Скачать fb2
Труды

Труды

Аннотация

    Текст воспроизведен по изданию: Сульпиций Север. Сочинения. М. РОССПЭН. 1999. Переводчик А.И.Донченко. Сетевая версия - Тhietmar. 2004
    Текст предоставлен Тимофеевым Е.А. сайту www.vostlit.info

    В основу настоящего издания положена первая научная публикация сочинений Сульпиция Севера и произведений, приписываемых ему, осуществленная немецким ученым Карлом Хальмом в 1866 году - Sulpicii Severi libri qui supersunt. Ed. K. Halm. Vindobonae, 1866 (Сorpus scriptorum ecclesiasticorum latinorum, vol.1). Все произведения, кроме “Хроники”, на русском языке публикуются впервые. При работе над переводом учтены более поздние публикации “Жития Мартина”, выполненные под руководством Ж. Фонтэна.

    Хроника

    Перевод выполнен по указанному изданию, с. 1-105. На русском языке это произведение Сульпиция издавалось в начале XX века под названием “Сульпиция Севера Священная и церковная история. М., 1915”, однако в нем отсутствовал какой-либо научный аппарат и сам перевод был выполнен с неудовлетворительного по качеству издания в Патрологии Ж. Миня.

    * * *
    Житие святого Мартина, епископа и исповедника
    Перевод выполнен по тому же изданию, с. 107-137.

    * * *
    Письма
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.138-151

    * * *
    Диалоги
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.152-216.

    * * *
    Послания, приписываемые Сульпицию Северу
    I. Письмо святого Севера, пресвитера, к его сестре Клавдии о Страшном Суде
    Перевод выполнен по тому же изданию, стр.218-223.

    * * *
    II. Письмо святого Севера к сестре Клавдии о девстве
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.224-250

    * * *
    III. Письмо Севера к святому епископу Павлу
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.251.

    * * *
    IV. Другое письмо
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.252-253.

    * * *
    V. Другое письмо
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.253-254.

    * * *
    VI. К Сальвию
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.254-256.

    * * *
    VII. Начало другого письма
    Перевод выполнен по тому же изданию, с.256.



А. И. Донченко. СУЛЬПИЦИЙ СЕВЕР И ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

    Моим дорогим родителям Екатерине Арсентьевне и Ивану Ильичу, посвящается

Общие сведения о биографии Сульпиция

    Сульпиций Север происходил из знатной, хотя и несенаторской, аквитанской фамилии[1]. Дата его рождения точно неизвестна, более или менее определенно можно сказать лишь то, что он был младшим современником Паулина Ноланского, который родился в 355 г.[2] Наши знания о частной жизни Сульпиция весьма скудны, поскольку его письма в большей своей части утеряны и ни его “Хроника”, ни труды, посвященные Мартину Турскому, не дают сведений о личности аквитанского писателя. О периоде с 395 по 404 г. мы еще можем получить более или менее достоверные и четкие сведения благодаря письмам Паулина к Сульпицию, но именно этот промежуток как раз и является важнейшим периодом жизни Сульпиция, на время которого приходится его обращение к аскетической жизни и литературным трудам. Отдельно от других стоит сообщение Иеронима в его комментарии на Иезикииля (410/412 г.)[3], из которого становится ясно, что Сульпиций пережил время ужасных вторжений германцев в конце IV в. Другой источник по интересующей нас проблеме - гл. 19 “De viris illustribus” Геннадия Массилийского, сочинения, написанного в конце V в. Он сообщает, что Сульпиций был священником и что на старости лет временно впал в соблазн пелагианства. Позже Сульпиций осознал свою ошибку и дал обет молчания[4]. Это означает, что он был еще жив в 20-е гг. V в., когда в Южной Галлии вспыхнул спор о полупелагианстве. Год смерти Сульпиция нам неизвестен.

    Судя по тому успеху, который он имел в качестве адвоката, и по стилю его произведений, Сульпиций получил хорошее образование. Возможно это произошло в Галлии, вероятно в Бордо, о чем косвенно свидетельствует его дружба с Паулином.
    Основное внимание в позднеклассическом образовании уделялось риторике, которой славилась именно Аквитания. В процессе обучения одним из главных приемов было составление и декламация речей воображаемых персонажей. Общее определение этой формы образования можно выразить словами Августина: “Тут учатся словам, тут приобретают красноречие, совершенно необходимое, чтобы убеждать и развивать свои мысли”[5]. Поэтому следующим, весьма естественным, шагом для Сульпиция было избрание карьеры адвоката: это была та сфера деятельности, где риторика была крайне необходима, а, с другой стороны, адвокатская практика открывала прекрасные возможности для честолюбивого юноши, чье общественное положение, само по себе, еще не открывало пути к государственным должностям[6]. Другим шагом в этом же направлении была выгодная женитьба: мы узнаем о богатстве сенаторской фамилии невесты, и о стенографах, предоставленных Сульпицию его тещей[7]. Мы не знаем был ли к тому времени Сульпиций язычником или христианином. Последнее более вероятно, но в данном случае это и не столь важно: перед нами пример типичной карьеры образованного человека конца IV в. В момент обращения Сульпиция к аскетической жизни его друг Паулин сравнивает благосклонную судьбу Севера со своей: “(Ты был) почти в расцвете сил, более обласканный, менее обремененный наследственным богатством, но отнюдь не беднее умом; и, обладая именем в риторических кругах, ты был опутан суетой судилища - этого театра мира”[8].
    Внешне могло показаться, что Сульпиций процветал и жизненный путь, расстилавшийся перед ним, был ясным и прямым, но, как это часто бывает, в один момент перед ним был поставлен вопрос о смысле и цели всей его жизни, с ее погоней за мирскими успехами: судя по всему, величайшее потрясение было вызвано неожиданной смертью жены (о других родственниках Сульпиция мы не знаем ничего)[9]. В этом отношении Сульпиций проявляет больше внимания к своей теще, благочестивой даме по имени Бассула, чем к своему собственному отцу, который мало симпатизировал аскетическим устремлениям раннего христианства[10].
    Возможность влияния смерти жены на решение Сульпиция резко изменить свой образ жизни остается, пусть и обоснованной, но догадкой, в то время, как мы обретаем более прочную почву, когда говорим о влиянии его близкого друга Паулина. Этот родовитый и богатый человек постепенно и целеустремленно в течение нескольких лет двигался к полному посвящению всей своей жизни Богу[11]. В 381 г. он управлял Кампанией, в Италии, и там проявлял особое уважение к местному святому, Феликсу из Нолы. Позже из Италии он вернулся в свое обширное поместье в Аквитании и женился на благочестивой испанке Ферасии. Возможно, именно она поспособствовала росту благочестивых настроений Паулина и его решению креститься в Бордо. В дальнейшем большую роль сыграл и тот факт, что Мартин Турский исцелил Паулина от глазной болезни[12]. В 389 г. произошла трагедия: брат Паулина погиб насильственной смертью, а сам он вполне реально мог расстаться и с богатством, и с жизнью. Наверное, поэтому он и перебрался из Аквитании в Испанию. В довершении всего, когда жена родила Паулину сына, тот умер всего через 8 дней. Эти несчастья, судя по всему, побудили Паулина и Ферасию принять окончательное решение оставить мирскую жизнь и принять монашество. В 393 г. они продали свои богатые родовые поместья и два года спустя направились в Нолу, где и провели остаток своих дней у гробницы св. Феликса.
    Столь радикальная перемена образа жизни друга не могла не повлиять на Сульпиция. Действительно, оглядываясь из 397 г. назад, Паулин имел все основания предположить, что они двигались с Сульпицием одной дорогой, которая вела к обращению к аскетизму. Хотя, строго говоря, свидетельство того времени показывает, что Паулин первым принял такое решение и он очень желал, чтобы его друг последовал его примеру[13]. Возможно, именно благодаря Паулину Сульпиций заинтересовался Мартином Турским. Паулин, встретив Мартина и испытав на себе его целительную силу, рассказал Сульпицию о “его вере, образе жизни, духовной власти”, тех качествах, которые вдохновили Сульпиция посетить Мартина и написать о нем. Возможно, что первое свое паломничество в Тур Сульпиций совершил в 393 или 394 г. - отчасти с тем, чтобы самому увидеть святого человека, отчасти для того, чтобы собрать материал для задуманной биографии[14]. Тот факт, что Сульпиций намеревался описать жизнь монаха-епископа подразумевает, что он начал размышлять о последствиях монашеской жизни. Вполне возможно, что он уже прочитал “Житие Антония” и, возможно, жизнеописания святых, составленных Иеронимом, а также другую аскетическую литературу[15]. Однако Сульпиций пока еще не решился принять монашескую жизнь для себя, так как Мартин некоторое время был вынужден уговаривать его, чтобы он освободил себя от бремени мирской жизни, дабы беспрепятственно следовать Христу, и приводил ему пример Паулина, который, исполнившись евангельского духа, достиг почти невозможного: продал все свое имущество и роздал деньги бедным[16].
    Сульпиций был очарован Мартином и его монастырем Мармутье. Также свою роль сыграла твердая уверенность Мартина в близком конце света[17]. Во всяком случае, призывы Мартина и Паулина вскоре принесли свои плоды. В 394 или начале 395 г. Сульпиций делает решительный шаг. Он избавляет себя от земельных владений и оканчивает свою юридическую карьеру с тем, чтобы полностью посвятить себя следованию Христу, как это сделали Мартин и Паулин. Таким образом, он стал, если не монахом, в привычном смысле этого слова, то, по крайней мере, “слугой Божьим”.

I. Сульпиций, “слуга Божий”

1. Примулиак

    Решение Сульпиция бросить светскую карьеру ради служения Богу было принято вопреки воле отца, но с одобрения тещи. Сульпиций отказался от своего права на наследственные земли и продал собственность, которую ему принес брак, использовав вырученную сумму для помощи бедным[18]. Он оставил для себя только одно имение, но даже в нем передал права законного владения местной церкви, не оставив себе ничего, кроме права узуфрукта[19]. Точное местоположение этого поместья неизвестно, но похоже, что оно находилось недалеко от Тулузы и Нарбона, возможно к западу от них[20].
    Именно там, в Примулиаке, Сульпиций, возможно при поддержке своей тещи Бассулы, создал свой вариант монашеской жизни[21]. Хотя Север не был связан с монастырем в Мармутье, все же дух монашеской обители Мартина безусловно вдохновлял его при обустройстве Примулиака. Паулин сообщает, что посланники Сульпиция описывают ему аквитанского друга “как слугу Божьего, не раба маммоны. Мартин проглядывает сквозь тебя, в тебе живет Кляр и в тебе исполняется Евангелие”[22]. Кляр упомянут здесь для того, чтобы провести связь Примулиака и Мармутье, поскольку Сульпиций продолжал паломничества в Тур[23]. Кляр был одним из знатнорожденных учеников Мартина, который поселился около Мармутье, где его выдающаяся вера, в свою очередь, привлекла к нему учеников. Он умер вскоре после кончины Мартина и почитался Сульпицием и Паулином как святой, а потому его похоронили под алтарем в Примулиаке[24].
    Паулин хвалит Сульпиция за его жизнь, “постороннюю” этому миру. Вместо наполнения своего дома мебелью и богатством, “ты заполняешь его странниками и нуждающимися, оставляя для себя только один угол. Как последний слуга ты прислуживаешь своим собственным рабам. Ты ведешь себя не как отец почтенного семейства, давая временное пристанище в своем доме, но, скорее, сам размещаешься здесь как наемный слуга или наниматель”[25]. Возможно “странники и нуждающиеся” - это духовные братья, которые, как надеялся Паулин, вместе с Сульпицием присоединятся к почитанию св. Феликса Ноланского, а “мальчики” - его слуги. Они носили обычную тонзуру и одеяние монахов[26]. Мальчики, доверенные Сульпицию, воспитывались им как монахи и готовились стать священниками[27]. Это были духовные сыновья Сульпиция, о которых упоминает Паулин в других местах[28].
    Возможно, что рядом с Примулиаком жили и другие монахи, но они не принадлежали к общине Сульпиция: согласно “Диалогам”, в течение всего первого дня дискуссия шла между Сульпицием и его двумя друзьями, на следующее же утро явилась толпа монахов и клириков из ближайших окрестностей. Похоже, они жили достаточно близко, чтобы узнать о собрании, где рассказывали о Мартине, и пришли поучаствовать в нем[29].
    Помимо непосредственно Примулиака, Сульпиций был тесно связан со своим другом Паулином их общим стремлением к аскетической жизни. Во-первых Паулин очень хотел, чтобы Сульпиций навестил его в Ноле и невозможность для Сульпиция сделать это серьезно осложнила их отношения[30]. Однако к 400 г. Паулин смирился с тем фактом, что их дружба может основываться на регулярном обмене письмами, на ежегодном обмене курьерами, преимущественно монахами. Наиболее известным среди них был монах Виктор, который, по общему соглашению, направлялся как посланник между Примулиаком и Нолой, проводя свое время равным образом там и тут[31]. Паулин послал Сульпицию “евлогию” (похвалу) кампанскому хлебу, как он уже сделал это ранее по отношению к африканскому монаху Алипию. Несколько лет спустя Сульпиций послал своему другу власяницу из верблюжьей шерсти, на которую Паулин откликнулся приветствием: она послужила ему напоминанием о своих грехах и напоминала о библейских героях - Илии, Давиде и Иоанне Крестителе[32]. Каждый из друзей скорбел о своей греховности и восхвалял примеры других святых. Сульпиций послал Паулину свое “Житие Мартина” и, возможно, другие работы о турском епископе[33]. Паулин с гордостью читает их своим близким: Мелании Старшей, Ницетию, епископу Ремесианскому и многим другим святым мужам. Жития святых выстраивались рядом с Библией как основной предмет чтения для аскетов, и сообщается, что Мелания особенно часто принимала участие в этих чтениях[34]. Паулин также с радостью совершал в подражание Мартину ряд уничижительных поступков, например, мытье рук другим, хотя он и признавался, что только один раз зашел столь далеко, что, следуя примеру Христа и Мартина, вымыл другому ноги[35].
    Эта маленькая деталь весьма примечательна. Она говорит о том, что аскетическая жизнь в том виде, как она практиковалась Паулином и Сульпицием, была более утонченной и возвышенной, чем в Мармутье при Мартине. В то время, как последний решительно отвергал приглашения великих мира сего на обеды и пиры, Сульпиций не мог отказать таким людям и настоял на допущении экс-викария Евхерия и консуляра Цельса на слушание рассказа Галла о Мартине[36]. Другое важное отличие заключается в том, что в Мармутье тексты для переписывания давались только молодым монахам, старые же монахи были полностью свободны для молитвы. Сульпиций же оставался весьма книжным человеком. Он имел в своем распоряжении стенографов и обращал внимание на стиль своих произведений, особенно тех, которые были посвящены Мартину, где клаузулы в конце предложения тщательно шлифовались[37]. Он требовал от Паулина исторических сведений для своей “Хроники”. Он построил церковь и баптистерий в Примулиаке и украсил последний изображениями Мартина и Паулина, написав несколько посвятительных стихов. Не удовлетворившись этим, он попросил Паулина составить еще несколько[38].
    Отсюда, конечно же, далеко до образа того святого мужа, которого сам Сульпиций называет inliterato (некнижным) (V. M. 25, 8). Конечно, из этого различия выводы нужно делать с большой осторожностью. Искреннее восхищение Паулина и Сульпиция Мартином объясняется тем вниманием, с каким Мартин относился к ним[39] и сульпициево описание Мартина как немудрствующего лукаво святого мужа есть литературное преувеличение, задуманное для высвечивания “истинной мудрости” в противоположность суетности “пустой философии”, которая часто принимается за мудрость в мире[40]. В действительности же, в монашестве Сульпиция мы не найдем ничего удивительного - или предосудительного, - если соотнесем его не просто с идеализированной картиной Мармутье, но с жизнью и идеалами образованных западных неофитов, таких как Августин Аврелий или Паулин Ноланский и его корреспонденты.
    Паулин, конечно же, воспринимал себя как монаха и свою общину в Ноле - как монастырь; его претензия имела под собой основанием отказ от всей собственности, воздержание, одежду, питание один раз в день и участие в регулярных службах в Ноле[41]. Однако существовала большая разница между Нолой и пустынями Египта. Паулин целомудренно жил со своей женой, так же как Сульпиций - со своей тещей, но строгое монашество требует отделение женщин в отдельные общины[42]. Кроме того, несмотря на все преобразования в Ноле, Паулин не ввел строгие нормы отношений с окружающим миром за пределами монастыря. Конечно, он ограничил свободу общения с нехристианским миром, но он сохранял, и даже инициировал, контакты с христианами из других мест через регулярную переписку, а также через приглашенных в Нолу гостей. Раз в год он приезжал в Рим на праздник св. Петра, хотя Нола сама являлась центром паломничества, привлекая толпы посетителей. Паулин играл активную роль в создании культа св. Феликса в Ноле. Хотя здесь уже было четыре базилики, Паулин добавил пятую, украсив ее мозаикой и стихотворными надписями. Он также не забывал свои литературные таланты, составив панегирик императору Феодосию и ежегодные посвятительные поэмы в честь св. Феликса. Таким образом, хотя Библия отныне и заменила собой языческих классиков, но Паулин продолжал большую часть времени посвящать литературным и культурным трудам. У нас нет никаких свидетельств о том, что он когда-либо занимался какой-то ручной работой.
    С этой точки зрения образ жизни Паулина после его обращения во многом напоминает Сульпиция. Оба увлекались строительством церквей, писали назидательные произведения, способствовали распространению культа святых, оба оставались в тесном контакте с миром за пределами монастырских стен, путешествуя с определенной целью, и оба продолжали выглядеть по сравнению с другими весьма далекими от материальных интересов, хотя люди занятые этими низменными предметами начинали входить в их монашеские сообщества. Различия между их образом жизни и египетским монашеством очевидны, но прежде чем давать им оценку, мы должны вспомнить о двух моментах.
    Одно из этих различий уже было показано в монастыре Мартина в Мармутье. Как мы видели, монахи Мармутье не содержали себя ручной работой и отвергали низкий крестьянский труд, считая, что, предаваясь молитве, выполняют более трудное дело. Далее. Одно занятие было разрешено в Мармутье - переписывание рукописей. Таким образом, монашество Мартина уже изначально содержало в себе семена литературной монашеской культуры, которая была столь типична для Запада; и Сульпиций, и Паулин при создании агиографической литературы, писали в специфическом назидательном жанре, которому было суждено долгое будущее[43]. Вдобавок, Мартин, как епископ, был ответственен за строительство церквей в своем диоцезе и, когда он путешествовал, то обычно сопровождался монахами. Таким образом, становится ясно, что монахи Мармутье не были столь уж жестко отделены от мира[44]. Исходя из этого, образ жизни Мартина был более похож на образ жизни Сульпиция и Паулина, чем это обычно принято считать.
    Второе - это то, что наша картина жизни в Примулиаке искажена ее литературной подачей в “Диалогах”. Мы имеем мало свидетельств о повседневной жизни этого места, и классический этос, вызываемый “Диалогами”, может являться в большей степени литературным созданием, чем отражением действительности. Приведем только один пример: мы знаем, что Сульпиций пристроил бoльшую базилику к той, которая уже существовала в Примулиаке и построил баптистерий между ними. Это подразумевает проведение обычных положенных служб, которые мы могли бы ожидать по аналогии с Нолой и другими местами. Это предположение укрепляется шутливой просьбой Паулина, дабы Сульпиций “приготовил всю свою группу посвященных юношей, с которыми ты молишься Богу день и ночь, направляя силу своих молитв против моих грехов...”[45]. Однако, если бы мы не имели никаких свидетельств, кроме “Диалогов”, мы могли бы впасть в ошибку, предположив, что регулярных служб в Примулиаке не было вообще, поскольку “Диалоги” представляют нам Галла, проснувшегося утром и весь день рассказывающего истории о Мартине; его повествование прекращается только вечером, без упоминания о каких-либо службах[46].
    И точно так, как в случае со службами, возможно, обстоит дело и с другими аспектами аскетической жизни. Хотя в “Диалогах” Галл слегка подшучивает над аппетитом галльских монахов и их неспособностью довольствоваться скудной пищей подобно африканским собратьям, мы можем также отметить, что нам известен монах из Примулиака, Виктор, который был ответственен за установление более строгих ограничений в пище в Ноле, готовя кашу не из пшеницы, а из проса с толченой фасолью. Некоторую тошноту, которую вызывало это блюдо у Паулина, можно почувствовать по той шутливой радости, с которой он выражал свое облегчение по поводу того, что Виктор пожалел для него другие составные части похлебки Иезекииля[47].
    Итак, после того, как нами проанализированы внешние проявления аскетизма, ясно, что жизнь в Примулиаке была во многом сходна с жизнью в Ноле. Паулин считал братию в Примулиаке монахами, как и братию в Ноле, хотя мы предпочли бы ограничить это понятие более точно и определить Сульпиция и Паулина как “обращенных”, или как “слуг Божьих”[48].
    Более важным чем название или внешнее проявление монашества является вопрос о внутренней, духовной жизни Сульпиция. К сожалению, этот вопрос легче поставить, чем ответить на него, ибо наши источники по этой теме весьма скудны. И все же. Согласно Геннадию, Сульпиций написал письма о Божественной любви и о презрении к миру. Если бы они сохранились, мы могли бы иметь картину личности биографа Мартина весьма отличную от той, которая обычно предлагается сегодня. Мы также должны помнить, что наши источники о жизни Сульпиция обрываются около 404 г., а ведь, возможно, он был еще жив в 20-е гг. V в. Письма, упоминаемые Геннадием (и принятие Сульпицием сана?), возможно, тоже относятся к этому периоду[49]. Другой момент для раздумий - возможная параллель с Паулином. Оба - и Сульпиций, и Паулин - производят впечатление людей, чье внимание сосредоточено на внешней стороне монашества[50], но для Паулина существует другое свидетельство, которое показывает, что он имел более глубокое понимание призвания монаха[51]. Это же самое может быть верно и для Сульпиция. Мы видим его, одиноко сидящего в келье, занятым, как обычно, “надеждой на будущие времена и отвращением к настоящему, боязнью Страшного Суда, опасением наказания. И что было следствием и проистекало из этой мысли - воспоминание грехов моих. Все это повергало меня в печаль и уныние”[52]. Что это - красивая фраза или невольная, потаенная мысль?[53]
    Трудно сказать. Но, кажется, подсказка есть - Сульпиций, как и Мартин, искренне верил, что конец света близок и неминуем[54] и, похоже, это придает непосредственность его страхам относительно Страшного Суда и наказания, позволяя трактовать их больше, чем просто праздные размышления.

2. Сульпиций и Библия

    Если мы хотим продолжить наш процесс осмысления христианской жизни Сульпиция в Примулиаке, то мы должны обратиться к его методам использования и подхода к Библии. Чтение Писания и пребывание в молитве тесно переплетается в монашеской жизни. Мартин, например, посвящал каждое мгновение одному из этих занятий и даже когда читал, то “никогда не отвлекал свою душу от молитвы”[55]. Разумно предположить, что монашеская традиция “чтения о Боге” рассматривала Библию как первоисточник и исходную точку для размышления: первый шаг на “райскую лестницу”, которая ведет, через размышление и молитву, к “видению Бога”[56]. Монашеские произведения имеют тенденцию быть глубоко насыщенными Библией, особенно псалмами. Однако работы Сульпиция едва ли соответствуют этому образцу, поскольку в индексе цитирования Хальма мы находим только 5 цитат из Библии в произведениях, посвященных Мартину, и 7 - во всех остальных. Это являет собой существенный контраст с письмами друга Сульпиция, Паулина, который всегда щедро расцвечивает свои мысли словами Писания.
    Начнем с того, что издатель произведений Сульпиция середины прошлого века, К. Хальм весьма недооценивает количество библейских аллюзий в трудах Сульпиция. Современные исследования показали, что их 10 только в “Житии Мартина”, а не 2, как указывает Хальм; подобное может быть установлено и для всех других работ Сульпиция. Более того, сульпициево изображение Мартина часто несет скрытые библейские намеки даже в том случае, когда мы не можем с достаточной степенью уверенности указать на определенный источник, поскольку знаем, что Сульпиций был хорошо знаком с Библией[57].
    Тем не менее, факт остается фактом: произведения Сульпиция не столь насыщены Библией, как это мы видим у Паулина. Показательный пример этого отличия мы видим в том моменте, когда Сульпиций прямо включает целый фрагмент из одного письма Паулина в свою “Хронику”. Сульпиций воспроизводит сообщение Паулина и даже некоторые его слова; но включает их в свою собственную стилевую конструкцию и опускает цитаты из псалмов[58]. Подобная процедура умышленного избегания слов Библии имеет место на всем протяжении “Хроники”[59]. Это показывает, что относительная бедность библейских аллюзий в произведениях Сульпиция не выходит за рамки его преднамеренного замысла: он сознательно решил не насыщать свою работу фразами из Писания.
    Необходимо также подумать, почему в трудах Сульпиция оказалось столь малозаметным влияние Библии[60]. Здесь есть два ответа. Первый заключается в том простом факте, что Сульпиций - человек позднеримской империи и потому получил образование в светской школе, формировал свой стиль под влиянием великих классических авторов языческого Рима. Он был уже сложившимся человеком, возможно 30 лет, когда решил начать аскетическую жизнь; и было бы весьма странно, если бы он кардинально изменил свой литературный стиль в этот период своей жизни. Его случай не идет в сравнение с типичным средневековым монахом, который с детских лет упражнялся в монастыре и получал основы христианской, неклассической, латыни.
    Второй ответ может быть найден в осмыслении жанра произведений Сульпиция, их целей и аудитории. Хотя все письма Сульпиция к Паулину утеряны, из ответов последнего мы можем заключить, что в них Библия играла более важную роль, чем в дошедших до нас работах. Причина этого, наверное, заключается в том, что Сульпиций писал Паулину, как человеку уже обратившемуся к аскетизму. Что же касается работ о Мартине и “Хроники”, то в них Сульпиций попытался выйти за рамки узкого круга посвященных христиан, обращаясь к таким же начитанным в римских классиках читателям, как и он сам. Язык Vetus Latina Библии их ужасно раздражал, - как, весьма вероятно, и самого Сульпиция. Сульпиций говорил их языком отчасти потому, что это было для него более привычно, а отчасти еще и с целью отучить их от языческих классиков. Таким образом, в то время, как выдающаяся роль Писания в произведениях Паулина может быть прямо взята как показатель важности Библии для этого автора, мы не можем сделать противоположного вывода из относительной бедности библейских аллюзий в сохранившихся работах Сульпиция. Учитывая данный культурный, неявно христианский, компонент его аудитории, мы не должны ожидать прямых библейских реминисценций в литературных произведениях Сульпиция, как, например, в “О граде Божьем” Августина.
    Сейчас, когда мы располагаем негативным свидетельством относительно подхода Сульпиция к Библии, мы можем свободно и по-новому взглянуть на данные позитивного характера. Для начала возьмем “Хронику”. Она рассказывает об истории избранного Богом народа от сотворения мира до времени самого Сульпиция. Для более чем половины этой работы источником является Ветхий Завет. Сульпиций поясняет, что он хотел в сжатом виде изложить всю священную историю в 2-х книгах, опуская малозначащие детали. В то же время он определенно говорит о том, что сознательно исключает “все загадочные Божественные дела” из своего описания, поскольку, как он полагает, они могут быть поняты только в контексте самой Библии[61]. Это показывает, что Сульпиций рассматривает Библию как нечто, что может быть прочтено на двух уровнях: на поверхности было прямое описание событий, простая история; за ней же скрывается “загадка”, прообразы будущего, которые могут быть поняты только мудрым[62]. В “Хронике” он сознательно останавливается на “просто истории”, и возможно поэтому столь быстро пробегает пророческие книги, описанием содержания которых он явно пренебрегает[63]. Так, например, по поводу Иезикииля он пишет: “Загадка будущего и воскресения была открыта им. Его книга имеет огромное значение и должна быть прочитана с вниманием” - и все[64]. Единственную загадку. которую посчитал нужным изложить Сульпиций, был сон Навуходоносора, в котором тот увидел статую с ногами из железа и глины. Сульпиций интерпретирует этот сон как знак внутренних сумятиц и смешение варваров с Римской империей в его дни: и это означало, что конец света близок[65].
    Возможно сульпициево чувство близящейся катастрофы позволит объяснить и его личную “загадку”. Весьма характерным является комментарий на удлинение имен Авраама и Сарры, “ибо это не Его (т.е. Бога - А.Д.) задача объяснять смысл этой неслучайной тайны”[66]. Подобная сдержанность делает весьма затруднительным высказывание о том, как Сульпиций понимал, что значит интерпретировать Библию на нелитературном уровне; но, похоже, он основывался на типологической форме экзегезы в том виде, как она была широко распространена в церкви со II в. и сформировала часть основы катехизического наставления, даваемого всем христианам[67].
    В этом отношении Сульпиций, возможно, находился под влиянием идей Илария из Пуатье. Подобно Сульпицию, Иларий с большим уважением относился к хронологическому описанию фактов и принимал стиль историков для своего объяснения “имевшего место и сказанного” в Евангелиях, и он также рассматривал эти внешние события как вуаль, сквозь которую должно было быть распознано их духовное значение[68]. Это означает, что, теоретически, его подход был сходен с сульпициевым, хотя, практически, их работы были разными. Сульпиций сосредоточился на исключительно прямом хронологическом описании. К тому времени Сульпиций уже прочитал “Книгу тайн” и, может быть, оттуда он и почерпнул илариевский подход к Библии[69]. Возможно, мы видим отражение слов Илария у Сульпиция в таком выражении, как “неслучайная тайна”, в его почтительном обращении к “ученым мужам”, которые “прозревают знамение будущей тайны страданий [Христа]” через образ Ламеха и безымянного юноши[70]. Конечно, если эти фразы взять в контексте его дружбы с Паулином, чьи письма полны духовной интерпретации Библии, то мы обнаружим, что Сульпиций был неоригинален в своем подходе.
    Однако, есть основания утверждать, что сам Сульпиций более чем тяготел к прямому историческому пониманию Библии и не рассматривал себя как одного из “разумных”, который находится во всеоружии, дабы выявить ее внутренний смысл[71]. Это впечатление подкрепляется возможно единственным сохранившимся свидетельством самого Сульпиция: его интерпретацией библейского сюжета, который сохранился, правда, в поврежденном виде в одном из писем Паулина к нему. Паулин прокомментировал первый стих Песни Песен: “Ибо ласки твои лучше вина”[72], который он трактует таким образом, что молоко благодати Нового Завета лучше вина справедливости Завета Ветхого. Затем он продолжает, сообщая нам интерпретацию Сульпиция: “Но эта, как ты предпочитаешь трактовать, жидкость может быть понята и как сходная с молоком растений”[73]. Хотя такое прочтение является весьма предположительным, так как манускрипт в этой части поврежден, все реконструкции, которые возможны, сходятся в том, что интерпретация Сульпиция скорее литературная, Паулина же - более духовная и глубокая по смыслу.
    Поэтому мы можем заключить, что Сульпиций, конечно же, более внимательно, чем это обычно ему приписывается, читал Библию и неоднократно пытался проникнуть в ее загадочные глубины. Возможно, он обсуждал библейские сюжеты с Мартином, а также с Паулином[74]. Тем не менее, его собственные устремления были скорее литературно-историческими, и поэтому он был склонен рассматривать Библию именно в таких категориях. Вместо ручной работы, которую Иероним рекомендовал своим девам, Сульпиций, подобно самому Иерониму, скорее, проводил время в литературных трудах. Мы, наверное, должны рассматривать это не как отрицание монашеского “труда и усердия”, но как его собственное понимание следования христианскому идеалу[75].

3. Личность и характер Сульпиция

    Завершая краткий обзор жизни Сульпиция после его обращения к аскетизму, мы хотели бы рассмотреть ряд интерпретаций особенностей его личности, о которых немного говорили ранее.
    Согласно французскому исследователю Ж. Фонтэну, Сульпиций был непостоянен, раздражителен и пессимистичен, являясь жертвой внутренних конфликтов и своей собственной несостоятельности. Это вело к обидчивости, агрессивности и к стремлению осуждать окружающих с одной стороны, и в равной степени к неудержимости в выплескивании эмоций в другие сферы деятельности[76]. Таким образом, Сульпиций предстает перед нами, с точки зрения психологической структуры личности, как сложный человек силового типа, всегда готовый броситься из одной крайности в другую. Между тем, способ, которым эти характеристики проявлялись, частично был обусловлен его литературным образованием, и это означало, что он никогда не упускал случая продемонстрировать свои литературные таланты. Многие исследователи сходятся в понимании того, что Сульпиций и Саллюстий во многих отношениях были близки между собой; но в данном случае правомерна постановка вопроса о том, имеем ли мы достаточно оснований для того, чтобы выйти за рамки этого умозаключения.
    Скудость прямых свидетельств самого Сульпиция заставляет Ж. Фонтэна во многом основываться на тех письмах, которые Паулин писал своему другу. Исходя из той манеры, с какой Паулин описывал узы, связывавшие его с Сульпицием[77], мы вправе ожидать подобную гамму чувств и в письмах самого Сульпиция, а потому не можем рассматривать каждое выражение его эмоций как признак психической неуравновешенности. Если Сульпиций восхищается духовными дарами своего друга и оплакивает неполноту своих собственных усилий в попытке покончить со своей прежней жизнью[78], то это так же делал и Паулин[79]. Если из ответа Паулина ясно, что Сульпиций упрекается за то, что его друг лишается им своих письмоносцев[80], то следует добавить, что и Паулин оставлял у себя курьеров, задерживая их в Ноле[81]. Конечно, жалоба Паулина на такого “недуховного” сына, каким является Сульпиций, связана с глубоким разочарованием в неудачной попытке его друга прислать своих мальчиков в Нолу, и это предполагает, что ответственность лежит на противоположной стороне. Что касается письма Паулина, которое начинается словами “Как ты можешь требовать от меня еще большей любви?”[82], то этот экстравагантный язык означает “свершившееся примирение между Сульпицием и Паулином после периода напряженных отношений, порожденных неудачей Сульпиция посетить Нолу”[83]. Паулин, а не Сульпиций, жалуется на то, что его “жажда любви” усилилась и не удовлетворилась вниманием Сульпиция. Из текста не совсем ясно, сам Сульпиций был “недоволен отсутствием любви”[84], но похоже, что это был он, в чем можно убедиться, исходя из явной холодности Паулина в письмах 17 и 22.
    В итоге, хотя и становится ясно, что Сульпиций нарушил свои обещания посетить Нолу, но, наверное, дело заключается отнюдь не в отсутствии желания аквитанского аскета покинуть Примулиак. Сам Сульпиций оправдывает данную ситуацию своим нездоровьем, хотя это извинение не удовлетворило Паулина[85]. Сульпиций, кроме того, выразил уверенность в том, что Паулин, наверное, слишком беден, чтобы приглашать кого-либо и что он боится уйти от своего друга голодным[86]. Однако, исходя из образа жизни Виктора в Ноле, весьма сомнительно, чтобы Сульпиций чувствовал себя там хуже, чем в родном Примулиаке; скорее всего это выглядеть как шуточное извинение. Но почему он все-таки не хотел покидать Примулиак? Отчасти, возможно, потому, что у него была изначальная любовь к своей земле и удовлетворение собственным скромным поместьем; отчасти, возможно, потому, что стенографисты, предоставленные ему тещей, существенно облегчали его литературные труды; отчасти же, возможно, потому, что с самого начала он проявил желание показать пример и защитить аскетический образ жизни именно в Галлии; и это желание, также возможно, было усилено вниманием к нему Мартина, равно как и необходимостью защитить репутацию турского епископа у себя на родине.
    В итоге, наверное, мы должны признать, что мнение о Сульпиции как о человеке “заурядном” весьма неубедительно и основывается, скорее, на слишком предвзятом подходе, чем на правдоподобных свидетельствах. Важно отметить, что некоторые исследователи рассматривают этот вопрос совершенно иначе. После внимательного изучения изложения Сульпицием дела Присциллиана в его “Хронике”, С. Прет указывает на “чувство умеренности и сдержанности” в описании правды и неправды обеих сторон. С другой стороны, на основе одного фрагмента из “Диалогов” Э.-К. Бабю указывает на контраст между ядовитым Иеронимом и сдержанным Сульпицием[87]. Что же касается “пессимизма” Сульпиция, то это вовсе не должно означать постоянных мрачных размышлений и искаженного восприятия окружающей действительности, но скорее временные порывы и, надо добавить, весьма объяснимые, если мы будем помнить о том, что Римская империя в то время разваливалась у него на глазах, а галльская церковь пребывала в состоянии весьма далеком от благополучия[88].
    Таким образом, хотя и можно согласиться с тем, что Сульпиций, как человек вызывает “большой интерес, но и сильную антипатию”[89], вряд ли можно назвать его слишком неуравновешенным.

II. Литературная основа произведений Сульпиция

Общий обзор полученных Сульпицием знаний

    Задолго до своего обращения к аскетизму, более глубоко приобщившему его в христианской культуре, Сульпиций вполне уверенно чувствовал себя в рамках классической античной традиции. С социальной точки зрения его обращение к аскетизму означало смену статуса. Но с культурной точки зрения произошло не столь радикальное событие. Скорее его прочтение христианских авторов было как бы пересажено на почву прежней классической культуры и последняя, пустив глубокие корни, дала христианский плод.
    Если мы желаем более глубоко понять произведения Сульпиция, то литературное и культурное становление автора имеет весьма важное значение, ибо оно сформировало его подходы и образы, выраженные посредством писанного слова. Особый вопрос состоит в том, насколько глубоко античные и христианские традиции определили литературные формы, но, в любом случае, будет нелишним узнать чуть подробнее о системе образования и интеллектуальном развитии того времени.
    К несчастью, прямых свидетельств у нас немного. Мы можем только в общих чертах сказать о том, что, поскольку Сульпиций жил в ту эпоху, когда общественная образовательная система в Римской империи уже близилась к своему закату, его обучение следовало проверенной временем классической модели[90]. Первая ступень состояла в научении читать, писать и считать. Второй этап образования в грамматической школе во многом заключался в чтении, заучивании наизусть и изучении традиционных классических авторов. Среди латинских писателей главное место занимал Вергилий, но присутствовали также Теренций, Саллюстий, Цицерон, Гораций, Плавт и др. Учитель сначала громко зачитывал какой-либо отрывок, затем давал пространный комментарий. Он включал в себя подробный грамматический и стилистический анализ текста, а также более общий обзор, который охватывал, в основном, мифологию, историю и географию. Однако за исключением грамматики остальные предметы специально не рассматривались или же затрагивались только как основа для оценки какого-либо литературного произведения.
    Последняя стадия обучения была посвящена риторике. Она начиналась на высших этапах грамматических школ и продолжалась под руководством специальных учителей. Обучающиеся практиковались в произнесении речей по воображаемым поводам, т.н. декламациях. Они включали в себя увещевание, т.е. советы историческим или мифологическим персонажам в определенной ситуации (например, должен ли был Катон Младший покончить жизнь самоубийством после поражения в битве при Утике?) и контроверсию, т.е. воображаемые юридические случаи, в которых надо было выступить “за” или “против”. Риторика имела тенденцию заслонять собой или даже полностью исключать другие предметы изучения. Например, история была сведена к галерее хороших или плохих примеров, которыми можно было блеснуть в речах, а такая дисциплина как философия зачастую совсем игнорировалась: Августин, в частности, принялся за цицероновского “Гортензия” вовсе не из-за его философского контекста, а из-за стилистического совершенства[91].
    Знал ли Сульпиций греческий язык? То, что он был обучен ему, - вне всякого сомнения. В IV в. еще сохранялась традиция изучения греческих и латинских авторов парами. Мальчиков заставляли учить Гомера и Менандра, а ранее подобным же образом Вергилия и Теренция[92]. Однако вопрос остается прежним: знал ли Сульпиций греческий язык настолько, чтобы читать какие-либо серьезные произведения? Это представляется вполне возможным, учитывая с какой легкостью владели греческим языком в юго-восточной Галлии в конце IV в., свидетельством чему могут служить произведения Паката или Рутилия Намациана[93]. Однако имевшие место случаи с Паулином Ноланским в Бордо, Августином в Африке, а также - если сообщения Руфина заслуживает доверия, - с этим последним и Иеронимом в Риме, внушают мысль о том, что школьный греческий был недостаточен для того, чтобы позволить латиноязычному человеку сразу подступиться к греческим авторам[94]. Тем не менее мы не должны рассматривать школьный греческий язык как занятие бесполезное. Все же чуть позже Августин, например, добился на его основе возможности использовать греческие тексты[95], и даже случай, происшедший с Паулином, не является таким уж безнадежным, как кажется на первый взгляд: пусть он и называет греческий “незнакомым языком”, но ведь перед этим он же перевел с греческого одно из произведений Климента[96].
    Но что более конкретно можно сказать о познаниях Сульпиция в греческом языке?
    Данные “Хроники” намекают на то, что он был в состоянии воспользоваться им, так как в его описаниях арианских споров он предпринимает попытку объяснения различий между понятиями o m o o u s i o V , o m o i o u s i o V и a n o m o i o u s i a . Ранее он смог освоить “Хронографию” Юлия Африканаи, - снхронизацию церковной и светской истории, написанной на греческом[97]. Кроме того, существует мнение о том, что Сульпиций почерпнул информацию о персидских делах от таких греческих авторов как Плутарх и Страбон, но это выглядит сомнительным[98].
    Скорее всего уровень образования, полученный Сульпицием, был все же выше, чем тремя веками раньше. Базируясь, в основном, на греко-римских классиках, оно, фактически, не подверглось влиянию развивавшегося христианства. Обучение христианской вере и морали было делом семьи и церкви, оно никоим образом не замещало классического образования. Таким образом, формальное образование Сульпиция было всецело классическим по содержанию, что и объясняет устойчивость греко-римского влияния на него после обращения к аскетической жизни. Усвоение же христианства происходило иначе, через овладение катехизическим курсом до крещения, дополненным самостоятельным чтением, проповедями и общением с христианами, прежде всего, с Мартином[99].
    К счастью, в некотором отношении мы можем выйти за пределы этих абстрактных рассуждений, используя косвенные свидетельства, предоставляемые самим Сульпицием. Стиль прозы аквитанского писателя был внимательно проанализирован П. Хильтеном, который сумел показать его эклектичность. В “Хронике”, работе прежде всего исторической, Сульпиций воспринимает стилистику ранних римских историков, таких, например, как Саллюстий и Ливий, которые писали неритмической прозой. Однако в своих работах, посвященных Мартину, клаузулы в конце предложений свидетельствуют об умении Сульпиция писать метрической и ритмической прозой, которая в то время была в моде[100].
    Но не менее интересным для нашего исследования является то, что произведения Сульпиция дают нам возможность узнать о тех книгах, которые он читал, что приводит к более лучшему пониманию литературного контекста. Предмет дальнейшего нашего обзора распадается, соответственно, на две части: классические авторы и христианские.

1. Классические авторы, известные Сульпицию[101]

    Из всех классических авторов, известных Сульпицию, особое место занимает Саллюстий. Дело заключается не только в том, что Сульпиций хорошо знал “О заговоре Катилины” и “Югуртинскую войну”, и не только в том, что стиль этих произведений настолько сильно повлиял на его “Хронику”, что Сульпиций был окрещен “христианским Саллюстием”. Более значительным представляется тот факт, что восприятие Сульпицием событий прошлого и настоящего зачастую происходило под влиянием чтения произведений именно этого историка. Сульпиций воспринял идею Саллюстия о том, что мир клонится к моральному упадку, олицетворением которого выступает жажда богатства и власти. Из них, в свою очередь, берут начало раздоры. Именно сквозь призму этого убеждения Сульпиций рассматривает распри в галльской церкви эпохи Константина, жадность епископов, их стремление к власти и враждебность к чистому и светлому христианству Мартина. Почти половина пороков, которые он приписывает современной ему церкви в конце своей “Хроники”, являются пороками, описанными в свое время Саллюстием: “зависть, партийность, похоть, алчность и праздность”. Однако влияние Саллюстия прослеживается не только в “Хронике”, но и, как мы увидим, в начале “Жития Мартина”, которое, как нам представляется, являет собой своего рода сознательный диалог с Саллюстием.
    Помимо Саллюстия, Сульпиций был хорошо знаком с “Анналами” и “Историей” Тацита, с “Историей” Тита Ливия, возможно, с “Римской историей” Веллея Патеркула и “Бревиарием” своего современника Евтропия. Кроме того, он показывает необычайную для латинского писателя осведомленность в персидских делах. Его источником по этой теме почти наверняка является “История” Помпея Трога, автора эпохи Августа, который описал на латинском языке греческую, и частично персидскую, историю. Весьма похоже, что Трог был родом из Нарбонской Галлии, располагающейся недалеко от Примулиака. К сожалению, кроме прологов, кратко суммирующих содержание каждой книги, сама работа Трога почти полностью утрачена, хотя эпитома, сделанная Юстином, сохранилась. Однако мы имеем свидетельство того, что Сульпиций использовал непосредственно самого Трога, а не эпитому[102].
    Рассмотрев произведения исторического жанра, теперь мы можем обратиться к биографии. В этой области Сульпиций, похоже, знал Светония, поскольку светониевская структура биографии явно повлияла на формальную структуру “Жития Мартина”.
    Помимо исторических и биографических произведений Сульпиций также демонстрирует основательное знакомство с классиками латинской художественной литературы. Из эпических поэм он цитирует “Энеиду” Вергилия и “Фиваиду” Стация, сатира представлена Ювеналом. В дополнение можно отметить явные словесные реминисценции из “Метаморфоз” Овидия, “Писем” Горация и “Золотого осла” Апулея, совместно с близкой параллелью, которая говорит о том, что он знал “Басни” Федра. Если говорить о драматургии, то у Сульпиция мы встречаем цитаты из “Девушки с Андроса” Теренция и “Пьесы о кубышке” Плавта. Что касается Цицерона, то Сульпиций почти наверняка знал такие его произведения, как “Против Катилины” и “Катон Старший о старости”. Кроме того, есть явные намеки на знакомство Сульпиция с другими его работами: “В защиту Сесция”, “Об ораторе”, “О законах”, “Тускуланские беседы” и, вполне возможно, “Учение академиков”. Помимо уже указанных произведений мы должны также отметить “Замечательные дела и слова в 9 книгах” Валерия Максима. Наблюдается интересное сходство между рассказами последнего о Сервии Туллии, который однажды уснул и “вокруг его головы вспыхнуло пламя” и сульпициевым “мы увидели над его (т.е. Мартина - А.Д.) головой огненный шар”, а также описанием Максимом демона, неоднократно являвшегося императору Марку Антонию, чтобы будить его по ночам в Акции, и рассказом Сульпиция о том, как ангел неоднократно будил Авициана[103]. Конечно, в обоих случаях речь идет о разных персонажах разных писателей, но наличие параллелей весьма примечательно[104], как и сходные способы, которыми связываются между собой эпизоды у этих же авторов[105], хотя у нас и нет основания, чтобы говорить о прямом заимствовании.
    В любом случае знакомство Сульпиция с классической римской литературой было весьма основательно. Интересно отметить, что Сульпиций продолжал широко использовать эту традицию и после своего обращения к аскетизму, как, впрочем, и Паулин Ноланский, постоянно цитировавший Вергилия и Плавта[106].

