне, ваше священство, поступить так, как я думаю?
    И я ответил ему – нет.
    Какой же совет вы мне дадите? – спросил он. И я ответил: оставить все как есть.
    То есть жить с женой в семье и иметь любовницу? – воскликнул он. И я ответил – да. Потому что семья – это твой бастион.
    Он стал говорить мне, как сильно любит свою любовницу. Что ему с ней непросто, она ведь ревнует его к семье. И тут у него вырвалось: «Лучше бы она не родилась на свет! Лучше бы ее не было вообще».
    Я повторил, что мой совет – оставить все как есть.
    И он снова спросил: жить на два дома, лгать жене? И я ответил «да», будем молиться, чтобы бог простил эту ложь, этот грех. Ради больного ребенка, отец которого не уйдет из семьи, а всегда будет рядом – защитой и опорой во всем.
    Подло жертвовать детьми.
    Плохо жертвовать женой.
    Невозможно жертвовать любовницей.
    Остается один выход – жертвовать собой.
    И жертва эта – жить как прежде во лжи.
    Он посмотрел на меня странно, мой прихожанин, и спросил: не у иезуитов ли я учился? И я ответил «нет», я разбираю житейский вопрос и подхожу по-житейски, но я встаю на сторону слабейшего.
    Ребенок, больная девочка, никогда не узнает. Это не по ее разуму. А то, что взрослые будут мучиться и страдать, – так это их плата за совершенные грехи.

Глава 16
Брачные узы

    Автозак, выгрузив арестованных, неуклюже разворачивался к воротам.
    – Руслана Султанова с экспертизы вернули.
    Голос Жужина за спиной, Катя обернулась.
    – Вот еще морока. Тут у нас свидетели, дел невпроворот, а у главного входа община кавказская собирается. Выжидают. Что священник?
    Катя пожала плечами.
    – По нулям, значит?
    Что она могла ответить ему? Пересказать свой разговор с отцом Лаврентием?
    – Когда вы его отпустите? – спросила она.
    – Как только допрошу всех, кого вызвал. К обеду дома будет. Ну что, он того? – Жужин покрутил пальцем у виска.
    – Даже затрудняюсь вам сказать.
    – Ах вот как уже. А о чем говорил? Ведь он с вами разговаривал, не отмалчивался, как с нами. О чем шла речь?
    – О демоне.
    Жужин, щурясь от яркого солнца, созерцал автозак.
    – Столько времени зря потеряно. Вы нас покидаете?
    – Да, Николай Петрович, спасибо за помощь.
    – Это вам спасибо за помощь. Всего хорошего.
    Пройдя Новоиорданский отдел «насквозь», Катя вышла через главный вход. Стоянка полицейских машин и вся площадь вплоть до аптеки и гостиницы заполнена транспортом. Черные «БМВ», старенькие «жигулята» с затемненными стеклами, пустые маршрутки, желтые такси, внедорожники – а вокруг них кучками, группами люди с Кавказа.
    На ступеньках гостиницы знакомая плечистая фигура, вход собой словно амбразуру заслоняет.
    – Федя, привет.
    Федор Басов кивнул, моргнул. Насупившийся, неулыбчивый, в ярко-зеленой лягушачьей какой-то футболке, походил он сейчас на Шрэка, а не на молодого Траволту.
    – Ты как здесь? Ты разве сегодня в супермаркете не работаешь? – спросила Катя.
    – Я работаю сутки – трое. Меня мать к тетке послала, она в одиннадцать сменилась, – пробасил Басов.
    – А я решила, ты ко мне пришел, новости узнать.
    – Какая догадливая. Нужны мне ваши новости.
    – Я уезжаю.
    – Я так и понял.
    – Что ты понял? – Его манера вот так цедить слова, медленно рожая фразы глубокомысленным тоном, начала Катю злить.
    – Ничего. Veni, vidi, vici. Пришел, увидел, уехал. И забыл.
    – Ничего я не забыла. Я свидетелей все утро выслушивала. Я это дело теперь хочу лично раскрыть.
    По его сверкнувшему взгляду Катя поняла, что, пожалуй, опять хватила через край.
    – Ничего не получится.
    – Это почему?
    – Вертушка ты. Поверхностная особа.
    – Я поверхностная?
    – Ты. Тоже мне, наш человек из центра. Прикатила, по верхам всего нахваталась, за один день все хочет понять.
    – Тоже мне, учитель жизни, сельская молодежь, – Катя не на шутку уже рассердилась. – Зачем тогда вчера помогал мне? В гостиницу устроил.
    – Ты девушка, одна тут, – Федор Басов невозмутимо пожал плечами. – Я обязан помочь.
    Катя смотрела на него. Что дальше препираться вот с таким? «Кажется, я начинаю просекать, почему тебя не взяли в полицию», – подумала она. Можно было прямо здесь помахать ему ручкой – прощай! Но Гущин ее просил, и потом, прежде чем она покинет Новый Иордан, она планирует еще кое-что тут предпринять.
    – Мне это дело не нравится, – сказала Катя. – Темное оно. Хочешь узнать, что свидетели сказали? Хочешь ведь, я по глазам твоим вижу. Проводи меня до церкви, где служит отец Лаврентий, – тогда расскажу.
    Сразу позабыв про «нужны мне ваши новости», Басов спустился и зашагал широким шагом по улице, обсаженной тополями. Катя на высоких каблуках старалась не отстать.
    – Ну? – нетерпеливо спросил Басов.
    И она рассказала ему про показания свидетелей и про то, что у отца Лаврентия, как выяснилось, твердое алиби.
    – Это ведь ты тогда наутро по горячим следам задержал Султанова? – спросила она, закончив. – Я в деле это прочла. Ты к нему сразу поехал, потому что про драку у кофейни знал? Или было что-то еще, что тебя насторожило?
    – Я там был и слышал, что она, Маша Шелест, кричала ему, обзывала. Я еще тогда подумал – он ее убьет. Мне оттого там и стрелять пришлось.
    – Стрелять? Ты тогда применил оружие?
    – Угу, – он кивнул. – И считаю, что правомерно. Они сразу все врассыпную бросились, как зайцы. И те, и наши.
    – И те, и ваши, – Катя покачала головой. – Какие же вы тут куркули. Те, между прочим, тоже здесь живут и работают. Семьи свои кормят.
    – Начнешь снова корчить из себя спеца из центра, плюну, уйду.
    – Да катись, пожалуйста!
    И они снова мирно зашагали рядышком. Мимо аптеки, продуктового магазина, дворов, заставленных машинами, мимо пятиэтажек из белого силикатного кирпича. Окна первых этажей распахнуты настежь, ветерок колышет кружевные занавески, толстые коты вроде как дремлют на подоконниках, кося желтым глазом на суетящихся на асфальте голубей.
    Порх! И голуби взлетели. И только белый пух на кошачьих усах.
    На углу – бочка квасная, рядом на стуле – румяная блондинка, девушка – колобок лет тридцати пяти в фирменной робе «Мытищинский квас».
    – Федюня, привет!
    – Здравствуй, Шура.
    – Вечерком ко мне не заглянешь, а то у меня антенна что-то барахлит, не пойму, Первый канал не ловит совсем.
    – Ладно, выберу время, зайду.
    На следующем углу еще одна сдобная «девушка» лет сорока, брюнетка, открыв дверь палатки «Мороженое», зычно приветливо окликает:
    – Федюньчик, мой племянник вчера стал играться с той машинкой на батарейках, что ты подарил, да и сломал там что-то. Зайди, почини, а то он весь вечер вчера ревел.
    – Хорошо, Розанна, вечером приду.
    Катя тут же вспомнила про пирог с «курятинкой» – ага!
    – Ты тут прямо нарасхват, – заметила она. – И всем помогаешь?
    – Они мне как троюродные сестры, – ответил он.
    – Хорошо, когда масса родни.
    – Не жалуюсь.
    И они шагали дальше. Отчего-то Кате казалось, что являют они собой довольно комичное зрелище.
    Улица вела их мимо магазина «Тысяча мелочей», мимо «Молочной лавки», мимо шести аптек, мимо конторы с надписью «Адвокаты», дальше, дальше, мимо городского сквера.
    Катя увидела кофейню на противоположной стороне на первом этаже особняка, выкрашенного охрой. На тротуаре за оградкой, оплетенной искусственными цветами, – столики под белыми тентами и много припаркованных мотоциклов.
    – То самое место?
    – Так точно.
    Вид у кофейни и улочки был настолько мирный и тихий, что трудно даже представить, что тут грохотало и клокотало второго мая – дрались, стреляли. Девушка, очень красивая, бросалась бешеными оскорблениями, которые можно смыть только кровью.
    – Странный ваш городок, – сказала Катя. – Похожий и непохожий на другие подмосковные города. Все не так, как на первый взгляд кажется.
    – Вон церковь, – указал Федор Басов. – А вон там, в новом флигеле, он живет с женой и своей родственницей Анной Филаретовной.
    – Отец Лаврентий? А что за родственница?
    – Свояченица его отца. Моя мать ее знает.
    За ажурной оградой в конце улицы виднелась церковь. Невысокая, из красного кирпича, новая, окруженная с одной стороны строительными лесами.
    Они подошли к ограде, и Катя подумала: все тут еще не достроено, хотя двор уже аккуратно расчищен от строительного мусора, дорожки проложены и клумба разбита. Цветы и те высажены. Но чего-то не хватает, чего-то самого главного. И потом она поняла: новая церковь не имела крестов ни на куполе, ни на колокольне.
    Через двор от церкви располагался одноэтажный дом – тоже из красного кирпича, совсем новый, крытый металлочерепицей. Окна дома плотно зашторены, дверь закрыта, а вот дверь церкви распахнута и даже приперта внизу кирпичом.
    Они вошли внутрь, их окутали прохлада и сырость. Мокрый, чисто вымытый пол блестел. Внутри церкви пахло краской, ремонтом и воском. Перед новенькими иконами теплились лампады, в широких кованых подсвечниках, похожих на чаши, наполненные песком, горели поставленные в песок свечи. Стену рядом с распятием закрывал синий полиэтилен, рядом приткнулась лестница-стремянка.
    Катя подошла ближе. Собственно, для этого она и проделала весь этот путь сюда из отдела – посмотреть, успела ли Маша Шелест начать тут свою работу. Фреска на стене, набросок там, под полиэтиленом. А вдруг это все тот же сюжет – «Женихи Сарры»? То, что она нарисовала дома у себя на стене: Сарру, ангела и чудовище – темное и слепое и одновременно зорко наблюдающее, стерегущее. Жуткое.
    Пусть алиби отца Лаврентия полностью доказано, но все же если учитывать религиозно-мистический фактор и тот ее рисунок-фреску, то, возможно, здесь она найдет…
    Катя отодвинула полиэтилен – пусто. Просто серая штукатурка.
    – Вам чего тут? Вы туристы? Если туристы, знать должны, что в церковь с непокрытой головой женщины входить не должны, накиньте платок или шарф.
    Из двери откуда-то сбоку вышла женщина – высокая, седая, лет шестидесяти, несмотря на жаркий день облаченная в черную шерстяную юбку до пола и вязаную кофту. Она держала ведро с водой и швабру. Федор Басов кивнул, и Катя поняла, что перед ними Анна Филаретовна.
    – Извините, мы не туристы. Мы по делу, я капитан полиции Петровская, вот мое удостоверение, – Катя вытащила из сумки документ.
    Женщина поставила ведро, прислонила швабру к подсвечнику, скрестила руки на груди.
    – Про отца Лаврентия спрашивать пришли? – спросила она сурово.
    – Нет, его сейчас отпустят из полиции, свидетели опрошены, выяснилось, что у него алиби. Он не мог убить ту девушку.
    – Спросили бы меня, я его вырастила. Какой уж из него убийца, агнец он божий.
    – Вы Анна Филаретовна, его родственница?
    – Да, я Анна Филаретовна Иркутова, его семья мне родная, я его родителей знала, и сестер его старших знаю, и его с малолетства растила – и бабка, и нянька, и церковная служка. Значит, отпускаете? Слава тебе, господи, разобрались наконец.
    – Мы пришли взглянуть на фрески Марии Шелест, она ведь тут у вас церковь расписывать подрядилась, – сказала Катя.
    – Не успела. Приходила сюда, свет смотрела. Потом эту стену начала готовить. Вроде как по сырой штукатурке расписывать хотела. Теперь там все высохло, мы не трогаем, вон куском целлофана я завесила. А как отца Лаврентия арестовали, я туда вообще не подхожу.
    – Много у вас тут еще уборки после стройки, – Катя огляделась.
    – Не освящали пока церковь, кресты вон никак не установят. С июня все ждем.
    – А почему так долго?
    – Фирма, что церковь строила, на попятный пошла.
    – Фирма? Я думала, это город церковь строил. – Катя не подала и вида, что в курсе.
    – Город, скажете тоже, они и пальцем не шевельнули. Вот пустырь в конце улицы выделили. Фирма-спонсор нашлась, видно, в страхе божьем живут, бизнес свой ведут. Захотели порадеть ради общего блага. Деньги дали на строительство, сами нашли и строителей, и архитектора заказали. Специально, чтобы сынок… то есть отец Лаврентий служил тут в приходе.
    – А в чем же загвоздка тогда? Отчего они не заканчивают строительство?
    – Оттого, что строили они все по согласованию с отцом Лаврентием, с условием, чтобы он здесь служил, а приход этот в ближнем Подмосковье. Сложности возникли, приход этот забрать хотели, а отца Лаврентия в другой приход направить. Далеко-далече. Вот фирма сразу и приостановила строительство – пока церковь не освящена, это просто здание, и оно им принадлежит, хотя участок земельный городом епархии выделен.
    – Действительно сложности, – Катя кивнула. – Ну, будем надеяться, что все скоро нормализуется.
    – Все, да не все, – Анна Филаретовна глянула на часы. – Сегодня, значит, отпускают его. Чего ж держали столько времени невиновного?
    Катя хотела ответить: ведь он сам пришел к родителям Маши и признался в ее убийстве! Но тут со двора послышался какой-то звук – Кате показалось, что кричит какая-то птица, настолько он был резким, странным.
    – Ох, господи, святый боже, – Анна Филаретовна, сразу забыв и о них, и о швабре своей, заторопилась к выходу, припадая на одну ногу.
    Однако никаких птиц – кур, индюшек, гусей, вырвавшихся из птичника, – во дворе не обнаружилось.
    Посреди двора стояла молодая женщина – в тапочках на босу ногу, в небрежно завязанном на талии халатике и простоволосая. В руках она держала старенького плюшевого мишку. Она быстро обернулась и впилась глазами в Катю, а потом взгляд заскользил, куда-то уплыл. Светлые глаза лихорадочно шарили по двору, кого-то ища.
    – Ну-ну, Лиза, ты чего? Зачем из дома без меня вышла?
    – Душно там.
    – Я ж тебе окно в садик открыла. Там цветочки красивые, – Анна Филаретовна, припадая на ногу, хромая, заковыляла к Лизе.
    Катя разглядывала жену отца Лаврентия. То, что о ней говорил Яков Ямщиков, – чистая правда. Психически больная.
    Словно почувствовав на себе чужой взгляд, Лиза подняла голову – бледная, почти безбровая блондинка, она походила на ангела, которого плохо кормили, учитывая его бестелесность, и долго держали взаперти среди туч, лишая солнца и тепла.
    Внезапно в глазах ее появился лихорадочный блеск и что-то недоброе. Прижимая к груди своего плюшевого мишку, она ловко увернулась от Анны Филаретовны, и вдруг в руке у нее возник перочинный нож.
    – Отнимите у нее это, она поранится! И медведя, этого чертова медведя отнимите у нее!
    Это воскликнула Анна Филаретовна, а Лиза – жена отца Лаврентия – издала горлом совершенно невообразимый звук – тот самый птичий клекот – и вонзила лезвие ножа в брюхо плюшевой игрушки, вспарывая его сверху донизу, вырывая оттуда жадными пальцами клочки ваты и поролона.
    В следующую секунду Федор Басов был рядом с ней. С удивительной для своего громоздкого тела стремительностью и силой и вместе с тем очень мягко и бережно он обезоружил ее, выхватив из скрюченных пальцев перочинный ножик.
    Распоротый мишка упал на асфальт. Анна Филаретовна подхватила Лизу, тело которой начало как-то странно выгибаться, запрокидываясь навзничь.
    – Она ревнует, уходите! Она ревнует, все рвет, все режет, все калечит, сладу с ней нет, никакие уколы не помогают, – крикнула она, оборачиваясь через плечо и таща упирающуюся Лизу к дому.
    Они скрылись, дверь захлопнулась. Катя нагнулась, подняла изуродованную игрушку.
    Все режет, все калечит… ревнует…
    Вот они и встретились с Лизой, женой отца Лаврентия. А чем это тоже не версия? Ради кого священник мог рискнуть своей свободой, как не ради больной жены? Психически больная способна убить. В том числе из ревности.
    «Демон» – каким тоном он произнес это, каким странным тоном. Похожа ли его ненормальная жена, на которой, по словам Ямщикова, его женили обманом, на демона?
    И где же тот бледный ангел, что померещился сначала?
    Федор Басов ткнул пальцем в брюшко медведя. Среди клоков поролона, торчащих из «раны», можно было заметить старые швы на плюше – следы многочисленных разрезов уже неоднократно штопали черными нитками. Катя нагнулась и посадила искалеченную игрушку на крыльцо дома священника, прислонив к верхней ступеньке.

