Скачать fb2
Гуманный выстрел в голову

Гуманный выстрел в голову

Аннотация

    Недавно были «Псы любви»…
    Теперь настало время «Гуманного выстрела в голову»!
    Сергей Лукьяненко представляет НОВЫЙ сборник рассказов, составленный на основе сетевых конкурсов.
    Условие: за 48 часов написать рассказ на заданную тему. Авторы: мастера и молодые таланты отечественной фантастики. Результат: книга, в которой, по словам самого Лукьяненко, что-то для себя найдет КАЖДЫЙ ЧИТАТЕЛЬ!

    В сборник вошли рассказы:
    Юрий Нестеров. Гуманный выстрел в голову. Владлен Подымов. Обрывок рисовой бумаги.
    Шимун Врочек. Восьмой рыцарь. Александр Резов. Двести сорок седьмой.
    Юлий Буркин. Прости меня, милый моллюск. Алексей Пехов. Последняя осень.
    Карина Шаинян. Что такое река. Макс Олин. Истинная алхимия.
    Аделаида Фортель. Предмет простой. Дмитрий Попов. Письмо несчастья.
    Сергей Лукьяненко. Не спешу. Макс Дубровин. Ловушка для Клауса Кинкеля.
    Кирилл Бенедиктов. Ультра-лайт. Юлия Остапенко. Слишком.
    Ирина Сереброва. Долог путь в нирвану. Владимир Березин. Собачья кривая.
    Леонид Каганов. Флэшмоб-террор. Артем Велкорд. В двухтысячном будет тридцать.
    Игорь Пронин. Легкая жизнь, легкая смерть. Алексей Толкачев. А на Люсиновской ты мне не попадайся.
    Юлия Остапенко. Цветы в ее волосах. Всеволод Пименов и Ольга Кноблох. Акуна Матата
    Виктор Ночкин. Скорпион. Олег Шрайбер. Хэммел Мил и его деревянная жена.
    Джордж Локхард. Дом престарелых. Сергей Чекмаев. Консул и карма.
    Дмитрий Брославский. Средь шумного бала. Шимун Врочек. Эльфы на танках.
    Евгений Гаркушев. Дружинник. Дмитрий Рогозин. Умка.
    Лилия Баимбетова. Всадница Гора. Дмитрий Казаков. Каирская ночь.
    Юрий Погуляй. Ритм. Игорь Пронин. Степень свободы.
    Сергей Легеза. Простецы и хитрецы. Наталья Егорова. Как тапают ману.
    Влад Чопоров.…и чудовище. Михаил Сенин и Юлия Сойка. Убогая эльфа.
    Александ Тюрин. Киберзойская эра. Юрий Нестеров. Люди по Платону.


Составитель С. Лукьяненко ГУМАННЫЙ ВЫСТРЕЛ В ГОЛОВУ

Предисловие
УСПЕТЬ ЗА СОРОК ВОСЕМЬ ЧАСОВ

    Сборник, который держит в руках уважаемый читатель, продолжает традицию «конкурсных сборников», начатую издательством «АСТ» в прошлом году.
    В сети Интернет постоянно проводятся конкурсы фантастического рассказа. Даже перечислить их все в короткой статье было бы затруднительно. Но самым известным и интересным (на мой взгляд) является конкурс «48 часов», известный еще под шутливым названием «Рваная грелка».
    Условия конкурса предельно просты и демократичны. Участвовать в нем может любой желающий. За сорок восемь часов конкурсанты должны написать рассказ на заданную тему (как правило, тему задает известный писатель-фантаст). Все участники абсолютно анонимны, раскрывать свое авторство запрещено до окончания конкурса. Сделано это по абсолютно понятной причине — участники оценивают рассказы друг друга, и анонимность исключает возможность голосования «за друзей».
    Наверное, именно эта анонимность и привлекает к конкурсу, наряду с начинающими авторами, уже состоявшихся писателей. Придумать интересный и необычный рассказ на жестко заданную тему — само по себе вызов писательскому самолюбию. Написать его за двое суток — вызов вдвойне. Ну а соревноваться анонимно, проверить, «есть ли еще порох в пороховницах» — тайное желание любого писателя, не превратившегося в ремесленника.
    Первый сборник вызвал заметную и неоднозначную реакцию среди критиков и любителей фантастики. Если читатели приняли его с явным интересом, то критики высказались более строго: «половина рассказов — достойна, половина — неинтересна». Можно было бы с этим согласиться, вот только разные критики отнесли к достойным совершенно разные рассказы.
    Итак, что же такое сборник, составленный по результатам конкурса? Действительно ли это «серединка на половинку», где среди крепких рассказов профессионалов затесались случайные вещи?
    Мне кажется, это не так. Как правило, сборник фантастики составляется исходя из какой-то одной концепции: «фантастика юмористическая», «фантастика высокохудожественная» (на взгляд составителя), «фантастика остросюжетная». В результате обычный сборник фантастики и оценивается как единое целое: либо положительно, либо отвергается.
    Этот сборник — разнороден по определению. Здесь есть и фэнтези, и научная фантастика, рассказы юмористические и лирические, рассказы с упором на стиль повествования — и рассказы, берущие читателя эмоциями. И порой рассказ начинающего автора, не столь совершенный с литературной точки зрения, запоминается читателю неожиданным поворотом сюжета или вложенной автором душой. Что важнее, что лучше, гладкий стиль или живой текст? Однозначного ответа нет. Это каждый читатель решает сам.
    «Гуманный выстрел в голову» составлен по результатам двух сетевых конкурсов. Тему первого задавал признанный мэтр Святослав Логинов — и она звучала как «Вещь в себе». Как ее расшифровать: как внутренний мир человека или как вонзившийся в сердце клинок — это уже решал каждый из участников. Дополнительным условием конкурса было наличие спрятанного в тексте акрошифра. Некоторые участники восприняли это правило как необязательное и выполнили его формально. Но в некоторых рассказах акрошифр играет важную роль в сюжете. Если вам удастся его найти — считайте, что вы получили дополнительный бонус от авторов.
    К сожалению для составителя, объемы сборника не позволили поместить все достойные рассказы с конкурса «Вещь в себе». Поэтому оказались не включены рассказы, которые уже были опубликованы — в журналах, в сборнике «Фантастика-2003», выпуск 2, в других сборниках. Я позволю себе перечислить те произведения, которые должны были здесь быть — но были сняты авторами в пользу своих товарищей по конкурсу. Возможно, Вам захочется их найти и прочитать. Это, прежде всего, победители конкурса, рассказы Натальи Егоровой «Лиля» и Юрия Бурносова «Все золотистое», рассказ Сергея Чекмаева «Высшая мера». В данной ситуации составитель также счел правильным вывести из сборника свои рассказы «Гаджет» и «Плетельщица снов». К сожалению, остались за рамками
    сборника и многие другие интересные рассказы. Если вас заинтересуют все конкурсные произведения, вы можете найти их в Интернете по адресу httр://www.svenlib.sandy.ru/48-5/
    Тему следующего конкурса должен был задавать Роберт Шекли. Однако письмо с заданием опоздало на два часа — и тема, заданная анонимным арбитром, прозвучала как «Легкая жизнь» (с дополнительным требованием — не употреблять слово «жизнь» более одного раза). Что ж, с заданием от Шекли авторы решили разобраться в апреле 2004 года. Но тема анонимного арбитра вызвала самый, пожалуй, увлекательный на данный момент конкурс с одним из самых интересных авторских составов и поразительными по разнообразию вещами. Опять же, за пределами сборника осталось много интересных вещей (уверен, что часть из них вы еще встретите на книжных страницах). Полностью с работами участников можно ознакомиться по адресу: httр://www.svenlib.sandy.ru/48-6/
    Я не стану говорить, что Вам понравится в этом сборнике все. Это было бы неправдой. Но уверен, что все читатели найдут здесь что-то для себя. И я убежден, что многие авторы, имена которых вы впервые встретите на этих страницах, станут для вас постоянными спутниками в огромном и многоцветном мире Фантастики.

Сергей Лукьяненко

Юрий Нестеров
ГУМАННЫЙ ВЫСТРЕЛ В ГОЛОВУ

    Знаете, что я вам скажу?
К. Воннегут
    Спешно роют стрелковые ячейки, соединяют их ходами сообщения. В тыл тянут провода для связи с артиллерией, а перед фронтом раскручивают колючую проволоку и сеют мины. Готовятся к обороне.
    Лопаты сверкают на солнце. Полдень. Пот щиплет глаза, жжёт ссадины на руках. Проступает сквозь гимнастёрки и тотчас высыхает, оставляя белые соляные узоры на сгорбленных спинах.
    Несмотря на усталость, всюду оживление: смех, неестественно бодрые голоса и энтузиазм, с каким, например, взвод — в полном составе — бросается выручать буксующий в песке минный заградитель. Обычное поведение множества людей, у каждого из которых — холодок в груди или комок в горле.
    Напоминает истерику.
    «Скоро. Или мы. Или они, — беспрерывно думает каждый, хохоча над следующим бородатым анекдотом, отдавая приказ или изо всех сил упирая плечо в бронированный борт. — Сегодня. Завтра, возможно, уже не будет…»

    Ты тоже где-то среди них, похожих сверху на суетливых бестолковых муравьев; орудуешь лопатой до ломоты в пояснице или, матерясь, тащишь на пару шест со стальной колючей бобиной посередине (этом случае твои руки наверняка в крови — даже через брезентовые рукавицы). «Человеческий разум не придумал ничего гаже «колючки», — кажется тебе. Вместе со всеми ты вжимаешься в землю, заслышав гул с белёсого от зноя неба, и преувеличенно свирепо грозишь кулаком, когда выясняется, что гудит не штурмовик, а тихоня-разведчик. Прятаться от него, сам знаешь, бессмысленно. Позиции — как на ладони.
    Впереди уж идёт бой: земная твердь вздрагивает ритмично, будто какой-то неистовый Тор лупит по ней своим страшным молотом, чёрный дым заволок горизонт. Арьергард (официально он именуется авангардом, но ты-то сейчас не на митинге) принял сражение. Теперь всё зависит от того, сколько он продержится. Если выстоит до сумерек, то у тебя будет целая ночь. Никто не любит воевать во тьме.
    Когда-то ты не считал время — недели, месяцы летели беспечно, легко… сейчас не верится. «Хорошо бы, — думаешь ты, — смотаться ночью домой, повидать своих. Как они там? Мать. Дети. Жена?» Прикидываешь, что мог бы запросто обернуться до утра, прекрасно зная, что с позиции не отпустят — никуда.
    «Без меня они пропадут…»

    Однако, пока ты мечтал, бой впереди отгремел. Дым ещё плывёт над равниной, но Тор угомонился — уснул или открыл пиво. Мёртво висящая тишина не обещает ничего доброго. Это ясно даже генералам — и вот катится по цепи команда: ты кидаешь шанцевый инструмент в кузов потрёпанного грузовика, возле которого суетится тучный, как распутный декамероновский монах, прапорщик: ругается, торопит… Он спешит поскорее убраться отсюда — в цейхгауз, в город, — чтобы успеть распродать армейское снаряжение, пока оно ещё в цене.
    До капитуляции.
    Ты же прыгаешь в окоп и, облокотясь на берму, обозреваешь свой сектор стрельбы. Оказывается, вы неплохо потрудились, и сейчас, здесь, в узком глиняном пенале, ты чувствуешь себя гораздо увереннее, и холод тает в груди, уступая место желанию поскорее увидеть противника и — чем чёрт не шутит? — разделать его под орех.
    Но тот не спешит: перегруппировывается, зализывает раны, стирает штаны, небось; впереди лишь лысое поле, спирали «колючки» и покинутый транспортер с минами — скособоченный, застрявший всё-таки окончательно.
    Ну и фиг с ним.
    Ты опускаешься на дно окопа, достаёшь сигарету из мятой пачки. Спокойный и уверенный в себе. Как и положено хорошему солдату.

    Возможно, тебе было бы интересно узнать, что в авангарде-арьергарде тоже встречались отважные ребята. Как и ты, они жаждали сразиться с врагом — лицом к лицу — и тоже уважали себя за это. Гордились собой. Наверное, сие — в генах у всех мужчин.
    Потом — они даже не успели сообразить, что к чему — взорвались конвекционные боеприпасы, и от всех — храбрых и не очень — остались только скрюченные обугленные остовы, вплавленные в стеклянный песок. Как в сосновом бору после пала.
    Никакого геройства.
    Сейчас ведь третье тысячелетие на дворе. А у вас, вон, связь — по проводу. Каменный век. В лучшем случае — СРЕДНЕВЕКОВЬЕ.

    Дым на горизонте сменяется пылью. Ваши батареи открывают огонь, редкие снаряды лениво шелестят над головами. Недолёт. Перелёт. Снова недолёт. Чужие танки отвечают — тоже как бы нехотя. И — приближаются.
    «Началось!» — думаешь ты. В горле сохнет.
    Танки, однако, не спешат. Поворачиваются, ползают вдоль фронта туда-сюда, на границе прицельной стрельбы, лавируя меж серых разрывов. Боятся?!
    Ты ухмыляешься. Ощупью отыскиваешь фляжку. Делаешь долгий глоток.
    Во второй линии атаки нетерпеливо толкутся бронемашины. Можно ими пренебречь: вперёд своих железных батек они в пекло не сунутся, будь спокоен.
    Где-то за броневиками судачит армия репортёров. Сейчас только так. К утреннему кофе мировое сообщество хочет знать всю правду о войне. XXI век за окном.
    Броневики в конце концов понимают, что скорого прорыва не случится, и замирают, выстроившись в дугу. Круглые, похожие на оттопыренные уши антенны придают им комичный, глуповатый вид. Как у киношных закоренелых двоечников, учить которых чему-либо — дело заведомо ГЛУХОЕ.

    Появляются вертолёты, громадные стальные сверчки. Деловито стрекочут над минным полем. Покачиваются. Не стреляют. До них рукой подать — за выпуклым бронестеклом можно разглядеть равнодушные лица под касками, напоминающие о манекенах в магазине готовой одежды. Чёрные очки, стебель микрофона у жующего рта. Пожалуй, автомат достанет… мысль эта озаряет не одного тебя, и начинается суматошная пальба в белый свет. Вертолёты дружно взмывают повыше — как пугливые стрекозы над зелёной водой; пули бессильно звякают о легированные днища. Кому-то из вас везёт: одна машина теряет управление, её сносит прямо к окопам. Теперь ей точно несдобровать, не уйти от сосредоточенного огня. Двигатель глохнет, и одновременно стихает стрельба. Несколько секунд геликоптер висит в ватной тишине, похожий на ветряную мельницу, отчаянно цепляющуюся крыльями за стынущий к вечеру воздух, и — падает с грохотом.
    Его дружки тут же улетают восвояси.
    Пыль оседает, открывая взору неподвижные, простёртые вверх руки, будто взывающие из обломков к небу. Враньё. Никто никого не зовёт. И там и сям — пусто. Всего лишь игра случая. Натюрморт с искорёженным металлом.
    Но ты долго созерцаешь его, тщетно пытаясь упрятать поглубже странное предчувствие, что он в тебе будит: тоскливое и МРАЧНОЕ.

    Ты вздрагиваешь, когда тебя вдруг хлопают по плечу. Вокруг радостная суматоха — блестят глаза: ты тоже вливаешься в неё и узнаёшь, что артиллерия всё-таки всыпала танкам по первое число, а потом вторая рота контратаковала с фланга, и враг позорно бежал, бросив технику на поле боя. Вот-вот подойдут обещанные давным-давно резервы, и начнётся наступление, а пока весь взвод поощрён, оказывается, увольнением — за вертолёт, — и надо собираться побыстрее, пока начальство не передумало. У него — начальства — сам знаешь, что в голове думает, ха-ха! Впрочем, смех добродушный.
    По проходу в минном поле гуськом ползут облепленные торжествующим десантом танки и трофейные грузовики. Озабоченные сапёры указывают дорогу, немного досадуя, что их труд не пригодился сегодня. Ты подхватываешь автомат, подсумок с гранатами — и торопишься в тыл.
    По пути обгоняешь колонну пленных, уныло бредущую куда-то сквозь плевки и улюлюканье. Ты тоже с удовольствием дал бы кому-либо пинка — хоть это и запрещено конвенцией… увы, надо спешить. Искать старшину с бумагами, потом транспорт со свободным местом в кузове.
    Не сразу, но тебе это удаётся. В тесноте, да не в обиде. Суёшь подсумок под лавку, в груду ветоши, сжимаешь автомат коленями.
    «Газуй! — барабанят впереди по затылку кабины. — Поехали!»
    Машина трогается. Плывут назад окопы, ликование, завистливые взгляды, чужая техника, пленные… через час-другой ты будешь дома, среди тех, кто тебя по-настоящему любит и ждёт — всегда. Среди бесконечно дорогих тебе людей. Ты счастлив и никак не можешь поверить такой удаче.
    (Между нами — и правильно делаешь. Лучше бы тебе спрыгнуть. Прямо сейчас. На ходу.)
    Уже темно, а вы всё ещё в пути. Дорога занимает гораздо больше времени, чем ты рассчитывал: взорванные мосты, заторы, объезды, а — главное — блокпосты. На каждом из них суровые (чем дальше от фронта, тем, как водится, суровее) жандармы в новеньких касках заставляют покинуть кузов и выстроиться вдоль борта. Приготовиться к проверке. Они неспешно листают документы, расспрашивают, ощупывают, выворачивают карманы. Брезгливо светят фонариками в лицо.
    Так они служат родине… Такая у них версия патриотизма. Нужно безропотно терпеть их выпендрёж. Иначе лишишься увольнительной.
    На последней заставе патриотов особенно много, яблоку упасть некуда. Заставляют сдать оружие. Вы зябко ёжитесь в скрещенье прожекторов, пока какие-то важные шишки обходят строй. Неподалёку во тьме белеет брезентовый шатёр полевого госпиталя, рядом с ним — тёмные туши БТРов, и по скудным отблескам ты понимаешь вдруг, что воронёные стволы крупнокалиберных пулемётов направлены в вашу сторону.
    Иных твоих товарищей уводят к палатке.
    Не рыпайся. Останешься без увольнения.
    Наконец вам разрешают следовать дальше. Ты забираешься в кузов. Теперь в нём гораздо свободнее, можно прилечь, свернуться калачиком… что ты и делаешь. Смыкаешь веки и стараешься убедить себя в том, что картинка, мелькнувшая за отдёрнутым на миг пологом госпитального шатра, не имеет никакой связи с реальностью.
    «Померещилось, — зеваешь ты. — За мгновение больше придумаешь, чем увидишь…»
    Тем не менее, сценка отчётливо горит на изнанке век: яркий свет, нары в три яруса, неподвижные тела… и — в центре — стоящий на коленях человек.
    В лоб ему упирается ствол винтовки.
    Грузовик подбрасывает на ухабах, а то секундное видение всё длится и длится, тянется и ТЯНЕТСЯ…

    Светает.
    Морщась от боли в затёкших суставах, ты садишься в кузове. Потягиваешься. Грузовик стоит поперёк пустой улицы. Твои попутчики спят мёртвым сном. Минуту ты внимательно разглядываешь их.
    Неопрятные, грязные. Сопят. Щетина на острых кадыках, гноящиеся глаза. Потрескавшиеся губы. Корявые ногти. Сбитые ботинки.
    Ты осторожно пробираешься к борту, стараясь никого не задеть. Не то, что ты боишься кого-то разбудить — просто само прикосновение к другому человеку тебе неприятно. Удивительно, как вчера ещё ты мог есть из одного котелка с ними?! Под ноги выпадает подсумок — тот, что ты сунул в ветошь и забыл.
    (Оставил бы ты его, а?)
    Ты спрыгиваешь на асфальт.
    Тишина.
    Водителя тоже сморил сон. Спит прямо на баранке. Жемчужная нитка слюны изо рта.
    Появляется острое желание ткнуть ему в рыло гранату, но не хочется разрушать тишину. Бесшумных гранат не изобрели пока… жаль. Не оглядываясь, ты уходишь прочь, в серый утренний сумрак.
    Этот район города не известен тебе, но вскоре ты выбираешься на смутно узнаваемую улицу, следуешь по ней до знакомого проспекта и, наконец, сворачиваешь в переулок, где знаешь каждый камешек. Здесь ты и родился, и женился. Жил до самой войны.
    Под ногами шелестит мусор. Очень много изодранного тряпья и битого кирпича. Мёртвая собака.
    Город бомбили. Ты знаешь, из писем, что в твоём родном районе, слава богу, военных целей нет, а оружие — всем известно! — нынче высокоточное, но… На войне всяк может сбрендить, даже умная бомба.
    Твой дом цел. По соседству — мерзко торчащий переплёт арматуры, но твой — цел. Ты взбегаешь по лестнице. Останавливаешься перед дверью. Переводишь дыхание и бухаешь в дверь кулаком и ногой одновременно — как привык ещё пацаном, да так и сохранил эту привычку, сколько б мама тебя ни ругала…
    Минуту за дерматином тишина. Потом — сразу — торопливое шлёпанье босых ног. «Я!» — кричишь ты, хотя там, по ту сторону, и так знают, что это ты. Дверь распахивается.
    Ты отшатываешься в ужасе.
    Проём туго забит: седая морщинистая старуха тянет к тебе скрюченные пальцы, растрёпанная женщина отталкивает её, стремясь вцепиться в тебя первой, а у её подола бегают, копошатся, рвутся вперёд какие-то карлики… и все они визжат, визжат!..
    Визжат. Нервы твои не выдерживают.
    Ты рвёшь из сумки гранату и мечешь её в квартиру, поверх беснующихся голов… потом — кто знает, сколько монстров осквернили твой очаг?!! — вторую… катишься по перилам, сверху сыплется штукатурка, щепки; визг захлёбывается. На первом этаже открывается дверь, тут раньше жил твой друг, вас мобилизовали вместе, потом его списали вчистую после ранения на побережье… сейчас из его квартиры выкатывается на тележке какой-то обрубок, мгновение недоуменно смотрит на тебя снизу вверх, потом кровожадно щерится… ты угощаешь и его гранатой и вываливаешься во двор.
    Если бы всё так легко!
    Двор мигом, как изрешеченный шрапнелью баркас вода — или кровь, — заполняют человекоподобные существа: ты мечешься меж всполошённых зомби, с хрустом бьёшь локтем в чьи-то клыки, прорываешься к забору, ныряешь в дыру, знакомую сто лет, ползёшь на четвереньках, потом бежишь… подсумок мешает, в нём осталась ещё смертоносная тяжесть, и ты поворачиваешься и без раздумий кидаешь в свой двор гранаты — одну за другой. Разрыв! Ещё! Куст чёрного дыма. И ЕЩЁ…

    Ты идёшь разбитой безлюдной улицей и скулишь. Ты не слышишь себя, но поверь — ты скулишь как раненный пёс. Тихие осторожные фигуры молча провожают тебя взглядом из-за заклеенных крест-накрест окон.
    Ты испуган и растерян. Дезориентирован, говоря по-военному. Сбит с толку. Ты не понимаешь, что случилось с твоим городом. Куда исчезли те, кого ты любил — больше жизни? Допустим, их успели эвакуировать… да, конечно, они эвакуировались! Кажется, жена писала о лагере беженцев, но… — куда подевались все остальные?!
    Одни монстры…
    Что теперь тебе делать?
    Кто даст ответ?..
    Из-за кирпичного угла выворачивает грузовик, скрипит, останавливается. Из него сыплются, как бобы, солдаты и проворно бегут к тебе, с карабинами наперевес. Киборги: по глазам видно, что в их душах полно имплантантов. Ты пятишься, спотыкаешься, падаешь на спину. Жалеешь, что неосмотрительно растратил все гранаты… отчаянно извиваясь, ползёшь на спине, но те — бегущие — проворнее; вот они настигают тебя, припечатывают к асфальту… под рукой обломок кирпича, ты сжимаешь его, вырываешь — с хрустом в суставе — руку и изо всех сил бьёшь по нависшей над тобой каске.
    Кирпич рассыпается в крошево.
    Ты издаёшь вопль, полный досады и ненависти — злоба и отчаяние туго сплетены в звуке, рвущемся из твоего горла — и норовишь вонзить зубы в чей-то локоть. Тут же получаешь в подбородок прикладом. Голова дёргается, рот заполняется тягучей жидкой солью.
    «Не надо, — отчётливо говорит кто-то. — Ему уже досталось».
    Захват ослабевает. Солдаты встают, расступаются — пряча глаза. Ты садишься, хлюпая носом. Заступившийся за тебя офицер держит в пальцах полоску бумаги: так, чтобы ты её видел.
    Ты начинаешь рыдать. Увидел.
    Ты плачешь навзрыд, избывая случившийся с тобой кошмар; точно зная, что теперь в безопасности, под надёжной защитой. Так дети, заплутавшие в лесу, уливаются слезами, когда их наконец отыскивают взрослые. Большие и сильные. Умные и добрые. Ты плачешь, потому что нашёл того, кто никак не может быть злым или подлым, глупым или жадным, завистливым или спесивым, лживым или равнодушным к чужой беде.
    Обладателя Бумажного Прямоугольника.
    Ты плачешь, стоя на коленях посреди развалин, уткнувшись лбом в его рукав, а я, чувствуя себя довольно неловко, глажу свободной рукой твою седую шевелюру и бормочу, что теперь всё будет в порядке. Что объясню тебе ВСЁ.

    Я, конечно, вру.
    Ничего не собираюсь тебе объяснять. Ты всё равно не поймёшь. Впрочем…
    Только сперва я вымою руки. Мы живём в ужасно чистоплотной стране, и привычка к гигиене с детства вбита в каждого из НАС.

    Позволь представиться — сотрудник комендатуры оккупационных сил. Мы обеспечиваем порядок в условиях временного вакуума власти. В частности, ловим бедолаг вроде тебя: подвергшихся воздействию Э-оружия.
    По-хорошему, вас всех следовало изолировать, но темп наступления не позволил развернуть требуемое число санитарных кордонов, и умники в штабе распорядились задерживать лишь тех, кто по каким-то причинам получил малую дозу воздействия. Оказался недостаточно поражён, понимаешь?
    Таких подвергали Э-атаке повторно, используя, правда, другую методику. Ты видел её в действии… забавно, что сцена операции дошла до твоего сознания практически без искажений, чего не скажешь об остальном. А ты счёл бредом именно её. Смешно, да?
    Итак, тебя разоружили и отпустили, признав безобидным. Откуда нам было знать про гранаты? Мы понадеялись, что ваши жандармы — переметнувшиеся к нам сразу, как только узнали о прорыве фронта — осмотрят грузовик, а они этого не сделали. (Лодыри. Вы все — изрядные лентяи. Но — ничего, мы научим вас работать.) И ты вон что устроил… Впрочем, это даже нам на руку. Репортаж о бойне идёт перед сюжетом о нечаянных жертвах бомбардировки, и в массовом сознании формируется единственно верный взгляд на войну. Хорошие Парни против Плохих. Зритель обожает штампы. Они экономят мозги.
    Не смотри так. Я не монстр. Я тоже хороший сын и примерный муж (без «был», ха-ха). Моя мать — в лучшем приюте для престарелых. Стоит дороговато, знаешь ли. Я звонил туда на Рождество — ей там нравится.
    Отца я не знаю.
    Моя семья не пропадёт, если, не дай Бог, меня убьют. Иногда кажется, что жена не прочь, чтобы со мной что-либо случилось тут: тогда она сможет красиво всплакнуть в теленовостях и, коли угадает с юристом, выбить из правительства кучу денег. Мёртвый я дороже, чем живой, понятно?
    Наша страна богатая и справедливая.
    Э-оружие — тому подтверждение. Слышал о гуманном оружии?
    Нет, не оксюморон.
    Просто наш сентиментальный век, подуставший от крови на экранах, требует человеколюбивых войн. Мы над этим работаем.
    Ты попал под удар электрохимического оружия. (Не химического! — оно запрещено, а мы чтим конвенции.) Вертолёты распылили ионизированный газ, затем управляемое электромагнитным полем облако было опущено на ваши позиции. Повреждение ионами лобных долей мозга вызвало искажение восприятия. Вы оказались дезориентированы, заперты внутри собственного бреда. Контратака пехоты на тяжёлые танки, надо же такое вообразить!
    Та рота, если хочешь знать, подверглась другому виду гуманного обстрела. Лазером всем им вскипятили глазные яблоки. Если бы ты видел, как они цеплялись друг за друга: слепец за слепца, ведомые слепцом — чистый Питер Брейгель. Один взвод забрёл на минное поле… мы запретили это снимать. Неэтично.
    Впрочем, ты их видел. Помнишь? — хотел ещё дать пинка, ха-ха!
    Раньше, кстати, ты был добрее. Но нам был нужен надёжный механизм управления людьми с искажённым мироощущением, и мы его нашли. Изотрифтазин, входящий в состав газа, деформирует эмпатические зоны мозга, замещая приязнь к ближнему любовью к формам определённого цвета. В тот раз, когда мы встретились, я держал в руке купюру… она как раз подходящей расцветки.
    Так что, если «твоя будет работать хорошо, маса даст твоя много-много чего любить!»
    Зубы тебе починят бесплатно.
    И ты будешь счастлив.
    Знаешь, в чём-то я завидую тебе. Я ведь тоже, как и все ВОКРУГ…

    …хочу быть счастлив.
    В сущности, мы не очень-то отличаемся от вас: тоже бежим и бежим за счастьем как Ахиллес за своей черепахою. Но в нашем случае антиномия вот в чём: для того, чтобы иметь максимум благ (а это самое популярное воплощение объекта нашей охоты) надо переделать себя в механизм по их добыче. В вещь.
    Но ведь суть механизма не в поиске счастья, верно?
    Впрочем, выход есть.
    Вот сейчас на TV (даже на другой стороне Земли мы не теряем связи с родиной) — моё любимое шоу. Его участники публично испражняются и мажут друг друга… самый ловкий получает в итоге толстую-толстую пачку вот таких же бумажек.
    В конце концов, мы — победители, и имеем право лоботомировать себя ещё более гуманным способом.

Владлен Подымов
ОБРЫВОК РИСОВОЙ БУМАГИ


Некогда ушел демон грома Хэнгу на поиски смысла всего.
Зачем — сам не знаю.
Расстилались перед ним поля, леса, морские глубины.
Устал Хэнгу. Холодно, мокро.
А смысл всего никак не находился. Шел Хэнгу и год, и два, и три.
Сколько пальцев на руке.
В конце концов, настала пора ему решать — идти ли дальше?
Где искать смысл всего?


    Хёгу-шангер Чженси, глава Шангаса при Водоеме, находился в исключительно дурном расположении духа.
    За окном цвел месяц Нару-нути, Водной обезьяны, и деревья уже начали ронять желто-оранжевые лепестки. Летящая по городу шафрановая метель покрывала бетон дорог, дома, машины и людей, закрывала от взоров даже далекие горы. Но никто не жаловался — жители были довольны началом сезона обновления.
    Однако Хёгу-шангера не радовала столь поэтичная и приятная ранее картина. Близилось его канджао — шестидесятилетие, время, когда два великих колеса жизни вновь встречаются в своем неостановимом движении. Трудный период жизни. Опасный период. В такое время человеческие планы становятся пылью, несомой ветром судьбы, а желания опасны, словно яд рыбы вадзёми.
    Однако его собственное канджао было лишь бледной тенью поистине великих забот, терзающих Хёгу-шангера. Так уж повелело небо, что канджао Чженси совпадало с канджао всего их мира. Срок приближался и мир вскоре вступит в очередное Среднее Канджао.
    Канджао… Раз в семьсот двадцать лет на Шилсу приходят изменения. Когда серьезные, иной раз — едва заметные. Но нечто обязательно явится в мир — и будет ли то на благо или на горе, кто знает? Канджао — время перемен. Оно наступает не только для людей, для целого мира может прийти то время, когда тот встанет на режущей грани великого выбора. Скоро наступит тот миг, когда каждый должен будет сделать свой выбор — и горе тому, кто шагнет с обрыва мелких желаний!
    Но не все подвластно силе канджао. Люди, твердые в своих устремления, сами назначают свою судьбу. Некоторые — превзойдут мощь канджао и определят путь мира на сотни лет вперед.
    И именно в это время происходят столь неподобающие события!
    Чженси покачал головой.
    Как неудачно.
    Он отошел от окна и вызвал секретаря. Тягучий звук гонга поплыл в воздухе сонного офиса. Было четыре часа утра, и глава Шангаса при Водоеме не был готов к своему самому тяжелому в жизни дню.
    Как печально.

    Янни Хокансякэ стоял на бетонном поле аэродрома.
    Светило яркое полуденное солнце, и глаза его были скрыты темными очками. В двухстах шагах от него на поле лежала обгорелая туша среднего пассажирского транспортника.
    Он прищурился. Кажется это модель «Цветок ветра» компании «Машахи Индастри». Роскошный самолет, с двумя парами двигателей на брюхе и двумя килями с нарисованными на них белыми цветками — эмблемой авиакомпании «Лотос».
    Теперь двигатели наполовину зарылись в раскрошенный бетон, а кили разлетелись по полю в виде перекрученных обломков. Почти тридцать пассажиров погибли при катастрофе.
    Как некрасиво.
    Правильно и достойно поступили работники аэропорта «Шоку» вызвав шангеров. Такие крупные крушения были именно в их компетенции. Почти дюжину лет назад Шангас при Водоеме, один из семи кланов-дэйзаку, получил право на работу в качестве криминальной и политической полиции города. Расследовать крушение столь большого и дорогого самолета, да еще и с гибелью людей — это было их делом.
    Двенадцатилетний срок истекал ровно через два месяца. Но сбоев в работе полиции не предвиделось. Эти два месяца все шангеры будут выполнять свои обязанности с особенным рвением.
    Как же!
    Их преемники из Сошама Льняных Отражений получат великолепно отлаженный механизм с полным порядком в текущих делах. Люди Сошама сменят шангеров, но для жителей города не будет ни малейшей разницы. Никакого позора для Шангаса! Ничего неподобающего перед канджао Хёгу-шангера.
    Янни внимательно рассматривал обломки самолета, пытаясь представить его последние эволюции перед посадкой.
    Однако, неудачное происшествие. Совершенно не вовремя.
    Офицер из службы безопасности аэродрома решил напомнить о своем существовании. Толстяку было жарко, на спине его форменной рубашки расползлось неаккуратное пятно пота. Он часто прикладывался к пластиковой бутыли с ледяной водой.
    — В общем, милостивый господин, мы уже подготовили все материалы. Их забрали ваши люди еще пять часов назад.
    Янни кивнул. Он, и правда, отправил вперед двоих ребят из своей дюжины. Они должны были просмотреть официальный отчет аэродрома и компании, чей самолет лежал на поле. Еще двое его ребят, будто невидимые демоны сикоги, должны были незаметно разведать обстановку на аэродроме.
    Года два назад был случай, когда авиакомпания «Хонзи» и тогдашний директор именно этого аэродрома попытались скрыть причины похожей катастрофы. Тогда Шангас с помощью таких «невидимок» быстро обнаружил подлог и виновных строго наказали.
    Но все в жизни происходит как минимум трижды. Людская память недолговечна.
    Янни повернулся к толстяку.
    — Я пройдусь вдоль посадочного пути транспортника. Заодно посмотрю, что там мои люди сумели найти.
    Он кивнул на роющихся в едва заметно дымящихся обломках людей. Восемь его подчиненных уже несколько часов искали причины катастрофы. Небольшой перерыв был сделан только для вывоза тел погибших. Люди из Кэнба Плоского Дракона, отвечающих за медицину города, появились тут довольно быстро, всего через полчаса после шангеров.
    Офицер согласился и, с заметным облегчением, пообещал быть поблизости. Если он понадобится, то стоит только позвонить, милостивый господин, как он, Симитё, тут же… Было видно, что толстяку не слишком хотелось подходить к обгоревшему самолету.
    Янни забрал у толстяка бутылку с водой и отправился к своим людям. Те уже постепенно сворачивали свою деятельность. При виде приближающейся фигуры начальника они стали вылезать из-под обломков, где проводили сканирование и поиск полезных в расследовании материалов.
    Темные маски дыхательных аппаратов придавали им вид хашуров, темных демонов, слетевшихся полакомиться мертвой плотью. Работа в полиции часто связана со смертью, так что такое сравнение было уместно.
    Янни внутренне усмехнулся. Темные демоны.
    Как поэтично.
    Подойдя к самолету, он задрал голову и осмотрел крылья, которые уцелели вопреки всему. Удивительно. Обычно при катастрофах они почти всегда отламываются.
    — Транспортник вполне штатно сел. Проблемы возникли позже — когда он уже прокатился четверть полосы, — к Янни подошел его технарь — Ивхен.
    — Вижу. Что скажешь о причинах?
    — А что тут сказать. Стойки шасси на этих моделях слишком высокие. Они подломились, а затем взорвались малые топливо проводы. Эти стойки — общая проблема этой серии. Не надо было им делать такую роскошную и тяжелую модель на базе среднего транспортника. Вот и недоучли…
    — Общая беда, значит… — протянул Янни. — И что же, в «Машахи» не знают об этом?
    — Знать-то они знают. И даже провели переоборудование самолетов, — ответил Ивхен. — Только вот правильно ли они все рассчитали?
    — Что же, здесь мы это не узнаем. Это вопрос к техотделу Управления. У вас все? Вы уже десять часов тут работаете — все собрали?
    Ивхен кивнул.
    — Тогда готовьтесь — уезжаем. А я пока сам посмотрю, что там внутри творится. — Янни протянул Ивхену телефон и бутыль с водой. — Ты сообщи этому… как его… Симитё, что можно вызывать эвакуаторов и ремонтников. Пусть чистят полосу.
    Сен-шангер протиснулся в покореженную дверь салона и осмотрелся. Судя по всему, пожар внутри салона бушевал недолго. Противопожарная система сработала быстро и качественно, как и пожарные и спасательные службы аэропорта. Из полутора сотен пассажиров рейса 012–454 большая часть осталась в живых. Тем более интересно, почему погибли остальные.
    Он подозревал, что дело отнюдь не только в стойках шасси.
    Янни набросил на глаза пластину универсального сканера и медленно отправился вдоль салона.
    Через четверть часа он выбрался из груды покореженного алюминия и пластика, в которую превратился «Цветок ветра». Во внутреннем кармане его формы лежала оплавленная металлическая фигурка. Отправив подчиненных в центральный офис Управления, он быстро подписал нужные бумаги у начальника аэропорта, и сел в машину.
    Достав из кармана оплавленный кусок металла, он внимательно его рассмотрел. Да, это был именно родовой знак Хёгушангера Чженси. Металл оплавился и потек в огне, но все признаки были налицо. Но кто мог вызвать такой гнев Чженси, что он приказал устроить катастрофу самолету с полутора сотнями жителей Кинто и Ла-Тарева на борту? И можно ли ему, Янни, оставаться и далее в Шангасе, под командованием столь неразумного правителя? И прав ли он, офицер Шангаса пятого ранга, в своих подозрениях.
    Несколько минут Янни обдумывал положение, в которое он попал.
    Как непросто.

