Скачать fb2
Боже, спаси русских!

Боже, спаси русских!

Аннотация

    В данной книге тема русского характера рассматривается столь многогранно и смело, что можно с уверенностью утверждать, что это издание уникально. Красиво, артистично, глубоко, используя неповторимый авторский стиль, авторы преподносят свое исследование, открывая удивительные взаимосвязи: история, подборка редких архивных данных, мнение зарубежных авторов и русских писателей, культура, власть, деньги, психология современного человека и наших предков и многое-многое другое. Что влияет на русский характер, или на что влияет русский характер? Наши проблемы – разрешимы ли они? И откуда они взялись? Множество вопросов, которые волнуют всех людей без исключения.


Андрей Ястребов, Ольга Буткова Боже, спаси русских

ПРО НАС, «ПРО ПОЛНОЕ ГУМНО»

    Мировая литература – от папирусов до электронных книг – полна таких обидных выражений и мыслей, от которых могла бы побледнеть даже ночь. Немцы глумятся над бюргерами. Англичане напропалую издеваются над королевой. Американцы ржут над демократией. Французы осмеивают своих правителей. Ругают не только себя, с большим удовольствием потешаются над соседями. Посетив иноземные страны, путешественники жестоко критикуют и насмешничают над туземцами, обрушивая на них сатиру. Так как-то сложилось – ну нельзя пройти мимо чужих недостатков, не ткнув ими в глаза.
    Понятное дело, критикуемым не до улыбок и совсем не до спокойствия. В ответ, как правило, раздаются встречные оскорбления. Говорите, что у нас воруют? На себя посмотрите! Утверждаете, что пьем больше всех? Чья бы корова мычала! Примерно так...
    Распространен также и сравнительно-оценочный подход: у нас все очень большое, знатное и героическое, а у них – ничтожное, хиленькое, пигмеистое. Образчиков не счесть: в то время как у нас, в России, что-нибудь уж очень славное происходит, в какой-нибудь Англии пахнет чахоточными испарениями жестокости. У нас героизм, ширь и даль, а во Франции пространство клубится тошнотворными ароматами засохших цветов упадничества. У нас Масленица и блины, а в Португалии – мрачная тишина, зловещая, как завтрак таксидермиста, и т. д.
    Прочитав какую-нибудь историю о том, что в России лучше лучшего, чем где-нибудь, любой постовой милиционер громко захохочет в адрес посрамленных недоброжелателей: «Ну что, обсевки, обмочили портки! Крыть-то нечем!» И любой отоларинголог сможет заглянуть ему едва ли не в самые дивные тайны пищевода. Как бы наивно слова о нас, лучших из лучших, ни звучали, они находят очень много поклонников.
    Самокритику мы, русские, еще как-то с грехом пополам принимаем. С грехом, но все же... Сходит очередной царь на представление театральной сатиры и печально обронит: дескать, всем досталось, а больше всего – мне. А если вдруг какой иностранец вздумает в путевых заметках поделиться наблюдениями над Россией, чего только не услышишь в ответ: «Ложь, наглая, беспардонная, убогая!» Редко кому удастся с душевной трезвостью и умственным спокойствием отнестись к обидным словам, высказанным в наш адрес. Федору Михайловичу Достоевскому, к примеру, удается. Наш гений дал остроумный комментарий «Путевым впечатлениям в России» А. Дюма:
    «Француз ничего не станет переводить на санскритский язык, не потому чтоб он не знал санскритского языка – француз все знает, даже ничему не учившись, – но потому, во-первых, что он приезжает к нам окинуть нас взглядом самой высшей прозорливости, просверлить орлиным взором всю нашу подноготную и изречь окончательное, безапелляционное мнение; а во-вторых, потому, что он еще в Париже знал, что напишет о России; даже, пожалуй, напишет свое путешествие в Париже, еще прежде поездки в Россию, продаст его книгопродавцу и уже потом приедет к нам – блеснуть, пленить и улететь. Француз всегда уверен, что ему благодарить некого и не за что, хотя бы для него действительно что-нибудь сделали; не потому что в нем дурное сердце, даже напротив; но потому что он сам одним появлением своим осчастливил, утешил, наградил и удовлетворил всех и каждого на пути его.
    Самый бестолковый и беспутный из них, поживя в России, уезжает от нас совершенно уверенный, что осчастливил русских и хоть отчасти преобразовал Россию. Иные из них приезжают с серьезными, важными целями, иногда даже на 28 дней, срок необъятный, цифра, доказывающая всю добросовестность исследователя, потому что в этот срок он может совершить и описать даже кругосветное путешествие».
    Чем же француз-путешественник занимается в России? – задается вопросом Ф. М. Достоевский. И отвечает: «В Москве он взглянет на Кремль, задумается о Наполеоне, похвалит чай, похвалит красоту и здоровье народа, погрустит о преждевременном его разврате, о плодах неудачно привитой цивилизации, о том, что исчезают национальные обычаи, чему найдет немедленное доказательство в перемене дрожек-гитары на дрожки-линейку, подходящую к европейскому кабриолету; сильно нападет за все это на Петра Великого и тут же, совершенно кстати, расскажет своим читателям свою собственную биографию, полную удивительнейших приключений.
    С французом все может случиться, не причинив ему, впрочем, никакого вреда, до такой степени, что он после своей биографии тотчас же начинает рассказывать русскую повесть, конечно, истинную, взятую из русских нравов, под названием "Petroucha“, имеющую два преимущества: во-первых, что она верно характеризует русский быт, а во-вторых, что она в то же время верно характеризует и быт Сандвичевых островов».
    Иными словами, глупостей иностранными наблюдателями будет наговорено сотни страниц, обидностей, колкостей, собачатинки всякой. «Повторяем, говоря это, мы вовсе не шутим, – развивает мысль отечественный гений, – вовсе не преувеличиваем. Между тем мы сами чувствуем, что слова наши как будто отзываются пародией, карикатурой. Правда ведь и то, что нет такого предмета на земле, на который бы нельзя было посмотреть с комической точки зрения. Все можно осмеять, скажут нам, сказать то, да не так, передать почти те же самые слова, да не так их выразить. Согласны. Но возьмите же сами самое серьезное мнение о нас иностранцев; и вы убедитесь, что все сказанное нами нисколько не преувеличено».
    Конечно же не преувеличено, соглашаемся мы с Федором Михайловичем. Но отчего же так больно режут сердце слова иноземцев про нашу родину!? Какое-то неприятное послевкусие... Оттого, видимо, что пониманием: не все сказанное ложь. Далеко не все.
    Как же мы отвечаем иностранцам-критиканам? О, у нас есть испытанные приемы. К примеру, говорят нам, что чиновники отечественные совсем обнаглели или в истории нашей какая-то сплошная жестокость – на эти случаи ответы заготовлены, опять-таки про то, что у нас все самое лучшее. И первобытно-общинный строй у нас был менее первобытным и более общинистым, чем где-либо. Крепостное право? Ха! Крепостное-то оно крепостное, но все-таки право! Супостаты цари? Да вы на Запад посмотрите – там посупостатнее сыскать можно. И так далее.
    Сами чувствуем, что-то не то говорим, а продолжаем настойчиво говорить.
    Конечно же можно сказать, что есть еще пятьсот стран, история которых выглядит еще более безысходной. Но разве от этого станет легче?

ГЛАВА 1
РУССКИЙ ХАРАКТЕР

Кто только не наблюдает за русскими...

    Мы, русские, наверное, больше всех любим наблюдать за собой. Наблюдать – это какое-то бесполое и безвольное слово, что-то вроде союза. Поэтому мы любим глубокомысленно рассуждать.
    Сколько самими нами сказано высокохудожественных и критических слов о России! Высокохудожественные написаны с такой страстностью, которая может сравниться разве что с религиозным пылом. Писатели, обозревая родину, интересуются самыми разнообразными вещами, заставляют своих героев встречаться с интересными людьми, вести душераздирающие беседы о том и о сем. О мироздании. О Родине.
    Лирики веками нагнетают всякими интимностями свой личный поэтический словарь, объясняясь в любви то к березке, то к осинке, то к ракитке, к которым испытывают особую привязанность, обремененную романтическими оттенками грусти и отчаяния.
    Художники слова любят пускаться в эффектные лирические отступления. Оглядываются назад, к истории, заглядывают в будущее, мечтают, фантазируют, гнобят действительность. Проходит несколько лет, наши писатели вдруг прозревают и убеждаются, что раньше все было как-то лучше, они были молодыми и красивыми, и Родина была хоть куда, и теперь их угнетает мысль, что раньше им не хватило сообразительности или смелости понять что-то очень важное. В том, что ошиблись, признаваться как-то не желается. Писателям нравится смаковать упущенные возможности, сожаления придают их жизни философический аспект – очень удобное оправдание для жалости к себе, которых Родина так и не поняла.
    Писатели, конечно, допускают, что ответственность отчасти лежит на них, хотя основную вину неизменно приписывают Родине. От этого взгляда исходит запах, свойственный отсыревшим чемоданам. Да кто станет принюхиваться? Писателям хочется изменить мир и хочется научить читателей изменять мир.
    Страстное желание изменить мир рождается из нашего неумения изменить себя. Все идеи, предлагающие человеку стать орудием борьбы за что-нибудь, – это попытка отождествить охотника и ружье, из которого он стреляет. В итоге получается порочный круг, который ни один мыслительный парадокс не способен разорвать. Возможно, писателям следовало завести роман не с Родиной, а с березкой-осинкой-ракиткой. Так или иначе, цитаты из писателей оседают в школьной программе, и подростки проникновенно цитируют что-нибудь про Русь, про жену, про что-нибудь до боли...
    Все эти жеманные блоковские сравнения России с женой напоминают картинку из эротического сна – все такое раздетое и заманчивое. Сексуальный потенциал в стихе зашкаливал за астрономические цифры. Даже обидно, что ничего не произойдет. Хотя, если честно, не обидно.
    Тематика критических работ при видимом разнообразии очевидно скудна: люблю без оговорок, хотя куда без них; ненавижу, как соседа с верхнего этажа; печалюсь о себе; пусть родина сама меня полюбит. Пафос многих критических штудий традиционен, но с курсивной поправочкой: «Не повезло мне родиться в этой стране». Настроение других критических работ более радикально: «Запад есть Запад. Все остальное – Восток... Во всем, что у меня плохо, виновата Россия, именно в этом корень ее проблем».
    Некоторые авторы видят все наши горести в том, что мы так и не стали частью мирового процесса. Да полно, вспомним, как мы стали. Россия 1990-х – нулевых гордилась, что стала частью этого самого мирового экономического процесса, и была настолько одержима судьбой доллара, что достаточно было кому-нибудь на нью-йоркской бирже не вовремя чихнуть, на улицах Костромы или Томска начинали плакать старушки и дети. Видимо, какого-то другого мирового процесса мы стали частью. Но не того, какого надо.
    Есть теоретики, которые с рассудочным сочувствием рассуждают о том, как было бы здорово, если бы Россия взглянула на их идеи и приняла их. Сразу. Не раздумывая. Тогда бы возникла чаемая интеллектуальная и духовная совместимость, которая непременно породила бы непринужденность и спокойное удовольствие, испытываемые в присутствии друг друга. Хочется им, чтобы России нравилось смотреть, как они что-то делают: заваривают чай, терзаются немыслимыми мыслями, переворачивают страницы книг, томно потягиваются на диване. Чтобы в этой их дружбе не было и намека на чувство вины. Потому ни один из них не будет считать себя зависимым от другого. Им нравится смотреть на Россию во сне, потому что в первую очередь их дружбу-созерцание скрепляет очень редкое чувство любви, точнее, его отсутствие.
    Эта позиция напоминает восьмидесятипятилетнего профессора-игруна, который с трудом находит собственные колени и часто его рука попадает на колено сидящей рядом аспирантки.
    Отдельная тема – истории про отечественную историю.
    Есть истории, прочитав которые сразу же представляешь автора – этакий сумасшедший ученый из фильма ужасов, долго просидел в одиночке, и теперь ему нужно высказаться. От таких историй исходит порыв нарастающей силы, рядом с ними трудно дышать, как во время грозы, наводнения, пожара, торжественного мероприятия.
    Есть и идеи, настолько притянутые-растянутые, что кажутся снятыми с плеча борца сумо. Многие авторы исторических произведений о России на самом деле сказители, несостоявшиеся былинники, обладающие эго размером с трехтомник сказок Афанасьева. В этих концепциях русской истории все как-то нагромождено, весь обеденный стол устлан торжественными цитатами, но приобщиться к пышной трапезе не выйдет, нет даже места, куда девать локти – сплошные торжественности.
    Слушать легендарные истории из легендарного прошлого России невыносимо. О боже, что угодно, только не это. Лучше уж предаваться несбыточным мечтаниям, чем пересказывать нелепейшие благостности. Поверить в них даже не пытайтесь. Сплошная гимноргастика. И ничего более. Все эти легенды про безутешную вдовицу, бредущую с сыном-малолеткой по снеговой пустыне, про встречу с царем, про подаренный рубль.
    У авторов этих рассказов вид человека, который наблюдает деревья и траву только по телевизору. Эти истории подыгрывают желанию каждого из нас – иметь честную, справедливую предысторию – и внушают пасторальное видение прошлого. Нас кормят горсткой сладеньких мифов, нам пытаются внушить мысль о распрекрасном прошлом. Родина не в этом. Совсем не в этом.
    От этих мифов несет скукой, как от белья с высохшим, застарелым потом, скукой смертной, способной нагнать тоску на развеселого Петрушку, и он с трудом сдерживает зевоту, даже челюстям больно.
    Ну как, скажите, может человек, вместо того чтобы думать о будущем, столь настойчиво бальзамировать прошлое, сокрушаясь по ушедшим старым добрым дням прошлого года, прошлого месяца, прошлой недели.
    Наша история часто похожа на дымящийся пистолет. Чей-нибудь труп лежит неподалеку. Человека убили, идею ухлопали, надежду завалили. Всегда дымящийся пистолет. Не все так просто.
    Нельзя обойти вниманием и критиков-печальников. Раньше им родина нравилась, им было что сказать друг другу. Теперь печальники не ощущают былого душевного комфорта, лишь недосказанность, лишь ощутимая холодность на демонстрации, лишь очевидная вялость в лозунгах, лишь безвольное усилие, которое требуется, чтобы поинтересоваться: куда несешься ты?.. И все, пока все. Скандалы, обиды, подозрения, прямые обвинения, внезапный страх – эти удовольствия еще только ждут.
    Особая статья – рок-н-ролл о России. Здесь мало не покажется. Эти парни просто чума. На уме только ураган, слезы, кровь и всякая подобная дребедень.
    В песнях обязательно осенние декорации, чтобы этак философски сказать: ах, на кого ты нас оставил, Александр Сергеич! Непременная эпитафия Руси. Припев: Русь, встань с колен. Снедающая тревога о себе, некрасивом, нелюбимом девушкой и ею же непонятом. Депрессивные муки эгоистического раскаяния, слезы о том, что осенью с девушкиной любовью как-то хреновато получается. Любовь стекает в канализацию. Вновь эпитафия Руси. И обязательно под коду: «Русь, встань с колен!»
    Все это мифы, все это мысли, все это песни о Родине. Какую бы стратегию в выборе правильных мифов, мыслей, песен мы ни выбрали, чему бы ни доверили свою судьбу и надежду, ничего хорошего не жди. В жизни мифов нет компаса, нечем измерить их широту и долготу. В этой жизни точно одно – человек, в полусне сознания, рассматривает себя. И Родину.
    Нужно быть строже, честнее. Надо признать, что в истории было все, и доказать, что прошлое, которое достанется нашим внукам, будет красивым и оптимистичным.
    Нет никакого желания усомниться в правоте традиционной цепочки «причина – следствие»: я гражданин России, поэтому я люблю Россию. Все это так, но при этом... При этом все существует не потому, что действует, и даже не потому, что мыслит (в принципе это и есть разновидность действия), а лишь потому, что уже связано некими отношениями со всем остальным. Причина и следствие есть лишь частное проявление существующих отношений.
    Вот примерно этими словами хочется описать свою любовь к Родине.

О том, какие мы

    Примером самой обидной книги о русских вот уже более полутора столетий служат путевые записки маркиза Астольфа де Кюстина, написанные им после посещения России в 1839 году. Сам маркиз был уверен: наиболее оскорбительной явилась бы книга «Русские глазами самих же русских». В искусстве ругать себя ни один иноверец и инородец с нами не сравнится. Кто, к примеру, выглядит симпатичнее – крестьяне в рассказах Ивана Бунина или представители народа, описанные Астольфом де Кюстином? Язвительный француз считает русский народ трудолюбивым, талантливым, одаренным художественным чутьем, а Бунин отказывает этому самому народу даже в умении пахать, сеять и печь хлеб.
    С другой стороны, если мы, русские, начинаем себя хвалить, тоже не можем удержаться в рамках здравого смысла – непременно договоримся до того, что Иван Грозный – святой, или еще чего-нибудь в этом роде. Как будто нужно непременно оправдать все, что творилось в русской истории.
    Возникает закономерный вопрос: можем ли мы увидеть себя объективно, без самобичевания и самовосхваления? Каков русский национальный характер, что такое пресловутая загадочная славянская душа, которая так удивляет иностранцев? Каждый народ жаждет хоть в чем-то отличиться: французы прославились как галантные и изысканные любовники, англичане гордятся своими традициями и чопорностью, испанцы – страстностью в решении даже самых ничтожных вопросов и так далее. Нации выбирают из ограниченного объема добродетелей, свойств, привычек и причуд наиболее оригинальные, безопасные и симпатичные. Русские же, по меткому наблюдению иноземца, гордятся своими недостатками, а потому рисуют свой нелицеприятный портрет размашистой кистью. Хоть и нельзя сказать, что такие-то черты свойственны всем или большинству представителей нации, существуют определенные стереотипы, которые сами по себе представляют немалый интерес, потому что позволяют понять, как мы сами видим себя и что о нас думают другие.
    Быть может, наиболее кратко, емко и притом сдержанно описывает распространенное представление о русском характере французский ученый Жюль Легра: «Русские наименее дисциплинированный народ в Европе, но народ этот отличается смутным влечением к высшему, и это, по-своему, – глубокая религиозность, более мистическая, чем во Франции. Основные свойства русского народа: природное изящество, обаятельность, гостеприимство, мягкость, любовь к детям, женственность, ловкость, ум, способность к публичной речи, любовь к пассивным удовольствиям, гуманность, доброжелательность, жалость к страдающим, широкая натура, щедрость, неорганизованность».
    Говоря о наиболее известной русской черте, отечественная литература, философия, публицистика, прежде всего, заверяют нас в том, что русские в любом вопросе отличаются максимализмом и ни в чем не знают удержу. Любят играть с опасностью, причем всерьез. И не только тогда, когда предаются радостям быстрой езды. Наши русские страсти гибельны, на какую область жизни они бы ни были направлены. Вспомним хотя бы «русскую рулетку» – игру на жизнь и смерть. Можно подумать, что это мнение недоброжелателей. Тем не менее, похоже, нам, русским, нравится такая репутация. Нам хочется быть исключительными, как в добродетели, так и во грехе. Словосочетания «русская умеренность» и «русская аккуратность» режут слух.

«Широк человек, я бы сузил»

    В первую очередь о русском человеке говорят, что он широк. Его душа словно маятник с очень большой амплитудой: грешит – потом кается, нынче ругает Русь-матушку – завтра за нее жизнь отдаст, сегодня веселится – проснется в жуткой тоске.
    Русская мысль и русская жизнь движутся по такой же амплитуде – между фанатичной верой и безбожием, западничеством и славянофильством, деспотизмом и анархией, потому что все среднее неинтересно. Русский упорен в стремлении, по шекспировскому выражению, «переиродить самого Ирода», он хочет не только дойти до черты, но и переступить ее. «Это потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти свеситься в нее наполовину, заглянуть в самую бездну и – в частных случаях, но весьма нередких – броситься в нее как ошалелому вниз головой», – уверяет Ф. М. Достоевский. На примере своих героев писатель показал, как в характере русского народа соседствуют низменное и возвышенное, святое и греховное, и притом сочетается в какой-то бесстыдной органичности. Вот как в монологе Дмитрия Карамазова: «Перенести я не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил».
    Наш коллективный портрет, написанный Астольфом де Кюстином, выглядит следующим образом: «Россия – страна необузданных страстей и рабских характеров, бунтарей и автоматов, заговорщиков и бездушных механизмов. Здесь нет промежуточных степеней между тираном и рабом, между безумцем и животным».
    Доброжелательно настроенный англичанин Морис Бэринг в своей работе «Русский народ» говорит, что в русском человеке сочетаются Петр Великий, князь Мышкин и Хлестаков. Иван Бунин в «Окаянных днях» прибегает к такой метафоре: «Крестьянин говорит: народ – как древо, из него можно сделать и икону, и дубину, в зависимости от того, кто это древо обрабатывает – Сергий Радонежский или Емелька Пугачев». Так вот и выходит: Россия – страна единства самых непримиримых противоположностей.
    Георгий Флоровский переносит особенности русского характера на историю русской культуры: «Вся она в перебоях, в приступах, в отречениях или увлечениях, в разочарованиях, изменах, разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности».
    Крайние выражения человеческих эмоций – смех и слезы. Рожденные Н. В. Гоголем крылатые слова «смех сквозь слезы» сводят их воедино, будучи неразрывно связаны с русской действительностью. «Когда россиянин улыбается, он готов расплакаться, так как действительность вовсе не смешна. Есть три способа с ней справиться: пить, сойти с ума или смеяться» – таков глубокомысленный комментарий к нашей жизни немецкого публициста Бориса Райтшустера.
    Сцены русской жизни, которые кажутся нам привычными, вызывают у иностранцев интерес, недоумение и если не ужасают, то, как ни странно, порождают воодушевление. Райтшустер прожил в России достаточно долго: «Я жил в русской семье на окраине. Муж был местным пьяницей и каждые три месяца уходил в запой. Он приходил ночью, требовал денег и водки, а жена запрещала ему пить и кричала. Я был свидетелем драматичных сцен, сильных колебаний эмоций. Для немца такая синусоида – это шок». Вы думаете, европеец с отвращением отворачивается от подобных сцен? Ничего подобного: «Я был восхищен интенсивностью переживаний, постоянными изменениями. В сравнении с российскими джунглями Германия – это скучный и упорядоченный зоопарк».
    Вот они – оппозиции: русская эмоциональность – западная рассудочность, русская хаотичность – западная упорядоченность. В глазах европейца русские становятся олицетворением первозданной дионисийской стихии.
    Широта – титульное свойство русского характера. Широкий человек любит широкие жесты, действует с размахом, живет на широкую ногу – словом, человек широкой души. Это щедрый и великодушный человек, не знающий мелочности, готовый простить другим людям их мелкие прегрешения. Он щедр и хлебосолен, он нерасчетлив и расточителен. Ах, как русский расходует себя: не только материальные блага, но и чувства, – не задумываясь о последствиях.
    Лингвист А. Д. Шмелев отмечает при этом, что «в системе этических оценок, свойственных русской языковой картине мира, широта в таком понимании – в целом положительное качество. Напротив того, мелочность безусловно осуждается, и сочетание мелочный человек звучит как приговор». Расчетливость также встречает неодобрение. Человек должен делать добро, повинуясь душевному порыву, и ни в коем случае не считать своих благих дел. Лингвисты отмечают, что слово «попрек» довольно трудно перевести на любой другой язык. «Попрек» – это укоризненное напоминание другому о своих благодеяниях. При этом русское языковое сознание решительно осуждает «попрекающего». Вот, например, разговор актеров Счастливцева и Несчастливцева в пьесе «Лес», где широта души приравнивается к безграничной доброте и щедрости:
    «Счастливцев. Уж вы не хотите ли мне взаймы дать, Геннадий Демьяныч? Надо правду сказать, душа-то нынче только у трагиков и осталась. Вот покойный Корнелий, бывало, никогда товарищу не откажет, последним поделится. Всем бы трагикам с него пример брать.
    Несчастливцев. Ну, ты этого мне не смей говорить! И у меня тоже душа широкая; только денег я тебе не дам, самому, пожалуй, не хватит. А пожалеть тебя, брат Аркашка, я пожалею».
    В то же время понятие «широта» не обязательно связано со щедростью. Оно вообще может обозначать тягу к крайностям и даже экстремизму. Широкая душа – это следование лозунгу «Все или ничего», максимализм, отсутствие сдерживающих начал, «центробежность», отталкивание от середины, связь с идеей чрезмерности или безудержности. Заметим, что обозначения таких качеств, как щедрость и расхлябанность, хлебосольство и удаль, свинство и задушевность, легко сочетаются с эпитетом «русский» (в отличие, к примеру, от слова «сдержанность»).
Что мне делать, певцу и первенцу,
В мире, где наичернейший сер?
Где вдохновенье хранят, как в термосе?
С этой безмерностью
В мире мер?

    патетически вопрошает Цветаева, а вслед за ней тысячи и тысячи русских душ.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Есть в русской литературе такой художественный прием, который с полным правом может считаться отдельным жанром, – лирическое отступление. Его назначение многообразно, например создать иллюзию энциклопедического воспроизведения русской жизни. Вот писатель пишет: «Какое наслаждение прийти к живописному пруду с чистой водой, куда на водопой слетаются всякие диковинные птички...» Прервем цитату. Можно, конечно, ограничиться обобщением «диковинные птички», но писателю оно видится недостаточным, и поэтому он расскажет все без утайки про синиц, снегирей, удодов, коноплянок, страусов, чаек, фламинго и т. д. Сделано это для того, чтобы энциклопедически явить все богатство родной природы. Продолжим цитату (хотя для чего это ненужное продолжение?): «...просто сидеть и молча созерцать эту удивительную картину».
    Иное назначение лирических отступлений: создание фигуры контраста. Рассуждаешь о птичках, вроде о мелюзге какой рассуждаешь, затем, как бы невзначай, рисуешь картинку легонького апокалипсиса («На фоне неба в оранжевых трещинах, налитого гневом, он увидел черного ангела. Его огромные крылья, развевавшиеся подобно парусам, издавали тихий тревожный шелест»), а потом как дашь по читательским мозгам: «А тебе, негодяй, приходилось слышать слово "правда"?!» И всем понятно, что эта мелюзга пернатая совсем никого не волнует, писатель о правде печется.
    Лирические отступления дают писателю свободу говорить о чем угодно в промышленных количествах. Взялся, к примеру, писатель рассуждать о женщинах красивых, ан удержаться не может, все его тянет на проблемы войны и мира, отцов и детей, войны и отцов, преступления и детей, мира и наказания. Например: «Глядя на ее мраморные плечи, я поправил эполеты и вспомнил недавний разговор с отцом: "Послушай, сынок, пора бы тебе понять, что никакого деда Мороза не существует. Он попал под автобус". Мне стало стыдно. Как-то раз в школе – мне было семь лет – я замечтался и удовлетворенно ковырялся в носу. Учительница это отметила вслух, и весь класс повернулся, чтобы увидеть все своими глазами. Меня застукали прямо на месте преступления, когда мой палец находился глубоко в носу. Стыд и страх сковали меня по рукам и ногам так, что я даже не мог вытащить его оттуда. Весь класс стал глумиться, хохотать, благодарить Господа, что не они оказались на моем месте. И тогда я понял: когда летишь, поглощаешь пространство так быстро, что даже забываешь дышать. Вот тебе и асфиксия. Происходит нечто ужасное. Ситуация выходит из-под контроля. Будь у меня когти, я бы, как кот из мультфильма, вцепился в потолок и ни за что не спустился бы вниз. Я слишком поздно понял истину истин: никогда не позволяй правде испортить хорошую историю. Судьба продолжает говорить четко и спокойно, как будто на уроках ораторского искусства: "Карл у Клары украл кораллы"». И т. д.
    Лирическое отступление может иметь познавательный или назидательный характер: «Слушай, боец, любопытство сгубило кошку. Тоска сгубила тарантула, а сено спасло лошадь. Знание – сила».
    Книга о самих себе подобна головоломке. Иногда последняя часть головоломки аккуратно ложится на свое место, часто вся головоломка целиком падает с неба и прямиком человеку на голову с двумя вопросами: «Зачем заводить собаку, если сам за нее лаешь?» и «С чего начинается Родина?»
    В этой книжке будет немало лирических отступлений «И какой же русский...», задача которых – хотя бы отчасти ответить на вопрос «Кто мы? И почему мы такие?»

Неистовые и безбрежные

    Можно привести множество исторических иллюстраций к тезису о «широкой русской душе», в которой непостижимым образом уживаются контрасты и крайности. Один из самых ярких примеров – Иоанн Грозный. В душе царя бушевали самые противоречивые страсти, и он с невероятной быстротой переходил от всяких зверских поступков к самому искреннему раскаянию. Плакал, как известно, молился об упокоении души всех, кого убил. А потом начинал все сначала. Жестокость монарха, безусловно, была патологической, но, кроме того, он отличался яркими талантами, в том числе литературными и музыкальными. Писатель Марк Алданов, называя Иоанна «чудовищем», считает, что его личность нехарактерна, нетипична для русской истории. При этом писатель упускает из виду, какой сильный след этот «нетипичный» царь оставил в народной памяти, как охотно русские включили его в число фольклорных героев.
    Поражает воображение мощная фигура протопопа Аввакума, жившего в XVII веке. Он был одним из главных духовных вождей старообрядчества, написал необычайно талантливые воспоминания. В вопросах веры священник отличался крайней нетерпимостью, категоричностью и страстностью. И могуч был, должно быть, – рассказывает о том, как собственноручно разогнал приехавших скоморохов, одного медведя кулаком зашиб, а другого у них отнял и в лес выпустил. Разумеется, такие личности не могли быть «характерными» или «типичными», но они были определяющими для русских.
    Убедительнейший пример бескрайности и щедрости русской души – светлейший князь Потемкин, сподвижник Екатерины Великой. Его переходы от веселья к тоске, от апатии к гневу, от лени к труду внушали изумление европейцам. Об этом, между прочим, пишет современник, князь де Линь: «Это самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречал. С виду ленивый, он неутомимо трудится, он пишет на колене, чешется пятерней, вечно валяется на постели, но не спит ни днем, ни ночью. Он весьма озабочен в ожидании невзгоды, но веселится среди опасности и скучает среди удовольствий. Несчастный от слишком большого счастья, разочарованный во всем, ему все скоро надоедает. Угрюм, непостоянен; то глубокий философ, искусный администратор, великий политик, то десятилетний ребенок. Он вовсе не мстителен, он извиняет в причиненном горе, старается загладить несправедливость. Одной рукой он делает условные знаки женщинам, которые ему нравятся, а другой набожно крестится; то, воздевши руки, стоит перед образом Богоматери, то обнимает ими своих любовниц. Императрица осыпает его своими милостями, а он делится ими с другими; получая от нее земли, он или возвращает их ей, или уплачивает государственные расходы, не говоря ей об этом. Купит имение, устроит в нем колоннаду, разобьет английский парк – и продаст. То играет день и ночь, то не берет карт в руки; любит дарить, но не любит платить долгов; страшно богат и постоянно без гроша; недоверчив и добродушен; завистлив и признателен; скучен и весел. Его легко убедить, как в дурном, так и в хорошем; но он так же точно легко и разубеждается».
    Приходит на ум наблюдение Жюля Легра, который в своей книге «Русская душа» отмечает нередко встречающуюся у русских людей резкую и неожиданную смену чувств и интересов. Поэтому, отмечает он, русские, дав обещание, часто не выполняют его. Только понадеешься на русского – глянь, а настроение поменялось, и теперь обо всем придется договариваться заново.
    Вернемся к Потемкину. Екатерина характеризовала его довольно точно: «Он имел необыкновенный ум, нрав горячий, сердце доброе; глядел волком, и потому не был любим, но, давая щелчки, благодетельствовал даже врагам своим». Сохранившиеся бумаги его свидетельствуют о десятках, а может быть, и сотнях тысяч, которые были им розданы, то в уплату чужих долгов, то просто в виде пособий.
    Однажды, на веселом пиршестве в своем пышном дворце князь сказал окружающим: «Может ли человек быть счастливее меня? Все, что я ни желал, все прихоти мои исполнялись как будто каким очарованием. Хотел чинов – имею, орденов – имею, любил играть – проигрывал суммы несметные, любил давать праздники – давал великолепные, любил покупать имения – имею, любил строить дома – построил дворцы, любил дорогие вещи – имею столько, что ни один частный человек не имеет так много и таких редких... Словом, все страсти мои в полной мере выполняются». Сказав это, Потемкин ударил кулаком по фарфоровой тарелке, разбил ее вдребезги, вышел из-за стола и удалился в свою опочивальню. Даже по этому эпизоду понятно, насколько естествен для русской души переход от разгула к хандре.
    Иррациональность нашего русского характера проявляется во всем – в частности, таком качестве, которое получило название «самодурство». Это когда человек ставит свои капризы выше логики и здравого смысла. Вот, к примеру, М. И. Пыляев пишет о графе Разумовском: «С крестьянами своими он был суров; каждую его прихоть приходилось исполнять немедленно и во что бы то ни стало. Так, весною граф из Почепа вдруг всем домом поднялся в Баклан, чтобы там слушать соловьев. Это было во время разлития рек, и несколько тысяч крестьян строили дамбы и насыпи для его проезда».
    Заглянем в XIX век. Почти каждому из русских гениев свойственна «бескрайность» каких-либо душевных проявлений. А были такие люди-легенды, чья бурная жизнь становилась произведением искусства. Среди них – Федор Толстой, по прозвищу Американец. Другое прозвище – Граф Безбрежный. Отличался необыкновенным темпераментом, прославился картежным азартом, пристрастием к дуэлям (бретерством) и путешествиям в Америку, наполненным многочисленными приключениями. Был знаком со многими знаменитыми людьми своей эпохи и, должно быть, сильно поразил их воображение: послужил прототипом для персонажей произведений Грибоедова, Пушкина, Льва Толстого. «Умен он был, как демон, и удивительно красноречив», – писал современник. Женился Федор на цыганке. Лев Толстой гордился своим знаменитым родственником, несмотря на его скандальное прошлое.
    А уж XX век! Можно назвать десятки русских душ, метавшихся из крайности в крайность, среди них Сергей Есенин, Василий Шукшин, Владимир Высоцкий. И каждый из них писал о русском разгуле и русской тоске.
    Тезис о широте, бескрайности и безмерности русской души имеет немало сильных противников, среди которых, к примеру, писатели русского зарубежья Марк Алданов и Борис Башилов. Отказываясь видеть в русских тиранах и бунтарях что-либо исключительное, они справедливо указывают на то, что злодейства и бунты бывали во всех странах. Однако при этом из виду упускаются детали, а в них-то вся соль – в удивительных сочетаниях, совмещениях противоположностей. Где еще бывали мучители, столь славные своим покаянием, как Иван Грозный? Какой религиозный деятель мог, подобно Аввакуму, повалить медведя ударом кулака? Где еще бывали такие набожные развратники, гениальные разгильдяи, как у нас, в России?
    И чем ближе был тот или иной гений к народу, тем сильнее кидало его в разные крайности. Вот, скажем, уже упомянутые Есенин и Шукшин были настоящими заложниками «безмерности» своих натур.
    Уникальными русскими словами являются «тоска» и «удаль». Переход от «сердечной тоски» к «разгулью удалому» – это постоянная тема русского фольклора и русской литературы, и не случайно, по пушкинскому замечанию, во всем этом «что-то слышится родное». Русские понятия тоски и удали едва ли можно адекватно перевести на какой-либо иностранный язык. Русское сознание склонно к одобрению разного рода крайностей. К труднопереводимым русским словам относится слово хохот. В английском языке есть слово guffaw (гоготать, ржать), но это слово включает в себя неодобрительную оценку и означает несдержанный, громкий смех. Русский хохот безоценочен. Он природен. Инстинктивен. Искренен.
    Хочется заметить, что специфически русское настроение, подмеченное Гоголем и выражающееся в словах «пропади все пропадом» или «черт побери все», отнюдь не безобидно. Под его влиянием человек начинает испытывать на прочность мир и собственную душу. Об этом свидетельствует Михаил Бакунин, когда пишет: «Страсть к разрушению есть творческая страсть». Вспомним русский перевод «Интернационала» – «Весь мир насилья мы разрушим...». Писатель Ф. А. Степун в книге «Прошедшее и непреходящее» формулирует ту же мысль более оптимистично: «В душе русского человека есть наклонность все разрушать до дна и тогда создавать новое, светлое». Звучит замечательно, да только дойдет ли очередь до нового и светлого?
    Сомнение в творческом потенциале разрушения высказывает Иван Ильин: «Русскому народу необходимо дисциплинировать волю и мышление; без этой дисциплины русский человек легко становится беспомощным мечтателем, анархистом, авантюристом, прожигателем жизни».
    Иногда кажется, что в русском характере заложена некая пиромания – стремление «сжечь все, чему поклонялся». Это ведь очень русское выражение и образ жизни – «жечь свечу с обеих сторон», или «прожигать жизнь». Речь идет не только о тех, кто, подобно Репетилову, «пьет мертвую» и «не спит ночей по девяти». Как часто восклицают герои отечественной литературы: «Пропала жизнь!» или «Погиб!» И неважно, чем загубили ее – гульбой или беспросветным трудом, как чеховский дядя Ваня. Важен результат: герой осознает, что не свершил того, что было действительно важно и нужно. Остался «человеком, который хотел», но так и не осуществил. Как говорит герой Бунина, Тихон Красов («Деревня»): «Пропала жизнь, братуша! Была у меня, понимаешь, стряпуха немая, подарил я ей, дуре, платок заграничный, а она взяла да и истаскала его наизнанку... Понимаешь? От дури да от жадности. Жалко налицо по будням носить, – праздника, мол, дождусь, – а пришел праздник – лохмотья одни остались... Так вот и я... с жизнью-то своей. Истинно так!»
    Саморазрушение и «умиление над своей погибелью», протест и смирение – вот она, загадка русской души?

«Россия – Сфинкс»

    Мы, русские, охотно поддерживаем миф о своей непостижимости – вот, к примеру, философ Борис Вышеславцев в докладе «Русский национальный характер» отметил, что «мы интересны, но непонятны для Запада и, может быть, поэтому особенно интересны, что непонятны; мы и сами себя не вполне понимаем, и, пожалуй, даже непонятность, иррациональность поступков и решений составляют некоторую черту нашего характера».
    «Для Европы Россия – одна из загадок Сфинкса. Скорее изобретется perpetuum mobile или жизненный эликсир, чем постигнется Западом русская истина, русский дух, характер и его направление. В этом отношении даже Луна теперь исследована гораздо подробнее, чем Россия», – писал Достоевский с некоторой гордостью. А уж то, что умом Россию не понять, даже цитировать стыдно.
    Возможно, необъяснимость русской души связана со странным географическим положением России и, соответственно, ее особой историей. Для европейцев Россия слишком азиатская страна, а для азиатов – почти что Европа.
    Разумеется, загадочно то, что не поддается простому логическому объяснению, а потому для Запада загадочны в первую очередь странные, неожиданные, непредсказуемые реакции русских на вполне типичные ситуации. При этом создается впечатление, что подобное поведение «как бы противоречит здравому смыслу». По мнению С. Г. Тер-Минасовой, для русских в национальной системе ценностей на первом месте стоит духовность, «"душа", главное, стержневое понятие, превалирующее над рассудком, умом, здравым смыслом. Англоязычный же мир, наоборот, поставил в основу своего существования Его Величество Здравый Смысл, и поэтому body (тело) противопоставляется не душе (soul), а рассудку (mind), в то время как в русском языке две основные ипостаси человека – это тело и душа или, вернее, душа и тело, потому что устойчивое словосочетание требует именно такого порядка слов (предан душой и телом)».
    Это прекрасно иллюстрирует монолог Гамлета:
То be, or not to be: that is the question:
Whether 'tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune...

    В оригинале во второй строке присутствует слово «ум». В русских переводах это «душа» или «дух».
    Константин Романов:
Быть иль не быть, вот в чем вопрос.
Что выше:
Сносить в душе с терпением удары
Пращей и стрел судьбы жестокой или...

    Владимир Набоков:
Быть иль не быть – вот в этом
Вопрос; что лучше для души – терпеть
Пращи и стрелы, яростного рока...

    Михаил Лозинский:
Быть или не быть, – таков вопрос;
Что благородней духам – покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы...