Глава 17
Серебряная линия

    Владимир Галич совещание проигнорировал. Он сидел у себя – когда-то в этом кабинете работал его отец. Здесь, в старом особняке на Малой Ордынке. Особняк купили, когда стены его разрушались, отремонтировали, отреставрировали, декорировали, украсили и надстроили четвертый этаж сплошь из стекла. Старинный купеческий особняк в результате превратился в странное здание – верхняя и нижняя его части жили своей собственной жизнью. Здесь, в Замоскворечье, среди невысоких домов и покатых крыш стеклянный верхний этаж напоминал рубку океанской яхты, плывшей среди моря житейского в лабиринте переулков и чугунных оград.
    Владимир Галич после смерти отца занял эту огромную, залитую светом комнату, где не было ничего, кроме дивана, кресел, небольшого стола и гигантских мониторов, которые связывали его с внешним миром. За совещанием он следил через монитор и отключил его, когда юристы, менеджеры, программисты и инженеры слишком громко начали обсуждать положение дел в «Веста-холдинге». Позатыкать им рты он не мог, со времен его отца и его соратников – основателей дела в «Веста-холдинге» царствовала полная демократия. Но и выводами их, решениями, замечаниями и советами он не интересовался. Потому что и так знал все сам. Выхода из создавшейся ситуации – только два. И как бы его юристы ни лезли из кожи, что бы ни говорили, какие документы ни «поднимали», это на ситуацию не влияло.
    Фактор невлияния.
    Из мониторов в зале светились тоже только два. На одном – игральные карты, партия в виртуальный покер. На другом – связь по SKYPE. На огромном экране – картинка строительной морской верфи. Крепкий мужчина в рабочей робе и оранжевой каске. Шведский морской инженер, а верфь в финском городе Турку.
    – Мистер Стурлуссон, – сказал Владимир Галич по-английски, – спасибо, я доволен, что закончили этап в срок.
    Речь шла о яхте, которая строилась на верфи. Владимир Галич вкладывал туда средства из фонда «Веста-холдинга».
    – К пятнице отделка кают будет готова. Ваше пожелание в силе – все каюты в одном стиле? – спросил швед. – Декораторы удивлены. Это же не гостевые каюты.
    – Сделайте все в одном стиле – как заказано: натуральные материалы, хорошее полированное дерево, минимум деталей. Рядом должна находиться каюта врача и каюта сиделок.
    – Каюты обслуги в трюме.
    – Нет, это далеко, делайте, как я хочу.
    Швед кивнул, и камера показала верфь. Владимир Галич увидел свою яхту.
    «Как вы яхту назовете, так она и поплывет…» Песенка капитана Врунгеля из мультфильма, который они смотрели в детстве вместе с братом Борькой.
    Сидели на диване, хохотали, болтали ногами – счастливые довольные мальчишки. И брат еще не обзывал его Вовкой-Компом. Комп – сокращенное от «компьютер». И ничего еще не спрашивал про Ирку, потому что тогда ему еще было на нее наплевать.
    Бывшая жена, улетевшая в Аргентину.
    Покойный брат, не доживший до своего пятнадцатого дня рождения.
    Яхта капитана Врунгеля под названием «Беда».
    «Я пас», – на мониторе, где играли в виртуальный покер, появилась строка. Все партнеры – анонимны, общение лишь вот так, и в действии только номера кредитных карт.
    «Ставка пять тысяч», – еще одна фраза-строка.
    «Сейчас в банке у нас денег больше, чем мой батя зарабатывал за десять лет советской власти», – строка-комментарий.
    «Поднимаю ставку до пятнадцати тысяч», – эту фразу Владимир Галич, сидевший в кресле лицом к мониторам, набрал на компьютере-планшете, лежавшем у него на коленях.
    «Высоко берете», – тут же монитор запестрел новой фразой.
    Играли даже не в долларах, а в евро.
    «Тогда еще удваиваю», – набрал Владимир.
    Она возникла внезапно – острая как лезвие бритвы, сияющая линия. Словно кто-то натянул серебряную леску – Владимир Галич, смотревший на мониторы, на свою планшетку, видел эту линию.
    Нечасто, но иногда.
    Она возникала внезапно и звала, вела его за собой. Августовское солнце заливало светом четвертый этаж из стекла. Внизу гудели мужские голоса. За стенами особняка по Большой и Малой Ордынке вереницей в пробке еле-еле двигался транспорт. И первые желтые листья на тополях что-то лепетали, когда теплый ветер ерошил и теребил их.
    А линия… серебряная линия не исчезала.
    Так же, как и в детстве, когда она возникла впервые и позвала за собой. Он сначала противился этому зову, но зов, линия, сияние серебра, жажда, любопытство оказались сильнее. Нет, любопытством там и не пахло, это скорей было похоже на голод, на ночную, еще детскую поллюцию, на что-то настолько естественное, природное, сидящее внутри его… Очень знакомое и одновременно совершенно неизвестное. То, что можно ощутить и увидеть, лишь двинувшись по этой серебряной линии туда, куда она вела.
    «Я пас», – появилось на мониторе.
    «И я пас».
    «Откройтесь», – приказ-команда.
    Владимир Галич коснулся планшетки и открылся в виртуальном покере.
    «Вы сорвали банк».
    Серебряная линия не подвела. Когда-то давно он пытался убедить себя, что это что-то сродни интуиции. Но это была не интуиция. А что-то гораздо сложнее. Внутренняя неразрывная связь.
    Камера второго монитора показывала ему яхту во всей ее красе и мощи. И еще верфь и порт.
    А гаснувший монитор покера отражал в себе его задумчивое лицо, как зеркало. И еще одну картину – девочка с распущенными светлыми волосами и высокий угловатый пацан целуются взасос у ворот школьного футбольного поля. А потом уходят, обнявшись. Пацан и девчонка, старший брат и его… нет, моя, моя будущая бывшая жена.
    Любовь с четвертого класса, покинувшая его в самый тяжелый момент его жизни.
    Ну, хотя бы эту партию в покер он сейчас выиграл.
    Серебряная линия не отпускала, не тускнела. Она не звала за собой, она просто была, существовала. Эта внутренняя связь.
    На одном из темных мониторов появилась строка: у вас сообщение. Потом монитор вспыхнул, и Владимир Галич увидел на экране членов своей команды: юриста Маковского, американского адвоката Добсона и топ-менеджера фирмы «Веста-холдинг» Ерофеева. Они все сидели этажом ниже в гостиной, они могли бы подняться и войти сюда в этот кабинет-аквариум, но они остались внизу и связались с ним вот так – тоже виртуально.
    – Мы так и не пришли к соглашению, Владимир Маркович, – хрипло сказал менеджер Ерофеев. – Можно бесконечно судиться, если хоть какие-то козыри на руках. Но завещание вашего отца категорически определяет, что является вашим главным козырем. Неужели так трудно выполнить этот пункт? Вы же так молоды и полны сил. Я не хочу, чтобы активы компании уходили к нашим оппонентам. Я работал с вашим отцом и остался вам верен. Мы все лишимся всего – я места. А вы… Подумайте, чего вы лишитесь. Я прошу вас, мы все вас просим, постарайтесь выполнить то, что так хотел от вас ваш отец. Неужели это так трудно?
    – Нет, – ответил Владимир Галич.
    Там наступила пауза. Удивительно, но такого ответа там не ожидали. И растерялись.
    Серебряная линия сияла среди света и солнца, пронзив панорамное стекло. Над крышами офисов и особняков, над кронами деревьев, над городом. Но никто ее не видел, никто не знал о ней. И только он, Владимир Галич, мог коснуться ее каждым нервом, каждым атомом своего тела.
    Он встал и подошел к окну, прижался к стеклу, распластался на прозрачной горячей стене, раскинув руки.
    Тогда в детстве, когда это происходило, он просто бежал на зов. Бежал изо всех сил, предвкушая радость встречи.
    – Я сделаю, как хотел отец, я постараюсь, – сказал он, оборачиваясь к монитору. – А тут на крыше следовало бы поставить солнечные батареи, а? Потрудитесь заказать, если это возможно.

Глава 18
Неопознанные жертвы

    Все-таки как хорошо дома! Даже после короткого отсутствия домашние мелочи приобретают совершенно особое значение, особый вкус, особый аромат. Например, ванильные сухарики к чаю. Или коробка шоколадных конфет, найденная в холодильнике. А лимонный скраб для тела, а пушистые полотенца в ванной – сама их выбирала когда-то в магазине. Яркие подушки на диване, что так и просятся под локоть, под спину, вкус свежевыжатого апельсинового сока. Сладость с кислинкой надкушенного яблока. Аромат молотого кофе из кофеварки на кухне. И даже пылесос, сияющий пластиком и хромом, чудо японской техники, работающий совершенно бесшумно. Если бог в мелочах, то сколь совершенны, сколь прекрасны и упоительны эти домашние мелочи. К ним, к ним после даже короткого отсутствия так стремится сердце.
    И среди них и сама-то ощущаешь себя не тем нелепым «инкогнито из полиции», командированным переговорщиком, чьи знания и помощь, в сущности, так и остались никем не востребованными, не криминальным обозревателем пресс-центра, под сурдинку высматривающим громкую сенсацию, а вот тем, кто ты есть на самом деле – отчаянной лентяйкой, а еще беззаботной кокеткой и немножко, совсем немножко в мечтах роковой femme fatale.
    Конечно, хочется быть роковой женщиной, но кокетничать и разбивать сердца некому. Кто есть на горизонте? Старикан – полковник Гущин, – лысый, женатый, краснолицый, по горло занятый строительством дачи в Зарайске. Муж – Вадим Андреевич Кравченко, на домашнем жаргоне именуемый Драгоценным В.А. О, это такая старая история… Без драм и сцен и пока все еще без развода, но… Не будем на это особо рассчитывать. Друг детства Сережа Мещерский, ныне отбывший с этнографической экспедицией в Непал, и…
    Кто же там еще? Федя Басов – новоиорданский уникум, не «взятый в полицию». Кого же он так напоминает? С такими «бойфрендами» не особенно-то и разбежишься. А посему – не бывать тебе в данный момент femme fatale: Катя показала себе язык в зеркало. Распустила волосы, начала причесывать их, придирчиво разглядывая концы – не секутся ли. В это лето она – русая блондинка, очень естественный цвет волос при ее серых глазах. Лицо загорело там, в Новом Иордане, на свежем воздухе, и загар ей идет, а то она всегда бледная…
    Бледная поганка…
    Нет, на поганку мы не похожи. Надо при всей нашей самокритичности отдать себе должное. Высокий рост спасает от полноты, а длинные наши ноги-ноженции мы еще больше по моде удлиняем каблуками. Шпильки – это страшная сила.
    И спорт помог. В прошлом месяце эти пробежки по утрам вдоль набережной. Правда, их было с гулькин нос, этих самых пробежек, но все равно, главное – почин. Вот немножко разберемся с этим новоиорданским случаем – и снова начнем бегать по утрам по выходным.
    Катя в белой шелковой коротенькой комбинашке улеглась в томной позе на кровать в своей спальне. Да, мы еще позабыли про постельное белье. Там, в этой новоиорданской гостинице, оно хлопковое в цветочек… Смахивает на набивные деревенские ситцы.
    У меня дома гораздо лучше…
    Стиль…
    Я сама… сама выбирала и поэтому так все это люблю…
    А туда, несмотря на дешевое постельное белье, я все равно вернусь.
    Этот новоиорданский медведь обозвал меня поверхностной особой…
    Сон пришел неслышно, как вор. И украл Катю.
    Наутро выспавшаяся, свежая как огурчик, розовая и живая как ртуть, она уже караулила у дверей приемной шефа криминальной полиции полковника Гущина в ожидании, когда у него кончится оперативка.
    План созрел как-то сам собой, как яблоко на ветке, и Кате не терпелось этот свой план огласить.
    – Федор Матвеевич, доброе утро! Я должна вам сказать – мне надо вернуться туда, в Новый Иордан.
    – Ты же только вчера вернулась оттуда, – после оперативки и совещания у начальника главка полковник Гущин не всегда являл хорошее настроение. – Облажалась там прокуратура по полной – и попа они фантазера отпустили, и этого своего прежнего подозреваемого Султанова. Вот что бывает, когда они автономно работают, без поддержки нашего угро.
    – Руслана Султанова отпустили?
    – Под залог. Вчера вечером нагрянули его адвокаты, которых ему отец нанял. А до этого с утра община кавказская на митинг собралась у отдела. А ведь уже весной был инцидент – драка в общественном месте. Так что прокуратура посоветовалась сама с собой без нашего участия и решила не усугублять ситуацию. Султанова как с экспертизы привезли, так и выпустили под залог в миллион рублей. Я не против такой меры пресечения, не подумай, что я ретроград какой-то, бармалей, но для суда выпуск обвиняемого под залог всегда – сигнал. Те, мол, кто расследует – сами не уверены.
    – Там пока ни в чем нельзя быть уверенным, Федор Матвеевич, – выпалила Катя. – Помогите мне, устройте мне туда командировку – в район. Мой шеф так меня не отпустит. Это дело ни в виде очерка, ни как репортаж с места событий подать в прессе нельзя, потому что там одно из действующих лиц священник. С точки зрения моего начальника это бесперспективная поездка для криминального обозревателя, раз писать нельзя. Но это дело… Федор Матвеевич, я когда-нибудь ошибалась, скажите мне?
    – Много раз, – полковник Гущин усмехнулся.
    – Пусть, но вы мне все равно верите. Это дело стоит раскрыть, понимаете?
    Гущин стал серьезен.
    – Женщина молодая убита, мы обязаны найти ее убийцу.
    – Там еще две жертвы в Ордынском лесу, – сказала Катя. – Федор Матвеевич, пожалуйста, поговорите с моим шефом. Мне нужна туда командировка. А ваш Федя станет мне там помогать.
    Ой, что случилось со старым лысым полковником Гущиным! Он вспыхнул как девушка.
    – Ты это, Екатерина, если догадываешься о чем, языком тут в главке не трепи.
    – Не буду, могила. Но вы поговорите с начальником пресс-службы?
    – Ладно, сейчас позвоню.
    – И вы поможете мне в случае чего здесь?
    Гущин кивнул.
    – Тогда у меня сразу к вам просьба: пусть розыск проверит через налоговую службу, что за фирма спонсировала строительство церкви в Новом Иордане. Есть информация, что они делали это конкретно для отца Лаврентия. Это странно. Откуда такая целевая благотворительность?
    – Поп невиновен. Какая разница, кто строил ему церковь? Ладно, раз просишь, проверим. Где ты там остановишься? Комнату, что ли, снимешь?
    – В гостинице, Федя меня туда снова устроит. Он очень мил и гостеприимен. И у него там тьма родственников. В основном женщины.
    – Для кого бабы – мед, для кого-погибель, – печально-философски изрек Гущин. – Пригляди за ним там. Самое главное, чтоб ему оружие никакое в руки не попадало.
    Оставив шефа криминальной полиции утрясать вопрос с начальником пресс-центра о грядущей командировке, Катя, чрезвычайно довольная собой, решила разыскать по телефону эксперта-криминалиста Сивакова. И нашла его в лаборатории ЭКУ.
    – Не дадите мне консультацию небольшую по новоиорданскому случаю? – спросила Катя.
    – Тебе это дело еще не надоело? По-моему, это в перспективе – висяк, – Сиваков никогда не отличался излишним оптимизмом. – Раз нужна консультация – приезжай.
    И Катя навострила лыжи в лабораторию экспертно-криминалистического управления на улицу Расплетина.
    Сивакова она нашла в огромном кабинете, сплошь заставленном какой-то аппаратурой совершенно космического вида. Эксперт притулился за маленьким столиком у окна с ноутбуком. Глядел на монитор скептически и то и дело недовольно морщился.
    – Новую программу запускаем, идентификации неопознанных трупов, – сообщил он Кате. – Работает, работает, потом сбой, зависает. Импортная, я вот заметил, у нас тут все сначала не так, особенно с компьютерами, черти их раздери. Место, что ли, такое? Надо программистов вызывать, налаживать. В прошлом году одна фирма тоже систему поиска тут у нас до ума доводила. «Веста-холдинг» – ребята-программисты, всем по двадцать, а я перед ними – школяр. Мало что голова вон вся седая.
    – Я к вам тоже по поводу неопознанных тел, тех, что из Ордынского леса, – сказала Катя. – Вы сказали – о них речь впереди. Я думаю, сейчас самое время. Не поделитесь подробностями?
    – Так они все в деле там, в Новом Иордане.
    – Следователь меня лишь с делом Марии Шелест ознакомил.
    – Подробностей мало. Два трупа, сильно обгоревших, частично обугленных. Жертвы – мужчина и женщина, возраст от двадцати пяти до сорока пяти лет. Из одежды сохранились остатки джинсов – оба их носили – и спортивные кроссовки сорок третьего и тридцать восьмого размеров. Анализ крови из полости сердца показал отсутствие карбоксигемоглобина, а это значит, что причина смерти не отравление окисью углерода – удушение дымом и ожоги. Обе жертвы были уже мертвы, когда их бросили в костер. Там также обнаружены следы бензина. То есть мы имеем дело с попыткой уничтожить трупы. Все бы там сгорело за ночь, если бы не ливень.
    – Их обнаружили в лесу, не так уж далеко от дороги, да? – спросила Катя. – Понимаете, я ездила на место, но уже смеркаться тогда начало, и я не пошла туда, где было кострище. Я хочу туда вернуться.
    Сиваков встал и подошел к другому компьютеру, включил. Нажал какую-то кнопку, и жалюзи на окнах плавно опустились, свет в кабинете погас, а на противоположной стене зажглась плазменная панель. Катя увидела схему местности.
    – Вот шоссе, вот просека, вот ЛЭП, тут проселочная дорога к железнодорожному переезду. А кругом лес на несколько километров. Большой лесной массив, очень большой. Вот здесь – место происшествия.
    Катя смотрела на схему – нет, так не пойдет, карты, топография – ее самое слабое место.
    – Сделайте мне распечатку, пожалуйста, – попросила она. – Железнодорожный переезд, это ведь возле Гнилого пруда, того самого. А эта схема у вас есть?
    На мониторе возникла новая карта местности.
    – Расстояния приличные, без машины никак не обойтись, – изрек Сиваков. – Каким способом эти несчастные были убиты, пока установить можно лишь приблизительно. У мужчины отметины на костях в области грудины, возможно, следы лезвия, но труп очень сильно обгорел. Личности тоже пока еще не установлены. Одно ясно – это не местные жители, этих давно бы хватились.
    – Дачники, грибники?
    – Грибам еще не сезон, дачников-москвичей тоже бы хватились. На бомжей они не похожи, судя по обуви. У мужчины кроссовки фирмы Lacoste, причем малоношеные.
    – Их убили в тот же вечер, что и Марию Шелест, да?
    – Да, и что это, по-твоему, значит?
    – Почему эти дела не объединены? – спросила Катя.
    – Будь ты сама следователем, ты бы их объединила, основываясь лишь на факте времени смерти?
    – Нет, я понимаю, что этого мало. Но один человек, – местный, сказал мне, что там у них, в Новом Иордане, такие происшествия – редкость и мала вероятность, что два не связанных друг с другом преступления могли произойти в одну ночь.
    – Фамилия умника?
    – Басов Федор.
    – Басов… Басов… это тот идиот, который труп девушки полез сам доставать из воды, наследил там на берегу пруда, затоптал все. Таких дураков гнать надо из органов, а не советы их слушать.
    – И все же мала вероятность, что два разных преступления в одну ночь произошли там, – Катя смотрела на плазменную панель. – И железнодорожный переезд не так уж далеко, и пруд этот.
    – Как этих двоих – ее и его, если мы знаем, что были они на момент сожжения уже мертвы, – туда доставили – на эту полянку с костром? Следов волочения не было. Следовательно, их тащили на себе. Двоих сразу? Абсурд, значит, несли поодиночке. Откуда? Только со стороны просеки. Значит, была машина, но там утром так все раскисло от дождя, что следов протекторов мы тоже не обнаружили. Куда эта машина потом делась? Уехала? Или осталась там, в лесу? Если предположить, что они, эта пара, приезжие и у них у самих имелась машина, то напрашивается самый простой вывод: их авто угнали, а самих их убили. Корыстный мотив – завладение автотранспортом. Где же тут связь с убийством девушки?
    – А если предположить, что машину не угоняли? – спросила Катя.
    – Так где же она? – Сиваков снова вернул схему просеки. – Ордынский лес – это вам не роща. Не то что у новоиорданского розыска, у главка сил не хватит, чтобы такой лесной массив обширный быстро обыскать. Если только с высоты птичьего полета, с воздуха – но это же лес: овраги, болото. Мало шансов.
    – Но ведь никто не искал пока, – сказала Катя. – В прокуратуре ждут, когда розыск и вы установите личности жертв.
    – В федеральном банке десятки тысяч файлов о пропавших без вести. А трупы в таком состоянии, что у нас очень мало исходных данных для задания параметров поиска. Мужчина и женщина средней возрастной категории. Банк данных выдает тысячи возможных вариантов, все пока что проверяются.
    – У этих убийств еще одна общая деталь, – сказала Катя. – И в Гнилом пруду, и в Ордынском лесу трупы жертв пытались скрыть.
    – И опять же способ сокрытия – разный. Убийца ничего не предпринял для того, чтобы Марию Шелест нельзя было опознать.
    – Он же хотел утопить труп!
    – Даже не проверив дно? Хоть бы камень туда кинул сначала. А в лесу трупы так укантрапупили, что не только личности, мы и пол жертв с трудом установили.
    – Так он учел прежнюю ошибку. Утопить труп девушки в пруду у него не получилось как следует, вот поэтому он не стал топить два других тела, а решил их сжечь.
    – Что там со священником? – спросил Сиваков. – Я слышал, у него алиби полное?
    – Полнее и быть не может, это не он, – ответила Катя. – Я туда возвращаюсь, оформляю себе командировку. Что вы мне посоветуете?
    – Не знаю, – Сиваков покачал головой. – Может, лишь одно – не читать байки на городских форумах о том, что в лесу кого-то зажарили и съели.
    – А что бы сделали вы?
    – Имей я крылья, как ангел небесный, взглянул бы на этот богоспасаемый городишко с высоты птичьего полета. В радиусе десяти-пятнадцати километров, – Сиваков указал на карту.
    Зажег свет, включил принтер и через минуту вручил Кате распечатки.