2. Христианские авторы, известные Сульпицию

    Что касается христианской литературы, то, конечно же, фундамент здесь составляют различные книги Ветхого и Нового Заветов. Однако круг религиозного чтения Сульпиция был гораздо большим.
    Начнем с того, что его близость к каноническим книгам Библии не устраняла из круга чтения, по крайней мере, одного апокрифического произведения: Сульпиций использует для свой “Хроники” один сюжет из “Мученичества святых апостолов Петра и Павла”, рассказывая о том, как Симон Маг был поднят в воздух над Римом приспешниками демона и затем разбился, когда последний был изгнан молитвами апостолов[107]. Также возможно, что он извлек из апокрифического “Вознесения Исайи” один фрагмент для своего второго письма, где говорится о смерти пророка, распиленного пилами. Но столь же возможно, что Сульпиций извлек эту деталь через какого-то посредника, однако в любом случае это говорит о популярности истории о мученичестве Исайи в конце IV в.[108]
    Бабю утверждает, что Сульпиций находился под большим влиянием подобного рода апокрифов[109]. Действительно этому можно найти некоторые подтверждения в произведениях Сульпиция, посвященных Мартину, особенно там, где рассказывается о массовых обращениях[110]. Однако подобного рода сюжеты были достаточно распространены и ничто не указывает на то, что Сульпиций читал какие-либо другие апокрифические работы помимо “Мученичества святых апостолов Петра и Павла”. С другой стороны, он мог позаимствовать эти эпизоды из устного рассказа посторонних лиц.
    Весьма разнообразную группу источников для Сульпиция составляли те христианские хронографические и исторические произведения, из которых Сульпиций брал материал для своей “Хроники”, а именно: “Хронография” Юлия Африкана, “Хроника” Ипполита (уже тогда имелся латинский перевод этого произведения) и перевод Иеронима с его же продолжением “Церковной истории” Евсевия[111].
    Что же касается теологических работ, то в конце IV в. на Западе доминировали работы африканских авторов, особенно Тертуллиана и Киприана. Прямое их влияние на произведения Сульпиция обнаружить трудно, но указать ряд вероятных перекличек с работами Тертуллиана “О воскрешении плоти” и “Об идолопоклонстве”, а также с двумя письмами Киприана все же можно[112]. Сульпиций также знал диалог “Октавий” Минуция Феликса[113].
    Не может быть сомнения и в том, что Сульпиций был знаком с литературой о мучениках, так как он совершенно определенно заявляет, что читал о страданиях многих мучеников, претерпевших во времена Диоклетиана[114]. Он не приводит деталей, но его рассказ о столкновении Мартина и Юлиана в Вормсе явно представляет собой парафраз конфронтации будущего святого и римского императора или чиновника, как это обычно описывалось в разного рода “деяниях” мучеников, чаще всего африканских солдат-мучеников. Особенно напрашивается параллель со “страданиями Типассия”, но хронологическое сопоставление произведений делает маловероятным тот факт, что Сульпиций мог ознакомиться с этим произведением к 396 г. В лучшем случае это может говорить о том, что “Страдания Типасия” следует включить в общий обзор литературы, прочитанной Сульпицием, но и не более.
    Интерес Сульпиция к литературе, посвященной мученикам, его особое почитание Киприана и линия Киприан-Иларий-Сульпиций, - все это привело к возникновению у Фонтэна идеи о том, что Сульпиций знал “Житие Киприана” Понтия[115]. Эту гипотезу, как нам кажется, можно усилить, поскольку внимательное изучение текста открывает два почти дословных сходства, которые, если взять их с другими параллелями, могут с высокой степенью вероятности подтвердить то, что Сульпиций знал это произведение. С понтиевым “не должно скрывать жизнь такого мужа”, мы можем сопоставить сульпициево “нечестивым полагаю я скрывать добродетели такого мужа”, фраза “долго можно перечислять подобные примеры” дословно повторяется в обеих работах[116]. Вдобавок оба автора упоминают смирение, с которым их герои встречают недоброжелательство по отношению к себе; у обоих мы находим идею о том, что славы мученика может достигнуть даже тот, кто не претерпел физических мук; у обоих эта идея сопровождается жалобой ученика, который плачет, радуясь триумфальной смерти своего героя, и сокрушается по поводу своей собственной прожитой жизни[117]. В свете всех этих совпадений у нас есть основание полагать, что Сульпиций знал “Житие Киприана” Понтия, тем более, что к тому времени известность этого произведения уже не ограничивалась только Африкой и таким всеядным читателем, каким был Иероним. Оно также использовалось Пруденцием в Испании, а это почти рядом с Аквитанией, где жил Сульпиций[118].
    Хотя знакомство Сульпиция с “Житием Киприана” было осознано далеко не сегодня, его осведомленность относительно “Жития Антония” Афанасия была признана почти всеми в 1912, когда появилась книга Бабю. Он вполне справедливо указал на то, что произведение Афанасия было первым в жанре агиографии и что “Житие Мартина” Сульпиция стоит в этом же ряду[119]. Однако Бабю слишком переоценивает влияние “Жития Антония” на Сульпиция. Это особенно заметно, когда он утверждает, что Сульпиций заимствует целые эпизоды из жизни Антония и приписывает их Мартину[120]. Действительно, некоторые параллели с “Житием Антония” просматриваются в первых главах “Жития Мартина” и произведение Афанасия, действительно, оказывает некоторое влияние на сульпициеву трактовку дьявола. Но его реальное значение, вместе с житиями святых Иеронима, заключается, прежде всего, в стимулировании общей идеи описания жизни Мартина; а не в обеспечении Сульпиция исходным материалом или моделью, которая могла быть принята целиком. Мы вернемся к этому позже, здесь же надо только отметить, что Сульпиций знал это произведение в латинском переводе Евагрия[121].
    Следует также отметить серьезное влияние, оказанное на Сульпиция Иларием из Пуатье. Оно просматривается, прежде всего, в открытых обличениях продажного руководства церкви в его произведении “Против Констанция”. Епископы безудержно льстили императору-еретику (“враги, исполненные лести ..., Констанций - Антихрист”)[122]. Большое влияние данной работы Илария на произведения Сульпиция очевидно, и это видно хотя бы из его сообщения о том, что Мартин оказался единственным из всех епископов, который отстаивал апостольское достоинство, отказываясь раболепствовать перед Максимом[123]. Есть также два фрагмента, где Сульпиций сознательно вторит Иларию: в своем втором письме, когда он рассказывает о суде над мучениками, которому подвергся бы Мартин, если бы он жил во времена гонений, и в “Диалогах”, где описываются результаты молитв Мартина против демонов[124]. Кроме того, Сульпиций использовал в своей “Хронике” произведение Илария “Против Валента и Урзакия” и, возможно, также “О соборах”: последнее сочинение было направлено галльским епископам в то время, когда Иларий еще пребывал в изгнании[125]. Что касается экзегетических работ Илария, то, как мы уже видели, Сульпиций знал “Книгу загадок” и весьма похоже, что он также был знаком с его “Комментарием на Евангелие от Матфея”[126].
    Другой латиноязычный церковный автор IV в., которого, как мы полагаем, мог читать Сульпиций, - это Амвросий Медиоланский. Как и Иларий, Амвросий был активным сторонником монашества и занимал резкую антиарианскую позицию. Он тоже не заискивал перед императорами и поддержал мнение Мартина о неуместности суда над Присциллианом. Даже если Амвросий и не встретился с Мартином в Туре во время этого судебного процесса, дружеское общение между двумя епископами можно усмотреть в том факте, что Мартин получил мощи медиоланских мучеников Гервасия и Протасия, чьи останки были чудесным образом открыты Амвросием незадолго до этого[127]. Однако прямого свидетельства того, что Сульпиций читал какие-либо произведения Амвросия у нас нет, хотя есть два момента, которые могут подразумевать это. Один указывает на то, что Сульпиций мог знать произведение Амвросия “О вдовах”[128] и возможно, что видение святой Агнессы, Феклы и Марии связано с присутствием всех в трех в сочинении Амвросия “О девах”[129]. Вдобавок, есть некое определенное сходство между вторым письмом Сульпиция и амвросиевым “На смерть своего брата Сатира”; но, впрочем, это может быть объяснено и просто тем, что оба произведения принадлежат к жанру утешительной литературы[130]. Таким образом, если попытаться более определенно ответить на вопрос о том знал ли Сульпиций работы Амвросия, то можно сказать так:: похоже, но не доказано.
    Однако был и еще один современник Сульпиция, который несомненно повлиял на его сочинения: речь идет об Иерониме. Весьма интересно наблюдать многочисленные сходства между Мартином, в описании Сульпиция, и Иеронимом. Оба, например, негативно относились к браку, в то время, как Амвросий открыто рассматривал его как благо[131]. Оба учили, что епископы должны придерживаться строгого аскетизма; оба использовали одну и ту же метафору, согласно которой женщина не должна сопровождать солдата на поле боя; оба были против приглашения клириками светской знати, хотя в этом они вновь отличаются от поведения Амвросия[132]. Оба, Сульпиций и Иероним, хвалили героев своих произведений за то, что они отвергали мирскую славу[133], оба соглашались, что подарки должны немедленно распределяться среди бедных и что монахи не должны иметь своей собственности[134], оба осуждали тех монахов и клириков, которые не придерживались таких суровых правил.
    Хотя некоторые из этих сходств следует отнести к обычным библейским и аскетическим заповедям[135], все же совпадение в отношении к браку, к уклонению от добродетели или отказ от встреч с мирской знатью - все это является весьма примечательным. Далее, Сульпиций явно выражал свое восхищение Иеронимом, чьи порицания он рассматривал как весьма актуальные для церковной жизни в Галлии. В этом контексте он дословно цитирует место из знаменитого письма Иеронима “О девстве”, адресованного Евстохии[136]. Из этого можно сделать вывод о том, что Сульпиций, по меньшей мере, знал данное письмо и, похоже, другие тоже. Письмо Иеронима 117, адресованное матери и дочери в Галлию, вероятно, было известно Вигиланцию[137] и Иероним надеялся, что подобного рода письма будут иметь хождение среди его почитателей, а потому и писал в расчете на будущую публику[138].
    Кроме того, дословные совпадения показывают, что Сульпиций совершенно определенно знал иеронимово “Житие Павла”[139]. Он, возможно, знал также и “Житие Илариона” того же автора, где излагается популярное объяснение причины засухи, которое заключается в том, что “смерть Антония оплакивали даже стихии”, и это весьма напоминает сульпициево описание изменения погоды в связи со смертью Мартина: “его же смерть [даже природа - А. Д.] оплакивала”[140]. Мы также можем увидеть некую аллюзию на это произведение Иеронима в конце “Жития Мартина”, где Сульпиций рассказывает о бесконечных постах, бдениях и молитвах Мартина: “И, признаюсь честно, если, как утверждают, сам Гомер являлся ему из преисподней, то это вполне могло иметь место”. Данное сообщение с оговоркой “как утверждают” выглядит как преднамеренная аллюзия на Иеронима, который говорил по поводу своей попытки описать жизнь Илариона следующее: “Даже если бы был жив Гомер, то он либо позавидовал бы такой теме, либо подчинился бы ей”[141]. Далее надо отметить, что в обеих работах мы находим одну и ту же идею о “национальных святых”[142], а также точки соприкосновения в рассказах о Мартине и Иларионе при их встрече с разбойниками[143].
    Таким образом, можно считать, что Сульпиций вполне определенно знал “Житие Илариона” и “Житие Павла” Иеронима, письмо о девстве к Евстохии, а также, как мы видели ранее, иеронимов перевод и продолжение “Хроники” Евсевия. Вдобавок, Сульпиций мог ознакомиться и с другими работами Иеронима, такими как “Житие Малха” и иными письмами. Наверное, можно утверждать то, что Иероним существенно повлиял на стилистику произведений Сульпиция. В этом убеждает количество имеющихся параллелей между произведениями двух авторов вкупе с явно высказываемым уважением Сульпиция к Иерониму. Дальнейший указатель в этом направлении - вероятность того, что жития святых Иеронима и его письма сообщили Сульпицию два монашеских техническими термина, которые он не мог позаимствовать из латинских переводов “Жития Антония”: anachoreta (отшельник) и cellula (келья)[144]. Мы должны добавить, что связь между Иеронимом и Сульпицием была не только односторонней. Самое позднее к 412 г. Иероним узнал о “Диалогах” Сульпиция и похоже, что он также знал и “Житие Мартина”, хотя прямо об этом нигде не упоминает.
    Через своего друга Паулина Сульпиций также косвенным образом вошел в соприкосновение с группой людей, собравшихся вокруг прежде любимого Иеронимом, а ныне “ненавистного” Руфина. После получения “Жития Мартина” Паулин прочитал его покровительнице Руфина, Мелании, и в 403/4 г. помог Сульпицию в получении необходимой исторической справки у Руфина[145]. Такого рода контакты могли повлиять на заметное сходство между произведениями Сульпиция о Мартине и переводом Руфина “Истории монахов”. Это позволяет сделать вывод о том, что Руфин мог использовать “Хронику” Сульпиция для продолжения “Церковной истории” Евсевия[146]. Что касается Сульпиция, то почти наверняка он читал “О фальсификации книг Оригена” Руфина до написания своих “Диалогов”.
    В итоге мы можем сделать вывод о том, что Сульпиций был хорошо начитан в классической языческой литературе, особенно в исторической, где он находился под глубоким влиянием Саллюстия. Сходным образом, в случае с христианскими авторами, он, похоже, увлекался скорее не теологическими работами, но историей, а также аскетической и мученической литературой, особенно аскетическими произведениями Иеронима и полемическими - Илария. История, биография и полемика, языческая классика и христианские авторы - вот то, что читал Сульпиций. И теперь самое время посмотреть как этот разнообразный культурный фундамент сочетается с историческим фоном, который сыграл немалую роль в генезисе произведений о Мартине.

III. Генезис произведений Сульпиция

1. “Житие Мартина” и Письма

    Первое произведение Сульпиция - это “Житие Мартина”, для которого он начал собирать материал после первого посещения святого в 393/4 г. В течение последующих 3 лет он близко сошелся с Мартином, ибо к нему было послано 2 монаха из Тура с тем, чтобы сообщить о смерти епископа в ноябре 397 г.[147] К тому времени “Житие Мартина” было уже закончено. Известие о смерти Мартина Сульпиций сначала получил благодаря видению, которое имело место до прихода монахов. В этом видении Мартин, улыбаясь, “протянул мне своей правой рукой маленькую книжицу, которую я написал о его жизни”[148]. Вне всякого сомнения, “Житие” к этому времени было уже закончено и начало свой путь к читателю: оно уже достигло Паулина в Италии[149], а также других людей, менее к нему расположенных. Среди таких “многих” были и те, которые весьма скептически восприняли данное произведение и спрашивали: как же могло случиться так, что человек, которого Сульпиций называл имеющим власть над смертью и огнем, в действительности, сам пострадал при пожаре. К тому времени Мартин был еще жив и, как выясняется, вполне здоров, хотя бы для того, чтобы посетить Трир[150].
    Уточненную дату обнародования “Жития” можно, со всей определенностью, отнести к 396 г. Как мы уже видели, Сульпиций состоял в регулярной переписке с Паулином, но последний не упоминает об этой работе в своем письме 5 к Сульпицию, написанном летом 396 г., а сообщает о ней только лишь в письме 11, которое он написал осенью 397 г[151]. Из этого можно сделать вывод о том, что Сульпиций послал Паулину копию “Жития” с курьерами, которые, согласно обычной практики, отправились в Нолу осенью 396 г. Следовательно, мы можем предположить, что книга была завершена примерно между этим временем и осенью 395 г., когда предыдущий посланец направился в Нолу.
    У нас также есть еще один блок дополнительной информации, помогающий датировать “Житие”. Сульпиций говорит о том, что Мартин умер после Кляра, а с последним это случилось тогда, когда книга была уже написана. Поэтому она не могла быть завершена задолго до смерти Мартина и потому самая вероятная дата ее завершения - лето 396 г.
    Цель жизнеописания епископа, которого столь высоко чтил Сульпиций, частично связана с вопросом об аудитории, для которой все это писалось. “Житие” посвящено Дезидерию, аквитанцу, который принадлежал к тем же аскетическим кругам, что и Сульпиций с Паулином. Рядом с этим посвящением мы можем поместить примыкающие к нему слова, где он выражает надежду на то, что эта маленькая книжица доставит удовольствие “всем святым”[152]. Это показывает, что Сульпиций видит свою непосредственную аудиторию в лице узкого круга новообращенных галльских аскетов и сочувствующих им.
    Однако, как мы уже видели, подобного рода аскеты часто воспринимались довольно враждебно даже самими христианами. Судя по всему, большинство галло-римского епископата негативно относилось к аскетизму Мартина и его последователей. Сульпиций показывает себя весьма осведомленным в этом вопросе[153] и потому он вынужден был затронуть эту тему в своем безусловно хвалебном сочинении о Мартине. Возможно, при этом ставилась цель защитить Мартина от поношения его противников, но была и другая - показать во всей ее значимости аскетическую жизнь Мартина после того, как он стал епископом. Отсюда следует, что “Житие” может рассматриваться как форма пропаганды аскетизма. Кроме того, по своему существу оно означает косвенное обвинение в адрес других епископов, поскольку в нем особо подчеркивались те добродетели, которые у них очевидным образом отсутствовали. Сульпиций, конечно же, писал “Житие Мартина” для галло-римского епископата, но, в некотором смысле, и против него[154].
    Третья категория аудитории подразумевается в тщательно продуманном предисловии к “Житию Мартина” и письме. Создается впечатление, что они представляют скрытый диалог с культурными традициями античности[155]. В первых словах своего предисловия Сульпиций явно подражает произведению Саллюстия “О заговоре Катилины”. В нем Саллюстий подчеркивает мимолетность человеческой жизни, значение судьбы, которая может быть отчасти побеждена путем обретение славы, основанной на добродетели дел или речей[156]. Таким образом, Саллюстий видел высшую цель человеческой жизни в обретении вечной славы и сам, не питая никаких иллюзий относительно политической жизни, хотел достигнуть этого путем написания истории. Сульпиций, похоже, тоже придерживался такого мнения, так же, как и Августин 20 лет спустя[157]. Ставя перед своим предисловием задачу напомнить читателю саллюстиево credo, Сульпиций затем развенчивает его: “Разве поможет им слава их произведений с окончанием этого века?” - спрашивает он. Эти язычники “стремясь оценивать человеческую жизнь только сиюминутными деяниями и по слухам, обрекают свою душу на смерть”. Эта бренная слава контрастирует с вечной жизнью, которая открыта для всех, кто живет в этом мире религиозно, но не для тех, кто обретает славу языческим способом - через писание, сражения или философию. Таким образом, получается как бы двойной контраст между тем, что уйдет вместе с этим миром и тем, что вечно, с одной стороны, и между смертью человеческой души, где только память может ее сохранить и смертью самого человека, с другой.
    Однако Сульпиций не отвергает римскую языческую историографию. Разочарованность Саллюстия в общественной жизни и последующий отход от нее некоторым образом сравним с подобными же действиями Паулина Ноланского и самого Сульпиция. Далее, Сульпиций, как и Саллюстий, предполагал обрести славу в жизни вовсе не этим путем, а своими произведениями. Как и другие древние историки, он преследовал цель увековечить жизнь одного человека в качестве образца для подражания будущим поколениям. Таким образом, вступительная глава в “Житии Мартина” может быть интерпретирована как диалог с великими историками языческого Рима, прежде всего, с Саллюстием. Сульпиций не столько отвергает их взгляды, сколько корректирует их: он замещает их цель описания языческих героев, борющихся за земную славу, своей собственной целью описания христианского героя, сражающегося за вечную жизнь. Мартин дает пример подлинной мудрости, небесного служения и божественной добродетели[158]. Вот почему именно в тот момент, когда кажется, что Сульпиций отвергает великие культурные традиции греко-римского мира, на самом деле он возрождает их, но уже в собственной интерпретации[159].
    Какова цель этого прекрасно исполненного вступления и этого диалога с традиционной римской культурой? Наверное, желание того, чтобы “и образованный удостоверился”[160], как написал Сульпиций 8 лет спустя в своей “Хронике”. Мы не должны быть введены в заблуждение конечной победой христианства настолько, чтобы забыть, что в 394 г., когда Сульпиций планировал свое “Житие Мартина”, язычник Никомах Флавий получил должность консула и активно взялся за возрождение язычества в Риме[161]. Современные исследователи обращают внимание на то, как римская аристократия после правления Юлиана “идентифицировала себя с классическим прошлым, в котором христиане не участвовали”. Результатом этого была трансформация “конфронтации религий в конфронтацию культур”[162]. Отсюда становится понятным значение обращения Сульпиция к литературе великих римских писателей и постановки этой традиции на службу христианству. И хотя некоторые христиане радовались быстрому свержению бывшего ритора Евгения и язычника Никомаха Флавиана с их языческими замашками, Сульпиций намеревался добиться признания “образованных”.
    Таким образом, общая историческая обстановка, в которой находилось “Житие Мартина”, была сложной. Потому “Житие” являлось не просто описанием жизни монаха, предназначенным только для узкого круга аскетов[163], оно предполагало более широкую аудиторию, т.е. людей церкви и тех его соотечественников, чья лояльность христианству нарушалась их любовью к классической культуре, в которой они были воспитаны.
    Эти обстоятельства, сами по себе, являются достаточными для того, чтобы объяснить генезис “Жития Мартина”, но, нам кажется, в этой работе можно найти проявление и более личных мотивов. Кроме того, надо помнить, что время написания “Жития” охватывает критический период в жизни Сульпиция, связанный с его обращением к аскетизму, и непосредственными последствиями этого события: от 393/4 г., когда он впервые посетил Мартина и его будущее было еще неопределенным, до 396 г., когда Сульпиций уже сделал выбор и переделал свою жизнь по образу Мартина. Как и Саллюстий, Сульпиций оставил свою карьеру и занялся писательством, но последний - в отличие от Саллюстия - был более тесно связан с предметом своего описания. Как и Тит Ливий, Сульпиций искал награды за свою работу, но награда эта была христианской по своему смыслу. Мы можем сравнить его надежды с надеждами его современника Пиония, который заключил свое переписывание “Мученичества св. Поликарпа” следующими словами: “Итак я, Пионий, переписал это с копии Исократа. После этого я приложил немало усилий для согласования ее с откровением св. Поликарпа, собирая те страницы, которые от времени пришли в ветхость, надеясь, что Господь наш, Иисус Христос, причислит и меня к тем, кто избран для Царствия Небесного”[164].
    Как и Пионий, Сульпиций надеялся, что его литературные усилия принесут ему небесное вознаграждение. И Паулин рассматривал “Житие” как, в некоторой степени, “дар” Сульпиция, подобно тому, как Мартин отдал половину своего плаща нищему. В ответ, как он надеялся, Христос-Агнец покроет Сульпиция своей шерстью в день Страшного Суда[165].
    Мы также должны отметить активную роль, отводимую Поликарпу Пионием, ибо это же может быть перенесено и на отношение Сульпиция к Мартину. В некотором смысле “Житие Мартина” посвящено и Богу, и Мартину, причем последний выступает в роли заступника перед первым. С другой стороны, собственная жизнь Мартина является свидетельством продолжающегося пребывания Бога в Галлии IV в., так как Христос присутствует - и действует - через своих святых[166]. Вследствие этого Сульпиций мог выразить надежду, что всякий уверовавший, скорее, чем просто прочитавший, будет вознагражден Богом[167]. С другой стороны, “Житие Мартина” может быть рассмотрено как приношение ученика и клиента своему учителю и патрону[168]. За время своей жизни Мартин показал себя как могущественный заступник в небесном суде: весьма примечательно то, что его молитвами был возвращен к жизни еще не окрещенный ученик[169]. Эта роль заступника перед Богом для своих последователей получила еще большее подтверждение после смерти Мартина. В своем письме к Аврелию, Сульпиций описывает видe ние: он видит улыбающегося Мартина, который протягивает ему его же “Житие Мартина”. Затем он, попросив и получив обычное благословение Мартина, хотел последовать за ним и Кляром, но Мартин вместе с последним вознесся на небеса. Бесплодные усилия пробуждают Сульпиция и это происходит в тот момент, когда один из его мальчиков пришел сообщить о смерти Мартина. При этом известии Сульпиций падает в обморок, но затем пытается утешить себя и Аврелия мыслью о том, что Мартин будет всегда присутствовать в тот момент, когда люди будут говорить о нем или молиться и он защитит их своим благословением, как это сделало видение, поскольку вознесение Кляра вслед за своим учителем доказывает, что небеса открыты для последователей Мартина. Сам же Сульпиций весьма сомневался в своей возможности последовать за святым человеком, но уповал на его заступничество[170].
    Таким образом, можно предположить, что один из основных мотивов писательства - получение вечной награды - был более глубок и личен для Сульпиция по сравнению с языческими историками, и эти чувства, когда-то возникшие, впоследствии становились все более интенсивными. Жизнь Сульпиция и его будущее были тесным образом связаны с личностью Мартина, который “любил меня (т.е. Сульпиция - А.Д.) ... больше других”[171]. Он отказался от своей светской карьеры, как и советовал Мартин, вследствие чего приобрел враждебность и непонимание своих современников. И все же Сульпиций понимал разницу между своим образом жизни и образом жизни Мартина и потому связывал все свои надежды с литературными трудами и заступнической силой Мартина[172].
    Существует еще одна версия, согласно которой “Житие Мартина” может бы связано с внутренним миром Сульпиция более тесно, чем это может показаться на первый взгляд. Обращение к аскетизму и Паулина, и Сульпиция породили враждебную реакцию, но в то время как первый радикально порвал со своим старым образом жизни, перебравшись в Нолу, Сульпиций остался в своей родной Аквитании и отвечал отказом на все приглашения Паулина приехать к нему. Вместо этого Сульпиций занялся попыткой объяснения причины столь враждебного их отношения к миру[173]. Паулин понимал эту цель и не надеялся отговорить его, цитируя фрагмент из псалмов, который рассказывал об избранном Богом народе, отделившим себя от язычников, окружавших его: “Мой брат, ... не будем обращать внимание на насмешки и ненависть неверных. ... Яд аспида под устами их... . Сердце их - пагуба, гортань их - открытый гроб. Побережемся их закваски, чтобы она не повредила всего. Как об этом написано: “... с милостивыми ты поступаешь милостиво, с мужем искренним - искренно, с чистым - чисто, а с лукавым - по лукавству его” [174]. Только тем, кто пришел к смирению и признал свое невежество будет оказана помощь. Те же, кто счастлив своей земной жизнью, своими удовольствиями, карьерой и благосостоянием, останутся при своем[175].
    Это письмо было написано в начале 395 г., когда Сульпиций уже работал над “Житием Мартина”. Хотя оно непосредственно не приводит нас к выводу о том, что это была апология собственной жизни, мы должны помнить, что перед нами первая работа, сделанная человеком недавно обратившимся к христианскому аскетизму, идеалом которого был Мартин. Она написана в то время, когда Сульпиций был очень чувствителен к враждебности или непониманию окружающих его людей, включая, возможно, и своего собственного отца[176]. Обращение к аскетизму знатного и хорошо образованного человека в расцвете сил было явлением достаточно необычным и весьма возможно, что это обращение усилило его собственные моральные позиции и оправдывало его в глазах тех людей, среди которых он жил и, как мы узнаем от Паулина, Сульпиций планировал объяснить все это именно через написание “Жития Мартина”.
    Отсюда понятно, что “Житие Мартина” можно назвать чем угодно, только не работой на заказ. Хотя Мартин был еще жив и они находились между собой в тесной дружбе, при явно благоговейном описании жизни своего героя и его идеалов Сульпиций, помимо всего прочего, конечно же, излагает и свои собственные взгляды, живым воплощением которых был Мартин. О глубине их отношений мы можем судить по тому, что не только образ жизни Сульпиция, но также его теологические и церковные идеи, похоже, берут свое начало от Мартина. Весьма примечательной выглядит уверенность Сульпиция в близком конце света, его осуждение вмешательства в церковные дела светской власти и его суровая критика богатства, амбиций и алчности руководства церкви. Во всех трех случаях Сульпиций дает нам свидетельства того, что и Мартин имел подобные же взгляды[177] по этим вопросам, а его описание Мартина, в свою очередь, является отражением его идеала галльского епископа.
    Если же мы добавим к этому отношение к Мартину, как к своему адвокату перед Богом, становится совершенно ясным, что критика “Жития Мартина” должна была задеть Сульпиция за живое. В течение года возник скептический вопрос о странной неспособности Мартина уберечь себя от огня и в своем первом письме Сульпиций немедленно встает на защиту своего героя. Он сравнивает критика с вероломными евреями или обвиняет его в глупости, которую ранее приписывает язычникам, когда проводит параллель между Мартином и апостолами Петром и Павлом: как и они, Мартин достиг величия не легким путем, а триумфальным преодолением препятствий. Вскоре после этого Мартин умирает, так как последующие произведения Сульпиция - это два письма, описывающие видe ние смерти Мартина и его торжественные похороны[178]. Так появился первый полный портрет Мартина в своем развитии, портрет мученика и по устремлению, и по добродетели, хотя и без пролития крови.

2. “Хроника” и “Диалоги”

    Две другие работы Сульпиция “Хроника” и “Диалоги” написаны почти одновременно. Хронологическая привязка первой - год консульство Стилихона, который истек в 400 г. Это говорит о том, что сочинение было написано именно в этом году или же сразу после него.
    Однако представляется интересным тот факт, что “Хроника” использует материал, взятый из письма Паулина к Сульпицию, а оно датируется 403 г[179]. Й. Бернайс доказывает, что выдержка из этого письма была включена в “Хронику” (ближе к ее концу), когда она уже была написана[180]. Его точка зрения выглядит весьма смелой, хотя и не опровергнута по сей день. Она кажется весьма правдоподобной, хотя сказать что-то более определенное по этому поводу вряд ли возможно. Во всяком случае, признание этой гипотезы означает, что обнародование данного произведения не могло иметь место ранее второй половины 403 г. С другой стороны, отсутствие упоминаний о варварских нашествиях, которые потрясали Галлию в 406-407 гг., говорит о том, что публикация не могла состояться позже конца 406 г.
    “Диалоги” также не содержат сведений о варварских вторжениях, о чем мы встречаем ясное упоминание у Иеронима в 410/12 г. Исходная дата обозначена сообщением Сульпиция об оригенистских спорах. О Постумиане сообщается, что он только что вернулся из паломничества на Восток[181]. Во время его длительного путешествия, продолжавшегося 3 года, первым пунктом посещения была Северная Африка. Вскоре после этого он оказался в Александрии в то время, когда оригенистский спор привел патриарха и монахов к прямому столкновению и работы Оригена были запрещены решениями поместных соборов[182]. Эти события позволяют датировать путешествие Постумиана 400 г., что дает предельную дату для “Диалогов” - 403 г. С этим согласуется упоминание одного из участников “Диалогов” о том, что это имело место 8 лет назад, когда Мартин описывал свои видения Антихриста[183]. Интерес, проявленный к оригенистскому спору, говорит о том, что этот пассаж был написан в то время, когда данная тема была еще весьма актуальна.
    Есть ряд свидетельств, говорящих о том, что первоначально “Диалоги” были опубликованы в 2 частях, так как последний диалог показывает глубокую заботу о перечислении свидетельств чудес Мартина и в нем ясно заявляется о том, что нужно считать явными еретиками всех тех, кто высказывает сомнения в “некоторых вещах, которые были рассказаны вчера”, т.е. содержащиеся в I и II “Диалогах”[184]. Второй момент заключается в том, что самый древний манускрипт и сообщения галльских писателей V-VI вв., которые описывали эту работу, и прежде всего Геннадий, говорят именно о двух диалогах[185]. Это деление на две части, таким образом, отвечает двум дням проведения бесед.
    Что касается замысла, цели и аудитории этих более поздних сочинений, то “Хроника” дает краткую историю богоизбранного народа от сотворения мира до времени написания самой “Хроники”. Полторы книги посвящено событиям Ветхого Завета. Затем, после краткого упоминания о рождении Христа и Его распятии, беглого описания церковной истории вплоть до восшествия на престол Константина, Сульпиций посвящает последние 19 глав описанию состояния церкви IV в., уделяя особое внимание арианской и присциллианской ересям. Мартин упоминается только в связи с его ролью в деле Присциллиана. Это ставит “Хронику”, в некоторым смысле, особняком от других работ, в центре которых всегда был Мартин.
    Заявленная цель “Хроники” - “дабы неискушенный почерпнул и образованный удостоверился” и эта задача, объединенная с желанием автора пересказать библейские сюжеты в классическом стиле, показывает, что и здесь Сульпиций пытается наставить образованного человека в христианской вере, как это имело место в “Житии Мартина”[186]. Сульпиций находит свой материал в Ветхом Завете и в современной ему истории с тем, чтобы подкрепить свои суждения о положении церкви. Особую непримиримость он выказывает к богатым епископам и всячески подчеркивает необходимость для религиозных лидеров противостоять светским правителям, осуждая последних за вмешательство во внутрицерковные вопросы[187]. Обе эти идеи были ясно заявлены в произведениях о Мартине, где последний фигурирует как идеальный епископ. Потому в своей “Хронике” Сульпиций описывает страх епископов перед Присциллианом как причину для негативного отношения к аскетизму в целом. Хотя он и озабочен опровержением учения Присциллиана, но все же из его повествования видно, что раздоры, имевшие место после суда и казни Присциллиана настолько ожесточили церковную жизнь, что истинный народ Бога (имеется в виду Мартин и его сторонники) почувствовали себя оскорбленными и презираемыми[188]. В этом мы снова можем увидеть связь между “Хроникой” и работами о Мартине.
    Последние имеют для нас особый интерес, а именно: “Житие”, письма и “Диалоги”. Как мы уже видели, письма вырастают из “Жития”, завершая и защищая образ Мартина. В особенности это видно по первому письму, которое несомненно было написано как ответ на скептический отзыв по поводу “Жития”. Сходное основание мы находим и в “Диалогах”[189], где апологетическая цель присутствует еще более очевидно. Мы находим здесь описание возвращения Постумиана из его путешествия в Африку, Египет и Святую Землю. Сульпиций расспрашивает его об аскетах Востока, сравнивая их с собратьями в Галлии, поскольку на его родине аскетическая практика встречала сопротивление со стороны местных епископов[190]. Таким образом, в начале “Диалогов” контраст между аскетизмом Мартина и его последователей и поведением остального галльского клира обнаруживается весьма явно и он проявляется особенно резко на фоне образа жизни и подвигов монахов Египта. И конечно же одной из главных задач “Диалогов” было сравнение добродетелей Мартина и египетских монахов с тем безусловным выводом, что Мартин один совершил столько, сколько сделали все египетские отшельники вместе взятые и даже больше. Причем Мартин достиг всего этого в более трудных условиях[191].
    Таким образом, “Диалоги” создавали апологию одновременно в двух направлениях. С одной стороны, они были написаны с целью защиты того описания Мартина, которое было дано в “Житии”, перед лицом скептицизма и враждебности со стороны галльского клира. С другой стороны, они пытались изобразить аскетизм Мартина как практику того же рода, что была свойственна египетским подвижникам пустыни и доказывали, что Мартин был отнюдь не хуже их. Греция могла гордиться присутствием там в свое время апостола Павла, Египет - большим количеством святых. Однако одного Мартина было достаточно, чтобы Европа ни в чем не уступила Азии[192]. В этой связи мы должны отметить сильное желание Сульпиция защитить галльское монашество от едких замечаний Иеронима. Хотя Сульпиций охотно допускал, что резкие слова Иеронима по поводу отхода галльских монахов от аскетической жизни во многом связаны с особенностями галльской натуры, но именно поэтому он старался подчеркнуть строгость аскетической практики Мартина, как свидетельство тому, что у него на родине есть достойные последователи монашеских идеалов[193].
    В заключение мы должны сказать о том, что основа для написания “Жития” и “Диалогов” является сходной, но не идентичной. Как и “Житие”, “Диалоги” были предназначены, прежде всего, для аскетических кругов Галлии, но их апологетическое - и дидактическое[194] - значение предполагает более широкий круг читателей. Как и “Житие”, “Диалоги” писались с расчетом на современную Сульпицию галльскую церковь, но в своей последней работе он поместил больше прямой критики, тогда как более раннее произведение на это только намекает, выдвигая вперед добродетели Мартина[195]. И наоборот, желание защитить Мартина более явственно просматривается в “Диалогах”, а не в “Житии”. Что же касается третьей категории читателей, которым предназначалось “Житие” - образованным галло-римлянам, - не желавшим менять Вергилия и Саллюстия на Библию, то они вновь приглашались к разговору. Галл чувствует, что ему будет весьма уместным начать свою речь с цитаты из Стация, “потому что мы говорим среди людей образованных”. Кроме того, мы встречаем также фразы из Теренция, Саллюстия и Вергилия[196]. Таким образом, можно заключить, что, в общем, аудитория и цель “Жития” и “Диалогов” сходны. Главное различие между ними заключается в том, что в “Диалогах” сложная природа аскетического идеала (в лице Мартина) проявляется открыто, в то время, как в “Житии” это только подразумевается. Данное различие возможно отнести частично на счет рецепции из “Жития”, частично, возможно, на счет нарастания разногласий между аскетами и епископами Галлии в промежутке между 396 и 406 гг., а также частично на счет различия литературных жанров.

IV. Литературная форма работ о Мартине

Введение в проблематику

    Если мы желаем понять литературную форму работ Сульпиция, посвященных Мартину, нам всегда нужно помнить об их многосоставной основе. Это подразумевает не только книги, прочитанные и использованные Сульпицием, но также и устную традицию, к которой он прибегал, и исторические обстоятельства, соответствующие написанию каждой отдельной работы. Например, как мы уже отмечали, характерной чертой произведений Сульпиция является то, что образ Мартин описывается им не только в “Житии”, но также дополняется письмами и “Диалогами”. Если мы предположим, что Сульпиций именно в такой последовательности распланировал свои работу с самого начала и затем искал соответствующие литературные аналоги, то мы ничего не добьемся. Вместо этого мы должны помнить, что “Житие” было обнародовано до смерти героя повествования и потому два письма, описывающие его смерть и погребение были нужны для завершения образа. Кроме того, “Житие” идеализирует сложную фигуру Мартина, но помещает ее в гущу церковных неурядиц в Галлии, откуда и возникает необходимость непосредственной его защиты в первом письме и, несколько позже, в “Диалогах”. С этой точки зрения, представляет интерес рассмотрение литературной формы работ о Мартине и их отношение к литературным традициям античности.

1. “Житие Мартина”

    “Житие Мартина” может быть разделено на 4 неравных части[197]: 1) посвятительное письмо и предисловие, разъясняющее цели и рамки работы (обращение к Дезидерию и гл. 1 “Жития”); 2) хронологическое описание жизни Мартина от времени его рождения и до избрания епископом, а также основания Мармутье (гл. 2-10); 3) описание чудес, совершенных Мартином во время пребывания на посту епископа Тура (гл. 11-24); 4) рассказ о визите Сульпиция к Мартину, сопровождающийся описанием внутренней жизни и аскетических устремлений турского епископа (гл. 25-27). Внутри этой общей схемы раздел третий - чудеса Мартина -может быть подразделен на: а) Мартин борется против ложной религии (гл. 11-15); б) исцеления и экзорцизм, произведенные Мартином (гл. 16-19); в) Мартин и император Максим (гл. 20); г) истории, иллюстрирующие способность Мартина “различать духов” (гл. 21-24). В целом “Житие” показывает следы тщательной разработки и мы имеем все основания верить Сульпицию, когда он утверждает, что был весьма строг при отборе материала[198].
    Если литературная конструкция “Жития” была заранее ясно продумана, то вполне законно возникает вопрос: какого жанра придерживался Сульпиций и как он рассматривал свою работу в связи с литературными традициями античности? К счастью его посвятительное обращение и письмо дает исходную точку для анализа. Эти два фрагмента хорошо исследованы Фонтэном, который указывает на два важных момента в понимании данной работы Сульпиция: 1) его большое внимание к литературному стилю; 2) его подход к римской историографии[199]. Начальные предложения из предисловия, как мы уже видели, излагают идею Саллюстия о достижении славы и добродетели посредством писательства, а затем переосмысливают эту цель в специфически христианском духе. Во второй части предисловия (V. M. 1, 6-9) традиции римской историографии проглядывают еще более явственно. Сульпиций описывает задачу, которую избрал лично он и кратко сообщает о содержании своей работы и ее благотворных функциях. Он также говорит о своей разборчивости при собирании материала и своем понимании исторической истины.
    В эпоху античности биография рассматривалась как нечто относящееся к иному жанру, чем историография. “История описывает в деталях, что ее персонажи совершают, биография в большей степени сосредотачивается на раскрытии того, какого рода личностями они являются и отбирает материал с этой точки зрения”[200]. Мы можем добавить, что биография даже больше, чем история интересуется удобочитаемостью и исторической точностью. Но хотя это различие между историей и биографией широко известно, оно не абсолютно: римская республика породила в итоге принципат, и отражением этого в литературе стало доминирование личности в римской историографии[201]; и где мы можем провести разделительную черту между историей Тита Ливия, произведениями Саллюстия, “Агриколой” Тацита и биографиями Светония? Если рассматривать эту проблему вопреки данному историко-литературному фону, то будет неудивительным обнаружить у Сульпиция некоторое несоответствие в композиции его “Жития” по сравнению с тем же Саллюстием. Поэтому, пожалуй, есть только одно характерное место в его предисловии, которое в наибольшей степени связано скорее с историографией, чем с биографией - это его подход к истине[202]. Слова Сульпиция: “вообще, я предпочел бы за лучшее промолчать, чем говорить ложь” являются реминисценцией слов Цицерона о том, что тот не является историком, “кто стремится говорить ложь”[203]. Однако Фонтэн указывает на юридическую основу заявления Сульпиция о том, чтобы его читатели “относились к сказанному с доверием” и было бы хорошо, если бы мы могли рассматривать заявление Сульпиция о полноте истины в свете сходных фраз из “Диалогов” и трактовать их как знак честной авторской позиции, а не только как литературный штамп[204].
    В других отношениях Сульпиций поступает как типичный биограф. Таким образом, его подход не перегружает читателей информацией и является в большей степени биографией, чем историографией. В этом отношении можно провести соответствующие параллели между Сульпицием и Непотом. Каноны биографического жанра также помогают объяснить принципы отбора материала для “Жития Мартина”[205]. Сульпиций рассматривает Мартина в качестве “самого святого мужа” и, как многие его современники, проводит прямую связь между святостью и способностью совершать чудеса. И потому для Сульпиция было естественным посвятить большую часть своего рассказа о Мартине именно историям о чудесах, которые по его мнению “показывают, что за человек” был Мартин.
    Однако существует более убедительное свидетельство того, что Сульпиций писал в русле традиций античной биографии и что именно она лежит в основе формальной структуры “Жития Мартина”. Уникальность и характерность светониевского типа биографий обычно преуменьшается, но все же остается истиной то, что Светоний был весьма влиятельной фигурой в римской литературе и что он все свои жизнеописания выстраивал по одному образцу, даже если последний часто допускал вариации. Типологически этот образец состоял из хронологического описания основных событий в жизни героя до пика его карьеры и славы (при этом в основном внимание уделялось его успехам и достижениям), затем давался его портрет как личности.
    “Житие Мартина” можно рассматривать как вполне укладывающееся в эту схему, где главы 2-9 дают хронологический очерк жизни Мартина до его вступления в должность епископа, главы 10-24 описывают его общественную жизнь в этом сане, главы 24-27 описывают частную жизнь героя. Хотя Сульпиций никогда строго не следует какой-то одной модели и хотя он сталкивается с трудностями в приспособлении жизни монаха-епископа к той схеме, которую Светоний использовал для описания жизни императоров, у нас есть более определенные аргументы, подтверждающие эту гипотезу. Речь, прежде всего, идет о собственных словах Сульпиция в предисловии: “и вот приступил я к описанию жизни святого Мартина, чтобы показать, как он вел себя до [получения сана] епископа и после этого”. Последующее тщательное описание поступков Мартина уже само по себе является примером риторического приема “разделения”, который так любил Светоний[206]. Далее, главы 2-10 содержат хронологический очерк карьеры Мартина до избрания его епископом и основания Мармутье, следующие 14 глав посвящены совершенным им чудесам. Строго соответствуют светониевой схеме и последние три главы - они описывают личность Мартина и образ его жизни с возможным завуалированным цитированием Светония в словах “внутреннюю жизнь его и повседневные привычки”[207].
    Таким образом, “Житие Мартина” принадлежит традиции античной биографии. Однако это не просто биография, а христианская биография, что требует особого пояснения. Но как только мы пытаемся достичь большей точности, мы сразу сталкиваемся с противоречивыми мнениями о месте и характере “Жития”. Некоторые ученые ставят его в ряд латинских житий епископов, чьими героями были, соответственно, Киприан, Мартин, Амвросий и Августин. Другие строго разграничивают жития епископов и жития монахов и помещают ”Житие Мартина” среди последних. Этот ряд выстраивается, начиная с “Жития Антония” Афанасия, Затем, соответственно, идет “Житие Мартина” Сульпиция после чего следуют “Житие Северина” Евгиппия и “Диалоги” Григория Великого. Третий вариант, который, в общем, ведет к сходному результату, классифицирует жития на основе их отношения к чудесному. Это, с одной стороны, неизбежно ведет к различению между такими произведениями, как “История монахов”, “Лавсаик” и житиями Афанасия, Иеронима, Сульпиция и Евгиппия и, с другой, панегирическими по стилю житиями, которые составлялись Иларием из Арля и Эннодием. К ним также можно присоединить “Житие Августина” Поссидия и “Житие Фульгенция” Ферранда на том основании, что они, как и панегирики, представляют собой мало интересного с точки зрения чудес[208].
    При столь противоречивых мнениях представляется очевидным одно: христианские биографии на латинском языке уже были доступны в то время, когда Сульпиций работал над своими произведениями. Самым ранним было “Житие Киприана”, написанное его диаконом Понтием вскоре после мученической смерти первого в 258 г. Следующим был перевод Евагрия “Жития Антония” Афанасия. Наконец, существовало три аскетических жития, написанных Иеронимом: “Житие Павла”, созданное в Антиохии между 374 и 382 г., “Житие Малха” и “Житие Илариона”, написанные в Вифлееме между 386 и 392 г. Сульпиций, как мы уже видели, знал все эти жития, может быть, за исключением “Жития Малха”. Однако все они существенно отличаются от “Жития Мартина”. Наш интерес, следовательно, сосредотачивается на “Житии Антония” Афанасия и “Житии Илариона” Иеронима.
    “Житие Антония” не укладывается в любую привычную схему. Может показаться, что в данном случае мы опять сталкиваемся с типично античной биографией, где вступительное послание Афанасия напоминает предисловие, главы 1-4 представляют собой краткую историю Антония от его рождения до его становления как аскета, главы 5-14 описывают его достижения на аскетическом поприще и в борьбе с демонами, делая особый акцент на его славном возвращении 20 лет спустя, главы 89-94 рассказывают о смерти Антония и затем суммируют все его подвиги. Однако, середина, обнимающая главы 15-88, не может быть столь же четко привязана к канонам биографического жанра. Ее содержание иллюстрирует две основные темы. Первая - харизма Антония, которая, разумеется, проистекает от Бога. Его мудрость, проницательность, знание будущего, видения и исцеления - все это трактуется как зримое проявление его харизмы. Во-вторых, указанные главы показывают Антония утешающим, учащим и помогающим мученикам, монахам и другим людям - включая даже императоров, но все же он периодически возвращается к аскетических трудам и сражениям с демонами. Конечно, здесь содержится много дидактики, но это также иллюстрирует славу и популярность Антония. Внутри этого большого фрагмента можно провести некоторую рубрикацию: 1) проповедь Антония, содержащая увещевание к монахам, по большей части относительно демонов (гл. 16-43); 2) плоды духовных даров Антония, включая чудеса (гл. 56-66); 3) его диспут с философами (гл. 72-80). Однако сам по себе этот материал не организован схематически[209] и мы находим несколько глав, больше связанных хронологией, как, например, те, которые повествуют о появлении Антония в Александрии (гл. 46, 69-71). Приблизительное хронологическое описание также содержится в периодических публичных появлениях Антония, которые перемежаются бегством от мира, сначала рядом со своей деревней, затем к могилам; следующее - в крепость, расположенную в пустыне, и, наконец, в пещеру. Конечно, можно сказать, что это житие тоже следует довольно схематическому порядку, пусть и своеобразному, - от рождения Антония до его смерти, но в таком случае Афанасий нарушает им самим же заданную последовательность, группируя вместе несколько глав, посвященных сходным темам.
    “Житие Илариона” Иеронима более легко сводится к обычной схеме, состоящей из 7 элементов: 1) предисловие (гл. 1); 2) краткое описание жизни Илариона от рождения до обращения к аскетизму (гл. 2-3); 3) аскетическая жизнь Илариона и борьба против демонов (гл. 4-12); 4) чудеса, совершенные Иларионом (гл. 13-23); 5) руководство палестинским монашеством (гл. 24-29); 6) его бегство от мира и мирской славы (гл. 30-43); 7) смерть и вознесение (гл. 44-47). Иероним разделяет жизнь Илариона на несколько отдельных фаз и это дает ему возможность вести повествование и хронологически и, в некоторой степени, образно.
    Если сравнить “Житие Мартина” с этими двумя работами, то мы увидим довольно явные различия. Во-первых, Мартин не обращается к аскетической жизни, он уже мыслит себя монахом с 12 лет[210]. Далее, возможно он, как и Антоний, слышал христианскую проповедь о том, что не надо заботиться о завтрашнем дне[211], но в то время, как эти слова побудили Антония отказаться от имевшегося у него богатства и принять аскетический образ жизни, Мартин оставался солдатом, отдавая службе половину своего времени. Разрыв со своей прежней жизнью произошел позже, когда он выступил против императора Юлиана со словами: “Я - воин Христов: мне сражаться не должно”[212]. Но здесь мы наблюдаем сходство скорее с мучениками, чем с монахами и Мартин не сразу принимает аскетическую жизнь, но сначала отправляется искать епископа Пуатье. Наконец, когда мы узнаем, что Мартин остановился в монастыре, Сульпиций не дает нам понять, что он рассматривает это как новую фазу в жизни Мартина[213]. Скорее, таким поворотным пунктом, согласно Сульпицию, является его избрание епископом и основание Мармутье. Фактически вплоть до гл. 9 мы имеем строго хронологический очерк, но, начиная с гл. 11, повествование ведется по определенным темам. Подобная организация материала уже сама по себе отличает “Житие Мартина” от житий Антония и Илариона, поскольку последние два имеют только по одной главе, рассказывающей о жизни героя от рождения до обращения; Сульпиций же дает 7 глав, которые на деле придают 2/5 “Жития” характер хронологического очерка.
    Это отличие в формальной организации отражает разные предметы изображения этих житий. Мы не видим процесс совершенствования Мартина в аскетической жизни, как это имеет место в случае с Антонием и Иларионом; акцент в большей степени делается на постоянстве Мартина и непрерывности его образа жизни от детства до старости[214]. Кроме того, хотя дьявол также является одним из действующих лиц “Жития Мартина”, его оппозиция не столь тесно связана со стремлением Мартина к аскетической жизни, как это имеет место в случае с Антонием, Иларионом и другими восточными монахами. Вообще, восточные параллели приходят на ум при чтении только двух фрагментов из “Жития Мартина”, причем оба они связаны с появлением дьявола. Первый находится в хронологической части “Жития”, рассказывающей о том, как Мартин покинул Илария и отправился обращать к христианству своих родителей. По дороге он встретил дьявола в человеческом обличии, который обещал ему постоянное противодействие в его служении Богу. Мартин заставил его исчезнуть с помощью той же строки из Писания, какую использовал и Антоний против демона блуда, явившегося ему в образе черного отрока. Однако если отвлечься от сходной цитаты из Писания, то мы находим мало что общего между эти двумя рассказами[215]. Второй приходится на главы 21-24, иллюстрирующие умение Мартина распознавать духов. Как мы увидим далее, восточный аскетический образ жизни просматривается здесь весьма явно, хотя и не только он.
    Если отвлечься от этих частных моментов, то нужно прямо сказать, что мы не можем рассматривать рассказы о чудесах в “Житии Мартина”, как нечто специфически присущее монаху в противовес епископу[216]. Дело в том, что Сульпиций стремится представить Мартина как истинного монаха и истинного епископа. Он не делает секрета из того факта, что считает Мартина образцом для всех епископов Галлии, прежде всего в вопросе отношения к собственности. Отсюда становится ясным, что Сульпиций полагал фигуру монаха-епископа идеальной для решения многих внутрицерковных проблем своей родины. Мартин, по мнению Сульпиция, единственный из всех галльских епископов обладает апостолическим авторитетом, т.е. таким авторитетом, который основывался на его никем не оспариваемых аскетических добродетелях умеренности и постоянства перед лицом попыток двора приручить его[217]. Это качество апостоличности ярко проявилось в одном случае исцеления[218]. Мартин, конечно же, использовал оружие аскетизма для распространения и усиления влияние веры и церкви, но эта цель была, прежде всего, целью епископа, пастыря своего стада. Поэтому мы видим Мартина, исцеляющего больных и одержимых, как это делал Иисус, разрушающего языческие храмы и основывающего на их месте церкви или монастыри, как это делали другие епископы. Аскетизм Мартина, конечно же, был аскетизмом, поставленным на службу церкви и это мы видим в большей мере, чем в житиях Антония и Илариона. Таким образом, если брать содержание “Жития Мартина” в целом, то будет только наполовину правильным назвать его житием монаха: оно является житием монаха-епископа.
    Возвращаясь сейчас к вопросу о структуре, мы можем с уверенностью заключить, что сульпициева организация материала в “Житии Мартина” не имеет ничего общего с “Житием Антония”: первая, хронологическая, часть “Жития Мартина”, последующее затем описание чудес не имеет параллелей в произведении Афанасия[219]. Аналогия с “Житием Илариона” несколько ближе. В нем Иероним сгруппировал вместе чудеса Илариона, совершенные им в Палестине. Однако они не выстроены таким образом, чтобы проиллюстрировать популярность Илариона и в этом произведении нет эквивалента финальным главам произведения Сульпиция о внутренней жизни Мартина. Параллели в организации материала, следовательно, весьма ограничены. Таким образом, в категориях формальной структуры “Житие Мартина” ближе к Светонию, чем к какому-либо христианскому биографу, который был известен Сульпицию[220].
    Однако реальные параллели между этими тремя житиями святых мы можем найти не в сфере литературной формы, но, в известной мере, в содержании и цели этих житий. Для этого надо вспомнить цель описания жизни святого человека: пропаганда аскетического идеала в этой, земной, жизни и “доказывание” святости героя через рассказанные кем-либо истории о нем. С этой точки зрения Иероним написал свои “Житие Павла” и “Житие Илариона” в большей степени как ответ на “Житие Антония” Афанасия. “Житие Мартина” имеет более сложную основу, чем они: это житие не только монаха, но монаха-епископа. Конечно Сульпиций был хорошо знаком с аскетическими житиями Афанасия и Иеронима, как это показывают “Диалоги”. Там он доказывает, что Мартин превзошел аскетов Египта в их чудесах и, таким образом, может быть поставлен в один ряд с наиболее совершенными из восточных монахов. Это означает, что, в конечном итоге, жития восточных монахов, возможно, повлияли на манеру изложения Сульпицием историй о Мартине и на общее направление, в котором шло изображение его героя. Но имеет ли это отношение к литературным жанрам? Или, выражаясь более точно: насколько принципиально различаются ранние жития святых, которые содержат множество рассказов о чудесах (Антония, Илариона и Мартина) и те, которые (“Житие Августина”) таковых не имеют?
    Для того, чтобы разобраться в этом вопросе, мы должны немного отвлечься от житий святых IV в. с тем, чтобы бросить беглый взгляд на отдаленного предшественника этого литературного жанра. Это означает обращение к эпохе эллинизма, когда среди персонала некоторых языческих святилищ имелись специальные должностные лица, называемые o i a r e t a l o g o i , чья задача заключалась в том, чтобы предавать гласности чудеса, совершаемые богами в этой местности. Собрание записей таких чудес оформлялось в виде книг, что и позволило современным ученым ввести термин “аретологии” для обозначения подобных сочинений[221]. В большинстве своем этот термин является на сегодня общепринятым. Однако еще в 1906 г. Р. Райтценштайн попытался придать слову “аретология” более широкий смысл, обозначив им всякие сообщения пророков и философов о чудесах, которые являются сугубо легендарными, не имеют четкой формальной структуры и исторической точности[222]. Но в таком случае “аретологии” могут быть найдены и в языческой, и в иудео-христианской литературе. Что касается первой, то сам Райтценштайн выделяет “Жизнь Аполлония Тианского” и видит в нем модель, которую пародировал Лукиан в своих “Александре”, “Смерти Перегрина” и “Любители лжи”. Именно в этих произведениях Райтценштайн находит ряд весьма близких параллелей к каноническим и, особенно, апокрифическим деяниям апостолов. Поэтому далее, вполне закономерно, немецкий исследователь обнаруживает подобное же и в ранней монашеской литературе, т.е. в житии Афанасия и Иеронима, а также в таких компендиумах, как “История монахов” и “Лавсаик”. Как нам кажется, фундаментальная слабость такого “аретологического” подхода заключается в путанице между литературным жанром, с одной стороны, и содержанием, с другой. Даже самые преданные сторонники “аретологии” признают, что античность не знала понятие “жанр” в общепринятом сейчас смысле[223]. Это означает, что расширительное использование этого термина современными учеными приводит только к запутыванию предмета исследования путем допущения существования соответствующего корпуса материалов, который на поверку оказывается несуществующим[224]. Строго говоря, мы должны принимать только те различия между литературными жанрами, которые осознавались в тот период времени и это означает, что все же следует сохранять за словом “аретология” его привычное значение историй о чудесах, которые были собраны в культовых центрах эпохи эллинизма.
    Тем не менее, некоторые ученые готовы последовать мнению Райтценштайна. Так, Ф. Лоттер видит параллель с эллинистической аретологией в намерении Иеронима “описать добродетели, присущие” Илариону[225]. Отсюда он переходит к тому месту в “Диалогах” Сульпиция, где сказано, что Галл “описывал добродетели Мартина”. Из этого немецкий исследователь делает вывод о том, что в данном случае главная задача агиографа заключалась в описании историй о чудесах, что, как он полагает, является доминирующей целью многих ранних житий святых. Эту традицию описания чудес в зарождающейся агиографии Лоттер сопоставляет с иной, “нечудесной”, традицией, представленной панегириками Гонората и Илария из Арля. В них добродетель показывается не в чудотворном смысле, но в готовности “бежать идолов и скрывать добродетели”. К этому же “нечудесному” направлению Лоттер причисляет жития Епифания из Павии, Августина из Гиппона и Фульгенция из Руспа. При этом он понимает, что, строго говоря, последние два относятся к другой традиции, чем предшествующие, которые являются панегириками. Поэтому те различия, которые проводит Ф. Лоттер, это не различия литературных форм, а скорее разное понимание и интерпретация личности героя повествования.
    Но проводили ли сами люди IV-V вв. различия между житиями, в которых главное место занимало описание чудес, и теми, в которых этого не было? Не проецируем ли мы наши современные категории и идеи на сознание людей, живших полторы тысячи лет назад?
    Иллюстрируя вопрос о том, как человек того времени рассматривал разные типы христианских житий, обратимся к весьма примечательному предисловию Паулина Медиоланского к его “Житию Амвросия”: “Ты настаиваешь в том, уважаемый отец Августин, что, поскольку благословенный муж епископ Афанасий и священник Иероним написали свои жития святых мужей, живших в пустынях, Павла и Антония, а также потому, что уже существует житие Мартина, уважаемого епископа Тура, написанное прекрасной прозой слугой Божьим Севером, то и я должен написать житие благословенного Амвросия, епископа медиоланской церкви”[226].
    Вероятно Паулин - и Августин тоже - не видели какой-либо несообразности в добавлении жития великого епископа к серии житий монахов и монахов-епископов. Следующая ступень в развитии латинских житий монахов-епископов связана с Поссидием из Каламы и его “Житием Августина”, написанном в 30-е гг. V в. или чуть позже. Поссидий сообщает о том, что сходная задача по описанию жизни великих христианских деятелей выполнялась ранее “самыми религиознейшими мужами святой матери церкви” и относит эти слова к “Житию Амвросия”, к “Житию Мартина” и, по всей вероятности, к “Житию Киприана”[227].
    В случае с житиями Мартина, Амвросия и Августина мы, таким образом, имеем дело с рождающейся традицией “житий”, посвященных западным епископам, двое из которых были монахами. Именно потому, что авторы двух последних житий понимали свою принадлежность к этой традиции и потому, что ситуация всех трех субъектов была схожа, представляется весьма поучительным их сравнить. При этом мы можем обнаружить некоторое сходство в построении: предисловия, хронологического очерка от рождения героя до посвящения/рукоположения, деяниях в сане епископа, личной жизни и смерти. Однако, содержание основной части этих житий, т.е. деяния, совершенные в сане епископа, очень разные. Из “Жития Мартина” мы в основном узнаем о борьбе Мартина против язычества, его исцелениях и экзорцизме, его столкновениях с дьяволом. Эпизоды подобраны таким образом, чтобы показать добродетели Мартина как можно более рельефно. “Житие Амвросия”, конечно, тоже содержит множество чудес, но главный акцент делается на утверждении власти и достоинства кафолической церкви в противовес давлению государства и еретиков. Поэтому здесь мы находим много рассказов, иллюстрирующих твердость Амвросия по отношению к императорам, и много примеров, иллюстрирующих поражения его противников. Что же касается “Жития Августина”, то для него характерна одна магистральная тема: непрерывная работа Августина по разъяснению слова Божьего, что отвечает делу укрепления кафолической церкви и ослабления еретических сект. Конечно, акценты, расставляемые тремя авторами, отчасти связаны с характерами персонажей их житий: Мартин много делал для искоренения язычества в окрестностях Тура, Амвросий, как епископ столичного города, действительно играл важную роль при дворе, Августин положил много сил на разъяснение слова Божьего и борьбу против ересей - все это находит подтверждение в других источниках. Тем не менее в житиях этих епископов не раскрываются многие сферы жизни их героев, например, мы ничего не знаем о повседневной жизни Мартина во время его епископата, или, нам ничего не известно о покровительство Амвросия аскетам и т.п.
    Вывод, который напрашивается в данном случае, заключается в том, что все три жития избирательны и что авторы делают свой выбор на основе того, что считают важным для себя и что подходит их собственным намерениям при написании. Из всех трех биографов только Паулин Медиоланский производит впечатление человека, свободно владеющего своим материалом, и он же является единственным кто пишет по просьбе другого. Как результат, его “Житие Амвросия” является скорее описанием того, что он помнит о предшествующем епископе, чем свободно замысленной интерпретацией деяний Амвросия и их значения. Однако в случае с Сульпицием и Поссидием дело обстоит иначе. Оба строят свою работу тщательно, отбирая материал в соответствии со своими целями, но Сульпиций, как мы уже говорили в другом месте, написал свои работы о Мартине вопреки враждебному отношению со стороны окружающих. И, поскольку Сульпиций хотел продемонстрировать совершенство своего героя как монаха и епископа, то он имел особые причины подробно остановиться на чудесах последнего, так как именно они “доказывали” его святость.
    Основа “Жития Августина” Поссидия была совершенно иной. Дело не столько в самом Августине, сколько в церкви, которую в то время было необходимо срочно поддержать. Для Поссидия, писавшего тогда, когда по северной Африке прокатилась волна вандалов, сжигавших церкви, попадавшиеся на их пути, эти смутные годы были связаны с оживлением донатизма[228]. Поэтому неудивительно, что Поссидий так подчеркивал труды Августина по укреплению церкви. Ему не было необходимости подчеркивать святость Августина, как отдельной личности. Кроме того, похоже, что Поссидий воспринял взгляды своего предшественника на чудеса, а это означало, что, хотя он и верил в них, но рассматривал как вещь менее важную, чем обладание высокими моральными качествами. Таким образом, Поссидий, как и Сульпиций, отбирал свой материал исходя из своих целей, но, в отличие от Сульпиция, рассказы о чудесах, как таковые, прямо не являлись его целью и потому он не останавливается на них подробно.
    Наши общие выводы относительно этих трех житий заключаются в том, что мы не можем с пользой для дела различить их между собой тем способом, которым делят раннехристианские биографии по Лоттеру. Предисловия к житиям Амвросия и Августина показывают, что сами современники не проводили различия ни между житиями монахов и епископов, ни между более агиографическими житиями и более историческими. Похоже, что нет серьезных оснований для признания рассказов о чудесах “особым случаем” или классификации житий на разные группы. В эпоху поздней античности все христиане признавали вмешательство Бога в ход человеческих дел и рассказы о чудесах, таким образом, рассматривались как не менее исторические. Старые классические конвенции историографии, которые обозначали такой материал, как “суеверие” и исключали его из собственно истории, имели слабое отношения к христианам, так как они обращались к Евангелиям для прототипа жизни под Богом и видели там много знаков силы Бога[229].
    В IV в. жанр агиографии был еще нов и рождался в новых условиях. Эпоха гонений уже закончилась и на первый план стали выходить другие христианские идеалы вместо идеала мученика. Однако в этот период времени характерные черты и тип жизни, которые характеризовали понятие “святой человек”, были еще предметом дискуссии. Должен ли он быть обязательно мучеником? Может ли быть епископом? Или нужно быть отшельником, который живет главным образом собой, не имея контактов с другими людьми? Одновременное существование множества разных идеалов святого вело к постоянной адаптации форм житий и каждый автор делал свой собственный отбор и подачу материала в соответствии со своими собственными представлениями. Вскоре жанр агиографии надолго и успешно воцарится в европейской культуре, где люди знали, какова должна быть норма и какого рода рождение и деяния должны быть приписаны человеку, если он хотел, чтобы его считали святым. Но в IV в. мы еще застаем стадию формирования агиографии, текучесть и незакоснелость которой иллюстрируется хотя бы тем фактом, что она включает в себя столь несхожие работы, как, например, “Житие Павла” Иеронима и “Житие Августина” Поссидия.