    Иными словами, когда у русских болеет душа, у представителей англоязычного мира болеет mind. «Душевное спокойствие» переводится на английский язык как peace of mind (мирный ум), душевное расстройство – как mental derangement (умственное расстройство). Там, где у русских «камень сваливается с души», у носителей английского языка груз сваливается сума-, a load (weight) off one's mind.
    Подобное наблюдение, нет сомнения, понравилось бы Н. А. Бердяеву, который объяснял загадочность русской души ее иррациональностью, проистекающей от близости русских, не так задавленных цивилизацией, как западные европейцы, к природе: «В России духи природы еще не окончательно скованы человеческой цивилизацией. Поэтому в русской природе, в русских домах, в русских людях я часто чувствовал жуткость, таинственность, чего я не чувствую в Западной Европе, где элементарные духи скованы и прикрыты цивилизацией. Западная душа гораздо более рационализирована, упорядочена, организована разумом цивилизации, чем русская душа, в которой всегда остается иррациональный, неорганизованный и неупорядоченный элемент... Русские гораздо более склонны и более способны к общению, чем люди западной цивилизации».
    Иностранцы не оставляют попыток осмыслить русскую душу как на философском уровне, так и на обывательском. Совокупную точку зрения можно представить примерно так: русская душа – это нестабильное равновесие между желаемым и действительным, где спонтанно возникает и затухает чувство совести, заставляя носителя этой души постоянно мучиться и страдать от всего им уже сделанного и даже не сделанного.
    Иностранец смотрит на нас слишком уж рационально. А ведь нельзя сбрасывать со счетов и то, что носитель русской души мается не только от того, что сам сделал или не сделал, но и от того, что вообще делается во Вселенной. Чувствует свою вину и ответственность за грехи и беды мира. А может, просто любит мучиться...
    Русский не может примириться с чужой болью и несправедливостью, по крайней мере, он должен отыскать во всем высший смысл. Вот, скажем, чудикам Шукшина до всего есть дело. Вот живут они в своей деревне, бедно, скудно, трудно живут, а думают о том, как наладить общение с внеземными цивилизациями. И волнуются. И правду ищут. «Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», – говорит парнишка из стихотворения Михаила Светлова. Испания, видите ли, его беспокоит. В. Пьецух в книге «Русская тема» объясняет эту особенность русской души так: «Наша избранность в том, чтобы томиться от всемирных несовершенств. Если землянам и есть за что нас по-настоящему уважать, так именно за то, что мы в лучшем своем проявлении – больная совесть земли, добровольные ответчики за первородный грех, уязвленная душа, настроенная на всемирность».
    Некоторые считают, что во всем виновата русская литература. Можно предположить, что понятие о русской загадочности возникло во Франции в конце XIX века, после того как французы ознакомились с романами Толстого и Достоевского. Запад, уставший от рационализма и позитивизма, с удовольствием подхватил мысль о русской инаковости. Западному миру не хватало чего-то стихийного, непредсказуемого, необузданного, неподвластного разуму. Когда в Европе появились книги русских писателей, все поняли, что эти эпитеты как нельзя лучше подходят славянской душе.
    Есть версия, что русскую загадочность придумали сами русские, причем значительно раньше Достоевского. Пушкин говорит о «русской душе» франкоязычной барышни Татьяны Лариной, а Гоголь размышляет о таких основополагающих чертах русской души, как желание «закружиться, загуляться, сказать иногда: "черт побери все!"»
    Можно утверждать, что русская литература создает основные черты национального мифа еще в XVIII веке! Александр Радищев писал: «Посмотри на рускаго человека; найдешь его задумчива. Если захочет разогнать скуку, или как он сам то называет, если захочет повеселиться, то идет в кабак. В веселии своем порывист, отважен, сварлив. Если что либо случиться не по нем, то скоро начинает спор или битву». Что видим мы? Меланхолию. И буйную головушку, обладатель которой-то и лезет на рожон. Н. И. Тэффи уверяла, что русский роман гораздо беспокойнее французского. Во французском романе легкомысленная сорокапятилетняя дама меняет любовников, и все идет своим чередом, а в русском – «изменившая мужу попадья начала вдруг зыбиться огненными столбами». Русская душа, представленная в литературе, любой вопрос делала вечным и неразрешимым, а приземленные философией рационализма европейцы смотрели на такую ее особенность со страхом и уважением.
    Иностранцы удивляются широчайшему диапазону русской души. Один русский украдет полгосударства и поубивает беззащитных, а другой постненько живет, мухи не обидит. Удивляет больше всего заморских гостей то, что мерилом безобразия и святости является все та же русская душа. Русская душа становится стандартом поступка. Любого поступка, греховного или добродетельного. Так или иначе, именно она оправдывает все, что угодно. Безусловно, это упрощенный взгляд на русский характер. Большинство русских знает: душа нужна не для того, чтобы оправдывать разные гадости, а для того, чтобы вечно сомневаться, метаться и страдать.
    Призадумаемся над словами русского философа Н. О. Лосского: «Достоевский выделяет одну коренную потребность русского народа – потребность страдания всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этой жаждой страдания он заражен искони; страдальческая струя проходит через всю его историю, не только от внешних несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты своей истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, и лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и возносит славу свою к милости Господа. Свои размышления Достоевский венчает формулой: "Кто не понимает Православия, тому никогда не понять и Россию"». Ну почему, почему православные идеи так тесно связаны со страданием?

Сердце не камень

    В Интернете нет конца и края дискуссиям по поводу того, что русские считают главным свойством своего характера. Раз-два в год выходят заметки с говорящими заголовками вроде следующего: «Секрет русской души раскрыт». Согласно свежим данным, русские в конце 2010 года считают основным своим положительным свойством доброту, а главной отрицательной чертой – пьянство. Пьянство – это все-таки не черта характера, а дурная привычка или же образ жизни, и о нем будет отдельный разговор. А вот доброта... Всякий легко согласится с простой мыслью: «Русский человек добр». И всякий призадумается, если надо будет ответить на вопрос, добры ли его соседи и сослуживцы. Рассмотрим различные мнения о доброте русских.
    Маркиз де Кюстин в данном вопросе, как и во многих других, демонстрирует недоброжелательность: «"Русский народ добр и кроток!" – кричат одни. На это я отвечаю: "Я не вижу в том особого достоинства, а лишь привычку к подчинению". Другие мне говорят: "Русский народ кроток лишь потому, что он не смеет обнаружить свои истинные чувства. В глубине души он суеверен и жесток". – "Бедный народ! – отвечаю я им. – Он получил такое дурное воспитание"».
    Не согласился бы с маркизом его соотечественник Жан Франсуа Ансело, посетивший Россию на полтора десятка лет раньше: «Русский крестьянин от природы добр, и лучшее свидетельство тому – его бурная веселость и экспансивная нежность ко всем окружающим, когда он под хмельком. В этом положении, снимающем внешние запреты и обнажающем сердце человека, он не выказывает ни злонравия, ни стремления задеть других. Теряя рассудительность, он сохраняет свою наивную доброжелательность».
    Рассуждая о русской доброте, Ансело проводит сравнения не в пользу своих соотечественников: «Француз, оказывая вам помощь, следует своей природной живости, но его важный вид непременно дает вам понять, что он знает цену делаемому им одолжению. Русский же помогает вам в силу некоего инстинкта и религиозного чувства. Один исполняет обязанность, налагаемую обществом, другой – акт христианского милосердия. Чувство чести, эта добродетель цивилизованных наций, составляет одновременно и побудительный мотив, и награду первого; второй не думает о своей заслуге, но просто выполняет то, что сделал бы на его месте всякий, и не видит возможности поступить иначе. Если речь идет о спасении человека, француз понимает опасность и рискует сознательно; русский же видит только несчастного, готового погибнуть. Мужество одного рассудочное, храбрость другого – в его природе».
    Философ Иван Ильин считает доброту одним из основных качеств русского народа: «О доброте, ласковости и гостеприимстве, а также и о свободолюбии русских славян свидетельствуют единогласно древние источники и византийские и арабские. Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях. Русский танец есть импровизация, проистекающая из переполненного чувства. Первые исторические русские князья суть герои сердца и совести (Владимир, Ярослав, Мономах). Первый русский святой (Феодосий) – есть явление сущей доброты».
    Доброта, милосердие, сострадание – это, пожалуй, главная мудрость, о которой говорят русские сказки. Е. Трубецкой писал о том, что сказочным героям свойственно «любящее жалостливое отношение к животному миру», что сказка приближается к христианской «тайне солидарности всей живой твари». Герой спасает котенка, которого хотят утопить, щенка, которого тащат на живодерню. Иван-царевич голоден, но не ест пойманных им зверей. Жалеет. А они потом его спасают. Иванушка-дурачок может последним куском хлеба поделиться с каким-нибудь зайцем. В русской сказке такие мотивы встречаются особенно часто. «Посеянное добро, хотя бы маленькое семячко добра, расцветает потом на пути посеявшего человека благоуханными цветами – то благодарности и ответного добра, то пожизненной преданности, то прямо спасения от лютой беды», – поэтически резюмирует Трубецкой.
    Кстати, вспомним бунтовщика-кузнеца из «Дубровского»? Во время пожара, авторство которого принадлежит ему же, он спасает котенка. Заметим особую жалостливость к животным – все эти рассказы, над которыми проливают слезы русские дети: «Муму», «Каштанка», «Белолобый».
    «Коль простить, так всей душой» – подсказывает А. К. Толстой. Умение прощать, жалость к несчастным, «милость к падшим», к побежденному врагу – эти черты, по многочисленным свидетельствам, как нельзя более свойственны русским. Достоевский писал о том, как русские солдаты проявляли доброту на войне – в отношении к неприятелю. Во время Севастопольской кампании, пишет он, раненых французов «уносили на перевязку прежде, чем своих русских», говоря: «Русского-то всякий подымет, а французик-то чужой, его наперед пожалеть надо». Писатель восклицает: «Разве тут не Христос, и разве не Христов дух в этих простодушных и великодушных, шутливо сказанных словах?» И во время Русско-турецкой войны 1877 – 1878 годов солдат кормит измученного в бою и захваченного в плен турка: «Человек тоже, хоть и не хрестьянин».
    Даже режим советской власти, по мнению философа Николая Лосского, не мог искоренить русской доброты. Австрийский немец Отто Бергер, бывший в России в плену в 1 944 – 1949 годах, написал книгу «Народ, разучившийся улыбаться». Он говорит, что пленные поняли, «какой особый народ русский. Все рабочие, а особенно женщины, относились к нам как к несчастным, нуждающимся в помощи и покровительстве. Иногда женщины забирали нашу одежду, наше белье и возвращали все это выглаженным, выстиранным, починенным. Самое удивительное было в том, что сами русские жили в чудовищной нужде, которая должна была бы убивать в них желание помогать нам, их вчерашним врагам».
    В детской повести Б. Алмазова «Посмотрите, я расту», где речь идет о послевоенных годах, показано, как мальчик, оказавшись рядом с лагерем для военнопленных, жалеет их и начинает с ними дружить, видя в них безвинных жертв войны.
    Надежда Мандельштам писала о человеке, арестованном по доносу в сталинские годы. Он страстно мечтал: вот выйдет на свободу и отомстит врагу. Освободившись, первым делом отправился к доносчику. Увидел его жалким, испуганным, постаревшим – и махнул рукой.
    Н. О. Лосский отмечал, что «нередко русский человек, будучи страстным и склонным к максимализму, испытывает сильное чувство отталкивания от другого человека, однако при встрече с ним, в случае необходимости конкретного общения, сердце у него смягчается, и он как-то невольно начинает проявлять к нему свою душевную мягкость, даже иногда осуждая себя за это, если считает, что данное лицо не заслуживает доброго отношения к нему». Довольно распространено мнение, что «русские долго ненавидеть не умеют». Может, и есть в этом известная бесхарактерность. Не хватает, мол, сил и воли на упорную ненависть. А быть может, это великодушие и христианское понимание: человек слаб и грешен, что с него строго взыскивать? Бог с ним. Плохие из нас Монте-Кристо – впрочем, наверное, оно и к лучшему. Мы не то что мстить, мы долго злиться не умеем.
    О русской любви к нищим и убогим бытуют разные мнения. Как известно, существовали такие сердобольные барыни, к которым со всей России стекались бедные и всякая сомнительная братия, а слугам приходилось поминутно докладывать: «Сударыня, странный человек пришел!» В литературе Древней Руси «нищелюбие» князя было одним из самых главных достоинств. Англичанин Джайлс Флетчер в XVI веке писал о русских: «Бродяг и нищенствующих у них несчетное число: голод и крайняя нужда до того их изнуряют, что они просят милостыни самым ужасным, отчаянным образом, говоря:"Додай и зарежь меня, подай и убей меня", и т. п. Отсюда можно заключить, каково обращение их с иностранцами, когда они так бесчеловечны и жестоки к своим единоземцам».
    Довольно суровые суждения о русской благотворительности высказывает протоиерей М. Медведев: «Чувство истинного милосердия заставляет предупреждать нужду ближнего, а не ждать, когда он будет клянчить под окном или идти следом по улице». Священник считает, что «подачка куска хлеба нищему – весьма незначительная добродетель», потому что «такая доброта связана с сентиментальной жестокостью», с тем, что человеку «приятно видеть нужду другого и сознавать свои преимущества перед ним». Священник резюмирует: «Уже само наличие класса нищих свидетельствует не о доброте народа, а о равнодушии к отвратительной нищете». И все-таки лучше подать. Потому что сам можешь завтра оказаться на его месте – по русской пословице, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся». Нищета и темница, согласно русским представлениям, даются не по заслугам, а по прихоти судьбы. Поэтому заключенного жалеют наравне с нищим.
    Кстати, напрасно мы думаем, что убогих всегда жалели. Не надо забывать, что над ними еще и потешались. Почитайте бунинскую «Деревню» – про бедного дурачка Мотю Утиную Головку, которого специально привозили в богатые дома на потеху.
    А это уже прелюдия к теме русской жестокости. Почему добрый русский мужик «сечет свою клячу по кротким глазам», как об этом пишет Достоевский? Или вот история Кюстина о загнанном жеребенке... Малыш принял за свою маму лошадь, запряженную в экипаж, который вез Кюстина. И побежал вслед, а быстро бежать не мог. Фельдъегерь спешил, и жеребенка загнали. Кюстин говорит, что лишь позже осознал, до чего же это было жестоко. Где ты, «солидарность всей живой твари»?
    Чехов в поздних рассказах из крестьянской жизни «Мужики» и «В овраге» изображает и вовсе извергов в людском обличье. Нет, не о какой-то исключительной жестокости речь, а о самой обыденной, повсеместной, повседневной: жестокость детей, издевающихся над новенькими или непохожими, страшное оттолкновение здорового от хворого, молодого – от старого.
    Вот Кузьма, герой повести Бунина «Деревня». У него в доме живет крестьянка по прозвищу Молодая, к которой он относится как к дочери. Заболев, Кузьма не слышит от Молодой ни единого слова сочувствия. Полное равнодушие: «А, да ну его! Умрет – похоронят!» Вообще, русская жестокость, похоже, наболевшая тема у Бунина. Его Кузьма страдает от грубости и диких нравов односельчан: «Вот ты и подумай: есть ли кто лютее нашего народа? В городе за воришкой, схватившим с лотка лепешку грошовую, весь обжорный ряд гонится, а нагонит, мылом его кормит. На пожар, на драку весь город бежит, да ведь как жалеет-то, что пожар али драка скоро кончились! Не мотай, не мотай головой-то: жалеет! А как наслаждаются, когда кто-нибудь жену бьет смертным боем, али мальчишку дерет как Сидорову козу, али потешается над ним? Это-то уж самая что ни на есть веселая тема».
    Этот герой не умеет быть равнодушным. Столь же пристрастен и автор. «Мажут бедным невестам ворота дегтем! Травят нищих собаками! Для забавы голубей сшибают с крыш камнями! А есть этих голубей, видите ли, – грех великий. Сам Дух Святой, видите ли, голубиный образ принимает!»
    Свидетельства русской жестокости бунинские герои находят и в истории, и в фольклоре: «Да-а, хороши, нечего сказать! Доброта неописанная! Историю почитаешь – волосы дыбом станут: брат на брата, сват на свата, сын на отца, вероломство да убийство, убийство да вероломство... Былины – тоже одно удовольствие: "распорол ему груди белые", "выпускал черева на землю"... Илья, так тот своей собственной родной дочери "ступил на леву ногу и подернул за праву ногу"...»
    Кажется, что бумага не выдержит веса таких ужасных слов, да еще идущих подряд. И все-таки скрепя сердце добавим еще два бунинских наблюдения, на сей раз от его собственного имени, из «Окаянных дней»:
    «Дочь Пальчикова (спокойная, миловидная) спрашивала меня:
    – Правда, говорят, барин, к нам сорок тысяч пленных австрийцев везут?
    – Сорок не сорок, а правда, везут.
    – И кормить их будем?
    – А как же не кормить? Что ж с ними делать?
    Подумала.
    – Что? Да порезать да покласть...»
    И последнее – снова о «солидарности живой твари»: «Мужики, разгромившие осенью семнадцатого года одну помещичью усадьбу под Ельцом, ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзительными криками куда попало». Что-то вроде немотивированной агрессии – тупой и оттого особенно страшной.
    История тоже может дать нам множество примеров жестокости. Чего стоит хотя бы знаменитая помещица Салтычиха, находившая удовольствие в изощренных издевательствах над крепостными. Чего стоят и наши родные правители старых и новых времен.
    Джайлс Флетчер в XVI веке пишет о Москве: «Жизнь человека считается ни по чем. Часто грабят в самих городах на улицах, когда кто запоздает вечером, но на крик ни один человек не выйдет из дому подать помощь, хотя бы и слышал вопли».
    В англоязычном интернет-журнале «Russia Profile» приводятся страшные факты: «...уровень агрессии в стране зашкаливает, число самоубийств, преступлений, убийств (большинство из которых совершается близкими друг другу людьми) страдающих алкоголизмом невероятно велико».
    Все сказанное отнюдь не свидетельствует о том, что русские зверства какие-нибудь исключительные. В других странах тоже всего дурного хватало, с этим никто не спорит. Разговор о нашей отечественной жестокости порою вызывает отторжение, а порой – возражения вроде следующего: «А вот в Европе еще больше зверств творилось!» Еще как творилось. Но это не делает наши зверства более симпатичными.
    Представьте, идет суд над серийным убийцей. Адвокат говорит: «Предлагаю оправдать, так как обвиняемый убил всего семь человек! Гораздо меньше, чем Джек-потрошитель!» Вот примерно так и рассуждают наши историки – апологеты Ивана Грозного и прочих мучителей.
    И кстати, не думайте, что Бунин был такой уж злой или что он не любил русский народ. Он написал, между прочим, рассказ «Лапти» о мужике Нефеде, который ценой жизни пытается помочь больному ребенку – сыну своей барыни. Нефед идет в страшную метель пешком, чтобы принести из города красные лапти, которые мальчик просит в бреду.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Книг о России и русских пишется изрядно. Разных книг. Обидных и не очень обидных. В ответ мы часто подменяем понятие истории набором историй, которые перекрывают доступ кислорода к истинной истории. Мы по привычке подменяем истину очередной историей и прописываем ее в разряде патриотических. А дальше, как у нас принято, без удержу: из генномодифицированных, опасно оптимистических утверждений клюются неробкие тезисы о нашей эксклюзивной особости. Из балагана повседневности несется развеселенькая песня «Мас-сква-зва-анят-кала-кала». В этом исполнении вид у Родины с иголочки, такой торжественный, что хочется пойти и переодеться в бальный зипун и парадную шапку-ушанку.
    Мы так и делаем, а потом беремся рассуждать: если и есть что-то примечательно обидное в наших палестинах – так это возмутительные случаи опоздания троллейбуса номер VXXII.
    Все хорошо в России-матушке, утверждаем, и таращимся в закопченный неоштукатуренный потолок (как будто это творение рук Микеланджело), где неутомимый паучок мушек в сети заманивает, и внутренним взором трудолюбиво созерцаем разливы рек, подобные морям, полное гумно, избу, покрытую соломой, далее по тексту.
    Как сказал один неплохой писатель: «Конечно, здоровый оптимизм и добрая бравада уместны. Но, кажется, мы чересчур увлекаемся, закрывая глаза на неприятные обстоятельства. Разве капитан "Титаника" говорил своим пассажирам и экипажу: "Айсберги? Плевать я на ниххотел!"? Нет, я так не думаю».
    Неужели патриотизм в том, чтобы с лицами, спокойными и безмятежными, такими благостными и просветленными лицами, перед тем как перерезать горло оппоненту, вдохновенно зачитать цитату из сборника «Мы самые лучшие»?
    Есть, есть польза в том, чтобы понаблюдать за собой глазами заморских путешественников. Всякие гости к нам приезжали. Не следует думать, что иноземцы, описывая Россию, стремились что-нибудь намеренно передернуть, преувеличить признаки слабости народной и разложения страны. Подобное, безусловно, встречается, но не оно показательно. Если кто-либо пишет о жестокости властей, произволе чиновников, забитости людишек, это вовсе не означает, что западных странников переполняет желание очернить Россию. Они просто рассказывают о том, что видят, восторгаются людьми, обычными русскими людьми, их трудолюбием, открытостью, хлебосольством, при этом путешественники неустанно говорят о преступности и вседозволенности чиновников. Таким образом они объясняют незавидность судьбы русского человека. Путевые заметки многих иностранцев по настроению близки мысли «Не слишком ли я жесток, не слишком ли предвзято и пренебрежительно мое описание?». Нет, следует ответ, я не слишком жесток и предвзят, когда вижу такое...
    В нашей книге мы попытались дать непредубежденный портрет России, нашей Родины. Процитировать не только критику, нередко обидную, часто справедливую, но и вполне честные и достоверные оценки нашего российского общежития.
    Это вовсе не патриотизм, когда раскрашиваешь позолотой рогожку, безуспешно прячешь беды Отечества за половичок и, с ужасом обнаружив, что цирк сгорел, клоуны разбежались, пытаешься с оставшимся составом сыграть «Гамлета». Или «Боже, царя храни». Патриотизм – это когда ощущаешь сердечную потребность в Родине.
    Человеку очень нужна Родина – чтобы не затеряться в повседневности, чтобы было куда возвращаться.
    Родина... В этом слове есть что-то подлинное и большое. Человеку даже неловко становится за свою всегдашнюю мелочную суету.
    Любить Родину... Значит, безгранично удивляться в душе. Самому себе удивляться. Масштабу чувства.
    Мудрецы учат: если смело посмотреть в глаза тому, что вселяет в вас ужас, а вместо страха попытаться ощутить здоровое человеческое любопытство и заинтересованность, то этот ужас испарится без следа.
    Будем наблюдать за русскими. За собою.
    С эпохальными оголяльщиками России нам не по пути. Бродят их пыхтящие идеи, как тень отца Гамлета, и не внемлют просьбам: «Проходите, проходите, не толпитесь здесь, к нам новые гости пришли, светлые и радостные!»
    Не по пути нам также с сусальными воспевателями. «Добрава здоровьичка, гой еси», – говорит кто-нибудь из них, сладенько так ехидничая, чистенький такой, в парче слов и жемчугах благостей. В ответ нужно отвечать: «Сам ты это слово!»
    Как хочется действительно полюбить и суметь понять Родину. Себя самого. Никто не сможет устоять перед такой роскошной приманкой: стать больше, чем заслуживает, осознать себя лучшим, чем тот, каков он есть сейчас.
    Никто не знает, кто он такой. Никто по-настоящему этого не знает, а человеку, который не знает себя, нужно, очень нужно узнать: кто он такой? Не только как частность, но, более того, как часть чего-то такого, что больше частности, – часть Родины, к примеру.
    Продолжаем говорить о нас, о русских. Наблюдать. Удивляться. Отчаиваться. Восторгаться. Не соглашаться... становясь лучше...

Россия – щедрая душа?

    Знаменитый Джакомо Казанова, посетивший Россию в XVIII веке, с изумлением рассказывает, как жили московские баре: «Это единственный в мире город, где богатые люди действительно держат открытый стол. Для этого не нужно быть приглашенным, достаточно быть известным хозяину. Бывает также, что друг дома приводит многих из своих знакомых: их принимают так же хорошо, как и других. Нет примера, чтобы русский сказал: "Вы являетесь слишком поздно". Они неспособны на такую невежливость. В Москве целый день готовят пишу. Три повара частных домов так же заняты, как рестораторы Парижа, а хозяева дома подвигают так далеко чувство приличий, что считают себя обязанными есть на всех этих трапезах, которые зачастую без перерыва продолжаются до самой ночи. Я никогда не обзавелся бы домом в Москве: мой кошелек и мое здоровье одинаково были бы разорены».
    Русские вельможи, конечно, имели средства, чтобы удивить заезжую знаменитость. А иногда были хлебосольны не по средствам, как отец Онегина, который «давал три бала ежегодно». И надо отметить, что даже в брежневскую эпоху, когда все вкусное являлось дефицитом, мы умели накрывать для гостей роскошные столы.
    Однако вернемся к старым временам. Очень понравилось русское хлебосольство Александру Дюма, кстати, писатель был не дурак хорошо поесть: «Гостеприимство русских тем приятнее для иностранцев, что в русских домах бывает весело благодаря именинам, рождениям и различным праздникам, которых в России множество. Таким образом, имея более или менее обширный круг знакомых, человек может обедать по два-три раза в день и столько же раз бывать вечером на балах. Нужно отобедать у русских вельмож, чтобы иметь представление об их роскоши. Была середина декабря, и, когда я вошел в столовую, меня больше всего поразило великолепное вишневое дерево, усыпанное вишнями, которое стояло посреди стола. Можно было подумать, что находишься во Франции в середине лета. Вокруг этого дерева лежали горы апельсинов, ананасов и винограда – такой десерт трудно было бы найти в Париже даже в сентябре. После первого блюда в залу вошел метрдотель, неся на серебряном блюде двух неизвестных мне живых рыб... то были две стерляди. Так как стерляди водятся только в Волге, расстояние от нее до Петербурга не меньше трехсот пятидесяти лье, и могут жить только в волжской воде, пришлось везти их в течение пяти дней и пяти ночей в крытом и отапливаемом возке, чтобы вода в той посудине, где они помещались, не замерзла».
    Князь Александр Борисович Куракин жил в своем имении Надеждине в екатерининские времена. У него всегда проживали десятки гостей – друзья друзей. Это Куракина не волновало, он заботился лишь о том, чтобы гости не беспокоили его в неурочное время. Для этого гостю при въезде давалась специально отпечатанная инструкция, в которой каждому разрешалось жить на всем готовом и распоряжаться прислугой по своему усмотрению, но хозяина навещать лишь в строго определенные часы.
    О хлебосольных барах с большим удовольствием повествует любитель русской старины Михаил Пыляев, например, о петербургском богаче Всеволоде Андреевиче Всеволжском, принимавшем на своей мызе «Рябово» в дни именин около 500 гостей, причем каждого устраивал в особом помещении. Русской щедростью и широтой души отличался и фаворит Екатерины II, серб по национальности, Зорич: в своем шкловском поместье летом он устраивал поездки в санях по рассыпанной по дороге соли, а на подготовку богатых фейерверков уходило несколько месяцев. Уже упомянутый нами Григорий Потемкин в 1791 году праздновал взятие Измаила. Он устроил для народа не только угощение, но и бесплатную раздачу платья, обуви, шапок. Произошла, разумеется, давка. Приглашенных было три тысячи человек.
    В дни коронации торговцы обязаны были поить народ даром. Один купец, Савва Яковлев, отказался от этого славного обычая при вступлении на престол Екатерины П. Возмущенный народ, по словам Пыляева, «произвел буйство на улицах». Державин написал про этого жадину стихотворение «К Скопихину». А народ придумал легенду: дескать, государыня пожаловала прижимистому купцу пудовую чугунную медаль и повелела носить по праздникам.
    И разумеется, русские богачи ничего не жалели на цыганок. «Женщины эти, мой дорогой Ксавье, как я уже сказал, оказывают магическое влияние на молодых русских дворян: нет такой жертвы, такого безумия, на какое они не пошли бы ради них. Когда, окончив танец, они обходят зал, взывая к щедрости зрителей, те, под действием пережитого возбуждения, высыпают им в руки содержимое своих кошельков и за малейший знак благосклонности готовы отдать все, чем располагают в данный момент», – пишет француз Ансело.
    Эти сведения подтверждает Александр Дюма: «Есть две вещи, ради которых даже самый скупой русский готов на любые безумства, – икра и цыганки».
    Европейцу непонятно русское увлечение вольными красавицами степей: «Для меня было совершенно непостижимо, каким образом эти цыганки с медными лицами и бесцветными губами могут внушать такие страстные чувства, но г. Исленьев назвал мне нескольких русских, что разорились ради них, а указав на самую юную, добавил: "Взгляните на нее. Один офицер, к несчастью располагавший состоянием, за два года проел с нею две тысячи крестьян!"», – пишет Ансело. Эта фраза несколько покоробила француза: «Вероятно, в стране, где крестьянин представляет собой товар стоимостью от трехсот до четырехсот франков, такой способ выражения, справедливо нас возмущающий, считается обычным и не свидетельствует о злонравии того, кто к нему прибегает».
    Суровый Бунин нашел нелицеприятные слова даже о русском хлебосольстве и искусстве принимать гостей: «А у нас все враги друг другу, завистники, сплетники, друг у друга раз в год бывают, мечутся как угорелые, когда нечаянно заедет кто, кидаются комнаты прибирать... Да что! Ложки варенья жалеют гостю! Без упрашиваний гость лишнего стакана не выпьет...»
    Лингвист Ирина Левонтина обращает особое внимание на русские слова «хлебосольство» и «потчевать», которые замечательно вписываются в русскую языковую картину мира. Ведь не скажешь «французское хлебосольство», а слово «потчевать» (то есть настойчиво и радушно угощать) вообще трудно перевести.
    А сегодня – где она, русская щедрость? Не путаем ли мы ее с тщеславной расточительностью? Добавим ложечку дегтя от Эдуарда Лимонова: «Есть реклама конфет: "Россия – щедрая душа!" Это неправда. Люди у нас жадные...» Наш богач «может оставить в кабаке много денег, но это не щедрость – это тщеславие». А вот на настоящие добрые дела щедрости не хватает: «По ящику я услышал вчера о спонсоре юного одиннадцатилетнего вундеркинда-музыканта. Спонсор, оказывается, выплачивает пацану 250 рублей в месяц! С сокамерником Иваном мы смеялись, ну щедрый спонсор, и на канифоль, наверное, для скрипки на месяц не хватит».
    Лимонов, конечно, экстремист, пусть уже очень ленивый экстремист, но какая-то правда в его словах ощущается. «Кто внушил русским, что они добрые и широкие? Фильмы-подделки под XIX век, где патлатые и бородатые купцы спьяну приклеивают ко лбу полового ассигнации Государственного банка? Но в российских газетах постоянно натыкаешься на слезные просьбы о помощи: речь идет о сборе средств на хирургические операции или ребенка, или беспомощного инвалида». И это, замечает писатель, при большом количестве богатых людей в стране. Заключения неутешительны: «...русские давно не щедры, они давно не лучшие солдаты, они давно не добры, они далеко не самые лучшие спортсмены...»
    Обидно, но правда... Но обидно. Добавим: русские стали меньше принимать гостей. Уходят в прошлое частые и долгие посиделки с разговорами. Можно считать это отрадным свидетельством того, что русский народ стал более деловитым и ценит свое время. А можно понять и по-другому: прижимистее стали – и на угощение, и на душевные излияния.

«Мы все поем уныло»

    В одном из рассказов П. Г. Вудхауса мимоходом говорится о фразе, произнесенной «таким тоном, как в русской пьесе сообщают присутствующим, что дедушка повесился в сарае». В другом рассказе он сообщает, что всякая русская пьеса заканчивается подобной репликой. Столь пессимистичные финалы надолго отвращают жизнелюбивых героев Вудхауса от русской литературы. А что? Наверняка английский писатель посмотрел то ли «На дне», то ли «детей Ванюшина, то ли «Чайку», то ли «Иванова» – там везде в финале самоубийства.
    Если в чем и можно упрекнуть русскую литературу, так это в унынии. Разумеется, тому есть глубинные причины. Таковы традиции русского искусства. «Национальные песни русских отличаются грустью и унынием», – утверждает маркиз де Кюстин. Впрочем, в XVIII веке об этом уже писал Радищев: «Извощик мой затянул песню по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто скорбь душевную означающее».
    И Пушкин с ним спорить бы не стал:
От ямщика до первого поэта
Мы все поем уныло. Грустный вой —
Песнь русская...

    Дюма чувствует сопутствующую русским «безмолвную меланхолию», когда смотрит на девушек, которые «готовят квашеную капусту, напевая заунывную русскую песню».
    Писательница Франсуа Каванна не согласна со всеми, кто видит в русских песнях лишь уныние: «Русские поют так, как любят. Как надо бы было любить: дальше оргазма, до исступления». Как известно, любим мы с печалью, переходящей в истерику.
    Нагнетание трагических событий в русской литературе – вещь нам, русским, привычная. Вспомните хоть «Антона Горемыку» или некрасовскую поэму «Мороз Красный нос». Да и в романах Достоевского сплошные болезни, нищета, голодные дети, падшие девушки, безумные убийцы.
    Этот безостановочный трагизм порождает множество пародий. Вот Даниил Хармс: «Однажды Орлов объелся толченым горохом и умер. А Крылов, узнав об этом, тоже умер. А Спиридонов умер сам собой. А жена Спиридонова упала с буфета и тоже умерла. А дети Спиридонова утонули в пруду. А бабушка Спиридонова спилась и пошла по дорогам. А Михайлов перестал причесываться и заболел паршой. А Круглов нарисовал даму с кнутом и сошел с ума. А Перехрестов получил телеграфом четыреста рублей и так заважничал, что его вытолкали со службы».
    Наш современник Макс Фрай воображает такой финал некоего гипотетического русского романа: «Следующим летом я вернулся в Дубраву и узнал, что Степан помер, свалившись с лошади. Месяц промаялся, да потом помер. И Анюта его померла от какой-то неведомой хвори в Великий пост. И дети их померли. Только младшенький Егорка остался, его взяли к себе сердобольные соседи. Впрочем, на следующий год, перед самой Пасхой, помер и Егорка».
    Откуда же этот наш пессимизм? От мрачной действительности? А действительность чего такая мрачная? Не от пессимизма ли?
    Было бы идеально, если бы каждый человек пытался утешить себя самыми нелепыми способами, чтобы он, к примеру, говорил себе: «Твое личное горе ничто в сравнении с катаклизмами мировой истории. Твои любовные печали – ничто с падением благосостояния россиян. Твой семейный бюджет – так, заусенец, рядом с долгом Отечества какому-нибудь западному сообществу и т. д.».
    И все же... Личное нельзя соотнести ни с чем. Многие пытались. Не выходит...

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Чтобы понять себя, иногда следует посмотреться в зеркало другой культуры.
    В качестве экспозиции темы понимания себя через другого хотелось бы вслед за Достоевским произнести: «Странные люди, эти японцы...» Дальше наш великий писатель говорил о харакири и о таланте русского человека свести себя в могилу всякими изощренными самокопаниями и печальностями. Как он был прав!
    При упоминании Японии первая ассоциация, приходящая на ум, это харакири. Вторая ассоциация – телевизор, смотреть который можно только в микроскоп. Нас, однако, интересует другое. Хокку, к примеру.
    Лучше всего у нас, у русских, выходит жанр хокку про любовь. Например:
    Файф-о-клокти в России...
    Натуральный бразильский кофэ, сделанный в Малаховке.
    Потемки русско-японской души...
    Не беда, что с количеством слогов и с любовью как-то корявенько выходит. Зато правда.
    По-русски писать хокку очень легко – душа сама подсказывает, любовь диктует:
Ухитрись соединить чуть денег, пиар и надежду —
Изобрети машину «Ё»...
Брачный обычай берез...

    Русские люди, которые первый день изучают японский язык, авторитетно свидетельствуют, что сочетание японских иероглифов «бусидо» и «тядо» переводится на русский язык как «искусство красиво и воодушевленно умирать возле самовара в городе Костроме, так и не дочитав до половины список рецептов приготовления чая, который приведет к окончательной стадии философского просветления и самопознания».
    Вооружимся книгами К. Рехо и толстыми монографиями по культуре очень Дальнего Востока и пустимся в саморазбирательство.
    Отечественный поклонник японской культуры в попытке понять иноязычную образность сталкивается с многочисленными проблемами, хотя нутром ощущает близость культур. И все же сталкивается... Например, можно утверждать, что русские и японские писатели и читатели обожают природу – редкий текст обойдется без пейзажей. Однако именно здесь таится подвох, который непонимаем отечественным поклонником японцев. Европейский читатель в своем отношении к природе следует руссоистским традициям, отождествляет натуру с собственными душевными переживаниями и внутренним миром литературных персонажей. Что же касается японца, то дзен-буддистское миросозерцание утверждает иной, монистический взгляд на природу: натура обезличивает человека, заставляет его раствориться в пейзаже, жить настроениями природы, не внося в нее свои чувства.
    Японец не сравнивает себя с природой и не очеловечивает ее. Природа поглощает человека, сводя его роль и назначение в мире к несущественной случайности. Прокомментируем данное положение. Если бы Шишкин был японец, то известная картина «Утро в сосновом бору» была бы исполнена художником в следующей эстетике: вершина туманной Фудзи, ворчливые мишки, подобные самураям, наблюдают за перемещением облаков – и все это отграничено рамой картины из лепестков сакуры или хвойных иголок, а зритель-художник отстраненно наблюдает за дзен-буддистским покоем мироздания, сидя в тепленькой ванне.
    Другим аспектом затруднительного прочтения русскими японской культуры является отличия в функции диалога. В европейской культуре диалог является средством развития действия. Скудость диалога в японской литературной традиции опять-таки восходит к художественной практике дзен-буддизма, настаивающего на интуитивном и мгновенном постижении сути вещей. Истина в ее дальневосточной версии не нуждается в словах, и ей чужды интеллектуальные дискуссии.
    С другой стороны, напряженный диалог не согласуется с психологическим складом японцев. Для русских героев диалогическое сосуществование – повод заявить о своей индивидуальности. А задача японского героя – ускользнуть от столкновения мнений. Именно поэтому в японской литературе столь распространен «разговор втроем», в котором третий никогда не бывает лишним, напротив, именно он самый главный, так как является посредником, своего рода улаживателем взаимных отношений спорщиков. В нашей литературе эта функция нередко передоверяется читателю, с намеком, будто тот владеет некоей истиной, с помощью которой можно примирить бунтующие мнения. «Японцы, – пишет Бернард Рудофски в "Мире кимоно", – довели свой язык до уровня абстрактного искусства. Им не нравятся поэтому дотошные иностранцы, которые добиваются от них разъяснений и уточнений, хотят докопаться до сути дела. Японец же считает, что не беда, если мысли не высказаны или если слова не переведены. Нюансы этикета для него куда важнее тонкостей синтаксиса или грамматики. Вежливость речи ценится выше ее доходчивости. И неудивительно, что высшим средством общения становится, таким образом, молчание».
    Молчание... Только не для нас. Мы, русские, обожаем поговорить о судьбах России и поболтать о законах мироздания.
    Отдельная статья – переводы русских названий романов на японский. Восторг, и только восторг вызывает перевод тургеневского «Рудина» – «Плывущая трава». Не меньше повезло повести «Тарас Бульба» – она переводилась несколько раз. Вначале как «Просторы России», затем как «Банью» («Безрассудная храбрость»). Казалось бы, чего проще перевести на японский фамилию и имя главного героя, подобрав соответствующий аналог. К примеру, имя Тарас можно дать в транскрипции, а фамилии найти местный эквивалент-батат. Но переводчики отказались от Тараса Батата и японизировали героя. Тарас Бульба стал Тадацугу Фуруба, что означает «верный продолжатель традиций старины». Остап превратился в Окитада («поднявший высоко дело Тадацугу»), а Андрий – в Ясутоси, то есть «извлекающего душевную выгоду для себя».
    Японской редактуре подвергся финал повести Гоголя. Следует отметить, что перевод был выполнен накануне Русско-японской войны и поэтому завершающие слова («Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая пересилила бы русскую силу!») казались нецензурными для милитаристского японского духа, уверенного, что такие силы отыщутся, и не где-нибудь, а в Японии. Поэтому финал в переводе выглядит следующим образом: «Дует предрассветный ветерок, тихо колышутся тростники, а птицы галдят без умолку, будто о судьбе старого предводителя. О, куда же направился дух Тадацугу Фуруба – старого казака-атамана?»
    В результате Тарас уподобился знаменитому генералу Ноги, олицетворяющему принципы самурайского кодекса чести.
    А теперь, дорогой читатель, задачка. Предупреждаем сразу: не для слабых и впечатлительных умов. Итак, отгадай, какое произведение русской словесности было переведено на японский под следующим названием: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Кровавый прах последних битв в Северной Европе». Ответ отыщется в финале лирического отступления.
    Любима японцами гоголевская «Шинель». Пик ее популярности выпадает на 1860-е годы, на эпоху правления сегуната Токугава, когда японцы, смиряясь с ужасами жизни, читали про Башмачкина и признавали высокую правду гоголевского образа, воспринимая его в духе восточного страдательного долженствования: человек приходит в этот мир, чтобы пессимизировать по поводу своего горестного удела. Японское имя Акакия Акакиевича, Акаки Акакити (здесь сыграло шутку созвучие слов), означает «Красное дерево Красное счастье».
    Отлична направленность русской и японской критики. Япония не имеет своего античного Аристотеля. Само понятие критики («хихе») появляется лишь в начале XX века, и оно отлично от европейского термина. «Хихе» состоит из двух компонентов: «хи»– ударять, колотить (о, как это понятно в России) и «хе» – оценка. Если цель европейской критики – творческое стимулирование авторов в жестких формах рецензий, то задача японской «хихе» долгое время оставалось комплиментарным комментированием стихотворных текстов. И только в XX веке Япония прониклась русской идеей зубодробительной критики, так что сегодня опасно приглашать японцев рецензировать отечественные романы.
    Не следует обольщаться и думать, что японцы более понимают русскую литературу, чем русский человек японскую. Что же непонятно японцам в русской литературе? Отвечая на этот вопрос, следует взять эпиграф из Одзаки Кое: «Русская литература – это бифштекс, сочащийся кровью, а японцы любят суши». Японец никогда не поймет интеллектуальной недужности героя русской литературы, не ясно ему, почему, к примеру, Раскольников убил старуху процентщицу. Это удивление квалифицированно выразил театральный критик Еда Гаккай: «Убить старуху процентщицу... Это, конечно, выдумка, в жизни так не бывает... Писатель задался целью блеснуть мастерством изображения душевных переживаний убийцы, но не раскрывает причин, побудивших совершить преступление...» Искреннее моральное возмущение критика вызвала сцена исповеди Мармеладова, рассказ героя о том, что его дочь стала проституткой: «Мармеладов все же чиновник, хотя и мелкий. Как же он может опуститься до того, чтобы в пьяном виде публично говорить о том, что его дочь Соня получила желтый билет в полиции?! И при этом он ничуть не стыдится. Это несовместимо с человеческой моралью».
    О несовместимости и поисках компромисса говорят переводы пословиц, например: «Со свиным рылом да в калашный ряд» японцы перевели как «Поросенок в костюме».
    Пора дать ответ задачки: «Плачущие цветы и скорбящие ивы. Кровавый прах последних битв в Северной Европе». Под таким названием в 1888 году был издан на японском языке роман Толстого «Война и мир».
    Мы знаем о японцах очень немного, но главное. Традиции самурайской красивой смерти «бусидо» – ах, вот как, оказывается, переводилось это слово! – и обряд «тядо» – мирный ритуал чаепития, метафора искусства жить, путь чистоты и достижения гармонии с миром искусства, – ушли в прошлое. С бусидо – это, наверное, хорошо, а вот с тядо – препоганенько.
    Видимо, просто «все мы вышли из шинели "Красного дерева Красного счастья"».
    Так или иначе, слава богу. И слава дзен-буддизму. И ему же банзай, бусидо и тядо и «поросенок в костюме»!
    Напоследок хотелось бы вслед за Достоевским вновь произнести: «Странные люди, эти японцы...» Все же на ум приходит позаимствовать у восточного соседа фразу из японского прошлого, которая для России может стать формулой повседневности и отношения к Родине: «Это моя страна – права она или нет».

