Скачать fb2
Философские обители

Философские обители

Аннотация

    Книга раскрывает секреты алхимии, зашифрованные в памятниках гражданской архитектуры старой Франции. Фулканелли больше, чем кто-либо, уделил внимание практическим вопросам традиционной науки, собрав воедино различные ее части. Автор подробно описал все операции Делания, однако, намеки, а то и прямые советы разбросал по разным главам. Так что разгадывание философской мозаики-ребуса уже само по себе доставит наслаждение читателю.
    Предмет книги не сводится исключительно к алхимическим тайнам. Автор предпринимает обширный экскурс в историю, лингвистику, искусствоведение, филологию и краеведение, выказывая феноменальную эрудицию.
    Книга снабжена научным аппаратом и иллюстрациями.


Фулканелли Философские обители

    и связь герметической символики с сакральным искусством и эзотерикой Великого Делания
    в сопровождении предисловий к первым трём изданиям, выполненных ЭЖЕНОМ КАНСЕЛЬЕ,
    иллюстраций Жюльена Шампаня и новых фотографий

Олег Фомин. Неузнанный король священного искусства

    «Философские Обители» — пожалуй, самая лучшая книга из числа тех, что когда-либо были написаны о алхимии. Во-первых, ни у кого из исследователей этой древней и вечно юной дисциплины не вызывает сомнений, что Фулканелли (каково бы ни было его настоящее имя) подлинный Адепт, а следовательно, в его трудах содержатся намёки, пользуясь которыми сведущий искатель, расшифровав причудливую вязь символов и аллегорий, сможет догадаться, о каких же собственно субстанциях и процессах идёт речь, особенно учитывая то, что легендарный Мастер более чем щедр и скован лишь необходимостью хранить молчание по поводу действительно важнейших вещей, но даже и здесь он с подлинным милосердием даёт шанс возлюбленным науки обнаружить ключ к Великому Деланию. Во-вторых, «Философские Обители» поистине энциклопедичны. Об этом можно судить хотя бы по названиям глав первой части книги.
    Труды о алхимии, как правило, посвящены либо непосредственно описанию различных сторон Великого Делания, либо истории алхимии. Первые, собственно, и есть алхимические трактаты таких Мастеров, как Альберт Великий, Раймонд Луллий, Николай Фламель, Василий Валентин, Космополит, Михаил Майер и немногих других. Отчасти сюда можно также присовокупить «беллетристические» иносказания Адептов — Франсуа Рабле, Савиньёна де Сирано Бержерака, Валентина Андреэ. Вторые написаны не-Адептами, и задача у них несколько отличная: рассказать о драматической судьбе алхимиков прошлого с попыткой «перевести на обычный язык» их символы и теории (Жак Саду), выявить структуру мифо-герметического языка с религиоведческой точки зрения (Мирча Элиаде), показать психологические аспекты философской практики (Карл-Густав Юнг).
    «Философские Обители» сочетают и то, и другое. Разумеется, перед нами не механическое сочленение, а естественное и органическое единство. Читая эту удивительную книгу, не перестаёшь задаваться вопросом: что это, алхимический трактат или культурологические штудии? Фулканелли последовательно повествует об истории алхимии, этимологии самого этого понятия, герметическом символизме памятников архитектуры. Не скупясь на подробности, описывает он убранство алхимической лаборатории, чётко разводит алхимические и спагирические методы и задачи, рассказывает о секретном языке алхимиков — герметической кабале, иногда именуемой корнесловием. И только после этого увлекательнеишего дискурса переходит непосредственно к описанию философских Обителей.
    Что в понимании Фулканелли есть «философская Обитель»? На первый взгляд может показаться, что речь здесь идёт о святых обителях, где отрешившиеся от земной суеты монахи трудятся у печей, сплошь покрытых изразцами герметического содержания. Ora et labora… Однако «философской Обителью» для Фулканелли может быть совершенно всё что угодно. Эжен Канселье, ученик великого и, возможно, последнего Мастера в предисловии к третьему изданию книги в частности написал: «Под философской обителью Фулканелли понимал всякое символическое вместилище герметической Истины, независимо от его природы и размеров. Например, крохотную изящную вещицу в витрине, живописную деталь на листе или картине, архитектурный памятник или какую-либо его часть, развалины, жилище, замок или церковь, взятые во всей их целостности». Одним словом, философская обитель — это место, где обитает алхимическое знание. Впрочем, Евгений Головин предлагает перевод: «Философские Дворцы», что имеет свой резон: в «Готических соборах» речь идёт о культовых сооружениях, а в этой книге — о «гражданской» архитектуре (дворцах, домах или усадьбах). Однако под понятие «дворца» не подпадают ни солнечные часы, описываемые Фулканелли, ни скульптурная группа в усыпальнице Франциска II. Поэтому если «обители» и менее точный, зато более подходящий вариант.
    О Фулканелли написано уже достаточно, чтобы нам здесь не повторяться. Скажем лишь самое необходимое, особенно учитывая то, что о Мастере и не так уж много известно. Его инкогнито поднимало и продолжает поднимать толки о том, кем же на самом деле был Фулканелли. Говорили, что это собственно Эжен Канселье (но даже несхожесть стилей обоих авторов опровергает подобную догадку), назывался также Жан-Жюльен Шампань, проиллюстрировавший «Готические соборы» (однако непонятно, зачем было Шампаню, «Апостолу герметической науки», а именно такие слова написаны на его надгробии, брать себе псевдоним), кое-кто считал, что Фулканелли — это Пьер Дюжоль (при этом не бралось в расчёт, что у Дюжоля уже был псевдоним — Магафон). Известны и другие версии, ещё менее состоятельные. Однако сколь бы бесплодной ни была попытка поднять завесу над этой тайной, при внимательном чтении «Философских Обителей» бросается в глаза одна деталь, которая, возможно, и заставила отождествлять неизвестного Мастера с Пьером Дюжолем (Валуа). Как справедливо отметили внимательные читатели, Фулканелли не раз выказывает явные симпатии древней династии Валуа, ведущей происхождение ещё от кельтских властелинов. При этом Мастер достаточно бесцеремонно, приводя кабалистические прибаутки, пишет о Меровингах — и совсем уничижительно о более поздних французских королевских фамилиях. От нашего взгляда не укрылось и то, что во второй части «Философских Обителей», в главе «Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского» Фулканелли буквально-таки осыпает похвалами жену Карла VIII (Валуа) и Людовика XII (Валуа) Анну Бретонскую (опять-таки Валуа). Эта глава показывает нам, что Мастер хорошо умел не только отыскать философскую обитель, но и придать статус таковой любому памятнику старой Франции. Чрезмерное восхищение Мастера вкупе с указанным обстоятельством наводит на мысль, что он и сам был из рода Валуа. Впрочем, это не более чем догадка.
    О Фулканелли часто говорят: «он не умер». Таинственный Адепт, скрывавшийся за псевдонимом Фулканелли, стал в XX веке таким же мифом, как в своё время Николай Фламель. Фулканелли исчез во время Второй мировой войны, а потом, много лет спустя, повстречался своему ученику Эжену Канселье в Испании. Видели его и другие. Фулканелли предсказал появление атомной бомбы, поэтому после войны его разыскивали спецслужбы. Разумеется, безуспешно. Может быть, и сейчас он, неузнанный Король священного Искусства, скитается в нашем дольнем мире, тайно направляя истинных сынов ведения к миру горнему? Бог весть.
    «Философские Обители» — особенно финал книги — окрашены в апокалиптические тона. Однако Фулканелли никого не собирается стращать. Он всего лишь напоминает о том, что всему положен свой предел и срок. Вслед за смертью, с которой, по словам Мастера, как раз и начинается Великое Делание, неизменно приходит воскресение.
    Олег Фомин
    Красногорск, лето 2003