    Господин таку-шангер был стар, сух телом и брюзглив. Говорили, будто он прожил на свете более девяти дюжин лет и приближался к своему второму в жизни канджао.
    Как удивительно.
    Его утонувшие среди многочисленных морщин глаза неотрывно смотрели на картину за спиной Янни. Картина изображала демона хоманакэ — демона долгих скитаний — в виде большой каменной стены на ножках; по мысли древнего мастера картина уберегала от бесцельных усилий. Почему она так полюбилась уважаемому господину Хеташоё Киримэ, начальнику отдела случайностей, никто в Управлении полиции сказать не мог.
    — И это все, что Вы готовы мне сейчас сказать?
    — Да, господин таку-шангер. Мои люди все тщательно расследовали. Вероятнее всего это излом стойки шасси. Техотдел подтверждает наши выводы.
    — И ничего более добавить не можете? — произнес скрипучим голосом седой начальник отдела.
    Именно сейчас, глядя на бесстрастное лицо начальника, на котором годы его жизни оставили свои глубокие следы, и, вспомнив слухи о его возрасте, Янни понял, что ему делать. Во времена молодости таку-шангера к ритуалам относились намного уважительнее. Проблема Янни могла быть решена через ротатамэ — ритуал испытания верности старшего к младшему.
    Никогда раньше Янни не обращался к столь древним церемониям.
    Как трудно.
    — Я не готов сказать это сейчас. Хатамо-ротатамэ. Прошу дать мне положенное время на проведение ритуала.
    — Ты ссылаешься на ротатамэ? — в блеклых глазах таку-шангера проявился и разгорелся темный огонек интереса. — На этот древний обычай? Сейчас, в наше время?
    — Для верности нет предела.
    — Достойные слова. — Таку-шангер помолчал. — Я даю тебе день и ночь. Завтра, в это же время, я должен услышать твой ответ. Хатамо!
    — Хатамо!
    Янни поклонился и вышел из кабинета начальника отдела случайностей. Рука, в которой он крепко сжимал металлическую фигурку, дрожала.
    Как страшно.
    Через десяток минут после того, как Янни закрыл за собой дверь, таку-шангер набрал хорошо знакомый номер.
    — Господин Чженси, прошу простить за беспокойство…
    …Через полчаса он опустился в кресло напротив главы Шангаса, сидящего за своим рабочим столом. По правую руку от таку-шангера в таком же кресле расположился Верховный жрец Шангаса Тяу-Лин. Жрец держал на коленях древнюю книгу в вытертом до потери цвета кожаном переплете и нервно перебирал ее страницы. еще три подобные книги лежали рядом, на небольшом столике. Чженси спокойно рассматривал жреца.
    Дождавшись, когда Тяу-Лин захлопнет книгу, таку-шангер произнес:
    — Хатамо-ротатамэ — это серьезно, слишком серьезно. Мальчик не просто так его объявил, он знает нечто странное. Или же считает, что знает.
    Чженси кивнул:
    — Да, на моей памяти ротатамэ объявляли лишь дважды, и оба раза — очень давно.
    Тяу-Лин оторвался от книг, откашлялся и хрипло выговорил:
    — Я не знаю, почему он объявил ротатамэ. В том старом пророчестве о приходе Господина Лянми об этом не говорится ни слова.
    Глава Шангаса стал из-за стола и подошел к восточным окнам. Он смотрел на город и думал. За окном мелькнула неясная тень и мимо окна прополз толстый провод. Сегодня на крыше Управления связисты Шангаса меняли усилители дальних антенн.
    — Вы думаете, что слова пророчества «пятый сын станет первым» относятся именно к нему? — спросил таку-шангер у жреца. — Я не верю в это. Кроме всего, ротатамэ не имеет отношения к попытке получить власть в Шангасе. Да и кто доверит еще столь юному шангеру такой пост?
    — Вы правы, господин Киримэ. Просто я опасаюсь, что в момент исполнения пророчества возможны любые неожиданности. Но что же тогда, в чем дело?
    Чженси отошел от окна и подошел к своим спорящим помощникам. Горько усмехнувшись, он сказал:
    — Он вернулся с расследования катастрофы и объявил ротатамэ. Может быть он подозревает нечто недостойное в делах Шангаса? Он может считать, что Шангас имеет отношение к катастрофе. Пожалуй, я должен спросить вас обоих — ведь никто из вас не имеет отношения к этому ужасному происшествию?
    И таку-шангер и Верховный жрец отрицательно качнули головой.
    — Не, мой господин, — со вздохом сказал Киримэ, мы не стали бы делать подобного.
    Чженси глубоко поклонился своим помощникам. Он их оскорбил подозрением и должен извиниться.
    — Я обязан был это спросить. Прошу простить меня за недостойный вопрос, но… это надо было сделать.
    Верховный жрец коротко поклонился в ответ. Он не был оскорблен и его мало волновал какой-то упавший самолет. А вот пророчество…
    Начальник отдела случайностей тоже не считал обидным для себя вопрос Чженси. Что до сен-шангера Хокансякэ — все выяснится не позднее завтрашнего дня. Но самолет…
    — Вы не все знаете, мой господин. — печально произнес он, — в самолете могли находится глава одного из дейзаку, Гетанса поклонников Танца, господин Титамёри и его жена.
    — Что?! — вскричал Чженси. — Что с ними?
    — Мой господин, если это только они, то нам надо готовиться к худшему.
    — К худшему? Почему я узнаю это только сейчас?!
    — Это еще не точно, мой господин, нам нужно все проверить. При аварии погибло тридцать человек, — и мы опознали лишь некоторых из них. Нам надо дождаться информации из Ла-Тарева, откуда летел малосчастливый «Цветок ветра» — действительно ли господин Титамёри сел в этот самолет.
    Чженси помолчал минуту и медленно произнес:
    — Да, ошибка недопустима. Это слишком важное известие, мы не можем его… слишком поспешно распространить.
    — Да, мой господин.
    — Но и скрывать его мы тоже не можем. Как только все выяснится — сообщи мне. И тут же сообщи об этом в Гетанс.
    — Да, мой господин, — согласно кивнул таку-шангер, — мы все проверим.
    Однако Киримэ решил, что информацию не сразу выпустит из рук. Время сейчас драгоценно и необходимо извлечь как можно больше пользы из столь печального знания! Чженси, который внимательно смотрел на него, хорошо понимал, о чем думает таку-шангер. Он коротко кивнул своему старому помощнику и отвернулся к окну. Владение столь исключительной информацией — великая польза для Шангаса!
    Но как больно, когда друзья уходят дорогой смерти…

    Янни попрощался с сослуживцами и отправился домой. На сегодня его работа окончена и он может позволить себе отдохнуть. Надо на время отвлечься от возникшей проблемы.
    Надолго застряв в автомобильной пробке на одной из улиц Старого города, он обдумал варианты. Ни один из них не показался ему достойным сегодняшнего дня. Он, было, решил отправиться домой и обыкновенным образом напиться, как справа, среди людей на тротуаре мелькнуло знакомое лицо.
    Бросив машину в почти застывшем потоке, он в высоком прыжке перемахнул через медленно ползущую, плоскую, словно раздавленная лягушка, «Махаси-комфорт» и остановился, вертя головой. Позади раздался восторженный свист водителей.
    Как приятно.
    Взблеск синего шелка впереди. Янни ускорил шаг и быстро догнал симпатичную стройную девушку.
    Сен-шангер пристроился с правого боку и постарался выровнять дыхание.
    Девушка, будто не замечая его, все так же шла быстрым шагом, помахивая изящной сумочкой. Но серо-зеленые глаза смеялись, а маленький рот с трудом сдерживал улыбку.
    — Госпожа Митику, позвольте Вам предложить свое общество.
    — Ах, это Вы, господин Хокансякэ, как Вы меня напугали, — притворно возмутилась девушка.
    Она даже погрозила ему пальчиком. Затем, не выдержала и рассмеялась.
    — Вы меня напугали, когда так героически перепрыгнули через ту «лягушку».
    — Я не мог заставить Вас ждать, госпожа Митику.
    — А с чего Вы взяли, что я Вас ждала? Не будьте столь уверены. А вот за испуг Вы должны мне как минимум один хороший ужин. Смотрите, солнце уже садится, а Вы еще меня не накормили.
    На сердце у Янни потеплело.
    — Митику, как Вы увидели мой героический прыжок?
    — А для чего, по-Вашему, везде расставлены эти странные магазины с зеркальными стеклами? — победно посмотрела на него девушка. — Не заговаривайте голодного дракона, ведите меня кормить!
    Выбрав на память один из маленьких хонских ресторанчиков, которых так много было в Старом городе, он решительно повел туда Митику. День показался намного удачнее. И ночь может оказаться не хуже.
    Янни не мог скрыть радостную улыбку.
    Через полчаса Митику увлеченно рассматривала фигурки богов из склеенных рыбьим клеем темно-синих раковин-туонга. Божки были расставлены на подоконниках узких высоких окон, забранных кованными вручную решетками. Она потрогала Хайкэку, божка радости, и вздохнула.
    На столах стояли высокие кованые же фонарики с тонкими розовыми и синими стеклами. От тока теплого воздуха стекла слегка покачивались. По темному дереву стола медленно скользили цветные тени.
    Как прекрасно.
    Осмотрев все вокруг, девушка повернулась к своему спутнику.
    — Я тут никогда не была, — с удивлением произнесла она и возмущенно добавила. — Почему я тут никогда не была?
    Янни растеряно пожал плечами.
    — Наверное, когда я тебя сюда приглашал, ты отказывалась.
    — Ты должен был меня уговорить! — очень логично возразила Митику. — Я бы обязательно согласилась сюда пойти!
    К счастью, вовремя принесенные неглубокие тарелочки с едой не дали разгореться небольшой войне. Хозяин ресторанчика прекрасно знал, как оставить посетителей довольными.
    Чуть позже им принесли по две чашечки с горячим и ледяным лойкэ — хонской настойкой на корне черного репейника. Их требовалось пить по очереди — глоток из одной чашечки, глоток из другой.
    Утолив первый голод, девушка решила поделиться с сен-шангером последними и самыми важными на свете новостями. Подробности жизни их бывших сокурсников сыпались из нее нескончаемым осенним дождем. «Нет, скорее летним тропическим ливнем», — пришло в голову Янни чуть позже.
    Никого из сокурсников Янни не видел вот уже года два, но слушал девушку с удовольствием. Он бы и сводку биржевых новостей прослушал с радостью, если б ее читала Митику. Встретить Митику для него было настоящим счастьем. Он любил ее уже несколько лет, но семьи были против женитьбы.
    Как обидно.
    Для Янни было удивительным наслаждением видеть Митику, слушать ее голос, просто смотреть, как она ест. А уж… Он мысленно щелкнул себя по носу. Кто знает, какие планы у Митику на сегодняшний вечер.
    К счастью, девушка никуда не спешила. Позвонив родителям и предупредив, что может задержаться, она всецело отдала себя делу развлечения Янни.
    Ближе к ночи сен-шангер позвонил знакомым ребятам в транспортный отдел и попросил доставить к ресторану его машину. Он подозревал, что его красный двухсотсильный монстр давно уже любуется полной луной со штрафной стоянки.
    Так и оказалось.
    В период Летучей Мыши, что начинается за час до полуночи, они вышли из ресторана. Прохладный ночной воздух упал на них холодной волной. Митику успела замерзнуть, пока они шли к общественной стоянке, где транспортники оставили его машину.
    Садясь в машину, девушка погрозила ему пальцем:
    — А ведь Вы нечестны, господин Хокансякэ! Накормили и напоили девушку, заморозили ее. Не могу же я в таком состоянии ехать домой. Будет большой скандал! Вам придется позволить мне переночевать у Вас.
    Янни радостно улыбнулся. Езда по утихшему ночью городу с любимой девушкой на соседнем сиденье. И большие планы на ночь…
    Какое счастье.

Стоял месяц Тора-цути, месяц Земляного Тигра.
Врут люди, откуда тигры в земле?
Тот месяц был стылым месяцем, снег лежал вокруг.
Холодно, реки замерзли.
Вот и решил Хэнгу искать смысл всего средь людей.
Там искать проще, — решил Хэнгу. — И теплее.
Есть у людей огонь, а демону грома хотелось погреться у очага
Тепло!


    Чженси стоял у окна и задумчиво рассматривал ночной город.
    Темный массив Старого города рассекался ярко освещенными автострадами. А вдали, там, на севере, виднелась россыпь многоцветных световых пятен — Новый город.
    Окно было распахнуто во всю ширь и ночная прохлада приятно бодрила Хёгу-шангера. Ветер доносил до него соленый воздух с моря и вездесущий запах шафранных деревьев.
    Чженси любил рассматривать вверенный его попечению город. Шангас при Водоеме во время его правления достиг максимума для существующего порядка вещей. Впрочем, куда расти, всегда можно найти. Но об этом он подумает позже. Месяца через два. После канджао.
    Холодные пальцы ветра все же достали его, и мурашки прокатились по телу.
    Как тревожно.
    Чженси задвинул стеклом окно и направился к столу. В этот миг тихо мурлыкнул телефон. Удобно устроившись в кресле, глава Шангаса открыл соединение. На большом настенном экране возникло изображение столетнего старца. Это был Киримэ.
    — Мой господин. Все подтвердилось. В том самолете погиб глава Гетанса поклонников Танца, господин Титамёри и его жена, госпожа Асэтодзин.
    Надежда, теплившаяся в сердце Хёгу-шангера, умерла.
    — О, демоны подземные! — не сдержался Чженси. — Что еще готовит нам этот год?
    — Это еще не все… — седой таку-шангер остановился.
    — Продолжай, старый друг.
    — Вместе с ними летела их дочь, Орики. Она тоже погибла.
    На Хёгу-шангера было страшно смотреть. Жизнь летит серой пылью по холодному ветру, и яд не заставит себя ожидать.
    — А сын?
    — Сын оставался в городе. Полагаю, его сейчас возводят в должность главы клана.
    Чженси кивнул.
    — Мы можем связаться с ним и высказать свои соболезнования?
    — Уже сделано. Мы по неофициальным каналам послали соболезнования от Шангаса при Водоеме и от Управления полиции. Думаю, все дейзаку присоединятся с минуты на минуту.
    — Новости расходятся? — криво усмехнулся глава Шангаса.
    — Да, мой господин.
    — С нашими комментариями?
    — Да, мой господин.
    — Это хорошо. Это — хорошо.
    Хёгу-шангер умолк, перебирая варианты событий ближайших дней.
    Ни один не был приятным.
    Звонок мурлыкнул вторично. На панели стола мелькнул алый огонек.
    — Это он, — мельком глянув на стол, произнес Чженси. — Поговорим втроем.
    На экране возникло еще одно лицо.
    Оно принадлежало темноволосому мальчику едва ли тринадцати лет. Хрупкий и невысокий, он держался с достоинством, а на плечах у него висел короткий белый плащ — символ властного достоинства Танцоров.
    На щеках мальчика виднелись глубокие ритуальные надрезы. Кровь темными каплями стекала со щек и падала на плащ, расплываясь красными пятнами. Алое на белом.
    Как благородно.
    Чженси и Киримэ переглянулись. Война!
    Как опасно.
    — Хёгу-шангер Шангаса приветствует Вас, Великий Генту, — поклонился Чженси.
    — Великий Генту приветствует Вас, Хёгу-шангер — дважды, как молодой старшему, поклонился мальчик.
    — Шангас при Водоеме приносит свои соболезнования в связи с темным событием настоящего.
    — Гетанс принимает Ваши скорбные слова и благодарит за них.
    Чженси с минуту внимательно рассматривал мальчика.
    — Я скорблю вместе с Вами, Вэнзей. Я знал и ценил Вашего отца. Я любил его как брата.
    — Да, господин Чженси, я знаю. Поэтому я обращаюсь к Вам, не только как к начальнику полиции. Но и как к другу отца. Убийцы отца не спрячутся, словно зловонные демоны жанхэги в темных горных пещерах! Гетанс поклонников Танца объявляет им бесконечную войну!
    Хёгу-шангер помолчал, обдумывая ситуацию.
    Бесконечная война.
    Как неразумно. Как по-детски.
    Но слово произнесено и услышано.
    — Нелегко приобрести истинного друга. Еще труднее потерять бесконечного врага. Что же, Вэнзей, нам многое надо обсудить… Для начала я представлю Вам, господин Генту, своего помощника и друга, таку-шангера Киримэ.
    Мальчик едва заметно улыбнулся.
    — Я знаю Вашего бакугэру. Мой благородный отец, да будет небо к нему милостиво, хорошо учил меня. Мне знакомо лицо Вашего первого заместителя и друга.
    Таку-шангер слегка шевельнул седыми бровями. Отнюдь не все среди высших чиновников Шангаса знали о его истинном звании.
    — Ваш благородный отец заслужил милость небес, — согласился Чженси. — Послушаем же моего умудренного опытом и годами бакугэру. Он хотел мне рассказать нечто, касающееся этого поистине ужасного события.
    Господин Киримэ позволил себе на миг отвлечься от предстоящего доклада.
    Поистине, небо упало на землю, если столь страшными делами теперь приходится заниматься тринадцатилетним мальчикам.
    — По нашим данным, катастрофе самолета с Вашим отцом виной одна из Ветвей Черного Древа. Какая именно Ветвь — нам еще предстоит определить. Но что именно Черное Древо повинно в смерти Вашего отца — это не подлежит сомнению. Эти презренные ханзаку так и не поняли, на чем поднялись мы, дэйзаку… Они полагают, что сумеют достичь того же, если не больше, чем мы. Достичь смертями и страхом. Они глупы. Глупы и потому опасны…

    Горный храм медленно просыпался.
    Сон еще цеплялся за него холодными быстрыми ручьями, узловатыми ветвями иссеченных дождями и ветром кривых деревьев, цепкими корнями ползучих трав и вьюнов, почти невидимыми волокнами туманов.
    Но силы были неравны. Слишком много людей, слишком они нетерпеливы и устремлены к цели. Слишком много огней и громких звуков. Этой ночью на площадке перед храмом появились десятки машин, и сотни людей. И сон бежал, чтобы свернуться неслышной тенью в дальнем уголке, в самой темной галерее, в самой глубокой штольне.
    По всему храму зажигались огни, звучала громкая речь, повсюду носили десятки старых палисандровых сундуков.
    Храм готовили. К чему?
    Он смотрел на людей тысячами вновь зажженных огней, сотнями малых алтарей, десятками узких, пробитых в каменной толще окон. Он смотрел и старался понять.
    Медленно всплывали воспоминания о прошлом. Его высокие колонны, выкрашенные темно-красной краской, его сводчатый потолок, выложенный лазуритовыми плитками, золотые росписи стен — все вспоминало прошлое.
    Прошлое и будущее.
    Храм чувствовал, что его разбудили ненадолго. Эти люди слишком спешили, они были переполнены страхом и надеждой — такие не приходят надолго. Они пришли на час, а уйдут через миг. Они еще не знали, что дела их пусты, а слова бессмысленны. Они не знали.
    Как глупо.
    Они пришли провести нужные им ритуалы — затем вновь его покинут. И через несколько мгновений его медленной жизни он вновь уснет. В своих мыслях он уже вновь погружался в темный и тягучий сон. Сон Храма Троесущности, который был создан столетия назад, чтобы всего через десяток лет оказаться покинутым.
    Покинутым и заброшенным на долгие сотни лет. Почти навсегда.
    За все эти годы его будили лишь трижды.
    И четвертый раз — ныне.
    Как сонно…

    Верховный жрец Шангаса при Водоеме, Тидайосу-шангер Тяу-Лин мрачно постукивал пальцем по столу. Он только что закончил невеселый доклад и теперь рассматривал людей сидящих с ним за одним столом.
    Стол был круглый. Вокруг него стояли резные деревянные стулья с высокими спинками. На стульях сидели люди, и не простые люди. Каждый из них командовал сотнями и тысячами людей, на каждом лежала тяжелая ноша ответственности. За столом находились почти все верховные сановники Шангаса, включая и самого Хёгу-шангера Чженси.
    Все ждали слова Чженси.
    Хёгу-шангер задумчиво подбрасывал левой ладонью в воздух палочки с рунами. Подбросит, поймает, посмотрит. Подбросит, поймает…
    Что он там видел — никто не решился спросить.
    Хёгу-шангер в очередной раз поймал палочки и вдруг бросил их на стол. С сухим стуком те раскатились по столу. Чженси с интересом осмотрел их расположение. С удовлетворением кивнул.
    Как правильно.
    Он обратил взгляд на Тидайосу-шангера.
    — Значит, никто не преуспел?
    — Никто.
    — И к нам не пришел Господин Лянми?
    — Да.
    — Кэнб Плоского Дракона не смог вызвать своего предка Дракона Тао-Рю?
    — Да, — похоже, Тидайосу-шангер не был расположен к долгим разговорам.
    — Арронсэ Синего Солнца?
    — Они еще не закончили обряд. Он слишком длинный. Но, по моему мнению, Черная Кошка Хинши не придет к ним.
    — Мы остались без Троесущности, — заключил Хёгу-шангер.
    Тяу-Лин промолчал. Что толку пусто сотрясать стены храма бессмысленными звуками. Все очевидно.
    — Это хорошо, — сказал Чженси.
    Шангеры с удивлением посмотрели на него. Лучшее, наиболее страшное оружие, высочайшее достижение искусства дейзаку оказалось мертво сотни лет, и это хорошо?
    Однако, скривясь как от зубной боли, Тидайосу-шангер коротко кивнул.
    — Это хорошо.
    — Поясните им, — махнул рукой Чженси. — Не все из них имели полный доступ к древним хроникам.
    Тидайосу-шангер помолчал, собираясь с мыслями. В глубине храма еще шел долгий обряд вызова Черной Кошки Хинши. Удары барабана накладывались на ритм сердца, и у Тяу-Лин кружилась голова. Он собрал волю, словно завязал тугой узел из шелковой веревки, и стал медленно вспоминать былое.
    — Шангеры! Слушайте то, что может поведать вам старик, прошедший через два канджао и оставшиеся годы жизни которого могут быть подсчитаны на пальцах одной руки.
    Когда одиннадцать сотен лет назад наши предки приняли решение создать Троесущность, наш город был на краю смерти.
    Вы все знаете, что жить мы можем вдоль очень узкой полосы на краю континента. В глубину суши нам хода нет. Как и в простор океанских волн. Мы живем у Водоема. Не зря наш дейзаку называется Шангас при Водоеме. Название это идет с начала времен, и никто не знает точно, сколько лет живет наш дэйзаку.
    Тысячу лет? Полторы тысячи? Больше?
    Никто не знает.
    Мы были первыми, тогда как иные дейзаку появились заметно позже. И их названия отражали девизы и имена известных в тот период Учителей. Некоторые создавались учениками тех Учителей, некоторые возникли сами собой. Они родились. Шангас перестал быть единственным и одиноким.
    Появились друзья и единомышленники.
    Одиннадцать столетий назад наш город подвергся жестокому нападению. До его гибели оставалось семь дней и еще один миг. Смерть точила свой меч и крошки точильного камня падали на город огненным дождем.
    Был ли иной путь противостоять нападению? Кто знает. Наши предки избрали этот, и кто может сказать, что они были не правы? Только не мы.
    Сотни юношей и девушек нашего дейзаку и дейзаку наших друзей отдали свои жизни на алтарях.
    Мы сотворили чудо.
    Как наивно.
    Мы сотворили чудовище.
    Как неправильно.
    Мы сотворили нечто.
    Как больно!
    Язык беден и не способен описать то, что было сотворено.
    Наши предки не подозревали, что они создали. Наши дейзаку оказались истощены жертвами, но Троесущность явилась. Она явилась в дыме и пламени, в смертных криках и темных знамениях.
    Враг был уничтожен. Битва была столь ужасна, а Троесущность оказалась наделена столь страшными силами, что ныне мы не знаем, кто был тот враг и откуда он пришел.
    Люди того времени отказывались говорить о враге и записывать для потомков события, что случились перед Битвой Трехрогой Луны и сразу после нее. Люди в ужасе бежали из города. Демоны ныряли в темные глубины вод или дрожали в глубоких пещерах. Само название того сражения было обнаружено намного позже, вырезанное неведомым способом на одной из скал над городом.
    И кто ведает, чья рука записал это имя?
    Только не мы.
    Уничтожив врагов, Троесущность обратила свой взор на наш город. Вначале ее внимание было трепетным любопытством. В городе жили их создатели!
    Затем внимание стало благожелательным интересом. Потом — желанием улучшить и изменить город. С ее точки зрения, в городе было много неправильного. Троесущность решила убрать ненужное и изменить неподобающее. Обескровленные в войне дейзаку не могли противостоять ей.
    Через несколько лет Троесущность совсем перестала интересоваться мнением людей. Она разделилась на три Сущности, которые стали действовать сами по себе.
    И они действовали.
    Это было страшное время. О нем мы знаем очень хорошо. Книги и рукописи полны ужаса и негодования древних авторов.
    Наши предки долго копили силы. Почти пятьдесят лет город жил под властью Троесущности. Затем был создан храм Троесущности. Дейзаку сумели превзойти силу Троесущности. Она не ожидала сопротивления и была не готова.
    Троесущность была изгнана. Не уничтожена — лишь изгнана в чужие пространства. Но дверь осталась. Затворить ее навсегда не представлялось возможным.
    Битву назвали Битвой Превзошедших. В этой битве погиб цвет дэйзаку. Мы многое утратили. Лишь сейчас мы потихоньку воссоздаем то, что было известно тогда. Не все — за прошедшие века мы многому научились и во многом понимаем мир яснее, чем предки.
    Но то, что касается Троесущности — выглядит для нас темным и неясным. Почему была создана именно Троесущность? Как предки собирались ей управлять? Чем является Троесущность? Одни вопросы.
    Как бессильно.
    Мы умеем, — нет! — умели вызывать кого-то одного из Сущностей. Одиночная Сущность поддавалась управлению силой дэйзаку.
    Так за прошедшие века был единожды вызван Дракон Тао-Рю и единожды Кошка Хинши. Их вызывали наши союзники-дэйзаку. И всегда успешно.
    Мы, Шангас, стояли в стороне и не вмешивались. Мы не вызывали Господина Лянми, старались справиться своими силами. Да, золото наше потускнело и влияние наше теперь не так велико, как раньше, но мир стоит. Город живет и не важно, что кто-то из вызывавших Сущности дейзаку теперь сильнее и многочисленнее нас. Мы не взвешивали на весах судьбы что важнее — власть Шангаса при Водоеме или жизни людей нашего города.
    Но теперь, когда жизнь нашего города вновь в наших руках, теперь, когда безумные ханзаку готовы обрушить на всех, кто противостоит им горы ужасного оружия, теперь мы попытались позвать Господина Лянми.
    Он не пришел.
    Наше оружие исчезло из ножен.
    Мы, жрецы Шангаса при Водоеме, признаемся в бессилии. Мы не знаем, что случилось, и почему Господин не пришел на наш зов. Но мы также не знаем — не оказалось бы опасным наше оружие нам же самим? Поэтому я говорю — хорошо! Хорошо, что Сущности не пришли.
    Хорошо, что перед нами не встал выбор — умереть самим или подвесить на тонкой серебряной нити богини судьбы жизни жителей города… Потому я согласно киваю вслед словам Хёгу-шангера. Господин не пришел — и хорошо!
    Тидайосу-шангер умолк. Молчали и остальные шангеры. Они молчали и думали. Молчали до тех пор, пока им не принесли весть: обряд вызова Черной Кошки Хинши закончен.
    Кошка не явилась на зов.
    Как неожиданно.
    Тогда они так же, не проронив ни слова, направились в город. Лишь по дороге от горного храма таку-шангер Киримэ сказал Хёгу-шангеру:
    — Жрец не прав. Господина Лянми вызывали. Но не мы, а Хонникс Летящей Лягушки. С того времени они исчезли, зато чуть позже появились Ученики Господина Лянми.
    Хёгу-шангер хмыкнул.
    — Ну, про этих-то я знаю. Клоуны-кабутэ, выманивают деньги из простаков.
    — Нет, не так. Хонникс Лягушки-то исчез. Подумай, мой господин: Хонникс исчез, — весь! — а Ученики появились. Может быть им удалось вызвать Тень Господина Лянми?
    — Что об этом говорить. Это было почти во времена моего рождения. Может, тогда было возможно вызвать Господина или его Тень. А сейчас наши жрецы провели Полный Обряд. И что? И ничего — только скорлупа гнилого ореха.
    Таку-шангер Киримэ задумчиво проговорил, глядя на разгорающуюся за окном зарю:
    — Во времена моей молодости говорили, что есть некий совсем простой обряд вызова Господина Лянми. Тогда молодые этим бредили. Вызов Дракона, вызов Кошки… Мы были молодыми безумцами и пробовали запретные знания на вкус. Искали нового и удивительного. И чтобы быстро, не позднее, чем сегодня вечером!
    Старик мелко рассмеялся.
    Хёгу-шангер промолчал. Машина плавно покачивалась на неровной горной дороге. Чженси волновали другие вопросы. А воспоминания старика — что ж, он имеет на них право. Бакугэру — это не просто первый помощник. Это друг.
    Но как иногда трудно!

И страшен видом был демон Хэнгу и люди его испугались.
И зря, хороший он!
Несколько дней уговаривал он их не бояться, но боялись люди.
Глупые люди. Ну и что, что клыки?
Ычжа-чену, храбрый воин, решил пригласить в свой дом демона.
Храбрый, но глупый. Съесть?
Йокоцукэ, его жена, приготовила демону горячую похлебку-чангцу.
Умная. Жену есть не буду.
Зашел демон к ним в дом, грелся у огня, ел чангцу. Хвалил людей.
Вкусна чангца. Приятно, однако!
А были у Ычжа-чену и Йокоцукэ маленькие сын и дочь.
А что это такое?


    Янни плавал во тьме кошмара.
    Демоны хоттан-мотэн крепко затягивали на его шее белые льняные полосы. Янни их рвал и рвал, но демонов не становилось меньше. Они набрасывались на него, пеленали руки и ноги, сворачивались клубками остро пахнущей ткани и забивались в рот. Жесткие куски ткани пытались проползти сквозь зубы и забить горло.
    Янни сжимал зубы, мычал и мотал головой. Рвал на клочки крепкие полосы белой ткани. Отпихивал ногами и молотил кулаками. Бесполезно — демоны одолевали. Воздуха не хватало.
    И лишь молчаливое внимание, лишь чей-то взгляд из-за левого плеча помогал Янни бороться с демонами, не позволяя погибнуть и потеряться в собственном кошмаре. Лишь нечто, что так долго ждало, но теперь было готово явиться в мир, служило шангеру подмогой в битве с его ожившими страхами.
    Громкий звонок телефона оказался спасением.
    Янни вырвался из темных объятий сна и несколько секунд лежал, весь в поту и жадно дыша. На кровати словно десяток борцов мумоясу боролись. Порванные в клочья простыни были разбросаны по всей комнате. А в уголке кровати примостилась одетая только в его тонкий ночной халат Митику. Широко распахнутые глаза девушки смотрели на него чуть не со страхом.
    Сен-шангер замычал и мотнул головой. Какое неподобающее поведение.
    Как стыдно.
    Телефон еще раз напомнил о себе громким и настойчивым звонком. Янни встал с постели и посмотрел на настенный экран. Звонили из Управления.
    Потом. Позже.
    Он смущенно поклонился Митику.
    — Мне приснилось плохое, госпожа Митику. Демоны хоттан-мотэн. Прошу простить меня.
    Девушка задумчиво посмотрела на порванные простыни и улыбнулась.
    — А вы опасный человек, господин Хокансякэ. Одержимость демонами говорит о тайной склонности к насилию над женщинами. А я, беззащитная девушка, одна с Вами, в этом страшном доме!
    Страшный дом укоризненно посмотрел на девушку ночными туфлями в виде пушистых серых кроликов. Янни же покраснел. Он никак не мог отойти от кошмара и ответить девушке в ее же стиле. Впрочем, Митику не дала ему времени подготовить достойный ответ.
    Она указала рукой на экран.
    — Вам звонят — ответьте на звонок. Вдруг это очень важный звонок? А я пойду, приготовлю Вам лечебный чай из цветков лотоса с капелькой лойкэ.
    И она вышла из комнаты, тихонько ступая по дорогим, плетеным вручную рисовым циновкам.
    Сен-шангер поспешно пригладил волосы и ответил на звонок.
    На экране появился его коллега, такой же сен-шангер из другой смены.
    — Тебя ищет таку-шангер отдела случайностей. Быстрее бери машину и лети в Управление, словно тебя подгоняют огненными бичами все подземные демоны! Старый скелет сказал передать тебе, чтобы к приезду в Управление ты был готов к ответу.
    — Мммм… — очень понятно промычал Янни.
    — Что ты натворил? — с интересом спросил офицер.
    — Ничего. Старик чудит.
    — Ну, тебе виднее. Только чувствую я, что ты не говоришь мне правды. Лети — тебя ждет старик!
    Янни кивнул и отключился.
    Он задумался. Ай-ой, таку-шангер переменил свое мнение.
    Он решил нарушить ротатамэ?
    Как скверно.
    Через четверть часа он и Митику были готовы выехать. Янни собирался отправиться в сторону Площади Цветка и где-нибудь по дороге остановить такси — для Митику.
    Они вышли на крыльцо и Янни захлопнул дверь.
    Серые тени лежали вокруг. Небо на востоке чуть побледнело — солнце готовилось поднять свой золотой лик над горами. Близилось утро.
    Двухсотсильный «Сёкогай-электрик» сен-шагера тихо рыкнул, и медленно выполз из подземного гаража. Янни открыл дверь и усадил в машину Митику. Зевающая девушка куталась в тонкую шерстяную накидку, найденную дома у Янни. Тот никак не мог понять, откуда в доме взялась столь дорогая и бесполезная для него вещь. Сам бы он и за три жизни ее не обнаружил.
    Но женщина есть женщина. Она нашла в пять мгновений.
    И теперь Митику, сидя на заднем сиденье, вежливо выспрашивала у то краснеющего, то бледнеющего «господина Хокансякэ», кто та богатая дама, что случайно подарила ему эту ценную накидку.
    Чарующий голос и острые, отравленные коготки. За последние пять минут Янни успел три раза дать себе обещание жениться на Митику и два раза от него отказаться.
    Женщина!
    Как ужасно!
    Автоматические ворота в ограде перед домом открывались едва ли не вечность. Янни дал себе еще одно обещание — вызвать завтра мастера из компании, поставившей эту автоматику. Он нервничал — позади хихикала Митику. Сразу за воротами сен-шангер нажал на акселератор. «Сёкогай» приглушенно рыкнул и прыгнул вперед.
    Это их и спасло.
    Очередь из крупнокалиберного пулемета чуть припоздала. Разлетелись задние стекла и багажник раскрылся металлическими цветами дыр.
    Вскрикнула Митику. Янни на мгновение нажал на тормоза. Пулемет? В них стреляют? В городе? Его мироздание упало и разбилось волной хрустальных осколков. Война? Взгляд сен-шангера на миг застыл.
    Как не вовремя.
    Вторая очередь прошла над машиной, выщербив красную кирпичную стену соседского участка и разбив хрустальные фонарики на ней. Пара пуль попала в крышу машины. Волосы Янни зашевелил ветер смерти.
    Вдавив педаль акселератора до упора, он с визгом выписал кривую по бетону. Пули ложились то левее, то правее. Некоторые попали в машину — остатки стекол взорвались и осыпали Янни осколками. В зеркале заднего вида мелькнул человек с оружием в руках.
    Через миг «Сёкогай» свернул за угол большого дома, а еще через минуту Янни бросил его за угол другого дома. Он был жив. Янни щурился от набегающего потока ветра. Кровь текла по его порезанным щекам, но он не чувствовал боли.
    Как странно.
    Митику!
    Как страшно!
    Загнав машину в образованный высокими кустами тупик, Янни выскочил из машины. Чуть не оторвав покореженную заднюю дверь, он бережно вытащил Митику. Она была без сознания. Лицо порезано осколками, на шали расплывались кровавые пятна.
    Они убили ее?
    Какая ненависть!
    Митику застонала и открыла глаза.
    Как радостно!
    Она еле слышно что-то прошептала. Янни нагнулся к ней.
    — Что?
    — Ах, что это было, Янни?
    — Это… это бандиты.
    — Я так испугалась, господин Хокансякэ. Так страшно…
    — У Вас ничего не болит, госпожа Митику?
    — Янни… милый Янни… мое лицо горит, — прошептала девушка.
    Какая нежность.
    Сен-шангер быстро осмотрел девушку. Сильные порезы на лице. Но иных ранений он больше не нашел. Хорошо! Янни достал телефон и вызвал медицинскую машину. Затем огляделся.
    Неподалеку нашлась широкая деревянная скамейка. Янни осторожно уложил на нее Митику, затем вытащил из машины походный медицинский саквояж. Лихорадочно вспоминая курсы оказания первой помощи, которые он ежегодно проходил, сен-шангер утер ватой кровь на лице Митику, протер его желтой заживляющей жидкостью и ввел ей в руку обезболивающее.
    Митику смотрела на него молча и плакала. Потом схватила его руку и прижалась к ней щекой.
    — Янни, мое лицо… мое лицо!
    — Не бойся, Мити, с лицом будет все в порядке, — сен-шангер не был уверен в этом.
    — Но шрамы!
    — Не будет шрамов, Мити, не будет.
    — Будут, обязательно будут! — заплакала Митику.
    Женщина.
    Как удивительно.
    Вскоре на медицинской машине подъехал молодой врач-дрэгхэ. Он удивленно присвистнул, глядя на разбитый «Сёкогай». Затем быстро и профессионально осмотрел девушку на предмет скрытых ранений. Не найдя таковых, осмотрел лицо. Напоследок он размазал по лицу Митику розовую пасту из флакончика и наклеил кусочки тонкого пластыря.
    Затем дрэгхэ кивнул на разбитую машину.
    — Бандиты или война?
    Янни молча пожал плечами и помог уложить девушку внутрь машины Кэнба Дракона.
    — Ночная смена. И напарник заболел, — извинился дрэгхэ.
    Затем он окинул профессиональным взором самого Янни. Не найдя ничего серьезного, мазнул несколько раз по лицу сен-шангера розовой пастой и приклеил над бровью широкий кусок пластыря. Отдав карточку больницы, куда он повезет Митику, врач глянул на блестящий лаком и страшащий взгляд рваными дырами «Сёкогай».
    — Если война, то не завидую я Сошаму, — произнес, садясь за руль, врач. — Они вас сменят через пару месяцев, и именно им придется разбираться с войной.
    В этом он был совершенно прав. Янни думал так же.
    Уехавшая машина оставила сладкий запах недосгоревшего спирта. Старый двигатель. Пора менять. Или вообще сменить на электрику.
    Сен-шангер смотрел на дыры от пуль в машине и вспоминал лицо человека с оружием. Оно было знакомо. Янни был готов поставить все свое жалование за последний год, что этот человек работает в Управлении. Сен-шангер задумался. Вначале фигурка с родовым знаком Чженси, которую кладут на место смерти личных врагов, а теперь человек со странно знакомым лицом… Явно — шангер. На кого работает этот человек? Кто мог отдавать приказы офицерам Управления полиции?
    Предательство или… или приказ вышестоящего шангера. Таку-шангер? Или же сам Чженси?
    Как опасно.
    Очень опасно. Янни покачал головой. Он человек и должен остаться им. Он не позволит страху сломать его, превратив в безумное животное.
    Сен-шангер забрал из машины свои вещи, частью разложил по карманам, частью кинул в форменный кожаный футляр, висящий на левой руке. Проведя напоследок рукой по алому лаку машины, он пробрался через кусты и направился в сторону центра.
    Его телефон не давал хорошего изображения, а Янни совсем не хотелось предстать в разговоре перед таку-шангером расплывчатым пятном. Слишком важный разговор, слишком многое от него зависит. А значит, ему нужен общественный телефон. Он видел их поблизости. Там отличные экраны.
    Скоро вдали показались кабины телефонов, серо-розовые в утреннем свете.
    Сен-шангер собрался с мыслями. Предстоял трудный разговор. И еще более трудный ритуал. Теперь он не собирался отказываться от ротатамэ по прихоти таку-шангера.
    Как холодно.

    Приют Духа — жизнь на краю огня и воды.
    Приют состоял из десятка домов — главного, к которому были пристроены малые. Два из них были расположены чуть в отдалении и прикрывали собой от нескромных глаз песчаные и каменные сады размышлений.
    По выглаженной граблями песчаной дорожке, Янни и настоятель Приюта по имени Шарль Тодзу прошли до песчаного сада. их следы отпечатались в волнистом песке — Шарль подхватил стоящие тут же грабли левой рукой, а правой — указал Янни на сад.
    Огражденный высокой дубовой загородкой песчаный прибой бился о каменную площадку. В центре песчаной площадки стояли два неравных размерами камня в полтора роста человека. Казалось, будто они наклонились и обнимают друг друга. Обнимают, словно друзья, что давно расстались и вот, — встретились.
    У подножия высоких камней была устроена скамейка — простая грубая доска, неровная снизу и выглаженная сверху водой и человеческой рукой — видимо, обломок дерева, выловленный из моря. Ее серая бугристая поверхность лежала на двух камнях-подставках с выдолбленными выемками под края доски.
    В углах песчаного сада росли два карликовых дерева — черная сосна и шафранное дерево. Их ветви еле слышно шелестели на слабом ветру. Стояла изумляющая тишина — и это утром, почти в центре Старого города!
    Как странно…
    Монах остановился и поклонился в сторону камней. Затем повернулся к Янни и промолвил:
    — Сад ждет тебя, брат-гость.
    Янни поклонился в ответ и прошел к скамье. Он сел на нее, оперся спиной о холодный камень позади себя и закрыл глаза. Монах осторожно разровнял его следы граблями, стараясь, что-бы волны от его грабель совпали с теми, что уже бежали по песку. Через минуту лишь исключительно зоркий человек смог бы понять, Янни прошел в центр песчаного сада, а не прилетел сюда по воздуху.
    Отставив грабли, Тодзу достал из внутренних карманов желтого кинну три крохотные бронзовые чаши, мешочек с травами и три вида ароматического масла. Осторожно насыпав в чаши золотой ложечкой по две мерки трав, он капнул туда масла и отошел на шаг. Масло тихо задымилось, затем в чашах сверкнули огоньки.
    Сверкнули и погасли. Тяжелый, но приятный аромат тлеющих трав поплыл над песчаным садом, закручиваясь спиралью вокруг каменной площадки. Монах наклонился и начертил на песке несколько знаков, едва заметно проводя пальцем по гребням песчаных волн. При этом он еле слышно шептал слова обряда. Когда гость будет разглаживать взглядом песок, эти знаки помогут ему пойти нужным путем.
    Закончив шептать, Шарль собрал мешочек с травами, бутылочки масла и шагнул назад. Теперь он уйдет. Нельзя мешать гостю понять самого себя. Любое движение, любая чужая мысль неподалеку от гостя — и ритуал сорван. Кто знает, к чему это приведет? Молодой настоятель древнего Приюта осторожно пятился, разравнивая за собой песок граблями.
    Его гость сидел не шевелясь — готовился к ритуалу.
    Когда Янни медленно открыл глаза, монах уже давно исчез из песчаного сада. Шангер очистил свой разум от всего суетного, как и советовал ему Тодзу. Теперь надо избавиться от мыслей о вечном и невечном, забыть себя, родных, любимых, братьев и сестер, детей и внуков — так говорилось в книге о ритуалах.
    Для это и нужен был песчаный сад. Янни обшарил взглядом расстилавшуюся перед ним песчаную равнину. Он нашел самую крупную песчинку и мысленно взвесил ее. Удержал перед собой этот крохотный кусочек кварца, затем нашел следующую — помельче и тоже взвесил.
    Предстояла долгая и трудная работа.
    А чуть позже ему придется забыть о песке. Нужно будет забыть обо всем — о песке, о камне за спиной, о скамье, на которой сидит, о мире, в котором живет, и воздухе, которым дышит. Надо забыть обо все — даже о мыслях.
    Лишь не-мыслие и не-деяние останутся в нем. Затем исчезнут и они.
    Его Я уснет Сном Неба и сольется с Единственным.
    Тогда придет Знание. И будет оно тяжким и обжигающим. Знание будет жечь ему душу как кислота и хлестать ледяным дождем лахорга, оно будет обугливать, словно адский огонь и обдирать кожу шершавыми ладонями, словно снежная крупа, несомая северным ветром тенху.
    Среди этого буйства стихий нужно будет заснуть, забыться, чтобы тот кусочек знания, ради которого они пришел сюда, нежно скользнул в его память и устроился покрепче, уснул на миг или на год, дабы пробудиться по первому желания Янни.
    Иногда ритуал мог затянуться едва ли не на неделю. Некоторые уходили в него — и не возвращались. Чем древнее ритуал и реже он воплощается — тем чаще терялись в нем люди, только их лишенные разума тела оставались родным и близким.
    Обряд хотамо-ротатамэ был едва ли не самым древним. Его можно было исполнить разными путями — Янни шел одним из труднейших. Но это был путь, в котором мог пострадать только он.
    Как тяжело.
    Шангер взвешивал кварцевые крупинки…
    Вечность спустя груз песчинок, что дрожали перед глазами Янни, стал непереносим. Он тянул вниз, пригибая шангера к земле. Душа его была наполнена шуршанием песка.
    Шуршанием. Скрежетом. Грохотом.
    Сотнями злых голосов выла в его душе песчаная буря. Звала, кричала, нежно шептала, уговаривала, рвала на части горло, в котором вдруг не стало хватать воздуха! Пески Времени обрушились на него, затмевая солнечный свет своей серой пеленой. Миг равный вечности — и они исчезли. Черные, серые и бледно-желтые песчинки вдруг сменились сахарно-белыми. Они накатывали тяжкими волнами, засыпая Янни прихотливыми извивами барханов.
    И когда тяжесть окаменелых слез земли стала нестерпимой, он их уронил.
    Все. Разом.
    Душа его, освобожденная от тяжкого груза привычного и знакомого, рванулась вверх, туда, где ждало его Великое Ничто.
    Он отказался от своей жизни и смерти. Дух его тек и изменялся, танцуя в остром наслаждении и боли танца не-жизни, растворяясь в не-смерти. И тот, кто неслышно звал его, кто откликался на древнее имя, кто являлся в его снах — пришел и встал за его левым плечом, готовый поддержать и взять на себя часть боли.
    Он был тоже не-жив и не-мертв.
    Здесь и сейчас.

    Зал Управления полиции для оперативных совещаний был полон.
    Все кресла были заняты счастливчиками, кому повезло явиться первыми на зов таку-шангера Киримэ. Остальные стояли вдоль стен, сидели на подлокотниках кресел или на принесенных из ближайших кабинетов стульях. Иные устроились перед первым рядом кресел просто сев на пол.
    Еще немного, и шангеры усядутся на потолке, словно огромные серьезные жуки.
    Шел период Сонных Глаз, то время, когда большинство из них обычно проводили свое время в теплых или холодных, — как кому повезет, — постелях. Многие украдкой зевали. Люди из ночной смены выглядели бодро и посмеивались над товарищами.
    Только перед небольшим подиумом оставалось место. На этом возвышении, рядом с торчащей из пола грибом-поганкой кафедры, стоял седой худой таку-шангер и внимательно рассматривал шангеров.
    В открытую дверь вошел Янни.
    Таку-шангер кивнул ему и указал на место около себя.
    Янни подошел и встал рядом с таку-шангером. В голове было пусто, как в давно разграбленной гробнице. Он завершил обряд ротатамэ и пришел к выводу, что Хёгу-шангер был верен ему, простому сен-шангеру.
    Теперь последствия его решения были в руках судьбы. Он так и не узнал, кто послал к нему убийцу, но все равно пришел в Управление.
    Возможно — напрасно. Но ему было все равно.
    Какое равнодушие.
    Таку-шангер прикрыл дверь и вновь взошел на невысокую площадку. С недюжинной силой хлопнув ладонью по кафедре он начал:
    — У нас новости.
    Он криво улыбнулся.
    — У нас не просто новости. У нас весьма неудачные новости.
    Зал умолк.
    — Позавчера ночью в аэропорту «Шоку» разбился самолет с главой Гетанса поклонников Танца, господином Титамёри и его женой, госпожой Асэтодзин. Они погибли. Погибла и их дочь Орики.
    Таку-шангер умолк. Зал застыл в ледяном молчании.
    Страшные новости.
    — Новый Великий Генту, сын Титамёри, объявил бесконечную войну убийцам своих родных.
    Война! Бесконечная война!
    Как неожиданно. Как странно. Как не вовремя. Как глупо. Как опасно.
    Сотни шепотков тихо пробирались по залу, осторожно переступая через вытянутые ноги, дотрагиваясь до напряженных рук, медленно скользя по коленям и царапая сердца.
    — Это война. Но кому она объявлена, спросите вы? И почему Великий Генту решил, что его отца, мать и сестру убили? Об этом скажет знакомый многим из вас сен-шангер, — и Киримэ указал на Янни.
    Ноги Янни примерзли к полу. Не этого он ожидал.
    Впрочем, таку-шангер еще не закончил.
    — Этот достойный всяческого уважения юноша, вернувшись с расследования катастрофы, объявил хатамо-ротатамэ! Подумать только! Ротатамэ! — как бы удивленно покачал головой старик. — Если кто не помнит, а, боюсь, мало кто помнит, это обряд дает шангеру время решить — достоин ли его сюзерен доверия. Не нарушил ли сюзерен клятву верности по отношению к шангеру!
    Голос старика гремел над притихшим залом.
    — И он был прав. Он имел право усомниться. Сейчас вы узнаете — почему.
    Таку-шангер требовательно протянул ладонь к Янни.
    Тот медленно достал из внутреннего кармана форменной куртки некую блестящую фигурку и положил на ладонь начальнику отдела случайностей. Тот, держа ее двумя пальцами, поднял фигурку над головой.
    — Поистине, такое бывает раз в столетие. Смотрите. Эта бронзовая фигурка похожа на родовой знак господина Чженси, который обычно кладут на место смерти личных врагов. Но это не она. Есть еще одна фигурка, которая известна немногим — знак одной из Ветвей Черного Древа! Эта фигурка оплавилась в огне пожара и изменила свою форму. Потому-то достойный сен-шангер принял ее за родовой знак Хёгу-шангера.
    Шангеры внимательно слушали.
    — Но это не так. Это знак Ветви Черного Древа — и это знак нам. Черное Древо открыто оказало нам честь, — голос старика издевательски заклекотал, — оказало честь предупредить о грядущем нападении. Вчера вечером мы проверили — нападение ханзаку произойдет не позднее трех дней от дня нынешнего.
    Таку-шангер помолчал.
    — Они накопили горы оружия. Они готовы пустить в дело самое жестокое древнее оружие, то, которого боялись даже наши предки. Но нам есть, чем им ответить. Готовьтесь к войне. Будьте готовы отдать жизнь за наш город! Прошедшей ночью Хёгу-шангер и главы всех дейзаку приняли Общую Верность. Отныне ни один человек любого дейзаку не имеет права поднять руку на человека другого дэйзаку. Помните об этом. У нас есть общий враг! Никаких ссор, никакого пустого соперничества! Общая война — общая верность!
    Люди Шангаса при Водоеме вскочили и сцепили руки перед грудью.
    Три тысячи человек отсчитали два биения сердца и на едином дыхании проревели:
    — Ра-ха-то-мо-то-о-о!
    — Ра-ха-то-мо-то-о-о!
    — Ра-ха-то-мо-то-о-о!

