Скачать fb2
Что я видел (сборник)

Что я видел (сборник)

Аннотация

    Рассказы и сказки для младшего школьного возраста.
    «Что я видел» — книга познавательных рассказов классика детской литературы. Автор увлекательно рассказывает о ярких впечатлениях детства: о поездке на поезде в Москву, о посещении Московского зоопарка, о путешествии на пароходе в Крым. Красочно описывает увиденную природу, встречавшихся ему людей и животных.
    Рисунки А. Брея, В. Курдова, Н. Лапшина, Н. Петровой, Е. Сафоновой, Н. Тырсы.


Борис Степанович Житков Что я видел

К. Федин. Мастер

    Очень лёгкий, маленький человек, с быстрыми поворотами головы и всего ловкого, крепкого тела. В подстриженных его усах белеет сединка, а он, как подросток, без ощущения веса, подпрыгнул и сел на высокий подоконник в ленинградском Доме книги. Там я и познакомился с ним много лет назад, когда начала создаваться советская литература для детей.
    Однажды для одного рассказа мне понадобилось получше узнать, как делаются бочки. На лестнице Дома книги мне встретился Борис Степанович. Он спросил, что я делаю, и я сказал ему насчёт бочек.
    — Не помню сейчас книжек о бондарном деле, но когда-то сам был знаком с ним, — сказал он. — Вот послушай.
    Мы отошли в сторонку, и тут же, на площадке лестницы, я узнал подробности о заготовке клёпки, обручей, обо всех трудностях, опасностях, болезнях и обо всём восторге бочоночного производства. Житков говорил с таким увлечением и так наглядно объяснял набивку обручей на клёпку, что я почувствовал себя перенесённым в бондарную мастерскую, слышал стук и гул работы, вдыхал аромат дубовой стружки и готов был взяться за горбатик, чтобы немножко построгать вместе с замечательным бондарем — Житковым.
    Так он знал десятки ремёсел.
    Принцип его письма исходил из этого знания вещей и людей. Житков в своих книгах раскрывал вещи и людей. В делании и в устройстве мира, окружающего нас, он находил увлекающую поэзию. И его рассказы увлекательно-поэтичны.
    Когда он задумал писать большой роман, он очень волновался. Не потому, что взрослый читатель требовательнее детей, нет — ведь «детские» книги Житкова взрослый читает с таким же интересом, как и дети, — а потому, что это была новая, ещё не знакомая Житкову работа.
    Мы сидели за маленьким мраморным столиком, у окна, выходившего на Невский проспект. Перебирая в памяти романы, мы говорили о том, как делаются книги. Житков нервничал. Ему хотелось раскрыть все эти вещи, чтобы посмотреть их устройство: они плохо поддавались.
    Тогда он начал отрывочно рассказывать зимние сцены из задуманного романа, и я увидел снег, пейзаж, открывающийся за окном, — чёткий, ясный рисунок, в который, словно пером, был вписан неожиданный и совершенно живой человек — герой книги.
    Он написал роман «Виктор Вавич», в котором множество находок, открытий и таких деталей, что кажется, будто автор обладал абсолютным, каким-то математическим зрением.
    Мы очень часто в писательской среде применяем слово «мастер». Но мастеров среди нас не очень много. Житков был истинным мастером, потому что у него можно учиться письму: он писал, как никто другой, и в его книгу входишь, как ученик — в мастерскую.
    Константин Федин

Г. Черненко. Две жизни Бориса Житкова

Мечты и сомнения
    Морозным январским днём 1924 года в редакции ленинградского журнала «Воробей» появился невысокий худощавый человек в летнем пальто и кепке. Он принёс рассказ. Отдал его редактору, сам устроился на вытертом диване в гулком редакционном коридоре, закурил…
    Неожиданно скоро вся редакция в полном составе вошла в коридор, чтобы поздравить нового автора с отличным рассказом.
    Больше всех радовался редактор «Воробья» Самуил Яковлевич Маршак. Он понял, что в детскую литературу пришёл талантливый писатель — Борис Степанович Житков.
    Житков стал писателем поздно, прожив большую часть своей жизни. Он успел объехать полмира, много повидать и пережить. Моряк, учитель, рыбак, инженер. Интересы его менялись, и очень долго Житков «не находил себя», не мог понять, в чём же состоит его главное призвание. Писательский талант раскрылся в нём как-то сразу и разгорелся быстро и ярко.
    Борис Житков считал себя новгородцем, потому что родился недалеко от Новгорода. Несколько крестьянских избушек и большой дом стояли на высоком берегу Волхова. В этом доме Житковы проводили лето, а осенью возвращались в Новгород.
    Отец Бориса Степан Васильевич Житков был учителем математики. Очень хорошим учителем. По учебникам, написанным им, учились арифметике и геометрии несколько поколений.
    «Отец отличался общительностью, его любили, и он умел объединить вокруг себя людей, — вспоминала сестра писателя. — Он не терпел никакой небрежности ни в чём». Однако у губернского начальства Степан Васильевич доверием не пользовался. Были известны его давние связи с революционерами, «подозрительное» знакомство со ссыльными, которых в Новгороде жило немало.
    Житковы решили уехать из Новгорода. Борису в то время исполнилось шесть лет. Почти всю зиму он прожил у бабушки, на окраине Петербурга, на речке Карповке. Через много лет Житков писал: «Вспоминается Карповка, бабушка, сад в снегу. Снег выше моего роста, тропинки — коридоры. С ветки снег за ворот упадёт и долго холодит спину струйками. Совсем тихо, и слышно Ново-Деревенскую конку. Я тоже начинаю конкой бегать по тропинкам. Вот совсем становится темно, и уже страшно бежать туда, откуда только что прибежал. „Конка“ начинает курсировать ближе к дому, к Мопке, что сидит на цепи и уже не лает от старости».
    Это у бабушки Борис сломал пароходик, чудесную модель, чтобы поймать маленьких человечков, прятавшихся, как ему казалось, внутри пароходика. Он описал потом этот случай в рассказе «Как я ловил человечков».
    Перебрались в Одессу. Новый, сверкающий мир открылся перед Борисом Житковым: море, порт, пароходы, белоснежные парусники. Они и жили прямо в гавани, на Военном молу. Мимо окон их квартиры проходили корабли.
    Среди матросов, грузчиков и прочего портового люда Борис быстро стал своим человеком. С гаванскими мальчишками ловил рыбу и крабов. И со взрослыми легко находил общий язык, и те относились к нему с уважением, как к равному.
    Ему была дана полная свобода. «Бегал Борис по всем пароходам, — вспоминала его сестра, — лазил по вантам, опускался в машину. Играл с ребятишками — детьми матросов, береговой команды и портовой охраны. По вечерам катался с отцом на казённой шлюпке. Шлюпка большая, висит на талях высоко над водой. Её надо спускать вдвоём, и вдвоём надо грести — враспашную. Отец на руле, а Борис с сестрами на вёслах — две пары вёсел. Грести надо по-военному строго: раз — два».
    Он слушал весёлый шум порта, рассказы моряков, вернувшихся из дальних стран, греческую, турецкую, английскую, французскую речь.
    Мать Бориса Татьяна Павловна была отличной пианисткой. Музыка наполняла их дом, неслась из открытых окон на улицу. «Под звуки музыки, — вспоминала сестра Житкова, — мы привыкли засыпать».
    Бориса отдали во вторую одесскую гимназию. И надо же было так случиться: в том же классе, что и Житков, сидел высокий, худой, очень вертлявый гимназист, будущий писатель Корней Чуковский.
    Одноклассникам Борис Житков казался важным, гордым, даже надменным. «Случалось, — вспоминал Чуковский, — что в течение целого дня он не произносил ни единого слова, и я помню, как мучительно завидовал тем, кого он изредка удостаивал разговором».
    В классе знали, что Житков играет на скрипке, что у него есть собственная лодка с парусом, и лохматый дрессированный пёс, и маленький телескоп, в который можно рассмотреть кратеры Луны и кольца Сатурна.
    Казалось, что худенький, узкоплечий гимназист абсолютно уверен в себе и твёрдо идёт к какой-то своей, хорошо известной ему цели. Никто из его товарищей не знал, что и ему знакомы сомнения. Да ещё какие! И неуверенность и мучительные размышления.
    Сохранились письма Бориса Житкова, написанные в то далёкое время.
    «Живу сегодняшним днём, — пишет он, — ни к какой будущей деятельности не готовлюсь и создаю разные мировоззрения, может, для оправдания собственной лени. В гимназии ломаюсь и рисуюсь, в гостях тоже».
    «Ведь, кажется, всё, что ни делаю, — признаётся он в другом письме, — всё для показу. И это меня мучает».
    Он много знал и многое умел. Знал все созвездия на небе, хорошо говорил по-французски, увлекался фотографией. А в гимназии перебивался с тройки на тройку, случалось, и двойки получал.
    Отчасти мешала скрипка. «У меня музыкального таланта нет, — писал Борис, — но скрипку я очень люблю. Занимаюсь музыкой столько, что знакомые говорят папе: „Смотрите, как бы он у вас в консерваторию не удрал бы!“ Да напрасно они глаголят суетное. Не удеру я в консерваторию, хотя хотел бы. Не решил я ещё одного вопроса: куда меня больше тянет — в науку или в искусство?
    Живут во мне два человека — один желает быть артистом, другой — работать в какой-нибудь лаборатории, и оба для своего счастья».
    Он обращался за советом даже к самому Льву Толстому, великому русскому писателю.
    Выбрал Житков науку. Окончив гимназию, он поступил в Одесский (или, как тогда говорили, Новороссийский) университет.
«Неблагонадежный» студент
    Житков отрастил бороду. Надел чёрную куртку с голубыми петлицами и голубым кантом на воротнике. На куртке два ряда золотых пуговиц с гербом.
    Это было время, когда почти во всех высших учебных заведениях России вспыхивали студенческие волнения. Непокорных студентов отдавали в солдаты, сажали в тюрьмы.
    Зимой 1901 года в университете, где учился Житков, тоже появились листовки. Собирается студенческая сходка. Громко читается письмо о том, как в Харькове казаки зверски избили рабочих и студентов, осмелившихся выйти на демонстрацию.
    — Господа, прошу прекратить безобразие, прошу разойтись, — обращается к собравшимся ректор.
    Куда там! Его слова тонут в гуле возмущённых голосов. Лекции сорваны. Борис Житков — среди бастующих.
    За участие в «беспорядках» его исключили из университета. Немало сил стоило ему разрешение посещать лекции. Но в университете Житков остался на положении «неблагонадёжного». Он попытался перевестись в Петербургский университет и, конечно, получил решительный отказ. В столице своих «бунтовщиков» хватало.
    Полиция не спускала с него глаз. «Студент Житков уехал туда-то, вернулся оттуда-то, сменил адрес», — доносили тайные агенты.
    Снял Житков отдельную комнату и поселился там со своими четвероногими друзьями: собакой Плишкой, кошкой и маленьким волчонком, которого решил во что бы то ни стало приручить. Для заработка давал уроки, репетировал «богатых балбесов».
    Он был заядлым спортсменом. Участвовал в парусных гонках. Сам, своими руками построил яхту «Секрет» — лёгкую, стройную, с тонкими, как струны, снастями.
    Сдал экзамен на штурмана. Летом нанимался на парусники, «дубки», ходил по Чёрному морю к дальним берегам: в Турцию, Болгарию. Плавал и по Средиземному морю, и Красному. Бывало, попадал в суровые переделки, часто окружали его люди недобрые, контрабандисты. Случалось, оставался без гроша в кармане в чужих краях.
    «Попал я в Болгарию, — рассказывал Житков, — в город Варну. Деньги у меня все вышли и стал я голодать. Продал часы — проел. Осталась цепочка. А из костюма я выбиваться не хотел — будет у меня босяцкий вид, кто меня возьмёт?
    На базар хоть не ходи — не мог я этих жареных пирогов видеть. Однако на третий день и есть перестало хотеться. Хожу и всё воду пью. Напивался так, что нагнуться страшно — назад выльется… как из кувшина. А голод замер. Только подошвы жечь стало: ступаю, как по горячей плите.
    Там, в Варне, сад есть. „Морская градына“ называется. Обрывом к морю спускается. И весь обрыв в кустах. Там я и ночевал. Забьюсь в кусты, устроюсь, кулак под голову и стараюсь про хорошее думать: что я дома, и кот в ногах спит. Гляди, и засну…»
    Это было незадолго до июньских событий 1905 года. В Одессу приходит восставший броненосец «Потёмкин». Казаки стреляют в бастующих рабочих. На улицах перевёрнутые вагоны. Горит порт. В огне и под пулями солдат погибают тысячи людей.
    «Огненным поясом охватила порт горящая эстакада, — писал много лет спустя Житков, — с треском и грохотом рвались гигантские дубовые балки. Затлели пароходы, стоявшие у пристани. Горели постройки и плотным удушливым дымом потянуло от штабелей угля.
    И за треском пожара люди не слышали треска стрельбы: это из города пехотный полк обстреливал порт. На ярком фоне пламени чёрная толпа металась по молу. Её стегали залпами вперекрест».
    Утром солдаты, словно играя в азартную игру, расстреливали прохожих: промахнулся — решка, попал — орёл!
    Его самого могли не раз убить, расстрелять. По нескольку суток не бывал он дома: сражался с погромщиками, перевозил оружие для рабочих и матросов, доставлял нелегальную литературу. Он активно участвовал в революции.
    Ни в какой партии Борис Житков не состоял, но всегда был на стороне большевиков, рабочих, матросов. Он вступает в запрещённый царскими властями профессиональный союз моряков, участвует в таких революционных делах, за которые легко можно было попасть в тюрьму, на каторгу. «В рассказе „Компас“, — вспоминал Житков, — почти точно описано то, что было со мной и с моим товарищем Серёжей. Его потом за другое такое же дело сослали на каторгу. Революция его освободила».
    Однажды потребовалось срочно переправить большую партию оружия. Подпольщики решили устроить «похороны». Купили гроб, сложили в него револьверы, патроны и на подводе вывезли куда следует. Возчиком был сам Житков, замаскированный под «дядьку» в свитке, с рыжей бородой.
    А в другой раз, когда Борис Житков с товарищами на лодке вёз революционную литературу, их выследила полиция. Житкову с пакетом пришлось броситься в море.
    В жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть мужал, закалялся характер Бориса Житкова. Здесь будущий писатель накапливал материал для своих рассказов, для романа о революции.
    Окончить университет Житкову так и не удалось. Придравшись к тому, что он вовремя не внёс плату за обучение, его исключили.
    В 1909 году Житков отправился в экспедицию по Енисею. Его отец писал: «Борис доволен, что, наконец, на дело попадает. Мне кажется, это хорошо, что он не в канцелярию и даже не в лабораторию попадает, а в экспедицию, в подвижное, живое дело».
    14 июня Бориса Житкова проводили в Красноярск.
Открытие мира
    «Я не помню, писал ли я тебе, что плавать нам придётся и в Енисейском заливе и что положение может такое создаться, что придётся отступать и драть в океан, чтоб идти в Екатерининскую гавань на Мурманском берегу. Вообще, плаванье не настолько обеспеченное, чтобы быть уверенным, что все пойдёт, как по нотам», — писал Житков отцу из Красноярска.
    Экспедиция должна была обследовать великую сибирскую реку. Житков вместе с ярославскими плотниками-переселенцами собрал крохотное судёнышко «Омуль», спустил его на воду и поплыл по Енисею. На судне он был и капитаном и учёным.
    Научное путешествие завершилось успешно. Экспедиция благополучно возвратилась в Красноярск, и здесь Житков принял важное решение. Судостроение давно привлекало его. Он решил стать инженером-кораблестроителем, поступить в Петербургский политехнический институт.
    В сентябре 1909 года Житков — в Петербурге. Он — снова студент. В белом здании, окружённом сосновым парком, слушает лекции знаменитых профессоров — К.П.Боклевского, Н.С.Курнакова, И.В.Мещерского — учёных с мировым именем. «Я рад работать с утра до ночи, лишь бы из этого толк вышел», — пишет он отцу.
    Минул год. Житков едет на практику в Данию. Он работает на машиностроительном заводе простым рабочим. Работает по десять часов в сутки. «Простучал я целый день, — пишет он отцу не без гордости за себя. — Изодрал руки, отмахал плечо, но не сдался».
    Осенью опять за книги. Ходит на лекции, в лаборатории, чертит, рассчитывает. Учиться ему радостно. «Так, знаешь ли, интересно, что рад бы позаняться больше, да некогда, вот беда», — жалуется он племяннику.
    А летом — в море. В 1912 году Житков отправляется штурманом в дальнее плавание из Одессы на Дальний Восток.
    Индия, Цейлон, Сингапур, Япония. Житков готов был по две вахты в море стоять, лишь бы поскорее попасть на берег. «Заснуть не мог, прямо ноги от нетерпения чесались». Путешествие, похожее на сказку. Вокруг «рай земной»: кокосовые пальмы, целый пальмовый лес, бананы, цветы и птицы заморские.
    Рай-то рай, да видит русский штурман, как неравноправны тут люди. На Цейлоне полисмен-англичанин бьёт ни в чём не повинного сингалеза. Просто так, чтоб боялся. В Сингапуре боже упаси жёлтому малайцу сесть в трамвай на скамейку для белых. Житков не знал, что станет писателем, однако он навсегда запомнил и умных индийских слонов, и аромат зноя, и чёрную худую спину сингалеза-рикши.
    С Дальнего Востока в Петербург он проехал по железной дороге через всю Россию.
    Не видел он только северные льды и незаходящее полярное солнце, не был на севере. Но скоро и это осуществилось. Житков едет в Архангельск. Работа у него ответственная: осмотр судов перед плаванием. Он и сам на ледоколе ходил во льды. Холодное полярное море Житков полюбил не меньше, чем сказочные тропики.
    Началась первая мировая война. Житкова забрали на военную службу и направили в Англию принимать моторы для русских самолётов и подводных лодок. Прожил он среди англичан восемь месяцев. Трудно ему приходилось. Честный, неподкупный, он требовал, чтобы моторы были отличного качества. Это не всем нравилось, особенно английским промышленникам.
    Зависимое положение военного человека угнетало Житкова. Россия накануне революции. В дневнике и письмах он размышлял о будущем своей родины. Каково его место в этой будущей России?
Главная профессия
    Поздней осенью 1923 года в Петрограде к Чуковскому неожиданно пришёл Борис Житков. В истрёпанной одежде, с измождённым усталым лицом. Чуковский в то время был уже известным литератором.
    Они не виделись лет пять. Для Житкова это были очень нелёгкие годы. Сначала он работал инженером в одесском порту. Потом, когда Одессу заняли белые, ему, участнику революции 1905 года, пришлось скрываться. Он перебрался в одинокую хибарку на пустынном берегу за Фонтанами. Вместе с ним жили тринадцатилетний мальчик Володя да мохнатый, в чёрных пятнах пёс Рябка. В бородатом, в заплатанной одежде, босом рыбаке трудно было узнать инженера Житкова.
    С неясными планами и надеждами он приехал в Петроград. Ему хотелось работать в промышленности, на крупном заводе. Но заводы действовали тогда, после гражданской войны, не в полную силу. На бирже труда толпились безработные. Нелегко было найти работу инженера.
    Неожиданная страсть к рисованию захватила его. «Не могу отстать от рисованья, будь оно трижды проклято! — писал он в одном из писем той поры. — Пришла в голову шальная мысль — портреты рисовать. Вода и портреты — это всегда меня соблазняло и отпугивало своей трудностью. Но вот чудо: сейчас с бумаги глядят на меня мои глаза и мрачно рассматривают. Так не верится и жутко: неужели это я нарисовал? Прямо каким-то чудом кажется».
    В свободное время Житков стал писать необычный журнал-дневник. В нём было всё, как в настоящем журнале: стихи, рассказы, были даже цветные иллюстрации.
    В одном из номеров журнала-дневника Житков записал: «Весь тон жизни — питерское исканье работы. Сегодня день, когда уже некуда идти».
    А две недели спустя произошло самое важное для него событие.
    В этот день он пришёл к Чуковскому. Пообедали. Житков стал рассказывать детям разные истории. Дети слушали его, затаив дыхание.
    — Борис, — спросил вдруг Чуковский, — а почему бы тебе не сделаться литератором? Попробуй, опиши приключения, о которых ты сейчас говорил.
    Житков ответил как-то неопределённо.
    — Ты напиши, что напишется, а я прочту и поправлю, — настаивал Чуковский.
    Когда Житков принёс рассказ, стало ясно, что править там нечего. Рассказ был написан опытным литератором. Оказалось, что Житков, сам того не сознавая, давно готовился к главному делу своей жизни. Именно поэтому он любил писать длинные письма и щедро тратил время на дневники, изучал химию, кораблестроение, странствовал по белу свету.
    Можно ли удивляться, что в редакции детского журнала «Воробей» Бориса Житкова встретили как долгожданного гостя. В феврале 1924 года в этом журнале был напечатан первый рассказ Житкова «Над морем».
    Необыкновенный прилив энергии чувствовал в те дни Житков.
    «Да, неожиданно и бесповоротно открылась калитка в этом заборе, вдоль которого я ходил и безуспешно стучал: кулаками, каблуками, головой, — записал Житков в дневнике. — Совсем не там, где я стучал, открылась дверь, и сказали: ради бога, входите, входите!»
    Борис Житков стал писателем в очень важный момент, когда советская детская литература только зарождалась. До революции тоже писали для детей. Издавались детские журналы. Крупные русские писатели создали замечательные произведения для детей. Но таких произведений было немного. Чаще всего печатались сладенькие рассказики о ненастоящей, «комнатной» жизни, назидательные истории о хороших и плохих мальчиках.
    Теперь нужны были другие книги, другие рассказы. О революционной борьбе, о великой социалистической стройке, о новой жизни, о храбрости и честности. Об этом могли написать только «люди бывалые», знающие и, конечно, обладавшие литературным даром. Именно таким бывалым человеком и талантливым писателем был Борис Степанович Житков. Он стал рассказывать о том, что сам пережил и перечувствовал, знал, видел. Рассказывать с большим мастерством, интересно, правдиво.
Новая жизнь
    Скоро он не мог выполнить все предложения и заказы. Издательство «Время» просило написать роман «в духе Жюля Верна», ленинградский ТЮЗ — пьесу. Заманчивое предложение — писать «детскую энциклопедию» — пришло из Москвы.
    «У меня гибель интереснейшей работы, — сообщал Житков племяннику. — Этот ход, который меня сейчас захлестнул, не даёт мне опомниться. И я пишу то передовицы, то авантюрные рассказы, то технику, то редактирую, а тут этот театр, который меня пленил».
    Для Житкова началась новая жизнь, и он с жаром набросился на дело, о котором давно смутно мечтал и которое было его истинным призванием.
    Писатель Евгений Шварц вспоминал, как до глубокой ночи засиживались в редакции Маршак и Житков, героически «сооружая» слово за словом очередной номер тоненького «Воробья». Напряжённо искали слово самое нужное, самое точное.
    Увидели свет первые рассказы Бориса Житкова, вот уже вышла первая книжка «Злое море» — сборник морских новелл. Книга имеет успех, но Житков недоволен: «гадко написано», «сделана наспех, впопыхах».
    Он был беспощаден к себе, сколько бы ни писал. Требования его были беспредельны. Ему всё казалось, что не попадает он «в самую точку», «туда, где самая-то жизнь в каждом человеке бьётся». «Туда бы надо вжечь, — мечтал он, — а я — рядом». Житков был писателем исключительной правдивости. Ещё в самом начале своего творческого пути он писал: «Главное моё дело тут — правда, самая подлинная чтоб правда была». От этого правила Житков никогда не отступал.
    В 1925 году выходит его вторая книга «Паровозы». Житков сотрудничает в ленинградских и московских журналах, работает над романом «Виктор Вавич».
    Его друзья вспоминают, как в эту светлую для Житкова пору любил он принимать гостей у себя дома, в Ленинграде, на Матвеевской улице. У него и праздник был свой, особенный — день весеннего равноденствия. К «празднику» выпекался специальный пирог, а гости должны были непременно приходить в белом.
    Нетерпеливо ожидая друзей, Житков встречал их прямо на улице. А когда собирались за просторным столом, начиналось весёлое безумие. Рыжий кот по приказу хозяина «Стань обезьяном!» послушно прыгал на стул и замирал на задних лапах, положив передние на спинку стула. «Але-гоп!» — командовал Житков, и кот прыгал в обруч, затянутый бумагой. Дрессированный пудель Кус умел «ходить сатаной» и понимал (так утверждал Житков) двести слов. В кругу друзей Борис Степанович сразу становился центром разговора. Рассказчиком он был непревзойдённым.
    Он любил почитать вслух свои ещё не опубликованные произведения и при этом проследить за впечатлением, которое они производили.
    Мнением своих слушателей, маленьких и больших, он чрезвычайно дорожил.
    Но вот редко кому удавалось слышать его игру на скрипке. Он играл для себя, играл самозабвенно. Когда не удавалось играть, он тяготился и мучился. «Музыкант я никакой, но я так влюблен в скрипичную игру и такой она мне кажется значительной и таинственной, что я не могу бросить, — писал Житков. — Порядочно играть я никогда, наверное, не выучусь. Поздно уже, я стар для этого. Но мне всё равно это необходимо, не могу, например, писать, когда не играю». В письмах его нередко можно встретить ноты. Однажды он подарил свою книгу и на титульном листе вместо дарственной надписи изобразил нотную строку.
    Имя Бориса Житкова становится широко известным. Его рассказы, повести, книги нравятся юным читателям. С ребятами он говорил прямо и серьёзно, не скрывая суровой правды жизни, с верой, что они поймут его, с убеждением, что к самому сложному «можно в упор подвести ребят».
    Каждый его рассказ, каждая книга — это опыт, поиск. Один писатель назвал Бориса Житкова «вечным Колумбом», то есть вечным искателем. Он написал сказку о доверчивом, добром утёнке и романтическую легенду о каменном корабле Элчан-Кайя, фантастическую повесть и роман.
    Писал о слонах, за работой которых наблюдал в Индии, и юрких мангустах, о шаловливой, надоедливой обезьянке Яшке и ручном волке, о том, как светит электрическая лампочка и как работает телеграф. А то начинал рассказывать, как сделать модель буера или теневой театр. И обязательно сам всё это смастерит, испытает. И даже нарисует картинки. Он считал, что писатель, тем более детский, должен уметь работать не только головой, но и руками. «Что же это за детский писатель, — как-то заметил Борис Степанович, — если он даже гвоздя в стену вбить не умеет?»
Последние годы
    В августе 1936 году Борис Житков начал удивительную книгу. Предназначалась она для малышей от трёх до шести лет, но по размерам, по толщине никак этому возрасту не соответствовала. Тринадцать печатных листов! Такой большой книги для дошкольников никто ещё не писал.
    Житков решил рассказать в ней о железной дороге, пароходе, метро, зоосаде, о том, как ловят рыбу, выращивают пшеницу, как устроен танк, что такое Дворец пионеров и ещё о многом другом. Одним словом — написать энциклопедию для малышей.
    Герой книги, четырёхлетний Алёша, как и все дети в его возрасте, то и дело задает вопрос «почему?». За это его прозвали Почемучкой. Он едет на поезде, потом плывёт на пароходе, летит на самолёте и сам обо всём, что видел, рассказывает.
    Житков сделал рассказчиком самого Алёшу для того, чтобы пользоваться только понятными малышам словами (даже когда речь идёт об очень сложных вещах). Он мог проверять себя прямо на слух. «Всякое чуждое возрасту слово, — говорил он, — торчало и требовало замены».
    Опираться Житкову было не на что. «Очень трудную форму я взял, — писал он, — от первого лица. И этому „я“ четыре года. Объясни метро — мозги вывихнешь. Тропинок по этим джунглям не проторено, и я рвусь целиной и уже ободрался достаточно».
    Зимой 1937 года Борис Степанович заболел. «Я лежу, болен, — писал он сестре. — Не знаю, как дальше будет. Первый раз в зрелой жизни болею и с болезнями обращаться не умею».
    Один литератор посоветовал Житкову лечиться голодом. И он начал голодать. Нетрудно представить, какой огромной воли требовал этот, по выражению Бориса Степановича, «факирский» метод лечения.
    «Голодаю вот уже 21 день, — писал Житков знакомому художнику. — Вообразите, что голодовка нисколько не повлияла на мою работоспособность».
    И ещё одну книжку для дошкольников написал он в это время — «Что бывало» — сборник коротких рассказов о разных случаях, смешных и серьёзных. «Вы не понимаете, — писал Житков писательнице Н.Л.Дилакторской, — какой исключительной трудности эта задача — писать эту хрестоматию».
    Работал он и над давно задуманной книгой «История корабля». Работал до тех пор, пока болезнь не свалила его в постель. Рентгеновский снимок показал, что у Житкова рак лёгких. 19 октября 1938 года Борис Степанович умер. Он прожил всего пятьдесят шесть лет, а писательская жизнь его была совсем короткой — около пятнадцати лет. Но успел написать он так много и так талантливо, как редко кому удавалось.
    Геннадий Черненко

Что бывало

Красный командир

    Ехала мать в город с малыми ребятами в бричке. Вот въехали они уже в улицу, вдруг лошади чего-то испугались и понесли.
    Кучер со всей силы вожжи натянул, совсем назад отвалился — ничего лошади не чуют, несут во весь опор, вот-вот бричка перевернётся.
    Мать детей обхватила и кричит:
    — Ой, держите, держите!
    А прохожие в стороны шарахаются, к домам жмутся и сами кричат:
    — Держите! Держите!
    Навстречу возчик с возом сена.
    Испугался возчик, скорей в сторону, чуть свой воз не опрокинул и кричит: «Держите! Держите!» А бричка несётся, лошади скачут как бешеные. Вот-вот бричка разломается, и все полетят на каменную мостовую со всего разлёта.
    Вдруг из-за угла выехал красный командир на лошади. А бричка прямо на него несётся. Понял командир, в чём дело. Ничего не крикнул, а повернул своего коня и стал бричке наперерез.
    Все глядели, ждали, что ускачет командир, как близко подлетят бешеные лошади! А командир стоит, и конь под ним не шелохнётся. Вот уж совсем налетает бричка — вдруг лошади опомнились и стали. Чуть-чуть до командира не доехали.
    А командир толкнул коня ногой и поехал дальше.