Необходимые замечания

    Написанные Адептами алхимические трактаты, как старые, так и новые, крайне трудны, если вообще возможны для перевода. Отсюда многочисленные нарекания знатоков и любителей алхимии по поводу каждого нового переводного издания на эту тему. Существует даже мнение (Е. Головин), согласно которому переводы алхимических трудов бессмысленны, ничего не дадут практикующему и могут быть использованы лишь для ознакомления, вслед за чем непременно должно последовать чтение в оригинале.
    Дело в том, что подобного рода книги основаны на так называемой фонетической кабале, особом языке посвящённых. Анаграммы, паронимические аттракции, ребусы составляют если и не сущностное их зерно, то по крайней мере являются открытыми (для сведущего) вратами к их пониманию. К тому же каждый переводчик алхимических трудов, будучи в той или иной мере знатоком священной дисциплины, имеет склонность переводить те или иные понятия (например, первая материя, масло стекла, сульфур), а также любые неоднозначные словесные обороты и конструкции в соответствии с собственным своим пониманием и представлением. Но кто из этих переводчиков осмелится назвать себя Адептом? Руководствуясь таковыми соображениями, пускай и чрезмерно утяжелив перевод, мы снабдили практически все (за исключением тех случаев, где они от раза к разу в одном и том же контексте повторяются) понятия, имена и обороты написанием оригинала, то есть помимо перевода привели в скобках, по мере необходимости, исходный текст. Таким образом, перед нами практически оригинальный текст труда Фулканелли, связанный русскими грамматическими и синтаксическими конструкциями.
    В издании выдержана авторская система курсивов и малых капителей. Последовательно воспроизведён текст полностью набранный курсивом и курсивные написания, инвертированные в обычный шрифт (предисловия Э.Канселье). Названия работ, на которые ссылаются Фулканелли и Канселье, даны курсивом и без кавычек, что в точности соответствует оригиналу. То же касается и научного аппарата. В подстрочных примечаниях названия книг приведены и в оригинале, и в переводе. Например:
    Имя автора в оригинале. Название книги в оригинале. — Имя автора в переводе. Название книги в переводе. — Выходные данные в оригинале с сохранением всех особенностей французской библиографии.
    Там, где заканчивается подстрочное примечание Фулканелли или Канселье и начинается примечание переводчика или редактора, сноски выглядят так:
    Примечание Фулканелли или Канселье. — Фулканелли или Э.К.
    Примечание переводчика или редактора. — Инициалы редактора. (Инициалы переводчика не приводятся.)
    Подстрочные примечания Фулканелли обозначены арабскими цифрами, нумерация примечаний с каждой последующей страницы начинается с цифры «1» (в соответствии с оригиналом). Подстрочные примечания переводчика и редакторов обозначены звёздочками. Поскольку большинство примечаний принадлежит переводчику, Владилену Каспарову, инициалы последнего не приводятся. Примечания Олега Фомина обозначены О.Ф., Владимира Карпца — В.К.
    Для удобства чтения обширных редакторских подстрочных примечаний оставлены лишь самые необходимые.
    В конце книги содержатся комментарии: О. Фомина (преимущественно кабалистические, религиоведческие и культурологические), ссылки на них отмечены строчными римскими цифрами, а также В. Карпца (в основном исторические и богословские), эти ссылки обозначены строчными латинскими буквами (в обоих случаях выдержана сквозная нумерация).
    Мы сохранили расположение иллюстраций, приводимых Фулканелли и Канселье, в том порядке и точно на том месте, как и в оригинале (в издании, взятом нами за основу, ссылки на иллюстрации в большинстве случаев приводятся либо значительно раньше, либо значительно позже самих иллюстраций). Ссылки на иллюстрации приводятся по ходу текста и в соответствии с оригиналом римскими цифрами, однако в квадратных скобках. Иллюстрации с оборотной стороны снабжены подписями, пронумерованными римскими цифрами, точно так же, как и во французском издании.
    Наше издание, как и французское, снабжено указателем, однако со значительными расхождениями: не во всех случаях одно и то же понятие переводилось одинаково (в зависимости от контекста), следовательно, и ссылки указателя на те или иные страницы различаются. Кроме того, для удобства названия книг, на которые ссылаются Фулканелли и Канселье, в указателе даны курсивом, мифологические и исторические персоналии — прописными буквами (в последнем случае прописными буквами обозначено ключевое слово, в скобках — дополнительное), все остальные понятия — обычным шрифтом. Ссылки на комментарии и подстрочные примечания переводчика и редакторов в указателе не даются за исключением тех случаев, когда в подстрочном примечании приводится перевод содержащихся в текстах Фулканелли и Канселье латинских или каких-либо других слов и сочетаний, не переведённых ими самими на французский язык.
    В нашем издании принята система сокращений для наиболее часто повторяющихся ссылок на уже существующие на русском языке книги. Тексты, на которые ссылаются или которые цитируют Фулканелли и Канселье, сверены по ранее опубликованным переводам и приведены с последними в полное соответствие.
    Используются следующие сокращения:
    ДКМ. — Василий Валентин. Двенадцать ключей мудрости. — М.: Беловодье, 1999.
    ИС. — Бержерак Сирано де. Иной свет, или Государства и империи Луны. // В сб.: Зарубежная фантастическая проза прошлых веков. — М.: Правда, 1989.
    КЭА. — Канселье Эжен. Алхимия. — М.: Энигма, 2002.
    Олег Фомин

    Фронтиспис. Руан. Усадьба Бургтерульд. Саламандра (XVI в.).