«Ты, Зин, на грубость нарываешься»

    По свидетельству иноземцев, в XVI – XVII веках московиты отнюдь не отличались милым и кротким характером. Немецкий ученый Адам Олеарий уверяет: «Они вообще весьма бранчивый народ и наскакивают друг на друга с неистовыми и суровыми словами, точно псы. На улицах постоянно приходится видеть подобного рода ссоры и бабьи передряги, причем они ведутся так рьяно, что с непривычки думаешь, что они сейчас вцепятся друг другу в волосы. Однако до побоев дело доходит весьма редко, а если уже дело зашло так далеко, то они дерутся кулачным боем и изо всех сил бьют друг друга в бока и в срамные части».
    Особенно возмущает Олеария русское сквернословие: «При вспышках гнева и при ругани они не пользуются слишком, к сожалению, у нас распространенными проклятиями и пожеланиями с именованием священных предметов, посылкою к черту, руганием "негодяем" и т. п. Вместо этого у них употребительны многие постыдные, гнусные слова и насмешки, которые я – если бы того не требовало историческое повествование – никогда не сообщил бы целомудренным ушам. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, еще не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать, уже имеют на устах это: "...б т... м...ть", – и говорят это родителям дети, а дети родителям. В последнее время эти порочные и гнусные проклятия и брань были сурово и строго воспрещены публично оповещенным указом, даже под угрозою кнута; назначенные тайно лица должны были по временам на переулках и рынках мешаться в толпу народа, а отряженные им на помощь стрельцы и палачи должны были хватать ругателей и на месте же, для публичного позорища, наказывать их.
    Однако это давно привычная и слишком глубоко укоренившаяся ругань требовала тут и там больше надзора, чем можно было иметь, и доставляла наблюдателям, судьям и палачам столько невыносимой работы, что им надоело как следить за тем, чего они сами не могли исполнить, так и наказывать преступников».
    В петровское время оказался в России Генрих Седеберг, полковой священник шведской армии, попавший в плен. Он также не замечает за нашими соотечественниками особого благонравия: «Они признают, что до́лжно почитать отца и мать, также тех, кто заступает их место; но так мало соблюдают они эту заповедь, что сын нападает на отца, а дочь на мать, точно так же братья и сестры "грызутся" между собой и ругаются такими ужасными словами, что омерзительно слышать. Я могу привести для примера следующие слова: блядин сын (bledizin), курвица (scurnitze) и еще два наиболее употребительные между простонародья».
    В XVIII веке люди, судя по путевым запискам иноземцев, по крайней мере в высшем обществе, стали обходительнее. Однако прусский посол Финкенштейн, который был вообще неважного мнения о русских, считал так: «Учтивость и обходительность для них суть таланты заимствованные и недолговечные, а посему, кто не хочет их грубость на себе испытать, должен теми приличиями довольствоваться, кои соблюдать они умеют».
    В XIX веке народ приобрел невиданную ранее учтивость. Так, по крайней мере, считает француз Ансело: «Умные и услужливые, они употребляют все свои способности, чтобы понять вас и оказать вам услугу. Иностранцу достаточно нескольких слов, чтобы объяснить свою мысль русскому крестьянину; глядя вам прямо в глаза, он стремится угадать ваши желания и немедленно их исполнить. При первом взгляде на этих простых людей ничто так не поражает, как их крайняя учтивость, резко контрастирующая с их дикими лицами и грубой одеждой. Вежливые формулы, которых не услышишь во Франции в низших классах и которые составляют здесь украшение народного языка, они употребляют не только в разговоре с теми, кого благородное рождение или состояние поставило выше их, но в любых обстоятельствах: встречаясь друг с другом, они снимают шапки и приветствуют друг друга с чинностью, которая кажется плодом воспитания, но на самом деле есть результат природного благонравия».
    Наш народ, по мнению француза, не только вежлив, но еще и смирен: «Если же между простолюдинами разгорается спор или перепалка, возбуждающая гнев, они осыпают друг друга оскорблениями, но, сколь бы яростной ни была ссора, она никогда не доходит до драки. Никогда вы не увидите здесь тех кровавых сцен, какие так часто можно наблюдать в Париже или Лондоне. Сколько ни пытался я найти объяснение этой умеренности, полагающей пределы гневу и останавливающей их в этом столь естественном движении, которому подчас невозможно сопротивляться и которое заставляет нас поднимать руку на того, кто кажется нам врагом, – ни одно не кажется мне убедительным. Быть может, эти рабы полагают, что терпят достаточно побоев от господ, чтобы колотить еще и друг друга?» Иностранцы XVI – XVII веков частенько видели, как русские колотят друг друга, и предполагали, что это своего рода репетиция – чтобы легче было потом терпеть господские колотушки.
    Придется констатировать, что в наше время уличная драка с кровавыми последствиями в России не является редкостью. Да и учтивости поубавилось. «Неистовые и суровые слова» снова в ходу. Наблюдения Ансело вызывают изумление, смешанное с завистью: повезло же кому-то жить в вежливые времена: «На каждом шагу по здешним улицам иностранец встречает примеры этого удивительного благонравия русского народа. Мужик, несущий тяжесть, предупреждает прохожего вежливым обращением. Вместо грубого "посторонись", которое вырывается у наших носильщиков часто уже после того, как они толкнули или повалили вас, здесь вы услышите: "Сударь, извольте посторониться!", "Молодой человек, позвольте мне пройти!" Иногда эта просьба сопровождается даже обращением, заимствованным из семейного обихода, – например, "отец", "братцы", "детки". Даже стоящий на часах солдат сообщает вам о запрете двигаться дальше с учтивостью: требуя отойти от места, куда запрещено приближаться, он взывает к вашей любезности. Эта вежливость показалась мне особенно странной в военном государстве, а поскольку я не встречал ее ни в одной другой стране, то заключаю, что она коренится в самом характере народа».
    Александр Дюма размышлял о том, как грубость и вежливость отражаются в русском языке: «Русский язык не имеет промежуточных определений. Либо ты "брат", либо "дурак"; если ты не "голубчик", значит, "сукин сын". Перевод этого слова я поручаю кому-нибудь другому. Робкий и покладистый характер людей низшего сословия также находит выражение в славянской речи. Народ называет императора "батюшкой", императрицу – "матушкой". Ассортимент ругательств столь же разнообразен, как и обороты речи, выражающие нежную любовь; никакой другой язык так не приспособлен к тому, чтобы поставить человека намного ниже собаки. Заметьте к тому же, что это нисколько не зависит от воспитания. Благовоспитанный и утонченный аристократ выдаст "сукина сына" и "твою мать" с той же легкостью, каку нас произносят "Ваш покорный слуга"». Значит, не все были так учтивы, как о том писал Ансело?
    Перед революцией нравы, судя по всему, стали еще грубее. Не будем приводить примеров из Бунина, чтобы не ранить ушей чувствительных читателей. Обратимся к повести М. Булгакова «Собачье сердце». Как общался Шариков с окружающими? «Отлезь, гнида». Язык рабочего класса иногда удивительно выразителен.
    Коммунальные квартиры и общественный транспорт стали питательной почвой для агрессии и стрессов. Появилось понятие «трамвайное хамство», а человека, отличавшегося полным отсутствием бытовой культуры, характеризовали как «хама трамвайного». Не могли приучить нас к изысканной вежливости и хмуро-лаконичные объявления типа «Не курить!» или «По газонам не ходить!».
    В этом плане за последние годы, по наблюдениям Тер-Минасовой, наметились положительные сдвиги: «На входной двери в Лингвистический университет Нижнего Новгорода просьба-требование "Не хлопать дверью!" имеет форму несколько фамильярного (на "ты") комплимента:
    "Человек хороший!
    Спасибо, что не хлопаешь дверью!"».
    На декоративном кактусе в цветочном магазине много лет висела надпись: «Руками не трогать!» Недавно неожиданно для посетителей на том же кактусе появилась новая надпись: «Я живой! Не трогайте меня, пожалуйста».
    На Ярославском шоссе появились необычные и нетипичные обращения к водителям, призывающие их к соблюдению правил безопасности движения:
    «Ты в ответе за жизнь других.
    Мы ждем тебя дома.
    У водителей тоже есть семьи».
    Читатель, ты наверняка, в последнее время также сталкивался с подобными примерами неожиданной и непривычной вежливости. Например: «Спасибо, что вы не курите».
    «В нашей стране поиск новых форм запретов и призывов имеет особое значение. Действительно, то ли из-за клишированности традиционных команд, то ли от черты национального характера – не верить начальству и сопротивляться общественным предписаниям – запреты и призывы в России выполняются плохо», – комментирует Тер-Минасова.
    Вообще, международные нормы вежливости в нашей стране прививаются плохо. Начнем с того, что у нас в принципе не существует формы вежливого обращения к незнакомцам. «Товарищ» – устарело, «гражданином» тебя назовут лишь в милиции, «дамы и господа» не приживаются. Все дело в том, что мы не ощущаем себя дамами и господами. И сами себе-то мы не господа, и своей жизни, а уж тем более окружающим. Вот и называем друг друга – «женщина», «мужчина», «сынок», «дед» и так далее. Если Ансело в XIX веке умилялся «родственным» обращениям, то сегодня они приобретают оттенок грубоватой фамильярности.
    А может быть, грубость – изнанка искренности? Проникает в нашу жизнь западное лицемерие, вот и грубить стали меньше? Даже продавщицы понемножку обучились искусству вежливого разговора, и самые вредные церковные бабушки стали говорить меньше обидных слов. Может быть, цивилизация побеждает ценою нашей природной непосредственности?
    С другой стороны, никогда на Руси столько не ругались матом. Все страшные ругательства московитов – ничто по сравнению с сегодняшним повседневным языком русского человека. Даже Петр Великий не употреблял столь часто свой большой матерный загиб. Сегодня все непечатные слова стали печатными, они звучат с экранов и сцен, и не потому, что режиссеры такие охальники, а потому, что современный язык без мата выглядит как-то ханжески-неестественно. Судя по всему, русский человек понял, что мат – это самый доступный способ снять стресс. Даже доступнее водки.

От чистого сердца

    Еще в XIX веке американский путешественник Юджин Скайлер отмечал: «Русские во время путешествия становятся очень словоохотливы, и так как они также любопытны, как шотландцы, они также искренни и сообщительны о своих делах, даже самых интимных, до такой степени, что нам трудно вообразить». Русская литература подтверждает мнение американца. Во время путешествия Князь Мышкин и Рогожин выкладывают друг другу всю подноготную. Позднышев из «Крейцеровой сонаты» рассказывает попутчику, как жену убил. Шамохин из чеховской «Ариадны» сообщает всю историю своих отношений с любовницей.
    Лосский считает, что русские предпочитают руководствоваться душою или сердцем, а не разумом и не внешними, поверхностно усвоенными правилами поведения: «"Жизнь по сердцу" создает открытость души русского человека и легкость общения с людьми, простоту общения, без условностей, без внешней привитой вежливости, но с теми достоинствами вежливости, которые вытекают из чуткой естественной деликатности».
    Ну, иногда с деликатностью дело обстоит не так хорошо. Американский путешественник Прайм рассказывал о своих русских попутчиках: «Они хотели курить и разговаривать всю ночь; мы были несчастными, пытавшимися хоть немного сомкнуть глаза. По мере продвижения ночи они становились все задушевнее». Русская задушевность может иногда стать тяжким испытанием для окружающих.
    Именно задушевностью и искренностью объясняет профессор Владимир Нарежный в своей статье о русском характере отсутствие у наших соотечественников дежурных улыбок: «Русскому человеку совершенно чуждо повседневное – так сказать, бытовое – лицемерие, наличие маски вежливости». К лицу европейца или американца эта маска уже приросла, а русский человек чувств своих скрыть не может, да и не желает: если уж у меня плохое настроение – пусть весь мир об этом знает.
    Улыбка в западном мире – не просто биологическая реакция на приятные события, но знак культуры, формальный, условный. У нас такого знака нет. Если все плохо – к чему улыбаться?
    Исследователи отмечают, что для русского менталитета характерна искренность реакций, эмоциональность, сентиментальность. Они стремятся вложить в общение нечто большее, чем пустые ритуальные формы. Английский вопрос How are you?(Как поживаете?) предполагает практически только один ответ: Fine, thank you (Спасибо, хорошо), даже если отвечающий при смерти. Это пустая формула, за ней не стоит реального содержания. Нам, русским, это сложно понять. Нас тянет действительно рассказать о своих делах.
    Русские формального общения не приемлют, и возникает конфликт культур. Иностранцев раздражают пространные и неуместно эмоциональные разговоры русских; русские обижаются на сухость и холодность иностранцев. Известен следующий случай. Г. Волчек, главный режиссер московского театра «Современник», рассказывала, как, находясь в Америке, она провела своеобразный эксперимент. На вопрос How are you? поспешно выпалила: «У меня муж утопился». На что услышала обычное «Рада слышать». Если это и не правда, то хорошо придумано. Во всяком случае, досада Волчек – настоящая. Чувствуется, как хотелось ей высечь из американцев хоть какую-то эмоцию.
    В вопросе о русской искренности едины мыслители старых времен и современные исследователи. И. А. Стернин, описывая русское коммуникативное поведение, отмечает следующие характерные черты, которыми оно отличается от поведения жителей западноевропейских стран:«... приоритетность "разговора по душам" перед другими видами общения, приоритетность неофициального общения, нелюбовь к светскому общению, бескомпромиссность в споре, отсутствие традиции "сохранения лица" побежденного в споре собеседника...»
    Как ни странно, любовь русских к искренности и откровенности никак не влияла на склонность к обману и плутовству. Во всяком случае, путешественники XVI – XVIII веков были уверены, что более хитрого и коварного народа, чем русские, в целом свете не сыскать.
    Английский моряк Ричард Ченслер в XVI веке глубокомысленно замечал: «Русские по природе очень склонны к обману; сдерживают их только сильные побои».
    Немецкий ученый Адам Олеарий (XVII век) также не стремился польстить русским: «Что касается ума, русские правда отличаются смышленостью и хитростью, но пользуются они умом своим не для того, чтобы стремиться к добродетели и похвальной жизни, но чтобы искать выгод или пользы и угождать страстям своим... они лукавы, упрямы, необузданны, недружелюбны, извращенны, бесстыдны, склонны ко всему дурному, пользуются силой вместо права, распростились со всеми добродетелями и скусили голову всякому стыду. Их смышленость и хитрость наряду с другими поступками особенно выделяются в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего. А если кто их желает обмануть, то у такого человека должны быть хорошие мозги. Так как они избегают правды и любят прибегать ко лжи и к тому же крайне подозрительны, то они сами очень редко верят кому-либо; того, кто их сможет обмануть, они хвалят и считают мастером».
    Иоганн Корб, австрийский дипломат, посетивший Россию в конце XVII века, полагал: «Так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. Лжи, обнаруженного плутовства они вовсе не стыдятся».
    В петровские времена оказался в России Ларс Юхан Эренмальм, шведский военный и государственный деятель. Его умозаключения звучали так: «Склонность русской нации к обману вполне может быть названа заразной болезнью, так как я замечал, что люди иных благонравных наций, долго живя в России, постепенно приобретают тот же порок и наконец утрачивают свою прежнюю честность и неподкупность.
    Я еще раз советую всем иностранцам, когда они будут иметь дело с русским, будь то знатным или простым, остерегаться, чтобы не быть обманутым».
    Трудно сказать, почему именно, но в русскую честность на Западе до сих пор как-то не очень верят. Во всяком случае, остерегаются.

О мудрецах, глупцах и умельцах

    По мнению иноземцев, посетивших Россию в XVI – XVII веках, наши соотечественники «необразованны, слабы и тупы умом; они иногда, разинув рот и вытаращив глаза, с таким любопытством глядят на иностранцев, что даже себя не помнят от удивления. Однако к числу этих невежд не принадлежат люди, образовавшиеся государственными или деловыми занятиями, равно как и те, которым недавнее путешествие показало, что не в одной только Московии светит солнце». Так, по крайней мере, говорит Иоганн Корб.
    В полном равнодушии к наукам упрекает русских Адам Олеарий: «Так как они несведущи в хвальных науках, не очень интересуются достопамятными событиями и историею отцов и дедов своих и вовсе не стремятся к знакомству с качествами чужих наций, то в сходбищах их ни о чем подобном и не приходится слышать. Не говорю я при этом, однако, о пиршествах у знатнейших бояр. Большею частью их разговоры направлены в ту сторону, куда устремляют их природа и низменный образ жизни: говорят они о разврате, о гнусных пороках, о неприличностях и безнравственных поступках, частью ими самими, частью другими совершенных».
    Между тем уже в Древней Руси был очень недурной по средневековым меркам уровень образованности. Об этом свидетельствуют знаменитые новгородские берестяные грамоты, которые были написаны не только знатными людьми, но и простолюдинами. Русь унаследовала богатую византийскую книжную традицию. В городах, при монастырях и даже в некоторых деревнях существовали школы.
    Не забудем также, что нередко различие культур принимают за отсталость. Впрочем, как мы уже заметили, иностранцы, если и признавали в чем-то умственное превосходство русских, так это в искусстве обмана: «В Русской земле не знают и не употребляют ни латинского, ни еврейского, ни греческого языков ни митрополит, епископы, монахи или священники, ни князья или бояре, ни дьяки или подьячие. Все они пользуются только своим собственным языком. Однако и самый последний крестьянин так сведущ во всяких шельмовских шутках, что превзойдет и наших докторов-ученых, юристов, во всяческих казусах и вывертах. Если кто-нибудь из наших всеученейших докторов попадет в Москву, придется ему учиться заново!» – так писал Генрих Штаден, немецкий авантюрист, служивший при дворе Ивана Грозного.
    Реформы Петра Первого имели целью народное просвещение, однако вместо этого насадили в людских головах полную путаницу. Высшие слои населения начали усваивать европейскую культуру, остальные ориентировались на прежние, допетровские, культурные и религиозные ценности. В каждом социальном кругу были свои мудрецы и простаки.
    Народное невежество очень часто огорчало представителей образованного сословия. Островский в своих пьесах нередко передает нелепые разговоры купчих и свах о том, что «новый Бонапарт народился» и какое страшное слово «жупел». Особенное раздражение невежество вызывало у полуобразованных людей, которые недалеко продвинулись в науках, но научились презирать темный народ. Вот, к примеру, лакей Яша из чеховского «Вишневого сада», который то и дело фыркает: «Невежество!» А потом умоляет барыню, чтобы она взяла его с собой в Париж. Аргументы у него железные: в России он оставаться не может, потому что «страна необразованная, народ безнравственный».
    Впрочем, русские образованные люди также подвергаются критике: «Они не лишены природного ума, но ум у них подражательный и потому скорее иронический, чем созидательный. Насмешка – отличительная черта характера тиранов и рабов. Каждый угнетенный народ поневоле обращается к злословию, к сатире, к карикатуре. Сарказмами он мстит за вынужденную бездеятельность и за свое унижение» – так комментирует Кюстин извечную русскую способность подмечать в жизни смешное.
    А что сказать о русских талантах? Даже такие недоброжелатели, как Кюстин, отмечали талант и художественное чутье, которым были наделены русские крестьяне. «У русского народа, безусловно, есть природная грация, естественное чутье изящного, благодаря которому все, к чему он прикасается, приобретает поневоле живописный вид». Он же уверял: «Русский крестьянин трудолюбив и умеет выпутаться из затруднений во всех случаях жизни».
    Пьер-Шарль Левек писал: «Русским удаются фабрики и ремесла. Они делают тонкие полотна в Архангельске, ярославское столовое белье может сравниться с лучшим в Европе, стальные тульские изделия, быть может, уступают только английским. Русская шерсть слишком груба, чтобы можно было фабриковать из нее тонкие сукна; они некогда получали от иностранцев все сукно для обмундирования войск, а теперь иностранцы начинают получать его из фабрик этой страны. Русские настолько даровиты, что они сравняются и превзойдут в смысле индустрии другие народы, если они когда-нибудь получат свободу». Не всегда, значит, в России дело с промышленностью обстояло плохо.
    Александр Дюма также отдает должное нашим умельцам: «Русские мастера – лучшие оправщики драгоценных камней в мире, никто лучше них не владеет искусством оправки бриллиантов».
    Особенно интересны восторженные слова Франсуа Ансело, довольно язвительного и придирчивого французского путешественника, о русских работниках: «Способность русского простолюдина к ремеслам невероятна. Наугад выбранные хозяином для исполнения той или иной работы, эти крепостные всегда справляются с возложенными на них обязанностями. Им просто говорят: ты будешь сапожником, ты – каменщиком, столяром, ювелиром, художником или музыкантом; отдают в обучение – и спустя некоторое время они уже мастера своего дела!» Замечательные способности, по мнению Ансело, соединяются у русских с привычкой подчиняться: «Внимательные и преданные, они никогда не обсуждают полученное распоряжение, но беспрекословно выполняют его. Быстрые и ловкие, они не знают такой работы, которая была бы им не по силам».
    Ансело поет хвалебную песнь русскому умельцу, который «не носит с собой множества специальных инструментов, необходимых теперь нашим рабочим для любого дела, ему довольно топора. Острый как бритва топор служит ему как для грубых, так и для самых тонких работ, заменяет ему и пилу и рубанок, а переворачиваясь, превращается в молоток». Разнообразные задачи «выполняются русским крестьянином в кратчайшее время с помощью одного-единственного орудия. Нет ничего проще, чем соорудить леса для покраски здания или для строительных работ: несколько веревок, несколько балок, пара лестниц – и работа выполнена быстрее, чем наши рабочие окончили бы необходимые приготовления. Эта простота в средствах и быстрота исполнения имеют двойное преимущество, сберегая и время и деньги владельца, а экономия времени особенно ценна в стране, где теплый сезон так недолог». Однако! Кто бы подумал, что русские могут быть более быстрыми и ловкими, чем французы!
    Философ Иван Ильин считал, что русский народ наделен исключительной способностью к творчеству. «Отсюда наше неутолимое взирание, наша мечтательность, наша созерцающая "лень" (Пушкин), за которой скрывается сила творческого воображения. Русскому созерцанию давалась красота, пленявшая сердце, и эта красота вносилась во все – от ткани и кружева до жилищных и крепостных строений. От этого души становились нежнее, утонченнее и глубже; созерцание вносилось и во внутреннюю культуру – в веру, в молитву, в искусство, в науку и в философию».
    После знакомства с русским искусством и наукой XIX – XX веков европейцы больше не отказывают нашему народу в уме и таланте. Тем большее недоумение вызывает русская бедность и всевозможные лишения, которые сопутствуют нам по сей день.
    Левша подковал блоху – и мы гордимся. Вот, дескать, русский умелец – зоркий глаз, верная рука. А забываем его дальнейшую судьбу. Ведь вернулся он с чужбины в Россию пьянехонек, и оставили народного героя помирать под забором. Вот такая участь суждена в России умельцам и талантам. И не то чтобы нарочно гнобили – а так, просто забыли о нем. Много их, умельцев, в России. Поэтому России их не жаль.

«И к тому ж мы терпеливы»

    Английский моряк Ричард Ченслер сам наверняка не был изнеженным сибаритом, однако писал: «Я думаю, что под солнцем нет людей, способных к такой суровой жизни, какую ведут русские. Хотя они проводят в поле два месяца, когда промораживает землю уже аршина на два вглубь, но простой солдат не имеет ни палатки, ни чего-либо иного над своей головой; обычная их защита – войлок, выставляемый против ветра и непогоды; когда навалит снегу, солдат сгребет его, разведет себе огонь, около которого и ложится спать. Так поступает большая часть из них, включая и дворян, доставляющих себе на собственный счет другие припасы. Но и такая жизнь в поле не так удивительна, как их крепость: каждый должен добыть и привезти провизию для себя и своей лошади на месяц или на два; сам он питается водой и овсяной мукой, смешанной вместе (т. е. толокном); лошадь его ест зелень, ветки и тому подобное; несмотря на все это, русский работает и служит хорошо. Спрошу я вас: много ли найдется между нашими воинами таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы один месяц? Не знаю я ни одной страны около нас, которая славилась бы такими людьми и животными».
    Через два с лишним века ему вторит де ла Турбиа, сардинский посол в России: «Задержка в уплате жалованья, всевозможные виды кражи со стороны офицеров, которые сводят это жалованье на ничто, дурное качество пищи, убивающее нередко тысячи людей, не мешают солдатам идти всюду, куда ведут их начальники». Звучит лестно для подчиненных, но весьма нелестно для начальников.
    Нашим русским людям, как известно, самые тяжелые испытания нипочем. Об этом свидетельствует ливонский хронист Бальтазар Рюссов: «Русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей; если только у него есть вода, мука, соль и водка, то он долго может прожить ими, а немец не может». Заметим, что водка – один из предметов первой необходимости.
    Франсуа Ансело также восхищается русской выносливостью – как в походе, так и на пиру: «Я уже имел случай говорить, мой друг, и должен снова повторить, что русский народ, закаленный деятельной жизнью и тяжелым климатом, с легкостью переносит тяготы и лишения. Прекрасно обходящиеся без вина, когда того требует положение, и неудержимые, когда могут дать волю своей наклонности к излишествам, презирающие роскошь и наслаждающиеся ею, когда она доступна, они переходят от самой строгой аскезы к наслаждениям и снова оставляют их, словно никогда не ведали. Эта легкость перехода от крайности к крайности делает русских солдат и офицеров в высшей степени пригодными к военным действиям и помогает им переносить тяготы суровой дисциплины».
    По мнению французского путешественника, русские легко могут обойтись без кровати и почти без еды: «Кажется, что привыкший к любым лишениям русский крестьянин вовсе не имеет потребностей: ему достаточно огурца, луковицы и куска черного хлеба; он спокойно засыпает на камнях или на снегу, а разбудите его – и он вскочит, готовый повиноваться».
    Кроме того, русские безропотно терпят мучения, считает Рюссов: «Подобную же выносливость обнаруживают русские и в отношении боли. Почти невероятно то, что говорят о терпении этого народа в перенесении самых изысканнейших мучений. До путешествия царя какой-то соучастник в мятеже в 1696 году, четыре раза подвергаемый пытке в застенке, с твердостью перенес мучительнейшие истязания и не повинился в преступлении».
    Даже сегодня иностранцы считают русских самым терпеливым народом. Так полагает, в частности, американская пианистка Эдит Финтон-Ребер: «Наше внимание подстраивается под то, как идут телевизионные передачи: каждые 20 – 25 минут нужна разрядка для рекламы. У вас же все очень долгое, длинное. Длинны ваши дороги, длинны ваши очереди. А как долго идет служба в церквах! Правда, и история куда продолжительнее, чем наша. Вы очень терпеливы, очень».
    А хорошо ли это – быть настолько терпеливыми? Этой теме посвящен своего рода поэтический диалог между Ф. И. Тютчевым и А. К. Толстым. Итак, из знаменитого стихотворения Тютчева:
Эти бедные селенья,
Эта скудная природа,
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!

    Ответ Толстого завершался такими словами:
Мы беспечны, мы ленивы,
Все у нас из рук валится,
И к тому ж мы терпеливы
Этим нечего хвалиться.

    Может быть, мы, русские предпочитали идти по более легкому пути? Иногда легче стерпеть зло, чем бороться с ним. А ведь это русская лень заставляет нас постоянно задумываться: стоит ли стараться, стоит ли бороться?

Илья Обломов как национальный герой

    Английский купец XVI века Джайлс Флетчер дал очень материалистическое объяснение лени московитов: «Большей частью они вялы и недеятельны, что, как можно полагать, происходит частью от климата и сонливости, возбуждаемой зимним холодом, частью же от пищи, которая состоит преимущественно из кореньев, лука, чеснока, капусты и подобных растений, производящих дурные соки».
    Сами русские считали, что капуста тут ни при чем. Они нередко соглашались с обвинениями в лени, но причины для нее видели самые возвышенные. Известно признание Герцена: «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного».
    Русская литература создала грандиозный образ лентяя – привлекательный и трагический. Со времен Гончарова неспособность к действию стала называться именем героя романа «Обломов». Н. О. Лосский так объясняет природу «обломовщины»: «...русскому человеку свойственно стремление к абсолютно совершенному царству бытия и вместе с тем чрезмерная чуткость ко всяким недостаткам своей и чужой деятельности. Отсюда возникает охлаждение к начатому делу и отвращение к продолжению его; замысел и общий набросок его часто бывает очень ценен, но неполнота его и потому неизбежные несовершенства отталкивают русского человека, и он ленится продолжать отделку мелочей. Таким образом, обломовщина есть во многих случаях оборотная сторона высоких свойств русского человека – стремления к полному совершенству и чуткости к недостаткам нашей действительности...»
    Интересно, что сам Гончаров видел черты Обломова в себе, вообще же считал лень и апатию «стихийной русской чертой».
    Мы, русские, выдвигаем философские обоснования своей лени. Она сродни восточному «недеянию». В кризисные моменты, считает русский, самое мудрое ничего не предпринимать, потому что всегда есть шанс, что все уладится само собой. Образуется. Утрясется. Устаканится.
    Как отмечают в статье «Ключевые образы русской языковой картины мира» лингвисты Левонтина, Шмелев и Зализняк, «чрезмерная активность выглядит в глазах русского человека неестественно и подозрительно. Русскому человеку очень естественно среди энергичной деятельности вдруг остановиться и задаться вопросом о ее экзистенциальном смысле. В этом контексте бездеятельность может восприниматься как проявление высшей мудрости, а лень – чуть ли не как добродетель».
    Исследователи отмечают, что в русском языке есть ряд слов и синтаксических конструкций, выражающих идею «что то, что происходит с человеком, происходит как бы само собой». Примеры достаточно просты: человек говорит «постараюсь» вместо «сделаю» и «не успел» вместо «не сделал». Обстоятельства наделяются особой активностью: «образуется», «обойдется», «успеется», «мне не работается» и т. п. В подобных формулах есть две составляющие: «я не должен предпринимать усилий, чтобы нечто сделать (потому что в конечном счете от меня ничего не зависит)» и «если я ничего не буду делать, это все равно само произойдет». Ну зачем тогда развивать бурную деятельность?
    Иностранцы в XIX веке воспринимали русскую лень без особого сочувствия. Особенно деловитые американцы. Их поражало использование рабочего времени русскими. Как известно, воскресенье – день, в который работать нельзя. В субботу наш человек готовился к празднику, в понедельник приходил в себя, а так как на неделе случался, как правило, еще хотя бы один религиозный праздник, то времени для работы оставалось совсем мало.
    Не меньшее удивление испытывала наша соотечественница Надежда Тэффи, пригласив маляра для окраски двери. Ее беседа с работником протекала так:
    « – Так вот, не можете ли вы сейчас приняться за дело?
    – Сейчас?
    Он усмехнулся и отвернул лицо, чтобы не обидеть меня явной насмешкой:
    – Нет, барыня. Сейчас нельзя.
    – Отчего же?
    – Теперича десятый час. А в двенадцать я пойду обедать. А там то да се, смотришь, и шесть часов, а в шесть я должен шабашить. Приду завтра в семь, тогда и управлюсь».
    А как же замечательные работники, о которых писал Ансело? И как смогли ленивые русские освоить территорию своей огромной страны, отличающейся суровым климатом? Эти закономерно возникающие вопросы заставляют нас усомниться в вековой русской лени. И все же вспомним бунинских крестьян – ведь они с натуры писаны. Богатейшая земля, чернозем – и лень, и бедность, и грязь. «Хлеба ни единая баба испечь не умеет...»
    Чем объяснял Бунин этот парадокс? Разумеется, русским характером: «Да, уж чересчур привольно, с деревенской вольготностью, жили мы все (в том числе и мужики), жили как бы в богатейшей усадьбе, где даже и тот, кто был обделен, у кого были лапти разбиты, лежал, задеря эти лапти, с полной беспечностью, благо потребности были дикарски ограниченны».
    Именно лень и безалаберность, считает писатель, стала главной причиной всех русских бед: «"Мы все учились понемногу, чему-нибудь и как-нибудь". Да и делали мы тоже только кое-что, что придется, иногда очень горячо и очень талантливо, а все-таки по большей части как Бог на душу положит – один Петербург подтягивал. Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать. И вот:
    – Ах, я задыхаюсь среди этой николаевщины, не могу быть чиновником, сидеть рядом с Акакием Акакиевичем, – карету мне, карету!
    Отсюда Герцены, Чацкие. Но отсюда же и Николка Серый из моей "Деревни", – сидит на лавке в темной, холодной избе и ждет, когда подпадет какая-то "настоящая" работа, – сидит, ждет и томится. Какая это старая русская болезнь, это томление, эта скука, эта разбалованность – вечная надежда, что придет какая-то лягушка с волшебным кольцом и все за тебя сделает: стоит только выйти на крылечко и перекинуть с руки на руку колечко!»
    Может, с самого раннего детства портят нас сказки, которые внушают веру в чудесное спасение, которое придет неожиданно и без всяких усилий с нашей стороны? Судьба дает нам какие-то подсказки, шпаргалки, подсовывает шансы – а мы их гордо отвергаем. Потому что мы согласны только на чудо. Которое произойдет без нашего участия, само собой.

В гостях у сказки

    «Чему бы жизнь нас ни учила, но сердце верит в чудеса», – заявил русский поэт. А философ Борис Вышеславцев подвергает анализу стремление русских перенестись «за три моря, в иное царство, в иное государство». Как пишет философ, это есть, наверное, «главная и самая красивая мечта русского народа». Она, конечно, связана с надеждой заполучить Василису Премудрую, которая полюбит, подарит счастливую и безбедную жизнь. «Однако в сказочных путешествиях "за три моря" содержится и нечто более возвышенное, а именно стремление к новому, неизведанному. У наиболее мыслящих представителей русского народа это однажды выразилось в мечте о космосе, который не просто "за тремя морями", а гораздо дальше и недоступнее, а потому еще более заманчив», – уточняет философ.
    Иван Ильин восхищается русской любовью к сказочным чудесам: «Все люди делятся на живущих со сказкой и живущих без сказки. Люди, живущие со сказкой, имеют дар и счастье по-младенчески вопрошать свой народ о первой и последней жизненной мудрости и по-младенчески внимать ответам его первозданной доисторической философии. Такие люди живут в ладу со своею национальною сказкою. А сказки русские – просты и глубоки, как сама русская душа».
    Многие исследователи считают, что сказка повествует о нравственных ценностях народа. В этом смысле особое внимание привлекают образы Емели и Иванушки-дурачка. Совершает Иванушка какие-то бессмысленные поступки, бестолков он, непрактичен, а в конце сказки получает и царевну, и полцарства в придачу. А «умные» его братья, честолюбивые, деловитые, в дураках оказываются. И все наши симпатии на стороне Иванушки, потому что добрый он, жалостливый.
    Не стоит забывать, что сказочные сюжеты находятся в тесной связи с мифологическими представлениями народа, а у русских особенно развито представление о «священном безумии» и «священной глупости», о том, что в бессмысленных поступках может быть заключен некий высший смысл – вспомним хотя бы юродивых.
    Что касается лентяя Емели, то он уже давно служит упреком русскому народу. Вот, мол, воплощенная мечта бездельника – чтобы ничего не делать, на печи лежать и царскую дочку в жены получить! Осуждение также вызывают всякие плутоватые солдаты и воры, которых тоже хватает в русской сказке. При этом упускается из виду, что все они находятся в непосредственной связи с образом трикстера, героя-плута, присутствующего в мифах всех народов мира.
    При этом особый укор со стороны исследователей вызывает приземленность и примитивность крестьянской мечты – есть, пить, отдыхать, жить богато. Как будто у людей, чья жизнь состояла из тяжкого труда и голодухи, могли быть другие мечты.
    Е. Н. Трубецкой полон горького негодования: «Венцом этой солдатской и мужицкой мечты является образ простолюдина, который, по завершении опасных и трудных подвигов, от ран "скоро поправлялся, зелена вина напивался, заводил пир на весь мир, а по смерти царя начал сам царствовать, и житие его было долгое и счастливое". Большое внимание уделяется сказкой и жизненному идеалу простого человека, который очерчивается довольно яркими штрихами. Это, прежде всего, мечта о том веселом житье, которое олицетворяется царским пиром: "Свадьба королевича была веселая, все кабаки и трактиры на целую неделю были открыты для простого народа безденежно". В сказке о безногом и слепом рассказывается, как царь поручил мужику добыть ему невесту "краше солнца" и посулил за то сделать его первым министром, но наперед разрешил мужику "погулять", выдал ему "открытый" лист за своим подписом, чтобы во всех трактирах и харчевнях отпускали ему безденежно всякие напитки и кушанья. Мужик прогулял три недели. Народный разгул вообще одна из любимых тем русской сказки; вся социальная утопия сказки окрашивается прежде всего стремлением наесться и напиться вволю».
    Статья Трубецкого была написана вскоре после революции. «Нужно ли удивляться, что эти сказки полны образов, которые уже стали действительностью? На наших глазах осуществилась утопия бездельника и вора и мечта о царстве беглого солдата. Захватывают "трехэтажные дома" и чужие кошельки; печатный станок уже давно воплотил в жизнь мысль о кошеле неистощимом, кругом мелькают сапоги-скороходы да ковры-самолеты; все они полны ворами да беглыми солдатами, а дезертир успешно проходит в "набольшие министры" и вместо царя правит царством».
    С идеалом безбедной и бездельной жизни связывают русскую любовь к халяве – любому бесплатному угощению или удовольствию. Исследователи подчеркивают, что слово «халява» – нерусское, но тем не менее у народа действительно сложились с ней какие-то драматические отношения. По наблюдению Франсуа Ансело, трагедия Ходынки могла произойти гораздо раньше. Он рисует страшную картину бессмысленного и беспощадного народного праздника (по случаю коронации Николая I): «На этом обширном лугу было возведено множество изящных павильонов из еловых досок, покрытых разноцветными тентами». Все в нетерпении: «Накрытые длинные столы отличались невероятным обилием всевозможных блюд и возбуждали алчность толпы, которая, удерживаемая веревочной оградой, с нетерпением ждала момента, чтобы наброситься на приготовленные для нее яства».
    Наконец толпа слышит слова царя: «Дети мои, все это для вас!» Ой, что тут началось: «Двести тысяч человек ринулись к столам. Меньше чем за минуту они заполнили все палатки. Все, что можно было съесть или унести, было расхватано, разодрано и поглощено с невообразимой стремительностью. После этого они набросились на фонтаны, извергавшие потоки вина, и все, кто мог дотянуться до них, напились вина так, что полностью утратили человеческий облик». Для увеселения народа был надут воздушный шар, и то не слава богу: «Едва оторвавшись от земли, он лопнул, и то удовольствие, какое предвкушали зрители, исчезло в густом черном дыму. Но и это еще не все! Осевшее полотно накрыло множество людей, которые из-за давки не смогли отбежать в сторону, а теперь не могли выбраться из-под гигантского савана, пока не разорвали его в клочья под улюлюканье окружающих».
    Дальше – хуже: «Чернь начала овладевать банкетками и стульями и срывать драпировку и украшения, невзирая на вмешательство гвардии и полицейских, которые, с самого утра орудуя кнутами, могли оказывать лишь слабое противодействие. Не довольствуясь мебелью, народ, чья алчность разжигалась опьянением, стал крушить помосты, раздирая их на части и вырывая друг у друга доски, когда прибыл извещенный о беспорядках обер-полицеймейстер генерал Шульгин во главе эскадрона казаков. Однако все их старания и жестокие наказания грабителей по-прежнему не приносили успеха. Тогда генерал призвал пожарных, располагавшихся на краю поля, и вскоре, преследуемые казаками и опрокидываемые струями воды, разбойники отступили.
    Вот как закончилось то, что называется здесь народным праздником, хотя рассказ мой дал тебе лишь отдаленное представление об этом жутком зрелище», – заключает Ансело.
    Так же неприятно выглядят в западных фильмах изображения русских фуршетов, где люди набрасываются на еду, словно дикие звери. Не без печали следует признать, что такое изображение нередко весьма близко к действительности.
    Можно предположить, что мы, русские, начитавшись сказок, одержимы идеей получить что-нибудь даром. И не потому, что такие жадные. А просто верим, что на самом деле достойны подарков судьбы. Халява – это как приз самому удачливому, везунчику. Кому не хочется стать любимцем фортуны, хоть на часок, хоть на минуту. По тем же сказкам мы, русские, знаем: дары судьбы иногда внезапно исчезают. Глянь, а перед тобой опять разбитое корыто.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Уже было сказано, что русский человек способен притягивать молнии даже в ясную погоду. Такие случаи чертовски несправедливы, но их стоит ожидать каждую минуту. Такой уж у нас характер. Наша русская душа норовит все утрировать или, скорее, театрализовать. Мы часто слишком капризны, чрезмерно разборчивы, болезненно тщеславны и склонны к мрачному скепсису.
    Мы слишком поздно понимаем, что мир нелицеприятен и по большому счету ему все равно, кто ты там внутри. Для него важно только одно – кто ты есть для всех.
    Как надоели все эти оскорбления жены:
    – Ты, негодяй, опустился, ты только посмотри на себя.
    – Уже два раза смотрел, третий не перенесу.
    Лежит человек, выселенный из спальни, на продавленном диване, и глаза его наблюдают некое действо, проистекавшее на потолке и в нем самом. Паучки какие-то, трещинки.
    Иногда кажется, что белесые глаза судьбы не замечают тебя. Как это обидно и прискорбно, потому что если кто-то пристально смотрит на тебя, он делает тебя ярким; если смотрит с любовью, делает тебя возлюбленным; презрение делает тебя озлобленным; а если на тебя не смотрят, значит, ты даже не родился.
    Заработать, накопить, отожраться – не для нашего человека.
    Подобные мысли, как правило, напоминают об избитой истине, что ошибки стоят дорого, а самомнение – дешево, проигрыш может обернуться катастрофой. Тягучие мысли тянутся и тянутся, они становятся частью нашей истории болезни и превращают нашу жизнь в круговерть печальностей.
    На ярмарке тщеславия, как в любой человеческой драме, глупость кричит о себе, честность мирно посапывает, слабость лижет задницу силе, невостребованность пичкает водкой одиночество.
    Если верить акту строительно-философского обследования, в таком состоянии душа человека похожа на здание, которое готово рухнуть, как только кто-то посильнее хлопнет дверью в подъезде.
    Жизнь преподносит свои сюрпризы лишь тем, кто не сумел овладеть ею, кто беспокоится и не уверен в себе. О, эта истина знакома каждому русскому мужчине. И женщине.
    Слишком много обстоятельств против меня, подумает русский человек, надо на время, только на время, спрятаться, согнуться, чтобы никто не увидел, а то как-то на виду боязно. Пока, а потом, там видно, что потом... Душа с горечью спросит: «И как сильно ты намерен согнуться, прежде чем начнешь разгибаться?»
    Скоро, скоро я разогнусь полностью, до самоотречения, до полного забытья.