Цветок

    Жила девочка Настя со своей мамой. Раз Насте подарили в горшочке цветок. Настя принесла домой и поставила на окно.
    — Фу, какой гадкий цветок! — сказала мама. — Листья у него точно языки, да ещё с колючками. Наверное, ядовитый. Я его и поливать не стану.
    Настя сказала:
    — Я сама буду поливать. Может быть, у него цветки будут красивые.
    Цветок вырос большой-большой, а цвести и не думал.
    — Его надо выбросить, — сказала мама, — от него ни красы, ни радости.
    Когда Настя заболела, она очень боялась, что мама выбросит цветок или не будет поливать и он засохнет.
    Мама позвала к Насте доктора и сказала:
    — Посмотрите, доктор, у меня девочка всё хворает и вот совсем слегла.
    Доктор осмотрел Настю и сказал:
    — Если б вы достали листья одного растения. Они как надутые и с шипами.
    — Мамочка! — закричала Настя. — Это мой цветок. Вот он!
    Доктор взглянул и сказал:
    — Он самый. От него листья варите, и пусть Настя пьёт. И она поправится.
    — А я его выбросить хотела, — сказала мама.
    Мама стала Насте давать эти листья, и скоро Настя встала с постели.
    — Вот, — сказала Настя, — я его берегла, мой цветочек, и он меня зато сберёг.
    И с тех пор мама развела много таких цветов и всегда давала Насте пить из них лекарство.

Мыло

    Один мальчик всё хотел узнать, плавает ли мыло. Вот раз пришёл он на кухню. А на кухне стояло ведро, полное воды, а рядом новый кусок мыла. Оглянулся мальчик, видит: никого нет. Взял мыло, положил в воду и пустил. Мыло — юрк! И под воду. Испугался мальчик, что мыло утопил. Убежал из кухни и никому не сказал.
    Все спать легли, и нового мыла никто не хватился.
    Наутро мать стала самовар ставить. Видит: воды уж мало в ведре. Выплеснула всё в самовар да скорей по воду, чтоб самовар долить.
    Вот сели все за стол, чтобы чай пить. Принесла мать самовар на стол. Кипит самовар. Все глядят — что за чудо! Из-под крышки пузыри пузырятся, и всё больше и больше. Глядь — и весь самовар в пене.
    Вдруг мальчик заплакал и закричал:
    — Я думал — оно плавает! — И рассказал, как всё было.
    — Ах, — сказала мама, — это, значит, я с мылом воду в самовар выплеснула да свежей потом долила.
    Отец сказал мальчику:
    — Ты бы лучше в тарелке попробовал, чем в ведре его топить. А плакать нечего. Мне вот теперь без чаю на работу идти, а видишь — я не плачу.
    Отец потрепал сынишку по плечу и пошёл на работу.

В горах

    Три брата шли в горах по дороге. Они шли вниз. Был вечер, и внизу они уже видели, как засветилось окно в их доме.
    Вдруг собрались тучи, стало сразу темно, грянул гром, и полил дождь. Дождь был такой сильный, что по дороге вниз потекла вода, как в речке. Старший сказал:
    — Стойте, вот тут скала, она нас немного прикроет от дождя.
    Все трое присели под скалой и стали ждать.
    Младшему, Ахмету, надоело сидеть, он сказал:
    — Я пойду. Чего трусить? До дому недалеко. Не хочу я здесь с вами мокнуть. Поужинаю и в сухой постели переночую.
    — Не ходи — пропадёшь, — сказал старший.
    — Я не трус, — сказал Ахмет и вышел из-под скалы.
    Он смело зашагал по дороге — вода ему нипочём.
    А вода уж ворочала камни и катила их вниз за собой. Камни догоняли и с разгону били Ахмета по ногам. Он пустился бежать.
    Он хотел разглядеть впереди огонёк в доме, но дождь так лил, что ничего впереди не было видно.
    «Не вернуться ли?» — подумал Ахмет. Но стыдно стало: похвастал — теперь засмеют его братья.
    Тут сверкнула молния, и ударил такой гром, будто все горы треснули и повалились. Когда молния осветила, Ахмет не узнал, где он.
    «Ой, кажется, я заблудился», — подумал Ахмет и испугался.
    Ноги ему избило камнями, и он пошёл тише.
    Он совсем тихонько ступал и боялся оступиться. Вдруг снова ударила молния, и Ахмет увидал, что прямо перед ним обрыв и чёрная пропасть.
    Ахмет так и сел на землю от страха.
    «Вот, — подумал Ахмет, — если б я ступил ещё шаг, я сорвался бы вниз и разбился б насмерть».
    Теперь ему страшно стало и назад идти. А вдруг опять там обрыв и пропасть.
    Он сидел на мокрой земле, и сверху лил на него холодный дождь.
    Ахмет только думал:
    «Хорошо, что я ещё один шаг не ступил: пропал бы я совсем».
    А когда настало утро и прошла гроза, братья нашли Ахмета. Он сидел на краю пропасти и весь закоченел от холода.
    Братья ему ничего не сказали, а подняли и повели домой.

Как Саша маму напугал

    Мама пошла на рынок, а мне сказала:
    — Запрись на крючок и никого не пускай, а то, гляди, воры-разбойники придут.
    Я не заперся, а как мама ушла, я взял мочалку, натрепал и подвязался — вышло, как борода.
    Потом из печки уголь достал и себе усы под носом намазал. На голову я папину майку надел. Посмотрел в зеркало и вижу, что я стал очень страшный.
    Тогда я поставил в сенях табурет. Перед табуретом поставил валенки, сам я надел папин тулуп, в руку я взял топор и влез на табурет.
    Долго я ждал, вдруг слышу: мама идёт. Подёргала дверь, дверь и открылась. Как увидала, что такой большой да с топором, так и стала в дверях.
    Я поднял руку с топором и сказал:
    — Я разбойник.
    Вдруг мама засмеялась и говорит:
    — Не разбойник ты вовсе, а Сашка. — И столкнула меня с табуретки. — Фу, как перепугал!
    А это она потому узнала, что у меня голос тонкий. Потом сказала, чтоб не смел больше, — всё-таки, значит, испугалась.

Борода

    Один старик шёл ночью через лёд. И уж совсем подходил к берегу, как вдруг лёд подломился, и старик упал в воду. А у берега стоял пароход, и с парохода шла железная цепь в воду к якорю.
    Старик добрался до цепи и стал по ней лезть. Вылез немного, устал и стал кричать: «Спасите!»
    Матрос на пароходе услыхал, поглядел, — а на якорной цепи кто-то прицепился и кричит.
    Матрос не стал долго думать, нашёл верёвку, схватил конец в зубы и полез по цепи вниз спасать старика.
    — На, — говорит матрос, — верёвку, обвяжись, дедушка, я тебя вытяну.
    А дедушка говорит:
    — Нельзя меня тянуть: у меня борода к железу примёрзла.
    Матрос достал нож.
    — Отрежь, — говорит, — дед, бороду.
    — Нет, — говорит дед. — Как же мне без бороды?
    — Не до весны же ты на бороде висеть будешь, — сказал матрос, отхватил ножом бороду, обвязал старика и вытянул его на верёвке.
    Потом матрос привёл его в тёплую каюту и говорит:
    — Раздевайся, дедушка, да ложись в постель, а я тебе чаю согрею.
    — Какой чай, — говорит дед, — коли без бороды я теперь. — И заплакал.
    — Смешной ты, дед, — сказал матрос. — Чуть было совсем ты не пропал, а чего бороды жалеть, коли она вырастет.
    Стащил с себя старик мокрую одёжу и лёг в тёплую постель.
    А наутро сказал матросу:
    — Твоя правда: вырастет борода, а без тебя бы я пропал.

Как мальчик тонул

    Я шёл по берегу и смотрел, как плотники строят пристань. Большущие брёвна плавали в воде плотно одно к одному. Их доставали из воды и забивали в дно, так что из воды торчал целый забор из брёвен. Вдруг мне показалось, что там, где плавали сваи, что-то мелькнуло. Я не знал что, а побежал туда. Я не спускал глаз с этого места и бежал со всей силы.
    А сбоку я увидал краем глаза: как раз туда бежит телеграфист. Бежит со всех ног и держится за живот. У него на поясе была сумка с телеграммами, и он боялся, что они выпадут.
    Телеграфист тоже смотрел в то место, куда глядел и я. Земля там осыпью спускалась к воде, а на воде плавали сваи — плотно, как плот. Телеграфист мне ни слова не сказал, а только ткнул пальцем, укрепился ногами на осыпи и протянул руку. Я тоже ни слова не сказал, а взял крепко телеграфиста за руку, а сам лёг на сваи и просунул руку между ними — в том самом месте, куда мы оба глядели, не сводя глаз.
    Я стал шарить рукой в воде. И вдруг маленькие пальчики попались мне и крепко вцепились в мою руку. Я ухватился тоже. И тут же телеграфист потянул меня на берег. Сваи разошлись, и вслед за моей рукой вылезла маленькая рука, а за ней голова, и мы вытащили мальчика. Он был рыжий, лет семи. Он мигал глазами и ничего не говорил. Подошли плотники. Один взял мальчика, поднял и потряс над землёй. У мальчика вылилась вода из рта. Его поставили на ноги и спросили: как он утонул? Мальчик сказал, что хотел по сваям пройти, а они под ногами разошлись, и он провалился с головой между ними. А потом сошлись над ним, как потолок. И сейчас же заплакал:
    — А где моя шапка? Где удочка! Я без шапки домой не пойду.
    Все стали смеяться: скажи спасибо, что жив остался, а ты о шапке плачешь.
    Я нашёл его удочку и стал в воде искать его шапку. Зацепил и вытащил. Но это был старый лапоть. Потом ещё раз зацепил, и это была мокрая фуражка. Мальчик стал её жалеть, что она мокрая. Я пошёл. А когда оглянулся, мальчик всё держал фуражку и плакал.
    Телеграфист махнул рукой, посмотрел, тут ли телеграммы, и поспешил прочь.

Гармонь

    У одного дяденьки была гармонь. Он на ней очень хорошо играл, и я приходил слушать. Он её прятал и никому не давал. Гармонь была очень хорошая, и он боялся, чтобы не сломали. А мне очень хотелось попробовать.
    Вот раз пришёл я, когда дяденька обедал. Он кончил есть, а я стал просить, чтоб сыграл. А он сказал:
    — Какая игра! Мне спать охота.
    Я стал просить и даже заплакал. Тогда дяденька сказал:
    — Ну ладно, разве немножко.
    И достал из сундука гармонь. Немножко поиграл, положил гармонь на стол, а сам тут на лавке и заснул.
    Я подумал: «Вот когда мне счастье пришло. Тихонько возьму гармонь и на дворе попробую».
    Я приловчился, ухватил гармонь за ручку и потянул. А она как рявкнет на все голоса, как живая. Я с испугу и руку отдёрнул. Тут дяденька вскочил.
    — Ты, — говорит, — это что же!
    И ко мне, да меня за руку.
    Тут я заплакал и сказал всю правду.
    — Ну, — сказал дяденька, — не реви: коли у тебя такая охота, приходи, я тебя учить буду.
    Я приходил, а дяденька мне показывал, как играть. Я научился и теперь очень хорошо играю.

Пожар

    Петя с мамой и с сестрами жил на верхнем этаже, а в нижнем этаже жил учитель. Вот раз мама пошла с девочками купаться. А Петя остался один стеречь квартиру.
    Когда все ушли, Петя стал пробовать свою самодельную пушку. Она была из железной трубки. В середину Петя набил пороху, а сзади была дырочка, чтоб зажигать порох. Но сколько Петя ни старался, он не мог никак поджечь. Петя очень рассердился. Он пошёл в кухню. Наложил в Плиту щепок, полил их керосином, положил сверху пушку и зажёг. «Теперь небось выстрелит!»
    Огонь разгорелся, загудел в плите — и вдруг как бахнет выстрел! Да такой, что весь огонь из плиты выкинуло.
    Петя испугался, выбежал из дому. Никого не было дома, никто ничего не слыхал. Петя убежал подальше. Он думал, что, может быть, всё само потухнет. А ничего не потухло. И ещё больше разгорелось.
    Учитель шёл домой и увидал, что из верхних окон идёт дым. Он побежал к столбику, где за стеклом была сделана кнопка. Это звонок к пожарным. Учитель разбил стекло и надавил кнопку.
    У пожарных зазвонило. Они скорей бросились к своим пожарным автомобилям и помчались во весь дух. Они подъехали к столбику, а там учитель показал им, где горит. У пожарных на автомобилях был насос. Насос начал качать воду, а пожарные стали заливать огонь водой из резиновых труб. Пожарные приставили лестницы к окнам и полезли в дом, чтобы узнать, не осталось ли в доме людей. В доме никого не было. Пожарные стали выносить вещи.
    Петина мама прибежала, когда вся квартира была уже в огне. Милиционер никого не пускал близко, чтоб не мешали пожарным.
    Самые нужные вещи не успели сгореть, и пожарные принесли их Петиной маме.
    А Петина мама всё плакала и говорила, что, наверное, Петя сгорел, потому что его нигде не видно.
    А Пете было стыдно, и он боялся подойти к маме. Мальчики его увидали и насильно привели.
    Пожарные так хорошо потушили, что в нижнем этаже ничего не сгорело. Пожарные сели в свои автомобили и уехали назад. А учитель пустил Петину маму жить к себе, пока не починят дом.

Наводнение

    В нашей стране есть такие реки, что не текут всё время по одному месту. Такая река то бросится вправо, потечёт правее, то через некоторое время, будто ей надоело здесь течь, вдруг переползёт влево и зальёт свой левый берег. А если берег высокий, вода подмоет его. Крутой берег обвалится в реку, и если на обрыве стоял домик, то полетит в воду и домик.
    Вот по такой реке шёл буксирный пароход и тащил две баржи. Пароход остановился у пристани, чтобы там оставить одну баржу, и тут к нему с берега приехал начальник и говорит:
    — Капитан, вы пойдёте дальше. Будьте осторожны, не сядьте на мель: река ушла сильно вправо и теперь течёт совсем по другому дну. И сейчас она идёт всё правее и правее и затопляет и подмывает берег.
    — Ох, — сказал капитан, — мой дом на правом берегу, почти у самой воды. Там остались жена и сын. Вдруг они не успели убежать?!
    Капитан приказал пустить машину самым полным ходом. Он спешил скорей к своему дому и очень сердился, что тяжёлая баржа задерживает ход.
    Пароход немного проплыл, как вдруг его сигналом потребовали к берегу. Капитан поставил баржу на якорь, а пароход направил к берегу.
    Он увидал, что на берегу тысячи людей с лопатами, с тачками спешат — возят землю, насыпают стенку, чтобы не пустить реку залить берег. Возят на верблюдах деревянные брёвна, чтоб их забивать в берег и укреплять стенку. А машина с высокой железной рукой ходит по стенке и ковшом нагребает на неё землю.
    К капитану прибежали люди и спросили:
    — Что в барже?
    — Камень, — сказал капитан.
    Все закричали:
    — Ах, как хорошо! Давайте сюда! А то вон смотрите, сейчас река прорвёт стенку и размоет всю нашу работу. Река бросится на поля и смоет все посевы. Будет голод. Скорей, скорей давайте камень!
    Тут капитан забыл и про жену и про сына. Он пустил пароход что есть духу и привёл баржу под самый берег.
    Люди стали таскать камень и укрепили стенку. Река остановилась и дальше не пошла. Тогда капитан спросил:
    — Не знаете ли, как у меня дома?
    Начальник послал телеграмму, и скоро пришёл ответ. Там тоже работали все люди, какие были, и спасли домик, где жила жена капитана с сыном.
    — Вот, — сказал начальник, — здесь вы помогали нашим, а там товарищи спасли ваших.

Как утонул пароход

    Была война. Люди боялись, чтобы враги не приплыли к их земле на военных кораблях. Военные корабли из пушек могут всё на берегу разбить. А потом могут привезти с собой солдат и высадить их на берег.
    Так вот, чтоб военные корабли боялись подходить к берегу, в море пускали большие круглые железные коробки. Эта коробка так устроена, что если за неё заденет пароход, то она сейчас же взорвётся. Да с такой силой, что непременно сделает дырку в пароходе. И в пароход начнёт набираться вода, и тогда он может потонуть.
    Эти коробки называют минами. Чтобы мины никуда не уносило и чтобы они стояли около берега в воде, их привязывают проволочной верёвкой к тяжёлым якорям. Якоря крепко лежат на дне и держат мины. Чтобы их сверху не было видно, проволочную верёвку делают покороче, так что мина сидит под водой, но не очень глубоко. Пароход над ней не пройдет, непременно дном зацепит. Когда воевали, много военных кораблей наскакивало на мины. Мины взрывались и топили корабли.
    Но вот кончилась война. Вынули из воды мины. А когда подсчитали, то вышло, что вынули не все. Немного мин ещё осталось в море. Их не могли найти. По морю стали ходить простые пароходы, а не военные. Простые пароходы перевозили людей и товары из порта в порт, из страны в страну.
    Один пароход шёл с грузом. Дело было летом, и была спокойная погода. Пароход проходил мимо рыбаков, и с парохода все смотрели, как рыбаки поднимают сети и много ли попалось рыбы.
    Вдруг раздался такой удар, будто гром. Пароход тряхнуло, и из-под борта взлетел в воздух сноп воды выше мачты. Это пароход толкнул мину, и она взорвалась. Пароход стал быстро тонуть.
    Рыбаки оставили сети, подплыли на лодках к пароходу и взяли всех людей. Капитан долго не хотел уходить. Ему было жалко парохода. Он думал, что, может быть, пароход можно как-нибудь спасти и он не утонет. Но все видели, что пароход всё равно утонет. И капитана силой взяли в лодку.
    Пароход пошёл на дно вместе с грузом.

Как подняли пароход со дна

    Пароход опустился на дно и лёг, наклонившись набок. У него была большая пробоина, и он весь был наполнен водой.
    Вода была там, где стоит машина; вода была в каютах, где жили люди; вода была в трюмах, где лежал товар. Маленькие рыбки заходили заглянуть, нет ли чем поживиться.
    Капитан очень хорошо знал место, где утонул его пароход. Там было не очень глубоко: туда могли спуститься водолазы. Пароход решили поднять!
    Пришёл спасательный пароход и стал спускать под воду водолазов. Водолазы все одеты в резиновые костюмы: через них вода не проходит. Грудь и воротник у этого костюма — медные. Голову водолаза закрывают медным колпаком. Этот колпак привинчивают к воротнику. А в медном колпаке есть стеклянное окошечко — чтобы водолазу смотреть. И ещё в этот колпак идёт резиновая труба, в неё сверху качают воздух, чтобы водолаз под водой мог дышать.
    Водолазы привязали к пароходу большущие бидоны — понтоны. В эти понтоны напустили по трубам воздух. Понтоны поплыли вверх, потянули с собой пароход.
    Когда пароход всплыл, все обрадовались, и больше всех капитан. Пароход на буксире повели в починку. На нём был только один человек. Это капитан скорей захотел пойти на свой пароход. Двадцать дней чинили пароход — и заделали пробоину.

Пожар в море

    Один пароход шёл в море с грузом угля. Ещё дня три надо было пароходу идти до места. Вдруг к капитану прибежал механик из машинного отделения и сказал:
    — Нам попался очень плохой уголь, он сам загорелся у нас в трюме.
    — Так заливайте его водой! — сказал капитан.
    — Поздно! — ответил помощник капитана. — Очень разгорелось. Это всё равно что лить воду на горячую плиту. Будет столько пару, как в паровом котле.
    Капитан сказал:
    — Тогда закупорьте помещение, где горит уголь, так плотно, чтобы было как в закупоренной бутылке. И огонь потухнет.
    — Постараюсь! — сказал помощник капитана и побежал распорядиться.
    А капитан повернул пароход прямо к берегу — в ближайший порт. Он дал в этот порт телеграмму по радио: «У меня загорелся уголь. Полным ходом иду к вам». А оттуда ответили: «Держитесь, сколько можете. Помощь идёт».
    Все на пароходе знали, что у них загорелся уголь, и старались, кто как мог, закупорить этот уголь так, чтоб к нему не прошёл воздух. Но уже нагрелась стенка, которая отделяла уголь. Все уже знали, что вот сейчас огонь вырвется наружу и будет страшный пожар.
    А с моря пришли по радио телеграммы с трёх спасательных пароходов, что они спешат на помощь полным ходом.
    Помощник капитана влез на мачту, чтобы с высоты скорей увидеть, где пароходы. Пароходов долго не было видно, и матросы уже думали, что придётся спустить шлюпки и уехать с парохода.
    Вдруг вырвалось из трюма пламя и поднялся такой пожар, что к шлюпкам нельзя было пройти. Все в ужасе закричали. Не испугался только помощник капитана, который стоял на мачте.
    Он показывал вдаль рукой. И все увидали, что там, вдали, к ним спешат три парохода. Люди обрадовались, бросились тушить пожар сами, как могли. А спасательные пароходы как подошли, так столько пожарных машин пустили в ход, что скоро потушили весь пожар.
    Потом увели пароход в порт, а в порту его починили, и через месяц он пошёл дальше.

На льдине

    Зимой море замёрзло. Рыбаки всем колхозом собрались на лёд ловить рыбу. Взяли сети и поехали на санях по льду. Поехал и рыбак Андрей, а с ним его сынишка Володя. Выехали далеко-далеко. И куда кругом ни глянь, всё лёд и лёд: это так замёрзло море. Андрей с товарищами заехал дальше всех. Наделали во льду дырок и сквозь них стали запускать сети. День был солнечный, всем было весело. Володя помогал выпутывать рыбу из сетей и очень радовался, что много ловилось. Уже большие кучи мороженой рыбы лежали на льду. Володин папа сказал:
    — Довольно, пора по домам.
    Но все стали просить, чтоб остаться ночевать и с утра снова ловить. Вечером поели, завернулись поплотней в тулупы и легли спать в санях. Володя прижался к отцу, чтоб было теплей, и крепко заснул.
    Вдруг ночью отец вскочил и закричал:
    — Товарищи, вставайте! Смотрите, ветер какой! Не было бы беды!
    Все вскочили, забегали.
    — Почему нас качает? — закричал Володя.
    А отец крикнул:
    — Беда! Нас оторвало и несёт на льдине в море.
    Все рыбаки бегали по льдине и кричали:
    — Оторвало, оторвало!
    А кто-то крикнул:
    — Пропали!
    Володя заплакал. Днём ветер стал ещё сильней, волны заплёскивали на льдину, а кругом было только море. Володин папа связал из двух шестов мачту, привязал на конце красную рубаху и поставил, как флаг. Все глядели, не видать ли где парохода. От страха никто не хотел ни есть ни пить. А Володя лежал в санях и смотрел в небо: не глянет ли солнышко. И вдруг в прогалине между туч Володя увидел самолёт и закричал:
    — Самолёт! Самолёт!
    Все стали кричать и махать шапками. С самолёта упал мешок. В нём была еда и записка: «Держитесь! Помощь идёт!» Через час пришёл пароход и перегрузил к себе людей, сани, лошадей и рыбу. Это начальник порта узнал, что на льдине унесло восьмерых рыбаков. Он послал им на помощь пароход и самолёт. Лётчик нашёл рыбаков и по радио сказал капитану парохода, куда идти.

Почта

    На севере, где живут ненцы, даже весной, когда уже всюду стаял снег, всё ещё стоят морозы и бывают сильные метели.
    Вот раз весной ненецкий почтальон должен был везти почту из одного ненецкого села в другое. Недалеко — всего тридцать километров.
    У ненцев очень лёгкие санки — нарты. В них они запрягают оленей. Олени мчат вихрем, быстрей всяких лошадей.
    Почтальон вышел утром, посмотрел на небо, помял рукой снег и подумал: «Будет метель с полдня. А я сейчас запрягу и успею проскочить раньше метели».
    Он запряг четырёх лучших своих оленей, надел на себя малицу — меховой халат с капюшоном, меховые сапоги и взял в руки длинную палку. Этой палкой он будет погонять оленей, чтоб они шибче бежали.
    Почтальон привязал почту покрепче к нартам, вскочил на сани, сел бочком и пустил оленей во весь дух.
    Он уже выезжал из села, как вдруг навстречу — его сестра. Она замахала руками и крикнула:
    — Стой!
    Почтальон рассердился, а всё-таки остановил. Сестра стала просить почтальона, чтоб он захватил с собой её дочку к бабушке. Почтальон крикнул:
    — Скорей! А то метель будет.
    Но сестра долго провозилась, пока кормила и собирала девочку. Почтальон посадил девочку перед собой, и олени помчались. А почтальон ещё подгонял их, чтобы успеть проехать до метели.
    С полпути начал дуть ветер — прямо навстречу. Было солнце, и снег блестел, а тут вдруг стемнело, снег закружился, и не стало даже видно передних оленей.
    Олени начали вязнуть в снегу и остановились.
    Почтальон отпряг оленей, сани поставил стоймя, привязал к ним свою длинную палку, а к концу палки привязал девочкин пионерский галстук. А сам обтопал место около саней, положил туда почту, уложил оленей, лёг и прижался к ним с девочкой. Их скоро занесло снегом, а почтальон раскопал под снегом пещеру, и вышло как снежный дом. Там было тихо и тепло.
    А в том селе, куда ехал почтальон, увидали, что метель, а его нет, и спросили по телефону, выехал ли он. И все поняли, что почтальона захватила метель. Ждали, когда метель пройдёт.
    На другой день метель всё не утихала, но снег летал ниже. На оленях нельзя было ехать искать почтальона, проехать могли только аэросани. Они — как домик на полозьях, а бегут вперёд потому, что у них есть мотор. Мотор вертит воздушный винт, такой, как у самолёта.
    В аэросани сели доктор, шофёр и два человека с лопатами. И аэросани побежали по той дороге, где ехал почтальон.
    Вдруг над низкой метелью, как будто флаг из воды, увидали палку с пионерским галстуком.
    Аэросани подъехали и остановились. Сейчас же раскопали почтальона, девочку и оленей. Почтальон сразу спросил:
    — А еду привезли? Девочка плачет.
    — Даже горячую, — сказал доктор и отнёс девочку в аэросани.
    Пока почтальон и девочка обогревались, прошла метель.