Предисловия

    Братьям Гелиополиса

К первому изданию

    Алхимия, которую долгое время считали химерой, всё более привлекает к себе внимание научного мира. Работы учёных о строении материи, их недавние открытия со всею очевидностью доказывают возможность разложения химических элементов. Теперь уже никто не сомневается, что тела, прежде считавшиеся простыми, на самом деле сложны, и гипотеза о неделимости атомов больше уже не находит себе сторонников. Мироздание утеряло обманчивую косность, и вчерашняя ересь превратилась сегодня в догму. Действуя на удивление схожим образом, хотя и с различной силой, жизнь проявляет себя в трёх прежде разделённых царствах, оказавшихся тождественными. Происхождение и жизненная сила трёх элементов прежней классификации оказались одинаковы. Косная субстанция открылась как живая. Существа и вещи эволюционируют, бесконечно порождая новые образования. Благодаря многократным обменам и сочетаниям они отдаляются от первоначального единства лишь для того, чтобы в результате последовательных разложений вновь обрести исконную простоту. Божественная гармония великого Целого — огромный круг, по которому движется вечно деятельный Дух, и центром этого круга служит уникальная живая частица, истёкшая из творческого Слова.
    Сбившись с дороги, современная наука пытается на неё вернуться, понемногу впитывая в себя древние представления. Как и в прежних цивилизациях, прогресс человечества подчиняется неоспоримому закону вечного возвращения. Вопреки всему Истина в конце концов одержит верх, хотя приближаемся мы к ней медленно, с трудом, извилистыми путями. Рано или поздно здравый смысл и простота одолеют предрассудки и пустые разглагольствования, «ибо, — как учит Писание, — нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» (Матф. 10:26).
    Не следует, однако, думать, что традиционная наука, различные части которой Фулканелли собрал воедино, излагается в настоящем труде в общедоступной форме. Автор вовсе не стремился к этому, и просчитается тот, кто надеется познать тайное учение путём простого прочтения. «Наши книги не для всех, — не раз повторяли старые Мастера, — хотя прочесть их мы предлагаем каждому». Чтобы усвоить основы науки, которая никогда не переставала быть эзотерической, необходимо приложить немалые усилия. Поэтому Философы и утаили её начала от непосвящённых, скрыли древнее знание за завесой слов и аллегорий.
    Невежда не простит алхимикам их верности суровой дисциплине и законам, которым те добровольно следовали. Не избежит, я знаю, подобного упрёка и мой учитель. Но ему прежде всего приходилось выполнять божественную волю, подательницу света и откровения. К тому же он должен был подчиняться общему правилу Философов, которое требует от посвящённых неукоснительно соблюдать тайну.
    В эпоху античности, и особенно в Египте, это изначальное требование относилось ко всем наукам и техническим видам искусства. Художники по эмали и стеклу, золотых и серебряных дел мастера, мастера по керамике и литью трудились в храмах. Рабочий персонал цехов и лабораторий был частью сакральной касты и по существу состоял в ведении жрецов. Начиная со средних веков и по XIX в. история пестрит многочисленными примерами подобных организаций, будь то рыцарство (Chevalerie), монастырские ордена, франкмасонство, цеховые корпорации, компаньонам:. Эти многочисленные ассоциации, ревниво хранившие тайны своей науки или своего ремесла, всегда носили мистический или символический характер, в них соблюдались принятые издревле обычаи и практиковалась религиозная мораль. Известно, например, каким большим уважением в глазах монархов и князей пользовались художники-витражисты и как те препятствовали разглашению тайн, связанных с благородным искусством работы по стеклу.
    Эти строгие правила имеют глубокий смысл, и их причина, на наш взгляд, проста: привилегия владеть знаниями должна принадлежать узкому кругу людей. Когда знания становятся общедоступными, когда они распространяются без разбора и массы слепо пользуются ими, самые прекрасные открытия приносят больше вреда, чем пользы. Природа человека влечёт его к злу. То, что могло бы принести ему благо, чаще всего обращается в свою противоположность и в конечном итоге становится орудием его падения. Современные способы ведения войны, увы — самое разительное и самое печальное свидетельство пагубного состояния человеческого ума. Homo homini lupus*.
    Несправедливо перед лицом столь серьёзных опасностей порочить память наших великих предков незаслуженной укоризной за то, что они изъяснялись излишне замысловато. Надо ли их осуждать всем скопом и презирать за частые недомолвки? Философы поступают мудро, обходя свои труды молчанием и облекая свои откровения в притчи. Уважая общественные установления, они никому не наносят вреда и обеспечивают своё собственное спасение.
    Позволю себе рассказать по этому поводу одну историю.
    Почитатель Фулканелли, беседуя как-то раз с одним из наших знаменитых химиков, поинтересовался мнением последнего о трансмутации.
    — В принципе, думаю, это возможно, — ответил учёный, — хотя сомневаюсь, что процесс осуществим практически.
    — А если надёжный свидетель удостоверит, что видел превращение металлов своими глазами, и предъявит неопровержимые доказательства, — возразил его оппонент, — что бы вы сказали тогда?
    — Я бы сказал, — заявил химик, — что такого человека следует безжалостно предать суду и наказать как опасного преступника.
    После таких слов отнюдь не лишними представляются осторожность, крайняя сдержанность и полное соблюдение тайны. Кто после этого осудит Адептов за своеобразный стиль их творений? И кто возьмёт на себя смелость бросить первый камень в автора этой книги?
    Не следует, однако, делать вывод, что из-за запрета ясно выражать мысли в трудах герметических философов ничего нельзя почерпнуть. Как раз наоборот, достаточно обладать малой толикой проницательности, чтобы верно их прочесть и понять основное.
    В ряду древних и современных авторов Фулканелли, без сомнения, один из самых убедительных и искренних. Он строит герметическую теорию на прочном основании, подтверждаёт её очевидными, опирающимися на аналогию, фактами и излагает её просто и внятно. Ход рассуждений Фулканелли так ясен и чёток, что читателю не надо прилагать больших усилий для усвоения основ нашего искусства. У него даже появится возможность приобрести немалое количество полезных сведений, с которыми он будет в состоянии приступить к Великому Деланию, перейдя таким образом от собственно спекулятивных знаний к их практическому воплощению.
    И тут он столкнётся с первыми трудностями, с многочисленными и непреодолимыми, на первый взгляд, препятствиями. Каждый ищущий встречает на своём пути эти камни преткновения, межевые столбы, о которые я сам не раз расшибал себе лоб. Ещё в большей степени хранит о них неизгладимые воспоминания мой учитель. Как и Василий Валентин, от которого он на самом деле и получил посвящение, он более тридцати лет безуспешно искал верное решение!
    Из милосердия к своим труждающимся братьям, дабы помочь им преодолеть преграды на их пути, Фулканелли больше, чем кто-либо, уделил внимание практической стороне дела. Его метод не такой, как у его предшественников; Фулканелли подробно описывает все операции Делания, разделив их на несколько частей. Он начинает рассмотрение той или иной стадии процесса в одной главе, продолжает в другой и заканчивает в третьей. Подобное дробление, превращающее Магистерий в своеобразный философский пасьянс, не отпугнёт сведущего исследователя, но быстро отвадит невежд, неспособных сориентироваться в этом лабиринте и установить необходимый порядок действий.
    Такова главная польза от труда, который Фулканелли представляет на суд просвещённого читателя, призванного составить себе понятие о нём с учётом значимости и самобытности этой работы и, по возможности, оценить его по заслугам.
    Наконец, было бы справедливо сказать несколько слов о замечательных, незаурядных рисунках Жюльена Шампаня. Прекрасный художник, он заслуживает самых восторженных похвал. Пользуюсь также случаем выразить особую признательность издателю, Жану Шемиту, чей строгий вкус и общепризнанная компетентность столь мастерски способствовали материальному воплощению Философских обителей.
    Эжен Канселье, F.С.Н.
    Апрель 1929 г.