Авось да небось

    Мы, русские, и сами не отрицаем того, что нередко отличаемся разгильдяйством, неорганизованностью и недисциплинированностью. Иностранцев поражает свободное отношение русских со временем. Им непросто усвоить мысль, что «в России опоздание на встречу не является признаком неуважения или пренебрежения», как поясняет в специальном руководстве для иностранцев Анна Павловская. Предупрежден – значит вооружен. Прежде всего, нужно учитывать, что 10 – 15 минут вообще не считаются опозданием. Ученые, прослеживая изменения в сознании человека Средних веков, отмечают постепенное возрастание интереса к отсчету точного времени. Похоже, у нас в России этот процесс не закончен до сих пор.
    Одна из фраз, которую нередко услышишь в России: «Не будем загадывать заранее». Или в таком старинном варианте: «Загад не бывает богат». Или еще: «Даст Бог день – даст Бог пищу». Или: «Утро вечера мудренее». Короче, мы не хотим ничего планировать заранее. У нас даже какой-то суеверный страх перед этим, как будто тщательно спланированное дело непременно должно провалиться.
    Финская журналистка Анна-Лена Лаурен задается вопросом: «В чем причина этого русского нежелания решить что-то окончательно? Оно проявляется во множестве ситуаций. Если о чем-то уже договорились, надо обязательно перезвонить в день встречи и еще раз уточнить, что договор в силе. Иначе может оказаться, что планы вдруг изменились – и тогда пеняй на себя».
    Эту загадочную русскую особенность Лаурен объясняет тем, что «русские веками жили в обществе, где ни в чем нельзя быть уверенным и где резкие повороты есть часть повседневной жизни». Ход мыслей русского, по мнению журналистки, выглядит примерно так: «Зачем основательно ремонтировать дом, если тебя в любой момент могут выкинуть из него? Зачем договариваться о встрече за целые сутки, если я завтра могу умереть?»
    Эти рассуждения перекликаются со строками венесуэльского генерала Франсиско Миранды, посетившего Россию в XVIII веке: «Рассуждая о том, что люди слишком торопятся со строительством домов и оттого те получаются непрочными, великий князь заметил: "Причина состоит в том, что в этой стране нет ничего надежного, а потому все хотят наслаждаться, ибо что будет завтра, неизвестно, и нужно успеть воспользоваться моментом". Какая дьявольская мысль! Хотя в ней, без сомнения, заключена большая доля правды».
    Русские даже путешествовать любят без какого-либо проработанного плана. Выражение «"мы решим на месте" лучше всего описывает, что обычно бывает, когда едешь куда-нибудь с русскими друзьями», – продолжает удивляться Лаурен.
    Эта русская особенность иногда выводит иностранцев из себя. Вполне логично они объясняют ее фатализмом, а привыкнув к русской жизни, даже начинают видеть во всем этом положительные черты: «Русский фатализм делает жизнь гораздо более гибкой и оставляет больше пространства для маневров».
    Точно так же русские не любят заботиться о предотвращении какой-либо будущей опасности, потому что знают: подстерегающих неприятностей все равно гораздо больше, чем можно вообразить заранее.
    Философ Н. О. Лосский упоминает о том, что «беспечность русского человека выражается в нередко слышимых авось, небось, ничего». Непредсказуемость русской жизни оставляет лишь надежду на счастливый случай. К примеру, у Пушкина читаем о попе: «Но понадеялся он на русский авось». Если жизнь представляется игрой, то всех возможных поворотов игры все равно не предусмотреть, можно лишь уповать: «Бог даст, все обойдется» или «Бог не выдаст, свинья не съест». Если же события разворачиваются по худшему сценарию, мы досадливо восклицаем: «Ох уж этот русский авось!», понимая, что в следующий раз все равно придется полагаться именно на него.
    Об этом пишет и Франсуа Ансело: «Совершенно уверенные в своей ловкости, русские возницы обычно пренебрегают предосторожностями, часто так необходимыми в дороге. Оказывается, что и в самом деле почти нет такой поломки, которую они не могли бы устранить. В их искусных руках в дело идет все, что подвернется под руку: ось они сооружают из ветви дерева, прочную веревку – из березовой коры. Как бы серьезно ни было происшествие, первое, что скажет русский крестьянин, это "ничево" (то есть ничего страшного), и добавит: "небось" (не бойтесь). В деревнях эти люди сохраняют детскую наивность, жизнь кажется им игрой».
    Иван Ильин говорит в своей книге «Сущность и своеобразие русской культуры», что русский человек обыкновенно преодолевает затруднения не путем дальновидного расчета и по заранее выработанному плану, а посредством импровизации и в последнюю минуту. Иностранцы нередко думают, что русские очень любят риск, даже и в деловых отношениях. Основания для подобного умозаключения находят в русских пословицах («Риск – дело благородное» и т. д.). Осмелимся в свою очередь предположить, что русские не столь любят, сколь вынуждены рисковать, и довольно часто. Они пользуются опасными для жизни средствами передвижения, ездят по скверным дорогам, ходят по неосвещенным улицам. А что поделать? Других нету.
    Франсуа Ансело пишет: «Что прежде всего поражает иностранца в русском крестьянине, так это его презрение к опасности, которое он черпает в сознании своей силы и ловкости. Можно видеть, как во время перерыва в работе люди спят на узких парапетах или на шатких дощечках, где малейшее движение грозит им гибелью. Если, испугавшись за них, вы укажете им на опасность, они только улыбнутся и ответят вам: "Небось" («не бойтесь»). Это слово постоянно у них в ходу и свидетельствует о неустрашимости, составляющей основу их характера». Приятно, конечно, слышать о нашей неустрашимости, но сдается, что ее основа – тот же фатализм. Просто оттого, что другого выхода нет. Негде вздремнуть – ну хоть на жердочке. Авось не упаду.
    Национальный русский разгул тоже становится одним из опасных для жизни аттракционов. Забавно, но именно разгул русские иногда планируют заранее. «Запью я дней на пятнадцать», – говорит Горецкий в «Волках и овцах».
    Маркиз де Кюстин возмущается: «Невоздержанность достигает здесь таких пределов, что, например, один из самых популярных людей в Москве, любимец общества, ежегодно недель на шесть исчезает неизвестно куда. На вопросы о его местопребывании отвечают: "Он уехал покутить и попьянствовать" – и такой неожиданный ответ никому не кажется странным». Это из тех забав, о которых говорится: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».
    Да, в общем-то, и русскому от таких забав может прийти смерть. Однако он не унывает, увлеченно рискуя своим здоровьем. Он надеется: авось все обойдется.
    Слова «авось» и «небось» стали сегодня устаревшими. Но дело их живет. Ведь у нас в запасе много других слов и выражений, осуществляющих сходные функции. Одной из основных идейных составляющих русской языковой картины мира является представление о непредсказуемости мира: человек не может ни предвидеть будущее, ни повлиять на него, – и это отражается в ряде специфических слов и выражений, связанных с проблемой вероятности, таких как «а вдруг?», «на всякий случай», «если что». Все эти слова опираются на представление о том, что будущее предвидеть нельзя, поэтому нельзя ни полностью застраховаться от неприятностей, ни исключить, что вопреки всякому вероятию произойдет что-то хорошее.
    Человек знает, что результат его собственных действий непредсказуем. «Русский язык обладает удивительным богатством средств, обеспечивающих говорящему на нем возможность снять с себя ответственность за собственные действия», – не без иронии отмечает лингвист А. Зализняк. Мы нередко говорим «собираюсь» там, где европеец сказал бы «сделаю». Слово «постараюсь» становится несколько неопределенным обещанием. А множество слов помогают оправдаться за прошлое: не удалось, не довелось, не вышло, не получилось, не сложилось.
    И действительно, это самое убедительное, исчерпывающее объяснение: «Как-то не сложилось». Само собой. Не сложилось – и все тут.

На миру и смерть красна

    Разумеется, не стоит идеализировать общину и считать, что все ее суждения были справедливы. Община не давала упасть слабым, но и не давала подняться сильным. В начале XX века Столыпин вполне сознательно пытался разрушить общину, которая не позволяла вырасти мужику-капиталисту. Результат реформ был плачевен: социальное расслоение привело к зависти, озлобленности, росту революционных настроений.
    Не следует думать, что коллективизация – идея Октябрьской революции. Вопреки распространенному убеждению, система социального равенства была распространена у нас задолго до 1917 года. Социализм, который пытался не только сохранить идею коллективизма, но и возвести ее в абсолют, все же проиграл. Одно дело работать сообща на своих ближних, другое дело – на государство. Коллективизм, насаждаемый искусственно, вызывал инстинктивный протест. Так и появились первые робкие ростки индивидуализма...
    Чувство братства, присущее русским людям, вызывало недоумение, а иногда и восхищение иностранных наблюдателей во все времена. Американский сенатор Биверидж в самом начале XX века писал: «Индивидуализм – ...неискоренимая черта англосаксонского характера. Русские имеют расовую тенденцию работать, основываясь на общественных принципах. В тех случаях, где подобные начинания, предпринятые американцами, англичанами или даже немцами, сначала будут прерваны ссорами, а в конце концов распадутся из-за неспособности членов объединения договориться между собой, русские прекрасно работают сообща, практически без всякого антагонизма». Ну, может быть, русское миролюбие и согласие он и преувеличил...
    И немножко грустно читать у Дюма о том, как он наблюдал тушение пожара в России:
    « – Почему вы не установите цепочку? – спросил я обер-полицмейстера.
    – Что такое "цепочка"?
    Я объяснил ему, что во Франции, как только начинается пожар, все без какого бы то ни было приказа спешат к фонтану, колодцу, реке, чтобы встать живой цепочкой до места пожара – ведра передаются из рук в руки. И не нужно бегать с насосом к воде: вода сама подается к насосу, который таким образом может работать непрерывно.
    – Хорошо придумано, даже прекрасно, – проговорил он. – Я понимаю. Но у нас не существует закона, который мог бы заставить людей этим заниматься.
    – У нас тоже нет такого закона, но помогать готовы все. Я сам видел, как принцы стали в цепочку. Когда начался пожар Итальянской оперы.
    – Дорогой господин Дюма, – возразил мне обер-полицмейстер, – это настоящее братство, русский же народ до братства еще не дорос.
    Это какой-то очередной русский парадокс. Куда же, спрашивается, девается в таких случаях наша соборность?»
    Финская журналистка Лаурен удивляется: «Чувство коллективизма заставляет русских свободно вмешиваться в дела знакомых, соседей и просто прохожих на улицах». Иностранцы удивляются советам от посторонних людей, а для нас это – дело привычное.
    Иногда кажется, что русским больше нравится встревать в чужие дела, чем оказывать друг другу реальную помощь. Наш человек равнодушно проходит мимо в тех ситуациях, когда иностранец стремится оказать помощь. Кстати, слово «помощь» – очень русское. Очень красивое.

Уроки русского

    Кстати, это слово является самым красивым в русском языке. А сам язык – самой красивой частью нашей жизни.
    С русским языком что-то происходит. Нет, он по-прежнему великий и могучий, правдивый и свободный, но все меньше и меньше людей, умеющих на нем правильно разговаривать, а тем более писать. Все больше словечек, заимствованных из уголовного жаргона, ругательств больше.
    Русский язык – тема, вызывающая беспокойство. Вот недавно вышли новые правила, где разрешили считать «кофе» словом не только мужского, но и среднего рода. Что тут поднялось! Возмущены были даже те, кто двух слов без ошибок не напишет. И это не случайно. На что еще можно опереться «во дни сомнений, во дни тягостных раздумий»? Даже первоклассники инстинктивно чувствуют, что букварь надо уважать, чтобы небо, налитое гневом, не раскололось надвое и не разверзлись хляби небесные.
    Русский язык остался единственным ориентиром в нашей непроясненной действительности. Поэтому всякие там эксперименты со словом «кофе» вызывают потрясение.
    А что касается всяких там скверных слов, то проблема в порче нравов, социальных инстинктов или даже в кризисе мировоззрения. Мир, описываемый данной лексикой, – это мир, в котором крадут и обманывают, бьют и боятся. По мнению А. Д. Шмелева, с помощью повседневного сквернословия нам преподносится «циническое представление о мире как нечто само собою разумеющееся, не имеющее альтернатив». Обилие словечек из уголовного жаргона или просто сниженной, «приблатненной» речи (разборки, кидалово, разводить, лохи) также навязывает специфический, «блатной» взгляд на жизнь и соответствующую систему ценностей: «Умри ты сегодня, а я завтра». Подлинные ценности заменяются блатными. Таким образом, опасность, отмеченная блюстителями языка, имеет отнюдь не лингвистический характер. Скорее, язык отмечает опасность, грозящую нам, нашей жизни.
    Самое грустное, что выражения «отморозки», «разборки», «зачистки» и прочие-разные бытуют на самом верху. Может быть, употребляющие их господа думают таким образом напугать тех самых отморозков? А пугают главным образом своих граждан, которые ежатся под стремительным вихрем врывающейся в нашу жизнь криминальной лексики.
    А заимствования – ну что заимствования? Это всего-навсего наша «всемирная отзывчивость», зафиксированная еще Достоевским. Со временем се лишнее, ненужное отсеется.
    Наш язык спасут не запреты. Его спасет лишь возможность жить. Это как в следствии: если ты мыслишь узко, то имеешь все шансы зайти в тупик. Нужно не бояться нового, дать волне подхватить тебя, разрешить себе скользить вниз по склону, взлетать вверх по самым неожиданным траекториям. Так что давайте мыслить шире. И жить лучше. И говорить красиво.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Представьте себе такую ситуацию. На очень важном свидании девушка вымученно улыбается и интересуется у смущенного молодого человека: «Ты о чем-то хотел меня спросить?.. Можешь спросить меня что угодно!..»
    Юноша, преодолевая замешательство: «Я... Я... хотел... спросить... назови квадратный корень из ста сорока пяти...»
    Очевидно, девушку не будет интересовать правильный ответ.
    Так и нас в вопросе о нашей Родине интересует не правильный державный ответ, а человеческий, который помогает нам жить, любить ближнего и Родину.
    Ничто не существует само по себе, все так или иначе взаимосвязано, всегда есть что-то такое, что требуется присоединить к остальному. Всему свой срок и свое время. Время критиковать оппонентов, не соглашаться. Время признавать. Время для фитнеса и время молитв. Время печалиться или размышлять о себе.
    С каждым столетием. Годом. Неделей. Днем. Оптимизм убавляется, видимо, на четверть. Однако человек нуждается в искренней эйфории от своего Отечества. А потому что это по-человечески. Потом – по-граждански. Человек знает, что делает. И не знает. Он подводит итоги, производит переоценку ценностей. И надеется, что он не один, что за его плечами страна. Какие-то вещи имеют приоритет, значат больше, чем другие.
    Некоторые люди значат больше, чем континенты, вместе взятые.
    Русский характер... Это, как говорится, совершенно особый подвид пернатых. Русского человека всегда бросает из крайности в крайность. Русский характер – это сумма очень больших слагаемых – человека и Родины.
    Любовь к Родине – это или лекарство, или наркотик, или плацебо.
    Лекарство, как у графа Монте-Кристо: любовь и ненависть. И все же любовь.
    Наркотик, как у зверька, попавшего в капкан, – спастись нельзя, но можно снять боль.
    Или плацебо... У плацебо светлое будущее. Это бурно развивающаяся индустрия. Пока существуют человеческие беды и горести, пока люди подвержены непониманию происходящего (чему будут подвергаться всегда), вряд ли они смогут найти лучшее средство для успокоения, чем плацебо. Принял – и вроде все в порядке. Последние пятьдесят поколений выросли на питательной пустоте плацебо, пустоте всегда старых мифов.
    Мы привыкли восторгаться героями единицами, которые стоят на капитанском мостике и храбро смотрят вперед, которые завоевывают чужие города, которые в лайковых сапогах бредут по бездорожью. О них все песни и пляски.
    Читая о славном прошлом, хочется, уподобившись одному литературному персонажу, сказать: «На меня не рассчитывайте, благородные герои. Вы храбрые воины, и вам не нужен такой никчемный придурок, как я. Вы прекрасно управитесь и без меня, а я лучше не буду путаться под ногами».
    Вот если бы поставить памятник прошлому, такой, чтобы без капитанского мостика, а просто тысячи досок днища корабля. Такой, чтобы не помпезный мужчина на коне, а тысячи и тысячи подков, принесших славу помпезному мужчине на коне. Такой, чтобы не первопроходцу в енотовой шубе и лайковых сапожках, а той земле, в которую превратились миллионы людей, чтобы потомкам ходить было удобно.
    Нет никакого желания обмениваться изощренными или ленивыми оскорблениями в адрес прошлого, пестовать свое негодование. Есть лишь желание обнаружить в прошлом себя, из этого прошлого помечтать о себе сегодняшнем и увидеть в современности воплощенную мечту наших предшественников.
    Как не хочется исторического суррогата, позолоты, помпезности. Надо озаботиться жизнью при жизни. Чтобы наши потомки, устанавливая памятник доскам, подковам, земле, могли произнести, обращаясь к нам: «Мы гордимся нашей Родиной, потому что вы сделали ее совершенной, обитаемой для человека. Для человека сделали».
    Как хотелось бы сказать: «Дома, на родине, мы в безопасности, даже когда аромат дождя играет на наших душах печальную мелодию».
    Иногда у русского человека появляются весомые основания жаловаться на свою Родину. Именно в такую минуту Пушкин признался: «Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом». Глинка умолял: «Увезите меня из этой гнусной страны!» Гоголь писал из Италии: «Я родился здесь. Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине». Тем не менее этих гениальных людей не запишешь в русофобы – они созидали славу Отечества.
    Любовь к родине – это книга, первую страницу которой ты читаешь каждый день. Многие мыслители считают, что русским в подавляющем большинстве свойствен искренний патриотизм. Русская самокритика – оборотная сторона уязвленной гордости.
    В. В. Розанов в работе «Несовместимые контрасты жития» признается: «Сам я постоянно ругаю русских. Даже почти только и делаю, что ругаю их. "Пренесносный Щедрин". Но почему я ненавижу всякого, кто тоже их ругает? И даже почти только и ненавижу тех, кто русских ненавидит и особенно презирает. Между тем я, бесспорно, и презираю русских, до отвращения. Аномалия».
    Страсть к разрушению русский нередко переносит и на свою родину. Красноармейцы в поэме Блока «Двенадцать» призывали: «Пальнем-ка пулей в святую Русь!» Андрей Белый (или же его лирический герой) восклицал: «Исчезни в пространстве, исчезни, Россия, Россия моя!» Чего не скажешь в запальчивости. Та, прежняя, Россия действительно взяла и исчезла. И сразу показалось, что была она невообразимо прекрасной.
    А теперь встанем и послушаем гимн. Содержание, как у всех гимнов всех стран. Тема: «Вечная, как скала!» Музыкальное оформление: опера о добре и зле. Слова Ивана Ильина: «Народ мой! Я рожден из твоих недр плотию и духом. Во мне горит тот самый дух, который горел в моих предках. Его национальный интерес есть мой, личный. Я радостно приобщаюсь к его славе и терзаюсь в дни его крушения и позора. Его друзья – мои друзья. Его враги – мои враги. Ему принадлежит моя жизнь. Его язык есть мой язык. Его земная территория есть моя территория, и армия, верная ему, есть моя родная армия. Я не избирал его, ибо это он сам родил меня из недр своих. Но, будучи рожден им, я избрал его и принял его в последнюю глубину моего сердца. И потому я верен ему; и верен именно ему – во всех положениях, трудностях и опасностях жизни. Этого чувства я не могу питать сразу к двум народам. Нельзя человеку иметь двух матерей или исповедовать две различные веры. И если народ мой велик и многообразен и принял в себя струи многих кровей, то всякая из этих кровей может и должна найти свое крещение в его духе; и всякая из них призвана связать свою судьбу с его судьбою, и мыслить, и чувствовать себя в духовном тождестве с ним».
    К чему иронизировать? Хорошие слова. Правильные слова. И замечательно было бы, если б каждый наш соотечественник мог под ними подписаться. И все-таки нам чаще свойственна другая любовь к Родине. Негромкая.
    Родина – это место, где слышно, как падают листья и снежинки.
    Нужно полюбить в Родине что-нибудь простое. Какой-то уголок, дорогой только тебе. Нужен один-единственный кусочек – и тогда вся вселенная собирается в единое целое. При условии, что ты ограничишь вселенную разумными рамками, рамками вселенной, которая каждому из нас доступна. Нельзя требовать от Родины чего-то непомерного, когда ты сгибаешься под непосильным бременем вопросов к Родине и требований к себе, – ничего не выйдет (во всяком случае, хорошего). Надо просто облегчить ношу, чтобы не чувствовать себя человеком, привязанным за ноги к черному дереву нерешаемых вопросов: «Что делать?» «Кто виноват?», «Война или мир?», «Отцы или дети?».
    Кстати, вот правильный ответ о квадратном корне из ста сорока пяти: «Двенадцать целых, ноль – четыре – один – пять – девять – четыре – пять – семь – восемь – восемь...» Только зачем нам этот правильный ответ?! На свидании? С Родиной?
    Любить Родину. Искренне и без публичного пафоса, счастливо содрогаясь от одной мысли, что ты не одинок. Путешествовать по истории. Быть свободным от неискренности официозных мероприятий, свободным вместе с культурой. Мыслить восхитительно. Предаваться неописуемым фантазиям, которые дремали в «подсознании» слова Пушкина. Да и в самом Пушкине. Постигнуть, наконец, дразнящую, недоступную тайну, прочувствовать которую однажды дается всем. Даже тебе. Даже мне. Просто любить Родину...

ГЛАВА 2
РУССКАЯ ВЛАСТЬ

    Странные отношения у русского человека с властью. Любовно-враждебные. Счастлива та страна, говорили древние, где народ не помнит имя своего правителя. В этом смысле нам до счастья далеко. На правителей устремлено самое пристальное внимание. Потому что власть в России – это нечто священное, великое и ужасное. Потому что она – главный источник всех наших бед. Потому что она – наша единственная надежда на спасение. Потому что на протяжении веков мы верили: все было бы иначе, если бы «батюшка царь всю правду ведал». Хотя, как известно, до Бога высоко, а до царя далеко. Ой, как высоко-далеко...
    Были времена, когда власть не воспринималась чем-то сверхъестественным. Вот, скажем, в Древней Руси князья увлеченно воевали друг с другом, отнимая у братьев и племянников города. То один правитель, то другой. Менялись князья, а основы русского мира оставались теми же. Было среди правителей множество достойнейших людей и защитников земли, но изначально в самом титуле князя ничего сакрального не заключалось. Власть им давалась не от Бога, а от людей. В Великом Новгороде, если князь чем-то не устраивал горожан, его прогоняли и назначали другого. «Ты, княже, нам не подходишь» – и все тут. При таких условиях правителям срочно требовалось обзавестись не-от-мира-сего статусом. Это и произошло в XVI веке. Тогда и появилось слово «царь».
    Неформально этот титул (в виде «цесарь», а затем и «царь») время от времени употреблялся правителями Руси начиная с XI века, а со времен Ивана III – при дипломатических сношениях. Наследовавший Ивану III Василий III довольствовался старым титулом «Великий князь». Его сын Иван IV – тот самый Грозный – по достижении совершеннолетия короновался как Царь Всея Руси (1547), показывая себя суверенным правителем и наследником византийских императоров. За границей это никакого впечатления не произвело: титул либо не признавали, либо оставляли без перевода. Зато подданные идеей величия власти прониклись.
    Именно в XVI веке возникла идея «Москва – третий Рим». Высказал ее архимандрит псковского монастыря Филофей в письме к Великому князю, а смысл этой емкой формулы заключался в том, что было, дескать, раньше два мировых центра, две столицы великих империй: первая – собственно Рим, захваченный в свое время варварами, вторая – Константинополь, завоеванный турками. Падение Константинополя стало большим ударом для всего христианского мира, особенно православного.
    Городом, который мог бы взять на себя миссию столицы мира, в понимании русских людей, стала Москва. Русь ощутила себя последним оплотом истинной веры, единственным центром вселенной. Потому что... да хотя бы потому, что четвертому Риму не бывать.
    Отсюда и пошло представление об особенном русском пути: во всем отец Филофей виноват. А вот увлеченный историей депутат Думы Владимир Мединский всю ответственность за идею о русской особости взвалил на ученого Лейбница. Немец, дескать, все это придумал на нашу беду. Милый Мединский, дорогой наш, поймите: немец первым никогда до такого бы не додумался. Мы это дело сами изобрели. Ну как русскому человеку не чувствовать свою особость? С востока – мусульмане подпирают, с запада – католики. Были единомышленники-соседи, православные греки, да и тех турки завоевали...
    Русь в XVI веке остро почувствовала свое одиночество и ответственность за спасение мира. Это же чувство возникло и в XX веке. Во времена СССР предполагалось, что рано или поздно Москва станет столицей всего мира. Поэтому в перспективе советская власть мыслилась как вселенская. Мы снова должны были спасать мир – на сей раз с помощью коммунизма, а не православия. А для того, чтобы спасти мир, нужна сильная власть.

Эскиз к биографии сильной власти

    Исследователь отечественной культуры Б. А. Успенский отмечает, что само слово «царь» выступает в Древней Руси как сакральное. Он цитирует записки капитана Маржерета, оказавшегося на Руси в начале XVII века: «В рассуждении титула русские думают, что слово царь, употребляемое русскими государями, важнее всех титулов на свете. Императора Римского они именуют цесарем, производя это имя от Цезаря; прочих же государей королями, подражая полякам; владетеля персидского называют кизель баша, а турецкого – великий господарь Турский, т. е. великий господин Турецкий. Слово царь, по их мнению, находится в Священном Писании, где Давид, Соломон и другие государи названы: царь Давид, царь Соломон. Посему они говорят, что имя царя, которым Богу угодно было некогда почтить Давида, Соломона и других властителей иудейских и израильских, гораздо более прилично государю, нежели слово "цесарь" и "король", изобретенное человеком и присвоенное, по их мнению, каким-нибудь завоевателем».
    Из этого, согласно Успенскому, следует, что «имя царя признается созданным не человеком, но Богом; соответственно, царский титул противопоставляется всем остальным титулам, как имеющий божественную природу», соответственно, именование себя царем означает претензию на сакральные свойства.
    Уподобление земного правителя небесному сознанию европейца кажется кощунственным. Но во многих древних культурах оно мыслится вполне естественным – стоит почитать хотя бы «Золотую ветвь» Джеймса Фрэзера о царях-жрецах. «Еще более существенно, – уточняет Успенский, – что данное слово применяется к самому Богу: в богослужебных текстах Бог часто именуется царем». Вот и возникает параллель «Царь» и «Бог». Она выражается в таких словосочетаниях, как «Небесный Царь» – «земной царь», «Нетленный Царь» – «тленный царь». Мало того, в России с XVI века царя даже иногда именуют «земным богом»!
    Многое удалось переменить в русской жизни царю Ивану Васильевичу Грозному. Утвердил он в сознании соотечественников священный статус власти и накрепко вбил в русские головы мысль о беспрекословном ей подчинении. Потому что пути власти неисповедимы, подобно божеским. Тиранствует власть, душегубствует, грабит – надо терпеть. Иначе грех. Для понимания этой ситуации важна следующая мысль, приведенная Успенским: царь может быть злодеем, но это ни в коей мере не говорит о том, что он не на своем месте, потому что его определяет «не поведение, но предназначение». Кроме того, кто может, кто смеет судить его поступки?
    Обратимся к труду И. Яковенко «Сакрализация власти в советскую эпоху». Еще из XVI века идет представление о власти, предстательствующей перед творцом. Разумеется, не может быть других инстанций, перед которыми должен отвечать носитель власти, следовательно, он неподсуден. Заметим также, что в отношении власти Россия часто сближается с архаическими культурами, где власть полностью «срастается» с богом.
    Кроме того, поскольку до царя далеко, в народе нередко возникали и такие предположения: может, царь-то у нас справедлив, потому что он царь, а все зло идет от бояр? И остались в народе такие сказания: «Когда на Москве был царем Иван Грозный, он хотел делать все дела по закону христианскому, а бояре гнули все по-своему, перечили ему и лгали». Читатель, не кажется ли тебе, что ты так же думаешь о Д. Медведеве, В. Путине? Хороши парни. Ой, как хороши! Да вот чиновники-мерзавцы, как всегда, негодяйствуют.
    Вновь история. Царствование Ивана Грозного было отмечено не только пытками, казнями и войнами, но и многочисленными бедствиями. Генрих Штаден пишет об этих временах: «Был тогда великий голод; из-за кусочка хлеба человек убивал человека. А у великого князя по дворам в его подклетных селах, доставлявших содержание дворцу, стояло много тысяч скирд необмолоченного хлеба в снопах. Но он не хотел продавать его своим подданным, и много тысяч людей умерло в стране от голода, а собаки пожирали их трупы». Однако народ не бунтовал.
    Только ли почитание царя было причиной покорности народа Ивану Грозному? Или находились другие, более прозаические причины? Вот что пишет мыслитель Георгий Федотов: «Весь русский народ был не только жертвой царя Ивана, но и соучастником его преступлений. Один из древних историков смуты видел общую народную вину в «безумном молчании» перед царем. Но молчанием не ограничивалось потворство злу. Всеобщая деморализация была последствием опричного режима. На ложных доносах люди строили свое благополучие, обогащаясь имуществом казненных и опальных. Выгоды опричной службы были соблазнительны не только для проходимцев, но и для представителей старого дворянства, даже княжат (Вяземский). И монастыри старались приписываться к опричнине, ради материальных благ».
    Именно в XVI веке власть поняла – можно быть жестокой. Терпеть будут. Даже сильнее любить будут. И не случайно потом следующие тираны не без уважения оглядывались на фигуру Ивана Грозного.

Земные боги

    Как известно, правление Петра, прозванного Великим, стало еще одним переломным моментом в нашей истории, противоречивой и жестокой. Обратимся к мнению историка культуры Виктора Живова, который считает, что сакрализация власти в России особенно возросла именно при Петре, который успешно внушал подданным, «что он прямо от Бога получил некоторый и совершенно особый статус». Когда Петр выходил из ворот Спасского монастыря, дети бросали ему под ноги одежды и ветви и пели: "Благословен грядый во имя Господне!" Таким образом, царь уподоблялся Христу, входившему в Иерусалим». Жизнь при Петре становилась все более светской, влияние церкви вытеснялось на задний план, а вокруг фигуры царя распространялся все более яркий ореол. Почитание царя в России все возрастало, принимая порой пугающий размах.
    Интересно воспоминание Н. Макарова об одном чухломском помещике и его кощунственной выходке, известной под названием «Въезд в Иерусалим»: «Собрал он однажды своих крепостных крестьян и дворовых обоего пола и даже детей, расставил их в два ряда между своей усадьбой и ближайшею деревнею на протяжении нескольких сот шагов. Приказал им взять в руки по вербной ветке, а сам, усевшись верхом на кляче, проезжал шагом из деревни в усадьбу между двумя рядами своих подданных, которые махали на него вербными ветками».
    Понятное дело, что у себя в поместье этот господин был все равно что царь, то есть все равно что Бог. Власть любого уровня на Руси любит величаться, демонстрируя свою священную иррациональность. Б. А. Успенский, комментируя этот эпизод, предполагает, что «в поведении этого помещика как-то отразились воспоминания о ритуальном "шествии на осляти", совершавшемся патриархом в Вербное воскресенье (этот обряд не совершался с 1696 года), или же о триумфальной встрече Петра в Москве после Полтавской победы (21 декабря 1709 года), когда дети, одетые в белые подстихари, с вербными ветками в руках встречали царя пением "Благословен грядый во имя Господне..."; при этом в одном случае Христа изображал патриарх, в другом – царь».
    Дикие и кощунственные Всешутейшие и Всепьянейшие соборы – любимые развлечения Петра – шокировали и оскорбляли многих. И не только упертых ревнителей старины. И просвещенные люди, и иноземцы удивлялись нраву и забавам самодержца. Петр охотно принимал участие в розыске, пытках, казнях. В нем причудливо сочетались мрачный юмор и жестокость. Перечислим лишь несколько фактов, приведенных Борисом Башиловым в его книге о Петре.
    – В январе 1725 года восьмидесятилетний старик из известной фамилии, Матвей Головнин, должен был согласно приказу участвовать в шествии одетым чертом. Так как он отказался, то его по приказанию Петра схватили, раздели догола, надели ему на голову картонный колпак с рожками и в продолжение часа заставили сидеть на льду на Неве. Он схватил горячку и умер.
    – Предок знаменитого археолога Снегирева, Иван Савин, рассказывал, что в его присутствии Петр убил слугу палкой за то, что тот слишком медленно снял шляпу.
    – У Ромодановского и Зотова, пытавшихся унять Петра во время приступа ярости, оказались тяжелые раны: у одного были перерублены пальцы, у другого – раны на голове.
    – Когда адмирал Головкин сказал, что ему не нравится уксус, Петр схватил большой пузырек с уксусом и влил содержимое в рот своему любимцу.
    – 26 июня 1718 года в каземате умер – скорее всего, был убит – единственный сын царя, а на следующий день Петр праздновал годовщину Полтавской «виктории», и в его саду все «довольно веселились до полуночи».
    – Врагам своим, даже мертвым, Петр жестоко мстил. Он приказал вырыть гроб Милославского и везти его на свиньях. Гроб был поставлен около плахи так, чтобы кровь казненных стрельцов лилась на останки Милославского. Трупы казненных стрельцов по приказу Петра сваливали в ямы, предназначенные для дохлых животных.
    Просим прощения за обилие неприятных эпизодов, это лишь иллюстрации к тому, как проявляет себя в России сильная власть.
    Венесуэльский генерал Франсиско Миранда, посетивший в XVIII веке Россию, вспоминал: «Обедал у господина Бецкого. И каких ужасных вещей он мне только не порассказал о пьянстве и жестокости нашего великого Петра! Последний заставил императрицу смотреть, как отрубают голову ее фавориту Монсу, чего она ему до смерти не могла простить. Принуждал окружающих пить водку, даже придворных дам, пока все не напивались... а тех, кто не хотел пить, обзывал мошенниками и бил палкой, невзирая на то, мужчины это или женщины. И когда он бывал в таком состоянии, а это случалось с ним почти ежедневно после обеда, то становился жестоким и, более того, начинал приставать к юношам, среди которых несколько раз оказывался и рассказчик, чудом спасшийся от этих домогательств». Простодушный иноземец, изумленный этой информацией, добавляет: «Но в том, что касается предприимчивости и упорства, Петр был поистине велик».
    Предположение о том, что русские – люди крайностей, постоянно находит подтверждение в истории. Во всяком случае, власть любила доводить любую ситуацию до абсурда. Многие представители рода Романовых прославились как страстные поклонники дисциплины и муштры. Особенно император Павел I. Сохранился ряд характерных анекдотов: полк, который проявил недостаточное усердие на параде, получил от государя немедленный приказ: «Шагом марш в Сибирь». Ничего не поделаешь, прямо в парадной форме полк маршировал на восток, и родным пришлось посылать вдогонку теплые вещи. Говорят, полк успел дойти до Новгорода, пока его вернули.
    Опасаясь распространения в России идей Французской революции, Павел I запретил выезд молодых людей за границу на учебу. Был полностью запрещен импорт книг, вплоть до нот, закрыты частные типографии. Регламентация жизни доходила до того, что устанавливалось время, когда в домах полагалось тушить огни. Специальными указами некоторые слова русского языка изымались из официального употребления и заменялись на другие. Так, среди изъятых были имеющие политическую окраску слова «гражданин» и «отечество» (замененные на «обыватель» и «государство»). Ряд лингвистических указов Павла был не очень понятен, например слово «отряд» менялось на «деташемент» или «команда», «выполнить» – на «исполнить», а «врач» – на «лекарь».
    Показателен анекдот о Василии Капнисте – сочинителе едкой сатиры на засилье в России мздоимцев. Павел захотел посмотреть спектакль по его пьесе «Ябеда». Играли ночью, для одного лишь императора. Начало так разгневало самодержца, что он немедленно повелел сослать комедиографа в Сибирь. Однако финал, где добро победило зло, успокоил властителя, и он послал вслед гонца, чтобы вернуть Капниста и наградить.
    К представителям сильной власти Павла отнести не удастся – отходчив был, прощал многих, а потому и не удержался надолго на троне.

«В надежде славы и добра»

    Этой строчкой, вынесенной в подзаголовок, начинается стихотворение Пушкина, посвященное императору Николаю I. Надежды поэта были связаны, в частности, с тем, что государь простит декабристов. Не сбылось. Рассказы об этом императоре не поднимают настроения. Его любовь к порядку порождала в обществе уныние и страх. Был злопамятен, в отличие от отходчивого Павла, и декабристов преследовал до конца дней своих. Впрочем, простым бунтовщикам приходилось при нем куда хуже. А бунтовали не от хорошей жизни.
    Приведем фрагмент из книги Г. Чулкова «Императоры». Мемуарист описывает расправу после бунта в военных поселениях 1832 года:
    «Приговоренных клали на "кобылу" по очереди. (...) Мне казалось, что палач с первого же раза глубоко прорубил кожу, потому что после каждого удара он левой рукой смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казненных глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили, как мясо.
    При казни присутствовали священник и доктор. Когда наказываемый не издавал стона, никакого звука, не замечалось даже признаков жизни, тогда ему развязывали руки, и доктор давал ему нюхать спирт. Когда при этом находили, что человек еще жив, его опять привязывали к "кобыле" и продолжали наказывать.
    Под кнутом, сколько помню, ни один не умер. Помирали на второй или третий день после казни».
    Вновь просим у читателя прощения за неприятные сцены, но сегодня приходится встречать такую апологетику Николаю, что ее хочется разбавить свидетельствами повседневной трагедии.
    Г. Чулков продолжает: «Шпицрутены были не менее страшны, чем кнут. Ежели человека прогоняли сквозь строй в тысячу человек три-четыре раза, смерть почти всегда была неминуема.
    Любопытно, что на одном рапорте, где граф Пален просил назначить смертную казнь нарушившим карантинные правила, Николай собственноручно написал: "Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава богу, смертной казни у нас не бывало и не мне ее вводить"».
    Вот так... Никаких комментариев...
    По уверению современников, государь обладал леденящим взглядом василиска. Генерал Б. В. Геруа в своих мемуарах приводит такой рассказ: «По поводу караульной службы при Николае I вспоминаю надгробный памятник на Волковом кладбище в Петербурге. Показывал мне его отец, когда мы ездили с ним на поклонение могилам его родителей и проходили мимо этого необычного памятника. Это была превосходно исполненная из бронзы – наверно, первоклассным мастером – фигура молодого и красивого офицера лейб-гвардии Семеновского полка, лежащего как бы в позе спящего. Голова его покоится на ведрообразном кивере николаевского царствования, первой его половины. Воротник расстегнут. Тело декоративно покрыто наброшенным плащом, спустившимся на пол живописными, тяжелыми складками.
    Отец мой рассказал историю этого памятника. Офицер прилег в карауле отдохнуть и расстегнул крючки своего огромного стоячего воротника, резавшего шею. Это запрещалось. Услышав сквозь сон какой-то шум, открыл глаза и увидел над собой государя! Офицер так и не встал. Он умер от разрыва сердца».
    Мы не хотим сказать, что все государи российские были тиранами – многие из них отличались добрым сердцем или, по крайней мере, благими намерениями, но память народная избирательна, любит она воспоминания о тиранах. Причем в фольклоре их истинные черты заменяются мифическими. А либеральных правителей в нашем Отечестве никогда не привечали – харизмы им не хватало. В них подозревали слабость – черту, для царя неприемлемую.
    В своем труде «Характер русского народа» Н. О. Лосский отмечает, что «вера в царя, как источник правды и милости, постепенно стала исчезать даже у крестьян». Он приводит слова В. Г. Короленко: «Цари сами разрушили романтическую легенду самодержавия, созданную вековой работой народного воображения». Это могли засвидетельствовать все, кто жил в России в начале XX века, в том числе и сам Лосский: «В 1909 году наша семья наняла на лето дачу... в Новоторжском уезде Тверской губернии. Увидев среди деревенских домишек унылое каменное здание, я спросил у извозчика, что это такое. "Романовская гостиница, – ответил извозчик, – тюрьма"».
    Не стоит преувеличивать жестокость царской власти. Мирно существовали в Российской империи всякие вольнодумцы. Смущали они умы, как хотели, и никакая цензура помешать этому не могла, а репрессиям подвергали их в очень редких случаях. «Палачи, сатрапы, вешатели!» – голосили на всю Европу русские революционеры. Что бы они могли сказать, увидев масштаб репрессий, предпринятых советской властью? Никакой самодержавной власти не удавалось установить столь полный контроль над населением, как коммунистам.
    Советская власть принялась довольно успешно развивать такое качество русского характера, как смирение, вкупе с единомыслием. Все непокорные были нейтрализованы. Пришли новые деспоты, да такие, по сравнению с которыми Петр I и Иван ГУ показались детишками в песочнице.
    Представление о священной власти перешло по наследству от Российской империи к Советскому Союзу. Сакральная сущность власти – один из самых устойчивых элементов нашего традиционного сознания. Носитель власти в Советской России все более походил на древнего восточного владыку – загадочного, непроницаемого, всесильного.
    И. Яковенко перечисляет основные атрибуты сакральной власти, присущие ей во все времена: она «отделена от общества, скрыта от взора; находится вне ответственности». Она «источник права, находящийся над законом; держательница мира, т. е. владетельница всего сущего; источник и податель благ и их распределитель». Власть – «источник бытия; источник истины; совершенство и благо»; «источник нравственности, пребывающий над нравственностью». Она «едина и неразделима; наделена высшим непререкаемым авторитетом; всемогуща; вечна; необъемлема человеческим рассудком...».
    Мы не будем говорить о сталинских зверствах. Об этом много сказано. Отметим только, что сохранился богатейший архив писем простых людей к Сталину. Большая часть народа продолжала верить в «доброго царя» и стремилась открыть ему глаза на истинное положение дел. Ведь все зло, уверены были люди, от тех нехороших людей, которые творят беззакония за спиною вождя. А он узнает и во всем разберется, защитит невинного, накажет виновного. Как мы наивны... Как мы покорны...