Глава 19
Письмо № 10

    Вчера я почувствовал твой взгляд у себя за спиной. Ты следишь за мной постоянно. Мне нравится это, и вместе с тем это меня тяготит. И мне становится страшно.
    Вот ты стоишь там, у меня за спиной, в полный рост, впившись в меня глазами, которых у тебя нет. Что ты видишь во мне?
    Я ведь хочу помочь. Я ведь хочу одного: чтобы мы все были счастливы и свободны и чтобы семя проросло.
    Ты знаешь будущее, но ты уклоняешься и никогда не даешь прямого ответа. Что нас ждет? Ядерная зима, новый порядок, глобальное переселение, потоп, великая сушь, полет на Марс, война, истощение ресурсов, воскрешение чудовищ?
    Из всего разнообразия я бы выбрал новый порядок. Ядерную зиму мы уже пережили вместе с тобой. Вместе с другими.
    А чудовища меня не пугают. Ты ведь тоже чудовищен, но я не могу без тебя, мой любимый.
    Ты часть меня. Во веки веков и присно – ты часть меня, а я – твоя плоть и кость.
    Новый порядок – это звучит… заманчиво. Это как раз то, что нужно для мутировавших в ходе ускоренной эволюции особей и их потомства.
    Я ведь всегда ощущал себя не таким. Другим. А потом ты явился ко мне и все объяснил, показал. И я… мы последовали за тобой.
    Мутация – это, конечно, страшно и неприятно, это пугает. Но и дарит новые возможности. В следующем поколении они усиливаются, умножаются стократно. Вот почему так важно, чтобы семя проросло и принесло плод.
    Новый порядок, который воцарится, я, конечно, не увижу. Я умру. Помнишь, ты приводил пример лосося, бьющегося о пороги, об острые скалы, поднимающегося вверх по течению, сметающего все на своем пути. Могучий инстинкт продолжения рода.
    Даже если судьба перегородила русло глухой скалой, лосось-мутант прогрызет себе ход в твердом граните.
    Притча? Ты любишь изъясняться притчами. Ты никогда не велишь, не приказываешь прямо – пойди, сделай. Ты искушаешь, ты шепчешь, ты убеждаешь. Твой язык – лукавый, раздвоенный змеиный язык прячется за ошметками плоти. Ты никогда не имел губ, созданных для поцелуев, – ты родился таким.
    Но ты говоришь, что и чудовища мечтают о продолжении рода, они хотят породить себе подобных и населить мир.
    Что же – убить их за это? Облить бензином и сжечь?
    Нет, нет, с нами этот номер не пройдет. Ведь ты с нами, ты со мной, мой любимый.
    К тебе я взываю в ночи. И ты приходишь ко мне. Если будущее настолько мрачно, что нового порядка действительно не избежать.
    Мутировавшая особь – кто это? Нелюдь? А может, полубог или полудемон? Люди всегда боялись богов и обожествляли чудовищ. Или наоборот. Расскажи мне, как было прежде, ты ведь знаешь. Расскажи, как будет потом, – ты ведь и это знаешь.
    При новом порядке полубог-полудемон, мутировавшая особь получит больше шансов на выживание. Нет, на лидерство. Если бы речь шла об одном лишь выживании, мы бы не стали так стараться.
    Новая раса, новый порядок.
    Как не хочется умирать…
    Ты, умерший самым первым, воскресший из мертвых, ты ведь тоже не хотел…
    А может, ты боялся рождаться, покидать материнское чрево?
    У тебя какое-то трепетное отношение к материнскому чреву.
    У меня тоже.
    Оно священно.
    Горе тому, той, кто осквернит саму идею, саму мысль о…
    Ладно, я не буду об этом сейчас. Ты сказал, чтобы я это забыл, вычеркнул из памяти. Но я не забыл.
    А что, если вместо всех этих ужасов, катастроф и катаклизмов нас ждет просто ничто – пустота?
    Тьма и забвение?
    Ветер, сметающий наш прах со скалы, которую мы так и не прогрызли насквозь.
    Положи мне руку свою вот сюда, на сердце. Вот, так хорошо. Я перестану думать о пустоте и о ветре.
    Я усну на твоем плече. Как дитя, как любовник, как твой брат. Ты, не имеющий глаз и губ от рождения, – ты целуешь меня и плачешь. Откуда текут эти слезы?
    Я ощущаю вкус их, их соль. И горькую горечь.

Глава 20
Жители нового Иордана

    Городские улочки и дома по сравнению с огромным зданием из стекла и бетона казались узкими и тесными. Дома – «хрущевки» из силикатного кирпича, бывшие купеческие особнячки, требовавшие капитального ремонта, здание почты и вокзала 30-х годов прошлого века, послевоенные кирпичные строения барачного типа, где раньше располагались конторы, а теперь магазины и кафе, блочные многоэтажки, новые частные коттеджи за глухими заборами – все это по сравнению с торговым моллом смотрелось приземистым, маленьким, вросшим в землю.
    На фасаде молла переливался, манил, зазывая зайти, плазменный экран, где рекламный клип мужского парфюма сменял рекламу модной краски для волос.
    Слева к торговому зданию примыкала большая парковка со шлагбаумом и стеклянной будкой охранника. Федор Басов восседал на своем рабочем месте в будке у полосатого шлагбаума и впускал и выпускал машины покупателей.
    В черной форме охранника, плотно облегавшей его мощную фигуру, в шнурованных высоких ботинках, с рацией, засунутой в нагрудный карман, и газовым баллончиком, спрятанным в специальный накладной карман брюк на бедре, перед монитором видеокамеры, озирающей недреманным оком парковку, чувствовал он себя как-то половинчато: вроде и на работе, при деле, на сутках, на дежурстве, как прежде в отделе бывало.
    Но не как прежде – то-то и оно. Совсем не так, как прежде. В мечтах внезапно возник здоровяк-герой Дольфа Лундгрена (любимый актер Федора Басова) с автоматическим многозарядным пистолетом в руках, как в том боевике, что крутили в кинотеатре на прошлой неделе. На такой же вот гребаной парковке – где-то в Штатах – на него наступали плотной толпой злодеи-бандиты.
    И он уложил их там всех, даже не перезаряжая. Искрошил, а потом пьяный в сосиску в прокуренном баре лениво обсуждал с оторвой-девицей, что он предпочитает – «стакан виски со льдом до и сигарету после». А не наоборот.
    Образ девицы-оторвы из киношного бара плыл над автостоянкой, освещенной мощными прожекторами, укрепленными на крыше торгового здания. И как-то вдруг незаметно сам собой обратился в иной образ – темноволосой и стройной первой городской красавицы дочки скульптора Маши Шелест.
    Федор Басов вспомнил, как там, в пруду, кинувшись в воду, он нащупал скользкое тело, поволок его на берег, повернул на спину, готовясь делать искусственное дыхание, оживлять, вдувая воздух в посиневшие губы, и понял, кто перед ним. Дочка скульптора, которая гуляла с Пашкой Харлеем, мотоциклистом, но ненастоящим байкером, разбившимся весной накануне свадьбы.
    Этой досужей девице из главка Екатерине Петровской он, Федор Басов, не то чтобы солгал, но и не сказал всей правды.
    Машка Шелест его зацепила в тот вечер, когда у кафе вспыхнула драка. Она вообще была мастерица цеплять всех парней в городке – одним взглядом, одним движением губ, одним взмахом ресниц. Яростная как фурия, она орала на Султанова матом, потрясая у него перед носом стиснутыми кулаками.
    Она была великолепна, как майская гроза. Но отчего-то он подумал тогда, что эта девушка плохо кончит. Ее нужно защитить.
    И он выхватил табельный пистолет там, у кафе, и начал стрелять. Не в воздух, как писал во всех рапортах потом.
    К шлагбауму подъехал черный джип. Эту машину Федор Басов узнал бы из тысячи – на ней ездил Султанов-старший, хозяин супермаркета «Ваш дом». Однако сейчас за рулем сидел не он.
    Стекло со стороны водителя опустилось, и Федор Басов увидел Руслана Султанова. Весть о том, что его выпустили из-под стражи под залог, уже успела облететь город – от двора к двору, от скамейки к скамейке, где собирались бабки.
    – Открой, – Руслан Султанов говорил по-русски без малейшего акцента, он родился и вырос в Новом Иордане. Но сейчас (да и тогда, что лукавить?) это самое отсутствие акцента и эта дорогая сверкающая тачка, эта уверенная и небрежная манера держать себя весьма раздражали Федора Басова. Он вспомнил, каким растерянным, убитым, а потом гневным был Султанов там, в кафе. Он не ожидал, что Машка так при всех его приложит. Казалось, что тогда он разом ослеп и лишился дара речи.
    Но сейчас он выглядел совсем иначе. Месяцы, проведенные в камере, словно никак его не задели. Но того, кто в то утро задержал его по подозрению в убийстве, он узнал сразу.
    – Открывай, что застыл.
    Федор Басов смотрел на него из своей стеклянной будки охранника. Потом медленно, очень медленно потянулся к кнопке. Шлагбаум поднялся.
    – За покупками на ночь глядя?
    Руслан Султанов проехал, не отвечая.
    Нет, все-таки остановился.
    Из открытого окна джипа вылетела сложенная самолетиком пятисотенная купюра.
    – Это тебе на чай. За то, что по ночам не спишь и встаешь рано.
    Федор Басов в черной форме охранника, в своих шнурованных ботинках, как медведь из берлоги, вывалился из стеклянной будки.
    Целую минуту они пялились друг на друга.
    – Драться тут я с тобой не стану, – хрипло сказал Султанов. – Тебя уволят. А потом скажут, что я это из мести. Отомстил тебе за то задержание.
    – Гулять тебе недолго, все равно скоро обратно посадят.
    – Тюрьма не самое страшное место.
    – Подними деньги.
    Руслан Султанов, положив руки на руль, смотрел на него, потом нажал на газ. Джип, взвизгнув резиной, развернулся на пятачке и выехал со стоянки, вдавив колесами купюру в асфальт.

    В эту ночь в душной спальне богатого дома сон бежал от супругов Финдеевых. За окном шумел ветер, и легкое летнее двуспальное одеяло казалось слишком тяжелым.
    Они лежали в темноте, Оксана Финдеева придвинулась к мужу, прижалась к его боку. Жар тела. Она уже и забыла, что это такое. А он не напоминал ей.
    В доме стояла тишина. Дочка Женя спала наверху в детской. Дочка Шуша, возможно, тоже спала в своей комнате или, скорее всего, болтала по телефону – с подругой или с мальчиком. У старшей дочери появился мальчик, так с некоторых пор стало казаться Оксане.
    И прислуга спала, и темный сад спал. И только они с мужем Михаилом не смыкали глаз в ночи.
    Оксана теснее прижалась к мужнину боку. Как это у них начиналось? Кто первый дарил поцелуй другому? Кто из них больше хотел другого? Ведь они зачали Женьку на такой же вот кровати, а потом вдвоем ездили на тот чертов северный полигон и даже в той затхлой гостинице, ледяной от холода, любили друг друга.
    Куда все это ушло? Может, она сама во всем виновата? Она коснулась груди мужа. Раньше он, он всегда начинал первый эту игру – целовал ее, потом касался груди.
    – Голова раскалывается, – Михаил Финдеев закряхтел. – Давление, что ли, скачет?
    – Дать тебе таблетку?
    – Пожалуй, – он отвернулся на другой бок.
    Оксана включила лампу и встала. Проплыла в ночной рубашке по коридору, отыскала таблетки от головной боли в аптечке. Все тихо, а голос его лжив.
    Он ей изменяет, изменял… И кажется, знает… знал, что она тоже знала об этом.
    И нет уже никакой тайны. Это отчуждение, эта холодность, эта ложь в постели. И раньше, до ее поездки с Женькой в клинику к доктору Кюну, и сейчас, по возвращении.
    Ложь и притворство. Измена. Болезнь ребенка. Жизнь под одной крышей в достатке.
    – Миша, можно тебя спросить? – Она вернулась с таблетками и чашкой воды.
    Он похрапывал. Притворялся.
    – Что? Таблетки? Не надо, я, кажется, и так уже засыпаю.
    – А ты проснись, Миша.
    – Что?
    – Надо поговорить. Как жить будем?
    Он повернулся на спину. В свете ночника его лицо казалось старым, покрытым глубокими морщинами.
    – Нормально. Ты с Женюркой вернулась из-за границы. И я счастлив. Хоть и в клинике не помогли, но вы дома, мы все вместе.
    – Я не о том, – она стояла на коленях в кровати над ним. – Как мы с тобой жить будем?
    Он смотрел на нее, а она глядела на него и думала, что с этим человеком она провела двадцать лет, родив ему двух дочерей. Потом он приподнялся на локте, придвигая свое лицо ближе к ней.
    – Я тут как-то в твое отсутствие беседовал с отцом Лаврентием.
    – Я слышала, его арестовали за убийство девушки.
    – Уже отпустили. Это какое-то нелепое недоразумение. Он умен, я бы даже сказал, мудр этот парень, несмотря на свой возраст. Я в церковь к нему завернул на строительство посмотреть, мы же туда в честь выздоровления Женьки тоже жертвовали. Я его о жизни потом спросил. Нужны ли перемены?
    Оксана склонилась к самым его губам и прошептала:
    – И?
    – Он посоветовал оставить все как есть.
    – Как есть?
    Оксана снова выпрямилась, потом неуклюже повернулась, отодвигаясь в кровати от мужа, и легла на свою подушку. Говорят, что в пьесе текст не важен, важен подтекст, то, что между строк и в паузах.
    – Значит, оставить все как есть?
    – Да, давай спать, милая, мне завтра рано вставать.
    – А вернешься опять поздно?
    – Как получится.
    Оксана погасила лампу. Лежала в темноте, закрыв глаза. Она ненавидела отца Лаврентия за его советы.
    Жар тел под двуспальным одеялом…
    Оксана выскользнула из супружеской постели и, неслышно ступая, прошла в коридор к стенному шкафу. Достала еще одно одеяло, вернулась и снова легла на свою подушку, укрывшись этим другим одеялом, словно возводя в постели барьер из пуха и шелка.

Глава 21
Полетаем в небесах?