2. “Письма” и “Диалоги”

    Нет особой необходимости много говорить о литературной форме писем Сульпиция иначе, как о дополнении к “Житию”. Они и должны читаться в связи с ним. Сама форма письма использовалась христианами еще со времен апостола Павла и самые ранние сведения о страдании мучеников содержатся в письмах Лионской, Вьенской и Смирнской церквей. Что же касается IV в., то из наиболее известных латинских авторов Амвросий, Иероним, Паулин Ноланский - все они используют этот жанр, потому к этой же традиции относят и письмо Сульпиция к Аврелию. Несколько иначе выглядит первое письмо Сульпиция, которое пытается дать достойный ответ на скептицизм неназванного человека относительно чудотворной силы Мартина. В данном случае мы видим гибкость формы письма, которая может быть использована как для ответа на специфический критицизм оппонента, так и дополнить “Житие” новыми фактами.
    Более интересной, чем литературная форма писем, представляется форма “Диалогов”. Сульпиций сам говорит, что он берет эту форму только по литературным соображениям: “Впрочем, хотя мы и избрали форму диалога, дабы разнообразить чтение и развеять скуку, но со всей определенностью заявляем, что следуем исторической истине”[230]. Сюжет начинается с возвращения на родину друга Сульпиция, Постумиана, после трех лет паломничества по Востоку. Затем Постумиан рассказывает историю своего путешествия, повествует об оригенистских спорах и о св. Иерониме[231]. После этого следуют около 12 глав перечислений чудес, о которых Постумиан слышал или которые видел в Египте, прерываемые только одним отступлением сравнительного характера не в пользу галльской церкви, служители которой погрязли в суете[232]. Великие достижения аскетов Египта на поприще совершения чудес, составляют своеобразную параллель с подобными же деяниями Мартина, который изображается во всем превосходящим египтян, ибо он один совершает все то множество чудес, которые аскеты Египта смогли сделать в отдельности; что он совершает их вопреки более неблагоприятным обстоятельствам, окруженный враждебно настроенным клиром; что только Мартин сумел вернуть к жизни мертвого[233]. Затем, по настоянию Постумиана и Сульпиция, ученик Мартина по имени Галл начинает описывать те добродетели епископа-монаха, свидетельства о которых Сульпиций исключил из своих более ранних работ, и которым Галл был лично свидетелем[234]. Затем следуют 14 глав деяний Мартина, включая очень большой фрагмент о воззрениях Мартина относительно женщины и брака[235]. Этот рассказ завершается только вечером, когда объявляют о приходе нового посетителя. Но на следующий день поток историй о Мартине продолжается, на этот раз, перед большей аудиторией и снова повествование длится до заката солнца, завершившего эту встречу[236].
    Внимательное чтение этого произведения позволяет выделить две примечательные черты “Диалогов”: 1) большое число выпадов прямо направленных против галльской церкви того времени, или говорящих о ее враждебности к Мартину[237]; 2) открытое признание того, что цель данного сочинения заключается в доказательстве превосходства добродетелей Мартина по сравнению с египетскими аскетами[238]. Кроме этих двух черт, содержание “Диалогов” служит явным доказательством тому факту, что образ Мартина в них сходен с его образом в “Житии”. В обоих работах мы имеем дело с рассказами о Мартине, разрушающим языческие храмы, исцеляющим больных, оживляющим мертвых, изгоняющим духов из одержимых и посещаемом святыми, ангелами и демонами. Б. Фосс, кроме того, отмечает, что обе работы содержат рассказы, которые в равной степени насыщены чудесами[239].
    В другой работе этот же ученый рассматривает “Диалоги” более детально, видя в них результат синтеза двух разных жанров[240]: с одной стороны, “высоколитературный” диалог, предмет которого изначально носит философский характер; с другой стороны, народный “дорожный” рассказ, на основе которого во многом возникла “История монахов” и “Лавсаик”. Также явно различимы следы влияния цицероновских диалогов. Однако нам кажется, что в большей степени, чем “дорожный рассказ” и античный диалог, следует обратиться к общей традиции христианской литературы, особенно к Библии и зарождающейся традиции агиографии, о чем мы уже говорили. И так же, как в случае с философским диалогом цицероновского типа, следует поставить вопрос о классической биографии в форме диалога. Учеными было обнаружено одно греческое жизнеописание в форме диалога, датированное III в., и возможно, что этот тип биографии был уже знаком широкому кругу читателей. Вскоре после “Диалогов” Сульпиция греческий писатель Палладий составил “Диалог о жизни святого Иоанна Златоуста”. Таким образом, возвращаясь к вопросу о литературной форме, хотелось бы отметить, что организация материала данного произведения Сульпиция в виде диалога должна быть отнесена частично к римской диалогической традиции Цицерона и Минуция Феликса, частично же, возможно, к сохранившейся классической традиции биографии в форме диалога.
    Таким образом, на основе анализа содержания материалов “Диалогов” Сульпиция, которые во многом идентичны содержанию глав 11-24 “Жития Мартина”, и на основе исследования других житий, написанных в форме диалога в период античности, можно рассматривать “Диалоги” относящимися, по большей части, к жанру биографии. Однако в данном случае мы имеем дело, по большей части, с сознательным выбором самого Сульпиция, а не с желанием просто разнообразить повествование. Представляется возможным также и то, что подобного рода разнообразие навязано автору невыполнимостью задачи написания двух житий одного и того же человека. Кроме того, как отмечает Делайе[241], форма диалога менее ограничена литературными условностями, чем просто биография и это делает ее более приемлемой для Сульпиция при подаче исторических деталей. Автор получал большую свободу в цитировании собственных слов Мартина и перечислении поименно участников событий таким образом, который обычно считался признаком дурного тона в биографии. Это особенно важно подчеркнуть, поскольку объективность изображения Мартина в “Житии” находилась под огнем критики и, таким образом, для Сульпиция было очень важно назвать свидетелей тех деяний, которые он описывал[242]. Кроме того, Сульпиций старался не только защитить свое описание Мартина против скептицизма читателей, но и старался доказать идею о том, что Мартин превосходил египетских аскетов. Аквитанский писатель надеялся доказать местному клиру, что в современной ему галльской церкви существует много неправильных вещей и что было бы лучше, если бы высшее духовенство последовало примеру Мартина. Биография не являлась чем-то необычным для апологетов античной эпохи и она уже использовалась Непотом как средство сравнения греков и римлян по их деяниям[243]. Интересно отметить, что и Иероним использует биографию для того, чтобы бросить вызов неоспоримому первенству Антония как лучшего монаха, ибо, как он утверждает, сирийский святой Иларион в сущности был во всем подобен египетскому “отцу монашества”. Эти факты доказывают существование предшествующей традиции для использования биографического жанра Сульпицием.
    Для цели, поставленной аквитанским автором, форма диалога была даже более удобна, чем просто биография: она прекрасно подходила для дискуссии и спора, как это иллюстрирует диалог Палладия об Иоанне Златоусте. Возможно, что ее использование Сульпицием частично обусловлено ее характерными чертами. Передавая бo льшую часть повествования Постумиану и Галлу, Сульпиций получал возможность уклониться от прямой ответственности за те точки зрения, которые он излагал[244]. Интересно отметить, что Геннадий называет “Диалоги” Сульпиция “Диспутом Постумиана и Галла” в его (т.е. Сульпиция - А.Д.) присутствии, где [Сульпиций] поведал об образе жизни восточных монахов и о жизни самого Мартина”. Диалог “Октавий” Минуция Феликса, который также мог повлиять на выбор Сульпиция, тоже содержит такого рода диспут.
    Таким образом, “Диалоги” представляют собой своеобразный добавочный биографический материал о Мартине, связанный с идеей апологетической защиты образа епископа-монаха. Указанная характерная черта прослеживается в “Диалогах” даже в большей степени, чем в “Житии”, но в итоге две эти работы несут свидетельство одного и того же замысла. Как и “Житие”, “Диалоги” обязаны своему существованию в их настоящей форме и культурным традициям античности, и особым историческим условиям, в которых творил Сульпиций.
    * * *
    Переводчик и автор статьи считает свои долгом выразить большую благодарность Михаилу Анатольевичу Тимофееву, без участия и помощи которого эта работа не могла бы состояться.

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ СУЛЬПИЦИЯ СЕВЕРА ИЗ СОБРАНИЯ ЖИЗНЕОПИСАНИЙ ВЫДАЮЩИХСЯ МУЖЕЙ ГЕННАДИЯ[245]

    Пресвитер Север, по прозвищу Сульпиций, из провинции Аквитания, муж известный как происхождением, так и литературными трудами, а также бедностью своей и смирением, высоко чтимый такими святыми мужами, как епископ Мартин Турский и Паулин Ноланский, написал ряд значительных произведений. Так, им написаны послания о любви к Богу и презрении к миру, а также многочисленные увещевания к своей сестре, которые тоже весьма известны. Еще написал он два послания вышеупомянутому Паулину Ноланскому, и другим - несколько, но так как у многих его знакомых была в нем нужда, то невозможно сказать [точно, кому еще было написано].Составил он также и хронику. Написал для многих начинающих [христиан] житие блаженного Мартина, монаха и епископа, мужа выдающегося своими добродетелями, чудесами и знамениями: а также достоверно отобразил в виде двух отдельных диалогов диспут Постумиана и Галла [состоявшийся] в его присутствии, где поведал об образе жизни восточных монахов и жизни самого Мартина, а также предшествующем времени от постановления Александрийского собора об Оригене[246], но постигать их следует осторожно, причем людям лучшим от людей знающих и не следует допускать к ним менее устойчивых ко злу. В старости своей он был введен в заблуждение пелагианами[247] и, признав за собой грех пустословия, до самой своей смерти хранил молчание, дабы прегрешение, происшедшее из-за обилия слов, загладить полным молчанием[248].

ХРОНИКА СУЛЬПИЦИЯ СЕВЕРА

КНИГА I

I.

    1. Великие деяния от сотворения мира решил я кратко изложить согласно Священному Писанию и довести их, пусть и неполно, вплоть до времен, что ныне на нашей памяти. Этого же настойчиво добивались от меня и многие любознательные, которые спешат ознакомиться с кратким изложением Священного Писания. 2. Для них, следуя своему желанию, я и не пожалел сил своих, дабы то, что было описано ранее во многих других трудах, было включено [в мой]. Потому составил я две книги, стремясь к такой краткости, которая бы почти ничего из деяний не потеряла. 3. Потому представлялось мне обоснованным следовать за Священной Историей вплоть до распятия Христа и деяний апостолов, после же присовокупить следующие события: падение Иерусалима и последовавшие затем страдания народа христианского, потом время мира; также намереваюсь рассказать я о вновь потрясших все церковное сообщество новых внутренних опасностях. 4. Кроме того, мне, как того требует честность, не стыдно признаться в том, что для описания разных времен и последовательной цепи событий использовал я труды разных историков и особенно тех, которые многое дали для понимания происходящего, дабы и неискушенный почерпнул, и образованный удостоверился. 5. Однако то, что мы кратко изложили из Священного Писания, вовсе не означает, что автор поступил с прочитанным таким образом, что исключенное, не вошедшее в изложение, оставило бы в недоумении: если кто-то не знает чего-либо более подробно, он узнает, когда прочтет [Писание]: 6. ибо великая тайна божественных дел может быть объяснена только лишь из собственных истоков.

II.

    1. Мир создан Богом[249] и с тех пор прошло почти шесть тысяч лет, как то мы узнали из вышеуказанных сочинений; и хотя они часто противоречат друг другу, [в них] все же пытаются, опираясь на разумные доводы, исчислить это время. 2. Произошло ли так по воле Божьей или за прошлые прегрешения, об этом следует избегать ложного мудрствования. После сотворения мира был создан человек[250]: мужчина по имени Адам и женщина по имени Ева. Но пребывая в раю,отведали они от запретного древа, потому пожелал Бог отправить их изгнанниками на нашу землю. 3. После этого у них родились Каин и Авель, но нечестивый Каин убил своего брата[251]. И появился у него сын Енох, именем которого Каин назвал построенный город. 4. У Еноха родился Ирад, у последнего - Маулахель[252]. Этот имел сыном Мафусала, тот в свою очередь родил Ламеха, который, как сообщается, убил некоего юношу, однако имя убитого не называется: это представляется ученым мужам неким знамением будущей тайны страданий [Христа]. 5. Итак, Адам после убийства младшего сына, когда исполнилось ему уже 230 лет, произвел на свет Сифа[253], всего же он прожил 930 лет. Сиф же Еноса, Енос - Каинана, Каинан - Малалеела[254], Малалеел - Иареда, Иаред - Еноха породили; последнего же, как сообщается, за благочестие Бог взял [на небо]. 6. Его сыном, как передают, был Мафусал, который породил Ламеха; от него родился Ной, известный своим благочестием, а потому любимый и предпочтенный Богом перед всеми остальными смертными. 7.Тем временем, когда род человеческий уже весьма умножился, ангелы, местожительством которых было небо, увидев красоту земных дев, воспылали недозволенной страстью и, повредив природе своей и происхождению, оставили небо, которое до того населяли, и вступили в браки со смертными. 8. Вскоре их нрав, по причине вредоносного общения с родом человеческим, испортился и, как сообщается, от этого сожительства появились Исполины, ибо смешение между собой разных природ породило чудовищ.

III.

    1. Бог, разгневавшись из-за этого, а также из-за великой порочности человеческой, которая расцвела тогда сверх обычного, решил полностью уничтожить род людской. Но невинную жизнь Ноя, мужа праведного, уберег от своего сурового намерения[255]. 2.Тот, предупрежденный Богом о грозящем потопе, соорудил из дерева огромных размеров ковчег, просмолил [его], дабы не проникла внутрь вода, и вошел туда с женой и тремя сыновьями, а также их женами; кроме того, взял с собой по паре птиц и разного рода животных; все же остальные погибли во время потопа. 3. И вот Ной, поняв, что сила дождя ослабла и ковчег со всех сторон окружен успокоившимся морем, решил, что все уже позади и вода начала спадать, потому сначала для выяснения обстановки выпустил ворона, а когда тот не вернулся[256] - как я полагаю, привлеченный мертвечиной, - голубя; тот, не найдя места, где опуститься, вернулся обратно. 4. Вскоре, повторно выпущенный, вернулся с листком оливы, явным доказательством того, что над водой появились верхушки деревьев. Наконец, будучи выпущенным в третий раз, голубь не вернулся: из этого стало ясно, что вода спала. 5. Тогда Ной вышел из ковчега. Событие это, как я полагаю, имело место на 2242 год от сотворения мира.

IV.

    1. И прежде всего устроил Ной жертвенник Богу и принес жертву из птиц[257]. И благословил Бог Ноя и сынов его и получил Ной повеление: не есть убоины с кровью и не проливать крови человеческой, ибо заповедь эту, от начала мира данную, нарушил своевольный Каин. 2. И вот тогда на опустевшей земле из сынов от семени Ноя (троих он имел) были: Сим, Хам, Иафет. Но Хам, который посмеялся над опьяневшим и уснувшим отцом, был им проклят. 3. Сын Хама, по имени Хус, родил гиганта Нимврода, который, как сообщается, основал город Вавилон. И много еще упоминается основанных от того времени городов, которых перечислить полностью невозможно[258]. 4. И когда род человеческий умножился, и смертные населили разные земли и острова, то пользовались все одним языком до тех пор, пока рассеянное множество было едино по всей земле. 5. Ими по обыкновению характера человеческого было принято решение, дабы стяжать себе славу каким-либо великим делом, прежде чем приведут их к рассеянию[259]. 6. И вот приступили они к строительству башни, которая достигла бы неба, и тогда по воле Божьей, дабы воспрепятствовать усердию строителей, вместо одного всем привычного языка стало вдруг много разных, и когда стали говорить, как обычно, друг с другом, никакого понимания уже не было; потому были они легко рассеяны, ибо стали друг другу словно чужие. 7. Сыновьями Ноя мир был поделен так, что Сим стал жить на Востоке, Иафет - на Западе, Хам же - посредине. И вот вплоть до появления Авраама совершенно ничего примечательного и значительного не произошло.

V.

    1. Авраам же был рожден отцом Фарой[260] на 1700 год после потопа. Женой Авраама, как сказано в Писании, была Сара и первоначальное местожительство его было в земле Халдейской, откуда он с отцом своим направился в Харран. 2. Тогда же, понуждаемый Богом, оставил он родной дом и отца и, взяв с собой Лота, сына брата своего, прибыл к месту в земле Ханаанской, имя которому было Сихем, и там осел[261]. 3. Затем по причине голода он ушел в Египет, но вскоре вернулся обратно. Лот, вследствие многочисленности дома своего, отделился от дяди, дабы воспользоваться обширными пространствами незанятой еще земли, и осел в Содоме. Этот гнусный город, в котором совокуплялись мужчина с мужчиной, потому и стал, как передают, ненавистен Богу. 4. Тем же временем цари соседних народов взялись за оружие, хотя до этого никаких войн между смертными не было. Но против тех, кто пошел на соседей войной, вступили в сражение цари Содома и Гоморры вместе со своими соседями и первым же натиском были обращены в бегство. Тогда же победившими врагами Содом и Гоморра были разграблены, а Лот уведен в плен. 5. Когда Авраам узнал об этом, быстро вооружил он слуг своих, числом 318, и обратил в бегство заносчивых царей, лишив их военной добычи. 6. Тогда же был он благословлен священником Мелхиседеком и отдал ему десятую часть добычи. Остальное же вернул ограбленным.

VI.

    1. В это время Бог говорил с Авраамом и обещал умножить семя его подобно песку морскому и звездам небесным; также предсказал ему грядущее переселение семени его и пребывание в рабстве в земле вражеской в течение 400 лет, после чего ему будет возвращена свобода[262]. 2. Тогда же Бог изменил имя Авраама и жены его, добавив одну букву: с тех пор Аврам стал называться Авраамом, а Сара - Саррой[263]. И не Его обязанность объяснять смысл этой неслучайной тайны. 3. Тогда же Аврааму был дан закон об обрезании и ему же - сын Измаил от служанки. И когда исполнилось ему 100 лет, а жене его - 90, Бог, придя к нему с двумя ангелами, пообещал им сына Исаака[264]. 4. После этого посланные в Содом ангелы нашли Лота сидящим у городских ворот. И когда он, приняв их за людей, оказал им гостеприимство и пригласил домой разделить трапезу, огромная толпа горожан потребовала отдать им неведомых чужеземцев на поругание. Тогда Лот сам предложил вместо них своих дочерей, дабы не уступать нашедших у него приют нечестивым притязаниям. 5. Тут же ангелы оградили его от несправедливых покусителей, наслав на развратников слепоту. И вот Лот, услышав от чужеземцев о грядущей погибели города, быстро бежал прочь с женой своей и детьми, но запрещено ему было [при этом] оглядываться назад. 6. Однако жена его, услышав немного из сказанного, по человеческому несовершенству, которое с трудом переносит запретное, обратила лицо свое назад и, как сообщается, в тот же миг обратилась в столп. Содом же был испепелен Божественным огнем. 7. После этого дочери Лота, решив продолжить свой род, вступили в сожительство с опьяненным отцом, в результате чего появились Моавитяне и Аммонитяне[265].

VII.

    1. Примерно в то же время, когда Авраам достиг почти 100-возраста, у него родился сын Исаак[266]. Тогда Сара изгнала служанку, от которой Авраам воспринял сына: она, как передают, жила со своим сыном в пустыне и была ограждена помощью Божьей. 2. Некоторое время спустя Бог, испытывая веру Авраама, потребовал от отца принести в жертву своего сына Исаака[267]. Авраам, ни минуты не колеблясь, уже было приступил к делу, возложив мальчика на алтарь и извлекши меч[268], но тут раздался глас с неба, чтобы не трогал он его; в качестве жертвы был указан овен, находившийся рядом. И по совершению жертвоприношения, Бог говорил с Авраамом, подтверждая то, что уже клятвенно обещал ему. 3. Сара же, когда исполнилось ей 127 лет, умерла[269]: тело ее заботами мужа было погребено в Хевроне, ханаанейском городе, поскольку там жил Авраам. 4. Тогда Исаак, сын Авраама, пребывал еще в юношеских годах. И когда достиг он 40-возраста, повелел Авраам рабу своему найти ему жену, но из той земли и племени, из которых он сам вел свое происхождение: и чтобы найденную девушку привел он в землю Ханаанскую, и чтобы не вздумал без супруги возвращаться в родную землю. И дабы тот ревностно исполнил его повеление, поручил он обретение женщины промыслу Божьему[270]. 5. И вот раб, придя в Месопотамию, вошел в город Нахора, брата Авраама. И был принят он в доме Вафуила Сирийца, родом от отца своего Нахора: увидев дочь его Ревекку, девушку прекрасную, попросил раб ее и вернулся с ней домой. 6. После этого Авраам взял себе жену по имени Цетура[271], которая в книге Паралипоменон именуется наложницей[272], и имел от нее сыновей. Но Исааку, потомку Сары, отдал все свое имущество, тем же сыновьям, которые были у него от наложниц, раздал дары и отослал от Исаака. 7. Завершились дни Авраама, когда исполнилось ему 175 лет: тело его было помещено в гробницу Сары[273].

VIII.

    1. Ревекка же, долгое время неплодная, по усердным молитвам мужа к Господу, на 20-й год после замужества, родила близнецов: они, как сообщается, еще в материнской утробе часто бились и в ответ Бог сказал, что два народа в них предвещано и сначала старший подчинится младшему. Родившийся первым, косматый, был назван Исав, младшего же нарекли Иаковом. 2. Тем временем разразился страшный голод[274]. По великой нужде пришел Исаак в Герар к царю Авимелеху, убежденный Богом не ходить в Египет: и обещал Он ему в его владение всю землю и тогда же благословил, и умножился скот Исаака и все имущество, потому из-за великой зависти местных жителей был он изгнан; уйдя же, осел у колодца. 3. И вот, отягощенный годами, ослабевший зрением, когда приготовился благословить сына своего Исава, по совету матери своей Ревекки, вместо брата своего благословение получил Иаков. Так, верный Богу Иаков получил и первенство и людей брата. 4. Разгневавшись за такие дела, Исав вознамерился убить брата. Испугавшись, Иаков по настоянию матери бежал в Месопотамию, получив повеление отца взять жену из дома Лавана, брата Ревекки: настолько велика была их забота о том, чтобы, поселившись в чужих землях, род свой вел он от своих же. 5. И вот Иаков, придя в Месопотамию, как передают, увидел по воле Божьей сон: с этого святого места взял он камень и дал обет, если дела его будут успешны, положить его в основание дома Божьего и приносить Богу десятую часть от всего того, что будет иметь. 6. После этого пришел он к Лавану, брату матери; тот, услышав о сыне сестры своей, принял его с радостью.

IX.

    1. У Лавана были две сестры, Лия и Рахиль, но, как сообщается, Лия была слаба глазами, а Рахиль прекрасна[275]. Увидев ее, воспылал Иаков любовью к девушке и, прося ее у отца себе в жены, отдал себя на 7 лет в рабство. 2. Но с истечением срока ему обманным путем отдали Лию: и снова обрек он себя на семь лет рабства, и получил после этого Рахиль. Но она долго была неплодной, а Лия понесла. 3. Имена сыновей, которых имел Иаков от Лии суть следующие: Рувим, Симеон, Левий, Иуда, Иссахар, Завулон, Дина;от служанки же Лииной - Гад и Асир, от служанки Рахили были рождены Дан и Неффалим[276]. Уже отчаявшись родить, Рахиль все же родила Иосифа. 4. И вот, желая вернуться на родину после того, как свекр его, Лаван, отдал ему часть скота за службу, а он посчитал, что получил меньшую часть от должного и усмотрел в этом хитрость, тайно выступил Иаков в путь на 20-й год после того, как [впервые] пришел сюда. Рахиль без ведома мужа тайком унесла отцовских идолов; по причине этой несправедливости Лаван с родственниками бросился в погоню, но, не найдя идолов и заключив мир, вернулся домой, призвав в свидетели многих своих, что не возьмет Иаков больше жен сверх дочерей его. 5. И, как сообщается, идя дальше своей дорогой, Иаков увидел воинство ангелов[277]. Но, когда держал он путь свой к Эдому, где жил брат его Исав, то сначала через послов и дары выяснил намерения брата относительно себя. [Только] тогда вышел он навстречу Исаву: однако не вверил Иаков себя брату своему. 6. Но за день до того, как встретились братья, Бог, приняв человеческое обличие, вступил в борьбу с Иаковом. И начал тот превозмогать Бога, но не знал, что это не [простой] смертный: потребовал от него благословения себе. 7. Тогда Бог переменил ему имя, чтобы вместо Иакова он звался Израилем. Но когда тот в свою очередь спросил у Бога его имя, то ему было сказано, что требовать этого не должно, ибо дивно оно. Иаков же в единоборстве повредил себе бедро.

X.

    1. Итак, Израиль, выйдя из дома брата своего, пришел в Сихем и там, купив землю за полную цену, разбил свой шатер[278]. Городом тем владел Емор, глава Хоррея[279]. 2. Сын его, Сихем, учинил насилие над дочерью Иакова от Лии, Диной[280]. Узнав об этом, Симеон и Левий, братья ее, хитростью перебили все мужское население города и отомстили за бесчестье сестры своей с избытком: город был разграблен сынами Иакова и всю добычу они унесли с собой. 3. Все это Иаков, как передают, воспринял с великим неудовольствием. Вскоре, побуждаемый Богом, направился он в Вефиль и поставил там жертвенник[281]. Затем разбил он свой шатер за башней Годар. Там Рахиль умерла при родах: мальчик был назван Вениамином. Исаак умер в возрасте 180 лет. 4. Исав же был могуч богатством, жен взял себе из народа ханаанейского: всех его потомков я не буду перечислять даже кратко. Если кто более усерден, пусть обратится к Писанию. 5. После смерти отца Иаков остался в той земле, где жил Исаак. Однажды сыновья его пошли со скотом на новое пастбище, а Иосиф и малолетний Вениамин остались дома[282]. 6. Иосиф был очень любим отцом и через это ненавидим братьями, особенно же за частые сны свои, которые предвещали грядущее первенство его над всеми. И вот, когда как-то был отправлен он отцом для надзора за скотом и посещения братьев, представилась им возможность к совершению несправедливости. 7. Ибо, увидев брата своего, решили они его убить. Но по несогласию Рувима, душа которого отвратилась от такого злодеяния, бросили они Иосифа в ров: вскоре, послушав совета Иуды, пришли к более мягкому решению и продали его купцам, которые в то время направлялись в Египет. В свою очередь ими он был отдан Петефраю[283].

XI.

    1. Тем временем Иуда, сын Иакова, взял в жены дочь Сава Хананеянина[284]. От нее он имел трех сыновей: Ира, Онана и Шела. Ир пребывал в сожительстве с Фамарью[285]. С его смертью Онан взял к себе жену брата, но поскольку он изливал семя свое на землю, то был умерщвлен Богом. 2. Тогда Фамарь, приняв облик блудницы, приняла тестя своего и от него родила близнецов. 3. Во время же родов удивительным было то, что, когда уже выходящему на свет мальчику, для выяснения кто же первым родится, повивальная бабка повязала руку красной нитью, то вернулся он обратно в материнскую утробу и вышел уже потом после другого. Имена были даны им Фарес и Зара. 4. Иосиф же, когда обрел расположение управителя царя, который купил его за полную цену, стал заведовать домом его и имуществом, и будучи наделен красивой внешностью, обратил на себя внимание жены господина своего[286]. И когда преступная любовь полностью овладела ею, стала она часто домогаться его и, не находя себе покоя, подло оклеветала Иосифа, сказав мужу, что Иосиф хочет учинить над ней насилие. Потому Иосиф был посажен в темницу. В то время там находились двое царских вельмож. 5. Когда они пересказали Иосифу свои сны, то получили от него их истолкования, в том смысле, что одного из них простят, а другого казнят. Так и произошло. И вот спустя 2 года приснился царю сон. 6. И, когда от мудрецов египетских не смог получить он никакого разъяснения, придворный царя уговорил привести к нему узника из темницы, дабы Иосиф истолковал удивительный сон[287]. 7. Иосиф был освобожден и так объяснил сон царя: первые 7 лет будут очень урожайными и благополучными, последующие 7 лет - голодными. Напуганный и смутившийся фараон, видя Дух Божий в Иосифе, поставил его главным над припасами и равным себе по власти. 8. Тогда Иосиф накопил великие запасы хлеба и, наполнив множество амбаров, принял меры против грядущего голода. В то время надежда и спасение Египту были в нем. 9. Тогда же двое сынов родилось у него от Асенефы: Манассия и Ефрем; самому же, когда получил он от царя высшую власть, было 30 лет; ибо был он продан братьями в возрасте 17 лет.

XII.

    1. Между тем принятыми мерами Египет хорошо подготовился к голоду, остальной же мир был потрясен тяжелейшим бедствием. По этой причине Иаков послал своих сыновей в Египет, но Вениамина оставил с собой дома[288]. 2. И вот в то время, когда Иосиф обладал властью большей, чем просто над припасами, пришли его братья и обратились к нему, как к царю. Он же, сделав вид, что не узнал их, принял их недружелюбно и намеренно обвинил их в соглядатайстве. 3. Но был он удручен тем, что не видит брата своего Вениамина. Тогда повел Иосиф дело так, что обещали братья привести Вениамина для того, чтобы точно выяснить, не пришли ли они в Египет как соглядатаи. Как сообщают, до исполнения обещанного Иосиф оставил заложником Симеона, остальным же безвозмездно дал зерна. 4. И вот вскоре они вернулись и Вениамина, о котором он говорил, привели с собой. Тогда открылся Иосиф перед братьями своими и великий стыд охватил их. И вот Иосиф отправил их, нагруженных богато пищей и дарами, домой, сказав, что еще 5 лет продлится голод, потому отцу, всем родственникам и домашним следует переселиться[289]. 5. Так Иаков перебрался в Египет и был весьма почитаем египтянами, обласкан царем, хорошо принят сыном. К тому времени Иакову исполнилось 130 лет, от потопа же прошло 1300 лет, и 60 с небольшим лет от того времени, когда Авраам осел в земле Ханаанской, от того же срока, когда Иосиф появился в Египте прошло 25 лет[290]. 6. И вот Иаков на 17 год, как пришел он в Египет, отягощенный болезнью, взял с сына своего Иосифа клятву, что тело его он поместит в родовую гробницу[291]. 7. Тогда Иосиф привел сыновей своих для благословения и, когда Иаков благословлял их, то неслучайно предпочел младшего старшему; также благословил он и всех сынов своих. После умер в возрасте 147 лет. Похороны были подготовлены с тщанием и пышностью: тело Иосиф отвез к гробнице отцов. 8. Братья после смерти отца, зная за собой вину, дрожали от страха, но были приняты хорошо. Сам же Иосиф умер в возрасте 110 лет.

XIII.

    1. И вот те евреи, которые пришли в Египет, быстро размножились и численностью своей превзошли египтян, хотя это и кажется невероятным[292]. 2. Но со смертью царя, который привечал иудеев ради заслуг Иосифа, новый царь властью своей стал отягощать их. Ибо и тяжелую работу по строительству городов на них возложил, и, поскольку боялся их великого множества, дабы не добились они свободы силой оружия, заставил своим царским указом только что родившихся детей их бросать в реку. 3. И не разрешалось нарушать этот жестокий закон. В то время дочь фараона, найдя на берегу реки мальчика, стала заботиться о нем, как о сыне: имя мальчику дали Моисей[293]. 4. Этот Моисей, когда достиг совершеннолетия, увидел, как жестоко угнетают евреев в Египте: взволнованный видом этих страданий, когда однажды брата его[294] несправедливо наказывали, поверг он египтянина наземь и убил. 5. Вскоре, боясь понести наказание за содеянное, бежал он в землю Мадиамскую и взял в жены Сепфору, дочь священника этой далекой земли Иофора и имел от нее двух сыновей: Герсама и Елеазара. 6. В то самое время жил Иов, непорочный и исполненный стремления к Богу и справедливости, очень богатый и тем знаменитый, что не поколебалось благочестие его и не повредилось неудачами. 7. Ибо, когда из-за козней диавола лишился он богатства и даже детей, наконец, когда покрылся ужасными язвами, то невозможно было даже представить, что перед такими бедствиями не погрешил он никакой невоздержанностью. 8. И в конце концов последовала награда Божественного свидетельства и вернулось ему здоровье и вдвойне все то, что он потерял.

XIV.

    1. А евреи, угнетаемые многочисленными бедами рабства, жалобно взывали к небу и надеялись получить помощь от Бога[295]. В то время Моисей, пася овец, внезапно увидел пылающий куст, но пламя это было удивительным, ибо куст оставался целым. 2. Пораженный таким необычным явлением, подошел он ближе и тут столь же [удивительным] образом Бог обратился к нему: то был Бог Авраама, Исаака и Иакова, рода их, угнетенного египетским господством; пожелал Он избавить их от страданий, а потому разгневался Он на царство египетское и водительством Своим [решил] вернуть им свободу. Колеблющегося Он укрепил своей мощью, дав ему мужество и свидетельство того, что произошло. 3. И вот Моисей, придя в Египет, прежде всего показал своим знамения и, взяв с собой брата своего Аарона, сказал царю: послан я Богом выступить вперед и сказать словами Бога, чтобы отпустил ты народ еврейский[296]. 4. И когда Моисей во свидетельство повеления Божьего сотворил из жезла змею, затем всю воду превратил в кровь и всю землю наполнил жабами, то подобное же сделали и халдеи, умелые в искусстве магии. Но то, что все это происходило через Моисея по воле Божьей, стало ясно тогда, когда наполнил он землю мошками и признали в этом халдеи могущество Господа[297]. 5. Тогда царь, понуждаемый бедствием, призвал к себе Моисея и Аарона и дал своей властью разрешение уйти народу, чтобы таким образом отвратить наказание свыше. 6. Но, когда казни были отвращены, не властвуя над духом своим, изменил он свое решение и не разрешил израильтянам уйти[298]. Наконец, на десятый раз, болезнью тело свое и царство расстроив, был фараон сломлен[299].

XV.

    1. Но прежде чем народ покинул Египет, повелением Бога было устроено время, до того пребывавшее в беспорядке, и месяц, который тогда шел, был назван первым из всех: жертвоприношение в день этот следует торжественно совершать подобным образом и далее, чтобы на 14 день этого месяца был принесен в качестве жертвы агнец годовалый, без порока, и его кровью следует смазать дверные косяки: мясо быстро съесть, но кости не сокрушать: семь дней не пользоваться дрожжами, есть пресный хлеб и завещать этот обычай потомкам. 2. И вот народ, вышедший из Египта, был богат и своим достоянием, и за счет египтян обогатился: численность его от 75 евреев, которые первоначально осели в Египте, возросла до 600 тыс. мужей[300]; от того же [времени], когда Авраам пришел в землю Ханаанскую прошло 430 лет, от потопа - 1575. 3. И был ведом Моисей днем столпом облачным, а ночью - огненным. Но дорога вела их к берегу Чермного моря, а не к земле филистимской, чтобы потом не дать усомнившимся евреям известным путем по пустыне вернуться обратно в Египет; по воле Божьей напротив Чермного моря[301] был разбит стан и в нем расположились усомнившиеся[302]. 4. И тогда известили царя, что еврейский народ пошел неправильной дорогой к морю, и что никакого прока от первоначального запрета он не добился. Тогда разъярился царь духом, ибо был удручен, что столько тысяч людей из царства его и власти ушли. Быстро вывел он свое войско. 5. И когда евреи увидели в отдалении солдат, знамена и широко раскинувшийся строй воинов на поле, охватил их страх и воззвали они к небу. Тогда Моисей, ободренный Богом, взмахнул жезлом и рассек море. 6. Так был дан народу удобный путь посреди вод, как посуху. И не замедлил царь египетский вступить в разверзшееся море вслед за уходящими от него: но тут же [вновь] сомкнувшимися водами со всем своим войском был погребен.

XVI.

    1. После этого Моисей, радуясь гибели врагов, вознес Богу хвалу за спасение своих и это же сделал вместе с ним весь мужской и женский пол народа его. 2. Но [вновь] вступив в пустыню, когда уже 3 дня пробыли в пути, стали евреи испытывать недостаток воды, ибо найденную ранее из-за горечи не могли использовать. 3. И тогда впервые нетерпеливым народом была проявлена непокорность и перенесена даже на Моисея, потому по наущению Бога бросил он в воду дерево, сила которого заключалась в том, что возвратило оно воде сладость. 4. Затем двинулся народ далее и остановился у Елима[303] у обнаруженных там 12 водных источников и 70 пальм. Вскоре евреи, жалуясь на голод, стали попрекать Моисея, вспоминая плен египетский и сытые желудки: тогда стая перепелов, ниспосланная свыше, наполнила лагерь[304]. 5. На следующий же день те, кто вышел из лагеря, увидели землю покрытую какими-то маленькими стручками[305]: вид их был подобен семени кориандра, цвета белого льда, который мы часто видим, когда зимними месяцами выпавший иней покрывает все вокруг. 6. Тогда народ через Моисея был предупрежден, что хлеб этот суть дар, ниспосланный Богом: каждый должен собрать его столько в заранее приготовленные сосуды, сколько хватит одному человеку на один день: на шестой же день, поскольку нельзя собирать его в субботу, люди собирали вдвойне. 7. Но народ, по врожденному качеству характера человеческого мало сказанному внимая, алчность свою не обуздал и пожелал оставить себе хоть что-то и на следующий день. Но оставленное воссмердело со страшным зловонием и червями, тогда как припасенное в шестой день на субботу осталось целым. 8. 40 лету потребляли евреи эту пищу, вкус ее был подобен меду: имя ей было манна. В доказательства же милости Божьей было сказано Моисею, дабы собрали полный гомор[306] манны в золотую вазу.

XVII.

    1. И вот кочевавший народ, возбужденный нехваткой воды, уже с трудом удерживался вождями от погибели[307]. Тогда Моисей по воле Божьей рассек жезлом скалу в месте, имя которому было Хорив, и добыл великое множество воды. 2. И пришли они в Рефидим и разорили набегами народ Амалекитян. Моисей, когда вышли свои на битву и Иисус[308] возглавил сражающихся, взяв с собой Аарона и Ора наблюдать за битвой и одновременно взывать к милости Божьей, взошел на гору. И хотя войска долго сражались с переменным успехом, молитвами Моисея Иисус победил и к ночи разбил врагов. 3. Тем временем Иофор, тесть Моисея, с дочерью своей Сепфорой, которая была женой Моисея и с отбытием мужа в Египет оставалась дома, и с его сыновьями, услышав о деяниях, которые имели место через Моисея, прибыл к нему[309]. 4. По его совету Моисей установил ранги, поставив трибунов, центурионов и декурионов[310], передав этот необходимый обычай порядка потомкам: Иофор же вернулся на родину. Затем евреи пришли к горе Синай[311]. 5. Там Господь увещевал Моисея, дабы народ был освящен, ибо услышит он вскоре слово Бога: и это было сделано с тщанием. И когда Бог пребывал на горе, воздух содрогался от громких звуков труб и плотные, густые тучи с молниями являлись над вершиной. 6. Моисей и Аарон - наверху горы рядом с Богом, народ же - внизу, стояли. И вот был дан Богом в словах обширный и великий содержанием закон и многократно повторен: его, если кто более подробно интересуется, найдет в Писании[312], мы же его коснемся кратко. 7. Не будет, гласит он, у тебя иных богов, кроме Меня; не делай себе идолов; не поминай имени Господа твоего всуе; не делай никакого дела в субботу; почитай отца своего и мать свою; не убий; не прелюбодействуй; не укради; не произноси ложного свидетельства против ближнего твоего; не желай ничего у ближнего твоего.

XVIII.

    1. И пока говорил Господь все это, оглашались окрестности трубным гласом, возгоралось сияние, дым обнимал гору и народ содрогался, не выдерживая слова Божьего; и попросил он Моисея, дабы тот сам говорил с Богом, а услышанное потом передал ему. 2. Затем даны были Моисею такие законы[313]: раб из евреев, приобретенный за деньги, пусть служит 6 лет, после да будет свободным: желающему навечно остаться в рабстве, пусть проколют ухо. Если кто убьет человека, пусть платит за это головой: кто сделал это неумышленно, пусть уйдет в изгнание согласно обычаю[314]. Если кто ударит отца или мать или злословит их, того следует казнить. 3. Если кто продаст похищенного еврея, пусть будет предан смерти. Если кто ударит раба или рабыню свою и от этого он или она умрет, виновник должен понести наказание. Если кто не причинит какого-либо вреда женщине, а только выкидыш ...[315], пусть будет предан смерти. Если кто выбьет рабу глаз или зуб, пусть раб будет отпущен на волю. 4. Если бык забодает человека, то пусть его побьют камнями: если хозяин, зная о норове животного, не устерег скотину, то побить его камнями или внести выкуп, который потребует пострадавший. Если бык забодает раба, то отсчитать хозяину 30 дидрахм. 5. Если кто не покроет выкопанную яму и туда упадет скотина, то должен уплатить хозяину животного. Если бык забодает другого быка, пусть животное будет продано и деньги следует разделить с хозяином, деньги за погибшее животное следует поделить так же. Если же хозяин быка, зная о его норове, не принял меры, пуст отдаст быка. 6. Если кто украдет корову[316], пусть возместит впятеро; если украдет овцу, пусть отдаст четыре; если какая скотина найдется у вора, пусть возместит вдвойне. Ночного вора следует убить, дневного же - нет. Если чей-либо скот потравит чужие посевы, хозяин скота пусть возместит испорченное. Если отданная на сохранение вещь исчезнет, тот, у кого находилась эта вещь, должен поклясться в том, что не совершил никакого обмана. Уличенный вор пусть заплатит вдвойне. Скот, порученный другому и растерзанный зверьми, не возмещается. 7. Если кто соблазнит девственницу, пусть даст за нее выкуп и возьмет ее в жены: если отец девушки откажется ее отдать, пусть соблазнитель даст приданое. Если кто совокупится со скотом, пусть будет предан смерти. 8. Поклоняющийся идолам да будет убит. Вдова и сирота не должны притесняться, бедняка не следует обременять долгом и не следует требовать с него процентов; не следует брать одежду бедняка в залог; начальника народа не должно поносить. Всякие первенцы да будут принесены Богу. Мясо скота, растерзанное зверем, есть не следует. Не следует пребывать среди собравшихся для ложного свидетельства или другого зла[317]. (Не проходи мимо заблудившегося скота врага твоего, но приведи обратно. Если увидишь животное врага твоего, павшее под тяжестью ноши, ты должен развьючить его. 9. Невинного и правого не убивай. Не суди неправедно за подношение)[318]. Даров не бери. Пришельца принимай с добром. Шесть дней следует заниматься делами, в субботу же - отдыхать. Плоды седьмого дня не следует собирать, но оставлять бедным и нуждающимся.

XIX.

    1. Примерно такие слова Бога принес Моисей народу и поставил под горой алтарь из 12 камней. 2. И вскоре вернулся на гору, где пребывал Бог, взяв с собой Аарона, Навада[319], Авиуда и 70 старейшин из народа[320]. Не дано им было узреть Бога, однако место, где Он стоял, увидели: его удивительный облик и необычайное сияние уже были описаны. Моисей же, приглашенный внутрь облака, которое окружало Его, вошел и, как передают, 40 дней и ночей пребывал там[321]. 3. Тогда было сказано словами Бога о сооружении скинии, о ковчеге и о священных обрядах; поскольку об этом и так многое известно, я не хотел бы включать оное в свой столь краткий труд. 4. Однако за все то долгое время, пока Моисей пребывал на горе, ибо 40 дней находился он в общении с Богом, отчаявшийся в его возвращении народ заставил Аарона сделать идола. 5. И вот создал он из литого металла голову тельца[322]. И когда народ, забыв Бога, принес ему жертвы и предался чревоугодию, Бог, видя это, воспылал праведным гневом и, если бы не умолявший его Моисей, уничтожил бы неверный народ. 6. Но вернувшийся [наконец] Моисей, неся с собой две каменные скрижали, надписанные рукою Бога, уличил предавший народ в роскоши и святотатстве и разбил их, полагая, что незачем им быть у народа недостойного, которому Богом был дан закон. И вот собрал Моисей вокруг себя много кричащих Левитов[323] и приказал им, дабы обнажили они мечи и избили народ. Как сообщается, в ярости убили они 23 тыс. человек[324]. 7. И вот поставил Моисей за пределами лагеря шатер, и сколько раз входил он туда, столько раз был виден столп облачный, стоящий у входа[325], и Бог лично беседовал с Моисеем. 8. И попросил Моисей, чтобы Бог явился ему во всей своей славе, но сказал Он, что не могут глаза смертного воспринять обличье Его,однако чуть позже все же позволил увидеть Себя уходящего: и скрижали, которые ранее разбил Моисей, были сделаны заново. Но, говорят, задержался Моисей при этом разговоре с Богом на 40 дней. 9. И когда сошел он с горы, неся скрижали, таким сиянием светилось лицо его, что народ не мог на него смотреть. И когда стал он, по велению Бога, говорить, то закрыл свое лицо покрывалом и таким образом слово Божье народу передал[326]. Оно было помещено внутри скинии и ковчега. 10. Когда Бог призывал Моисея, опускалось сверху облако и, когда Моисей входил туда, покрывало скинию. Таково, примерно, содержание двух книг - Бытия и Исхода.

XX.