Приключения «Партизана»

    На заводе сделали пароход. Его строили на берегу и вот теперь спускают в воду.
    Назвали пароход — «Партизан».
    «Партизан», совсем готовый, стоит у пристани, и в него кладут груз. Ему назначили идти в Ледовитый океан. Там никогда не тает лёд. Там на далёком острове люди ждут не дождутся парохода. Им нужны доски для постройки дома, нужны мука, сахар, овощи, молоко. «Партизан» везёт им даже живую корову.
    «Партизан» очень торопится. Если его застанет зима, ему не выбраться изо льда без помощи ледокола и не вернуться назад.
    Машина работает полным ходом. «Партизан» идёт днём и ночью. По ночам зажигаются огни: белые на мачтах, а по бокам красный и зелёный, чтобы встречные пароходы не натолкнулись на него.
    Вдруг поднялась страшная буря. Идти вперёд стало трудно. Огромные волны рвались на пароход. Но «Партизан» был крепкий и сильный пароход: он шёл сквозь ветер и волны всё вперёд и вперёд. Капитан знал: на далёком острове ждут люди. Если он запоздает и его захватит в пути зима, они останутся без хлеба.
    Но вот капитан увидел: гибнет в море парусный корабль. Нужно спасать людей! С «Партизана» перекинули верёвку, а на паруснике прикрепили её к мачте. К верёвке привязали корзину, и в ней перетаскивали людей на «Партизан». Всех спасли и отправились дальше. Всё скорей, скорей!..
    Уже полпути прошёл «Партизан» благополучно. Но тут поднялся на море туман. Ничего кругом не видно, как будто в молоке плывёшь. «Партизан» идёт медленно и гудит в гудок, чтоб не столкнуться. Как вдруг совсем близко показался другой пароход. Капитан хотел повернуть, но было уже поздно. Встречный пароход ударил «Партизана» в бок и пробил большую дыру.
    Но «Партизан» не потонул. Пробоина была в борту над водой. Пришлось идти в порт, чтобы зачинить пробоину. Капитан просил, чтобы чинили скорее. Надо было до зимы успеть на далёкий остров. На месте пробоины поставили новый железный лист, и «Партизан» опять стал как новый.
    Теперь «Партизан» спешил больше прежнего и всё-таки не успел: льды окружили его со всех сторон.
    Не пробить «Партизану» льда.
    Но тут помог ему пароход-ледокол. Ледоколу лёд нипочём. Он его разбивает и делает среди льда канал, похожий на речку с ледяными берегами. По этой речке за ледоколом и пошёл «Партизан».
    Так за ледоколом прошёл «Партизан» к острову, где его давно ждали люди. Капитан всё рассказал, что с ним было в пути. И все радовались, что пароход всё-таки пришёл до зимы. Стали скорее выгружать сахар, муку, доски, а корову свели по сходням. Потом на пароход нагрузили звериные шкуры, моржовые клыки — всё, что наловили и настреляли за целый год.
    На севере был уже мороз, когда «Партизан» пошёл домой.
    В море налетела на корабль морозная буря, волны захлёстывали палубу, и вода замерзала. От тяжести льда пароход мог перевернуться. Люди скалывали лёд три дня и три ночи без отдыха и спасли «Партизан».
    Чем ближе к дому, тем становилось теплей. А когда пришли домой, было уже совсем тепло и светило солнышко. Пароход украсили флагами. На пристани его встречали люди; они махали шапками и кричали «ура». Все были рады, что «Партизан» не замёрз во льдах.
    Он доставил всё необходимое людям на острове. А оттуда привёз много мехов и шкур, и тюленьего жира, и солёной рыбы, и моржовых клыков, и даже живого белого мишку для зоосада.

Обвал

    Девочка Валя ела рыбу и вдруг подавилась косточкой. Мама закричала:
    — Съешь скорее корку!
    Но ничего не помогало. У Вали текли из глаз слезы. Она не могла говорить, а только хрипела, махала руками. Мама испугалась и побежала звать доктора. А доктор жил за сорок километров. Мама сказала ему по телефону, чтоб он скорей-скорей приезжал. Доктор сейчас же собрал свои щипчики, сел в автомобиль и поехал к Вале. Дорога шла по берегу. С одной стороны было море, а с другой стороны крутые скалы. Автомобиль мчался во весь дух. Доктор очень боялся за Валю. Вдруг впереди загремело, и шофёр остановил автомобиль. Это одна скала рассыпалась на камни и засыпала дорогу. Ехать стало нельзя, и доктор чуть не заплакал. Оставалось ещё далеко. Но доктор всё равно хотел идти пешком. Вдруг сзади затрубил гудок. Шофёр посмотрел назад и сказал:
    — Погодите, доктор, помощь идёт!
    А это спешил грузовик. Он подъехал к завалу. Из грузовика выскочили люди. Они сняли с грузовика машину-насос и резиновые трубы. И провели трубу в море. Насос заработал. По трубе он сосал из моря воду, а потом гнал её в другую трубу. Из этой трубы вода вылетала со страшной силой. Она с такой силой вылетала, что конец трубы людям нельзя было удержать: так он трясся и бился. Его привинтили к железной подставке и направили воду прямо на обвал. Получилось, как будто стреляют водой из пушки. Вода так сильно била по обвалу, что сбивала глину и камни и уносила их в море. Весь обвал вода смывала с дороги.
    — Скорей едем! — крикнул доктор шофёру.
    Шофёр пустил машину. Доктор приехал к Вале, достал свои щипчики и вынул из горла косточку. А потом сел и рассказал Вале, как завалило дорогу и как насос-гидротаран размыл обвал.

Дым

    Никто этому не верит. А пожарные говорят:
    — Дым страшнее огня. От огня человек убегает, а дыму не боится и лезет в него. И там задыхается. И ещё — в дыму ничего не видно. Не видно, куда бежать, где двери, где окна. Дым ест глаза, кусает в горле, щиплет в носу.
    И пожарные надевают на лицо маски, а в маску по трубке идёт воздух. В такой маске можно долго быть в дыму, но только всё равно ничего не видно.
    И вот один раз тушили пожарные дом. Жильцы выбежали на улицу. Старший пожарный крикнул:
    — А ну, посчитайте, все ли?
    Одного жильца не хватало.
    И мужчина закричал:
    — Петька-то наш в комнате остался!
    Старший пожарный послал человека в маске найти Петьку. Человек вошёл в комнату.
    В комнате огня ещё не было, но было полно дыму. Человек в маске обшарил всю комнату, все стены и кричал со всей силы через маску:
    — Петька, Петька! Выходи, сгоришь! Подай голос!
    Но никто не отвечал. Человек услышал, что валится крыша, испугался и ушёл.
    Тогда старший пожарный рассердился:
    — А где Петька?
    — Я все стены обшарил, — сказал человек.
    — Давай маску! — крикнул старший.
    Человек начал снимать маску. Старший видит: потолок уже горит. Ждать некогда.
    И старший не стал ждать; окунул рукавицу в ведро, заткнул её в рот и бросился в дым.
    Он сразу бросился на пол и стал шарить. Наткнулся на диван и подумал: «Наверное, он туда забился, там меньше дыму».
    Он сунул руку под диван и нащупал ноги. Старший пожарный схватил их и потянул вон из комнаты.
    Он вытянул человека на крыльцо. Это и был Петька. А пожарный стоял и шатался. Так его заел дым.
    А тут как раз рухнул потолок, и вся комната загорелась.
    Петьку отнесли в сторону и привели в чувство. Он рассказал, что со страху забился под диван, заткнул уши и закрыл глаза. А потом не помнит, что было.
    А старший пожарный для того взял рукавицу в рот, что через мокрую тряпку в дыму дышать легче.
    После пожара старший сказал пожарному:
    — Чего по стенам шарил? Он не у стенки тебя ждать будет. Коли молчит, так, значит, задохнулся и на полу валяется. Обшарил бы пол да койки, сразу бы и нашёл.

Скат

    Один старик пошёл утром на море удить рыбу. Он пошёл по берегу поискать, где б получше.
    Вдруг видит: недалеко от берега торчат из воды камни, а на камнях сидят двое с удочками и то и дело рыбу вытягивают.
    «Ну-ка и я с ними», — подумал старик. Разделся, взял одёжу в охапку, пошёл вброд к камням, где сидели рыболовы.
    Он вошёл уж по грудь в воду, как вдруг вскрикнул, выпустил удочку и одёжу, опрокинулся назад и пошёл под воду.
    Рыболовы оглянулись, бросили удочки и кинулись спасать старика.
    Когда они вытащили его на берег, то увидели, что у старика живот разрезан, как ножом, и кровь течёт ручьём.
    Младший испугался и говорит:
    — Дядя Вася, я боюсь, старик сейчас помрёт, вон и глаза закрыл.
    А дядя Вася сказал:
    — Это его скат ударил, рыба такая. Ты, Федька, здесь стой, а я побегу, тут доктор живёт, приведу.
    И дядя Вася побежал бегом что было мочи.
    Федя отвернулся, боялся на старика глядеть и думал, что умер уже старик, потому что он не охал и ничего не говорил.
    Вдруг видит Федя: бежит дядя Вася, а за ним доктор.
    Тогда Федя оглянулся на старика, а он глазами моргает.
    Федя вскочил и побежал навстречу доктору и стал кричать во весь голос:
    — Моргает, моргает!
    А доктор расстелил на песке простыню и говорит:
    — Осторожно берём, кладём его на простыню.
    Тут старик застонал и говорит:
    — Ой, не трожьте меня, дайте помереть спокойно.
    — Помереть успеешь, — сказал доктор и велел нести старика в дом, да скорей.
    Федя с дядей Васей понесли старика на простыне, как могли скорей, а доктор вперёд бегом побежал.
    У доктора положили старика на стол, и доктор сказал, что пусть все уйдут.
    Пошли дядя Вася с Федей к своим удочкам, а дядя Вася и говорит:
    — Это рыба такая есть — скат, у ней хвост, а на хвосте тонкая пилочка. Как махнёт скат хвостом, так этой пилочкой может и лошади ноги подрезать. Он спал, должно быть, на дне, а старик не видал и наступил на ногой. Он взвился да и резанул старика по животу. Ну, — говорит дядя Вася, — пришли! Идём на каменья.
    — Нет, — говорит Федя, — я уж не пойду. Иди сам.
    — Ну, — сказал дядя Вася, — ската уж спугнули, он уж куда теперь уплыл! А боишься, так я вперёд пойду, ты за мной.
    И пошёл. Феде стыдно стало, и он пошёл следом.
    А вечером они зашли к доктору спросить, как старик, жив ли.
    Доктор вышел, говорит:
    — Вот хорошо, что меня скоро позвали. Жив старик. Я ему живот зашил, авось выздоровеет.
    Через неделю пустил доктор Федю с дядей Васей старика посмотреть.
    — А я уж думал, что помру, — сказал старик, — да вот доктору спасибо, не дал помереть.
    А доктор сказал:
    — Ты вот им спасибо скажи, что вытащили.
    А Федя сказал:
    — Это дядя Вася доктора позвал; полетел, что пуля.
    — Эх, — сказал старик, — чем же я вас благодарить буду? Нет у меня ничего. Только вот разве рыбы наловлю да вас всех позову уху хлебать.

Разиня

    Девочку Сашу мама послала в кооператив. Саша взяла корзинку и пошла. Мама ей вслед крикнула:
    — Смотри, сдачу-то не забудь взять. Да гляди, чтоб кошелёк у тебя не вытащили!
    Вот Саша заплатила в кассе, кошелёк положила в корзинку на самое дно, а сверху ей насыпали в корзинку картошки. Положили капусты, луку — полна корзинка. А ну-ка, вытащи оттуда кошелёк! Саша-то вон как хитро придумала от воров!
    Вышла из кооператива и тут вдруг забоялась: ой, кажется, сдачу-то опять забыла взять, а корзинка тяжелющая! Ну, на одну минутку Саша поставила корзинку у дверей, подскочила к кассе:
    — Тётенька, вы мне, кажется, сдачи не дали.
    А кассирша ей из окошка:
    — Не могу я всех помнить.
    А в очереди кричат:
    — Не задерживай!
    Саша хотела взять корзинку и уж так, без сдачи, идти домой. Глядь, а корзинки нет. Вот перепугалась Саша! Заплакала да как закричит во весь голос:
    — Ой, украли, украли! Корзинку мою украли! Картошку, капусту!
    Люди обступили Сашу, ахают и бранят её:
    — Кто ж вещи свои так бросает! Так тебе и надо!
    А заведующий выскочил на улицу, вынул свисток и начал свистеть: милицию звать. Саша думала, что сейчас её в милицию заберут за то, что она разиня, и ещё громче заревела. Пришёл милиционер.
    — В чём тут дело? Чего девочка кричит?
    Тут милиционеру рассказали, как обокрали Сашу.
    Милиционер говорит:
    — Сейчас устроим, не плачь.
    И стал говорить по телефону.
    Саша боялась домой идти без кошелька и корзинки. И тут стоять ей тоже страшно было. А ну как милиционер в милицию сведёт?
    А милиционер пришёл и говорит:
    — Ты никуда не уходи, стой здесь!
    И вот приходит в магазин человек с собакой на цепочке. Милиционер на Сашу показал:
    — Вот у неё украли, вот у этой девочки.
    Все расступились, человек подвёл собаку к Саше. Саша думала, что собака её сейчас начнёт кусать. Но собака только её нюхала и фыркала. А милиционер в это время спрашивал Сашу, где она живёт.
    Саша просила милиционера, чтобы он ничего маме не говорил. А он смеялся, и все кругом тоже смеялись. А тот человек с собакой уже ушёл.
    Милиционер тоже ушёл. А Саша боялась домой идти. Села в угол прямо на пол. Сидит — ждёт, что будет.
    Она долго там сидела. Вдруг слышит — мама кричит:
    — Саша, Сашенька, ты здесь, что ли?
    Саша как крикнет:
    — Тута! — и вскочила на ноги.
    Мама схватила её за руку и привела домой.
    А дома в кухне стоит корзина с картошкой, капустой и луком. Мама рассказала, что собака повела того человека по нюху следом за вором, нагнала вора и схватила зубами за руку. Вора отвели в милицию, корзинку у него отобрали и принесли маме. А вот кошелька не нашли, так он и пропал с деньгами вместе.
    — И вовсе не пропал! — сказала Саша и перевернула корзинку. Картошка высыпалась, и кошелёк со дна выпал.
    — Вот какая я умная! — говорит Саша.
    А мама ей:
    — Умная, да разиня.

Белый домик

    Мы жили на море, и у моего папы была хорошая лодка с парусами. Я отлично умел на ней ходить — и на вёслах и под парусами. И всё равно одного меня папа никогда в море не пускал. А мне было двенадцать лет.
    Вот раз мы с сестрой Ниной узнали, что отец на два дня уезжает из дому, и мы затеяли уйти на шлюпке на ту сторону; а на той стороне залива стоял очень хорошенький домик: беленький, с красной крышей. А кругом домика росла рощица. Мы там никогда не были и думали, что там очень хорошо. Наверно, живут добрые старик со старушкой. А Нина говорит, что непременно у них собачка и тоже добрая. А старики, наверное, простоквашу едят и нам обрадуются и простокваши дадут.
    И вот мы стали копить хлеб и бутылки для воды. В море-то ведь вода солёная, а вдруг в пути пить захочется?
    Вот отец вечером уехал, а мы сейчас же налили в бутылки воды потихоньку от мамы. А то спросит: зачем? — и тогда всё пропало.
    Чуть только рассвело, мы с Ниной тихонько вылезли из окошка, взяли с собой наш хлеб и бутылки в шлюпку. Я поставил паруса, и мы вышли в море. Я сидел как капитан, а Нина меня слушалась как матрос.
    Ветер был лёгонький, и волны были маленькие, и у нас с Ниной выходило, будто мы на большом корабле, у нас есть запасы воды и пищи, и мы идём в другую страну. Я правил прямо на домик с красной крышей. Потом я велел сестре готовить завтрак. Она наломала меленько хлеба и откупорила бутылку с водой. Она всё сидела на дне шлюпки, а тут, как встала, чтобы мне подать, да как глянула назад, на наш берег, она так закричала, что я даже вздрогнул:
    — Ой, наш дом еле видно! — и хотела реветь.
    Я сказал:
    — Рёва, зато старичков домик близко.
    Она поглядела вперёд и ещё хуже закричала:
    — И старичков домик далеко: нисколько мы не подъехали. А от нашего дома уехали!
    Она стала реветь, а я назло стал есть хлеб как ни в чём не бывало. Она ревела, а я приговаривал:
    — Хочешь назад, прыгай за борт и плыви домой, а я иду к старичкам.
    Потом она попила из бутылки и заснула. А я всё сижу у руля, и ветер не меняется и дует ровно. Шлюпка идёт гладко, и за кормой вода журчит. Солнце уже высоко стояло.
    И вот я вижу, что мы совсем близко уж подходим к тому берегу и домик хорошо виден. Вот пусть теперь Нинка проснётся да глянет — вот обрадуется! Я глядел, где там собачка. Но ни собачки, ни старичков видно не было.
    Вдруг шлюпка споткнулась, стала и наклонилась набок. Я скорей опустил парус, чтобы совсем не опрокинуться. Нина вскочила. Спросонья она не знала, где она, и глядела, вытаращив глаза. Я сказал:
    — В песок ткнулись. Сели на мель. Сейчас я спихну. А вон домик.
    Но она и домику не обрадовалась, а ещё больше испугалась. Я разделся, прыгнул в воду и стал спихивать.
    Я выбился из сил, но шлюпка ни с места. Я её клонил то на один, то на другой борт. Я спустил паруса, но ничто не помогло.
    Нина стала кричать, чтобы старичок нам помог. Но было далеко, и никто не выходил. Я велел Нинке выпрыгнуть, но и это не облегчило шлюпку: шлюпка прочно вкопалась в песок. Я пробовал пойти вброд к берегу. Но во все стороны было глубоко, куда ни сунься. И никуда нельзя было уйти. И так далеко, что и доплыть нельзя.
    А из домика никто не выходил. Я поел хлеба, запил водой и с Ниной не говорил. А она плакала и приговаривала:
    — Вот завёз, теперь нас здесь никто не найдёт. Посадил на мель среди моря. Капитан! Мама с ума сойдёт. Вот увидишь. Мама мне так и говорила: «Если с вами что, я с ума сойду».
    А я молчал. Ветер совсем затих. Я взял и заснул.
    Когда я проснулся, было совсем темно. Нинка хныкала, забившись в самый нос, под скамейку. Я встал на ноги, и шлюпка под ногами качнулась легко и свободно. Я нарочно качнул её сильней. Шлюпка на свободе. Вот я обрадовался-то! Ура! Мы снялись с мели. Это ветер переменился, нагнал воды, шлюпку подняло, и она сошла с мели.
    Я огляделся. Вдали блестели огоньки — много-много. Это на нашем берегу: крохотные, как искорки. Я бросился поднимать паруса. Нина вскочила и думала сначала, что я с ума сошёл. Но я ничего не сказал.
    А когда уже направил шлюпку на огоньки, сказал ей:
    — Что, рёва? Вот и домой идём. А реветь нечего.
    Мы всю ночь шли. Под утро ветер перестал. Но мы были уже под берегом. Мы на вёслах догреблись до дому. Мама и сердилась и радовалась сразу. Но мы выпросили, чтобы отцу ничего не говорила.
    А потом мы узнали, что в том домике уж целый год никто не живёт.

Как я ловил человечков

    Когда я был маленький, меня отвезли жить к бабушке. У бабушки над столом была полка. А на полке пароходик. Я такого никогда не видал. Он был совсем настоящий, только маленький. У него была труба: жёлтая и на ней два чёрных пояса. И две мачты. А от мачт шли к бортам верёвочные лесенки. На корме стояла будочка, как домик. Полированная, с окошечками и дверкой. А уж совсем на корме — медное рулевое колесо. Снизу под кормой — руль. И блестел перед рулём винт, как медная розочка. На носу два якоря. Ах, какие замечательные! Если б хоть один у меня такой был!
    Я сразу запросил у бабушки, чтоб поиграть пароходиком. Бабушка мне все позволяла. А тут вдруг нахмурилась:
    — Вот это уж не проси. Не то играть — трогать не смей. Никогда! Это для меня дорогая память.
    Я видел, что, если и заплакать, — не поможет.
    А пароходик важно стоял на полке на лакированных подставках. Я глаз от него не мог оторвать.
    А бабушка:
    — Дай честное слово, что не прикоснёшься. А то лучше спрячу-ка от греха.
    И пошла к полке.
    Я чуть не заплакал и крикнул всем голосом:
    — Честное-расчестное, бабушка. — И схватил бабушку за юбку.
    Бабушка не убрала пароходика.
    Я всё смотрел на пароходик. Влезал на стул, чтоб лучше видеть. И всё больше и больше он мне казался настоящим. И непременно должна дверца в будочке отворяться. И наверно, в нём живут человечки. Маленькие, как раз по росту пароходика. Выходило, что они должны быть чуть ниже спички. Я стал ждать, не поглядит ли кто из них в окошечко. Наверно, подглядывают. А когда дома никого нет, выходят на палубу. Лазят, наверно, по лестничкам на мачты.
    А чуть шум — как мыши: юрк в каюту. Вниз — и притаятся. Я долго глядел, когда был в комнате один. Никто не выглянул. Я спрятался за дверь и глядел в щёлку. А они хитрые, человечки проклятые, знают, что я подглядываю. Ага! Они ночью работают, когда никто их спугнуть не может. Хитрые.
    Я стал быстро-быстро глотать чай. И запросился спать.
    Бабушка говорит:
    — Что это? То тебя силком в кровать не загонишь, а тут этакую рань и спать просишься.
    И вот, когда улеглись, бабушка погасила свет. И не видно пароходика. Я ворочался нарочно, так что кровать скрипела.
    Бабушка:
    — Чего ты всё ворочаешься?
    — А я без света спать боюсь. Дома всегда ночник зажигают. — Это я наврал: дома ночью темно наглухо.
    Бабушка ругалась, однако встала. Долго ковырялась и устроила ночник. Он плохо горел. Но всё же было видно, как блестел пароходик на полке.
    Я закрылся одеялом с головой, сделал себе домик и маленькую дырочку. И из дырочки глядел не шевелясь. Скоро я так присмотрелся, что на пароходике мне всё стало отлично видно. Я долго глядел. В комнате было совсем тихо. Только часы тикали. Вдруг что-то тихонько зашуршало. Я насторожился — шорох этот на пароходике. И вот будто дверка приоткрылась. У меня дыхание спёрло. Я чуть двинулся вперёд. Проклятая кровать скрипнула. Я спугнул человечка!
    Теперь уж нечего было ждать, и я заснул. Я с горя заснул.
    На другой день я вот что придумал. Человечки, наверно же, едят что-нибудь. Если дать им конфету, так это для них целый воз. Надо отломить от леденца кусок и положить на пароходик, около будочки. Около самых дверей. Но такой кусок, чтоб сразу в ихние дверцы не пролез. Вот они ночью двери откроют, выглянут в щёлочку. Ух ты! Конфетища! Для них это — как ящик целый. Сейчас выскочат, скорей конфетину к себе тащить. Они её в двери, а она не лезет! Сейчас сбегают, принесут топорики — маленькие-маленькие, но совсем всамделишные — и начнут этими топориками тюкать: тюк-тюк! тюк-тюк! И скорей пропирать конфетину в дверь. Они хитрые, им лишь бы всё вёртко. Чтоб не поймали. Вот они завозятся с конфетиной. Тут, если я и скрипну, всё равно им не поспеть: конфетина в дверях застрянет — ни туда, ни сюда. Пусть убегут, а всё равно видно будет, как они конфетину тащили. А может быть, кто-нибудь с перепугу топорик упустит. Где уж им будет подбирать! И я найду на пароходике на палубе малюсенький настоящий топорик, остренький-преостренький.
    И вот я тайком от бабушки отрубил от леденца кусок, как раз какой хотел. Выждал минуту, пока бабушка в кухне возилась, раз-два — на стол ногами, и положил леденец у самой дверки на пароходике. Ихних полшага от двери до леденца. Слез со стола, рукавом затёр, что ногами наследил. Бабушка ничего не заметила.
    Днём я тайком взглядывал на пароходик. Повела бабушка меня гулять. Я боялся, что за это время человечки утянут леденец и я их не поймаю. Я дорогой нюнил нарочно, что мне холодно, и вернулись мы скоро. Я глянул первым делом на пароходик! Леденец как был — на месте. Ну да! Дураки они днём браться за такое дело!
    Ночью, когда бабушка заснула, я устроился в домике из одеяла и стал глядеть. На этот раз ночник горел замечательно, и леденец блестел, как льдинка на солнце, острым огоньком. Я глядел, глядел на этот огонёк и заснул, как назло! Человечки меня перехитрили. Я утром глянул — леденца не было, а встал я раньше всех, в одной рубашке бегал глядеть. Потом со стула глядел — топорика, конечно, не было. Да чего же им было бросать: работали не спеша, без помехи, и даже крошечки ни одной нигде не валялось — всё подобрали.
    Другой раз я положил хлеб. Я ночью даже слышал какую-то возню. Проклятый ночник еле коптел, я ничего не мог рассмотреть. Но наутро хлеба не было. Чуть только крошек осталось. Ну, понятно, им хлеба-то не особенно жалко, не конфеты: там каждая крошка для них леденец.
    Я решил, что у них в пароходике с обеих сторон идут лавки. Во всю длину. И они днём там сидят рядком и тихонько шепчутся. Про свои дела. А ночью, когда все-все заснут, тут у них работа.
    Я всё время думал о человечках. Я хотел взять тряпочку, вроде маленького коврика, и положить около дверей. Намочить тряпочку чернилами. Они выбегут, не заметят сразу, ножки запачкают и наследят по всему пароходику. Я хоть увижу, какие у них ножки. Может быть, некоторые босиком, чтобы тише ступать. Да нет, они страшно хитрые и только смеяться будут над всеми моими штуками.
    Я не мог больше терпеть.
    И вот — я решил непременно взять пароходик и посмотреть и поймать человечков. Хоть одного. Надо только устроить так, чтобы остаться одному дома. Бабушка всюду меня с собой таскала, во все гости. Всё к каким-то старухам. Сиди — и ничего нельзя трогать. Можно только кошку гладить. И шушукает бабушка с ними полдня.
    Вот я вижу — бабушка собирается: стала собирать печенье в коробочку для этих старух — чай там пить. Я побежал в сени, достал мои варежки вязаные и натёр себе и лоб и щёки — всю морду, одним словом. Не жалея. И тихонько прилёг на кровать.
    Бабушка вдруг хватилась:
    — Боря, Борюшка, где ж ты? — Я молчу и глаза закрыл. Бабушка ко мне:
    — Что это ты лёг?
    — Голова болит.
    Она тронула лоб.
    — Погляди-ка на меня! Сиди дома. Назад пойду — малины возьму в аптеке. Скоро вернусь. Долго сидеть не буду. А ты раздевайся-ка и ложись. Ложись, ложись без разговору.
    Стала помогать мне, уложила, увернула одеялом и всё приговаривала: «Я сейчас вернусь, живым духом».
    Бабушка заперла меня на ключ. Я выждал пять минут: а вдруг вернётся? Вдруг забыла там что-нибудь?
    А потом я вскочил с постели как был, в рубахе. Я вскочил на стол, взял с полки пароходик. Сразу руками понял, что он железный, совсем настоящий. Я прижал его к уху и стал слушать: не шевелятся ли? Но они, конечно, примолкли. Поняли, что я схватил ихний пароход. Ага! Сидите там на лавочке и примолкли, как мыши.
    Я слез со стола и стал трясти пароходик. Они стряхнутся, не усидят на лавках, и я услышу, как они там болтаются.
    Но внутри было тихо.
    Я понял: они сидят на лавках, ноги поджали и руками что есть сил уцепились в сиденья. Сидят как приклеенные.
    Ага! Так погодите же. Я подковырну и приподниму палубу. И вас всех там накрою. Я стал доставать из буфета столовый нож, но глаз не спускал с пароходика, чтоб не выскочили человечки. Я стал подковыривать палубу. Ух, как плотно всё заделано. Наконец удалось немножко подсунуть нож. Но мачты поднимались вместе с палубой. А мачтам не давали подниматься эти верёвочные лесенки, что шли от мачт к бортам. Их надо было отрезать — иначе никак. Я на миг остановился. Всего только на миг. Но сейчас же торопливой рукой стал резать эти лесенки. Пилил их тупым ножом. Готово, все они повисли, мачты свободны. Я стал ножом приподнимать палубу. Я боялся сразу дать большую щель. Они бросятся все сразу и разбегутся. Я оставил щёлку, чтобы пролезть одному. Он полезет, а я его — хлоп! — и захлопну, как жука в ладони. Я ждал и держал руку наготове — схватить.
    Не лезет ни один! Я тогда решил сразу отвернуть палубу и туда в серёдку рукой — прихлопнуть. Хоть один да попадётся. Только надо сразу: они уж там небось приготовились — откроешь, а человечки прыск все в стороны.
    Я быстро откинул палубу и прихлопнул внутрь рукой. Ничего. Совсем, совсем ничего! Даже скамеек этих не было. Голые борта. Как в кастрюльке. Я поднял руку. И под рукой, конечно, ничего. У меня руки дрожали, когда я прилаживал назад палубу. Всё криво становилась. И лесенки никак не приделать. Они болтались как попало. Я кой-как приткнул палубу на место и поставил пароходик на полку. Теперь всё пропало!
    Я скорей бросился в кровать, завернулся с головой.
    Слышу ключ в дверях.
    — Бабушка! — под одеялом шептал я. — Бабушка, миленькая, родненькая, чего я наделал-то!
    А бабушка стояла уж надо мной и по голове гладила:
    — Да чего ты ревёшь, да плачешь-то чего? Родной ты мой, Борюшка! Видишь, как я скоро?
    Она ещё не видала пароходика.