    Вскоре таку-шангер отпустил людей и те быстро покинули зал оперативных совещаний. Их ждала работа, их ждал Кинто. И — страшные новости, которые надо было обсудить с товарищами и принять сердцем готовность жить в изменившемся мире.
    Все разошлись.
    И лишь Янни да таку-шангер стояли в огромном зале. Начальник отдела случайностей внимательно рассматривал юношу. Затем махнул ему рукой, — идем за мной, — и отправился одним ему известным маршрутом.
    Янни догнал его и спросил:
    — Господин Киримэ, как Вы узнали про фигурку?
    — Все очень просто. Все настолько просто, что тебе станет очень весело, — хмыкнул старик. — У меня в кабинете стоят сканеры, подобные медицинским аппаратам проникающих лучей у Кэнба Плоского Дракона. Когда ты упомянул хатамо-ротатамэ, ты явственно что-то держал в левой руке. Мне осталось только включить сканер, а потом четверть часа повозиться со снимками. Я не сразу сообразил, что же ты держал в руке. Но когда понял…
    — Да, я уже смеюсь, — уныло ответил сен-шангер.
    Как смешно.
    — Да, прими мои извинения. Я виновен перед тобой. Это сканирование — оно не полезно для здоровья. И еще в одном виновен я — слишком поздно понял причину твоих подозрений… Уж слишком невероятна для меня была эта мысль…
    Янни махнул рукой.
    Они прошли уже метров триста по коридорам Управления и поднялись на одиннадцать этажей, прежде чем сен-шангер осмелился поинтересоваться целью путешествия. Таку-шангер нехорошо улыбнулся.
    Молодой шангер похолодел.
    Через пять минут они были у двери в личные покои Хёгу-шангера. Тот принял их немедленно. Тяжелые стальные створки дверей бесшумно распахнулись и они вступили в святая святых Шангаса при Водоеме. Огромная комната была почти пуста, только у дальней от входа стены стоял стол.
    Был период Розовых лепестков и высокие кружевные медные фонари, расставленные по комнате, лишь слабо мерцали. Комната была освещена светом рождающегося солнца через широкие и высокие — в человеческий рост — окна.
    Хёгу-шангер встал из-за стола, прошел через половину комнаты и остановился перед вошедшими.
    — Это ты тот подающий надежды юноша, что столь благородно и смело решил проверить своего сюзерена на то, заслуживает ли он доверия? — глаза господина Чженси смеялись.
    Янни глубоко поклонился.
    — Это хорошо, что ты не боишься трудных решений. Нам нужны сейчас именно такие люди. Таку-шангер рассказал, что сейчас происходит?
    — Да, господин Чженси. В зале оперативных собраний Управления, полчаса назад.
    — Очень хорошо. Однако он вряд ли сказал, насколько наше положение тяжело. Да-да, ты не ослышался. Очень тяжело. Почти смертельно, — глаза главы Шангаса похолодели и впились в глаза Янни. — Ханзаку ныне очень сильны. Очень. Нас уничтожат в войне. А вместе с нами погибнет и город.
    Таку-шангер протестующе дернулся.
    — Да мой друг, — бледно улыбнулся Чженси, — нас обязательно уничтожат. Ты не знаешь последних сводок. Твои шпионы не сумели добыть нужные сведения.
    Он повернулся к сен-шангеру.
    — Как у ханзаку оказались среди нас шпионы, так и у нас есть шпионы среди ханзаку. Но ни один из них до последнего времени не знал настоящей силы этих демонов в человеческой плоти, этих кровожадных и завистливых тварей. Сейчас все изменилось — мы узнали. Оружие ханзаку много сильнее и много ужаснее, чем мы могли предположить.
    Хёгу-шангер помолчал минуту. Отвернулся, дошел до окна, взял с подоконника несколько занесенных ветром лепестков шафранных деревьев.
    Растер их между пальцами.
    Как печально.
    — Шангас возлагает на тебя ответственность. Нам нужно знать все об этой катастрофе самолета и о так называемых Учениках Господина Лянми. Начни с Учеников. О катастрофе — позднее. Если хватит времени.
    Хёгу-шангер еще немного помолчал.
    — Нам нужен Господин Лянми. Или… или хотя бы его Тень. Это главное. Говорят, Ученики Господина вызывают его для своих клиентов за плату. Узнай эту плату и согласись на нее. Шангас отдаст все, чтобы война не состоялась! Все, чтобы ханзаку не творили свой разбой на улицах города!
    Янни поклонился.
    — А теперь иди, — махнул рукой Чженси, — на стоянке Управления тебя ждет новый «Сёкогай». Точно такой же, какой был у тебя. Твой счет теперь напрямую связан со счетом всего Шангаса при Водоеме. Если потребуется, ты легко сможешь купить самолет или огромный дом у моря. Ты можешь тратить столько, сколько надо. Ты можешь брать себе в помощь любых шангеров. Помни — у тебя всего один-два дня. Шангас при Водоеме зависит от тебя! Оправдай мое доверие, как я оправдал твое!
    Чженси достал из кармана широкую и короткую золотую полоску — ханшцу — знак неограниченного доверия дейзаку к человеку. Любой, у которого была ханшца, мог говорить от имени этого дейзаку. Хёгу-шангер вручил драгоценный знак сен-шангеру. Янни глубоко поклонился и спрятал ханшцу во внутренний карман форменной куртки. Чуть позже он прикрепит ее под лобовым стеклом машины, а пока пусть она полежит в кармане. Руки Янни дрожали — он никак не ожидал подобного.
    — Выполни свой долг на благо Шангаса и людей Кинто, — твердо произнес глав Шангаса при Водоеме.
    Он чуть помолчал и рявкнул:
    — Иди — и быстро!
    Янни выбежал из покоев главы Шангаса. Стальные створки сомкнулись за ним, подобно раковине чудовищного моллюска.
    Он не слышал, как Хёгу-шангер произнес, глядя ему вслед:
    — Объявление хатамо-ротатамэ перед моим канджао? Для этого нужно истинное мужество. Это знак. Это судьба. Если мальчик не сломается — быть ему на моем месте. Когда-нибудь.
    — Как бы не скорее, чем Вы думаете, мой господин, — хмыкнул старый таку-шангер. — В пророчестве о приходе Господина Лянми я нашел некую строчку…
    Чженси недовольно нахмурился. Его бакугэру — мастер говорить неприятные вещи.
    Как неудачно!

Киримэ звали люди их сына, и был он храбр как его отец.
Но намного меньше ростом.
Орики звали люди их дочь, и была она умна как ее мать.
В жены взять?
Не стали они ждать, пока Хэнгу насытится и уснет у огня.
Спать хочу!
Вопросами замучили они демона грома. Как ему ответить на столько?
Спать не дают! Демонята! Демонята?
Не видел раньше детей, потому и рассказал про смысл всего. И лег спать.
А больше ничего и не знал.


    Господин Вел-мё, Любимый Ученик Господина Лянми, кормил уток.
    Он сидел на большой гранитной глыбе, глубоко вонзившейся в небольшой пруд, и кидал ссорящимся птицам кусочки хлеба, отламывая их от горячей, только что извлеченной из печи ржаной булки. Поджаристую корочку господин Вел-мё изволил кушать сам. Уж больно аппетитно она хрустела на зубах.
    Господин Любимый Ученик медленно жевал и щурился от наслаждения.
    Припекало утреннее солнце, но было не слишком жарко — бьющий рядом фонтан охлаждал господина Вел-мё. Редкие капли пота и воды блестели на выбритой макушке Любимого Ученика.
    Он растворялся в окружающей его красоте. Фонтан, плещущиеся утки и теплый ржаной хлеб.
    Как поэтично.
    И полезно, если ждешь гостя, который вот-вот прибудет.
    За оградой скрипнули тормоза. Новые, еще толком не обтертые. Да, это тот гость, которого он ждал. Многолетнее ожидание окончилось. Начиналась новая жизнь.
    Как хорошо!
    Через полчаса господин Вел-мё и Янни сидели на открытой веранде рядом с большим домом, что служил Ученикам Господина Лянми одновременно храмом и офисом. Они сидели в легких плетеных креслах. Между ними стоял такой же легкий столик с запотевшими бокалами ледяного виноградного сока.
    Сен-шангер горячился.
    — …если вы не подобны шарлатанам, то как же объяснить ваш отказ?
    — Вы неправильно нас понимаете, господин сен-шангер. Мы старая и уважаемая организация. Мы очень давно представляем Господина Лянми в нашем городе. Нам почти пять дюжин лет, — господин Вел-мё неожиданно хихикнул, — если бы наша организация была известным в городе человеком, то про нас бы говорили: он приблизился к порогу своего канджао.
    Янни эта фраза Ученика весьма не понравилась.
    В ней он увидел намек на Хёгу-шангера.
    Как неподобающе!
    Он возмущенно помолчал. Глотнул кисло-сладкого сока и продолжил.
    — Вы представляете Господина Лянми… разве Господин Лянми это житель нашего города? Разве он человек? Разве он не является созданием дейзаку Шангаса при Водоеме?
    Любимый Ученик лишь покачал головой и улыбнулся.
    — Господин Лянми старейший житель нашего города. Он жил здесь уже тогда, когда… — тут Вел-мё запнулся, — я даже затрудняюсь с чем-либо сравнить, как долго живет Господин Лянми. Разве что с возрастом старейших домов города?
    Янни смотрел на него, постепенно успокаиваясь.
    — Что до того, человек ли он и может ли он быть творением Шангаса при Водоеме, то тут трудно ответить однозначно — продолжил Ученик. — Вы, господин сен-шангер Хокансякэ, плохо понимаете суть Господина Лянми.
    — Я Вас внимательно слушаю, — произнес Янни. — Поделитесь со мной знанием.
    — Дело в том, что Господин Лянми… это не демон и не бог, как некоторые полагают. Это нечто иное. Совсем иное. Это… удивительный процесс? Это свободная от тела личность? Дух? Нет, все не так. Наши понятия мелки и узки. Они не подходят к Господину Лянми. Мне трудно описать его правильно. К тому же, я не уверен, что сам верно понимаю его.
    — Я Вас слушаю, Любимый Ученик, и чувствую себя моряком, которого морские демоны сёдзё тащат в глубины моря. Ваши слова обволакивают меня, подобно тине и пене морской. Сквозь них не видно светлого неба.
    Вел-мё хихикнул.
    — Что делать, уважаемый сен-шангер, Господин Лянми — это нечто неподвластное нашему разуму.
    — Разве не дейзаку Шангас при Водоеме создал Господина Лянми? Как можно создать то, что не понимаешь? — покачал головой Янни.
    Вел-мё вдруг стал смертельно серьезным. Его руки вцепились в стол. Пальцы побледнели.
    Как неожиданно.
    — А Вы верите в то, что его создали из сотен душ, разумов и тел несчастных, что погибли на алтарях? Нет, — он дернул головой, — я полагаю, что Господин Лянми не был создан дэйзаку. Он лишь позволил себя воплотить.
    — Позволил воплотить… Странная идея. Но, возможно и так, — Янни покачал головой, — может статься — нет. Может быть, истина нежится под солнцем на ветвях Золотого Древа, пока мы ищем ее во тьме пещер. Но я не верю, что Шангас не имеет отношения к появлению Господина.
    — Это не лишено некоего смысла, — с сомнением протянул Вел-мё, — мне тоже иногда кажется, что души умерших на алтарях шангеров повлияли на личность Господина Лянми. Иногда он странно поступает…
    — Что?! Вы видели его?
    — Видел, как Вас вижу.
    — Когда? — Янни осторожно поставил на стол бокал с соком.
    — Давно. Очень. Почти дюжину лет назад. Но некоторые из нас видели его недавно — год и два года назад. Когда призывали Господина Лянми по желанию наших клиентов.
    — Так вы можете вызывать Господина Лянми? Или его Тень?
    — Нет, его Тень мы не желаем вызывать. А вот Господина Лянми… Нам недоступен Полный Обряд — для него нужен горный храм, а он в руках дэйзаку. Мы знаем иные обряды.
    — Вы знаете несколько способов открыть дорогу Господину Лянми в наш мир?
    — Не способов. Обрядов, — поморщился Любимый Ученик. — К примеру — Старый Обряд. Для него не нужно почти ничего — но решиться на него трудно.
    — Почему?
    — Дело в том, что у всякого обряда есть свои… особенности. Когда тысячу лет назад был проведен первый обряд вызова Господина, погибли сотни людей. С тех пор было придумано много иных обрядов, и все они требуют свою особенную плату за совершение.
    — Шангас готов уплатить нужную цену. Вы можете вызвать Господина Лянми?
    Вел-мё с сомнением кивнул.
    — В таком случае у Шангаса при Водоеме немедленная и официальная просьба. Шангас при Водоеме просит Учеников Господина Лянми неотлагательно провести Старый обряд.
    Любимый Ученик внимательно посмотрел на сен-шангера, как бы оценивая, что ему можно сказать.
    — Дело в том, господин Хокансякэ, что этот обряд в стадии совершения.
    Странное и опасное чудилось ему в словах этого странного Ученика.
    — Обряд проводится. Но не нами.
    Удар молотом по голове. Земля закружилась под ногами у сен-шангера. Янни на миг стало плохо.
    Как страшно.
    Многозначительно помолчав, Вал-мё добавил:
    — Но Вы можете успеть его перехватить. И Господин придет к Шангасу…

    Алый «Сёкогай-электрик» несся по шоссе распугивая другие машины.
    Утренний поток машин уже давно превратился в тонкий ручеек, и лишь мелкие чиновники дневной смены спешили на работу, да уважаемые матери семейств выехали за покупками. Иногда мелькал ярко-синий силуэт «Тэмпатцу» или даже желто-красная зебра «Хёхда-ишимы» — излюбленных моделей «золотой» молодежи и преуспевающих молодых торговцев.
    «Сёкогай» всех их обходил, словно молодая лань медленно ползущую черепаху. На обочине шоссе иногда мелькали знаки ограничения скорости, но Янни не обращал на них внимание. Пару раз его порывалась остановить транспортная полиция, но, разглядев золотой блеск под лобовым стеклом машины, только махали приветственно.
    Золотую ханшцу кому попало не дают.
    С визгом шин «Сёкогай» вписался в поворот. Подрыкнув усилителем, он перепрыгнул через небольшую канавку и остановился прямо посреди лужайки у Архива.
    Это было строгое и величественное здание; ведь Архив был больше, чем просто собрание документов разных эпох. В иные времена он обладал влиянием, сравнимым со всеми дэйзаку.
    Бледно-синее двенадцатиэтажное здание занимало немалую площадь. В нем хранились всевозможные данные на жителей города, происходивших с ними случайностях, персональные данные обо всех известных демонах, об их расах, классах, о бывавших в прошлом свирепых ураганах, о хищной флоре и фауне лесов, о цвете облаков и узоре ветра, о…
    Проще было перечислить, чего там не было: фотографий темной стороны солнца, чертежа пятиугольного квадрата, описания акульих щупальцев. А также Золотого Корня, Ушастого Демона, Призрачного Получеловека, метода заработать первый миллион сэгнату за три дня, способа правильно понять женщину и прочих изобретений содружества человеческой фантазии и горячительных напитков.
    Поговаривали, что в Архиве можно было найти даже имя любовницы первого главы Шангаса. Шептали также, что будь эта информация доступна всем, история города неожиданно оказалась бы совсем, совсем иной. Было это правдой или нет, эту тысячелетнюю тайну работники Архива не открывали. Улыбаясь, они вместо этого предлагали вопрошавшим перечислить всех их любовниц.
    Нынешних и будущих. Мало кто соглашался.
    Как стыдно.
    На крыльце у центрального входа стоял невысокий светловолосый человечек и жевал сладкий репейный корень. Он бесцветными глазами посмотрел на вылезшего из машины Янни и кивнул, узнавая.
    Сен-шангер подошел и вежливо поздоровался.
    Человечек моргнул. У него были светлые брови и ресницы, что встречалось очень редко у жителей города. Не ответив на приветствие, он выплюнул жевательный корень, и достал телефон. Телефон был просто роскошный — раскладной, с большим цветным экраном.
    — К делу. Так, значит, девочка примерно одиннадцати-двенадцати лет, зовут Иозоку, Икизоку или Йомозоку, родители недавно умерли?
    — Так, — подтвердил сен-шангер.
    — Известно когда они умерли?
    — Нет.
    — Тогда возьмем период в шесть месяцев. Обычно дети за этот период примиряются со смертью родных, — человечек остро взглянул. — Я правильно рассуждаю? Хватит шести месяцев?
    Немного поколебавшись, Янни кивнул.
    — Тогда вот, сто сорок три имени.
    Больше ста сорока имен!
    Как много.
    Он ни за что не успеет.
    Человечек достал из кармана начатую упаковку репейного корня и сунул один кусок за щеку. Он оперся о стену здания и равнодушно ждал ответа Янни, жуя корень и моргая бледными ресницами.
    В голову Янни пришла мысль. И даже не одна. Мысли последнее время ходили целыми рыбными косяками, подобно стаям морского тунца.
    Как интересно.
    — Проверь, у кого из них родители не умерли, а погибли в несчастной случайности.
    — Хорошо.
    — И убери из них тех, кому город нашел новую семью.
    Человечек кивнул, быстро скользя пальцами по кнопкам телефона.
    — И… — Янни задумался, — сделай отдельный список тех, кто из них тратил в последнее время большие суммы денег. В двенадцать лет они уже имеют право сами тратить наследство.
    Через пару минут работы архивариус кивнул.
    — Ну, ты и задал задачку про деньги, — проворчал он, — вообще-то мы не имеем права лезть в банковские счета, но тут другое дело…
    Он кивнул на стоящий на лужайке «Сёкогай» со сверкающей золотом полосой под лобовым стеклом.
    — Да, сейчас все иначе. — Янни посмотрел на работника архива и спросил. — А что бы ты сам посоветовал?
    Человечек неопределенно хмыкнул.
    — Ты же ищешь нечто-то связанное с одной из Сущностей?
    — Хоку! Новости расползаются?
    — Архив знает все. Все! Ха… Так вот. Я полагаю, что шангер может интересоваться только Господином Лянми. А Господин не терпел долгих ожиданий. Если он решил вновь появиться в мире, значит надо вспоминать события последних дней.
    Светловолосый архивариус поспешно отстучал пару команд на своем телефоне.
    — Вот тебе все списки.
    Из телефона полезла бумажная лента, и только тогда сен-шангер понял, что это не телефон, а один из новомодных переносных вычислителей. Раньше они ему не попадались.
    Надо будет себе завести такой.
    — «Он решил»… Ты говоришь почти как его Ученики, — пробурчал, пряча бумажную ленту в карман, Янни.
    Человечек заперхал. Сен-шангер не сразу понял, что он смеется.
    — Ученички? Хе-хе-хе… — странным смехом смеялся архивист. — Надо же — Ученики! Ну, ты насмешил…
    Вдруг он резко прекратил смеяться и с внезапным страхом уставился на Янни.
    — Клянусь хвостом Хёггивашэ, повелителя демонов-хашуров! — он оглядывал Янни так, будто видел в первый раз. — Клянусь рогами Сэкуназё! Ученики! А ведь пять дюжин лет уже прошло и… Ты ведь ищешь Господина Лянми?!
    — Что ты бормочешь?
    — Не ищи его!
    Янни молча смотрел на человечка.
    — Он сам тебя найдет! Сам! — архивариус еще раз с опаской осмотрел Янни, затем вздохнул. — И еще… помни, что Господин Лянми никогда не приходит надолго. После того, как его изгнали из нашего мира, он не может или не хочет оставаться тут надолго. Один-два дня. Неделя. Месяц — не больше.
    Сен-шангер покачал головой.
    Похоже, все в этом трижды проклятом всеми демонами городе знают о порождении Шангаса при Водоеме куда больше, чем сам Шангас. Сколько еще сюрпризов таит этот город, а ведь Янни, было, решил, что после пяти лет службы в полиции знает все городские тайны.
    Он кивнул человечку и направился к «Сёкогаю».
    Когда Янни садился в машину, до него донесся крик светловолосого архивариуса:
    — Помни! Господин приходит на месяц! Не больше! Не страшись!
    Чего не страшиться? Сен-шангер длинно сплюнул и сильно хлопнул дверью «Сёкогая». Не понятно почему, но слова архивиста ему сильно не понравились. Он них пахло, словно от рыбы пролежавшей неделю на жарком солнце.
    Как неприятно!
    «Сёкогай» рыкнул и перевалил через неглубокую канавку, через миг он слегка подпрыгнул на бордюрном камне.
    Выехав на шоссе и пристроившись на медленную полосу, Янни левой рукой ухватил руль, а правой достал ленту с полученными списками. Минуту спустя он бросил машину к обочине, остановил ее и долго сидел, глубоко дыша.
    Его тошнило от страха.
    Первым в списке шло имя двенадцатилетней Икизоку. Позавчера ее родители погибли в авиакатастрофе на поле аэродрома «Шоку». А вчера она получила в банке почти два миллиона — все, что было на счету.
    Слишком быстро. Слишком просто. Господин Лянми помогает ему?
    Как страшно.

    Через три часа Янни выехал к кварталам Нового города и попал на сложную транспортную развязку. В этом месте северное шоссе разделялось на пяток ручейков, которые разбегались по городу. Он свернул в один из них и направился на запад.
    Где-то там была больница, в которой лежала Митику.
    На заднем сидении зашевелилась Икизоку.
    Янни аккуратно перестроился в самый правый ряд, где машины держат не такую большую скорость. Янни открыл рот, но в этот момент тормозные огни впереди идущей машины на миг ярко вспыхнули. Шангер резко нажал на тормоза и поперхнулся — ему вспомнился треск жаркого пламени и обжигающее прикосновение горящих ветвей. Ожог на руке ныл все сильнее. Прыжок в пруд помог ему спасти девочку, но вот избавиться от боли в руке…
    Как неудачно.
    Янни посмотрел в зеркало на девочку и тихо спросил:
    — Скажи, зачем ты развела такие большие костры?
    — Я думала, чем больше костер — тем быстрее придет Господин, — в ответ прошептала девочка. — Наш старый Ко спилил и порубил деревья, а потом я отправила его домой. Я их зажгла, уже когда он ушел.
    Янни молча покачал головой. Что старик, что девочка — никакой разницы!
    Ики словно подслушала мысли Янни.
    — Вы не думайте, господин сен-шангер, он не хотел уходить, — попыталась оправдать старого прислужника девочка и едва слышно добавила. — Но я же теперь хозяйка…
    Сен-шангер молча кивнул. Он помнил.
    — А куда мы едем?
    Янни хмыкнул. И правда — куда?
    — Поищи у меня в нагрудном кармане куртки — там должна быть такая маленькая карточка. Там будет название и адрес больницы.
    Девочка принялась возиться на заднем сидении «Сёкогая». Мокрая куртка сен-шангера и ее хаори оставили на сиденье большое влажное пятно.
    — Я не могу найти, — тихо сказала девочка.
    Офицер перекинул правую руку через сиденье и нащупал мокрую ткань. Он перетащил одежду на сиденье рядом с собой и попытался найти карманы. Однако, на удивление, карманы не находились. Да и ткань под руками была непривычной.
    Он бросил лишь мимолетный взгляд направо. Так. Он притащил к себе не только свою куртку, но и хаори девочки. Он вновь попытался не глядя распутать одежду и найти карточку с названием больницы. Под руку ему попался карман. В нем что-то было. Пальцы Янни нащупали бумагу. Карточка? Нет, это что-то иное.
    Он вытащил клочок бумаги. Бросив на него быстрый взгляд, — обрывок бумаги! — Янни небрежно сунул его в карман рубашки. Затем продолжил искать карточку. через минуту поиски были вознаграждены. Он, наконец, нашел размокший кусочек картона с адресом больницы «Сараба».
    …Больница «Сараба» занимала большую отгороженную от остального города площадь. Забор был невысок — по грудь взрослому человеку и состоял из каменных столбов, перевитых выкрашенными в черное железными узорами. Кованый забор, но ковка простая, без особой вычурности, присущей старым мастерам. В заборе было устроено несколько ворот — по две на каждую из сторон света.
    Янни оставил машину на стоянке и вместе с Ики подошел к воротам. Оглядев здания, он направился к синему корпусу. Похоже им туда.
    Через несколько минут вокруг Ики хлопотали врачи и медсестры, а Янни ожидал результатов осмотра в соседний комнате. Минуло еще четверть часа и в комнату заглянул молодой дрэгхе:
    — С девочкой все в порядке. Мы провели ей вентиляцию легких — но все у нее там нормально. К счастью, внутренних ожогов нет, лишь левая нога пострадала.
    Янни молча кивнул.
    Какое облегчение!
    — С ногой у нее чуть хуже — но не очень страшно. Мы заклеили ожог регенерирующим пластырем и дали препараты. Ей теперь надо несколько дней полежать у нас, дня четыре, не больше…
    — Это невозможно, господин… Хен Галанкин. — Янни прочитал имя врача на табличке, что висела у того на груди. — Я должен ее забрать с собой.
    — Господин…
    — …Хокансякэ.
    — Господин Хокансякэ, девочке нужен покой и уход.
    Янни согласно кивнул.
    — Поверьте, за ней будет уход. — Он достал из кармана золотую пластинку и продемонстрировал ее врачу. — Шангас о ней позаботится. Но здесь ей нельзя быть.
    Врач долго разглядывал ханшцу, потом кивнул и произнес:
    — Хорошо, господин сен-шангер. Тогда я дам вам полоски коры Древа Жизни. Они горькие, но ей будут полезны. Пожалуйста, проследите, чтобы она жевала по две полоски в день.
    Янни коротко кивнул. Он надеялся, что ему удастся заставить девочку жевать эту горькую кору. Он задержал дрэгхе, который, было, собирался выйти из комнаты.
    — Вчера в «Сараба» привезли девушку, Митику Токунэхо, у нее были ранения лица. Порезы. Как ее найти?
    Врач молча сделал ему знак следовать за ним и показал дорогу.
    Вскоре Янни и Ики оказались на нужном этаже. Они долго шли по бесконечному коридору и добрались до палаты, где лежала Митику. Янни остановился перед дверью, пригладил волосы, попытался расправить складки на влажном форменном костюме и постучал в дверь. Когда откликнулся хорошо знакомый ему голос, сердце шангера нервно дернулось и утихло.
    Он отворил дверь и вошел. Вслед на ним в палату проскользнула Ики.
    Палата оказалась почти квадратной, площадью примерно в пару десятков татами. В стенах были прорезаны ниши для цветов и полки для книг, под ними стояла кровать, а во внутренний двор здания выходило одно, но очень широкое окно. Подле окна в легком кресле сидела Митику в больничном светло-оранжевом халате.
    Увидев Янни, она вскочила. Шангер подбежал к ней и резко остановился, рассматривая Митику. С лицом у девушки все было нормально — лишь едва заметные следы порезов. Через миг Янни крепко схватил Митику и надолго прижал к себе, вдыхая аромат ее волос. Сердце билось, как дикий голубь в клетке.
    Она жива!
    Как замечательно!
    За их спинами что-то тихо упало. Девушка и шангер с трудом оторвались друг от друга и развернулись, — оказалось, что Ики случайно уронила на кровать книгу с полки. Девочка смущенно склонила голову. Янни отпустил Митику, подошел к девочке и взял ее за руку. Затем повернулся к Митику и произнес:
    — Это Ики. у нее недавно погибли родители. Она пыталась их возвратить, но… но сама чуть не умерла. Я… сегодня едва успел спасти ее.
    Ики уткнулась ему лицом в грудь и расплакалась.
    Через десяток минут она лежала на кровати у Митику, уткнув нос в подушку и постепенно успокаиваясь. Девушка в последний раз погладила Ики по волосам и стала с кровати. Поманив шангера, она отошла в дальний конец комнаты и шепотом попросила Янни все рассказать.
    Несколько минут они тихо разговаривали у окна. Митику нервно крутила в руках снятую с волос синюю ленту-хатимаки и едва сдерживала слезы.
    Как печально!
    Янни закончил рассказ. Затем помолчал и добавил:
    — Мне нужно ехать.
    Девушка молча кивнула.
    Сен-шангер помог Ики встать с кровати. У самой двери он остановился и вернулся к стоящей у окна Митику.
    — Вы подумаете над предложением стать хозяйкой моих Северных покоев? — прошептал он.
    Девушка едва слышно ответила:
    — Хорошо… Я подумаю. Но только если вы выкинете вашу глупую книгу про тысячу удовольствий. Я сама буду вас учить, ведь женщины от рождения знают об удовольствиях все! — И она гордо задрала нос.
    Янни усмехнулся и на прощание поцеловал девушку. Ради такого и стоит жить!
    Женщина!
    Как прекрасно!

Едва рассвет пришел к их дому, как разбудили дети демона.
Такой сон был! Чангца! Много!
На, — сказали дети, — возьми железную погремушку. Зачем тебе смысл всего?
И, правда, — зачем?
А затем от радости подарил Хэнгу детям собранные в дороге сокровища.
Много их было. Устал носить.
С тех пор Хэнгу не ищет смысл всего, а ходит и трясет громовой погремушкой.
Громко! Все боятся Хэнгу!


    Горячий месяц Нару-хити, Огненной обезьяны, сменял прошедший месяц Обезьяны Водной. Шафранные деревья устали ронять лепестки. От буйства оранжевой метели остались лишь запоздавшие лепестки-снежинки, летящие по свежему весеннему ветру. Весна заканчивалась, а с ней заканчивалась и привычная жизнь многих людей. Верно, боги проснулись и пристально посмотрели на мир недобрым взглядом.
    Время надвигалось.
    Канджао мира Шилсу с каждой минутой становилось все ближе. Оно обретало все более явственные и четкие черты, процарапанные острым металлом по живой ткани вселенной. Скоро наступит то поистине страшное и удивительное время, когда многие начнут совершать странные поступки, люди — превращаться в зверей, а звери — в людей. Горы будут расти, а океаны — мелеть. На свет выйдут глубинные страхи, потаенные желания, дикие влечения и трудные, порой жестокие, решения.
    Но не все подвластно чужой силе. Люди меняют свою жизнь и идут той дорогой, которую сами выбирают. Слабые жалуются на судьбу, сильные — создают ее сами.
    Необходим лишь ясно видеть свою цель и быть готовым к ней.
    Надобно лишь пылать яростным желанием.
    И — действовать!

    Грохот падающих камней взметнулся к небу.
    Горы содрогнулись от боли. Дрожь пробежала по их телу и ушла вниз, к самым корням, которые питались огненным морем глубин. Казалось, будто вся планета вздрогнула до самой раскаленной сердцевины, в ужасе предчувствуя неотвратимую гибель. Тяжкий гул родился и медленными, густыми волнами расплескался о гранитные пики, перекатываясь через перевалы и растекаясь по долинам.
    Громадная скала, что недвижно высилась миллионы лет, сейчас медленно падала, разваливаясь в воздухе на части.
    Из серо-коричневого облака пыли и мелкого щебня, плавающего вокруг гигантских каменных обломков, вынырнули сотни белесых шаров и понеслись в сторону моря. В сторону Кинто. Они летели быстро, с некоей ленивой грацией перестраиваясь в боевой клин.
    Сотня серо-туманных шаров величиной не более двух кулаков. И кто мог подумать, что эти шары за миг до того превратили громадную скалу в кучу пыли и обломков? Поистине, древние искусники умели сотворять страшные вещи.
    Вечернее солнце красило окружающие скалы в красноватый оттенок. Оно стояло еще высоко, но день явственно клонился к закату. Над горной долиной пронеслась стая птиц. Мелькнула и исчезла, пропав за ближайшими скалами.
    Син-ханза Ширай Гомпати, глава Средней ветви ханзаку опустил бинокль.
    Его руки дрожали. О нет, не от страх, — от кипящей в крови радости.
    Его мечта осуществилась. Все, чего он желал — было на расстоянии вытянутой руки. Кинто готов был упасть в его ладонь, словно давно созревший плод, словно первая, самая тяжелая капля летнего ливня. Он упивался этой мыслью, он ее ласкал и нежно поглаживал, он ее рассматривал вновь и вновь, то отодвигая от своего взора, то жадно на нее набрасываясь и позволяя ей заполнить всего себя.
    Ветры времени вздымались где-то рядом, но он их не слышал. Его душу переполняло обжигающее и пьянящее чувство, от которого кипела кровь и по венам, казалось, струился жидкий огонь. Шелестящие в голове голоса древних умолкли, едва Син-ханза взревел, когда у него на глазах рухнула огромная скала и дрогнула под ногами земля, принимая на себя удар титанических обломков.
    Огненный вихрь наслаждения и довольства взвился внутри Ширая Гомпати, смывая всепобеждающей волной следы неуверенности, тревоги последних дней и страх неудачи. Он был прав, сотни и тысячи раз прав! Теперь никто и никогда не сможет противостоять ему!
    Ширай Гомпати был счастлив.
    О, он был так счастлив, что даже часто терзающее его безумие надолго скрылось глубоко-глубоко, свернувшись в темное и тяжелое, едва заметное пятно в его душе.
    Глава Средней ветви Черного Древа был счастлив и не скрывал этого.
    Как необычно.

    В углах химицу-но-тэсу танцевали желтые тени.
    Тайное святилище Гетанса было не для обычных церемоний. Нет, сюда приходили, когда взор небес было особенно строг, когда нужен был совет тех, кто ушел далеко и не мог вернуться. Вот, как сегодня.
    Тени танцевали…
    По девять желтых свечей, толщиной в руку взрослого человека, стояло в тяжелых бронзовых светильниках у ног четырех Небесных Царей. Яркие огни освещали святилище, лишь углы они оставляли для теней.
    Высокие — в полтора роста человека — статуи стояли у стен химицу-но-тэсу. Бронзовые кинну недвижно трепетали в порывах свежего ветра, ноги застыли в медленном, длящемся многие века танце, яшмовые глаза пристально смотрели на человека, распростертого в центре святилища. Си-Тэнно, Небесные Цари, уже больше двух часов сдерживали орды демонов и призраков, что пытались проскользнуть в химицу-но-тэсу.
    Легкий ароматный дым поднимался из широких чаш, стоящих на высоких мраморных подставках по левую руку от каждого из Царей. Дым закручивался в кольца вокруг бронзовых голов, растворяясь и исчезая по рогатыми коронами, украшенными изумрудами и перламутром.
    Благовония были приятны Царям. Боги вкушали и наслаждались.
    А человек?
    Он привстал, оперся на руки и сел на пол, подобрав под себя ноги. Человек оказался мальчиком, что едва год назад взошел на первую ступень своего совершеннолетия. Порезы с полосами засохшей крови пересекали его щеки, а белый плащ не мог скрыть худенькое тело. Глаза мальчика были закрыты.
    Перед ним на стене была укреплена деревянная рама, с натянутым на нее белым плотным шелком. Шириной рама — в два локтя, и высотой в три. Рядом, на подставке из красного дерева стояла литая медная тушечница и лежали три кисти разной толщины.
    Мальчик, не открывая глаз, осторожно повернулся к раме. Его рука нерешительно застыла над кистями, затем опустилась. Он взял самую широкую кисть, осторожно обмакнул ее в тушечницу и прикоснулся к шелку. Кисть быстро заскользила по ткани, прикасаясь к белому полотну то тут, то там, оставляя после себя влажные черные мазки.
    Резкие и твердые движения.
    Руки мальчика были намного увереннее, чем он сам. Сейчас он полагался на их память. Он доверял им в том, в чем не мог довериться даже себе. Руки… Он надеялся, что они вспомнят должное и не подведут его.
    Несколько сотен ударов сердца, — и картина готова.
    Мальчик положил широкую кисть на подставку, склонил голову, будто прислушиваясь к далекому голосу, и осторожно взял самую маленькую кисть.
    Семь взмахов руки — и рисунок обрел цельность.
    Только сейчас мальчик открыл глаза.
    Он взглянул и вздрогнул — с белого шелка не него смотрели родные лица. Строгость господина Титамёри, любовь и нежность госпожи Асэтодзин, и задор Орики смешивались в один изумительный теплый свет, исходящий от картины. На миг ему показалось, что взор отца смягчился, а сестра украдкой показала ему кончик языка. Лишь мама все также смотрела на него с нежностью и любовью.
    Горечь потери накрыла его с головой, волна соленых слез захлестнула глаза, и он беззвучно заплакал.
    Великий Генту, что стал главой Гетанса всего лишь три дня назад, раскачивался и шипел от боли в сердце. Слезы ползли по его щекам, падая на ослепительно белый плащ. Только сейчас он осознал потерю. Ничего не могло вернуть его семью. Они ушил от него!
    Навсегда!
    Как больно!
    Три дня назад Вэнзей объявил бесконечную войну убийцам своей семьи. Но это не вернет его родных. Мальчик верил — когда-нибудь они встретятся в Чистой земле. Он поклонится отцу, расскажет ему, как вел дела Гетанса. Поцелует руку матери и расскажет все новости про дальних родственников. Обнимет сестру и просвистит ей песню соловьев, которых так много в лесах на севере от Кинто.
    Они будут рады видеть его. Да!
    Возможно, лишь отец будет им недоволен — война не полезна для Гетанса, самого молодого из дейзаку. Отец учил его побеждать иными средствами. Но Великий Генту теперь он, Вэнзей, и он принял решение. Он отомстит!
    Ты же простишь меня, отец?
    На миг от ненависти у мальчика перехватило дыхание. Темная пелена закрыла его взор, в ушах послышались вопли умирающих врагов, и на языке он чувствовал капли их крови.
    В следующий миг от устыдился. Ненависть? Здесь? Сейчас?!
    Вэнзей глубоко и надолго склонился перед картиной, желая всем сердцем, чтобы родные извинили его несдержанность. Потом мальчик встал и с уважением поклонился каждому из Царей. Закрыв за собой тяжелую дверь из черной сосны, он устало направился по наклонному коридору вверх, к свету солнца и опасностям близкой войны.
    Тени в углах химицу-но-тэсу танцевали все медленнее и медленнее
    Они тоже устали.

    Кабинет господина Вал-мё занимал треть его немаленького дома.
    — Старый Обряд прост, — говорил он, прохаживаясь вдоль кабинета. — Он несложен. Но очень труден. Мало кто принимает его, мало кто готов пожертвовать даже на краткое время собой, своей личностью и душой.
    Его гости сидели на стульях черного дерева, поставленных в центре комнаты.
    — Мы даем просящему нынешнее имя Господина Лянми…
    — Разве у Господина Лянми есть еще иное имя? — с удивлением произнес Хёгу-шангер.
    — Есть. Каждый раз, когда путем Старого Обряда Господин Лянми входит в нового человека, он теряет свое старое имя и приобретает новое.
    Янни тер правую руку. Когда он нашел девочку, та уже заканчивала обряд вызова Господина Лянми. Он едва успел! И, вытаскивая девочку из центра разожженного ею круга костров, он обжег руку, да так и не успел залечить ее.
    А сама девочка! Ему с трудом удалось ее успокоить и пообещать, что Шангас обязательно проведет еще один обряд вызова Господина Лянми. И ее папа и мама, погибшие в авиакатастрофе, скоро вернутся к ней.
    Янни поморщился. Обмануть надежды ребенка?
    Как некрасиво.
    Но иного выхода не было. Город мог погибнуть уже завтра, дейзаку и ханзаку готовились к кровопролитной войне. Кинто будет спасен, а девочка…
    Девочка ждала их возвращения на верхнем этаже Управления полиции, в покоях Хёгу-шангера. Сен-шангер искренне желал, чтобы его обещание Икизоку исполнилось. Но будет ли Шангас рисковать, вызывая Сущность ради желаний ребенка?
    Очень сомнительно.
    Может быть, ему удастся уговорить Господина Лянми исполнить не только то, для чего его вызвали. Может он вернет из царства мертвых родителей девочки? Она это заслужила! Мало кто согласился бы на проведение этого страшного обряда, понимая, что потеряет память и личность.
    Потеряет не на всегда — на время. Но от этого не намного легче. Икизоку приняла обряд.
    Она так отважна.
    Тем временем Любимый Ученик продолжал:
    — Никто не может запомнить его новое имя — оно не удерживается в людской памяти. И Господин Лянми любезно записывает его для нас, своих Учеников, на бумаге. Эту бумагу мы передаем тому, кто готов провести Старый Обряд. Сам обряд несложен и его может провести любой взрослый человек.
    — Для правильного использования Старого обряда нужно лишь знать настоящее имя Господина Лянми, — спросил Хёгу-шангер. — Имя, которое носил тот человек, в которого потом вошел Господин. Так?
    — Правильно, — кивнул головой Вал-мё, — Вы поняли все правильно.
    — И Вы доверили девочке Его имя? — Чженси покачал головой. — Девочке? Почти ребенку? Это странно и удивительно. Мы должны немедленно Вас покинуть и вернуться в Управление.
    Он поднялся и сделал знак сен-шангеру.
    — Не стоит спешить!
    Любимый Ученик властно взмахнул рукой.
    — Вам повезло. Вы удачно забрали у девочки бумагу со старым именем Господина Лянми до того, как Он пришел, — произнес Вал-мё. — Необходимое случилось. Теперь Шангас при Водоеме на время сменит свое имя. Вы станете Учениками Господина.
    — Бумага? — Янни застыл. — Какая бумага?
    — Мы забрали у нее бумагу с именем Господина Лянми? Шангас сменит свое имя? — недоуменно повторил Хёгу-шангер. — Во имя святого неба и горных демонов хима-кобэ, что Вы говорите?
    — Вы были готовы уплатить любую цену за приход Господина. Цена уплачена и Господин грядет, — мягко произнес Любимый Ученик, — мы, бывшие Ученики, вспомним наше старое имя и уйдем в мир. Вы, Шангас при Водоеме, смените нас, и будете нести эту высокую ношу. На следующие шестьдесят лет.
    Он подошел к окну, посмотрел на плещущихся под струями фонтана уток, и тихо сказал:
    — Мы не всегда были Учениками Господина. Пять дюжин лет назад нас знали под именем Хонникс Летящей Лягушки.
    Сен-шангер Янни лихорадочно шарил по карманам форменной куртки.
    Хёгу-шангер молча смотрел в широкое окно дома Вел-мё. Канджао наступил неожиданно. Не в блеске праздничных огней, не в танцах и пирах, не в ритуалах, проводимых Тидайосу-шангером Тяу-Лин, не в поздравлениях от глав остальных шести дэйзаку.
    Он пришел из далекого прошлого, сквозь тысячелетие он пронес с собой запах пыли дорог и тлен смерти, он принес с собой нежданное преображение, спокойное смирение и иную жизнь. Планы жизни унес холодный северный ветер, но сама жизнь осталась. Хоть и совсем иначе, чем желалось.
    Как странно.
    — Цена уплачена, — повторил Любимый Ученик. — Господин грядет.
    Он встал на колени перед Янни — тот застыл в изумлении, — и глубоко поклонился. Выбритая тонзура Вал-мё коснулась запыленных ботинок сен-шангера.
    — Девочка успела правильно провести ритуал. Господин Лянми грядет, — голос Вал-мё был глух.
    Янни вытянул перед собой левую руку со стиснутыми в кулак пальцами. Его дрожащие пальцы разжались. На ладони лежал обрывок желтой рисовой бумаги. Со страхом и ненавистью смотрел на бумагу, как на змею обнаруженную в постели. Его предчувствия не лгали! У него будет нечто, связанное с Господином Лянми. Нечто страшное, дикое и темное. Потерять личность — не шутка!
    Он вздохнул и постарался успокоиться. Сен-шангер чувствовал — тот, кто стоит за его левым плечом, не войдет в мир, пока он, Янни, не позовет его. Да! Он чувствовал внимание — тяжелое, но теплое. Не враждебное, но нетерпеливое.
    Янни медлил…
    И вдруг ему показалось, что тот, другой, вышел из-за спины и взглянул ему в лицо. Затем протянул ему руку с клочком бумаги и едва заметно усмехнулся. Еще несколько ударов сердца Янни стоял неподвижно. И — решительно накрыл соей правой ладонью чужую ладонь со смятым обрывком бумаги.
    Миг! И… свершилось!
    Янни запрокинул голову и уставился слепым взглядом в потолок. Руки и ноги дрожали, словно в лихорадке. Черты лица сен-шангера сминались и плыли, словно отражение в озерной глади под холодным северным ветром.
    То, что так давно ждало, вновь появилось в мире.
    Перед Чженси и Вел-мё стоял высокий мужчина с твердыми чертами лица и темными провалами глаз. Миг — и форменная куртка и брюки шангера сменились на нем желтым кинну и узкими темно-синими штанами.
    — Но… это невозможно, — прошептал Хёгу-шангер Чженси, с ужасом глядя на преображение Янни.
    Он запнулся, и прошептал совсем тихо:
    — Девочка? Это невозможно.
    — Правда? — улыбнулся ему Господин Лянми.
    Ноги отказались держать Чженси и он рухнул в кресло. Теперь он Любимый Ученик Господина Лянми?
    Как неожиданно.
    Достав из воздуха тонкую кисточку и лаковую тушечницу, Господин Лянми двумя быстрыми взмахами начертал на клочке бумаги свое новое имя.
    Затем глубоко вздохнул, наслаждаясь терпким запахом весны и шафранных листьев.
    Он снова существует.
    Как восхитительно.