Ко второму изданию

    Философские обители, новое предисловие к которым мы имеем честь предложить читателю, не должны были оказаться последней книгой Фулканелли. Завершая алхимическую трилогию ни с чем не сравнимой научной ценности, автор написал часть под названием Finis Gloriae Mundi (Конец Славы Мирской). К тому времени наш старый Мастер уже шесть лет как получил Философский Камень, который — об этом часто забывают — разделяется на Универсальный Эликсир и Порошок для трансмутации. Эти качества Камня делают Адепта обладателем тройного достояния — Ведения, Здравия, Богатства (Connaissance, Sante, Richesse), — благодаря которому его жизнь на земле становится сродни пребыванию в совершенном блаженстве библейского Рая. По-латыни Adeptus — тот, кто получит Дар Божий. Таинственное совмещение двух значений слова «Present» (1 — дар, подарок; 2 — настоящее) подчёркивает, что с этих пор Настоящее для него длится бесконечно. «Адептами называют себя в искусстве химии», Adepti dicuntur in arte chimica, уточняет Дюканж и приводит синоним «Мисты» (Mystœ), обозначающий, строго говоря, тех, кто достиг наивысшей степени посвящения (собственно έπόπται).
    «Ибо сей драгоценный предмет, — заявляет в своих Комментариях на Сокровище Сокровищ Анри де Линто, — включает в себя тайну Сотворения Мира, тайну величия Бога и его чудес. Будучи истинным солнцем, он выявляет своим светом вещи, дотоле скрытые во тьме».
    Космополит говорит о зеркале, которое показал ему Нептун в саду Гесперид. В этом зеркале он увидел отверстое Естество. То же зеркало, без сомнения, представлено на одном из любопытнейших герметических рисунков, украшающих ризницу церкви в Симьезе. Латинское изречение на рисунке говорит про след от дыхания на зеркале.
    FLATUS IRRITUS ODIT
    От напрасного дыхания оно тускнеет
    Разумеется, Зерцало Мудрости не имеет никакого отношения к зеркалу, отражающему видимые образы, будь последнее из металла, как в Древнем Египте, или из обсидиана, как в Риме Цезарей, равно как и к кристально чистой поверхности озёр, куда смотрелись на заре веков, и к сверкающему амальгамированному зеркалу наших дней. Именно простое зеркало, однако в виде выпуклой покатой линзы держит в руках двуликое Благоразумие — охранительница гробницы Франциска II в соборе св. Петра в Нанте наряду со своими тремя компаньонками — Справедливостью, Силой и Умеренностью. В настоящей книге эти четыре великолепные статуи, выполненные в первое пятилетие XVI в., воспроизведены по подкрашенным гуашью карандашным рисункам нашего покойного друга Жюльена Шампаня, почившего 26 августа ровно двадцать пять лет назад. Жюльен Шампань был учеником Жана-Леона Жерома, как и наш общий друг, бедняга Мариано Анкон, возвышенной души художник — такие были лишь в античные времена, — умерший от нищеты в 1943 г. среди сотен своих полотен, загромоздивших небольшое жилище на улице Шапель в Сен-Уене, вскоре уничтоженное во время ужасной бомбардировки.
    После прочтения предупредительной надписи над эмблемой во францисканском монастыре у нас создаётся впечатление, что прекрасное, несмотря на тяжёлый старческий затылок, создание, затаив дыхание, созерцает какую-то необычную сцену, предстоящую его взору.
    «В царстве Серы, — утверждаёт Космополит, — есть Зерцало, в коем видно всё Мироздание. Кто в него заглянет, может овладеть тремя аспектами Мудрости всего мира и стать сведущим в трёх Царствах, как Аристотель, Авиценна и многие другие, подобно остальным Учителям, узревшие в этом зерцале, как создавался мир» (О Сере, Coloniœ, 1616, р. 65).