«Внизу – власть тьмы, а наверху – тьма власти»

    «Трудно понять, то ли народ по своей грубости нуждается в государе-тиране, то ли от тирании государя сам народ становится таким грубым, бесчувственным и жестоким», – пишет в XVI веке Сигизмунд Герберштейн, австрийский дипломат в России.
    Об особенностях русского отношения к власти рассказывает «немец-опричник» Генрих Штаден: «У них существует немного законов, и даже почти только один – почитать волю князя законом. О князе у них сложилось понятие, укреплению которого особенно помогали митрополиты, что через князя, как бы посредника, с ними вступает в единение сам Бог, – и, смотря по заслугам их перед Богом, князь их бывает или милостивым, или жестоким».
    А сейчас нехорошие предчувствия относительно того, что скажет о русских дипломат Адам Олеарий, живший в XVII веке: «Рабами и крепостными являются все они. Обычай и нрав их таков, что перед иным человеком они унижаются, проявляют свою рабскую душу, земно кланяются знатным людям, низко нагибая голову – вплоть до самой земли и бросаясь даже к ногам их; в обычае их также благодарить за побои и наказание. Подобно тому, как все подданные высокого и низкого звания называются и должны считаться царскими "холопами", то есть рабами и крепостными, так же точно и у вельмож и знатных людей имеются свои рабы и крепостные работники и крестьяне».
    Австриец не упускает из внимания и такой подробности: «Князья и вельможи обязаны проявлять свое рабство и ничтожество перед царем еще и в том, что они в письмах и челобитных должны подписываться уменьшительным именем, то есть, например, писать "Ивашка", а не Иван, или "Петрушка, твой холоп". Когда и великий князь к кому-либо обращается, он пользуется такими уменьшительными именами. Впрочем, и за преступления вельможам назначаются столь варварские наказания, что по ним можно судить о их рабстве. Поэтому русские и говорят: "Все, что у нас есть, принадлежит Богу и великому князю"».
    Олеарий конечно же муж ученый, а потому пытается дать русскому характеру правления научное определение: «Что касается русского государственного строя, то, как видно отчасти из вышеприведенных глав, это, как определяют политики, monarchia dominika et despotica... Государь, каковым является царь или великий князь, получивший по наследию корону, один управляет всей страною, и все его подданные, как дворяне и князья, так и простонародье, горожане и крестьяне, являются его холопами и рабами, с которыми он обращается как хозяин со своими слугами. Этот род управления очень похож на тот, который Аристотелем... изображен в следующих словах: "Есть и иной вид монархии, вроде того, как у некоторых варваров имеются царства, по значению своему стоящие ближе всего к тирании". Если иметь в виду, что общее отличие закономерного правления от тиранического заключается в том, что в первом из них соблюдается благополучие подданных, а во втором – личная выгода государя, то русское управление должно считаться находящимся в близком родстве с тираническим». Итак, диагноз: тирания. Деспотизм.
    Масла в огонь подливает К. де Бруин: «Государь, правящий сим государством, есть монарх неограниченный над всеми своими народами; что он делает – все по своему усмотрению, может располагать имуществом и жизнью своих подданных, с низшими до самых высших, и, наконец, что всего удивительнее, что власть его простирается даже на дела духовные, устроение и изменение богослужения по своей воле».
    А вот и еще порция жестоких слов, на сей раз от австрийского подданного Иоганна Корба (конец XVII века): «Весь московский народ более подвержен рабству, чем пользуется свободой, все москвитяне, какого бы они ни были звания, без малейшего уважения к их личности находятся под гнетом жесточайшего рабства. Те из них, которые занимают почетное место в Тайном совете и, имея величавое название вельможи, справедливо присваивают себе первое в государстве достоинство, самой знатностью своей являют еще в более ярком свете свое рабское состояние: они носят золотые цепи, тем тягостнейшие, чем большей пышностью ослепляют глаза, самый даже блеск этих холопов упрекает их в низости судьбы. Если бы кто в прошении или в письме к царю подписал свое имя в положительной степени, тот непременно получил бы возмездие за нарушение закона касательно оскорбления царского величества. Нужно себя называть холопом или подлейшим, презреннейшим рабом великого князя и все свое имущество, движимое и недвижимое, считать не своим, но государевым».
    В общем-то, и в XX веке ничего в этом плане не изменилось. Советская власть владела всем, что находилось в границах советского государства, в том числе и нами, и нашим имуществом. Сакральная власть всегда мыслится как владетель. Потому и не было у нас на Руси частной собственности, что человек не становился чем-то самоценным, не был хозяином даже самому себе.
    «При таких понятиях москвитян... – сурово резюмирует Иоганн Корб, – пусть царь угнетает людей, созданных для рабства, да покоряются они своей судьбе, что кому до того!»
    Иоанн Барклай был не менее категоричен, характеризуя русских как «народ, рожденный для рабства и свирепо относящийся ко всякому проявлению свободы; они кротки, если угнетены, и не отказываются от ига... Даже у турок нет такого унижения и столь отвратительного преклонения перед скипетром своих Оттоманов».
    Может быть, все не так плохо? По крайней мере, историки свидетельствуют о том, что находились храбрецы, которые говорили правду в лицо даже Ивану Грозному. Не только юродивые, которых сам царь боялся. Не только князь Курбский, который бежал в Польшу, а оттуда было очень легко обличать царя Ивана. Был и верный слуга Курбского, стремянный Василий Шибанов, который не побоялся привезти грозному владыке письмо своего господина. Царь вонзил ему посох в ногу и, опершись на посох, слушал чтение письма, а потом повелел предать Василия пыткам.
    Или, например, князь Михайло Репнин. Он отказался принять участие в царском веселье, скоморошьих плясках, и откровенно высказал Грозному все, что он думает о подобном времяпрепровождении. Он был убит прямо в церкви.
    И наконец, митрополит Филипп, причисленный к лику святых, который в самой церкви принародно отказал царю в благословении. Митрополит увещевал царя: «Соблюдай данный тебе от Бога закон... Ты поставлен от Бога судить в правде людей Божиих, а не образ мучителя восприять на себя... Всякий не творяй правды, и не любяй брата своего, несть от Бога». Он был сослан в дальний монастырь, а там убит.
    Всегда находилось кому «истину царям с улыбкой говорить». Или без улыбки, но все-таки говорить...
    У человека, низводящего себя до части большого организма, есть опасность однажды проснуться и обнаружить, что он превратился в один из наименее важных внутренних органов общества.
    В его селезенку.
    В его поджелудочную железу.
    И не дай бог, в его печень.
    Или во что-нибудь еще – нечто неопределенное. Нечто такое, что не догадывается о своей роли в организме, не осознает, а если и осознает, то смутно, что является частью некоего тела. Нечто такое, что если его удалить, то оно не выживет, более того, не приспособится... А в это время организм, не заметив потери, продолжит так же неисправно функционировать. Как и раньше. Функционировать. Как и раньше. Неисправно.
    Храбрецы были, но имя им не легион, а единицы. Обычаи и характеры большинства московских вельмож, готовых унижаться, лишенных всякого аристократического гонора, представали перед иноземцами во всей своей неприглядности. Об этом с печалью пишет В. О. Ключевский в своем «Кратком курсе русской истории»: «Неудивительно, что люди, привыкшие к другим порядкам, побывав при московском дворе, уносили с собой тяжелое воспоминание о стране, в которой все рабствует, кроме ее властелина».
    Англичанин Джайлс Флетчер (XVI век) увязывает деспотизм и жестокость нравов с народным невежеством. Он пытается вывести целую теорию: «Образ их воспитания (чуждый всякого основательного образования и гражданственности) признается их властями самым лучшим для их государства и наиболее согласным с их образом правления, которое народ едва ли бы стал переносить, если бы получил какое-нибудь образование...»
    Русская власть, по мысли Флетчера, в полной мере осознает, что подданным лучше как можно меньше думать и знать. Опять же она старается не допустить тлетворных иноземных веяний. «Такие действия можно бы было сколько-нибудь извинить, если б они не налагали особый отпечаток на самый характер жителей», – добавляет англичанин. И дальше пытается показать, что в России деспотизм и рабство царят во всех слоях общества.
    Цепочка выглядит так: «Видя грубые и жестокие поступки с ними всех главных должностных лиц и других начальников, они так же бесчеловечно поступают друг с другом, особенно со своими подчиненными и низшими, так что самый низкий и убогий крестьянин (как они называют простолюдина), унижающийся и ползающий перед дворянином, как собака, и облизывающий пыль у ног его, делается несносным тираном, как скоро получает над кем-нибудь верх. От этого бывает здесь множество грабежей и убийств».
    Сейчас, сидя над страницами, написанными иноземцами, вчитываясь в обидные словечки, ловишь себя на разных поскрипывающих негодованием мыслях, а в голове всплывают слова «ах, как все нехорошо» и «ну почему ничего не меняется...».
    Кого винить? Деспотичную власть или безропотно подчиняющихся ей обывателей, которых язык не поворачивается назвать гражданами? Большинство иноземцев считает, что немалая доля вины лежит на самих русских, какого бы рода и звания они ни были. Вот что пишет в XVIII веке жена английского посла Джейн Рондо: «Здесь, когда подвергается опале глава семьи, вся семья также попадает в опалу, имущество, принадлежавшее им, отбирается, и они из знатности опускаются до условий самого низшего круга простолюдинов; и если замечают (в свете) отсутствие тех, кого привыкли встречать в обществе, никто не справляется о них».
    В вопросе об отношении к власти ожидать приятных слов о России – все равно что поверить, что Мик Джаггер увлекся производством русского кваса. Ждешь неприятностей – и справедливо. Тем не менее что-то все равно оказывается неожиданностью. Француз Жан Франсуа Ансело посетил Россию во время декабристского восстания: «Все мы полагали, что эта кровавая катастрофа, случившаяся почти накануне церемонии коронования, омрачит празднества, ибо в России почти нет семьи, где не оплакивали бы ее жертв. Каково же было мое изумление, мой друг, когда я увидел, что родители, братья, сестры и матери осужденных принимают самое живое участие в этих блестящих балах, роскошных трапезах и пышных собраниях! У некоторых из этих аристократов естественные чувства были заглушены самолюбивыми притязаниями и привычкой к раболепству; другие, пресмыкающиеся перед властью, опасались, что проявление печали будет истолковано как бунт; их унизительный страх был несправедлив по отношению к государю».
    Вот где пролегла граница между смирением и рабством. Верноподданнические чувства заглушили родственную любовь. Как известно, смирение – христианская добродетель. Долготерпение – также. «Христос терпел и нам велел», – говорит русская пословица. И все же есть ситуации, когда эти благие качества оборачиваются полным безобразием. Как у шварцевского короля. При нем душили его любимую жену, а он уговаривал: «Потерпи, может, все обойдется!»
    Ну почему, ну почему? Давайте еще раз: ну почему базовым вопросом нашей культуры и истории стало «Что делать?», а не «Что делается?»?!? Впрочем, по мнению Виктора Пелевина, главные вопросы сегодня и всегда – «Где я?» и «Кто здесь?».
    А теперь об истоках фрейдизма. Начитавшись, видимо, русской истории, Зигмунд отказался от беседы глаза в глаза и стал укладывать пациентов (особенно русских) на кушетку, а сам устраивался в темноте. Потому что пациент более откровенен, когда видит перед собой пустоту, то есть самого себя, поставленного на колени перед нерешаемыми «русскими» вопросами...

Между просвещением и деспотизмом

    Разумеется, многие государи российские хотели казаться просвещенными европейцами. Екатерина II даже переписывалась с самыми модными писателями и философами (Вольтером, например). О характере их переписки недурно написал Марк Алданов: «Вольтер был убежден в том, что лесть никогда не бывает, да и не может быть, слишком грубой, а в обращении с женщинами – всего менее. Он сравнивал императрицу с Божьей Матерью, млел от восторга перед ее ученостью, которой она далеко превосходила, по его словам, всех философов мира, и выражал в письмах скорбь по поводу того, что не умеет писать по-французски так, как она». При этом он не забывал просить императрицу о денежных одолжениях. «Таким образом, – заключает писатель, – оба корреспондента – императрица и Вольтер – были почти всегда довольны друг другом».
    Все же эта переписка не могла сама по себе создать образ просвещенной монархини. Нищета, невежество, бесправие народа удручали многих как в России, так и за ее пределами. Вот записки венесуэльца Франсиско Миранды, посетившего Россию в екатерининское время. Он рассказывает о беседах с московским архиепископом Платоном: «Мы рассуждали о политике и философствовали с той свободой, какая встречается лишь среди просвещенных и добродетельных людей. "Ее министры, – говорил он мне, имея в виду императрицу, – обманывают ее, а она, в свою очередь, обманывает их всех". У нас завязалась беседа, и он признался, что крайне тяготится своим положением и что его весьма удручает деспотизм в стране».
    Верные сложившимся стереотипам, иноземцы воспринимают Россию как деспотическую страну. Американец Дж. Адамс писал в конце XVIII века: «Правительство России совершенно деспотическое». Авраам Линкольн в частном письме заявил: «Я предпочел бы эмигрировать в какую-нибудь страну, где не притворяются, что любят свободу и независимость, – в Россию, например, где мы видим деспотизм в чистом виде, не затуманенном лицемерием».
    Неограниченная власть российских монархов поражала воображение, особенно американское, воспитанное на демократических принципах. Марк Твен, побывав в России, писал о своей встрече с Александром II: «Право же, странно, более чем странно сознавать, что вот стоит под деревьями человек, окруженный кучкой мужчин и женщин, и запросто болтает с ними, человек как человек, – а ведь по одному его слову корабли пойдут бороздить морскую гладь, по равнинам помчатся поезда, от деревни к деревне поскачут курьеры, сотни телеграфов разнесут его слова во все уголки огромной империи, которая раскинулась на одной седьмой части земного шара, и несметное множество людей кинется исполнять его приказ».
    Американцы искали оправдания сильной деспотической власти в России, объясняя ее неблагоприятным климатом, природой, необходимостью удерживать империю от распада.
    Роскошь и богатство двора, церемонии и обряды производили на иноземцев сильное впечатление. Но засилье казенщины и принуждения, особенно в Петербурге, выглядело угнетающим. Маркиз де Кюстин восклицал: «Здесь движутся, дышат только с позволения или по приказу, поэтому все мрачно и имеет принужденный вид; молчание царит в жизни и парализует ее!»
    В пазлах под названием «Любовь к Родине» всегда недостает каких-то очень важных частей. Обычно бреши образовываются на месте фигурок правителей.

Антихристова власть

    Уже в XVII веке власть сильно подорвала свой авторитет, произведя церковную реформу. Тут большая часть населения засомневалась – от Бога ли эта власть? А вдруг от дьявола? Правило «всякая власть от Бога» имеет исключения. А именно – перед самым концом времен должен править Антихрист. А вдруг он уже пришел?
    Ему-то повиноваться ни в коем случае нельзя. Даже Иван Грозный признавал единственное ограничение власти: властям нужно повиноваться во всех вопросах, кроме веры.
    Монахи Соловецкого монастыря, подобно тысячам верующих, восприняли церковную реформу как катастрофу. Покориться они не могли, а бунтовать против власти считали грехом, и видели из сложившейся ситуации один выход: написали письмо царю с просьбой, чтобы он прислал солдат и убил их: «Вели, государь, на нас свой меч присылать царьской и от сего мятежного жития переселити нас на оное безмятежное и вечное житие...» Многие ревнители старой веры сожгли себя в срубах. Но к смерти были готовы не все противники реформы... Часть населения ударилась в бега, чтобы зажить своей жизнью, абсолютно независимо от государства. И молиться по-старому.
    Страна большая. В Сибирь бежали, на Урал. Государство хоть и деспотическое было, а не умело еще заставить всех мыслить одинаково. Особенно тех, кто далеко убежал. Вот и жили они там по-своему, да как еще эти земли суровые сумели освоить. Большая часть крупных русских капиталистов-промышленников – из старообрядцев.
    Петр I, как нарочно, пытался утвердить в народе подозрения, что он Антихрист-то и есть.
    Доказательства? Вот они! 4 января 1700 года всем жителям Москвы было приказано одеться в иноземные платья. На исполнение приказа было дано два дня. На седлах русского образца было запрещено ездить. Купцам за продажу русского платья были обещаны кнут, конфискация имущества и каторга.
    Как отмечает Б. Успенский, «обязав людей носить «немецкую», т. е. европейскую, одежду, Петр в глазах современников превратил свое окружение в ряженых (подобно тому как ряжеными представали в свое время и опричники Ивана Грозного); говорили, что Петр «нарядил людей бесом»; действительно, европейское платье воспринималось в допетровское время как «потешное», маскарадное, и бесы на иконах могли изображаться в немецкой или польской одежде.
    «Не понимая происходящего, – констатирует историк С. Платонов, – все недовольные с недоумением ставили себе вопрос о Петре: "Какой он царь?" – и не находили ответа». Поведение Петра подталкивало к выводу: "Никакого в нашем царстве государя нет". Многие решили так: "Это не государь, что ныне владеет". Дойдя до этой страшной догадки, народная фантазия принялась усиленно работать, чтобы ответить, кто же такой Петр или тот, "кто ныне владеет". А с фантазией у нашего народа всегда было все в порядке».
    Историк русского Зарубежья Борис Башилов рассказывает, что уже в первые годы XVIII века появилось несколько ответов: «Стали рассказывать, что Петр во время поездки за границу был пленен в Швеции и там "закладен в столб", а на Русь выпущен вместо него царствовать немчин, который и владеет царством. Был и такой вариант: настоящий Петр посажен в бочку и пущен в море (вспомним князя Гвидона!). Существовал рассказ, что в бочке погиб за Петра верный старец, а Петр жив, скоро вернется на Русь и прогонит самозванца-немчина. Ходила в народе легенда о том, будто Петр родился от "немки беззаконной", он замененный. "И как царица Наталья Кирилловна стала отходить с сего света и в то число говорила: ты-де не сын мой, замененный". Понятно, на чем основывался рассказ: "Велит носить немецкое платье – знатно, что родился от немки". В-третьих, среди раскольников выросло убеждение, что Петр – Антихрист, потому что гонит православие, "разрушает веру христианскую"».
    В 1705 году вспыхнуло восстание в Астрахани. Бунт начался из-за того, что губернатор поставил у дверей церквей солдат и приказал у всех, кто приходит с бородами, вырывать их с корнем.
    «Стали мы в Астрахани, – писали в своих грамотах астраханцы, – за веру христианскую, и за брадобритие, и за немецкое платье, и за табак, и что к церкви нас и жен наших и детей в русском старом платье не пущали, а которые в церковь Божью ходили, и у тех платье обрезывали и от церквей Божьих отлучали, выбивали вон и всякое ругательство нам и женам нашим и детям чинили воеводы и начальные люди».
    В своей челобитной царю астраханские люди жаловались на притеснения со стороны поставленных Петром иностранцев, которые «по постным дням мясо есть заставляли», служилых людей и жен их «по щекам и палками били». Полковник Девин тех «челобитчиков бил и увечил на смерть, и велел им, и женам, и детям их делать немецкое платье безвременно, и они домы свои продавали и образа святые закладывали; и усы и бороды брил и щипками рвал насильственно».
    Один из вождей восстания говорил: «Здесь стали за правду и христианскую веру... Ныне нареченный царь, который называется царем, а христианскую веру нарушил: он уже умер душою и телом». Восстание в Астрахани продолжалось восемь месяцев.
    В 1707 году по тем же религиозным и национальным мотивам поднимает восстание на Дону казак Булавин. К Булавину собирались все, кто хотел постоять «за истинную веру христианскую» против «худых людей и князей и бояр, и прибыльщиков и немцев и Петровых судей». Во время восстания тысячи русских отдали свои жизни в борьбе за «старую веру и дом Пресвятой Богородицы». Восстание было ликвидировано только к осени 1708 года. Часть восставших, не желая подчиниться царю, вместе с атаманом Некрасовым (около 2000 человек) ушла в Турцию.
    Как и следовало ожидать, особенно сильное сопротивление предпринятой Петром ломке основ русской национальной жизни, оказали старообрядцы. Возникает небывалое до тех пор еще в мировой истории событие – народ начинает противиться царю как Антихристу.
    В раскольническом сочинении «Собрание святого писания об Антихристе» давалась следующая оценка деятельности Петра I: «И той лжехристос нача превозноситися паче всех глаголемых богов, сиречь помазанников и нача величатися и славитися пред всеми, гоня и муча православных христиан».
    По мнению неподготовленного к реформам народа, Петр дома и парки поганил идолами языческими, мраморными голыми девками. Помните эпизод в «Сказе о том, как царь Петр арапа женил»? Идет вечерок чин-чином в доме у боярина. Девушки прядут, песни русские поют. И вот – царь едет! Все скорехонько переодеваются в дурацкое и неудобное немецкое платье, спешат взгромоздить на стену картину с обнаженной женщиной: «Толстомясую сюда, толстомясую!!!»
    От всех петровских безобразий ряды старообрядцев крепли. Отмежевывались, отгораживались от всех этих безумств и от государства вообще. По мнению Н. Лосского, от неприятия политических новшеств возникло и казачество – «результат бегства смелых предприимчивых людей, ищущих свободы от государства».
    Данной ситуации дал комментарий Н. А. Бердяев: «Уход из государства оправдывался тем, что в нем не было правды, торжествовал не Христос, а Антихрист. Государство, царство кесаря, противоположно Царству Божьему, Царству Христову. Христиане не имеют здесь своего града. Они взыскуют града грядущего. Это – очень русская идея».
    Тем не менее старообрядцы свои действия объясняли никак не вольнолюбием, а просто тем, что власть неправильная. Была бы правильная – повиновались бы.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Все наши горькие беды оттого, что власть нас не любит.
    Человеку нужна вера. В Бога. В Отчизну. Хотя бы для того, чтобы умножить себя, убить все ненужные ощущения, которые он не случайно испытывает, глухие эмоции, чьих названий он не знает. Справиться с жизненной паникой, от которой сердце колотилось о ребра, словно животное, внезапно осознавшее, что надо было бежать из клетки, пока ту не закрыли. Внезапно осознавшее, что теперь она захлопнулась навсегда. Как вчера. Как сегодня. Возможно, навсегда.
    Так вот, для этого человеку нужна вера. В Бога. В Отчизну. А ее часто не случается. Потому. Что. На. Пути. К. Родине. Стоит. Власть.
    Власть неумолима в своем бессердечии. Издали она напоминает вялую особу с неровно накрашенными губами. Что-то в ней не так: то ли ей платье на десять размеров мало, то ли груди с бедрами на пять размеров велики. Не понять.
    Чуть присмотришься – так это мутант, прилетевший из космоса. Подойдешь ближе...
    Не подходи ближе. Ни в коем случае!
    До власти никогда не докричаться. Она никого никогда не слышит. Она всегда пребывает за пределами слышимости. Как хочется русскому человеку вложить свои социальные беды в уши нового доброго царя. Не выйдет. Никогда не выходило. Чувствует человек обиду – еще одно предательство. Не первое и не последнее. И молчит. Рука власти сжимает сердце, вдобавок отключает голос.
    У власти, кстати, нет проблем с порядочностью. У нее она просто отсутствует. Плотность насилия власти на квадратный метр всегда непомерна.
    Самое страшное зло, исходящее от отечественной власти, – это то, что она заставляет думать не о том, о чем надо думать, не о человеческом – о прошлом или будущем, но только о настоящем. В настоящем сплошные кризисы и революции. Вообще, думать – значит планировать. Планировать – значит испытывать к себе некое уважение: смотреться в зеркало и знать, что тот, кто смотрит на тебя, что-то значит в этой жизни. У власти нет проблем с настоящим. И порядочностью. Поэтому в прошлом и настоящем сплошные кризисы и революции.
    Самое чудовищное словосочетание в русском языке: любить власть. У нас в языке есть несколько слов, которые всем не нравятся: уполномочивать, совершенствовать, выборы, четвертовать, перепись населения, делать эпиляцию, власть.
    Иногда власть улыбается так ярко, что гражданину нужно надевать солнечные очки. Власть любит людей, подобных пассивным какашкам, которые только слушают и согласно кивают. Это аксиома.
    Тополь и тот питает больше чувств к своему пуху, чем власть и ее политтехнологи – к России.
    Иногда власти нужен гражданин для того хотя бы, чтобы решать свои геополитические проблемы. Тут на гора поднимаются все мифы – от территориальных до националистических. В эти моменты в собственной ненавистной манере гражданин научается любить власть так, как человек без рук любит сиделку, которая кормит его с ложки овсянкой: со смесью стыда за свою неполноценность и благодарности, что нашелся хоть кто-то, достаточно терпеливый или ненормальный, чтобы помочь ему через это пройти. Не только пройти, но осознать, что он – часть великого мифа.
    Власть апеллирует к патриотизму, к индивидуальному мужеству, к коллективной решимости и, как правило, мало заботится о тщательно разработанной стратегии. Хороши все средства: фальшивые ловушки, Троянские кони – в общем, любые уловки: если не можешь убить врага своими руками, используй чужие. Отечественная власть в этом преуспела. От того так печальны русские песни.
    У власти даже походка медленная, типа а-мне-все-по-фиг походка.
    Власть – очень умная женщина. Она ухаживает за собой и так сильно себя любит, что ей плевать на окружающих. Ей настолько все безразлично... безразлично все – ты, я, мы с тобой, эта книга. Власть производит лишь разочарование. Когда она выходит, красивая, ухоженная, довольная собой, она заставляет тебя, жителя этого городишки по имени Москва, Тула, Владивосток, Калининград, чувствовать себя распоследним говном. Власть генерирует ежедневную квоту безнадеги. Вопрос в количестве. Хотя не все ли равно? Фабрики власти всегда работают в полную силу.
    Власть бывает очень красива. Она похожа на мясную тушу с мордочкой хорька, но чаще она другая. Ее волосы туго зачесаны назад. Без макияжа, морщины выдают годы. Но ее «гусиные лапки» в уголках глаз кажутся несказанно прекрасными. Что-то вроде почетной тяжести. Наличие духа самой себя – власти.
    Власть одевается с элегантностью международного мафиози.
    Власть – это женщина с мужским характером. Она может вести разговор на три-четыре стороны, а потом попросить тебя заткнуться и дать ей хоть слово вставить. А затем после пятичасового чая набить тебе морду новыми налогами.
    Сказать, что власть очень жестока, все равно что сказать, что серийный маньяк переходил улицы в неположенном месте.
    Как любая женщина, власть ненавидит стариков и обожает дееспособных членов общества. Неожиданный каламбур.
    Обыкновенный человек в общении с властью теряет философскую ориентацию. Множество путаных мыслей соединяются в одно общее ощущение, кажется, что ты уже добрался до корней зла. Зла, в которое никогда не верил. Изменчивого и многообразного зла. Торжествующего от понедельника ко вторнику и так до нового понедельника. Мир начинает как-то с глумливой поспешностью делиться на черное и черное, на зло и зло.
    Но хуже дезориентации и боли чувство унижения. Человек ежедневно начинает выигрывать конкурс дураков. В этом его убеждают СМИ.
    Маленькая душа человеческая таращится в телевизор, ерзает и ворочается, словно у нее жмут трусы. И ничего понять не может. Ведь все эти картинки противоречат здравому смыслу. Ему каждый день с утра до вечера показывают танцы-пляски, жрачку-убийства. Озвучивательницы новостей, всевозможные теледурищи, погодные девушки, которые про циклоны-антициклоны – хором говорят об одном: Тот, Кто Принадлежит К Сильным, не больший псих, чем акула, или лев, или любой другой хищник на вершине лестницы добывания корма. Тот, Кто Принадлежит К Сильным, намного выше тебя и всего остального мира, потому что знает, чего хочет, и знает, как это добыть.
    Призывы власти дружить с ней столь же абсурдны, как приглашение отобедать в Мавзолее.
    Однажды человек устает от всего, и наступает необратимое: по мере возрастания-угасания общения с обществом, человек научается имитировать публичные эмоции, так чтобы не выделяться. На самом деле он ощущает себя наблюдателем в неведомом мире, хамелеоном, который может слиться с окружающей средой, но не является и не желает являться на самом деле ее частью.
    Спрашивается: как человечку родить в себе энтузиазм? Как еще не удержаться от желания взвыть? Или выпить? Или куда-нибудь убежать? Но куда убежишь, если власть – неотъемлемая часть нашего русского мира...

Эти вольнолюбивые русские

    Кто же такие русские – покорные рабы или анархисты? Откуда анархизм в этих смиренных душах и не они ли беспрекословно повинуются своим царям-богам?
    Н. А. Бердяев считал, что анархизм – русское главным образом изобретение: «Интересно, что анархическая идеология была по преимуществу создана высшим слоем русского дворянства. Таков главный и самый крайний анархист Бакунин, таковы князь Кропоткин и религиозный анархист граф Л. Толстой».
    Вспоминаются строки Некрасова:
В Париже сапожник, чтоб барином стать,
Бунтует – понятное дело!
У нас революцию сделала знать —
В сапожники, что ль, захотела?

    Речь шла не только о знати. Н. А. Бердяев так описывал русскую жизнь и преобладающие умонастроения: «Наряду с низкопоклонством и рабством обнаруживается бунтарь и анархист. Все протекало в крайних противоположностях. И всегда есть устремленность к чему-то бесконечному. У русских всегда есть жажда иной жизни, иного мира, всегда есть недовольство тем, что есть».
    Между прочим, Адам Олеарий (напоминаем, это XVII век) в своих оценках «московитов» был достаточно тонок: он считал, что они «не знают свободы» и в то же время «хотят полной воли». Едва ли не первым из европейцев Олеарий почувствовал разницу между понятиями svoboda (приведенным им в транслитерации и переведенным им как libertas) и volia (voluntas). Подобную «неоформленность понятий» Олеарий приписывал всем «варварам». Да нет, ошибся голштинец! Не в «неоформленности понятий» тут дело! Русские различают эти понятия, но решительно предпочитают волю.
    Русские песни – тоже исключительно о воле.
    Вот и писательница Надежда Тэффи, чуткая к своеобразию русской души, также разграничивала понятия свободы И ВОЛИ:
    «Свобода законна.
    Воля ни с чем не считается.
    Свобода есть гражданское состояние человека.
    Воля – чувство».
    И далее: «Мы, русские, дети старой России, рождались с этим чувством воли».
    Однако надо заметить, что слово «воля» имеет, по выражению Анны Павловской, «оттенок беспорядка». Даже разгула. В фольклоре есть устойчивое выражение «гулять на воле». Разночинец Белинский, знавший мужика лучше, чем его друзья из дворян, высказывался на эту тему достаточно прямо: «В понятии нашего народа свобода есть воля, а воля – озорничество. Не в парламент пошел бы освобожденный русский народ, а в кабак побежал бы он, пить вино, бить стекла и вешать дворян, которые бреют бороду и ходят в сюртуках, а не в зипунах».
    И в момент преобладания здравого смысла русский понимает, что ни к чему хорошему такая воля привести не может.
    О современной российской свободе – или воле? – говорят примерно следующее: «У русских свобод больше, чем обязанностей, но их беда не в этом – они своими личными свободами постоянно ущемляют свободы окружающих людей и тиранят друг друга на азиатский манер. В России люди душат друг друга свободами и правами».
    Один кричит: «Имею право!» Второй лезет в драку: «Что хочу, то и делаю!» Третий пугает: «Возьму, что могу!» Сплошная азиатская вольность. В России нужно не защищать права человека, а отбирать у него право на вседозволенность. Один из западных парламентариев справедливо заявил: «Моя свобода размахивать руками кончается в пяти сантиметрах от вашего носа».
    А. Д. Шмелев в своем труде «Широта русской души» отмечает: «Свобода (слобода) означает свод цеховых правил и признание того, что твой сосед имеет не меньше прав, чем ты. Русская "слобода" допускает несколько более вольное обращение с чужим носом. Но все равно главное в том, что десять или сто персональных свобод вполне уживались в ограниченном пространстве ремесленной улочки. "Свобода" – слово городское.
    Иное дело воля. Она знать не желает границ. Грудь в крестах или голова в кустах; две вольные воли, сойдясь в степи, бьются, пока одна не одолеет.
    Тоже очень по-русски. Не говорите воле о чужих правах – она не поймет.
    Божья воля, царская воля, казацкая воля... Подставьте "казацкая свобода" – получится чепуха. Слово степное, западному менталитету глубоко чуждое».
    «Что есть свобода гражданская? Совершенная подчиненность одному закону, или совершенная возможность делать все, чего не запрещает закон», – писал В. А. Жуковский. Он, безусловно, был европейцем. Звучит как-то бедно. «Такая ли своя воля бывает?»
    Показательно сравнения понятий о свободе Радищева и Пугачева. Как известно, Радищев требовал для народа гражданских свобод и равенства. Но сам народ мечтал о другом. В пугачевских манифестах самозванец жалует своих подданных «землями, водами, лесом, жительством, травами, реками, рыбами, хлебом, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали. И пребывайте, как степные звери».
    Вот это житье! Вот это настоящая народная воля – воля степных зверей, не руководствующихся ничем иным, кроме собственной природы. А при этом еще иметь деньги, жилье и законы. Только к чему тогда законы?
    «Радищев пишет о свободе, – отмечают П. Вайль и А. Генис, – Пугачев о воле. Один хочет облагодетельствовать народ конституцией; другой – землями и водами. Первый предлагает стать гражданами; второй – степными зверями. Неудивительно, что у Пугачева сторонников оказалось значительно больше».
    Отмена крепостного права большинством крестьян не была понята. Их освободили, а земли-то не дали! При таких условиях воля превратилась в несчастьем. Эхом распространенного мнения стал старый слуга Фирс из чеховского «Вишневого сада». Он вспоминает, что «перед несчастьем и сова кричала, и самовар гудел бесперечь». Его спрашивают: «Перед каким несчастьем?» – «Перед волей».
    Николай Лосский называет свободолюбие (не отделяя его от вольнолюбия) одной из главных черт русского национального характера. Он приводит слова немецкого мыслителя Вальтера Шубарта: «Русскому и вообще славянам свойственно стремление к свободе, не только к свободе от ига иностранного народа, но и свободе от оков всего преходящего и бренного». Вот она, самая праведная русская воля – свобода в философском понимании этого слова. Свобода, которая не зависит от внешних условий.
    Вспомним слова Александра Блока:
Пушкин! Тайную свободу
Пели мы вослед тебе!

    В ранней пушкинской оде «Вольность» есть строка «хочу воспеть свободу миру». Поэт говорил о европейской, политической свободе. В одном из поздних стихотворений – «На свете счастья нет, но есть покой и воля». Воспета свобода творчества. Свобода от вранья, от угождения сильным и слабым мира сего. Внутренняя свобода, тайная свобода. И любой деспотизм ей не помеха.
    Пушкин! Где ты?

Русский бунт

    Еще Астольф де Кюстин (проницателен был француз!) предчувствовал, что русский бунт может быть ужасен: «Вот бедствие, постоянно угрожающее России: народная анархия, доведенная до крайностей, – в том случае, если народ восстанет, месть народа будет тем более ужасна, что он невежествен и исключительно долготерпелив». Не народ осуждает маркиз, а властителей: «Здесь всякий бунт кажется законным, даже бунт против разума». Резюме звучит так: «Россия – котел с кипящей водой, котел крепко закрытый, но поставленный на огонь, разгорающийся все сильнее и сильнее. Я боюсь взрыва. И не я один его боюсь!»
    Ивану Бунину довелось увидеть все, предсказанное Кюстином, своими глазами: «...встретил на Поварской мальчишку солдата, оборванного, тощего, паскудного и вдребезги пьяного. Ткнул мне мордой в грудь и, отшатнувшись назад, плюнул на меня и сказал:
    – Деспот, сукин сын!
    Говорят, матросы, присланные к нам из Петербурга, совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от своеволия. Пьяные, врываются к заключенным в чрезвычайке без приказов начальства и убивают кого попало. Недавно кинулись убивать какую-то женщину с ребенком. Она молила, чтобы ее пощадили ради ребенка, но матросы крикнули: "Не беспокойся, дадим и ему маслинку!" – и застрелили и его. Для потехи выгоняют заключенных во двор и заставляют бегать, а сами стреляют, нарочно делая промахи».
    Зародыши русской революции, по мнению Бунина, прячутся в глубине столетий: «В том-то и дело, что всякий русский бунт (и особенно теперешний) прежде всего доказывает, до чего все старо на Руси и сколь она жаждет прежде всего бесформенности. Спокон веку были "разбойнички" муромские, брянские, саратовские, бегуны, шатуны, бунтари против всех и вся, ярыги, голь кабацкая, пустосвяты, сеятели всяческих лжей, несбыточных надежд и свар. Русь классическая страна буяна. Был и святой человек, был и строитель, высокой, хотя и жестокой крепости. Но в какой долгой и непрестанной борьбе были они с буяном, разрушителем, со всякой крамолой, сварой, кровавой "неурядицей и нелепицей"».
    Агитаторы, брошюры и листовки сделали свое дело. Русский человек попытался воплотить анархический идеал в общественную жизнь. Подарить волю всем. Собственно, пытались переменить жизнь и раньше – чего стоит смута или пугачевщина! – но все прежние бунты никогда не ставили под сомнение монархию и государство как таковое. И даже самые заядлые бунтовщики считали, что вся беда в том, что эта монархия плохая, а нужна другая, хорошая. Царь ненастоящий, а поставим настоящего – и все пойдет как по маслу.
    Идея о том, что царя вовсе не надо, распространилась лишь в XX веке, и произвела действия самые разрушительные, приведя в конце концов к новой тирании. Это, кстати, было Буниным предсказано: «Разве многие не знали, что революция есть только кровавая игра в перемену местами, всегда кончающаяся только тем, что народ, даже если ему и удалось некоторое время посидеть, попировать и побушевать на господском месте, всегда в конце концов попадает из огня да в полымя? Главарями наиболее умными и хитрыми вполне сознательно приготовлена была издевательская вывеска: "Свобода, братство, равенство, социализм, коммунизм!" И вывеска эта еще долго будет висеть – пока совсем крепко не усядутся они на шею народа».
    А еще часто русский бунт напоминает нам строчку Грибоедова: «...поспорят, покричат и разойдутся». Известен анекдот. Крестьяне бунтуют, идут с дубьем и кольем к помещичьему дому. Барин в халате выходит на крыльцо: «Ну, чего вам?» Все сразу затихли и начали расходиться. И только на другой день зачинщик бунта Ермолай, обедая, ударил ложкой по столу и закричал: «А ничего!»
    Взгляд на историю России – это чаще всего взгляд на шторм, который налетел и скрылся; ураган, который, все разметав, постепенно растерял всю свою силу, растаял, как весенний снег. Убытки так и не подсчитали, ущерб не ликвидирован. И все это досталось в наследство последующим поколениям. В виде мифов. Часто торжественных. Нередко низких. Чаще – обидных.

Имперские амбиции

    Образованные слои населения в большинстве получили интернациональное воспитание. Тем не менее в последние годы растет и русский национализм.
    Прислушаемся к мнению Н. А. Бердяева: «Важнейшее свойство характера русского народа – терпимость к инородцам». Философ развивает мысль: «Россия – самая не шовинистическая страна в мире. Национализм у нас всегда производит впечатление чего-то нерусского, наносного, какой-то неметчины. Немцы, англичане, французы – шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства.
    Русские почти стыдятся того, что они русские; им чужда национальная гордость и часто даже – увы! – чуждо национальное достоинство.
    Русская интеллигенция всегда с отвращением относилась к национализму и гнушалась им как нечистью... Национален в России именно ее сверхнационализм, ее свобода от национализма; в этом самобытна Россия и не похожа ни на одну страну мира. Россия призвана быть освободительницей народов. Эта миссия заложена в ее особенном духе».
    Эти качества русского народа – среди тех, которым грозит вымирание. В России появляется все больше националистических организаций, которые становятся привычной деталью социального пейзажа. В качестве лозунга большинство этих движений охотно взяли бы «Самодержавие, православие, народность». Однако не совсем ясно, что сегодня понимать под народностью. Да и президентам нашим корона не к лицу. Остается православие, но и с ним не совсем все ясно, поскольку это религия кротости и прощения, которая призывает любить своих врагов. Националистам это не очень-то подходит. А потому некоторые наиболее экстремистские движения выдвинули лозунг возвращения от православия к язычеству.
    Историк культуры Виктор Живов сомневается в существовании имперского сознания в современной России: «У нас есть имперская ностальгия. Это да. А имперское сознание предполагает стройную организацию имперской жизни. Это, вообще говоря, исключает национализм. Все империи основаны на имперском гражданстве, а не на национальной идентичности». Националисты, ратующие за империю, противоречат сами себе: «Когда в Москве убивают таджика, это антиимперское действие, которое показывает, что вот "эти сюда понаехали" – наехали чужие люди. А для империи это свои люди: она основана на том, что мы разные, зато мы такие громадные и сильные».
    Еще Николай I – жестокий, но отнюдь не глупый человек, – любя все русское, гордился имперским интернационализмом, с гордостью указывая Кюстину на окружающих людей самых разных национальностей.
    «У нас же каким-то странным образом, – продолжает Живов, – имперская ностальгия сосуществует с национализмом. Власть маневрирует в этих двух направлениях. Судя по росту преступлений на национальной почве, это у нее получается плохо».
    Тем не менее русские имперские амбиции до сих пор пугают впечатлительных иностранцев. Они с ужасом замечают, что «русские хотят жить только в мировой державе, хотят, чтобы о них говорили со страхом, чтобы Россия обладала военным могуществом и делала "большую" историю».
    В нашей русской душе действительно живет удивительное существо, которое сложно понять иностранцу. Русский способен многое выдержать – бедность, голод, холод, изоляцию, одиночество, – он способен приносить себя в жертву, умирать. Что не может стерпеть большинство русских, так это ощущение незначительности своей страны в мире. В этом есть определенный комплекс, мания величия. Мы по-прежнему непредсказуемы и противоречивы. Что-то постоянно доказываем сами себе.
    Быть может, лучше бы нам, русским, взять в качестве лозунга тезис Достоевского о «всемирной отзывчивости»? Или прислушаться к мыслям Бердяева: «Русскому народу совсем не свойственен агрессивный национализм, наклонности насильственной русификации.
    Русский не выдвигается, не выставляется, не презирает других.
    В русской стихии поистине есть какое-то национальное бескорыстие...»

По душе или по закону?