Шимун Врочек
ВОСЬМОЙ РЫЦАРЬ

    — Гребцы?
    — Зомби, как обычно. Ты же знаешь, големы нам не по карману…
    — Знаю, — вздохнул Вальдар. Военные экспедиции дорого обходятся. Даже если ты — легендарный Вальдар Лемож, Капитан Висельников, и под началом у тебя не менее знаменитые рыцари. Одни имена чего стоят! Криштоф Штеховский, Брэнд Зануда, Станис Солонейк, Янка Злая Ласточка… Репутация — великая сила. Охотники драться под твоим началом собираются со всей страны, готовые служить без жалованья, всего лишь в надежде на добычу — однако талеров в кармане не прибавляется…
    Скорее наоборот.
    Шестнадцати весельная речная галера. Сто сорок талеров. По четыре гребца на весло… плюс девять в запасе… Семьдесят три мертвеца. Двадцать шесть лютецианских талеров. Заклинание стазиса, обычно используемое для армейского провианта, сохранит запасные трупы в целости. Ни гнили, ничего. Два талера. А как быть с теми, что сядут на весла?
    — Заклинание от запаха? Иначе задохнемся.
    Криштоф поморщился.
    — Тут небольшая закавыка, Капитан…
    — Хочешь, сказать, мы остались без заклинаний? Не надо так шутить, Криштоф.
    — Не то, чтобы совсем… Но, как бы сказать… Какой-то ублюдок скупил все на корню! — взорвался Криштоф. — Шомполом бы гада проучить! Чтобы в доме навозом не воняло, нужно грязь из дому выскабливать и мыться чаще! А не заклинания бочками таскать… Вообще все скупил. Негоцианты у нас две недели просят, чтобы с Новиграду товар привезти. И цену заламывают… ух!
    — Ты его нашел?
    — Нет, Капитан. Прости. Как в воду канул… — Криштоф задумался на мгновение. — Слушай, мне тут один торговый предложил заклинания особые взять. Наподобие духов дамских. Только поядренее. Пусть, значит, не убрать запашок, зато — перебить. Может, Капитан, какой-нибудь цветочный аромат, а? Там фиалки, розы…
    Представив мертвецов, благоухающих свежими фиалками, Вальдар содрогнулся.
    — Не пойдет. Мы за пару дней так цветочной мертвечиной провоняем — за всю жизнь не отмоемся. Представь, как нас встречать будут? Курам на смех, воители…
    — Чтоб ей шомполом через алебарду! Может, ну их к чертям песьим, этих зомби? Ребят на весла посадим?
    Вальдар задумался: «Будь это морская пехота или удальцы из Братства Каракатицы, привычные к веслу и абордажной сабле — как бы все просто решилось. Эх, мечты, мечты!»
    — Не пойдет. Для гребли навык нужен. Иначе только людей покалечим.
    — А что тут сложного? — пожал могучими плечами Штеховский. — Сам за весло сяду, если надо.
    — Поверь на слово — сложностей больше, чем ты думаешь… Ладно, Криштоф, этим займемся позже. Порох?
    — Уже погрузили. Пять бочонков. Еще свинца фунтов семьдесят. Пуль обсидиановых и из горного хрусталя по два выстрела на мушкет… Их у нас шестнадцать штук…
    — Мало. Два выстрела — только пугнуть.
    — Знаю, что мало, Капитан — только где ж взять? Если нарвемся, придется по карманам шарить и серебро на пули переливать. Не в первый раз. А святой воды у нас хоть отбавляй…
    — Откуда?
    — Заглянул священник из Наольской церкви, сели, побеседовали — глядь, а мы с ним родственники по линии троюродной тетки! Мир тесен, песья кровь. Представляешь, моя прабабушка с материнской стороны, урожденная графиня Цвейг-Суховская…
    — Криштоф, избавь меня от своей родословной. Поверь, я очень уважаю графиню Цвейг-Суховскую… но давай не сейчас… Значит, освящение запасов воды обошлось нам в четверть талера?
    — Полтора.
    — Полтора талера?! Вы что, всем родовым древом пили?!
    — Он мой четвероюродный племянник, Капитан. Не могу же я экономить на родственниках?
    Вальдар оглядел внушительную фигуру Криштофа, вздохнул:
    — Не можешь.

    Иногда ветер дул на реку, и становилось легче дышать. Вальдар повернулся, чтобы не видеть страдальческое лицо хозяина корчмы. Указать на дверь знаменитому рыцарю тот вряд ли решиться, но…
    «Скоро начнут говорить, что дело наше дурно пахнет».
    — Мессир Лемож? — раздался негромкий голос.
    Вальдар повернулся. Ага, аристократ. Лет двадцати. Среднего роста, хорошо сложенный, тонкие черты лица, глаза светлые — то ли серые, то ли зеленые. При таком свете не поймешь. Но взгляд ощутимо острый. Темно-синий камзол отделан серебром, воротник из тончайшего кружева. Зато шпага на простой кожаной перевязи. И судя по всему, боевой клинок, а не дуэльная безделушка…
    — Присаживайтесь, сударь. У вас ко мне дело?
    — Я слышал, вы набираете волонтеров?
    «Доброволец, значит. Сколько их за последние дни здесь перебывало — страшно вспомнить. Подвигов хотят, славы… Любители! Профессионалы обычно хотят денег… В висках закололо, словно иголкой. Надо приказать, чтобы после загрузки галеру отогнали ниже по течению. Или выше… лишь бы подальше…»
    — Ваше имя?
    — Ришье.
    «И никаких титулов? Которые, впрочем, у него на лбу написаны… — Вальдар поборол желание послать молодца ко всем чертям. — Проклятье! Голова просто раскалывается…»
    — Прозвище есть?
    — Лисий Хвост.
    — Чем знамениты? В каких кампаниях и под чьим началом участвовали?
    — Ничем не знаменит, ни в каких компаниях не участвовал. Под началом тем более не состоял… Я хотел бы присоединиться к вашему отряду, мессир Вальдар.
    «Вот так. Ничего не умею — возьмите и радуйтесь. Этот хотя бы честен. Не пытается приписать себе участие в Войне Кланов или службу под началом Белого Герцога? Приятное исключение. Хотя при его молодости и полном отсутствии смущения это больше напоминает цинизм, нежели честность».
    — Что умеете? Воинское ремесло? Кавалерия, инфантерия, специальные операции? Может быть, магическая подготовка? — спросил Вальдар без особой надежды. — Нам бы очень пригодилось.
    Ришье пожал плечами.
    — Фехтую, стреляю, дерусь, немного разбираюсь в магии. Самый обычный дворянин.
    «А вот сейчас он должен улыбнуться, — подумал Вальдар. — Так мерзко, как это умеют только аристократы…»
    Ришье остался невозмутим.
    — У меня служат профессионалы, молодой человек, — сказал Вальдар устало. — Ветераны. Некоторые сражались под знаменами Виктора Ульпина, легендарного Белого Герцога, другие — под началом его знаменитого противника Роланда Дюфайе. Это не считая постоянной практики в войнах Фронтира… У кого-то послужной список скромнее… Но все мои люди имеют выучку, которой позавидует Орден Экзекуторов. Они профессиональные солдаты, черт возьми! Если фехтовальщики — то высшего класса, если стрелки — то попадающие с сотни шагов белке в глаз. Вот и скажите, Ришье, почему я должен взять вас?
    — Потому что я настаиваю, мессир Капитан.
    «Он настаивает!»
    — Это военная экспедиция, а не увеселительная прогулка, мессир Лисий Хвост!
    — Я знаю, мессир Капитан, — спокойно ответил молодой рыцарь. — Однако я также знаю, что вам без меня не обойтись.
    — Да что вы говорите? — Вальдар уже не пытался скрыть раздражение. — Вы настолько хороший боец?
    — Если честно, то… не слишком.
    Вальдар поднял брови.
    — Зато, — совершенно невозмутимо продолжал Ришье. — У меня есть то, что гораздо важнее десятка опытных бойцов.
    — Что же это? Неужели ваш врожденный аристократизм?
    — Лучше, мессир Капитан. Много-много заклинаний от неприятного запаха. Говорят, по весне зомби особенно… ароматны.
    Ришье усмехнулся. Именно так мерзко, как Вальдар от него ожидал…

    Галера набирала скорость. Под мерный грохот барабанов весла поднимались из реки, пролетали над волнами и снова погружались в воду. Темп Гребной Мастер задал щадящий, пока «мертвяки не привыкнут». Шесть ударов в минуту. К завтрашнему утру Мастер обещал выйти на крейсерский ход. «Значит, через пять дней, — подумал Вальдар. — Пять дней и — все решится…»
    Солдаты в разноцветных мундирах заняли верхнюю палубу. Чистили оружие, играли в кости, плевали за борт. Доносились раскаты смеха. Некоторые по старой солдатской привычке завалились спать. «Пускай отдохнут пару часов, — решил Вальдар, — освоятся на реке — а там уж дело за капралами. Разлениться у меня еще никому не удавалось…»
    — Мессиры, — обратился Вальдар к рыцарям. — Прошу в палатку.
    …Нам будет противостоять дружина гейворийцев. Двадцать-тридцать хорошо обученных бойцов. Плюс местные силы самообороны — это еще человек двадцать, плохо вооруженных, почти не обученных… но забывать про них все же не стоит.
    — Варвары опасны только в рукопашной. Без строя…
    — Эти гейворийцы натасканы для боя в правильном строю, — сказал Капитан. — Кроме мечей, они вооружены пиками. Мушкеты, пистолеты, ручные бомбы. Заклинания, обереги… дикарский уровень, но все равно. К тому же, у них есть мастер боя на длинных мечах. Не гейвориец. Ханнарец. Зовут Краск.
    — Ага, — кивнул Криштоф, — Знаю такого.
    — Кроме того, кавалерии у нас нет, не забывайте.
    — Не сходится, — сказала вдруг Янка Злая Ласточка. — Тридцать профессиональных солдат, которым гейворийцы, при всем их обучении, в подметки не годятся… И семь рыцарей — знаменитых! Против горстки головорезов? Темнишь, Капитан.
    — Темню, — согласился Вальдар. — Темню, Ласточка. Дело не в гейворицах… Дело в их командире. Он меня беспокоит. Противник достойный, можете поверить… У такого врага могут быть в рукаве любые козыри.
    — И кто же этот достойный? — спросила Янка. Рыцари заинтересованно придвинулись к Капитану. За их спиной Лисий Хвост невозмутимо ждал. «Впрочем, ему-то любые имена мало что скажут». Вальдар выдержал паузу.
    — Анджей по прозванию Мертвый Герцог.
    Молчание.
    — Да-а, — протянул Станис. Рыцари зашевелились. — Капитан, это что, шутка? Он же умер.
    — Мерзавец жив, — Вальдар окинул рыцарей испытующим взглядом. «Никто глаза не прячет? Молодцы. Не так страшен Анджей, как его слава». Усмехнулся. — Уж можете мне поверить. А вот насколько жив, нам предстоит выяснить…

    — Попрошу высказаться, — сказал Вальдар. — Начнем, как обычно, с младших. Ришье?
    Лисий Хвост пожал плечами:
    — Я слышал о Мертвом Герцоге… но и только.
    — Адам?
    — Отказаться, как понимаю, поздно? — улыбнулся Бродиган. Янка не сдержалась и прыснула в кулак. Вальдар смотрел терпеливо. — Извини, Капитан. Мое мнение как боевого мага… Не знаю. Я плохо понимаю, к чему готовиться. Это правда, что Анджей был серьезно ранен?
    — Криштоф?
    — Правда, Капитан, — сказал гигант и почесал грудь. — Почти мертв, шомпол тебе через алебарду. Сам видел. Бомбой полчерепа снесло… руку оторвало и грудь разворотило… Сердце, помню, как на ладони и — трепыхается, что твой карась…
    — А дальше? — заинтересовался Адам.
    — Ну, а дальше я в атаку пошел, потом в осаде два месяца сидел… Нас тогда здорово лютецианцы прижали. Не знаю, что с ним было… Но вроде бы помер.
    — По моим сведениям, — сказал Вальдар, — Герцог с виду совершенно здоров, руки и ноги в наличии. Чтобы это значило? Адам?
    — Черная Месса, Капитан. Больше ничего в голову не приходит.
    — То есть душу он продал?
    — Должно быть, — ответил Адам без особой уверенности. — Не знаю.
    — Мне нужен четкий ответ, мессир Бродиган. Продал или нет?
    Молодой рыцарь задумался.
    — Да. Другого способа излечиться после таких ран я не вижу. Разве что божественная благодать…
    — Ну уж нет, — сказал Криштоф. — Церковь знает всех излеченных Божественным вмешательством наперечет. Это я тебе, сынок, как отец-Экзекутор говорю. Анджея среди праведников нету. Сомневаюсь, что ехиднин сын часто ходил к заутрене…
    — Значит, продал, — уверенно заключил Бродиган. — Будем бить.
    — Спасибо, Адам, — сказал Вальдар. — Яким?
    — Я сражался вместе с ним под Китаром, — сказал Яким Рибейра, смуглый и невероятно красивый лютецианец. — Я командовал ротой драгун. Под началом Анджея был отряд гейворийских наемников. Никогда раньше не видел, чтобы гейворийцы дрались так… отчаянно и умело. Он отменно вымуштровал этих варваров. Храбрый воин. Отличный командир. Настоящий солдат, — Рибейра обвел рыцарей серьезным взглядом, потом неожиданно блеснул зубами в улыбке. — Так на его могиле и напишем!
    — Спасибо, Яким. Брэнд?
    — Боюсь, нам придется нелегко, Капитан.
    — Ты как всегда прав, Брэнд, — сказал Рибейра с улыбкой. Рыцари пытались скрыть смешки. Ришье уже знал, почему Брэнда прозывают «Вечно Правый» — или, гораздо чаще, Зануда. Вещи он говорит вроде верные, но — давно и всем известные. Однако Брэнд хороший исполнитель. Без особой фантазии, зато въедливый до мелочей…
    Зануда показал Рибейре кулак.
    — Станис?
    — Я с вами, Капитан, — сказал Станис по прозванию Могила.
    — Криштоф?
    — А что тут думать? — проворчал гигант. Штеховский сидел на единственном стуле, поставив между колен тяжелый меч. Как многие рыцари-Экзекуторы, он предпочитал массивные двуручники новомодным саблям и шпагам… Криштоф покряхтел, шмыгнул носом. — Драться так драться. С Мертвым Герцогом, так с Мертвым Герцогом.
    — Орден Очищающего Пламени прикроет нас в случае чего?
    — Боишься, после дела нас на первом же суку вздернут? — поднял бровь Штеховский. — Не боись. Какая бы тварь заместо Анджея не сидела, грохнуть ее надо — будь это лич или оборотень… — Криштоф шумно вздохнул. — Орден благословение даст, Капитан, не сомневайся… Хотя, шомполом тебя через алебарду, Анджей и при жизни был — тварь изрядная! Пусть и воин хороший…

    …Открыв глаза, Капитан некоторое время лежал в темноте, наслаждаясь покоем. Странная все-таки штука — привычка. Крепко спишь под громовой храп, а просыпаешься от тихого смеха. Может, показалось? А сон был хорош. Бессмысленный и очень мирный. На зеленой поляне сидели девушки… наверное, все-таки феи… тихие и уютные… И голоса у них были точно такие же — тихие и уютные…
    Смех! Не показалось.
    Вальдар встал, натянул впотьмах рубаху. Осторожно, чтобы не спугнуть фей, выглянул из палатки.
    По залитой лунным светом палубе косолапил Криштоф.
    То есть, в первый момент казалось, что это Штеховский — даже несмотря на рост, чуть ли не в два раз меньший, чем у рыцаря Очищающего Пламени. Лже-Криштоф вел себя в точности, как оригинал. Косолапил и шмыгал носом, чесал грудь и размахивал правой рукой. Левая рука по привычке придерживала у пояса тяжелый меч… легкую шпагу?
    — Песья кровь, — добродушно ворчал Лже-Криштоф. — Что разлеглись, ехиднины дети? Ружья кто чистить будет? А, шомполом тебя через алебарду!
    На палубе негромко засмеялись. Чистыми легкими голосами. Янкины амазонки… феи…
    — Сию минуту, милсдарь! — ответил женский голос. Лже-Криштоф повернулся… какой к черту Криштоф! Адам, изображающий Штеховского. Вальдар покачал головой. Дурачится молодежь… Адам Бродиган рассказывал, что полгода проездил с бродячим театром — увлекся одной актрисой… А актерством, он там, случайно, не увлекся?
    — У вас талантливые люди, Капитан, — раздался за спиной негромкий голос. «Ришье?» Вальдар не стал отвечать. Он до сих пор не мог решить, как относится к молодому рыцарю. Как к авантюристу? Искателю славы? Лазутчику? Якиму Ришье понравился, А Яким — человек непростой… ох, непростой…
    — Дядя Криштоф, еще чуточку.
    — Шевелись, чертовка! — в притворном гневе топнул ногой «милсдарь». Вальдар невольно усмехнулся. Криштоф частенько напускал на себя грозный вид, но — тщетно. Янкиных амазонок не проведешь. Девчонки из рыцаря веревки вили. — И сколько раз говорить: я вам не дядя Криштоф, а великий воитель Криштоф Людвиг Иероним Штеховский!
    Смех.
    — Как прикажете, пан великий воитель дядя Криштоф Штеховский!
    Слышал бы это «пан великий воитель», мирно храпящий на всю галеру… Да ничего бы не было. Адам понюхал бы волосатый кулак, выслушал пару ласковых, и — все. Через полчаса размякший Криштоф назвал бы амазонок «дочками» и позволил посидеть у себя на коленях…
    Тоска подступила к горлу. «Не уснуть».
    — Ришье? — тихо позвал Вальдар. — Вы еще здесь?..

    — А люди потом назовут наш поход как-нибудь романтично, — сказал Лисий Хвост. — Скажем, Поход Героев. Вам нравится, Капитан?
    — Нет. А вам, Ришье?
    — Ну я-то не герой.
    — Да? — Вальдар посмотрел рыцарю в глаза. — Замечательно. Больше всего я не люблю ситуации, когда возникает необходимость в героях. Война — это работа, Ришье. Ее нужно вести умело и спокойно. Профессионально. Когда же любитель берется за работу профессионала… Вкривь, вкось, с надрывом и кровью… И обычно умирает, надорвавшись… А потом веками живет в народной памяти… Это и есть — героизм. Иногда он поразительно напоминает глупость, не находите?
    — Вы не любите героев?
    — Я — профессионал, — отрезал Вальдар. Несколько более резко, чем собирался. Помолчал. — Спокойной ночи, Ришье.
    — Спокойной ночи, Капитан. Хороших снов.

    — Почему его называют Мертвый Герцог? — спросил Ришье.
    — Однажды в бою Анджей отрубил солдату голову и поскакал в атаку, держа жуткий трофей перед собой. Он знал, что кавалерией со стороны противника командует какая-то «ваша светлость»… Идея показалась Анджею удачной. Он стал орать… остальные подхватили… Представьте, весь отряд наступал, крича «Мертвый герцог! Мертвый герцог!».
    — Ловкий трюк, — сказал Ришье. — И что, выгорело?
    — Они обратили противника в бегство… в паническое. Это считается за «выгорело», мессир Лисий Хвост? — Адам улыбнулся. — А герцог на самом деле лишился головы — только по другому поводу. Дворцовые интриги. Анджей тут ни причем… Но его слава, как одного из лучших наемных капитанов, только выросла. Спросите любого солдата о Мертвом Герцоге — услышите столько небылиц и легенд, что самому Капитану Висельников впору… Правда, про нашего Вальдара истории… хм-м… гораздо более жуткие…
    — Спасибо, Адам.

    — Ваше счастье, что это произошло здесь, а не на глазах у солдат, — Капитан метал громы и молнии… То есть выглядел даже более спокойным, чем обычно.
    — Мессир Ришье!
    — Мессир Капитан?
    — Перевяжите царапину и ступайте вниз. Весло ждет. Гребной Мастер покажет ваше место… Трехчасовая вахта вас устроит?
    — Вполне, мессир Капитан, — сказал Ришье. — Я как раз хотел размяться.
    — Хорошо. Помните, в следующий раз я не буду столь снисходителен. Еще одно нарушение дисциплины, Ришье — и я предложу вам прогуляться за борт. А на территории неприятеля повешу без особых церемоний. Вы меня поняли?
    Ришье молча поклонился и направился к выходу.
    — Отлично, — сказал Вальдар. — Мессир Станис!
    — Капитан?
    — Еще одна подобная выходка — и вы окажетесь за одним веслом с Ришье. Вам ясно?
    — Да, Капитан.

    Вальдар проводил Станиса взглядом. Черт знает что, а не военная экспедиция! Превратили казарму в курятник… Станис пожирает Ласточку голодным взглядом — разве только слепой не заметит. А ей вздумалось начать войну с Ришье. Теперь Станис волком смотрит. Свалился же на мою голову… герой, голова горой. Девчонку-то хоть не покалечил?..
    — Капитан?
    — Входи.
    Рибейра присел на стол, сложил руки на колене.
    — Ну как? — спросил Вальдар.
    — С ней все в порядке, — сказал Рибейра. — Не знаю, где Ришье выучился так аккуратно бить, но — живехонька и здоровехонька наша красавица. Солнышко наше злое…
    — Яким, — поморщился Вальдар.
    — Ладно-ладно. Не буду ерничать. Я на всякий случай заставил ее по палубе вышагивать… Береженого бог бережет. Но, скажи, откуда этот Лисий Хвост взялся? Аристократ он настоящий, уж в этом я разбираюсь. Где ты его такого выкопал, Капитан? Если не тайна.
    — Сам пришел.
    — Сам?

    … — Подожди, Капитан! Ты хочешь сказать, Ришье обвел тебя вокруг пальца? Тебя?!
    — Да.
    — Ловкий малый, — оценил Рибейра. — И наглый. Не знаю, каков парень в настоящем деле, но он мне уже нравится. Лисий Хвост, значит?
    — Да. Не забудь…
    — Будь спокоен, Вальдар. Я за ним присмотрю. Кстати, о покое… Янку наказывать будешь?
    Вальдар вздохнул:
    — А куда деваться? Дисциплина — на то и дисциплина, чтобы для всех.
    — Хочешь совет?
    Вальдар поднял бровь.
    — Посади ее на одну банку с Ришье, — сказал Рибейра. — Погребет часок…
    — Сдурел?
    — Ничего, она девочка крепкая.

    … — Напротив, сударыня. Я боюсь женщин. Опаснее существ… впрочем, ладно, — Ришье усмехнулся, налег грудью на весло. По загорелому лицу катился пот. — Мужчина, который не боится женщин, — он потянул весло на себя, перевел дыхание. — Дурак или сумасшедший. Или мужеложец…
    — Что там?
    Рибейра пожал плечами:
    — Любезничают.
    — Чего-о?
    — Ну, грызться им уже надоело. Теперь просто беседуют. Пока дыхания хватает.
    — А Станис?
    — Слышишь ругань?
    Вальдар прислушался. Точно. Характерный разговор нескольких мужчин, у которых что-то не заладилось.
    — Что они делают? — не понял Вальдар. — Какие еще сети?
    Рибейра улыбнулся, как сытый кот.
    — Ласточка вылезет потная-потная, верно? Злющая! А что нужно женщине, чтобы почувствовать себя женщиной? Вода. За неимением ванны подойдет и купальня. Вот ее солдаты и сооружают. А Станис командует. Вообще-то нужно всего несколько жердей и сеть… Спустить с кормы и…
    — Жерди? Откуда?
    — Пики тоже подойдут. Надеюсь, не утопят.
    Разговор за стеной стал громче — почти до крика.
    — Иди, — сказал Вальдар. — Пошли им на помощь Янкиных амазонок. А то они скоро Станиса за борт уронят… Чтобы любовный жар остудил.
    — Давно пора. Все равно ему ничего не светит.
    — Почему? — удивился Вальдар. — Я думал, Станис смотрится выигрышнее Лисьего Хвоста.
    — Простыми словами?
    — Желательно.
    Рибейра ненадолго задумался.
    — Скажем так: Ришье кормит ее с ладони и по зернышку, а Станис… О, наш Станис сразу распахнул ворота амбара. Ешь, мол, любимая… Тут выбор очевиден…
    — Да?
    — Да, Вальдар, да. Она все-таки Ласточка, а не корова.

    Мышцы болели. Все. Словно превратились в студень. Ришье сел на палубу, прислонившись спиной к фальшборту. Бродиган расположился рядом.
    — Знаешь, что интересно, Ришье… Из всей рыцарской компании я не могу изобразить только двоих. Вернее, изобразить как раз могу — внешние признаки, привычки, любимые жесты, выражение лица… Но это все ерунда. Воплотиться, надеть личину, сыграть — не могу. Фальшь чувствую.
    — Это тебя тревожит?
    — Не то, чтобы тревожит… раздражает. Распаляет. Вызов моей профессиональной гордости, как-никак.
    — Я один из тех, кого ты сыграть не в состоянии? Как приятно… Кто второй?
    — Станис. Ты удивлен?
    — Я ожидал услышать другое имя. Впрочем, неважно… Продолжай, Адам, ты меня заинтриговал.
    — Понимаешь, я часто думаю: мы знаем о каком-то человеке почти все… но знаем ли мы человека? Должна быть какая-то сердцевина… не знаю… Вот бывает так — человек вроде плох с виду совершенно, а сердцевина у него — светлая и твердая. Только как узнать?
    — А бывает наоборот, правильно? — сказал Ришье. — Когда с виду все здорово, а сердцевина — гнилая.
    — Бывает.

    На входе в замок его обыскали. Угрюмый гейвориец с татуировкой на лице — заставил сдать шпагу и амулеты. Тщательно прощупал подкладку василькового камзола, заставил снять сапоги…
    — Только ты мне их потом сам наденешь! — пригрозил Ришье. — Не видишь, я ранен.
    Варвар проворчал в ответ что-то маловразумительное…
    Повязку на левой руке гейвориец чуть ли не обнюхал.
    — Снимай! — приказал наконец.
    — Иди-ка ты, любезный, к чертям собачьим, — предложил Ришье. «Если снимут бинты — не страшно. А если ковыряться начнут?» — Ты своими немытыми руками мне в рану залезешь, а я потом — ложись и помирай, что ли? Иди за начальством, бестолочь. Скажи, парламентер от Капитана Висельников пришел… Или мне еще раз повторить?
    Полчаса спустя Ришье вошел в дворцовый покой. В кресле сидел плотный русоволосый человек в черном камзоле без украшений. Анджей по прозванию Мертвый Герцог. С виду ничего жуткого. Ворот камзола распахнут на бледной груди. Русоволосый читал книгу.
    — Парламентер? — человек поднял взгляд. — От Вальдара? Как твое имя, посланец?
    Ришье вздрогнул. Губы Герцога улыбаются, а глаза — как лежалые мертвецы…

    — Репутация — великая сила, — согласился Анджей. — Но почему Вальдар не пришел ко мне сам, лично? — Мертвые глаза с припухшими веками прищурились, словно в насмешке. — Я солдат, он солдат. Разве нам не договориться?
    — Это ваши с Капитаном трудности, — Ришье пожал плечами. Движение отозвалось болью в левой руке. — Мое дело простое. Я парламентер.
    — То, что ты пришел сюда, размахивая белым флагом, еще не делает тебя бессмертным… Не боишься? Это мне нравится. Ты, несомненно, храбрый сукин сын, Ришье… А я люблю храбрых сукиных детей.
    — Что не мешает вам развешивать их на деревьях, как груши? Что с людьми Капитана?
    — О них не беспокойся. Впрочем, почему бы и нет… Хочешь посмотреть?
    «Тебе это нужно, Лисий Хвост?» Ришье кивнул. Анджей подошел к дверному проему, снял со стены факел. За мной, показал жестом, и двинулся вперед по узкому коридору.
    — Знают люди, на что идут — как думаешь, Ришье? — спросил Анджей, не оборачиваясь. — Простая задачка, а решение — ох, какое непростое. Вот ты командир, за тобой идут люди — это их выбор? Или все-таки твой? Подумай. Кстати, сомневаюсь, что люди Капитана выбрали бы колья и петли…
    — Другие способы казни показались им… не такими интересными? — спросил Ришье.
    — А ты еще и наглый, — отметил Анджей с каким-то даже удовольствием. — Мне нравится. Давай, не отставай… сам все увидишь…

    Честь переступить порог Герцог доверил гостю, шагнул следом… «Сад внутри крепости? Слышали, видели…» Сперва Ришье решил, что статуя ожила. Тьфу, ты! Огромный гейвориец отсалютовал и вновь замер. «Как Анджею удалось добиться такой дисциплины от варваров?»
    — То, что о вас говорят — правда? — спросил Ришье, оглядываясь. Внутренний садик, зеленая трава, остриженные деревья. Желтовато-серые голыши в высокой траве…
    — Что именно? — Анджей споткнулся. — О, черт!
    — Знаешь, Ришье, — сказал он, шагая медленнее и глядя под ноги. — Обо мне столько говорят… Я уже сам не всегда помню, где правда, где вымысел. Иногда это приятно. Чаще — скучно.
    — О, черт! — теперь споткнулся Ришье. — Булыжников тут… — Ришье наклонился, поднял камень. То, что он сперва принял за булыжник, оказалось идеально отполированным человеческим черепом. «Привет, приятель, как поживаешь?»
    — Себе возьми, — посоветовал Анджей насмешливо. — На память. Давай, поторопись, ты же хотел увидеть… — Герцог в нервном возбуждении миновал фонтан в виде девушки с кувшином, махнул рукой. Сюда! Ришье отбросил череп, догнал Анджея и вместе с ним свернул за угол… Остановился. К горлу подступила тошнота.
    — Ты же это хотел увидеть? — сказал Герцог. Казалось, Анджей искренне наслаждается зрелищем. — Вот они… люди Капитана…
    — Сам вижу, — голос прозвучал неестественно холодно. «Война — это работа, Ришье. Ее нужно вести умело и спокойно».

    — А ведь он еще сомневался! — рассказывал Анджей на ходу. История предательства казалась ему на редкость занимательной. — Видимо, решил сделать последнюю попытку… У него было пять дней. Он признался Ласточке в любви. Предложил руку, сердце, шпагу… и прочую романтическую чушь. Кажется, один раз даже угрожал.
    — Думаю, Янка, со свойственной ей очаровательной непосредственностью, послала Станиса куда подальше?
    — Правильно думаешь. Ты умный и храбрый сукин сын, Ришье. Ты нравишься мне больше и больше… Но я все равно тебя повешу.
    — Спасибо. А что со Станисом?
    Анджей пожал плечами.
    — Ничего. Предатель сделал свое дело, завел Вальдара с его воинством в засаду… и должен получить награду. Я, видишь ли, не привык отказываться от своего слова…
    — Могу я с ним поговорить?
    Анджей повернулся и внимательно посмотрел на Ришье.
    — Не разочаровывай меня, дружище, — сказал Герцог. — Не надо… Уж не хочешь ли ты посмотреть Станису в глаза? Мол, совесть проснется? Ерунда. Смотреть в глаза живому предателю вредно. Глаза, видишь ли, всегда у них бегают. Голова может закружиться.
    — А мертвому?
    — Что — мертвому? Думаешь, я позволю его убить? Черта с два. Я с ним еще не закончил. Кстати, что у тебя под повязкой?
    — Где?
    — Ришье, Ришье, — покачал головой Анджей. — На левой руке. Под бинтами. Думаешь, провел меня? Разрезал предплечье и сделал из него ножны? Это кинжал? Пистолет? Какое-то заклинание?
    — Стилет, — сказал Ришье. Анджей поднял брови. — Обсидиановый. Если активировать на крови — получится шпага. Я неплохо фехтую.
    — Адам делал?
    — Адам.
    — Я много слышал о вашем маге. Возможно, мне нужно с ним познакомиться. Хотя… судя по всему, он не такой, как ты… или Станис.
    — Я тоже не такой, как Станис.
    — Ну вот, обиделся. Не надо, Ришье. Будешь обижаться, повешу раньше, чем собирался…
    — Я парламентер, — сухо напомнил Ришье.
    — Значит, будешь висеть на фоне белого флага… Ладно, оставь себе эту игрушку. — Анджей повернулся к Ришье спиной. — Вперед, мы почти пришли. Сейчас начнется представление…

    Из окна сверху они наблюдали, как Станис схватил Янку в объятия, прижал к груди, осыпал поцелуями. Девушка не сопротивлялась… Наложили заклятие? Ничего, Ласточка, потерпи немного… Адам разберется…
    — Ну и что, что зомби? — сказал Анджей, поворачиваясь к Ришье. — Зато она действительно его любит.
    — То есть она… мертва?
    — А ты знаешь другой способ?
    Ришье покачнулся. «Держись, держись, еще немного». Ришье усилием воли отогнал беспамятство…
    Станиса охватили сомнения. Рыцарь отодвинул девушку от себя, посмотрел в глаза…
    Закричал.

    — Слышал сказку о неразменном гроше? Так вот, душа — тот же неразменный грош… вернее, не грош… мешок талеров! Продав душу один раз, ты можешь продавать ее снова и снова — а капитал будет только расти. Когда меня распотрошила бомба, я решил рискнуть. Совсем одурел тогда от боли, — Анджей потер лоб, словно от воспоминаний у него раскалывалась голова. — Подмахнул договор, прикупил жертву… К жертвеннику меня несли на руках — зато оттуда я вышел сам. Здоровый, полный сил и помолодевший на десять лет. Потом появился Хозяин Тотемов… Я решил, двум смертям не бывать…
    — И пустил душу в оборот.
    — Верно, Ришье. Пустил душу в оборот.

    «Когда любитель берется за работу профессионала… Вкривь, вкось, с надрывом и кровью…»
    Ришье согнул левую кисть. Обсидиановый стилет прорвал основание ладони и лег в пальцы. Рукоять мокрая… как бы не выскользнула…
    «Больше всего я не люблю ситуации, когда возникает необходимость в героях». Салют, Вальдар, Капитан Висельников!
    Герцог смотрел в окно. Гейворийцы отражали нападение мертвых гребцов… Если это можно назвать атакой. Несколько десятков мертвецов вяло передвигались по двору, скрючившись, словно с больным животом… Значит, Адам где-то рядом…
    — Не вижу Вальдара! — азартно комментировал Анджей. — А… еще один… Почему Капитан Висельников не возглавил свою армию?
    — Вальдар умер от ран, — сказал Ришье. — Надеюсь, его хорошо встретили на небесах… А ты отправишься к чертям в котел, Анджей. Я не шучу.
    — Ты все-таки чертовски храбрый сукин сын, Ришье! — засмеялся Мертвый Герцог, по-прежнему глядя в окно. — Скажи, почему я должен отправляться в ад?
    Старое поверье. Живая кость может убить любого колдуна. Адам подозревал, что обсидиан будет бесполезен…
    — Герцог?
    Анджей повернулся… увидел забрызганного кровью Ришье… замер… в мертвых глазах мелькнуло нечто, напоминающее испуг… Ришье ударил. Вспышка боли! Срубленные под острым углом кости руки вонзились Анджею в грудь… пошли к сердцу…
    Анджей зашипел. В мертвых глазах наконец появилось некое подобие жизни. Ришье навалился на него, всем телом вгоняя остатки руки глубже… Выдохнул в бледное лицо:
    — Потому что я настаиваю, мессир Мертвый Герцог.
    «Это военная экспедиция, а не увеселительная прогулка, мессир Лисий Хвост!»
    «Я знаю, мессир Капитан. Уж это-то я знаю…»

Александр Резов
ДВЕСТИ СОРОК СЕДЬМОЙ

    Григорий Поликарпович сидел на подоконнике, подставив теплому весеннему солнцу мягкую грудку. Далеко внизу надрывно лаяли собаки, обиженно визжали дети, и нагловатый ветер шелестел молодыми листочками. Сверху доносился лишь сиплый голос Андрея, затянувшего очередную душевную песню о жизни как таковой, и невозможно было слушать его без слез. Поэтому Григорий Поликарпович только смотрел.
    Он смотрел на каменный лес, поросший, словно опятами, семействами спутниковых антенн; смотрел на железные реки, сверкающие на солнце разноцветными бликами; смотрел на далекое небо, которое через несколько часов начнет краснеть — то ли от смущения, то ли черт знает от чего. Он просто смотрел и грел свою мягкую грудку.
    В окне дома напротив бесстыдно целовались вот уже на протяжении десяти или пятнадцати минут. С одной стороны, наблюдать за этим было неудобно, а с другой — разбирало дикое любопытство, сколько они еще продержатся.
    — Григорий Поликарпович, милый, — послышался шепот из-за спины, — там Костика бьют. Разобрался бы.
    — Сильно бьют? — безразличным тоном произнес он.
    — Уже фингал поставили, нос грозятся разбить.
    — Нос… Мда… Раньше думать надо было.
    — Ну, Григорий Поликарпович, голубчик!
    Голубь утомленно закрыл глаза, вздохнул.
    — За что на этот раз?
    — За рыбу, — последовал смущенный ответ.
    — Куры, мыши, рыба. А потерпеть он не мог?
    — Так то ж инстинкты. Неодолимые желания. Вот вы, например…
    — Ладно, не начинай, — Григорий Поликарпович нехотя развернулся и запрыгнул в комнату, — халат подай лучше. И отвернись.
    Варя, молоденькая аспирантка и соседка Григория Поликарповича по коммуналке, засуетилась, забегала, нелепо замахала от волнения руками, то теребя складки длинной, почти до пола, юбки, то щипля себя за нижнюю губу. Это (суетиться, бегать, махать) получалось у нее, пожалуй, лучше всех в доме. В такие моменты Варя напоминала домашнего хомячка, копошащегося в груде опилок.
    Люди говаривали, что, мол, хомячком она и была. Выбегала ночью на лестничную площадку, обнюхивала коврики и обязательно какой-нибудь метила, дабы наутро в своем истинном обличий пройти мимо, брезгливо сморщив маленький носик, с выражением абсолютной непричастности на лице.
    Для чего юной красавице совершать эдакое хулиганство никто ответить не мог, зато превеликое множество прочих грехов было незамедлительно записано на ее счет. Ну, забавляется девка, чего с нее взять. Сами в молодости не ангелами слыли.
    Голубь, сидя на спинке дивана, беспокойно наблюдал за девушкой. Из приоткрытого окна неприятно дуло в затылок, и перья на спине начинали топорщиться, вызывая неудержимый зуд. А халата все не было. Не было его ни в шкафу, ни на стульях, ни под столом, ни даже за креслом. Поэтому Варя выскочила в прихожую, сдернула с вешалки длинный болоньевый плащ, оборвав в запале петельку, бросила его на диван и тактично отвернулась.
    Минуту спустя хмурый Григорий Поликарпович в плаще и тапочках на босу ногу важно следовал за Варей. Лифт в доме сломался еще год назад, и сейчас приходилось спускаться по лестнице с девятого этажа, здороваясь с выглядывающими из квартир любопытными головами. Головы щурили глаза, поводили носами, растягивали в улыбке сухие губы. Кашляли, чихали, сморкались и вновь пропадали за обитыми дерматином дверьми. Странные были головы. Многих из них Григорий Поликарпович целиком-то ни разу не видывал. То ли домоседы, то ли «ночные».
    На улице стоял дикий гомон. С полдюжины собак, взявших в круг высокий тополь, что рос у самого подъезда, хрипло лаяли, задрав кверху острые, слюнявые морды. На скамейке, прямо напротив дерева, сидела юная мамаша с ребенком на руках. Ребенок рыдал во все горло, вырывался, но матушка крепко держала свое чадо и даже пыталась укачивать, напевая сквозь стиснутые зубы колыбельную песенку. Там же, на скамейке, невозмутимо беседовали две старушки. Они осуждающе качали головами, причмокивали, и было совершенно неясно, как в подобном гвалте им удавалось хоть что-нибудь разобрать.
    — Там, — показала Варя на верхушку дерева. — Загнали, сволочи.
    Григорий Поликарпович посмотрел в указанном направлении. Он долгое время вглядывался в листву, щурился, тихо ругался и наконец заметил среди листьев пушистый черно-белый комок.
    — А ну слазь! — закричала одна из собак, и Григорий Поликарпович узнал по голосу Сашку Теркова, продавца рыбы в «Полесье». — Жулик!
    — Слазь! Иди сюда, кошачья твоя рожа! — завопили остальные. — Не то хуже будет!
    — Вор! Вор!!! — не унимался Сашка. — Таким как ты раньше руки отрубали! И правильно делали! Развели тут бездельников!
    — Проучим его раз и навсегда! — кричал до боли знакомый голос.
    — Ты мне еще за кур ответишь!
    — Камнями его, камнями!
    — Принесите кто-нибудь лестницу!
    Варя умоляюще глядела на Григория Поликарповича, который в раздумье постукивал тапком по асфальту. Шесть собак. Надо же! Видно, Костик и впрямь здорово всем насолил. В первый раз их было всего двое, и Григорий Поликарпович быстро нашел с продавцами общий язык. Объяснил, успокоил, уговорил. Во второй раз пришлось еще и выпить, а потом полночи петь военные песни, звенеть под столом пустыми бутылками, внимать длинным жизненным историям, кивать, выдавливать из себя смех, слезы, бороться со сном и выслушивать наутро яростную ругань соседей.
    А в третий раз…
    — Ребята, — сказал он негромко, — что за шум? Все шесть голов разом повернулись к нему:
    — Гриша, родной, — заговорил Сашка, — давно не виделись.
    — Привет, Поликарпыч! — воскликнул знакомый голос. — А ты постарел.
    — Не слушай ты его, здорово выглядишь! Мне бы так!
    — Как жизнь? Как работа?
    — Очень рад познакомиться.
    — Яков Васильевич. Можно просто — Яша.
    — Да погодите вы, — невольно рассмеялся Григорий Поликарпович. После такой встречи весь воинственный настрой куда-то улетучился. — Я ведь за Костей. Говорят, опять он дров наломал.
    — Дров — не то слово, — сказал Сашка. — Он у меня рыбу вот уже месяц тырит. А я думаю: что такое? Привозили вроде пятьдесят, по бумагам — пятьдесят, считаю выручку — сорок семь. Ладно, думаю, сам оплошал, обсчитался, на следующей неделе возмещу. А, на тебе, — Сашка попытался показать лапой дулю, — сорок шесть! Еще с учетом того, что я по восьмерушке накидывал…
    — Стоп, стоп, стоп, — затряс головой ничего не понимающий Григорий, — ты мне нормальным языком скажи. Сколько он у тебя утащил?
    — Три и четыре, и еще четыре, — принялся считать Сашка. — Пятнадцать. Это за месяц. А кто знает, сколько до этого было, пока я не заметил?!
    — Пятнадцать кило или пятнадцать штук? — спросил Григорий.
    — Штук. Но они у меня почти по килограмму, — быстро добавил он.
    — Хорошо, — сказал Григорий, — сколько?
    — Чего сколько? — удивился Сашка. — Пятнадцать килограмм.
    — Нет, сколько я тебе должен?
    — Поликарпыч, голубчик ты наш, — воскликнул знакомый голос, — мы его проучить хотим раз и навсегда. Я, конечно, одобряю твои доблестные порывы, но кто, если не мы, будет воспитывать нашу молодежь?
    — Ну, я бы от возмещения убытков не отказался, — начал Сашка, но его перебили.
    — А курей моих кто вернет? Сам растил, между прочим. Вот этими руками…
    — С курами мы, положим, давно разобрались, — сказал Григорий Поликарпович, поправляя воротник плаща. — С курами, с цирковыми мышами. Сейчас речь о рыбе идет.
    — Согласен я, согласен! — крикнул Сашка.
    — Да подожди ты, — огрызнулся знакомый голос. — Мы тут, понимаешь, о будущем молодежи, а он — о рыбе.
    — И правда, шел бы ты лучше к своей рыбе, пока остальное не разворовали.
    — Да-а-а! — подпрыгнул Сашка. — Ты лучше о курах беспокойся! Кто знает, сколько таких вот Костиков в округе бродит. Сожрут и глазом не моргнут!
    Три молчавших доселе собаки, тоскливо переглянулись, в последний раз посмотрели на тополь и затрусили прочь, высунув изо рта розовые языки.
    — Понимаешь, Поликарпыч, — говорил меж тем знакомый голос, — сволочей этих с детства запустили. Пороть их надо! Пороть! Пока не поймут! Пока не осознают!
    — Пока кур не вернут!
    — И деньги за рыбу!
    — Боже мой! — закричала вдруг Варя, еле сдерживая слезы. — Что вы говорите?! Зачем все это?! Да вы… Господи… Сколько же можно?! Звери вы, а не люди!
    Закрыв ладонью лицо, Варя бросилась к подъезду и рванула на себя дверь. Было слышно, как она, то и дело спотыкаясь, бежит по лестнице, шмыгает носом. Даже ребенок на руках у незадачливой родительницы притих — либо уснул, либо слушал вместе со всеми. Замолчали старушки. Григорий Поликарпович поднял голову и посмотрел на черные окна. Он совершенно отчетливо увидел, как из квартир высовываются любопытные головы и смотрят вслед Варе сощуренными глазами.
    — Дела-а-а, — протянул Сашка.
    — Отойдет, — сказал знакомый голос.
    — А где остальные?
    — Ушли ваши остальные, — зло ответил Григорий Поликарпович. — Наслушались.
    — Да что вы, в самом деле, — собака со знакомым голосом отошла от дерева, — больно нужен нам этот Костик. Мы тут с вами языками чешем, а работа стоит. Нехорошо получается. Из-за полнейшей чуши, Поликарпыч… Из-за рыбы…
    — Рыбу я на тебя запишу, — тихо сказал Сашка, проходя мимо. — Пятнадцать кило.