    Двойная тайна рождения и смерти, непостижимая для мудрецов «века сего», тайна сотворения Мира и его трагического конца из-за безмерной людской алчности и гордыни — эти отнюдь не маловажные знания зримо явлены Адепту в Зерцале Искусства. Драгоценная сверкающая ртуть, отражающая в слегка выпуклой ванне блики на шариках с крестом, представлена на посвятительных виньетках, переведённых в прелестные забавные рисунки, которые Филипп де Маллери с присущим ему изяществом сделал для книжечки риторов коллежа иезуитов в Антверпене. Так мы расшифровываем и переводим буквенные обозначение RR.C.S.I.A. (Rhetoribus Collegii Societatis Iesu Antverpiæ) рядом с заголовком:
    «Typus Mundi, in quo eius Calamitates et Pericula nec non Divini, humanique Amoris Antipathia emblematicè proponuntur» (Образ Мира, в котором символически явлены невзгоды и опасности нашей жизни, а также несовместимость Любви Божественной и человеческой).
    Первое изображение недвусмысленно указывает на основной, если не единственный источник всех людских бед. Об этом говорит и латинская надпись, где в скобках её автор прибегает к фонетической кабале:
    Totus mundus in maligno (mail ligno) positus est; основание мира — дьявол (Древо Зла).
    Тут появляется Древо Познания Добра и Зла, древо книги Бытия, плоды с которого Адаму запретил вкушать Создатель, давший понять, что непослушание неизбежно приведёт к пагубным последствиям:
    «Ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь; in quocumque enim die comederis ex eo, morte morieris».
    Нас не удивляет, что запретное райское дерево здесь — дуб (chêne), множество плодов его — малые миры (petits mondes), прикреплённые к веткам своими крестообразными черешками. Обвив ствол нижней частью своего змеевидного тела, совратительница Ева, вызывающе выпятившая мясистую грудь, кладёт одно из этих необычных яблок в правую руку обольщённого спутника.
    Выискивать, к какой породе учёные Отцы Церкви причисляют древо, растущее посреди Сада Сладости, нет никакой надобности. В Тайне соборов Фулканелли достаточно подробно говорил об этом дубе, о его тесной символической связи с первоматерией алхимиков, повторять это излишне, не говоря уже об опасности затемнить или исказить мысль Адепта. Обратим лишь внимание на зайца за деревом на заднем плане картинки в Typus Mundi, грызущего редкую траву на лугу. Можно затем среди философских обителей, описанных Фулканелли, сослаться на украшенный камин Луи д'Эстиссака, судя по всему, ученика Франсуа Рабле, и поразмышлять об установленной нашим Учителем поразительной кабалистической связи между зайцем и «чешуйчатым, чёрным, твёрдым и сухим» сырьём для Великого Делания с учётом того, что линейное выражение выглядывающих в большом количестве из листвы шариков с крестом — часто встречающийся в древних трактатах графический символ. Тут прямое указание на Землю — речь идёт, как мы уже отмечали, об изначальном Хаосе алхимического Творения, сиречь макрокосмического Земного шара, входящего в число семи планет астрологического Неба.
    Если перекрестье сверху переходит вниз, знак Земли превращается в знак Венеры, той самой Афродиты, о которой адепты, в частности, упоминают как о минеральном веществе — цели своих трудов. На пятом рисунке этого столь необычного Typus Mundi к Любви, вращающей на кожаном ремне вертикальную доску креста с земным шаром на конце, подступает Раздор. У него волосы и хлыст из змей, которые, извиваясь в злобе, норовят укусить:
    TRANSIT ΕΡΩΣ IN ΕΡΙΣ
    Нет ничего удивительного, что мы придаём такое значение небольшой и очень редкой книжице, которую высоко ценил сам Фулканелли. Пользуясь случаем, мы обращаем особое внимание людей любознательных на блестящую главу об уже упоминавшемся Луи д'Этиссаке, точнее, на прилагаемый к ней отрывок, устраняющий якобы неизбежное смешение алхимических представлений со спагирическими. В связи с этим стоит также упомянуть о соображениях Мастера относительно этого шара, «отражения и зеркала микрокосма», в главе о восхитительной усадьбе Саламандры в Лизьё, которая, к несчастью, была разрушена в 1944 г.