    Русские истребляют множество бумаги: они излагают свои дела так же пространно, как наши писаря, пишут на длинных свитках, и хотя столы стоят перед ними, они не могут писать иначе, как на коленях, следуя древнему обыкновению.... Все дела совершаются посредством просьб... Дьяка проситель должен одарить, чтобы он напоминал боярину о просьбе».
    Ну тут, конечно, кое-что изменилось. Во-первых, сейчас пишут не на коленях, а во-вторых, писаных законов сейчас более чем достаточно. Другое дело, что вместо них все равно действуют «обыкновения», а еще чаще – деньги, как и встарь.
    В замечательной комедии А. Н. Островского «Горячее сердце» есть показательный диалог. Городничий Серапион Мардарьич Градобоев спрашивает у провинившихся: «Так вот, друзья любезные, как хотите: судить ли мне вас по законам или по душе, как мне бог на сердце положит?» Его помощник для наглядности выносит кипы законов. Подавленные их количеством и строгостью, простые люди в один голос просят: «Суди по душе, будь отец, Серапион Мардарьич».
    Данное решение объясняет другой герой Островского, Боровцов из «Пучины»: «Если всех нас под закон подводить, так никто прав не будет, потому мы на каждом шагу закон переступаем. И тебя, и меня, и его, надо всех в Сибирь сослать. Выходит, что под закон-то всякого подводить нельзя, а надо знать кого».
    Финка Анна-Лена Лаурен, наша с вами современница, в изумлении: русские не считают зазорным жульничать на разного рода экзаменах, давать взятки. С удивлением иностранцы отмечают: «Все, что у русских прописано в официальных правилах поведения, начиная от конституции и заканчивая инструкцией по проезду в общественном транспорте, подвергается постоянному нарушению».
    На Западе почему-то думают, что законы придуманы для упорядочивания жизни. Нет и еще раз нет, говорят русские. Это все происки власти, которая вечно занята вопросом, как бы нас поэффективнее мучить и тиранствовать.
    Русский уверен: чтобы жить хорошо, надо нарушать законы. Он оглядывается вокруг себя – и видит: лучше всех живут те, кто нарушает законы. Выводы напрашиваются сами собой.
    Нам приходилось своими ушами слышать от знакомых: «Были мы в Сикстинскогой капелле. Увидели табличку: лежащий человек, перечеркнут. Значит, нельзя ложиться на пол. Ну мы сразу и легли. И действительно – очень удобно роспись на потолке рассматривать!»
    Зато у нас, русских, есть милосердие, которое мы ставим выше закона. Всем известна русская народная привычка жалеть обиженного. Вспомним, сколько людей, гонимых властью, вызывали симпатию народных масс. Достаточно было власти косо взглянуть, к примеру, на Ельцина – электорат с ходу перемещал на бунтаря вектор своих самых искренних чувств. Сколь привычке ни виться, все равно когда-нибудь и прекратится. В нулевые годы XXI века ситуация меняется. Бывший мэр Москвы Ю. Лужков, став «гонимым», не вызвал народного расположения. «Меньше воровать надо», – прозвучал электоральный приговор.
    И все же русское сознание воспринимает многих преступников – не душегубцев кровавых конечно же! – как пострадавших. Русский человек всегда смотрел на преступника как на жертву некоей экзистенциальной ситуации, как на жертву судьбины злой, греховной природы человека или власти несправедливой. Виктор Живов объясняет: «У русских нет тех плодов западноевропейской социальной дисциплины, которые заставляют их отшатываться от преступника. У нас власть – чужая, а преступник – свой. А у какого-нибудь англичанина власть – своя, да и власть, прежде всего, местная, а преступник – чужой».
    Всем известно, что Толстой не мог смириться с существованием смертной казни, «как и Достоевский, как и Тургенев, как и Вл. Соловьев, как и все лучшие русские люди. Западные люди не потрясены, и казнь не вызывает в них сомнения, они даже видят в ней порождение социального инстинкта. Мы же, слава богу, не были так социализированы. У русских было даже сомнение в справедливости наказаний вообще», – говорит Живов. Достоевский вообще-то считал, что больная совесть преступника сама требует кары. А Толстой последовательно шел до логического предела, отрицая государство, суд, уголовные и прочие наказания. Он буквально верил в евангельские слова «Не судите, да не судимы будете». Так и многие русские верят в то, что праведный суд будет только на том свете.

Крапивное семя

    Таковы были традиции, зародившиеся еще в Московской Руси.
    Из XVII века хорват Юрий Крижанич свидетельствует: «Приказным людям не дают соответствующей платы. Бедный подьячий должен сидеть весь год в приказе целыми днями, не пропуская ни единого дня, а часто сидит и целыми ночами, а из казны ему идет алтын в день, или 12 рублей в год.... Как же ему прокормить и одеть и себя, и жену, и челядь? Но однако же живут. А на что живут? Легко догадаться: живут, торгуя правдой. Поэтому неудивительно, что в Москве так много воров, разбоя и убийств, а гораздо удивительнее, как могут еще жить в Москве честные люди». Российская система чинов была узаконена Петром I в «Табели о рангах», изменившей и систематизировавшей чиновничью иерархию. Ранг по Табели получил название «чин», а лицо, обладавшее чином, стало называться «чиновник». «Золотым веком» российского чиновничества стал XIX век, когда Россия, по выражению В. О. Ключевского, «управлялась уже не аристократией, а бюрократией». Так появился мощный инструмент императорской власти в России, именуемый государственной службой, – жестокая, ориентированная на верноподданничество, но не лишенная разумных принципов система. Бумаготворчество – отличительная черта деятельности всех российских учреждений, ведь результат их работы определяется количеством бумаг и толщиной служебных журналов. В губернских учреждениях особенно ценилось умение чиновника писать и переписывать, а также «отписываться» (такое искусство ценилось – и сейчас ценится – особо высоко). В делопроизводстве накапливались горы бумаг, что создавало порой непреодолимые сложности в понимании сути дела. Контроль существовал лишь на бумаге, на практике каждый чиновник, особенно из мелких, действовал бесконтрольно, в меру собственных понятий и представлений. Сложившуюся к середине XIX века систему управления страной как нельзя лучше характеризует выражение, приписываемое Николаю I: «Россией управляют столоначальники».
    Вот что говорил Александр Дюма о русском слове «чин»: «В России все определяется чином. Напоминаю, что "чин" – это перевод французского слова "ранг". Только в России ранг не заслуживают, а получают... Не в соответствии с заслугами. А так, как полагается им по чину. Потому, по словам одного русского, чины – настоящая теплица для интриганов и воров».
    Наблюдательный француз выводит правило: «Надо иметь в виду, что в России есть такое правило: подчиненный никогда не может быть прав перед своим начальником». Писатель забыл еще об одной аксиоме: рядовой гражданин всегда бесправен перед чиновником.
    Всем известно, в чем состоит задача русских чиновников: как можно более усложнять жизнь рядовому человеку. До тех пор, пока она, жизнь, не станет совершенно невыносимой.
    Об этом, в частности, написана пьеса А. В. Сухово-Кобылина «Дело». Там чиновники мучают безвинных людей, честную семью.
    С тех пор, по мнению большинства русских, в этом плане ничего не изменилось. Не верите? Проведите на улице небольшой блиц-опрос на тему «Что вы думаете о чиновниках?», – и вы улучшите свои познания в области русского мата.
    Чиновники поступают так не из врожденной любви к подлостям, а потому, что это их ремесло, и еще потому, что хотят получить взятку. Кто бы сомневался! Об этом можно подробнее прочитать в главе, посвященной деньгам. Иногда вышестоящие власти производят среди чиновников проверки, и тогда чиновники взятку не берут, а дают. Вспомним комедию Гоголя «Ревизор».
    Многое поражало в Российской империи любопытного Александра Дюма. Писатель упоминал о «Табели о рангах», о всяческих советниках – титулярных, надворных, статских, тайных, – что дало ему основание ехидно заметить: «В России больше советников, чем где бы то ни было, но здесь меньше всего просят совета».
    Замечательно характеризует русскую бюрократию история о поручике Киже, которая дошла до нас благодаря писателю и автору-составителю знаменитого «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимиру Ивановичу Далю. Он является автором «Рассказов о временах Павла I», записанных им со слов своего отца.
    Однажды некий военный писарь, составляя приказ по производству офицеров в следующий чин, выводя слова «прапорщики ж такие-то в подпоручики», совершил ошибку – перенес на следующую строку окончание слова «прапорщики» («ки»), написав его с большой буквы и слитно с последующим «ж». Так появился некий «прапорщик Киж».
    Император Павел, подписывая этот указ о производстве прапорщиков в подпоручики, решил почему-то особо выделить Кижа и начертал собственноручно «Подпоручик Киже в поручики». И этот свежеиспеченный поручик почему-то пришелся царю по душе: на другой день Павел произвел его уже в штабс-капитаны. Вскоре вышел указ о присвоении Киже звание полковника, с царской пометкой на приказе: «Вызвать сейчас ко мне». Все военное руководство переполошилось, но отыскать Киже смогли, только найдя первый, с писарской ошибкой, приказ, и тогда лишь поняли, в чем дело. Но никто не посмел доложить императору, что столь любимый им офицер – плод писарской ошибки. А поскольку Павел торопил с аудиенцией, то решились наконец доложить о полковнике Киже – он-де скоропостижно помер и посему прибыть не может. «Жаль, был хороший офицер...» – сказал с грустью Павел.
    Так появляются у нас в России люди и события, существующие только в канцелярских бумагах.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Представитель власти на местах – чиновник. Не просто начальник, а чи-нов-ник. Почувствуй разницу.
    Начальник в России – тот, кто если даже икнет или пукнет посреди философской беседы, то каким-то образом это деяние окажется к месту и может стать аргументом, наподобие силлогизма.
    Начальник, конечно, мерзавец, но это необходимое условие существования. Усилим мысль: гадкого существования, которое складывалось веками нашей истории.
    Начальники и чиновники в России – очень живучи. Это та порода, у которой очень трудно отнять социальную жизнь. Чиновник – особая статья. Чиновник – это тот, у кого доступ к тому, кто имеет доступ. Деньги, деньги, деньги.
    В России если хочешь поиграть в Бога, стань чиновником.
    У всех начальников лица созданы для указания правил, тонкие губы – для высказывания единственно правильной точки зрения.
    Чиновники даже Россию любят иначе, чем ты и я. Они любят ее действенно, настойчиво, по-мужски, как мачо, потому что у их чувства есть реальная точка опоры и приложения усилий – власть. В центре же нашей любви – твоей, моей – туман мифов и пустота метафор.
    Мечта каждого русского босса одна: когда его уволят, преданные подчиненные в реальном отчаянии порыва преданности делают себе харакири. К примеру, сняли начальника метро – заглохли недра подземной жизни. Или, не дай бог, уволили министра здравоохранения – капец котенку...
    Если российский чиновник захочет, он с утра отменит законы земного притяжения, после обеда выведет из оборота таблицу умножения как дешевую фальшивку, а четырехрублевая монета сделается средством оплаты или передвижения. И главное, 99 % из нас с ним согласятся. Подумают про себя: «Как меня только угораздило попасть в пьесу Адамова, Ионеско или Беккета? Я и не видел-то ни одной. И даже не знаю, кто они такие».

Русские, полиция и охранка

    7 июня 1718 года Петр I учредил в Санкт-Петербурге Главную полицию. Полиция не только следила за порядком в городе, но и выполняла ряд хозяйственных функций, занималась благоустройством города – мощением улиц, осушением болотистых мест, уборкой мусора и т. п. Ее стараниями в 1721 году в городе были поставлены первые фонари и скамейки для отдыха. Была организована пожарная служба. Кроме того, полиция обладала полномочиями судебной инстанции и имела возможность назначать наказания по уголовным делам. Но с тех пор функции полицейских служб сильно изменились.
    На протяжении последних двухсот лет полицейские считались особенно неприятными представителями власти. Они не только любили брать взятки, но и имели возможность применить грубую силу. И пользовались этой возможностью. Кроме того, полицейские всегда были людьми небогатыми, что делало их особенно алчными. Очень хотелось бы написать, что все это осталось в далеком прошлом. Очень хотелось бы.
    Однако, по словам финской журналистки Лаурен, «всем в России известно, что большинство милиционеров хотят одного – денег».
    «Полицейское государство» – так называли Советский Союз иностранцы во времена холодной войны.
    Неприязненное отношение к полиции обладает старинными и богатыми традициями. Вот, например, стихотворение Лермонтова:
Увы! как скучен этот город
С своим туманом и водой!..
Куда ни взглянешь, красный ворот
Как шиш торчит перед тобой.

    Это потому что полицейские носили зеленые мундиры с красными воротниками.
    Что может вызвать восторг полицейских? Мысль о том, что можно безнаказанно мучить и грабить людей.
    Читаем «Смерть Тарелкина» Сухово-Кобылина:
    «Расплюев. ...Все наше! Всю Россию потребуем.
    Ох. (Весело смеется и машет руками.) Что ты, что ты!..
    Расплюев. Я-а-а теперь такого мнения, что все наше отечество – это целая стая волков, змей и зайцев, которые вдруг обратились в людей, и я всякого подозреваю; а потому следует постановить правилом – всякого подвергать аресту.
    Ох. Еще бы!
    Расплюев. Да-с. Правительству вкатить предложение: так, мол, и так, учинить в отечестве нашем поверку всех лиц: кто они таковы? Откуда? Не оборачивались ли? Нет ли при них жал или ядов? Нет ли таких, которые живут, а собственно уже умерли, или таких, которые умерли, а между тем в противность закону живут?
    Ох. Пожалуй, и оказалось бы.
    Расплюев. Вот так пошла бы ловля!.. С одних купцов что можно взять!..»
    И поверьте, они своих возможностей не упускают. После этого очень трудной задачей было создать в кино образ хорошего милиционера. Похоже, в этот образ так никто всерьез и не поверил. Ну, конечно, приняли – как поэтическую условность.
    Все до сих пор уверены, что человека, задержанного милицией, могут... Мы знаем, что с этим самым человеком могут... Не стоит проверять на собственном опыте.
    Лондонских полицейских ласково зовут «бобби». У нас нет ласковых уменьшительных имен для милиционеров. Их называют «мент», «мусор». С «ментами» часть правоохранителей смирилась (особенно после выхода одноименного сериала), к словечку «мусор» привыкнуть сложнее. Хотя выражение произошло не от слова «мусор», а от аббревиатуры МУС – Московский уголовный сыск. Некоторые остроумные русские считают, что слово «мусор» есть не что иное, как американское словосочетание ту сор.
    Милиции мы боимся, ждем от нее вымогательства и немотивированной агрессии. Особенно не по себе стало нам, когда один майор расстрелял из табельного оружия нескольких посетителей супермаркета. Без всякой причины. Экспертиза признала его вменяемым.
    А это снова Лермонтов:
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

    Мундиры голубого цвета носили жандармы Третьего отделения Канцелярии российского императора Николая I («охранка»)...
    Еще в XVIII веке существовали различные установления для специального преследования и расправы по политическим преступлениям. Таковы были при Петре Великом и Екатерине I Преображенский приказ и Тайная канцелярия, слившиеся потом в одно учреждение; при Анне Иоанновне и Елизавете Петровне – Канцелярия тайных розыскных дел; в конце царствования Екатерины II и при Павле I – Тайная экспедиция. При Александре I существовала особенная канцелярия, сначала при Министерстве полиции, а потом при Министерстве внутренних дел. Учреждения эти время от времени то смягчались в своей форме, то совершенно отменялись, как, например, при Петре II и Петре III и в начале царствования Екатерины II.
    Император Николай I преобразовал особенную канцелярию в самостоятельное учреждение, под названием Третьего отделения Собственной Е. И. В. канцелярии, поставив во главе его графа Бенкендорфа, снабженного чрезвычайными полномочиями. В основании отделения сыграли важную роль, с одной стороны, политические события того времени (и прежде всего восстание декабристов), а с другой – убеждение императора в могуществе административных воздействий не только на государственную, но и на общественную жизнь.
    Третье отделение занималось сыском и следствием по политическим делам, осуществляло цензуру, боролось со старообрядчеством и сектантством, расследовало дела о жестоком обращении помещиков с крестьянами и т. д.
    Третье отделение... КГБ... ФСБ... Все эти явления вызывали мистический ужас. Простой народ, к счастью, редко сталкивался с ними, но окружил их мифами и легендами.
    Методы допросов были одними и теми же в царское время и в советское. Они (в довольно мягком варианте) описаны в стихотворении А. К. Толстого «Сон Попова». Несчастный и совершенно безобидный чиновник Попов, идя на прием к министру, забыл надеть панталоны, был обвинен в вольнодумстве, покушении на свержение власти и препровожден в Третье отделение, а там изрядно напуган. Полковник жандармерии обрабатывает его с удовольствием и знанием дела: «Когда б вы знали, что Вас ждет, Вас проняло бы ужасом и дрожью...» Главное, от него требуют, чтобы он назвал сообщников! И вот Попов...
Пошел строчить (как люди в страхе гадки!)
Имен невинных многие десятки!

    К счастью, это был только сон. В фильме «День выборов» один из сотрудников радио выдает себя за офицера ФСБ, и перед ним распахиваются все двери. Ой... Не пора ли поговорить о русском самозванстве...

О национальных особенностях смены власти

    Историю России без обсуждения этой проблемы написать просто невозможно; по словам Ключевского, «у нас с легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванца». С начала XVII и до середины XIX века едва можно обнаружить два-три десятилетия, не отмеченные появлением нового самозванца на Руси; в некоторые периоды самозванцы насчитываются десятками.
    Не будем врать, что это чисто русское изобретение. На Западе появлялись Лже-Нероны и даже ложные Орлеанские девы, но нигде явление не приобретало такого размаха, как в России.
    Почему же у каждого авантюриста находились последователи, какую бы нелепую ложь он ни плел? Да потому что самозванство связано с утопической легендой о возвращающемся царе-избавителе. А миф всегда сильнее здравого смысла.
    Б. А. Успенский в своей работе «Царь и самозванец» сообщает, что наряду с самозванцами, принимавшими имя того или иного царя, в России существовали хитрецы, принимавшие имя того или иного святого или же претендовавшие на какие-то специальные полномочия, полученные свыше. Так, например, в первой половине XVIII века в Сибири появляется самозванный Илья-пророк.
    Но случалось и ровно наоборот: настоящего царя считали самозванцем. Петр I, поведение которого представляло собой, с точки зрения современников, не что иное, как антиповедение, воспринимается в сущности как самозванец: народная молва еще при жизни Петра объявила его не подлинным («природным»), а подмененным царем, не имеющим прав на царский престол.
    Психология самозванчества основывается в той или иной степени на мифологическом отождествлении. Характерно в этом смысле, что Пугачев, называя самого себя царем Петром Федоровичем, именует своего ближайшего сподвижника И. Н. Зарубина-Чику графом Чернышевым. Другая самозваная царица называла свою подругу графиней Дашковой.
    Ничего удивительного нет в том, что в нашей литературе появляется самозванство поневоле. В знаменитой гоголевской комедии незначительного чиновника Хлестакова принимают за грозного ревизора, хотя он сам и не думал никого вводить в заблуждение.
    Русский народ «обманываться рад», и обмануть его можно даже нечаянно. А нарочно – тем более. И кто только не пользовался нашей доверчивостью!
    Иноземцам иногда удается удивительно точно уловить суть происходящих процессов. Анна-Лена Лаурен, финская журналистка, уверена: «В российской политической игре проигравший уже не сможет вернуться во власть. В старые времена его лишали жизни, изгоняли из страны или ссылали в монастырь. У того, кому посчастливилось захватить власть, только одна задача: любым способом удержать ее».
    Развивает мысль писатель Дмитрий Быков: «Вот так и вертелось у нас колесо последних веков десяти: начальники могут практически все, однако не могут уйти. Диктатор, пока он во власти сидел (гарантии тут не спасут), наделал таких сверхъестественных дел, что если уйдет, то под суд; на троне сменивший его либерал, которому жизнь дорога, такого наделал и столько набрал, что если уйти – то в бега; вояка, пришедший на смену ему, являлся таким смельчаком, что если уйдет – то уже не в тюрьму, а просто в петлю прямиком».
    Дело еще и в том, что уход руководителя с поста дискредитировал идею вечной, незыблемой и непогрешимой власти. После снятия руководителя с поста его полагалось забыть. Из библиотек исчезали его произведения, из галерей – портреты, даже из кинохроники он как-то испарялся. Словно и не было человека. «Снятие кого-либо из высших руководителей с поста разрушало мифологическую модель, поэтому об этом факте следовало забыть», – пишет И. Яковенко. Ведь власть должна быть вечной!
    В этом-то и состоит одна из главных особенностей русской власти. Ее также подметил зоркий маркиз де Кюстин: «В России в день падения какого-либо министра его друзья должны стать немыми и слепыми. Человек считается погребенным тотчас же, как только он кажется попавшим в немилость. Я говорю "кажется", потому что никто не решается говорить о том, кто уже подвергся этой печальной участи».
    Немилость постигает внезапно. Живут себе в стране нехорошие начальники. Все знают, что они нехорошие, и никто не беспокоится. Так и надо. И вдруг обрушиваются на страну некие беды: жуткие морозы, тропические ливни или, наоборот, засуха. И всем понятно: небеса прогневались, и одного из нехороших начальников надо принести в искупительную жертву, предварительно оглушив дубиной народного гнева.

Все хорошо, прекрасная маркиза

    Все знают об этом воровстве. Знают и воров, а все-таки воры продолжают воровать, и воровство становится все более явным.
    Единственный человек, который ничего не знает ни о воровстве, ни о ворах, – это император».
    Рассказывая о случаях чудовищных злоупотреблений в России, Дюма всякий раз заключает: «И все это скрывают от императора, чтобы не огорчать Его Величество».
    Далее следует обобщение: «Не огорчать хозяина – это главная забота каждого русского. От крепостного до премьер-министра». Дюма рассказывает историю, известную у нас по песне «Все хорошо, прекрасная маркиза».
    « – Что у вас нового? – спрашивает помещик у мужика, прибывшего из деревни.
    – Ничего, батюшка, – отвечает крестьянин, – только вот кучер сломал ваш нож.
    – А как этот дурак мог сломать мой нож?
    – Да когда он сдирал шкуру с вашей белой кобылы.
    – Так, значит, белая кобыла подохла?
    – Да, когда везла вашу матушку на кладбище, она сломала ногу, и ее пришлось прикончить.
    – Да отчего же умерла матушка?
    – От разрыва сердца, когда увидела, что горит ваша деревня.
    Вот как хозяин узнал о постигших его несчастьях».
    А еще власть очень не любит огорчать своих подданных. И если происходит какое-то несчастье, власть пытается скрыть его истинные масштабы. Таковы привычки власти еще с советских времен.
    В советское время власть любила держать в секрете любые сообщения о каких-то неудачах, крупных авариях на предприятиях. Это понятно, так как в подобных событиях, как правило, виноваты начальники. Интересно, что от народа скрывали и стихийные бедствия – землетрясения, наводнения. Их старались вообще не освещать. Ведь власть, как мы помним, – это сила, предстоящая перед божественными и космическими стихиями. А если случается голод, разруха – значит, власть свою магическую силу утратила. Голод во время правления Годунова в массовом сознании был свидетельством того, что он не настоящий царь, ибо не смог уберечь народ от несчастий. В общем, о бедствиях нельзя сообщать, и советские владыки хорошо это понимали. А то получается, что власть невсесильна. Ересь какая...
    Сегодня утаить что-либо гораздо сложнее – появился Интернет. По телевидению нас успокаивают, веселят, развлекают, а откроешь Интернет – и узнаешь всю неприглядную правду.
    Вот собрали один раз в Новосибирске гуманитарную помощь погорельцам. Через всю Россию везли. А чиновники взяли эти вещи да и выбросили, чтобы не возиться с такими неинтересными делами. Так и лежали на громадной свалке новые вещи. И никто бы об этом и не узнал, кроме жителей близлежащих деревень. Да один парень сфотографировал всю эту свалку – и в Интернет. Об этом заговорила вся Россия, и чиновников уволили. Бывает и так.
    Еще власть по сей день очень любит редактировать историю. Замечательно, что всегда находятся чуткие умы, готовые переписать ее заново, в соответствии с пожеланиями сегодняшних правителей. Один остроумец уже называл Россию страной с непредсказуемым прошлым. Зато историкам всегда есть работа. К примеру, писать новые учебники, ибо старые решительно непригодны. Кроме того, в новых книжках непременно будут опубликованы смелые идеи и оригинальные выражения – так, в учебнике истории Сталина сегодня называют «успешным менеджером». Утешает лишь мысль, что тиран-генералиссимус, прочтя это, пришел бы в ярость. Так ему и надо, еще и не так обзовем.

Русские, политика, демократия по-нашему

    Поэтому очень большая часть нас, русских, не ходит на выборы. Гражданские чувства подавлены уверенностью в несправедливости происходящего.
    При этом русские (большей частью мужчины) обожают поговорить о политике, особенно с иноплеменниками. И уж тем более с приезжими из других стран. Одна из главных тем бесед – «Как тут у нас и как там у вас». И еще: «Как нам обустроить Россию». В этих беседах множество замечательных идей высказывается с чувством горечи, что все равно этим идеям не суждено стать действительностью. Просто таков русский способ мечтать.
    Каждый русский знает, что делать и кто виноват. Нет, он чаще всего понятия не имеет, что делать со своей жизнью, но зато очень хорошо представляет, чем в первую очередь должны заняться президент, премьер-министр и депутаты. У них всегда наготове программа выхода из кризиса. Но только не из своего личного кризиса, а государственного или, на худой конец, экономического.
    Иностранцы изумляются, видя такую озабоченность русского человека делами государственными. Они считают, что русские впали в непростительную ошибку, имя которой – подмена своих интересов (этнических и даже личных) интересами государства. Винят советское образование, давшее людям слишком обширные отвлеченные познания.
    Просто иностранцы слишком практичны. Им кажется, что слова обязательно должны иметь некое отношение к делу. А у нас в России слова существуют отдельно. Сами по себе. Для эстетического и морального удовлетворения.
    Любого гражданина России судьба собственного вклада в сберегательном банке интересует куда больше, чем самые обстоятельные рассуждения специалистов о макро-и микроэкономике. Русский человек никогда не слышал от отечественных экономистов и политиков добротных рекомендаций, что сделать, чтобы сбережения не обесценились. В ответ на просьбу объяснить, как накопить, к примеру, на старость, звучат пышные разглагольствования о ВВП государства, о мировом кризисе и прочая масштабная дребедень, не имеющая к гражданину ни малейшего отношения. «Презрение к политикам безмерно», – считает финка Лаурен. И тем не менее взрослые русские мужчины обожают играть в политиков.
    Беседуя со случайными попутчиками, водителями такси и прочими рядовыми гражданами России, каждый может убедиться, что русских больше всего волнуют государственные проблемы. Ораторы-любители «всякий раз обнаруживали такой уровень познаний и понимания государственных проблем, что оставалось только даваться диву: будь они министрами, дела в стране шли бы куда лучше теперешнего». Только вот беда: они не министры.
    Постигая противоречивую русскую душу, всякий иноземец может с изумлением понять, что наши соотечественники испытывают своеобразное извращенное удовольствие от сознания того, что они лучше всех знают, как жить, и что все равно все будет по-прежнему.
    Чтобы удовлетворить страсть русских к игре в политику и идеологию, второй канал даже провел такой конкурс: «Имя Россия». Кто является самой выдающейся личностью в русской истории? Каждый телезритель мог голосовать. Это ж приятно – выбирать между, скажем, Пушкиным и Андреем Рублевым, а не между невразумительными современными чиновниками. Приятно и ни к чему не обязывает.
    Складывается впечатление, что в России всегда существовало две действительности – пропагандистская и настоящая. Одна Россия, где все хорошо, прилично и благородно – сегодня, вчера и всегда, – где власть и народ любят друг друга и всегда объединяются против всяких супостатов. И другая Россия – где мы с вами живем. Здесь политика и администрация вторгаются в повседневную жизнь, осложняют ее, а мы ругаемся потихоньку и преодолеваем проблемы своим чувством юмора или пофигизмом.
    Во времена перестройки мы были восхищены открывшимися возможностями и очень хотели жить по западному образцу. Появилось много новых книжек, газет, а также возможность ездить за границу. И все же «дикий» капитализм нас разочаровал, лишив уверенности в том самом пресловутом завтрашнем дне. Так что мы вернулись к прежней традиции: сильной авторитарной власти. Многие из нас больше всего мечтают о порядке и возвращении стране доминирующей позиции в мире. Недурно бы предварительно научиться праву и свободе.
    Русские не верят в демократию. Да и как верить? Мы обожглись на молоке и теперь дуем на воду. Никто не объяснит нам, что демократии у нас еще не было, мы ее просто не видели, поэтому ругать ее нет смысла. Одновременно с частым произнесением слова «демократия» в стране произошел развал, так что слово абсолютно и бесповоротно дискредитировано.
    Кроме того, мы вообще не верим, что власть может по доброй воле вот так взять и дать простым людям какие бы то ни было гражданские свободы. Мы к другому привыкли, и власть не желает нас разуверять.
    Верховную власть, начиная от президента и заканчивая губернатором, сегодня можно ругать сколь угодно сурово и жестко. Однако это не приводит ни к каким результатам, ибо критика глубоко безразлична носителям властных функций.
    И все же... Что-то меняется. Каждый может высказаться в Интернете. Нет железного занавеса. Это два главных демократических фактора. Они гарантируют нам какой-то минимум свободы. Власть еще цепляется за великодержавную символику, пытается харизму наращивать. Однако она перестала быть сакральной, да и просто таинственной. И что бы она ни пыталась делать, по выражению Анны-Лены Лаурен, «сегодня у русского общества гораздо больше пространства, чем за всю русскую историю».
    И все же... Надо радоваться тому, что есть. Книжки любые можем читать. По Интернету ходить. По миру ездить. Не так уж мало.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    А сейчас необходимо подать очень печальную реплику. Подадим ее: «Очень печально».
    Человек живет-живет, и постепенно им овладевает очевидная безнадежность. Где-то там над ним смеются Адамов, Ионеско или Беккет.
    Почему же мы такие совсем не храбрые?! Храбрыми могут быть только те люди, у кого есть выбор. Поэтому мы такие. Подумаем про себя: «В Японии с неподходящим человеком обращаются как с торчащим гвоздем. Забивают молотком в доску. Я не позволю, чтобы со мной так поступали. Да это не со мной, а с земным притяжением, таблицей умножения. А мне, собственно, какое дело?..»
    Душевная травма каждого из нас стекает с социального тела как с гуся вода. В больном мире наше стремление не видеть абсурд прямо пропорционально сваливающейся на нас трагедии.
    И шествуем мы из века в век по спирали отрицательной морали, преследуемые угрызениями совести.
    Мы заставляем себя отключаться, трудимся на приусадебном участке, покупаем какую-нибудь дрянь, делаемся дергаными и лабильными, как лабораторные инфузории, о чем-то мечтаем, и нам снится, что нам не больно.
    Встречаясь взглядом со своим отражением, мы испытываем неловкость. Мы слишком поглощены ощущением собственной вины и собственной недостаточности, и когда мы пытаемся вести гражданский диалог, эта беседа обыкновенно вырождается в упреки, упреки – в гнев, гнев – в молчание, молчание – в разобщение.
    Моральный императив – это немцы придумали, а вот социальный императив – русское изобретение. Это когда чиновник над головой и суетливый постыдный страх внутри.
    Стратегическое искусство жизни в России – это понимание, что наши судьбы вершатся тайным и неправедным судом, судом феодальным. Тактика жизни – понять, кому целовать задницу и как мастерски ее целовать.
    Чтобы понять власть, нужен какой-нибудь опыт, самая малость опыта, немного более чем достаточно. Дальше – все то же самое.
    А народ, признаться, в России какой-то неподходящий. Все ему чего-то не хватает, все чего-то надо. Ни здравься тебе, ни благодарствуйте, барыня власть.
    Власть очень сентиментальна, достаточно народу чуток возроптать, к примеру поинтересоваться «а как жить дальше?», власть заламывает холеные руки и театрально произносит: «Ох уж этот народ, такой душка непутевый. Вот и заботься о нем... неблагодарный. Делаешь ему добро, а он тебе все равно хочет глаз выколоть».
    Посматривает она на народец и не может решить, какую часть социального тела ампутировать первой: пенсию, культуру, материнские? Чего мелочиться? Гильотинируй нас, барыня.
    Всякое бывает, конечно. Вот терпение народное лопнуло. Где вилы? Топоры подавай! Как возропщет народ! Как засомневается! Как поинтересуется! Как тихонечко прошепчет... как поблагодарит... как поцелует...
    В противном случае протестный диалог народа с властью напоминает сцену из голливудского фильма:
    – Мне нечего терять. Тем более что гроб уже занят.
    – Ха! Всегда найдутся свободные гробы.
    Лишь в сердцах народ посетует: «Думаю, России здорово повезло, что Бог прогневался на Содом и Гоморру».
    Чтобы собрать машину, нужно не менее 20 000 деталей. Чтобы собрать русскую идею, обычно обходятся тремя. К примеру, «Православие. Самодержавие. Народность».
    Если ты голосуешь за монархию, то на повестке дня сразу же объявится крепостное право.
    Как утомительно мечтать о царе-батюшке! Как чаемо... приди, приди, воссияй, а мы быстренько сбегаем в местную типографию и отпечатаем визитные карточки с надписью: «Крепостные барина...» Власть, ты только имя барина впиши.
    Власть хочет, чтобы народу нравиться побольше, а любить его поменьше. Что и говорить – женщина. Наше восхищение.
    Как народ хочет любить власть. Как хочет ее.
    В самых эротических снах народу видится изысканный ужин при восковых свечах в ресторане национальной кухни. Стол – загляденье: рушники льняные, бокалы каслинские, вилки-ложки хохломские, тарелки жостовские. Щи наваристые, медовуха пенная. «Хор Персидского» ублажает ухи сладкими напевом: «Голосуй. Твой выбор. Только сегодня».
    Власть в мерцании светил в кокошнике сидит от православных кутюрье, в расшитом сарафане с немалым декольте, такая полуголая, такая аппетитная. Такая близкая – только руку протяни. Глядя на красоту такую, народ, в сапоги смазные обутый, в косоворотке, падает на одно колено и тихо спросит: «Гой еси, красна девица, токмо моя?» В ответ прозвучит: «Еси гой, токмо».
    Дальше – больше. Будет стоять власть перед зеркалом, пытаясь придумать, что бы такое надеть. Выйдет она из душа в фуфайке с портретом древнего Пскова или в миленькой черной комбинашке с логотипом народной партии. А народ уже ждет ее на полатях широченных с букетом незабудок в зубах. Ненавязчивым фоном звучат «Виртуозы Караганды».
    Дверь спальни затворяется...
    Просыпается народ в сладчайшей истоме, озирается подслеповато. Предвыборные лозунги сняты. Рекламная шумиха позади.
    Протрет народ глаза. К зеркалу: о, ееееееееееееее! Ссадины на подбородке, нос свернут набок, шишка на лбу наливается всеми цветами радуги. Вид такой, будто он поцеловался с поездом. Или с властью.
    Даже в эротических снах народу власть не дается.
    Придет мысль. Каждодневная мысль: «А не устроить ли мне новогодние каникулы прямо сейчас, не дожидаясь Нового года?..»
    Парень, не нужно, потому что сейчас прозвучит настоящая правда.
    Ну, почти правда...
    Отчасти правда. Но все же правда.
    Людям предписывается любить власть, маршировать, голосовать, выбирать, развешивать портреты, истериковать, страшиться и т. д., а люди хотят найти согласие с самими собой, радоваться, влюбляться, воспитывать детей, варить борщ, совершать путешествия внутри своих душ, печалиться, мечтать, немотно познавать свое подсознание, читать всякие книжки, знакомясь со своим предрациональным разумом, да в конце концов испытывать гордость за Родину, именно ту гордость, которая существует в каждом и главенствует над миром рациональных знаков и символов. Родина – это место, где люди обитают в действительности. Это мир, который не подвластен никаким политическим проходимцам и идеологическим спекулянтам.
    Родина – это свобода каждого из нас без пафоса влюбляться, варить борщ, мечтать, совершать путешествия внутри своих душ.

ГЛАВА 3
ЛЮБОВЬ ПО-РУССКИ

    Есть два пути для познания русской любви – литературный и, так сказать, эмпирический. Как правило, все начинают с литературного. Не будем исключением и мы.
    Со школьных лет впитывают русские и мальчики и девочки истории горькой, несбыточной любви. Любовь счастливую наши писатели изображают редко, неохотно и как-то неуверенно. «Быть счастливым в любви – как это скучно!» – такое чувство возникает при близком знакомстве с литературными произведениями. Чем сильнее герои и героини любят, тем больше вероятности, что все плохо закончится. Знаменитейший пример – история любви Татьяны и Онегина.
    Любовное письмо Татьяны целые поколения школьников заучивали наизусть. Татьянино послание – больше, чем литература, это мифология, это сценарий по обретению горького опыта.
    Откроем Марину Цветаеву. Шестилетней девочкой она узнала историю Татьяны и Онегина: «Я с той самой минуты не захотела быть счастливой и этим себя на нелюбовь обрекла». Дальше – больше: «Если я потом всю жизнь по сей последний день всегда первая писала, первая протягивала руку – и руки, не страшась суда, – то только потому, что на заре моих дней лежащая Татьяна в книге, при свечке, с растрепанной и переброшенной через грудь косой, это на моих глазах – сделала. И если я потом – когда уходили (всегда – уходили) – не только не протягивала вслед рук, а головы не оборачивала, то только потому, что тогда, в саду, Татьяна застыла статуей».
    Для русской женщины, по мнению Цветаевой, есть две перспективы: стать Татьяной Лариной или Анной Карениной. Вопрос лишь в том: какое из двух несчастий выбрать? «Да, да, девушки, признавайтесь – первые, – с горькой иронией призывает М. Цветаева, – и потом слушайте отповеди, и потом выходите замуж за почетных раненых, и потом слушайте признания и не снисходите до них – и вы будете в тысячу раз счастливее нашей другой героини, у которой от исполнения всех желаний ничего другого не осталось, как лечь на рельсы». Печально. Утешает только мысль о широте русского духа, не приемлющего жалкого земного счастья.
    Цветаева любит формулы, и под ее пером возникает аксиома: «полнота страдания и пустота счастья». Татьяна для нее и для тысяч других женщин – больше, чем персонаж. Она не только пример для подражания, но и объект национальной гордости. «У кого из народов, – восхищается Марина Цветаева, – такая любовная героиня: смелая – и достойная, влюбленная – и непреклонная, ясновидящая – и любящая». Как-то так уж произошло, что в историях Анны и Татьяны вся ответственность за случившееся легла на героинь, а не на героев-мужчин. Так с тех пор и повелось. Русская женщина – героиня. От нее все и зависит.
    «Разные народы дали разные образцы человеческих идеалов, – писал в сочинении "Европа и душа Востока" (1938) немецкий мыслитель В. Шубарт. – У китайцев это мудрец, у индусов – аскет, у римлян – властитель, у англичан и испанцев – аристократ, у немцев – солдат, Россия же предстает идеалом своей женщины».
    Отечественные философы и литераторы также не могут удержаться от восторженных похвал. П. А. Бакунину принадлежат следующие слова: «И если мы, русские, чем и можем хвалиться в нашей убогой жизненной среде, то только образом русской женщины»; «...нигде никогда не бывало, да нигде и не может быть женского образа чище, проще, задушевнее, величавее и прекраснее».
    В XX веке особенно часто встречается тезис об особом влиянии женщины на бытие нашей страны. Иван Солоневич подчеркивает, что роль русской женщины для России является решающей. Англичанин С. Грэхем, описывая место женщины в российском космосе, заключает: «Россия сильна женщинами».
    России вообще свойствен мессианизм, и чаще всего он приобретает женское лицо. Связано это с христианскими представлениями о том, что побеждать нужно не силой, а кротостью и любовью. Женщина становится символом национального спасения. «Россию спасет Женщина», «Россию спасет Мать» – подобные высказывания бесчисленны.
    Особое значение подобные мысли приобретают в период торжества тоталитарных режимов в Европе. О спасительной миссии женского начала для России в ее борьбе против тоталитаризма как порождения грубой, ложно понятой мужественности писали, например, Иван Ильин и Даниил Андреев. Свидетельство популярности этой идеи – строки из работы Шубарта: коммунизм противоречит женственной природе русской сущности; женщина – смертельный враг большевизма, и она его победит; в этом мировое предназначение русской женщины: «У нас есть серьезные основания для надежды, что русский народ спасет именно русская женщина».
    Читаем Островского, Тургенева, Гончарова, Некрасова, и убеждаемся, что русская женщина – сильная, цельная натура, способна на решительные поступки и может всем пожертвовать ради любви.
    А что же герой-мужчина? У него как раз с решительностью дело обстоит из рук вон плохо. Если уж он пойдет на какие-то серьезные шаги во имя любви, то именно тогда, когда уже поздно, прошлого не воротить – героиня вышла замуж за другого или вообще уехала куда-нибудь. Наш герой часто трусит прямо во время любовного свидания, дезертирует с него, точно с поля боя. Это свойство подметил еще Чернышевский в статье «Русский человек на rendez-vous». Герой страшится великой любви и делает все возможное, чтобы ее избежать. Исключения немногочисленны.
    Высказывания о русском мужчине и в наше время звучат пессимистично. Виктор Ерофеев отчасти прав: «Мужчина состоит из свободы, чести, гипертрофированного эгоизма и чувств. У русских первое отняли, второе потерялось, третье отмерло, четвертое – кисель с пузырями».
    Писатели, философы, фольклористы и психоаналитики в один голос говорят об «имманентной женственности» русской души и русского национального характера. «Тайна души России и русского народа, разгадка всех наших болезней и страданий – в недолжном. В ложном соотношении мужественного и женственного начала», – писал Н. А. Бердяев, отмечая недостаток «мужественности в народе, мужественной активности и самодеятельности».
    В русском языке и народной культуре Россия выступает в образе матери. Образ женщины ассоциируется с образом матери, отношения строятся по модели: терпеливая мать – непутевый сын. По словам Георгия Гачева, «субъект русской жизни – женщина; мужчина – летуч, фитюлька, ветер-ветер; она – мать сыра земля».
    Россия – «женская» страна, согласно исследованиям межкультурной коммуникации. Речь идет о системе ценностей, превалирующих в обществе. Так называемые «мужские» культуры ставят во главу угла соревновательность, оценочность, амбициозность и накопительство материального богатства. Для «женской» культуры важнее всего отношения между людьми и качество жизни. Именно эти ценности наши соотечественники называют наиболее значимыми. Такой расклад многое объясняет в России – почему русские женщины так заботливы, добры, почему они поддерживают мужчин и почему у них так развиты материнские инстинкты.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Итак, rendez-vous.
    Объяснение девушки: неподдельный испуг и поддельная бравада. В партии мужчины доминирует неуверенность. Фишка в том, рассуждает Онегин, Печорин, Рудин и прочий совокупный герой-мужчина, чтобы заставить девушку умолять тебя позволить тебе помочь. А потом ты по бесконечной доброте душевной, окажешь ей любезность – разрешишь тебе помочь.
    Полюбить женщину. Ради уюта. Покоя. Детей. Безопасности. Чтобы не быть одному. По всем, как говорится, обычным причинам – не для героя русской литературы.
    Мысль об обзаведении семьей, чтобы вести жизнь приличного человека, обремененного серьезными отношениями, кажется Онегину, Печорину, Рудину и прочему совокупному герою-мужчине русской литературы не менее экзотичной, чем заняться наркотрафиком из грибоедовской Персии в карамзинский Париж.
    Любовь – это тема, к которой обычно русский герой-мужчина равнодушен, но может вдруг разразиться мнением. Отметим, мнением банальным: про хандру, про печаль, опять про хандру. Вновь про печаль.
    Вопрос. Интересно, есть ли у героя-мужчины русской литературы какое-нибудь хобби, любимые занятия в свободное время?
    Ответ. Не интересно. Нет у него хобби, кроме хандры.
    Вопрос. Интересно, можно ли считать хандру любимым занятием героя-мужчины русской литературы?
    Ответ. Не интересно. Нет, он слишком хандрит, чтобы у него было любимое занятие.
    Вуди Аллен как-то сказал, что, если секс получается, все остальное получается также.
    Похоже, у нашего человека ничего не получается. Особенно секс. Сейчас прозвучит экспозиция самого смешного анекдота: «Летит самолет, в нем сидят пьяный француз, немец-раздолбай и сексуальный русский...» Не смешно!
    Вот он идет, наш герой-любовник на полставки.
    Вот она, отечественная любовь – музыка природы для людей, которые не любят музыки и природы.
    С любовью в русской литературе как-то тяп-ляп. Все как-то у героев неважнецки выходит.
    В жизни все как-то обустраивается. Так или иначе, почти каждый находит своей душе пристанище. Девушки выходят замуж, рожают, бабятся, готовят обеды, стареют. И нет во всем этом ничего пошлого. Но только не для писателей.
    Может, единственное, что в жизни отсутствует и чего в литературе избыток, – так это душераздирающие конфликты четырехстопным ямбом: чтобы встретились наши герои, повлюблялись, а потом давай друг друга психологически мутузить. Она его в четыре стопы, а он ее – ямбом, ямбом.
    Конечно же бодрые литературные пророчества и грустные эпитафии куда интереснее, чем муж, обеды и дети. Редко кто из авторов наших романов предупредил: «Милая девушка, для счастья потребны характер и железная настойчивость, вера и любовь. А надежды – так этого у любого хоть отбавляй».
    Безусловно, литераторы в обилии предлагают всевозможные экстремальные случаи вероятных любовных кандидатов. Появится, к примеру, какой-нибудь радикалист и прочитает лекцию об идеологическом счастье – наша девушка тут как тут, у двери с чемоданчиком стоит, ожидает. Но красивых идей не напастись, чтобы обеспечить счастье каждой героини. Точнее, каждой женщины.
    Отечественной литературной женщине свойственна эксцентрика. Авторам как бы невдомек, что побудить ее совершить экстравагантный поступок, а то и сотню дерзких выходок намного легче, чем, к примеру, отправить на курсы больничных сиделок. Или устроить на любую другую добротную работу.
    Упаси господь упрекать писателей в нежелании социализировать литературных героинь и побуждать девушек осваивать профессиональные высоты. Речь лишь о том, что в русской классической литературе куда более интересен образ страдающей девушки, нежели героини, тихонечко и без любовных истерик созидающей более или менее удовлетворительную повседневность.
    А жизнь редактирует характер многими оскорбительными подробностями. Учатся наши женщины на своих ошибках. Некому их надоумить и образумить.