    Утро понедельника выдалось на удивление беспокойным.
    Здание Голубятни, в котором работал Григорий Поликарпович, располагалось на углу Гороховой и Лесной улиц. Оно представляло собой стеклянный пятиэтажный дом со множеством дверей и окон, чуть ли не круглые сутки распахнутых настежь. Голуби деловито сновали туда-сюда с зажатыми в клювах, или привязанными к лапам письмами; либо налегке отправлялись за новой порцией корреспонденции.
    Стеклянным дом казался лишь снаружи, внутри же это был самый обычный почтовый офис. Прилетать на работу в виде голубя считалось дурным тоном, поэтому в Голубятне были организованы специальные раздевалки, где почтальоны могли оставить свои вещи и вылететь на работу через маленькое окошко над дверью. Остальные сотрудники почты имели, как водится, свои офисы, могли расслабиться в комнате отдыха и подкрепиться в столовой.
    В коридоре было не протолкнуться. Григорий Поликарпович изо всех сил напирал плечом на качающуюся толпу, стискивая зубы, упирался ногами в пол, но желающих пройти к выходу оказалось больше. Дважды у него чуть не вырвали из руки кейс и раз шесть хорошенько врезали под ребра, крича вслед дурацкие извинения.
    В раздевалку Григорий Поликарпович ввалился за минуту до начала рабочего дня.
    — О, двести сорок седьмой! Здорово! — закричал высоким голосом улыбающийся толстяк. Он был в одних трусах и майке и с ботинком в руке. — Опаздываешь.
    — Привет, сто шестой, — кисло улыбнулся Григорий Поликарпович. — Придешь тут вовремя, когда балаган такой развели. Совсем совести нет.
    — А ты не слышал что ли? — усмехнулся толстяк. — «Потерянный груз» нашли! Здесь с восьми часов такая вот толкотня. Сам еле пробрался.
    — Что?! — не поверил своим ушам Григорий. — Когда нашли?! Как?!
    — Точно не знаю, — сто шестой снова улыбнулся, — кажется, сегодня ночью. Второй, говорят, целое утро в разъездах. И в Лагере был, и на пирсе, даже в городе его видели.
    — Это ж сколько времени прошло? Года полтора?
    — Да больше. Сразу после твоего прихода.
    — Так значит…
    — Ну да! Авось и для тебя там письмо найдётся, — сто шестой был явно доволен. — Говорил я тебе! Говорил! У нас ничего не пропадает!
    Григорий Поликарпович медленно опустился на скамейку и уставился перед собой:
    — Почти два года, — сказал он. — Страшно. И странно.
    — Страшно — не то слово! — нарочито серьезным тоном заговорил толстяк. — Представляешь, сколько нам теперь писем разносить!? У-у-у! Правда, больше трети уже разобрали — сами на радостях заявились, — но работки еще о-го-го!
    Под потолком что-то зашипело, затрещало, закашлялось:
    — Так, сто шестой, двести сорок седьмой, — раздалось вдруг из динамика, — чего там копаемся!? Быстро на вылет! Быстро! Рабочий день начался уже пять минут назад!
    Сто шестой торопливо запихнул ботинок в шкафчик и принялся стягивать трусы:
    — Давай, двести сорок седьмой, раздевайся. Нагоняй ведь получим, елки-палки!
    — Два года. Надо же, — сказал Григорий Поликарпович, поднимаясь. — Два года… Носки снять не забудь.

    Весь день Григорий Поликарпович разносил письма. Он давно уже знал город наизусть, и поначалу безмерно увлекательная, захватывающая дух работа превратилась со временем в рутину. Названия улиц, переулков, проспектов, бульваров, площадей, номера домов, корпусов, квартир и тому подобное ровными рядами располагались в его голове.
    Люди по старой доброй традиции оставляли на подоконнике блюдце с семенами и чашку с водой — честную плату за нелегкий труд, — посему обеденный перерыв почтальонам не полагался. Иные экземпляры к концу рабочего дня с превеликим трудом удерживались в воздухе.
    Но Григорию Поликарповичу было не до еды. Он летел и думал о «потерянном грузе» — целой партии писем, неожиданно исчезнувшей по пути в Голубятню и так же неожиданно найденной спустя почти два года. Григорий Поликарпович был абсолютно уверен в том, что письмо, адресованное ему, сгинуло вместе с «потерянным грузом», а теперь вот вернулось. К счастью или нет — кто знает? Раньше он отдал бы все, чтобы взглянуть хоть одним глазком на адрес, написанный таким знакомым почерком. А сейчас…
    Когда Григорий Поликарпович вернулся домой, было девять часов вечера. Он долго стоял перед дверью, крутил в пальцах маленький, плоский ключ и, наконец, позвонил.
    Открыла Варя. Она была в фартуке, с кухни доносился запах жареной картошки.
    — Григорий Поликарпович, — улыбнулась она, — здравствуйте. Будете с нами ужинать?
    — Здравствуй, Варюш, — улыбнулся он в ответ. — Спасибо, но…
    — Нет, нет, нет! — запела Варя. — Отказы не принимаются. Костик уже мясо дожаривает, так что идите мыть руки.
    — Ну хорошо, — устало согласился Григорий Поликарпович. — Я сейчас.
    Он, затаив дыхание, вошел в комнату и включил свет. Все было как обычно: старый пыльный диван, просиженное кресло, обшарпанный стол, стулья, покосившийся шкаф.
    И только одна деталь выбивалась из привычной обстановки — письмо.
    Григорий Поликарпович подошел к столу, осторожно поднял мятый конверт и надорвал:
    «Дорогой Гришенька! Очень по тебе скучаем. Вот решила написать, хотя совершенно не знаю, с чего начинают письма. Сережа два месяца назад окончил школу и поступил в тот самый институт. Только ездить туда очень далеко. Работаю я теперь в новой больнице. Если ничего не изменится, останусь тут надолго. Часто вспоминаю, как ты меня уговаривал поступить в медицинский институт. И теперь страшно тебе за это благодарна.
    Так и течет наша жизнь изо дня в день.
    А четыре дня назад случилась беда: на работу мне позвонила Таня и сказала, что пропал Костик. Подняли всех на ноги, искали его целый день. К вечеру нашли. Господи, я даже не сразу его узнала. И все из-за какой-то рыбы… Похороны завтра.
    Сволочей этих нашли почти сразу. Из нашего же дома.
    Гришенька, милый, с тех пор, как ты от нас ушел, я не могу и минуты не думать о тебе. Не знаю, прочтешь ли ты эти строки, существуют ли иные миры, но надеюсь, тебе хорошо там. Покойся с миром. Я всегда буду с тобой».
    Григорий Поликарпович отложил письмо и глубоко вздохнул. Дошло. Оно все-таки дошло. Несмотря ни на что.
    — Григорий Поликарпович, где же вы? — обиженно позвала Варя. — Все готово.
    — Сейчас, Варенька, — хрипло отозвался он. — Сейчас.
    — Рыбы сегодня не будет, — пошутил Костик. — Дефицит. И Варя весело рассмеялась в ответ.

Юлий Буркин
ПРОСТИ МЕНЯ, МИЛЫЙ МОЛЛЮСК

    … Дай мне шанс
    Убедиться, что я был не прав,
    Что судьба за нас…
Из песни «Дай мне шанс»[1]
    Катастрофически длинные ноги. Катастрофически. И кто придумал, что это красиво? Явное отклонение. Когда я танцевал с ней, мой нос покоился у нее под мышкой, и после танца я сделал ей шутливый комплимент: «У тебя там совсем не пахнет…» Что-то я должен был ей сказать. Что? Что худенькое тельце на ходулях — это красиво? Однако, говорят, именно такие пропорции должна иметь фирменная модель. Почему? Может быть, это интересно в постели? Я попытался представить, но мне привиделся какой-то секс кузнечиков и богомолов.
    Несмотря на все вышесказанное, я ухитрился в нее влюбиться. Именно «несмотря». Головой своей, только-только обрастающей, понимаю, что «не моё», а поделать с собой ничего не могу. И я знаю, почему это случилось. Потому что ни на миг, ни на полмига не промелькнуло во взгляде ее серых глаз, в голосе, в улыбке того покровительственного, характерного для «красавиц», выражения, которое я терпеть не могу.
    Если бы меня не вынудили с ней общаться, я бы никогда и не подошел к ней сам. Но на европейских гастролях нашей группы, в Гамбурге, я встретился с моим старым знакомым — Герой. Когда-то мы вместе учились в школе, но не виделись уже много лет, со дня его отъезда в Германию. И он познакомил меня со своей длинноногой (хоть и не настолько) женой Моникой, в которой души не чает. А у Моники нашлась младшая сестренка Нелли. Вот о ней-то я и рассказываю.
    Гера с Моникой — люди вольные, и они с удовольствием стали кататься по Европе вместе со мной — с концерта на концерт. Гастроли десятидневные: Париж, Амстердам, Осло… Они вполне могли себе это позволить. Честно говоря, я не знал, чем они зарабатывают на жизнь, но меня это и не интересовало.
    А в свободное от концертов время они таскали меня на экскурсии. В основном, по ресторанам. И чтобы мне не было скучно, возили с собой, как бы специально для меня, молчаливую рослую Нелли. Ну, не для меня, конечно, в полном смысле этих слов, а для компании. Ведь двое, пусть даже и ничем не связанных между собой, разнополых молодых человека гармонируют с супружеской парой все же лучше, чем один одинокий мужчина.
    И мы общались с ней. Куда было деваться? Но довольно скоро, двумя-тремя удачными фразами она уничтожила мое предубеждение. Никакого самолюбования. Абсолютно адекватное восприятия себя в этом мире. Например, тогда, когда я брякнул ей про подмышки, ну, что, мол, у нее там не пахнет, она отозвалась без паузы: «У тебя насморк».
    … Уже дня через два после знакомства я не замечал этой ее долговязой псевдокрасоты и преспокойно общался с ней, «как с человеком», благо, русским и немецким она владеет одинаково.
    — А в школе тебя не дразнили? — спросил я, танцуя с ней в очередной раз.
    — Конечно, доставалось, — призналась она. — Класса до шестого я была «гадким утенком». Зато уже в восьмом все мальчишки бегали за мной. Но я слишком хорошо помнила, какие они идиоты, и моя девственность им не досталась.
    — А кому она досталась? — живо поинтересовался я. Так, для поддержания разговора.
    — Никому, — с невозмутимой улыбочкой откликнулась она. Я хотел было объявить ее лгуньей, но она продолжила:
    — В тринадцать лет я подверглась процедуре искусственной дефлорации. Пошла в больницу, написала заявление. Я хотела быть хозяйкой своей судьбы.
    — Нелька у нас умница, — вмешался в разговор Гера. Танец закончился, мы возвращались к столику, и он, видно, уловил лишь конец фразы. — Она все сама делает. Абсолютно всё. — И он глянул на нее каким-то странным долгим взглядом. Но тогда я не придал этому значения. А он закончил: — Она — главное наше богатство.
    Ещё мне понравилось, что она не восхищалась нашей музыкой. Но и не ругала. И равнодушной, в то же время, не была. Ей нравилась наша музыка, но она не ходила на все наши концерты подряд, чаще отсиживаясь в отелях. И она не считала нужным непрерывно говорить мне о том, какие мы великие, как это обычно делают другие девицы, познакомившись с кем-то из группы. Мы находили с ней другие темы. В конце концов, у меня есть младшая сестра.
    Я рассказал ей о страшной Игре, которая чуть не отняла, а, возможно, все-таки, и отняла у меня Лёльку, и Неля призналась, что тоже прошла через это, но смогла отказаться от иллюзорного мира. Мы говорили о наших прошлогодних гастролях на Марс и о ее недавней поездке на Новую Гвинею, о модных квази-опиатах и о пластической живописи, о литературе прошлого века и о литературе века настоящего. Оказалось, что наши взгляды очень близки. И не нарочито, все совпадения были явно случайными… Но нам обоим было это подозрительно. Тогда мы договорились написать на бумажках то, что нам нравится больше всего на свете (десять пунктов в столбик), а потом сравнить. Это было в очередном пустом кабачке, и Гера с Моникой удивленно поглядывали на нас, когда мы, вооружившись ручками и бумажками, разошлись по разным столикам.
    Потом мы вернулись к ним, обменялись листочками… И я не поверил своим глазам. Под цифрой «1» у нее значилось: «тигрята». То же самое было написано под цифрой «1» и у меня… Что может быть красивее и милее тигренка, когда в нем еще не проснулся хищник?.. И вот тут-то я окончательно понял, что люблю ее.
    И как-то автоматически у меня появилась идея, что с ней необходимо переспать. А почему, собственно, нет? Я одинок (в смысле прочных связей с представительницами противоположного пола), она, насколько я понял, тоже. Вот и славно. А вдруг в постели нам будет так же хорошо, как за разговорами?
    Но было одно «но». Делать это нужно было буквально немедленно. Ибо к тому моменту, когда я окончательно утвердился в этой идее, мы находились в Венеции, наши европейские гастроли подошли к концу, и нам оставался лишь один, заключительный концерт.
    Признаться, в последнее время я сильно отдалился от остальной команды. Мне было интересно проводить время с Нелей, в крайнем случае, в обществе Геры и Моники. И мне вовсе не хотелось смешивать эту компанию с поднадоевшими за годы совместной работы коллегами. Не было к тому рвения и у обеих сторон. Меня это вполне устраивало, хотя я и ловил на себе насмешливые взгляды «братьев по цеху».
    Так вот. Последний концерт. Все прошло, как всегда, гладко. В принципе, мы уже дошли до такого уровня, когда можно особенно и не напрягаться. Многотысячная толпа приходит на концерт не для того, чтобы слушать музыку: это можно делать и дома, причем продукт будет даже более качественным. Они приходят для того, чтобы, во-первых, лицезреть нас воочию, а во-вторых, получить в кровь порцию адреналина. И они получат ее, что бы мы ни делали. Мы можем просто молча стоять на сцене, толпа все равно будет бесноваться, заряжая возбуждением самою себя…
    Одни критики после этого заявят, что мы превзошли себя, вписавшись в вечность своим лаконизмом, другие обругают нас грязными словами… Их будет примерно поровну — тех, которые будут хвалить, и тех, что будут хаять. Но точно та же пропорция будет и если мы будем лезть из кожи вон, играть как боги и выкладываться на всю катушку… Так есть ли смысл? Но и скандала тоже не хочется, потому мы честно, пусть и без особого энтузиазма, отработали этот концерт на свежем воздухе. Что и говорить, это красиво, когда, ночные фейерверки отражаются в воде каналов, и кажется, что ты находишься посредине ствола разноцветного огненного дерева…
    Но любовался я вполглаза. Работая на автомате, весь концерт я напряженно думал лишь о том, как же мне оказаться сегодня между тех тонких ног. И чтобы не обидеть их обладательницу. И чтобы иметь равные шансы как на продолжение, так и на отступление. И чтобы не было пошло. И чтобы то, и чтобы это… А главное, я почему-то был уверен на все сто процентов, что идея эта мучает меня и только меня, а предмет моего вожделения давно уже спит и видит тихие-тихие прозрачные сны.
    В конце концов, когда концерт закончился, я отловил нашего местного партнера, импресарио сеньора Тито Галоцци, с которым слегка подружился, и рассказал ему все, как на духу. Просто, чтобы выговориться.
    — Серджио, — сказал он, выслушав меня. — Ты и вправду великий. Только великий русский при твоей-то славе станет мучиться такой безделицей. Я все устрою. Считай, что девушка твоя.
    И он изложил мне план. И сделал все именно так, как задумал. И все должно было свершиться по его сценарию, если бы не один нюанс…
    Наша гондола подплыла прямо под Нелины окна, благо я и Герино семейство остановились на втором этаже старинной шестиэтажной гостиницы. Взял аккорд нанятый гитарист, быстрым тремоло вторила ему мандолина, грубо и окончательно вспугнули тишину надтреснутые литавры и флейтовая трель… Из окон, в которых горел свет, выглянули любопытные, на балкон вышла парочка, загорелись темные окна… Престарелый тенор, встав рядом со мной, запел знойную серенаду, в которой особенно часто повторялось слово «Нэ-э-эйлллья-а-а-а» с чудовищной глубины вибрацией в конце.
    Вот, наконец, вспыхнули огни и в её номере. Она вышла на балкон. Лица ее не было видно совсем: была различима лишь тонкая фигура в зеленоватой дымке пеньюара, который, в льющемся из ее комнаты свете, стал практически прозрачным, да трепещущие на ветру волосы. И только тут я окончательно решил для себя, что ее телосложение отнюдь не уродливо. Вот и седой романтический тенор, закончив выводить рулады, пощелкал языком и, показав на нее толстым пальцем, сообщил мне:
    — Сеньорита беллиссимо!
    — Сам знаю, — ревниво откликнулся я.
    Тут по сценарию Тито Неля должна была скинуть мне с балкона веревочную лестницу. Оказывается, о наличии таковой здесь предупреждают всякую въезжающую одинокую женщину. Но этого не произошло. Пауза затягивалась.
    — Неля, — негромко позвал я.
    Тишина. Но этот вариант сценария был продуман тоже. Лестницу сбрасывают не обязательно после первой серенады, порою девушку берут измором. И тенор заголосил было вновь… Но его прервал голос Нелли.
    — Заткни его, Сергей.
    Я выполнил ее пожелание с абсолютной точностью — зажав певцу рот.
    — Чего ты хочешь? — спросила она в возникшей тишине очень мрачным голосом.
    Я не знал, что ответить. Точнее, знал, конечно, да прямо отвечать не хотелось. Но она и не стала ждать.
    — Ладно, лезь, — сказала она, и веревочная лестница, разматываясь, наконец-то полетела вниз. Инструменты взревели мажором.
    — Браво-брависсимо, браво-брависсимо!.. — привычно заорал тенор партию из «Севильского цирюльника», но я, почувствовав заданную Нелей тональность ситуации, зажал ему рот опять. Тут же смолкли и инструменты. Неля ушла в комнату.
    Чувствуя себя полнейшим идиотом, я полез вверх.
    — А через входные двери мы не умеем? — спросила она, сидя на кровати, когда я шагнул с балкона в комнату.
    — Ну-у, — замялся я, — это не так…
    — Романтично? — подсказала она.
    — Да, — кивнул я, снимая с плеча сумку с шампанским и фруктами.
    — Черт бы тебя побрал с твоей романтикой, — покачала она головой, и я вспомнил поговорку Пилы: «Такую романтику я не люблю…». — Всё испортил. Как жаль…
    — Но почему?! — вскричал я. — Что я испортил?! В конце концов, я еще ничего и не сделал! Я могу просто уйти, и все останется так, как было, хотя мне этого, признаюсь, и не хочется. — Я почувствовал, что разговор начинает входить в естественную колею.
    — Я, я, я — сплошные «я», — отозвалась она. — А я? Ты спросил, чего хочу я? Да, я могла бы сейчас скорчить из себя недотрогу, и все исправилось бы. Но понимаешь, я не могу врать. Вообще не могу, не умею, это клинический случай. Если приходится, я болею от этого. А тебе не могу врать тем более. Потому что я влюбилась в тебя. И я хочу тебя.
    Я шагнул к ней, но она остановила меня властным жестом.
    — Стой! Да, я хочу тебя. Да, я влюбилась. Но есть нюанс. И я знаю, что теперь ничего между нами не будет, потому что ты такой же, как все. Потому что ты возненавидишь меня, когда я объясню тебе, в чем дело. А мне придется.
    Я слушал ее, еще ничего не понимая…
    — До окончания цикла осталось каких-то два месяца, — продолжала она говорить загадками, — а потом я сама прилетела бы к тебе в Россию…
    Наверное, она надеялась, что я уйду, не дослушав, не поняв… Но по дурости своей я остался. И тогда она сказала:
    — Я ношу вещь. В себе.
    — Что? — не въехал я сперва.
    — Вещь в себе. Ношу, — повторила она и униженно склонила голову. — Я думала, ты в курсе.
    И тут, наконец, я все понял. Господи ты Боже мой, неужели же все так просто и гнусно?! Словно пазлы совместились в верном порядке, и из разноцветных разрозненных фактов и фактиков появилось единое полотно. «Женщина-моллюск». Это самый грязный криминальный бизнес, какой только можно себе представить. Так вот что имел в виду паршивец Гера, говоря, что она — их единственное богатство… Меня замутило.
    — Зачем?.. — простонал я и тут же был вынужден выскочить обратно на балкон. Я стоял, перегнувшись через перила, но меня так и не стошнило, видно мне помог свежий воздух.
    — Зачем? — услышал я ее приглушенный голос из комнаты. — А ты когда-нибудь был нищим?
    Я сделал еще пару глубоких вздохов, потом обернулся и ответил:
    — Но не такой же ценой…
    — Что ты об этом знаешь? Почему какому-то морскому моллюску можно вынашивать в себе жемчужины, а нам нельзя?
    — Да потому что мы — не моллюски! Ты должна вынашивать детей. А это… Это же хуже проституции!
    — Что значит, «хуже проституции»? Что ты понимаешь, проклятый ханжа? Это моё тело, и я вольна распоряжаться им так, как мне заблагорассудится.
    — Вот и распоряжайся, — согласился я остервенело. — А меня уволь.
    — А тебя кто-то звал? — спросила она агрессивно. И мне нечего было ответить ей. Но она вновь заговорила сама, сменив тон:
    — Ты думаешь мне это нравится? Думаешь, мне не больно?! Я бы с удовольствием вынашивала в своей матке детей, но почему-то деньги платят не за детей, а за драгоценные камни.
    — А если бы платили за дерьмо… — начал я, и она закончила так, как я и ожидал:
    — Дерьмо бы и вынашивала. А сейчас, кстати, этим занимаешься ты. Проверь свои почки и желчный пузырь. Уверяю тебя, ты обязательно найдешь там камни или хотя бы песок. Только они гроша ломаного не стоят. Это шлак, грязь. А во мне зреет прекрасный изумруд. И я горжусь своим волшебным даром. Я могу создать в себе все, что угодно — от самоцветов до человека.
    — Не надо врать, — поморщился я, вернувшись в комнату, и, брезгливо сторонясь сидящего на кровати существа, двинулся к двери. — После той перестройки организма, которую ты совершила, ты уже никогда не сможешь иметь детей.
    — А вот это, любезный мой русский друг, чистейшая ложь, — отозвалась она с неприятным смешком. — Хотя ты, конечно, и не поверишь мне. Если я решу вернуть себе функцию нормального деторождения, мне понадобиться лишь чуть больше года специальных процедур.
    — Ты не человек, ты изменена на генетическом уровне!
    — Не на генетическом, а всего лишь на эндокринном. Это все вранье официальной прессы. Нас ненавидят и внушают ненависть к нам лишь потому, что мы — угроза добывающим самоцветы монополиям. Да, некоторый риск для детородной функции есть, но он ничуть не больший, чем, например, при абортах…
    Но я уже не слушал ее. Сломя голову, несся я по коридору в свой номер, чтобы схватить вещи и, не медля ни секунды, покинуть эту жуткую раковину. Я надеялся только на то, что она не предупредит Геру, а Гера, испугавшись разоблачения, не попытается меня устранить… Но, слава Богу, все обошлось.
    Довольно долго я исправно гнал от себя мысли о происшедшем. Но я много читал о камнях. И вычитал, например, что изумруд — камень честных людей с абсолютной ясностью мыслей и чувств. Он не терпит лжи и по древнему поверью способен превратить ложь в болезнь. А вот если вы честны и прямодушны, он подарит вам ощущение мягкого спокойствия, гармонии с миром, вдохновение и любовь…
    Но это всё сказки.
    Время от времени я ловил себя на мысленных дискуссиях с Нелей. Но побеждала в них всегда брезгливая тошнота. Тем более, что и о женщинах-моллюсках теперь я знал значительно больше. Неожиданно выяснилось, что на эту тему пишут очень много, раньше я просто не обращал внимания. Оказывается, нет на свете существ более алчных, безжалостных и бесстыдных, чем эти извращенные женщины. Во всяком случае, так о них пишут…
    Хотя, написать, конечно, можно все, что угодно. И я все чаще пропускал мимо морально-этические оценки и всяческие ужасы, заостряя внимание лишь на физиологических нюансах. И поражался тому разнообразию версий, которые излагались в прессе под видом истины в последней инстанции. Похоже, ни один из пишущих толком не знал того, о чем вещает. Общей во всех статьях была лишь ненависть, граничащая с ксенофобией.
    Сходились, правда, их авторы еще и в сугубо технических мелочах. Так, изумруд, оказывается, растет в теле год и четыре месяца. При этом вырастает до самых разных размеров, в зависимости от, так сказать, «таланта» женщины-моллюска. И еще в одном сходились все: никакой спектральный анализ не покажет разницы между камнем естественно-природным и выращенным в человеческом теле.
    … А однажды я получил бандероль из Германии. И все понял сразу. Я вскрыл бандероль и обнаружил внутри простую картонную коробочку, в каких у нас, например, продают гвозди. Открыл ее. Там лежал огромный травянисто-зеленый кристалл. Карат этак в тридцать, не меньше.
    Я заставил себя взять изумруд в руки. В бьющих из окна лучах солнца он сверкнул волшебными искрами, и я вдруг увидел в нем глубину венецианских каналов. Говорят, Пушкин был уверен, что весь его талант хранится в перстне с изумрудом. А его камешек был раз в десять меньше этого. Я еще никогда не видел такого крупного и такого красивого камня. Сколько он стоит? Думаю, больше чем я заработал за всю жизнь.
    Итак, длинноногий сероглазый моллюск прислал мне своего ребенка. Поистине драгоценного, хоть и странного… Она показала мне, что для нее есть кое-что дороже денег.
    Я долго сидел за столом, разглядывая кристалл. Волны брезгливости то накатывали, то отступали. Чувства обострились. Мысли путались, но упрямо текли в одном направлении… Пока, наконец, я не сказал себе: «Она рисковала свободой и здоровьем. Она отдала этому полтора года своей жизни. Она не знала из-за этого нормальной любви. Она носила это в себе. Она создала эту криминальную драгоценность, жертвуя многим. И она, не жалея, прислала ее тебе. А ты сидишь тут и рассуждаешь, достаточно ли она моральна для тебя… Ну, не мудила ли ты после этого?»
    «А жива ли она? — вдруг всполошился я. — Может быть, это ее предсмертный дар?..» Но что-то заставило меня успокоиться. Жива. И ждёт. Главное, что должен уметь моллюск — ждать. Но сперва — положить песчинку в нужное место. Или даже отправить ее по почте.
    …Кстати, считается, что изумруд повышает потенцию. Причем, это напрямую связано с размером камня… Интересно все-таки, был ли в ее жизни хоть один мужчина? Сперва искусственная дефлорация, потом выращивание самоцветов… Честное слово, я не удивлюсь ничему. Эти мысли возбуждают. А до Гамбурга-то — рукой подать.

Алексей Пехов
ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ

    В этот солнечный осенний день Василий решил последний раз обойти Лес. Первым делом он побывал возле Кикиморового болотца, которое уже успели покинуть комары и развеселые лягушки. Василий помнил то счастливое время, когда июньскими вечерами квакушки играли на трубах и саксофонах бархатный блюз, и все жители Леса приходили сюда, дабы насладиться чудесным концертом.
    Затем Василий попрощался с Опушкой Лешего, сейчас мертвой и совершенно безмолвной, на минутку заглянул к Трем соснам, но солнечная полянка тоже оказалась пуста. Многие не стали ждать последнего дня, и ушли в портал до того момента как сказка начала умирать. Василий их не винил, а даже подталкивал к этому нелегкому для любого жителя Леса решению — оставить сказочный Лес навсегда.
    Направляясь к Пьяной пуще, Василий встретил грустного Старого Шарманщика с выводком усталых и зареванных кукол. Увидев Василия, Шарманщик едва заметно кивнул и перебросил мешок с поклажей Театра с одного плеча на другое.
    — К порталу?
    — Да, — кивнул Шарманщик.
    — Никого не забыли? — на всякий случай спросил Василий.
    — Карабас с Артемоном куда-то запропастились, — всхлипнула очаровательная синеволосая куколка. — Я волнуюсь, милорд Смотритель.
    — Если встречу, то скажу, чтобы они поспешили, попытался утешить куклу Василий.
    Та в ответ благодарно хлюпнула носом и покрепче сжала руку носатого паренька, на голове которого красовался смешной полосатый колпак.
    — портал закрывается сегодня вечером! — крикнул Василий им вслед.
    Никто не обернулся. Они и так знали, что сегодня последний день, но Смотритель считал своим долгом предупредить каждого. И делал это по пять раз на дню вот уже вторую неделю.
    Он дождался, когда Шарманщик вместе с куклами скроется из виду, и пошел дальше, кляня почем свет Карабаса и его дурного пса. С того времени, как волшебство стало покидать Лес, сторож Театра слишком сильно налег на вино, и теперь, кто знает, где его искать? Упустит момент, когда портал закроется, и поминай, как звали. Василий, недовольно фыркнул и встопорщил усы. Теперь придется как оголтелому носиться по Лесу и искать пропавших. А ведь он еще не побывал в Пьяной пуще и не попрощался со старым дубом возле Лукоморского холма. Даже в последний день Леса у Смотрителя нашлись дела.
    — Привет, кот!
    На ветке ближайшей березы сидела толстая ворона.
    — Привет, Вешалка. Я думал, что ты уже ушла.
    — Ха! — хрипло каркнула та, недовольно нахохлившись. — Во-первых, не ушла, а улетела. А во-вторых, у меня по всему Лесу заначки сыра. Пока все не съем, не свалю.
    — Смотри, жадность до добра не доведет, — предупредил ворону Василий. — Сегодня вечером портал закрывается.
    — Твои слова под цвет твоей шерсти, котище, — довольно невежливо фыркнула Вешалка, но Василий на нее не обиделся. Он не имел привычки обижаться на старых друзей.
    — Мое дело предупредить. Когда волшебство покинет Лес, станешь обыкновенной птицей.
    — «Мое дело предупредить»! — сварливо передразнила Василия ворона. — Ты хоть и Смотритель Леса, но мне не указ. Ладно, не волнуйся, у меня всего два куска сыра осталось. У Лукоморского холма к вечеру будешь?
    — Да.
    — Вместе и свалим, шоб мне Лиса перья общипала! Бывай, хвостатый!
    — Стой! — поспешно окликнул ее кот. — Ты Карабаса с собакой не видела?
    — Карабаса? — уже готовая взлететь, птица призадумалась. — Вроде нет… Спроси у Людоеда, они с бородатым давние приятели.
    — Спасибо, ворона, — поблагодарил Василий.
    — Не за что, — небрежно каркнула Вешалка, но и ежу было понятно, что она довольна благодарностью Смотрителя Леса. — Ты знаешь, что Феоктист вчера скончался?
    — Как? — односложно спросил Василий.
    — Когда все стало умирать, Пруд пересох, а водяные без воды… Вначале все его мальки, а потом и он за ними. Не хотел уходить. Говорил, что Лес и Пруд его дом. Сам ведь помнишь, каким он упрямым был.
    — Помню, — вздохнул кот. — Мы с Кощеем так и не смогли уговорить его уйти.
    Смерть старого водяного Василия опечалила.
    — Кстати, как Кощей? — заинтересовалась ворона.
    — Месяц его не видел. Ладно, у меня еще дела. Увидимся вечером.
    — Угу, — угукнула напоследок ворона и улетела.
    Беда пришла в этот безмятежный край вместе с людьми. Сказка, не потерпевшая наглого вторжения, ушла из Леса навсегда. Осталась лишь боль, ведь вместе со сказкой исчезла и магия, о которой люди так любят рассказывать своим детям. Чужакам, нарушившим хрупкое равновесие сказочного мира, было плевать на волшебство. Не обращая внимания на гибель Леса, люди впились зубами в закрытый для них мир, стремясь лишь поскорее выследить какое-нибудь сказочное существо и убить. Сказка для людей всего лишь безделушка, рудимент детства, который они таскают в себе и без колебаний отбрасывают в сторону, словно ненужную вещь, как только появляется хоть какой-то повод это сделать. Ничего святого в таких существах уже нет.
    Крошка фея называла людей браконьерами, Василий — захватчиками, Золушка — убийцами. С охотниками, не верящими в сказку и прорвавшимися в волшебный мир, худо-бедно справлялись, но доступ для людей остался открыт, а магии становилось все меньше и меньше. Если б не старания Черномора, Мерлина и Гингемы, открывших портал в другой волшебный мир, всех, кто жил в Лесу, можно было бы с чистой совестью записывать в покойники. Почти все уже покинули обреченный Лес, но находились и те, кто никак не хотел оставлять родные насиженные места.
    Василий аккуратно перешагнул через тоненькую нитку ручья. После того как стал умирать Пруд, ручеек пересох и засорился желтыми листьями. Василий помнил то время, когда ручей с веселым звоном бегала наперегонки с семейством зайцев, что жили на Ромашковой полянке. Медленное умирание Леса отзывалось в сердце кота болью. Но еще хуже был запах. Иногда сквозь аромат прелой листвы и осеннего ветра до чуткого носа Василия добиралась едва ощутимая вонь умирающего волшебства.
    Вот и сейчас Василий остановился и принюхался. Пахло осенью и отчего-то жареным мясом и чем-то чужим… людским. Решив проверить, в чем тут дело, Василий пошел на запах. Теперь он уже различал, что наравне с ароматом жаркого явственно тянет гарью и чем-то резким и очень непривычным.
    Из-за кустов послышалось басовитое пение:
Как-то раз в одном лесу,
Волк нашел себе Лису,
К дереву ее прижал…