    И тем не менее, обвешанная как верблюд вьюками, Катя от привокзальной площади тронулась сразу не в ОВД и не в гостиницу, а упрямо поползла к торговому молу «Планета». По ее подсчетам, если брать за основу работу «сутки – трое», Федор Басов как раз в это утро сдавал свое очередное дежурство по автостоянке.
    Городок просыпался, на остановках у автобусов «на Москву» выстраивались длинные очереди. Дворники-таджики подметали тенистые дворы, у молочной разгружали «Газель», носили ящики с кефиром и творогом из местного фермерского хозяйства. Катя прошла мимо магазина с надписью «Ваш дом». И вспомнила, что им владеет отец Султанова.
    Она остановилась. Супермаркет занимал первый этаж кирпичной восьмиэтажки. Судя по витринам, продавали там стройматериалы, бытовую химию, обои и комнатные растения. По сравнению с торговым гигантом «Планета», стоянку которого сторожил Федор Басов, этот магазин выглядел совсем неказисто.
    Катя с вызовом огляделась: ну что ж, городок. Вот и я. Я вернулась. И я вытрясу из тебя все, что ты знаешь и о чем молчишь. Она была настроена в это утро крайне решительно, даже авантюрно. Чувства, которые она испытывала, трясясь на рейсовом автобусе, трудно было бы назвать просто азартом, честолюбием, любопытством, жаждой истины.
    Все соединилось в жгучий коктейль, свежий утренний воздух пьянил как вино.
    Она обещала матери Маши Шелест, что найдет убийцу. Это первое обещание такого рода – чисто личное. И Катя собиралась его сдержать.
    Расчет оказался верен, квадратная фигура в черном форменном одеянии маячила в стеклянной будке на краю автостоянки у оранжевого шлагбаума.
    – Доброе утро, – светло объявила Катя. – Я вернулась, Федя.
    Басов выглядел угрюмым, но не заспанным: на посту не поспишь.
    – Не вижу радости на твоем лице, не слышу приветствия, – Катя решила не обращать внимания на настроение этого «мальчишки». – Скоро сменишься?
    – Через час. Ты чего, правда вернулась? И работать тут станешь по убийству?
    – По убийствам, – поправила Катя. – Официально у меня задание собирать материалы о ходе расследования для очерка в интернет-издании. Но материалы эти все равно никуда не пойдут, так что я…
    – Сыщик из тебя хреновый. Ты уж прости, но это правда.
    Катя чуть не плюнула – поди с таким столкуйся!
    – Ладно, как хочешь, – она обидчиво пожала плечами. – Сам же говорил, что я тут одна и в помощи нуждаюсь, в поддержке. Я прямо с вещами к первому к тебе. А от тебя одни оскорбления.
    – Я женщин никогда не оскорбляю. Я женщин уважаю, боготворю.
    Федор Басов изрекал это басом, причем на полном серьезе. Увы, галантные фразы в его устах звучали комично.
    – Ну, боготвори, флаг тебе в руки, – Катя повернулась на каблуках… Ой нет, тут уж лучше признаться сразу. В эту поездку нацепила она не строгий деловой костюм и шпильки, а потертые узкие джинсы, белую майку, замшевую куртку и мокасины на плоской подошве.
    Туфли на шпильках лежали на дне сумки с вещами, как талисман на удачу.
    – Я остановлюсь в вашей гостинице, – закончила она. – Но ты туда не ходи, раз не веришь, что мы это дело с тобой раскроем.
    Басов засопел. Катя шествовала прочь гордо, стараясь не гнуть свой «стан» под тяжестью «вьюков».
    В гостинице напротив ОВД на рецепции опять дежурила тетка (или кто она там по родственной линии Басовым). Встретила она Катю как родную:
    – Вернулись? По работе или в отпуск? Я так всем нашим тут и сказала – девушка вернется. У нас такие места, такие пруды, а сейчас такие погоды стоят, такие погоды. И не то чтобы жара, зной, а так солнечно, так славно. Редкий август, чтобы вот так – и тепло и влажно, и позагорать и дождем огород полить. Я свой не поливаю, влаги достаточно. Вы надолго?
    Катя сняла номер на неделю. Так значилось в ее служебной командировке (начальник пресс-центра подписал ее с явной неохотой – ведь материала для прессы все равно не получится, не проходняк – и предложил Кате: «Раз уж так розыск за вас хлопочет, не перейти ли вам туда насовсем?» На что Катя ответила: «Да никогда в жизни, они там все ненормальные!»).
    Номер достался ей прежний, окнами на ОВД. Первым делом она проверила ванную – чисто, все убрано, и постельное белье – свежее, крахмальное, хотя из дешевенького хлопка. Ну что ж, поспим на дешевом, чай, не барыня. С причудами, вот с такими причудами надо бороться, а то станешь рабом их.
    Оставив вещи в номере, проверив ноутбук и модем Интернета – есть ли сигнал, она отправилась в полицию. Раз следователи прокуратуры воцарились после пожара в здании ОВД, значит, и Жужин там на месте. Тепленький!
    Они столкнулись в дверях ОВД, часы на стене над дежурной частью показывали пять минут десятого.
    – Николай Петрович, доброе утро, – поздоровалась Катя и решительно изложила следователю суть: я тут теперь в командировке по распоряжению шефа криминальной полиции и начальника пресс-центра. Но ни в коей мере не собираюсь вмешиваться в ход расследования убийства Марии Шелест и того происшествия в Ордынском лесу, однако не проявите ли любезность, прокурорский коллега, не просветите ли меня насчет плана ваших действий дальнейших, версий и следственно-оперативных мероприятий.
    Все это она произнесла быстро, не давая Жужину опомниться и перебить себя. И закончила:
    – Вы не только отца Лаврентия, но и Султанова отпустили под залог. И что же теперь?
    Маленький ростом Жужин глядел на нее, как пациент смотрит на зубного врача, нет, хуже – как на сверло бормашины у того в руках.
    – Теперь начинаем практически с нуля, – сказал он. – По Султанову я буду искать дополнительные улики, подкрепляющие обвинение. Но этой версией мы уже не ограничиваемся. Проверяем все стандартные версии и всех стандартных по такого рода делам подозреваемых.
    – Родителей? – в лоб спросила Катя.
    – Вот именно. Отца. Проверяем, не было ли в семье чего-то такого, противоестественного, сексуальных домогательств. Помните, как в «Твин Пикс», кто убил Лору Палмер? Так вот стандартная версия номер один по таким делам именно такая. Не хотел я вмешиваться в их семейные дела. У них нормальная семья, я это точно знаю, но проверять обязан.
    – Вы допрашивали ее отца?
    – Собираюсь вызвать на очередной допрос. А вы общаетесь с этим Басовым, уволенным из органов. Я его тоже допрошу, – Жужин сунул руки в карманы брюк. – Извлекая тело из воды, он уничтожил улики. Вопрос – умышленно или случайно, по скудоумию?
    – Если, конечно, они там имелись – улики.
    – Все равно. Басов также косвенно замешан в дело о драке у кафе. Открыл тогда стрельбу без предупреждения по людям. В рапорте писал какую-то чушь. Возможно, между ним и потерпевшей были на тот момент отношения.
    – В таком случае и себя допросите. У вас ведь тоже в прошлом были отношения с погибшей, – сказала Катя.
    Жужин выпятил подбородок, раздул ноздри.
    – Эта девушка несколько лет назад едва не разрушила мою семейную жизнь.
    – Маша вас любила, мне ее мать об этом сказала. Вы – ее первая любовь, никуда от этого не деться. А у вас есть алиби на вечер двенадцатого июня?
    Лучше бы Катя этого не говорила, не шутила так – она поняла это по его взгляду.
    – Что вас еще интересует?
    – Какие-то подвижки по убийству в Ордынском лесу?
    – Пока нет. Лес – это не место убийства, там только сожгли трупы.
    – Да, я понимаю. Но я подумала, может, у жертв имелась машина и…
    – Извините, мой доклад прокурору через пять минут, – Жужин перескочил через три первые ступеньки и взмыл на второй этаж.
    Спасаясь от Кати, как от чумы.
    Ей ничего не оставалось, как… Простите, а что дальше? Чем заняться? Приказов и инструкций – никаких. Идей – множество, но все они пока смутные и неопределенные. План вроде имеется, но как его выполнить? В Новоиорданском отделе начинался рабочий день, все сновали по коридору, из кабинета в кабинет – деловитые, занятые до ужаса.
    Катя вышла на улицу и вернулась в гостиницу. Так тебе и надо: сама ведь всего этого добивалась – независимости, автономности, командировки. Получила по первому требованию. И что теперь? Давай действуй.
    Вместо этого она села на широкий подоконник в своем номере окнами на ОВД.
    Стук в дверь. Нет, она никого не ждала. А завтраков тут в номер не подавали.
    Стук в дверь громкий.
    – Да, войдите.
    – Я это.
    Федор Басов – все в той же форме охранника автостоянки.
    – Привет, какие люди, – Катя развела руками. – Я думала, ты дома, седьмой сон видишь.
    – Я домой зашел, но переодеваться не стал, только поел. Ну? Что сидишь такая скучная?
    – Вот думаю. Эксперт сказал, что у тех двоих из Ордынского леса, возможно, имелась машина, их убили, чтобы эту машину угнать. А если ее не угнали, если спрятали где-то в лесу? Машина – это улика.
    – Логично.
    – У меня тут карты, – Катя дотянулась до сумки, вытащила распечатки. – Но понять я ничего не могу. А лес, говорят, у вас дремучий… Полетать бы в небесах, поглядеть сверху.
    – Полетаем. В чем проблема?
    – Ты это серьезно?
    – Вертолет МЧС устроит? – спросил Басов и поглядел на часы – дешевые, на батарейках, но чрезвычайно элегантно, свободно болтавшиеся на его широченном запястье.
    А дальше все шло как в кино. У дверей гостиницы – мотоцикл. Басов протянул Кате свой шлем. Сели, поехали, потом помчались – шоссе, поворот, проселок.
    Дорога уводила прочь от городка в поля. Катя, прицепившись к Басову сзади на сиденье, уткнулась лицом в его спину, страшась глядеть по сторонам. Выбоина – мотоцикл подпрыгнул, взревев.
    – Ой, ой, – шептала она про себя, ужас и восторг переполняли ее.
    Когда она чуть поворачивала голову, ветер упругой волной бил ей в лицо.
    – Куда мы едем? – прокричала она сквозь рев и грохот.
    – На базу. У меня братан троюродный там.
    Проселок петлял в полях. На горизонте возникли какие-то ангары, Катя приняла их сначала за ферму. Но когда подъехали ближе, оказалось, что это пожарная часть – ангары для техники, забор, шлагбаум.
    Мотоцикл сбросил скорость.
    – Я к Сашке! – возвестил Басов.
    И шлагбаум поднялся, причем кто его поднял, так и осталось загадкой.
    За ангарами Катя увидела взлетное поле и площадку с двумя вертолетами «Ми-8» – один белый с красным, другой красный с белым, у обоих на хвостах – триколоры.
    Люди в комбинезонах МЧС, попадавшиеся навстречу, кивали Басову как старому знакомому. Один показал рукой на дальний ангар. Там слышался визг электропилы и лязг железа.
    Потом оттуда появились трое мужчин – двое сразу побежали к красно-белому вертолету, залезли под брюхо, и лязг и удары по металлу послышались уже оттуда.
    Третий – крепыш лет тридцати в комбинезоне, такой загорелый и белозубый, что уж точно недавно вернулся с курортов Хургады, – кинул в рот сигаретку, меланхолично наблюдая, как Басов и Катя подкатывают на мотоцикле в медленном темпе.
    – Привет, старичок, подружек на экскурсию катаешь? – Сигаретка перелетела из одного угла рта в другой, карие глаза заскользили по Кате с великим интересом.
    – Сашка, ты когда вылетаешь? – спросил Басов, глуша мотор.
    – Баки залатают, зальют через четверть часика. Ну, знакомь же меня!
    – Это Саша – мой троюродный брат, а это…
    – Капитан полиции Петровская Екатерина, здравствуйте, – Катю еще шатало от гонок на мотоцикле по кочкам и ухабам Подмосковья.
    Сигаретка снова задвигалась, прикушенная жемчужными зубами, пилот приосанился.
    – Пассажиры есть? – спросил Басов.
    – С лесничества должны были, но как услышали по телефону, что горючее кап-кап, сразу передумали.
    – Тогда нас захватишь?
    – Воздушная экскурсия? На свадьбу-то пригласите потом?
    Басов отвел его в сторону и стал что-то объяснять. Гудеть – бу-бу-бу-бу.
    Катя смотрела на вертолет, вокруг которого все еще суетились техники. Лететь на нем? Сейчас? Нет, это невозможно. Это решительно невозможно. В памяти всплыли тысячи страшилок про авиацию и про летчиков – мол, и техника старая, и летчики малоопытные, тренажерного учения, и педали они путают, летают порой под газами, приземляются абы как на брюхо и вообще…
    Но ты же этого хотела, мечтала, планировала это! Приехала сюда, даже и не надеясь на то, что удастся… полетать в небесах… самой полетать… и, быть может, самой найти, отыскать…
    – Не знал, что вы тут в командировке, – Саша-пилот бросил своего троюродного брата в одиночестве. – По работе, значит?
    – Вы летчик?
    – Только ради бога не спрашивайте, чем отличаются летчики от вертолетчиков.
    – Ой, я не буду.
    – А то порой и такие вопросы пассажиры задают. Летать боитесь?
    – Нет, обожаю, – Катя гордо выпрямилась: а, была не была! Не признаваться же, что летать она боится смертельно.
    – Нормальный дневной полет в связи с усилением мер противопожарной безопасности в лесах. Так какой квадрат вам надо осмотреть?
    – Вот, – Катя полезла в сумку за распечатками.
    Он забрал их, пожевал сигаретку.
    – Кузен, ну ты жук. Тебя ж уволили, чего ты снова туда лезешь. – Летчик-вертолетчик повернулся к Басову. – А это у меня видал?
    Неожиданно он достал откуда-то сбоку (там не болталось никакой кобуры, только карманы) небольшой изящный пистолет.
    – Лицензию вчера пробил в Москве, в мою личную коллекцию. Правда, травматика, но мы потом это дело негласно исправим. Девушка, а девушка-полицейский, вы в курсе, что мой кузен Теодор, когда пушку видит, полный кайф ловит, как от герыча? Тихо, тихо, Федя, только без рук!
    Катя поразилась, какая перемена произошла с Федей Басовым при виде пистолета. Он весь подобрался, напрягся, словно стал еще выше ростом. Сонная, невозмутимая физиономия ожила, на губах блуждала слабая, какая-то шалая улыбка, медвежье глазки засияли.
    – Дай мне посмотреть.
    – Нет, смотри отсюда. Я сказал, Федюня, без рук… Девушка, он просто шалеет, когда оружие видит. Мания у него такая, а вы не знали? Кузен, успокойся, неприлично. Знал бы я, что ты так перевозбудишься, и показывать бы не стал, хвастаться. Девушка-полицейский подумает, что ты маньяк, держи себя в руках. Эй, Семеныч, ну залатали вы там?
    Он вразвалку зашагал к вертолету, к техникам, пряча на ходу пистолет. Кузен Федя Басов тяжело дышал.
    – Ты чего это? – подозрительно спросила Катя.
    – Ничего. Потрясная штука, правда?
    – Подумаешь, травматический пистолет. Пилоту он зачем? По воронам стрелять в воздухе? Он правда возьмет нас с собой в вертолет?
    Басов не ответил, следя глазами за троюродным братцем. Кате совсем стало неуютно. «Только держи от него оружие подальше», – всплыло в памяти предупреждение полковника Гущина. «Э, кузен, – подумала она, – так вот ты какой, кузен, оказывается».
    Техники все возились под брюхом вертолета, потом отошли, и двигатели внезапно взревели, лопасти винта плавно начали описывать круги.
    – Эй, что стоите? Залезайте в кабину! – прокричал пилот Саша, он уже восседал на «капитанском» месте.
    Катя на ватных ногах двинулась вслед за Басовым к вертолету. Рев двигателей оглушал, винты подняли вихрь из пыли и сухой травы. Басов подсадил ее в кабину, и она оказалась на жестком сиденье по левому борту. Впереди маячил затылок пилота. Тот обернулся, подмигнул. В наушниках вид у него был лихой до такой степени, что сердце Кати совсем упало. Басов угнездился на сиденье рядом с кузеном.
    Гул, рев, свист винтов, рассекающих воздух, и… плавно и невесомо вертолет оторвался от земли.
    Катя прилипла к окну (или как оно там называется в вертолете?), летное поле, ангары, красные пожарные машины – все уплывало, уменьшаясь в размерах.
    Вертолет описал круг, развернулся и взял курс на юго-запад.
    – Если где в лесу дым увидите, сразу сообщайте, – распорядился пилот Саша. – Девушка, а вы надолго к нам?
    – Я? Как получится. А мы на этой высоте останемся или выше поднимемся, там ведь ЛЭП впереди.
    – Не волнуйтесь, вы в руках профессионала, – пилот, казалось, и не глянул вперед, где угрожающе вырастали стальные гиганты. – А что вы сегодня вечером делаете? Можем в кино сходить, вы какие фильмы любите? «Трансформеров» смотрели?
    – Спасибо. Я дала вам распечатку, помните? Ордынский лес… мы можем осмотреть с воздуха сначала его?
    – Все в наших руках, начинаю проверочный полет с квадрата семнадцать, – пилот оповестил об этом кого-то в переговорник и лихо заложил вираж, вертолет накренился, снова описал дугу и начал уходить на юг. – А потом в баре посидим, пива выпьем. Вы мне о себе расскажете. У вас такие глаза… А я вам тоже расскажу про свою жизнь. Я холост, шесть лет летаю на таких вот птичках.
    – Это Ордынский лес? – Катя, не слушая, обалдевая от грохота, ткнула пальцем вниз. – Мы уже на месте?
    – Мы подлетаем, квадрат семнадцать за железной дорогой.
    Катя совсем прилипла к стеклу. Но что тут можно разглядеть – зелень, зеленое марево… «Под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…»
    – Мы можем ниже спуститься?
    – Ниже? Вы же просили выше.
    – Так ничего не видно, не разобрать, что там внизу, под деревьями.
    Вертолет начал снижаться. И картина внизу начала проступать, проясняться: квадратики как на лоскутном одеяле, кубики и полосы обернулись полями, огородами, домами, железнодорожной станцией и дорогой.
    Внизу плыли крыши домов, столбы, фонари, машины на забитом транспортом федеральном шоссе, дачи, пруды, коттеджи, ангары, поля. А потом снова началась зеленая полоса – до самого горизонта.
    – Квадрат семнадцать, – объявил пилот. – Теперь смотрите в оба.
    – Еще ниже можно? – взмолилась Катя.
    А Федор Басов молча, с грохотом открыл дверь кабины пилота и наклонился вниз.
    – Кузен, не дури! – Пилот погрозил ему кулаком.
    Но Басов, казалось, не слышал. Одной рукой он ухватился за какую-то скобу сверху, другой придерживал дверь кабины.
    – Справа по курсу дым! – крикнул он.
    Вертолет описал круг. Катя увидела пруд – зеленый, заросший ряской, а на берегу подростков, окруживших костерок. Она различила даже удочки, брошенные на песок, и велосипеды. Заслышав гул вертолетных винтов, мальчишки засуетились.
    Пилот высунулся и погрозил им кулаком. Они тут же начали заливать костер, таская воду из пруда пластиковыми контейнерами для рыбешки.
    – Пожароопасный сезон, за разжигание костров в лесу – крупные штрафы, – объяснил пилот.
    Вертолет теперь летел над самыми верхушками сосен и елей. Вот впереди показалась просека и еще одна ЛЭП. Катя поняла, что это то самое место, где были обнаружены сожженные тела, но она ориентировалась с трудом.
    «Я же приезжала сюда и карту эту чертову изучала, почему же я понять ничего не могу?»
    – Куда теперь? – крикнул пилот.
    – Мы не могли бы полетать над лесом, кругом, увеличивая радиус вот от просеки? – попросила она.
    – Десять минут, не больше, потом я должен лететь вон туда, – пилот указал куда-то вправо.
    Вертолет снова накренило, и они чуть набрали высоту над ЛЭП, затем снова снизились уже над лесом. Катя смотрела, но ничего не видела – деревья, сплошные деревья. Вертолет начал разворачиваться, просека удалялась. Вновь пошли низко над лесом, гудя винтами.
    Федор Басов высунулся из открытой кабины так, что Катя за него испугалась – вдруг вывалится.
    – Зависай! – крикнул он внезапно. – Стоп, зависай! Там внизу что-то есть, я вижу.
    Катя переползла на другой борт, приникла к стеклу. Но она ничего не могла разглядеть, кроме зелени и сосновых крон. Кажется, внизу глинистый склон. Что там, овраг?
    – Держи меня! – крикнул ей Басов.
    – Как?
    – Крепко, обхвати руками!
    Она вцепилась в его одежду, он высунулся так опасно, что ей на секунду померещилось, что он уже там… летит… летит камнем вниз.
    Он навалился на нее спиной, отдаляясь от открытой двери, в которую врывался ветер.
    – Там в овраге, я вижу. Я спущусь туда.
    – Кузен, не дури! – Пилот крепко закусил сигарету.
    – Трос и эта ваша кадушка летучая, в которую ты воду набираешь…
    – Я сказал, не дури!
    – Опускайся как можно ниже, я спущусь по тросу. Он меня выдержит, потом я спрыгну, – Басов начал сложное перемещение по салону.
    Через секунду черный трос уже был у него в руках.
    – Убьешься, дурак, меня ж за тебя посадят!
    – Все нормально, кузен, – Федор Басов еще раз проверил крепления троса. – Не такие штуки мы с тобой, Сашка, откалывали!
    Катя не успела даже окликнуть его, запретить ему, как он вывалился за борт вертолета и заскользил по тросу вниз, навстречу сосновым кронам.
    – Такой же, как я, отчаянный. Вся наша порода такая. Следи за ним, он спустился?
    Катя поняла, что это он орет ей и что ей надо тоже высунуться из вертолета, держась за скобу, посмотреть.
    Впившись в скобу обеими руками, она высунулась, зажмурила глаза, потом открыла:
    – Спускается! Федя, осторожнее!
    Сквозь рев винтов никто уже никого не слышал. Верхушки деревьев ходили ходуном от вихря, поднятого винтами вертолета. Трос опасно мотало из стороны в сторону. Но Басов спускался. Вот он достиг емкости, уперся в нее ногами.
    – Ниже, вы можете спуститься еще ниже? – крикнула Катя. – Ему высоко прыгать.
    Пилот что-то вякнул, сдернув переговорник набок, – то ли ругательство, то ли какую-то команду себе. И вертолет плавно начал снижаться.
    «Кадушка», трос, Басов скрылись в зелени ветвей и хвои.
    Вертолет завис над Ордынским лесом. Катя ждала. Потом вертолет начал подниматься, и уже можно было разглядеть трос и «кадушку». Басова не было.
    – Он спрыгнул! Что это за место? Тут можно где-нибудь приземлиться? Высадите меня, я должна ему помочь!
    Пилот развернул вертолет, и через пять минут показалась просека. Вертолет снова завис, потом начал снижаться, снижаться, снижаться…
    – Через лес вон в том направлении к оврагу найдешь трюкача, надеюсь, ноги он себе не переломал. Эх, и такого орла вы из полиции поперли, – пилот-кузен Саша выплюнул в сердцах сигарету. – Я через двадцать минут вернусь, если он там со сломанной ногой или шеей, маши мне руками, я вас назад закину. Насчет кино предложение в силе! Все, посадка, пошла на выход!
    Вертолет сел на лесную просеку – мягко и точно. Катя ни жива ни мертва выпала из кабины. Пилот махнул рукой в сторону леса, указывая направление. И вертолет начал подниматься.
    Ветер сбивал Катю с ног.
    Потом ветер ослаб.
    Вертолет стрекотал винтами уже над самой головой.
    Все походило на сон.
    Ветер стих.
    Вертолет улетел, остался только звук – гул. И Ордынский лес.
    И Катя одна вошла в этот лес. Она старалась держать направление. Она бежала, иногда останавливалась, сгибаясь, хватая ртом воздух. Это вам не ленивая пробежка нога за ногу воскресным утром вдоль Фрунзенской набережной до Нескучного сада. Это истинный марш-бросок! А что, если Басов поранился? Тем более она должна спешить.
    Лес не казался страшным, непроходимым. И уж никак он не походил на заповедную чащу. Более того, оглядевшись хорошенько, Катя поняла, что между деревьями достаточно места, чтобы и машина могла проехать, углубиться в лес прочь от просеки.
    – Федя! – Больше всего она боялась, что он и правда сломал что-то себе при прыжке и сейчас лежит на мху, истекая кровью… Герой полуживой, недобитый… – Федя, я иду! Ты где?!
    – Что ты так вопишь? Тут я!
    Бас Федора Басова глухо пророкотал из-за кустов, откуда-то снизу.
    – Где тут?
    – В овраге. Спускайся, только осторожно. Сама все увидишь.
    Катя раздвинула кустарник и едва не потеряла равновесие: глинистый отвесный склон. И глубокий овраг. А на дне его чахлый ручеек вьется. И груда железа там. Нет, машина с открытым багажником лежит, точнее, даже стоит, уйдя передним бампером и капотом в илистое дно.
    Федор Басов целехонький вынырнул из-за машины.
    – Спускайся, кажется, мы нашли, что искали.
    Цепляясь за ветки и торчащие корни, Катя начала осторожно спускаться по склону. Только бы не поскользнуться! И конечно, она тут же поскользнулась и проехалась спиной по глине, больно стукнувшись о корягу. Но все же потом как-то приловчилась, и спуск пошел быстрее и с наименьшими потерями.
    На дне ноги ее сразу же завязли в глине. Не обращая на это внимания, она ринулась к Басову.
    – Ты в порядке?
    – В полном, – на щеке у него алела свежая ссадина. – «Шевроле», не новая. Номера не московские, другой регион. А в салоне и в багажнике – гляди сама.
    Он потянул на себя дверь со стороны водителя, расширяя проем. Катя заглянула в салон. В нос ударил запах гнили и разложения. Вонь исходила от сидений, пропитанных чем-то бурым. На сиденьях и на полу копошились белые личинки и черви.
    – Сколько нечисти наползло, яйца уже отложили, – сказал Басов. – В багажнике то же самое.
    Открытый багажник с покореженной крышкой был весь изнутри в бурых пятнах.
    – Похоже на кровь, – сказала Катя. – В салоне не смотрел – может, там документы, права остались, вещи какие-то?
    – Ты ж у нас сыщик командированный, – он шмыгнул носом по-детски, что крайне не вязалось с его грозным потрепанным видом – грязной порванной формой охранника, ссадиной и ликованием во взгляде. – Проводи обыск и осмотр. Я лишь приданные силы.
    Стараясь дышать только ртом, Катя снова полезла в салон. Дотянулась до бардачка, открыла, пошарила, каждую секунду страшась наткнуться пальцами на червяка. Пусто.
    – Нет там ничего, я смотрел, – сказал Басов. – Этот, который трупы сжег, думаешь, их документы нам оставил? Хорошо, номерной знак не смог отодрать. Хоть какая-то зацепка теперь. Ну, что скажешь?
    – Мы нашли машину. И если это действительно кровь, а это кровь, то… Слушай, я дико за тебя испугалась там, в вертолете.
    – А я и с самолета прыгал. С парашютом. Сашка, троюродный, еще давно меня в летное хотел отдать по своим стопам, только меня туда не приняли, – скромно доложил он.
    Снова послышался гул винтов – вертолет «Ми-8» кружил над Ордынским лесом.