Путешествие храброго Ван-Гугена

    Шесть недель перелистывал книги голландский воин Фома Ван-дер-Гуген. Это было четыреста лет тому назад, в старое время, и воин был старинный. Чего ж он книги перелистывал? В книгах он вычитывал, что ждёт его в пути, когда он на корабле поедет в Персию и повезёт золото, чтобы выкупить из плена своего брата Иоганна Ван-дер-Гугена. Корабли у голландцев на славу — ни ветру, ни бури не боятся — не беда.
    А вот на первой же странице толстой книги написано: есть в океане морской человек. Лицом он похож на человека, только руки коротки и хвост рыбий. Однажды влез он на борт купеческого корабля, и корабль накренился на борт и вовсе перевернулся бы, не соскочи человек обратно в море.
    «Ничего, — подумал Ван-дер-Гуген, — на корабле можно к берегу пристать, выскочить на землю и удрать от морского человека». Перевернул страницу — ещё картинка.
    Рассмотрел: рыба на ножках. Подписано: морская собака. В море плавает, как рыба, по земле бегает, как зверь.
    От такой и на берегу не спасёшься.
    — Ну, а шпага моя на что? — сказал Ван-Гуген и погладил шпагу по боку. Но через две страницы он увидал картинку, как чешуйчатый морской змей на выбор глотает с корабля людей — какого захочет. И если даже всё время ходить в латах, то змей съест вместе с латами, ему и железо нипочём.
    «Ну, должно быть, только отчаянных грешников хватает змей, меня не тронет», — решил Ван-Гуген. Но дальше прочёл в книге, что змей ухватил как-то даже монаха самой праведной жизни.
    — А вдруг всё это не так? — уж вслух сказал Ван-Гуген и хотел выпить вина, чтоб согнать страх, но внизу страницы увидал семиголовое чудище, и достоверный учёный писал: «Эту семиголовую гидру и сейчас ещё можно видеть в городе Венеции, где её показывают за небольшие деньги».
    Уж если сам архиепископ Магнус пишет, значит, правда, и Ван-Гуген уж не читал больше, а дрожащими пальцами листал книгу. Вон чудище прямо с берега ухватило человека и ест, как кильку. Захлопнул книгу. Открыл другую. Вот тут радость.
    Босые, голые люди простым бревном губят чудище — крокодила. Главное — дружно налечь. Ван-Гуген приосанился, подбоченился. Эх, так его! Луком разят. Топором! Так его, голубчика. А-а-а, задрал ножки. Долго радовался Ван-Гуген. Ходил по комнате, ногой притоптывал — есть на чудище управа. Главное — дружно и не трусь.
    Но вот он после обеда поспал, снова сел за книги: и вот на картине море, за морем огненные волны, с огнём уж тихая, мирная вода. А из тихой воды с края света подымается рука — пальцы до небес. Распялилась рука и вот-вот сгребёт когтями корабль. Тут уж трусь не трусь, дружно не дружно, всем одна жестокая судьба.
    Ван-Гуген прищурил глаза и поднёс книгу к самому окну. Он сразу даже не понял, что нарисовано. Нет, верно. И подпись говорит ясно: вылез из моря огромный спрут, опутал своими щупальцами мачты корабля… ну, дальше понятно, чем всё кончилось.
    Он хотел уж захлопнуть книгу. Но потом опять стал разглядывать ту картинку, на которой была нарисована рука. Вон море взмахнуло волной выше мачт корабля, сейчас грохнет на палубу и разобьёт, как гнилое корыто. Но вон-вон дальше тихое море, ещё шаг, два… А это что ж вверху?
    Гигантская птица Рок ухватила, подняла ввысь корабль и рвёт, дерёт по клочьям, а люди валятся вниз, как семечки из дырявого мешка. Ну, а если и птице Рок недосуг будет рвать корабль, — то вон из-за горизонта вздымается до небес рука. Она закрыла собой огненный закат, распялилась и ждёт, как судьба.
    Ван-дер-Гуген захлопнул учёную книгу и спрятал в шкаф.
    «Нет, не поеду, ни за что не поеду, — в душе решил Ван-Гуген. — Скажу всем, что я занемог. Может, сын мой поедет… когда подрастёт».
    И когда вошла жена, Ван-Гуген сделал кислую мину и, закатив глаза, спросил:
    — Берта, ты не забыла, где живёт медикус Мунц?

    Вот какие книги печатались в старину. Конечно, на самом деле никаких таких зверей не было и никто их не мог видеть. Но тогда в школах, на уроках географии всерьёз учили, в каких странах живут все эти чудища…

Рассказы о животных

Галка

    У брата с сестрой была ручная галка. Она ела из рук, давалась гладить, улетала на волю и назад прилетала.
    Вот раз сестра стала умываться. Она сняла с руки колечко, положила на умывальник и намылила лицо мылом. А когда она мыло сполоснула, — поглядела: где колечко? А колечка нет.
    Она крикнула брату:
    — Отдай колечко, не дразни! Зачем взял?
    — Ничего я не брал, — ответил брат.
    Сестра поссорилась с ним и заплакала.
    Бабушка услыхала.
    — Что у вас тут? — говорит. — Давайте мне очки, сейчас я это кольцо найду.
    Бросились искать очки — нет очков.
    — Только что на стол их положила, — плачет бабушка. — Куда им деться? Как я теперь в иголку вдену?
    И закричала на мальчика.
    — Твои это дела! Зачем бабушку дразнишь?
    Обиделся мальчик, выбежал из дому. Глядит, — а над крышей галка летает, и что-то у ней под клювом блестит. Пригляделся — да это очки! Спрятался мальчик за дерево и стал глядеть. А галка села на крышу, огляделась, не видит ли кто, и стала очки на крыше клювом в щель запихивать.
    Вышла бабушка на крыльцо, говорит мальчику:
    — Говори, где мои очки?
    — На крыше! — сказал мальчик.
    Удивилась бабушка. А мальчик полез на крышу и вытащил из щели бабушкины очки. Потом вытащил оттуда и колечко. А потом достал стёклышек, а потом разных денежек много штук.
    Обрадовалась бабушка очкам, а сестра колечку и сказала брату:
    — Ты меня прости, я ведь на тебя подумала, а это галка-воровка.
    И помирились с братом.
    Бабушка сказала:
    — Это всё они, галки да сороки. Что блестит, всё тащат.

Мангуста

    Я очень хотел, чтобы у меня была настоящая, живая мангуста. Своя собственная. И я решил: когда наш пароход придёт на остров Цейлон, я куплю себе мангусту и отдам все деньги, сколько ни спросят.
    И вот наш пароход у острова Цейлона. Я хотел скорей бежать на берег, скорей найти, где они продаются, эти зверьки. И вдруг к нам на пароход приходит чёрный человек (тамошние люди все чёрные), и все товарищи обступили его, толпятся, смеются, шумят. И кто-то крикнул: «Мангусты!» Я бросился, всех растолкал и вижу: у чёрного человека в руках клетка, а в ней серые зверьки. Я так боялся, чтобы кто-нибудь не перехватил, что закричал прямо в лицо этому человеку:
    — Сколько?
    Он даже испугался сначала, так я крикнул. Потом понял, показал три пальца и сунул мне в руки клетку. Значит, всего три рубля, с клеткой вместе, и не одна, а две мангусты! Я сейчас же расплатился и перевёл дух: я совсем запыхался от радости. Так обрадовался, что забыл спросить этого чёрного человека, чем кормить мангуст, ручные они или дикие. А вдруг они кусаются? Я спохватился, побежал за человеком, но его уже и след простыл.
    Я решил сам узнать, кусаются мангусты или нет. Я просунул палец через прутья клетки. И просунуть-то не успел, как уж слышу — готово: мой палец схватили. Схватили маленькие лапки, цепкие, с коготками. Быстро-быстро кусает меня мангуста за палец. Но совсем не больно — это она нарочно, так — играет. А другая забилась в угол клетки и глядит искоса чёрным блестящим глазом.
    Мне скорей захотелось взять на руки, погладить эту, что кусает для шутки. И только я приоткрыл клетку, эта самая мангуста — юрк! — и уж побежала по каюте. Она суетилась, бегала по полу, всё нюхала и крякала: кррык! кррык! — как будто ворона. Я хотел её поймать, нагнулся, протянул руку, и вмиг мангуста мелькнула мимо моей руки, и уже в рукаве. Я поднял руку — и готово: мангуста уж за пазухой. Она выглянула из-за пазухи, крякнула весело и снова спряталась. И вот слышу — она уже под мышкой, пробирается в другой рукав и выскочила из другого рукава на волю. Я хотел её погладить, и только поднёс руку, как вдруг мангуста подскочила вверх сразу на всех четырёх лапах, как будто под каждой лапой пружинка. Я даже руку отдёрнул, будто от выстрела. А мангуста снизу глянула на меня весёлыми глазками и снова: кррык! И смотрю — уж сама на колени ко мне взобралась и тут свои фокусы показывает: то свернётся, то вмиг расправится, то хвост трубой, то вдруг голову просунет меж задних ног. Она так ласково, так весело со мной играла, а тут вдруг постучали в каюту и вызвали меня на работу.
    Надо было погрузить на палубу штук пятнадцать огромных стволов каких-то индийских деревьев. Они были корявые, с обломанными сучьями, дуплистые, толщенные, в коре, — как были из лесу. Но с отпиленного конца видно было, какие они внутри красивые — розовые, красные, совсем чёрные! Мы клали их горкой на палубу и накрепко укручивали цепями, чтобы в море не разболтало. Я работал и всё думал: «Что там мои мангусты? Ведь я им ничего поесть не оставил». Я спрашивал чёрных грузчиков, тамошних людей, что пришли с берега, не знают ли они, чем кормить мангусту, но они ничего не понимали и только улыбались. А наши говорили:
    — Давай что попало, она сама разберёт, что ей надо.
    Я выпросил у повара мяса, накупил бананов, притащил хлеба, блюдце молока. Всё это поставил посреди каюты и открыл клетку. Сам залез на койку и стал глядеть. Из клетки выскочила дикая мангуста, и они вместе с ручной прямо бросились на мясо. Они рвали его зубами, крякали и урчали, лакали молоко, потом ручная ухватила банан и потащила его в угол. Дикая — прыг! — и уж рядом с ней. Я хотел поглядеть, что будет, вскочил с койки, но уж поздно: мангусты бежали назад. Они облизывали мордочки, а от банана остались на полу одни шкурки, как тряпочки.
    Наутро мы были уже в море. Я всю свою каюту увесил гирляндами бананов. Они на верёвочках качались под потолком. Это для мангуст. Я буду давать понемногу — надолго хватит. Я выпустил ручную мангусту, и она теперь бегала по мне, а я лежал, полузакрыв глаза и недвижно.
    Гляжу — мангуста прыгнула на полку, где были книги. Вот она перелезла на раму круглого пароходного окна. Рама слегка вихлялась, пароход качало. Мангуста покрепче примостилась, глянула вниз, на меня. Я притаился. Мангуста толкнула лапкой в стенку, и рама поехала вбок. И в тот самый миг, когда рама была против банана, мангуста рванулась, прыгнула и обеими лапками ухватила банан. Она повисла на момент в воздухе, под самым потолком. Но банан оторвался, и мангуста шлёпнулась об пол. Нет! Шлёпнулся-то банан. Мангуста прыгнула на все четыре лапки. Я привскочил поглядеть, но мангуста уже возилась под койкой. Через минуту она вышла с замазанной мордой. Она покрякивала от удовольствия.
    Эге! Пришлось перевесить бананы к самой середине каюты: мангуста уже пробовала по полотенцу вскарабкаться повыше. Лазала она, как обезьяна; у неё лапки, как ручки. Цепкие, ловкие, проворные. Она совсем меня не боялась. Я выпустил её на палубу погулять, на солнце. Она сразу по-хозяйски всё обнюхала и бегала по палубе так, будто она и сроду нигде больше не была и тут её дом.
    Но на пароходе у нас был свой давнишний хозяин на палубе. Нет, не капитан, а кот. Громадный, откормленный, в медном ошейнике. Он важно ходил по палубе, когда было сухо. Сухо было и в этот день. И солнце поднялось над самой мачтой. Кот вышел из кухни поглядеть, всё ли в порядке. Он увидел мангусту и быстро пошёл, а потом начал осторожно красться. Он шёл по железной трубе. Она тянулась по палубе. Как раз у этой трубы суетилась мангуста. Она как будто и не видела кота. А кот был уж совсем над нею. Ему оставалось только протянуть лапу, чтобы вцепиться когтями ей в спину. Он выжидал, чтобы поудобней. Я сразу сообразил, что сейчас будет. Мангуста не видит, она спиной к коту, она разнюхивает палубу как ни в чём не бывало; кот уже прицелился.
    Я бросился бегом. Но я не добежал. Кот протянул лапу. И в тот же миг мангуста просунула голову меж задних лап, разинула пасть, громко каркнула, а хвост — громадный пушистый хвост — поставила вверх столбом, и он стал как ламповый ёжик, что стёкла чистят. В одно мгновение она обратилась в непонятное, невиданное чудище. Кота отбросило назад, как от калёного железа. Он сразу повернул и, задрав хвост палкой, понёсся прочь без оглядки. А мангуста как ни в чём не бывало снова суетилась и что-то разнюхивала на палубе. Но с тех пор красавца кота редко кто видел. Мангуста на палубе — кота и не сыщешь. Его звали и «кис-кис» и «Васенька». Повар его мясом приманивал, но кота найти нельзя было, хоть обыщи весь пароход. Зато у кухни теперь вертелись мангусты; они крякали, требовали от повара мяса. Бедный Васенька только по ночам пробирался к повару в каюту, и повар его прикармливал мясом. Ночью, когда мангусты были в клетке, наступало Васькино время.
    Но вот раз ночью я проснулся от крика на палубе. Тревожно, испуганно кричали люди. Я быстро оделся и выбежал. Кочегар Фёдор кричал, что сейчас идёт он с вахты и вот из этих самых индийских деревьев, вот из этой груды, выползла змея и сейчас же назад спряталась. Что змея — во! — в руку толщиной, чуть ли не две сажени длиной. И вот даже на него сунулась. Никто не верил Фёдору, но всё же на индийские деревья поглядывали с опаской. А вдруг и вправду змея? Ну, не в руку толщиной, а ядовитая? Вот и ходи тут ночью! Кто-то сказал: «Они тепло любят, они к людям в койки заползают». Все примолкли. Вдруг все повернулись ко мне:
    — А ну, зверюшек сюда, мангустов ваших! А ну, пусть они…
    Я боялся, чтобы ночью не убежала дикая. Но думать было некогда: уже кто-то сбегал ко мне в каюту и уже нёс сюда клетку. Я открыл её около самой груды, где кончались деревья и видны были чёрные ходы между стволами. Кто-то зажёг электрическую люстру. Я видел, как первой юркнула в чёрный проход ручная. И следом за ней дикая. Я боялся, что им прищемит лапки или хвост среди этих тяжёлых брёвен. Но уже было поздно: обе мангусты ушли туда.
    — Неси лом! — крикнул кто-то.
    А Фёдор уж стоял с топором. Потом все примолкли и стали слушать. Но ничего не слышно было, кроме скрипа колод. Вдруг кто-то крикнул:
    — Гляди, гляди! Хвост!
    Фёдор замахнулся топором, другие отсунулись дальше. Я схватил Фёдора за руку. Он с перепугу чуть не хватил топором по хвосту; хвост был не змеи, а мангусты — он то высовывался, то снова втягивался. Потом показались задние лапки. Лапки цеплялись за дерево. Видно, что-то тянуло мангусту назад.
    — Помоги кто-нибудь! Видишь, ей не по силам! — крикнул Фёдор.
    — А сам-то чего? Командир какой! — ответили из толпы.
    Никто не помогал, а все пятились назад, даже Фёдор с топором. Вдруг мангуста изловчилась; видно было, как она вся извилась, цепляясь за колоды. Она рванулась и вытянула за собой змеиный хвост. Хвост мотнулся, он вскинул вверх мангусту и брякнул её о палубу.
    — Убил, убил! — закричали кругом.
    Но моя мангуста — это была дикая — мигом вскочила на лапы. Она держала змею за хвост, она впилась в неё своими острыми зубками. Змея сжималась, тянула дикую снова в чёрный проход. Но дикая упиралась всеми лапками и вытаскивала змею всё больше и больше. Змея была толщиной в два пальца, и она била хвостом о палубу, как плетью, а на конце держалась мангуста, и её бросало из стороны в сторону. Я хотел обрубить этот хвост, но Фёдор куда-то скрылся вместе с топором. Его звали, но он не откликался. Все в страхе ждали, когда появится змеиная голова. Сейчас уже конец, и вырвется наружу вся змея. Это что? Это не змеиная голова — это мангуста! Вот и ручная прыгнула на палубу: она впилась в шею змеи сбоку. Змея извивалась, рвалась, она стучала мангустами по палубе, а они держались, как пиявки.
    Вдруг кто-то крикнул:
    — Бей! — и ударил ломом по змее.
    Все бросились и, кто чем, стали молотить. Я боялся, что в переполохе убьют мангуст. Я оторвал от хвоста дикую.
    Она была в такой злобе, что укусила меня за руку; она рвалась и царапалась. Я сорвал с себя шапку и завернул ей морду. Ручную оторвал мой товарищ. Мы усадили их в клетку. Они кричали и рвались, хватали зубами решётку. Я кинул им кусочек мяса, но они и внимания не обратили. Я потушил в каюте свет и пошёл прижечь йодом покусанные руки.
    А там, на палубе, все ещё молотили змею. Потом выкинули за борт.
    С этих пор все стали очень любить моих мангуст и таскали им поесть, что у кого было. Ручная перезнакомилась со всеми, и её под вечер трудно было дозваться: вечно гостит у кого-нибудь. Она бойко лазала по снастям. И раз под вечер, когда уже зажгли электричество, мангуста полезла на мачту по канатам, что шли от борта. Все любовались на её ловкость, глядели, задрав головы. Но вот канат дошёл до мачты. Дальше шло голое, скользкое дерево. Но мангуста извернулась всем телом и ухватилась за медные трубки. Они шли вдоль мачты. В них — электрические провода к фонарю наверху. Мангуста быстро полезла ещё выше. Все внизу захлопали в ладоши. Вдруг электротехник крикнул:
    — Там провода голые! — и побежал тушить электричество.
    Но мангуста уже схватилась лапкой за голые провода. Её ударило электрическим током, и она упала с высоты вниз. Её подхватили, но она была недвижна.
    Она была ещё теплая. Я скорей понес её в каюту доктора. Но каюта его была заперта. Я бросился к себе, осторожно уложил мангусту на подушку и побежал искать нашего доктора. «Может быть, он спасёт моего зверька?» — думал я. Я бегал по всему пароходу, но кто-то уже сказал доктору, и он быстро шёл мне навстречу. Я хотел, чтоб скорей, и тянул доктора за руку. Вошли ко мне.
    — Ну, где же она? — сказал доктор.
    Действительно, где же? На подушке её не было. Я посмотрел под койку. Стал шарить там рукой. И вдруг: кррык-кррык! — и мангуста выскочила из-под койки как ни в чём не бывало — здоровёхонька.
    Доктор сказал, что электрический ток, наверно, только на время оглушил её, а пока я бегал за доктором, мангуста оправилась. Как я радовался! Я всё её к лицу прижимал и гладил. И тут все стали приходить ко мне, все радовались и гладили мангусту — так её любили.
    А дикая потом совсем приручилась, и я привёз мангуст к себе домой.

Медведь

    В Сибири, в дремучем лесу, в тайге, жил охотник-тунгус со всей семьёй в кожаной палатке. Вот раз вышел он из дому дров наломать, видит: на земле следы лося-сохатого. Обрадовался охотник, побежал домой, взял своё ружьё да нож и сказал жене:
    — Скоро назад не жди — за сохатым пойду.
    Вот пошёл он по следам, вдруг видит ещё следы — медвежьи. И куда ведут сохатого следы, туда и медвежьи ведут.
    «Эге, — подумал охотник, — я не один за сохатым иду, впереди меня медведь сохатого гонит. Мне их не догнать. Медведь раньше меня сохатого поймает».
    Всё-таки охотник пошёл по следам. Долго шёл, уж весь запас съел, что с собой из дому захватил, а всё идёт да идёт. Следы стали подыматься в гору, а лес не редеет, всё такой же густой.
    Изголодался, измучился охотник, а всё идёт и под ноги себе смотрит, как бы следы не потерять. А по пути сосны лежат, бурей наваленные, камни, травой заросшие. Устал охотник, спотыкается, еле ноги тянет. А всё глядит: где трава примята, где оленьим копытом земля продавлена?
    «Высоко я уж забрался, — думает охотник, — где конец этой горы».
    Вдруг слышит: кто-то чавкает. Притаился охотник и пополз тихонько. И забыл, что устал, откуда силы взялись. Полз, полз охотник и вот видит: совсем редко стоят деревья, и тут конец горы — она углом сходится — и справа обрыв, и слева обрыв. А в самом углу лежит большущий медведь, гложет сохатого, ворчит, чавкает и не чует охотника.
    «Ага, — подумал охотник, — ты сюда сохатого загнал, в самый угол, и тут его заел. Стой же!»
    Поднялся охотник, присел на колено и стал целиться в медведя.
    Тут медведь его увидел, испугался, хотел бежать, добежал до края, а там обрыв. Заревел медведь. Тут охотник выпалил в него из ружья и убил.
    Охотник содрал с медведя шкуру, а мясо разрезал и повесил на дерево, чтоб волки не достали. Поел охотник медвежьего мяса и скорей домой.
    Сложил палатку и со всей семьёй пошёл, где оставил медвежье мясо.
    — Вот, — сказал охотник жене, — ешьте, а я отдохну.

Охотник и собаки

    Рано утром встал охотник, взял ружьё, патроны, сумку, позвал своих двух собак и пошёл стрелять зайцев.
    Был сильный мороз, но ветра совсем не было. Охотник шёл на лыжах и разогрелся от ходьбы. Ему было тепло.
    Собаки забегали вперёд и выгоняли на охотника зайцев. Охотник ловко стрелял и набил пять штук. Тут он заметил, что зашёл далеко.
    «Пора и домой, — подумал охотник. — От моих лыж видны следы, и, пока не стемнело, я по следам дойду домой. Перейду овраг, а там уже недалеко».
    Он спустился вниз и увидел, что в овраге черным-черно от галок. Они сидели прямо на снегу. Охотник понял, что дело неладно.
    И верно: он только вышел из оврага, как задул ветер, пошёл снег, и началась метель. Впереди ничего не было видно, следы запорошило снегом. Охотник свистнул собак.
    «Если собаки не выведут меня на дорогу, — подумал он, — я пропал. Куда идти, я не знаю, заблужусь, занесёт меня снегом, и я замёрзну».
    Пустил он собак вперёд, а собаки отбегут пять шагов — и охотнику не видно, куда за ними идти. Тогда он снял пояс, отвязал все ремешки и верёвки, какие на нём были, привязал собак за ошейник и пустил вперёд. Собаки его потащили, и он на лыжах, как на санях, приехал к себе в деревню.
    Он дал каждой собаке по целому зайцу, потом разулся и лёг на печь. А сам всё думал:
    «Кабы не собаки, пропал бы я сегодня».

Про обезьянку

    Мне было двенадцать лет, и я учился в школе. Раз на перемене подходит ко мне товарищ мой Юхименко и говорит:
    — Хочешь, я тебе обезьянку дам?
    Я не поверил — думал, он мне сейчас штуку какую-нибудь устроит, так что искры из глаз посыплются, и скажет: вот это и есть «обезьянка». Не таковский я.
    — Ладно, — говорю, — знаем.
    — Нет, — говорит, — в самом деле. Живую обезьянку. Она хорошая. Её Яшкой зовут. А папа сердится.
    — На кого?
    — Да на нас с Яшкой. Убирай, говорит, куда знаешь. Я думаю, что к тебе всего лучше.
    После уроков пошли мы к нему. Я всё ещё не верил. Неужели, думал, живая обезьянка у меня будет? И всё спрашивал, какая она. А Юхименко говорит:
    — Вот увидишь, не бойся, она маленькая.
    Действительно, оказалась маленькая. Если на лапки встанет, то не больше полуаршина. Мордочка сморщенная, старушечья, а глазки живые, блестящие. Шерсть на ней рыжая, а лапки чёрные. Как будто человечьи руки в перчатках чёрных. На ней был надет синий жилет.
    Юхименко закричал:
    — Яшка, Яшка, иди, что я дам!
    И засунул руку в карман. Обезьянка закричала: «Ай! ай!» — и в два прыжка вскочила Юхименке на руки. Он сейчас же сунул её в шинель, за пазуху.
    — Идём, — говорит.
    Я глазам своим не верил. Идём по улице, несём такое чудо, и никто не знает, что у нас за пазухой.