    1. Далее следует книга Левит, в которой содержатся правила жертвоприношений, дополняющие ранее данный обширный закон, и много говорится о жреческих установлениях. Об этом, если кто захочет узнать более подробно, пусть найдет в Писании. Мы же, предприняв труд сей, последуем далее, придерживаясь формы исторического [сочинения]. 2. Итак, Левий, поставленный на священство и выделенный из народа, исчислил оставшихся и получилось 603 500 человек[327]. 3. И когда народ потреблял манну, что падала с неба, - ибо столь велики были благодеяния Бога, - то часто неблагодарный восставал, привыкнув к изобилию, которое имел в Египте[328]. 4. В то время Бог опустил на лагерь огромное количество перепелов: и когда их с жадностью поедали, многие погибли с кусками мяса во рту[329]. И столь великое бедствие обрушилось в этот день на лагерь, что, как сообщается, умерло тогда 23 тыс. человек. 5. Так народ был наказан за ту еду, которую пожелал. Двинувшись оттуда дальше, пришли евреи в Фаран; и сказал Бог Моисею, чтобы отправил он в эту землю соглядатаев. И много было всякого богатства в этой счастливой земле, но много и сильных народов и большое количество укрепленных стенами городов. 6. И когда рассказали об этом народу, многих охватил страх, и с этим малодушием пришли они, чтобы лишить Моисея власти и выбрать себе нового вождя, который повел бы их обратно в Египет[330]. 7. Тогда Иисус и Халев, которые тоже ходили в ту землю, разодрав одежды и рыдая, стали умолять народ не верить тем соглядатаям, которые так напугали его, и каждому быть заодно с теми, кто, ничего не убоявшись, окажется в земле той: 8. больше полагаться на обещание Бога и вражескую добычу, чем на уход обратно. Но народ необузданный, по злобе своей разумным советам сопротивляющийся, обрек их на гибель. За это разгневанный Бог часть народа отдал на заклание врагам, а соглядатаев, народ смутивших, поразил Сам.

XXI.

    1. Но вновь последовало непокорство народа, когда под водительством Дафана и Авирона вздумал он подняться против Моисея и Аарона, но их живых поглотила разверзшаяся земля[331]. 2. И еще немного времени спустя весь народ так ополчился на Моисея и Аарона, что вошел в скинию, а это не являлось грехом только для священников[332]. И тогда на евреев обрушился мор: и все мгновенно бы погибли, если бы молитвами Моисея милосердный Бог не отвратил этого бедствия. Число же погибших было 14 700. 3. Немного времени спустя, у воспрявшего духом народа возникло, что часто бывало, возмущение от недостатка воды. Тогда Моисей, надоумленный Богом ударить о скалу жезлом, - известным ему способом, ибо так он уже делал до этого - дважды коснулся камня и оттуда пошла вода. При этом Бог сказал Моисею, что из-за сомнения его только после второго удара появилась вода; именно по причине этого греха не вступит Моисей на землю обетованную, только увидит ее издалека. 4. И вот Моисей, выступив в путь и готовясь провести через Эдом народ свой, направил к местному царю послов, прося пропустить народ и надеясь по праву кровного родства избежать войны, ибо народ этот предком своим имел Исава. Но царь, отвергая просящих, отказался пропустить их, выступив навстречу с войском. 5. Тогда Моисей повернул к горе Ор, воздержавшись от следования по запрещенной дороге, дабы не давать повода к войне между родственниками, и на своем пути поразил царя народа Ханаанейского[333]. Также победил он еще Сеона[334], царя Аморейского и всеми его городами завладел; поразил также царей Васана и Валака. Разбил он свой лагерь у Иордана недалеко от Иерихона[335]. Тогда же выиграли евреи сражение против Мадианитян и покорили их. 6. Моисей умер после того как 40 лет водительствовал народом в пустыне[336]. Впрочем, как передают, евреи потому столько времени пребывали в пустыне, чтобы все, кто не поверил слову Бога, умерли. И никто сверх 20-летнего возраста среди вышедших из Египта, за исключением Иисуса и Халева, Иордан не перешел. 7. Сам Моисей землю обетованную только [издалека] увидел, но не коснулся: грех его заключался в том, что, когда велено ему было ударить о скалу и добыть воду, он, после столь многого опыта добродетели, усомнился. Умер же он в возрасте 120 лет. 8. О месте его погребения известно мало.

XXII.

    1. По смерти Моисея верховная власть была передана Иисусу, сыну Навина, мужу добродетелями своими схожему с Моисеем: ибо Моисей сам поставил его своим преемником[337]. 2. Прежде всего, приняв власть, послал Иисус по лагерю вестников к народу, дабы сделали они запасы и пребывали в готовности, ибо в ближайшие три дня он укажет им дорогу. 3. И запретил тогда Иисус строжайшим образом переходить Иордан, ибо не было у него в то время множества кораблей, а перейти реку в брод он также не мог, поскольку русло реки было полным воды. И вот повелел он священникам нести впереди ковчег и стать прямо против реки, благодаря чему Иордан, как сообщают, был разделен надвое: так войско прошло посуху. 4. Был в этих местах город под названием Иерихон, укрепленный мощными стенами и весьма нелегкий как для штурма, так и для осады. Но Иисус, поверив Богу в том, что вступит он в город этот не мужеством и не оружием, повелел нести ковчег Бога вокруг стен, а священникам идти впереди него и трубить в трубы. И когда ковчег был обнесен вокруг стен в седьмой раз, стены и башни рухнули, город был разграблен и сожжен[338]. 5. Тогда, говорят, Иисус ...[339] затем, поведя свое войско против Гета[340] и устроив засаду позади города, Иисус, притворившись испуганным, бежал от врага[341]. Увидев такое, те, кто оставался в городе, открыли ворота и бросились преследовать народ. Тогда сидящие в засаде захватили пустой город и избили всех, не дав никому убежать, царя взяли в плен и предали смерти.

XXIII.

    1. Когда царям соседних народов стало об этом известно, договорились они войной изгнать евреев. Но Гаваонитяне, племя сильное и из богатого города, добровольно отдали себя под покровительство народа, обещавшего поступать с ними по справедливости и взять их под защиту; они же должны были собирать для евреев дрова и приносить воду[342]. 2. Но их поступок вызвал гнев царей близлежащих городов. И вот, собрав войско, обложили они осадой город их, по имени Гаваон[343]. Тогда жители города, затворившись изнутри, послали к Иисусу вестников, дабы поспешил он на помощь осажденным. 3. Он быстрым маршем неожиданно появился перед не ожидавшим его врагом и наголову разгромил многотысячного противника. И когда день стал клониться к закату и, казалось, ночь принесет спасение побежденным, вождь евреев, по великой вере своей, ночь повернул вспять, а день удлинил - потому никто из врагов не спасся бегством. Одновременно с этим подчинил он соседние города своей власти, а царей их казнил[344]. 4. Однако, поскольку всех их мы по порядку перечислять не будем, скажем только кратко, что 29 царств[345] попали под власть евреев, их земля была поделена между 11 коленами. Левитам же, избранным на священство, доля дана не была, дабы служили они Богу свободно. 5. Конечно же, этот пример я не обойду молчанием и о предназначении служащих церковного сообщества охотно расскажу. Чтобы послужил он не только примером забывчивым, но и мной не был упущен - настолько в наше время великая алчность, подобно чуме, овладела душами священников. Жадно смотрят они на имения, возделывают поместья, копят золото, покупают и продают, стремясь через все это к наживе. 6. А те, кто, похоже, задались более благородными целями, не владеют и не торгуют, они, что еще более постыдно, сидят и ждут подношений, и честь всей жизни портят мздою, выставляя на показ свою святость, словно продажную вещь. 7. Но дальше, чем хотел, отклонился я от темы, однако досадны мне наши времена и внушают отвращение; возвращаюсь я к началу. Итак, как было сказано ранее, Иисус разделил между коленами захваченное и евреи наслаждались благами мира, напугав соседей войной с войском, прославленным столькими победами[346]. 8. Тем временем в возрасте 110 лет умер Иисус. О времени его предводительства я знаю немного: есть такое распространенное мнение, что направлял он евреев на протяжении 27 лет. Если это так, то от сотворения мира до его смерти прошло 3884 года.

XXIV.

    1. Со смертью Иисуса народ пребывал без вождя. Но когда потребовалось выступить в поход против Ханаанейцев, военным вождем был поставлен Иуда[347]. Под его водительством дела евреев шли хорошо: в делах войны и мира достиг Иуда наивысшего успеха, народ повелевал покоренными или взятыми под покровительство племенами. 2. И вот, как это часто бывает при счастливом стечении обстоятельств, народ, забыв свои обычаи и нравы, стал брать жен из побежденных народов и понемногу перенимать чужие установления, а вскоре и нечестивыми обрядами почитать идолов; настолько все сообщество близко сошлось с иноплеменниками. Бог же, заботясь о евреях, задолго до этого дал им спасительный совет, дабы уничтожали они покоренные племена. Но толпа, охваченная жаждой повелевать побежденными, предпочитала править с погибелью для себя. 3. И вот, когда, оставив Бога, поклонялись они идолам и презрели помощь Его, побеждены были евреи и порабощены царем Месопотамским на 8 лет, пока под водительством Гофониила снова не обрели свободу и 50 лет[348] были сами себе хозяевами[349]. 4. Но вскоре, опять развращенные долгим миром, стали приносить жертвы идолам. И быстро последовало наказание согрешившим: побежденные, в течении 18 лет служили они Еглону, царю Моавитскому, пока побужденный Богом Аод хитростью не убил вражеского царя и, поспешно собрав войска, вновь оружием не добился свободы. Тогда пребывали евреи в мире 80 лет. Ему наследовал Семигар[350]: и он, выступив против Филистимлян, успешно провел сражение против них. 5. Но вскоре Бог подчинил евреев, прислуживающих идолам, Иавину, царю Ханаанейскому, и на протяжении 20 лет донимал он их жестоким правлением, пока женщина Девора не вернула прежние времена[351]. И настолько никакой надежды на вождей не было, что помощью женщины оказались защищены. Но она являет собой прообраз Церкви, с помощью которой было свергнуто иго. Под ее водительством и правлением евреи пребывали 40 лет[352]. 6. Но вскоре за грехи народа Мадианитяне установили над ним суровое господство и, утесненные тяжким рабством, возопили евреи к Божьей помощи. Так часто при удаче забывшие небесные благодеяния обращаются к идолам, при неудаче же - к Богу. 7. Вот почему, имея обыкновение размышлять о народе, столь обязанном благодеяниям Бога, столь наказываемом бедствиями, когда он грешил, испытанном и милостью и суровостью Бога, и ничем при этом не исправленном, ибо, хотя и часто он прощение за ошибки получал, но столь же часто после прощения грешил, - не удивляюсь я, что именно по этой причине не смог он принять Христа, когда позже столь многие сначала восставшие на Бога, признали Его; и все же чудо сие велико есть: никогда к евреям, столь много грешившим, не иссякало милосердие Божье, когда взывали они к Нему.

XXV.

    1. И вот, когда над теми, о ком мы уже упомянули, господствовали Мадианитяне, вымолили они, как всегда, обратившись к Богу, милость просящим. 2. Был тогда среди евреев некто по имени Гедеон, муж справедливый, ревностный, избранный Богом. И однажды ему, возвращавшемуся с поля, стал на пути ангел и сказал: "Господь с тобою, сильный в добродетели". 3. А тот смиренным голосом стал сокрушаться, что нет с ним больше Бога, ибо народ пленением угнетен и, плача, вспоминал доброту Бога, который вывел евреев из земли Египетской. 4. Тогда ангел сказал: "Ступай с этой силой, о которой ты рассказал, и избавь народ свой от плена". Он же стал отказываться, говоря, что подавлен народ и сам он всего лишь младший в семье, чтобы, вдруг, взвалить на себя такое бремя. Ангел же настаивал, дабы не сомневался Гедеон, что сможет сделать то, что сказал Бог. 5. И вот Гедеон, совершив жертвоприношение и разрушив алтарь, поставленный Мадианитянами идолу Ваала, стал лагерем против стана их. Но Мадианитяне взяли себе в союзники Амаликитян: Гедеон же имел войска не более 32 тыс. 6. И прежде чем вступить в сражение, Бог сказал ему, что гораздо больше у него воинов, чем хотел бы Он повести на битву: евреи по обычной своей неверности приписали бы исход сражения не Богу, но своему мужеству; и вот дали желающим разрешение уйти обратно[353]. Когда стало об этом известно народу, лагерь покинуло 22 тыс. Но из 10 тыс., которые остались побуждаемые Богом, удержал Он не более 300, остальных отпустил. 7. И вот, приблизившись в среднюю стражу к лагерю врага, вострубили все по приказу в трубы и нагнали великого страха на противника; и ни у кого из врагов не хватило духа сопротивляться - только позорным бегством смогли они спастись. Но часть бежавших евреи, преследуя, убили. Гедеон, бросившись за царями, перешел Иордан и, поймав их, умертвил. В этом сражении, как передают, было убито 120 тыс. врагов и 15 тыс. взято в плен. 8. После этого по всеобщему согласию поставили Гедеона первым среди народа. Он же, отвергнув это, предпочел лучше жить вместе со всеми согласно прежним правилам, чем руководить. Так было свергнуто иго, которое довлело над народом 7 лет и был мир 40 лет.

XXVI.

    1. По смерти Гедеона Авимелех, сын его, рожденный от наложницы, убил братьев и при помощи всякого отребья и немногих заговорщиков, а также старшин Сихемских захватил власть[354]. 2. И вот он, не поладив с народом, привел он войско к некой башне, где укрылись беглецы, покинувшие город, захватил ее, но когда сам беспечно приблизился к ней, был убит камнем, брошенным женщиной, после того, как 3 года находился у власти. 3. Ему наследовал Фола, который владел царством 22 года[355]. После него был Иаир, тоже правивший 22 года, при котором народ, отвергнув Бога, предал себя идолам. За это израильтяне попали под власть Филистимлян и Аммонитян и пребывали под ними 18 лет. 4. Тогда воззвали они к Богу и получили от Него ответ, что пусть-де взывают к идолам, ибо нет у Него больше милосердия к вероломным. Но, рыдая и признавая свой грех, моля о снисхождении и отринув идолов, добились евреи от Бога смены гнева на милость. 5. И вот для обретения свободы собралось много вооруженных мужей под водительством Иеффая, но прежде направили послов к царю Аммона, настаивая, дабы не покушался он на границы их[356]. Но он не отказался от войны и приготовил войско. Тогда Иеффай, прежде чем был дан сигнал к битве, дал обет в том, что, если удачно сразится, то первого встретившегося на обратном пути домой принесет в жертву Богу. 6. И вот, победив врага и возвращаясь домой, повстречалась ему дочь, которая на радостях вышла с тимпанами и ликованием встретить своего отца-победителя. Тогда смятенный Иеффай, разодрав одежды, сказал дочери о грядущем жертвоприношении. Но она с неженской твердостью, не пытаясь избегнуть смерти, попросила только 2 месяца срока, чтобы повидать своих подруг. Сделав это, добровольно вернулась к отцу и жертва была принесена Богу. 7. Иеффай был главным 6 лет[357]. Ему наследовал Есевон, мирно владел он властью и умер через 7 лет. После него Егон Завулонянин - 10 лет, затем Авдон - 8 лет вершили делами в спокойствии, но ничего достойного упоминания не сделали.

XXVII.

    1. Вскоре израильтяне, презрев помощь Бога, вновь обратились к идолам, за что несли 40 лет иго рабства Филистимского[358]. 2. В то время, как передают, родился Самсон. Мать его, давно неплодная, увидела ангела и сказано было ей, дабы избегала она вина, сикеры и нечистого: и да будет так, ибо родится мальчик - спаситель свободы и мститель врагам. И вот женщина, родив мальчика, дала ему имя Самсон. 3. Он, как сообщается, из-за нестриженной головы своей обладал столь великой силой, что льва, встретившегося ему как-то на дороге, голыми руками разорвал на части[359]. Жену он имел из народа Филистимского; она в отсутствие мужа вступила в другой брак и в гневе за потерянную супругу учинил он погибель народу ее: исполнившись Духа Господня, прямо на глазах людей сотворил несчастье его обошедшим, ибо, поймав 300 лисиц и зажегши факелы, привязал оные к их хвостам и выпустил на поля врагов. И сгорел мгновенно созревший урожай, и виноградники и оливковые деревья тоже. 4. Великой пагубой обернулось Филистимлянам мщение Самсона за несправедливое лишение его жены. Потому воспламененные гневом Филистимляне сожгли женщину, послужившую причиной такого зла, вместе с отцом ее и домом. Но Самсон, не удовлетворившись содеянным, не переставал всяческими неприятностями отягощать простой народ. 5. Тогда иудеи, собравшись вместе, выдали его, связанным, Филистимлянам, но Самсон разорвал веревки, схватил ослиную кость[360], которая послужила ему оружием, и поверг ею тысячу врагов. И когда вдруг обуяла его жажда, воззвал он к Богу и тогда из кости, которую он держал в руке, пошла вода[361].

XXVIII.

    1. В то время Самсон водительствовал евреями и одной только доблестью своей усмирял Филистимлян. И вот, замыслившие на жизнь его, предложили жене[362] Самсона большие деньги, дабы узнала она, в чем заключается сила мужа. 3. Та, приступив с женскими чарами к нему, долго уклонявшемуся и медлившему с ответом, все же уговорила Самсона и он сказал, что во власах главы содержится сила его. Вскоре она, специально усыпив его, волосы срезала и таким образом выдала Самсона Филистимлянам, ибо ранее часто не могли его, уже выданного, связать. И вот они, выколов ему глаза и связав ноги, бросили его в темницу. 4. Но некоторое время спустя остриженные волосы отросли и вместе с ними стала возрождаться его сила. И вот Самсон, чувствуя возвращение своей силы, стал выжидать подходящего момента для мести. Согласно Филистимским обычаям, когда справляли они праздник, Самсон должен был быть выведен на публичное торжество, дабы смогли Филистимляне поглумиться над пленным. 5. И вот в тот день, когда проводился всеобщий пир в честь идола, повелели они показаться Самсону. Храм же, где весь народ и владыки Филистимские пировали, опирался на две весьма мощные колонны: 6. Самсона, выведя, поставили между ними. И вот он, улучив момент, воззвал к Богу и обрушил колонны: и, задавив всю толпу обломками здания, сам, неотомщенный, погиб вместе с врагами, после того как 20 лет водительствовал евреями. 7. Ему наследовал Симмихар[363], о котором никаких подробностей Писание не сообщает. Также ничего не известно о времени его правления, но я знаю, что после него народ был без вождя. Потому что, когда разгорелась гражданская война против колена Вениаминова, Иуда был поставлен военным вождем временно. Многие, кто писал об этих временах, указали годы его правления, многие же опустили таким образом, что после Самсона сразу ставят священника Илию. Мы же оставляем этот вопрос открытым.

XXIX.

    1. Тем временем, как мы уже сказали, разразилась гражданская война, причина же ее была такова. 2. Некий Левит[364], находясь в пути вместе со своей наложницей и застигнутый наступлением ночи, вошел в город Гаваа[365], который населяло колено Вениаминово. Когда некий старик оказал ему гостеприимство, юноши этого города окружили гостя, намереваясь подвергнуть его бесчестию. 3. Долго их увещевал старик просьбами и угрозами, дабы не трогали они пришельца; наконец, предложил взять для прелюбодеяния тело наложницы его и бесчестили они ее всю ночь, а наутро вернули обратно. Но она - по причине несправедливого ли надругательства или стыда, точно я не знаю - на глазах мужа испустила дух. 4. Тогда Левит во свидетельство ужасного злодеяния, разделил ее тело на 12 частей и разослал их по всем 12 коленам, тем самым [желая] более наглядно потрясти их неслыханным деянием. 5. Потому, когда все узнали о содеяном, 11 колен сговорились пойти войной на Вениамина[366]. В этой войне, как мы уже упоминали, вождем был Иуда. Но две битвы закончились для него неудачно: лишь в третьем сражении колено Вениаминово было побеждено и полностью уничтожено; так за преступления немногих были наказаны все. Вот то, что содержит книга Судей, далее следуют книги Царств. 6. Но мне порядок годов и последовательность времен [между ними] представляется не очень связанной. 7. Ибо после Самсона судьей был Семигар и почти сразу после него говорится о народе без судей. В книгах же Царств упоминается священник Илий, но сколько лет прошло между Самсоном и Илием Писание совсем не говорит. Я полагаю, что все же был некий промежуток времени, который остался неосвещенным. 8. Но как бы там ни было, со дня смерти Иисуса до того времени, когда погиб Самсон, насчитывается 419 лет, от сотворения же мира - 4303 года. Что касается этого расчета, то я не знаю, чтобы кто-либо с ним не согласился: однако я уверен, что не по моей небрежности возникает непонятный промежуток времени, просто наткнулся я на этот отрезок лет, и высказал свое сомнение. А теперь продолжим дальше.

XXX.

    1. Итак, как мы уже отметили выше, евреи жили без судьи или вождя [всяк] по собственному усмотрению. И был среди них священник Илий: при нем родился Самуил. Отцом его был Елкана, а матерью - Анна. 2. Она долго была бесплодна и, когда зачала, упросив об этом Бога, то, как сообщается, дала обет, если родится мальчик, посвятить его Богу. И потому родившегося мальчика отдала Илию. Вскоре, когда он подрос, Господь воззвал к нему. 3. И сказал при этом, что возгорелся Он гневом на священника Илию за жизнь сыновей его, которые священство отца обратили в источник наживы, забирая приношения у жертвующих; и хотя отец часто ругал их, но легкое порицание не привело к [восстановлению] порядка.4. И вот, когда Филистимляне вторглись в Иудею, евреи выступили им навстречу, однако потерпели поражение и собрали новое войско; на этот раз взяли с собой ковчег Бога и с ним пошли сыновья священника, ибо сам он, отягощенный прожитыми годами, не был в состоянии исправно нести службу. 5. Когда ковчег оказался на виду у врага, евреи ожидали, что устрашенные мощью присутствующего Бога Филистимляне бросятся бежать. Но те проявили твердость, и не без помощи Бога, смутившего души евреев, обратились иудеи в бегство.И были они побеждены: ковчег захвачен, сыновья священника погибли. 6. Илий, получив недобрую для себя весть, будучи потрясен ею, испустил дух, пробыв священником 20 лет[367].

XXXI.

    1. Победившие в том сражении филистимляне, поместили ковчег Бога, который оказался в их власти, в городе Азот, в храм Дагона[368]. 2. Но когда ковчег был внесен в капище, указанный идол упал: и когда вновь его поставили на место, то с окончанием ночи он был найден рассеченным на части. Потом появившиеся по всему царству мыши разнесли мор и многие тысячи людей погибли. 3. Отягощенные такими напастями, жители Азота для отведения бедствия переправили ковчег Бога жителям Гефы. Те, когда оказались поражены подобными же несчастьями, переправили ковчег в город Аскалон. Жителям же сего места, обратившимся к владетелям народа, был дан совет вернуть ковчег Бога евреям[369]. И вот по слову правителей и жрецов поместили ковчег на колесницу и со многими дарами отправили обратно. 4. И удивительным было то, что, когда коров запрягли, а телят их дома оставили, скотина сама без поводыря направилась в Иудею, не обращая внимания на жалобное мычание оставшихся [дома] телят. По этой причине Филистимские царьки, сопроводив ковчег до пределов еврейских, совершили там жертвоприношение. 5. Иудеи же, когда увидели возвращающийся ковчег, тут же с [великой] радостью из города Вефсамиса поспешили навстречу: бежали, ликовали и возносили хвалу Богу. Вскоре Левиты, для которых это было обязанностью, совершили торжественное жертвоприношение и тех коров, которые привезли ковчег, принесли в жертву. 6. Но в городе, о котором мы уже упоминали, ковчег оставить было нельзя. И вот, когда по воле Божьей по всему городу свирепствовала болезнь, ковчег был переправлен в город Кириаф-Иарим и пробыл он там 20 лет[370].

XXXII.

    1. Тем временем евреями был поставлен священником Самуил: народ, предавшись мирным трудам, пребывал в отдохновении от войны. Затем мир был нарушен опасным вторжением Филистимлян и вострепетали все, чувствуя за собой грех. 2. Прежде всего Самуил принес жертву Богу и, уповая на Него, вывел своих на битву и первым же натиском обратил врага в бегство; евреями была одержана полная победа. 3. Но, избавившись от страха перед врагом, и по причине последовавших за этим спокойных лет, дурных советов, нрава толпы, которой присуще высокомерие и привычка к поучениям, народ возжелал царского сана, ненавистного почти всем свободным народам: он пожелал сменить свободу на рабство, что является примером явного безумия. 4. И вот толпа окружила Самуила, чтобы он, поскольку был уже в преклонных годах, поставил им царя[371]. 5. Самуил ясной и назидательной речью отговаривал народ от губительного желания, призывая отбросить господство царя и гордыню власти, превознести свободу, отвергнуть рабство, наконец, грозил им гневом Божьим, если люди поврежденные душой, имея царем Бога, потребуют себе еще царя из людей. 6. Но, напрасно говоря подобного рода слова, поскольку народ упорствовал в своем требовании, попросил он помощи у Бога. Тот, разгневанный безрассудством безумного народа, ответил, что не отвергнет их просьбы.

XXXIII.

    1. И вот Саул, которому сначала бывший судья Самуил окропил голову елеем, был поставлен на царство[372]. Происходил он из колена Вениаминова, рожден был отцом Кисом, - рассудителен умом, прекрасен видом, и достоинство тела его величием своим соответствовало достоинству царскому. 2. Но с началом его правления большая часть народа от него отпала, отказываясь повиноваться его власти, и тем не менее он победил Аммонитян. Так Саул отомстил народу делом: победив врага, дал он, как сообщается, прощение евреям, после чего вторично был помазан Самуилом на царство. 3. Затем после набега на Филистимлян разразилась ужасная война: местом для собрания армии Саул назначил Галгал[373]. 4.И когда 7 дней ждали Самуила, дабы совершил он жертвоприношение Богу, а он задержался и народ начал разбегаться, царь с непозволительной самонадеянностью сам принес жертву всесожжения вместо священника: был он за то весьма порицаем Самуилом и предался запоздалому раскаянию за совершенный грех. 5. И вот из-за прегрешения царя всем войском овладел страх. Лагерь свой евреи расположили в опасной близости от врага; и не было ни у кого желания вступать в битву, поэтому многие укрылись в болотах. Ибо кроме упадка духа среди тех, кто по своей греховности избрал себе царя другим Богом, войско испытывало великий недостаток в железном оружии настолько, что кроме Саула и сына его Ионафана никто, как передают, не имел меча или копья. Ибо Филистимляне, победившие в предшествующей войне, запретили евреям пользоваться точильными камнями, и ни у кого не было возможности изготовить ни военное, ни сельскохозяйственное орудие. 6. И вот благодаря смелому поступку Ионафана, когда он с одним лишь оруженосцем подошел к вражескому лагерю и убил около 20 филистимлян, повергнуто было все их войско в страх[374]. 7. Тогда же по воле Божьей обратились они в бегство, ни начальников своих не слушая, ни порядка не соблюдая, ища свое спасение лишь в ногах. Потому, когда Саул увидел это, то одержал победу, быстро преследуя со своим войском бегущих. 8. В тот же день царь, как сообщается, повелел, чтобы никто до полного истребления врагов не принимал пищи. Но, не зная об этом запрете, Ионафан, найдя пчелиные соты, обмакнул острие копья[375] и отведал меда. Когда об этом по гневу Бога стало известно царю, повелел он предать сына своего смертной казни. Но тот с помощью народа избегнул смерти. 9. Тем временем Самуил по воле Божьей пришел к царю сообщить слово Божье, чтобы пошел он войной на род Амалика, который некогда запретил евреям, шедшим тогда из Египта, пройти через свои земли, при этом наложив запрет, дабы из добычи побежденных евреи ничего не брали[376]. 10. И вот вторглись они во вражеские пределы, царя вражеского взяли в плен, народ уничтожили и Саул победитель, забыв о повелении Бога, приказал сохранить и унести большую добычу[377].

XXXIV.

    1. Разгневанный содеянным, Бог сказал Самуилу: жалею я, что поставил Саула царем. 2. Передал священник эти слова царю. И вскоре по воле Божьей на царство был помазан Давид, самый младший из сыновей отца своего, пасший овец и умевший хорошо играть на кифаре[378]: за это чуть позже он был взят Саулом в услужение. 3. Тем временем разгорелась война между Филистимлянами и евреями и, когда войска выстроились друг против друга, некий Голиаф из Филистимлян, муж удивительной величины и силы, выйдя из строя своих и ругаясь дерзкими словами, стал вызывать кого-нибудь из евреев на поединок. 4. Тогда царь пообещал большую награду и дочь свою в жены, если кто-либо принесет доспехи бросившего вызов; но никто из всего войска не осмелился выступить вперед[379]. 5. И вот Давид, еще совсем мальчик, придя к войску и отбросив оружие, которое для него было еще слишком тяжелым, а также посох, взял с собой 5 камней и вышел на битву. И первым же броском, метнув камень, убил филистимлянина, отсек побежденному голову и снял с него доспехи, а меч его позже поместил в храм[380]. Филистимляне же обратились в бегство, проиграв сражение. 6. И вернувшись с поля битвы, обрел Давид великую славу и зависть царя. Опасаясь столь любимого всеми, решил Саул погубить его злобой и смертью и под видом почести стал ставить его на самые опасные места[381]. 7. И сделал его трибуном, чтобы ведал он военными делами[382]; затем, когда обещал ему дочь свою, слово нарушил и отдал ее другому[383]. Вскоре младшая дочь царя, по имени Мелхола, воспылала любовью к Давиду. И вот обещал царь невесту Давиду на следующих условиях: если Давид принесет ему 100 краеобрезаний вражеских, то он отдаст ему царскую дочь в жены, ибо надеялся Саул, что дерзкий юноша легко погибнет в этом опасном деле. 8. Но случилось иначе и не так, как задумывалось: ибо, как и было условлено, ревностный Давид принес от филистимлян 100 краеобрезаний[384] и таким образом получил царскую дочь в жены.

XXXV.

    1. Возрастала день ото дня ненависть Саула к Давиду, усиливающаяся из-за зависти, ибо зло часто притесняет добро. И вот повелел царь слугам своим и сыну Ионафану совершить покушение на жизнь Давида. 2. Но Давид с самого начала был любим Ионафаном, и вот царь, попрекаемый сыном, отменил жестокий приказ. Но недолго зло притворялось добром. 3. Ибо, когда как-то Саул был одержим злым духом, а Давид был при нем, облегчая игрой на кифаре его муки, бросил царь в него копье и это был бы смертельный бросок, если бы юноша ловко не уклонился. 4. После этого Саул, уже ничего не скрывая, открыто стал готовить ему погибель: и не верил больше Давид царю. Потому сначала бежал к Самуилу, затем - к Авимелеху, потом - в Моав[385]. Вскоре по велению пророка Гада, вернулся он в землю Иуды и жизнь свою подверг опасности. 5. Тем временем Саул убил священника Авимелеха за то, что тот принял Давида, и когда никто из царских слуг не пожелал поднять руки на священника, Доик Сириец[386], самый жестокий из слуг его, убил Авимелеха. 6. После этого Давид скрылся в пустыне. Туда же бросился за ним Саул, но безуспешным оказался его замысел погубить Давида, которого оберегал Бог[387]. Была в той пустыне пещера, широкая и доступная снаружи. В ней и укрылся Давид. 7. Саул, не зная об этом, сначала заглянул туда, а затем, дабы подкрепить свои силы, заснул[388]. Когда Давид увидел это, то был понуждаем всеми использовать благоприятный момент, но он не стал убивать царя, а лишь похитил у него плащ[389]. 8. Затем, выйдя, из безопасного места окликнул он царя на расстоянии из-за спины его и напомнил ему о своих благодеяниях, что часто за царство его жизнь свою подвергал опасности, и наконец, только что, вручив себя Богу, не пожелал убить его. Потому Саул признал свой грех, попросил прощения, лил слезы, превозносил милосердие Давида, порицал свою злость, царство ему и сыновьям его предрекал. 9. И очень сильно от благородства Давида душа Саула изменилась; но ты решил,что ничего больше подобного рода против Давида не могло быть замыслено? Но Давид, который своим острым умом видел зло и все понимал, полагая, что царю нельзя ни в чем верить, остался в пустыне. 10. Неразумный душой Саул, поскольку схватить Давида было не в его власти, отдал дочь свою Мелхолу, о которой мы уже упоминали, жену Давидову, в жены некоему Фалтиму[390]. Давид же бежал к Филистимлянам.

XXXVI.

    1. Тем временем окончил дни свои Самуил. Когда же Филистимляне вновь пошли войной, Саул воззвал к Господу, но никакого ответа от Него не получил. Тогда попросил он некую женщину, которая была исполнена силой злого духа, вызвать Самуила. И сказано было ему Самуилом, что на следующий день он и сын его будут разбиты Филистимлянами и погибнут в сражении[391]. 2. И вот Филистимляне, став лагерем на земле вражеской, на следующий день построили войско к битве, Давид же из стана был отослан, поскольку мало верили они в то, что он будет воевать против своих[392]. И когда завязалось сражение, евреи бежали, сыновья же царя были убиты; Саул, сойдя с коня, своим же мечом убил себя, дабы не попасть живым в руки врага[393]. 3. О времени его правления мы имеем мало достоверных сведений. Правда, в Деяниях Апостолов говорится о 40 годах его царствования[394]. Но я полагаю, что у Павла, которому и принадлежат эти слова, к его правлению присовокуплены и годы Самуила. 4. Большинство же авторов, которые пишут о тех временах, говорят о 30 годах царствования Саула. С этим мнением мы никак не согласны, ибо в то время, когда ковчег Бога был перенесен в город Кириаф-Иарим, Саул еще не принял царского сана: вынесен же был ковчег из этого города уже в царствование Давида, когда прошло 20 лет. Следовательно, в то время, когда правил Саул, а потом был убит, власть у него была недолго. 5. Столь же покрыты для нас мраком неизвестности времена Самуила, который родился при священнике Илии и исполнял священнические обязанности до глубокой старости. Однако некоторые авторы, которые писали об этих временах, поскольку священная история ничего о годах его не говорит ...[395] многие же писатели сообщают, что он 70 лет возглавлял народ: но откуда взялось это мнение, я не знаю. 6. Мы в нашей хронике из этого обилия заблуждений последуем уже сказанному, ибо полагаем придерживаться того из Деяний Апостолов, о чем ранее говорили: как мы думаем время правления Самуила и Саула было 40 лет.

XXXVII.

    1. После смерти Саула Давид, пребывавший в то время в земле Филистимской, получив известие об этом, как сообщается, показал пример удивительного благочестия[396]. Сначала направился он в Хеврон, город Иудейский; там вскоре был помазан и провозглашен царем. 2. Но Авенир, полководец царя Саула, презрев Давида, поставил на царство Избаала, сына Саула[397]. После этого во многих сражениях оспаривалось царство между вождями и часто Авенир, разбитый братом своим Иоавом, который возглавлял войска Давида, обращался в бегство. После этого Иоав провинился, когда Авенир сдался царю Давиду и Иоав приказал его убить[398], чем вызвал гнев царя, ибо слово его оказалось обагренным кровью. 3. Тем временем почти все еврейские старейшины по общему согласию передали Давиду власть над всем народом и произошло это после 7-летего правления в Хевроне. Так он был помазан царем в третий раз в возрасте около 30 лет. 4. Вторгшиеся в его царство Филистимляне в результате двух успешных сражений были изгнаны. Тогда же он перенес ковчег Бога, который находился, как мы уже о том говорили ранее, в городе Кириафе, на Сион[399]. И когда возник в его душе замысел построить Богу храм, был ему ответ от Него, что за это будет сохранено потомство его. 5. Затем были покорены войной Филистимляне, порабощены Моавитяне, подчинена Сирия, которая платила ему дань. Огромное количество золота и меди из добычи принес он в жертву Богу[400]. 6. Затем была война с Аммонитянами из-за несправедливости царя их, Аннона, недавно взошедшего на престол. И вновь, когда восстали сирийцы, которые в предыдущей войне выступили на стороне Аммонитян, Давид доверил командование войском Иоаву, сам же, удалившись от места сражения, пребывал в Иерусалиме[401].

XXXVIII.

    1. Тогда же совершил он прелюбодеяние с некоей Вирсавией, женщиной красоты удивительной[402]. Говорят, что супругом ее был некий Урия, находившийся тогда при войске. Давид позаботился о том, чтобы его поставили в опасное место, дабы враги смогли его убить. Так женщина была освобождена от брачных уз, но по причине прелюбодеяния уже беременной взята в жены. 2. После этого Давид был весьма попрекаем пророком Нафаном, и хотя, выслушав его, признал свой грех, но кары Божьей не избежал. Ибо сын его, родившийся от тайного сожительства, умер через несколько дней и много нехорошего и прискорбного в доме Давидовом произошло. 3. В довершении всего, сын его, Авессалом взялся за оружие, восстав против отца своего и желая лишить его царства. Против него войско повел Иоав, имея от царя приказ пощадить побежденного, но он, презрев повеление, учинил убийство, умертвив Авессалома железом[403]. Печальна, как передают, была эта победа для царя: и столь велико было его благочестие при этом, что в убийство сына своего не желал он поверить[404]. 4. И, казалось, закончилась эта война, но вскоре разгорелась другая, под водительством некоего Савея, отвратительнейшего человека, который подстрекал всех взяться за оружие. Но вскоре он, гонимый всеми вождями, был убит[405]. 5. После этого Давид часто и удачно воевал против Филистимлян; и вот, усмирив всех войной и заботясь более о делах внешних, чем внутренних, имел он самое процветающее царство в мире[406]. 6. И тогда, вдруг, охватило его желание исчислить народ в своем государстве, и вот военачальником Иоавом было насчитано 1 млн. 300 тыс. человек[407]. И вскоре стало ему стыдно за это деяние и покаялся он, прося у Бога прощения за то, что увлек этим душу свою, дабы оценить силы царства своего больше по многочисленности народа, чем по милости Божьей. 7. И вот был послан к нему ангел сказать о трех карах, и предложил выбрать одну из них. И предложил он тогда Давиду на выбор трехлетний голод в стране, трехмесячное скитание в качестве беглеца и трехдневный мор. Бегство и голод отринув, Давид избрал мор, и тут же умерло 70 тыс. человек. 8. Тогда он, видя, что десница ангела простерта на народ, попросил пощады и его самого вместо всех подвергнуть наказанию: он заслужил смерть, ибо он согрешил. Так была отвращена погибель от всего народа; Давид же в том месте, где увидел ангела, устроил жертвенник Богу. 9. Вскоре он, угнетенный годами и болезнью, поставил преемником на царство Соломона, сына Вирсавии, взятой у супруга Урии. Соломон был помазан на царство священником Садоком и еще при жизни отца провозглашен царем[408]. Давид, процарствовав 40 лет, умер[409].

XXXIX.

    1. Соломон в начале царствования своего обнес город[410] стеной. Ему во сне явился Бог и пообещал исполнить все, что тот пожелает[411]. 2. Но Соломон попросил даровать себе ничто иное, как мудрость, весьма мало ценя все остальное. И вот, вдохновленный сном, когда стоял перед жертвенником Богу, получил он свидетельство мудрости и милосердия Бога. 3. Ибо две женщины, совместно жившие в одном доме, в одно и то же время родили мальчиков и один из них через три дня, ночью, умер, и мать погибшего, воспользовавшись сном другой, подложила ей своего мертвого сына, унеся с собой живого. Потому и возник между ними спор о мальчике и, в итоге, это дело было представлено царю: трудно было суду вынести решение, ибо свидетелей не было. 4. Тогда Соломон, исполненный дара Божественной мудрости, повелел убить мальчика и тело его разделить между спорящими. И когда одна из женщин удовольствовалась приговором, а другая почла за лучшее уступить ребенка, чем расчленить его, Соломон, догадавшись по чувству [любви] женщины, кто же из них настоящая мать, присудил мальчика ей, и не без удивления окружающих, ибо мудрость [его] открыла скрытую истину. 5. И вот, [пребывая] в удивлении от ума и мудрости его, цари соседних народов домогались от него дружбы и мира, готовые исполнять его повеления[412].

XL.

    1. Полагаясь на это могущество, предпринял Соломон огромный труд по строительству храма Богу и три года нес расходы, но только к четвертому году положил основание, на 588 год от исхода евреев из Египта, хотя в Третьей книге Царств говорится о 440 годах[413], чего никак не может быть, ибо через последовательность вышеизложенного легко понять, что скорее возможна большая цифра, чем меньшая. 2. Но я не сомневаюсь в том, что скорее небрежность переписчиков, особенно тех уже давно прошедших времен, исказила истину, чем то, что ошибся пророк[414]. Ибо в самом нашем труде искажает [истину], как мы уверены, скорее небрежность в [порядке следования] событий, но не небрежность нашего изложения. Итак, Соломон, предприняв работы по строительству храма, окончил их на 20 год[415]. 3. Затем он провел там торжественное жертвоприношение и произнес речь, в которой благословил народ и храм. К нему обратился Бог, грозя, что сравняет этот храм с землей, если когда-либо они согрешат и отступятся от Него, что мы до этого уже не раз видели[416]. Но вернемся к последовательному изложению событий. 4. Итак, Соломон, обладая могуществом, которого не имел никто из богатейших царей, от могущества же своего, как это часто бывает, впал в роскошь и грех, когда вопреки запрету Бога взял жен из чужих народов и имел 700 жен и 300 наложниц и идолов их, которым они поклонялись по обычаю своих народов, поставил у себя[417]. 5. Отвращенный такими поступками, Бог, сильно попрекая его, объявил ему о наказании: большая часть царства его будет отнята у сына Соломона и передана его рабу. Так это и случилось.

XLI.

    1. И вот, по смерти Соломона на сороковом году правления, когда Ровоам, сын его, в возрасте 16 лет принял царство отца[418], часть народа, обидевшись на него, отпала[419]. Ибо, когда народ попросил облегчить тяжелейшую повинность, которую наложил на него Соломон, то Ровоам, отвергнув просьбы, отверг и благосклонность молящих [от имени] всего народа. 2. И вот по всеобщему согласию вся власть была передана Иеровоаму. Тот, простого происхождения, довольно долго нес рабское иго у Соломона. Но когда ему по слову пророка Ахии было обещано еврейское царство, Соломон замыслил его убить. 3. Иеровоам в страхе бежал в Египет и там, взяв жену царского рода и услышав о смерти Соломона, сразу же вернулся на родную землю и по желанию народа, как мы уже об этом сказали, принял власть. 4. Однако на стороне Ровоама осталось два колена: Иуды и Вениамина; из них он набрал 300 тыс.войска[420]. И когда войско это уже выступило, было слово Бога к народу, дабы воздержался он от сражения: по Его воле принял царство Иеровоам. Так, презрев приказ царя, войско вернулось обратно: власть Иеровоама укрепилась. 5. Но поскольку Ровоам владел Иерусалимом, где народ обычно приносил жертвы в храме, построенном Соломоном, Иеровоам, опасаясь, как бы вера не оттолкнула от него народ, решил укрепить дух его суеверием. 6. И вот поставил он одного золотого тельца в Вефиле, а другого - в Дане; им и поклонялся народ и священников поставил он не из колена Левия, а из народа[421]. И последовала жалоба Богу на это гнусное деяние. Потом были частые войны между царствами, с переменным успехом для каждого из них. Ровоам по окончании семнадцатого года правления умер[422].

XLII.

    1. После Авий, сын его, царство в Иерусалиме 6 лет в руках своих удерживал, хотя в книге Царств говорится о 3 годах его правления[423]. 2. Ему наследовал сын его Аса, после Давида пятый, стало быть, праправнук его. Был он верным почитателем Бога, ибо уничтожил алтари и священные рощи идолов, ликвидируя следы отеческого нечестия. Он заключил договор с царем Сирии: с помощью него принес он много вреда царству Иеровоама, которое тогда управлялось его сыном, и часто с добычей побежденных врагов возвращался домой. После 41 года правления, заболев ногами, умер. 3. Ему приписывается тройной грех: первый, что слишком полагался на союз с царем Сирии; второй, что пророка Божия, его в том упрекнувшего, бросил в темницу; третий, что, когда заболел ногами, то не на помощь Бога уповал, но на врачей[424]. 4. Еще в начале его правления, Иеровоам, царь 10 колен, умер и царство перешло к его сыну Навату[425]. Тот своими мерзкими делами и скорее своими, чем отеческими, грехами был неугоден Богу и не более 2 лет сумел удержать власть и силой незнатного человека потомство его было лишено власти. 5. Вааса, сын Ахии, столь же чуждый Богу, стал его преемником, и он после 26 лет[426] правления умер: царство перешло к Илу, его сыну и не более 2 лет удерживал он власть[427]. Его, пирующего, убил Замврий, начальник конницы и захватил престол, муж столь же перед людьми и Богом неблагочестивый. 6. Поэтому часть народа отделилась: имя царя передали некоему Фамнию. Но Замврий перед этим царствовал 7 лет и после еще 12[428]. 7.Тогда же в колене Иудином по смерти Асы царство совершенно заслуженно принял сын его, Иосафат[429], муж, исполненный добродетели веры. Он заключил с Замврием[430] мир. Умер же он после того,как процарствовал 25 лет.

XLIII.

    1. Во время его правления Ахав, сын Амврия, был царем 10 колен и превзошел всех в нечестии перед Богом. Взяв в жены Иезавель, дочь царя Васы[431] из Сидона, поставил идолу Ваала алтарь и устроил дубраву, а пророков Бога убивал. 2. В то время пророку Илие было свыше слово о том, что не будет больше дождя в земле этой и чтобы сказал он об этом царю, дабы тот знал, что все это [происходит] по причине неблагочестия его. И вот небо задержало воды, когда все места были опалены жарким солнцем и не стало жизни людям и корма - скоту. Пророк сам подверг себя опасности голода[432]. 3. После того, как устремился он в пустыню, жил там пищей, приносимой ему воронами: воду, когда мучила его жажда, брал из ближайшего источника. 4. Затем по воле Божьей направился он в город Сарепту и зашел к некой вдове. И когда, проголодавшись, попросил у нее еды, она в оправдание сказала, что нету нее ничего, кроме горсти муки и немного масла, израсходовав которые, она вместе с сыном своим будет ждать [голодной] смерти.5. Но когда Илия по слову Божьему обещал, что ни в кувшине муки, ни в сосуде масла не убавится, женщина, сразу исполнившись веры, поверила обещанию пророка и, действительно, прибавлялось ежедневно ровно столько, сколько за день съедалось. Тогда же умерший сын все той же вдовы был Илией возвращен к жизни. 6. После по воле Божьей пришел Илия к царю и, упрекнув его в святотатстве, потребовал собрать к себе весь народ[433]. И вот, когда народ поспешно собрался, пригласил он жрецов идолов и дубрав числом 450 и предложил им спор: признать ли Бога, проповедуемого Илией, или же их суеверие. 7. В итоге Илия решил рискнуть, [и было решено], чью жертву примет небо и поразит огнем, того и будет признана вера, которую добродетель отметит. И вот жрецы, заколов тельца, начали взывать к идолу Ваала и, напрасно расточая призывы, тем самым признали бессилие своего молчащего бога. Тогда Илия сказал, смеясь над ними: "Наверное, он спит, кричите громче, дабы сон, его охвативший, развеять". И вот, жалко суетящиеся умолкли, ожидая, однако, что же сделает Илия. 8. А он, положив заколотого тельца, - а перед этим жертвенник был облит водой, - воззвал к Богу и на глазах у всех пал огонь с неба и пожрал воду вместе с жертвой. Тогда народ, простершись ниц, признал Бога и проклял идолов: в итоге, по приказу Илии нечестивых жрецов схватили и, приведя к реке, убили. 9. Затем последовал пророк за возвращающимся царем; но когда стала ему грозить Иезавель, жена царя, отошел подальше[434]. Там Бог воззвал к нему, сказав о 7 тыс. мужах, которые до сих пор не предались идолам. И было это удивительно Илие, ибо он полагал, что единственным удержался от святотатства.

XLIV.

    1. Тем временем Ахав, царь Самарийский, возжаждал виноградника Навуфея, который располагался рядом с ним[435]. И когда Навуфей отказался продать его, был убит кознями Иезавели. Так Ахав завладел виноградником, но о смерти Навуфея, как передают, сожалел. 2. Вскоре был он порицаем словами Бога через Илию и, признав преступление, царь, как сообщается, одевшись во вретище, предался покаянию, тем самым отвратив от себя немедленное наказание. 3. Ибо царь Сирии с большим войском и с тридцатью двумя царями в союзе, привлеченными к этой войне, войдя в пределы Самарийские, начал осаждать город, в котором пребывал Ахав. И вот, стесненным осадой горожанам, царь Сирийский дал такие условия мира: если отдадут они золото, серебро и женщин, тогда им будет сохранена жизнь. 4. И стала видна через эти несправедливые условия вся тяжесть их положения и все уже отчаялись в спасении, но пришел к Ахаву пророк, посланный Богом, и сказал, чтобы тот выходил на битву, тем самым ободрив многих колеблющихся. И вот внезапным натиском враги были обращены в бегство и взята богатая добыча. 5. Но спустя год, вновь собрав людей, сирийцы напали на Самарию, желая отомстить за нанесенное им поражение, но снова были побеждены. В этом сражении пало 120 тыс.[436] сирийцев: царю было даровано прощение, а царство его оставлено в прежних границах. 6. После этого Ахав был порицаем через пророка словами Бога за неверное использование милости Божьей: за то, что оставил в живых переданного ему врага, а потому спустя 3 года сирийцы вновь пошли войной на евреев[437]. Ахав, подвигнутый лжепророками, вступил против них в сражение, отвергнув пророка Михея и бросив его в темницу за то, что он предрек ему поражение и гибель. И вот в той битве Ахав был убит, а власть перешла к его сыну Охозии.

XLV.

    1. Он, больной телом, послал слуг, которые должны были узнать о здоровье его у идола, но им навстречу по воле Божьей вышел Илия и велел передать царю прорицание о том, что смерть его последует скоро[438]. 2. Тогда царь повелел схватить его и привести к себе, но посланные были пожраны небесным огнем. Царь, как и сказал пророк, умер. Ему наследовал Иорам, брат его; он удерживал власть 12 лет. А над другими двумя коленами по смерти царя Иосафата власть держал в своих руках 18 лет сын его Иорам[439]. Он имел женой дочь Ахава, был близок более к тестю, чем к отцу. 3. После сын его Охозия был наделен властью. В его правление Илия, как сообщается, был вознесен [на небо]. Тогда же появился Елисей, ученик его, отмеченный многими знаками благодати, которые известны всем гораздо больше, чем может описать перо. 4. Им был воскрешен сын вдовы и очищен от проказы сириец, и во время голода все припасы бежавших врагов доставлены, и предоставил он воду трем войскам, и из капли масла неисчислимым умножением освободил вдову от долга и себе добыл достаточно для пропитания. 5. В эти же времена, о которых мы говорим, Охозия был царем над двумя коленами, над десятью же правил Иорам, как о том мы уже упомянули: и между ними был заключен договор. Ибо и против сирийцев, объединившись, воевали они и против Ииуя, который через пророка был помазан на царство над десятью коленами, и оба, на битву выйдя, пали в ней.

XLVI.

    1. И вот царство Иорама захватил Ииуй[440]. В Иудейском же царстве после Охозии, а он правил 1 год, мать его Гофолия захватила власть, лишив ее своего малолетнего внука, имя которому было Иоас[441]. Но ему спустя 8 лет власть была возвращена священниками и народом, свергнувшим бабку. 2. В начале своего царствования он строжайшим образом почитал Бога и с большой пышностью украсил храм; после такого начала из-за лести уклонился от пути праведного и стал поклоняться [тому, что прежде отвергал], чем вызвал гнев евреев. И вот пошел на него войной Азаил, царь Сирии; и когда дела Иоаса сложились неудачно, то отдал он золото храма в обмен на мир. Однако не долго он продолжался, ибо, вызвав ненависть своих, Иоас был убит на сороковом году правления. 3. Ему наследовал его сын Амасия. А над 10 коленами со смертью Ииуя стал править его сын Иоахаз [442], нелюбимый Богом за злые дела свои, за что сделал царство его добычей сирийцев до тех пор, пока начал народ по милости Божьей восстанавливать прежнее положение дел, изгнав врага. 4. Иохаз по смерти своей оставил царство сыну своему Иоасу. Тот вступил в гражданскую войну с царем Амасией, одержал победу и привез большую добычу в царство свое[443]. За это преступление Амасия, как передают, и был убит, [ибо в свое время] победителем войдя в земли Идумейские, привез с собой оттуда идолов народа сего. 5. Он, как написано, правил 9 лет[444] - столько я нашел в книгах Царств, но в книгах Паралипоменон, они же Летописи, сказано, что он удерживал власть 29 лет, и это разногласие будет понятным пытливому уму, который легко разберется в книгах [Царств]. Ибо Иеровоам, царь десяти колен[445], как сообщается, начал править на 8 год царствования Амасии[446] и 41 год власть удерживал: с воцарением же Озии, сына Амасии, на 4 год правления его, умер[447]. 6. Согласно подсчетам, царствование Амасия длилось 29 лет. Мы этому и последуем, ибо можно принять вычисленное время, совпадающее с авторитетом Летописей.