Глава 22
Наброски к проповеди о вреде алкоголизма

    На экране набран текст. Отец Лаврентий в футболке и черных брюках сидит в кресле, отвернувшись от своего компьютера. По его лицу, по мешкам под глазами можно догадаться, что он в эту ночь спать не ложился. Кроме письменного стола, в комнате книжные стеллажи, на которых уместилась лишь малая часть домашней библиотеки рода Тихвинских – большая часть отцовского собрания осталась в доме в лавре, в Сергиевом Посаде, где живет теперь старшая сестра с мужем-протоиереем, преподавателем в семинарии.
    Текст на экране компьютера набран крупным шрифтом.
    «Начать с подходящей цитаты из Св. Писания.
    В этот день, когда после столь долгого ожидания и тягот строительства церковь в Новом Иордане наконец-то открыла свои двери, мы, собравшиеся здесь, – о чем же самом наболевшем мы поговорим в первую очередь? Я долго думал, братья и сестры, и выбирал тему для первой проповеди.
    Супружеская неверность…
    Разводы…
    Дефицит доброты и милосердия в обществе…
    Зависть, корысть…
    Пьянство…
    Все как-то банально звучит, да? И это вы много раз уже слышали, и это набило оскомину.
    Я не буду повторять, что алкоголизм, пьянство – грех. Что человеку, созданному по образу и подобию бога, не пристало напиваться, уподобляясь скоту. Я расскажу вам одну историю. Не притчу библейскую – историю, происшедшую с пьяными молодыми людьми, с реальными пацанами, похожими на тех, которых вы, быть может, встречали – на улице, в магазине, в автобусе.
    Дело происходило на студенческой вечеринке на Хеллоуин, этот иностранный, разнузданный, языческий, не признаваемый церковью, но, увы, популярный среди нынешней молодежи праздник. Из общаги все – ряженные кто во что, кто в мертвецов ходячих, кто в вампиров, в масках и личинах – поехали в ночной клуб, но там показалось дорого, и некоторые вышли на улицу. Компания в пять человек. Все ряженые, в масках. Вот и последняя бутылка пива. Распили. И захотелось водки.
    Один из них, тот, кто и предложил добавить, пошел за водкой в круглосуточный супермаркет. Остальные устроились за столиком на детской площадке. Тот вернулся скоро, быстрее, чем они ожидали, словно летал на ковре-самолете. Затем он наполнил пять пластиковых стаканов, стоявших на столе.
    Они, прежде чем выпить, сняли маски Хеллоуина, глянули друг на друга: ну, вздрогнули, пацаны! И каждый взял свой стакан. Один стакан, однако, остался нетронутый.
    Они переглянулись недоуменно: их было только четверо! По команде одного из них – самого трезвого, а может, самого догадливого – они, побледневшие и пораженные, снова надели маски. И как это ни казалось невозможным, их стало снова пятеро. Тогда, забыв о водке, они сдернули маски – их снова было четверо.
    «Уходим, быстрее! – сказал самый догадливый. – Пятый – это он… враг… Демон ночной…»
    Но уйти, скрыться они не успели, упали замертво – демон ли заглянул в их глаза, или водка оказалась паленой отравой.
    Там, где распутство и водка, там демон. Когда собираются четверо, он – пятый, а когда остаются трое – он четвертый.
    Из тьмы ночной, из тумана, из тени, он смотрит, он следит, он выбирает себе жертву. Он всегда рядом, он за плечами.
    Он в ночных клубах и за стойками баров, он наполняет стаканы, и когда ваш стакан еще наполовину полон, он шепчет, что стакан уже наполовину пуст, и добавляет туда водку. И подносит яд к вашим губам».
    Отец Лаврентий крутанулся в кресле к ноутбуку и медленно набрал на клавиатуре новую фразу:
    «Когда в живых остаются трое – он четвертый…»
    Но тут ему помешали. В комнату с плотно зашторенным окном вошла Лиза – жена отца Лаврентия. Все в том же наряде – в ночной рубашке и наброшенном на плечи коротком халатике. Непричесанные волосы падали ей на лицо светлыми прядями.
    Она крепко прижимала к себе плюшевого медведя с заштопанным брюхом. Приблизилась и села на узкую софу напротив мужа.
    Ее руки терзали плюш, игрушка походила на трупик, а бледные тонкие пальцы – на когти хищной птицы. Отец Лаврентий тут же встал, подошел к жене, сел рядом и мягко погладил ее по голове. В ее глазах застыла исступленная радость.
    И еще что-то…
    Такое… странное, требовательное, что было трудно исполнить.
    Отец Лаврентий убрал руку.
    На пороге возникла Анна Филаретовна. Сухощавая, прямая как палка, она скрестила руки на груди, переводя выжидательный взгляд с отца Лаврентия на Лизу.
    – Ничего, Анна Филаретовна, идите на кухню. Я уж сам тут… мы сейчас сами с Лизой.
    – Она скучала по тебе, места себе не находила, покорми ее сам, может, хоть у тебя нормально поест, – сказала Анна Филаретовна.

Глава 23
Дело техники

    Катя искала среди приехавших полковника Гущина, но не нашла, увидела лишь его зама. Странно, но шеф криминальной полиции отчего-то новоиорданские события игнорировал, не выезжал на место, раздавая ЦУ подчиненным по телефону.
    Разбитую машину «Шевроле» извлекли из оврага около пяти вечера. А в восемь Катя, заблаговременно отправив Федю Басова домой к телевизору и пирогам с «курятинкой», все еще сидела в ОВД в ожидании первых результатов экспертиз и поиска по базе данных.
    С особенным удовольствием она вспоминала вытянувшуюся физиономию следователя Жужина, когда она сообщила ему о находке в Ордынском лесу.
    В начале девятого наметился некий прогресс в первичных исследованиях.
    – В салоне кровь – группы разные: первая и четвертая. Кстати, у Марии Шелест третья группа крови, – сообщил эксперт Сиваков. – С обивки сидений изъяты волосы – длинные светлые и короткие темные. Кое-что мы с трупов изымали, будем проверять. Теперь по машине – у «Шевроле» воронежские номера, по банку данных ГИБДД в угоне не числится, однако несколько раз перепродавалась. Последняя владелица – уроженка Воронежа Хиткова Вероника Владимировна, сорока одного года. Еще оформлена доверенность, но фамилия не указана. Позвонили в воронежский розыск, они тоже начали проверку. Дело в том, что с заявлениями о пропаже гражданки Хитковой никто в полицию не обращался.
    Катя находилась с Сиваковым в кабинете экспертов, когда позвонили из дежурной части:
    – Капитан Петровская, вам из управления розыска звонят. Соединяю вас.
    Катя взяла трубку. Кто это – полковник Гущин? Так чего же он не на мобильный, а в отделе ее разыскивает? Чудной совсем стал старикан и сюда, в Новый Иордан, даже глаз не кажет!
    Но это звонил не полковник Гущин.
    – Екатерина, это Должиков по поручению шефа, – Катя узнала лейтенанта Должикова. – Тут информацию приказано было для тебя собрать через налоговую инспекцию о спонсорах строительства церкви.
    – Ой, да, я просила узнать, – Катя в суматохе последних суток совсем и позабыла о том, чем озадачила коллег перед отъездом в Новый Иордан. – И что там интересного?
    – По части налоговой и финансирования все прозрачно, у них никаких претензий. Спонсоров двое – некий «Веста-холдинг» и частные лица – семейная пара.
    – То есть фирма и частники? А кто частники?
    – Финдеев Михаил Петрович и его супруга Оксана Дмитриевна, – лейтенант Должиков зачитывал по бумажке. – Сам шишка, депутат Госдумы и глава одного из комитетов. Живут они в Новом Иордане, в Снегирях, это поселок коттеджный для федералов.
    – А холдинг чем занимается?
    – Ну ты, видно, в компьютерах не очень, – усмехнулся Должиков. – «Веста» – это ж программы, игры, антивирусы, спутники связи и прочая суперпродвинутая фигня. Они очень известные. К тому же такой скандал идет с ними – открывай любую газету в Интернете, от «Коммерсанта» до «Форбс», полно статей про них – они с америкосами судятся, с Силиконовой долиной, туда часть бывших совладельцев холдинга иммигрировала, и американцы теперь хотят весь пакет акций отобрать у нынешнего владельца. Но вся штука в том, что «Веста», как пишут, выполняла заказы в том числе и по оборонке, так что там тот еще скандал. Такой вой в прессе подняли.
    – Много денег они жертвовали на церковь в Новом Иордане?
    – Фактически полностью финансировали все строительство – церковь, дом для священнослужителя, подвод всех коммуникаций. А Финдеевы пожертвовали двести пятьдесят тысяч рублей.
    – Тоже немало для частников. Значит, спонсор этот Михаил Финдеев – депутат?
    – Да, фракцию, если надо, уточним. И еще одна информация есть.
    – Какая?
    – Да так, я сам проверил. Я просто компьютерами увлекаюсь, а в газетах пишут про нынешнего владельца «Весты» Владимира Галича, ну, у которого америкосы все захапать хотят. Я его на судимость по банку данных МВД решил проверить – мало ли, кто вообще такой.
    – И что, он из мафии, из организованной преступности?
    – Вовсе нет, он не судим. Он сын Марка Галича, основателя холдинга, молодой парень, – лейтенант, сам еще не старый, хмыкнул. – Но есть одна интересная деталь. Мальчишкой он проходил свидетелем по делу об убийстве своего брата Бориса Галича. В возрасте двенадцати лет, в конце девяностых. А брату его было четырнадцать, дело вела Москва, так как паренька убили в Измайловском парке. Дело – висяк, убийц так и не нашли, младший Владимир отделался телесными повреждениями – судя по всему, хулиганство, убийство в драке.
    – Тогда ясно, почему его фирма на церковь жертвует. В память брата, молиться за упокой, – сказала Катя.
    А сама подумала: и там тоже драка, как «майский инцидент» у кофейни.
    – У тебя там Интернет есть? – спросил Должиков. – Диктуй адрес почты, я материалы и подборку статей тебе сейчас скину.

Глава 24
Когда Шуша чуть не умерла

    С ним.
    В ушах так и звучал голос матери: твое безобразное поведение причина всему.
    Мать ничего не говорила, она вообще ни о чем не подозревала. Но голос, ее голос в ушах Шуши звучал как похоронный набат.
    И два последующих за событиями в танцевальном классе дня стали худшими, горчайшими в жизни Шуши.
    Она вся горела внутри, но руки ее были как лед. Она не ездила в Москву, на Арбат. Она пряталась в своей комнате наверху. Ходила из угла в угол как зверь в клетке, падала на кровать, вспоминая. Кусала подушку: только не реветь…
    Родители ничего не замечали. Матери она соврала, что занятия отменили. И мать, Оксана Финдеева, поглощенная заботами о сестре Женьке, странно задумчивая и отрешенная, словно решавшая и для себя какую-то проблему в эти дни, приняла ее ложь на веру. Отец вообще никак не реагировал, он уезжал рано, возвращался домой поздно.
    Состояние Шуши заметила лишь домработница. Шуша слышала, как та сообщила на кухне няньке: «Девка-то ничего не жрет второй день. Словно иголку проглотила».
    Впервые за всю свою жизнь Шуше хотелось бежать из дома и больше не возвращаться. Но пойти не к кому. Никогда еще она не ощущала такую пустоту внутри и вокруг себя.
    А потом случилось это. Утром в субботу она стояла под горячими струями душа в ванной. И мобильный в кармане халата, брошенного на пол, зазвонил.
    Ей не хотелось нагибаться, искать. Но телефон настойчиво звал. Мокрыми руками она нашарила его в складках халата, вырубила воду и…
    – Доброе утро, я тебя разбудил?
    Принц Фортинбрас. Эдуард Цыпин. ОН…
    В эту минуту Шуша чуть не умерла.
    От ужаса.
    От радости.
    От счастья.
    – Нет, я давно встала.
    – Ранняя пташка? К двенадцати успеешь собраться?
    – Куда? То есть да, да!
    – Хочешь, я за тобой прямо домой заеду, где ты живешь?
    – Далеко, за городом, нет, лучше встретимся у метро.
    Было отчего-то нестерпимо представить, что он… ее божество… сиятельный принц Фортинбрас, приедет сюда и увидит. Нет, дом у них славный, такого нечего стыдиться, обеспеченный дом. Но все эти любопытные взгляды – матери, няньки, домработницы. И главное – ужасная сумасшедшая сестра. Ее крики, доносящиеся из детской, словно из обезьянника.
    – У какого метро? – усмехнулся он.
    – «Пушкинская», у меня там прямая ветка.
    – В двенадцать, в полдень.
    Шуша сползла по кафельной стене в ванну. В полдень, кто назначает свидания в полдень?
    Ответ: принц Фортинбрас.
    Она чуть не умерла во второй раз, когда, выскочив из метро на Пушкинской площади без четверти двенадцать (как ни старалась тянуть время, приехала раньше), увидела его.
    Эдуард Цыпин, в потертых джинсах, в бежевой футболке, стоял у самой кромки тротуара. Он не купил ей цветов, на это она и не рассчитывала. В своих «линялых», как сказала бы подружка Наташка, «тряпках» он казался красавцем.
    Ослепительным красавцем. Шуша поражалась, как все женщины вокруг на площади не столбенеют, не падают в обморок от восхищения при виде его.
    Шея…
    Плечи…
    Накачанный торс…
    Женщины бежали мимо, цокая каблуками по плитке тротуара, словно козы копытами. И никто, никто из них не оглянулся, не обомлел.
    – Привет, я раньше приехал. Классно выглядишь, – Эдуард Цыпин подошел к ней, окинул взглядом. – Ты такая красивая, Шуша.
    – Нет. Эдик, это вы…
    – Мы же на «ты» перешли, – он возвышался над ней. – Смешная ты. Я тебе раньше хотел позвонить.
    – Да, я понимаю. Я должна была созреть.
    С усилием, с огромным усилием она подняла голову и взглянула на него. Вот она я, вся перед тобой. В ушах снова возник чей-то голос – не матери, а неизвестного существа, шептавший: ну что же ты. Будешь так себя вести, он разочаруется, ему станет скучно. Он постарается быстрее отделаться от тебя, уедет и больше уже никогда не позвонит. Потому что он принц высокой породы, красавец, любимец женщин и у него «телок» – очередь от Москвы до Петербурга.
    Тут он взял ее за руку и сжал пальцы. Как тогда. От этого его жеста она начала неудержимо заливаться краской. Вспоминая, мучительно стыдясь, наслаждаясь.
    – Радуюсь, когда вижу тебя, – сказал Эдуард Цыпин. – Так хорошо делается, легко. Давай проведем этот день вместе? Я тебя покатать хотел.
    – Целый день вместе?
    Он уже вел ее к машине. Про эту машину говорила подружка Наташка – дорогая иномарка. Это «БМВ», Шуша в моделях машин разбиралась.
    В салоне по дороге они молчали. Эдуард Цыпин иногда поглядывал на нее и чему-то улыбался. Но не заговаривал. А ее язык намертво прилип к гортани. Она даже не пыталась.
    Он привез ее на Воробьевы горы, на смотровую площадку. И они вышли. Кругом толпился народ – туристы с камерами, школьники, приехавшая на белом лимузине свадьба. И еще одна свадьба – по старинке на нескольких машинах, украшенных лентами.
    Было солнечно, но дул сильный ветер. И Москву внизу всю окутала золотистая дымка – дома, крыши, деревья, улицы, реку.
    – Люблю сюда приезжать. Первое место в Москве, что поразило меня. А еще Планетарий. Пацаном я бродил везде. А Планетарий тогда уже закрыли. А я знать не знал, что это за место такое – купол, словно лаборатория секретная. И мне страх как интересно было, а потом сказали – это Планетарий, там звезды раньше показывали.
    – И планеты, – сказала Шуша.
    – Да, и планеты. Но я уже ничего этого не видел, когда приехал сюда.
    – Откуда?
    – Из военного городка. Дрянь местечко, – Эдуард Цыпин смотрел на Москву. – Там один плюс имелся – Дом офицеров, клуб и кружок танцев. С него все и началось, а потом пошло-поехало.
    Шуша стояла рядом. «Вот сейчас он вспомнит, как я там, в танцклассе, дрочила ему», – подумала она.
    – Ты такая юная, совсем девчонкой кажешься, – он повернулся к ней. – Как ты там меня назвала в тот первый раз? Принцем?
    – Прости.
    – А за что ты извиняешься?
    – За то.
    Он смотрел на нее.
    – А не надо извиняться. Никогда не надо извиняться. Шу-ша…
    Ча-ча-ча… Кто-то незримый, лукавый сплясал на тротуаре в порывах теплого ветра чечетку, словно приглашая их… Их обоих. Продолжать.
    – Тебе не холодно? – спросил он.
    – Нет, тепло.
    – Все равно иди сюда.
    Он обнял ее. Они стояли рядом, облокотившись на парапет. И это спасло, потому что иначе Шуша бы упала, ноги подкосились. Она в третий раз чуть не умерла.
    – И духи те же, «Иммортель», бессмертник, – он наклонился к ее виску. – Шу-ша…
    Она ощущала его тело, его сильные руки, их тяжесть и легкость.
    «Он назначил свидание днем и привез тебя сюда, в людное место, специально, чтобы ты опять что-то не выкинула. Стыдись!»
    Голос, прошептавший это, – все тот же лукавый, дерзкий: говорит одно, подразумевает другое, подначивает.
    «А в людном месте на глазах у всех заставить его стонать от наслаждения. Как тогда, в танцклассе… И чтобы все глазели на нас. А потом стали кричать и вызвали полицию».
    Непристойное поведение…
    Шуша сжалась в комок, сдвинула колени, внутри этот жар.
    – Ну, школа на Арбате – это так, развлечение, – сказал Эдуард Цыпин. – А вообще чем ты хочешь заниматься? Учиться пойдешь?
    – У моего отца тьма денег, – сказала Шуша, ее понесло. – Мне на всю жизнь хватит. Зачем мне институт?
    – Ну да, выйдешь замуж. Ты, наверное, хотела бы иметь семью, детей?
    Ее подмывало крикнуть: очень, твоих детей. Но голос, внутри или снаружи шептавший в самое ухо, предупредил: не квохчи как клуша, такие, как он, клуш не терпят.
    – Я жить хочу, путешествовать. Надо пожить для себя, если деньги есть. А дети – это просто маленькое дерьмо. Орут… Вон сестра моя Женька орет. В подгузники гадят. И потом, ведь еще урод может родиться, а после мучайся всю жизнь. Другие уродов в детдома сдают. Мы тоже Женьку после рождения могли бы сдать туда. И все было бы нормально, жили бы как люди. Но у отца такой пост, если бы узнали, что он ребенка в детдом спихнул, его бы, наверное, поперли. Вот они с мамой и не стали сдавать.
    – Неужели только поэтому?
    – Ага, – Шуша смотрела на него.
    Он улыбнулся ей:
    – Красиво тут, правда?
    – Красиво. И ты… вы красивый, Эдик.
    Она снова назвала его на «вы». Что-то происходило в ней, менялось ежесекундно, и голоса, голоса звучали, как медные трубы.
    – Тут ресторанчик есть один на Воробьевых горах, оттуда тоже такой вид открывается, – сказал Эдуард Цыпин. – Ты проголодалась?
    – Нет.
    – Нет? Что, балетные девочки совсем не едят?
    «Не жрут», – вспомнила Шуша.
    – Да.
    – Вон он, ресторан, – Эдуард Цыпин указал куда-то вперед, и Шуша увидела за деревьями над обрывом белый павильон со стеклянной террасой и стеклянной крышей.
    Куполом. Как Планетарий, что закрыли, – подумала она.
    Он взял ее за руку и снова сжал. Перебирал, мял ее пальцы, словно пробовал их на вкус своими пальцами – эту хрупкость, эту нежность кожи, эту неожиданную силу, бесстыдство желания.
    Когда он коснулся ее губ своими губами, Шуша снова чуть не умерла – уже в последний, четвертый раз.
    Вкус его поцелуя потряс ее.
    А в ресторане они сели за столик на стеклянной террасе. И он заказал себе и Шуше жареное мясо. Стейк под мексиканским соусом.