    Дорогой Юхименко мне говорил, чем кормить.
    — Всё ест, всё давай. Сладкое любит. Конфеты — беда! Дорвётся — непременно обожрётся. Чай любит жидкий и чтоб сладкий был. Ты ей внакладку. Два куска. Вприкуску не давай: сахар сожрёт, а чай пить не станет.
    Я всё слушал и думал: я ей и трёх кусков не пожалею, миленькая такая, как игрушечный человек. Тут я вспомнил, что и хвоста у ней нет.
    — Ты, — говорю, — хвост ей отрезал под самый корень?
    — Она макака, — говорит Юхименко, — у них хвостов не растёт.
    Пришли мы к нам домой. Мама и девочки сидели за обедом. Мы с Юхименкой вошли прямо в шинелях.
    Я говорю:
    — А кто у нас есть!
    Все обернулись. Юхименко распахнул шинель. Никто ещё ничего разобрать не успел, а Яшка как прыгнет с Юхименки маме на голову; толкнулся ножками — и на буфет. Всю причёску маме осадил.
    Все вскочили, закричали:
    — Ой, кто, кто это?
    А Яшка уселся на буфет и строит морды, чавкает, зубки скалит.
    Юхименко боялся, что сейчас ругать его будут, и скорей к двери. На него и не смотрели — все глядели на обезьянку. И вдруг девочки все в один голос затянули:
    — Какая хорошенькая!
    А мама всё прическу прилаживала.
    — Откуда это?
    Я оглянулся. Юхименки уже нет. Значит, я остался хозяином. И я захотел показать, что знаю, как с обезьянкой надо. Я засунул руку в карман и крикнул, как давеча Юхименко:
    — Яшка, Яшка! Иди, я тебе что дам!
    Все ждали. А Яшка и не глянул — стал чесаться меленько и часто чёрной лапочкой.
    До самого вечера Яшка не спускался вниз, а прыгал по верхам: с буфета на дверь, с двери на шкаф, оттуда на печку.
    Вечером отец сказал:
    — Нельзя её на ночь так оставлять, она квартиру вверх дном переворотит.
    И я начал ловить Яшку. Я к буфету — он на печь. Я его оттуда щёткой — он прыг на часы. Качнулись часы и стали. А Яшка уже на занавесках качается. Оттуда — на картину — картина покосилась, — я боялся, что Яшка кинется на висячую лампу.
    Но тут уже все собрались и стали гоняться за Яшкой. В него кидали мячиком, катушками, спичками и наконец загнали в угол.
    Яшка прижался к стене, оскалился и защёлкал языком — пугать начал. Но его накрыли шерстяным платком и завернули, запутали.
    Яшка барахтался, кричал, но его скоро укрутили так, что осталась торчать одна голова. Он вертел головой, хлопал глазами, и казалось, сейчас заплачет от обиды.
    Не пеленать же обезьяну каждый раз на ночь! Отец сказал:
    — Привязать. За жилет и к ножке, к столу.
    Я принёс верёвку, нащупал у Яшки на спине пуговицу, продел верёвку в петлю и крепко завязал. Жилет у Яшки на спине застёгивался на три пуговки. Потом я поднёс Яшку, как он был, закутанного, к столу, привязал верёвку к ножке и только тогда размотал платок.
    Ух, как он начал скакать! Но где ему порвать верёвку! Он покричал, позлился и сел печально на полу.
    Я достал из буфета сахару и дал Яшке. Он схватил чёрной лапочкой кусок, заткнул за щёку. От этого вся мордочка у него скривилась.
    Я попросил у Яшки лапу. Он протянул мне свою ручку.
    Тут я рассмотрел, какие на ней хорошенькие чёрные ноготки. Игрушечная живая ручка! Я стал гладить лапку и думаю: совсем как ребёночек. И пощекотал ему ладошку. А ребёночек-то как дёрнет лапку — раз — и меня по щеке. Я и мигнуть не успел, а он надавал мне оплеух и прыг под стол. Сел и скалится. Вот и ребёночек!
    Но тут меня погнали спать.
    Я хотел Яшку привязать к своей кровати, но мне не позволили. Я всё прислушивался, что Яшка делает, и думал, что непременно ему надо устроить кроватку, чтоб он спал, как люди, и укрывался одеяльцем. Голову бы клал на подушечку. Думал, думал и заснул.
    Утром вскочил — и, не одеваясь, к Яшке. Нет Яшки на верёвке. Верёвка есть, на верёвке жилет привязан, а обезьянки нет. Смотрю, все три пуговицы сзади расстёгнуты. Это он расстегнул жилет, оставил его на верёвке, а сам драла. Я искать по комнате. Шлёпаю босыми ногами. Нигде нет. Я перепугался. А ну как убежал? Дня не пробыл, и вот на тебе! Я на шкафы заглядывал, в печку — нигде. Убежал, значит, на улицу. А на улице мороз — замёрзнет, бедный! И самому стало холодно. Побежал одеваться. Вдруг вижу, в моей же кровати что-то возится. Одеяло шевелится. Я даже вздрогнул. Вот он где! Это ему холодно на полу стало, он удрал и ко мне на кровать. Забился под одеяло. А я спал и не знал. Яшка спросонья не дичился, дался в руки, и я напялил на него снова синий жилет.
    Когда сели пить чай, Яшка вскочил на стол, огляделся, сейчас же нашёл сахарницу, запустил лапу и прыг на дверь. Он прыгал так легко, что, казалось, летает, не прыгает. На ногах у обезьяны пальцы, как на руках, и Яшка мог хватать ногами. Он так и делал. Сидит, как ребёнок, на руках у кого-нибудь и ручки сложил, а сам ногой со стола тянет что-нибудь.
    Стащит ножик и ну с ножом скакать. Это чтобы у него отнимали, а он будет удирать. Чай Яшке дали в стакане. Он обнял стакан, как ведро, пил и чмокал. Я уж не пожалел сахару.
    Когда я ушёл в школу, я привязал Яшку к дверям, к ручке. На этот раз обвязал его вокруг пояса веревкой, чтобы уж не мог сорваться. Когда я пришёл домой, то из прихожей увидал, чем Яшка занимается. Он висел на дверной ручке и катался на дверях, как на карусели. Оттолкнётся от косяка и едет до стены. Пихнёт ножкой в стену и едет назад.
    Когда я сел готовить уроки, я посадил Яшку на стол. Ему очень нравилось греться около лампы. Он дремал, как старичок на солнышке, покачивался и, прищурясь, глядел, как я тыкаю пером в чернила. Учитель у нас был строгий, и я чистенько написал страницу. Промокать не хотелось, чтобы не испортить. Оставил сохнуть. Прихожу и вижу: сидит Яков на тетради, макает пальчик в чернильницу, ворчит и выводит чернильные вавилоны по моему писанию. Ах ты, дрянь! Я чуть не заплакал с горя. Бросился на Яшку. Да куда! Он на занавески — все занавески чернилами перепачкал. Вот оно почему Юхименкин папа на них с Яшкой сердился…
    Но раз и мой папа рассердился на Яшку. Яшка обрывал цветы, что стояли у нас на окнах. Сорвёт лист и дразнит. Отец поймал и отдул Яшку. А потом привязал его в наказанье на лестнице, что вела на чердак. Узенькая лесенка. А широкая шла из квартиры вниз.
    Вот отец идёт утром на службу. Почистился, надел шляпу, спускается по лестнице. Хлоп! Штукатурка падает. Отец остановился, стряхнул со шляпы. Глянул вверх — никого. Только пошёл — хлоп, опять кусок извёстки прямо на голову. Что такое?
    А мне сбоку было видно, как орудовал Яшка. Он наломал от стенки извёстки, разложил по краям ступенек, а сам прилёг, притаился на лестнице, как раз у отца над головой. Только отец пошёл, а Яшка тихонечко толк ножкой штукатурку со ступеньки и так ловко примерил, что прямо отцу на шляпу, — это он ему мстил за то, что отец вздул его накануне.
    Но когда началась настоящая зима, завыл ветер в трубах, завалило окна снегом, Яшка стал грустным. Я его всё грел, прижимал к себе. Мордочка у Яшки стала печальная, обвисшая, он подвизгивал и жался ко мне. Я попробовал сунуть его за пазуху, под куртку. Яшка сейчас же там устроился: он схватился всеми четырьмя лапками за рубаху и так повис, как приклеился. Он так и спал там, не разжимая лап. Забудешь другой раз, что у тебя живой набрюшник под курткой, и обопрёшься о стол. Яшка сейчас лапкой заскребёт мне бок: даёт мне знать, чтоб осторожней.
    Вот раз в воскресенье пришли в гости девочки. Сели завтракать. Яшка смирно сидел у меня за пазухой, и его совсем не было заметно. Под конец раздали конфеты. Только я стал первую разворачивать, вдруг из-за пазухи, прямо из моего живота, вытянулась мохнатая ручка, ухватила конфету и назад. Девочки взвизгнули от страха. А это Яшка услышал, что бумагой шелестят, и догадался, что едят конфеты. А я девочкам говорю: «Это у меня третья рука; я этой рукой прямо в живот конфеты сую, чтоб долго не возиться». Но уж все догадались, что это обезьянка, и из-под куртки слышно было, как хрустит конфета: это Яшка грыз и чавкал, как будто я животом жую.
    Яшка долго злился на отца. Примирился Яшка с ним из-за конфет. Отец мой как раз бросил курить и вместо папирос носил в портсигаре маленькие конфетки. И каждый раз после обеда отец открывал тугую крышку портсигара большим пальцем, ногтем, и доставал конфетки. Яшка тут как тут: сидит на коленях и ждёт — ёрзает, тянется. Вот отец раз и отдал весь портсигар Яшке; Яшка взял его в руку, а другой рукой, совершенно как мой отец, стал подковыривать большим пальцем крышку. Пальчик у него маленький, а крышка тугая и плотная, и ничего не выходит у Яшеньки. Он завыл с досады. А конфеты брякают. Тогда Яшка схватил отца за большой палец и его ногтем, как стамеской, стал отковыривать крышку. Отца это рассмешило, он открыл крышку и поднёс портсигар Яшке. Яшка сразу запустил лапу, награбастал полную горсть, скорей в рот и бегом прочь. Не каждый же день такое счастье!
    Был у нас знакомый доктор. Болтать любил — беда. Особенно за обедом. Все уж кончили, у него на тарелке всё простыло, тогда он только хватится — поковыряет, наспех глотнёт два куска:
    — Благодарю вас, я сыт.
    Вот раз обедает он у нас, ткнул вилку в картошку и вилкой этой размахивает — говорит. Разошёлся — не унять. А Яша, вижу, по спинке стула поднимается, тихонько подкрался и сел у доктора за плечом. Доктор говорит:
    — И понимаете, тут как раз… — И остановил вилку с картошкой возле уха — на один момент всего. Яшенька лапочкой тихонько за картошку и снял её с вилки — осторожно, как вор.
    А доктор дальше:
    — И представьте себе… — И тык пустой вилкой себе в рот. Сконфузился — думал, стряхнул картошку, когда руками махал, оглядывается. А Яшки уж нет — сидит в углу и прожевать картошку не может, всю глотку забил.
    Доктор сам смеялся, а всё-таки обиделся на Яшку.
    Яшке устроили в корзинке постель: с простыней, одеяльцем, подушкой. Но Яшка не хотел спать по-человечьи: всё наматывал на себя клубком и таким чучелом сидел всю ночь. Ему сшили платьице, зелёненькое, с пелеринкой, и стал он похож на стриженую девочку из приюта.
    Вот раз я слышу звон в соседней комнате. Что такое? Пробираюсь тихонько и вижу: стоит на подоконнике Яшка в зелёном платьице, в одной руке у него ламповое стекло, а в другой — ёжик, и он ёжиком с остервенением чистит стекло. В такую ярость пришёл, что не слыхал, как я вошёл. Это он видел, как стёкла чистили, и давай сам пробовать.
    А то оставишь его вечером с лампой, он отвернёт огонь полным пламенем — лампа коптит, сажа летает по комнате, а он сидит и рычит на лампу.
    Беда стало с Яшкой, хоть в клетку сажай! Я его и ругал и бил, но долго не мог на него сердиться. Когда Яшка хотел понравиться, он становился очень ласковым, залезал на плечо и начинал в голове искать. Это значит, он вас уже очень любит.
    Надо ему выпросить что-нибудь — конфет там или яблоко, — сейчас залезет на плечо и заботливо начинает лапками перебирать в волосах: ищет и ноготком поскрёбывает. Ничего не находит, а делает вид, что поймал зверя: выкусывает с пальчиков чего-то.
    Вот раз пришла к нам в гости дама. Она считала, что она раскрасавица. Разряженная. Вся так шёлком и шуршит. На голове не причёска, а прямо целая беседка из волос накручена — в завитках, в локончиках. А на шее, на длинной цепочке, зеркальце в серебряной оправе.
    Яшка осторожно к ней по полу подскочил.
    — Ах, какая обезьянка миловидная! — говорит дама. И давай зеркальцем с Яшкой играть.
    Яшка поймал зеркальце, повертел — прыг на колени к даме и стал зеркальце на зуб пробовать.
    Дама отняла зеркальце, зажала в руке. А Яшке хочется зеркало получить. Дама погладила небрежно Яшку перчаткой и потихоньку спихивает с колен. Вот Яшка и решил понравиться, подольститься к даме. Прыг ей на плечо. Крепко ухватился за кружева задними лапками и взялся за причёску. Раскопал все завитки и стал искать.
    Дама покраснела.
    — Пошёл, пошёл! — говорит.
    Не тут-то было! Яшка ещё больше старается: скребёт ноготками, зубками щёлкает.
    Дама эта всегда против зеркала садилась, чтоб на себя полюбоваться, и видит в зеркале, что взлохматил её Яшка, — чуть не плачет. Я двинулся на выручку. Куда там! Яшка вцепился что было силы в волосы и на меня глядит дико. Дама дёрнула его за шиворот, и своротил ей Яшка причёску. Глянула на себя в зеркало — чучело чучелом. Я замахнулся, спугнул Яшку, а гостья наша схватилась за голову и — в дверь.
    — Безобразие, — говорит, — безобразие! — И не попрощалась ни с кем.
    «Ну, — думаю, — держу до весны и отдам кому-нибудь, если Юхименко не возьмёт. Уж столько мне попадало за эту обезьянку!»
    И вот настала весна. Потеплело. Яшка ожил и ещё больше проказил. Очень ему хотелось на двор, на волю. А двор у нас был огромный, с десятину. Посреди двора был сложен горой казённый уголь, а вокруг склады с товаром. И от воров сторожа держали на дворе целую свору собак. Собаки большие, злые. А всеми собаками командовал рыжий пёс Каштан. На кого Каштан зарычит, на того все собаки бросаются. Кого Каштан пропустит, и собаки не тронут. А чужую собаку бил Каштан с разбегу грудью. Ударит, с ног собьёт и стоит над ней, рычит, а та уж и шелохнуться боится.
    Я посмотрел в окно — вижу, нет собак во дворе. Дай, думаю, пойду, выведу Яшеньку погулять первый раз. Я надел на него зелёненькое платьице, чтобы он не простудился, посадил Яшку к себе на плечо и пошёл. Только я двери раскрыл, Яшка — прыг наземь и побежал по двору. И вдруг, откуда ни возьмись, вся стая собачья, и Каштан впереди, прямо на Яшку. А он, как зелёненькая куколка, стоит маленький. Я уж решил, что пропал Яшка, — сейчас разорвут. Каштан сунулся к Яшке, но Яшка повернулся к нему, присел, прицелился. Каштан стал за шаг от обезьянки, оскалился и ворчал, но не решался броситься на такое чудо. Собаки все ощетинились и ждали, что Каштан.
    Я хотел броситься выручать. Но вдруг Яшка прыгнул и в один момент уселся Каштану на шею. И тут шерсть клочьями полетела с Каштана. По морде и глазам бил Яшка, так что лап не видно было. Взвыл Каштан, и таким ужасным голосом, что все собаки врассыпную бросились. Каштан сломя голову пустился бежать, а Яшка сидит, вцепился ногами в шерсть, крепко держится, а руками рвёт Каштана за уши, щиплет шерсть клочьями. Каштан с ума сошёл: носится вокруг угольной горы с диким воем. Раза три обежал Яшка верхом вокруг двора и на ходу спрыгнул на уголь. Взобрался не торопясь на самый верх. Там была деревянная будка; он влез на будку, уселся и стал чесать себе бок как ни в чём не бывало. Вот, мол, я — мне нипочём!
    А Каштан — в ворота от страшного зверя.
    С тех пор я смело стал выпускать Яшку во двор: только Яшка с крыльца — все собаки в ворота. Яшка никого не боялся.
    Приедут во двор подводы, весь двор забьют, пройти негде. А Яшка с воза на воз перелетает. Вскочит лошади на спину — лошадь топчется, гривой трясёт, фыркает, а Яшка не спеша на другую перепрыгивает. Извозчики только смеются и удивляются:
    — Смотри, какая сатана прыгает. Ишь ты! У-ух!
    А Яшка — на мешки. Ищет щёлочки. Просунет лапку и щупает, что там. Нащупает, где подсолнухи, сидит и тут же на возу щёлкает. Бывало, что и орехи нащупает Яшка. Набьёт за щёки и во все четыре руки старается нагрести.
    Но вот нашёлся у Якова враг. Да какой! Во дворе был кот. Ничей. Он жил при конторе, и все его кормили объедками. Он разжирел, стал большой, как собака. Злой был и царапучий.
    И вот раз под вечер гулял Яшка по двору. Я его никак не мог дозваться домой. Вижу, вышел на двор котище и прыг на скамью, что стояла под деревом. Яшка, как увидел кота, — прямо к нему. Присел и идёт не спеша на четырёх лапах. Прямо к скамье и глаз с кота не спускает. Кот подобрал лапы, спину нагорбил, приготовился. А Яшка всё ближе ползёт. Кот глаза вытаращил, пятится. Яшка на скамью. Кот всё задом на другой край, к дереву. У меня сердце замерло. А Яков по скамье ползёт на кота. Кот уж в комок сжался, подобрался весь. И вдруг — прыг, да не на Яшку, а на дерево. Уцепился за ствол и глядит сверху на обезьянку. А Яшка всё тем же ходом к дереву. Кот поцарапался выше — привык на деревьях спасаться. А Яшка на дерево, и всё не спеша, целится на кота чёрными глазками. Кот выше, выше, влез на ветку и сел с самого краю. Смотрит, что Яшка будет делать. А Яков по той же ветке ползёт, и так уверенно, будто он сроду ничего другого не делал, а только котов ловил. Кот уж на самом краю, на тоненькой веточке еле держится, качается. А Яков ползёт и ползёт, цепко перебирая всеми четырьмя ручками. Вдруг кот прыг с самого верху на мостовую, встряхнулся и во весь дух прочь без оглядки. А Яшка с дерева ему вдогонку: «Йау, йау», — каким-то страшным, звериным голосом — я у него никогда такого не слышал.
    Теперь уж Яков стал совсем царём во дворе. Дома он уж есть ничего не хотел, только пил чай с сахаром. И раз так на дворе изюму наелся, что еле-еле его отходили. Яшка стонал, на глазах слезы, и на всех капризно смотрел. Всем было сначала очень жалко Яшку, но когда он увидел, что с ним возятся, стал ломаться и разбрасывать руки, закидывать голову и подвывать на разные голоса. Решили его укутать и дать касторки. Пусть знает!
    А касторка ему так понравилась, что он стал орать, чтобы ему ещё дали. Его запеленали и три дня не пускали на двор.
    Яшка скоро поправился и стал рваться на двор. Я за него не боялся: поймать его никто не мог, и Яшка целыми днями прыгал по двору. Дома стало спокойнее, и мне меньше влетало за Яшку. А как настала осень, все в доме в один голос:
    — Куда хочешь убирай свою обезьянку или сажай в клетку, а чтоб по всей квартире эта сатана не носилась.
    То говорили, какая хорошенькая, а теперь, думаю, сатана стала. И как только началось ученье, я стал искать в классе, кому бы сплавить Яшку. Подыскал наконец товарища, отозвал в сторону и сказал:
    — Хочешь, я тебе обезьянку подарю? Живую.
    Не знаю уж, кому он потом Яшку сплавил. Но первое время, как не стало Яшки в доме, я видел, что все немного скучали, хоть признаваться и не хотели.

Про слона

    Мы подходили на пароходе к Индии. Утром должны были прийти. Я сменился с вахты, устал и никак не мог заснуть: всё думал, как там будет. Вот как если б мне в детстве целый ящик игрушек принесли и только завтра можно его распаковать. Всё думал: вот утром сразу открою глаза — и индусы, чёрные, заходят вокруг, забормочут непонятно, не то что на картинке. Бананы прямо на кусте, город новый — всё зашевелится, заиграет. И слоны! Главное, слонов мне хотелось посмотреть. Всё не верилось, что они там не так, как в зоологическом, а запросто ходят, возят: по улице вдруг такая громада прёт!
    Заснуть не мог, прямо ноги от нетерпения чесались. Ведь это, знаете, когда сушей едешь, совсем не то: видишь, как всё постепенно меняется. А тут две недели океан — вода и вода — и сразу новая страна. Как занавес в театре подняли.
    Наутро затопали на палубе, загудели. Я бросился к иллюминатору, к окну, — готово: город белый на берегу стоит; порт, суда, около борта шлюпки; в них чёрные люди в белых чалмах — зубы блестят, кричат что-то; солнце светит со всей силы, жмёт, кажется, светом давит. Тут я как с ума сошёл, задохнулся прямо: как будто я — не я, и всё это сказка. Есть ничего с утра не хотел. Товарищи дорогие, я за вас по две вахты в море стоять буду — на берег отпустите скорей!
    Выскочили вдвоём на берег. В порту, в городе всё бурлит, кипит, народ толчётся, а мы — как оголтелые и не знаем, что смотреть, и не идём, а будто нас что несёт (да и после моря по берегу всегда странно ходить). Смотрим — трамвай. Сели в трамвай, сами толком не знаем, зачем едем, лишь бы дальше — очумели прямо. Трамвай нас мчит, мы глазеем по сторонам и не заметили, как выехали на окраину. Дальше не идём. Вылезли. Дорога. Пошли по дороге. Придём куда-нибудь!
    Тут мы немного успокоились и заметили, что здорово жарко. Солнце над самой маковкой стоит; тень от тебя не ложится, а вся тень под тобой: идёшь и тень свою топчешь.
    Порядочно уже прошли, уж людей не стало встречаться, смотрим — навстречу слон. С ним четверо ребят — бегут рядом по дороге. Я прямо глазам не поверил: в городе ни одного не видали, а тут запросто идёт по дороге. Мне казалось, что из зоологического вырвался. Слон нас увидел и остановился. Нам жутковато стало: больших при нём никого нет, ребята одни. А кто его знает, что у него на уме? Мотанёт раз хоботом — и готово.
    А слон, наверно, про нас так думал: идут какие-то необыкновенные, неизвестные, — кто их знает? И стал. Сейчас хобот загнул крючком, мальчишка старший стал на крюк на этот, как на подножку, рукой за хобот придерживается, и слон его осторожно отправил себе на голову. Тот там уселся между ушами, как на столе. Потом слон тем же порядком отправил ещё двоих сразу, а четвёртый был маленький, лет четырёх, должно быть, — на нём только рубашонка была коротенькая, вроде лифчика. Слон ему подставляет хобот — иди, мол, садись. А он выкрутасы разные делает, хохочет, убегает. Старший кричит ему сверху, а он скачет и дразнит — не возьмёшь, мол. Слон не стал ждать, опустил хобот и пошёл — сделал вид, что он на его фокусы и смотреть не хочет. Идёт, хоботом мерно покачивает, а мальчишка вьётся около ног, кривляется. И как раз когда он ничего не ждал, слон вдруг хоботом — цап! Да так ловко! Поймал его за рубашонку сзади и подымает наверх осторожно. Тот руками, ногами, как жучок. Нет уж, никаких тебе! Поднял слон, осторожно отпустил себе на голову, а там ребята его приняли. Он там, на слоне, всё ещё воевать пробовал.
    Мы поравнялись, идём стороной дороги, а слон — с другого боку и на нас внимательно и осторожно глядит. А ребята тоже на нас пялятся и шепчутся меж собой. Сидят, как на дому, на крыше.
    «Вот, — думаю, — здорово: им нечего там бояться. Если б и тигр попался навстречу, слон тигра поймает, схватит хоботищем поперёк живота, сдавит, швырнёт выше дерева и, если на клыки не подцепит, всё равно будет ногами топтать, пока в лепёшку не растопчет».
    А тут мальчишку взял, как козявку, двумя пальчиками: осторожно и бережно.
    Слон прошёл мимо нас; смотрим, сворачивает с дороги и попёр в кусты. Кусты плотные, колючие, стеной растут. А он через них, как через бурьян — только ветки похрустывают, — перелез и пошёл к лесу. Остановился около дерева, взял хоботом ветку и пригнул ребятам. Те сейчас же повскакали на ноги, схватились за ветку и что-то с неё обирают. А маленький подскакивает, старается тоже себе ухватить, возится, будто он не на слоне, а на земле стоит. Слон пустил ветку и другую пригнул. Опять та же история. Тут уж маленький совсем, видно, в роль вошёл: совсем залез на эту ветку, чтоб ему тоже досталось, и работает. Все кончили, слон пустил ветку, а маленький-то, смотрим, так и полетел с веткой. Ну, думаем, пропал — полетел теперь, как пуля, в лес. Бросились мы туда. Да нет, куда там! Не пролезть через кусты: колючие, и густые, и путаные. Смотрим, слон в листьях хоботом шарит. Нащупал этого маленького — он там, видно, обезьянкой уцепился, — достал его и посадил на место. Потом слон вышел на дорогу впереди нас и пошёл обратно.
    Мы — за ним. Он идёт и по временам оглядывается, на нас косится: чего, мол, сзади идут какие-то?
    Так мы за слоном пришли к дому. Вокруг плетень. Слон отворил хоботом калиточку и осторожно просунулся во двор; там ребят спустил на землю. Во дворе индуска на него начала кричать чего-то. Нас она сразу не заметила. А мы стоим, через плетень смотрим.
    Индуска орёт на слона — слон нехотя повернулся и пошёл к колодцу. У колодца вырыты два столба, и между ними вьюшка: на ней верёвка намотана и ручка сбоку. Смотрим, слон взялся хоботом за ручку и стал вертеть; вертит, как будто пустую, вытащил — целая бадья там на верёвке, вёдер десять. Слон упёрся корнем хобота в ручку, чтобы не вертелась, изогнул хобот, подцепил бадью и, как кружку с водой, поставил на борт колодца. Баба набрала воды, ребят тоже заставила таскать — она как раз стирала. Слон опять бадью спустил и полную выкрутил наверх. Хозяйка опять его начала ругать. Слон пустил бадью в колодец, тряхнул ушами и пошёл прочь — не стал воду больше доставать, пошёл под навес. А там в углу двора на хлипких столбиках навес был устроен — слону под него только-только подлезть. Сверху камыш накидан и какие-то листья длинные.
    Тут как раз индус, сам хозяин. Увидал нас. Мы говорим — слона пришли смотреть. Хозяин немного знал по-английски. Спросил, кто мы; всё на мою русскую фуражку показывает. Я говорю — русские. А он и не знал, что такое русские.
    — Не англичане?
    — Нет, — говорю, — не англичане.
    Он обрадовался, засмеялся, сразу другой стал; позвал к себе.
    Я спрашиваю:
    — Чего это слон не выходит?
    — А это он, — говорит, — обиделся, и, значит, не зря. Теперь нипочём работать не станет, пока не отойдёт.
    Смотрим, слон вышел из-под навеса, в калитку и прочь со двора. Думаем, теперь совсем уйдёт. А индус смеётся. Слон пошёл к дереву, оперся боком и ну тереться. Дерево здоровое — прямо всё ходуном ходит. Это он чешется так вот, как свинья об забор.
    Почесался, набрал пыли в хобот и туда, где чесал, пылью, землёй как дунет! Раз, и ещё, и ещё… Это он прочищает, чтобы не заводилось ничего в складках: вся кожа у него твёрдая, как подошва, а в складках — потоньше, а в южных странах всяких насекомых кусачих масса.
    Ведь смотрите, какой: об столбики в сарае не чешется, чтобы не развалить, осторожно даже пробирается туда, а чесаться ходит к дереву. Я говорю индусу:
    — Какой он у тебя умный!
    А он хохочет.
    — Ну, — говорит, — если бы я полтораста лет прожил, не тому ещё выучился бы. А он, — показывает на слона, — моего деда нянчил.
    Я глянул на слона — мне показалось, что не индус тут хозяин, а слон, слон тут самый главный.
    Я спрашиваю:
    — Старый он у тебя?
    — Нет, — говорит, — ему полтораста лет, он в самой поре! Вон у меня слонёнок есть, его сын, — двадцать лет ему, совсем ребёнок. К сорока годам в силу только входить начинает. Вот погодите, придёт слониха, увидите: он маленький.
    Пришла слониха, и с ней слонёнок — с лошадь величиной, без клыков; он за матерью, как жеребёнок, шёл.
    Ребята индусовы бросились матери помогать, стали прыгать, куда-то собираться. Слон тоже пошёл; слониха и слонёнок — с ними. Индус объясняет, что на речку. Мы тоже с ребятами.
    Они нас не дичились. Все пробовали говорить — они по-своему, мы по-русски — и хохотали всю дорогу. Маленький больше всех к нам приставал — всё мою фуражку надевал и что-то кричал смешное — может быть, про нас.
    Воздух в лесу пахучий, пряный, густой.
    Шли лесом. Пришли к реке.
    Не река, а поток — быстрый, так и мчит, так берег и гложет. К воде обрывчик в аршин. Слоны вошли в воду, взяли с собой слонёнка. Поставили, где ему по грудь вода, и стали его вдвоём мыть. Наберут со дна песку с водой в хобот и, как из кишки, его поливают. Здорово так — только брызги летят.
    А ребята боятся в воду лезть — больно уж быстрое течение, унесёт. Скачут на берегу и давай в слона камешками кидать. Ему нипочём, он даже внимания не обращает — всё своего слонёнка моет. Потом, смотрю, набрал в хобот воды и вдруг как повернёт на мальчишек и одному прямо в пузо как дунет струёй — тот так и сел. Хохочет — заливается.
    Слон опять своего мыть. А ребята ещё пуще камешками его донимать. Слон только ушами трясёт: не приставайте, мол, видите, некогда баловаться! И как раз когда мальчишки не ждали, думали — он водой на слонёнка дунет, он сразу хобот повернул да в них. Те рады, кувыркаются.
    Слон вышел на берег; слонёнок ему хобот протянул, как руку. Слон заплёл свой хобот об его и помог ему на обрывчик вылезть.
    Пошли все домой: трое слонов и четверо ребят.
    На другой день я уж расспросил, где можно слонов поглядеть на работе.
    На опушке леса, у речки, нагорожен целый город тёсаных брёвен: штабеля стоят, каждый вышиной с избу. Тут же стоял один слон. И сразу видно было, что он уж совсем старик: кожа на нём совсем обвисла и заскорузла, и хобот, как тряпка, болтается. Уши обгрызенные какие-то. Смотрю, из лесу идёт другой слон. В хоботе качается бревно — громадный брус обтёсанный. Пудов, должно быть, во сто. Носильщик грузно переваливается, подходит к старому слону. Старый подхватывает бревно с одного конца, а носильщик опускает бревно и перебирается хоботом в другой конец. Я смотрю: что же это они будут делать? А слоны вместе, как по команде, подняли бревно на хоботах вверх и аккуратно положили на штабель. Да так ровно и правильно, как плотник на постройке.
    И ни одного человека около них.
    Я потом узнал, что этот старый слон и есть главный артельщик: он уже состарился на этой работе.
    Носильщик ушёл не спеша в лес, а старик повесил хобот, повернулся задом к штабелю и стал смотреть на реку, как будто хотел сказать: «Надоело мне это, и не глядел бы».
    А из лесу идёт уже третий слон с бревном.
    Мы туда, откуда выходили слоны.
    Прямо стыдно рассказывать, что мы тут увидели. Слоны с лесных разработок таскали эти брёвна к речке. В одном месте у дороги — два дерева по бокам, да так, что слону с бревном не пройти. Слон дойдёт до этого места, опустит бревно на землю, подвернёт колени, подвернёт хобот и самым носом, самым корнем хобота толкает бревно вперёд. Земля, каменья летят, трёт и пашет бревно землю, а слон ползёт и пихает. Видно, как трудно ему на коленях ползти. Потом встанет, отдышится и не сразу за бревно берётся. Опять повернёт его поперёк дороги, опять на коленки. Положит хобот на землю и коленками накатывает бревно на хобот. Как хобот не раздавит! Глядь, снова уже встал и несёт. Качается, как грузный маятник, бревнище на хоботе.
    Их было восемь — всех слонов-носильщиков, и каждому приходилось пихать бревно носом: люди не хотели спилить те два дерева, что стояли на дороге.
    Нам неприятно стало смотреть, как тужится старик у штабеля, и жаль было слонов, что ползли на коленках. Мы недолго постояли и ушли.