    Скажем без обиняков: вещество, с которым работает алхимик, предстаёт перед нами так ясно, с такой очевидностью, что даже самый откровенный автор «возревнует» и обойдёт молчанием, скроет или исказит его название или, назвав это вещество, как бы самой природой предназначенное для Делания, впоследствии открестится от своих же слов.
    Алхимик должен телесно и душевно сочетаться с этой Девой нерасторжимым совершенным браком, возвратившись вместе с ней к первоначальному андрогинату и невинности:
    «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились; Erat autem uterque nudus, Adam scilicet & uxor ejus: & non erubescebant».
    Художник получает многое, если не всё от этого радикального единства, тайной гармонии, духовной и физической, с полученным по всем правилам веществом, которое подвигает его на проведение реакций и направляет его на поиски, когда он, точно рыцарь из средневековых романов, служит своей Даме, подвергаясь ради неё ужасным опасностям. Высочайшая страсть, одновременно магическая и естественная, о которой неофиту небезынтересно справиться у графа де Габалиса — делая, разумеется, поправку на известные преувеличения, — дабы возвратить своей подруге по плоти причитающуюся той немалую долю, о чём говорят рисунки Mutus Liber:
    «Подумайте о женщинах, чьи недолговечные прелести вянут на глазах, сменяясь ужасными морщинами: Мудрецы могут даровать им неувядаемую красоту и бессмертие. Вообразите себе любовь и признательность сих незримых любовниц, представьте себе тот пыл, с которым они стремятся завоевать расположение сострадательного Философа, способного их обессмертить.
    Отрекитесь от пустых, и пресных наслаждений, которые вам могут даровать женщины; самая прекрасная из них показалась бы уродиной в сравнении с самой невзрачной сильфидой; вы никогда не почувствовали бы ни малейшего пресыщения, проводя ночь в её нежных объятиях. О несчастные невежды, откуда вам знать, что такое философическое сладострастие!»
    «Нужно очистить и подвергнуть возгонке элемент огня, таящийся в вас самих, и таким образом подтянуть и настроить соответствующую космическую струну. Для этого стоит лишь сосредоточить мировой огонь в вогнутых зеркалах, помещённых внутрь стеклянного шара; этот секрет, который древние свято хранили от непосвящённых, был заново открыт божественным Теофрастом. В этом шаре образуется пыль, которая, сама собой очистившись от примесей других элементов и будучи соответственным образом обработана, через малое время обретает чудесную способность подвергать возгонке таящийся в вас самих огонь и, фигурально выражаясь, наделять вас огненной природой»[2].
    Тут напрашивается параллель между этим отрывком из Бесед о тайных науках графа Габалиса и фрагментом из книги Иной мир, или Государства и Империи Луны, где Сирано Бержерак (de Cyrano Bergerac*) рассказывает о своём демоне-хранителе, нёсшем два огненных шара, а все кругом удивлялись, как он не обжигает пальцы.
    «Эти неугасимые светочи, — пишет он, — послужат вам лучше, чем ваши стеклянные шары. Это солнечные лучи, которые я очистил от жара, иначе губительные свойства этого огня повредили бы вашим глазам, ослепляя их. Я закрепил свет и заключил его в эти прозрачные бокалы, которые я держу в руках. Это не должно вас удивлять, так как для меня, родившегося на Солнце, сгущать его лучи, которые являются пылью того мира, представляет не более труда, чем для вас собрать пыль или атомы, которые не что иное, как превращенная в порошок земля вашего мира»[3].
    Как поразительно сходны судьбы двух этих авторов, умерших трагически и скоропостижно: один погиб в тридцать пять лет от страшной раны — брошенный из окна обрубок бревна пробил ему голову, другого в тридцать восемь убили на Лионской дороге!
    Адепт, то есть, как мы ранее отмечали, человек, владеющий Философским Камнем — единственный, кто может предвидеть обстоятельства, способные представить угрозу его жизни: болезни, несчастные случаи и прежде всего — преступное насилие над собой Философ же, которому не удалось осуществить Великое Делание — как бы близко он ни подошёл к цели, далее если он по ходу дела получил одно или несколько ценных промежуточных веществ с целебными свойствами, — не в состоянии проникать в будущее, как, впрочем, и в прошлое.