XLVII.

    1. Итак, Амасии наследовал его сын Озия[448]. Над десятью же коленами по смерти Иоаса, власть взял сын его Иеровоам, а после него правил сын Иеровоама, Захария. 2. И всех этих царей, правивших над десятью коленами в Самарии, мы не предполагаем подробно описывать, ибо, стремясь к краткости, отказываемся от избыточности и намереваемся приступить, главным образом, к изложению событий, которые впоследствии привели к пленению [евреев]. 3. Итак, Озия принял Иудейское царство и поначалу имел рвение к познанию Бога, во многом пользуясь помощью пророка Захарии[449]. При Озии, как сообщается, впервые пророчествовал Исайя и, по заслугам царя, закончилась война против соседей, арабы также были побеждены[450]. 4. И даже Египту имя его внушало страх, и, возвысившись в последующих делах своих, возгордясь непомерно, совершил Озия воскурение Богу, что в обычае было делать только у священников. И был попрекаем за это священником Азарией, когда был понуждаем покинуть храм и даже воспылал по этому поводу гневом, но, покрывшись вдруг проказой, все же вышел. С этой болезнью и умер, процарствовав 2 года[451]. 5. Затем царство было дано его сыну, Иофаму: и он, как передают, был почти святым и управлял процветающим государством: победив в войне Аммонитян, наложил на них дань. Правил же он всего 16 лет и ему наследовал сын его Ахаз.

XLVIII.

    1. Примерно в это время сообщается о великой вере Ниневийцев. Этот город, когда-то основанный Ассуром, сыном Сима, был главным в Ассирийском царстве и славился тогда многолюдством своим - тем, что кормил 120 тыс. человек и тем, что в большинстве своем народ был преисполнен греха. 2. И вот Бог повелел идти туда из Иудеи пророку Ионе и объявить о гибели города подобно тому, как когда-то были испепелены Божественным огнем Содом и Гоморра. 3. Пророк же, отвергнув это возвещение о служении не по упрямству своему, а по провидению, ибо знал, что Бог по раскаянии народа этого простит его, взошел на корабль, направлявшийся в совершенно другую сторону, в Фарсис. 4. Но когда судно вышло в открытое море, из-за свирепости разбушевавшейся стихии моряки стали выяснять, кто же является причиной этого злосчастия. И когда жребий указал на Иону, то был он ввергнут в пучину подобно жертве, приносимой при несчастье, проглочен китом, затем извергнут им и выброшен на берег и 3 дня проповедовал Иона по велению Бога Ниневийцам, что за грехи народа погибнет [город этот] через 3 дня[452]. 5. И отнюдь не избранными, как то было когда-то в Содоме, были услышаны слова пророка, и немедленно по приказу и примеру царя весь народ, и даже недавно родившиеся, воздержались от еды и питья: лошадей, а также других животных заставили голодать и терпеть жажду, дабы они вместе с людьми возносили своего рода рыдания. 6. Таким вот образом отвратили они грядущую кару. Иона же стал сетовать Богу, что Тот не сдержал своего слова, но получил ответ, что не может быть не дано прощения при покаянии[453].

XLIX.

    1. А в Самарии некий Селлум убил Захарию, царя не менее неблагочестивого, чем другие, уже упоминавшиеся, и захватил власть, и он, в свою очередь, такими же кознями Менаима сам был убит[454]. 2. Менаим же, отобрав власть у Селлума, удержал ее и оставил сыну своему Факию, его же некто такого же имени, Факий[455] убил и захватил власть. Вскоре он сам был убит столь же злодейским способом; как получил власть, так и потерял ее. 3. Этот Факий был нечестив более всех упомянутых царей и себе - кару вечную, а народ - пленение от Бога получили. Ибо царь Ассирии Салманасар пошел на него войной[456] и, победив, заставил платить себе дань. 4. Но Факий тайными заговорами стал готовить восстание и пригласил на помощь Эфиопов, которые тогда владели Египтом[457]. Узнав об этом, царь Салманасар[458] вверг Факия навечно в оковы и в темницу, а город захватил, весь народ увел в свое царство и разместил на вражеской земле Ассирийцев для охраны. С тех пор эта земля стала называться Самарией, ибо на языке Ассирийцев охранники назывались самарянами. И многие из них восприняли почитание Бога, остальные же упорствовали в язычестве. 5. В той войне в плен был уведен Товит. А в земле двух колен царь Ахаз за свое нечестие был нелюбим Богом, поскольку, когда часто воевал с соседями, велел почитать богов этих народов, ибо не сомневался, что с их помощью выходил победителем во многих сражениях. И вот в таком нечестии, достойном наказания, окончил он дни свои, когда 16 лет пробыл на царстве.
    L.
    1. Ему наследовал сын его Езекия, во многом отличный от отцовских нравов. Ибо в самом начале царствования своего убеждал он народ и священников многими словами вернуться к поклонению Богу, ибо часто упреки Бога сменялись милосердием Его, чтобы, в конце концов, уведя недавно 10 колен в плен в качестве наказания за грехи, рассеять [весь народ]: еще в силах евреи усердием своим избежать подобной участи[459]. 2. И вот, обратив к вере души всех Левитов и священников, поставил он их согласно закону к праздничному жертвоприношению и возобновил празднование Пасхи, которая была уже давно забыта[460]. 3. И когда наступил благоприятный день, были посланы вестники по всей земле говорить, дабы собрались все в один день и если кто после увода 10 колен остался в Самарии, тоже чтобы собрались для торжественного жертвоприношения. И вот при стечении огромного количества людей веселящийся народ справил святой день после долгого перерыва религиозных установлений, восстановленных Езекией. 4. Затем, с тем же усердием, с каким о божественном позаботился, устроил царь дела военные и во многих сражениях громил Филистимлян, пока не объявил ему войну Сеннахерим[461], царь Ассирийский. Вторгшись с большим войском в его пределы и основательно опустошив поля, без всякого сопротивления обложил он город осадой: Езекия же, имея меньше сил и не желая вступать в открытое сражение, укрылся за стенами[462]. 5. Царь Ассирии, приблизившись к воротам, грозил погибелью и велел сдаваться: Езекия-де зря надеется на Бога, уповая больше на волю Его, чем на силу оружия; от победителя всех народов, покорителя Самарии невозможно скрыться, если только быстрой сдачей не облегчить свою участь. 6. При таком положении дел Езекия, положившись на Бога, обратился к пророку Исайе и его ответ гласил, что не грозит от врага никакой опасности, Божественной же помощи не убудет[463]. И немного времени спустя Таррака[464], царь Эфиопов, вторгся в пределы Ассирийского царства.

LI.

    1. Узнав об этом, Сеннахирим обратился к обороне своих [рубежей] и, приписав себе победу, покинул войну, послав Езекии письмо, исполненное оскорблений, грозя в нем, по завершении дел дома, вернуться обратно на погибель Иудее. 2. Но Езекия, как сообщается, побуждаемый Богом, ничего на эти слова не ответил, дабы столь великое высокомерие этого человека не осталось безнаказанным. И вот, в ту же ночь ангел вступил в лагерь Ассирийцев и многие тысячи воинов предал смерти. Напуганный царь бежал в город Ниневию и там, убитый своими собственными сыновьями, обрел заслуженную кончину. 3. Тем временем Езекия, заболев телом, слег[465]. И когда Исайя передал ему слово Божье о том, что жизнь его подходит к концу, царь, как передают, заплакал и тем заслужил себе продление жизни еще на 15 лет. 4. Свершив это, умер на 29 году царствования, государство оставил сыну своему Манассии[466]. Он, от отца далеко отошедши и оставив Бога, обратился к нечестивым культам, за что был предан власти Ассирийцев и, совершив много злого, познал свои заблуждения[467] и убедил народ отвергнуть идолов и поклониться Богу. Больше абсолютно ничего достойного он не совершил, правил же 55 лет[468]. 5. Затем царство получил сын его Амос[469] и не более 2 лет удерживал его: наследник отеческого неблагочестия - Богом пренебрегая, был он убит в результате заговора своего окружения.

LII.

    1. Власть перешла к его сыну Иосии[470]. Он, как сообщается, был человеком набожным и проявлял великую заботу о делах Божественных, имел хорошие отношения с первосвященником Хелкией. 2. И когда прочитал книгу, найденную первосвященником в храме, в которой говорилось, что род еврейский будет уничтожен за частое неблагочестие и святотатство, с благочестивыми молитвами и нескончаемыми рыданиями обратился он к Богу, дабы отвратить неминуемую кару. 3. И вот, когда узнал он через пророчицу Олдаму о своем прощении, с великой ревностью предался почитанию Бога, ибо был многим обязан Божественным благодеяниям. Тогда сжег он все сосуды, помещенные другими царями в храм в знак почтения к идолам. Ибо при нем был силен нечестивый обряд, когда оказывали Солнцу и Луне божественные почести и им же из металла возводили святилища. 4. Их Иосия обратил в прах, а жрецов нечестивых храмов убил. Не пожалел и останков этих нечестивцев, что когда-то было предсказано пророком[471] и сполна им воздалось. На 18 году его правления была отпразднована Пасха. 5. Спустя примерно 3 года вступил он в сражение против Нехао, царя Египетского[472], который шел на войну с Ассирийцами[473], но прежде чем сошлись войска Иосия был поражен стрелой[474]. Из-за этой раны, когда перенесли его в город, он и умер, процарствовав 21 год[475].

LIII.

    1. Затем сын его Иоахаз, получив власть, удерживал ее 3 месяца и был обречен на пленение за нечестие свое. Ибо Нехао, царь Египетский, пленив его и связав, увел с собой и вскоре тот в оковах окончил свои дни. 2. Наложив на иудеев ежегодную дань, царь по праву победителя дал им Елиакима, который после этого поменял имя и стал называться Иоакимом. Он был братом Иоахазу, сыном Иосии, и был ближе к брату, чем к отцу и за святотатство свое неугоден Богу[476]. 3. И вот, когда пребывал он в подчинении Египту, ибо платил ему дань, Навуходоносор, царь Вавилонский, захватил иудейскую землю оружием и 3 года по праву победителя владел ею[477]. Ибо с уходом царя Египта и разграничением между ними пределов государств, было решено, что иудеи отходят к Вавилону. 4. И вот тогда Иоаким, свергнутый с престола на 11 году своего правления, уступил царство сыну своему того же имени[478] и возбудил он, разумеется по промыслу Божьему, против себя гнев царя Вавилонского и определено было последнему предать народ иудейский на плен и погибель: Навуходоносор с войском приступил к городу и сравнял с землей стены, а также храм; захватил бесчисленное количество золота, общественных и частных даров, а все мужское и женское население переселил, оставив лишь тех, кто был немощен или кем победители пренебрегли из-за возраста. Эти люди, непригодные для рабства, предназначались для обработки и ухода за полями, чтобы земля не пустовала. 5. Царем для них был поставлен Седекия, которому вследствие лишения его людей, остался лишь пустой звук царского имени[479]. Иоаким 3 месяца удерживал власть. 6. Он, вместе с народом, был уведен в Вавилонию и там брошен в темницу: 30 лет спустя[480] он был выпущен на свободу и принят царем в дружеское общение, участвовал и в пирах и в советах и умер не без утешения за обрушившиеся на него беды.

LIV.

    1. Между тем Седекия, царь бесполезной толпы, ибо остался он без мужчин, сам муж неверного характера и забывший Бога, так и не понял, что пленение произошло из-за преступления народа, и в итоге, последующими злодеяниями окончательно повредил душу. И вот после 9 лет его царствования Навуходоносор пошел на него войной и, загнанный за стены, просидел Седекия там 3 года в осаде. 2. И спрашивал он тогда пророка Иеремию, который и ранее часто предрекал, что городу грозит пленение, есть ли надежда остаться в живых. Но тот, зная о гневе небес, и ранее о том же спрашиваемый, ответил, что особая кара будет царю. 3. Тогда Седекия, впав в ярость, велел бросить пророка в темницу[481]. И вскоре стало ему стыдно за свой жестокий поступок, но из-за противодействия князей иудейских, которые и раньше имели обыкновение преследовать добрых, не решился освободить невинного. 4. Этими же начальниками пророк был ввергнут в яму большой глубины с нечистотами и грязью, из которой шло отвратительное зловоние, дабы умер он необычной смертью. Но царь, пусть и нечестивый, но более податливый священникам, приказал извлечь пророка из ямы и поместить его обратно в темницу. 5. Между тем осажденные были утеснены вражеской силой и голодом и, когда израсходовали все, что можно было съесть, голод усилился; и вот, когда измучились защитники голодом, город был взят и сожжен. Царь, как и предсказывал пророк, с выколотыми глазами был отправлен в Вавилон[482]. Иеремия по милосердию врагов был выпущен из темницы. 6. Когда его, плененного, вместе со всеми вел царский военачальник Навузардан, то позволил ему по собственному желанию или уйти в родную землю, или остаться в пустыне, или же с ним пойти, где он бы жил с высшим почетом, но Иеремия предпочел остаться на родине. 7. Навуходоносор, уведя народ, оставил только тех, кто не годился для войны или которыми пренебрегли победители. Годолия был поставлен над ними начальником без каких-либо знаков власти или имени царя, ибо никакой чести не было править малыми и убогими.

КНИГА II

I.

    1. Времена пленения блистали пророчествами и деяниями пророков. Особенно известны были твердость Даниила в сохранении закона и оправдание, по внушению Божьему, Сусанны, а также прочие через него происшедшие дела, о чем мы расскажем по порядку. 2. В годы правления Иоакима Даниил еще совсем маленьким мальчиком был захвачен в плен и уведен в Вавилон. После этого, за прекрасные черты лица своего он был взят в число царских слуг одновременно с Ананией, Мисаилом и Азарией[483]. 3. Но когда царь велел пожаловать им более изысканную пищу и поручил это заботам евнуха Асфания[484], Даниил, помня об отеческих заветах не вкушать еды со стола царя язычников, попросил евнуха, чтобы тот принес ему только овощей. 4. Когда Асфаний возразил, что при нарушении царской воли юноша похудеет, Даниил, положившись на Бога, пообещал, что от овощей лицо его будет еще большей красоты, чем от царской пищи. И было сказавшему по вере его так, что мало чем облик Даниила отличался от тех, кто был окружен царской заботой. И вот, пребывали они у царя в почете за ум свой и советы и вскоре стали самыми близкими ему. 5. Тогда же Сусанна, жена некоего Иоакима, женщина красоты необычайной, была возжаждана двумя старцами, но распутству с ними не предалась, потому была ложно обвинена в преступлении и этими же старцами привлечена к суду за то, что, якобы, в уединенном месте была застигнута с юношей, но тот с проворностью [свойственной] молодости вырвался из рук стариков. Поверили старцам: по решению народа Сусанна была признана виновной. 6. И когда ее в соответствии с законом повели на казнь, Даниил, тогда 12 лет от роду, упрекнув иудеев в том, что они предают смерти невиновную, потребовал вернуть ее на судилище и рассмотреть ее дело еще раз. 7. И, действительно, множество евреев, которые при этом присутствовали, полагая, что не без помощи Бога мальчик в столь юном возрасте с такой настойчивостью утверждал это, благосклонно восприняло просьбу вернуться обратно на совет. 8. Началось повторное разбирательство: Даниилу, дабы находиться среди старших по рождению, дали место. И вот повелел он разделить обвинителей; и каждого из них спросил под каким деревом застали они преступников. Из разницы в ответах была изобличена ложь: Сусанна была оправдана, старцев, которые возвели на невинную ложное обвинение, предали смерти.

II.

    1. В то время увидел Навуходоносор вещий сон удивительной загадочности[485]. Но не смог он сам определить его значения. Тогда, призванные им для разъяснения, явились халдеи, всякие искусные маги, гадатели по внутренностям животных и прорицатели будущего, но усомнился царь в них, ибо в характере человеческом нагадывать не правду, а приятное, потому увиденное во сне он сокрыл и попросил он их, чтобы, если действительно они имеют дар прорицания, сон его сами пересказали; только тогда поверит он их объяснению, когда прежде изложением его сна испытают они свое искусство. 2. Они же все, отказавшись, признали, что это не в человеческих силах. Царь разгневался на то, что ложным даром прорицания эти люди ввергают в заблуждение, ибо собранные ради действительно трудного дела, сами же признаются, что ничего не знают: по приказу царя предали их смерти и велено было всех подобного рода людей убивать. 3. Когда Даниил узнал об этом, то обратился к приближенному царя, пообещав пересказать сон и дать его толкование. 4. Царю было доложено и Даниил был вызван. И открыл он по велению Бога и обнажил видение царя раскрытием загадки. Но необходимо, чтобы сон царя, разъяснение пророка и последующее его исполнение мы описали [подробнее]. 5. Увидел царь во сне идола с золотой головой, грудь и руки его - из серебра, живот и бедра из меди, голени - из железа и заканчивались они частью из железа, а частью из глины, но железо и глина не могли смешаться между собой. И вот идол был сокрушен оторвавшимся без [вмешательства] рук человеческих камнем и было все обращено в прах и развеяно ветром.

III.

    1. И вот вслед за этим [такое] дал пророк объяснение увиденному во сне идолу через образ мира. 2. Золотая голова есть царство Халдейское, ибо оно, как мы знаем, было первым и могущественнейшим. 3. Грудь и руки серебряные означают второе царство, ибо Кир, победив Халдеев и Мидийцев, власть передал Персам. 4. В животе медном возвещается третье царство и мы ясно видим, что это Александр, свергнув власть Персов, утвердил Македонию. 5. Железные голени есть четвертое государство, под ним понимается Рим, из всех предшествующих царств сильнейшее. Ноги же частью железные, частью глиняные есть Римское государство, которому предначертано разделиться так, чтобы уже никогда не воссоединиться вновь, что так же исполнилось, ибо не одним императором, но многими и часто с оружием в руках или противоречивыми страстями государство Римское управлялось. 6. Наконец, сочетание глины и железа, никогда друг с другом несмешивающееся, означает грядущее смешение рода человеческого, различного между собой, ибо земля Римская, внешними племенами и восставшими занятая или отданная якобы мирно, стоит и войсками нашими, городами и провинциями перемешалась с варварскими народами и, особенно, с иудеями, которые, как мы видим, живут среди нас, но наших обычаев не принимают. И, наконец, последнее, о чем возвестил пророк. 7. В камне, который оторвался без помощи рук человеческих, и золото, серебро, медь, железо и глину разбил, заключена фигура Христа. Он родился не по установлениям человеческим, ибо не по желанию мужчины, но от Бога был рожден и этот мир, в котором пребывают земные царства; Он обратит в ничто и другое царство, утвердит непреходящее и вечное, оно есть будущее мира, ибо приуготовлено святым. 8. Об этом у некоторых еще остаются сомнения, не верят словам о грядущем, хотя о прошлом все исполнилось. Итак, Даниил, получив от царя много подарков, стал префектом Вавилонии и всего государства[486] и достиг он высших почестей. По его совету Анания, Азария и Мисаил были вознесены до высшей и равной ему почести и власти. 9. Примерно в то же время было известное пророчество Иезекииля, открывшее ему будущее и тайну воскрешения[487]. Об этом имеется весьма обширная книга и ее следует внимательно прочитать[488].

IV.

    1. А в Иудее, когда после падения Иерусалима начальником был поставлен Годолия, как об этом мы уже сказали ранее, весьма неохотно терпели евреи главным над собой человека не царского рода, данного по воле победителей. Некий Исмаил, замыслив и возглавив нечестивый заговор, прийдя на пир с сообщниками своими, убил Годолию. 2. Но те, кто не был в числе преступников, стремясь отомстить за совершенное злодейство, быстро взялись за оружие против Исмаила. Тот, узнав, что ему грозит, бросил войско, которое тогда собрал и не более чем с 8 сообщниками бежал к Аммонитянам[489]. 3.И вот весь народ был охвачен страхом, как бы царь Вавилонский, возгоревшись местью за преступления немногих, не покарал всех, ибо помимо Годолии были тогда убиты многие из халдеев. 4. Потому было принято решение бежать в Египет, но прежде народ обратился к Иеремии, желая знать слово Бога. 5. Но он по слову Божьему говорил всем, чтобы остались они на родной земле: если они сделают так, то обретут Божью помощь и никакой опасности от Вавилонян не будет; если же пойдут в Египет, все там погибнут от мечей, голода и разных болезней. 6. Но толпа, привыкшая ко злу и не привыкшая подчиняться спасительным советам и Божественной воле, направилась в Египет. Что затем из этого вышло, Святое Писание умалчивает; нам также ничего не известно.

V.

    1. Тем временем Навуходоносор, возгордившись по причине успешности дел своих, поставил себе золотую статую огромных размеров и повелел, чтобы поклонялись ей как святому образу[490]. 2. И когда поспешили все наперегонки сделать это, запятнав души свои раболепием, Анания, Азария и Мисаил уклонились от нечестивой службы, почитая за честь и обязанность служить одному Богу. И потому по приказу царя, в качестве грядущего им наказания, была устроена пещь огненная, дабы напугав их этим, заставить поклониться статуе. Они же предпочли быть поглощенными огнем, чем принять на себя грех. 3. И вот они, связанные, были брошены в самую середину пламени. Но исполнители этого ужасного дела, пока ввергали осужденных в огонь, тут же сами были поглощены пламенем: евреев же - что нужно признать невероятным чудом, но тому есть свидетели - огонь не коснулся и наблюдавшие это видели их прохаживающимися в печи и поющих псалмы Господу, и виден был с ними в огне четвертый, обличьем ангел, которого Навуходоносор признал похожим на сына Божьего. 4. Тогда царь, убедившись, что в этом деле явлена Божественная сила, огласил чудо, послав по всему царству эдикт о случившемся и признал почитание единого Бога. 5. И некоторое время спустя посетил его сон, а вскоре и глас, сошедший с небес, предрек, что лишится он царской власти и будет полностью лишен человеческого общения, поддерживая жизнь свою только травой, если не совершит покаяния: сохранена ему будет по воле Божьей власть до тех пор, пока исполнится время, известное только Богу, и после 7 лет и царство и прежнее состояние будет ему возвращено[491]. 6. Он после победы над Седекией, которого плененным привел в Вавилон, о чем мы уже говорили, правил, как передают, 26 лет, хотя указаний об этом в Священном Писании я не нашел. 7. Но [цифру эту] можно принять, ибо когда читал я книги, то нашел такое указание в одной из них, уже испорченной временем, в которой отсутствовало имя автора, и там были указаны времена правления Вавилонских царей; я не считаю, что об этом надо умолчать, ибо это согласуется с книгой Царств и то не противоречит нашему разуму, что через последовательность царей, время правления которых та книга описывает, вплоть до первого года царя Кира, 70 лет насчитывает, столько же - согласно Священному Писанию - от пленения до Кира содержится.

VI.

    1. После Навуходоносора власть получил его сын, которого в книге Царств, как я выяснил, называют Евилмародак[492]. Он, процарствовав 12 лет, окончил дни свои и уступил престол своему младшему брату, имя которому было Валтасар. 2. И когда тот на 14 год своего правления давал праздничный пир своим начальникам и префектам, то повелел принести священные сосуды, которые были вынесены Навуходоносором из иерусалимского храма и использовались не для царских нужд, а пребывали в сокровищнице[493]. 3. И когда стали гости, все, без различия мужского и женского пола, жены и наложницы царские, пользоваться ими по невоздержанности и прихоти царя, внезапно увидел царь на стене пальцы, пишущие [буквы], и видно было как складываются они в строку, но кто смог прочесть написанное, не понял значение его. 4. Тогда устрашенный царь позвал магов и халдеев. Когда же они промолчали и ничего не сказали, царица напомнила мужу, что есть среди евреев некто по имени Даниил, который некогда открыл Навуходоносору тайну сна его, и тогда же за светлый ум свой был удостоен высших почестей. 5. И вот, призванный, прочитал Даниил и объяснил, что за преступление царя, который осквернил посвященные Богу сосуды, близится его погибель и царство его будет передано Мидийцам и Персам. Вскоре так и случилось. 6. Ибо той же ночью Валтасар был убит, а царство его захватил Дарий, родом Мидиец; Даниил, обретши великую славу, был поставлен над всем государством, а затем [назначен] верховным судьей царства. Ибо и Навуходоносор ставил его начальником над царством, и Валтасар, пожаловав пурпурную одежду и золотую цепь, поставил его третьим властителем в государстве.

VII.

    1. И вот те, кто был одной с ним власти, возбужденные завистью в том, что стал им равным чужеземец из плененного народа, обратились к царю неправедному, дабы учредил он себе на 30 дней божественные почести и чтобы никому не дозволялось молиться Богу, но только царю. Дарий легко согласился на это, ибо такова глупость всех царей, которые требуют считать себя богами. 2. И вот Даниил, не по молодости или незнанию вознося молитвы Богу, а не человеку, стал виновен, указу царя не подчинившись. И долго начальники убеждали упорствующего Дария, которому Даниил всегда был приятен и любезен, чтобы бросил тот Даниила в ров [со львами]. 3. Но брошенный туда никакой опасности со стороны зверей не подвергся. И когда царь узнал об этом, повелел обвинителей отдать львам: они из этого испытания живыми не вышли, ибо животные, постоянно томимые голодом, их съели. 4. Даниил же обрел еще большую славу; царь, отменив свой прежний указ, объявил о новом и, оставив ошибки и заблуждения, стал чтить Бога Даниила. 5. И были ему видения, в которых открылся порядок времен и указано число лет, в пределах которого, как это и случилось, предсказывалось грядущее сошествие на землю Христа и появление Антихриста. 6. И если кто будет более усерден, пусть более подробно узнает об этом[494]: нами же задуман такой порядок изложения. Дарий, как сообщается, правил 18 лет, в Мидии же в то время правил Астиаг.[495]

VIII.

    1. Его, по обычаю персов, сверг оружием внук его от дочери, Кир[496]: с того времени верховная власть [в Мидии] перешла к Персам. Вавилоняне также перешли под его власть и господство. 2. И вот в начале царствования Кира повсеместно был обнародован указ, который давал разрешение иудеям вернуться на свою родину, священные же сосуды, которые Навуходоносор унес из Иерусалимского храма, он вернул обратно[497]. И тогда немногие вернулись в Иудею; у остальных, наверное, не хватило желания, но точно мы не знаем. 3. Была в это время у Вавилонян с глубокой древности медная статуя царя Бела[498], о котором даже упоминает Вергилий[499], чтимая по суеверию людскому и которой Кир имел обыкновение поклоняться, введенный в заблуждение уловками ее жрецов, которые уверяли его, что идол этот ест и пьет, тайно все сам поглощает. 4. И вот Кир, когда стал с Даниилом дружески общаться, спросил его, почему он не почитает идола, ведь были явные доказательства жизни бога, ибо съедал он то, что приносили ему. 5. Даниил, смеясь, отверг заблуждение человеческое, ибо как это может быть, чтобы медь, которая суть мертвая материя, пользовалась пищей и питьем. Тогда царь велел позвать жрецов (их было около 70) и, нагнав на них страха, грозно спросил, кто же потребляет жертвоприношения, если Даниил, муж известной рассудительности, заявляет, что не может этого произойти от бесчувственного неживого идола. 6. Тогда они, твердо уповая на заранее приуготовленный обман, попросили царя внести, как обычно, дары и опечатать храм, дабы, если всех подношений на следующий день не окажется, предать Даниила смерти согласно уговору. 7. И вот храм был опечатан царской печатью, когда прежде Даниил в тайне от жрецов посыпал пол пеплом, дабы, войдя, изобличить тайно проникших по следам их. И вот на следующий день царь, войдя в храм, увидел съеденным то, что велел он поставить перед идолом. 8. Тогда Даниил показал изобличающими следами тайную ложь: жрецы вместе с их женами и сыновьями, входя через прокопанный ход в то место, где идолу приносили дары, все поглощали. И вот все они по приказу царя были убиты, храм и идол были отданы в распоряжение Даниила и по его решению разрушены.

IX.

    1. Между тем иудеи, вернувшиеся домой по разрешению Кира, как мы о том уже говорили, приступили к восстановлению города и храма. И вот, когда они, немногочисленные и неимущие, немного оправились, спустя почти 100 лет, при царе персов Артаксерксе через тех, кто возглавлял соседние области, восстановление было прекращено, ибо тогда Сирия, а также вся Иудея, пребывая под властью Персов, управлялась через наместника и управителей[500]. 2. И вот собрались они и написали царю Артаксерксу, что не следует евреям давать возможность восстанавливать свой город, ибо по врожденному своему упрямству, вновь взявшиеся за это дело люди, привыкшие ранее повелевать другими народами, не пожелают пребывать под чужой властью. 3. Получили они от царя поддержку в виде приказа и восстановление города было отложено до второго года правления Дария[501]. С этого времени, когда правили Персидские цари, мы можем легче продолжить порядок лет в связном повествовании. 4. После Дария Мидийца, правившего, как мы уже сказали, 18 лет, Кир 31 год удерживал власть. Вступив в войну со Скифами, он погиб в сражении, после чего на следующий год Тарквиний Гордый начал править в Риме[502]. 5. Киру наследовал его сын, Камбиз, который правил 9 лет. Он вел войну с Египтом и Эфиопией, подчинил их, победителем вернулся в Персию, случайно сам себя ранил и от этого умер. 6. После его смерти двое братьев жрецов, родом из Мидии, 7 месяцев владели Персидским государством[503]. Для их убийства 7 знатнейших персов, среди которых были Дарий, сын Гистаспа, рожденный от двоюродного брата Кира, составили заговор и по общему согласию передали царство ему: правил Дарий 36 лет. 7. За четыре года до своей смерти он сразился у Марафона в знаменитейшей в греческой и римской историях битве. Это событие имело место примерно на 260 год от основания Рима[504] в консульство Мацерина и Авгурина[505] 888 лет тому назад, если, конечно, время пребывания у власти римских консулов вычислено правильно: всю протяженность времени я довожу до консульства Стилихона[506]. 8. После Дария был Ксеркс и он, как сообщается, правил 21 год, хотя во многих книгах я нашел упоминание о 25 годах его правления[507]. Ему наследовал Артаксеркс, о котором мы уже упоминали. 9. Он повелел приостановить строительство города иудеев и храма и все пребывало в неопределенности до второго года правления Дария[508]. Но чтобы до него последовательность времени довести [отметим, что] Артаксеркс правил 41 год, Ксеркс - 2 месяца[509]. После него Сукдиан был 7 месяцев[510].

X.

    1. Затем престола добился Дарий, имя которому тогда было Ох: при нем был восстановлен храм. В то время имел он трех телохранителей великого усердия из еврейских юношей и один из них примером разумения обратил на себя внимание царя, попросив его, плача, предоставить возможность, если того душа Дария пожелает, дать средства на восстановления родного города, лежащего в руинах, и добился он от царя, чтобы повелел тот подданным своим и начальникам ускорить выделение [необходимых] средств для сооружения священного здания[511]. 2. Так через 4 года храм был завершен, на 6 год после того как начал править Дарий[512] и был он евреям весьма угоден: и поскольку многих трудов стоило восстановить город, то, не уповая на человеческое, начали это великое дело с храма. 3. Тем временем книжник Ездра, после того, как храм уже почти 20 лет был завершен, уже после смерти Дария, который правил 19 лет, с разрешения Артаксеркса, не того, который был между двумя Ксерксами, а того, который наследовал Дарию Оху[513], отправился со многими из Вавилонии и пришел в Иерусалим с двенадцатью Левитами; как сообщается, столько человек из этого колена было разыскано с трудом, и принес он с собой сосуды разной работы и дары, которые царь послал храму Бога[514]. 4. Ездра, найдя евреев состоящими в браке с другими народами, многим высказал упреки и повелел подобного рода браки расторгнуть и детей, от них рожденных, прогнать, и все сказанному подчинились[515]. 5. Кроме этого, насколько мне известно, Ездра ничего не сделал во время восстановления города, я думаю, что он полагал своей главной заботой исправить поврежденные нравы народа.

XI.

    1. Был в это время в Вавилонии царский слуга Неемия, родом иудей, любимый Артаксерксом за свою расторопность. 2. Он, расспрашивая иудеев о том, в каком состоянии пребывает город отцов его, когда услышал, что даже руины его заброшены, то, как передают, потрясенный этим до глубины души, со скорбью и великими слезами воззвал к Богу, перечисляя грехи народа своего и умоляя о Божественном милосердии. 3. И вот, когда царь за пиршественным столом обратил внимание на необычную печаль его, он потребовал, чтобы объяснил Неемия причину своих неприятностей[516]. Тогда оплакал Неемия бедственное положение народа своего и руины города, которые уже 250 лет в таком состоянии пребывая, являли своим непотребным видом свидетельство несчастий он испросил себе разрешение пойти и восстановить его. 4. Царь внял благочестивым устремлениям и немедля отправил его с конной охраной для пущей безопасности, дав ему письма к местным начальникам, дабы они предоставляли Неемии все необходимое. И когда прибыл он в Иерусалим, то поставил каждого из народа к городским делам и все по его приказу сразу приступили к делу. 5. И вот уже наполовину продвинулась стройка, когда соседние народы, охваченные злобой, задумали разрушить город и отвратить евреев от строительства[517]. Но Неемия, выставив охрану против досаждающих, никакого страха не выказал: завершив стену[518] и поставив ворота, он разметил в городе места под частные дома. И исчислил народ и нашел его очень малым: не более чем 50 тыс. обоего пола и звания[519]. 6. Вот сколько из некогда огромного числа людей частыми войнами было уничтожено или уведено в плен. Ибо когда-то только два колена, которые обитали здесь, отделенные от других десяти, вооружили 320 тыс. мужей. Преданные Богом за грехи свои смерти и пленению, оказались они сведены до такой малости. 7. Но народ этот, как я сказал, относился к двум коленам; десять же, ранее уведенные, рассеялись среди Парфян, Мидийцев, Индийцев и Эфиопов и никогда в родные земли не вернулись, и поныне пребывая в составе варварских государств. Завершение восстановления города произошло на 32 году правления Артаксеркса[520]. 8. От того времени до распятия Христа, т.е. до времени консульства Фуфия Гемина и Рубеллия[521] прошло 398 лет; затем, от восстановления храма до его разрушения, которое было совершено при Веспасиане в консульство самого Августа[522] Цезарем Титом[523] - 483 года. 9. Обо всем этом было сказано еще Даниилом, который предрек от восстановления храма до его разрушения 69 седьмиц[524]. От дня же пленения иудеев до времени восстановления города прошло 260 лет.

XII.

    1. В это же самое время, как мы полагаем, жили Есфирь и Иудифь; соотнести время их деяний с какими-либо царями было мне весьма нелегко. Ибо Есфирь связывают с временами царя Артаксеркса, но мне известно, что было два царя с таким именем: это порождает большие сомнения в том, к какому времени следует ее отнести. 2. Но мне кажется, что история с Есфирью связана с тем Артаксерксом, при котором был восстановлен Иерусалим, ибо неправдоподобно, чтобы это было при предшествующем Артаксерксе, о времени которого повествует Ездра: не было у него никакого упоминания о столь выдающейся женщине. Более вероятно, что от этого Артаксеркса последовало распоряжение о приостановке сооружения храма, о чем мы уже упоминали ранее; и не могла [тогда] бы пострадать Есфирь, если бы уже пребывала с ним в браке. Сейчас я изложу суть дела подробнее. 3. В то время царь состоял в браке с некой Астинь, женщиной удивительной красоты. И когда о красоте ее облика он всем объявил, однажды, давая публичный пир, велел он, чтобы пришла царица, дабы показать всем свою красоту. 4. Она же, будучи умнее глупого царя и стыдясь выставлять тело свое глазам мужчин, не выполнила повеления. Варвар, возмущенный таким оскорблением, изгнал жену из брака и царского сана. 5. И вот, когда разыскивалась на ее место девушка для супружества с царем, было выяснено, что Есфирь затмевает всех прочих своим обликом. Она была иудейкой из колена Вениаминова и лишена обоих родителей, потому воспитывалась у двоюродного брата своего Мардохея[525]. 6. Когда она была приведена на царские смотрины, то скрыла по совету воспитателя своего родину и род свой, предупрежденная, дабы не забывала она отеческих обычаев, даже если плененная вступает в брак с иноплеменником и пищу язычников вкушает. 7. И вот, вступив вскоре в брак с царем, она, как это часто бывает, силой своей красоты полностью овладела душой его настолько, что даровал он ей равные с собой знаки царской власти и пурпурные одежды.

XIII.

    1. Между тем Мардохей пребывал среди приближенных царя, заведуя царским имуществом. Он донес о составленном двумя евнухами заговоре царю и за это стал еще милее и удостоился высших почестей. 2. Был у царя в то время приближенный, некий Аман, который повелел обращаться к себе, как к царю[526]. Поскольку Мардохей единственный из всех отверг это, то вызвал тем самым великую злобу перса. 3. И вот Аман, замыслив погубить еврея, попросил царя и убедил его, что есть в царстве его племя противное своими суевериями и богу и людям, живущее по отличным от других законам и заслуживающее смерти; будет правильным предать всех из этого народа смерти, и посулил он великие богатства из их имущества. 4. Легко этим было убедить варвара: был издан закон об уничтожении евреев и посланы были те, кто обнародовал его по всему царству от Индии до Эфиопии. Когда Мардохей узнал об этом, то разодрал одежды свои, покрыл себя вретищем и, посыпав голову пеплом, направился к царице и там все исполнились великим плачем и стенаниями, ибо бесчестное злодеяние грозило погубить невинный народ и никакого повода к этому дано не было[527]. 5. Есфирь по крикам и стенаниям узнала в чем дело. И трудно тогда было принять решение, ибо обратиться к царю не было никакой возможности, поскольку по обычаю персов нельзя было царице входить к царю без приглашения, и допускалась она не тогда, когда у царя появлялось желание, но в определенное время, а тогда так получилось, что уже около 30 дней пребывала Есфирь вдали от глаз царя. 6. И вот, надеясь хоть что-то сделать для своих соплеменников, поскольку им явно грозила погибель, и позаботившись о том, дабы поразить взор царя своей красотой, но воззвав прежде всего к Богу, ступила она на царский двор[528]. И варвар, удивившись необычности события, понемногу смягченный красотой женщины, в итоге был приглашен на пир к царице, а вместе с ним и Аман, царский любимец и ненавистник рода иудейского. 7. И вот, когда уже после трапезы стали многими чашами разогревать себя, Есфирь бросилась царю в ноги, моля отвратить погибель от своего народа[529]. Царь же обещал ни в чем не отказывать просящей, если, конечно, ничего не будет сверх меры. 8. Тогда Есфирь, пользуясь моментом, потребовала смерти Амана в отмщение за свой народ, погибели которого он желал. Но царь, все же удерживаемый еще памятью о дружбе, благоразумно удалился, дабы подумать об этом. Но вернувшись, увидел он Амана обнимающим ноги царицы и, разгневавшись, воскликнул, что тот покушается на нее и повелел предать его смерти. 9. Тогда-то и узнал он, что Аман приготовил Мардохею распятие. И был Аман сам распят на этом кресте[530] и все добро его царь передал Мардохею, а иудеев помиловал. Артаксеркс правил 62 года и ему наследовал Ох[531].

XIV.

    1. Следуя правильному порядку изложения вещей, я считаю нужным поместить здесь деяния Иудифи; как сообщается, было это после пленения, но кто в это время правил в Персии, Писание не указывает, однако, царь, при котором имели место эти события, именуется там Навуходоносором, но это был не тот Навуходоносор, при котором пал Иерусалим[532]. 2. Однако никого из царей с таким именем у Персов после плена я не обнаружил, за исключением того, что всякого деспота и стремящегося к тому иудеи именовали Навуходоносором. 3. Большинство писателей полагает, что это был Камбиз, сын Кира, ибо он победоносно покорил Египет и Эфиопию. Но этому мнению противоречит Писание, ибо сказано там, что на 18 год его правления появляется Иудифь. 4. Камбиз же пребывал у власти не более 9 лет. Потому, если поразмыслить над порядком событий, я думаю, что все это имело место при царе Хе, который был после Артаксеркса; из всего этого я делаю вывод, что это все тот же Ох, о котором я читал у светских авторов, - говорят, натура жестокая и любящая войны. Ибо он принес оружие на границы и Египет, который до этого отложился на многие годы, войной вернул обратно. 5. Также в это время, как передают, насмехались Персы по поводу египетских мистерий и Аписа[533], ибо был он египтянами сопричислен к богам: потому позже Вагой, евнух царя, египтянин родом, возмущенный этим, отомстил царю за оскорбление народа своего смертью. 6. Этого же Вагоя упоминает и Писание, ибо когда Олоферн по приказу царя повел войско против иудеев, Вагой упоминается среди находившихся в его лагере[534]. Отсюда небезосновательным будет при нашей аргументации прийти к выводу, что царь этот, называемый Навуходоносором, был, на самом деле, Ох, при котором Вагой упоминается у светских историков. 7. Впрочем, в этом не стоит видеть нечто удивительное, ибо авторы светских книг ничем из того, что записано в священных книгах, не воспользовались, [потому] исполнившись Святого Духа, дабы история, содержащая в себе столь много загадочного, отделенная от мирских дел и излагаемая столькими святыми авторами, не была запятнана неправильной речью, либо смешением истины и лжи, не следует совмещать ее с другими, якобы равными ей, 8. ибо было бы в высшей степени возмутительно, если бы кто-то [в суде], вдруг, поменял местами истцов и ответчиков. Но я перехожу к дальнейшему и вкратце, как сумею, изложу деяния Иудифи.

XV.

    1. Итак, когда иудеи вернулись, как мы уже говорили, на родную землю, и еще не обустроились и город не восстановили, царь Персов пошел войной на Мидийцев и их царя, по имени Арфаксад, и после [успешного] похода победил его оружием; убив царя, народ его присоединил к своему государству[535]. 2. Также поступил он и с остальными народами, послав к ним Олоферна, которому было передано командование войсками, с пешими воинами, количеством 120 тыс. и конницей - 12 тыс.[536]. Тот, опустошив войной Киликию и Аравию, многие города либо взял силой, либо устрашением привел к покорности. 3. И уже к Дамаску войско приведя, поверг он иудеев в великий страх. 4. И не имея реальной возможности сопротивляться, но и не желая находить успокоение в покорности, бросились иудеи, уже ранее познавшие бедствия пленения, толпой в храм[537]. Там, все вместе с рыданиями и стенаниями воззвали они к Божественной помощи, ибо достаточно уже от Бога за грехи свои и преступления понесли наказаний, дабы Он оставшихся от претерпевших тогда ныне уберег от рабства. 5. Между тем Олоферн, приведя к покорности Моавитян и приняв их союзниками в войне против иудеев, спросил их начальников, кто же такие эти евреи и почему они не склоняются к покорности. 6. Некий Ахиор, зная их, ответил, что иудеи почитают Бога, живут по благочестивым обычаям отцов, их предки прежде в Египте претерпели рабство, позже, уведенные по Божьей милости и пройдя по морю как посуху, в конце концов, победили все народы, и заняли эти земли[538]. 7. Потом по разному стечению обстоятельств они то процветали, то бедствовали и, встав на путь зла, вслед за этим претерпели смену справедливого гнева и милости Божьей, пока совершившие грех не были усмирены вторжениями врагов и пленением, милостью же Божьей они всегда были непобедимыми. Впрочем, если они в настоящее время не согрешили, никаким образом превозмочь их нельзя; если же дело обстоит иначе, их можно легко победить. 8. На это Олоферн, гордый многочисленными победами и никого не склонившегося перед собой не зная, впал во гнев, ибо получалось, что победа его зависела, главным образом, от греховности евреев, и повелел прогнать Ахиора в лагерь евреев, чтобы погиб он вместе с теми, победить которых он считал невозможным[539]. 9. В то время евреи устремились в горы; и вот те, кому было поручено это дело, дошли до подножия гор и там оставили связанного Ахиора. И когда иудеи увидели это, то связанного освободили и повели на холм. Когда изложил он суть дела, то был принят с миром и остался ждать исхода событий. Потом, после победы, он, совершив обрезание, стал евреем. 10. Между тем Олоферн испытывал затруднения в том, что же делать дальше, ибо высоты были ему недоступны. И тогда окружил он горы своими воинами и с тщанием позаботился о том, чтобы евреи не получили доступа к воде, тем самым усилив тяготы осады[540]. И вот, смятенные нехваткой воды, побежали они к начальнику своему Озии, склоняя его к сдаче. Он же ответил, что следует немного повременить и подождать Божественной помощи, и установил срок до сдачи всего в 5 дней.

XVI.

    1. В то самое время была среди иудеев уже упомянутая ранее Иудифь, богатая вдова необычайной красоты, но больше выдающаяся нравом, чем чертами лица. И вот она, желая помочь своим через обольщение, а себе - неминуемой героической смерти, расчесала волосы, нарумянила лицо и в сопровождении служанки вступила во вражеский лагерь. 2. И сразу же приведенная к Олоферну, помня о безнадежной для своих ситуации, назвалась перебежчицей, спасающей свою жизнь[541]. Затем испросила у полководца право покидать ночью пределы лагеря для молитвы. И сказано было об этом ночной страже и охране ворот. 3. Но когда она три дня согласно обычаю, принятому варварской верой, входила и выходила[542]. Олоферна захлестнула страсть, охватившая все его тело, ибо прекрасная внешность легко возбудила перса; и вот была она приведена евнухом Вагой в палатку вождя и с началом пира варвар выпил большое количество вина[543]. 4. Тогда, отослав слуг, прежде чем успел он учинить насилие над женщиной, сморил Олоферна сон. Иудифь, улучив момент, отсекла голову врага и унесла ее с собой. И когда по установившемуся обычаю вышла она из лагеря помолиться[544], то вернулась невредимой обратно к своим[545]. 5. На следующий день евреи, выставив голову Олоферна на стене, внезапно приблизились к вражескому лагерю[546]. Тогда варвары, требуя дать сигнал к началу битвы, окружили шатер вождя. И когда было найдено обезображенное тело, то в великом страхе ударились они в бегство, обратив спины свои противнику. 6. Иудеи, преследуя бегущих, убили многие тысячи, захватили лагерь и добычу[547]. Иудифь удостоилась наивысших похвал и прожила, как передают, 105 лет. 7. И если было то, как это мы предполагаем, при царе Охе на 12 году его правления[548], то от времени восстановления Иерусалима до этой войны прошло 22 года. Всего же Ох правил 23 года[549]. 8. И был он самым кровожадным среди всех и более чем варвар душой. Его, больного, отравил ядом евнух Вагой. После него сын его Арсес 3 года удерживал власть[550], Дарий же - 4[551].

XVII.

    1. Против него поднял оружие Александр Македонский. Победив Дария, он отнял у Персов власть, которая с самого начала, от Кира, удерживалась ими 250 лет. 2. Победитель всех народов, Александр, как передают, вступил в Иерусалимский храм, принес дары и объявил по всему государству, дабы исполнена была его воля о том, чтобы евреям, проживавшим в нем, была возвращена свобода на их родине. На 12 году своего правления и на 7 после победы над Дарием Александр умер в Вавилоне[552]. 3. Его царство поделили друзья, участвовавшие вместе с ним во многих битвах. Они некоторое время правили полученными частями государства без узурпации царского достоинства, посадив на трон некоего Филиппа Арридея, брата Александра, которому по слабоумию его власть была дана только для видимости; настоящая же власть была у тех, кто разделил между собой армию и провинции. 4. Однако такое положение дел сохранялось недолго и все они пожелали провозгласить себя царями. Первым царем после Александра в Сирии был Селевк, имевший в подчинении также Персию и Вавилонию. 5. В то время иудеи платили ему ежегодную дань в размере 300 талантов серебра, но подчинялись не присланным чиновникам, а своим жрецам. И жили они по обычаям отцов своих до тех пор, пока большая часть из них, будучи испорченная долгим миром, не начала подбивать всех на раздоры и возмущения, поддавшись влиянию первосвященника, а также жадности и властолюбию.

XVIII.

    1. Ибо во времена царя Селевка, сына Антиоха Великого[553] некий Симон не смог свергнуть путем ложного обвинения перед царем первосвященника Онию, мужа святого и незапятнанного[554]. 2. Затем, по прошествии времени Иасон, брат Онии, обратился к царю Антиоху, который наследовал брату своему Селевку[555], обещая увеличение дани, если ему будет передано первенство над священниками. 3. И хотя ранее было принято назначать исполнение священства пожизненно, но возгоревшийся дух царя, охваченный жадностью, легко презрел древний закон. 4. И вот, изгнав Онию, священство передали Иасону. Он самым постыдным образом утеснял народ и родину. Позже, когда он послал царю обещанные деньги через некоего Менелая, братом которому доводился Симон, тот, идя по уже проторенному пути и теми же кознями, которые в свое время учинил Иасон, сам овладел священством. 5. Немного позже, когда он не отдал обещанного серебра, был он низвергнут с места; вместо него поставили Лисимаха. Потому между Иасоном и Менелаем разгорелась великая вражда до тех пор, пока Иасон, бежав, не покинул родину. 6. Эти события настолько содействовали порче нравов, что большинство народа потребовало от Антиоха разрешения жить по обычаям язычников. И когда царь дал согласие домогавшимся, тут же наихудшие бросились возводить капища, поклоняться идолам и порочить Закон[556]. 7. Между тем Антиох, возвращаясь из Александрии - ибо тогда он объявил войну царю Египта, но по требованию сената и Римского народа в консульство Павла и Красса[557] прекратил ее, - прибыл в Иерусалим. И когда узнал он, что мятежный народ противится навязываемым суевериям, то, нарушая закон Божеский и защищая тех, кто следовал нечестию, вынес все храмовые драгоценности и опустошил город великой резней. 8. И было это от смерти Александра на 151 год, в консульство Павла и Красса, как мы уже сказали, спустя почти 5 лет после того, как начал править Антиох.

XIX.

    1. Но для того, чтобы была соблюдена последовательность времен и стало более ясно, что за человек был Антиох, мы перечислим царей, которые были в Сирии после Александра, их имена и время правления. 2. Как мы уже сказали, со смертью Александра царство его было поделено между друзьями и некоторое время управлялось от имени одного царя. Спустя 9 лет в Сирии царем был провозглашен Селевк[558] и правил он 32 года[559]. 3. Затем сын его Антиох правил 19 лет[560]. Потом Антиох, сын Антиоха, который именовался Теос, правил 15 лет[561]. После, его сын Селевк, по прозвищу Каллиник, царствовал 21 год[562]. Затем Селевк, сын Каллиника, правил 3 года[563]. 4. С его смертью Антиох, брат Каллиника, владел Азией и Сирией 37 лет[564]. Это был тот самый Антиох, против которого воевал Луций Сципион Азиатский: он победил в этой войне и отобрал у Антиоха часть государства[565]. Антиох имел двух сыновей, Селевка и Антиоха, последнего он отдал заложником Римлянам. 5. И вот, со смертью Антиоха Великого, власть обрел его старший сын, Селевк[566], при котором, как мы уже говорили, первосвященник Ония был обвинен Симоном. Тогда же Антиох был Римлянами отпущен и вместо него заложником был дан Деметрий, сын царя Селевка, который правил в то время. Со смертью Селевка на 12 году правления власть захватил его брат Антиох[567], который был когда-то заложником в Риме. 6. Он, спустя 5 лет после начала своего правления, опустошил Иерусалим, о чем мы уже упоминали[568]. Ибо, выплачивая Римлянам большую дань, он сам своими огромными тратами был почти вынужден накапливать богатства грабежом и никогда не упускал возможности к этому. 7. И вот, спустя 2 года вновь евреи претерпели такое же бедствие и дабы они, подвигнутые многими напастями, не учинили войну, расположил царь в городе военный гарнизон[569]. Ибо обнародовал Антиох указ, заставляющий евреев отвратиться от Закона, чтобы все, оставив свои обычаи, жили по образу великих народов[570]. 8. И не было недостатка в тех, кто поспешил подчиниться нечестивому повелению. Тогда же имело место мерзостное зрелище: по всем городам, на улицах, публично свершались языческие жертвоприношения, священные же книги Закона и пророков предавали огню.

XX.

    1. В те времена жил священник Маттафия, сын Иоанна. Он, понуждаемый царскими слугами подчиниться приказу, отверг искушение согласия с нечестием и убил всех тех евреев, которые публично кощунствовали. В итоге, оказавшись предводителем, он удалился в изгнание и, покинув город со многими к нему присоединившимися, создал настоящее войско: оно должно было защитить их от неправедной власти, и они готовы были скорее пасть в бою, чем принимать участие в нечестивых обрядах. Между тем Антиох заставлял местных иудеев по всем греческим городам, которые были в его государстве, приносить языческие жертвы, а упорствующих подвергал неслыханным мукам[571]. В то время широко известное мученичество претерпели 7 братьев и их мать - они все предпочли смерть нарушению Закона Божьего, когда их принуждали осквернить идольскими жертвами установления отцов. До конца мук и смерти сыновей своих сопровождала их мать[572].