Как слон спас хозяина от тигра

    У индусов есть ручные слоны. Один индус пошёл со слоном в лес по дрова.
    Лес был глухой и дикий. Слон протаптывал хозяину дорогу и помогал валить деревья, а хозяин грузил их на слона.
    Вдруг слон перестал слушаться хозяина, стал оглядываться, трясти ушами, а потом поднял хобот и заревел.
    Хозяин тоже оглянулся, но ничего не заметил.
    Он стал сердиться на слона и бить его по ушам веткой.
    А слон загнул хобот крючком, чтоб поднять хозяина на спину. Хозяин подумал: «Сяду ему на шею — так мне ещё удобней будет им править».
    Он уселся на слоне и стал веткой хлестать слона по ушам. А слон пятился, топтался и вертел хоботом. Потом замер и насторожился.
    Хозяин поднял ветку, чтоб со всей силы ударить слона, но вдруг из кустов выскочил огромный тигр. Он хотел напасть на слона сзади и вскочить на спину.
    Но он попал лапами на дрова, дрова посыпались. Тигр хотел прыгнуть другой раз, но слон уже повернулся, схватил хоботом тигра поперёк живота, сдавил как толстым канатом. Тигр раскрыл рот, высунул язык и мотал лапами.
    А слон уж поднял его вверх, потом шмякнул оземь и стал топтать ногами.
    А ноги у слона — как столбы. И слон растоптал тигра в лепёшку. Когда хозяин опомнился от страха, он сказал:
    — Какой я дурак, что бил слона! А он мне жизнь спас.
    Хозяин достал из сумки хлеб, что приготовил для себя, и весь отдал слону.

Вечер

    Идёт корова Маша искать сына своего, телёнка Алёшку. Не видать его нигде. Куда он запропастился? Домой уж пора.
    А телёнок Алёшка набегался, устал, лёг в траву. Трава высокая — Алёшку и не видать.
    Испугалась корова Маша, что пропал её сын Алёшка, да как замычит что есть силы:
    — Му-у!
    Услыхал Алёшка мамин голос, вскочил на ноги и во весь дух домой.
    Дома Машу подоили, надоили целое ведро парного молока. Налили Алёшке в плошку:
    — На, пей, Алёшка.
    Обрадовался Алёшка — давно молока хотел, — всё до дна выпил и плошку языком вылизал.
    Напился Алёшка, захотелось ему по двору пробежаться. Только он побежал, вдруг из будки выскочил щенок — и ну лаять на Алёшку. Испугался Алёшка: это, верно, страшный зверь, коли так лает громко. И бросился бежать.
    Убежал Алёшка, и щенок больше лаять не стал. Тихо стало кругом. Посмотрел Алёшка — никого нет, все спать пошли. И самому спать захотелось. Лёг и заснул во дворе.
    Заснула и корова Маша на мягкой траве.
    Заснул и щенок у своей будки — устал, весь день лаял.
    Заснул и мальчик Петя в своей кроватке — устал, весь день бегал.
    А птичка давно уж заснула.
    Заснула на ветке и головку под крыло спрятала, чтоб теплей было спать. Тоже устала. Весь день летала, мошек ловила.
    Все заснули, все спят.
    Не спит только ветер ночной.
    Он в траве шуршит и в кустах шелестит.

Волк

    Один колхозник проснулся рано утром, посмотрел в окно на двор, а на дворе у него волк. Волк стоял около хлева и скрёб лапой дверь. А в хлеву стояли овцы.
    Колхозник схватил лопату — и во двор. Он хотел сзади ударить волка по голове. Но волк вмиг повернулся и поймал лопату зубами за ручку.
    Колхозник стал вырывать у волка лопату. Не тут-то было! Волк так крепко уцепился зубами, что не вырвать.
    Колхозник стал звать на помощь, а дома спят, не слышат.
    «Ну, — думает колхозник, — не век же волк лопату держать будет; а как выпустит, я ему лопатой голову проломаю».
    А волк стал зубами ручку перебирать и всё ближе и ближе к колхознику…
    «Пустить лопату? — думает колхозник. — Волк тоже лопату бросит да на меня. Я и убежать не успею».
    А волк всё ближе и ближе. Видит колхозник: дело плохо — этак волк скоро за руку схватит.
    Собрался колхозник со всею силой да как швырнёт волка вместе с лопатой через забор, да скорей в избу.
    Убежал волк. А колхозник дома всех разбудил.
    — Ведь меня, — говорит, — у вас под окном чуть волк не заел. Эко спите!
    — Как же, — спрашивает жена, — ты управился?
    — А я, — говорит колхозник, — его за забор выкинул.
    Посмотрела жена, а за забором лопата; вся волчьими зубами изгрызена.

Сказки

Девочка Катя

    Девочке Кате захотелось улететь. Своих крыльев нет. А вдруг есть на свете такая птица — большая, как лошадь, крылья, как крыша. Если на такую птицу сесть, то можно улететь через моря в тёплые страны.
    Только птицу надо раньше задобрить и кормить птицу чем-нибудь хорошим — вишнями, например.
    За обедом Катя спросила папу:
    — Есть такие птицы, как лошадь?
    — Не бывает таких, не бывает, — сказал папа. А сам всё сидит и читает газету.
    Увидала Катя воробья. И подумала: «Какой чудак таракан. Была бы я тараканом, подкралась бы к воробью, села бы ему между крыльев и каталась бы по всему свету, а воробей бы и не знал ничего».
    И спросила папу:
    — А что, если таракан на воробья сядет?
    А папа сказал:
    — Клюнет воробей и съест таракана.
    — А бывает такое, — спросила Катя, — что орёл схватит девочку и понесёт к себе в гнездо?
    — Не поднять орлу девочку, — сказал папа.
    — А два орла понесут? — спросила Катя.
    А папа ничего не ответил. Сидит и газету читает.
    — Сколько орлов надо, чтобы понести девочку? — спросила Катя.
    — Сто, — сказал папа.
    А на другой день мама сказала, что орлов в городах не бывает. А по сто штук вместе орлы никогда не летают.
    И орлы злые. Кровавые птицы. Поймает орёл птичку — разорвёт в кусочки. Схватит зайца — и лапок не оставит.
    И Катя подумала: надо выбрать добрых белых птичек, чтобы жили дружно, летали бы стаей, крепко летали и махали бы широкими крыльями, белыми перьями. Подружиться с белыми птицами, таскать от обеда все крошки, не есть конфет два года — всё отдавать белым птичкам, чтоб птички полюбили Катю, чтобы взяли её с собою и унесли бы за море.
    А в самом деле — как замашут крыльями, захлопают целой стаей — так что ветер подымется и пыль по земле пойдёт. А птички выше, зажужжат, захлопочут, подхватят Катю… да так за что попало, за рукава, за платье, пусть даже за волосы схватят — не больно — клювиками схватят. Подымут выше дома — все смотрят — мама крикнет: «Катя, Катя!» А Катя только головой закивает и скажет: «До свиданья, я потом приеду».
    Наверное, есть такие птицы на свете. Катя спросила маму:
    — Где узнать, какие бывают птицы на всём свете?
    Мама сказала:
    — Учёные знают, а впрочем — в зоосаде.
    Гуляла Катя с мамой в зоосаде.
    Ну их, львов — и не надо обезьянок. А вот тут в больших клетках птицы. Клетка большая, и птичку еле видно. Ну, это маленькая. Таким и куклы не поднять.
    А вот орёл. Ух, какой страшный.
    Орёл сидел на сером камне и рвал по клочкам мясо. Кусит, рванёт, головой повертит. Клюв — как клещи железные. Острый, крепкий, крючковатый.
    Совы сидели белые. Глаза — как большие пуговки, мордочка пушистая, а в пуху крючком спрятан острый клюв. Ехидная птица. Хитрая.
    Мама говорит: «Совушка, совушка», — а пальчика ей не сунула.
    А вот птички — и не знает Катя — может быть, попугайчики, беленькие, крылышки отточенные, машут, как веерами, носики длинненькие, летают по клетке, усидеть не могут и все ласкового цвета.
    Мама за руку дёргает. «Пойдём», — говорит. А Катя плачет, топает ногой. Видит ведь: те самые птицы, белые, добрые, и крылья большие.
    — Как они называются?
    А мама говорит:
    — Не знаю я. Ну птицы как птицы. Белые птицы, одним словом. А главное, обедать пора.
    А дома Катя придумала.
    А что придумала — никому не сказала.

    Взять коврик, что висит над кроватью, и к этому коврику пришить по краям толстой ниткой конфеты, семечки, косточки, бусинки — весь-весь коврик кругом обшить, и белые птички схватят, замахают белыми крылышками, дёрнут клювиками за ковёр.
    А на ковре лежит Катя. Лежит, как в люльке, и птички её любят, и всех птичек триста, все кричат, все наперебой хватаются, несут, как пушинку. Выше крыши над всем городом. Все внизу стоят, головы забросили. «Что, — говорят, — что такое?» Выше дерева подняли. «Не бойся, — кричат птички, — не пустим, ни за что не пустим. Держите крепче!» — кричат птички.
    А Катя растянулась на коврике, и ветром волосы треплет. Облако навстречу. В мягкое облако влетели птички. Обвеяло облако и в самое синее небо — всё кругом синее — и всё дальше, дальше. А там далеко, а там далеко осталась мама, плачет от радости: «Катеньку нашу птички как любят — с собой взяли. Тоже как птичку».
    А потом за море. Внизу ходит море и синие волны. А птицы ничего не боятся. «Не уроним, — кричат, — не уроним!» И вдруг стало тепло-тепло. Прилетели в тёплые страны.
    Там всё тёплое, и вода, как чай, тёплая, и земля тёплая. А трава совсем мягкая. И нигде нет колючек.
    С этого дня Катя каждое утро клала за окно на подоконник сухарики, корочки, сахар. Била сахар на кусочки, раскладывала рядышком на подоконнике. Наутро ничего не было.
    Птички знают — они ночью хватают, а днём, наверное, подглядывают: видят, что Катя их любит и своих конфет не жалеет.
    Настало время. Покатились по небу тучи. Мама достала из корзины калоши. Катя сорвала со стены коврик — дошивала последние нитки. А птички ждали за крышей и тайком подглядывали — скоро ли постелет Катя свой коврик. Катя постелила коврик в комнате, легла и примерилась.
    — Это что за фокусы, — сказала мама, — днём на полу валяться?
    Катя встала и сразу заплакала. Мама схватила коврик.
    — Это что за нитки? Это что за гадость — конфетки, объедки.
    Катя заплакала ещё сильней. А мама рвёт нитки, ругается.
    Катя подумала: «Расскажу — может, лучше будет». И всё рассказала.
    А мама села на ковёр и сказала:
    — А ты знаешь, бывают птицы вороны. Видала: чёрные, носы, как гвозди, долбанёт носом — и глаз вон. Они злые, цыплят таскают. Налетят на твоих белых птичек, как начнут долбить злыми носами — вправо, влево, по перышку растаскают всех птичек. Из самой высоты, с самого верху полетишь ты, как кошка из окошка.
    Утром рано прыгнул кот на кровать к Кате и разбудил. Катя кота не скинула, а сгребла платье со стула под одеяло, всё, всё: и чулки, и подвязки, и башмаки. Стала под одеялом тихонько одеваться. Чуть мама шевельнётся — Катя голову на подушку, а глаза закроет.
    Наконец оделась, тихонько слезла на пол. Надела шапку, натянула пальто, взяла в кухне хлеба — потом тихонько без шуму открыла дверь на лестницу и пошла по лестнице. Не вниз, а вверх. На третий этаж, на четвёртый этаж, на пятый этаж и ещё выше. Вот тут чердак начинается, а окно на крышу безо всяких стёкол. Из окна мокрый ветер дует.
    Катя полезла в окно. Потом на крышу. А крыша была скользкая, мокрая. Катя полезла на животе, руками хваталась за железные рёбра, долезла до самого верху и села верхом на крышу у самой трубы. Накрошила хлеба, разложила и справа и слева и сказала себе:
    — Буду сидеть, не шевелиться, пока не прилетят птички. Может быть, они меня и так возьмут. Я их очень начну просить. Так очень, что заплачу.
    Мелкий дождик с неба шёл, закапал всю Катю. Прилетел воробей. Посмотрел, посмотрел, повертел головкой, посмотрел на Катю, пискнул и улетел.
    — Это он ко мне прилетал, это его птички послали посмотреть: ждёт ли Катя. Полетит теперь и скажет, что сидит и ждёт.
    «Вот, — думает Катя, — я закрою глаза, буду сидеть, как каменная, а потом открою, и кругом будут всё птицы, птицы».
    И вот видит Катя, что она не на крыше, а в беседке. А к беседке прилетают птички, в клювиках цветочки — всю беседку усаживают цветочками. И у Кати на голове цветочки и на платье цветочки: а в руках корзинка, в корзинке конфеты, всё, что надо в дорогу.
    А птицы говорят:
    — По воздуху ехать страшно. Ты поедешь в коляске. Птицы запрягутся вместо лошадей, а тебе ничего не надо делать — ты сиди и держись за спинку.
    Вдруг слышит Катя — гром раздался. Скорей, скорей летите, птички, гроза сейчас будет.
    Птички машут изо всей силы крыльями, а гром сильней, ближе — и вдруг Катя слышит: «Ах, вот она где».
    Катя открыла глаза. Это папа идёт по крыше. Идёт согнувшись — и гремит, хлопает под ним железо.
    — Не шевелись, — кричит папа, — упадёшь.
    Ухватил папа Катю поперёк живота и пополз с крыши. А внизу стоит мама. Руки под подбородком сжала, и из глаз капают слезы.

Кружечка под ёлочкой

    Мальчик взял сеточку — плетёный сачок — и пошёл на озеро рыбу ловить.
    Первой поймал он голубую рыбку. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки — как пуговки. А хвостик у рыбки — совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски. Взял мальчик кружечку, маленькую кружечку из тонкого стекла. Зачерпнул из озера водицы в кружечку — пусть плавает пока рыбка.
    Поставил под ёлочкой, а сам пошёл дальше. Поймал ещё рыбку. Большую рыбку — с палец. Рыбка была красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.
    Рыбка сердится, бьётся, вырывается, а мальчик скорее её в кружечку — бух! Побежал дальше, поймал ещё рыбку — совсем маленькую. Ростом рыбка не больше комара, еле рыбку видно. Мальчик взял тихонечко рыбку за хвостик, бросил её в кружечку — совсем не видать. Сам побежал дальше.
    «Вот, — думает, — погоди, поймаю рыбу, большого карася».
    А подальше, в камышах, жила утка с утятами. Выросли утята, пора самим летать. Говорит утка утятам:
    — Кто поймает рыбку, первый кто поймает, тот будет молодец. Только не хватайте сразу, не глотайте: рыбы есть колючие — ёрш, например. Принесите, покажите. Я сама скажу, какую рыбу есть, какую выплюнуть.
    Полетели, поплыли утята во все стороны. А один заплыл дальше всех. Вылез на берег, отряхнулся и пошёл переваливаясь. А вдруг на берегу рыбы водятся? Видит: под ёлочкой кружечка стоит. В кружечке водица. «Дай-ка загляну».
    Рыбки в воде мечутся, плещутся, тычутся, вылезти некуда — всюду стекло.
    Подошёл утёнок, видит: ай да рыбки! Самую большую взял и подхватил. И — скорее к маме.
    «Я, наверное, первый. Самый я первый рыбу поймал — я и молодец».
    Рыбка красная, перышки белые, изо рта два усика свесились, по бокам тёмные полоски, на гребешке пятнышко, как чёрный глаз.
    Замахал утёнок крыльями, полетел вдоль берега — к маме напрямик.
    Мальчик видит: летит утка, низко летит, над самой головой, в клюве держит рыбку, красную рыбку с палец длиной.
    Крикнул мальчик во всё горло:
    — Моя это рыбка! Утка-воровка, сейчас отдай!
    Замахал руками, закричал так страшно, что всю рыбу распугал.
    Испугался утёнок да как крикнет: «Кря-кря!» Крикнул «кря-кря» и рыбку упустил.
    Уплыла рыбка в озеро, в глубокую воду, замахала перышками, поплыла домой.
    «Как же с пустым клювом к маме вернуться!» — подумал утёнок, повернул обратно, полетел под ёлочку.
    Видит: под ёлочкой кружечка стоит. Маленькая кружечка, в кружечке — водица, а в водице — рыбки.
    Подбежал утёнок, скорее схватил рыбку. Голубую рыбку с золотым хвостиком. Голубую, блестящую, с красными перышками, с круглыми глазками. Глазки — как пуговки. А хвостик у рыбки — совсем как шёлковый: голубенький, тоненький, золотые волоски.
    Подлетел утёнок повыше и — скорее к своей маме.
    «Ну, теперь не крикну, не раскрою клюва. Раз уже был разиней».
    Вот и маму видно. Вот уже совсем близко. А мама крикнула:
    — Кря, что несёшь?
    — Кря, это рыбка, голубая, золотая — кружечка стеклянная под ёлочкой стоит.
    Вот и опять клюв разинул, а рыбка — плюх в воду! Голубенькая рыбка с золотым хвостом. Замотала хвостиком, заюлила и пошла, пошла, пошла вглубь.
    Повернул назад утёнок, прилетел под ёлку, посмотрел в кружечку, а в кружечке рыбка маленькая-маленькая, не больше комара, еле рыбку видно. Клюнул утёнок в воду и что было силы полетел обратно домой.
    — Где ж у тебя рыбка? — спросила утка. — Ничего не видно.
    А утёнок молчит, клюва не открывает. Думает: «Я хитрый! Ух, какой я хитрый! Хитрее всех! Буду молчать, а то открою клюв — упущу рыбку. Два раза ронял».
    А рыбка в клюве бьётся тоненьким комариком, так и лезет в горло. Испугался утёнок: «Ой, кажется, сейчас проглочу! Ой, кажется, проглотил!»
    Прилетели братья. У каждого по рыбке. Все подплыли к маме и клювы суют. А утка кричит утёнку:
    — Ну, а теперь ты покажи, что принёс!
    Открыл клюв утёнок, а рыбки и нет.

Храбрый утёнок

    Каждое утро хозяйка выносила утятам полную тарелку рубленых яиц. Она ставила тарелку возле куста, а сама уходила.
    Как только утята подбегали к тарелке, вдруг из сада вылетала большая стрекоза и начинала кружиться над ними.
    Она так страшно стрекотала, что перепуганные утята убегали и прятались в траве. Они боялись, что стрекоза их всех перекусает.
    А злая стрекоза садилась на тарелку, пробовала еду и потом улетала. После этого утята уже целый день не подходили к тарелке. Они боялись, что стрекоза прилетит опять. Вечером хозяйка убирала тарелку и говорила: «Должно быть, наши утята заболели, что-то они ничего не едят». Она и не знала, что утята каждый вечер голодные ложились спать.
    Однажды к утятам пришёл в гости их сосед, маленький утёнок Алёша. Когда утята рассказали ему про стрекозу, он стал смеяться.
    — Ну и храбрецы! — сказал он. — Я один прогоню эту стрекозу. Вот вы увидите завтра.
    — Ты хвастаешь, — сказали утята, — завтра ты первый испугаешься и побежишь.
    На другое утро хозяйка, как всегда, поставила на землю тарелку с рублеными яйцами и ушла.
    — Ну, смотрите, — сказал смелый Алёша, — сейчас я буду драться с вашей стрекозой.
    Только он сказал это, как вдруг зажужжала стрекоза. Прямо сверху она полетела на тарелку.
    Утята хотели убежать, но Алёша не испугался. Не успела стрекоза сесть на тарелку, как Алёша схватил её клювом за крыло. Насилу она вырвалась и с поломанным крылом улетела.
    С тех пор она никогда не прилетала в сад, и утята каждый день наедались досыта. Они не только ели сами, но и угощали храброго Алёшу за то, что он спас их от стрекозы.