    Ну и дальше в таком же духе. Песенка выходила достаточно пошлой и Василий, несмотря на ситуацию понимающе хмыкнул. Он знал, кто любит горланить такие вот песни.
    Кот вышел на поляну и принялся наблюдать за весело распевающим здоровенным детинушкой. Рядом, свернувшись калачиком и укрывшись косматой бородой храпел Карабас. Тут же тихонько посапывал Артемон.
    К Василию певец сидел спиной. Парень колдовал возле костра, радостно поворачивая вертел, на котором висел уже порядком прожаренный кабан. Василий раздраженно прижал уши к голове, дернул хвостом и произнес:
    — Хлеб да соль.
    — Ем да свой! — не преминул ответить детинушка, а затем, так и не обернувшись, добавил. — Вали своей дорогой пока я добрый! Али на костер захотел?
    — Ты бы обернулся, рыло, — мягко посоветовал детине Василий.
    — Сам напросился, я хотел быть добрым.
    Громила отвлекся от вертела с готовящимся ужином, взял с травы огромную дубину и только после этого обернулся.
    Теперь Василий мог лицезреть «кулинара». Маленькие черные глазки гневно сверкающие из-под рыжих кустистых бровей, нос картошкой, и огромная рыжая борода, размерами не уступающая бороде Карабаса.
    Гневная отповедь застряла у детины в глотке, а маленькие глазки удивленно распахнулись и испугано забегали. Дубина оказалась поспешно спрятанной за спину.
    — Людоед, а Людоед, — Василий театрально поднял лапу, внимательно ее изучил и выпустил когти. — Я ведь тебя предупреждал, чтобы ты заканчивал со своими кулинарными изысками?
    — Предупреждал, — промямлил Людоед, как завороженный наблюдая, как Василий убирает и вновь выпускает когти.
    — Я ведь неоднократно тебя предупреждал, правда? — лениво произнес кот.
    — Правда, — побледнел Людоед.
    — Так какого же рожна, морда ты рыжая, вновь занимаешься этой дурью?! Кто разрешил жарить несчастных хрюшек без моего ведома? — рявкнул Василий.
    Людоед в испуге отскочил назад и едва не угодил в собственный костер.
    — Я вот думаю, а на кой ты нам сдался в новом Лесу? — между тем, как ни в чем не бывало, продолжал кот. — Может, не пускать тебя в портал? А что? Это идея! Людей здесь будет полно, наешься до отвала, если только они тебя раньше не подстрелят, как Золотую антилопу, мир ее праху.
    — Не губи, Смотритель! — взвыл Людоед, поспешно рухнув на колени. — Бес попутал! Этот последний! Больше я их жрать не буду! Мамой клянусь!
    — Ты, вроде, говорил это в прошлый раз?
    — В прошлый раз он клялся папой, — пробормотал Карабас и, перевернувшись на другой бок, вновь захрапел.
    — Ладно. — согласился Василий. — На этот раз я тебя прощаю. Ради твоей жены.
    Кот не собирался оставлять на растерзание людям даже такого троглодита как Людоед. Хотя надо было бы. Жрал Людоед много и если бы не Василий, фауна Леса исчезла бы в лучшем случае за месяц.
    Детина, облегченно вздохнув, встал с колен, высморкался в бороду и бросил быстрый взгляд на жаркое.
    — Переверни уж, вижу, что подгорает, — благодушно разрешил Василий.
    Людоед поспешно кивнул, состроил довольную рожу и крутанул вертел.
    — Откуда так воняет? — полюбопытствовал Василий.
    — Оттуда, — Людоед поначалу ткнул пальцем в небо, а затем в дальний угол поляны, где валялась исковерканная груда железа. Кое-где из нее еще поднимался черный вонючий дымок.
    — И что это? — запах исходивших от обломков Василию не нравился.
    — А хрен знает, как оно называлось! — Людоед был сама любезность. — Это та фигня, что обычно над Лесом летала.
    — Мда? — Василий с проснувшимся интересом посмотрел на обломки.
    Эта штука в последнее время донимала всех волшебных существ. Вот уже целую неделю она с ревом летал над Лесом и пугала его жителей.
    — И как это умудрилось упасть?
    — Горыныч постарался! — усмехнулся Людоед и достал специи. — Гадом, говорит, буду, если не собью эту сволочь перед уходом.
    — Он ушел? — Василий помнил, что за уход через портал была одна голова Горыныча, а против — две.
    — С утра еще. Третья смогла убедить Первую. А Вторая башка плюнула и сказала, что тогда тоже пойдет с ними, не оставаться же ей здесь одной?
    — А где человек? В железной птице остался?
    — Не… он успел ката… като… — Людоед запустил лапищу себе в бороду. — В общем, он пультировался или что-то в этом роде. Ну, а я вот… Гм… Погнался за ним и…
    — …И человеку опять удалось от тебя убежать… — безжалостно закончил за него Василий.
    Людоеду хватило совести покраснеть. Он только назывался Людоедом, а на самом деле еще ни разу не удавалось пообедать, как это положено всякому приличному и уважающему себя людоеду. Видя громилу с рыжей бородой люди отчего-то начинали оглашать Лес воплями и задавали такого стрекача, что несчастному детине никогда не удавалось их догнать.
    — Смотри, скажу жене, что опять охотился в Заповедной роще… — пригрозил кот. — Она уже ушла?
    — Элли? — вопросом на вопрос ответил Людоед.
    — А у тебя еще какая-то жена есть? — раздраженно фыркнул Василий.
    — Да нет… Одна она у меня. Ушла еще два дня назад. Я сейчас откушаю и…
    — Элли волки съели! — хором крикнули два выскочивших на поляну бельчонка.
    — Кыш! — грозно рыкнул на них Людоед и потянулся за дубиной. — Только и знаете, что дразниться, мелочь пузатая!
    Один бельчонок показал Людоеду язык, другой отчего-то кукиш.
    — Дирле и Тирле! — окликнул бельчат Василий. — Вы, почему еще не в портале?
    — А мы Нильса ждем! — пискнул Дирле.
    — Да-да! Нильса! И гусей! Честно-честно! — ответил Тирле. — А потом мы сразу… в этот… в пр-ротал.
    Бельчата юркнули в кусты, и Василий поморщился. На несносных сорванцов никто не мог найти управы.
    — Будешь уходить, захвати Карабаса с псом, — попросил Людоеда кот.
    — Сделаю.
    — Сегодня вечером портал закрывается, поторопись.
    — Уже иду, — в одной руке рыжий держал солонку, в другой — перечницу и мучительно думал, которую из них использовать в первую очередь.
    Василий раздраженно фыркнул, и, обойдя стороной дымящиеся обломки летающей машины людей, направился по тропинке к Пьяной пуще.
    За неделю, что он здесь не был, Пьяна пуща сильно изменилась и неприятно поразила Смотрителя Леса. Конечно же, он знал, что не встретит ни одной птицы, но знать — это одно, а вот видеть — совершенно другое. Исчезли все. Не было ни сладкоголосых соловьев, ни веселых щеглов, ни заводных жаворонков, ни пронырливых дроздов, ни рассудительных иволг, ни глупых поползней, ни дятлов-барабанщиков, ни ученых сов, ни мудрых филинов, ни желтогрудых синиц, ни скандальных соек, ни трескучих сорок, ни сотен других семейств птичьего мира, что раньше наполняли пущу кипучей радостью жизни. Не было ни-ко-го. Среди пожелтевших берез и осин властвовала мертвая тишина. Сейчас Пьяная пуща казалась чужой и очень зловещей. Василию до самого кончика его черного хвоста захотелось немедленно отсюда уйти.
    — Эй! Есть здесь кто? — тишина слишком давила и сейчас Василий был готов разговаривать сам с собой.
    Естественно, на его вопрос никто не ответил.
    Кот подошел к старой березе, в три прыжка оказался на ее вершине и заглянул в гнездо в котором лежало яйцо. Брошенное. Василий вздохнул и стал слезать с дерева. Как он и предполагал, семья Жар-Птиц улетела через портал, но яйцо им пришлось оставить. Грустно…
    Кот уже собирался уходить, но в густых кустах колючего можжевельника заметил темный силуэт. Фигура слишком уж напоминала одного из людей-охотников. Незаметно для спрятавшегося в кустах неизвестного Василий выпустил когти. Если это охотник, то он не на того решил поохотиться и вряд ли сможет добыть себе сказочный трофей. Кот превратился в размытую черную молнию и в одно мгновенье оказался возле незнакомца. В последний миг перед ударом Василий увидел, кто перед ним стоит и успел остановить лапу. Никакой угрозы не было. Перед ним возвышался Железный Дровосек.
    — Так вот ты куда пропал, пробормотал кот, внимательно рассматривая металлическую фигуру.
    Железный Дровосек исчез через два дня после открытия портала. Все отчего-то подумали, что он ушел. Ну, ушел и ушел. Никто не озаботился поисками. Было не до этого. А если еще учесть тот факт, что у нелюдимого Дровосека совсем не было друзей, то никто из жителей Леса и не беспокоился о его исчезновении. Теперь же он был мертв, и его железное тело покрывал густой слой рыжей ржавчины. Возле ног Дровосек лежал топор и масленка. Последняя оказалась совершенно пустой. Волшебное масло, вылившееся из нее, образовало на засохшей траве большое грязное пятно. Василий почему-то нисколько не сомневался, что Железный Дровосек сам вылил масло, не оставив себе никаких шансов выжить. Он никогда не хотел покидать Лес, впрочем, как и многие другие. Некоторые предпочли не уходить в портал, а остаться здесь и дождаться судьбы какой бы она ни была или попросту покончить с жизнью.
    С тяжелым сердцем Василий покинул Пьяную пущу, уже жалея, что приходил сюда. Теперь она навсегда останется в его памяти не яркой, звонкой и солнечной, а жуткой, умирающей и унылой.
    День давно уже перевалил за середину, тусклое солнце клонилось к закату. Василий побывал на Земляничной полянке, заглянул в дупло, в котором раньше жили Неправильные пчелы, делающие Неправильный мед. Дупло оказалось необитаемым, а золотые соты стали пепельно-серыми и прозрачными, да и в слабом запахе меда, все еще витавшем в воздухе, больше не чувствовалось аромата полевых цветов и липы. Теперь здесь пахло чем-то горьким и застарелым, и Василий, сморщившись, словно от зубной боли, оставил брошенное дупло в покое. Главное, что Неправильные пчелы убрались в портал, а не стали жадничать и сидеть до последнего часа на своем драгоценном меде. Кот усмехнулся — будет теперь Пуху забава в новом Лесу. Опять, небось, наклюкается с Пятачком и пойдет пугать Неправильных пчел, говоря, что он маленькая черная тучка страдающая большой белой горячкой.
    Что-то опрометью выскочило из кустов и едва не налетело на Василия.
    — Всё торопимся? — промурлыкал кот.
    Белый пушистый красноглазый Кролик, обряженный в синий бархатный жилет и черный цилиндр, икнул и, рассыпаясь в тысячах извинений, отпрыгнул в сторону.
    — Да-да! Да-да! Опаздываю! Какой кошмар! Опять опаздываю!
    Пенсне Кролика огорченно сверкнуло. Кролик залез во внутренний карман жилета и выудил здоровенные механические часы на золотой цепочке. Откинул крышку, посмотрел на стрелки и огорченно цокнул языком.
    — До закрытия портала еще три часа, — утешил Кролика Василий. — Все ваши ушли?
    — Да… Королева со свитой еще в первый день, Болванщик с Мартовским зайцем вчера, Алису не видел, она чего-то там с Красной Шапочкой мутила.
    — А мой родственничек?
    — Чеширский? — уточнил Кролик, пряча часы обратно в жилетку. — Он вообще исчез. Поначалу сам, а затем и его знаменитая улыбочка. Правда, вчера мне Бармаглот говорил, что Чешир вместе с Котом в сапогах подались в новый мир, но вы же знаете этого Бармаглота, ваша милость? Он болтать любит.
    — Ладно, — сказал Василий, напоследок взмахнув хвостом. — Не буду тебя задерживать.
    — И то, верно, опаздываю! — сказал Кролик, снимая цилиндр и вытирая лоб носовым платком.
    — Ты откуда эту шляпу взял? — полюбопытствовал Василий, с интересом разглядывая маленькое вишневое деревце, растущее между ушей собеседника.
    — Шляпу? — Кролик рассеяно покрутил в руках черный цилиндр. — У семейки Муми-троллей. Они ее на крыльце забыли, когда уезжали. А я решил, чего добру пропадать? Вот и приспособил. А что?
    — Ты только не волнуйся, — вкрадчиво произнес кот. — Как в новом Лесу окажешься, найди доктора Айболита. У тебя на голове дерево выросло.
    Василий сразу же пожалел о своих словах, потому как Белый Кролик тут же начал стенать, заламывать руки и ныть, почем зря кляня проклятую Морру, подложившую ему такую свинью. Кот усмехнулся в усы. Белый Кролик всегда был растяпой.
    Пройдя через маленькое поле, заросшее высокой пожухлой травой и серебристыми цветами, над которыми не властна была даже осень, Василий вышел к Зачарованному бору. Здесь тоже властвовала тишина, впрочем, как и во всем лесу, но неприятного чувства, посетившего Смотрителя в Пьяной пуще, по счастью, не было.
    Из-за пожелтевших елок, умирающих от дыхания последней осени ничуть не хуже чем березы, клены и дубы, внезапно раздались отборные матюги. Василий хмыкнул и направился на звук. Раздвинув еловые ветки, Смотритель смог лицезреть здоровую белую печь с едва дымящейся трубой и стоявшего на четвереньках Ивана-дурака. Рожа у Ивана была злая, красная и порядком испачканная. На ковре из еловых иголок в хаотичном беспорядке валялись инструменты.
    — Попробуй теперь! — крикнул Иван.
    — Не фига подобного! — хриплым басом ответствовал сидящий на печи Колобок.
    — Ты на какую педаль жмешь?
    — На эту… которая посередке!
    — А я на какую просил?! — зарычал Иван.
    — Не так уж это и просто — жать на педаль, когда нету ног! — оправдался Колобок и, основательно повозившись, все же умудрился на что-то надавить.
    Печь загудела, чихнула, выпустила из трубы маленькое вонючее облачко дыма и скисла. Иван вновь матюгнулся, поминая создателей печи вплоть до седьмого колена.
    — Бог в помощь, — произнес Василий, выходя из-за елок.
    — А… Смотритель. — Иван оторвался от печи. — Вот блин, заглохла, падла, на полпути!
    Из ведра, находящегося за спиной Колобка, выглянула Щука:
    — Говорила я тебе, пешком надо было идти!
    — А весь скарб кто потащит? — огрызнулся Иван-дурак, копаясь в груде гаечных ключей. — Или я, по-твоему, должен переть шмотки на своем горбу?
    Действительно, на печи живого места не было от сваленного на нее барахла. Создавалось впечатление, что на ней едет не Иван-дурак, а целая армия Лимонов, вкупе с многочисленной семейкой дядьки Черномора.
    Щука ничего не ответила и скрылась в ведре, напоследок ударив хвостом и разбрызгав воду.
    — Эй! Зубастая! — обиделся Колобок, на которого попала вода. — Поаккуратней там!
    — Давно стоите? — поинтересовался Василий.
    — Уже с час. Чего мы только ни делали!
    — Ха! — произнес Иван-дурак и шарахнул по печи молотком.
    Над Зачарованным бором раздался рев, и в небе пролетела очередная железная птица людей.
    — Разлетались, мать их! — выругался Иван, провожая машину взглядом. — Не терпится им…
    — Одну хреновину Горыныч сбил, так их теперь в пять раз больше налетело, — вновь высунулась из ведра Щука.
    — Пора сваливать, — подытожил Колобок. — А то опять будут бухалки скидывать. Давеча они Великана и Мальчика-с-пальчик убили.
    — Да как же мы свалим, если эта рухлядь не заводится?! — взорвался Иван и зашвырнул молоток в кусты.
    — А по щучьему веленью? — на всякий случай поинтересовался Василий.
    — Хренушки! — ехидно отозвалась Щука. — Скажи спасибочки людям! Волшебство ушло. Не действует! Ни мое, ни Золотой Рыбки!
    — А Рыбка где?
    — Здесь она родимая, в ведре, — Колобок соскочил с печи и подкатился к Ивану. — Хотели подвезти до портала, а вон видите, милорд Смотритель, как обернулось-то?
    — А где поломка?
    — Да шут ее знает, — вздохнул Иван, огорченно почесав в затылке. — Все перебрал и ничего не нашел.
    — А дровишки заложить не забыли?
    — Я самолично в топку десяток сосновых поленьев запихал! — произнес Колобок.
    Дурак в раздражении хлопнул себя по лбу:
    — Колобок, ты хоть из одной башки состоишь, но тупее меня! Какой умник тебя научил сосну пихать?! Печь у меня, отродясь, ни на чем, кроме березы не фурычила! А я гляжу чей-то не то! Идет как-то рывками, блин!
    — Я ж не знал, — виновато заканючил Колобок.
    — Не знал он, — буркнул Иван и поднял с земли топор. — Вытаскивай дрова из топки, а я за березой.
    — Как же я их вытащу? — жалобно спросил Колобок. — У меня и рук-то нету.
    — А запихивал как?! Так и выпихивай!
    — Я помогу, — произнес Василий.
    Спустя полчаса печь радостно фырчала, разбросанные по земле инструменты были собраны, а Иван-дурак с Колобком весело распевали незатейливую победную песню.
    — Смотритель, давай подброшу? — благодушно предложил Иван.
    — Вы к порталу? — на всякий случай спросил кот.
    — Угу.
    — Ну, подбрось, коли не трудно, — согласился Василий и запрыгнул на печь.
    Иван дернул рычаг, нажал на педаль, весело гикнул, и печь, гудя и пуская из трубы белый дымок, отправилась в путь.
    — Ты-то как здесь оказался? — спросил у Колобка Василий.
    — А я что? Я своих проводил и к Ивану покатил. Еще на той неделе обещался ему помочь с отъездом.
    — Бабка не переживала, что ты от нее ушел?
    — Еще как! Но я ее успокоил, сказал, что сегодня приду. Да и не до этого ей было. Курочка Ряба Репку не хотела оставлять, так что… — не закончил Колобок.
    — Не оставила?
    — Да нет… Докатили до портала с грехом пополам. Жучке даже хвост отдавили… Глянь осень-то какая!
    — Последняя.
    — Да не переживайте вы так! — сказал Иван. — Мы ведь живы, и уйти есть куда!
    — Надолго ли? — спросила Щука.
    — Чего надолго?
    — Надолго ли мы задержимся в новом Лесу, говорю? Сказка может уйти и оттуда.
    — Не уйдет! — беспечно отмахнулся дурак. — Люди там в нее еще верят, а значит, сказке и Лесу нечего боятся!
    — Ню-ню, — пробормотал Колобок и с грустью посмотрел на мелькающие по краям дороги желтые деревья.
    Еще дважды над Лесом пролетали ревущие машины, но, по счастью, то ли не замечали печь с ее пассажирами, то ли у них были куда более важные дела. Наконец, Зачарованный бор кончился, и печь выехала к Лукоморскому холму.
    — Иван, притормози, я тут сойду, — попросил Василий.
    Иван-дурак послушно остановил печь, давая коту возможность спрыгнуть на землю.
    — Давай, Смотритель не задерживайся, — сказал на прощанье Колобок. — Уже вечер. Увидимся в Лесу.
    — Увидимся, — кивнул Василий. — Я ненадолго.
    Иван весело махнул рукой, подмигнул и направил печь к синеющей дыре портала находящегося возле самого подножия Лукоморского холма.
    На холме рос Дуб. Это было единственное дерево во всем Лесу, чьи листья до сих пор оставались зелеными, словно осень не имела над ними никакой власти. Прислонившись к Дубу, на земле сидел человек, облаченный в доспехи. Худое лицо обтянутое пожелтевшей кожей, черные ввалившиеся глаза, крючковатый нос, тонкие губы — все это делало его похожим на мертвеца. Рядом с человеком высился холмик свежей могилы, на котором лежал букетик бледных нарциссов. В основание могилы был воткнут огромный фламберг. Кот никогда не думал, что этот грозный меч когда-нибудь превратится в могильный крест.
    — Здравствуй, Кощей, произнес Василий, присаживаясь рядом.
    — Привет, Василий, — ответил Кощей, не отрывая глаз от пламенеющего горизонта.
    — Когда?
    — Вчера. Рано утром.
    — Прости, не смог прийти на похороны, — неловко пробормотал кот.
    — Ничего, — голос у Кощея дрогнул. — Я понимаю. Ты ведь Смотритель.
    — Как это случилось?
    — Как? — Кощей едва заметно пожал плечами. — Наверное, как и со многими другими… Ты не замечаешь, что без волшебства мы умираем?
    — Она была слишком сильна, чтобы так умереть.
    Кощей издал грустный смешок.
    — Когда-то ее звали Василисой Прекрасной, но… Ты бы видел, что с нею случилось за последний месяц, Василий! — неожиданно вскричал Кощей. — Она больше не была прекрасной, красота исчезла вместе со сказкой! Я не знаю, что произошло, но она стала самой обычной женщиной и не захотела так жить! Она…
    Продолжать не имело смысла. Василий и так понял, что произошло. Василиса, как и многие другие, не захотела уходить через портал и выбрала единственный способ…
    Кот положил лапу на плечо Кощея.
    — Прости, дружище, если бы я только знал… Быть может, я бы смог ее остановить.
    — Нет Смотритель. У меня не вышло ее убедить, а у тебя и подавно ничего бы не получилось. Как они могли? Как?!
    — Они — люди, — поняв о ком говорит Кощей, ответил Василий. — Благодаря им, мы живем и благодаря им мы умираем.
    — Люди слишком жестоки!
    Такова жизнь. Иногда они забывают про сказку, которая живет в них, и Лес погибает. Такое уже было однажды.
    — Сказка для них всего лишь бесполезная вещь! Говорят, что дети злы, но взрослые гораздо злее. Зачем они убивают нас?
    — Они — люди, — вновь ответил Василий и, сощурившись, стал смотреть на заходящее солнце. — До закрытия портала осталось совсем недолго.
    — Я не страдаю эскапизмом, — Кощей покачал головой. — Обычно там, где нас нет, хуже, чем там, где мы есть. Стоит ли уходить? Это мой Лес.
    — Это и мой Лес, — с нажимом произнес кот. — Не забывай, что я Смотритель. Но нам надо уйти. Ради…
    — Ради кого?! — выплюнул Кощей, и в его глазах полыхнуло пламя. — Ради человеческих детей, которые когда-нибудь вырастут и забудут о нас?!
    — Быть может, они будут лучше…
    — Быть может, — сдался Кощей. — Я прожил столько лет, я почти бессмертен. Ты не поверишь, Василий, но я очень устал. Устал от этой последней осени. Иногда хочется послать все к Черномору и сломать ее.
    Только сейчас кот увидел в левой руке друга рубиновую иглу.
    — Не глупи, — мягко сказал Василий. — Это не выход.
    — Для нее это был единственный выход.
    — А для тебя нет. Что я скажу Горынычу? Ты нужен новому Лесу, дружище. Ты нужен сказке.
    Пока Кощей думал что ответить, Василий осторожно забрал у него иглу. Кажется пронесло.
    С неба рухнул большой комок перьев. В последний момент комок раскрыл крылья и аккуратно приземлился возле Кощея и Василия.
    — Опаздываешь, — произнес кот.
    Вешалка выплюнула килограммовый кусок «Сулугуни» и проворчала:
    — Угонишься за вами. Думала, последняя ухожу. Спасибо, что подождали старуху.
    — Где пропадала?
    — Не поверите! — хихикнула ворона. — Уговаривала Избушку на Курьих Ножках уйти, пока не поздно.
    — Ну и как? Вышло? — оживился Василий.
    — А то! — гордо заявила Вешалка и кивнула.
    По полю бодрым галопом неслась Избушка на Курьих Ножках. Из нее доносилась отборная брань. Мгновение, и Избушка исчезли в портале.
    — Неужели Яга перестала упрямиться? — поразился Василий.
    — Как же! — фыркнула Вешалка. — Старая карга как раз и не хотела никуда уходить. Вопила, что это ее Лес, и она в нем умрет. Только избушка ее слушать не стала.
    Кот приложил лапу к шершавой и теплой коре могучего дуба.
    — Прощай, старый друг. Жаль, что ты не можешь пойти с нами.
    — Помнишь, как однажды мы обернули его золотой цепью? — совершенно не к месту хохотнула Вешалка. — И как пьяный Леший усадил на его ветки Русалку, а тебе пришлось лезть по цепи и снимать с Дуба дамочку?
    — Помню, — грустно улыбнулся кот. — Прекрасная молодость… Нам пора. Солнце почти скрылось.
    — Я догоню, — глухо сказал Кощей, не спуская взгляда с могилы.
    — Уверен? — Василий все еще боялся, что друг сотворит какую-нибудь глупость.
    — Да.
    Смотритель внимательно поглядел на Кощея и, так ничего и не сказав, начал спускаться с холма. Вешалка, сжимая сыр в клюве, скакала рядом. Возле двери в другой мир они остановились и стали ждать, когда их догонит Кощей. От солнца остался всего лишь краешек. Минута, может быть две, и портал закроется навсегда. Вешалка начала нервничать.
    — Давай, я сразу за тобой, — сказал ей Василий, и ворона, облегченно кивнув, скрылась в портале.
    Кощей перешел с шага на бег. Василий терпеливо дожидался. Один он уходить не собирался.
    — Почему так долго? — спросил кот у друга.
    Запыхавшийся Кощей молча разжал кулак и показал Смотрителю маленький желудь.
    — Я, кажется, нашел способ взять нашего друга с собой.
    Кот улыбнулся, кивнул. Кощей бросил прощальный взгляд на могилу и скрылся в синем мареве волшебной двери.
    Василий уходил из Леса последним. Очень хотелось обернуться, попрощаться с родным миром, но времени на это уже не оставалось. Он шагнул в портал, оставив позади себя умирающий Лес, последнюю осень и людей, навсегда лишившихся сказки.

Карина Шаинян
ЧТО ТАКОЕ РЕКА

1
    Слишком рано пришла весна, застала меня врасплох. Не успел подготовиться. Говорят, за три дня до того, как у снега появятся ноздри, надо поймать свой сон и выпить всю воду из него, а потом заесть солью. Тогда река отпустит сердце, и волосы перестанут быть плоскими, мокрыми и не будут разрастаться по всему телу, как водоросли по бревнам в омуте.
    Я опять этого не сделал. Думал, до весны еще далеко. Опять духи холмов обрушили сумерки, пахнущие водой, без предупреждения. И теперь болезнь пожирает меня, как кричащий пожирает путника в зимнем лесу.
    Вечерами отец запирает двери и прячет ключ в башмаке. Я пью чай из горькой травы, растущей на холмах, и смотрю на окна. Ставни закрыты на большие ржавые засовы, я не смогу открыть их так, чтобы никто не услышал. Днем я понимаю, что так и надо. Вечером хочу уйти, но отец держит меня силой, а мать — слезами. Они посыпают мою подушку солью, чтобы убрать воду реки из головы. Говорят, это тоже иногда помогает.
2
    Тонок путь знания осенью. Душа умирающей реки, подхваченная ветром, играет с нами злые шутки. Обиженная своим вечным умиранием, она становится похожей на ребенка, которого не пустили гулять. И как разозлившийся мальчишка сталкивает со стола кружку с молоком, река сталкивает нас с узкой тропы знания вопросом: «Что я такое?»
    Спрашивает и убегает. Заставляет ждать весну. А весной, оживая, сладко поет под тонким льдом, обещая ответ в обмен на душу. Опутывает сердце тоской, от которой тело тает, как лед, кости становятся хрупкими, а кожа — скользкой. Мало кто из спрошенных переживает весну.
    Говорят, был один человек, который смог спастись. Он умел доставать слова из снов и складывать их в строки. Этими словами он отпугивал кричащих и выманивал рыбу. А когда река спросила его, он ответил ей тремя строками, и вода отступила. Так говорят одни старики. А другие рассказывают, что ответа он не знал, но река полюбила его за слова и освободила. Так это было или иначе, но тех трех строчек уже никто не помнит, и спастись не дано никому — мы не умеем ловить слова.
    Поэтому, как только южный летний ветер отдает свое семя и затихает, мы стараемся не выходить из дома без надобности. Никто не может знать, когда налетит влажный ветер реки и швырнет в голову вопрос. От этого спасет только шапка, сплетенная из шерсти кричащего. Вой кричащего запутывается в ней и не дает услышать вопрос, которые приносит ветер.
    Если это случится, вряд ли удастся пережить даже одну весну. Я пережил уже две.
3
    Лед становится все тоньше, знаю, хотя ни разу не был на реке с самой зимы. Я чувствую реку, потому что все время думаю о ней.
    Я споткнулся на тропе знания три года назад, осенью, когда мы солили рыбу на берегу. Складывали рыбу в бочки, посыпали крупной желтой солью и писали на пузатых боках знак долгой жизни. Дул мокрый ветер, приносящий болезни и вопросы. Работа разогнала мою кровь, и вместо ума в голове остался только пот. Я снял шапку.
    «Ты знаешь, что у реки есть тело и кровь, что летом она живет, а зимой умирает, — сказал ветер. — Ты знаешь, что ее кровь — женская, а тело — мужское. Но ты не знаешь, что такое река».
    «Что такое река?» — спросил ветер. «Что такое река?» — спросил я у рыбаков, и они отвернулись от меня, плотнее натягивая свои шапки. «Что ты такое?» — спросил я у реки, но ее душу уже унес ветер, и она не смогла мне ответить.
4
    Загривок отца налился кровью от гнева, когда я сказал, что люблю реку. Я просил отпустить меня к ней, но меня не слушали. Отец нарисовал знак послушания на моей одежде, а мать побежала варить чай. Потом они долго просили духов холмов вразумить меня…
    Но я уже третью весну прислушиваюсь к далекому журчанию, пытаясь услышать ответ. Третью весну я умираю от тоски. Третий год не ловлю рыбу летом, не солю ее осенью и не собираю клочья шерсти кричащих зимой. Люди отворачиваются от меня, боясь, что я проберусь к ним в головы и буду спрашивать о реке. Они рисуют знак защиты на земле, когда видят в окне мое лицо. Я слишком долго живу, мои волосы стали совсем плоскими и шевелятся во сне. Река все равно заберет меня рано или поздно, лучше приду к ней сам.
    Но родители не понимают этого. Они ждут, что горькая трава и соль помогут и я забуду вопрос. Днем я тоже надеюсь. Но когда приходят сумерки, понимаю, что река сильнее холмов…
5
    Черной печалью заливает тело и разъедает кости. Я понимаю все больше и не знаю только главного. Знаю, что кожа становится скользкой от слез реки, тоскующей обо мне. Знаю, что горечь травы может заглушить горечь незнания и потому ненадолго помогает. Я рисую знаки понимания на стенах, но родители не видят их.
    Я пытался украсть ключ, когда отец лег спать, но расшумелся, и он поймал меня. Теперь спит не разуваясь и рисует рядом с кроватью знак против воров. Ранним утром я смазывал ставни маслом, чтобы уйти вечером, а днем тер их песком, чтобы они снова стали скрипучими. Мать увидела это и плакала так, что мне показалось — часть моей тоски передалась ей. Но это была ее собственная грусть, а я ношу свою один, и разделить ее не нельзя.
    Зимой, когда к домам подбирались кричащие, отравляя воздух вонью промороженных шкур, смотря на нас зелеными глазами и требуя пищи, — я вслушивался в их вой, надеясь, что смогу заглушить плеск воды или заморозить его навсегда. Хотел избавиться от вопроса, хотел жить как раньше. Каким же я был глупцом!
6
    Реки сплетаются в сеть и ловят души, но каждая зовет только к себе. Ночью я залил засовы на ставнях жиром черной донной рыбы. Он не смывается водой. Чтобы стереть его с железа, надо знать особый знак. Теперь я не смогу днем остановить сам себя, как раньше. Засовы не начнут скрипеть снова, что бы я ни делал. Значит, когда духи холмов пришлют сумерки, пойду к реке. Никто не услышит и не успеет схватить меня.
    Я мог сделать это и раньше, но только недавно понял, как люблю реку и жду встречи с ней. Хочу принести реке подарок в ответ на вопрос, который она подарила мне. Рассказать ей о тоске, которая приходит ко мне каждую весну. Я начал ловить слова из снов и складывать их в строки. Прошлой ночью мне это удалось. Теперь могу пойти на свидание.
    Я слишком слаб, но смогу дойти. Должен дойти, потому что смерть от неразделенной любви будет слишком мучительна. Теперь я знаю, что вопрос несет любовь, а не горе и смерть. Река, умирая, ищет кого-то, кто бы полюбил ее, чтобы ей было зачем оживать весной. Теперь я понимаю, почему ветер спрашивает, что такое река.
7
    Нетерпение гложет меня, спотыкаюсь на мерзлых комьях земли. Нарисовал на лбу знак ответа, а в одежду вплел веревку из водорослей. Река ждет меня, ее кровь бежит быстрее под тонким панцирем льда.
    «Что я такое?» — журчит под ногами. «Что такое река?» — насмешливо шелестит верба. Я знаю, что у реки есть тело и кровь, и что тело у нее мужское, а кровь — женская. Но что такое сама река?
    Этот вопрос — подарок. Я спешу отдать реке свой. Цепляюсь за сухие стебли травы, соскальзываю к самой воде, выхожу на тонкий лед. Мой подарок сломает его. Надо отойти дальше от берега, чтобы погрузиться в кровь реки с головой. Отойти туда, где уже ничто не удержит, и бросить на лед три строчки, связанные из слов, пойманных во сне.
    Понимаю, что это не ответ. Даже сама река не помнит, что она такое, но когда я погружусь в нее, может быть, мы найдем это знание вместе.

Макс Олин
ИСТИННАЯ АЛХИМИЯ

    «Мне нравится думать,
    что, когда мне плохо, ангелы
    наблюдают за мной с небес»
Надпись на салфетке в кафе,
название которого автор
успешно забыл
    Я знал старину Миккелино с колледжа. Славный был паренек, весельчак и бабник, и уже тогда — самый азартный игрок из тех, с кем мне доводилось сталкиваться за карточным столом. На первых порах ему отчаянно везло, и нередко я бросал карты и уходил, чувствуя, как пустота в моих карманах соревнуется со злостью. Справедливости ради, надо отметить, что мне не раз удавалось отыграться. Но даже если я оставался «при своих» или выигрывал, Микки все равно становился похожим на того вечно счастливого мышонка из американских мультиков. Игра была для него способом получить порцию удовольствия, азарт — всего лишь оружием, а удача — чем-то настолько личным, что ее можно было записывать в любовницы.
    Со временем мне все надоело. Я покинул ряды его «спонсоров» и переехал из своей провинциальной Базиликаты в Милан, вместе с будущей женой Эстеллой. Можно сказать, что с картами я завязал хотя бы для того, чтобы больше не видеть довольную физиономию Микки.
    Вскоре я закончил колледж, женился на Стелле и устроился на работу менеджером в фирму, торгующую резиновыми медицинскими принадлежностями, а по ночам подрабатывал сторожем в забегаловке «Тертый сыр». Из окна этого заведения открывался чудесный вид на помойку, а за ней, на другой стороне улицы, переливалась огнями вывеска «Казино «Алхимия», назойливо напоминая мне о бурной юности. Эстелла прекрасно знала о моих былых подвигах и боялась, что однажды ночью я сорвусь и побегу ставить на кон и без того скупую зарплату. Вполне понятное, но абсолютно неуместное опасение. Сти не раз уговаривала меня уволиться, но сама она зарабатывала гроши в местном музее. «Удивительно, что люди платят за то, чтобы пару минут лицезреть мазню дюжины сумасшедших самородков», — вздыхала она.
    Особой тяги к посещению «Алхимии» я не испытывал. Заведение вполне соответствовало своему расположению в топографическом лабиринте города. На его огоньки слетались самые дешевые lucciole, и приползали заядлые «сыновья Вакха». Ну а крылечко стало традиционным местом для потасовок, и я уверен, что Веласкес с удовольствием написал бы еще один вариант своей картины, если бы хоть одним глазком взглянул на эти плачевные результаты многодневных возлияний. Когда несчастные проигравшие и перепившие орали достаточно громко, я вызывал карабинеров.
    Я не мог себе представить, что когда-нибудь, возле этой конуры для прожигания денег, увижу старого доброго друга Микки, с его удачей, засевшей где-то глубоко в аппендиксе.
    Ночи в тот год были жаркие, как нубийские красавицы, но, по правде сказать, более светлые. Я открывал окна на первом этаже «Тертого сыра», а сам выходил покурить на улицу, предусмотрительно прихватив с собой бейсбольную биту и трубку от телефона. Сти шутила, что когда-нибудь я все перепутаю — ударю трубкой бедолагу-злоумышленника, а после стану уговаривать бейсбольную биту прислать мне отряд карабинеров и кусок пиццы. Я обожал свою жену за этот гнусный юморок.
    Той ночью, когда Миккело появился около «Алхимии», было тихо и пусто. Настолько тихо, что дружная песня сверчков звучала на полную катушку, по размаху увертюры напоминая дюжину пожарных сирен. Такая особенная, зоологическая тишина, отягощенная энтомологическим концертом. Я вышел на улицу, щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил колечко сигаретного дыма, которое бледным призраком размазалось по ночному ветру. Затем где-то вдалеке послышались шаги, а вскоре показался и сам человек. Было что-то знакомое в манере прохожего перебирать ногами. Разглядывая сутулую фигуру через очередное дымовое колечко, я понял, что знаю его.
    Разумеется, я поперхнулся и начал громко кашлять. Естественно, Мик остановился, подумал немножко, и поменял свое направление, попутно хихикая, словно сытый хорек.
    — Диего! Старина! — завопил он, распахивая объятья. — Какого черта ты делаешь ночью в этой дыре?
    Микки ехидно покосился на вывеску, под которой я стоял, и заржал. Его взъерошенные волосы плясали на голове, будто диковинный куст.
    — Ничего смешного, — ворчливо ответил я. — Не может быть ничего смешного в «Тертом сыре». Это серьезное заведение. Таких, как ты, сюда не пускают.
    — Такие как я просто ходят по другой стороне улицы, в другое время суток! — согласился он сквозь хохот. — Сто лет тебя не видел. Как поживаешь?
    — Нормально, — я равнодушно пожал плечами. — А ты как?
    — Отлично! — он хищно оскалился. — Такой удачи, как сейчас, у меня еще не было! Даже в те славные дни, когда ты дулся и уходил, засунув руки в пустые карманы.
    — Неужели раздел догола какого-нибудь миллионера? — поинтересовался я.
    Миккело покачал головой и ткнул пальцем в сторону казино.
    — Вот в этой клевой хижине существует закрытый клуб. Туда пускают только отчаянных везунчиков, с которыми за одним столом играет сам хозяин. Я и так уже обогатился за счет здешних болванов, а сегодняшняя ночь станет для меня пропуском в потайные врата Рая! — он мечтательно зажмурился. — Представляешь, какими деньгами они там ворочают?
    — Представляю, — я метко запустил окурком в сточную канаву. — Только с некоторых пор я не верю в легкие деньги.
    — Неужели? — Микки скривился, и хлопнул меня по плечу. — Пошли, сделаем их! Всего на одну игру! Оставь свой «Тертый сыр» крысам, все равно сюда не полезет ни один уважающий себя бандюган!
    — Извини, Мик. Может быть, в другой раз. И то, вряд ли…
    — Ладно, как хочешь, — он покачал головой. — Сам не знаешь, что теряешь. Я как-нибудь загляну к тебе еще разок, чтобы похвастаться своими деньжищами. Посмотрим, какой птичкой ты тогда запоешь.
    — Заметано, — я скупо улыбнулся. — Удачи тебе.
    — Удача всегда со мной!
    Он ушел, а я постоял еще немного в тишине. После беседы с Микки она была лучшим лекарством для нервов. Потом я запер дверь в «Тертом сыре», закрыл окна, включил старенький приемник и уснул под пение Сюзанны Маккоркл. Мне снились ангелы, наблюдающие за мной с ночного неба.

    В следующий раз я увидел Микки только через три месяца. К тому времени я успел взять отпуск в «резиновой фирме», и ночные дежурства в «Тертом сыре» плавно переходили в совместные завтраки со Стеллой. Перед работой она заходила меня навестить. На улице было прохладно, уже наступила осень, поэтому Сти носила свое смешное рыжее пальтишко. Смотреть, как она жадно хватается за горячую кружку капуччино было забавно, так что семейные завтраки превратились для нас в прилюдные юмористические шоу. Ранние посетители «Тертого сыра» иногда рассказывали чудесные байки о хозяине казино, которого прозвали Алхимиком, но я к ним особенно не прислушивался. Не придавал значения пустой болтовне. Те, кто покинул «Алхимию» поутру в славном расположении духа, тоже иногда заходили к нам, но не откровенничали. Вид у них был сытый и благодушный. Я и думать перестал о ночном разговоре с Микки, подозревая, что счастливчик не показывает нос, потому что, наконец, проигрался в пух и перья.
    Вскоре выяснилось, что я не ошибался. Однажды утром, еще до появления Эстеллы, я увидел Мика в зале. Подходить не хотелось, но любопытство взяло верх. Я подсел к нему за столик. Миккело выглядел растерянным, хотя печали в его взгляде я не обнаружил. Скорее, озадаченность.
    — Они все психи, Диего, — произнес он. — Если не все, то большинство.
    — Ты проиграл? — ухмыльнулся я. — Хочешь кофе?
    — За твой счет — с удовольствием, — пробормотал Микки. — Я, собственно, сел здесь, чтобы тебя увидеть.
    Он почесал затылок и нахмурился. Пока я объяснял официантке, говорящей скорее на английском, чем на итальянском, что нам нужно два стаканчика умеренно сладкого пойла, Миккело молчал.
    Стелла появится минут через двадцать… Я не хотел, чтобы она видела Мика, иначе опять примет меня за идиота, и будет весь вечер читать лекции о вреде карточной игры. Какие уж тут лекции, когда жертва собственных неуемных амбиций сидит передо мной и выковыривает из головы перхоть.
    — Попасть туда очень просто, — рассказал он, отхлебнув кофе. — Нужно всего лишь выиграть за общим столом определенное количество раз. Ну, допустим, подряд… дюжину. После этого тобой сразу заинтересуется хозяин. Тамошние завсегдатаи прозвали его Алхимиком. Ну, ты понимаешь, от вывески. Кажется, это прозвище ему нравится, потому что я так и не узнал его настоящего имени. Самое страшное, что кличка ему подходит… Ох, Диего, вот уж в чьи лапы я не советую тебе попадаться. Он играет в карты, словно черт. Я по сравнению с ним просто сопляк, который хотел попасть на дискотеку, но ошибся дверью. Странный он, этот Алхимик, очень странный.
    — И много ты проиграл, Мик? — поинтересовался я.
    — Все, — он сверкнул глазами. — Абсолютно все деньги, плюс еще кое-что. Но я отыграюсь. Хотя возвращаться туда мне совсем не хочется.
    Я засмеялся, но Микки оборвал мое хихиканье.
    — Я ведь давно так не проигрывал, Диего, — сегодня он был явно не в духе. — К тому же мне всегда везло по-крупному, а на мелочь я не обращал внимания. И еще я привык видеть то, что ставится на кон. А здесь они могут продуть тысячу лир, а потом отыграть их, поставив какую-нибудь ерунду. Вчера, например, мой тамошний знакомый, толстяк Гильермо Боб, получил отличный прикуп, когда на кону стояла… тень от пепельницы. Понимаешь, Диего! Тень! Ну, скажи на милость, зачем ему тень? Ему и пепельница-то была даром не нужна. Хотя, не спорю, пепельница хорошая, инкрустированная золотом.
    — У богатых свои причуды, — хмыкнул я. — Чему ты удивляешься? В следующий раз поставишь тень от своих лир, и — никаких проблем.
    — Тебе смешно, а мне нет, и это нечестно, — первый раз за утро Миккело попытался улыбнуться. — Они играют на все, что придет в голову или попадется на глаза. Жужжание мухи, пламя свечи, звон колокольчиков и дым сигары. Они могут проиграть свой смех, причем десятилетней давности, или боль от выдранного зуба. При мне кто-то выиграл запах жареной курицы. В жизни не видел более чокнутых людей.
    — Звучит экстравагантно, согласен, — я кивнул, допивая кофе. — Но вполне безобидно.
    — Дослушай до конца, тебе понравится. — Микки уставился в окно. — Сегодня, уже на рассвете, я понял, что проиграл все до последнего цента. Долговые расписки там не приняты, и я моментально очутился на мели. Настроение испортилось, и хозяин это заметил. Он предложил мне диковинную ставку. Для начала Алхимик попросил всех убавить громкость своих говорильников и в торжественной тишине прочел мне лекцию о том, что на свете существуют так называемые «вещи в себе». В традиционном понимании, абсолютная «вещь в себе» — это нечто непознаваемое, не имеющее ни цвета, ни запаха, не отбрасывающее тени и не издающее звуков. Ее нельзя измерить или взвесить. Она никак не проявляет своей сути. Ее можно только почувствовать, да и то для этого необходима недюжинная интуиция. Так вот, Алхимик уверял, что я могу поставить на кон сей бесценный предмет. Мол, у меня эта вещица есть, и я могу попытаться отыграть свои денежки. Разумеется, я поудивлялся, скорее для солидности, в душе прекрасно понимая, что это — очередное сумасбродство. Ну а потом сделал вид, будто кладу на стол щедрый кусок пустоты. Я проиграл.
    — Брось, Микки! Ты проиграл пустоту, тебе ее жалко, ты в депрессии. Прекрасно тебя понимаю, — я рассмеялся. — Иди, выспись, а затем выиграй пару сотен у какого-нибудь болвана, и все снова будет отлично.
    — Постараюсь последовать совету. Но… мне как-то не по себе. Я сам не знаю, что проиграл. Неуютно как-то…
    — Это была самая выгодная ставка в твоей жизни, поверь. Иди домой, — я посмотрел на часы. — Может, мы с тобой еще когда-нибудь вспомним наши молодые годы!
    Я проводил его до двери и ободряюще похлопал по плечу. А когда обернулся, передо мной стояла Эстелла. Взгляд ее не предвещал ничего хорошего. Абсолютно ничего. Самым неприятным было то, что я даже не заметил, когда она вошла. Но мою финальную браваду она услышала, это точно.