XXI.

    1. Между тем Маттафия умер, преемником своим по армии он назначил Иуду[573], который потом стал вождем. Под его водительством успешно велись частые войны с окрестными царями. 2. В то время первым среди вождей вражеских был Аполлоний, который выступил в поход с великим войском, и с ним же всем был истреблен. И когда некий Серон[574], который тогда управлял Сирией, узнал об этом, то вышел навстречу Иуде со многими легионами и, хотя явно превосходил его числом, когда сошлись они на равнине, был разбит и бежал обратно в Сирию, потеряв около 800 воинов. 3. Когда Антиох узнал об этом, то, воспылав гневом и негодованием, ибо удручен был поражением своих военачальников с большими войсками, собрал он подкрепления со всего государства 4. и щедро одарил воинов, широко отворив свою сокровищницу. Но в то время испытывал он большой недостаток в средствах. Ибо с отпадением от него иудеев, которые выплачивали ему более 300 талантов серебра в год, и кроме того, возмущений в греческих городах и многих областях по причине злодеяний его - ибо не жаловал он ни одного народа, понуждая отказываться всех от прежней веры и переходить к единому обряду, потому даже те из них, которые легко отрекались, ибо не было у них ничего святого, все равно жили в страхе и ожидании бедствия - поступление налогов сократилось. 5. Антиох, разгневанный этими событиями - ибо и сам прекрасно видел, что будучи некогда богаче всех царей, своими преступлениями породил он скудость казны - выделил войско Лисию и отдал в управление Сирию, послав воевать против иудеев; сам же направился в Персию,чтобы истребовать там налоги[575]. И вот выступили в поход следующие полководцы Лисия: Птолемей, Горгий, Доронем[576] и Никанор: им было дано 40 тыс. пехоты и 7 тыс. конницы. 6. И с первым же вторжением заняли они большую часть земли Иудейской. Тогда Иуда собрал своих, отчаявшихся в своем положении, и они, укрепившись духом, вступили в сражение; нет ничего неодолимого для уповающих на Бога - часто так бывало до этого, что малочисленные побеждали превосходящих их количеством. 7. Объявив пост и совершив торжественное жертвоприношение, начали они битву: войско врага разбежалось и Иуда, овладев лагерем, обрел там много золота и богатства Тира[577]. Ибо торговцы из Сирии, нисколько не сомневаясь в победе, последовали за царским войском в надежде на богатую добычу и покупку пленных. 8. Когда через гонцов Лисию стало известно обо всем этом, он позаботился, чтобы приготовить еще большее войско и на следующий год снова двинулся на иудеев, но возвратился в Антиохию побежденным.

XXII.

    1. Иуда, изгнав врага, возвратился в Иерусалим и положил много сил на возрождение духа и очищение храма, ибо от разрушения Антиохом и нечестия язычников оказался мерзким он по виду своему. 2. Но сирийцев, которые удерживали крепость, что была продолжением храма и по природе данного места возвышалась надо всем и была неприступной[578], они не смогли заставить сдаться, однако удерживали от частых вылазок. 3. Против них Иуда выставил сильное войско. Затем, озаботившись делом святого храма и обнеся его стеной, установили там постоянную вооруженную охрану. 4. Лисий же, снова вступивший с большими силами в Иудею, опять был побежден; великое поражение было нанесено войску его и союзникам, которые пришли с ним из других городов, дабы принять участие в войне. 5. Между тем, Антиох, который, как мы уже раньше говорили, направился в Персию, в город Елим, самый богатый в той стране, и в храме которого было много золота[579], бежал, столкнувшись с великим множеством спешивших на защиту города; кроме того, он получил известие о неудачах Лисия. 6. И вот от душевной печали заболел он телом. И когда был удручен внутренней болью, вспомнил то зло, которое причинил народу Божьему и признал, что получил по заслугам своим. Несколько дней спустя он умер, процарствовав 11 лет. Трон же оставил сыну своему Антиоху, имя которому было Евпатор[580].

XXIII.

    1. Тем временем Иуда осаждал сирийцев, находившихся в крепости. Они, одолеваемые жаждой и недостатком продуктов, послали вестников к царю, умоляя о помощи. И вот Евпатор со 100 тыс. воинов и 20 тыс. всадников двинулся на выручку, имея впереди войска слонов, нагонявших на всех великий страх. 2. Тогда Иуда, ослабив осаду, двинулся навстречу царю и в первом же сражении разбил сирийцев. Царь пожелал заключить мир, ибо, обладая врожденной злобой и коварством, решил отложить месть на будущее, 3. поскольку Деметрий, сын Селевка, который, как мы уже говорили, был дан Римлянам в заложники, когда услышал, что Антиох погиб, потребовал, дабы ему вернули царство. И когда было ему в том отказано, он тайно покинул Рим, прибыл в Сирию и захватил престол, убив сына Антиоха[581], который процарствовал 1 год и 6 месяцев. 4. Во время его царствования[582] иудеи впервые домогались дружбы и союза у Римского народа: дружелюбно встретив посольство, сенат своим постановлением назвал их друзьями и союзниками[583]. Между тем Деметрий через своих военачальников повел войну против Иуды. 5. И сначала двинул войско под командой некоего Вакхида и иудея Алкима; после Никанор, поставленный начальником, пал в сражении. Тогда Вакхид и Алким, вновь собрав людей и усилив войско, вышли навстречу Иуде. В этом ожесточенном сражении сирийцы вышли победителями. Евреи, вместо Иуды, избрали брата его, Ионафана. 6. Между тем Алким после того, как постыдным образом разорил Иерусалим, умер; Вакхид, покинув союзника, вернулся обратно. Спустя 2 года Вакхид снова пошел войной на иудеев и, побежденный, запросил мира. И было дано ему согласие на это при условии, что вернет он обратно перебежчиков, пленных и всех угнанных во время войны[584].

XXIV.

    1. Пока все это происходило в Иудее, некий юноша, по имени Александр, прибыл с Родоса и стал утверждать, что он - сын Антиоха, хотя это было ложью. И вот, поддержанный Птолемеем, царем Александрии[585], пришел он в Сирию с войском и убил Деметрия, победив его в бою, когда процарствовал тот 12 лет. 2. Этот Александр[586] прежде чем воевать с Деметрием, заключил союз с Ионафаном, даровал ему пурпурную одежду и царские знаки. Вот почему Ионафан помог тому войсками и после победы над Деметрием первым поспешил поздравить нового царя. И никогда потом Александр не изменял своему слову. 3. Потому те 5 лет, которые пребывал он у власти, иудеи жили в спокойствии. И вот Деметрий, сын Деметрия[587], который после смерти отца бежал на Крит, поощряемый вождем критян Ласфеном и пытаясь оружием вернуть отцовское царство, но будучи неравен силами, попросил войск у Птолемея Филометора, царя Египта, зятя Александра, уже тогда враждебного царю Сирии. 4. Птолемей же, не столько вняв униженным мольбам, сколько надеясь благодаря этому захватить Сирию, двинулся туда с войском и дочь свою, жену Александра, отдал Деметрию. Против него выступил в поход Александр. В этом сражении Птолемей погиб, но Александр был побежден и 5. некоторое время спустя убит[588] после того, как процарствовал 5 лет или, как полагает большинство авторов, - 9.

XXV.

    1. Деметрий, добившись царства, радушно принял Ионафана, заключил с ним союз, возвратил евреям их законы. Между тем Трифон, сторонник Александра, префект Сирии царства ...[589] намереваясь упредить его войной. Он вступил в сражение против Ионафана, но был устрашен 40 тыс. войском. 2. Когда Трифон понял, что силы его неравны, то притворно предложил мир и, приняв Ионафана в дружеское общение, пригласил его в Птолемаиду и там убил[590]. После Ионафана высшая власть была передана его брату Симону. Тот устроил брату пышные похороны и воздвиг 7 искуснейшей работы пирамид, в которые поместил кости братьев и отца[591]. 3. Тогда Деметрий, вновь заключив с иудеями союз, по рассмотрении ущерба, нанесенного Трифоном - ибо после убийства Ионафана города и поля его были войной разорены - навечно отменил ежегодную с них подать, хотя вплоть до этого времени они платили дань царям Сирии, кроме случаев, когда восставали с оружием в руках. 4.Это событие имело место на 2 году правления Деметрия[592] и потому мы это отметили, что вплоть до этого года проследили череду азийских царей, дабы через них прояснить последовательность библейских деяний во времени. 5. Теперь же мы изложим порядок событий вплоть до рождения Христа через перечисление первосвященников или царей из иудеев.

XXVI.

    1. Итак, после Ионафана брат его Симон, как мы уже говорили, по праву возглавлял еврейских священников. Тогда же был почтен он и своим и Римским народом. 2. Начал управлять он иудеями на 2 год царствования Деметрия, и был убит 8 лет спустя[593], обманутый коварством Птолемея[594]. Ему наследовал его сын Иоанн. Он, поскольку успешно воевал против гирканов[595], народа очень сильного, получил прозвище Гиркан. Умер он после 26 лет правления.[596] 3. После него Аристобул, поставленный первосвященником, первым после Плена принял титул царя и возложил на голову диадему. На следующий год он был убит[597]. 4. Затем его сын[598] Александр был одновременно царем и первосвященником и правил 27 лет: среди его деяний ничего примечательного, кроме жестокости, в памяти не осталось. Поскольку он оставил после себя малолетних сыновей Аристобула и Гиркана, то царством его 9 лет правила Салина, она же Александра[599]. 5. После ее смерти между братьями была великая распря из-за царства. Сначала власть захватил Гиркан, но вскоре, изгнанный своим братом Аристобулом[600], бежал к Помпею, который ведя в то время войну против Митридата и, усмирив Армению и Понт, стал победителем всех тех народов, с которыми имел дело, и возымел желание идти дальше вглубь [Азии], дабы присоединить соседей к Римскому государству, а потому искал предлога для войны и объект для завоевания. 6. Поэтому он охотно принял Гиркана и в его сопровождении двинулся против иудеев: по взятии города и разорении храма, оставшихся жителей он пощадил[601]. Плененного Аристобула отослал в Рим, Гиркана восстановил в сане первосвященника и, возложив на иудеев дань, поставил над ними прокуратором некоего Антипатра из Аскалона. 7. Гиркан удерживал власть 34 года[602], но когда началась война против Парфян, был пленен ими.

XXVII.

    1. В то время чужеземец Ирод, сын Антипатра из Аскалона, домогался у сената и римского народа Иудейского царства и получил его[603]. Впервые в его лице иудеи приняли над собой чужеземного царя. Ибо необходимо было, дабы с приходом Христа сбылись слова пророков о том, что его водительством спасены они будут, чтобы ни на что, кроме Христа, они не уповали. 2. При этом Ироде, на 33 году его правления, в консульство Сабина и Руфина[604] за 8 дней до январских календ[605] родился Христос[606]. 3. Однако того, что содержится в Евангелиях и Деяниях Апостолов, я не хочу касаться, дабы краткостью изложения не умалить значимости деяний, потому последую далее. 4. Ирод после рождения Господа правил еще 4 года, а всего времени его царствования было 37 лет[607]. После него правили тетрархи Архелай - 9 лет[608], Ирод 24 года[609]. 5. В правление последнего, на 18 год царствования, в консульство Фуфия Гемина и Рубеллия Гемина[610] Господь был распят на кресте: от этого времени до консульства Стилихона прошло 372 года[611].

XXVIII.

    1. Деяния Апостолов Лука описал вплоть до того времени, когда Павел был приведен в Рим в царствование Нерона[612], который, я не скажу из царей, но из всех людей и даже ужаснейших животных, достоин быть отмеченным как чудовище; от него же Павел первым претерпел гонение; не знаю как это и объяснить, но по единодушному мнению многих он сам пошел навстречу Антихристу[613]. 2. Пороки Нерона можно было бы описать и более наглядно, если бы они и так хорошо не были известны: ограничусь лишь тем, что скажу, - он убил родную мать, а после этого по образцу свадебного торжества вышел замуж за некоего Пифагора[614] и, надев на императора свадебное платье, они выставили на всеобщее обозрение приданое, брачное ложе и все прочее, что даже женщины не без смущения отмечают про себя. 3. Остальное же пусть пребудет в забвении, ибо стыдно и неприятно обсуждать это далее. Он первый начал гонения на христиан, ибо всегда пороки - враги добродетелям и нечестивые смотрят на всех лучших чуть ли не с укоризной. 4. И все же в это время учение Божье усилилось в городе[615], где Петр, исполнял обязанности епископа, а Павел после того, как от неправого суда воззвал к защите Цезаря[616], был приведен в Рим: послушать его собиралось много людей, которые, будучи потрясены обретением истины и добродетелями апостолов, часто тогда проповедовавших, обратились к почитанию Бога. 5. И тогда же состоялся весьма примечательный спор Петра и Павла с Симоном. Тот с помощью магических уловок, желая выдать себя за бога, воспарил в воздухе, одержимый двумя бесами, но по молитве апостолов, изгнавших бесов, упав на землю, на глазах у народа разбился[617].

XXIX.

    1. Между тем наряду с увеличением численности христиан случилось так, что Рим был уничтожен пожаром, когда Нерон пребывал в Анции. Но по мнению многих ненависть обратилась на принцепса потому, что полагали, будто император ищет славы через обновление города[618]. 2. И что только не предпринимал Нерон, дабы не подумали, что пожар произошел по его приказу. И вот обратил он свою ненависть на христиан и подверг невинных суровейшему дознанию и какие только новые способы умерщвления не изобретал, чтобы умирали они, покрытые шкурами и растерзанные собаками[619], многие были распяты на крестах или сожжены, а другие были обречены на то, чтобы на исходе дня их использовали в качестве живых факелов для освещения. 3. Так было положено начало гонениям на христиан. После этого специальными законами христианская вера запрещалась и не дозволялось открыто и публично быть христианином. 4. Тогда были осуждены Павел и Петр: первому мечом отсекли голову, Петр же был распят на кресте. И в то время, когда все это происходило в Риме, иудеи, не вынеся несправедливостей наместника своего Феста Флора[620], подняли восстание. Против них Нерон послал с полномочиями проконсула Веспасиана. После многих тяжелых сражений, разбив их, принудил он укрыться евреев за стенами Иерусалима. 5. Между тем Нерон, за совершенные преступления ненавистный уже даже себе самому, отвергнутый людьми, похоже, сам покончил жизнь самоубийством: по крайней мере тело его не было найдено. 6. Потому, как считают, что, даже если он и поразил себя мечом, то вылечив рану, спасся, соответственно тому, что написано об этом: "и рана смертельная его была исцелена"[621], оставив под конец своего правления большую загадку, над которой до сих пор ломают голову.

XXX.

    1. Итак, после смерти Нерона престол захватил Гальба; вскоре, убив Гальбу, власть взял Отон. 2. Тогда Вителлий, опираясь на галльские легионы, которыми он командовал, вошел в город[622] и, убив Отона, узурпировал высшую власть. Затем она, следуя дурному примеру, таким же образом перешла к Веспасиану, однако это имело благоприятные последствия для защиты государства от бедствий. Когда осаждал он Иерусалим, то взял власть и, как это обычно было в таких случаях, возложив на голову диадему, был приветствован войсками. Сына своего Тита он сделал Цезарем[623]: ему же оставил часть войска и заботу об осаде Иерусалима. 3. Веспасиан же, направившись в Рим и обретя там великую благосклонность сената и народа, после того, как Вителлий покончил с собой[624], упрочил свое положение. Между тем иудеи, стесненные осадой, ибо не было никакой возможности ни им добиться мира, ни [Римлянам - их] сдачи, были доведены голодом до крайности и вскоре начали походить на мертвецов, живущих только желанием победить: даже всю нечистую пищу, которую и не человек не рискнул бы принять, берегли, если эту еду не уничтожало гниение. 4. И вот, обескровив защитников голодом, Римляне ворвались в город. А тогда, случайно, на Пасху великое множество иудеев собралось в Иерусалим с полей своих и других городов: такова, несомненно, была воля Божья, чтобы в то время, когда Господь был распят на кресте, нечестивому народу была уготована погибель. 5. Фарисеи в течение некоторого времени ожесточенно сопротивлялись перед храмом, до тех пор, пока сами, решив добровольно умереть, не устроили пожар и в нем погибли. Число убитых доходило до 1 млн. 100 тыс.[625], пленных же до 100 тыс.[626] и все они были проданы в рабство. 6. Как передают, перед этим Тит, созвав совет, думал, подвергнуть ли храм такой участи. Ибо некоторые считали, что святой храм, выдающийся из всех творений смертных, уничтожать не следует: это должно было послужить свидетельством снисходительности Римлян и дать забвение вечному знаку жестокости. 7. И они, и, особенно сам Тит, выступили против разрушения храма, в котором наглядно воплощалась иудейская и христианская религии: ибо веры эти, пусть и противоположные друг другу, но от одних и тех же основателей происходят; христиане вышли из иудеев: подрубив корни, можно легко погубить и ствол. 8. Однако по воле Божьей воспламенились души всех и 331 год тому назад[627] храм был разрушен. И кроме разрушения храма и нового пленения евреев, из-за которого, лишенные родины, рассеялись они по всему миру, постоянно были они свидетельством миру, что не от чего иного, как от своего нечестия десницей Христа были наказаны. Часто в иные времена за прегрешения свои были предаваемы они пленению, но никогда ранее более 70 лет рабского ига не несли.

XXXI.

    1. Спустя некоторое время, сын Веспасиана, Домициан учинил гонение на христиан. В то время он сослал апостола и евангелиста Иоанна на остров Патмос, где тот сподобился тайного и загадочного откровения и написал святую книгу Апокалипсис, которая многими либо по глупости, либо по нечестию не признается. 2. Затем, через небольшой промежуток времени последовало третье гонение от Траяна. Он, после многих допросов и пыток ничего не вынес для себя, кроме того, что христиане предпочитают смерть или наказание, и потому запретил особо свирепствовать против них. 3. Наконец, при Адриане иудеи решили учинить восстание, пытаясь опустошить Сирию и Палестину; с посылкой туда войска они были вновь усмирены. Тогда же Адриан, намереваясь искоренить на местах христианскую веру, установил в храме[628] и на месте страстей Господних изображения демонов. 4. И поскольку считалось, что христиане в основном из евреев - ибо тогда в Иерусалиме церковь имела первосвященника только из обрезанных, - повелел когорте военной стражи изгнать навечно всех тех иудеев, которые тогда находились в Иерусалиме. 5. Но при всем этом христианская вера крепла, поскольку тогда почти все уверовали в благочестие закона Господа Христа. Несомненно, что все это было устроено Божьим промыслом, дабы добровольно принять на себя иго закона веры и церкви. 6. В то время епископом в Иерусалиме был Марк из язычников. При Адриане было четвертое гонение, однако после него запрещено было преследовать христиан и объявили, что несправедливо кого-либо без преступления объявлять виновным.

XXXII.

    1. После Адриана, в правление Антонина Пия церкви был дан мир. Затем при сыне Антонина Аврелии было пятое гонение. И тогда впервые появились мученики в Галлии; так понемногу и за Альпами была принята вера в Бога. Шестое гонение на христиан было в годы правления Севера. 2. В то время Леонид, отец Оригена, мученически пролил свою кровь; затем в течение 38 лет христианам был покой, если не считать, что в это время Максимин преследовал клириков некоторых церквей. 3. Вскоре в правление Деция седьмое по счету гонение обрушилось на христиан. Затем Валериан был восьмым врагом святых. 4. После него спустя почти 50 лет, в правление Диоклетиана и Максимиана, началось жесточайшее гонение, которое непрерывно 10 лет опустошало народ Божий. В то время почти весь мир был залит кровью святых мучеников, ибо устремились тогда многие к славному состязанию и так жаждали славной мученической смерти, как ныне домогаются с дурными помыслами епископата. И никакими более великими войнами не был тогда столь разорен мир, и никогда не праздновали мы более великого триумфа, чем тогда, когда 10 лет резни не смогли нас сломить. 6. Имеются широко известные описания страстей мучеников того времени, которые, я полагаю, нет необходимости сюда присовокуплять, дабы не выходить за рамки своего труда.

XXXIII.

    1. Окончание этого гонения произошло 89 лет тому назад и тогда же начали править христианские императоры. Ибо в то время власть взял Константин, который первым из всех римских государей был христианином. 2. И, действительно, в то время Лициний, который сражался против Константина за власть, повелел своим воинам совершать языческие жертвоприношения, отказывающихся же изгонял со службы. Но это не считается гонением: настолько все было легче, чем в те времена, когда церкви наносились глубокие раны. 3. С этого времени мы наслаждаемся покоем мирных дел и верим, что не будет больше гонений, кроме того, которое учинит в конце века этого Антихрист. Ибо предсказано святыми словами десять казней, которые поразят мир: и вот уже свершились девять, и последняя, которая осталась, свершится. 4. Тем временем вера христианская чудесным образом умножилась. Тогда же ужасный своими руинами Иерусалим украсился многочисленными и пышными церквами. 5. Ибо Елена, мать императора Константина, которая как Августа совместно правила с сыном, пожелала узнать что-либо об Иерусалиме и, посетив его, идолы и капища разрушила. Вскоре, используя царских людей, на месте страстей Господних, Его воскресения и вознесения воздвигла базилики. 6. И чудом было то, что место, где в последний раз ступила нога Господа, когда Он был вознесен на облаке в небеса, не смогли, как остальную часть дороги, замостить утрамбованной землей, 7. ибо что только не клали на это место, но земля странным образом отказывалась принять, отвергая даже мрамор, приложенный к следам. Кроме того, кто бы до этого не наступал на это место, прежние следы, и тому есть свидетельство, все равно ясно различались, 8. и когда каждый день наплывом верующих следы ног Господа разрушались, то никакого ущерба это место не претерпевало и тут же земля обретала свой прежний вид, словно кто-то опять чертил эти следы.

XXXIV.

    1. В то время заботами все той же царицы был обретен крест Господень, который она не без сопротивления евреев смогла освятить, и тогда был положен конец пребыванию на руинах разрушенного города, когда Елена была заслуженно вознаграждена обретением найденного. 2. Итак, царица была первой уведомлена о нахождении места страстей, открытого благодаря усердию Елены солдатами и многочисленными провинциалами; она повелела убрать землю и очистить близлежащие и отдаленные руины. Вскоре в награду за веру и труды были найдены три одинаковых креста, ибо в свое время Господь был распят вместе с двумя разбойниками[629]. 3. Тот, на котором был Господь, выделялся размером перекладины, ввергнув во смятение умы и души всех, как бы по возможной ошибке смертных вместо креста Господнего не освятить креста разбойника. 4. Тогда приняли решение - кого-нибудь находящегося при смерти принести к крестам. И почти сразу же похороны умершего по воле Божьей были отменены и при стечении народа тело с погребальных носилок было снято. 5. Поднесенное сначала ошибочно к двум крестам, когда коснулось оно креста Христова, чудесным образом, при оцепенении многих, покинуло погребальное ложе и заняло место среди зрителей: так был обретен крест и с подобающими почестями освящен.

XXXV.

    1. Пока все это через Елену происходило, мир принял свидетельство веры и свободу под водительством христианским. Но более серьезная опасность церквам произросла в мирное время. Ибо тогда внезапно появилась арианская ересь[630] и впадением в заблуждение взбаламутила весь мир. 2. Ибо даже император двумя горячими последователями сего нечестия[631] был сбит с толку до такой степени, что, исполнившись, по-видимому, религиозного усердия, силу гонения применил: отправил в ссылку епископов, свирепствовал против клириков, наказывал мирян, тех, кто отказался от церковного общения с арианами. 3. То, что утверждали ариане, было следующим: Бог-Отец по устроении мира, стал причиной рождения Сына и по своей воле сущность свою воплотил в иную, созданную из ничего, в Бога нового и другого: и было время, когда Сын не существовал. 4. И вот, по причине этого зла, был собран со всего мира собор в Никее[632], ибо прибыло 318 епископов[633]: было записано полное определение веры, арианская ересь проклята, император подытожил все это декретом к епископам. 5. Но ариане, не желая открыто противиться истинной вере, смешались в церквах с уже успокаивающимися и не понимающими [различий в христианском учении]. Однако осталась в душах ариан врожденная ненависть к кафолическим мужам и, поскольку не могли они против них рассуждать о вере, стали преследовать их подкупленными доносчиками и ложными обвинениями.

XXXVI.

    1. И вот сначала подступили они к епископу Александрийскому Афанасию, мужу святому, который на Никейском соборе был еще в сане диакона, и в его отсутствие его же осудили. 2. Ибо к преступлениям, которые нагромоздили ложные свидетели, добавили еще и то, что он по злому умыслу принял в общение еретических священников Маркелла и Фотина[634], проклятых решением собора[635]. 3. Относительно Фотина проклятие, без сомнения, было заслуженным, у Маркелла же тогда, видимо, не нашли ничего достойного осуждения и, к тому же, к его невиновности, проистекавшей от усердия, добавлялось то обстоятельство, что никто не сомневался в еретичности тех судей, которые его прокляли. 4. Однако ариане стремились изгнать скорее не их, а Афанасия. И для этого обратились даже к императору, чтобы Афанасий был отправлен в ссылку в Галлию. 5. Вскоре собравшиеся в Египте 80 епископов несправедливо предали Афанасия анафеме[636]. Дело было передано Константину: он повелел собраться епископам со всего мира в Сардику[637] и вновь полностью рассмотреть то решение, согласно которому был осужден Афанасий. 6. Но вскоре Константин умер; собор, созванный уже императором Констанцием, оправдал Афанасия, Маркеллу также была возвращена кафедра, но относительно Фотина, епископа Сирмийского, решение не было изменено; он также решениями и наших соборов был признан еретиком[638]. Однако тем самым осуждался и Маркелл, ибо Фотин, как передают, в молодости был его учеником[639]. 7. К оправданию Афанасия добавилось и то обстоятельство, что Урзакий и Валент, главные среди ариан[640], когда, как передают, после Сердикского собора отпали, то потом, лично представ перед папой Юлием, епископом Рима, просили у него прощения за то, что они раньше незаслуженно осуждали, и объявили ему, что полностью признают решения Сердикского собора.

XXXVII.

    1. Спустя некоторое время Афанасий, поскольку Маркелл не совсем полно познал спасительную веру, был вновь отлучен. Маркелл был столь смиренен, что, узнав о решении относительно такого мужа, сам добровольно удалился. 2. Кроме того, до этого невиновный, а после этого оклеветанный, Афанасий уже, видимо, тогда был объявлен преступником, когда был осужден за побег. И вот [ариане] сговорились воспользоваться этим случаем, дабы полностью низвергнуть решения Сердикского собора. 3. Ибо понятно, что теперь у них появился предлог, так как насколько несправедливо был осужден Афанасий, настолько же несправедливо оправдан и Маркелл, который тогда же по приговору Афанасия был объявлен еретиком. 4. Ибо Маркелл выступил сторонником савеллианской ереси[641]: Фотин же еще до этого породил новую ересь, которая, хотя и отличалась кое в чем от савеллиевой, но провозглашала рождение Христа от Марии[642]. 5. И вот ариане лукавыми решениями смешали правых и неправых и предали анафеме Фотина, Маркелла и Афанасия в таких выражениях, которые без колебания должны были оттолкнуть неискушенные души, дабы не разобрались они, что об Афанасии судили ложно, а о Маркелле и Фотине правильно. 6. Но в то же время ариане скрывали свое коварство: не желая открыто демонстрировать свои заблуждения, они выдавали их за кафолическое учение, стремясь ни больше, ни меньше, как к отлучению от церкви Афанасия, который часто стоял против них как стена; с его удалением они надеялись и остальных ввергнуть в свой разврат. 7. Часть епископов, которая последовала за арианами, согласилась проклясть Афанасия, часть, охваченная страхом и пылом партийной борьбы, уступила; меньшая часть, которой больше была дорога вера и истина, не приняла несправедливого приговора: среди них - Паулин, епископ Трирский, говорят, так подписал доставленное ему послание, что дал согласие на проклятие Фотина и Маркелла, в отношении же Афанасия - не согласился.

XXXVIII.

    1. Тогда ариане, поскольку их уловки мало им помогли, решили использовать силу. Ибо легче всего было дерзить, опираясь на дружбу императора, чем подавить в себе низкое раболепие. И все же среди сговора многих были и неколебимые: 2. Ибо почти все епископы обеих Панноний и многие восточные, а также из всей Азии, уличили их в нечестии. 3. Главарями же этого зла были Урзакий Сингидунский, Валент из Мурсы, гераклейский Феодор, Стефан Антиохийский, Акакий из Цезареи, Минофант Эфесский, Георгий Лаодикейский, Нарцисс из Неронополя[643]. 4. И вот они оккупировали дворец, дабы император ничего не сделал без их воли, он же был покoрен им всем, но прежде всего особо был благосклонен к Валенту. 5. Ибо еще в то время, когда Констанций собрал у Мурсы армию против Магненция[644], то, не желая начинать битву, остановился он в базилике мучеников, расположенной за пределами города, и тогда же, в качестве возмещения за ущерб, дал он Валенту сан епископа этого места. Кроме того, Валент ловко расположил вокруг своих людей таким образом, чтобы знать первым все, что происходит на поле битвы: или милость императора обрести, если первым хорошую весть принесет, или успеть позаботиться о своей жизни и бежать, дабы избегнуть пленения, если все обернется иначе. 6. И вот тем немногим, дрожащим от страха, кто был рядом со встревоженным императором, Валент первый доложил, что враг ударился в бегство. Когда тот потребовал ввести вестника, Валент, дабы добавить себе величия, ответил, что эту новость принес ему ангел. 7. После этого, легко склоняющийся к доверию, император открыто говорил, что он победил заслугами Валента, а не доблестью воинов.

XXXIX.

    1. От такого начала - совращения императора - ариане воспряли духом, всякий раз используя силу его власти, чтобы поднять свой авторитет. И вот, когда их приговор относительно Афанасия наши не приняли, был обнародован эдикт императора, дабы те, кто не подписал анафему Афанасию, были отправлены в ссылку. 2. Тогда остальные из наших собрались на совет епископов в галльских городах Арелате и Биттерах[645]. Они потребовали, чтобы, прежде чем заставлять подписывать анафему Афанасию, сначала рассудили о вере, и затем только говорить о деле, когда уже будет принято решение о личности. 3. Но Валент и его сообщники добивались прежде всего признания анафемы Афанасию, не желая спорить о вере. В результате столкновения партий в ссылку был отправлен Паулин[646]. Между тем был созван собор в Медиолане[647], где в это время пребывал император, но это ничуть не уменьшило принудительности того же домогательства. 4. Тогда Евсевий Верцелльский[648] и Люцифер Каралисский, сардинский епископ, были отправлены в ссылку. Между тем Дионисий, первосвященник Медиолана, согласился подписать анафему Афанасию, если среди епископов будет допущено прение о вере. Но Валент и Урзакий, а также другие, боясь народа, который сохранил свою приверженность к кафолической вере, и не желая делать свои прегрешения всеобщим достоянием, перенесли заседания собора в императорский дворец. 5.Оттуда они от имени императора послали письмо, наполненное извращением, без сомнения, с тем, чтобы, если народ его благосклонно воспримет, выдать это за глас народа; если же оно иначе будет встречено, то вся ненависть падет на императора. Но и он получался невиновным, ибо считалось бы, что оглашенный[649] вполне естественно мог и не знать тонкостей вероучения. 6. И вот, прочитанное в церкви послание народ отверг. Дионисий, упорствующий в своем несогласии, был изгнан из города и вскоре на его место поставили Авксентия. 7. Либерий Римский и Иларий Пиктавийский[650] также были отправлены в изгнание. Первосвященник же Толозы[651] Роданий оказался более податливым и в то время не столько своими силами, сколько через общение с Иларием не подчинился арианам, однако это событие[652] смутило его, ибо приготовились тогда все отлучить Афанасия от общения, полагая, что о вере среди епископов уже было обговорено. 8. Но ариане очень ловко уводили великих мужей от дискуссии. И вот 45 лет тому назад, в консульство Арбициона и Лоллиана[653] были отправлены в ссылку те, о ком мы уже сказали ранее. Но Либерий немного времени спустя был возвращен в город[654] из-за бунта римлян. 9. И широко были известны прославленные изгнанники, потому собрали много денег им на пропитание и часто приходили к ним посланцы от кафолического народа почти из всех провинций.

XL.

    1. Между тем ариане уже не тайно, как это было ранее, но явно и публично стали возглашать преступную ересь; даже Никейский символ веры по своему перетолковывали, добавляя туда одну букву и искажая тем самым смысл, покрыв своего рода мраком свет истины. 2. Ибо они утверждали, что вместо, как было написано omoousion, что означат единую субстанцию, следует писать omoiousion, что означает подобную субстанцию; признавая подобие, тем самым они отрицали единство, ибо весьма отличается одно от другого; например, хотя изображение человеческого тела подобно человеку, однако не обладает человеческой сущностью[655]. 3. Но некоторые из них пошли дальше, провозглашая anomoiousian, что означает субстанцию несходную[656]. И затем это выдвигалась в их спорах с целью опутать весь мир подобного рода кощунством. 4. Ибо Италию, Иллирик и Восток уже заразили Валент, Урзакий и другие, имена которых мы уже упоминали. Галлию же нашу унизил Сатурнин, епископ Арелатский, человек бессильный и властолюбивый. 5. Ходил слух, что он и Осию из Испании[657] склонил к тому же нечестию, что представляется весьма удивительным и невероятным, ибо почти всю жизнь свою тот был среди постояннейших в нашей партии, если только слабоумием преклонного возраста - ибо было ему в то время уже больше 100 лет, [о чем святой Иларий сообщает в своих письмах][658] - это не объяснить. 6. Этими деяниями, взбаламутив весь мир и словно какой болезнью заразив церкви, император, хотя и медленно, но все же проявил заботу о вере, ибо, хотя и благоволил арианам, как это было видно из предыдущего изложения, однако окончательно еще не было договорено о вере среди епископов.

XLI.

    1. И вот, приказал он созвать в Аримине, городе в Италии, собор[659] и при этом повелел префекту Тавру не отпускать собранных епископов до тех пор, пока они не договорятся о единой вере, пообещав ему консульство, если он успешно проведет это дело. 2. Вскоре были посланы по Иллирику, Италии, Африке, Испании и Галлии официальные лица, которые где пригласили, а где и принудили 400 и даже чуть больше западных епископов приехать в Аримин; всем им император повелел дать содержание и жилье. 3. Но это нашим, т.е. аквитанцам, галлам и британцам, показалось неприличным: отвергнув государственное содержание, они предпочли жить в складчину. Только трое[660] британцев, не имея собственных средств, воспользовались государственными, когда отвергли пожертвования, собранные другими, полагая более справедливым отяготить государственную казну, чем своих собратьев. 4. Об этом, как я слышал от одного из наших епископов, Гавидия, было много разного рода измышлений, но, насколько я разузнал, дело обстояло иначе, и я воздаю хвалу тем, которые были настолько бедны, что ничего своего не имели и взяли не у других, но из казны, дабы никого не отягощать: и те, и другие явили достойный пример[661]. О других же ничего достойного упоминания не сообщается, но я возвращаюсь к последовательному изложению. 5. После того как все епископы, о которых мы уже сказали, были собраны вместе, произошло разделение на партии. Наши заняли церковь, ариане же здание, в то время намеренно освобожденное, избрав его местом обсуждения. Но они собрали не больше 80 человек, остальные же были на нашей стороне. 6. И вот в ходе частых заседаний ничего не было сделано: наши упорствовали в вере, они же не отступали от нечестия. В конце концов сошлись на том, чтобы направить 10 послов к императору, дабы вера и мнение партий стали ему известны и чтобы он знал, что мир с еретиками невозможен. 7. Так же поступили и ариане, отправив такое же количество послов, которые в присутствии императора выступали против наших. Но от нашей партии были избраны люди молодые, малознающие и неосторожные; от ариан же были посланы старые, ловкие и со способностями. Пропитанные прежним нечестием, они легко одержали верх перед императором. 8. Но нашим было поручено ни под каким видом не вступать в общение с арианами и не составлять с ними совместного собора.

XLII.

    1. Между тем, на Востоке, по примеру Запада, император повелел собрать почти всех епископов в Селевкии Исаврийской[662]. 2. В то время Иларий, уже 4 года пребывавший в ссылке во Фригии, через викария и презида[663], выделивших ему деньги на дорогу, был призван прибыть, хотя император ничего о нем не сказал. 3. Но чиновники, следуя общему приказу, согласно которому было велено созвать на собор всех епископов, также и его, изъявившего желание, послали. Я так полагаю, что произошло это по воле Божьей, дабы муж, весьма сведущий в Божественных делах, присутствовал там, где шли споры о вере. 4. Он, прибыв в Селевкию, был встречен весьма благожелательно и обратил к себе умы и благосклонность всех. И будучи спрошенным прежде всех о том, какова есть галльская вера, ибо тогда ариане повсюду клеветали на наших, что сначала мы приняли от восточных триединого Бога, а потом, якобы, последовали Савеллию[664]. Но Иларий, изложив свою веру равную той, которая была записана отцами в Никее, тем самым дал восточным ясное свидетельство. 5. И вот, освободив души всех [от подозрений] и с общего согласия, Иларий был принят в сообщество [епископов] и допущен на заседания собора. Приступив к работе, выяснили нечестие авторов ереси и отлучили их от церкви. 6. В их числе были Георгий из Александрии, Акакий, Евдоксий, Ураний, Леонтий, Феодосий, Евагрий и Феодул[665]. С окончанием собора назначили посольство к императору, которое изложило бы суть дела. Отлученные также направились к нему, больше полагаясь на единомышленников и на личную встречу с императором.

XLIII.

    1. Между тем император побуждал послов Ариминского собора от нашей партии восстановить общение с еретиками: дал им, написанный все теми же нечестивцами, текст символа веры, окутанный лживыми словесами, который объявлял кафолическую веру замаскированным нечестием. 2. Ибо, воспользовавшись неясностью слова "usia"[666] и взятыми наобум цитатами из отцов, ариане доказывали, что оно не основывается на авторитете Писания и под ложным предлогом разумности исключили указанное слово, дабы не верили в единство субстанции Сына с Отцом. Тем же текстом признавалась вера в подобие Сына Отцу. Но более глубоко пребывала заранее приуготовленная ложь, ибо то, что подобно, не равно. 3. И вот, отпустив послов, был отдан приказ префекту, дабы не распускать собор до тех пор, пока все не продемонстрируют согласия подписанием уже упомянутого символа веры, а если они будут упрямо противодействовать этому, то, даже если таковых наберется 15[667],отправлять их в ссылку. 4. Но, с возвращением послов, просящим было дозволено прибегнуть к власти императора, общение же было отвергнуто. Ибо узнав, что им было поручено, собравшиеся пришли в великое смятение: затем поодиночке большинство наших, кто по немощи ума, кто сломленный боязнью ссылки, ввергли себя в руки противников; уже после возвращения послов державшиеся ранее нашей церкви покинули ее; и поскольку отпавшие толпой переметнулись в другую партию, количество наших сократилось вплоть до 20 человек.

XLIV.

    1. Но насколько становилось их меньше, настолько же оставались они непреклонными. Самыми упорными среди них были наши Фегадий и Серваций, епископ тунгров[668]. Поскольку они на угрозы и запугивания не поддавались, Тавр пытался привлечь их на свою сторону уговорами и даже, плача, умолял, чтобы они смягчились. Запертые в городе, епископы уже седьмой месяц пребывали в нем, испытывая превратности зимы и скудость пищи, не имея никакой надежды на разрешение уехать: когда же наконец этому наступит конец? 2. И вот они из многих последовали одному примеру и в качестве его взяли самый достойный. Ибо Фегадий, приготовившийся к ссылке, даже потребовал для себя казни: потому как не собирался соглашаться с написанной арианами верой. 3. В таких прениях прошло несколько дней, но после того, как постепенно стали продвигаться все к примирению, и он стал понемногу уступать, убежденный, в итоге, такого рода аргументом: 4. Валент и Урзакий уверяли, что представленная вера соответствует кафолическим взглядам и что восточные посчитали для себя грехом отвергнуть изложенное при участии самого императора; да и как положить предел раздорам, если то, что устроило восточных, не нравится западным? 5. Наконец, если им показалось, что в представленной вере что-то выражено не достаточно полно, пусть сами и добавят то, что посчитают нужным; и пусть они окажутся среди тех, кто присоединится к согласию. Эта гладкая речь тронула души всех и не пожелали более наши противиться, стремясь хотя бы таким образом завершить это дело. 6. Затем приступили к заслушиванию окончательного решения, составленного Фегадием и Сервацием, в котором прежде всего анафематствовался Арий и все его нечестивые измышления, и кроме того заявлялось, что Сын равен Отцу, безначален и безвременен. 7. Тогда Валент, будто бы поддерживая наших, подкинул предложение, содержащее тайный умысел, о том, что Сын не есть творение Отца, как прочие твари; и ввел в заблуждение слушающих ложью речей своих. Ибо этими словами отрицается то, что Сын подобен прочим творениям, но утверждается всего лишь, что Он - тварь, но более других. 8. Итак, ни одна из партий в душе не могла считать себя выигравшей или проигравшей, ибо сам текст веры был за арианами, решение же собора, с последующими добавлениями, было за нашими, за исключением того, что добавил Валент, смысл которого тогда не понимался и лишь позже на него было обращено внимание. После этого собор был распущен: хорошее начало завершилось позорным исходом.

XLV.

    1. Итак ариане, весьма удачно обставив дело, а удача эта превзошла все их ожидания, поспешили в Константинополь к императору. Там они властью императора собрали еще раз посланцев Селевкийского собора, чтобы заставить их по примеру западных принять неправедную веру. 2. Большинство возражавших подверглись несправедливому заключению в тюрьму, даже были обречены на голод и потому поддались чувству согласия. Многие, более стойко сопротивляющиеся, были отправлены в изгнание и на их место поставлены другие. Так, запугав лучших первосвященников, либо отправив их в ссылку, всем было навязано нечестие немногих. 3. Был тогда там и Иларий, прибывший с послами из Селевкии, ни на что хорошее от императора не рассчитывавший, разве что получить приказ вновь вернуться в ссылку. Он, когда увидел смертельную опасность вере: что восточные, введенные в заблуждение западными, посредством преступления побеждены, в трижды представленных прошениях, умолял о публичной встрече с императором, чтобы поспорить о вере в его присутствии. 4. Ариане же этого всячески избегали. В итоге,ему как, якобы, зачинщику раздора и возмутителю Востока, было приказано вернуться в Галлию и было даровано освобождение от ссылки. 5. И когда он прошел чуть ли не весь пропитанный злобным нечестием мир, смущенный душой и снедаемый великой тревогой; когда, похоже, не вступая в общение с тем большинством, которое приняло Ариминский собор, посчитал за лучшее призывать всех к исправлению и покаянию, то во время частых встреч в Галлии, а также беседуя со всеми епископами об ошибке, осудил деяния Аримина и тем возвратил веру церкви в прежнее состояние. 6. Его спасительным советам сопротивлялся епископ Арелата Сатурнин, муж,безусловно, наихудший, нрава злого и порочного. Он же, до этого изобличенный в бесчестии многих ересей, а также неслыханных преступлениях, был исторгнут из лона церкви. И вот, мужи этой партии, лишившись вождя, были сломлены. 7. Также был лишен сана и Патерн Петрокорийский[669] столь же безрассудный, публично не отвергший указанного нечестия; остальным было дано прощение. Всеми было признано то, что только благодеянием Илария наша Галлия была освобождена от ереси. 8. Кроме того, Люцифер, в то время пребывавший в Антиохии, также придерживался противоположного мнения[670]. Ибо до такой степени осуждал он тех, кто присутствовал в Аримине, что избегал общение даже с теми, кто их принял, либо после их извинений, либо после покаяния. 9. Правильно он поступил или нет, не мне судить. Паулин и Роданий умерли во Фригии, а Иларий - на шестой год после того, как вернулся в Галлию[671].

XLVI.

    1. И вот последовали времена нашего века, тяжкого и полного опасностей, обремененные злом, потрясшим церковь, и всеобщим смятением. Ибо тогда впервые пресловутая ересь гностиков[672] - тайное пагубное суеверие, исполненное многими загадками, - проникло в Испанию. 2. Родина этого зла - Восток и Египет,но там проследить его истоки весьма нелегко. Первым эту ересь в Испанию принес Марк, выходец из Египта, родившийся в Мемфисе. Его последователями были некая Агапа, женщина знатного рода, и ритор Елпидий. 3. Ими был обучен Присциллиан, муж знатной фамилии, очень богатый, проницательный, неспокойный духом, красноречивый, весьма начитанный, всегда готовый к разговору и спору, удачливый в начинаниях, 4. если бы неправым усердием не повредил свои высокие дарования: одним словом много достойного в его душе и теле ты бы нашел. Он мог долго бодрствовать, легко переносил голод и жажду, стремился владеть немногим, тратил очень экономно. 5. Но и тщеславия он был великого и более, чем следовало бы,гордился знанием нечестивых наук: верили даже, что с детских лет он был обучен искусству магов. И вот он, когда появилось это пагубное учение, вовлек в сообщество убедительностью своего авторитета и ослепительностью искусства[673] многих знатных и большинство из народа. 6. Толпами к нему стекались женщины, жаждавшие новизны, непрочные в вере и склонные ко всему необычному, ибо смиренной манерой речи и любезным видом внушал он уважение.7. И постепенно болезнь его нечестия охватила большую часть Испании, ибо даже некоторые епископы были совращены, среди которых Инстанций и Сальвиан[674] не только пришли к соглашению с Присциллианом, но даже вступили с ним в своего рода заговор, 8. пока Гигин, епископ Кордубский, служивший по соседству, узнав об этом, не рассказал Идацию, первосвященнику Эмириты[675]. 9. Тот, полагая, что необходимо без промедления и решительно выступить против Инстанция и его сообщников, словно подбросил факел, породивший пожар, ибо скорее усилил зло, чем подавил его.

XLVII.

    1. И вот, после многих, но недостойных упоминания,споров между ними, собрался синод в Цезареавгусте[676], в работе которого участвовали и аквитанские епископы. 2. Еретики не пожелали явиться на суд, но и в их отсутствие был вынесен приговор ибыли прокляты епископы Инстанций и Сальвиан, а также миряне Элпидий и Присциллиан. 3. Добавлено было также, что, если кто примет отлученных в общение, то пусть знает, что навлечет на себя такой же приговор. Кроме того было поручено епископу Ифацию Соссубинскому[677] широко обнародовать решение епископов и особенно поставить вне общения Гигина, который, раньше всех начав открыто преследовать еретиков, затем, постыдно отступившись, принял их вновь в общение. 4. Но в то время, как Инстанций и Сальвиан были осуждены епископами, а Присциллиан, как зачинщик всего этого зла, - мирянами, Цезареавгустовскому собору стало известно, что еретики решили собрать своих людей из епископов в городе Абиленсия[678] несомненно. надеясь, что если вооружат священническим саном людскую страсть и хитрость, то будут в большей безопасности. 5. Тогда же Ифаций и Идаций решительно выступили против них, полагая, что можно подавить зло в самом зародыше, но не последовали их спасительным советам светские судьи, дабы своими декретами и действиями изгнать еретиков из города. 6. И вот, после многих отвратительных препирательств Идаций, обратившись к Грациану, в то время императору, добился рескрипта, которым повелевалось, чтобы разного рода еретики были удалены не только из церквей и городов, но и изгнаны со всех земель государства. 7.Узнав об этом гностики расстроили свои ряды: те, кто были епископами, наверное, не желая попадать под суд, сами ушли; других рассеял страх.

XLVIII.

    1. Тогда Инстанций, Сальвиан и Присциллиан направились в Рим, дабы посредством обвинений оправдаться у Дамасия, в то время епископа этого города[679]. 2. Но путь их пролегал, прежде всего, через внутренние районы Аквитании, где в то время, посеянные по глупости, семена нечестия дали обильные всходы и особенно среди народа Элузы[680] в то время доброго и ревностного в вере, но совращенного ложными проповедями. Из Бурдигалы[681] еретики были изгнаны Дельфином, но остановились ненадолго на землях Евкроции, заразив некоторых своими заблуждениями. 3. Затем, они продолжили начатый путь, сопровождаемые воистину позором и бесчестием, ибо шли с женами и даже с другими женщинами, среди которых была Евкроция и дочь ее Прокула, которая, как ходили слухи, понесла от Присциллиана и плод свой вытравила травами. 4.Когда они прибыли в Рим, надеясь оправдать себя перед Дамасием,то даже не были допущены к нему для встречи. Тогда они вернулись в Медиолан, но равным образом нашли себе там противника в лице Амвросия[682] 5. Тогда, пренебрегши советами о том, чтобы не раздражать двух епископов, пользовавшихся в то время наивысшим авторитетом, они мольбами и угрозами вырвали у императора желаемое. Ибо, совратив Македония, в то время магистра оффиций[683] добились они рескрипта, которым предписывалось гонимых, которые ранее были осуждены, вновь принять в церковное общение. 6. Полагаясь на это, Инстанций и Присциллиан возвратились в Испанию,ибо Сальвиан безоговорочно верховодил в городе[684] и потому без всяких споров церкви, которыми ему подчинялись, их приняли.

XLIX.

    1. У Ифация же к сопротивлению не хватало отнюдь не силы, но возможности, ибо, введя в заблуждение проконсула[685] Волуенция, еретики везде поставили своих людей. 2. Ифаций даже был привлечен ими к суду как виновный в церковной смуте, осужден и,боясь жестокого наказания, бежал в Галлию, где в то время префектом[686] был Григорий. Тот, узнав, что произошло такое дело,приказал привести к себе зачинщиков смуты и обо всем доложил императору, чтобы таким образом перекрыть еретикам путь для жалоб.3. Но он был просто обманут, ибо все тогда было продажно по желанию и возможностям немногих. И вот еретики своими кознями, а также дав большие деньги Македонию, добились того, чтобы расследование дела императорской властью было изъято у префекта и передано викарию[687] Испании, 4. ибо у проконсула они все уже решили. И посланы были от Македония чиновники, которые Ифация, находившегося тогда в Треверах[688] привели обратно в Испанию. Он их искусно обманул и после этого провел еще раз, защитившись с помощью британских епископов. 5. Тогда же прошел некий слушок, что Максим захватил власть в Британии и вскоре вторгнется в Галлию[689] Тогда Ифаций решил, что можно с этим сомнительным делом подождать до приезда нового императора, самому пока ничего не предпринимая. 6. И вот, когда Максим вступил победителем в городничество, Ифаций вознес к нему многочисленные просьбы относительно Присциллиана и его сообщников об их зле и преступлениях. 7. Император, взволнованный этим, направил префекту Галлии и викарию Испании послание, в котором приказал, чтобы абсолютно все, кто оказался покрыт этим позором, были собраны на собор в Бурдигале. 8. И вот были приведены Инстанций и Присциллиан: Инстанций первым изложил суть дела, после чего не смог оправдаться и было объявлено, что не достоин он сана епископа. 9. Присциллиан же,чтобы не выступать перед епископами, обратился к императору. И позволено было это сделать только лишь непостоянством наших, которые должны были или вынести ему приговор, или оправдать его,или, если хотели среди своих рассматривать, то передать его другим епископам, чтобы дело о столь очевидных преступлениях не оставалось у императора.

L.

    1. Итак, все, кого касалось это дело были приведены к императору. Начали обвинители, епископы Ифаций и Идаций; на их страстном выступлении против еретиков я бы не стал останавливаться подробно, если бы они не боролись своим сокрушающим пылом более, чем следовало. 2. И хотя это мое мнение, ибо мне подсудимые менее обвинителей нравятся, все же ограничусь тем, что скажу: Ифаций ничего ни умного, ни правильного не сказал. И вообще был дерзок, многоречив, бесстыден, расточителен, уделяя много внимания брюху и глотке. 3. Он по глупости своей дошел даже до того, что всех святых мужей, которых он находил склонными к чтению или к постам, обвинил в преступлении как сообщников и учеников Присциллиана. 4. Также сподобился он, негодный, публично бросить обвинение в ереси епископу Мартину, мужу вполне сопоставимому с апостолами[690] 5. Ибо Мартин, находясь в то время в Треверах, не переставал попрекать Ифация, чтобы тот отказался от обвинения; умолял Максима, дабы тот удержался от пролития крови несчастных: он полагал достаточным, и более чем достаточным,чтобы решением епископов еретики в судебном порядке были изгнаны из церквей: несправедливо и неслыханно беззаконным будет, если церковными делами займется светский судья. 6. До тех пор, пока Мартин был в Треверах, дознание откладывалось, и вскоре, намереваясь уехать, по своему великому авторитету добился он от Максима клятвы в том, что никакой жестокости по отношению к обвиняемым допущено не будет. 7. Но после этого, император был переубежден епископами Магном и Руфом[691] и, отойдя от более умеренных советов, передал дело префекту Эводию, мужу строгому и суровому. 8. Тот, за два заседания рассмотрев дело и уличив Присциллиана,не стремившегося даже запираться в своем гнусном учении, в преступлении, ночью, собрав презренных женщин, подослал их к нему, поскольку Присциллиан в это время имел обыкновение молиться один; ночью же об этом объявили всем и взяли Присциллиана под стражу до тех пор, пока не отправят к императору. Обо всем этом доложили во дворец и император решил, что Присциллиана и его сообщников следует приговорить к смертной казни.