Что я видел

Цикл рассказов
    К взрослым
    Эта книга — о вещах. Писал я её, имея в виду возраст от трёх до шести лет.
    Читать её ребёнку надо по одной-две главы на раз. Пусть ребёнок листает книгу, пусть рассматривает, изучает рисунки.
    Книжки этой должно хватить на год. Пусть читатель живёт в ней и вырастает.
    Ещё раз предупреждаю: не читайте помногу! Лучше снова прочесть сначала.
    Автор

Железная дорога

КАК МЕНЯ НАЗЫВАЛИ
    Я был маленький и всех спрашивал: «Почему?»
    Мама скажет:
    — Смотри, уже девять часов.
    А я говорю:
    — Почему?
    Мне скажут:
    — Иди спать.
    А я опять говорю:
    — Почему?
    Мне говорят:
    — Потому что поздно.
    — А почему поздно?
    — Потому что девять часов.
    — А почему девять часов?
    И меня за это называли Почемучкой. Меня все так называли, а по-настоящему меня зовут Алёшей.
ПРО ЧТО МАМА С ПАПОЙ ГОВОРИЛИ
    Вот один раз приходит папа с работы и говорит мне:
    — Пускай Почемучка уйдёт из комнаты. Мне нужно тебе что-то сказать.
    Мама мне говорит:
    — Почемучка, уйди в кухню, поиграй там с кошкой.
    Я сказал:
    — Почему с кошкой?
    Но папа взял меня за руку и вывел за дверь. Я не стал плакать, потому что тогда не услышу, что папа говорит. А папа говорил вот что:
    — Сегодня я получил от бабушки письмо. Она просит, чтобы ты с Алёшей приехала к ней в Москву. А оттуда он с бабушкой поедет в Киев. И там он пока будет жить. А когда мы устроимся на новом месте, ты возьмёшь его от бабушки и привезёшь.
    Мама говорит:
    — Я боюсь Почемучку везти — он кашляет. Вдруг по дороге совсем заболеет.
    Папа говорит:
    — Если он ни сегодня, ни завтра кашлять не будет, то, я думаю, можно взять.
    — А если он хоть раз кашлянет, — говорит мама, — с ним нельзя ехать.
    Я всё слышал и боялся, что как-нибудь кашляну. Мне очень хотелось поехать далеко-далеко.
КАК МАМА НА МЕНЯ РАССЕРДИЛАСЬ
    До самого вечера я не кашлянул. И когда спать ложился, не кашлял. А утром, когда вставал, я вдруг закашлял. Мама слышала.
    Я подбежал к маме и стал кричать:
    — Я больше не буду! Я больше не буду!
    Мама говорит:
    — Чего ты орёшь? Чего ты не будешь?
    Тогда я стал плакать и сказал, что я кашлять не буду.
    Мама говорит:
    — Почему это ты боишься кашлять? Даже плачешь?
    Я сказал, что хочу ехать далеко-далеко. Мама сказала:
    — Ага! Ты, значит, всё слышал, что мы с папой говорили. Фу, как нехорошо подслушивать! Такого гадкого мальчишку я всё равно не возьму.
    — Почему? — сказал я.
    — А потому, что гадкий. Вот и всё.
    Мама ушла на кухню и стала разводить примус. И примус так шумел, что мама ничего не слыхала.
    А я её всё просил:
    — Возьми меня! Возьми меня!
    А мама не отвечала. Теперь она рассердилась, и всё пропало!
БИЛЕТ
    Когда утром папа уходил, он сказал маме:
    — Так, значит, я сегодня еду в город брать билеты.
    А мама говорит:
    — Какие билеты? Один только билет нужен.
    — Ах, да, — сказал папа, — совершенно верно: один билет. Для Почемучки не надо.
    Когда я это услыхал, что для меня билета не берут, я заплакал и хотел побежать за папой, но папа быстро ушёл и захлопнул дверь. Я стал стучать кулаками в дверь. А из кухни вышла наша соседка — она толстая и сердитая — и говорит:
    — Это ещё что за безобразие?
    Я побежал к маме. Бежал и очень плакал.
    А мама сказала:
    — Уходи прочь, гадкий мальчишка! Не люблю, кто подслушивает.
    А вечером папа приехал из города и сразу меня спросил:
    — Ну, как ты? Кашлял сегодня?
    Я сказал, что «нет, ни разу».
    А мама сказала:
    — Всё равно — он гадкий мальчишка. Я таких не люблю.
    Потом папа вынул из кармана спичечную коробку, а из коробки достал не спичку, а твёрдую бумажку. Она была коричневая, с зелёной полоской, и на ней буквы всякие.
    — Вот, — сказал папа, — билет! Я на стол кладу. Спрячь, чтобы потом не искать.
    Билет был всего один. Я понял, что меня не возьмут.
    И я сказал:
    — Ну, так я буду кашлять. И всегда буду кашлять и никогда не перестану.
    А мама сказала:
    — Ну что же, отдадим тебя в больницу. Там на тебя наденут халатик и никуда пускать не будут. Там и будешь жить, пока не перестанешь кашлять.
КАК СОБИРАЛИСЬ В ДОРОГУ
    А на другой день папа сказал мне:
    — Ты больше никогда не будешь подслушивать?
    Я сказал:
    — А почему?
    — А потому, что коли не хотят, чтобы слышал, значит, тебе знать этого не надо. И нечего обманывать, подглядывать и подслушивать. Гадость какая!
    Встал и ногой топнул. Со всей силы, наверное.
    Мама прибежала, спрашивает:
    — Что у вас тут?
    А я к маме головой в юбку и закричал:
    — Я не буду подслушивать!
    Тут мама меня поцеловала и говорит:
    — Ну, тогда мы сегодня едем. Можешь взять с собой игрушку. Выбери, какую.
    Я сказал:
    — А почему один билет?
    — А потому, — сказал папа, — что маленьким билета не надо. Их так возят.
    Я очень обрадовался и побежал в кухню всем сказать, что я еду в Москву.
    А с собой я взял мишку. Из него немножко сыпались опилки, но мама быстро его зашила и положила в чемодан.
    А потом накупила яиц, колбасы, яблок и ещё две булки.
    Папа вещи перевязал ремнями, потом посмотрел на часы и сказал:
    — Ну, что же, пора ехать. А то пока из нашего посёлка до города доедем, а там ещё до вокзала…
    С нами все соседи прощались и приговаривали:
    — Ну вот, поедешь по железной дороге в вагончике… Смотри, не вывались.
    И мы поехали на лошади в город.
    Мы очень долго ехали, потому что с вещами. И я заснул.
ВОКЗАЛ
    Я думал, что железная дорога такая: она как улица, только внизу не земля и не камень, а такое железо, как на плите, гладкое-гладкое. И если упасть из вагона, то о железо очень больно убьёшься. Оттого и говорят, чтобы не вылетел. И вокзала я никогда не видал.
    Вокзал — это просто большой дом. Наверху часы. Папа говорит, что это самые верные часы в городе. А стрелки такие большие, что — папа сказал — даже птицы на них иногда садятся. Часы стеклянные, а сзади зажигают свет. Мы приехали к вокзалу вечером, а на часах всё было видно.
    У вокзала три двери, большие, как ворота. И много-много людей. Все входят и выходят. И несут туда сундуки, чемоданы, и тётеньки с узлами очень торопятся.
    А как только мы подъехали, какой-то дяденька в белом фартуке подбежал да вдруг как схватит наши вещи. Я хотел закричать «ой», а папа просто говорит:
    — Носильщик, нам на Москву, восьмой вагон.
    Носильщик взял чемодан и очень скоро пошёл прямо к двери. Мама с корзиночкой за ним даже побежала. Там, в корзиночке, у нас колбаса, яблоки, и ещё, я видел, мама конфеты положила.
    Папа схватил меня на руки и стал догонять маму. А народу так много, что я потерял, где мама, где носильщик. Из дверей наверх пошли по лесенке, и вдруг большая-большая комната. Пол каменный и очень гладкий, а до потолка так ни один мальчик камнем не добросит. И всюду круглые фонари. Очень светло и очень весело. Всё очень блестит, и в зелёных бочках стоят деревья, почти до самого потолка. Они без веток, только наверху листья большие-большие и с зубчиками. А ещё там стояли красные блестящие шкафчики. Папа прямо со мной к ним пошёл, вынул из кармана деньги и в шкафчик в щёлочку запихнул деньгу, а внизу в окошечке выскочил беленький билетик.
    Я только сказал:
    — Почему?
    А папа говорит:
    — Это касса-автомат. Без такого билета меня к поезду не пустят вас провожать.
КАКАЯ ПЛАТФОРМА
    Папа быстро пошёл со мной, куда все шли с чемоданами и узлами. Я смотрел, где мама и где носильщик, но их нигде не было. А мы прошли в дверь, и там у папы взяли билет и сказали:
    — Проходите, гражданин.
    Я думал, что мы вышли на улицу, а здесь сверху стеклянная крыша. Это самый-то вокзал и есть. Тут стоят вагоны гуськом, один за другим. Они друг с другом сцеплены — это и есть поезд. А впереди — паровоз. А рядом с вагонами шёл длинный пол.
    Папа говорит:
    — Вон на платформе стоит мама с носильщиком.
    Этот длинный пол и есть платформа. Мы пошли. Вдруг мы слышим — сзади кричат:
    — Поберегись! Поберегись!
    Мы оглянулись, и я увидел: едет тележка, низенькая, на маленьких колесиках, на ней стоит человек, а тележка идёт сама, как заводная. Тележка подъехала к маме с носильщиком и остановилась. На ней уже лежали какие-то чемоданы. Носильщик быстро положил сверху наши вещи, а тут мы с папой подошли, и папа говорит:
    — Вы не забыли? Восьмой вагон.
    А сам всё меня на руках держит. Носильщик посмотрел на папу, засмеялся и говорит:
    — А молодого человека тоже можно погрузить.
    Взял меня под мышки и посадил на тележку, на какой-то узел. Папа крикнул:
    — Ну, держись покрепче!
    Тележка поехала, а мама закричала:
    — Ах, что за глупости! Он может свалиться! — и побежала за нами.
    Я боялся, что она догонит и меня снимет, а дяденька, что стоял на тележке, только покрикивал:
    — Поберегись! Поберегись!
    И тележка побежала так быстро, что куда там маме догнать!
    Мы ехали мимо вагонов. Потом тележка стала. Тут подбежал наш носильщик, а за ним папа, и меня сняли.
    У вагона в конце — маленькая дверка, и к ней ступеньки, будто крылечко. А около дверки стоял дядя с фонариком и в очках. На нём курточка с блестящими пуговками, вроде как у военных. Мама ему говорит:
    — Кондуктор, вот мой билет.
    Кондуктор стал светить фонариком и разглядывать мамин билет.
КАК Я ПОТЕРЯЛСЯ
    Вдруг, смотрю, по платформе идёт тётя, и на цепочке у неё собака, вся чёрная, в завитушках, а на голове у собаки большой жёлтый бант, как у девочки. И собака только до половины кудрявая, а сзади гладкая, и на хвостике — кисточка из волосиков.
    Я сказал:
    — Почему бантик?
    И пошёл за собакой. Только немножечко, самую капельку пошёл. Вдруг слышу сзади:
    — А ну, поберегись!
    Не наш носильщик, а другой прямо на меня везёт тачку с чемоданами. Я скорей побежал, чтобы он меня не раздавил.
    Тут много всяких людей пошло, меня совсем затолкали. Я побежал искать маму. А вагоны все такие же, как наш. Я стал плакать, а тут вдруг на весь вокзал — страшный голос:
    — Поезд отправляется… — и ещё что-то. Так громко, так страшно, будто великан говорит.
    Я ещё больше заплакал: вот поезд сейчас уйдёт, и мама уедет! Вдруг подходит дядя-военный, в зелёной шапке, наклонился и говорит:
    — Ты чего плачешь? Потерялся? Маму потерял?
    А я сказал, что мама сейчас уедет. Он меня взял за руку и говорит:
    — Пойдём, мы сейчас маму сыщем.
    И повёл меня по платформе очень скоро. А потом взял на руки.
    Я закричал:
    — Не надо меня забирать! Где мама? К маме хочу!
    А он говорит:
    — Ты не плачь. Сейчас мама придёт.
    И принёс меня в комнату. А в комнате — тётеньки. У них мальчики, девочки и ещё совсем маленькие на руках. Другие игрушками играют, лошадками. А мамы там нет. Военный посадил меня на диванчик, и тут одна тётя ко мне подбегает и говорит:
    — Что, что? Мальчик потерялся? Ты не реви. Ты скажи: как тебя зовут? Ну, кто ты такой?
    Я сказал:
    — Я Почемучка. Меня Алёшей зовут.
    А военный сейчас же убежал бегом из комнаты.
    Тётенька говорит:
    — Ты не плачь. Сейчас мама придёт. Вон смотри, лошадка какая хорошенькая.
КАК Я НАШЕЛСЯ
    Вдруг я услышал, как на весь вокзал закричал опять этот великанский голос:
    — Мальчик в белой матросской шапочке и синей курточке, Алёша Почемучка, находится в комнате матери и ребёнка.
    — Вот, слышишь? — говорит тётенька. — Мама узнает, где ты, и сейчас придёт.
    Все девочки и мальчики вокруг меня стоят и смотрят, как я плачу. А я уже не плачу. Вдруг двери открылись: прибегает мама.
    Я как закричу:
    — Мама!
    А мама уже схватила меня в охапку. Тётенька ей скорей дверь открыла и говорит:
    — Не спешите, ещё время есть.
    Смотрю — и папа уже прибежал.
    А мама говорит:
    — Хорошо, что по радио сказали. А то бы совсем голову потеряла.
    А папа говорит:
    — С ума сойти с этим мальчишкой!
    Мама прямо понесла меня в вагон и говорит дяденьке-кондуктору:
    — Нашёлся, нашёлся…
ВАГОН
    В вагоне — длинный коридор, только узенький. Потом мама отворила дверь, только не так, как в комнате, что надо тянуть к себе, а дверь как-то вбок уехала. И мы вошли в комнату. Мама посадила меня на диван. Напротив тоже диван, а под окошком столик, как полочка. Вдруг в окошко кто-то постучал. Я посмотрел, а там за окном папа. Смеётся и мне пальцем грозит.
    Я встал ногами на диван, чтобы лучше видеть, а диван мягкий и поддаёт, как качели. Мама сказала, чтобы я не смел становиться ногами на диван, и посадила меня на столик.
СОБАЧКА ИНЗОЛ
    Вдруг я услышал, что сзади кто-то входит. Оглянулся и вижу: это та самая собака с жёлтым бантом, и с ней тётя на цепочке. Я забоялся и поджал ноги, а тётя сказала:
    — Не бойся, она не укусит.
    — Почему?
    — Ах, — сказала тётя, — ты, наверное, и есть Почемучка, который потерялся. Ты — Алёша? Это про тебя радио говорило? Ну да, — говорит, — в белой шапочке и в синей курточке.
    Тут вошёл к нам дядя, немножко старенький, тоже с чемоданом. А собака на него зарычала. А Собакина хозяйка сказала:
    — Инзол, тубо!
    И собака начала дядю нюхать. А дядя свой чемоданчик положил наверх, на полочку. Полочка не дощаная, а из сетки, как будто от кроватки для детей. Дядя сел и спрашивает:
    — Вы едете или провожаете?
    Тётя говорит:
    — Еду.
    Дядя спрашивает:
    — Собачка тоже с нами поедет? А этот мальчик ваш?
    Тётя сказала, что собачка поедет и что собачку зовут Инзол, а моя мама сейчас придёт, а меня зовут Алёша Почемучка.
    — Ах, — говорит дядя, — это ты от мамы убежал? А теперь, кажется, мама от тебя убежала. Ну что же, — говорит, — поедешь с этой тётей. И со мной. И с собачкой.
    Я как крикну:
    — Не хочу!
    И прямо соскочил со столика и закричал со всей силы:
    — Мама!
    Собачка залаяла. Я побежал к двери, собачка тоже. Какие-то чужие там, в коридорчике, и, смотрю, мама всех толкает, бежит ко мне.
    — Что такое? Ты что скандалишь? Я ведь здесь, дурашка ты этакий!
    Взяла меня на руки и говорит:
    — Вон гляди — папа. Сейчас поедем.
КАК МЫ ПОЕХАЛИ
    И вдруг громко-громко загудел гудок. Сзади дядя сказал:
    — Ну вот, паровоз свистнул — значит, поехали.
    А папа за окном что-то кричал, только ничего не слышно. Рот раскрывает, а ничего не слышно. Потом под полом заурчало, и на платформе все поехали назад, а это мы поехали вперёд, и все замахали руками, шапками. А папа шёл рядом с нашим окном, махал шапкой и что-то ртом говорил. Ничего не было слышно. Мама мне сказала:
    — Помахай папе ручкой.
    Я стал махать; папа засмеялся. А мама всё говорила папе:
    — Хорошо! Хорошо!..
    А всё равно она ничего не слыхала, что папа говорил. Мы уже совсем скоро поехали. Папа немножко пробежал, махнул кепкой и остался.
КАКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА
    Мы с мамой сели на диванчик, и я сказал:
    — Это потому так гудит внизу, что наша дорога железная.
    А дядя говорит:
    — Ты думаешь, она как доска железная? Как железный пол? Нет, брат.
    Я говорю:
    — Почему?
    — А потому, что там лежат всего две железины — рельсы, гладкие и длинные-длинные. По ним наши колёса катятся и вагончики бегут шибко-шибко.
    Я сказал:
    — Почему?
    Мама сказала:
    — Не приставай к дяде.
    А дядя говорит:
    — А потому, что впереди паровоз тянет. У паровоза машина. Она крутит ему колёса.
    Я сказал:
    — Почему?
    — А потому, что в паровозе пар. Там котёл с водой и огонь жгут. От воды пар идёт прямо в машину. Вот завтра, как станем на станции, пойдём с тобой паровоз смотреть.
    А я сказал:
    — А если колесики соскочат?
    — Куда? — говорит дяденька.
    — С этих…
    А дяденька говорит:
    — С рельсов? Бывает, соскакивают. Ух, тогда что выходит!
    И дяденька рассказал, что один раз он ехал и вдруг сам паровоз соскочил с рельсов и не по железу побежал, а прямо по земле. А машинист поезд остановил. Мама говорит:
    — Не рассказывайте страшного: я спать не буду.
    А дяденька говорит:
    — А ничего страшного и не было. Машинист остановил, вот и всё. Да и я могу поезд остановить хоть сейчас!
КАК ПОЕЗД ОСТАНОВИЛИ
    Мама и тётенька с собачкой стали говорить, что он не может поезд остановить. Пусть как угодно хочет — не остановит.
    А дяденька говорит:
    — Нет, могу!
    Мама говорит:
    — Фу, какие глупости! Как не стыдно!
    А я у дяденьки на коленях сидел. Он меня снял, сразу вскочил и хватается за ручку. А ручка была на стенке, очень блестящая, а от неё — красная палка. Это не палка, а трубка. Дяденька как дёрнет за ручку, и вдруг всё как загудит… Мама чуть с дивана не полетела, собака тётеньке на колени вскочила, а я за дядины штаны ухватился — и не упал.
    И поезд стал. А потом паровоз начал свистеть, а в коридоре все начали кричать. А дяденька меня отцепил, вышел в коридор и громко крикнул:
    — Не кричите, это ничего! Это я остановил, сейчас поедем дальше.
    И мы, правда, поехали.
    Потом к нам пришёл кондуктор и стал дяденьке говорить, как он смел поезд останавливать. А дяденька сказал, что он очень главный инженер и захотел узнать: можно остановить или нет. И ушёл куда-то с кондуктором.
    Мама очень испугалась, что его кондуктор увёл, а тётенька сказала, что хоть он и главный инженер, а глупый, и ему обязательно попадёт, и что останавливать можно, только если кто-нибудь свалится вон. Мальчик, например, какой-нибудь. Тогда всякий может дёргать за ручку, и за это ничего не будет.
    Потом дяденька к нам опять пришёл, очень красный, и нарочно смеялся и сказал, что теперь спать надо, и всё говорил:
    — Ну, ладно, ничего. Поехали! Поехали!
    Наверное, его всё-таки ругали.
КАК МЫ СПАТЬ ЛЕГЛИ
    Потом дяденька взял наш диван за спинку, за самый низ, и потянул. Я думал, что он ломает. А спинка загнулась вверх и стала как полочка над нашим диваном. А у нас внизу стало как домик: сверху крыша. И зацепками инженер прицепил её, чтобы она вниз не падала. Потом сам залез наверх и говорит:
    — Вот как славно! Хочешь ко мне? Давай руки.
    Он меня схватил за руки и поднял. Там, наверху, вышел тоже диван. Пришёл кондуктор и спросил билеты, и за собачку тоже спросил билет. Тётенька дала собачке билет в зубы и сказала:
    — Инзол, подай кондуктору билет. Ну, скорее!
    Инзол стал лапками на кондуктора и протянул мордочку с билетом. Кондуктор боялся, а всё-таки взял, и Инзол не укусил и билет отдал. Кондуктор сказал:
    — Он в цирке работает?
    А Инзола хозяйка сказала:
    — Нет, он в кино показывается.
    А потом мама постелила, и мы легли спать.
КАК НОЧЬЮ ПРИЕХАЛИ НА СТАНЦИЮ
    Вдруг я проснулся, оттого что внизу у нас, под полом, заскрипело. Поезд остановился. Наш вагон тряхнулся. У нас темно, только синенькая лампочка чуть светит. А вагон ещё раз тряхнулся и совсем стал. Я испугался и закричал:
    — Ой, колёса сошли! Мама, паровоз по земле пошёл!
    Я так закричал, что все проснулись. Собачка рычит. А дядя сверху говорит:
    — Что ты, дурашка? Это станция. Сейчас посмотрим.
    Слез сверху и — к окну, а на окне тёмная занавеска, и ничего не видно. Дядя её снизу подёргал, и она убежала наверх. А за окном свет, фонари. Люди бегают, и у нас в коридоре тоже затопали.
    Мама мне говорит:
    — Фу, какой ты скандальный!
    А дядя говорит:
    — Это станция. Хорошая станция. Это Бологое.
    Мама меня к окну не пустила, а собачка влезла и смотрела. Я стал дядю спрашивать, что там видно, а мама сунула мне яблоко и говорит:
    — Ешь и молчи.
    Яблоко было страшно кислое, и я заснул.
КАК МЫ В ВАГОНЕ УМЫВАЛИСЬ
    Я утром проснулся, а все уже встали. Мама меня одела, взяла мыло и полотенце и говорит:
    — Пойдём мыться!
    А поезд шёл со всей силы, и нас шатало так, что даже смешно. Как будто это нарочно. А это потому, что скоро идёт. Мы прошли в самый конец по коридорчику, а там дверка и маленькая комнатка — уборная. И умывальник там есть. Большой, фарфоровый, как корыто. А над ним кран, и никакой ручки нет. А как снизу поддашь в кнопочку, так из него вода сразу сильно-сильно. Только высоко. Мама меня держала, и я сам вымылся. А перед умывальником, на стенке, — зеркало, и видно, когда моешься. А в это время поезд стал останавливаться, и кто-то постучал к нам в дверь и сказал:
    — Кончайте, граждане. На остановках нельзя.
    Мама открыла дверь и говорит:
    — А мы уже и кончили.
КАК НАМ КОФЕ ПРИНЕСЛИ
    Когда мы пришли в нашу комнату, я стал смотреть в окно и увидел, что мы стоим против дома. А перед домом — платформа. А сверху платформы — крыша. И люди ходят с чемоданчиками, с узелками. А дядя мне показывает:
    — Вон, видишь, дяденька стоит. Это начальник станции. Он в красной шапке.
    Я сказал:
    — Почему?
    — А чтобы его видней было. Как надо начальника, сейчас смотри: где красная шапка? А это всё — станция.
    И дядя показал мне на дом. А там двери открылись, и из них вышли всё тётеньки, тётеньки, и все с подносами. На подносах стаканы. И скорей — к поезду.
    Я говорю:
    — Почему?
    А мама говорит:
    — Вот сейчас увидишь. Слезай-ка со стола.
    И постелила на столик салфетку. Я только слез, слышу — сзади говорят:
    — Кофею, чаю кому угодно?
    — Бутерброды, пирожки, яблоки! Кому угодно?
    И мама взяла себе чаю, мне — кофе. Это тётенька нам в вагон принесла. И бутерброды мама купила: мне с колбасой, а себе — с сыром. Дяденька тоже взял чаю. И собаке тоже купили бутерброд.
    А мама говорит:
    — Не копайся, пей скорей. Сейчас поедем.
    А я не мог скорей, потому что собачка ходила на ножках, как человек, и лапками просила, чтобы тётенька ей бутерброд дала. А потом она съела бутерброд и стала у меня просить. Я скорей откусил кусок. А что осталось, хотел собачке дать.
    А тётенька как крикнет:
    — Инзол, тубо! Как не стыдно!
    И собачка совсем под стол залезла. Я всё успел допить и доесть. Потом стаканы у нас взяли назад.
    Я спросил:
    — А когда Москва?
    Дяденька мне сказал, что скоро. И тут паровоз засвистел, и мы поехали.
    Я стал смотреть в окно и ждать Москву.
    А дяденька говорит:
    — Вот ты вниз посмотри. Вон они, рельсы.
КАК АВТОМОБИЛЬ ХОТЕЛ ОБОГНАТЬ НАШ ПОЕЗД
    А там, внизу, рядом с нами шли всё время два рельса. И дядя сказал, что по ним тоже поезда ходят. Я смотрел на рельсы, и вдруг что-то страшно зафыркало, загремело, и у нас темно стало. Я со страху не успел заплакать, а в окне что-то замелькало, и мне сразу показалось, что на нас налетела страшная машина.
    Дяденька меня схватил и говорит:
    — Не бойся. Это встречный поезд.
    А пока я хотел забояться, опять стало светло, и поезд мимо прошёл. Это он по тем рельсам пробежал, что рядом с нами.
    В окно видно было поле, а дальше — деревья. А совсем близко — дорога, а по дороге бежал автомобиль. Мы скорей, и он скорей. Поезд ещё скорей, а автомобиль тоже скорей. А потом даже стал обгонять. И мне уже в окно не стало видно, так он скорей убежал.
    Я сказал:
    — Почему?
    А дяденька говорит:
    — Он хочет нас обогнать и впереди нас через нашу дорогу переехать.
    А потом дяденька кричит:
    — Смотри, смотри!
    И я увидел домик, а потом дорога — прямо на наш путь. И дорога палкой перегорожена, очень большой. А за ней стоит автомобиль и ждёт. А перед палкой стоит дяденька, руку вперёд вытянул и держит жёлтую палочку.
    Я закричал:
    — Почему? Почему?
ЧТО ЗНАЧИТ ЖЕЛТЫЙ ФЛАГ
    А дяденька автомобилю рукой замахал и кричит:
    — Не поспели, не поспели! Вот видишь: автомобиль хотел свернуть и переехать через наш путь. А сторож ему перегородил дорогу, а то автомобиль поедет через рельсы, а поезд на него наскочит и раздавит.
    Я сказал:
    — А почему сторож жёлтую палочку держит?
    А тут мама говорит:
    — Чего ты пристаёшь? Это не палочка, а флаг. Только он его смотал, чтобы не трепался.
    А дяденька говорит:
    — И вовсе не для того! А если флаг смотан — это значит, поезд может идти полным ходом. А если флаг распущен, болтается — значит, надо идти потихоньку.
    А я всё смотрел вперёд и опять увидел будку, и там уже не сторож стоял, а тётенька, и тоже флаг держала, и опять замотанный. А потом я вдруг увидал: стоит какой-то человек, держит флаг, как дяденька сказал, что он болтается. И мы пошли очень тихо.
КАК ПЕРЕЕХАЛИ ЧЕРЕЗ РЕКУ
    Потом я увидел: стоит красноармеец с ружьём.
    Потом ещё один, тоже с ружьём. И вдруг перед окном — решётка из очень толстых рельсов. А за решёткой внизу я увидал: вода, и лодочки плавают.
    Мама вскочила и говорит:
    — Что, мост? Мост? Это мы через реку едем? Ах, как интересно!
    А я сказал маме:
    — А ты флаг не видала!
    Внизу на лодочке ехали мальчики и махали нам руками. Я помахал, и дяденька тоже.
    А я всё-таки сказал маме:
    — Ты не видала, а флаг болтался. Оттого мы и поехали тихо.
    А потом немного проехали, и мама говорит:
    — А вон, гляди, речку-то как видно! А вон и мост.
    А мост вот какой: он как ящик. Только весь из решёток и через речку лежит — с одного берега на другой. Только решётки железные, страшно толстые. И он с концов не закрыт. Поезд с одного боку вбегает, а с другого выбегает — и уж на другом берегу.
НАШ ПАРОВОЗ
    Я смотрел в окно и вдруг увидел весь наш поезд. Дорога загибалась вбок, и мне стало видно наш паровоз. Он шёл впереди всех вагонов. Самый первый. Длинный, чёрный. Впереди — труба. Только очень маленькая. Из неё пар. А сзади — будочка. А сам паровоз на красных колёсах. На очень больших, и паровоз их быстро вертит.
    Инженер мне сказал, что в будочке машинист. Он захочет — может паровоз пустить самым быстрым ходом, так что только держись! А захочет — совсем остановит. Захочет — засвистит. И у него в будочке тоже ручка такая есть, чтобы весь поезд остановить, как у нас в вагоне. И ещё там другой дядя есть. Он не машинист, а кочегар. Это значит, что он в паровозе огонь разжигает. Там печка, и кочегар туда уголь кидает.
    А за паровозом — большой чёрный ящик на колесиках. Он большой, как вагон, и дядя сказал, что это тендер. Там уголь для паровозной печки и вода для котла.
КАК НАС СЕМАФОР НЕ ПУСТИЛ
    Тут вдруг паровоз засвистел. Поезд начал останавливаться. Потом совсем остановился. А паровоз всё свистит, свистит. А в вагоне все заходили, выскочили в коридор, и все говорят:
    — Что случилось? Что такое?
    И все пошли по коридору к дверям. Мама тоже вскочила и тоже говорит:
    — Не знаете, что случилось?
    Я посмотрел в окно: из вагона люди выскочили, все глядят вперёд и пальцами показывают куда-то туда. Дядя-инженер тоже вышел из вагона, стал у нас под самым окошком и папироску закурил. Мама стала стучать в окно и рукою махать, чтобы он к нам шёл. Он и подошёл.
    Мама спрашивает:
    — Что, что там?
    — Не волнуйтесь. Просто семафор закрыт.
    Мама говорит:
    — Страшно всё-таки. Наверно, что-нибудь случилось.
    А дядя-инженер вдруг как рассердится и стал кричать:
    — Чего страшно? Семафор — это столб такой. А наверху дощечка. Если дощечка стоит вбок, — значит, ехать нельзя.
    А я закричал:
    — Почему?
    — А потому, что на станции места нет. Там другой поезд стоит. Вот нам и показывают, чтобы мы подождали.
    — Почему же паровоз свистит? — говорит мама. — Может быть, опасно?
    — А он хочет, чтобы скорей пустили, вот и кричит. Свистком кричит.
КАК ОДИН ДЯДЕНЬКА ОСТАЛСЯ
    Потом поезд двинулся. Тихонько-тихонько. И все стали влезать в вагоны. А один дяденька не успел. Бежит, кричит. А поезд всё шибче.
    Мама говорит:
    — Вот теперь бы остановить поезд. Ручкой, ручкой!
    И показывает дяденьке на ручку. Пусть он дёрнет, как тогда, чтобы поезд остановился. А дяденька-инженер говорит:
    — Нет, пусть теперь другой кто-нибудь. Я больше уже не хочу.
    Вышел в коридор, а там уже кричат:
    — Кондуктор, кондуктор! Человек остался!
    Вдруг тоненьким свистком кто-то засвистел, как милиционер:
    — Трю-у! Трю-трю!
    Паровоз свистнул, и поезд остановился. Потом все глядели, как тот дяденька догоняет, и кричали:
    — Скорей! Скорей!
    А потом я видел: этот дяденька, красный весь, к нам пришёл. Очень бежал.
    И говорит:
    — Это главный кондуктор дал свисток, чтобы остановили, а то бы я остался.
    Мама мне говорит:
    — Ага! Вот видишь! Вот видишь!
    А я вовсе никогда не выходил.
    Потом я семафор видел. Рядом с нашей дорогой он стоял. Очень высокий, а наверху дощечка, как флаг, только она уже вверх смотрела. Это значит — можно проезжать, и мы приехали на станцию.
КАК В ТЕНДЕР ВОДУ НАЛИВАЛИ
    Я в окошко видел, как наш паровоз, с тендером вместе, по другим рельсам прибежал и стал против нас. А тут был толстый столб, а из него вбок труба, тоже очень толстая. И вдруг какой-то человек влез на тендер, потом поймал эту трубу, а она поворачивается, и он повернул её к себе, на тендер. И из трубы вода пошла. Это он воду в тендер наливает, чтобы потом её в котёл напускать. Для пара. Паровоз паром возит, потому он и называется паровоз.
    А тётенька взяла собачку и говорит:
    — Инзол, пойдём! Гулять, гулять, Инзол!
    Прицепила цепочку, поправила бантик на собачке и пошла.
    — Вы смотрите, не останьтесь, — говорит мама, — а то уедем без вас.
    А тётенька говорит:
    — Вон паровоз ещё воды набирает. Без паровоза не уедете.
    А мама достала колбасы и булки, а потом дала мне конфет и позволила, чтобы я одну конфетку собачке дал.
    Я всё боялся, что собачка с тётенькой останутся, и всё боялся, что паровоз свистнет. Потому что он ушёл уже от воды. Но потом ударили в колокол: бум!
    И тут тётенька с собачкой пришла, и мы поехали.
КАКИЕ ВАГОНЫ ВСЯКИЕ БЫВАЮТ
    И мы проезжали мимо красных вагонов. Они без окон. Только два маленьких окошечка под крышей. А посредине вагона — большие двери, как ворота. Эти вагоны не для людей, а для ящиков и для всяких мешков. И это товарные вагоны. Так инженер сказал. А потом совсем смешные были. Колёса как у вагона, а наверху лежит боком большущий бидон, как длинная бочка. Туда керосин наливают и возят.
    Я сказал, что это бочки, а дядя-инженер сказал, что это цистерны. Я спросил: почему? А дядя говорит: потому что так называются, вот и всё.
    А я всё шёпотом говорил:
    — Нет — бочки, нет — бочки!..
    И вдруг тётя, которая с собачкой, закричала:
    — Ой, надо собираться! Сейчас Москва.
МЫ ПРИЕХАЛИ
    Мама стала наши подушки завязывать. Инженер стал чемодан доставать. Начали толкаться. Меня совсем в коридор вытолкнули. А в коридоре уже все стоят в пальто, в шапках, и чемоданчики в руках. Наш паровоз засвистел. И вдруг стало темно, как вечером. И поезд остановился.
    Мама закричала:
    — Алёшка! Какой несносный! Где ты? Опять потеряешься! — и схватила меня за руку.
    Из коридора все пошли. А потом прибежали носильщики. Такие, как у нас там, на вокзале, в белых фартуках. И мы вышли на платформу.
    Дядя-инженер говорит:
    — Вот и Москва!
    А я сказал:
    — Это не Москва, а вокзал.
    А дядя говорит:
    — Ну да, вокзал. А сейчас Москву увидишь. Прощай, Алёшка!
    И ушёл.
КАК Я ВИДЕЛ МАШИНИСТА
    Мы с мамой очень тихо шли, потому что людей много. Это все из нашего поезда вышли. Мне ничего не было видно. А потом дошли до паровоза. Он стоял и шипел. А из паровозной будочки, из окна, смотрел машинист. Когда мы совсем подошли, я стал махать ему рукой, чтобы он увидел. А он не видел, потому что я маленький. Тут все стали, и нас с мамой совсем затолкали. К самому паровозу. Туда, где машинист. Паровоз очень шипел, а я всё равно со всей силы крикнул:
    — Дядя машинист!
    Он посмотрел вниз и увидел меня. Я стал махать рукой и закричал:
    — Это я потерялся! Это про меня радио кричало!
    А машинист засмеялся и тоже мне рукой помахал.
    А паровоз — как бочка, чёрный, длинный. А труба совсем маленькая.
    Я всё хотел, чтобы он свистнул, но он не свистнул.