    Едва я убедил себя в благополучном исходе дела, судьба вновь продемонстрировала мне свой жирный тыл. Микки вернулся через неделю, когда скандалы с Эстеллой начали понемножку утихать, а отпуск подошел к концу. Появился Миккело внезапно и был похож на мертвеца, вылезшего на белый свет из старой могилки. Он чуть не получил по голове бейсбольной битой, пытаясь пробраться в дежурную комнатку «Тертого сыра» через форточку. Мик действительно был очень плох. Все его пижонское очарование куда-то испарилось, уступив место полной растрепанности и неуклюжести. Рубашка торчала из брюк, пуговицы перепутали петельки, пиджак порвался в двух местах, а на лбу светилась здоровенная шишка. Словом, он был расписан, как плафон Аннибале Карраччи. Микки путано объяснил, что по дороге запнулся о какую-то штуку и перевернул на себя помойный контейнер. Я принюхался и уверил его, что это был контейнер с овощной лавки.
    Пришлось помочь этой жертве азарта найти умывальник. Посвежевший и отдышавшийся, он заявил:
    — Ди, ты должен мне помочь! Я в дерьме по самые уши.
    — Уже нет, — съязвил я. — К тому же мне совершенно не хочется вмешиваться в твои дела. Надеюсь, с «Алхимией» ты завязал?
    — Да. То есть, нет. То есть как раз собирался, но для этого нужен ты!
    — Это еще зачем?
    — Я не могу найти денег, — он всхлипнул. — Весь мир против меня. Понимаешь, когда я проиграл ему эту штуковину, я понял, что потерял что-то очень ценное. Такое, о чем я даже не догадывался. То, чего не видел. А ведь оно у меня было! Чудесный амулет, на котором все держалось. А теперь все сыплется… сыплется… Землю выдернули из-под ног, словно коврик. Я не могу быть ни в чем уверенным. Мне больше не везет в карты. От меня ушли все мои девушки. Последняя даже заявила, что я веду себя не по-джентльменски, когда в ресторане я случайно перепутал ее платье с салфеткой и вытер об него руки.
    Тут я не выдержал и расхохотался в полную глотку. Именно такого Микки я хотел увидеть, когда мы оба учились в колледже. Можно сказать, он, наконец, удовлетворил мою тайную мечту.
    — На меня постоянно наезжают какие-то дебилы, — продолжал он, почесывая шишку. — Меня пытаются поочередно сбить то машиной, то велосипедом! А дома творится такой бедлам, что угу-гу! Ни одной вещи не могу найти. Носки каким-то образом оказываются в ящиках стола, карандаши в стиральной машине, а упаковки презервативов — в морозильной камере. Я так больше не могу, Диего! Я повешусь, утоплюсь, прыгну с моста! Если, конечно, получится…
    — Успокойся, Мик, — я опустился в кресло и закурил. — Такое «угу-гу» иногда бывает. Подожди немного — само пройдет. Жизнь состоит из черных и белых полосочек, как зебра в зоопарке.
    — Скорее, как арестантская роба! — взвыл он. — Я должен получить свою вещь обратно! Я и представить себе не мог, что она мне так нужна!
    — Что тебе мешает вернуться и поставить на кон шнурки от ботинок?
    — Диего… Ди… — голосок Микки стал слащавым. — Я отдам тебе все, что у тебя выиграл. Честное слово. Денежка за денежкой. Я не могу играть, мне не везет, а ты — отличный картежник.
    — Ты был гораздо лучше, чем я, пока не раскис. Если даже ты проиграл Алхимику, то мне уж точно ничего не светит.
    — Я мухлевал, когда играл с тобой! — Микки сделал вид, будто умирает, и скорчился на полу. — Прости меня, дружище! Но если ты выиграешь у Алхимика мою вещь, я верну тебе в два раза больше того, что ты проиграл мне за все те годы.
    Так продолжалось больше часа, и уже за полночь я понял, что неудачливый Микки раздражает меня в три… нет, пожалуй, в пять раз больше, чем удачливый. Отделаться от него было абсолютно невозможно. Конечно, я имел полное право слегка оглушить Микки бейсбольной битой и уложить до утра в подсобке. Этот вариант мне нравился, но католическое воспитание запрещало так обращаться с людьми. Можно было вызвать карабинеров, но моя совесть смотрела на меня откуда-то сверху вампирским взглядом, и уверяла, что бедному Микки вряд ли пойдет на пользу общение с ними. Ну и, наконец, можно было купиться на его авантюру.
    Утром мне обещали выдать щедрый аванс, поэтому я мог спокойно взять остаток вечерней кассы. При хорошем раскладе старина Микки становился моим пожизненным должником, а мы с Эстеллой зажили бы счастливо и припеваючи… Да, а при плохом раскладе Сти, скорее всего, подает на развод. От одной мысли об этом мне становилось тошно.
    Увы, ноги уже несли меня к мерцающей вывеске «Алхимии», а сзади плелся Микки, напевая какое-то подобие классической серенады: «Приди, приди!» Я помню, как преодолел лабиринт карточных столов и стройные ряды «Одноруких бандитов» и поднялся по лестнице на второй этаж, где заботливый охранник открыл для нас двери в просторный кабинет Алхимика. Таинственный хозяин заведения оказался вполне респектабельным седовласым господином, с хитрыми ледяными глазами и узким улыбчивым ртом. Он напомнил мне большого тунца, которого давным-давно отец притащил домой с рыбалки.
    Хозяин сразу согласился поставить на кон ту самую «вещь в себе». Помню, когда мы стояли там, в личном кабинете Алхимика, и Микки несчастным голосом уговаривал его вернуть «вещь» хотя бы на время игры, я покосился на хозяйский стол. Вы вряд ли поверите мне, я и сам себе не верю, но… Готов поспорить, что среди золотых и серебряных ручек, среди бумаг в дорогих пресс-папье и блокнотов в переплетах из тисненой кожи, среди всей этой мишуры и блеска я увидел столько непонятных и чудесных вещичек, что голова пошла кругом, а ноги настойчиво убеждали меня куда-нибудь сесть.
    Я видел тень от вазы с цветком, хотя самой вазы там и в помине не было. Над самой поверхностью стола висели буквы, словно книгу, которая там лежала, убрали, а буквы из нее так и остались на месте. Я слышал, как по столу катается невидимый карандаш. Шелестели страницы, кто-то тихо нашептывал календарные даты, что-то бурлило, журчало и посвистывало. А рядом с креслом, в котором сидел Алхимик, прямо в воздухе висела тусклая улыбка. Как в той сказке про Алису, которую, будучи в хорошем настроении, любила цитировать Стелла.
    Видимо, Микки так ничего и не добился. Я не следил за их беседой. Вскоре нас пригласили в игральный зал, где хозяин распорядился освободить стол для покера. Нам принесли парочку коктейлей со льдом, разноцветных, как детские леденцы. Я погладил зеленое сукно, и улыбнулся. Предчувствие игры вдруг стало опьяняющим. То же самое, наверное, испытывает заядлый алкоголик, которому несколько недель не удавалось прикоснуться к спиртному. Внутренний голос уверял, что в этот раз все будет отлично. Мне сам Бог велел выиграть, поскольку я сел за игорный стол ради благородного дела. Фортуна должна быть на моей стороне, ведь я вернулся. Я — «в ударе». Я верю. Даже если поначалу расклад окажется не слишком воодушевляющим, всегда есть шанс отыграться. Главное — идти до конца. До победы.
    Я осекся, когда понял, что руки трясутся, но не от страха, а от возбуждения. Азарт исполнил на струнах моего разума любимую арию во славу адреналина.
    — Все чего-нибудь ищут, — произнес Алхимик, усаживаясь напротив меня. — Всем постоянно что-нибудь нужно. Даже когда у человека, казалось бы, есть все — ему обязательно чего-нибудь не хватает. В древности алхимики искали философский камень, и пытались понять суть вещей. А современный человек может вымостить этим камнем улицу — и все равно ничего не заметит.
    Дилер, тощий долговязый брюнет в очках, открыл новую колоду, и раздал нам карты.
    — Вот, к примеру, Микки. Он хочет вернуть то, чего не может даже увидеть. Я сильно сомневаюсь, что он почувствует эту «вещь в себе». Если бы я не сообщил ему, что она существует, он так и прожил бы жизнь в неведении. А сегодня ему ужасно не хватает маленького кусочка пустоты… Забавно!
    Я промолчал. Микки за моей спиной слегка потряхивало. Было от чего — в моих руках оказалась не слишком удачная комбинация. Три девятки, четверка и бубновая дама. Алхимик посмотрел на свои карты и произнес:
    — Какой ассортимент красного! Напрашивается аллегория. Стихотворная, что естественно. Талантливые поэты очень любили смерть. Если раздумали, Диего… цыкните. А наш ангел констатирует окончательное невезение.
    Я взглянул на карты. Можно продолжить игру. Если я поменяю четверку на даму, или девятку, в моей руке окажется «фулл» или «каре». Но ставки придется поднять… Здесь все начинается с денег. Заканчивается же вещами, истинной ценности которых не знает никто. Разве что человек напротив меня, с рыбьими глазами, в которых плещется страсть коллекционера.
    — Достались плохие карты? Или вы великолепно блефуете? Попробуете рискнуть? — Алхимик улыбнулся. — У вас ведь тоже есть эта «вещь в себе», Диего. Тогда наши ставки будут куда более равноценными. А гармония, как известно, способствует успеху во всем.
    Искушение было слишком сильным, что и говорить. Микки за моей спиной жалобно ныл, Алхимик сверлил меня взглядом, а я думал о том, что скажет Стелла, когда узнает о моих ночных похождениях. Может быть, и не узнает… Ладони покрылись липким, холодным потом. Идти до конца? Поставить столь любимую Алхимиком «вещь в себе»? Интересно, в каком кармане она лежит? Может быть в заднем, и вещица уже давно размазалась, как кусок пластилина. Или мне стоит таскать с собой рюкзачок для этой таинственной штуковины. Очаровательный заплечный рюкзачок, похожий на тот, с которым веселая Сти ходила в школу…
    — Пожалуй, нет. Прости, Мик, — я взглянул на Алхимика. — Я — пас. Не стоило сюда приходить. Спасибо, и прощайте.
    — Умное решение, — хитрый взгляд Алхимика переполз на Микки, а мозолистые руки выкладывали на стол карты.
    Одну за другой. Туз, король, дама, валет, десятка. У хитреца был «флэш-рояль»! Мне ничего не светило, при любом раскладе.
    — Знаете, господа, в молодости я был поэтом и сочинял стихи. Отвратительные стишки, чего уж там. Но у меня появилась привычка дарить их тем людям, которые сумели меня удивить. Неважно, каким образом.
    Он встал, порылся в карманах, и протянул мне листок со своими виршами. Внизу стоял автограф, чем-то напоминающий бабочку. Спустя пару секунд я заметил, что он медленно ползет по листу на тоненьких ножках…
    — Когда твоему другу станет полегче, пусть почитает. Говорят, поэзия заставляет создавать то, чего нет. Значит, это именно то, что ему нужно. — Алхимик улыбнулся еще раз. — Прощайте, господа.

    — Что там написано, Диего? — спросил Микки уже на улице. — Какое-нибудь издевательство?
    Я встал под мерцающей вывеской, чтобы свет падал на листок и прочитал вслух:
Может, она рядом
И поет во сне:
Рыжая, как солнце,
Светлая, как снег,
Острая, как шутки,
Звонкая, как сталь.
Для нее не жалко,
А ее не жаль.
Есть она повсюду,
Только вот секрет:
Вслед за этой нотой,
Если стал банкротом —
Разбежишься чертом,
А ее уж нет…

    — Что это значит, Ди? — бедолага выглядел озадаченным, да и я, наверное, тоже.
    — Не знаю, Мик. Не знаю…. Но сдается мне, что ты ничего ему но проигрывал. Абсолютно ничего, — и я улыбнулся.

    Утром жена устроила мне взбучку, но продолжалось это недолго. Возможно потому, что по дороге домой, в местном парке, я предусмотрительно ограбил яркую цветочную клумбу. Кажется, каменный тритончик в центре фонтана взирал на мои действия весьма укоризненно. Ну и ладно! Одним букетом, конечно, не обошлось. Сти никогда так просто не сдавалась. Ругань быстро перешла в язвительные оскорбления, те, в свою очередь, превратились в безобидные шутки, и скоро мы дружно смеялись, обсуждая проблемы несчастного Микки. Где еще встретишь человека, который бы так запаниковал, проиграв какому-то фокуснику кусок пустоты?
    Наверное, у нас с Эстелитой все будет хорошо. Потому что нам нравится думать, что даже в худшие моменты нашей жизни ангелы наблюдают за нами с небес.

Аделаида Фортель
ПРЕДМЕТ ПРОСТОЙ

    …Ты роняешь пепел папиросы
    На убогий коврик бытия
    Все твои ответы на вопросы,
    Не иначе — это жизнь моя.
Жак
    — К вашему сведению, у меня тоже была бабушка. Сергей Павлович откинулся в кресле и посмотрел на Алину поверх очков. «Все, финал, не вовремя сунулась, — с тоской подумала Алина, изучившая, как и полагается хорошему секретарю, повадки шефа вдоль и поперек. — Ну, а теперь мораль минут на десять, подкрепленная личным примером, потом уничижение и заслуженное наказание. Интересно на этот раз какое…»
    — И моя бабушка, представьте себе, умерла, когда мне было десять лет. Заметьте, не под тридцать, как вам, а десять. И вы думаете, мне кто-нибудь дал пропустить школу? Хотя бы день? Я все равно вставал, как положено, в семь, сам варил себе овсянку и гладил школьную форму. И даже кружок по авиамоделированию не пропустил ни разу.
    «Ну, попала… Раз пионерское детство в ход пошло, заставит трудовое законодательство перепечатывать», — вздохнула Алина и, как требовали правила игры «Я начальник, ты дурак», приняла позу «Раскаяние»: плечи скорбно опущены, взгляд на кончики туфель.
    — А вы уже взрослый человек и должны, как мне кажется, четко понимать, что ваши личные проблемы мешать трудовому процессу всего коллектива не имеют права.
    «Интересно, имеют ли проблемы права? А обязанности? Нет, пожалуй, на этот раз трудовым правом не отделаюсь, предстоит экзекуция конституцией. Да и бог-то с ней, пускай конституция. Только бы отпустил, проклятый. Я же больше ее никогда не увижу…» На фоне размеренной речи шефа вдруг коротким двадцать пятым кадром промелькнул стакан молока на дощатом столе, узловатые бабушкины руки и белые горошины на ее кухонном переднике. И от этих несвоевременных воспоминаний загнанные поглубже слезы, штормовой волной прокатились по груди, поднялись к горлу и брызнули из глаз, закапав на стоптанные в профессиональном усердии туфли. Это уже было явным нарушением правил игры, по которым поставленный на ковер подчиненный мог: а) оправдываться; б) признавать свою ошибку; в) валить вину на другого подчиненного; г) торжественно клясться, что «больше этого не повторится»; д) гордо уйти, хлопнув дверью. При чем ход по варианту Д возможен только один раз. А хлюпать носом и орошать слезами кабинет начальника не позволяли себе даже ранимые уборщицы. Эти эмоции всегда следовало выносить за дубовые двери и выплескивать в туалете. Ну, на худой конец, на голову бессловесной секретарши, то есть Алины.
    — Ну, что же вы молчите, Алина Николаевна? Как вы можете оправдать свое отсутствие?
    Алина поняла, что скомандовано: «Смирно!». Она подобралась, подтянула папку с документами «на подпись» повыше под взмокшую подмышку и засипела, не поднимая головы:
    — Я уже договорилась с Ольгой, секретарем Звягинцева, она за меня поработает. А если что-то понадобится, у меня мобильный телефон с собой будет, я все брошу и приеду…
    — Ах, вы уже все за меня решили! Со всеми договорились и все продумали! Стало быть, Звягинцеву секретарша не нужна? Выходит, мы напрасно штатную единицу кормим? Ступайте на свое рабочее место и вызовите ко мне Звягинцева! Немедленно! — голос шефа разросся до завываний пожарной сирены, наполнил до скрипа кабинет и лопнул львиным рыком.
    Алина пулей вылетела за двери, нырнула в свой секретарский закуток, торопливо вытерла мокрое от слез лицо и, чувствуя себя предательницей, сняла телефонную трубку:
    — Геннадий Андреевич, вас срочно Сергей Павлович вызывает. Я точно не знаю, по какому вопросу. Кажется, по вопросу сокращения штатов… А? Нет, я не хлюпаю. Это я слегка простудилась…
    Итак, первый раунд она продула не просто вчистую, а так, что хуже и придумать сложно. Дракон разозлен и требует крови девственниц. Хотя вошедший в приемную через три минуты Геннадий Андреевич Звягинцев на девственницу меньше всего походил. Скорее, он был Джокером, мудрым и увертливым шутом короля с запасом масок из папье-маше в кармане и красно-синим колпаком.
    — Так чего слезы льем, Алиночка? — хохотнул Звягинцев с порога. — Снова Сранский разбушевался?
    Алина густо покраснела, как, впрочем, краснела всегда, когда слышала прозвище генерального директора. Сранским шефа стали называть с ее подачи. В ее арсенале бранных слов было всего два ругательства: свинский и сранский. Негусто, но в рамки этих двух понятий Алина умудрялась вложить всю свою оценку негативного явления. Свинским обозначалось все более или менее неприятное, начиная от плохих манер сантехника Евсеевича и случайного трамвайного хамства, и заканчивая расплывшейся физиономией конторской буфетчицы. А сранским называлось все то, что совсем никуда. Сранскими были: соседская болонка, растекающиеся стрелами колготки «Сан Пелегримо», метрополитен в часы пик, старый зонтик, выворачивающийся под порывами ветра наизнанку, гололед, дождь со снегом и начальник. Причем начальник был Сранским с большой буквы, как по фамилии. И потому все его дети Сранские, и жена у него тоже Сранская. Эта концепция как-то раз неосторожно была Алиной озвучена, подхвачена ветром злых языков, разнеслась по всем закуткам конторы и прижилась в всех отделах, надежно пустив корни в лексиконе каждого служащего.
    — Да не переживайте вы так, Алиночка! — Звягинцев с детской радостью школьного хулигана любовался ее пылающими щеками. — Лучше расскажите мне подробно, пошагово, кто это преуспел с начальником «в дурака» перекинуться?
    — А, — устало отмахнулась Алина. — Я под горячую руку попала. Пыталась на похороны бабушки отпроситься, сказала, что ваша Ольга согласилась меня заменить на один день, а он…
    — Значит, бабушка умерла? — с лица Звягинцева всю веселость сдуло, как сдувает сквозняк со стола бумажную салфетку. — Тебя-то отпустил? Понятно… Ну, ничего, не реви раньше времени. Попробую вразумить старика-самодура. Эх, нелегка ты, доля арестантская!
    Он легко соскочил со стола, нацепил на лицо маску простоватого добродушия и беззаботно толкнул массивную дверь. Алине даже показалось, что тоненько звякнули невидимые бубенцы.
    Звягинцев снова совершил чудо. За пятнадцать минут сумел укротить шефа, выпросить для Алины выходной и вернуться в тихую гавань приемной целым и невредимым. Так что остаток дня Алина провела, разрываясь между корреспонденцией, телефонными звонками, подготовкой пакета документов к утреннему совещанию, подробной инструкцией для Ольги, приготовлением кофе и распечатыванием трех глав трудового кодекса (шеф остался себе верен до конца). Ушла, как обычно, последней, когда коридоры наполнились тишиной, а разделенные на ячейки кабинеты-закутки укутались, как одеялами, мягкими серыми тенями и задремали до утра. Алине всегда казалось, что только в это время, когда офис покидала деловая суета, каждая вещь, каждая деталь, освободившись от влияния человека и собственной функциональности, становилась чем-то самодостаточным и бесстыдно рассказывала о своем владельце больше, чем он сам мог бы рассказать. К примеру, этот брошенный на столе мятый тюбик с дешевым кремом для рук жаловался, что его хозяйка раздражительна и нетерпелива, искусственные цветы на соседнем с головой выдавали чью-то романтическую натуру, а пришпиленная возле монитора фотография ребенка с самодельными заячьими ушами из белого картона — заботливую мамашу, вся жизнь которой помещается в короткий час пахнущего кипяченым молоком семейного утра и нежного вечера с волшебной сказкой на ночь. Алина проходила мимо, подглядывая и подслушивая чужие тайны и думала, что только ее собственный стол молчит, как обесточенный автоответчик. Нет на нем ни семейного фото, ни поздравительной открытки от друзей, ни засушенной розы, подаренной на восьмое марта робким поклонником. А все потому, что у нее самой нет ни семьи, ни поклонников, ни близкой подруги. Была лишь бабушка, и та оставила.

    — Ерунда какая-то… — в несчетный раз пробормотала Алина, и в несчетный раз посмотрела на торопливое мелькание елок за окном электрички. — Ничего не понимаю.
    Она уже полтора часа крутила в руках бабушкино наследство — пузатую трехлитровую банку, в которой не было ровным ничего. Если не считать замысловатой этикетки, усыпанной, как бисером, мелкими буквами, которые хоть и складывались в более-менее связный текст, но, казалось, не несли в себе никакого смысла. Только тоску и сумятицу.
    — В саду темно, кровать пуста. Во имя чистоты искусства… — читала Алина этикетку и чувствовала, как голова наполняется гулом, а в висках стучит то ли кровь, то ли колеса электрички. — Во имя чистого листа. Здесь рай сплошной, здесь высота…
    В том, что эту буру писала бабушка, не было никаких сомнений. Ее аккуратный почерк, отточенный еще гимназическими перьями, невозможно перепутать ни с чем. Да сама по себе этикетка — не редкость, бабушка всегда надписывала банки с вареньем, дотошно указывая из чего и когда оно сварено. Но что бы так… Да еще стихами…
    — Здесь пребывает Заратустра…
    Ей-богу, если бы она не видела бабушку за неделю до смерти, сейчас решила бы, что все это писал человек, мягко говоря, неадекватный. Но еще в прошлое воскресенье бабушка встречала ее на крыльце, радуясь так, словно не видела внучку по меньшей мере с прошлого лета, поила золотистым липовым чаем, и болтала по своему обыкновению без умолку. Про то, что погода установилась замечательная и будет такой сорок дней, что помидоры хорошо завязались, что соседская корова отелилась, и соседка теперь продает меньше молока, чем обычно, а другая соседка, Анна Львовна, подарила клубничные усы просто волшебного сорта и они, кажется, прекрасно прижились. А еще про то, что она наконец-то продумала свое завещание до последней мелочи, и теперь полностью им довольна — каждый должен получить именно то, что ему больше всего нужно. «Завещательная» тема была такой же вечной, как погода и клубничные усы. Сколько Алина себя помнила, бабушка писала завещание, как Лев Толстой: продумывала, переписывала, охотно о нем рассказывала, но никогда никому не показывала. И тогда Алина только отмахнулась («Ну, ладно тебе, Ба! Какое завещание! Ты живее меня выглядишь!»), и боже, как она была не права! Всего неделя, и неугомонная бабушка замолчала навсегда, завещание прочитано, все, согласно последней воле, поделено, и Алина часть прекрасно поместилась под мышкой. Неужели эта пустая банка именно то, что больше всего ей нужно? Или все дело в этикетке?
    — Здесь красота иного чувства. Здесь золотые холода. Русалка на ветвях болтается, и чтоб ей было пусто…
    Вот именно, чтоб ей было пусто! За полтора часа тупого созерцания Алина выучила этот бред до последней, запятой, до последнего нелепо вынесенного в отдельную строку восклицательного знака. Но поняла только небрежную карандашную приписку в конце: «Алина, пожалуйста, верни банку туда, где я ее взяла». Относительно поняла. Все равно осталось неясным, куда и зачем надо вернуть треклятую банку. Но основным вопросом, за которым все остальные меркли и стыдливо поджимали куцые хвостики, был: зачем вообще бабушка завещала ей пустую банку? К примеру, тетушка получила в наследство дом, двоюродная сестра Марьяшка — фамильное кольцо с изумрудом, соседка Анна Львовна — пальму в кадке и чудовищных размеров кактус, рождающий каждый год по алому бутону. И на Алинину банку все прочие наследницы посматривали иронично.
    — Надо же! — фальшиво восклицала тетушка. — Ладно бы с солеными огурцами банка, а так…
    — И кто бы мог подумать! — вторила ей Марьяшка. — Любимой внучке — стеклотару… Ну, ты не переживай. Снеси в пункт приема, копеек пятьдесят получишь, еще немного добавишь и на «Чупа-чупс» хватит.
    А тишайшая Анна Львовна не сказала ни слова, красноречиво покосилась на банку и шустренько уволокла неподъемную пальму домой.
    Алина молча простилась со старым домом, где стремительной ласточкой пролетело ее детство, провела ладонью по облупленному столу, на котором каждое утро ждал ее стакан с парным молоком, поправила кружевное покрывало на бабушкиной кровати и, взяв банку под мышку, зашагала к электричке, напевая про себя, чтобы не разрыдаться, подходящую случаю детскую песенку: «Вот горшок пустой, он предмет простой, он никуда не денется…» Но под бодрым ритмом песенки плескалась глухая обида. Первая в жизни обида не на Сранского начальника, не на гололед и мокрый снег, а на единственное родное и бесконечно любимое существо, на бабушку. «Зачем она так со мной, — булькали горькие мысли. — Пусть бы лучше ничего не оставляла… Да и не надо мне ничего на пресловутую «память», я так каждый ее жест, каждое слово помню… Но при Марьяшке, при тетушке зачем?..» Нести все это в себе стало совсем невыносимо, и так стыдно, что уже взбираясь на платформу, Алина завопила в голос:
    — И потому горшок пустой, и потому горшок пустой ГОРАЗДО ВЫШЕ ЦЕНИТСЯ!
    — Ненормальная, — укоризненно прошептали ожидающие электричку дачники и суетливо, по-пингвиньи подтянули поближе к ногам сумки и корзинки.
    «Ну и пусть! Ну и наплевать!» — после только что пережитого позора, обвинения в сумасшествии Алину уже ничуть не трогали. Да и обидными уже не казались, слишком часто ее называли ненормальной. А если быть точнее, то всегда. В этом и крылись корни ее пожизненного одиночества: где бы она ни появлялась, будь то суетливая группа детского сада, неорганизованный школьный класс, безалаберный студенческий курс или новый трудовой коллектив — рано или поздно она всегда оказывалась изолированной: последней в строю, за отдельным обеденным столом, за отдельной партой, в отдельном закрытом глухой дверью кабинете. Словно упавшая в молоко капля растительного масла, желтое на белом.
    Алина плюхнулась на пустую скамейку, прижала к животу «предмет пустой» и только тогда заметила, что помимо банки унаследовала и бабушкину белую кошку Пемоксоль. Точнее, Пемоксоль унаследовала Алину: сама увязалась следом, умудрилась не отстать по дороге, проскользнула в закрывающиеся двери электрички и, счастливо мурлыча, устроилась на скамейке рядом. И, свернувшись калачиком, проурчала все полтора часа, пока электричка, отдуваясь и напряженно стуча колесами, перла в сторону города измученную умственным напряжением Алину.
    — И бродит кот вокруг холста, и днем, и ночью простота, — сливалось с ритмом колес неуклюжее стихотворное плоскостопие. — И кисло так, и очень грустно…
    И очень грустно…

    Утром следующего дня Алина аккуратно отлепила этикетку от банки, принесла ее на работу и прикнопила возле своего стола. «Ну вот, — подумала она удовлетворенно, любуясь бабушкиной каллиграфией. — Теперь и у меня есть что-то, способное обо мне рассказать. А что? Может, кто-то и догадается, что все это значит».
    Этим «кем-то догадливым» оказалась Звягинская секретарша Ольга. Она влетела в приемную на минуточку («Алин, я на минуточку! Мне Сранский вчера письмо продиктовал, а распечатывать не велел. Сказал, что еще коррективы вносить будет. Оно вот тут сохранено… Я тебе сейчас открою») и осталась на долгих полчаса, пришпиленная этикеткой к стенке, как бабочка Лимонница.
    — Ой, что это у тебя? Стихи? А откуда? Вчера не было… «Слепой ковбой не видит прерий. Игра на ощупь — мир иной. К тому же ночь и за стеной уже пьяны по крайней мере. По крайне мере…» — Ольга оторвалась от текста, поправила очки и задумчиво посмотрела не на Алину, а словно сквозь. — Знаешь, а что-то в этих стихах есть. Какая-то загадка… И вроде простая, только руку протянуть… «В саду темно, кровать пуста, во имя чистоты искусства», — бормотала она, снова повернувшись к стене, а Алина смотрела на ее острые плечи и робкий завиток волос на длинной шее и думала, как может хрупкая и легкая Ольга носить такое тяжелое, как несварение желудка, имя.
    — Алина! Ну, Алька же! — нетерпеливо окликнула Ольга. — А почему «пребывает» с ошибкой написано?
    — Как с ошибкой? — удивилась Алина. Бабушка обладала врожденной грамотностью и могла без ошибки написать любое, даже увиденное единожды слово. — Не может быть с ошибкой!
    — Ну, сама посмотри. Прибывает вместо пребывает. И переносы странные: з-десь, рус-алка. К чему бы это?
    Алину как волной захлестнуло. Как же она сама не догадалась! Рус-Алка, конечно же! Именно так, Алкой, ее называла бабушка. Алка-скакалка… Перед глазами сразу встала бабушка в таких же как у Ольги смешных круглых очках в пластмассовой оправе, из-за которых ее глаза казались огромными, как блюдца: «Только твоя мамаша неразумная могла такое никакучее имя ребенку подобрать. Сплошные гласные. Мыльный пузырь. Ни Богу свечка, ни черту кочерга».
    — И построение стиха такое странное, никогда такого не видела, — не унималась Ольга. — Болта-ется еще понятно, там конфликтная рифма «холода-болта». А все остальное ни Богу свечка, ни черту кочерга…
    — Постой-постой, что ты сказала?
    — Строки странные.
    — Да нет, про Бога?
    — А! Это пословица такая. А строки, посмотри сама, словно подогнаны подо что-то.
    Ольга почти ткнула Алину носом в этикетку. А действительно странные, удивилась Алина. Она-то пыталась понять текст, и так его читала, и эдак, а к самим строчкам присмотреться не догадывалась. Теперь смотрела словно первый раз.

…В саду темно. Кровать пуста. Во имя чистоты
Искусства. Во имя чистого листа! 3 —
Десь рай сплошной. Здесь высота. Здесь пр —
Ибывает Заратустра!

Здесь красота иного чувства. Здесь золотые холода. Рус —
Алка на цепях
Болта —
Ется и чтоб ей было пусто! И бродит кот вокруг хо —
Лста, и днем, и ночью, прост —
Ота,
И
Кисло так, и
Очень грустно…

Слепой ковбой не видит прерий! Игра на ощупь — мир иной.
К тому же ночь, и за стен —
Ой уже пьяны, по кра —
Йней мере. Се —
Йчас: потерянно —
Й весно —
Й
!

    — Ой, я поняла! — радостно воскликнула Ольга. — Как все просто! А мы, глупые, сразу не увидели!
    — Чего мы не увидели?!
    — Это же акростих!
    — Какой стих? Оль, умоляю, говори по-русски…
    — Ну, акростих, шарада, шифровка. Знаешь, для чего строки разбиты? И почему ошибка?
    — НУ?!
    — Смотри на первые буквы. Видишь?
    Алина увидела. Наверное, именно такие чувства испытывала бабушка, когда перерывала весь дом в поисках очков и находила их там, где искать и не думала, случайно взглянув в зеркало, — у себя на голове.
    — ИДИ ЗАБЕЛОИ КОСКОЙ… И три Й в конце…
    — Ага! — эхом отозвалась Ольга. — Иди за белой коской. Каской, скорее всего. Раз одна ошибка была допущена, то и еще одна вполне вероятна. А три Й, вероятно, для того, чтобы придать акростиху графику треугольника. Видишь? Строчки плавно сокращаются до одной буквы и заканчиваются восклицательным знаком. Замысловатый поэт, ничего не скажешь.
    — Оль, а ты все это откуда знаешь? — запоздало спросила Алина, когда Ольга уже взялась за ручку двери.
    — Так у меня образование высшее филологическое. Специальность — стихосложение, — и, мимолетно улыбнувшись, выпорхнула в двери, позабыв и зачем приходила, и Сранского, и набранное накануне письмо. Легкомысленная бабочка-Лимонница.

    — Иди за белой каской, — ломала голову Алина весь день.
    Что за каска? Снова загадки. Белая каска, скорее всего, строительная. Значит, надо на стройку идти? Но строек этих по городу тьма-тьмущая. И белых касок, соответственно, немеряно. А у пожарных какого цвета каски? Вроде, тоже белые… И что? За пожарными тоже ходить? И за хоккеистами, инспекторами ГАИ, мотоциклистами, велосипедистами, космонавтами… За всеми ходить — ног не хватит. Нет, это, должно быть, человек и ей, и бабушке хорошо знакомый. Строитель, скорее всего. Или инспектор ГАИ. Или хоккеист. Или мотоциклист с велосипедистом… Но никаких знакомых строителей, пожарных, и уж тем более космонавтов припомнить не могла. «Надо бабушкин альбом с фотографиями перерыть, — решила Алина. — Уж там-то точно что-нибудь найду».
    Альбом достался Алине не по завещанию, а по доброй воле. Она попросила, а тетка отдала. Оказалось, что именно альбом «на память» никому не нужен. Алина перелистывала толстые картонные страницы с пожелтевшими фотографиями и размазывала по щекам слезы. Как хорошо, что она одна и не нужно торопливо вытирать мокрое лицо бумажной салфеткой, стесняться распухшего носа и прятать покрасневшие глаза. Как хорошо, что она одна, и никто не станет докапываться, что же так расстроило тихую, как ковровое покрытие, секретаршу, и не будет протягивать фальшивого сочувствия и ненужной помощи. Можно просто посидеть на диване со старыми фотографиями в руках, где с каждой улыбается юная — молодая — зрелая бабушка, и реветь вволю, пока слезы не иссякнут, как вода в лесном ручье. И как хорошо, что псевдофранцуженка Пемоксоль греет колени и ласково мурлычет: «Все пройдет, все пройдет…»
    С каждой перевернутой страницей появлялись в альбоме новые люди. То молодые, то в возрасте, то веселые, то серьезные, беззаботные и сосредоточенные, неприметные и насмешливо-красивые, как киногерои пятидесятых. Некоторые, случайно пойманные объективом, исчезали, мелькнув в одной-единственной фотографии на фоне гор или фонтанов южного санатория, а иные, появившись один раз, встречались снова и снова то в пушистых меховых шапках, то в деловых очках, в новых пальто, с новыми морщинами под глазами, с младенцами на коленях, превращающимися постепенно в гладко причесанных школьников, старшеклассников и кадыкастых юношей. Еще страница — и появилась Алина, закружилась в черно-белом калейдоскопе, взрослея от снимка к снимку. Алина на толстых ножках в белом платьице и панамке. Алина с бантом на макушке и пластмассовым совочком. Алина в обнимку с недовольной белой кошкой. Кошка, изгибаясь, выворачивается из цепких детских рук, а дорожка под ногами исчерчена длинными тенями невидимых деревьев. Алина вспомнила эту капризную кошку, бывшую и единственной подружкой, и любимой игрушкой одновременно. Чего только не терпела бедная старая кошка от изобретательной Алины: салаты из подорожника, пеленания и прогулки в кукольной коляске, купания в нагретом на солнце тазу, бинты на хвосте, банты на тощей шее и проволочные кольца на щиколотках, У нее еще имя было такое странное… Смешное и необычное… То ли Миска, то ли Ложка… То ли Киска, то ли Коска… Алину словно током ударило. Точно! Ее звали Коска!
    Коска, потому что маленькая Алина не выговаривала букву Ш.
    Белая Коска давно умерла и выпала из Алининой жизни, как вырванная страница из книги. Хотя, не совсем так. Кое-что от белой Коски осталось и сидит сейчас на коленях, мурлыча единственную для всех кошек песенку — Пемоксоль, пра-пра-пра несчетное количество раз внучка капризной Коски. Да и Коска в конце концов всего лишь кошка, где не выговаривается буква Ш.
    — Иди за белой кошкой, — прошептала Алина.
    Пемоксоль тут же с готовностью придвинулась поближе и уставилась на Алину желтыми немигающими глазами. «Сигнал светофора «Приготовиться», — ни к селу, ни к городу подумала Алина, а кошачьи черный зрачки вдруг странно приблизились, выросли, слились в одно непроницаемое пульсирующее пятно. Алина испугаться не успела, как вздувшаяся черная дыра всосала ее внутрь и поволокла по крутящейся спирали вниз.
    — А-а-а… — закричала Алина, зажмурившись, но крик отстал от нее и закружился где-то позади, как сорванный с дерева осенний лист.

    Когда Алина открыла глаза, она ничегошеньки не увидела. В черной дыре царила такая темнота, какая, наверное, видится только слепым. Алина подумала, что она, должно быть, куда-то летит. Возможно, вниз… А возможно, вверх… Тело не чувствовало притяжения, а может, она и не летит вовсе, а висит в черноте, как пойманная в паутину муха, как рус-алка на ветвях. А еще она ничего не услышала. В черной дыре царила такая же непроницаемая тишина.
    — Угу! — крикнула Алина, как она когда-то в детстве кричала во все встречающиеся на дороге колодцы — просто так, чтобы запустить в земляную дыру звук и послушать, как он шмякнется о поверхность воды и вернется обратно. — Угу-гу!
    «Угу» совиным уханьем забилось вокруг, дробясь на сотни отражений, «Угу-гу! Угу-гу! Угу-гу!» — пронеслось вокруг испуганной стаей летучих мышей, и хлопая невидимыми крыльями, стихло вдали. Вверху или внизу — непонятно. Но стало Алине так страшно, что она решила помалкивать. Но помалкивать не получилось.
    — Эй, кто это тут? — взрезал тишину чей-то встревоженный голос.
    — Я, — Алина ухватилась за голос, как утопающий за прибрежные камни. Ее «Я» тотчас посыпалось мелкими камешками то ли вниз, то ли вверх.
    — Кто я? — взвизгнул голос.
    Алина растерялась. Она никогда не пыталась себя определить, я и все тут, просто Алина, человек…
    — Человек, — бухнула она. Тяжелое слово просвистело мимо и гулко стукнулось о невидимую землю.
    — Человеки тут не бывают! — категорически заявил голос. — Раз ты здесь, значит, ты не человек.
    — А кто? — «Кто» выплыло из губ красивым мыльным пузырем и удивленно поплыло рядом. И тут Алина заметила, что темнота перестала быть непроницаемой. Но подумать об этом ей не дали:
    — Ты не знаешь кто ты? — смутился голос. — Совсем-совсем?
    «Совсем-совсем» окутало Алину чем-то теплым и щекочущим, похожим на нагретый солнцем морской песок.
    — Совсем-совсем, — повторила Алина, чтобы еще поглубже зарыться в золотистое тепло.
    — А! — протянул голос. — Тогда понятно, зачем ты здесь… Ну, спрашивай же скорее, чего же ты молчишь!
    — Что спрашивать? — встревожилась Алина.
    Все, что хочешь, — возмутился ее непонятливости голос.
    — Где я? — выпалила Алина, чтобы хоть что-то спросить.
    — Ха! На этот вопрос даже ответить могу! Ты в банке данных. Тут хранятся ответы на все существующие вопросы.
    На все, на все? — новый поток приятно теплого песка заструился вдоль тела. Алина едва удержалась, чтобы блажено не захихикать.
    — На такие дурацкие — нет! — отрезал голос.
    «Ничего себе! — обомлела Алина, стряхивая с себя сонные песчинки. — Так ведь я смогу все-все узнать! Все, над чем человечество бьется веками! Все, что только Богу известно!»
    Алина почувствовала всю ответственность момента и запаниковала. Что бы такое самое полезное спросить? А!
    — Есть ли жизнь на Марсе?
    Что-то щелкнуло, зашипело, словно запущенная виниловая пластинка, и хорошо поставленный мужской голос неторопливо начал объяснение:
    — Чтобы ответить на этот вопрос в полной мере требуется сперва дать определение жизни. Жизнь есть существование белковых тел, основанное на обмене веществ, иными словами, жизнь — форма существование белковых тел и способ существования материи в бытии организмов. Жизнь представляет собой открытую систему, способную к саморегуляции, самосохранению и самовоспроизведению. Но если заменить субстрат с белкового на небелковый, почти ничего не изменится. Жизнь останется — Жизнью. Иными словами, небелковая система, отвечающая четырем основным требованиям: открытости, саморегуляции, самосохранению и самовоспроизведению — ЖИВАЯ. Марс — планета солнечной системы, четвертая от Солнца, соответствует трем параметрам определения жизни, таким образом с натяжкой, но все же можно сказать, что Марс сам по себе является живым существом.
    Что-то снова зашипело, щелкнуло и повисла тишина, в которой, беспомощно растопырив в разные стороны руки, висела раздавленная информацией Алина.
    — Ну что? Все запомнила? — поднырнул к левому уху ставший знакомым голос.
    — Кажется, да… Но только я ничегошеньки не поняла.
    — Не расстраивайся. Это вопрос был трудный. Но ведь он у тебя не единственный, верно? Задавай скорее, пока время не кончилось.
    «Может, ну их, потребности человечества? — вылезла из закоулков трусливая мыслишка. — Может, лучше о себе позаботиться? Для себя что-нибудь спросить? Только что? Блин! Были же у меня в детстве вопросы! Целых ворох! Бабушка только отбиваться успевала… Куда делись?»
    Помяни черта, он и появится. Не успела Алина додумать эту мысль до конца, как в голове, как пассажиры метро в час пик, нервно затолкались вопросы. Они, галдя и пихаясь, пробивались к выходу, вылетали, тотчас соединялись в пары с ответами, становились прозрачными истинами и убегали прочь, уступая место следующим вопросам. А Алина, расставив в стороны руки, неуклюже пыталась поймать за мелькающие хвостики хотя бы что-то.
    — Если не можешь придумать вопрос, возьми с полки готовый, — подсказал голос. — Могла бы сама догадаться, что раз уж здесь хранятся ответы, значит хранятся и вопросы. Вон они, законсервированные! Видишь?
    Алина увидела, что мимо нее проплывают длинные полки, сплошь заставленные банками, не задумываясь, выдернула первую попавшуюся и открыла.
    — Почему у слона большие уши? — вылетел вопрос.
    — Уши слона — недооформленные крылья. Любой слон может летать, но не так как птицы, горизонтально, а свечкой: голова сверху, зад снизу. См. рис. № 1. «Стадии полета слона: а) слон встает на задние ноги; б) сгибает задние ноги в коленях и отталкивается от земли, в) приводит в движение уши; г) отрывается от земли и при помощи машущих движений ушных крыльев взлетает вертикально вверх». Дополнительные сведения: скорость полета слона 40 км/час, продолжительность — не более десяти минут, т. к. мышцы головы у слона слабые, а зад тяжелый.
    — Чушь какая! — возмутилась Алина и закрыла банку. — Я что, сюда за этой хренью прыгнула?
    — Не за этой, — тотчас получила она ответ.
    — Вот именно! — согласилась Алина и схватила следующую банку.
    — Вопрос: Что такое апельсиновый джем? Ответ: Апельсиновый джем это:
    1. Мелко перетертое апельсиновое варенье. Способ приготовления: а) возьмите апельсин и тщательно его вымойте; б) разрежьте на четыре части (см. рис. № 1); в) положите в заранее приготовленный сироп. Варить 15 минут. Хранить в стеклянной таре. Подавать к тостам в охлажденном виде.
    2. Жидкий апельсиновый мармелад. Способ приготовления: а)…
    Алина закрыла банку и торопливо поставила на место.
    — Нет, так дело не пойдет. Надо вытащить нужный вопрос, иначе толку из всего этого не будет никакого. А как это сделать?
    Она уныло оглядела проплывающие мимо ряды с банками. Их, наверное, было не меньше миллиарда. Стояли плотными рядами, как зернышки в маковой головке, и были так же, как зернышки, неотличимы друг от друга. Вдруг одна банка засветилась зеленоватым светом. Алина извернулась в воздухе и ухватила ее за крышку.
    — Как выбрать банку с нужным вопросом?
    «То, что надо!» — обрадовалась Алина.
    — Для начала подумайте хорошенько, что вы хотите узнать. Затем сосредоточьтесь и попробуйте сформулировать вопрос. При этом желательно, чтобы в вопросе было не более одного-двух слов. Помните, чем меньше слов в вопросе, тем конкретнее на него ответ. Варианты составления вопросов:
    а) Вопросительное местоимение + существительное. Например: Который час?
    б) Вопросительное местоимение + личное местоимение, распространенное обращением: Кто ты, чучело небес?
    в) Вопросительное местоимение + глагол + существительное или местоимение: Как ты любил?
    г) Вопросительное местоимение + наречие: Что такое хорошо?
    д) Вопросительное местоимение + наречие + глагол: Что это было?
    е) Вопросительное местоимение + прилагательное: Побеждена ль?
    ж) Вопросительное местоимение + вопросительное местоимение: Вы откуда и куда?
    з) Вопросительное местоимение + личное местоимение или существительное + местоимение места или образа действия: Где вы теперь?
    и) В редких случая допустимы вопросы по схеме глагол + глагол: Быть или не быть?
    Напоминаем, что на вопросы, отягощенные синонимическими словами, типа «Кому живется весело, вольготно на Руси?», а также абстрактные вопросы типа «Что делать?» и «Как быть?», ответа фактически не бывает. А на вопрос «Кто виноват?» однозначный ответ невозможен.
    — Какая возмутительная чушь! — подумала Алина,
    — Вопрос задан некорректно, — тотчас выплыло из банки. — Нарушен порядок слов. Следует спросить: «Чушь возмутительная какая?» или «Какая чушь возмутительная?» В последнем случае рекомендуется использовать краткую форму прилагательного: возмутительна. Варианты ответа…
    Алина придавила выползающие варианты крышкой. «Хватит, пожалуй, слушать эту чепуху. Но здравое зерно все-таки во всем сказанном было. Итак, о чем я хочу спросить?».
    Ответ она получила мгновенно:
    — Этого никто, кроме тебя, не знает.
    Это уж точно… Но что-то же было! Что-то, над чем Алина ломала голову все последние дни. Она, зацепившись за тишину и темень растопыренными руками, изо всех сил пыталась сосредоточиться и вспомнить, но не могла, словно навалился на нее сон, забил ватой голову и намертво законопатил все мысли. Что-то было такое, что ее сюда толкнуло… Что-то важное… Что-то… Что…
    — Что? — закричала она в отчаянии.
    И совершенно неожиданно получила ответ:
    — Банка с вопросом. Номер шифра HX–IIN-10059.J.819-03. Взята, из хранилища одиннадцатого января тысяча девятьсот семьдесят четвертого года на неограниченный срок. Подлежит возврату обязательно.
    — Бабушкина банка! Боже мой, я забыла ее на кухонном столе! Дура, страшная дура!
    Впасть в отчаяние Алина не успела, над головой раздался тонкий свист, какой порождает падающий с большой высоты предмет.
    Краем глаза Алина заметила, как шмыгнуло мимо нечто странное, словно состоящее из клуба дыма, то ли птица, то ли зверь, размером не больше кролика с изогнутой спиной и настороженными треугольными ушами.
    — Лови, а то разобьется! — взвизгнул странный зверь знакомым голосом.
    Алина испуганно протянула руки, и тотчас ладоней коснулось что-то гладкое и округлое. Алина схватила это что-то и крепко прижала к груди. Бабушкина банка. Банка из-под вопроса с длинным инвентарным номером, взятая бабушкой в хранилище в Алинин день рождения. Ее наследство, единственно нужная вещь. Вернее, теперь уже обязательно надлежащая возврату… Стоп! Но ведь брала бабушка банку полную и с крышкой, а сейчас она пустая и открытая… Вроде книжки с оторванной обложкой. И как такую возвращать?
    — Об этом не волнуйся, — вылез из-под локтя дымный зверь, вырастил за спиной два бабочкиных крыла и неторопливо закружил вокруг. — Это был одноразовый вопрос. Его использовали, и больше он никому не нужен. Так что теперь в эту банку поместят другой.
    Ну да, конечно же, другой… Какую-нибудь белиберду о рисовом пудинге или змеиных головах. И все же, что так хотела узнать бабушка в тот день, когда Алина появилась на свет?
    — А что за вопрос был в этой банке? — Алина зачарованно смотрела на переливы дымной шерсти и с трудом подавляла в себе искушение дотронуться до черно-синего бока. Интересно, какой он на ощупь? Мягкий? Теплый? Или рука попросту провалится сквозь него, закручивая зверя завитками, как сигаретный дым.
    — А этого уже никто не знает. Варенье съедено, банка вымыта, и теперь пустее пустого. Отпускай ее, она сама дорогу найдет, — зверь щекотнул Алину по руке длинным струящимся хвостом. Алина вдруг узнала это небрежное касание, от неожиданности слегка разжала пальцы, и банка тотчас вывернулась из рук, полетела куда-то вглубь стеллажей и затерялась среди точно таких же пузатых подружек.
    — Ой, а я тебя знаю! — крикнула Алина дымному зверю. — Ты кошка! Кошка Пемоксоль, верно?
    Зверь испуганно втянул крылья и внимательно посмотрел Алине в глаза:
    — Верно. Кошка. Только зовут меня иначе.
    — А как? Как тебя зовут?
    По тому, как сверкнули желтые кошачьи глаза, Алина вдруг поняла, именно этот вопрос хранился в сбежавшей от нее банке номер HX–IIN-10059.J.819-03, и именно за этим ответом она сама сюда попала, и это для нее лично очень и очень важно, важнее, чем жизнь на Марсе. Но темнота вокруг плавно стронулась с места, стремительно набрала обороты, завертелась, как детская карусель, смазывая в серое пятно бесконечные стеллажи и банки, подхватила Алину и поволокла обратно.
    — Нет! — закричала Алина, растопыриваясь, как Жихарка из детской сказки, в тщетных попытках зацепиться хоть за что-то в вертящейся темени. — Нет! Дайте мне еще десять секунд! По-жа-луй-ста…
    Темень замерла, и во внезапно наступившей тишине тихий голос прошептал:
    — Меня зовут Алка.