LI.

    1. Между тем Ифаций, видя, что может стать ненавидим епископами, если обвинитель поможет указанному приговору о смертной казни - ибо требовалось повторно вынести решение - уклонился от участия в рассмотрении дела, напрасно присовокупив хитрость к уже совершенному злодейству. 2. Тогда по воле Максима обвинителем был поставлен некий Патриций, попечитель казны[692] Сего помощью Присициллиан был приговорен к смертной казни и вместе с ним Фелициссим и Армений, бывшие кафолические клирики, которые потом отпали и последовали за Присциллианом. 3. Также были казнены Латрониан и Евкротия[693] Инстанций, которого, как мы уже сказали, осудили епископы, был сослан на остров Силинанций, который располагается за Британией[694] 4. В отношении других последовали тому же: Азарий и диакон Аврелий были осуждены на казнь, Тибериан, лишенный имущества, был отправлен на остров Силинанций. Тертулл, Потамий и Иоанн, являвшиеся менее значительными личностями и заслуживавшие снисхождения, ибо еще до суда выдали и себя, и своих сообщников, были временно отправлены в ссылку в пределах Галлии. 5. Таким образом на рассвете недостойнейшие люди были подвергнуты жестокой казни и удалены в ссылку: Ифаций же, защищенный сначала решением судей и симпатиями народа, а позже, пройдя через судебные тяжбы, в итоге был изобличен и отнесен к тем, кого ранее убеждал советами и силой; однако он остался единственным из всех, кого лишили сана епископа. 6. Ибо Идаций, менее виновный в этом деле, сам добровольно отказался от сана: это можно было бы назвать более мудрым и скромным решением, если бы после этого он не попытался вернуться обратно на покинутое место. 7. Однако со смертью Присциллиана ересь, порожденная им, не только не была уничтожена, но, укрепившись, стала распространяться еще шире. Ибо ее последователи, которые ранее почитали Присциллиана как святого, после начали чтить его как мученика. 8. Тела погибших были доставлены в Испанию, состоялись пышные похороны при большом стечении народа, считалось даже, что через Присциллиана была явлена высшая вера. А между нашими вспыхнула война постоянных раздоров, которая вот уже 15 лет,раздуваясь безобразными разногласиями, никак не может прекратиться. 9. И ныне, когда ясно видно, что несогласиями епископов все взбаламучено и перемешано и все из-за них исполнено ненавистью, страхом, непостоянством, злобой, мятежом, произволом, жадностью, надменностью, бездействием, извращенной праздностью,10. наконец, тем, что многие против немногих, правильно советующих, с упрямым усердием и безумными мыслями воюют, - среди всего этого народ Божий и всякий лучший подвергается поношению и насмешкам.

ЖИТИЕ СВЯТОГО МАРТИНА ЕПИСКОПА И ИСПОВЕДНИКА

    1. Север дражайшему брату Дезидерию[695] [шлет привет]. Я, духовный брат [мой], написал некую книжицу о жизни святого Мартина и, подсократив труд свой, оставил в родных стенах, поскольку малодушен я по природе своей и [хочу] избежать людской молвы, дабы, как я предполагаю, резкое слово не доставило бы мне огорчения. Считаю также в высшей степени достойным всеобщего осуждения [именно] то, что я [самым] бесстыдным [образом] взялся за тему, заслуженно ожидающую более искусных авторов. И все же я не смог отвергнуть твои многочисленные просьбы. Не из-за любви ли к тебе я, потеряв стыд, занялся [этим делом]? 2. Однако с полным доверием к тебе обнародываю я эту книжицу, к которой, как я полагаю, да и как ты [меня] уверял, ничего не надо добавлять. Но опасаюсь я того, что выпущенную однажды через тебя [книгу] уже невозможно будет вернуть обратно. 3. И если случится так, что увидишь ты ее в чьих-либо руках, то попроси от читателя внимания и благосклонности к ней, дабы прежде всего оценил он суть, а не слова, и был снисходителен, если попадется ему неудачное выражение, ибо царство Божие пребывает не в красноречии, но в вере. 4. Пусть также помнят, что спасение миру будет не от ораторов, которые, конечно, тоже иногда бывают полезны и талант этот может быть от Бога, а, как предсказано, от ловцов [душ человеческих]. 5. Я же был подвигнут к написанию искренним порывом, ибо полагал, что будет преступлением скрывать добродетели такого мужа. Потому решил я, что не совершу ошибки, ибо вряд ли когда достигну полноты знания о делах этих, и если что-то из них я все же извлек, то, бездействуя столько времени, [могу все] погубить. 6. И да не остановит нас столь надуманное оправдание, что книга, как ты видишь, выходит с умолчанием об имени автора. Ибо имеет значение только то, что сделано: убери заголовок с первой страницы, дабы она была безгласной и чтобы говорило произведение. Этого вполне достаточно, [главное] не автор[696].

I.

    1. Большинство смертных [подвержено] страстям и попусту жаждут мирской славы. Потому полагают они, что добьются вечной памяти имени своего, если возвышенным стилем опишут жизнь выдающихся людей. 2. Такие поступки всегда в отличие от первоначального замысла приводят не к вечному, а к весьма малому результату и память о себе, можно сказать пустую, раздувают [безмерно]. Кроме того все это ведет к нескромным сравнениям с приводимыми примерами великих мужей. Потому никакого отношения к блаженной и вечной жизни эта их суета не имеет. 3. Чем поможет им слава их произведений с окончанием этого века? И что полезного для себя найдут потомки, читая о сражающемся Гекторе или философствующем Сократе? Потому им не только глупо подражать, но даже безумство [с ними] спорить, ибо кто стремится жизнь человеческую оценить только сиюминутными деяниями и по слухам, тот обрекает душу свою на смерть, 4. потому что верят, будто единственно память человеческая сделает их вечными, тогда как человеку следует искать больше вечной жизни, чем вечной памяти, и не через писательство, войну или философствование, а через святое благочестие и религиозный образ жизни. 5. И это заблуждение, будучи перенесенным на бумагу, возрастает настолько, что обретает множество последователей суетной философии, либо же ведет к глупому упорству в заблуждении. 6. Потому буду полагать труд свой не напрасным, если опишу жизнь святейшего мужа, которая станет примером грядущим поколениям, чем несомненно читатели будут приобщены к истинной мудрости, небесному воинству и Божественной добродетели. К тому же склоняется и наш разум, дабы уповали мы не на суетную человеческую память, но на вечную, Богом дарованную. Ибо даже если мы и сами жили не так, чтобы стать примером другим, то создали этот труд, дабы не пребывало в безвестности то, чему следует подражать. 7. И вот приступил я к описанию жизни святого Мартина, чтобы [показать] как вел он себя до [обретения сана] епископа и после этого, хотя никоим образом не преуспел я в этом. Ведь нам неизвестно то, что знал только он, ибо, не стремясь к славе среди людей, многое Мартин удержал при себе и пожелал добродетели свои скрыть. 8. К тому же многие из тех, которые оказались нам известными, мы опустили, полагая достаточным таким образом отметить его величие. Вместе с тем следует позаботиться и о читателях, дабы обилие собранного не привело к рассеянности. 9. Умоляю всех, кто будет читать [эту книгу], отнестись к рассказанному с доверием, ибо я сам лично перед написанием все узнанное проверил и взвесил. И вообще я почел бы за лучшее промолчать, чем говорить [заведомую] ложь.

II.

    1. Итак, Мартин был родом из Саварии, города в Паннонии[697], однако вскормлен был в Тицине[698] родителями отнюдь не простого происхождения, занимавшими далеко не последнее место в этом мире, но язычниками. 2. Отец его сначала был [рядовым] воином, затем - военным трибуном[699]. И сам Мартин, с юности посвятив себя военной службе, пребывал в рядах конной императорской стражи сначала при цезаре Констанции[700], а затем при Юлиане[701], однако не по желанию, ибо чуть ли не с первых лет [жизни] более влекло мальчика светлое святое детство, посвященное служению Богу. 3. Так, когда было ему десять лет, бежал он в церковь от упорствующих родителей и потребовал там причислить себя к оглашенным[702]. 4. Вскоре, чудесным образом полностью обратившись к Божьему делу, по исполнении двенадцати лет, возжаждал Мартин отшельничества и исполнил бы свое желание, если бы не стал препятствием его ранний возраст. Но дух свой навсегда обратив к монастырю и церкви, готовил он его все юношеские годы, чтобы затем посвятить себя служению. 5. Но когда императором был обнародован эдикт о том, что сыновья ветеранов[703] приписываются к воинам, хлопотами отца, весьма недовольного его успешными [духовными] подвигами, в возрасте пятнадцати лет стал Мартин связанным военной присягой, испросив себе в услужение только одного раба, которому, однако, настолько служил как хозяину, что зачастую снимал обувь с его ног и сам же ее чинил. Пищу они оба ели одинаковую, но Мартин часто ему прислуживал. 6. Так почти три года пребывал он в армии [до своего крещения], незапятнанный теми пороками, которыми обычно грешат люди подобного звания. 7. И велика была доброта его к сослуживцам своим, удивительна - любовь, терпение же и смирение - выше человеческих возможностей. Нет необходимости восхвалять его умеренность, ибо стала она столь привычной, что уже в то время считали его не воином, а монахом. Деяниями этими столь расположил он к себе сотоварищей, что с чувством великого изумления почитали они его. 8. И еще не возрожденный во Христе, Мартин своими добрыми делами уже поступал как жаждущий крещения, т.е. стал помогать трудившимся, оказывать помощь несчастным, кормить голодных, одевать бедных, ничего из своего жалования себе не оставляя, кроме как на однодневное пропитание; уже тогда усердный последователь Евангелия о дне завтрашнем не думал.

III.

    1. И вот, однажды, в середине зимы, которая в то время была суровее обычной настолько, что многие замерзли от холода; когда уже ничего у Мартина кроме оружия и скромной воинской одежды не осталось, встретился ему в воротах города амбианов[704] совершенно раздетый нищий. Он умолял прохожих сжалиться над ним, но все обходили несчастного стороной. Тогда муж, исполненный Богом, понял, что ему предназначено [совершить] то, в чем милосердие других отказывало. Но что он мог сделать? 2. Ничего кроме плаща, в который он был одет, он не имел, ибо все остальное [давно уже] на дела подобного рода потратил. И вот, вынув меч, которым был опоясан, Мартин разрезал [плащ] пополам и отдал одну половину нищему, оставшуюся же вновь одел на себя. И во время этого никто из окружающих не засмеялся, хотя, конечно же, разрезание обезобразило одежду. Наоборот, многие, которым было присуще менее черствое сердце, весьма скорбели, что никто подобного не совершил, хотя имущие могли бы одеть несчастного без особых для себя лишений. 3. И вот с наступлением ночи, когда Мартина сморил сон, увидел он Христа в той половине своего плаща, которой он покрыл нищего. И было велено ему внимательнейшим образом посмотреть на Господа и признать ту одежду, которую он отдал [бедному]. Вскоре услышал он Иисуса, говорящего чудным голосом множеству стоявших вокруг него ангелов: "Мартин, пребывающий еще оглашенным, этой одеждой покрыл меня". 4. Воистину ясно помнил Господь то, о чем говорил раньше: "Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне"[705], ибо это сам Господь явился в образе бедняка, покрытого одеждой. К утверждению свидетельства доброго дела удостоил Он Мартина появлением в той одежде, которую принял нищий. 5. Видением этим блаженный муж не вознесся в славе человеческой, но узрел в нем Божью милость, и когда исполнилось Мартину восемнадцать лет[706], пришел он к крещению. Однако не сразу оставил Мартин военную службу, но был удержан просьбами своего трибуна, с которым находился в дружеском общении; тот обещал ему по окончании срока отправления своей должности [тоже] удалиться от мира. Потому Мартин, связанный этим обещанием, еще почти два года после своего крещения формально находился на службе.

IV.

    1. Между тем, когда варвары вторглись в пределы Галлии, цезарь Юлиан собрал все свое войско у города вангионов[707] и начал, как это обычно делалось, раздавать воинам деньги, для чего они по одному вызывались [из строя]. И вот дошла очередь до Мартина. 2. Тогда, полагая, что наступил подходящий момент, попросил он о своем увольнении со службы, ибо не сможет он считать себя честным человеком, если возьмет деньги, не намереваясь служить дальше: 3. "До сих пор,- сказал Мартин цезарю, - я служил тебе, теперь же хочу стать воином Божьим. Дар твой пусть возьмет идущий в битву, я же воин Христов: мне сражаться не должно”. 4. Услышав такие слова, возопил тиран, утверждая, что Мартин бежит из войска не из-за веры своей, а просто из страха перед битвой, которая должна была состояться на следующий день. 5. Но бесстрашный муж, еще более упорствуя и преодолевая появившуюся робость, сказал: "Если ты приписываешь мне трусость, а не веру, то завтра я встану перед строем безоружный и во имя Господа Иисуса, защищенный крестным знамением, а не щитом и шлемом, ворвусь в ряды врагов". 6. И вот, приказано было взять Мартина под стражу, дабы проверить его слова и выставить без оружия перед варварами. 7. На следующий день враги выслали послов с просьбой о мире, вверяя все свое [добро] и себя [римлянам]. Разве кто усомнится в том, что эта победа была дана блаженному мужу, дабы безоружный не был выставлен на битву? 8. И хотя милосердный Господь мог сохранить своего воина среди вражеских копий и мечей, но дабы не отягощать взор святого смертями других, уничтожил Он повод к этому сражению. 9. Ибо Христос и не должен давать воину своему никакой иной победы, кроме как бескровного подчинения врагов.

V.

    1. После того, как Мартин оставил военную службу, устремился он к святому Иларию, епископу города Пиктава[708], который был человеком испытанной и ясной веры в делах Божьих, и некоторое время жил при нем. 2. Иларий попробовал через возведение в сан диакона и служение Богу привязать Мартина к себе поближе. Но поскольку тот очень сопротивлялся, говоря, что считает себя недостойным, понял муж высокого ума, что только одним способом можно смирить Мартина: если определить ему в качество служения такую должность, которая показалась бы ему несправедливой. Потому повелел он ему быть экзорцистом[709]. Мартин не отверг этого решения, дабы не показалось будто бы он утратил смирение. 3. Некоторое время спустя, после напоминания через сон о том, что должен он посетить с вероучительной целью места юности своей и родителей, которые до сих пор коснели в язычестве, Мартин по разрешению святого Илария отправился в путь, связанный многими просьбами и слезами епископа о том, дабы потом он обязательно вернулся обратно. Печальным, как говорят, выступил Мартин в путь, заклинаемый братьями стойко перенести многие трудности, дабы потом пожать плоды успеха. 4, И вот, идя по бездорожью Альп, столкнулся он с разбойниками. И когда один из них, замахнувшись топором, наносил ему удар по голове, другой перехватил руку бьющего. Затем, как рассказывают, разбойники, схватив его, раздели и связали ему руки за спиной. И когда они вместе с Мартином направились в более глухое место, начали они по дороге его расспрашивать, кто он такой. 5. "Я христианин", - ответил Мартин. Тогда спросили разбойники, боится ли он. Мартин с великой твердостью ответил, что никогда не был столь спокоен [как сейчас], ибо лучше познал милосердие Божие в нынешних испытаниях. Ему гораздо больше [доставляет] огорчение то, что милости Христа не удостоились те, кто предался разбою. 6. И начав евангелистическую беседу, поведал он слово Божие одному из них. Что тут еще скажешь? Разбойник уверовал и, проводив Мартина, вывел его обратно на дорогу, умоляя, чтобы тот молился за него Богу. Сам же [злодей] после этого настолько обратился к религиозной жизни, что то, о чем мы выше поведали, было рассказано им самим.

VI.

    1. И вот Мартин, следуя дальше и миновав Медиолан, повстречал на дороге дьявола, принявшего человеческий облик, который бросился его расспрашивать. И когда он от Мартина получил ответ, что Господь призвал его в дорогу, то сказал ему: “Куда бы ты ни шел или чтобы ты не предпринимал, дьявол будет тебе противником". 2. Тогда Мартин ответил ему пророческим словом: "Господь мне помощник. Не устрашусь я того, что сделает мне человек". Тут же враг исчез с глаз его. 3. И когда Мартин овладел умом и душой своей матери, то освободил ее от заблуждения язычества, отец же его продолжал упорствовать во зле. Однако многие примером Мартина спаслись.
    4. С тех пор, когда арианская ересь [широко] распространилась по всему миру и особенно в Иллирике, когда против неверности священников фактически только Мартин-то и решился выступить и многим утеснениям был подвергнут - ибо был публично высечен розгами, а затем, изгнанный, покинул город, - то направился он в Италию, ибо в Галлии с отъездом святого Илария, которого еретики силой заставили удалиться в изгнание, церковь, как известно, [погрязла] в смуте. Мартин же остановился в медиоланском монастыре. Там его жестоко утеснял Авксентий[710], один из зачинщиков и главарей ариан и, претерпя многие несправедливости, Мартин был изгнан из города. 5. И вот спустя некоторое время ему присудили ссылку на остров, называемый Галлинария[711], в сообществе с неким пресвитером, мужем великих добродетелей. Там, в течении некоторого времени Мартин жил корнями трав и использовал в пищу даже чемерицу, ядовитую, как говорят, траву. 6. Но когда однажды почувствовал он под воздействием разлившегося по телу яда приближение смерти, то отвратил неминуемую смерть молитвой и тут же вся боль прошла. 7. И некоторое время спустя, когда Мартин узнал, что святому Иларию по раскаянии императора[712] была предоставлена возможность вернуться, устремился он к нему в Рим и направился к этому городу.

VII.

    1. Но поскольку к тому времени Иларий уже уехал, Мартин бросился по его следам. И был он самым благосклонным образом принят Иларием, и поселился недалеко от города в монастыре[713]. Там к нему привязался некий оглашенный, взыскуя наставлений святейшего мужа в вере, но спустя несколько дней, охваченный изнурительной лихорадкой, он заболел. 2. В то время Мартин случайно отсутствовал и когда вернулся спустя три дня, обнаружил уже бездыханное тело: столь неожиданно последовала смерть, что без крещения отошел оглашенный от дел человеческих. Открыв доступ к телу, скорбящая братия уже чтила [умершего] печальной службой, когда прибежал плачущий и рыдающий Мартин. 3. И вот, всем сердцем исполнившись Святого Духа, повелел он присутствующим выйти из кельи, в которой лежал мертвец и, закрыв двери, простерся над бездыханным телом брата. Затем, длительное время пробыв в молитве и почувствовав, что через Дух Господень исполнился он силы, приподнялся немного Мартин, приник к устам мертвеца и бестрепетно стал ждать результата своей молитвы и милосердия Божия. И вот, когда минуло почти два часа, то показалось, что мертвец вдруг пошевелил всеми своими членами и замер, явно подавая признаки жизни. 4. Тогда же, громким криком воззвав к Господу, наполнилась келья возгласом благодарности за содеянное. Услышав это, те, кто стоял подле дверей, тотчас вбежали внутрь. И предстало им чудо, ибо увидели они живым того, кого перед этим оставили мертвым. 5. И вот, вернувшийся к жизни тут же принял крещение, жил еще после этого много лет и был первым среди нас свидетельством и примером добродетелей Мартина. 6. И он же имел обыкновение утверждать, что покинув тогда свое тело, был приведен на суд и услышал печальный приговор, предназначенный черни и простолюдинам. Тогда два ангела сказали судьям, что перед ними тот, за кого молится Мартин. И тогда через все тех же ангелов было велено воскресить мертвого, восстановить прежнюю жизнь и вернуть его Мартину. 7. И столь после этого воссияло имя блаженного мужа, что стал он всеми почитаться святым, приравненным даже - и справедливо - к апостолам.

VIII.

    1. Некоторое время спустя, когда Мартин проходил мимо поля некоего Лупициана, почтенного мужа и доброго мирянина, встретилась ему [большая] толпа стенавших и издававших скорбные вопли людей. 2. И когда встревоженный Мартин подошел к ним и спросил по какому же поводу стоит такой плач, ему было сказано, что некий юный раб расстался с жизнью посредством петли. Услышав это, Мартин вошел в каморку, где было положено тело и, удалив всех находившихся там, простерся над умершим и некоторое время пребывал в молитве. 3. Вскоре черты лица покойного ожили и в присутствии Мартина он стал с закрытыми глазами подниматься: медленно, с большим трудом вставал пробуждающийся, повинуясь деснице блаженного мужа, пока окончательно не утвердился на своих ногах. Затем они вместе на виду у всех прошли к выходу из дома.

IX.

    1. Примерно в это же время Мартина стали упрашивать стать епископом туронской общины[714], но поскольку очень нелегко было извлечь его из монастыря, некий Рустиций, один из жителей [Тура], пав ему в ноги, все же добился, под предлогом болезни своей жены, чтобы тот вышел [за пределы обители]. 2. Там Мартин [был буквально схвачен] специально для этого пришедшей толпой горожан и словно под стражей доставлен в город. Все это было подобно великому чуду, ибо огромное множество людей пришло не только из этого города, но также и из соседних, дабы подать свой голос. 3. Одно было желание у всех, единое мнение и решение: Мартин - достойнейший епископ и благословенна будет церковь таким первосвященником. Однако некоторые из епископов, призванные для избрания первосвященника, стали нечестиво сопротивляться, а именно: они утверждали, что кандидатура эта достойна презрения, потому как не может человек столь жалкого обличья, в [ветхой] одежде и с нечесаными волосами претендовать на должность епископа. 4. Тогда народ по здравому своему рассуждению подверг осмеянию безумие тех, кто говорил такое, пытаясь опорочить выдающегося мужа. И ничего иного не оставалось сделать им, как поступить по желанию народа Божьего. Однако между теми епископами, которые тогда там пребывали, особенно, говорят, упорствовал некий Дефензор, за что оказался сурово порицаем пророческими словами, чем потом и прославился. 5. Ибо когда случайно чтец, которому выпало в тот день читать [во время службы в церкви], не пришел, поскольку народ воспрепятствовал ему в этом, то один из перепуганных священников, взяв псалтырь, открыл ее наугад и прочел первый попавшийся стих. 6. Псалом же был таков:
    "Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу, ради врагов Твоих,
    дабы сделать безмолвным врага и мстителя"[715]. По окончании чтения [этого стиха] народ исторг возглас [удивления], противная же сторона пребывала в смущении. 7. Было решено, что [не случайно], но по воле Божьей прочитан был этот псалом, дабы услышал Дефензор свидетельство деянию своему, явленное Господом через уста младенцев и грудных детей для прославления Мартина: и показано это было самым явным образом, и враг был посрамлен.

X.

    1. С принятием епископского сана Мартин настолько превзошел [всех], что рассказать об этом не в наших силах. Ибо еще более стал он упорствовать в том, в чем усердствовал раньше. 2. По-прежнему пребывало в сердце его смирение, а в одежде - непритязательность. И вот, имея [великую] славу и влияние, принял Мартин достоинство епископского сана, однако отнюдь не с тем, чтобы оставить образ жизни и устремления монашеские. 3. Потому довольно долгое время жил он в каморке при церкви. Позже, когда стало невозможным переносить неудобства от [многочисленных] посетителей, Мартин основал в двух милях от города монастырь. 4. Место это было почти неизвестным и неприметным, дабы ничто не нарушало безмолвие пустыни. Одна часть [монастыря] располагалась на выступающей из горы обрывистой скале, другую же отгораживала [от остального мира] излучина Лигера[716]. Только одна да и то очень узкая дорога вела туда. 5. Мартин сам построил себе бревенчатую келью и многие братья поступили подобным образом. Другие же, перебравшись через гору, вырыли там себе пещеры. Всего послушников было около восьмидесяти и примером им был сам блаженный учитель. 6. Там никто не имел никакой своей собственности, все находилось в общем пользовании. Ничего не покупали и не продавали, как это и принято у большинства монахов. Если что и дозволялось из ремесла, то только писание, но к этому делу были приставлены юные возрастом, старшие же возносили молитвы. 7. Редко кто-либо покидал свою келью, разве что когда собирались к месту молитвы. Вина никто не употреблял, кроме случаев болезни. 8. Многие носили власяницы: тогда более мягкая одежда почиталась за преступление. И тем более это следует признать чудом, поскольку многие из них, будучи знатного происхождения и иного воспитания, обрели такое смирение и терпение. Многих из них мы позже видели епископами. 9. Ибо разве есть такой город или церковь, которые не стремились бы иметь себе священника из монастыря Мартина?

XI.

    1. Теперь приступим [к описанию] других добродетелей Мартина, что проявились во время его епископата. Недалеко от города, рядом с монастырем, находилось [некое] почитаемое место, ибо там по ложному мнению людей якобы были похоронены мученики. 2. Там же находился и алтарь, поставленный предшествующими епископами. Однако Мартин, не случайно найдя весьма сомнительной веру своих предшественников, потребовал от пресвитеров и клириков назвать имя мученика и время, когда претерпел он гонения: Мартин был движим великим сомнением в том, что память человеческая сохранила по этому поводу что-либо ясное и определенное. 3. Потому некоторое время спустя запретил он посещать это место, не полагаясь ни на [всеобщую] веру, ибо была она весьма сомнительной, ни мнение свое не подстраивая под суждение толпы, дабы не усилилось суеверие. И вот, однажды, призвав с собой нескольких монахов, пошел он к этому месту. 4. Затем, став над могилой, обратился с молитвой к Богу, желая узнать, чья эта гробница и за какие заслуги пребывает она здесь. И вот, когда повернулся он налево, то увидел отвратительнейший и ужасный призрак. Тогда Мартин повелел ему назваться и поведать о своем прегрешении. Тот сообщил свое имя и рассказал о преступлении. Когда-то он был разбойником, за что его и казнили, а почитаем он оказался благодаря заблуждению толпы. Ничего общего у него с мучениками не было, ибо они приуготовлены к славе, он же - к мукам. 5. Подобно чуду внимали голосу рассказчика те, кто присутствовал при этом, самого его однако не видя. Тогда Мартин сделал так, чтобы они [смогли] его увидеть и повелел унести из этого места находившийся там алтарь. Так Мартин освободил народ от суеверных заблуждений.

XII.

    1. Однако спустя некоторое время случилось так, что, идя по дороге, столкнулся Мартин с телом некоего язычника, которое нечестивым образом несли к месту упокоения. Увидев в отдалении идущую навстречу толпу, Мартин остановился, ибо все это было [весьма] необычно. Их разделяло примерно шагов пятьсот, так что [поначалу] было трудно распознать, что же там происходит. 2. Но вскоре разглядел он группу крестьян и развевающиеся по ветру пелены, покрывающие тело [умершего]. Тут он понял, что перед ним обряд языческого жертвоприношения, ибо таков был обычай у крестьян Галлии, что по ужасному безумию своему обносили они вокруг своих полей изображения демонов, одетые в белые одежды. 3. И вот тогда, осенив их знаком креста, повелел Мартин толпе не трогаться с места и опустить свою ношу [на дорогу]. Тут же чудесным образом эти несчастные сначала застыли, словно камни, 4. а затем, когда с великим усилием попытались продолжить свой путь, оказались не в силах двинуться вперед и стали кружиться на месте до тех пор, пока, наконец сдавшись, не положили тело на землю. Пораженные [происшедшим], смотрели они друг на друга, пытаясь понять, что же с ними произошло. 5. Но когда блаженный муж узнал, что толпа эта намеревается просто похоронить [умершего], а не сделать его предметом поклонения, тут же, подняв руку, дал им разрешение удалиться и унести тело. Так Мартин по своему желанию сначала вынудил их остановиться, а затем разрешил им уйти.

XIII.

    1. Когда же в некоей деревне Мартин разрушил очень древний храм и срубил сосну, которую весьма почитали в ближайшей округе, то главный жрец этого места и прочие язычники, собравшись толпой, оказали ему сопротивление. 2. Ибо, хотя они по воле Божьей во время разрушения храма были спокойны, уничтожения дерева не потерпели. Мартин их настоятельно увещевал, говоря, что нет ничего священного в этом дереве: лучше последовали бы они тому Богу, которому он служит, дерево же следует срубить, ибо оно посвящено демону. 3. Тогда один из язычников, который был посмелее, сказал: "Если ты имеешь что-либо от Бога своего, которого, как говоришь, почитаешь, я выставляю залог: мы сами срубим это дерево и ты можешь взять его себе. И если будет с тобой твой, как ты говоришь, Бог, то уйдешь [отсюда невредимым]". 4. Тогда Мартин, бестрепетно уповая на Бога, пообещал сделать так. И вся толпа язычников согласилась на эти условия, полагая, что повалить дерево будет легко, если только они не встретят сопротивления местных богов. 5. И вот, когда один из [язычников] пригнул дерево в ту сторону, куда оно, подрубленное, должно было упасть, туда положили связанного Мартина и оставили его под наблюдением крестьян, ибо никто не сомневался, что сосна упадет именно на него. 6. После этого язычники сами с великой радостью и ликованием стали рубить свое дерево. Чуть поодаль стояла толпа зевак. И вот [начала] сосна понемногу раскачиваться и уже грозила рухнуть. 7. Стоявшие невдалеке монахи были в отчаянии и, напуганные явной опасностью, потеряли всякую надежду и веру, приготовившись увидеть неминуемую смерть Мартина. 8. А он, бестрепетно уповая на Бога, ждал, когда же сосна с великим шумом рухнет на него. И вот она уже нависла над ним, вот уже падает, но он, вскинув навстречу ей руку, сотворил спасительный знак [креста]. Тут же, - можно было подумать будто срубленное дерево само развернулось, - сосна была отброшена в противоположную сторону так далеко, что чуть не сбила с ног крестьян, стоявших в безопасном отдалении от места события. 9. Язычники, обратившись к небу, издали крик и застыли, [пораженные] этим чудом. Монахи же плакали от радости: имя Христа радостно всеми возглашалось. В тот день достаточно было сделано для спасения этой местности. Ибо не оказалось почти ни одного из этого огромного множества язычников, кто бы, отбросив нечестивое заблуждение, не узрел в этом событии милосердную десницу Господа Иисуса Христа. И воистину до Мартина мало кто, да, фактически, никто, в этой местности имя Христа не признавал. И вот, настолько примером своим и добродетелями укрепил блаженный муж его, что после Мартина уже не было ни одной местности, которая не обрела бы либо часто посещаемые церкви, либо многолюдные монастыри. Ибо там, где разрушал он языческие капища, там и воздвигал церкви и монастыри.

XIV.

    1. Тогда же немалую добродетель явил Мартин и в другом подобном деле. Ибо, когда пришел он в одну деревню, где находился очень древний храм и весьма почитаемый огонь, случилось так, что порывом ветра пламя перебросилось на расположенный рядом дом. 2. Увидев это, Мартин быстро взобрался на крышу и устремился к разгоравшемуся огню. И вот чудесным образом пламя повернуло против ветра, словно вспыхнула некая борьба меж двух стихий. Так [необыкновенной] силой Мартина огонь был удержан там, где ему повелел блаженный муж. 3. И в [другой] деревне, имя которой было Лепроза, пожелал Мартин разрушить такой же переполненный нечестием храм, но столкнулся с таким сопротивлением толпы язычников, что несправедливо был изгнан оттуда. 4. Тогда, уйдя в соседнее место, облекшись там на три дня во власяницу, [посыпав голову] прахом и предавшись посту и молитвам, просил Мартин Господа, чтобы, если не может разрушить этот храм рука человеческая, то пусть низвергнет его небесная сила[717]. 5. И тут, внезапно, два ангела, вооруженные копьями и щитами, явили ему образ небесного воинства, говоря, что посланы они Богом, дабы никто во время разрушения храма не противодействовал Мартину: потому и вернулся он обратно, желая завершить начатое дело. 6. И вот, войдя в деревню, в присутствии безмолвной толпы язычников Мартин до основания разрушил нечестивое строение, а все алтари и идолов обратил в прах. 7. Увидев в этом веление Бога не противодействовать епископу, пораженные и напуганные обитатели деревни почти все уверовали во Христа, громко крича, что почитаться должен [только] Бог Мартина, идолы же достойны презрения раз они ни себя, [ни других[718]] не смогли защитить.

XV.

    1. Теперь я расскажу о том, что произошло в одной из деревень эдуев[719]. Там Мартин, как обычно, разрушал капище, и множество язычников из крестьян, разъярившись, набросились на него. И когда один из них, наиболее смелый, обнажив меч, замахнулся им на блаженного мужа, то отраженный епископским паллием удар пришелся на обнаженную шею Мартина. 2. Этим чуть не убил его язычник, но, когда вновь поднял он руку на епископа, то тут же оказался поверженным на землю и, устрашенный гневом Бога, стал молить о прощении. 3. И нет в этом ничего удивительного. Ибо однажды Мартина, низвергавшего идолов, кто-то попытался ударить ножом, но от этого же удара железо само выпало из рук [нападавшего]. 4. И часто перечившим ему крестьянам Мартин так души языческие смягчал, что при свете открывшейся им истины они сами свои святилища разрушали.

XVI.

    1. И столь могущественен был Мартин в благодати забот своих, что не было почти никого, кто, приходя к нему больным, сразу же не обрел бы исцеления. Это ясно видно хотя бы из следующего примера. 2. Некая девушка из Тревиров[720] была столь сильно разбита параличом, что долгое время тело ее ничего из свойственного человеческому организму исполнять не могло. И она уже почти умерла, и жизнь в ней едва теплилась. 3. Опечаленные родственники давно уже пребывали в ожидании неминуемых похорон. Но вот стало известно, что в город этот пришел Мартин. Когда об этом узнал отец девушки, побежал он просить за полумертвую дочь. 4. А Мартин в это время уже входил в церковь. И вот на глазах у всего народа и многих присутствовавших там епископов старец, рыдая, пал ему в ноги и сказал: "Дочь моя умирает, сраженная страшной болезнью, а это хуже, чем просто смерть. Одним лишь духом живет она, телом же - давно мертва. Прошу тебя, приди к ней и благослови ее, ибо верю я, что через тебя обретет она здоровье". 5. Мартин, смущенный такими словами, удивился и воспротивился, говоря, что нет у него такой силы, что суждение старца ошибочно, ибо не достоин он, Мартин, того, чтобы посредством него Господь явил знак такой власти. Еще сильнее стал, плача, упорствовать и умолять старик, чтобы посетил он бездыханную. 6. Наконец, побуждаемый окружавшими его епископами, Мартин отправился в дом девушки. Огромная толпа наблюдала у дверей - что же предпримет раб Божий. 7. И прежде всего там были ее домашние, имевшие все необходимое при такого рода случаях. Мартин же простерся на полу в молитве. Затем, пристально глядя на больную, потребовал принести ему масла, ибо, когда благословлял девушку, то силой влил ей в уста освященную жидкость. И тотчас же окружающие издали крик: 8. После первого же прикосновения начали члены ее оживать и вскоре она уже твердо стояла на ногах.

XVII.

    1. Тогда же раб некоего Тетрадия, мужа проконсульского звания, будучи охваченный бесом, терзался жестокой болью. И вот, когда попросили Мартина возложить на него руку, велел он привести этого раба к себе. Однако нечистый дух не позволил рабу выйти из своей каморки, где он жил, и на всех входящих он бросался с великой яростью. 2. Тогда Тетрадий бросился в ноги блаженному мужу, умоляя самому прийти к дому, в котором жил одержимый бесом. 3. И Мартин, дабы одолеть нечестие язычника, ибо Тетрадий в то время все еще был опутан предрассудками идолопоклонства, согласился прийти в его дом. После этого проконсул поклялся, что если бес из мальчика будет изгнан, то быть ему, Тетрадию, христианином. 4. И вот Мартин, возложив руку на одержимого, обратил в бегство нечистую силу. Увидев это, Тетрадий уверовал в Господа Иисуса Христа и тут же был оглашен[721], а чуть позже крещен. И всегда почитал он Мартина творцом того чуда и своего спасения.
    5. В том же городе, подойдя к дому некоего [почтенного] отца семейства, застал его Мартин стоящим у самого порога. И рассказал сей муж, что в атрии[722] дома своего только что увидел он ужасного демона. Тогда Мартин повелел злому духу удалиться, но тот, схватив замешкавшегося хозяина дома, стал терзать его и всех окружающих самым нещадным образом. Затрясся дом, переполошилось семейство, народ бросился бежать. Мартин же устремился к беснующемуся и сначала повелел ему замереть. 6. И когда тот стал страшно скрежетать зубами и широко раскрывать рот, Мартин вложил ему туда пальцы и сказал: "Если ты имеешь хоть какую-то власть, откуси их". 7. И даже если бы в это время тому воткнули в глотку раскаленное железо, то все равно сколь угодно долго и безо всяких последствий пальцы блаженного мужа могли бы касаться его зубов. Тогда злой дух был вынужден бежать из охваченного болью и муками тела. Однако не позволено было ему удалиться через рот, потому, оставив после себя мерзкий след, извергся он вместе с испражнениями утробы.

XVIII.

    1. Тогда же появилась в том городе весть о восстании и вторжении варваров. Мартин тотчас повелел привести к себе одержимого бесами и приказал ему доподлинно изложить насколько истинен этот слух. 2. Тот признался, что в нем сидят десять демонов, которые и распространили это измышление среди народа с тем, чтобы хотя бы таким способом, напугав Мартина, заставить его бежать из города: ни о каком вторжении варваров они не знают. И когда прилюдно созналась в содеянном нечистая сила, то город освободился от всякого страха и волнения.
    3. Также, когда у Паризия[723] Мартин вместе с огромной толпой входил в ворота города, то ко всеобщему ужасу поцеловал и благословил несчастного обличьем прокаженного: тут же вся болезнь его прошла. 4. На следующий день тот, блистая чистой кожей, пришел в церковь и принес благодарность за обретенное исцеление. Нельзя также умолчать и о том, что срезанные края верхней одежды и власяницы Мартина, [будучи возложенными] на расслабленных, часто возвращали им силы. 5. Также вложением пальцев или возлаганием их на шею нередко блаженный муж изгонял из страждущих недуги.

XIX.

    1. Бывший префект Арборий, муж весьма святой и твердой веры, когда дочь его оказалась поражена тяжелейшей лихорадкой, письмо [адресованное] Мартину, в котором была изложена суть прискорбного происшествия, возложил на грудь девушки, [метавшейся] в жару, и тут же лихорадка была изгнана. 2. Это событие произвело на Арбория столь огромное впечатление, что он посвятил дочь свою Богу и вечной девственности. И направив ее к Мартину, представил ему подлинное свидетельство его добродетелей, ибо дана была власть блаженному мужу исцелять даже в свое отсутствие. Также пожелал Арборий, чтобы никем другим, а только Мартином были даны ей одежды девственницы и проведен обряд посвящения.
    3. Паулин, ставший впоследствии мужем великого примера[724], как-то тяжело заболел глазами и уже покрыл их непроницаемый мрак, но, когда Мартин коснулся его очей губкой, то, сразу удалив всю боль, вернул ему прежнее здоровье. 4. Да и сам Мартин, выходя однажды по какому-то делу из трапезной и упав из-за неровностей ступенек с лестницы, получил множество ран. И вот, когда охваченный сильными болями и почти бездыханный был он положен в своей келье, то ночью привиделся ему ангел, омывший его раны и смазавший его ушибы и синяки. На следующий день настолько восстановилось его здоровье, что никто не поверил, что днем ранее с ним случилась какая-то неприятность. 5. Но долго можно перечислять подобные примеры. Наверное, достаточно и этого малого числа, чтобы нам не умолчать об истине, заключенной в наиболее выдающихся из них, и избежать небрежения при описании.

XX.

    1. И дабы не путать малое с великим, - хотя это и характерно для нашего века, в котором уже все испорчено и повреждено и чуть ли не исключением является тот первосвященник, который не раболепствует постоянно перед светской властью, - когда многие епископы со всех концов света съехались к императору Максиму[725], мужу нрава высокомерного, вознесенному победой в гражданской войне, и когда вокруг него расцвела низкая лесть, а достоинство священнического сана подверглось унижению через прихоти царских клиентов, только в Мартине тогда пребывала апостольская власть. 2. Ибо даже если и следовало просить о ком-то перед императором, то он скорее требовал, чем просил. Часто Мартин отказывался от императорских пиров, [прямо] говоря, что не может разделять трапезу с тем, кто одного императора лишил государства, а другого жизни[726]. 3. И вот, когда Максим утвердился в захваченной не по своему желанию власти, - ибо по воле Божьей возложил он на себя через воинов своих обязанность оружием защищать государство, и вполне явно в этом просматривалась ничья иная воля, но Божья, поскольку столь невероятным образом была одержана им победа, что никто из его противников не пал в сражении, - то побежденный в конце концов размышлением или уговорами Мартин пришел на пир, что чудесным образом послужило к прославлению императора, чего тот и добивался. 4. На пир этот собрались, словно на праздничное торжество, главнейшие и выдающиеся мужи[727], префект[728], он же консул Эводий, муж, для которого никогда никакого закона не существовало, двое комитов, наделенных высшей властью[729], брат императора и дядя. Между ними расположился пресвитер Мартина, сам же блаженный муж присел на стульчике около царя. 5. Примерно в середине пиршества, как это принято, слуга передал царю чашу. Тот приказал поскорее передать ее святому епископу, ожидая и надеясь, что Мартин примет кубок из его рук. 6. Однако Мартин, отпив, передал чашу своему пресвитеру, тем самым показывая, что он не придает никакого значения тому, кто будет пить первым после него, что ему все равно кого предпочесть пресвитеру: самого царя или его приближенных. 7. Этим поступком император и все, кто там присутствовал, были весьма удивлены, ибо тем самым Мартин и их оценил. И мгновенно разнеслось по дворцу то, как поступил Мартин на обеде у царя, ибо никто из епископов не поступал на пирах столь справедливо по отношению к нижестоящим. 8. И еще задолго до этого все тому же Максиму было предсказано, что если двинется он в Италию, куда и собирался он идти войной на императора Валентиниана, то в первом сражении быстро победит, но спустя некоторое время будет убит. 9. Так, как мы знаем, и случилось. Ибо со вторжением Максима в Италию Валентиниан обратился в бегство, но год спустя, собрав людей, убил плененного Максима в стенах Аквилеи.

XXI.

    1. Известно также, что довольно часто Мартин видел ангелов и они говорили с ним, предупреждая о том, что столь же явно и правдоподобно предстает перед глазами и дьявол, который появляется либо в собственном обличии, либо в других образах придает привлекательность всякому непотребству, скрываясь при этом под многими личинами. 2. Ибо когда дьявол понимал, что не может укрыться, то часто обращался в бегство, поскольку своими кознями не удавалось ему ввести Мартина в заблуждение. Однажды [дьявол], неся на руках раненного быком [человека], с превеликим шумом ворвался в келью [Мартина] и, указывая на пострадавшего, а также радуясь только что совершенному злодеянию, сказал: "Где же, Мартин, твоя сила? Я только что убил одного из твоих". 3. Тогда Мартин, созвав братию, поведал им о том, что возвестил ему дьявол. Затем он велел потрясенным [монахам] по одному разойтись по своим кельям. Все были поражены этим событием. И хотя в то время никто из братии не отсутствовал, [все же не было] одного крестьянина, нанявшегося за плату перевезти воз дров. Сказали, что он ушел в лес. 4. Тогда [Мартин] приказал, чтобы кто-нибудь вышел ему навстречу. И вот недалеко от монастыря он был найден уже почти бездыханным. Но из последних сил поведал он монахам причину раны своей и смерти, а именно: в то время, как подтягивал он ослабевший повод у упряжки волов, один из них, боднув головой, вонзил ему в живот свой рог. Вскоре после этого [крестьянин] умер. Наверное по воле Божьей была тогда дана дьяволу такая власть. 5. В Мартине удивительным было то, что не только уже рассказанное нами ранее, но и многое подобного рода, если уж оно случалось, задолго до того он предвидел или узнанное братии сообщал.

XXII.

    1. Часто дьявол, пытаясь утеснить святого мужа уловками тысяч препятствований, являлся ему воочию в самых различных обликах. Иногда представал он, приняв облик Юпитера, чаще всего Меркурия, нередко также - Венеры и Минервы, против чего неустрашимый Мартин оборонялся осеняя себя крестным знамением и прибегая к помощи молитвы. 2. И часто были слышны крики, которые в смятении издавал этот демон бесстыдными голосами, но [Мартин], зная всю тщету и ложность его поношений, был неколебим. 3. Также свидетельствовали некоторые из братии, что сами слышали демона, кричащего дурными голосами на Мартина и указывавшего на преступления немногих: почему де в монастыре некоторые из монахов, которые крещение когда-то разными ошибками запятнали, после были вновь приняты в общение. 4. Мартин, борющийся с дьяволом, твердо ему отвечал, что прежние грехи очищаются обращением к лучшей жизни и по милосердию Божьему грешники должны быть освобождены от грехов, если перестали грешить. Тогда дьявол, возражая, стал утверждать, что милосердие не распространяется на преступников и никакого снисхождения от Бога раз и навсегда павшим не может быть дано. 5. Тут Мартин воскликнул: "Если бы ты сам, несчастный, отступился от притеснения людей и покаялся за деяния свои в день скоро грядущего Суда, то я, уповая на Господа Иисуса Христа, обещал бы тебе прощение". О, сколь велика [была] надежда [Мартина] на милосердие Божие; даже если и невозможно было исполнить [обещанное], то сколько [при этом] проявилось любви! 6. И потому о дьяволе и его проделках пошел слух, по-видимому, не лишенный основания, о чем и следует сказать, повествуя об имевшем место, ибо во всем этом была явлена отчасти и некая сила Мартина, и событие достойное названия чуда и упоминания. [Но следует быть весьма] осторожным в подражании, если такое случится где-нибудь еще.

XXIII.

    1. Некто Кляр, знатнейший юноша, затем пресвитер, а ныне по благополучной кончине своей - блаженный, когда, оставив все, пришел к Мартину, то за короткое время достиг полноты высшей веры и всех добродетелей. 2. И вот, когда соорудил он себе недалеко от епископского монастыря хижину и многие братья стали обретаться рядом, пришел к нему некий юноша по имени Анатолий, укрывшийся под видом смиренного и невинного во всем монаха, и некоторое время жил вместе с другими. 3. Но вот, спустя некоторое время, стал он утверждать, что общается с ангелами. Когда этому никто не поверил, то он принудил многих к вере некими свидетельствами. Наконец, Анатолий дошел до того, что стал утверждать, будто между ним и Богом ходят вестники и уже пожелал объявить себя одним из пророков. Однако Кляра никак не мог он склонить к вере. 4. Анатолий грозил ему гневом Божьим и земными карами, поскольку тот не верил в его святость. 5. В конце концов он так, говорят, воскликнул: "Этой ночью дарует мне Господь белые одежды, облачившись в которые я прилюдно предстану перед вами, и это будет вам знаком, что благодать Божия на мне; на том, кому Бог дарует одежды". 6. Тогда многие собрались и стали ждать этого события. И вот примерно в полночь с великим грохотом содрогнулась земля и все увидели: монастырь стоит на том же месте, а келья, в которой жил этот юноша, воссияла ярким светом, в ней грянул гром и послышался гул многих голосов. 7. И когда вслед за этим воцарилась тишина, один из братьев [по имени Сабатий], войдя внутрь, позвал к себе и показал тунику юноши, в которую тот [обычно] одевался. 8. Пораженный Сабатий созвал всех остальных, подбежал и сам Кляр, и осененная светом одежда всем полностью все прояснила. Была она очень мягкой, белизны необыкновенной, отливала пурпуром, однако невозможно было понять какого она происхождения или из какой шерсти изготовлена. Тем не менее внимательному взгляду или касанию пальцев она представлялась не иначе как одежда. Между тем Кляр понуждал братьев предаться молитве, дабы Господь явил им что-нибудь более очевидное, чем уже было. 9. Потому оставшаяся часть ночи была посвящена хвалебным песням и псалмам. Когда же наступил день, братия пожелала, взяв Анатолия за руку, отвести его к Мартину, точно зная, что того невозможно провести дьявольскими чарами. 10. Тогда несчастный, дабы не представать перед Мартином, начал сопротивляться и громко кричать, что это ему запрещено. И когда все же принудили его вопреки желанию идти, [чудесная] одежда исчезла прямо в руках держащих ее. 11. После этого уже никто не сомневался в том, что Мартину дана власть, дабы, представ перед блаженным мужем, дьявол не мог свои наваждения долго скрывать или утаивать.

XXIV.

    1. Однако, стало известно, что примерно в это же время в Испании объявился юноша, который, обретя себе многими свидетельствами широкую славу, вознесся до такой степени, что провозгласил себя Илией[730]. 2. И когда многие неожиданно уверовали в него, то он пошел еще дальше и заявил, что он - Христос. Это настолько ввело всех в заблуждение, что некий епископ по имени Руф стал почитать его как Бога, вследствие чего ныне мы видим Руфа лишенным сана. 3. Многие из братьев наших утверждали, что в это же время и на Востоке появился некто, утверждающий, что он Иоанн[731]. Из всего этого мы можем заключить, что с появлением подобного рода лжепророков, близится приход Антихриста, который посредством их проясняет тайну зла.
    4. И, наверное, не следует умолчать и о том, сколь искусной хитростью в эти же дни дьявол искушал Мартина. Ибо как-то днем, упреждая молитву, объятый пурпурным светом, яркостью сияния которого можно легче ввести в заблуждение, а также одетый в царские одежды, увенчанный диадемой из драгоценных камней и золота и в золотых же башмаках, с приветливой улыбкой и приятной внешностью, дабы ничего не [заставило] подумать о дьяволе, предстал он перед молящимся Мартином в его келье. 5. И поскольку сначала Мартин был введен в смущение его видом, то долго они оба пребывали в полной тишине. Тогда первым заговорил дьявол: "Узнай, Мартин, кто перед тобой: я - Христос. Намереваясь сойти на землю, прежде всего я решил явиться тебе". 6. Когда на это Мартин промолчал и ничего не сказал в ответ, дьявол еще раз решил проявить свою дерзость: "Мартин, - сказал он, - почему ты медлишь уверовать в то, что видишь? Я - Христос". 7. Тогда Мартин, просветленный Святым Духом в том, что это дьявол, а не Бог, так сказал: "Господь Иисус говорил, что придет ни облаченным в пурпур, ни в сиянии диадемы; я не поверю никакому иному Христу, кроме как в том обличии, в котором он страдал, и тем знакам креста[732], которые он явил". 8. При этих словах дьявол тут же исчез как дым и келья наполнилась таким зловонием, что тем самым он оставил явное свидетельству тому, что это был именно сатана. И дабы кто-либо случайно не посчитал все это за выдумку, [я говорю], что о случае этом, только что мною описанном, я услышал из уст самого Мартина.

XXV.

    1. Ибо когда верой его широко известной, жизнью и стремлением к добродетели мы воспламенились, нами в знак признательности и по стремлении узреть его было предпринято паломничество, так как уже тогда было у нас страстное желание описать его жизнь, о которой мы частично узнали от него самого, насколько он позволил себя расспросить об этом, частично же от тех, кто был очевидцем или знал тех, кого мы знали. 2. Но в то же время невозможно было поверить в то, с каким смирением, с какой кротостью принял он меня, возблагодарив и возрадовавшись более всего Богу, ибо [гораздо] больше обрел он от нас, чем мы, предпринявшие это путешествие, от него. 3. Меня, недостойного, - я [так и] не осмелился [попросить его] об исповеди - когда удостоил приобщения к святой своей трапезе, то сам воду для рук наших предложил, а вечером сам ноги нам омыл. И никак я не мог сопротивляться или гневаться, ибо столь был подавлен его величием, что полагал прегрешением выразить свое неудовольствие. 4. Беседа же его с нами была ни о чем ином, как о соблазнах мира и бренности светской жизни; о том, чтобы мы были достойными детьми и воинами Господа Христа. И приводил он нам замечательнейший пример выдающегося мужа нашего времени Паулина, - о нем мы уже упомянули, - который всеми силами стремился следовать Христу, [будучи] почти единственным в те времена исполненным евангелического дара; 5. призывал нас ему следовать, ему подражать; и - блажен век сей, раз можно привести пример такой добродетели, когда, следуя слову Божьему, богатый и имущий многое [из своего] продал и раздал бедным, что явилось деянием неслыханным. 6. И сколько в словах Мартина и речи его было величия, сколько достоинства! Сколь страстен, сколь неутомим он был, сколь легко и доступно отвечал на вопросы желавшего написать [о нем]! 7. И поскольку, я знаю, многие неверующие [с сомнением отнесутся] ко всему сказанному, ибо, наверняка, не поверят тому, чему я сам был свидетелем, то призываю в свидетели Иисуса и [наше] общее чаяние[733], что никогда не слышал речи, [исполненной] столького ума, доброго нрава и чистого слова. И сколь же мала эта хвала добродетелям Мартина! 8. И разве не чудом было все это для человека необразованного, хотя и не лишенного [определенных] дарований.