Глава 25
Установление личности

    Высиживать в отделе после девяти пока было нечего: хотя в новоиорданском розыске и прокуратуре и в отделе криминалистов никто и не собирался домой, эксперт Сиваков и тот оставался на сутки. Но все ждали результатов из Воронежа, где в спешном порядке началась проверка по «Шевроле» и его владелице гражданке Хитковой.
    А Катя так проголодалась, что напрочь забыла зарок не есть после шести вечера и, выйдя из отдела, чуть ли не бегом бросилась в подслеповатый магазинчик «Продукты» на углу.
    Супружеская пара, две старухи и продавщица, несмотря на давно уже миновавший час закрытия, начертанный на дверной табличке, громко судачили насчет невиданного в городке события: вертолет МЧС пролетел над городом, таща «на крюках и тросах» разбитый автомобиль, и точно сгрузил его на внутренний двор ОВД, зависнув над зданием.
    – Чтоб ему пусто было! – с азартом вещала одна из старух, покупавшая сигареты «для старика». – Мы с моим склеротиком чуть не оглохли. А если б он нам на крышу эту железяку уронил?
    – Это Коноваловых сын, – сказала продавщица. – Мне Мирюкова сказала, она песок брала. Берите сахарный песок, пока дешевый. Он сначала в пожарники пошел, а уж потом летчиком стал, или наоборот? Я забыла, что она говорила про это. Селедка хорошая, жирная, берите!
    – Нет, сегодня Сашка Жуков летает, не из тех Жуковых, что с Выселок, а из тех, которые с Нижнего Матвеева, они Басовым дальняя родня, – сообщил супруг, обернувшись к супруге. – Скажи, Лид.
    – Да знаю я и Жуковых с Нижнего, и Басовых. Он, он утром летал, я его как облупленного знаю. Он один раз над двором у нас пролетел, перед младшей моей выкрутасничал, букет бросил. Она потом с ним гуляла, но недолго. А у нас с того случая пять кур подохло – инфаркт со страху, мы и зарезать-то не успели, – супруга кипятилась. – Они эту машину в овраге сегодня утром и нашли – Сашка Жуков, Басов и с ними какая-то особа. С Москвы приезжая.
    – Уж и девок по воздуху с собой катают, а кто ж плотит за полеты? За хиханьки-хаханьки ихние? – Вторая старуха, ничего не покупавшая, но явившаяся в магазин под вечер за компанию с первой бабкой, явно глухая, говорила громче всех.
    – Шойгу! А если не он, то мы с вами, из своего кармана налогами, – выпалил супруг.
    – Берите творог, свежий, только сегодня утром привезли с базаковской фермы, из холодильника завтра уже не тот будет, только в сырники. Девушка, вам чего? – спросила продавщица Катю.
    И все уставились на нее.
    Катя купила кефир, сыр, «нарезной» батон, две бутылки газировки, шоколадку, коробку чая в пакетиках и попросила пакет, чтобы все сложить. Когда она вышла, пересуды в магазинчике, и не думавшем закрываться на ночь, закипели с новой силой.
    В гостинице на рецепции дежурила все та же басовская родственница, она трепалась с кем-то по телефону и протянула Кате ключ, поприветствовав кивком.
    – Машину-то в лесу с вертолета нашли. Младшенький наш… Теперь, может, восстановят его, в полиции-то платят неплохо. А что… он парень невредный. Машина-то по убийству, ну это которых в лесу, говорят, зажарили и съели. Нет, я, конечно, не верю, но дочка это в Интернете прочла. Мало ли что пишут… да, разумеется, но зря писать-то не будут, нет дыма без огня…
    Все это неслось Кате вслед, пока она шла по коридору к своей двери. «Всем все уже известно, – думала она. – Ничего нельзя скрыть в этом вашем Новом Иордане. У всех тут полно родни и знакомых. Почему же убийство девушки – тайна? И убийство тех двоих в лесу. Отчего так долго не могли найти эту машину? Зачем признался священник в том, чего он не совершал? И кто такие женихи Сарры…»
    После душа, сидя на кровати, ожидая, пока закипит электрический чайник, взятый «напрокат» на рецепции, попивая кефир и заедая его огромным бутербродом с сыром, наплевав на все диеты и условности, Катя смотрела на Новоиорданский ОВД.
    Во тьме ночи все его окна сияли светом, и это вселяло надежду. Потом она стряхнула крошки с дешевенького хлопкового гостиничного пододеяльника, почистила зубы и юркнула в постель.
    Хочу домой…
    Нет, не хочу.
    Я останусь здесь и все узнаю.
    Последняя мысль перед тем, как она уснула безмятежным сном младенца, молнией сверкнула: «Теперь Жужин у меня по гроб в долгу за эту машину, я у него теперь любую информацию… А если заартачится, неблагодарный, я его рапортом припугну за «нерасторопность». Имею теперь полное право».
    Имею право.
    Хочу узнать все.
    Если только ВСЕ узнать вообще возможно.
    Она проспала до половины одиннадцатого, никто и не подумал ее будить. Почту свою в Интернете она тоже не проверила, старания лейтенанта Должикова пока пропадали даром.
    Зато в ОВД ее встретили торжественные и многозначительные взгляды – так всегда бывает, когда что-то удается, срабатывает при раскрытии убийства.
    – Итак, коллеги, доброе утро? – В кабинете Жужина (на прокурорской половине ОВД, выделенной после пожара) Катя уже не могла скрыть терзавшего ее любопытства.
    – День белый, – эксперт Сиваков, заваривающий себе по-хозяйски в чужом кабинете крепчайший кофе, посмотрел на часы. – Тебе, касатка, с молоком или без?
    – Спасибо, что вы узнали?
    – Все, – тоном артиста Пуговкина из фильма «Не может быть» возвестил Сиваков. – Николай Петрович, дайте интервью полицейской прессе, – обратился он к Жужину, согнувшемуся над уголовным делом на столе.
    – Вы настырная особа, – ответил тот. – Но машина – очко в вашу пользу. Ума не приложу, как вы МЧС уломали, обычно они нас просто посылают. В Воронеже розыск провел проверку. Машина вишневый «Шевроле» действительно принадлежит Веронике Хитковой, вот у меня тут ее воронежский адрес, телефон. По профессии она риелтор, работала на пару с неким Сергеем Солнцевым, в прошлом офицером ВДВ, ныне уволенным в запас. Состояли они в гражданском браке, оба проживали в квартире Хитковой, и оба в июне этого года отправились на машине в Москву. С тех пор от них нет никаких известий.
    – Розыск там, в Воронеже, сумел найти дантиста в частной клинике, у которого они оба лечились, снимки зубов они нам переслали по электронной почте, много совпадений. Хотя, конечно, тела сильно огнем попорчены, но многое совпало при сравнительном анализе. – Сиваков пил кофе.
    – А что же их не хватились так долго там, в Воронеже? Почему не заявили о пропаже? – спросила Катя.
    – Некому заявлять, оба одинокие. Солнцев в Воронеже только регистрацию имел, сам с Северного Кавказа. Хиткова мать похоронила, больше у нее близких нет. А в фирму риелторскую они звонили лишь при оформлении сделок. Там, в фирме, думали, что они в Москве – устроились, квартиру сняли. Никто не беспокоился. Сейчас лето, отпуска, – Жужин развел руками. – Кому какое дело до других? Карты их больничные там, в Воронеже, изъяли, группы крови совпадают. После обыска в квартире Хитковой нам перешлют волосы, обнаруженные в ванной.
    – Поколдуем с ДНК-экспертизой, – сказал Сиваков. – Все используем для опознания, что они там на квартире найдут.
    – Последний раз Хиткова звонила в фирму десятого июня, – продолжил Жужин. – Если они, предположим, выехали одиннадцатого днем, то двенадцатого вечером уже должны были подъезжать к Москве. Они вполне могли воспользоваться федеральной трассой. Судя по следам крови в салоне, их либо убили там, либо спрятали тела уже после убийства. Хотя само место убийства нам до сих пор неизвестно. А мотив может быть самый простой – ограбление. В машине ни сумок, ни вещей, а ведь они путешествовали и наверняка везли с собой крупную сумму денег. Их ограбили и убили. Трупы сожгли в лесу, а машину столкнули в овраг – все в разных местах, путая следы.
    Катя вспомнила, как Сиваков говорил о том, что если жечь трупы в машине – это большой костер, столб дыма, видный издалека.
    Но мотив, предложенный Жужиным, казался таким банальным – ограбление с убийством.
    – Послушайте, а вы не проверяли наличие там, в салоне, следов крови…
    – Я проверил, – перебил ее Сиваков. – Сразу, как машину стал осматривать, взял образцы, отправил в лабораторию для генетического анализа. Так вот: следов крови Марии Шелест в машине нет. Как бы тебе ни хотелось связать это все в единый клубок, факты против. Данные убийства между собой не связаны.
    Катя пожала плечами. Но опыту великого Сивакова доверяли все, она в том числе. Ладно, пусть, раз так. Но внутри ее все равно что-то не отпускало.
    – Остается совсем немного – найти убийцу и грабителя, – она села на стул, взяла чашку кофе, предложенную Сиваковым, и, достав из сумки распечатки плана местности, над которой только вчера парила в небесах, углубилась в топографию – где федеральное шоссе, по которому могли ехать жертвы, где Ордынский лес и где… Гнилой пруд.
    На карте все выглядело и близким, и далеким, Катя скверно разбиралась в масштабе.
    Но что-то определенно не складывалось. Они до сих пор не знали самого важного – мест, где произошли эти убийства. А без этого все снова рассыпалось в прах.

Глава 26
«Кто ты?»

    За ужином муж Филипп пил водку. Галина знала, что все это из-за нового вызова в прокуратуру. Следовало бы отнять бутылку и запереть ее в буфете, но она не могла. Свекровь Мария Степановна попыталась было скрипуче выговорить сыну, но он лишь зыркнул на нее, и она умолкла.
    Потом все молча смотрели телевизор до самого позднего часа. Около полуночи свекровь, держась за стенки и опираясь на палку, отправилась к себе. Галина тоже ушла в спальню, разделась, ждала, что муж придет, ляжет. Но он поднялся наверх в мастерскую. Порой он устраивался спать там, на ветхом диване.
    Тикали часы у изголовья, ветер шумел в саду, и луна, словно сосуд, наполненный пеплом, маячила на траурном фоне небес.
    Потом в темноте запел комар.
    И вдруг накатила волна жаркого удушья.
    Галина откинула одеяло и села в постели. Она поняла вдруг, что заснуть в эту ночь ей не дано.
    За порогом спальни – ночной мир, где все домашние предметы внезапно утратили и свое назначение, и свой смысл, и свою ценность, обернувшись смутными тенями.
    Например, желтая ковровая дорожка с узором, привезенная когда-то из Баку. Она сейчас в лунном свете так похожа на каменистую тропу. Старый шкаф – на скалу, ножки стульев – на корни деревьев.
    Галина встала с постели, накинула халат и, стараясь ступать неслышно, двинулась вперед. Нет, не как лунатик, она прежде никогда не ходила во сне. Но что-то словно звало ее сейчас из темноты, манило за собой, как недобрый колдовской огонек.
    Возле буфета на кухне она задержалась, открыла ящик со столовыми принадлежностями, сунула что-то в карман халата.
    Терраса предстала в лунном свете неведомой долиной, стены – склонами гор.
    Да не убоюсь пройти я долиной смертной тени…
    На столе – чайник, сахарница, посуда, которую она не успела убрать. Но сейчас все призрачно, белые чашки и блюдца как скорлупа странных яиц, из которых уже успели вылупиться странные существа.
    Они расползлись по долине, укрылись в тайных норах и ждали ее.
    Да не убоюсь…
    И только лестница не обернулась ничем иным и не потеряла своего назначения ночью в лунном свете.
    Галина крадучись начала подниматься на второй этаж. Она остановилась перед дверями мастерской, слушая мужнин храп.
    Рука ее скользнула в карман халата. Храп оборвался.
    Она повернулась к другим дверям.
    Вся ее жизнь за эти месяцы промелькнула перед глазами – тьма, ужас, кладбище, отчаяние, безысходность. А потом снова – кухня, эта вечная кухня, банки с огурцами и помидорами, синий огонек конфорок газовой плиты, круглый стол под абажуром на террасе, звон тарелок, аромат борща и жаркого, грядки в огороде.
    Живя посреди долины смерти, она разводила огурцы и кабачки, сооружала парник, поливала огород на закате и собирала урожай днем.
    Потеряв любимую дочь, она – мать – жила.
    Жизнь продолжается.
    Галина медленно открыла дверь в комнату Маши. Нашарила на стене выключатель. Загорелся потолочный светильник, но тускло – накал ночью слабый, а может, дело в проводке.
    Луна заглядывала в большое окно, электрический свет не смутил ее, она лишь еще больше стала похожа на сосуд, на серебряную урну с прахом.
    Противоположную стену загораживала китайская ширма. Та самая. Галина, стараясь не шуметь, отодвинула ее.
    Она смотрела на фреску, на свою нарисованную дочь, сидевшую на нарисованной тахте.
    Женихи Сарры. Это ведь был автопортрет. Кроме дочери на фреске еще три фигуры – мертвец, ангел и… он.
    Галина долго, очень долго смотрела на ангела, нарисованного так схематично и небрежно в проеме окна.
    Потом обратила взор свой на его темного антипода.
    Оттуда из тени, из смертной долины глаза, процарапанные гвоздем, глядели прямо на нее.
    – Кто ты? – спросила Галина.
    Нет ответа.
    – Я ее мать. А кто ты? Зачем забрал ее у меня?
    Ей казалось, что голос ее гремит, наполняя и дом, и сад.
    Свет моргнул, и фигуры на фреске словно ожили, задвигались. Ангел, нарисованный схематично, тлел, истончался, обращаясь в ничто.
    – Кто ты? – повторила Галина, достала из кармана халата складной нож, щелкнула кнопка, вышло лезвие.
    Она шагнула к фреске, закрыла ладонью лицо девушки, сидевшей на тахте, а потом вонзила лезвие в самый центр темной обезьяньей фигуры, шевелящейся в неверном свете, и начала ножом соскребать краску, стараясь как можно быстрее добраться до этих жутких глаз-дыр.
    Свет моргнул, вспыхнул ярко и погас.
    Она очутилась в полной темноте.
    Уже не различить ни ангелов, ни демонов, ни мертвецов, ни живых. Она коснулась рукой стены, фрески.
    И вдруг услышала шорох.
    – Кто ты? – прошептала она помертвелыми губами.
    Шшшшш… Шаги…
    Шорох…
    Ближе…
    И тут, парализованная ужасом, каким-то шестым, седьмым, сороковым чувством (потому что в эту секунду во тьме утратившая разом и слух, и зрение, ослепшая и оглохшая от дикого животного страха), она поняла, что шорох… звук шагов идет не отсюда, из комнаты, погруженной во тьму, а снаружи, из сада, залитого луной.
    Галина рванулась к окну и распахнула створки.
    Под окном стоял Руслан Султанов. В эту минуту залился пронзительным лаем их пес. Потом зажегся свет, и в комнату Маши ввалился, дыша перегаром, ее муж Филипп, разбуженный лаем. Он уставился на жену, стоявшую у открытого настежь окна с ножом в руке, глянул вниз и…
    – Вы ее мать, я пришел к вам, – Руслан Султанов снизу смотрел на окно, где она парила над ним. – Я пришел сказать, Аллахом клянусь, я ее не убивал.
    Он видел ее искаженное лицо и не понимал, что в этот миг она почти благодарна ему.
    В следующую секунду муж поймал ее руку, выкручивая, отнимая нож. Это оказалось нетрудно, она никогда не отличалась большой силой.