Любить – значит страдать

    Идеализация русской женщины возникла в XIX столетии. По мнению Чехова, русские мужчины, будучи идеалистами, предпочитают разговаривать о высоких материях или о женщинах, причем одно сливается с другим: «Мы хотим, чтобы существа, которые рожают нас и наших детей, были выше нас, выше всего на свете. У нас в России брак не по любви презирается, чувственность смешна и внушает отвращение, и наибольшим успехом пользуются те романы и повести, в которых женщины красивы, поэтичны и возвышенны».
    Возвышенности в нашей русской любви – хоть отбавляй, сама она сложная, запутанная и, как правило, невзаимная. Вуди Аллен, к примеру, создал фильм по мотивам русской классики «Любовь и смерть». Одна из героинь пытается вкратце обрисовать ситуацию в своей личной жизни: «Я влюблена в Алексея, он любит Алису, а у Алисы роман со Львом, Лев любит Татьяну, Татьяна без ума от Симкина, Симкин обожает меня... Сестра Татьяны любит Тригорина как брата ...Я люблю Симкина, но по-другому, чем Алексея». Американцу удалось схватить суть: русские женщины – существа сложные и противоречивые. Прежде всего, они уверены, что любить – значит страдать. Впрочем, не любить – это все равно страдать. Главная героиня фильма, Соня, по примеру женщин Достоевского, очень любит вести со своими воздыхателями глубокомысленные философские беседы. Тем не менее она любит Ивана, он «картежник, пьяница, неандерталец», и в нем есть «животная притягательность».
    Как-то все брутальненько выходит. На деле не совсем так: у них, русских, чувственное начало не может быть на первом месте! Вуди Аллен исправляется, редактирует мотивировку. Соня полюбила Ивана, потому что он коллекционировал бечевку. Вот она, русская оригинальность! Далее по нисходящей. Ивана убивают на войне с Наполеоном, а Соня с женой Ивана вместе молятся о его душе в церкви, прижимая к сердцу мотки бечевки.
    Как вы понимаете, Вуди Аллен просто иронизирует над западными стереотипами, сложившимися вокруг таинственной русской души. Мнение о русских женщинах у режиссера самое лестное. Они с изрядным интеллектуальным потенциалом сочетают неимоверную страстность.
    Вернемся все же к русской литературе и философии. Как говаривал герой Островского: «Любить и страдать – вот что мне судьба велела». И Николай Бердяев того же мнения: «Мне всегда казалось странным, когда люди говорят о радостях любви. Более естественно было бы при более глубоком взгляде на жизнь говорить о трагизме любви и печали любви». После этой цитаты, читатель, следует потереть ушибленную грустным словом душу.
    Как тут не вспомнить русские песни о любви: «Лучинушку», «Рябинушку», «Ноченьку», – грустные, протяжные, о разлуке и невозможности встречи. Так и писал о русском Эросе Георгий Гачев: «Выше сладострастья – счастье мучительное, дороже страсти – нежность».
    Герои Тургенева в романе «Накануне» ведут беседу о том, является ли любовь «соединяющим словом». В конце концов они приходят к выводу, что является, но только не «любовь-наслаждение», а «любовь-жертва».
    Почти все знаменитые любовные истории русской классики, от «Бедной Лизы» Карамзина до «Темных аллей» Бунина, заканчиваются трагически. Чего угодно ищут русские люди в любви, но только не благополучия и совсем не душевного покоя. Они знают, что любовь есть жертвенность.
    Не о благополучии думала булгаковская Маргарита, когда полюбила своего Мастера: «Любовь выскочила перед ними, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!» Не о счастье, не о спокойствии мечтал доктор Живаго, влюбившись в Лару. Под маской любви к ним просто пришла Судьба.
    Посмотрим на реальных исторических героинь. Жена протопопа Аввакума, смиренная протопопица, верная ему подруга во всех злоключениях. Она поддерживала мужа в его борьбе за веру: «Аз тя и с детьмя благословляю: дерзай проповедати слово Божие по-прежнему, а о нас не тужи...» И когда сослали их с малыми ребятишками в Сибирь, держалась стойко. Лишь иногда падала духом... Бредут они, ссыльные, спотыкаясь и падая, по снежной равнине, спрашивает бедная супруга у мужа: «Петрович, долго ли муку сию терпеть?» А он ей: «Марковна, до самыя смерти». Вздохнула жена и отвечает: «Добро, Петрович, ино еще побредем».
    Наталия Долгорукая разделила горькую участь своего попавшего в немилость жениха, сменила в один час богатство и веселье на нищету и беды, на ссылку в Сибирь: «Я не имела такой привычки, чтобы сегодня любить одного, а завтре другого... Во всех злополучиях я была мужу своему товарищ. Я теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла... Все, любя его, сносила, сколько можно мне было, еще и его подкрепляла». После смерти мужа Наталия ушла в монастырь.
    Вспомним свояченицу Радищева, последовавшего за ним в Сибирь... Не забудем и самоотверженную любовь жен декабристов...
    Исследователь русской культуры Юрий Лотман выделял три типа традиционного поведения русских женщин. Первый тип, о котором уже шла речь, – женщина-героиня, защитница, покровительница, именно та, которая «в горящую избу войдет». Культ Богородицы, который занимает огромное место в православии, призывает женщину-мать к жертвенности. Всякая любовь становится у нее материнским чувством. «Такие женщины были и среди наших бабушек и мам, но их мало среди молодежи» – так считают психологи.
    Журнал «Time out» провел опрос среди известных людей, с каким образом ассоциируется у них понятие «русская женщина». Ответ «декабристка» был одним из наиболее частых. К примеру, так считает журналист Максим Кононенко: «Декабристка. Хотя я не понимаю, почему всех так изумляло, что декабристки последовали за своими мужьями в ссылку, по-моему, это естественная линия поведения для женщины».
    Того же мнения писатель Дмитрий Быков: «Для меня понятие "русской женщины" ассоциируется с образом декабристки». Лучшими чертами русской женщины он называет «жертвенность и героизм». Идеальный образ – «декабристка Волконская, целующая цепи мужа».
    Согласен с литераторами один из лидеров оппозиционного движения «Солидарность» Илья Яшин: «Некая жертвенность, скромный бытовой героизм веками впитывался в характер наших женщин». Он вспоминает исторические эпизоды, «когда женщины проявляли себя настоящими мужиками. И на фронт в войну ходили, и на плаху за мужьями отправлялись, и на защиту дома грудью вставали. Итак, русская женщина – «латентная декабристка или Родина-мать с военного плаката».
    А вот какое мнение высказывает французский исследователь культуры, профессор Даниэль Ранкур-Лаферьер: «Русские женщины посвящают себя целиком своим мужчинам – отцам, сыновьям, а больше всего своим мужьям и любовникам. В этом смысле им нет равных». Профессор признается, что иногда даже завидует русским мужчинам, и тут же добавляет: «Но если серьезно, я бы не хотел жениться на русской. Эта жертвенность отдает мазохизмом». Им, дескать, лишь бы пострадать. Не счастье им нужно, а подвиги.
    Может быть, дело в том, что в русской культуре с особой силой выразилась мысль: любовь несет не только созидание нового, она разрушает старое. Это кажется странным, но в народной традиции свадебный и похоронный обряды имеют немало общего. Вот, к примеру, свадебные обряды на Русском Севере: в архангельских селах невеста под венец шла в том же «синяке», простом синем сарафане, в котором кладут в гроб. И смерть, и свадьба являются мистическим переходом из одного состояния в другое. Русская любовь – это всегда прощание. Человек прощается с собою, приносит в жертву свой прежний мир.
    Русская культура никогда не забывает о том, что любовь имеет божественную природу, что, согласно Евангелию, она больше веры и надежды, что жизнь без нее неполноценна. «Только влюбленный имеет право на звание человека», – писал Александр Блок. Любовь и страдание – ступеньки к духовному совершенствованию и постижению смысла жизни. Это нечто неизмеримо большее, чем построение счастливой жизни здесь, на земле. Только то чувство достойно упоминания, которое поднимается до вселенских масштабов, возвышая человека над обыденным существованием. Вспомним Маяковского: «Любить – это с простынь, бессонницей рваных, срываться, ревнуя к Копернику...»
    А как насчет семейного счастья? Признаться, в русской литературе оно выглядит как-то неубедительно. Да и много ли его? Вот, скажем, толстовские Левин и Кити в «Анне Карениной». Больше всего запоминается тот факт, что в разгар медового месяца Левину хотелось застрелиться. Счастье Наташи Ростовой и Пьера Безухова в «Войне и мире» тоже кажется не очень убедительным. У большинства читателей растолстевшая Наташа, с грязными пеленками, вызывает некоторое отторжение. Во всяком случае, это не тот образ, на который хотят быть похожими юные девы. Вспоминаются герои Дмиртия Быкова, которые едут в поезде «Лев Толстой» и заказывают салат «Семейное счастие»: «Хоть в виде салата на него посмотреть».

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    Все наши горькие русские беды оттого, что Пушкин умер.
    В мире, где у человека лишь знакомые вместо друзей и лишь надежды вместо любви, понимаешь цену художественному слову.
    Читатель, ты когда-нибудь был в Пушкинских горах 19 октября? По любому стилю 19 октября. Мизансцена предельно русская: осень, дождь, рядом женщина, которую любишь, но уже потерял. Ходишь, бубнишь отрывок «Осень».
    Что называется, «из полей» раздается слаженный хор студентов ГИТИСа – этих славных юношей и девушек. Это они, начитавшись Пушкина, проказничают, как мальчик, как Онегин, как русское слово, как Жучка с козочкой, как плутоватая собачка Вайчик.
    Подражание «Песне девушек» Пушкина – песня студентов ГИТИСа «Пушкин, я люблю тебя» (исполняется на марше по мотивам пушкинского любовного хита на мотив американской строевой песни, ямб сменяется хореем).
Мужская партия:
Помню чудное мгнове —
Предо мной явилась ты.
Мимолетное виде,
Гений чистой красоты!
Девичья партия:
Я другому отдана.
Буду век ему верна,
К счастью сердце обратя, —
Пушкин, я люблю тебя.

    И ты понимаешь, понимаешь наконец, что сокращение Пушгоры, которое коробило твою душу и резало слух, на самом деле несет всегда актуальный философский смысл: «Pushгоры» – импульс, призыв к движению, побуждение, подталкивание.
    Знаешь, какие мысли приходят в Пушкинских горах 19 октября: Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений. Пушкин гений.
    Знаешь, почему Пушкин гений?
    Да потому что, если бы он не изобрел язык русского любовного чувства, мы бы с тобой объяснялись в любви языком Тредиаковского и писали на асфальте под окнами возлюбленной что-нибудь типа:
Размучен страстию презлою
И ввержен будучи в напасть,
Прости, что я перед тобою
Дерзну свою оплакать часть.

    Знаешь, когда ты стонешь в любовной истоме, что-то шепчешь, так вот: эту истому, стон и шепот придумал Пушкин. Он еще много чего придумал: это когда глаза наполняются странными жгучими слезами, это когда любовники становятся больше, чем любовники, это когда они делаются одной душой, настолько потерянной, так далеко зашедшей в своей панике и неприкрытом ужасе, что вы даже не понимаете, то ли вы занимаетесь любовью, то ли умираете. Это все Пушкин.
    Пушкин – изобретатель первого русского самолета любви. И первой русской бомбы любви. Живешь ты, живешь, как подонок. Никакой живешь. А потом к тебе приходит Пушкин, и события начинают развиваться по спирали отречений, ужаса, надежды и мечты. Завтрашний день маячит тенью атомной бомбы, сброшенной с самого высоколетящего самолета, так высоко с неба, что можно притвориться, что ее там нет, что она не падает... пока она не взорвалась, и жизнь, как ты ее знал, никогда больше не оставалась прежней.
    Дурак, читай Пушкина.
    Пушкинпростовзялиосвободилрусскоесловоотханжества.Отраболепияпередриторикой.ЕслибынеПушкин,читатель,тыникогдабынесказал:«Неостанавливайсязаставьменячувствоватьзаставьменяперестатьчувствоватьзаставьменяоэточудноемгновеньезаставьменязабытьвсечтобылозаставьменябытьсобоюмыизтехсумасшедшихскемнезнаешьтолионизадушатпоцелуямитолипроцитируюткапитанскуюдочкуянетакойплохойатылучшаяfrostinthepastеслитынечиталапушкинаянаучутебяпушкинузаставьменязаставьменязаставьменяподаримненадеждуединственнуюмнебольшененадомненужнатолькотывесьмирнестоитничегосмогулиялюбитьеесмогуякоготолюбитьпонастоящемуялюблюеезнаюяеебудулюбитьвсегдаэтопростолюбовьэтомы».
    Это не ты. Точнее, это ты. И только ты. Это твоя-моя-его-всех страсть-волнение. Волнение за живых людей. Просто-напросто наша боль и любовь. Пушкин сделал так, что кошмары твоей возлюбленной один в один повторяют твои кошмары... Если это не любовь, то тогда это другая история про Пушкина.
    Читатель, помнишь, у Пушкина про «вновь я посетил»? Каждый из нас пару раз в жизни появляется на месте преступления – на том месте, где сладко как-то, душераздирающе как-то случилась первая любовь. У всех по-разному. У кого-то в полном воздержании, у других – умирая от соучастия тел. Так или иначе, вы тонете друг в друге. Спрятаться вам негде. Вы попали в плен собственных ощущений, и ничто не может их вытеснить или ослабить. Это все лирика – пушкинская лирика.
    Когда ты посещаешь место своей первой любви, вспомни Пушкина.

Любить – значит жалеть

    «Между прочим, ведь "любить" интеллигентское слово, – утверждает герой Надежды Тэффи. – Народ говорит "жалеть". Как это глубоко и горько». И далее развивает тему: «Во всех западных легендах нечисть, появляющаяся в виде женщины, появляется в самом чувственном и соблазнительном виде... Наша русская нечисть не такова. Она знает, что русскую душу одним телом не соблазнишь. Русскую душу надо брать жалостью. Поэтому что делает русалка? Она плачет... Просто бы сидела или манила, что ли, – иной бы и не подошел. А если плачет, как тут не подойти. Жалко ведь».
    Любовью-жалостью любит Соня Мармеладова Раскольникова, а Мышкин – Настасью Филипповну. Впрочем, русские женщины не русалки – нечасто провоцируют на жалость, они сами на нее щедры. Согласно недавно проведенному исследованию языкового сознания, выражение «русская женщина» связано в первую очередь с образом матери. Неудивительно, что реакции женщин на выражение «русский мужчина» аналогичны высказыванию «нечто, что требует опеки и заботы».
    Заключения лингвистов совпадают с выводами Г. Гачева: «...русская любовь между мужчиной и женщиной – той же природы, что и любовь к родине. Мужчина от любви к женщине ждет не огненных страстей, но того же упокоения, что дает родина = мать сыра земля. В народной ментальности в отношении женщины к мужчине преобладает материнское чувство: пригреть горемыку, непутевого. Русская женщина уступает мужчине из гуманности, по состраданию души... Не жару, сексуальной пылкости не в силах она противиться – но наплыву нежности и сочувствия».
    Такая сила позволяет женщине выступить в роли ангела-хранителя мужчины, проявлять о нем заботу. Подобные отношения во многом связаны с тем, что ее сущности отвечает скорее «любовь-жаление», нежели «любовь-желание». Красота русской женщины – это не столько сексуальная привлекательность, сколько «красота сострадания».
    Вспомним культовый фильм «Неоконченная пьеса для механического пианино». Героиня Евгении Глушенко бросается в воду за своим непутевым мужем, чтобы спасти, утешить, окутать любовью-всепрощением.
    Впрочем, в последнее время все чаще приходится слышать о том, что «жалость унижает» и что «наша русская женская сердобольность и жалость оборачиваются против нас самих». Сегодня больше суровости и жесткости вносится в отношения, да еще и расчетливость появляется, которая считалась ранее типично западной... У нас «коль любить, так без рассудку». Вмешательство рассудка в подобные дела – новшество.
    Какое любовное словечко является самым характерным для русских? Наиболее своеобразное русское обращение – родной, родная. Здесь и теплота, и нежность, и душевная близость. Это словечко говорит о том, что в понимании любви русской культурой сексуальная составляющая – отнюдь не главная.
    Впрочем, эмоциональная окраска одного и того же слова может быть различной, в зависимости от контекста. Так, например, в пьесе Островского «Правда – хорошо, а счастье лучше» Барабошева обращается со словом «миленький» ко всем, даже совершенно не симпатичным ей людям. И только в финале, встретив старую любовь, она говорит с нежностью: «Ах ты... миленький!»

«Жжет и губит»

    В языческой русской культуре, как и во всех архаических культурах, существовал страх перед темным и загадочным женским началом. Взаимный страх и непроницаемость полов были весьма велики. Для того чтобы «обезвредить» невесту, в день свадьбы совершалось специальное банное действо: «смывание красоты», – причем под «красотой» понимались не внешняя пригожесть, а сила девичества, магические свойства, набранные невестой в девичьих ритуалах.
    В христианстве существует двойственное отношение к женщине. Женщина по имени Мария спасает человечество, но изначально-то погубила мир женщина Ева.
    Женщина опасна. Являясь воплощением чувственности, она прельщает и губит. Любопытны древнерусские «Беседы отца с сыном о женской злобе»: «Аще будет юн муж – она его оболстит, близ оконца приседит, скачет, пляшет и всем телом движется, бедрами трясет, хрептом вихляет и другым многим юнным угодит и всякого к собе прелстит».
    В одном из старинных поучений приведен следующий отзыв о прекрасном поле: «Что есть жена? Сеть утворена прелыцающи человека... светлым лицем убо и высокими очима намизающи, ногами играющи, делы убивающи... Что есть жена? святым обложница, покоище змиино... спасаемым соблазн, безисцельная злоба, купница бесовская». В особый соблазн может ввести лицезрение пляшущей женщины: «О, лукавые жены многовертимое плясание! Пляшущи то жена прелюбодейца диавола, супруга адова, невеста сатанинина». Очевиден страх перед земным, плотским началом в человеке.
    В своем исследовании «Русский Эрос» Георгий Гачев писал: «Что такое секс, чувственная страсть для ру? В России это – событие; не будни, но как раз стихийное бедствие, пожар, землетрясение, эпидемия, после которого жить больше нельзя, а остается лишь омут, обрыв, откос, овраг. Катерина в "Грозе" Островского зрит в душе геенну огненную и бросается в Волгу; Вера в гончаровском "Обрыве" оправляется от этого, как от страшной болезни, словно из пропасти выходит; Анна Каренина и та, что у Блока, остаются "под насыпью, во рву некошеном...". И вступившие в соитие начинают люто ненавидеть друг друга, страсть становится их борьбой не на живот, а на смерть».
    Любовь земная, чувственная в русской литературе обыкновенно грозит ужасными последствиями. Примеров, кроме перечисленных Гачевым, достаточно. Лесковская «Леди Макбет Мценского уезда» из-за любви-страсти вообще убийцей стала, на каторгу пошла, потом утонула. Наташа Ростова была наказана за чувственное увлечение Анатолем, Ларису из «Бесприданницы» А. Н. Островского застрелили, Настасью Филипповну из «Идиота» Ф. М. Достоевского зарезали, Катюша Маслова из «Воскресения» Л. Н. Толстого в Сибирь отправилась, Позднышев из толстовской же «Крейцеровой сонаты» жену убил. Во «Власти тьмы» от греховной страсти произошла целая серия злодейств.
    Вот как воспевал любовь русский Серебряный век в лице Константина Бальмонта: «Любовь ужасна, беспощадна, она чудовищна. Любовь нежна, Любовь воздушна, Любовь неизреченна и необъяснима... тайна Любви больше, чем тайна смерти, потому что сердце захочет жить и умереть ради Любви, но не захочет жить без Любви».
    Пожалуй, самый главный философ и идеолог русской любви – Федор Михайлович Достоевский. Его противоречивые, мятущиеся героини, жертвы и мучительницы, лишили покоя многих юных – и не только юных – читателей. Бердяев восторженно восклицал: «О любви удалось Достоевскому открыть что-то небывалое в русской и всемирной литературе, у него была огненная мысль о любви». Не о христианской любви здесь речь: «Самая сильная любовь неосуществима на земле, она безнадежна, безысходно трагична, она рождает смерть и истребление». Да, так и говорит один из героев Достоевского предмету своей страсти: «Я вас истреблю!»
    Вот, кстати, домашнее задание: попытайтесь вспомнить хотя бы одного западного прозаика, который спел бы в большинстве своих произведений такой исступленный гимн любви.
    Достоевскому вторит Блок со своими «Скифами». Он обращается к Западу:
    Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

    Эмоции захлестывают поэтов и читателей. Чувство, убеждены мы все, не должно стать обыденным, а для того, по выражению Чехова, русские любят украшать любовь «роковыми вопросами». Начитается человек книжек, и начинает его томить мечта о небывалой, роковой и губительной любви... Как англичанин Клервилль, влюбленный в петербургскую барышню Мусю, в романе Марка Алданова «Ключ»: «Он искал и находил в ней сходство с самыми необыкновенными героинями "Братьев Карамазовых", "Идиота", "Бесов", мысленно примерял к ней те поступки, которые совершали эти героини. В более трезвые свои минуты Клервилль понимал, что в Мусе так же не было Грушеньки или Настасьи Филипповны, как не было ничего от Достоевского в ее среде, в ее родителях. Однако трезвых минут у Клервилля становилось все меньше». Литература, мечты и любовь пьянят и кружат даже самые трезвые западные головы.
    Вот еще одна типично русская тема. Земная любовь, венцом не покрытая, – грех и, соответственно, требует покаяния. Прилюдно кается в своем грехе Катерина из «Грозы». Сообщает всему миру о своем блуде Никита («Власть тьмы»). Признается в грехе и добровольно идет на каторгу Нехлюдов – вслед за соблазненной им крестьянкой Катюшей Масловой («Воскресение»). Отметим, что грех между аристократом и простолюдинкой, по мысли русских классиков, всегда приводит к особо тяжким последствиям. Вспомним хотя бы повесть Л. Н. Толстого «Дьявол». Лев Николаевич, сам далеко не равнодушный к прелестям пейзанок, описывает пагубное влечение в самых мрачных тонах.
    А бывает, что покаяние даже опережает грех. Впрочем, как известно, кто смотрит на женщину с вожделением, тот уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Итак, XVII век, протопоп Аввакум, к которому приходит исповедоваться девица, виновная в «блудном деле». Она столь соблазнительна, что суровый протопоп держит руку над пламенем свечи, чтобы ценою ожога отвлечься от грешных мыслей. Сходную ситуацию описывает Л. Н. Толстой в повести «Отец Сергий». Монах, мучимый желанием поддаться уговорам распущенной дамы и совершить блудный грех, вместо того рубит себе палец.
    Тему иронически продолжает Виктор Пелевин в романе «Т.». Граф Т. не может устоять перед обворожительной крестьянкой Аксиньей. А потому берет в руки топор. Увидев это, Аксинья в ужасе убегает и прячется. Граф зовет ее.
    «Не выйду, барин! – отозвалась Аксинья. – Вы топором зашибете.
    – Палец хотел рубить, – крикнул он. – Палец, не тебя!
    – А зачем палец?
    – От зла уберечься!
    Аксинья некоторое время молчала – верно, думала.
    – А че ты им делаешь, пальцем? – крикнула она наконец».
    Вот оно, роковое непонимание между народом и интеллигенцией! Аксинья все-таки убегает, а совестливый граф думает: «Оскорбил эту святую женщину, эту юную труженицу, плюнул ей в душу... Хотя непонятно, что именно ее так оттолкнуло. Совсем ведь не чувствую народной души, только притворяюсь». И продолжает путь с тяжелым сердцем.

Страсть и брак

    Конечно, в литературе любовные страсти бушевали сильнее, чем в действительности. В крестьянской и купеческой среде невеста с женихом нередко знакомились уже под венцом. Это Дюма всюду видел амурные безумства («Ярославль славится своими красавицами и пылким темпераментом своих уроженцев: за два года пятеро молодых людей потеряли там рассудок от любви»), а простой народ рассуждал по-другому. Примерно так, как купчиха Барабошева в пьесе Островского «Не было ни гроша, да вдруг алтын»: «Покоряйся воле родительской – это твое должное, а любовь не есть какая необходимая». Правда, в XIX веке на это можно было получить ответ: «Нынче уж совсем другие понятия».
    В русской культуре нет пары, подобной Ромео и Джульетте, Тристану и Изольде, Геро и Леандру. Зато есть не менее красивая история святых благоверных супругов Петра и Февронии Муромских. В этой истории не было любви с первого взгляда, роковые препятствия и чувственные страсти обошли ее стороной. Зато была мудрая дева Феврония, целительница. Родилась она простолюдинкой, но муромский князь Петр взял ее в жены, потому что она его вылечила. Об этой паре не скажешь «влюбленные», а только – «соратники», «сподвижники», «близкие люди». Это история не о любви, но о браке.
    С древних времен обычай предписывал договариваться о браке родственникам жениха и невесты. Иногда на смотринах обманывали – показывали красивую девушку вместо некрасивой. Жених мог увидеть свою нареченную до свадьбы только один раз. Этому правилу в допетровскую эпоху следовали и цари. Иван Грозный, например, жену выбирал себе сам (перед ним стояли шеренги красных девиц, а он ходил и рассматривал), но, повинуясь обычаю, видел невесту до венчания лишь однажды.
    В XVIII – XIX веках появились романтики, которые стали воспевать чувствительность и утверждать, что брак должен совершаться лишь по страстной любви. Но многие могли об этом лишь мечтать.
    Служащий дворянин должен был испросить высочайшего позволения на вступление в брак, крепостные крестьяне – получить разрешение помещика. За многих, разумеется, все решали родители. Если родители отказывали детям в благословении, могли отказать и в деньгах. «Я московская барышня, я не пойду замуж без денег и без позволения родных», – трезво оценивает ситуацию Машенька в пьесе «На всякого мудреца довольно простоты».
    Те, кто был готовы во имя любви мириться с лишениями, увозили невесту тайком. Так поступили в юности Афанасий Иванович с Пульхерией Ивановной («Старосветские помещики» Н. В. Гоголя). Так хочет поступить избалованная купеческая дочка Липочка («Свои люди – сочтемся!» А. Н. Островского). Наташа Ростова хочет убежать с Анатолем. Сестра Пушкина, Ольга, убежала из родительского дома и обвенчалась с дворянином Павлищевым.
    Вспомним знаменитую картину Пукирева «Неравный брак». Многие знают, что изображенные на нем юная невеста и престарелый жених имели реальные прототипы. И очень немногим известно, что жених этот был старше своей невесты всего на 13 лет и что был он в высшей степени достойным и уважаемым человеком. Художник изображает сложившийся тандем с осуждением – он знает, что невесту принудили к свадьбе, что она любит другого. Это был русский брак. Не любовь.
    Члены царской семьи были также обречены на брак без любви. Их свадьбы зависели от государственной необходимости налаживать связи с той или иной державой. Жених и невеста были до свадьбы знакомы друг с другом только... по портретам.
    В русской литературе не было персонажа, подобного Дон Жуану, Ловеласу или Вальмону. Не было авантюриста-соблазнителя, подобного Казанове. Зато у нас были поэты. А поскольку они у нас всегда «больше, чем поэты», то женщины их обожали. Даже тех, кто был нехорош собой. Всем известен «донжуанский список» Пушкина. Поэт записал на отдельный листок имена всех женщин, которых любил. Таковых оказалось тридцать семь. Пушкину на тот момент было почти 30 лет. Так как в списке были лишь имена, исследователи до сих пор ведут споры: а это кто? А кто это?
    Лермонтов и вовсе был злостным разбивателем сердец. Барышни сходили по нему с ума, отказывали из-за него достойным женихам, а потом оставались с разбитым сердцем. В XX веке любовные истории Блока, Брюсова, Есенина, Маяковского стали легендами.
    Только вот любовь и брак у нас всегда были как-то отдельно. Уж как любил Толстой «мысль семейную», а в последние годы жизни частенько думал, как бы вырваться из семейного круга. В браке русским писателям не везло – за исключением, пожалуй, Достоевского, которому уже в зрелые годы судьба послала добрую и преданную Анну Григорьевну Сниткину.
    Ну а крестьяне часто смотрели на брак прагматически – дескать, надо женить сына, потому как в доме нужна работница.

«Доля ты, русская долюшка женская»

    Часто под венец шли в таком возрасте, когда еще было не до любви. К примеру, няня Татьяны Лариной.
Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.

    Няня венчалась в XVIII веке. В 1774 году церковь установила брачный возраст в 13 лет для женщин и в 15 лет для мужчин. В соответствии с императорским указом 1830 года, минимальный возраст для вступления в брак был повышен до 16 лет для невесты и 18 лет для жениха. Разумеется, эти законы далеко не всегда соблюдались.
    А если говорить о более ранних временах, то дело обстояло так. Часто возраст новобрачной едва достигал двенадцати лет, а мог быть и еще меньшим. Мальчики были на несколько лет старше. Дольше всего такая низкая возрастная граница сохранялась среди дворянских фамилий, у которых были самые весомые причины не пренебрегать экономическими факторами вроде приданого или сохранения служилого поместья. Датский посол Юст Юль сообщает, что он гостил у одного крупного провинциального чиновника, жене которого было всего одиннадцать лет. Когда брак преследовал политические цели, девочку могли выдать замуж и «младу сущу, осьми лет». «Достаточно яблока и немного сахару, чтобы она оставалась спокойной», – записал свои впечатления о семейных разладах русского человека с юненькой женой «немец-опричник» Генрих фон Штаден в середине XVI века.
    А вот теперь пришла пора поговорить о самом распространенном типе – о несчастной русской женщине. Ее участь – терпеть и покоряться. Что бы ни происходило в жизни такой женщины, она редко жалуется, не ждет от жизни ничего хорошего, хотя и считает, что достойна награды за свое терпение. Сформировался этот тип, судя по всему, еще в древности.
    Положение женщины в Древней Руси было незавидным. По древнерусскому праву дочери не получали наследства, их нужно было выдать замуж еще при жизни родителей, иначе девушки оказывались без всякой материальной поддержки. Их содержала община, или они должны были нищенствовать. Убийство женщины высокого рода влекло за собой «виру» (штраф) в половину того, что следовало выплатить за убийство мужчины того же ранга. Изнасилование порицалось и наказывалось в случае знатности рода женщины или девушки.
    Историк В. Иваницкий в работе «Русская женщина в эпоху домостроя» пишет: «Степень откровенности, доверия в супружестве была низкой. Мужчины боялись своих жен, ожидая от них лжи, подвохов, измен, отравления. Так же мало ценили своих мужей и женщины. Браки редко совершались по любви, взаимного уважения ждать было трудно. Отношения полов понимались часто как вражда двух родов, к каким принадлежали он и она». В свадебных песнях-причитаниях невесты «чужая сторона» – чужой дом, куда ее выдают, – рисуется мрачной и темной, «горем насеянной, слезами поливанной». По крайней мере, в Древней Руси был возможен развод, в этом случае женщина возвращалась в родительский дом. Позже, когда каждый брак стал церковным, оставались только самые радикальные пути выхода из ситуации: убийство, бегство, измена с социально более высоким партнером (муж-крестьянин был бессилен перед боярином) или донос на мужа. Мужьям низших сословий случалось «пропивать» своих жен; весьма часто муж и жена не жили вместе и годами не видели друг друга. Неудивительно, что любовь в русских песнях – всегда любовь на стороне, любовь ворованная. Любовник обозначен положительно, муж и семейная жизнь – отрицательно. Не существует песен о счастливом замужестве.
    Тем не менее в древние времена женщины на Руси пользовались некоторой самостоятельностью. Болыпуха (жена отца или старшего сына) имела определенную власть над младшим мужским населением дома. Женский авторитет обеспечивался властью над священным очагом и едой, влиянием на детей, мастерством в изготовлении одежды.
    Однако в Московской Руси XV – XVI веков все изменилось. Трудно переоценить влияние на православие России XVI – XVII веков переводной византийско-болгарской литературы, которая развивала взгляд на женщину как на существо нечистое, «сосуд диавольский». Возникла «теремная система». Боярышни коротали век в тереме, в полной изоляции от внешнего мира. Выйдя замуж, женщина не смела никуда пойти без позволения мужа, даже если шла в церковь, и тогда обязана была спрашиваться.
    «Положение женщины весьма плачевно, – пишет австрийский дипломат XVI века Сигизмунд Герберштейн. – Они (московиты) не верят в честь женщины, если она не живет взаперти дома и не находится под такой охраной, что никуда не выходит. Они отказывают женщине в целомудрии, если она позволяет смотреть на себя посторонним или иностранцам».
    Герберштейн искренне удивляется такому положению вещей, ведь в Европе в это время дамы посещали светские мероприятия и пользовались уважением. Обычаи же московитов представлялись ему дикарскими: «Всем, что убито руками женщины, будь то курица или другое животное, они гнушаются как нечистым. (У тех же, кто победнее, жены исполняют домашние работы и стряпают.) Если они хотят зарезать курицу, а мужа или рабов нет дома, то они становятся у дверей, держа курицу и нож, и усердно просят прохожих мужчин, чтобы те зарезали животное. Весьма редко допускают женщин в храм, еще реже на беседы с друзьями, и только в том случае, если эти друзья совершенные старики и свободны от всякого подозрения».
    Положение женщин в Московской Руси со слов иноземцев описывает историк Николай Костомаров в очерке «Домашняя жизнь и нравы великорусского народа в XVI и XVII столетиях»: «По законам приличия считалось предосудительным вести разговор с женщиной на улице. В Москве, замечает один путешественник, никто не унизится, чтоб преклонить колено перед женщиною и воскурить пред нею фимиам. Женщине не предоставлялось права свободного знакомства по сердцу и нраву, а если дозволялось некоторого рода обращение с теми, с кем мужу угодно было позволить, то и тогда ее связывали наставления и замечания: что говорить, о чем умолчать, что спросить, чего не слышать».
    В XVI веке священником Сильвестром была написана книга «Домострой», которая, по выражению Даниила Андреева, явилась попыткой «создания грандиозного религиозно-нравственного кодекса, который должен был установить и внедрить в жизнь именно идеалы мировой семейной, общественной нравственности». Предписания «Домостроя» мягче, чем наказы других сочинений, но идеал дома во многом сближался с идеалом монастырской жизни, а роль игумена играл хозяин. Слабой половине человечества предлагалось «спасение через смирение».
    Женщин, конечно, угнетали, но сами они, признаться, тоже бывали не сахар, как, собственно, и сейчас. Вновь обратимся к Костомарову: «Иностранцы рассказывают замечательное событие: жена одного боярина, по злобе к мужу, который ее бил, доносила, что он умеет лечить подагру, которою царь тогда страдал; и хотя боярин уверял и клялся, что он не знал этого вовсе, его истязали и обещали смертную казнь. Жена взяла свое. Но еще случалось, что за свое унижение женщины отомщали обычным своим способом: тайною изменой. Как ни строго запирали русскую женщину, она склонна была к тому, чтоб положить мужа под лавку, как выражались в тот век. Рабство всегда рождало обман и коварство».
    Крестьянки, в отличие от боярынь, могли свободно ходить по улице, но положение их было немногим лучше. Вот как описывается семейная жизнь в русских песнях (подбор цитат – на совести Ивана Бунина, рассказ «Деревня»): «Все одно, все одно: мачеха – "лихая да алчная", свекор – "лютый да придирчивый", "сидит на палате, ровно кобель на канате", свекровь, опять-таки "лютая", "сидит на печи, ровно сука на цепи", золовки – непременно "псовки да кляузницы", деверья – "злые насмешники", муж – "либо дурак, либо пьяница", ему "свекор-батюшка вялит жану больней бить, шкуру до пят спустить", а невестушка этому самому батюшке "полы мыла – во щи вылила, порог скребла – пирог спекла", к муженьку же обращается с такой речью: "Встань, постылый, пробудися, вот тебе помои – умойся, вот тебе онучи – утрися, вот тебе обрывок – удавися"».
    И еще одна цитата из бунинской «Деревни». Описан быт начала XX века: «А дети хнычут – и орут, получая подзатыльники; невестки ругаются – "чтоб тебя громом расшибло, сука подворотная!", – желают друг другу "подавиться куском на Велик день"; старушонка-свекровь поминутно швыряет ухваты, миски, кидается на невесток, засучивая темные, жилистые руки, надрывается от визгливой брани, брызжет слюной и проклятиями то на одну, то на другую... Зол, болен и старик, изнурил всех наставлениями...» Вот так бывает у нас в России: что верно, то и скверно.
    В традиционном русском быту бывали и такие вещи, о которых классическая литература скромно умалчивала. Этнографические экспедиции на Русский Север неоднократно отмечали факты... двоеженства.
    Слово исследователю А. Б. Морозу: «Первое, что бросается в глаза, – это то равнодушие (а иногда и сочувствие), с которым рассказывается о многоженцах. Подобное явление не вызывает не только гнева или осуждения, но даже и удивления, а наш вопрос, были ли в селе мужчины, имевшие по несколько жен, воспринимается как должное». Крестьяне обычно рассказывают, об односельчанах, «что мужик был женат, а потом привел в дом другую жену». При этом они подчеркивают, что жены жили одной семьей, одним хозяйством.
    Причины понятны: «Он взял одну – она ему не родила, взял вторую – тоже, родила третья»; «первая жена она уж заболела...»; «...у него было много скотины. Две лошади было, две коровы было. Этих... два теленка, да одна там не справляласи, старовата стала, а он-то еще дебелый...»; «Дядя, вот он был жонат на одной, а потом привел к ей другую жену. Та уже постарше стала, помоложе навязалась просто».
    К вещам, которые сегодня кажутся нам невозможными, крестьяне относились терпимо. Этнографы записали разные варианты этого странного сюжета: «По одним рассказам, муж жил по очереди со всеми женами (Спрашивают: "Как ты успеваешь спать-то?" – "Очередь веду".) По другим, он спал только с одной, более молодой, что рассматривается как ее хозяйственная обязанность. Сексуальные отношения с мужем и деторождение равноценны в таких рассказах уходу за скотом, работе в поле, приготовлению пищи», – сообщает А. Б. Мороз.
    К поведению замужних женщин крестьянская мораль относилась очень строго, к вольностям незамужних девиц – по-разному. В большинстве губерний девственность ценилась высоко. Если жених после свадьбы узнавал, что целомудрие невестой не сохранено, на молодую жену могли надеть хомут и в таком виде с позором водить ее по деревне. Обнаружение нечестности невесты редактировало весь ход свадебных ритуалов, радость сменялась всеобщим негодованием и унынием. Однако так было не везде! Исследователь конца XIX века А. Загоровский писал: «Любопытно, что и в теперешней России есть местности и племена, среди которых невинность девушки совсем не ценится. В Мезенском уезде потере девушкой невинности до брака не придается значения, напротив, родившая девушка скорее выходит замуж, чем сохранившая девственность. В Пинежском уезде Архангельской губернии и в уссурийских казачьих станицах на вечеринках имеет место полная свобода половых сношений». А сегодняшние ревнители морали утверждают, что нынешняя молодежь безобразит, а в прошлом все было чинно и целомудренно!
    Тут не миновать темы института отечественной гаремности. Не секрет, что у знатных господ вплоть до XIX века имелись крепостные гаремы. Михаил Иванович Пыляев рассказывает о том, как путешествовали такие господа в сопровождении всех своих наложниц, разбивая по дороге шатры и предаваясь там радостям жизни. Помните «Тупейного художника» Лескова? Каждая очередная «избранница» эстета барина представала перед ним в виде «святой Цецилии». Чего только не творилось!
    В бунинской «Деревне» рассказано о женщине, которую муж продал барину.
    « – Что ж делать-то, – говорила она, легонько вздыхая. – Бедность была лютая, хлебушка и в новину не хватало. Мужик меня, правду надо сказать, любил, да ведь покоришься. Целых три воза ржи дал за меня барин. "Как же быть-то?" – говорю мужику. – "Видно, иди", – говорит. Поехал за рожью, таскает мерку за меркой, а у самого слезы кап-кап, кап-кап...»
    Кстати, многим ли известно такое явление русской жизни, как снохачество? Можно только надеяться, что оно было не слишком распространено, но тем не менее хорошо известно и приводило в изумление иноземцев. Что это такое? Откроем записки Франсиско Миранды: «Бытует среди крестьян обычай: отец часто женит своего десятилетнего сына на восемнадцатилетней девушке и сожительствует с нею, пока сын еще маленький, успевая сделать ей трех или даже четырех детей. Мне подтвердили, что такое случается... Поразительнейшая вещь!»
    Жан Франсуа Ансело толкует подобные ситуации как помещичий произвол: «Говорят, что когда во владениях какого-нибудь помещика родится намного больше девочек, чем мальчиков, то, получая переизбыток этих неполноценных созданий (основное богатство составляют мужчины), хозяин легко находит выход из создавшегося положения. Достигших зрелости девочек он выдает замуж за принадлежащих ему маленьких мальчиков, а чтобы как можно скорее получить плоды от этих преждевременных браков, поручает отцу мальчика, пока тот не подрастет, выполнять обязанности сына. Говорят, что из всех приказов этот выполняется крестьянами с наибольшей радостью».
    Похоже, Ансело в данном случае не прав – крестьяне действовали не по приказу, а по собственной инициативе. Этносоциологический опрос, проведенный Бюро Тенишева в 1890-х годах, отметил случай снохачества в девяти губерниях российской империи. А бывали деревни, где такое творилось почти в каждом доме. В Орловской губернии сельский сход уговаривал молодуху, «чтобы не брыкалась и не фыркала, потому что это у них заведено исстари, не ими, а их стариками, а также Господь приказывает слушаться родителей, не сердить их, а покоряться их власти и их желаниям». Да, есть в России и такие традиции, которые лучше не хранить.
    Пушкин в «Истории села Горюхина» говорит о малолетних мужьях в несколько ином аспекте: «Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение четырех или пяти лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом, оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено». Такое, можно, сказать, равноправие.
    Разумеется, в XVIII – XIX веках образованные слои общества полностью переменили стиль обращения с женщинами. Множество историй о самой нежной любви сохранилось в мемуарах и людской памяти. Однако наследие домостроевских времен нет-нет и дает о себе знать в нашей современности.