    Наш учитель Фулканелли вправе гордиться тем, что он первый открыл истинную значимость личности Сирано Бержерака. На основании конкретных, убедительных и веских доводов Фулканелли представил его выдающимся герметическим философом, без колебаний уготовив ему первое место среди герметических философов нового времени. Это вытекает, согласно Философским обителям, из трёх важных отрывков, связанных с Гримуаром из Дампьер-сюр-Бутон, в частности, из комментариев Фулканелли касательно ожесточённой схватки Рыбы-прилипалы (Remore) и Саламандры, описанной Сирано, вместе с неким стариком присутствовавшим при единоборстве. Это схватка эзотерическая, она подтверждаёт реальность плодоносящей короны, которая украшает один из кессонов на сводах верхней галереи. Корону обрамляет надпись:
    NEMO ACCIPIT QUI NON LEGITIME CERTAVERIT
    Получит её лишь тот, кто сражается по правилам
    Даже не будь этого фрагмента и фрагмента о Фениксе в Истории птиц, существует сотня других, ясно обнаруживающих алхимическую сущность Иного мира, в частности, то место, где повествуется об аппарате, уносящем нашего героя к Империи Солнца. Его основной деталью, мотором служит хрустальный сосуд многогранной формы, как у солнечных часов во дворце Холируд в Эдинбурге, странном шотландском здании, о котором говорится в последней главе Философских обителей.
    «Был сделан специальный сосуд в форме икосаэдра с несколькими углами, так чтобы каждая грань была выпукло-вогнутой и мой шар действовал как зажигательное стекло».
    Это как нельзя лучше согласуется с текстом Фулканелли, где он говорит, что символический икосаэдр — это неизвестный кристалл, витриол Философов, что он дух и воплощённый огонь, который, как мы видели ранее, не обжигает рук, что следует также из слов Бержерака, видевшего в этом небесном элементе как бы распылённый дух:
    «…неудивительно, что, приблизившись к Солнцу, я не сгорел, ведь сжигает не огонь, а соединённое с ним вещество, солнечный же огонь не смешивался ни с каким веществом».
    Насколько Савиньён де Сирано в этом новом освещении не похож: на изменчивый и причудливый образ, внедрённый литературой в сознание большинства людей, опираясь на ложную молву о Сирано, возникшую из-за крайностей его пылкой и скоротечной юности.
    Фулканелли разделил эти два облика одного человека, использовав с этой целью, как увидит читатель, для учёного автора книги Иной мир, единственно достойного бессмертной славы, написание фамилии, призванное совместить официальные данные книги записей о крещении и фантазию парижского дворянина, более богатого духовно, нежели материально. Идея превосходная, мы ей тоже последовали, избрав из нескольких вариантов, принятых самим нашим героем, форму Сирано Бержерак. Частичка «де» слишком напоминала о говорливом бретёре и мечтательном галанте — известном персонаже трагикомедии Эдмона Ростана. И какое в конечном итоге имеет значение, что Философ сообщает противоречивые сведения о своём социальном статусе в тот или иной период — Фулканелли не проявлял к этому никакого интереса, тем более оправданно, что, став Адептом, Бержерак всё равно стал выше его!
    В заключение, вслед за Яфетом несчастного Скаррона, не имевшего, впрочем, ничего против Савиньёна, повторим его в какой-то степени жестокие слова:
…Дом Запата Паскаль
Иль Паскаль Запата, чего нам спорить ради,
Спереди у нас Паскаль или Паскаль сзади!