Глава 27
То, чего никто не ожидал

    Федора Басова Катя увидела из окна ОВД. Не приближаясь к отделу, держась территории гостиницы, словно между этими двумя зданиями на крохотной площади пролегала невидимая граница, очертившая «ареал его обитания», он стоял столбом и делал вид, что ему все до лампочки. Хмуря светлые брови (при его грубоватой внешности они были смешным диссонансом – этакие две запятые), лениво жуя резинку, синея татуировкой на загорелом бицепсе, он демонстрировал полное безразличие к происходящему, но сам нет-нет да и стрелял глазом в сторону отдела, полицейских автомашин бывших своих сослуживцев.
    Катя пулей выскочила из отдела.
    – Привет, Феденька!
    Она действительно была очень рада этому толстому неповоротливому странному парню.
    – Привет.
    – Почему ты здесь? Пойдем, они уже знают, что это ты нашел машину. – И Катя в трех словах известила его о всех новостях. – Ну идем же.
    – Не-а, не пойду, – он покачал головой. – Туда не пойду.
    – В отдел? Вот чудак, да без тебя бы ничего не было, ты же нашел машину!
    – Все равно, я так просто зашел, а тетка сказала, что ты там, – кивок в сторону ОВД.
    В это время мимо них проехала серебристая иномарка, описала круг по площади и остановилась в дальнем конце служебной автостоянки. К машине сразу же направился патрульный: ставить гражданские авто возле отдела не разрешалось. Он наклонился к водителю, что-то спросил, потом закивал и отошел. Машина осталась на месте, но пока никто ее не покидал.
    Катя на все это не обратила внимания, она уламывала строптивца.
    – Брось, это же смешно.
    – Пусть так, – он вздернул подбородок. – Как сама?
    – Я лучше всех. А вот ты… ты же мне помогаешь.
    – Здесь, – кивок какой-то неопределенный, всеобъемлющий. – Но не там.
    – Да мы к Жужину пойдем в кабинет, он же из прокуратуры, а не полицейский, – Кате отчего-то хотелось «подавить сопротивление». – Может, Феденька, ты боишься?
    – Пошли, – он сразу, точно робот, которому нажали кнопку «пуск», зашагал к отделу полиции.
    Катя шла следом. Может, и не стоило ей настаивать. Пареньку явно тяжко приходить в то место, откуда его уволили и которое, кажется, ему до сих пор небезразлично. Ну может, не само место, а род занятий…
    А еще она радовалась, что нашла ключик к Федору Басову. Эта волшебная фраза: «Может, ты боишься?» Отчего это мужчины вот так устроены, не все, но многие. Ей вспомнился муж Вадим Кравченко, именуемый на домашнем жаргоне Драгоценным В.А. Ах!
    Басов приближался к отделу широким шагом, руки в брюки. Завидев его, многие бывшие сослуживцы улыбались: привет! Здорово, как дела?
    Перед дверями он, однако, чуть замешкался, но потом бодро вошел. Ориентировался он по месту своей бывшей работы лучше Кати и сразу направился в «прокурорское» крыло.
    – Басов? Хорошо, что вы сами явились, – следователь Жужин разглядывал его строго, словно изучая. – За инициативу с машиной и вертолетом – спасибо. Однако хочу напомнить, что в отряде помощников полиции вы официально не состоите. Но у меня к вам вопросы, мне надо допросить вас по событиям двенадцатого июня, когда вы, находясь на дежурстве, выезжали на место обнаружения трупа к Гнилому пруду.
    Катя аж растерялась, ей показалось, что еще минута такой беседы, и она навсегда утратит своего ценного помощника. Но Басов, видно, придерживался правила: назвался груздем – полезай в кузов.
    – Валяйте, допрашивайте.
    – Вам придется подождать в коридоре. На это время у меня запланирован допрос скульптора Шелеста, отца погибшей.
    Тут Катя вспомнила про серебристую иномарку – вот кто в отдел приехал. Но тут же вспомнила и другое: оранжевую «Ниву», что выезжала со двора в тот день, когда она пришла к родителям Маши.
    Жужин снял трубку и набрал номер дежурной части. Но в это время сам дежурный открыл дверь кабинета:
    – Николай Петрович, к вам пришли.
    – Отец потерпевшей? Так я жду его давно, пусть заходит.
    – Нет, не он. Это женщина. Дама.
    – Какая еще дама? Я занят, не видите? Пусть подождет в коридоре.
    – Это жена Финдеева, депутата Думы, который комитету по обороне глава, – шепотом произнес дежурный. – Оксана Дмитриевна. Сказала, что приехала к следователю, ведущему дело об убийстве.
    – Здравствуйте, это вы следователь?
    Невысокая, однако по виду чрезвычайно решительная блондинка лет сорока в бежевом платье от Армани и дорогих лодочках на низком устойчивом каблуке отодвинула замешкавшегося в дверях дежурного ручкой с зажатой сумочкой «Джимми Чу» и явила себя всем – Жужину, Кате, Феде Басову и дежурному.
    – У меня не так много времени, уделите мне полчаса, – сказала она. – Я приехала дать показания. У меня больная дочь, я не могу оставлять ее надолго, поэтому уделите мне время сейчас. Незамедлительно.
    Катя дернула Басова, и они опустились на стулья у окна. Жужин даже не обратил на это внимания – так он был поражен явлением жены депутата Госдумы.
    – Прошу, садитесь, – он засуетился. – Вашего мужа сколько раз по телевизору видел. И тут тоже, в городе. Вы же здесь, у нас, живете. Моя жена работает в администрации, и она говорила мне…
    – Я по поводу убийства той девушки, – Оксана Финдеева выпрямилась, положила на колени сумку. – Я приехала дать показания, потому что это мой гражданский долг. И быть может, это важно для следствия.
    – Слушаю вас внимательно, это что-то конфиденциальное?
    – Это то, что я видела своими глазами. Я почти забыла об этом, но потом услышала от нашей помощницы по хозяйству об убийстве дочери скульптора. Мы с мужем встречали его у помощника губернатора, это когда возникла идея реконструкции парковых зон и внедрения городской скульптуры. Но потом зарубили финансирование.
    – Что вы видели? – спросила Катя. Она вся так и горела любопытством. Жужин гневно сверкнул на нее глазами. Но Оксана Финдеева живо обернулась к ней и продолжила:
    – Почему я все так хорошо запомнила, так это потому, что тринадцатого июня мы вместе с моей дочерью – ей шесть лет – улетали в Германию на лечение.
    Фраза входила в прямое противоречие со словами: «Я почти забыла об этом». Но в тот момент они на это внимания не обратили.
    – А накануне вечером я с дочкой возвращалась из Москвы на своей машине, мы ездили в детскую клинику – последняя консультация, анализы забрали и все нужные документы. Мы с дочкой клинику покинули в половине восьмого, это на Пироговке. И сразу же попали в пробку на Садовом кольце. Это же был праздничный день, Центр перекрывали из-за парада оркестров. Дочке сделали уколы, и она была относительно спокойной, даже потом заснула у меня в детском кресле сзади. Но я не об этом. Понимаете, это был очень напряженный, хлопотный для меня день. Назавтра мы улетали. И я устала как собака, я хотела лишь одного – добраться побыстрее домой. Я не такой уж хороший водитель, у моего мужа шофер, и мы пользуемся его услугами в основном, понимаете? Поэтому когда я наконец выбралась за МКАД, я хотела прибавить скорости, но дорога оставалась забитой, поэтому в районе Второго кольца я свернула и потом снова свернула – там можно проехать проселками, когда нет ливней и грязи. Я проехала автозаправку, впереди шли машины. И кажется, эта тоже, хотя я не уверена, я увидела ее позже. Где-то в районе стоянки для дальнобойщиков. Машина впереди начала сбавлять скорость, она как-то странно виляла по дороге, и я подумала, что водитель пьяный. Потом машина остановилась. Я хотела ее объехать, начала уже объезжать, как вдруг она бросилась мне наперерез, и я… господи, я едва ее не задела бампером!
    – Простите, кого вы едва не задели? – спросил Жужин.
    – Девушку. Все произошло так быстро. Она выскочила из той машины. На ней было белое короткое платье с рисунком спереди, мне показалось тогда, что это принты такие… психоделические принты, красные. Она шаталась, и я решила, что она пьяная. А потом появился он, и я его сразу узнала, мои фары его осветили ярко.
    – И кто это был?
    – Отец Лаврентий.
    Жужин откинулся на спинку офисного кресла. В руках он вертел шариковую ручку.
    – Он загородил ее собой и толкнул назад. Я в тот момент решила, что он боится, чтобы она не попала мне под колеса, эта пьяная девушка. Но что-то меня испугало. – Оксана Финдеева снова обернулась к Кате, словно надеясь, что женщина ее лучше поймет. – Их лица в тот момент. Я уже объехала их, но мне показалось, что следует остановиться. Спросить, что происходит. Но со мной был шестилетний ребенок, и все это – на пустой дороге, час поздний, и потом…
    – Подождите, подождите, уважаемая, давайте сначала с одним разберемся, – перебил ее Жужин. – Вы уверены, что там, на дороге, был именно отец Лаврентий?
    – Я узнала его. Я видела его, как вас сейчас.
    – А вы с ним знакомы?
    – Он здешний священник, строит церковь, мы с мужем делали пожертвования, он духовник мужа. И я слышала, что вы его арестовали, потому что он сознался в убийстве. А потом отпустили.
    – Подождите, не будем забегать вперед. Сначала ваши показания. Как он выглядел, как был одет?
    – Не в рясе. Обычная одежда, кажется, темные брюки и верх. Рубашка или футболка. На девушке было белое платье, короткое. И эти принты… я их тогда восприняла как принты, узор… эти красные пятна.
    – Так какое это было число?
    – Тринадцатого июня мы с Женей улетели в Германию, я же сказала – это произошло накануне вечером, то есть двенадцатого.
    – А время? Сколько было времени?
    – Точно не могу вам сказать. Вечер, сумерки, во сколько в июне начинало смеркаться? Где-то около десяти… Понимаете, я выстояла адскую пробку в Москве, и поэтому мы с дочкой возвращались домой так поздно.
    – Два месяца прошло, почему вы пришли дать показания только сейчас? – спросила Катя.
    – Да я же объясняю, мы только что с дочкой вернулись из Германии, все лето она там пробыла в клинике у профессора Кюна, я находилась с ней. На днях услышала случайно от домработницы про убийство девушки. Убийство! Какой ужас. И о том, что отец Лаврентий задержан.
    – Какой марки была та машина?
    – Я плохо разбираюсь, какая-то иномарка, серебристая. Явно не «Ягуар», не «Мерседес» и не «БМВ», что-то подешевле.
    – Может быть, «Шевроле»? – тихо спросила Катя.
    – Нет, «Шевроле» я узнаю сразу – у няни моей дочери такая машина. И потом, вишневый «Шевроле» появился со стороны объездной, он двигался в сторону автозаправки. Они тоже увидели, что происходит на дороге, – у них был включен дальний свет, они ехали мне навстречу, поэтому у них был лучше обзор. Они начали притормаживать и остановились метрах в пяти впереди. Поэтому я и не стала останавливаться – раз та машина остановилась. Я в тот момент боялась, что моя дочь проснется, а она очень беспокойная. Она могла испугаться. Я уехала оттуда, а они остались.
    – Кто сидел в «Шевроле»?
    – Двое, кажется, пара, простите, я не приглядывалась, я просто проехала мимо них. Отца Лаврентия я узнала.
    – Вы не могли ошибиться?
    – Нет.
    – И все же, Оксана Дмитриевна, подумайте. Вы не ошибаетесь? – спросил Жужин. – У нас масса свидетелей, которые видели отца Лаврентия вечером двенадцатого июня совершенно в другом месте.
    – Вы хотите сказать, что я лгу?
    Катя наблюдала за ней, пальцы жены депутата судорожно сжимали сумочку «Джимми Чу».
    – Я запишу ваши показания в протокол, – сказал Жужин. – Но хочу напомнить вам об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Такая ответственность существует.

Глава 28
Письмо № 13
Письмо, посланное с почты Yandex на почту Yahoo

    Как давно мы вместе? Мы разлучались с тобой, но потом ты пришел и нашел меня.
    И позвал.
    Твой шепот ночной – мой крик…
    Я жду твоего прихода.
    Я боюсь, что ты придешь, но мечтаю об этом постоянно.
    Дрожу как в лихорадке, словно смертельно больной.
    Как имя твое? Мне дали имя, но как звали тебя? Прежде чем все сгинуло, превратившись в кровь и куски плоти.
    Если член твой искушает тебя – отсеки его, если глаз твой искушает тебя – вырви его.
    Жестокость порождает жестокость, но что есть зло? И где его корни? Там, где ты сейчас, – много зла? Или там уже не различают…
    Может, поэтому ты и приходишь оттуда – сюда, чтобы почувствовать разницу, перешагнуть грань.
    Но грань уже однажды нарушили, причем, заметь, не по злобе, а по недомыслию, из-за беспечности, простой небрежности. Все произошло так быстро – одна ночь, изменившая мир. Знаешь, ведь штурмовикам СС и не снился такой вот эксперимент. Но его провели много позже – и не в условиях войны или бойни, а одной тихой весенней ночью, когда все спали. Все произошло из-за равнодушия, из-за неумения, непонимания – какая это мощь и сила.
    Какая это угроза.
    Пусть там возведут хоть тысячу саркофагов, скрывая это. Бесполезно – меня и тебя уже не скрыть. Мы есть.
    Я ничего не помню из тех времен. А ты все знаешь. Там, где ты сейчас, знают все – прошлое и будущее.
    Я помню, как проснулся. То утро… Потолок надо мной – такой высокий, запах лекарств. И боль.
    Я проснулся один – тебя не было рядом. И это было поразительное ощущение – свободы. Я помню это, хоть и смутно.
    А потом одиночество сдавило меня, как могильная плита. И мои маленькие детские кости треснули. И я закричал, забился на той постели, потому что тебя со мной уже не было.
    Ты услышал мой крик. Ты шел по дороге – туда, но вернулся ко мне. И с тех пор возвращаешься.
    Я думаю, что семя, надежду о котором мы так все лелеем, и есть бессмертие. И в нем частица тебя.
    Семя, что даст побег и возродится. Дитя многих отцов – твое дитя, – этот ребенок будет видеть и слышать, мир предстанет перед ним в красках, во всем своем великолепии.
    Я сейчас уже не говорю о лидерстве и о выживаемости… Я так много думал об этом раньше, но теперь умолчу. Я говорю просто о жизни. Не о скачке эволюции, не о мутации… Просто о жизни.
    За это я готов биться до смерти.
    И не щадя убивать других.