Москва


КАКОЕ ТАКСИ
    Мы вышли из вокзала в Москву.
    Люди все ходят, ходят, вещи несут из поезда.
    А потом автомобильчики стоят, а дальше ещё большие автомобили, как вагоны. В них много людей насаживается. Автомобили гудят.
    А потом рельсы идут прямо по улице, только совсем низенькие.
    А по ним ходят вагоны, только без паровоза. Три штуки сразу, и они не гудят и не свистят, а звонят звонком. И тоже туда люди насаживаются с чемоданами и так просто, безо всего.
    А там дальше дом стоит, очень большой, с башней. И от него ещё дома.
    А наш носильщик говорит:
    — Вам такси?
    Мама говорит:
    — Да, да! Такси.
    Мы пошли за носильщиком.
    А такси — это автомобиль. Можно сесть, и он повезёт, куда ты захочешь.
    Мы с мамой сели. В автомобиле — маленькие диванчики. А впереди, тоже на диванчике, — дядя, который правит.
    Мама ему говорит:
    — Шофёр! Свезите нас — вот тут адрес.
    И дала шофёру записку.
    И вдруг в автомобиле что-то загудело, затряслось — это шофёр пустил машину. Автомобиль поехал, а кругом всё люди, и я боялся, что мы наедем. А наш автомобиль всё гудел, всё кричал гудком на людей. И мы не наехали.
    Вдруг на нас стал наезжать вагон, и он всё время звонил.
    Мама закричала:
    — Шофёр, смотрите — трамвай! Остановитесь!
    А шофёр говорит:
    — Не волнуйтесь, гражданка!
    И не остановил. А трамвай повернул и побежал по другим рельсам. Совсем вбок и вовсе не на нас.
    А мама во все стороны оборачивалась и меня за руку держала так, что больно.
КАК В МОСКВЕ НА УЛИЦАХ
    Потом мы поехали там, где совсем узко.
    Дома с двух сторон высокие: всё окошки, окошки. Кругом трамваи звенят, автомобили кричат гудками всякими.
    И вдруг как сзади завоет!
    Я думал — это ничего, а наш шофёр вдруг сразу вбок повернул, к самым домам, к тротуару, где люди ходят. И даже стал.
    А это нас перегнал автомобиль, как маленький вагончик.
    Он очень громко выл — на всю улицу.
    Он белый, и на нём красный крестик.
    Я закричал:
    — Почему?
    А шофёр обернулся ко мне и говорит:
    — Скорая помощь. За больным поехали. Там, в автомобиле, и кровать есть. Вот ты себе голову разобьёшь, за тобой приедут и — в больницу.
    И мы опять поехали.
    Мы ехали, и нас нисколько не трясло. Потому что в Москве на улицах очень гладко. Будто пол, только чёрный.
    Мама сказала, что это асфальт.
    Потом я вдруг увидал: впереди нас едет бочка. Очень большая, как цистерна. И из неё сзади выливается вода и прямо назад и вбок брызгает. И поливает весь асфальт.
    Я закричал:
    — Ай-ай-ай! Как смешно! Вот и выбежит вся вода!
    И стал смеяться. Нарочно громко. Вырвал у мамы руку и стал в ладоши бить.
    А мама засмеялась и говорит:
    — Фу, глупый какой! Это нарочно поливают водой. Чтоб пыли не было. И чтоб не было жарко.
    Мы догнали бочку, и я увидел, что это автомобиль, а не бочка. А впереди тоже шофёр, как и у нас.
СВЕТОФОР
    Потом мы остановились, и все другие автомобили остановились, и трамвай остановился. Я закричал:
    — Почему?
    Мама тоже сказала:
    — Почему все стали? Что случилось?
    И встала в автомобиле. И глядит.
    А шофёр говорит:
    — Вон видите красный фонарик? Светофор?
    Мама говорит:
    — Где, где?
    А шофёр пальцем показывает.
    И наверху на проволоке, над улицей, мы с мамой увидали фонарик: он горел красным светом.
    Мама говорит:
    — И долго мы стоять будем?
    А шофёр говорит:
    — Нет. Сейчас вот проедут, кому через нашу улицу надо переезжать, и поедем.
    И все смотрели на красный фонарик. И вдруг он загорелся жёлтым светом. А потом зелёным.
    И шофёр сказал:
    — Теперь можно: зелёный огонь.
    Мы поехали. А сбоку через нашу улицу шла другая улица. И там все автомобили стояли, и никто на нас не наезжал. Они ждали, чтобы мы проехали.
    А потом ещё раз на улице горел красный фонарик, а я уж знал и закричал:
    — Дядя, стойте! Красный огонь!
    Шофёр остановил, оглянулся и говорит:
    — А ты — молодчина.
    Потом мы опять остановились, а огонька вовсе никакого не было. А только я увидал: очень высокий милиционер в белой шапке и в белой курточке поднял руку вверх и так держит.
    Потом он рукой махнул, чтобы мы ехали.
    Он как руку поднимет, так все станут: автомобили, трамваи и бочки всякие. И лошади тоже. Только люди могут ходить.
    Милиционер — самый главный на улице. А потом мы приехали к дому.
МЫ ПРИЕХАЛИ В ГОСТИНИЦУ «МОСКВА»
    Дом очень большой. Высокий-высокий. Шофёр сказал:
    — Вот, приехали! Гостиница «Москва».
    И мы с мамой туда пошли, а там сразу большая комната, как на вокзале.
    А потом пошли в самый угол, и там дверь. Вдруг дверь отворилась, и оттуда вышли люди. А потом мы с мамой туда вошли.
    Там маленькая комнатка, совсем крохотная, как будочка. И там диванчик, и электричество горит. И туда вошёл с нами дядя. У него пуговки золотые. Он в коричневой куртке и штанах коричневых.
    Он закрыл дверь, и мама сказала:
    — Десятый этаж, пожалуйста.
    А он говорит:
    — Пожалуйста.
    И ткнул пальцем в кнопку.
    Там, на стенке, их много, как пуговки. Он только ткнул, комнатка тряхнулась. А в двери — окошечко, и видно, что мы поехали вверх.
    Я испугался и схватился за маму.
    А мама говорит:
    — Не бойся — это лифт. Нас вверх поднимают.
    А я всё равно боялся. Потом мы стали. Дядя открыл дверь и говорит:
    — Пожалуйста.
    Мама говорит:
    — Скажите, лифтёр, а где наши чемоданы?
    Он говорит:
    — Не беспокойтесь. Принесут.
    И лифтёр опять ушёл в лифт и запер дверь. А мы с мамой остались.
КАК В ГОСТИНИЦЕ
    Комната большая-большая. Пол блестит, как лёд. И очень скользкий. И коврики на полу, как дорожки в саду. И цветы стоят на полу в больших горшках. Диваны. Кресла. И столики очень блестящие.
    Я сказал:
    — Мама, мы здесь будем жить? А где бабушка?
    А мама говорит:
    — Бабушка на даче. И чего ты орёшь? Здесь нельзя кричать!
    И вдруг к нам подошла тётя в белом фартуке и стала с мамой говорить.
БАШНИ
    Мама сказала, чтоб я у окошка постоял, а она пойдёт с тётей. И они пошли к столику. Там, за столиком, ещё тётя сидела, и она писала. А я стал в окно смотреть. И сверху видно, что очень много домов, потому что всё крыши, крыши.
    А совсем далеко — башня. Только она как из тесёмочек сделана. Всё насквозь видно. Я стал на башню смотреть, а мама пришла, и тётя в белом фартуке тоже пришла, и мама сказала, чтоб идти.
    А я сказал:
    — Почему башня? И почему она пустая?
    Тётя сказала, что это радиобашня. Она из железных полосок, и она не для того, чтоб жить, а от неё вниз идёт проволока для радио. И это самое главное радио там. Это такое радио в Москве, что на весь свет может говорить. Потому и такая башня большая.
    Мама сказала, что в Москве всё — самое главное и самые главные люди в Москве живут.
    Я сказал:
    — Где они живут?
    Мама сказала:
    — Я же тебе говорю: здесь, в Москве.
    А тётя меня повела к другому окну и стала показывать ещё башни.
    Только они совсем близко и каменные. А наверху они острые, и на самом верху у них звезда.
    И тётя сказала, что в этих звёздах свет зажигают и я вечером увижу. Они красным светом светят.
    И там стена. Она не прямо идёт наверху, а с зубчиками.
    Тётя сказала, что за стеной Кремль.
    Я сказал, что я хочу сейчас пойти. И сказал, что мы с тётей пойдём. Мы немного пойдём и сейчас придём.
    Тётя сказала, что она сейчас не может, и чтоб я не капризничал, и что мы теперь пойдём к себе в номер. А потом мама поведёт меня на Красную площадь, и там я всё увижу.
    Мама обещала, что, правда, пойдёт. И тоже сказала, что сейчас надо в номер. А я не знал, какой это номер.
КАКОЙ НОМЕР
    И мы пошли в коридор. Там тоже коврик. По всему коридору. А по бокам всё двери, двери, и все они заперты. И я не знал, куда это тётя нас ведёт. Потом тётя остановилась около одной двери и ключиком открыла её.
    — Вот ваш номер, — говорит.
    Мы вошли, а там маленькая прихожая, а потом комната. И в комнате всё блестит. Стол очень блестит. Пол тоже блестит, только немного меньше. Там диванчик есть. И кресла есть. И стоит ящичек, и там радио. Потом на столе лампа, и на потолке лампа. А около кровати тоже лампа, на мамином столике стоит. И ещё стол с чернильницей. А на стене картинка. Нарисовано, как на парашюте летают. Мама заперла дверь и сказала:
    — Ну вот, тут мы будем жить.
КАК Я КУПАЛСЯ И ЧТО ПОТОМ СДЕЛАЛ
    И я стал радоваться и залез на кресло. А мама не дала и сказала, что нужно мыться. Схватила меня за руку и повела в прихожую. А там двери, а потом комнатка. Там умывальник лучше, чем в вагоне. И ванна. Мама пустила в ванну воду, и сразу пошла тёплая вода. И брызгаться можно сколько угодно. Потому что пол каменный. И там висело ещё мохнатое полотенце. А наверху горело электричество. Я долго купался в ванне и брызгался, как хотел. И начал петь. А потом мама меня одела в чистенькое и сама ушла в ванну купаться, а я стал нашу комнату смотреть. И вдруг вижу: на стене, у самой двери, беленькая дощечка, а на ней чёрненькие картиночки, одна под другой. На одной чёрный человечек несёт чайник, а на другой человечек несёт чемодан. А ещё на одной тётя. Она со щёткой. А против человечков — чёрные кнопочки, как пуговочки. Я попробовал верхнюю кнопочку, совсем немножко. Я самую чуточку пихнул её. А потом скорей на кресло сел. Вдруг что-нибудь будет?
    Потому что я кнопочку пихнул. Я посидел немножко и уже думал, что ничего не будет.
    А вдруг в дверь постучал кто-то. А мама в ванне плескается. В дверь ещё сильней постучали. Мама голову из ванной комнаты высунула и кричит:
    — Кто там?
    А оттуда дядя какой-то говорит:
    — От вас звонили?
    Я совсем к окну побежал и стал в окно глядеть.
    Мама говорит:
    — Это, должно быть, ошибка.
    А дядя из-за двери говорит:
    — Не может быть ошибки. Над вашей дверью свет горит.
    Мама сказала:
    — Ах! Ах! Это Алёша, наверное.
    И закричала:
    — Тогда принесите, пожалуйста, чаю на двоих!
    А когда вышла из ванны, прямо ко мне:
    — Ты что это распоряжаешься? Куда ты звонил?
    Тогда я показал на человечков и сказал, что я нечаянно.
    Мама говорит:
    — Не вздумай здесь всё хватать: ты не дома. Какой ты несносный!
КАК МЫ ЧАЙ ПИЛИ И ПРО ЗВОНОК
    Потом опять постучали, и входит дядя с подносом, и с чайником, и со стаканами. Только не чёрный, как на картинке, а на нём всё белое надето. Он постелил на стол скатерть и поставил чай. А потом говорит:
    — У нас, гражданка, ошибки быть не может. Вот, пожалуйте.
    И пошёл с мамой в коридор. Я тоже побежал смотреть.
    У нас над дверью дядя показал фонарик. Он — как длинненькая коробочка.
    Если кнопочку надавить, так фонарик зажигается.
    Дядя и говорит:
    — Вот вы кнопочку надавите, а мне сразу видно: фонарик загорится, и я знаю, куда меня зовут.
    А потом мы опять пошли в нашу комнату, и дядя говорит:
    — Если верхнюю кнопочку надавите, где вот человек с чайниками нарисован, так я приду. Я — номерной. Могу вам чай принести, завтрак, кофе или чего вам захочется. А вот если эту, где с чемоданами, так швейцар придёт вам вещи вынести. А где женщина со щёткой, если надавить кнопочку, так придёт девушка комнату прибрать.
    И опять говорит:
    — Ошибки, гражданка, быть не может.
    Мама говорит:
    — Это ребёнок позвонил. А я мылась. Такой шалун!
    Потом номерной ушёл, а мы с мамой стали пить чай с нашей колбасой и с нашими конфетами.
КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ
    Мы пили чай, а я всё говорил, что больше не хочу. А хочу, чтоб идти, где Красная площадь и где башни и звёзды наверху.
    Мама сказала:
    — Успокойся, пожалуйста. Успеешь.
    А я не стал больше чаю пить и тихонько говорил:
    — Пойдём! А я с той тётей пойду!
    Мама рассердилась и сказала:
    — Фу, несносный какой! Чаю нельзя напиться.
    А мама вовсе чаю уже не пила, а только яблоко ела.
    Мама встала и сказала:
    — Ну, ищи свою шапку. Куда ты её дел?
    И мы стали одеваться и пошли опять по коридору, потом через большую комнату, где тётя за столиком сидит, и потом на лестницу.
    И мы всё вниз шли, и там такие же большие комнаты. Только мы в них не заходили, а всё вниз по лестнице. И потом на улицу.
    Мама спросила у одного военного, где Красная площадь. Он показал, как идти. И мы очень скоро пришли.
    А Красная площадь большая-большая. И там эта стена с зубчиками и башни.
    На одной башне часы высоко приделаны. У них стрелки золотые, и часы написаны тоже золотыми буквами.
    Мама сказала, что это самые главные часы. Они звонят.
    И часы вдруг как зазвонили: бам! бам! — на всю площадь.
    Мама сказала:
    — Вот слышишь? Это часы звонят. Сейчас двенадцать часов. Вон обе стрелки вместе и вверх глядят.
    Я смотрел на часы, а они звонили.
    А потом я увидал домик. Он очень блестел, потому что очень гладкий, такой гладкий, что я думал — он мокрый. А он не мокрый, он так заглажен. Он каменный, и я думал, что это как из кубиков построили. Он очень красивый.
    Мама сказала, что этот дом называется Мавзолей. И там никто не живёт. А что Ленин умер, и его туда положили, и можно посмотреть, как он лежит.
    Я сказал:
    — Почему положили?
    Мама сказала, что если кто умрёт, так его похоронят, и больше не увидишь. А что Ленина любили и хотели, чтоб всегда его видеть. Его не стали хоронить, а положили в Мавзолей.
    Я сказал, что хочу посмотреть на Ленина. Мама тоже сказала, что хочет.
    Мы пошли к Мавзолею. Там дверь. И около двери стоят два красноармейца. Они с ружьями. Только они ни в кого не целятся. Ружья у них на земле стоят, они только держат немного, чтоб не упали. Мы с мамой не боялись и совсем близко подошли.
    Там ходил дядя-милиционер. Мама его спросила, можно ли посмотреть Ленина. Милиционер сказал, что сегодня нельзя.
    А я сказал:
    — Почему нельзя?
    Дядя-милиционер сказал, что сегодня выходной день и что в выходной нельзя. А завтра будет можно, и всегда можно. Только когда выходной — нельзя.
    Мы с мамой дальше пошли, мимо стены, которая с зубчиками.
    И я стал смотреть, где звёзды. Они высоко-высоко — на башнях, на самом верху. Я две видел. Они красные и блестят. Только они не горели, потому что там лампочки не зажгли. Там зажигают, когда темно.
    А за стеной очень большой дом.
    И ещё там дома всякие есть.
    И это Кремль.
    Потом мы пошли домой.
КАК ТУШИЛИ ПОЖАР
    Мы пришли к нам в номер.
    Мама села письмо писать, а мне дала очень большое яблоко, чтоб я сидел и ел.
    И мама сказала, чтоб я ничего не говорил. Потому что она тогда писать не может.
    А окно у нас было открыто. И вдруг на улице как загудит! Как зазвонит!
    И что-то завыло страшным голосом: ву-у-у-у!..
    И потом: дилинь-дилинь, дилинь-дилинь!
    И я вскочил, и мама вскочила.
    И мы в окно увидали: на улице стоит милиционер, руку вверх держит. И на улице всё остановилось: и трамваи, и автомобили, и велосипеды. И ещё трамвайчики, которые без рельсов ходят, а прямо по асфальту. И ещё большие автомобили, которые — как вагоны. И ещё автомобили, на которых мешки возят и всякие ящики. Все стоят, а милиционер не пропускает. Все перед ним стоят, а сзади у него на улице пусто.
    Мама говорит:
    — Это что-то случилось.
    А это не случилось, а это пожарные едут.
    Они на красных автомобилях. В золотых касках. И едут со всей силы. И звонят в колокольчик.
    А потом поехала та самая карета, которая больных подбирает.
    Мама говорит:
    — Смотри, смотри: «скорая помощь» поехала! Наверное, там несчастье и пожар.
    А пожарные остановились около одного дома, и у них из автомобиля стала лесенка вырастать. Она высовывалась всё выше и выше. И по ней пожарный полез на дом.
    И вдруг из этого дома, прямо из окошек, стал выходить дым. Очень чёрный. А потом — огонь.
    Я стал бояться и стал кричать.
    А мама говорит:
    — Ничего, ничего. Сейчас потушат. Пожарные зальют водой. Вон смотри: уже заливают.
    И вдруг снизу вода полетела из трубы вверх, прямо в окна.
    Мама говорит:
    — Вот видишь, пожарные из трубы заливают.
    А пожарные стали ещё из одной трубы воду лить. И ещё из одной. И ещё две лестницы поставили.
КАК ПОЖАР КОНЧИЛСЯ
    Мы с мамой смотрели, как они тушат, и вдруг к нам кто-то в дверь стал стучать.
    Мама говорит:
    — Войдите!
    И пошла отворять.
    Пришёл какой-то дядя незнакомый и стал просить, чтобы мы ему пожар показали. А то от него не видно.
    Дядя сказал, что очень большой дом горит и очень сильный пожар.
    А пожарных приехало много-много, и они уже двух мальчиков вытащили из дома. И одну тётю. И по лестницам снесли вниз. А то бы они все сгорели. Один мальчик обжёгся, только не очень. И «скорая помощь» увезла его в больницу. Там его лечить будут. Он ручку обжёг.
    А потом огонь перестал, а только один белый дым шёл из окон.
    И милиционер пустил трамваи ехать. А их много стояло. Целый поезд. Длинный-длинный.
    Дядя говорит:
    — Ну, уже потушили.
    И ещё говорит:
    — Извините.
    И ушёл.
    А я всё не хотел с окна сходить и смотрел в окно, как дым идёт.
    Мама говорит:
    — Ты ещё в окно вылетишь. Сейчас же сойди.
    А потом вот что было: мы с мамой пошли, и я не знал, куда.
    Мы опять на лифте ехали, и мама сказала лифтёру:
    — В самый низ, пожалуйста.
    И мне опять было страшно на лифте, потому что когда вниз едешь, то кажется, как будто немножко падаешь.
    А потом лифтёр открыл двери, и мы с мамой пошли на улицу.
    Все пожарные уже домой ехали, и не очень скоро. Это на пожар они со всей силы едут, а то всё сгорит, пока доедут. А домой они понемножку едут.

Метро

КАК ПОД ЗЕМЛЕЙ ЕЗДЯТ
    Мы с мамой посмотрели на пожарных и на трамваи, которые без рельсов ходят, а прямо по асфальту.
    Мама сказала, что такие трамваи называются троллейбусы. У них колёса, как у автомобилей, резиновые.
    Я говорю:
    — Почему без рельсов?
    А мама говорит:
    — Это что — без рельсов! Тут и под землёй трамваи ходят.
    А я сказал:
    — Под землёй нет, там земля.
    А мама говорит:
    — А ты в погреб ходил? А погреб тоже под землёй. А в Москве большой-большой погреб вырыли. Длинный-длинный. И с одной стороны вход, и с другой стороны вход. А в этом погребе положили рельсы и пустили трамвай. Он от одного входа до другого бегает. В один вход люди войдут, на трамвай сядут. Он побежит под землёй и добежит до другого входа. А там лестница. Люди из трамвая выйдут и пойдут по лестнице наверх и выйдут на улицу. Вот давай сейчас поедем.
    А я говорю:
    — Не хочу.
    Мама говорит:
    — Почему? Что за глупости!
    А я говорю:
    — Там темно и земля.
    А мама не стала слушать и спрашивает у тёти:
    — Скажите, где метро?
    Тётя показала пальцем на наш дом, где наша с мамой комната.
    А мама говорит:
    — Да, да, вижу. Спасибо!
КАК Я ЕЗДИЛ В МЕТРО
    Мы с мамой пошли и вошли в дверь. Там большая комната, и стоят будочки. А в будочках окошечки. И люди подходят и билеты покупают. Мама тоже купила билет, и мы пошли вниз по лестнице. И все люди тоже пошли по лестнице вниз.
    Я думал — сейчас земля начнётся и будет погреб. Тогда я не пойду и начну плакать, и мама всё равно назад пойдёт. А там земли не было, а был коридор. Только очень широкий и очень белый.
    Электричество горит, лампы большие, и много-много, и стенки блестят. А пол каменный, жёлтенький и тоже очень гладкий. А земли никакой нет.
    А потом все пошли к лестницам. И когда мы с мамой подошли, мама стала и забоялась. Там пол бежит вперёд, прямо на лестницу. Один дядя шагнул на этот пол; только стал, так и поехал.
    А одна тётя подошла к маме и говорит:
    — Вы не бойтесь! Сразу шагайте! Раз!
    И дёрнула маму за руку. Мама шагнула и меня потянула. И мы поехали.
    А пол, где мы с мамой стояли, опустился, и вышло, что мы стоим на ступеньке, а тётя, что нас дёрнула, — на другой ступеньке. И ступеньки едут вниз. И впереди тоже ступеньки, и на них стоят дяди, и тёти, и ещё мальчики. И все едут вниз на ступеньках. А один дядя не захотел просто так ехать, а ещё сам побежал по ступенькам.
    А когда мы приехали, ступеньки опять стали как пол. И мы на этом полу поехали вперёд.
    Тут мама меня схватила на руки и прыгнула на настоящий пол. Он не ходит, а стоит. Это мы приехали на подземный вокзал. И всё равно земли там нету, а очень большой вокзал. Очень светло. Люди ходят. И мы вышли на платформу. Там тоже электричество горит. И очень много людей.
    А трамвая не было: он ещё не пришёл.
    На платформе к самому краю милиционер не пускает ходить, потому что можно упасть. Там, внизу, рельсы, и можно ушибиться. Вдруг загудело. Я посмотрел, что это гудит, а там — круглые ворота, а в воротах темно. Я думал — там, наверное, погреб. А оттуда трамвай выскочил — это он и шумел — и подбежал к самой платформе, очень длинный. Он стал.
    Мы с мамой подошли, и вдруг двери сами разошлись, и стало можно войти. Там диваны, электричество горит, и всё блестит, как серебряное. Потом двери сами стянулись и закрылись. И мы поехали.
    Я в окно смотрел, и всё равно земли никакой нет, а белая стена, и все лампочки горят. А потом мы остановились, двери опять открылись, и мы с мамой вышли. И там опять вокзал. А потом по лестнице пошли вверх и вышли на улицу.