XXVI.

    1. Но вот книга [моя] уже требует окончания, произведение должно быть завершено. И не потому, что все, кто бы мог рассказать о Мартине, умерли, но потому, что мы, как бездарные поэты, небрежные в конце труда [своего], подавлены обилием материала. 2. Ибо, если деяния его мы так или иначе смогли выразить словами, то внутреннюю его жизнь и повседневные привычки, душу, всегда устремленную к небу, - никогда, честно скажу, никакими словами не выразишь. А именно: эту твердость и умеренность в воздержании и постах, неутомимость во время ночных бдений и молитв, ночные и, равным образом, дневные после этого делa . И не было никакого перерыва в [заботе о] деле Божьем, когда бы он предался отдыху или [постороннему] занятию, даже еде или сну, разве что по необходимости природной. 3. И, признаюсь честно, если, как утверждают, сам Гомер являлся ему из преисподней, то это вполне могло быть, ибо все в Мартине пребывало [гораздо] в большей степени, чем это можно было бы описать словами. Никогда никакой час или мгновение не проходили, чтобы не устремлялся он к молитве или чтению; впрочем и во время чтения или другого занятия, никогда душу от молитвы не отвлекал. 4. Ведь у кузнецов, например, есть такой обычай: во время своей работы они ради отдыха ударяют по пустой наковальне. Так и Мартин, занимаясь, казалось, посторонним делом, он всегда молился. 5. О, воистину это был блаженный муж, в котором не было лукавства: никого не осуждал, никого не проклинал, никому злом за зло не воздавал. Ибо против всех несправедливостей обрел такое терпение, что, когда стал епископом, без всякого порицания переносил он поношения самых низших клириков и потому либо изгонял их позже, либо все же удерживал своей любовью, в которой сам [постоянно] пребывал.

XXVII.

    1. Никто никогда не видел его во гневе, никто - раздраженным или смеющимся; он всегда был ровен. Казалось, что небесная радость, превосходящая человеческую природу, всегда пребывает на его лице. 2. Никогда ничего, кроме Христа, в речи его, никогда ничего, кроме благочестия, мира и милосердия в сердце его не пребывали. И многих своих недоброжелателей, которые на невинного и смиренного змеиными языками и ядовитыми словами клеветали, имел он обыкновение оплакивать за грехи их. 3. Конечно, мы встречаем завистников его добродетели и жизни, которые ненавидят в нем то, чего в себе не находят и чему не имеют силы подражать. Потому, о сколь же нечестивы печаль и скорбь тех, кто является чуть ли не гонителями его, и тех, кто сам был изгнан епископом. 4. Не стоит [здесь] называть кого-либо по имени, хотя нас самих облаивают со всех сторон. Достаточно будет, если кто-нибудь из них прочитает это, признает и устыдится. Если же разгневается, [то значит] подтвердит, что [это] о нем сказано, в то время как мы, возможно, имели ввиду других. 5. Не исключаем мы и того, что и нас тоже вместе с этим мужем ненавидят. 6. Я полагаю бесспорным, что всем святым [мужам] эта книжка понравится. В остальном же, если кто-то нечестиво ее прочтет, то сам согрешит. 7. Я же знаю о себе [лишь] то, что писал подвигнутый любовью ко Христу и с верой в [свое] дело, обнародывая бесспорное и говоря правду; и да обретет приуготовленную Богом награду, я надеюсь, не тот, кто прочитает, а тот кто уверует[734].

ДИАЛОГИ

ДИАЛОГ I

I.[735]

    1. Когда сошлись [как-то] вместе я и Галл, муж любезнейший мне и из-за памяти о Мартине, ибо был он из числа его учеников, и из-за заслуг своих, то к нам присоединился и мой Постумиан, [некогда] оставивший родину и [недавно] вернувшийся с Востока, где он пробыл три года. 2. Я обнял любимейшего человека, припал к его коленам, поцеловал ноги, и мы, взволнованные тем, что столько времени [не виделись] друг с другом, то смеясь, то плача, [стали неспешно] прохаживаться [по келье], а потом, постелив свои власяницы, сели на землю. 3. И вот первым молвил слово Постумиан, пристально смотря мне в глаза: “Когда я был в далеких египетских краях, восхотелось мне дойти до моря. Там увидел я грузовое судно, что уже готовилось отплыть с товаром, державшее путь в Нарбон[736]. И вот ночью, во сне, предстал мне ты и, взяв меня за руку, повлек [за собой] и привел [на это судно]. Вскоре, когда рассвет разогнал ночную мглу, проснувшись там, где я отдыхал, стал я размышлять о [значении] этого сновидения, и такой вдруг внезапно навалившейся тоской по тебе был охвачен, что без всякого промедления взошел на корабль. На тридцатый день мы прибыли в Массилию[737], оттуда добрался я к вам через десять дней: настолько удачным было плавание с благочестивой целью. Ты же сейчас поведай нам, тебя обнявшим и наслаждающимся [общением] с тобой, зачем мы столько морей переплыли и столько земель прошли”. 4. На это я ответствовал так: “В то время, как ты пребывал в Египте, я всегда был вместе с тобой и душой и помыслами, любовь твоя была со мной днем и ночью и поскольку ты предполагаешь вскоре снова покинуть меня, то потому, жадно внимая тебе, я смотрю на тебя, тебя слушаю, с тобой говорю, никого не допуская в нашу тайну, которая пусть останется в этой уединенной келье [между] нами. Ибо присутствие нашего Галла, я надеюсь, ты перенесешь без неприязни, поскольку и он твоему приходу, как ты сам видишь, так же как и я, чрезвычайно рад”. 5. “Несомненно правильным, - ответил Постумиан, - будет удержать в нашем сообществе Галла: хотя он мне малоизвестен, но поскольку он мил тебе, то не может и мне не понравиться, особенно раз он из учеников Мартина. И я, рассказывая, как вы просите, ничуть не буду обременен сообществом вашим, ибо затем я и прибыл сюда, чтобы, после того, как обнимет меня мой Сульпиций, многословно удовлетворить его желание”.

II.

     1. “Действительно, - сказал я, - ты достаточно познал сколь много может благочестивая любовь: именно она, по нашему [мнению], причина того, что ты, столько морей и земель пройдя, я бы сказал, от восхода солнца до его заката, [к нам] пришел. 2. А потому приступай, так как и секретов между нами [никогда] не было, и словом твоим мы, должно быть, будем увлечены, ибо хочу я, чтобы ты описал нам свое паломничество во всех подробностях: как на Востоке вера Христова, которая есть прибежище святых[738], процветает, как установлениями монашескими, великими знамениями и добродетелями в рабах своих Христос проявляется. Ибо воистину, поскольку живем мы в таких краях, где сама жизнь нам в тягость, то охотно послушали бы тебя, можно ли жить христианам в пустыне”. 3. На это Постумиан ответил: “Сделаю так, как ты пожелаешь. Но сначала прошу тебя сказать: все ли те священники, которых я покинул, остались такими же, как и прежде”. 4. Тогда я сказал: “Не надо расспрашивать о тех, кого ты или вместе со мной, [как я полагаю] знал, или, если не знаешь, то лучше и не слышать. Я не могу скрыть того, что не только те, о которых ты спрашиваешь, [остались] ничем не лучше, чем ты знал их раньше, но и один из наших, некогда любимый, в котором мы имели обыкновение отдыхать душой от нападок их, был более строг к нам, чем должно. Но ничего более сурового о нем я не скажу, ибо друга я и [тогда] чтил, и даже теперь люблю, хотя [ныне] он считается врагом. 5. Мне же это возвращение к пережитому причиняет великую боль, [ведь] мы навсегда лишились дружбы умного и религиозного мужа[739]. Однако, оставим то, что исполнено печали: лучше тебя, как ты давно обещал, послушаем”. 6. “Да будет так”, - ответил Постумиан. Когда сказал он это, все мы немного помолчали, затем он пододвинул ко мне поближе власяницу, на которой сидел, и начал так:

III.

    1. “За три года до этого, когда с тобой, Сульпиций, уезжая, я попрощался, мы отплыли на корабле из Нарбона и на пятый день прибыли в африканский порт: столь благоприятным по воле Божьей было плавание. 2. Возжелала душа [моя] посетить Карфаген, святые места и, прежде всего, поклониться могиле мученика Киприана[740]. На пятнадцатый день, вернувшись обратно в порт и выйдя в открытое море, направились мы, противодействуя австру[741], к Александрии и вошли в Сирт[742]: поэтому осторожные моряки, бросив якорь, остановили судно. 3. Перед глазами простиралась земля, подплыв к которой на лодке, мы обнаружили полное отсутствие человека, и я, ради более внимательного изучения местности, направился дальше. Примерно в трех милях от берега, среди песков, я увидел небольшую хижину, которая была покрыта точно таким образом, как рассказывает Саллюстий[743] - как бы килем корабля: достаточно прочными досками для того, чтобы не боятся сильного дождя - 4. бывали там дожди никогда никем неслыханной силы - и таковы были порывы ветра, что если даже при ясном небе начинал он вдруг дуть, то сильнее был на земле, чем тот, который на море вызывал кораблекрушение. Не всходит там никаких растений, ни злаков, ибо в [этом] переменчивом месте порывы ветра уничтожают сухим песком все. 5. Но когда ветры поворачивают со стороны моря, земля порождает весьма редкую и жесткую траву, а также сорняки: они вполне пригодны в пищу овцам. Население [этих мест] живет молоком: те же, кто более умелы или, я бы так сказал, богаче, употребляют [даже] ячменный хлеб. Там [бывает] только один урожай [в год], который обычно, быстро всходя по причине [жаркого] солнца, [быстро же] убирается из-за бушующих ветров, ибо брошенное в землю семя созревает на тридцатый день. Люди же там живут не иначе, как поступая по собственному желанию, поскольку все освобождены от налогов. 6. Ибо [место это] - граница с Киренаикой[744], примыкающее к той пустыне, что простирается между Египтом и Африкой, через которую когда-то Катон, убегая от Цезаря, вел свое войско[745].

IV.

     1. Итак, я направился к той хижине, которую увидел издалека: в ней я обнаружил старца, покрытого одеждой из шкур, вращающего рукой жернов. 2. Мы приветствовали его и он принял нас хорошо. Мы объяснили, что нас прибило к этому берегу и мы не можем сразу опять отправиться в путь, удерживаемые штилем на море: высадившись на дикий берег, пожелали мы, как то свойственно человеческой натуре, разведать место и узнать образ жизни обитателей; что мы христиане; затем особо спросили, нет ли в этих пустынных местах других христиан. 3. Тогда он, плача от радости, бросился нам в ноги, [потом] снова и неоднократно нас расцеловал и пригласил к молитве, затем, расстелив на земле баранью шкуру, предложил разделить [с ним] трапезу. 4. Завтрак подал он воистину изобильнейший, состоявший из половины ячменного хлеба. Нас было четверо, я же - пятый. Еще он принес пучок травы, имя которой я забыл, она похожа на мяту, обильна листьями, по вкусу напоминает мед: приятной ее сладостью мы были насыщены и довольны ”. 5. Тут я, улыбнувшись услышанному, спросил моего Галла: “Что, Галл, понравился бы тебе завтрак из пучка травы и половины хлеба на пятерых?” Тогда он, поскольку был очень скромным, покраснев, ибо в словах моих была насмешка, начал так: 6. “Ты, Сульпиций, по своему обыкновению не упускаешь случая, если таковой тебе предоставляется, посмеяться над нашей прожорливостью. Но ты смеешься жестоко, когда утесняешь нас, галлов, примером ангельской жизни, однако я полагаю, [судя] по стремлению к еде, что и ангелы едят, потому, боюсь, что ту половину хлеба и один съест. 7. Но киренец тот был воздержан, ибо его или необходимость, или природа заставила голодать, или же, наконец, их, я думаю, морская качка делает невосприимчивыми к еде: мы же находимся далеко от моря и, о чем я тебе постоянно говорю, мы - галлы. Но пусть лучше Постумиан вернется к рассказу о своем киренце”.

V.

     1. “Действительно, - [сказал] Постумиан, - отныне я буду остерегаться что-либо говорить о воздержании, дабы высокий пример не задевал наших галлов. 2. Но все же я скажу, что мы были на обеде у этого киренца, а впоследствии - мы пребывали у него в течении семи дней - и при других застольях: но оставим это, дабы Галл не посчитал, что над ним смеются. 3. Итак, на следующий день, когда некоторые из [местных] жителей стали стекаться к нам[746], мы узнали, что нашим гостеприимцем оказался пресвитер, что он с величайшем тщанием скрыл от нас. 4. Затем мы прошли вместе с ним к церкви, которая, будучи скрыта от нашего взора, располагалась примерно в двух милях [от его дома]. Она была покрыта простыми ветками и выглядела не лучше, чем хижина нашего хозяина, в которой можно было находиться не иначе, как согнувшись в три погибели. 5. Когда мы расспрашивали о нравах [тамошнего] люда, то мы нашли [воистину] прекрасным то, что никто из них не занимается ни покупкой, ни продажей. Они не знают, что такое ложь и воровство. Золота, и даже серебра, которых более всего домогаются смертные, они не имеют и не желают иметь. 6. Ибо, когда предложил я тому пресвитеру десять золотых монет, он отказался, мудро заявив, что золотом церкви не строятся, а скорее разрушаются. Потому мы оставили ему кое-что из одежды.

VI.

     1. И после того, как он с благодарностью принял это, мы по зову моряков поспешили к берегу и на седьмой день благополучно прибыли в Александрию, где [в то время] между епископами и монахами имела место отвратительная распря по тому поводу или причине, что, неоднократно собираясь вместе, епископы на многих своих синодах решили, дабы никто не имел и не читал книг Оригена, а он был ученейшим комментатором Священного Писания[747]. 2. Но епископы усмотрели в его книгах что-то нечестиво написанное. Тут я не берусь защищать сторонников Оригена, но они утверждали, что [все это] коварно приписано [ему] еретиками, и потому не только то, что заслуженно подверглось порицанию, но и остальное было проклято, - ибо вера читающих легко могла быть подвергнута искушению - дабы ложному не следовали и кафолическим рассуждением были бы привержены. И неудивительно, что в современных книгах и нынешних писаниях стараниями еретиков присутствует ложь, которая в некоторых сочинениях не боится нападать на евангельскую истину. 3. Против нее-то упорно сопротивляясь, епископы своей властью смешали правых с неправыми и всех вместе с самим автором прокляли, ибо [и так] более чем достаточно было книг, которые приняла церковь: следовало извергнуть полностью то чтиво, которое могло нанести больше вреда неразумным, чем принести пользы умным. 4. Мне же некоторые из тех книг они позволили подвергнуть изучению, но я не нашел в них ничего такого, что бы несомненно можно было назвать ложным, за что защитники его ложно бы бились. 5. Удивился я, что один и тот же человек может вызывать о себе настолько противоположные [суждения], что, с одной стороны, кому он понравился [говорили], что нет ему равных кроме Апостолов, с другой же, те, кто его осудили [утверждали], что никто не учил более ложно, [чем он].

 VII.

    1. И когда епископы читали многие отрывки из его книг, которые, как считалось, были против писаний кафолической веры, то по великой ненависти своей воспроизвели одно место, в котором утверждалось, что Господь Иисус как ради искупления человека облекся плотью и, крест ради спасения человека претерпев, смерть за бессмертие человека принял, так и этими же муками своими даже [прегрешения] дьявола искупил. Ибо так это доброте и милосердию Его присуще, что, если жалкого человека Он преображает, то и падшего ангела тоже освободит. 2. Когда это и другое подобного рода было обнаружено епископами, приключилась между ними по [великому] гневу [их] распря, которая, поскольку оказалась не в состоянии быть подавлена авторитетом первосвященников, прискорбным образом была передана для устроения порядка в церкви [рассмотрению] префекта, страхом перед которым братия была рассеяна и по разным местам монахи были разогнаны так, что грозными указами недозволенно им было собираться в каком-либо одном месте. 3. И то меня особенно встревожило, что Иероним, муж что ни на есть кафолический и самый сведущий в Священном Писании, первое время, как полагали, следовал Оригену, а ныне он же особо проклинает все его труды. И я бы не решился [тут] о чем-либо cудить [опрометчиво], ведь [даже] выдающиеся и ученейшие [мужи] разошлись здесь во мнении. 4. Однако, была ли это ошибка, как я думаю, или ересь, как считалось, но [ее] не только не смогли подавить многочисленными наказаниями священников, но никоим образом не смогла бы она распространиться столь широко, если бы не возросла через этот спор. 5. Вот такого рода смутой я и был застигнут, когда прибыл в Александрию. Хотя епископ этого города принял меня весьма радушно и даже лучше, чем я ожидал, и попытался удержать при себе, 6. но не смогла душа [моя] пребывать там, где пылала ненависть братского междоусобия. Ибо, даже если монахи и должны были, конечно же, подчиниться епископам, из-за этого не следовало бы отвергать, особенно епископам, столь долго жившего под знаком проповеди Христа.

VIII.

    1. Потому, уйдя оттуда, направился я в Вифлеем, что находится в шести милях от Иерусалима, от Александрии же - в шестнадцати переходах. 2. Церковью этого места управляет пресвитер Иероним[748], ибо это епархия епископа, который пребывает в Иерусалиме. Уже знакомый мне до этого паломничества, Иероним легко удержал меня, как я полагаю, безо всякого домогательства с моей стороны. 3. Муж же [этот] помимо заслуг веры и достоинств добродетелей, не только латинской и греческой, но и еврейской грамоте, так обучился, что никто не решится сравниться с ним в этих познаниях. Я буду весьма удивлен, если он не знаком вам через множество трудов, написанных им, когда весь мир его читает”. 4. “Еще бы, - сказал Галл, - он весьма и весьма знаком нам. Ибо как-то лет пять назад прочитал я какую-то его книжку, в которой весь род монахов наших[749] им весьма поносится и хулится. 5. Там, между прочим [говорится], что наш Бельгик вызвал великий гнев [его], сказав, что мы имеем обыкновение насыщаться до тошноты. И все же я прощаю этого мужа, но так полагаю, что пусть лучше о восточных монахах рассуждает, чем о западных. Ибо прожорливость греков от жадности, у галлов же - от природы”. 6. Тут я сказал: “Ученый Галл защищает свой народ, однако я спрошу тебя: неужели та книга осуждает у монахов только этот порок?”. “Конечно, нет, - сказал он, - совершенно ничего не упускает, на все нападает, порицает и изобличает; особенно преследует жадность и не менее тщеславие. Много рассуждает о гордыне, не мало и о суеверии: сказать по правде, мне показалось, что он описал прегрешения многих.

IX.

    1. Кроме того, о знакомых ему девах и монахах, а также клириках как верно, как смело говорит! Потому-то некоторые, имена которых я не хочу называть, упоминают [о нем] без приязни. 2. Ибо, как наш Бельгик подвергся гневу из-за великой прожорливости, [о которой] мы уже упомянули, так и те, говорят, негодуют, когда в том [его] труде читают следующее: “девство отвергает германская девушка, ищет на стороне любовника”[750]. 3. На это я сказал: ”Галл, ты заходишь слишком далеко: берегись, как бы и тебя кто-нибудь, кто это знает, не услышал и вместе с Иеронимом невзлюбил. И поскольку ты человек ученый, не бесполезно будет напомнить тебе стих автора [одной] комедии: “Друзей уступчивость родит, а правда - ненависть”[751]. 4. Твоя нам милее речь о Востоке, Постумиан, которую ты начал, ее и продолжи”. “Я, - сказал он, - как уже начал рассказывать, пробыл у Иеронима шесть месяцев: ему непрерывная битва и постоянное сражение против зла принесли [одну] только ненависть развращенных. Ненавидели его еретики, поскольку не переставал он нападать на них, ненавидели его клирики, ибо обличал он их жизнь и преступления, 5. но все воистину добрые восхищались и почитали его, ибо те, кто считал его еретиком, были безумцами. Воистину, сказал бы я, кафолические познания [этого] человека [были] спасительным [для него] учением: всегда пребывал он в чтении, всегда с книгами; ни днем, ни ночью не отдыхал, или читал всегда что-нибудь, или писал. И если бы мне не было веление души и предначертание Божье добраться до желанной пустыни, я бы ни на минуту не пожелал покинуть такого мужа. 6. Потому, передав ему и поручив [его молитвам] всех своих родственников и семью, которые вопреки моему горячему желанию удерживали [меня] от путешествия, полностью освобожденный, в некотором роде, от тяжкого груза, и с легким сердцем, вернулся я в Александрию. Там я навестил монахов [и затем направился] в верхнюю Фиваиду, которая находится у пределов египетских. 7. Ибо там, как рассказывали, широко раскинувшиеся безлюдные пустыни населены множеством монахов. [Однако] долго можно было бы рассказывать о том, что я увидел; коснусь [лишь] немногого.

X.

    1. Недалеко от пустыни, примыкающей к Нилу, располагается множество монастырей. Часто в одном месте обитают сотни [монахов]: над ними есть [своя] высшая власть, живут они по указанию аббата, ничего по своей воле не совершая, но во всем его воли и власти повинуясь. Из них, если кого полагали бoльшим добродетелью, того направляли в пустыню, чтобы он вел там жизнь в одиночестве, но уходили только по разрешению аббата. У них это первая добродетель - подчинение - повиноваться власти другого. 2. Ушедшим в пустыню положено было снабжение хлебом или какой-нибудь другой пищей. Случайно в те дни, когда я туда прибыл, одному [из них], недавно удалившемуся в пустыню и не далее как в шести милях от монастыря построившему себе хижину, аббат через двух мальчиков передал хлеба; старшему из них было пятнадцать лет, а младшему - двенадцать. 3. И вот на обратном пути им встретилась на дороге огромной величины змея; и когда она появилась у их ног, они [этой] встречи ничуть не испугались и та, словно усыпленная заклинаниями, положила [свою] черную голову [на землю]. Младший из мальчиков, взяв ее рукой и завернув в плащ, понес [с собой]. И вот, вступив в монастырь словно победитель, он, на виду у всех размотав плащ, не без спесивой хвастливости показал сбежавшейся братии плененную тварь. 4. Но когда остальные разнесли весть о вере и добродетели мальчиков, аббат более мудрым решением, дабы не возносился юный годами, обуздал обоих розгами, сильно ругая их, по какому праву они приписали себе то, что через них сотворил Господь. Деяние это было не по их вере, а по Божьей милости: пусть лучше поучатся служить Богу со смирением, а не бахвалиться знамениями и храбростью, ибо полезней осознание [собственной] немощи, чем тщеславие подвигов.

XI.

    1. Когда монах тот узнал, что мальчики подверглись опасности, встретившись со змеей, и, кроме того, получили немало розг за одоление гадины, то попросил он аббата, дабы после этого ему не приносили ни хлеба, ни какой-либо иной пищи. 2. И вот пошел уже восьмой день, как человек Божий подверг себя угрозе голода - томил свою плоть воздержанием, но не мог разум отказаться от стремления к небу: слабело от голода тело, но вера становилась крепче - 3. когда в ту пору аббат подвигся [Святым] Духом, дабы навестить [своего] ученика, стремясь разузнать в благочестивой заботе [своей], какой же пищей пробавлялся тот, кто не пожелал принять для себя хлеб от людей, и для выяснения этого направился [к нему] сам. 4. Тот, увидев издали идущего старца, побежал ему навстречу, поблагодарил его и повел к келье. Когда они оба вместе вошли, то увидели стоящую у дверей пальмовую корзину, наполненную свежим хлебом, тогда как до этого она висела за дверьми. 5. И прежде [всего] чувствовался запах свежего хлеба, на ощупь же он был словно только что вынутый из печи, однако оказалось, что египтянам хлеб такой формы незнаком. 6. Так оба они, пораженные, познали милость небес. Тогда [монах] подумал, что это связано с приходом аббата, аббат же приписал это больше его вере и добродетели: затем оба они с великой радостью небесный хлеб преломили. 7. И когда после этого вернувшийся старец был препровожден монахами в монастырь, то настолько возгорелся у всех огонь сердец, что они наперегонки спешили уйти в пустыню и святое уединение, несчастными себя полагая, если кто дольше оставался в сообществе многих, где приходилось терпеть присутствие людей.

XII.

    1. В том монастыре я видел двух старцев, которые прожили там уже сорок лет таким образом, что, как рассказывают, никогда оттуда не выходили. Упомянуть о них не показалось мне недостойным, поскольку такое я слышал похвальное слово свидетельства об их добродетелях и от самого аббата и от всей [монашеской] братии, что одного из них сообщество никогда не видел едящим, второго же - во гневе”. 2. На это Галл, пристально глядя на меня, [сказал]: “О, если бы тот ваш - не хочу называть его имени - присутствовал бы сейчас [здесь], я бы очень хотел, чтобы он послушал этот пример, ибо муж сей часто, как мы разузнали, на весьма многих сильно гневался. Однако, поскольку недавно врагам своим, насколько я знаю, он простил, то, если бы он послушал нас, все больше и больше представленным примером укрепился бы [в том], что прекрасна добродетель, не подверженная гневу. 3. Однако я не буду отрицать [того], что у него были для гнева законные основания. Но чем тяжелее сражение, тем почетней награда. Потому я полагаю справедливым, если ты не знаешь, [привести] некоторое разъяснения, ибо, когда его покинул неблагодарный вольноотпущенник, то был он несчастен более, чем хулитель, от него ушедший. Но не разгневался он [на того], кто, похоже, соблазнял [его к этому]. 4. Я же, если бы Постумиан не привел этот пример одоления гнева, сильно бы разгневался на поступок беглеца, но поскольку гневаться не должно, то всe это воспоминание о тех, которые нас столь раздражают, следует оставить”. 5. “Тебя, - сказал я, - Постумиан, тебя мы лучше послушаем”. “Сделаю, - ответил он, - Сульпиций так, как ты говоришь, поскольку вижу, что вы будете слушать с большим вниманием. Но помните, что не без корысти веду я этот разговор: охотно предоставлю то, что вы требуете, но только позже не отвергнете того, что попрошу я”. 6. “Но мы, - сказал я, - не имеем ничего, чем могли бы возместить тебе взятое в залог, [не говоря] уже о прибыли. Однако, чтобы ты ни замыслил, ныне повелеваю, дабы ты приступал и удовлетворил наше любопытство, ибо весьма услаждает нас твоя речь”. 7. “Никак не откажу в вашем желании, - ответил Постумиан, - и поскольку добродетель одного отшельника вы узнали, расскажу вам еще немного о многих”.

XIII.

    1. Итак, когда вступил я в первую пустыню, примерно в двенадцати милях от Нила - а проводником имел я одного из монахов, знающих эти места - пришли мы к некоему старому монаху, жившему у подножия горы. Там, - что было редчайшим явлением в этих местах, - был колодец. 2. Отшельник этот имел одного быка, вся работа которого была такова: приводя в движение колесный механизм, качать воду, ибо почти миля и больше была глубина [этого] колодца. Имелся там и огород, богатый многими овощами и это [также] было против природы пустыни, где все безводные места, выжженные лучами солнца, никогда никакого семени или маленького росточка не воспринимали. 3. Однако там этим святым вместе со скотиной были явлены общий труд и собственное усердие, ибо частое орошение водой давало такое плодородие пустыне, что мы видели, как удивительным образом зеленели и давали плоды овощи из его огорода. 4. Ими вместе с хозяином [своим] жил и тот бык, и нам тоже из этого изобилия святой приготовил обед. Там я увидел то, чему вы, галлы, вряд ли поверите: горшок с овощами, которые готовились нам на обед, нагревался без огня: такова была сила солнца, что достаточна любым поварам даже для галльских блюд. 5. После обеда, уже на исходе дня, нас пригласил монах к дереву пальмы, плодами которого он иногда имел обыкновение пользоваться: оно находилось примерно в двух милях. 6. Ибо деревья эти только в пустыне, хотя и редко, но произрастают. Умелые ли предки позаботились об этом, или природа солнца их порождает, я не знаю, если только Бог прозорливо не приуготовил это святым слугам своим для грядущего проживания в пустыне. 7. Ибо по бoльшей части те, кто находились в этих отдаленных местах, когда никакие другие всходы не прорастали, питались плодами этих деревьев. И вот, когда мы шли к тому дереву, к которому нас вела доброта нашего хозяина, неожиданно там мы столкнулись со львом; увидев его, я и тот мой проводник задрожали, святой же, не останавливаясь, шел дальше; мы, хотя и трепеща, но последовали за ним. 8. Смирный зверь - как ты сам понимаешь, по велению Бога - отошел чуть подальше и стоял там до тех пор, пока отшельник собирал наиболее доступные плоды с низко свисавших ветвей. И когда он протянул руку, полную плодов, зверь подбежал и взял их так непринужденно, как [не делало] никакое домашнее животное, и, съев, удалился. Мы, наблюдавшие это и все еще трепетавшие, по достоинству смогли оценить, какая в том святом была добродетель веры и какая в нас - немощь.

XIV.

    1. [Также] мы видели другого, столь же выдающегося, мужа, обитавшего в маленькой хижине, в которой мог поместиться только один [человек]. О нем говорили, что во время обеда к нему приходила самая настоящая волчица и никогда не ошибалось это доверчивое животное, ибо к нему в надлежащий час подкрепления прибегало и там до тех пор перед дверьми ожидало, пока не выставлял он тот хлеб, который оставался после обеда: обыкновенно она облизывала его руку и после этого, словно исполнив положенный обряд и поприветствовав, исчезала. 2. Но однажды случилось так, что тот святой пошел провожать отправившегося в обратный путь монаха, который приходил его проведать, и длительное время отсутствовал, вернувшись только к ночи. Между тем животное прибежало в обычное время обеда. И вот, войдя в пустую келью, волчица поняла, что ее щедрый благодетель отсутствует. Она стала усердно искать, куда же он делся. Случайно поблизости висела пальмовая корзинка с пятью хлебами. 3. Взяв из них один, она его съела и, совершив такой проступок, убежала. Вернувшись, отшельник увидел упавшую корзинку не с тем количеством хлеба: тут он понял, что его имуществу нанесен ущерб, а у порога обнаружил остатки похищенного хлеба. 4. И не было сомнения в подозрении, что за личность совершила кражу. Потому, когда в последующие дни зверь по обыкновению [своему] не приходил, - без сомнения понимая дерзость содеянного и скрываясь от того, кому он причинил несправедливость - сам пустынник с трудом спокойно переносил отсутствие своей питомицы. 5. Наконец, по его призывной молитве, спустя семь дней она пришла, как и раньше, к обеду. Но для того, чтобы ты лучше понял стыдливость раскаяния [скажу, что] не решаясь подойти поближе, до заката солнца в [столь] великом смущении [пролежала] она на земле, что можно было понять: волчица просит прощения. Из-за этого ее раскаяния сострадающий пустынник приказал ей подойти поближе и ласковой рукой погладил понуренную голову; после этого он выдал двойную порцию хлеба из своих запасов. 6. Так, обретя прощение проступка, она, отбросив печаль, возобновила знакомство. [Потому] прошу вас, распознайте Христа даже в той части силы, которая делает разумным все неразумное и кротким все свирепое. 7. Волчица проявляет почтение, волчица признает прегрешение воровства, волчица, как я понимаю, познает чувство стыда: позванная, пришла, подставила голову и обрела себе чувство снисходительного прощения, словно чувствовала позор прегрешения: Твоя это сила, Христос, твои, Христос, чудеса. 8. Ибо во имя Твое трудятся рабы Твои и о том мы печалимся, что силу Твою знают животные, а люди не боятся.

XV.

    1. Дабы все же это не показалось кому-нибудь слишком неправдоподобным, припомню большее. Вера христианская поможет мне ничего не выдумывать, потому опишу я не слухи сомнительных авторов, а то, что мною было узнано через надежных мужей. 2. Большая их часть обитает в пустыне без каких-либо хижин, и зовут их анахоретами. Живут они корнями трав, никогда в определенном месте не обретаются, дабы их часто люди не посещали; где застает их ночь, там они и останавливаются. 3. И вот к некоему таким обычаем и законом живущему, прослышав о его добродетелях, направились двое монахов из Нитрии: хотя [они были] и из противоположного отдаленного края, но уже давно он был им еще при жизни в монастыре близок и мил; после долгого пути и многих расспросов они, наконец, на седьмой месяц добрались до окраины той пустыни, которая расположена рядом с Мемфисом и там остановились. В этих безлюдных местах уже двенадцать лет, говорят, обитал тот анахорет. Он, хотя и жил, избегая всех людей, но от знакомых не прятался и возлюбившим его в течение трех дней не отказывал. 4. С наступлением же четвертого дня, когда он провожал уходящих, они увидели как к ним приближается львица огромной величины. Зверь, поискав среди трех, (хотя и неясно было, чего же он хочет), бросился в ноги к анахорету и, с какими-то слезами и рыданием повалившись, показал, что пребывает в состоянии одновременно и скорби и просьбы. Это тронуло всех и прежде всего того, кто понимал домогавшуюся: потому мы последовали за идущей впереди. Время от времени останавливаясь, время от времени медля, - легко можно было понять чего она хочет, - она вела нас куда-то и анахорет следовал за нею. 5. Что тут долго рассказывать? Он был приведен к пещере, где эта мать уже с трудом выкармливала пятерых взрослых львят, которые, как вышли из материнского лона с закрытыми глазами, так и пребывали в вечной слепоте. Львица, вынося их по одному из расщелины, [всех] сложила у ног анахорета. 6. Тогда только святой понял о чем просит зверь и, призвав имя Господа, коснулся рукой закрытых очей львят: и тут же с изгнанием слепоты раскрывшимся глазам животных стал доступен столь долго недоступный свет. Так те монахи, навестив анахорета, вернулись обратно с великим вознаграждением за труды свои, ибо увидели в свидетельстве проявления такой добродетели веру святого и славу Христа, которая через них и должна была быть засвидетельствована. 7. Чyдно и то, о чем я хочу сказать [особо], что спустя пять дней львица вернулась к совершившему столь великое благодеяние и принесла в [качестве] подарка шкуру необычного животного, которую тот святой обычно использовал как плащ,. И не побрезговал он принять дар от зверя, которого справедливо можно назвать содеятелем [этого чуда].

XVI.

    1. Также в этих краях было известно имя и другого анахорета, который обитал в той части пустыни, которая зовется Сиеной[752]. Он, удалившись вначале в безлюдные места, вознамерился жить корнями трав, что иногда рождает пустыня весьма сладкими и приятными на вкус, но, не зная растений, часто собирал вредоносные. И нелегко было суть корня отличить от вкуса, ибо все они были одинаково сладкими, но большинство их по скрытой природе [своей] содержало смертельный яд. 2. И вот, когда поевшего скрутила нутряная сила и потрясалась ужасной болью вся утроба его и через ослабление желудка частая рвота непереносимыми приступами уже ослабила само вместилище жизни, он, голодный, страшась всякой пищи, на седьмой день уже почти потерял сознание, когда к нему подошел зверь, имя которому ибик[753]. 3. Став поближе к пустыннику, он положил пучок трав, который днем ранее тот монах, собравши, не пожелал употребить, и те, которые были ядовитыми, мордой своей разбросало; те же, которые, как оно знало, были безвредны, отложило в сторону. Так святой муж его примером [узнал], что следует есть, а что едящий должен отвергать и [тем] избежал опасности голода и уберегся от ядовитой травы. 4. Многое узнанное или услышанное нами обо всех, кто населял пустыню, [можно было бы] вспомнить. Целый год и почти семь месяцев провел я, пребывая там, скорее свидетелем чужой добродетели, ибо сам смог убедиться насколько сложна и трудна эта цель; и часто я жил с тем старцем, у которого имелся колодец и бык.

XVII.

    1. [Кроме того] я посетил два монастыря блаженного Антония[754], которые и поныне населяют его ученики. Также сходил и к тому месту, где останавливался первый отшельник блаженнейший Павел[755]. 2. Видел я Красное море, вершину горы Синай, пик которой почти касается неба и до которого я никак бы не смог добраться. 3. Рассказывали, что там, среди расщелин, обретается некий анахорет, которого я даже после многих и долгих поисков не смог увидеть. Он уже почти пятьдесят лет избегает общения с людьми, не пользуется никакой одеждой, укрывается волосами тела своего, не ведая по милости Божьей своей наготы. 4. Сколько раз религиозные мужи хотели прийти к нему; он же, устремляясь в бега по бездорожью, уклонялся от встреч с людьми. Говорят, что пять лет назад он показался только одному [человеку], который, как я полагаю, удостоился этого по великой вере своей. [И вот], среди многих собеседований задав отшельнику вопрос, почему же он так избегает людей, говорят, такой получил ответ, что если бы его часто посещали люди, то не смогли бы часто посещать ангелы. 5. Потому не без основания среди многих распространился слух о том, что этого святого навещают ангелы. 6. Затем я покинул гору Синай и вернулся к Нилу, берега которого, уставленные многочисленными монастырями, осмотрел по обеим сторонам [реки]. Обычно я видел, как уже говорил ранее, как в одном месте обитали сотни, но, было известно, что в таких же небольших поселениях жили и по две и по три тысячи. 7. И немалая, как вы знаете, пребывала добродетель среди множества обитавших там монахов. Вам уже известно, что она [обретается] среди тех, кто бежал от человеческих сборищ. 8. Особая, как я уже говорил, и первейшая добродетель там - послушание: и не иначе пришедший принимался настоятелем монастыря, как через испытание и проверку; никогда он не должен был отступать ни перед каким препятствием и терпеть трудную и суровую власть аббата.

XVIII.

    1. Поведаю вам два весьма великих чуда невероятной покорности, хотя много [подобных примеров] можно было бы вспомнить. Но [пусть и эти послужат] к поощрению состязания добродетелей, которому малое недостаточно, многое же пользы не принесет. 2. Итак, когда некто, деятельно отринув мир, пришел в большой монастырь и попросил его принять, то аббат начал его многим предостерегать: велики трудности послушания, сурова его власть, при которой [далеко] не каждый добровольно пожелает исполниться терпением; пусть лучше поищет другой монастырь, где живут по более легким правилам, пусть лучше не дерзает подступаться к тому, чего не сможет осилить. 3. Тот же никак этими устрашениями не был поколеблен, но обещал столь полную покорность, что, если, [например], аббат прикажет ему идти в огонь, то он не откажется это исполнить. Когда наставник услышал такое заявление, то немедля испытал сказавшего. 4. Случайно, рядом нагревалась форма для выпечки хлеба: она, раскаленная великим огнем, была приготовлена к печению хлебов. С ее удалением огонь вырвался наружу и внутри печи вовсю забушевало пламя. Туда и повелел наставник войти тому новичку, и немедля повиновался тот сказанному: в самую середину пламени тут же вошел. Оно же такой бесстрашной верой [было] вскоре побеждено, как некогда еврейскими отроками[756]. 5. Вопреки природе огонь расступился: и тот, думая, что должен сгореть, сам себе удивлялся, ибо был словно окроплен холодной росой. 6. Но что же удивительного, Христос, в том, что тот огонь не коснулся твоего новобранца? [Ведь для того это было], чтобы и аббат не пожалел о [своем] суровом повелении, и чтобы ученик не раскаялся, что последовал приказу. [Потому] в тот же день, когда он пришел и подвергся испытанию на твердость, был признан совершенным: по заслугам блаженный, по заслугам прославленный, проверенный смирением был возвеличен испытанием.

XIX.

    1. В этом же самом монастыре совсем недавно, как утверждали, произошло и то, о чем я хочу рассказать. Некий человек таким же образом пришел для поступления к тому же аббату. Когда ему было объявлено первостепенное правило о послушании и им было обещано постоянное и всяческое терпение, случайно аббат взял в руки прут сторакса[757], уже почти высохший. 2. Он воткнул его в землю и тому пришельцу поручил следующее дело: до тех пор поливать этот прут живительной влагой, пока не зацветет сухое дерево в сухой земле, что против всякой природы. 3. Пришелец, подчинившись повелению сурового предписания, каждый день на своих плечах носил воду, которую брал из Нила, [находящегося] примерно в двух милях [этого места]. И вот спустя год труд работающего все не прекращался, и не имел он надежды на плоды дела своего, однако в работе закалял добродетель послушания. Также и следующий год бесплодной работы обманул уже ослабевшего монаха. 4. И только с истечением третьего года, когда ни днем, ни ночью не прекращал [трудиться] водонос, прут зацвел. 5. Я сам видел деревце [выросшее] из этого прута, которое и поныне стоит во дворе монастыря, [своими] зелеными ветвями словно являя свидетельство, сколь много вознаграждается послушание и сколь многое может вера,. 6. Но мне бы не хватило и дня, чтобы описать разные чудеса, которые я разузнал о добродетелях святых.

XX.

    1. Упомяну я и еще о двух весьма известных чудесах: одно из них будет прекрасным примером против раздувания жалкого тщеславия, другое - важным свидетельством против ложного благочестия. 2. Итак, некий святой, наделенный невероятной властью изгонять демонов из захваченных [ими] тел, ежедневно получал неслыханные [тому] свидетельства. Ибо не только лично присутствуя и не только словом, но - иногда и отсутствуя - нитками власяницы своей или посылая письма, тела охваченные [бесами] исцелял. Потому на удивление часто посещался он народом, приходящим к нему со всего света. 3. Умолчу о простолюдинах: префекты и комиты[758], а также разного рода судьи[759] часто простирались у дверей его. Даже святейшие епископы, умалив достоинство сана, смиренно просили, чтобы он коснулся их и благословил: сами освященные и выдающиеся Божественным даром, часто руки его и одежды касались, и не без основания верили. 4. Он, как говорили, совершенно воздерживался от питья, а что касается еды, то - тебе, Сульпиций, скажу на ухо, чтобы Галл этого не услышал - только шестью [корнями] осоки подкреплялся. 5. Между тем, [к этому] святому мужу незаметно стала подкрадываться из добродетели сначала почесть, а потом через почесть и тщеславие. Когда он только лишь почувствовал первые [признаки] проявления этого зла, то долго и много пытался подавить его, но, даже молчаливо признав [грех] тщеславия, не смог полностью изгнать [его] упорством добродетели. 6. И когда [всем] существом его овладели демоны, он не пожелал отогнать от себя стекавшийся к нему народ. Между тем скрытый яд просачивался в душу и [тот], чьей волей из других тел изгонялись демоны, себя самого, охваченного тайными помыслами тщеславия, не смог очистить. 7. Поэтому, как говорят, он стал всячески умолять Господа, чтобы Тот, подобно тем, кого святой сам исцелял, на пять месяцев отдал его во власть дьявола. 8. Что тут долго рассказывать? Он, могущественный, он, знамениями и добродетелями известный всему Востоку, он, к чьему порогу стекался народ, он, у дверей которого лежали ниц высшие властители мира сего, схваченный демоном, был заключен в узы: 9. все то, что в таких случаях переносят одержимые бесами он претерпел и лишь через пять месяцев очистился не только от демона, но, что было для него и полезней и лучше, от тщеславия.

XXI.

    1. Но [все] это, мною описанное, порождает наша немощь, наше неблагополучие. Ибо кто из нас, если его поприветствует какой-либо ничтожный человечишко или какая-нибудь женщина похвалит глупыми и льстивыми словами, тут же не превознесется высокомерием, сразу же не преисполнится тщеславием? И даже если он и не имеет понятия о святости, однако будет себя полагать святейшим, по лести ли глупцов, или, возможно, по ошибке всеобщего заблуждения! 2. И даже если ему ниспосылаются многие [небесные] дары, [то вместо того, чтобы] оказать почтение величию Бога, [все] приписывается праздному и изнеженному, как само собой разумеющееся. И если ему хотя бы изредка и даются некие знамения некой добродетели, то он почитает себя ангелом. 3. Впрочем, когда ни делом, ни добродетелью такой не примечателен, то, если он поставлен клириком, тут же отращивает кудри, радуется приветствиям, надувается спесью при встречных, сам же суетливо бегает повсюду: 4. И кто раньше имел привычку ходить пешком или ездить на осле, [ныне], высокомерный, мчится загоняя лошадей: раньше довольствовавшийся маленькой и скромной кельей, [ныне] строит многочисленные покои, сооружает себе для жилья штучные потолки, ставит резные двери, расписывает шкафы, отвергает более грубую одежду, желает одеяние тонкое и таких подношений требует от богатых вдов и состоятельных девиц, чтобы та пряла набивной виссон, а та мягкий плащ. 5. Однако [все] это мы оставляем для более язвительного описания блаженному мужу Иерониму: вернемся к главной теме”. “Однако, не знаю, - сказал мой Галл, - что ты оставляешь [для рассуждения] Иерониму: столь нелестно ты описал все наши порядки, что эти твои немногие слова, если [их] воспримут спокойно и терпеливо обсудят, много, я полагаю, принесут пользы, дабы впредь подобные обуздывались не только книгами Иеронима. 6. Но лучше ты расскажи о том, о чем начал и яви свидетельство тому, что ты обещал сказать против ложного благочестия, ибо, признаюсь тебе честно, никаким иным более губительным злом мы в Галлии не озабочены [так, как этим]”. “Так, я и сделаю, - сказал Постумиан, - и не буду больше оставлять тебя в неведении.

XXII.

    1. Некий весьма богатый и знатный юноша из Азии имел жену и маленького сына. И вот, когда он служил в Египте трибуном[760], во время многочисленных походов против блеммиев[761] [не раз] оказывался в неких пустынях и видел там многочисленные хижины святых, [и там] от блаженного мужа Иоанна[762] воспринял слово спасения. 2. И, недолго думая, презрел он бесполезную службу с ее суетной почестью, решительно вступил в пустыню и, в короткое время усовершенствовавшись во всяческих добродетелях, заблистал. Сильный постами, скромный обличьем, твердый в вере, он своим рвением к добродетели легко сравнялся со старыми монахами, но вдруг объяла его внушенная дьяволом мысль, что более правильным будет, если он вернется на родину и спасет своего единственного сына и весь дом свой вместе с женой: ибо разве угоден Богу тот, кто сам, удовольствовавшись отвержением мира, не позаботится о спасении родных. 3. Убежденный такого рода предлогом ложного благочестия, после почти четырех лет [пребывания в пустыне] покинул отшельник свою келью и стезю. И когда он пришел в ближайший монастырь, в котором обитала многочисленная монашеская братия, то поведал спросившим причину ухода и [свое] решение. Все воспротивились [этому] и особенно удерживал [его] тамошний аббат, но душа, [погрязшая] во зле, не смогла отринуть утвердившееся намерение. 4. Потому, влекомый жалким упорством, сопровождаемый всеобщей скорбью, покинул он братию. Но едва только он скрылся из виду, как преисполнился демоном и, с выступившей кровавой пеной на устах, своими же зубами себя искусал. Затем, доставленный монахами на руках все в тот же монастырь, после того, как нечистый дух не захотел успокоиться в нем, по вынужденной необходимости был он связан крепкими путами, а ноги - привязаны к рукам; заслуженное наказание беглецу, ибо, раз его вера не удержала, то удержали веревки. 5. И только спустя два года, когда молитвами святых он был освобожден от нечистого духа, вновь вернулся он в [ту] пустыню, откуда ушел, и, исправившись, стал примером другим, дабы никого не вводил в заблуждение призрак ложного благочестия или сомнительное непостоянство не побуждало к опасному легкомыслию бросать однажды начатое. Этого вам достаточно знать о добродетелях Божьих, которые Он творит в рабах Своих или для подражания, или для устрашения. 6. Но поскольку я удовлетворил ваш интерес, - я даже был, пожалуй, более многословен, чем должен, - теперь ты - тут он обратился ко мне - верни проценты за долг, дабы мы послушали тебя о твоем Мартине, как это ты уже делал, [но] побольше, чем уже рассказано, ибо уже давно горю я желанием [услышать] о нем”.

XXIII.

    1. “Что? - сказал я, - тебе недостаточно той книги о Мартине, которая, как ты сам знаешь, написана мною о его жизни и добродетелях?[763]” 2. “Я, по крайней мере, скажу прямо, что никогда не выпускаю из своих рук эту книгу. Ибо, если ты узнаёшь ее, - и он показал книгу, которую прятал в одежде, - то вот она. Она мне, - продолжал он, - была спутником на земле и на море, она на протяжении всего паломничества была другом и утешителем. 3. Но скажу тебе честно: где только эта книга не побывала и почти нет такого места на земле, где бы не принимался столь широко известный и благодатный предмет повествования. 4. Первым в Рим ее привез [известный] тебе ученейший муж Паулин[764]; после этого, когда наперегонки [начал] сбегаться весь город, я видел ликующих книготорговцев, ибо не было [тогда] ничего для них более доходного, ничего не продавалось более легко и прибыльно. 5. Она задолго до этого опередила маршрут моего плавания, и когда я прибыл в Африку, ее уже читал весь Карфаген. Только тот киренский пресвитер, единственный, ее не имел, но переписал с моего разрешения. 6. Потому, что тут говорить об Александрии, где она почти всем более, чем тебе известна. Египет, Нитрию, Фиваиду и весь Мемфиский край она обошла. 7. Я видел ее, читаемую неким старцем в пустыне; когда я сказал ему, что близко знаком с тобой, то от себя и многих монахов он возложил на меня такое поручение, дабы, если когда-нибудь я застану тебя живым на родине, то заставлю дополнить то, что в этой своей книге о добродетелях блаженного мужа ты, как сам признаешься, опустил . 8. Потому сделай [это], ибо не о том я хочу услышать от тебя, о чем уже сообщает написанное, но то, что тогда, наверное, вследствие небрежности, я полагаю, собиравших [сведения], ты пропустил, об этом многим просящим вместе со мной поведай”.

XXIV.

    1. “Действительно, Постумиан, - сказал я, - когда я только что внимательно слушал тебя о добродетелях святых, в заветных мыслях своих я возвращался к своему Мартину, не без основания замечая, что все, что каждый из них совершал по отдельности, то, вне всякого сомнения, исполнялось через одного Мартина. 2. Ибо ты возвышенно рассказывал такое, что, да не в обиду будет сказано святым, ничего-то особенного из себя не представляет и в чем Мартин был бы ниже. Но как не должно, я полагаю, никого когда-либо сопоставлять по добродетели с заслугами этого мужа, так украшает [его] и то, на что я уже обратил внимание, что неравной мерой сравнивается он с пустынниками, а также анахоретами. Ибо те от всякого преткновения свободны и, [имея] свидетелями небо и ангелов, как говорят, совершают нечто удивительное: 3. этот же в гуще собрания и жизни народа, среди недовольных клириков, среди свирепствующих епископов, когда чуть ли не с каждодневными возмущениями оттуда и отсюда изгонялся, однако против всех стоял неколебимо неодолимой добродетелью и столько потрудился, сколько никто из пребывавших или ныне обретающихся в пустыне, о которых мы ранее слышали, не сделал. 4. И [даже] если бы они свершили столько же, то какой судья был бы столь несправедлив, чтобы [вполне] заслуженно не решить, что этот лучше? Ибо, вообрази, что был бы такой воин, который сразился бы в невыгодной позиции, однако же вышел победителем, но также сравни и тех [анахоретов] с воинами, которые бились в той же позиции и даже лучшей. 5. И что же? Если победа - одна на всех, то не может быть всем равной славы. Однако, когда ты рассказал о выдающихся [деяниях], никто тебе не говорил о воскрешении мертвого: необходимо признать, что, по крайней мере, в этом Мартина не с кем сравнить.

XXV.

    1. Ибо, если достойно удивления то, что того египтянина не коснулось пламя, то этот скорее даже повелевал пожарами. Если ты вновь вернешься к тому, что присущая животным дикость подчинялась анахоретам, то этот легко укрощал и ярость животных, и яды змей. 2. И если ты сравнишь его [с тем], кто исцелял одержимых нечистыми духами властью слова или даже частицей своей добродетели, тому, что Мартин и в этом был не ниже кого-то, имеются многочисленные свидетельства. 3. Если же ты вновь обратишься к тому, кто, прикрываясь своими волосами вместо одежды посещался, как считалось, ангелами, то с Мартином ангелы разговаривали каждый день. 4. Однако же он обрел столь несокрушимый дух против тщеславия и похвальбы, что эти пороки сильнее [его] никто не презирал, хотя при этом часто исцелял он одержимых злыми духами даже отсутствуя, и не только комитам и префектам, но даже самим императорам приказывал. И хотя это лишь малое в его добродетелях, но я хотел бы, чтобы ты поверил, что не только тщеславию, но даже причинам и поводам к нему никто сильнее не оказывал сопротивления, [чем он]. 5. Малое, но немаловажное хочу я рассказать, ибо должен быть восхвален и тот, кто, наделенный высшей властью, проявил благоволение к религиозному величию блаженного мужа. 6. Вспоминаю префекта Винценция, мужа высокочтимого[765], которому во всех отношениях никого в Галлии не было равным в добродетелях. И когда он проезжал Тур, то часто просил Мартина, дабы тот дал ему званый обед в своем монастыре, - в чем, правда, он усматривал пример блаженного епископа Амвросия