    По подоконнику вползло пятно солнечного света, прокралось на офисный стол, скользнуло по экрану монитора и повисло на стене, зацепившись за обрезанные зигзагом края черно-белой фотографии, с которой совсем юная бабушка насмешливо смотрела на претенциозную обстановку приемной. Алка улыбнулась ей в ответ и, лениво откинувшись в кресле, поднесла к глазам крохотное зеркальце. Еще два часа назад она металась по приемной и тщетно пыталась выполнять свои служебные обязанности. И впервые в жизни ни на чем не могла сосредоточиться: из головы тотчас вылетали все распоряжения, пальцы выплясывали на клавиатуре истеричный канкан, лица посетителей сливались в одно красно-розовое просительное пятно, за дверью бесновался шеф, кофе проливался на поднос, компьютер зависал. И такая карусель царила до тех пор, пока Алка не взбунтовалась. Она вытолкала всех из приемной, выключила компьютер, заварила себе кофе и, под комариный писк снятой телефонной трубки, достала из сумочки пудреницу. Крохотное зеркальце разбивало лицо на кусочки, из которых Алка теперь складывала верную картинку. Оказалось, что глаза у нее бабушкины — золотисто-карие, с уголками, слегка приподнятыми к вискам. Робкие веснушки на носу и щеках ничуть ее не портят, а, напротив, придают лицу нежный девический шарм. Нос длинноват, да и бог-то с ним. Рот маленький с плотными упрямыми губами был бы хорош лет пятьдесят назад, а нынче в моде большие чувственные рты. Ну и черт с ней, с модой — она капризна и переменчива, за ней гоняться — жизни не хватит. Алка поймала в зеркало улыбку. М-да, зубы мелки, остры и неровны. Сколько переживаний и слез она пролила из-за них в юности! Смешно вспомнить. Уши… Уши великоваты. Скулы слишком резки. А брови постоянно норовят потерять форму, только Алка им не позволяет, безжалостно выщипывая каждую лишнюю волосинку. Пожалуй, с человеческой точки зрения она некрасива. И впервые эта мысль не вызвала никаких отрицательных эмоций. Какое ей теперь дело до человеческих оценок? Ведь она кошка. Острозубая кошка с чуткими ушами, любопытным носом и золотистой шкуркой. И как кошка она сногсшибательно хороша, задери ее овчарка! Жаль только, что у нее нет хвоста, который можно было бы задрать трубой и рвануть по крышам.
    Алка отложила зеркальце и подошла к окну. Пахло нагретым под солнцем асфальтом, смолистой тополиной листвой, горячей жестью подоконника, распаренной землей и старой штукатуркой. Галдели воробьи, орали дети и восторженно заливалась лаем тощая черная собачонка. Хорошо, черт побери! Невыносимо хорошо! Сверхъестественно хорошо найти себя! А вместе с этим и все ответы на все вопросы. На все — на все. Например, почему даже в детстве она не любила лимонад, предпочитая выпить стакан молока. И почему она терпеть не может дождь. И почему ей нравится быть одной. И отчего все женщины в их роду — одиночки, рожающие детей от случайных связей. И стало наконец ясно, отчего и куда однажды ранней весной ушла из дома и не вернулась обратно ее мать — просто ушла, чтобы бродить сама по себе.
    За спиной зашипел селектор, и разъяренный голос шефа вывел Алку из задумчивости:
    — Алина Николаевна! Зайдите ко мне на минуточку. Алка мягко вошла в кабинет шефа и притворила за собой дверь.
    — Слушаю вас, Сергей Павлович, — мурлыкнула она.
    — Почему приказа в управлении связи до сих пор нет?
    «Какой глупый вопрос. Такой даже в банку данных не закладывают. Не отправила, вот и нету!» — подумала Алка и соврала, насмешливо глядя Сранскому в глаза:
    — Приказ отправлен факсом еще в первой половине дня. А уж куда он дальше подевался, это, простите, не в моей компетенции.
    — Ну, хорошо. Разберитесь с этим завтра с утра, пожалуйста. И это не единственная претензия к вам на сегодня. Только что главный инженер звонил, сказал, что вы его за дверь вытолкали.
    «Стукач! — подумала Алка. — Большой мальчик, а стучит, как пионер», — и презрительно фыркнула:
    — Скажете тоже. Он же десять пудов весом! Не хотел бы сам — не вытолкнулся.
    Шеф побагровел и грохнул кулаком по столу:
    — Что вы сегодня себе позволяете, я вас спрашиваю?! Вы что сегодня, с ума сошли?! Да я вас уволю к чертовой матери! Да вы у меня…
    Чего у него Алка, она так и не узнала — затрезвонил телефон. Шеф взял трубку, выпалил короткое: «Соколов слушает» и сердито замахал Алке — идите, мол, отсюда, не мешайте работать. А еще через десять минут он вышел из кабинета уже в плаще и шляпе, пригрозил продолжить разговор завтра, отдал распоряжения на утро и отбыл. А это означало, что и офисная Золушка, секретарша Алина Николаевна может быть свободной до утра. Надо только проветрить кабинет, вытереть пыль, вымыть кофейные чашки и пепельницы, полить пальму, сообщить начальникам управлений, что завтра в девять тридцать заседание, поставить телефон на автоответчик, а минералку в холодильник и распечатать три главы из трудового законодательства, чтобы жизнь малиной не казалась.
    Еще вчера Алина пролила бы слезу-другую по поводу бессмысленной работы и затянувшегося трудового дня, и, аккуратно прикладывая к строчкам линейку, начала бы послушно щелкать клавишами. Алка же попросту открыла Интернет, и через пять минут горох был отделен от чечевицы. Осталась ерунда — пальма, пыль и чашки.
    Кабинет шефа был так же зануден, как и сам Сранский, и ни на миллиметр не отступал от принципа «все палочки попендикулярны»; ручки в органайзере, бумаги — стопочкой, кресло придвинуто, шкаф с одинокой вешалкой аккуратно закрыт, жалюзи опущены, под столом верной собакой, выполняющей команду «Ждать!», замерли туфли — пятки вместе, носки врозь. Алке, еще ночью осознавшей, за что она не любит собак, эта неодушевленная покорность очень не понравилась. Настолько, что она брезгливо подхватила туфли с пола и вышла с ними в коридор. До женского туалета и обратно, чтобы вернуть их на место безнадежно испорченными.

Дмитрий Попов
ПИСЬМО НЕСЧАСТЬЯ

    Было еще только шесть утра, а очередь уже обвилась вокруг магазина. Резкий ветер забирался под одежду и бросал в лицо колючие снежинки. Люди жались к стенам, топтались, стучали рука об руку. Василий Петрович понял, что пришел поздно, но все равно пристроился в хвост колонне. Стоявшая на несколько человек впереди него бабка поносила правительство скопом и президента в отдельности. Вокруг нее потихоньку начинался стихийный митинг пенсионеров.
    Василий Петрович терпеть не мог подобных сборищ, но поневоле прислушивался. Так он узнал, что молока обещали привезти только одну машину, и не по четыре двадцать, как вчера, а уже по четыре пятьдесят. И чтобы всем хватило, могут только по одному пакету в руки давать.
    За полчаса до открытия приехала машина с молоком. Но оказалось, что его привезли совсем мало и достанется, дай бог, половине очереди. Шофер, на которого накинулись обделенные, будто он был виноват, только устало махнул рукой и ушел греться в недра магазина. Делать нечего, оставалось только дождаться открытия и взять хотя бы хлеба. С ним таких проблем не было. Хлеб разбирали только часам к двенадцати.
    Купив подорожавший на пятнадцать копеек за сутки кирпичик черного — отпущенные цены неслись, словно им под хвост сунули стручок перца, — Василий Петрович пошел домой. Надо было еще позавтракать и успеть вовремя на работу. В подъезде он машинально, по многолетней привычке, посмотрел па почтовые ящики. Выглядели они гадко: струпья сажи, облупившаяся краска, незакрывающиеся дверцы — месяц назад подростки сожгли здесь газеты. Ремонт делать никто не собирался, да и большинству жильцов тоже было все равно. Тут-то Василий Петрович и заметил с удивлением, что на черном фоне белеет кончик конверта. И торчит он именно из его ящика. Еще удивительнее оказалось то, что письмо действительно было адресовано ему — Кабикову В. П. Зато не было данных отправителя и почтовых штемпелей.
    «Ладно, дома разберусь», — решил Василий Петрович, поднимаясь к себе на пятый этаж по лестнице. Лифт был уже два дня как сломан.
    Газ, открытый на полную, сначала фыркнул, а потом еле затеплился. «Ну вот, батареи чуть живые, а тут еще и с газом перебои», — подумал Кабиков, ставя на плиту чайник. За окном уже светало и лампочку он, из экономии, решил не включать.
    Конверт был новенький. Внутри оказался всего один листок с напечатанным на машинке текстом. Василий Петрович нацепил очки и принялся читать.
    «Если вы прикаснулись к этому письму — вы избраный. Наконец-то оно пришло к вам. Это письмо несчастья».
    «Вот ведь бред, да еще и неграмотный бред, — подумал Кабиков. — Письмо несчастья! И охота же кому-то такой чушью заниматься». Он налил себе чаю и все-таки вернулся к чтению.
    «Письмо обошло 664 человека во всех странах. Вы — 665-й. У вас есть 13 часов, чтобы отослать его кому угодно. Иначе вы умрете.
    Письмо должно быть отправлено 666 раз. Если оно будет отправлено 666 раз, значит его приняли люди, каторые не хотят умирать за других. И настанет конец всему и царь Тьмы освободиться! И 666 избраных будут счастливы возле трона его и будут властвовать душами.
    Не пытайтесь уничтожить письмо. Это сделать нельзя. Отправьте его другому, если не хотите умиреть!!!»
    «Чушь-то какая! Не лень же было какому-то идиоту», — думал Василий Петрович, разрывая письмо в клочки. Пора было на работу.
    Что от «Сокола», что от «Аэропорта» до ОКБ имени Яковлева идти примерно одинаково. И разница только в том, навстречу ветру ты пойдешь, или тебе будет с ним по пути. Кабиков предпочитал ехать до «Сокола» — зимой ветер в спину все-таки лучше, чем в лицо. И все равно он успел основательно продрогнуть, пока дошел до проходной.
    В гулком и пустом сборочном цехе сиротливо стоял так и недоделанный Як-130. Голые лонжероны и нервюры выглядели, как рыбьи кости. Тянущиеся от самолета кабели уже успели покрыться пылью. Рабочих еще три месяца назад пришлось отправить в вынужденные отпуска. Василий Петрович все никак не мог привыкнуть к этому зрелищу. Он помнил, как здесь сновали, словно муравьи, люди, как жужжали пневмодрели, как переговаривались, склонившись над чертежами, инженеры. Рождались самолеты. Стремительные, гордые, грозные и красивые. А теперь…
    Поднявшись на второй этаж к себе в чертежную, он привычно встал перед кульманом, подул на озябшие пальцы. Взял халат и уже собрался надеть его, но почувствовал, что во внутреннем кармане что-то мешает. Это был уже знакомый листок с бредовым текстом.
    «Ерунда какая-то. Я же его выкинул. Порвал и выкинул. Или нет? Вот же он — целый. Ну точно, машинально сунул себе в карман и забыл. Не выспался я, вот в чем дело», — думал Кабиков.
    — О чем грустите, Василий Петрович? Здравствуйте, — сухонькая и невысокая Любовь Сергеевна, его бригадир, посмотрела снизу вверх. — Вид у вас больной какой-то. Может домой пойдете? Нам теперь не к спеху работу сдавать…
    — Здравствуйте, здравствуйте. Это ничего, это я не выспался просто. Хотел вот молока купить, вот и пришлось вставать рано, — уныло улыбнувшись ответил Кабиков.
    — Ну, смотрите. Если что — скажите. Отпущу без проблем.
    — Спасибо, я вроде хотел сегодня уже доделать, как договаривались.
    — Да ладно, как хотите.
    Письмо не давало Василию Петровичу покоя. Линии выходили правильные, но какие-то некрасивые. А для хорошего конструктора некрасиво — значит неверно. Почертив минут сорок, он отправился в курилку. Там стояли двое знакомых молодых инженеров из бригады наземного обеспечения. Обменявшись с ними приветствиями, Кабиков закурил, достал листок, поджег его, подержал на весу и бросил в урну.
    — Вот, дурные вести жгу, — ответил он на немой вопрос курильщиков.
    — Случилось что?
    — Да нет, ерунда, — Василий Петрович еще раз затянулся вонючей «Примой» и пошел к себе.
    — Вот ведь не везет человеку, — сказал один инженер другому, глядя Кабикову в спину. — Жена померла, сына убили. Знаешь, кстати, за что?
    — Так, слухи. Он, вроде, частным бизнесом заняться пытался и что-то с кем-то не поделил?
    — Не чего-то не поделил. Он платить бандитам отказался. А этим сейчас никто не указ. Они, блин, — власть. Так-то. Да и с женой… Прикинь, у больницы денег на лекарства не было! Куда, блин, все катится…
    — А-а. Все равно дальше только хуже. А этот — вот человечище! Я бы, наверно, на его-то месте, плюнул на все и запил. Тоска ж беспросветная. А он — ни фига. Держится. Просто вещь в себе.
    В этот момент опять вошел Кабиков. Вид у него был донельзя ошарашенный.
    — Ребята, я тут письмо жег?
    — Ой, Василий Петрович, вам плохо? Может, врача?
    — Жег письмо или нет?
    — Ну да, жгли. Вон пепел в урне…
    — Та-ак… — Кабиков прислонился к стене и сполз на скамейку. Руки не слушались, и огня ему поднес один из инженеров. Другой побежал за врачом, но вернулся с бригадиром.
    — Не бережете вы себя, Василий, — укоризненно сказала Любовь Сергеевна.
    — Ничего, уже все нормально. Правда, не выспался. Можно, я пойду все-таки домой?
    — Идите, идите. Отлежитесь до послезавтра. Может, ребят попросить, пусть проводят?
    — Да нет, спасибо. Дойду.
    Василий Петрович вышел из проходной, сощурился — от искрящегося на солнце снега слепило глаза — и глубоко вдохнул морозный воздух. Закашлялся. Пока шел до метро, уже без всякой надежды порвал и бросил свое письмо несчастья в попавшуюся на пути урну. А в вагоне нащупал его в кармане пиджака…
    — Водки мне, Маш, дайте. Талон-то отоварить надо, — сказал Кабиков продавщице. — И закуски что ли, какой-нибудь.
    — Где ж я вам закуску-то возьму? Вона, салат дальневосточный только.
    Полки и впрямь были уставлены унылыми серо-зелеными банками с морской капустой.
    — Ну, давайте. Давайте этот ваш салат.
    — И не мой он вовсе. Нечего тут вздыхать, — обиделась продавщица.
    Дома Василий Петрович водрузил авоську с бутылкой и банкой капусты на кухонный стол и пошел в комнату. Достал из серванта стопку, посмотрел на свет. Стекло было пыльным. Он не протирал пыль, да и вообще не доставал лишнюю посуду после поминок.
    «Надо еще раз внимательно перечитать, что там написано», — подумал Кабиков, споласкивая рюмку холодной водой. При попытке включить горячую, кран издавал душераздирающее хлюпанье и хрюканье. Похоже, ее отключили.
    После первых ста граммов, похрустев морской капустой, в которой попадался песок, Василий Петрович провел контрольный эксперимент. Опять порвал письмо и спустил клочки в унитаз. Долго смотрел, как с шумом убегает вода, унося белые обрывки. А вернувшись на кухню, налил себе еще стопочку и совершенно спокойно взял лежавший на столе листок.
    «Царь Тьмы, значит, придет, — думал слегка осоловевший Кабиков. — Хреновина какая-то. Да? А письмо почему тогда не уничтожается? Ну и ладно. Не мне решать. Я не последний. Пусть последний решает. Только кто? А не все равно? Всю жизнь за меня все решали. Партия и правительство. Ну почему я-то?»
    Василий Петрович быстро оделся, побежал в соседний дом, сунул листок в первый попавшийся почтовый ящик. Ухмыльнулся, увидев, что письмо попадет в тринадцатую квартиру.
    Уже темнело и теплым светом загорались окна.
    Не обнаружив листка ни у себя в ящике, ни дома, Кабиков от радости хлебнул прямо из горлышка.
    «Вот и славно, — думал он, усаживаясь за стол и наливая уже в рюмку. — Все опять в порядке. Никаких писем несчастья не бывает. Бывает только жизнь несчастная. Как у меня. Я ведь все потерял. Отчего мне не умереть? А ведь страшно. Что там-то, на том свете. И решать за весь мир страшно. Я ведь маленький человек, а не спаситель мира. Ну что я могу, что? А другие? Они что могут? Такие же маленькие люди… Нельзя так, нельзя… А как можно? Я вот, как там меня прозвали, вещь в себе. И со стороны непонятный, и для себя самого — загадка, шифр…
    Правда, вот только всю жизнь за меня другие решали… Всегда так было. Одна жена-покойница говорила, мол, решай сам. Решать, да? Нужно всего-то было мебель выбрать или еще чего по мелочи. Самому решить-то, быть или не быть, это как?»
    На лестничной площадке жалобно пищал маленький котенок. Василий Петрович широким жестом распахнул дверь.
    — Заходи, живи. Может, покормить тебя успею, — пригласил он.
    Дрожащий серый комок прошмыгнул на кухню и забился под батарею. А Кабиков взял стамеску и вышел из квартиры как был — в тапочках, трениках и фланелевой рубашке. Идти было недалеко.
    Хватились Кабикова на третий день — забеспокоились коллеги. Приехала милиция, скорая помощь. Врач успокоил участкового, сказав, что это отравление поддельной водкой. Уже третье в районе за неделю.

Сергей Лукьяненко
НЕ СПЕШУ

    Сжимая в одной руке надкушенный бутерброд, а в другой — бутылку кефира, черт озирался по сторонам. Выглядел он вполне заурядно: мятый старомодный костюм, шелковая рубашка, тупоносые туфли, галстук лопатой. Все черное, только на галстуке — алые языки пламени. Если бы не рожки, проглядывающие сквозь аккуратную прическу, и свешивающийся сзади хвост, черт походил бы на человека.
    Толик отрешенно подумал, что в зале истории средних веков городского музея черт в костюме и при галстуке выглядит даже излишне модерново. Ему больше пошел бы сюртук или фрак.
    — Что за напасть… — выплевывая недопрожеванный бутерброд, изрек черт. Аккуратно поставил бутылку с кефиром на пол, покосился на Анатолия и попробовал длинным желтым ногтем меловую линию пентаграммы. В ноготь ударила искра. Черт пискнул и засунул палец в рот.
    — Я думал, хвост будет длиннее, — сказал Толик.
    Черт вздохнул, достал из кармана безупречно чистый носовой платок, постелил на пол. Положил на платок бутерброд. Легко подпрыгнул и коснулся свободной рукой потолка — высокого музейного потолка, до которого было метра четыре.
    На этот раз искра была побольше. Черт захныкал, засунул в рот второй палец.
    — В подвале тоже пентаграмма, — предупредил Толик.
    — Обычно про пол и потолок забывают, — горько сказал черт. — Вы, люди, склонны к плоскостному мышлению…
    Толик торжествующе усмехнулся. Покосился на шпаргалку и произнес:
    — Итак, именем сил, подвластных мне, и именем сил неподвластных, равно как именем сил известных и неизвестных, заклинаю тебя оставаться на этом месте, огражденном линиями пентаграммы, повиноваться и служить мне до тех пор, пока я сам, явно и без принуждения, не отпущу тебя на свободу.
    Черт слушал внимательно, но от колкости не удержался:
    — Заучить не мог? По бумажке читаешь?
    — Не хотелось бы ошибиться в единой букве, — серьезно ответил Толик. — Итак, приступим?
    Вздохнув, черт уселся на пол и сказал:
    — Расставим точки над i?
    — Конечно.
    — Ты вызвал не демона. Ты вызвал черта. Это гораздо серьезнее, молодой человек. Демон рано или поздно растерзал бы тебя. А я тебя обману — и заберу душу. Так что… зря, зря.
    — У меня не было заклинания для вызова демона.
    — Хочешь? — Черт засунул руку в карман. — Ты меня отпустишь, а я дам тебе заклинание по вызову демона. Все то же самое, только последствия менее неприятные.
    — А что случится с моей душой за вызов демона?
    Черт захихикал.
    — Соображаешь… Мне она достанется.
    — Тогда я отклоняю твое предложение.
    — Хорошо, продолжим, — черт с тоской посмотрел на бутылку кефира. Внезапно вспылил: — Ну почему я? Почему именно я? Сто восемь лет никто не призывал чертей. Наигрались, успокоились, поняли, что нечистую силу не обмануть. И вот те раз — дежурство к концу подходит, решил подкрепиться, а тут ты со своей пентаграммой!
    — Дежурство долгое?
    — Не… — Черт скривился. — Год через два. Месяц оставался…
    — Сочувствую. Но помочь ничем не могу.
    — Итак, вы вызвали нечистую силу, — сухо и официально произнес черт. — Поздравляю. Вы должны принять или отклонить лицензионное соглашение.
    — Зачитывай.
    Черт сверкнул глазами и отчеканил:
    — Принимая условия настоящего лицензионного соглашения, стороны берут на себя следующие обязательства. Первое. Нечистая сила, в дальнейшем — черт, обязуется исполнять любые желания клиента, касающиеся мирских дел. Все желания выполняются буквально. Желание должно быть высказано вслух и принимается к исполнению после произнесения слов «желание высказано, приступить к исполнению». Если формулировка желания допускает двоякое и более толкование, то черт вправе выполнять желание так, как ему угодно. Второе. Человек, в дальнейшем — клиент, обязуется предоставить свою бессмертную душу в вечное пользование черту, если выполнение желаний приведет к смерти клиента. Данное соглашение заключается на свой страх и риск и может быть дополнено взаимно согласованными условиями.
    Анатолий кивнул. Текст лицензионного соглашения был ему знаком.
    — Дополнения к лицензионному договору, — сказал он. — Первое. Язык, на котором формулируется желание — русский.
    — Русский язык нелицензирован, — буркнул черт.
    — Это еще с какого перепугу? Язык формулировки желаний — русский!
    — Хорошо, — кивнул черт. — Хотя по умолчанию у нас принят суахили.
    — Второе. Желания клиента включают в себя влияние на людей…
    — Нет, нет и нет! — Черт вскочил. — Не могу. Запрещено! Это уже вмешательство в чужие души, не могу!
    В общем-то, Анатолий и не надеялся, что этот пункт пройдет. Но проверить стоило.
    — Ладно. Второе дополнение. Клиент получает бессмертие, которое включает в себя как полное биологическое здоровье и прекращение процесса старения, так и полную защиту от несчастных случаев, стихийных бедствий, эпидемий, агрессивных действий третьих лиц, а также всех подобных не перечисленных выше происшествий, прямо или косвенно ведущих к прекращению существования клиента или нарушению его здоровья.
    — Ты не юрист? — спросил черт.
    — Нет. Студент-историк.
    — Понятно. Манускрипт раскопал где-нибудь в архиве… — Черт кивнул. — Случается. А как в музей проник? Зачем этот унылый средневековый колорит?
    — Я здесь подрабатываю. Ночным сторожем. Итак, второе дополнение?
    Черт понимающе кивнул и сварливо ответил:
    — Что вам всем сдалось это бессмертие? Хорошо, второй пункт принимается с дополнением: «За исключением случаев, когда вред существованию и здоровью клиента причинен исполнением желаний клиента». Иначе, сам понимаешь, мне нет никакого интереса.
    — Ты, конечно, будешь очень стараться, чтобы такой вред случился?
    Черт усмехнулся.
    — Третье дополнение, — сказал Анатолий. — Штрафные санкции. Если черт не сумеет выполнить какое-либо желание клиента, то договор считается односторонне расторгнутым со стороны клиента. Черт обязан и в дальнейшем выполнять все желания клиента, однако никаких прав на бессмертную душу клиента у него в дальнейшем уже не возникает. Договор также считается расторгнутым, если черт не сумеет поймать клиента на неточной формулировке до скончания времен.
    Черт помотал головой.
    — А придется, — сказал Анатолий. — Иначе для меня теряется весь смысл. Ты ведь рано или поздно меня подловишь на некорректно сформулированном желании…
    Черт кивнул.
    — И я буду обречен на вечные муки. Зачем мне такая радость? Нет, у меня должен быть шанс выиграть. Иначе неспортивно.
    — Многого просишь… — пробормотал черт.
    — Неужели сомневаешься в своей способности исполнить мои желания?
    — Не сомневаюсь. Контракт составляли лучшие специалисты.
    — Ну?
    — Хорошо, третье дополнение принято. Что еще?
    — Четвертое дополнение. Черт обязан не предпринимать никаких действий, ограничивающих свободу клиента или процесс его свободного волеизъявления. Черт также не должен компрометировать клиента, в том числе и путем разглашения факта существования договора.
    — Это уже лишнее. — Черт пожал плечами. — Насчет разглашения — у нас у самих с этим строго. С меня шкуру сдерут, если вдруг… А насчет свободы… Допустим, устрою я землетрясение, завалю это здание камнями, что из того? Ты все равно будешь жив, согласно дополнению два, и потребуешь вытащить себя на поверхность, согласно основному тексту договора.
    — А вдруг у меня рот окажется песком забит?
    — Перестраховщик, — презрительно сказал черт. — Хорошо, принято твое четвертое дополнение.
    — Пятое. Черт осуществляет техническую поддержку все время действие договора. Черт обязан явиться по желанию клиента в видимом только клиенту облике и объяснить последствия возможных действий клиента, ничего не утаивая и не вводя клиента в заблуждение. По первому же требованию клиента черт обязан исчезнуть и не докучать своим присутствием.
    — Сурово. — Черт покачал головой. — Подготовился, да? Хорошо, принято.
    — Подписываем, — решил Анатолий.
    Черт порылся во внутреннем кармане пиджака и вытащил несколько сложенных листков. Быстро проглядел их, выбрал два листа и щелчком отправил по полу Анатолию.
    — Внеси дополнения, — сказал Анатолий.
    — Зачем? Стандартная форма номер восемь. Неужели ты думаешь, что твои дополнения столь оригинальны?
    Толик поднял один лист, развернул. Отпечатанный типографским способом бланк был озаглавлен «Договор Человека с Нечистой Силой. Вариант восемь».
    Дополнения и в самом деле совпадали.
    — Кровью, или можно шариковой ручкой?
    — Лучше бы кровью… — замялся черт. — У нас такие ретрограды сидят… Нет, в крайнем случае…
    Анатолий молча достал из склянки со спиртом иглу, уколол палец и, окуная гусиное перышко в кровь, подписал бланки. Вернул их черту вместе с чистой иглой и еще одним пером. Черт, высунув кончик языка, подписал договор и перебросил через пентаграмму один экземпляр.
    — Дело сделано, — задумчиво сказал Анатолий, пряча бланк в карман. — Может, спрыснем подписание?
    — Не пью. — Черт осклабился. — И тебе не советую. По пьяной лавочке всегда и залетают. Такие желания высказывают, что ой-ей-ей… Могу идти?
    — А пентаграмму стирать не обязательно?
    — Теперь — нет. Договор же подписан. Слушай, где ты такой качественный мел взял? Палец до сих пор болит!
    — В духовной семинарии.
    — Хитрец… — Черт погрозил ему пальцем. — Мой тебе совет. Можно сказать — устное дополнение. Если пообещаешь не пытаться меня обмануть, то я тоже… отнесусь к тебе с пониманием. Весь срок, что тебе изначально был отпущен, не трону. Даже если пожелаешь чего-нибудь необдуманно — ловить на слове не стану. И тебе хорошо — будешь словно сыр в масле кататься. И мне спокойнее.
    — Спасибо, но я постараюсь выкрутиться.
    — Это желание? — хихикнул черт.
    — Фиг тебе! Это фигура речи. Лучше скажи, почему у тебя такой короткий хвост?
    — Ты что, много чертей повидал? Нормальный хвост.
    — Я ведь могу и пожелать, чтобы ты ответил…
    — Купировали в детстве. Длинные хвосты давно не в моде.
    На прощание черт смерил Анатолия обиженным взглядом, погрозил пальцем — и исчез. Через мгновение в воздухе возникла кисть руки, пошарила, сгребла бутерброд, бутылку кефира и исчезла.
    А Толик пошел за заранее приготовленной тряпкой и ведром воды — стереть с пола пентаграмму. Для бедного студента работа ночным сторожем в музее очень важна.

    Первый раз черт появился через месяц. Анатолий стоял на балконе общежития и смотрел вниз, когда за левым, как положено, плечом послышалось деликатное покашливание.
    — Чего тебе? — спросил Толик.
    — Тебя гложут сомнения? Ты раскаиваешься в совершенном и хочешь покончить самоубийством? — с надеждой спросил черт.
    Толик засмеялся.
    — А, понимаю… — Черт по-свойски обнял Толика за плечи и посмотрел вниз. — Красивая девчонка, ты прав! Хочешь ее?
    — Ты ведь не можешь влиять на души людей.
    — Ну и что? Большой букет белых роз — она любит белые… тьфу, что за пошлость! Потом подкатываешь на новеньком «Бентли»…
    — У меня и велосипеда-то нет.
    — Будет! Ты чего, клиент?
    — Будет, — согласился Толик, не отрывая взгляда от девушки. — Я не спешу.
    — Ну? Давай формулируй. Обещаю, в этот раз не стану ловить тебя на деталях! Итак, тебе нужен букет из девяносто девяти белых неколючих роз, оформленный на тебя и не числящийся в розыске исправный автомобиль…
    — Изыди, — приказал Толик, и черт, возмущенно крякнув, исчез.
    В последующие годы черт появлялся регулярно.

    Профессор, доктор исторических наук, автор многочисленных монографий по истории средних веков, сидел в своем кабинете перед зеркалом и гримировался. Для пятидесяти лет он выглядел неприлично молодо. Честно говоря, без грима он выглядел на тридцать с небольшим. А если бы не проведенная когда-то пластическая операция, то он выглядел бы на двадцать.
    — Все равно твой вид внушает подозрения, — злобно сказал черт, материализовавшись в кожаном кресле.
    — Здоровое питание, йога, хорошая наследственность, — отпарировал Толик. — К тому же всем известно, что я слежу за внешностью и не пренебрегаю косметикой.
    — Что ты скажешь лет через пятьдесят?
    — А я исчезну при загадочных обстоятельствах, — накладывая последний мазок, сказал Толик. — Зато появится новый молодой ученый.
    — Тоже историк?
    — Зачем? У меня явная склонность к юриспруденции…
    Черт сгорбился. Пробормотал:
    — Все выглядело таким банальным… А ты не хочешь стать владыкой Земли? Как это нынче называется… президентом Соединенных Штатов?
    — Захочу — стану, — пообещал Толик. — Я, как тебе известно…
    — …не спешу… — закончил черт. — Слушай, ну хоть одно желание! Самое маленькое! Обещаю, что выполню без подвохов!
    — Э, нет, — пробормотал Толик, изучая свое отражение. — В это дело лучше не втягиваться… Ну что ж, меня ждут гости, пора прощаться.
    — Ты меня обманул, — горько сказал черт. — Ты выглядел обыкновенным искателем легкой жизни!
    — Я всего лишь не делал упор на слове «легкая», — ответил Толик. — Все, что мне требовалось, — это неограниченное время.
    В дверях он обернулся, чтобы сказать «изыди». Но это было излишним — черт исчез сам.

Максим Дубровин
ЛОВУШКА ДЛЯ КЛАУСА КИНКЕЛЯ

    — Девочка, а девочка… как там, в будущем?
    — Зашибись!
С. Лукьяненко.
    «…в дальнейшем — «Корпорация», в лице управляющего, действующего на основании «Закона об отторжении физического тела», с одной стороны, и гражданин Федерации Клаус Кинкель, в дальнейшем именуемый «Клиент», с другой стороны, заключили настоящий договор (далее по тексту «Договор») о нижеследующем:
    1. Предмет Договора
    1.1. Предметом Договора является физическое тело Клиента, отторгаемое Клиентом в пользу Корпорации в обмен на услуги Корпорации.
    2. Корпорация обязуется:
    2.1. Предоставить дисковое пространство на своем сервере для хостинга виртуальной личности Клиента.
    2.2. Принимать все меры для обеспечения безопасности виртуальной личности Клиента на время действия Договора.
    2.3. Предоставлять Клиенту консультационные услуги по средствам пользования виртуальной личностью.
    3. Обязанности Клиента:
    3.1. Клиент обязуется предоставить свое физическое тело в пользование Корпорации.
    3.2. Клиент отказывается от всех прав телообладателя.
    4. Срок действия Договора
    4.1. Настоящий Договор вступает в силу с момента его подписания и действует сроком 99 (девяносто девять) лет.
    4.2. Срок действия Договора не может быть изменен в сторону увеличения.
    4.3. По истечении срока Договора виртуальная личность Клиента стирается из базы данных Корпорации, после чего Клиент считается умершим.
    5. Форс-мажор
    5.1. В случае возникновения обстоятельств непреодолимой силы, как то: война, боевые действия, общественные беспорядки, забастовки, стихийные бедствия, хакер-атаки и т. д., а также принятия государственными органами законов, решений, нормативных актов, делающих невозможным выполнение Корпорацией обязательств по Договору, Корпорация оставляет за собой право на расторжение Договора в одностороннем порядке. При этом никакой ответственности перед виртуальной личностью Клиента Корпорация не несет.
    6. Другие условия.
    6.1. Уважая право личности на исключительность, Корпорация обязуется не тиражировать личность Клиента.
    6.2. В качестве акта доброй воли Корпорация берет на себя обязательства по уходу за могилой Клиента.
    6.3. Корпорация не имеет имущественных претензий на собственность Клиента, каковая распределяется между наследниками согласно имущественному законодательству или завещанию.
    6.4. Настоящий Договор составлен и подписан в одном экземпляре. Корпорация обязуется хранить его весь срок действия Договора».

    — Где галочка — распишитесь.
    Галочка стояла в графе «Клиент», а в графе «Корпорация» стояла размашистая подпись управляющего. Клаус медлил. Агент был невозмутим.
    — А почему договор в одном экземпляре?
    — В большем нет необходимости. Виртуал всегда сможет воспользоваться отсканированным вариантом.
    — Виртуал?
    — Извиняюсь, профессиональный жаргон. Ваша виртуальная личность.
    — Вы так говорите, будто он — это буду уже не я.
    — Ни в коем случае! В демонстрационном режиме вы имели возможность убедиться в аутентичности виртуальной личности.
    — Так то — демонстрация.
    — Никакой разницы, технология одна. Вы останетесь самим собой. А вот ваши возможности возрастут тысячекратно.
    Агент искушал грамотно, со знанием дела и без лишней суеты.
    Клаус прислушался к себе. Действие наркотика заканчивалось, возвращалась боль. Стараясь не обращать на нее внимания, Клаус попытался пошевелить пальцами ног. Получилось или нет — под одеялом видно не было. Ног Клаус не чувствовал, зато боль в них ощущал почти непрерывно.
    — Поднимите одеяло, — сказал он агенту. Тот с готовностью выполнил просьбу.
    Нет, пальцы, конечно, не шевелились. Нарушенные рефлексы не восстанавливаются. В палате запахло мочой.
    — Гражданин Кинкель, вы ведь для себя давно все решили. Жалкое существование в инвалидном кресле не для вас. Ваша деятельная натура требует большего, и это большее Корпорация готова вам предоставить…
    — В обмен на мое тело.
    — Мы хотим вам добра.
    — Вы хотите мои почки! И печень!
    — Посмотрите правде в глаза, — агент усилил нажим, — у вас нет другого выхода. Вы не сможете ходить и никогда не сядете за руль. Гонки закрыты для вас навсегда, если вы, конечно, не согласны на ралли в инвалидных колясках.
    Удар пришелся в самую точку. В последнее время Клауса преследовал один и тот же кошмар. Ему снился миланский автодром. Пестрые болиды соперников один за другим проносятся мимо, оставляя на трассе черные дуги следов и взвизгивая на поворотах. Он силится догнать их, изо всех сил жмет на педали, но вдруг обнаруживает себя не в кабине родного кара, а в коляске с мопедным моторчиком… В этом месте он всегда просыпался.
    — Мне не понятна графа 4.2. Что значит «срок не может быть изменен в сторону увеличения»?
    — Девяносто девять лет — максимальный срок действия Договора.
    — А минимальный какой?
    — Минимального срока нет. Виртуал может в любой момент прервать Договор в одностороннем порядке, уведомив представителя корпорации. Без права на возмещение в какой-либо форме.
    — И как это будет выглядеть?
    — Его просто сотрут.
    — Вроде самоубийства, да?
    — Мы используем термин «досрочное освобождение дискового пространства».
    — И много у вас «досрочников»?
    — Это закрытая информация. Могу лишь сказать, что они есть. Всемогущество виртуала не всякому приходится по душе.
    Выстрел боли в позвоночнике напомнил Клаусу, что он еще на этом свете. От всемогущества отделяла лишь одна подпись, но последний шаг он сделать не решался.
    — Я смогу там?..
    — К вашим услугам будут все автодромы мира, плюс конструктор для создания любых трасс на ваш вкус. Самый широкий выбор болидов. И главное — безопасность. Никакой идиот не выскочит на гоночное полотно и не бросится под колеса.
    — Вы всю мою биографию изучили? — со злобой спросил Клаус.
    — Это обычная процедура, — невозмутимо ответил агент. — Нам необходимо знать о вас все. Обстоятельства увечья — в том числе. Приобретая ваше тело, мы вкладываем в него средства в надежде получить прибыль, поэтому интерес Корпорации не праздный. Наши специалисты тщательно изучили вашу генетическую карту, документацию по катастрофе и заключение медиков о физическом состоянии вашего организма. Вам повезло: геном у вас чистый, что большая редкость в наши дни, а в катастрофе пострадал лишь позвоночник и спинной мозг в грудном отделе — это, увы, безвозвратно. Почти все ваши органы пригодны к трансплантации и, скажу по секрету, даже найдены реципиенты для них.
    — Уже распродали меня по кусочкам?
    — Зря вы кипятитесь, Клаус. Подумайте, скольким людям вы можете помочь, а скольким еще дадите возможность увидеть мир!
    — В каком смысле? — удивился Клаус.
    — В буквальном. У вас ведь нет детей? А теперь будут.
    — Вы имеете в виду…
    — Да, ваши сперматозоиды.
    — И их тоже?!
    — Не пропадать же добру.
    — Вы с таким цинизмом об этом говорите.
    — Работа такая, — жестко сказал агент.
    Он понял, что в душе Клаус давно решился, и Клаус увидел, что агент понял, и от этого гонщику стало стыдно и противно. Но тут боль в ногах достигла пика, и думать о чем-либо, кроме нее, стало невозможно.
    В палату вошла медсестра.
    — Господин Кинкель, укол.
    — Не нужно, — сказал он и добавил, обращаясь к агенту, — я подпишу, дайте ручку.
    Он поставил подпись рядом с галочкой и в последний раз посмотрел на уже не принадлежащее ему тело. Даже боль отступила, отчаявшись победить. В голову пришла запоздалая мысль.
    — А назад? — робко спросил он.
    — Назад — никак, нет таких технологий. И потом, куда?

    Старт Клаус проиграл, пропустив вперед две «Феррари» и «Порш», и вошел в поворот лишь четвертым. Следом ехали «Тойота» и «Ягуар», остальные быстро отстали и слились в разноголосо жужжащий поток. «Порш» тут же постарался обойти «Феррари», но они сообща вытеснили нахала на траву, чем не замедлил воспользоваться Клаус. Он проскочил в образовавшийся на секунду зазор, и следующие пять кругов держался вторым. На шестом в хвост пристроилась «Тойота» и, после нескольких неудачных попыток, ухитрилась проскользнуть вперед, протащив за собой два «Порша» и «Ягуар». К пятнадцатому кругу Клаус отыграл две позиции и снова стал четвертым, после «Феррари», «Порша» и наглой «Тойоты». Но во время очередного пит-стопа заглох мотор у «Порша», и Клаус стал третьим, а на тридцать втором круге с «Тойоты» слетел подголовник и распорядитель снял ее с гонки. Упрямая «Феррари» долго не хотела уступать лидерство, пока не замешкалась на дозаправке. Последние три круга Кинкель проехал первым.
    Обливаться шампанским во время награждения Клаус не стал, дурацкая традиция успела давно надоесть. Даже не переодевшись, он нырнул в салон лимузина и велел шоферу ехать домой. Кубок полетел на пол.
    Лимузин был укомплектован белым кожаным салоном, вместительным баром и сексуальной мулаткой по имени Ханна.
    — Кто победил, дорогой? — спросила Ханна, поднимая награду и смахивая с нее несуществующие пылинки.
    — Угадай, — неприязненно ответил Клаус.
    — Я была в тебе уверенна, — она дунула в кубок и плеснула туда мартини. — Мы поставим его на полку к остальным.
    — Сомневаюсь, что там осталось место.
    — Ты прав, — согласилась она, поразмыслив. — Места не осталось. Хорошо, тогда мы отнесем старые кубки в подвал, и полка опять будет свободна. Здорово я придумала?
    — Дура.
    — Ладно, — не обиделась Ханна, — можно повесить новую полку рядом со старой. Получится красиво. Идет?
    — Заткнись, пожалуйста.
    Ханна улыбнулась и замолчала.
    Клаус попытался вспомнить, сколько наград он взял за последние пять лет. Выходило больше сорока. Во всех заездах он неизменно приходил первым, и сначала это нравилось. Никогда в своем реальном теле Клаусу не удавалось добиться таких великолепных результатов. В лучшем случае протискивался в первую шестерку. Теперь же наоборот, проиграть — становилось проблемой.
    Неладное он заметил после третьей победы. Вроде бы все было достоверно: соперники если проигрывали, то секунды, если сходили с дистанции, то по уважительным причинам, и уж если пропускали вперед, то лишь для того, чтобы тут же вцепиться в хвост и не отставать ни на сантиметр. Но проигрывали они всегда.
    Тогда Клаус решил «слить» ралли. На последнем круге он намеренно пропустил вперед соперника и пришел вторым. Однако удовлетворения это не принесло, и Клаус долго не мог понять, почему. Много позже, свыкшись с новой ролью, и проведя ряд экспериментов, он осознал, в какую ловушку попал.
    Все, абсолютно все в этом мире зависело от него! Но, вместе с тем — и Клаус осознал это совершенно ясно — от него не зависело ровным счетом ничего.
    Он повернулся к Ханне.
    — Откуда у тебя такое имя? Впервые встречаю мулатку, которую зовут Ханна.
    — Ты сам дал мне это имя, разве не помнишь? Он не помнил.
    — А как тебя раньше звали?
    — Хильда.
    — Еще лучше. Мулатку не могут звать Хильдой!
    — Как скажешь дорогой, это