«Плетка свистнула...»

    В Московской Руси считалась нормальной ситуация, когда муж бил жену. Ревность и демонстрация власти над женой воспринимались как привычка и необходимость. Ритуал свадьбы говорит о том же: передавая дочь на руки мужу, отец символически стегал ее плетью, говоря: «По этим ударам ты, дочь, знаешь власть отца; теперь эта власть переходит в другие руки; вместо меня за ослушание тебя будет учить этою плетью муж!» С этими словами он передавал плеть жениху, а тот, приняв плеть, обещал: «Я не думаю иметь в ней нужды, но беру ее и буду беречь, как подарок». Потом закладывал плеть за кушак. Таким образом переходили отцовские права, и муж становился как бы вторым отцом.
    Специально в назидание для жены на стене висела плеть, которая называлась «дурак». Нередко глава семейства таскал жену за волосы, раздевал донага и сек «дураком» до крови – это называлось «учить жену». Иногда вместо плети использовались розги, и жену секли, как маленького ребенка. А иногда дубиной били. Всяко бывало.
    Побои жены не преследовались и даже «вменялись мужу в нравственную обязанность. Кто не бил жены, о том благочестивые люди говорили, что он дом свой не строит и о своей душе не радеет, и сам погублен будет и в сем веке, и в будущем, и дом свой погубит», – пишет Николай Костомаров. Вспоминается средневековая пословица: «Кто жалеет розгу, тот губит ребенка». Если в XIX – XX веках в культуре главенствовал образ женщины-матери, то ранее, в Московской Руси, – мужчины-отца, который учит и наказывает своих близких, как неразумных детей. «Слово о челяди» (из «Златой Чепи», XIV век) советует бить слуг и жену розгами с нанесением ран – до тридцати; в «Повести о Горе-Злосчастии» находится даже составленная виршами «Похвала розге».
    «Домострой» отличается в этом вопросе редкой гуманностью: жену не рекомендовалось бить палкой, кулаком «ни по уху, ни по виденью, чтобы она не оглохла и не ослепла, а только... соимя рубашку плеткою вежливенько побить...». Причем «побить не перед людьми, наедине поучити». Цивилизованно этак. Бить плетью – «и разумно, и больно, и страшно, и здорово».
    Анекдотический эпизод из семейной жизни иностранца и русской с небольшими вариациями повторяется у С. Герберштейна и П. Петрея де Ерлезунда. Вот история в исполнении С. Герберштейна: «Есть в Москве один немецкий кузнец, по имени Иордан, который женился на русской. Прожив некоторое время с мужем, она как-то раз ласково обратилась к нему со следующими словами: дражайший супруг, почему ты меня не любишь?" Муж ответил: "Да я сильно люблю тебя". Но у меня нет еще, говорит жена, знаков любви. Муж стал расспрашивать, каких знаков ей надобно, на что жена отвечала: "Ты ни разу меня не ударил". Побои, ответил муж, разумеется, не казались мне знаками любви, но в этом отношении я не отстану. Таким образом, немного спустя он весьма крепко побил ее и признавался, что после этого жена ухаживала за ним с гораздо большей любовью. В этом занятии он упражнялся затем очень часто и в нашу бытность в Московии сломал ей, наконец, шею и ноги». Так как этот случай пересказывается в книгах авторов из разных стран, которые к тому же были в Москве в разное время, можно высказать предположение, что случай этот имел широкую огласку и передавался из уст в уста, подобно анекдоту.
    Поэтому повторяющиеся в описаниях замечания иностранцев о том, что русские женщины не могли жить без побоев, подобно рабам, и считали их доказательством любви, не внушают доверия.
    Да и сами иностранцы в этом как-то сомневались. Адам Олеарий пишет по этому поводу: «Чтобы, однако, русские жены в частом битье и бичевании усматривали сердечную любовь, а в отсутствии их нелюбовь и нерасположение мужей к себе, как об этом сообщают некоторые писатели по русской хронике, этого мне не привелось узнать. Да и не могу я себе представить, чтобы они любили то, чего отвращается природа и всякая тварь, и чтобы считали за признак любви то, что является знаком гнева и вражды». Относительно истории с немецким (итальянским) кузнецом Олеарий, подтверждая слова автора исследования, рассуждает: «То, что произошло с этой одной женщиной, не может служить примером для других, и по нраву одной нельзя судить о природе всех остальных». Мол, за одну мазохистку все русские не в ответе.
    Даже в XVIII веке ссоры и побои не считались, как и в Западной Европе, достаточным поводом для расторжения брака. В качестве примера можно привести семью Салтыковых, принадлежавших к высшим слоям петербургского общества. В 1723 году супруга обратилась к церковным властям с прошением о разводе, мотивируя это тем, что муж бил ее и морил голодом. Во время одной поездки он избил ее до полусмерти, отобрал все принадлежащие ей вещи и скрылся. Муж показал на допросе, что его жена часто проявляла непослушание и что он никогда не бил ее без причины. Разбирательство длилось несколько лет и закончилось тем, что супруга, которой было отказано в разводе, ушла в монастырь.
    В крестьянском семейном быту не было такой ситуации, лучшим выходом из которой не считалось бы женское терпение. Если женщина жаловалась крестьянскому сходу, что муж ее бьет, ей советовали потерпеть.
    Мужчин в таких случаях к уголовной ответственности не привлекали, разве только дело доходило до тяжких увечий. Да и женщины, судя по всему, жаловались только в самых крайних случаях. Обычно терпели. Жалели своих горемык, особенно пьяниц. Некоторые даже считали побои за особую разновидность ласки: «Бьет – значит любит». Вот такая любовь. Даже в народных пословицах это отразилось: «Люби жену, как душу, тряси, как грушу». Потому что «жена не горшок, не расшибешь». Тем более битье-то – это не просто битье, а «учение», оно ж на пользу: «Чем больше жену бьешь, тем щи вкуснее».
    Просвещение принесло свои плоды: образованные господа перестают бить женщин. Во многих же слоях общества продолжает царить патриархальная простота нравов. Героиня Островского Фетинья Мироновна даже гордится своим богатым житейским опытом: «Почему я умна? Потому я женщина ученая». И с чувством удовлетворения, даже с гордостью рассказывает о своем ученье: «Чем я только не бита! И поленом бита, и об печку бита... только печкой не бита».
    В советские времена многие худшие традиции получили свое продолжение. Кому не известны истории из жизни соседей ли, дальних знакомцев о том, как пьяный муж бьет жену! На фоне этих безобразий русский человек смеется над близкими ситуациями из голливудских фильмов, в которых к несчастной женщине срочно несется полиция, нарядная, в цветомузыке. У нас в стране не принято вмешивать блюстителей порядка в свои семейные разборки. О, эта русская душа...
    Профессор Даниэль Ранкур-Лаферьер вспоминает чудовищный, по его мнению, случай, свидетелем которому он стал в Ленинграде в семидесятых годах XX века. Мужчина ударил свою спутницу, и этот поступок не вызвал протеста ни у окружающих, ни у самой женщины.
    Как тут провести грань между кроткой, смиренной любовью-прощением и бытовой забитостью? Ведь может случиться и так, как в стихотворении Некрасова:
И в лице твоем, полном движенья —
Полном жизни, покажется вдруг
Выраженье тупого терпенья
И бессмысленный, вечный испуг.

    Сегодня у русской женщины терпенья убавляется. А при некоторых монастырях в глубинке открылись особые приюты для жен с детьми, которых бьют мужья. Такие маленькие женские общинки. Не любит наша соотечественница судиться, свои права отстаивать. Она лучше уйдет – вот главный женский ответ на несправедливость. Только где найти убежище? Что ж, хорошо, хоть Церковь дает приют тем, кому некуда больше идти.

И КАКОЙ ЖЕ РУССКИЙ...

    В любовной арифметике русский человек прибавляет один к одному, и никогда не получается пять. Девятнадцать получается. Кусочек веревки. Даже кашалот. Но никогда не получается двадцать один.
    Дадим самим себе еще один бесплатный талон на попытку. Итак: ты плюс я равняется... Четыре или вечность. Что же, неплохо получилось. Правильный ответ: небо.
    Все, о любви больше не говорим. Почти нечего о ней говорить. Правильный ответ: небо. Или девятнадцать. Или вечность.
    Теперь прозвучит главный тезис: в русской культуре с любовью все как-то не так выходит, потому что мы все почти китайцы.
    Сколько бы ни твердили о глобализации, политическая повестка современной России настаивает: «Будем как китайцы». Во всем: в работоспособности, поисках дао. А вот сердечная смута пусть останется русской.
    Наша Россия находится в постоянном поиске своей Китайской стены. Вспомним программу русского сепаратизма в версии А. Грибоедова: «...хоть у китайцев бы нам несколько занять премудрого у них незнанья иноземцев». Связано это с нашей боязнью утратить самобытность и ощущением угрозы прерывания традиции. Г. П. Федотов в работе «Россия и свобода» настойчиво проводит историко-культурную параллель: «Россия (кроме Китая) была единственной страной, в которой дворянство давалось образованием».
    Много еще чего было сказано о геополитической и философской рифме Россия – Китай. Немало мы иронизировали над своим соседом, а сколько всякой всячины мы оттуда импортировали.
    У нас, в России, к примеру, вроде и политика в наличии, и культура есть, а с политической культурой полный провал, поэтому в поисках авторитетных аксиом мы обращаемся к словарю китайской философской алхимии. У наших депутатов «Книга перемен» соседствует с Конституцией России. А как еще объяснить очередную зиму, неурожай, дефолт, если не принадлежностью к эпохе катастроф?!
    Популярная недавно в нашем Отечестве мода на «экологию сознания» является не чем иным, как дурно прочитанным фэн-шуй – китайской моделью равновесной космоэнергетической взаимозависимости.
    Или вот еще: наше доверие к традиционной китайской медицине. Мы верим в чудо медицинской практики Поднебесной, хотя у нас самих есть ой какие полезные травы, но в китайские рецепты верится больше. Разъедает нас русское фаустианство – сомнение во всем: в целебных свойствах сережечных липовых почек, невинной ромашки, лопоухого подорожника, даже в самом душедробительном русском фаустианстве. А вот китайцы не сомневаются в собственных травках-былинках, в каждой видят панацею, а вот если еще иголочками уколоться, да еще ушу присовокупить – будет ой как здорово.
    Ой, как телесно постно.
    Ой, как сексуально!
    По порядку. Начнем с постненького тела. Неоценим вклад Китая в русский телесный стандарт. Пропорции 90-60-90, конечно, не китайцы придумали, но подсказали россиянкам, как добиться гармонии. Всякие, непременно, натуральные средства типа «Как-Ай», «Срущая ласточка» и «Пингвин без задницы» были мифологизированы отечественными модницами в качестве панацеи.
    Скажем и про это, что называется, про это самое. О сексе у нас в России, всегда как-то или стыдливо, или публично грязно. Конечно, многие из нас перелистывали индийскую «Камасутру» и пытались ее как-то на практике применять. Плоховато выходило: за технику американский судья из сострадания мог четверочку поставить, а вот за эмоцию – только единицу. Стараемся, стараемся, даже обязательную камасутрину программу кому-то удается выполнить, а вот с удовольствием душевным плоховато выходит. Кстати, это только мы, русские, жаждем, чтоб и в штанах-юбках все было на отлично, при этом чтоб душа смыслами наполнилась.
    Вот тут и понадобились русскому человеку познания в китайском эросе. Стали всякие трактаты Поднебесной сексуальными самоучителями по перестройке русского сознания, разочаровавшегося в сказках «Камасутры».
    Если подумать, что мы имели... Русский эрос – это «вечный Платон» в пересказе западноевропейских романтиков и в комментарии отечественных писателей про то, как каким-то негодяям живется весело-вольготно на Руси, про то, как делом нужно заниматься, о том, как вечность в таблицу умножения уложить... Обо всем русский эрос. Только не о любви.
    А как китайский трактат прочитал – тут сразу все ясно стало. Целуешься – и знаешь, что ты не просто анонимный Иван Иванов, а активное энергетическое начало ян, а возлюбленная твоя (эх, имя запамятовал) – это женское немыслительное, но космогоническое инь. Понимаешь, что все не просто буйство недисциплинированной органики «встретились – разбежались», а психосоматическое единство систем. И телу здорово и душе спокойно.
    А когда до публикации твоего чувства доходит, то тут вообще все как-то философски получается. Бежишь, счастливый, к первому попавшемуся забору и выводишь иероглифический отчет: «Ян + инь = фэн-шуй».
    Кстати, а как мы по-китайски природу любим – просто пальчики оближешь. Взять хотя бы популярный некогда, да и сейчас отчасти «Клуб самодеятельной песни». Вот где раздолье для философствования. Русской классической культуре не известен этот немотивированный практическими соображениями поход в лес с целью спеть про любовь. Где искать корни-истоки? Конечно же в китайской мудрости. Эти все лесные песни про любовь – не что иное, как отечественная интерпретация дао – пути. При этом, как у нас, у русских, принято, мы все подверстываем под отечественный балалаечный лад. Песенки про «солнышко лесное», «зеленую карету» нарушают естественные пропорции между организованным ландшафтом и тематикой чувствоизлияния. Мы воспринимаем природу не по-китайски – не как разумную норму-оптимум (мин), а как декоративный «уход в себя».
    Литература свидетельствует: дай русскому человеку карту звездного неба и прикажи: «Вот тебе бесконечность, дружок, выкрои из нее хоть кусочек любви», и он докажет, что именно он фэн-шуйный луч света в темном царстве.
    Пора взглянуть на любовный конфликт литературы матушки-России раскосыми глазами китайского соседа.
    Так и не укоренившийся в России фэн-шуй все же подсказывает набраться храбрости и поведать о том, что в Китае почти все китайцы – и даже русская литература там китайская. Чуток поговорим о китайских переводах русской классики.
    Начнем с Островского. Первой переведенной пьесой Островского на китайский язык стала «Гроза». Перевели ее в 1921 году непосредственно с языка оригинала (что очень важно!), так как часто русская словесность переводилась с языков-посредников. С этого времени «певца Замоскворечья» начинают активно издавать.
    В 1947 году драматург Чэнь Бай-чэнь переработал пьесу «Бесприданница» и под названием «Любовь над обрывом» (кстати, читатель, обрати внимание на слово «любовь», в русском оригинале доминирует социально-экономический аспект) выпустил ее отдельной книжкой. Сюжет и герои пьесы Островского стали китайскими.
    «Китайское» содержание пьесы «Любовь над обрывом» по либретто «Бесприданницы» таково: лето 1945 года, накануне разгрома Японии. Чунцин (наш Бряхимов) задыхается от зноя. Южный берег Янцзы (наша Волга) благодаря близости гор и реки считается прохладным местом. Управляющий торговой фирмой Юй Ю-нань (наш Паратов) по рекомендации своих приятелей Ван Ци и Ху Цзыюня (наши Кнуров и Вожеватов) тоже отправился на южный берег присмотреть себе дом, и когда он обнаруживает, что поблизости живет молоденькая и красивая студентка Фань Янь (наша Лариса Огудалова), то решает приобрести в этих местах дачу.
    Фань Янь учится музыке. Она молода и наивна. Большое влияние на нее оказывает ее старшая замужняя сестра Фань Цзе (заменитель Хариты Игнатьевны). Мелкий чиновник Сунь Кэ-оу (наш Карандышев) тщетно пытается добиться руки младшей. Юй Ю-нань начинает оказывать знаки внимания Фань Янь. Он дарит девушке пианино, завоевывает ее расположение и пылкую любовь.
    – Ничего себе! – скажет Белинский.
    – Никогда бы не подумал! – скажет Добролюбов.
    – Вот это да! – скажет Чернышевский.
    Сообщение о капитуляции Японии. Цены на товары стремительно падают. Страх Юя потерпеть убытки и желание нажиться на победе приводят к решению немедленно, в ту же ночь, самолетом вылететь в Шанхай. Фань Янь он бросает. В течение года Сунь Кэоу пытается добиться руки Фань Янь. Стараясь стереть память о Юе, Фань Янь просит Кэ-оу немедленно увезти ее из Чунцина в Лэшань (вероятно, наша Кострома). Сунь настаивает на том, чтобы провести церемонию помолвки в Чунцине. Помолвка назначается на следующий день. В этот момент из Шанхая (видимо, из нашей Москвы) возвращается Юй Ю-нань.
    Любовь Фань Янь к нему вспыхивает с новой силой. Они тайком отправляются в Чунцин. После счастливо проведенной ночи с Фань Янь Юй снова исчезает, покинув ее навсегда. Узнав о случившемся, Кэ-оу в гневе решает отомстить Ю-наню. От угрызений совести Фань Янь кончает с собой. А Юй, оставив бесприданницу, вернется в Шанхай, где сделает блестящую партию, получит за женой большое приданое и обогатится за счет победы над Японией. Уф, переведем дыхание.
    Порассуждаем. Хоть и есть в названии китайской пьесы слово «любовь», оно тоже ничего не значит, как и в русском оригинале. Что в Китае, что в России чувство как-то второстепенно. Все что угодно, главное – деньги, социалка, опять деньги, а чувство где-то там – далеко от Чунцина или Костромы.
    Чехову повезло так же – ни больше ни меньше. Его переводили с английского и японского языков. Известен даже факт переложения пьес Чехова и издания их в виде рассказов. В книгу «Пьесы А. П. Чехова», которую подготовил к публикации в 1948 году Сяо Сай, вошли пересказы 12 драматических произведений. Названием некоторых послужили реплики действующих лиц: «Ни любви, ни ненависти, ни великодушия!» («Иванов»); «Зачем я живу?» («Трагик поневоле»); «Холодно, холодно, холодно!» («Чайка»). Многие переводы заглавий, как правило, слишком длинны и часто невразумительны: «Замок и ключ» («Медведь»); «Спор о Воловьих Лужках и охотничьих собаках» («Предложение»); «Счастливейшие дни и скандалистка не ко времени» («Юбилей»); «Уговор, доброе имя, опьянение и бегство» («Свадьба»); «А ты еще любишь дядю Ваню?» («Дядя Ваня»); «Три сестры плывут по течению» («Три сестры»); «Кто вырубил вишневый сад?» («Вишневый сад»).
    В подобном переложении был свой резон: китайские читатели получили возможность в одной книжке сразу же познакомиться с содержанием чуть ли не всей драматургии Чехова. В Китае довольно широко популяризировались произведения иностранных писателей в огрызках, переложениях, пересказах, в виде книжек-картинок.
    Произнесем с радостной патетикой: любят в Китае нашу словесность! Усилим скорбной репликой: как же они эту словесность китаизировали! Заручимся примерами других переводов названий русских произведений на китайский язык. «Капитанская дочка» – «Сон бабочки среди цветов». «Метель» удачно озаглавлена в переводе «Снег – сват». «Дубровский» назван «Месть и встреча с красавицей», «Бэла» Лермонтова – очень причудливо – «Памятник с серебряными пуговицами».
    – Ничего себе! – скажет Белинский.
    – Никогда бы не подумал! – скажет Добролюбов.
    – Вот это да! – скажет Чернышевский.
    Толстого китайцы любили переводить. Вот примеры: «Кавказский пленник» – «Дьявол» (под заголовком «Грань человека и дьявола»), «Крейцерова соната» – «Страсть и ненависть» (иной перевод – «Позднышев убивает жену»), «Воскресение» – под заголовком «Сердце в плену», «Детство, отрочество и юность» – «Убеждение личным примером».
    Довольно всех этих китайских переводческих радостей. Хотя... Читатель, ты почувствовал, как много эротики в китайских переводах русской классики? Как это все звучит приятно для уха и сердца – «Сон бабочки среди цветов»! «А ты еще любишь дядю Ваню?», «Страсть и ненависть», «Сердце в плену». Сколь много в них поэзии, ожиданий, мечты. Эх! Нам бы такое...
    Пора подводить совсем неутешительные любовные итоги. Хочется читателю узнать из книжки русской что-нибудь про первое и всегда единственное чувство, а наш, русский, писатель тебе расскажет про мировые проблемы, неразрешаемые дилеммы, чувственные казусы. В итоге ощущаешь себя Ли Чжун-сю на свидании с Сунь Кэ-оу. Бр-р-р-р.
    Что же остается делать?! Правильный ответ: небо. Или девятнадцать. Или вечность. Но лучше: любовь.
    Надо любить, читать книжки, жить, пытаться сквозь толщу психологических и философских рассуждений рассмотреть себя. И ее, единственную.
    А пока громко, по-русски, произнесем: «Слава русской литературе! Слава чань-буддизму!»
    Пусть у нашего русского чувства все будет фэн-шуй.

Девушка с веслом

    В революционные годы многим казалось: новый социальный строй вызовет глубокие перемены в отношениях между полами, искоренит все человеческие несовершенства и даже изменит представление о красоте. Долой изнеженную хрупкость, долой купеческую пышность! Женщина и мужчина должны были стать в равной мере спортивными, здоровыми, сильными – как иначе коммунизм построишь? Известный сексолог И. С. Кон утверждает: «Советский тоталитаризм, как и всякий иной, был по своей сути мужской культурой». Доказательства этому легко найти в эпохе 1930-х годов, которая отличается «обилием обнаженной мужской плоти» – парады с участием полуобнаженных гимнастов, многочисленные скульптуры спортсменов, расцвет спортивной фотографии. Не построенный культовый Дворец Советов должны были украшать гигантские фигуры обнаженных мужчин, марширующих с развевающимися флагами в руках.
    Исследователь отмечает: «В отличие от нацистского, в советском искусстве гениталии всегда закрыты, его телесный эталон больше напоминает унисекс. Но этот "унисекс", как в эстетике, так и в педагогике, был сильно маскулинизирован». Советское «равенство полов» молчаливо предполагало адаптацию женского тела к традиционному мужскому стандарту. Иначе не могло быть: все одинаково работают, все готовятся к обороне, никаких особых женских проблем и т. д. Это отразилось и на канонах изображения женщин в советском искусстве. Сегодня мы назвали бы знаменитую парковую «девушку с веслом» мужеподобной. Скульпторы и художники, изображая женщин, акцентировали внимание на широких плечах, выступающих мускулах, крепких руках и ногах. Равенство полов вело к их сходству. Взгляните на широкие улыбки, уверенные лица этих крестьянок и спортсменок – никакой женской робости, застенчивости, уступчивости. Эти труженицы словно говорят: «Будем как мужчины».
    Однако все не так просто: «гипертрофия одних "маскулинных" ценностей (коллективизм, дисциплина, самоотверженность), – рассуждает И. С. Кон, – достигалась за счет атрофии других, не менее важных черт – энергии, инициативы, независимости и самостоятельности». Это, наряду с безотцовщиной послевоенных лет, превалированием женщин-учительниц в школе, обернулось подавлением мужского начала в нашей стране. Мальчики начали чувствовать себя подавленными и затерянными в бабьем царстве, тем более что женщины вокруг были все как на подбор – доминирующего типа, сильные, уверенные в своей правоте – ну, словом, воспитанные как мужчины.
    Проблема «феминизации мужчин» и «маскулинизации женщин» появилась на страницах советской массовой прессы в 1970-х годах, начиная со статей И. С. Кона в «Литературной газете». С тех пор споры не затихают.
    Немногочисленны варианты компенсации мужчинами своей слабой маскулинности: желание выглядеть сильным и агрессивным мужиком, утверждение себя в пьянстве, драках, жестокости, практике социального и сексуального насилия.
    Оборотная сторона покорности и покладистости в общественной жизни – жестокая тирания дома, в семье, по отношению к жене и детям.
    Социальная пассивность и связанная с нею выученная беспомощность компенсировалась отказом от личной ответственности и бегством в беззаботный игровой мир вечного мальчишества. Такие мужчины навсегда отказываются от личной независимости, а вместе с нею – от ответственности, передоверяя социальную ответственность начальству, а семейную – жене.
    В итоге недовольны оба пола. Женщины патетически вопрошают «Где найти настоящего мужчину?», а мужчины сетуют на исчезновение истинных женщин.
    Русские кинематографические истории любви семидесятых – восьмидесятых годов XX века изобилуют образами непутевых мужчин и сильных женщин. Пьяницу-сантехника («Афоня») спасает любящая медсестра. Герой фильма «Полеты во сне и наяву» мыкается в поисках спасения. Немолодой безвольный переводчик мечется между двумя женщинами («Осенний марафон»). Персонаж, сыгранный Виталием Соломиным в «Зимней вишне», постоянно не оправдывает надежд своей возлюбленной.
    В то же время никого не удивляет, что героини любят этих «неправильных» мужчин. Фильмы поздней советской эпохи в один голос воспевают иррациональность чувства. Любовь, показанная в этих кинолентах, неизменно усложняет жизнь. Чувство мятежно, оно не подчиняется никаким законам, прежде всего – законам логики, и потому вполне безобидные лав-стори казались в то время слегка диссидентскими. Подвыпивший романтик Женя Лукашин торжествует над практичным и серьезным женихом Ипполитом («Ирония судьбы»). Обаятельный и безответственный герой Виталия Соломина одерживал верх над положительным и обеспеченным иностранцем в исполнении Ивара Калныньша («Зимняя вишня»). Апогея эта тема достигает в «Забытой мелодии для флейты» Эльдара Рязанова. Влюбленность чиновника-героя в медсестру оборачивается бунтом против системы. Потому что любовь – территория свободы. Ну-ну...

Попытка счастья

    Куда более прагматичен XXI век. Как бы ни хотелось самым восторженным мужчинам увидеть в современных русских девушках духовных наследниц Настасьи Филипповны, ничего не получится. Наши современницы перестали грезить о несбыточной любви, активно ищут земного счастья. А счастье, решили они, немыслимо без материального благополучия. Одни с мужским упорством овладели профессиями и начали зарабатывать деньги, другие занялась поиском состоятельных мужчин.
    Бытовые тяготы, которые выпали на долю наших женщин в постперестроечное время, открытие границ, многочисленные международные конкурсы красоты заставили русскую женщину сменить приоритеты. Видя, какую тяжелую жизнь прожили их матери, девочки стали искать счастья в замужестве. Идеальными мужчинами им казались богатые русские и практически любые иностранцы. Гламурные журналы научили девушек манипулировать окружающими.
    Образ жертвенной женщины вытесняется женщиной-игрушкой, женщиной-призом. Социологи отмечают, что образ красивой, успешной, образованной, белокожей россиянки позиционируется как товар, который-де не оценили на внутреннем рынке. Брачные агентства и сами женщины наперебой рассказывают о достоинствах русских невест. Стать содержанкой у богатого мужа – мечта многих россиянок, уставших от ежедневной борьбы за существование.
    Тем не менее демографические исследования и социологические опросы свидетельствуют о понижении ценности брака как такового. Возраст вступления в брак повышается и у женщин, и у мужчин. Средний возраст российской невесты в первом браке, по самым последним оценкам, приближается к 24 годам – недавно он составлял 21 – 22 года. В Эстонии, Венгрии, Хорватии и Чехии этот показатель равен 25 годам. В западных странах «нормальный» возраст первого замужества составляет 26 – 28 лет и продолжает увеличиваться (в Швеции, к примеру, он преодолел 30-летнюю планку).
    В России уходят в прошлое ранние браки, стимулированные добрачной незапланированной беременностью. Что касается внебрачных рождений, то если в 1980 году у матерей до 20 лет доля внебрачных рождений в общем числе рождений составляла 18,7 %, в 1990 году – 20,2 %, то в 2004 году – 47,3 %. Традиционное прикрытие добрачного «позора» скоропалительным браком получает все меньшее распространение.
    Социологи фиксируют решительный отказ от традиционного отношения к замужеству как безальтернативному пути для успешной самореализации девушки. По результатам последних опросов, выходит, что «хорошая работа» более важна для ее будущего, чем «удачное замужество». Отдавая предпочтение либо удачному замужеству, либо хорошей работе, опрашиваемые могли исходить не только из ценностных соображений – как, к примеру, строить свою жизнь женщине, где себя реализовать. Многие руководствовались прагматическими мотивами – стратегией, которая сегодня приносит больший выигрыш. Однако, даже если дело только в прагматизме, то это еще больше убеждает нас, что патриархальные устои – представление об обязательности брака как социальной норме – разрушены почти до основания.
    Стиль одежды большинства молодых русских женщин очень женствен, наводит на мысли о любви и чувственных радостях. Лишь некоторые наши соотечественницы носят одежду в стиле унисекс, как бы показывая всем видом, что готовы жить в мужском мире и общаться на равных. Эмансипация – роскошь не по карману русской женщине, которая находится в условиях жестокой борьбы за выживание. А красота, как говаривали герои Достоевского, – страшная и ужасная сила. Оружие. И сексапильность, и кокетство – тоже оружие. Красивую женщину лучше примут, реже обидят, чаще пожалеют, проявят больше внимания. Не может она в нашем суровом мире выглядеть как «свой парень».
    Многих иностранцев приводит в недоумение: почему русская женщина всегда при полном макияже, на высоких каблуках, в соблазнительной одежде? Одни считают, что причиной является неуверенность в себе, другие – стремление привлечь мужчину. Женщина сигнализирует о том, что она принадлежит к слабому полу: «Смотрите, мол, я существо слабое, беззащитное, на тоненьких шпильках, я не создана для борьбы, будьте со мной помягче...» Многие дамы подтвердят, что этот прием прекрасно работает во многих ситуациях. Потому что настоящий сильный мужчина не станет сердиться на эфирное создание...
    Финская журналистка Анна-Лена Лаурен пишет, что, работая в России, стала подчиняться местным правилам поведения и дресс-коду, а потому сменила спортивные туфли на женственные сапожки, куртку – на приталенное пальто и даже стала пользоваться макияжем. При этом она уверена, что ей все равно не стать такой красивой, как русские женщины.
    Потому что наши, русские, не симулируют женственность – это их истинная сущность. А всякие там томные взгляды и длинные ногти – только внешние проявления, которые, можно допустить, делают зримой душу настоящей женщины.

«Белолица, черноброва»

    Русская литература и живопись создали множество портретов славянских красавиц, полных и стройных, блондинок и брюнеток. Белая кожа, румяные щеки, черные брови, толстая и длинная коса – главные признаки женской красоты в фольклоре.
    По русским эстетическим канонам XVI – XVII веков красота женщины в немалой степени состояла из дородности. Для того чтобы поправиться, представительницы слабого пола натощак выпивали водки. По словам Костомарова, русские мужчины любили женщин с длинными ушами, поэтому некоторые из них вытягивали себе уши специально.
    Посмотрим на русских женщин глазами иностранцев. Иоганн Корб в XVII веке писал: «Женщины в Московии имеют рост стройный и лицо красивое, но врожденную красоту свою искажают излишними румянами; стан у них также не всегда так соразмерен и хорош, как у прочих европеянок, потому что женщины в Московии носят широкое платье, и их тело, нигде не стесняясь убором, разрастается как попало».
    Адам Олеарий отмечает, что женщины среднего роста, в общем, красиво сложены, нежны лицом и телом. С ним соглашается и Петр Петрей де Ерлезунда, причем в его описании явно можно почувствовать восхищение русской женщиной, ее красотой: «Что касается женщин, они чрезвычайно красивы и белы лицом, очень стройны, имеют небольшие груди, большие черные глаза, нежные руки и тонкие пальцы». Несколько иную точку зрения высказывает Яков Рейтенфельс: «Внешний вид женщин несколько более изящен (чем мужчин), но лицо у них круглое, губы выдаются вперед...» Затем он все-таки добавляет со снисхождением: «Хотя не могу отрицать того, что и у русских встречаются свои Венеры».
    В чем точно у мужчин – наблюдателей прошлого – не было разногласий, так это в том, что русские женщины злоупотребляли косметикой. Об этом пишет Костомаров: «Женщины, сами по себе красивые, белились и румянились до того, что совершенно изменяли выражение своего лица и походили на размалеванных кукол». Вот что говорил по этому поводу в XVII веке голштинец Адам Олеарий: «В городах женщины румянятся и белятся, притом так грубо и заметно, что кажется, будто кто-нибудь пригорошнею муки провел по лицу их и кистью выкрасил щеки в красную краску. Они чернят также, а иногда окрашивают в коричневый цвет брови и ресницы».
    Нельзя сказать, что европейки вовсе не пользовались косметикой, но они делали это так искусно по сравнению с русскими женщинами, что европейские мужчины не замечали белил и красок на лицах своих жен. Вдвойне удивляло иностранцев, то, что русские женщины пользовались косметикой не тайно от своих мужей, а наоборот, «едва ли не самый беднейший во всей земле мужчина покупает жене румяна и краски», пишет Костомаров. На Руси считалось вполне обыденным, когда муж ехал на базар, чтобы купить своей дражайшей половине белила, мази, притирания. По свидетельствам некоторых иностранных путешественников, необычным было как раз неупотребление русскими женщинами косметики. Даже если женщина от природы красивее, чем после нанесения румян, она должна была краситься по моде, чтобы вид естественной красоты не затмевал искусственной и чтобы не подвергнуться насмешкам.
    Со слов Олеария Костомаров приводит такой случай: «При Михаиле Федоровиче одна русская боярыня, княгиня Черкасская, красивая собою, не хотела румяниться, так тогдашнее общество издевалось над нею; так силен был обычай; а между тем церковь его не оправдывала, и в 1661 году новгородский митрополит запрещал пускать в церковь набеленных женщин».
    Подтверждение этому случаю находим у Якова Рейтенфельса: «Обыкновение румяниться считается, в силу привычки, столь необходимым, что женщину, не пожелавшую покрасить свое лицо, сочли бы за надменную и стремящуюся отличиться перед другими, ибо она-де дерзко считает себя достаточно красивою и нарядною и без краски и искусственных прикрас».
    Англичанин Джайлс Флетчер дает свое объяснение чрезмерному употреблению косметики русскими женщинами; он полагает, что женщины, белясь и румянясь, стараются скрыть таким образом дурной цвет лица, который приобретают из-за жарко натопленных печей в помещениях и из-за мороза. Очевидно, англичанин не знал, что от мороза бывает здоровый румянец.
    А мужья, пишет Флетчер, радуются, что из страшных женщин они превращаются в красивые куклы. От краски морщится кожа, и они становятся еще безобразнее, когда ее смоют. Так же объясняет факт и английский поэт Турбервилль, упоминая о том, что женщины красят закопченную, смуглую кожу. Рейтенфельс отмечает, что русские женщины, приближаясь к старости, имеют лица, изборожденные морщинами, потому что всю жизнь неумеренно пользовались косметикой.
    Самый радикальный пример того, как красились русские женщины, приводит швед Петр Петрей де Ерлезунда. Он пишет, что женщины не только лицо, но и глаза, шею и руки красят разными красками, белою, красною, синею и темною: черные ресницы делают белыми, белые опять черными или темными, и проводят линии так грубо и толсто, что всякий это заметит. С точки зрения европейца, это настоящее варварство. Отметим, кстати, что и сегодня наши соотечественницы интенсивнее пользуются макияжем, чем их западные сестры.
    Что шокировало иностранцев более всего в русской моде, так это обычай чернить зубы. Придворный медик Коллинз объяснял это тем, что от нехватки витаминов и кальция зубы теряли белизну и женщины пытались вернуть ее ртутными препаратами. Через какое-то время портились зубы – и здоровье в целом. Вот тогда все зубы решительно натирались каким-то черным веществом, чтобы придать им одинаковый вид. Правда, эта мода продержалась не более пятидесяти лет, чуть захватив часть XVIII века.
    В XVIII веке образованные русские женщины начинают одеваться по-европейски, затягивать талию. Все же нередко русские предпочитают пышнотелых женщин – вот, например, лесковские герои: «...Любим, чтобы женщина стояла не на долгих ножках, да на крепоньких, чтоб она не путалась, а как шарок всюду каталась и поспевала ...» Да и Кустодиев создал целую галерею русских Венер, чьи прелести поистине необозримы.
    Мода на тот или иной тип внешности колебалась. Сама по себе она может немало рассказать об умонастроениях общества. Говорят, обладательницы узких бедер и мальчишеской фигуры пользуются большим успехом в эпохи кризисов, ширококостные – во времена стабильности. Так бессознательно выражается желание или нежелание мужчин обзаводиться семьей и детишками. Заметим, что социалистическое и нацистское искусство предпочитало изображать крепко сбитых женщин, которые должны были рожать славных солдат.
    Сегодня наши молодые соотечественницы любой ценой стремятся обрести не только стройность, нет – даже худобу. Любая купчиха XIX века только плечами бы пожала. Ведь еще сто лет назад могла считаться комплиментом фраза: «А вы пополнели, похорошели!» Впрочем, не будем обобщать. Настасья Филипповна, самая знаменитая красавица Достоевского, худощава. Хотя это и не говорит о вкусах самого Достоевского. В письмах он постоянно советует своей жене пополнеть.
    Вот мнение француза Жана Арсена Франсуа Ансело (XIX век): «Привыкнув к особенному складу их лиц, начинаешь находить определенное очарование в живости черт, остроте взгляда, разнообразии выражения. Пестрота ярких цветов и украшений их национального костюма очень живописна, однако эта одежда лишает женщин природной грации и элегантности, так как по варварскому обычаю талия поднята к подмышкам». Маркизу де Кюстину также довелось видеть среди простонародья «несколько женских лиц совершенной красоты». Он особенно отмечает «прелестные, почти античные линии рта». Взыскательного маркиза также огорчает одежда, которая отмечена «полным отсутствием кокетства».
    С тех пор славянки, судя по всему, заметно похорошели. Восторгам современных западных мужчин нет пределов. Впрочем, уже вскоре после революции 1917 года многие европейцы имели возможность любоваться русскими красавицами. Дворянки, представительницы особой аристократической породы, работали «манекенами» на европейских показах мод. Именно тогда на Западе в полной мере оценили русскую красоту.
    Французский писатель Фредерик Бегбедер в романе «Идеаль» пишет: «Русская красота не сводится к литературе и лесам, основной ее параметр – женщины. Американки слишком здоровые, француженки слишком капризные, немки слишком спортивные, японки слишком покорные, итальянки слишком ревнивые, англичанки слишком пьющие. Остаются русские. Весь мир наслышан о властирусских женщин; именно поэтому им отказывают в визах. Женщины всех национальностей ненавидят их, потому что красота несправедлива, а против несправедливости следует бороться».
    Иностранцы выделяют красоту как наиболее значимую характеристику русской женщины. Мы слышим и читаем такие высказывания: «Русские женщины даже не просто красивы, они безумно красивы, настолько красивы, что словами это не объяснишь», «Я часто езжу по Европе, видел много симпатичных женщин, но теперь я понимаю, что такие, потрясающе обаятельные и женственные, есть только в России». Красота раскрывается через привлекательность, обаяние, очарование, сексуальность, изысканность, элегантность. Очень значимой оказывается женственность: «Русские женщины красятся и держатся более женственно, чем швейцарские». Отмечается, что русские женщины следят за собой, подчеркивают одеждой свою привлекательность. Часто говорится о красоте глаз, причем в самых разных контекстах: «У них необычайно красивые глаза» и «Они же там все ведьмы! У нее и глаза, наверное, зеленые и сверкают! Она тебя заколдует и обдерет как липку».
    Возникает правомерный вопрос: почему наши женщины, затюканные непростым бытом, блистают красой ярче, чем их западные сестры? Современные писатели и журналисты находят весьма остроумные объяснения. Одна из причин может заключаться в том, что в России не было... охоты на ведьм. На протяжении веков наиболее красивых и сексапильных женщин в Европе планомерно уничтожали по обвинению в колдовстве. Таким образом, там был непоправимо испорчен женский генофонд. Ну а в России, само собой, мужской. Войны, революции, пьянство, знаете ли.

Времена и нравы

    Странным и