Глава 29
Перегруппировка

    После ухода Оксаны Финдеевой (ее допрос на протокол длился полтора часа) Катя поняла, что день ее в Новом Иордане закончен. Требовалось срочно ехать советоваться с умными людьми. А никого более умного, чем полковник Гущин, Катя в этой ситуации не знала.
    Глядя на озадаченное и недовольное лицо следователя Жужина, она понимала, что аналогичная идея возникла и у него. Необходима срочная перегруппировка сил и средств. В результате в Москву «перегруппировываться» рванули вместе на прокурорской машине – Жужин высадил Катю на углу Большой Никитской, а сам поехал в областную прокуратуру получать ЦУ о том, как в дальнейшем, как он выразился, «интерпретировать показания жены депутата».
    Катя не успела заскочить в гостиницу, она знала – в Новый Иордан она вернется, вопрос – когда? Сегодня вечером или только завтра?
    – Феденька, – обратилась она в коридоре к Басову, пребывавшему в состоянии глубокой задумчивости (выглядел он при этом как богатырь на распутье перед камнем-скрижалью). – Я в главк, зайди в гостиницу, скажи своей тете, пожалуйста, чтобы она номер мой держала, не сдавала никому. То, что мы с тобой слышали тут, мы пока не обсуждаем, ладно? У меня мозги как студень.
    – Это пройдет, – философски пообещал Федор Басов.
    – У меня к тебе еще одна просьба: понаблюдай осторожно за отцом Лаврентием. Только чтобы он этого не заметил.
    Катя сказала это и тотчас же усомнилась: разве такой колоритный верзила, притча во языцех Нового Иордана, сможет сделать это незаметно?
    В главке Катя, к великой своей досаде, полковника Гущина не застала, они разминулись буквально на пять минут. Гущин по срочному звонку уехал в областную прокуратуру на совещание. Ждать пришлось долго, и Катя страшно себя ругала за то, что в спешке оставила в гостинице свой ноутбук, как бы он сейчас ей пригодился.
    Гущин вернулся к четырем часам, узрел Катю, терпеливо сторожившую его в кожаном кресле в приемной, и кивнул: заходи.
    – Федор Матвеевич, добрый день, слышали, какие новости в Новом Иордане?
    Гущин закурил, кивнул.
    – Простите, но я хочу вас спросить: почему вы сами туда не едете?
    – Я сутками в Подольске сижу, там же покушение на зам. мэра, а потом бабу пришили – начальницу финансового управления, слышала, наверное, по телевизору все бубнят. Дело на контроле сама знаешь где.
    – А это наше дело тоже скоро будет на контроле сами знаете где. – Катя напирала, а Гущин… старый славный бравый полковник Гущин, он словно бы оправдывался! Искал отговорки.
    – Мне не разорваться пополам, я своего зама туда послал, когда ты машину нашла.
    – Ее Басов нашел, он и вертолет МЧС организовал. Почему вы зама посылаете, а сами не едете? Я вас просто не узнаю.
    – Не указывай мне, – полковник Гущин неожиданно вспыхнул, как девушка. – Ишь ты, пигалица! Яйца курицу учат. Я сам решаю, куда и когда мне выезжать.
    – Я просто к тому, что это дело уже переросло Новый Иордан, – Катя сразу сбавила тон, все же он шеф подмосковной полиции! Сделала вид, что обиделась, хотя ей было на самом деле любопытно и даже немного забавно наблюдать его реакцию. – Без вас там не справляются, Федор Матвеевич.
    – Льсти, льсти, язык льстивый, – Гущин выпустил дым из ноздрей. – А что вы все всполошились? Явилась какая-то баба, наплела с три короба.
    – Следователя прокуратуры в шок повергло то, что она жена депутата и поэтому от ее показаний, которые противоречат всему, что уже сделано по делу в отношении священника, нельзя так просто отмахнуться.
    – Она Михаила Финдеева жена, а он шишка, глава комитета и в Кремле принят, – Гущин вздохнул. – Это мы сейчас на совещании и обгладывали как кость со всех сторон. Там одно бесспорно – алиби священника на момент убийства доказано. И доказано железно. Много свидетелей, и все они незаинтересованные лица. Следователь там отлично поработал, никаких претензий со стороны уголовного розыска.
    – Финдеева заявила, что она видела отца Лаврентия на дороге недалеко от стоянки дальнобойщиков вечером двенадцатого июня, как нас. И он сам, сам ведь признался в убийстве!
    – Больше двадцати свидетелей подтверждают его алиби. Одна против двадцати? Ты ей веришь? Сама-то ты ей веришь?
    – Нет… я не знаю, – Катя села, потом встала, затем всплеснула руками. – Но все это как-то странно. Начиная с его признания… К тому же она многие детали правильно назвала. Например, белое платье. Я по дороге сюда с Жужиным это обсуждала и сама снимки вспомнила с места происшествия – на Марии Шелест действительно в день убийства было белое летнее платье, льняное, короткое.
    – Эта мадам-депутатша говорила о платье с узором, – возразил Гущин, демонстрируя поразительную осведомленность. – На совещании и об этом речь шла.
    – Принты – так она это назвала. А потом сказала – пятна. Это кровь была.
    – Марии Шелест нанесен проникающий удар в область печени. Ты хочешь сказать, что эта дамочка видела сам момент убийства? Что девушка, получив такой удар ножом, еще бегала по дороге?
    – А такое что, невозможно? В криминалистике случаи были, когда жертва с ножом в сердце разгуливала какое-то время. Финдеева говорила и про вишневый «Шевроле», – Катя не отступала. – Она сказала, что не остановилась, потому что испугалась за дочь и еще потому, что этот «Шевроле», двигавшийся навстречу, остановился. Они – эта пара из Воронежа – решили узнать, что происходит. Они стали свидетелями. Поэтому их убили.
    – Кто убил? Отец Лаврентий?
    – Федор Матвеевич, показания Финдеевой, возможно, дают ключ к понимаю того, что эти убийства связаны. Как и почему они связаны.
    – А, связь, вот чего тебе недостает! Одного убийства мало в деле, нужно еще одно, чтобы жертв побольше. Писать потом начнешь, строчить, читателей пугать, знаю я тебя.
    – Это дело не для очерка.
    – Ладно, губы-то не надувай. Я сам не меньше твоего хочу во всем разобраться. Дело вот уже где, – Гущин хлопнул себя по шее, словно с комаром сражался. – Перспектива висяка, а ведь так ясно все складывалось сначала, когда этого кавказца выдернули по подозрению. Я вот что тебе скажу – ты горячку не пори. Про вишневый «Шевроле» Финдеева могла умно добавить. Весь городишко со вчерашнего дня был в курсе, что в лесу нашли вишневый «Шевроле» со следами крови в салоне. А до этого всякие байки болтали и в Интернете писали про трупы на пепелище.
    – Но зачем ей добавлять? Врать?
    – Может, у нее есть причины для оговора священника? Может, она в какой-то секте? Что мы о ней знаем?
    – Правда, мы о них ничего не знаем, – согласилась Катя. – Лейтенант Должиков мне кое-какие данные нашел. Оксана Финдеева с мужем жертвовали на строительство церкви. Двести пятьдесят тысяч рублей, кажется, дали, если бы она в секте состояла, зачем ей на церковь жертвовать?
    – По части проверки ее показаний и ее взаимоотношений с этим попом мы связаны по рукам – она жена депутата. Но на веру принимать ее сказки, когда уже доказано алиби, тоже не можем. Это против всякой логики.
    – Я понимаю, – Катя кивнула. – Я просто к тому, что мы все равно пока еще мало о них знаем. Например, об этих пожертвованиях и самих благотворителях. Ведь там целевые пожертвования были, именно отцу Лаврентию, чтобы он служил в этом приходе в Новом Иордане, а это очень хорошим местом считается, престижным. И эти целевые пожертвования делали не только Финдеевы, но и фирма компьютерная. Забыла ее название… кажется, «Веста-холдинг». Что связывает священника с компьютерной фирмой?
    – Я смотрел материалы по нему, он год работал в компьютерном центре при Московской духовной академии.
    – Может, он тогда и познакомился с кем-то в «Весте», там владелец – молодой человек, некто Галич, и этот Галич, как установил лейтенант Должиков, мальчиком проходил свидетелем по делу об убийстве своего брата-подростка. Я еще подумала, что его фирма потому и жертвует деньги на церковь, в память брата. Некоторые часовни возводят, а тут целую церковь.
    – Ну? Сама и ответила на свой вопрос, – хмыкнул Гущин. – Целевые пожертвования, говоришь? Непосредственно этому попу? «Веста-холдинг» – вчера как раз по телевизору в новостях о ней говорили, по судам они все ходят от Лондона до Нью-Йорка. Активы никак не разделят. Ладно, насчет благотворителей – это проверке поддается. Насчет депутатской жены – с этим сложнее. Подумаем, может, какая-то негласная информация всплывет. Завтра часикам к двенадцати – зайди сюда ко мне.
    – Я хотела сегодня же в Новый Иордан вернуться.
    – Обожди до завтра. Дело можем запросить, то, на которое Должиков наткнулся при проверке, он мне докладывал. Об убийстве мальчика Бориса Галича. Оно в архиве на Петровке, не раскрыто. Они до семи вечера работают. – Гущин глянул на часы. – Я сейчас в МУР позвоню, коли нечем заняться до завтра, слетай туда, почитай дело. Если очень поторопишься – успеешь. Особо обрати внимание, не мелькает где там, в деле этом старом, фамилия Тихвинский, а может, прозвище детское типа Лаврик.
    Катя посмотрела на полковника Гущина: да, старина, а я тебя явно недооцениваю. И правда – яйцам курицу… старую оперативно-сыскную курицу учить негоже.
    На Петровку, 38, в архив она успела. На проходной ее ждал сотрудник розыска и сразу же проводил в хранилище документов. В картонной коробке лежали два толстых тома с пожелтевшими от времени страницами.
    Катя забрала коробку, пообещав клятвенно сотруднику архива управиться до семи вечера, и начала листать.
    Взялась-то она за это дело рьяно, азартно, но по мере читки начала понимать, что все это – события, явно не имеющие никакого отношения к новоиорданским тайнам.
    И вот уже чисто по-женски она отвлеклась, забыв, что срок ей дан суровым работником архива только до закрытия. Вспомнила о доме, как она вернется домой, откроет в квартире все форточки, распахнет балкон с видом на Москву-реку, приготовит себе легкий ужин – салат и мороженое с персиками (мороженое купит в супермаркете – такое пластиковое ведерко, а персики на углу с лотка у торговца). Или, может быть, разживется там же, с лотка, свежей малиной и взобьет себе молочно-малиновый коктейль – подсластить жизнь. Бухнется в ванну, в душистую пену, потом напялит шелковые шортики и майку, угнездится на новом диване, поставит DVD с фильмом «В джазе только девушки» и, может быть, попозже решится набрать номер Драгоценного, мужа, Вадима Кравченко и…
    «Я уже дома, возвращайся и ты домой».
    Нет, этого она Драгоценному не скажет. Не дождется он от нее первой!
    Пусть сам звонит: «Я возвращаюсь домой».
    Дом, дом, милый дом…
    – Чему вы улыбаетесь? – раздраженно спросил ее сотрудник архива, следивший одновременно и за ней – поздней посетительницей, и за минутной стрелкой на больших настенных часах, отмечающей последние мгновения рабочего дня. – Это же дело об убийстве несовершеннолетнего.
    Катя спохватилась. Да, да, да…
    Она зашуршала страницами протоколов. Фамилия Тихвинский и детское прозвище Лаврик, Лаврушка, имя Лавр, Лаврентий нигде в толстых томах не мелькало.
    Фабула дела – проста и ужасна одновременно. Два брата – Борис и Володя Галичи, четырнадцати и двенадцати лет, – после школьных занятий в начале октября пошли в Измайловский парк на футбольное поле. В деле были опрошены десятки свидетелей – отец мальчиков Марк Галич, учителя, ученики старших классов 277-й московской школы, посетители Измайловского парка, подростки, гонявшие в футбол на поле вечерами. И сам Володя Галич, выживший, признанный по делу потерпевшим.
    На футболе согласно показаниям свидетелей-подростков братья оставались до конца игры – до сумерек, а темнело в октябре примерно в половине седьмого вечера. Потом пошли домой и наткнулись в парке на группу хулиганов. По словам младшего Галича, парней было четверо – все взрослые, лет по семнадцать, пьяные. Они начали задираться, а потом завязалась драка. Володю Галича ударили несколько раз кулаками и железным прутом – множественные гематомы врачи при осмотре зафиксировали у него на руках и на теле. Старшему Борису железным прутом проломили голову – черепно-мозговая травма, он умер там, в парке.
    После убийства хулиганы сбежали, а Володя Галич, придя в себя, закричал, призывая на помощь. Его крики услышали рабочие, прочищавшие на аллеях парка дренажные системы. Это был конец девяностых, и сотовые телефоны тогда были еще в диковинку, поэтому рабочие подхватили Бориса Галича на руки и побежали к выходу из парка – хотели поймать машину и отвезти обоих подростков в больницу. Но для старшего Бориса помощь уже опоздала.
    Впоследствии Володе Галичу в присутствии его отца предъявлялись на опознание несколько подозреваемых, подходивших под описание, но он никого не сумел опознать. Видимо, пережитый шок мешал это сделать. Дело вело Измайловское РУВД при активном участии МУРа, но даже это не помогло. Убийц так и не нашли. Дело по истечении срока сдали в архив. Все знали, что в конце лихих девяностых столичные парки были местом самым криминальным, опасным.
    Катя смотрела на снимки Бориса Галича – эксперты-криминалисты фотографировали и осматривали его уже в приемном покое городской больницы, куда работяги и его младший брат все же довезли его, уже мертвого.
    Ей теперь казалось абсолютно ясным то, что младший Галич, не бросивший тело своего брата там, в парке, став мужчиной, желает как-то увековечить его память. Жертвует на строительство церкви.
    В общем, эта ниточка никуда не вела.
    Пусть так, но она… они с полковником Гущиным все равно проверили, прошли по ней.
    После снимков из дела… таких беспощадных и точных в своем реализме снимков мертвого подростка с разбитой головой и раскромсанным железом лицом мысли о приятном вечере, о малиновом коктейле, о старой комедии с Мерилин Монро подернулись плесенью.
    Катя сложила тома в коробку и вернула ее сотруднику архива.

Глава 30
Кораблик

    Просьбу Кати «понаблюдать» Федор Басов воспринял буквально как руководство к действию. Выбор-то представлялся небольшой – либо, проводив «напарницу» и следователя Жужина, ошиваться в ОВД, ожидая, когда у бывших корешей, «взятых в полицию», начнется обеденный перерыв, чтобы раздавить по кружке пива в местном баре «У Ильича», либо топать домой – смотреть футбол по спортивному каналу (повтор от субботы), дремать на диване, ждать, когда мать, вернувшись с кондитерской фабрики (работала она там в отделе кадров), приступит к готовке ужина, беспрестанно болтая с подругами по телефону.
    Басов выбрал «наблюдение за объектом». Со стороны посмотреть – так услышанное от жены депутата Оксаны Финдеевой совершенно его не тронуло, словно и не заинтересовало.
    Он медленно брел по улицам к дому священника. Вот уж и купола новой церкви возникли за кронами тополей. Двор за низкой оградой пуст, в одноэтажном флигеле, крытом металлочерепицей, распахнуто угловое окно. Ветер колыхал кружевную занавеску.
    Федор Басов остановился перед входом. Дома, улица, перекресток – где тут спрячешься? Казалось, со всех сторон – из окон, с крыльца маленькой парикмахерской, из булочной, из тихой конторы с вывеской «Адвокаты. Юрпомощь» – на него пялятся любопытные.
    Чужие взгляды – вот чего он всегда не мог терпеть. Вот что выводило его из равновесия. И даже дыхательная гимнастика по древнекитайскому методу от этого не спасала.
    Он решил обойти церковный двор с фланга, подобраться поближе к распахнутому окну. Шел вдоль ограды. На пути попались кусты барбариса. Цветы давно облетели, и среди листьев алели бусинки ягод, похожие на капельки крови.
    Пацанами они рвали их, несмотря на строжайший запрет «не смейте в рот тащить, некоторые виды барбариса ядовитые!». Он помнил их терпкий кисловатый вкус. Как бросил в рот несколько ягод, прожевал, проглотил и потом он и пацаны-приятели ждали скорой и мучительной его смерти.
    Его в тот раз слегка пронесло, отделался поносом, но с тех самых пор пацаны-дружбаны, встречая его, часто ухмылялись, а когда он отворачивался, украдкой крутили пальцем у виска.
    Чокнутый…
    Встав за кустом барбариса, он видел ограду и открытое окно. Изнутри доносилось негромкое пощелкивание, чавканье. Так чавкает под быстрыми пальцами клавиатура компьютера.
    Внезапно кружевная занавеска отдернулась, и в окне возник силуэт женщины. Федор Басов узнал жену отца Лаврентия Лизу. Она села боком на подоконник. Басов видел ее бледный профиль. В руках она, как и в прошлый раз, что-то вертела, но это был не плюшевый мишка с зашитым суровыми нитками брюхом.
    Басов разглядел мятый лист бумаги из принтера. Лиза сосредоточенно складывала его, и вот в ее руках возник белый бумажный кораблик. Неожиданно чавканье клавиатуры компьютера смолкло, и за спиной Лизы возник темный силуэт.
    Басов увидел отца Лаврентия – без рясы и стихаря, в застиранной домашней футболке он выглядел совсем юно.
    Они были ровесниками – отец Лаврентий, его жена и Федор Басов. Басов подумал: странно, а вот я о нем как о своем ровеснике никогда не думал. Отец Лаврентий положил жене руку на плечо, и она склонила голову набок, прижавшись щекой.
    Бумажный кораблик упал за окно. Среди травы он выглядел беспомощным, словно только что потерпел кораблекрушение. Федор Басов ощутил соблазн достать его из травы.
    – Эй, кто там в кустах лазит? Дети? – раздался громкий окрик.
    Анна Филаретовна – домоправительница и помощница по хозяйству – вышла во двор с тазом, полным новой партии свежевыстиранного белья – в основном женского. Стирать ей приходилось каждый день, потому что Лиза, бедная Лиза белье свое пачкала, порой несмотря на надетые памперсы для взрослых.
    – Ну-ка, брысь отсюда! – зычно повторила Анна Филаретовна.
    И Федор Басов, ворочаясь в кустах барбариса, как медведь, поспешил покинуть свой пост.
    Провал свой в роли «наблюдателя» переживал он недолго. Глянул на наручные часы и заспешил на угол в соседнем квартале, где стояла квасная бочка. Рядом располагалась остановка автобуса, приходившего в Новый Иордан из коттеджного поселка, где жили федералы. Время приближалось к половине пятого. Автобус прибывал по расписанию без четверти пять.
    Басов неторопливо дошел до квасной бочки «Мытищинский квас», поздоровался с румяной квасной королевой:
    – Привет, как жизнь?
    Выпил пластиковый стакан кваса, потом попросил еще один – большой, и тут к остановке подрулил автобус.
    Среди сошедших пассажиров Басов быстро отыскал ту, которую и дожидался, – коренастую пожилую женщину в спортивном костюме, нагруженную сумками. Это была домработница Финдеевых. Мать Басова ее не знала, а вот Шура – квасная королева – была ей соседка – жили они у «полотна», рядом с железнодорожной станцией. Автобус из федерального поселка туда не ходил. На площади можно пересесть на другой автобус и проехать две остановки к «полотну», а можно было и прогуляться пешком. В Новом Иордане многие, кто не имел бесплатного проезда, так и делали.
    – Шурка, я гляжу, новый ухажер у тебя, молодой, – заметила домработница Финдеевых. – Чей же молодец?
    – Это Басовой сынок, что раньше в ментовке работала, а теперь на кондитерской, – откликнулась квасная королева, налегая на букву «о». – Ты, Феденька, не знаешь мою соседку?
    – Зато я его знаю, захаживает к тебе, – домработница поставила сумки на землю. – Кваску-то налей.
    Они пили квас, женщины обсуждали погоду и «пойдут ли грибы». Басов допил свой стакан, улыбнулся им и сделал вид, что хочет уходить, но…
    Расчет его оказался точен.
    – Что ж ты, Феденька, не поможешь? Глянь, какие у соседки моей сумищи неподъемные. Все тащишь, Петровна, – квасная королева покачала головой. – Смотри не жадничай. А если депутатша твоя хватится, холодильник на кухне проверит?
    – Не проверит, ей щас ни до чего, – домработница Финдеевых махнула рукой.
    – Помоги, помоги соседке, – квасная королева отличалась добрым сердцем, страдавшим от ожирения. – Он тебе быстро сумки до остановки допрет, а может, если на автобус опоздаете, и до дома проводит. Он у нас, Федя, – парень безотказный, а потом, все равно ему делать нечего, правда, Федюша? У него ж сегодня выходной на стоянке-то.
    Федор Басов легко подхватил сумки. Они с домработницей зашагали рядом.
    – Вы ведь у Финдеева, у депутата работаете? – спросил он беспечно глубоким, внушающим доверие басом. – А жена его сегодня к следователю приходила.
    – Да ну? Так я и знала, дом-то у них – не дом прямо, а дурдом!

Глава 31
Спроси у врага

    Катя вернулась в пресс-центр и до обеда занималась текучкой – просматривала сайт главка, созванивалась с интернет-изданиями и затем занялась «юбилейным» очерком к дню образования кадровой службы, расписывая во всех подробностях прелести и тяготы жизни кадровиков. Ей было невыносимо скучно, и она терзалась мыслями, что место ее сейчас не здесь, а в Новом Иордане, где, как ей представлялось, происходят какие-то важные события.
    Надо сказать, что в предчувствиях она не ошиблась. Но обо всем ей предстояло узнать гораздо позднее. А пока она вяло шлепала по клавиатуре ноутбука, вымучивая из себя фразы во славу кадровикам-полицейским для ведомственного издания «Щит и меч».
    В половине третьего она не выдержала и снова отправилась в управление розыска. Гущин оказался на месте. Сидел за столом, уткнувшись в бумаги.
    – Федор Матвеевич, я до сих пор здесь, вы мне назначили зайти на двенадцать часов. Я уже хотела ехать обратно, в район…
    – Тут тебе не у дантиста в кабинете, где все по часам расписано, – Гущин отмахнулся. – Они люди тоже занятые, Ашкенази сегодня в процессе сидит, звонил – извинялся, они с американцем приедут, как только Ашкенази освободится.
    – Я не понимаю, а кто это такие?
    – Если хочешь что-то узнать, спроси не у того, у кого ты хочешь узнать, а у его врага, – Гущин сдвинул на нос очки. – Нужна информация о благотворителях? По поводу депутата и его жены мы законом по рукам и ногам связаны – тут тебе ни гласных ни негласных оперативных мероприятий. А в отношении «Веста-холдинг» и ее хозяина Владимира Галича я предпочел обратиться к так называемой «противной стороне». Они ж из судов не вылезают, так вот я решил пригласить на беседу адвокатов их соперников по бизнесу. Так что ждем. Ты-то дело вчера смотрела? И что там?
    Катя доложила коротко. Дело об убийстве старшего брата Владимира Галича старое, нераскрытое и явно никак не связанное с событиями в Новом Иордане. Гущин, казалось, не слушал ее, шурша бумагами.
    Она снова вернулась в пресс-центр и работала над очерком. Закончив, она отправила его по электронной почте и хотела было зайти к своему начальству – доложиться и напомнить, что завтра она все еще в командировке в Новом Иордане, как вдруг у нее запищал мобильный. Короткое SMS от Гущина: заходи.
    Когда это шеф криминальной полиции рассылал эсэмэски? О времена!
    В приемной у дверей кабинета Гущин встречал двух импозантных мужчин в черных безукоризненных костюмах от Армани с дорогими кожаными портфелями в руках. Долговязый, молодой был американским барристером мистером Сильверстоуном, а полный и постарше, в очках, – заместителем председателя адвокатской гильдии Леонидом Ашкенази. С этим последним полковник Гущин встретился как со старым приятелем.
    – Мое почтение новообразованной полиции, – Ашкенази оглядел приемную. – Давненько я тут у вас не бывал, ах, Федор Матвеевич, дорогой, а помните, как четверть века назад мы с вами по делу об ограблении Ювелирторга сражались? И все-таки я тогда оказался прав.
    – Правы, мы потом других задержали, банду из Сургута, а все потому, что ваши доводы, Леонид Яковлевич, уже тогда, в пору нашей с вами молодости, отличались логикой железной. И я оценил ваш совет, – Гущин разливался соловьем – басом на всю приемную.
    – Это потому, что вы умели слушать и не воспринимали в штыки слова адвоката подозреваемого, – вторил Ашкенази. – Ах, молодость-молодость! Очень рад встрече, вот это мой американский коллега, так вы нас по поводу каких-то неприятностей с «Веста-холдингом» вызвали? Что, и полиция против них дело возбуждает?
    – Скажем так – и да и нет, но насчет неприятностей, это вы метко отметили. Прошу в кабинет – мистер Сильверстоун, устраивайтесь поудобнее, – толстый Гущин плыл по кабинету как облако, расшаркиваясь и сияя улыбками. – Екатерина, ты за компьютер, записывай.
    Катя прошмыгнула следом и устроилась на конце совещательного стола, где уже был предусмотрительно раскрыт новенький ноутбук.
    – Чем больше неприятностей у «Весты», – адвокат расположился в кресле рядом с американцем, – тем нам это слышать приятнее.
    Американец закивал, он хорошо понимал по-русски, но в беседе почти не участвовал, лишь изредка обменивался с Ашкенази короткими взглядами, словно давая «добро» на ответы на задаваемые вопросы.
    –