    Читатель, без сомнения, заметит, что Философские обители открывает Саламандра на фронтисписе, а завершают в качестве своеобразного эпилога эдинбургские Солнечные часы. Эти два символа выражает один и тот же предмет, углублённый анализ которого, рассеянный по всей книге, неопровержимо свидетельствует об огромном труде, потраченном нашим Мастером на своё открытие, о невиданных усилиях, потребовавшихся для проведения полного объёма подготовительных работ.
    У нас и в мыслях нет дополнять сведения, которыми Фулканелли так щедро уснастил страницы своей книги, использовав свои исключительно богатые знания и приобретённую в результате тщательного изучения древних авторов осведомлённость в герметической риторике, исключающую опасность разглашения тайны. Но нам посчастливилось долгое время быть восторженным свидетелем неутомимых трудов нашего Учителя у печи, и мы поделимся кое-какими воспоминаниями, которые, надеемся, будут должным образом оценены приверженцами (amateurs) нашей науки.
    Мы не думаем также, что поступаем опрометчиво, приводя здесь слова самого Фулканелли о том, что он более двадцати лет потратил на поиски Золота Мудрецов (Or des Sages), которое всё это время было у него под рукой. Это откровенное, смиренное и чуть ли не покаянное признание нас на первых порах смутило. Однако пример Фулканелли не составлял исключения. Наксагор, чью Разоблачённую алхимию мы с Учителем читали в очень точном рукописном переводе XVIII в., после тридцатилетних поисков таинственного вещества, которое он каждый день держал в руках, в сердцах восклицает:
    «О великий Боже, в каком ослеплении ты держишь нас, пока в бесконечном своём милосердии не убедишься, что Делание нас не погубит!»
    Мастер, склонив к моему плечу благородное строгое лицо, обрамлённое длинными седыми волосами, прокомментировал это так:
    — Философское золото, полное всяческих примесей, окутанное густой тьмой, сопряжённое с печалью и скорбью, есть, тем не менее, единственная и истинная первоматерия (premiere matiere, prima materia) Делания, подобно тому как единственной и истинной первой материей (matiere premiere, materia prima) является ртуть, порождающая невидимое и всеми пренебрегаемое золото. Это важное различие, на которое обычно не обращают внимания. Оно значительно облегчает понимание текстов и позволяет обойти первые трудности на нашем пути.
    Беседа продолжалась, зачастую в качестве свидетелей под неяркий свет большой керосиновой лампы призывались книги из шкафа.
    — Продукт водной коагуляции с самого начала предстаёт в таком виде, что его нередко тут же выбрасывают, не утруждая себя даже самым поверхностным его исследованием.
    Объясняя мрачную сцену, иллюстрирующую четвёртый ключ Василия Валентина[4] (издания «Minuit»), мы уже говорили об этом веществе, символически обозначаемом «навозом». Оно хорошо знакомо химикам, даже если они считают его никуда не годным остатком. Что-либо полезное извлечь из него, кроме как нашим способом, трудно, поэтому данный осадок не включают даже в разряд побочных продуктов. А между тем именно это вещество, по видимости нечистое, Философы называют слюной дракона (bave du dragon) и утверждают, что оно хоть и неблагородное, но очень ценное. Чёрное с трупным запахом, оно поднимается со дна герметического моря и распространяется по поверхности в виде схожей с гноем смрадной, пузырчатой пены, которую с такой радостью собирают алхимик и его жена из Mutus Liber. Они вычерпывают ковшом жирную бурду, покрывающую раствор. К этой бурде Фулканелли возвращается в главе Лесной житель своих Философских обителей. По существу, персонажи с картинки осуществляют на практике совет Мастера Арнольда из Виллановы, данный в его Розарии (Чётках) Философов:
    «Собери чёрное вещество с поверхности, это масло — истинный признак растворения. Растворённое вещество, как и золото, поднимается вверх, где его отделяют от низших веществ. При этом обращайся с ним осторожно, чтобы оно не испарилось» (Lugduni, 1586, р. 17).
    — Это и есть наш навоз, — подтвердил Учитель, — наш навоз, который Философы называют чёрной серой, природной серой, темницей для золота, гробницей короля, а также латунью, вороном, Сатурном, Венерой, медью, бронзой и т. д., и которому они приписывают очень важные и исключительно редкие свойства. Они по праву считают его самым стоящим подарком Создателя и утверждают, что без откровения свыше никак нельзя признать в этом отвратительном, отталкивающем на вид месиве Божий Дар, превращающий простого алхимика в Мудреца, а Философа — в искусного Адепта.
    К примеру, Иреней Филалет уподобляет его золоту, так его и называя в главе XVIII, параграфе III, своего Introitus, заключал Фулканелли, выуживая ссылки из своей поразительной памяти. При этом его лицо озаряла добрая благожелательная улыбка, и он привычным жестом поднимал руку, на которой в этот вечер сверкало кольцо Бафомета[5] из трансмутационного золота, перешедшее к нему от тамплиеров энбонского командорства в Бретани.
    Мы действительно читаем на латыни у Николя Лангле-Дюфренуа (Жан-Мишель Фаустиус отмечает, что в данном случае был взят более совершенный список, с которого Открытый вход был переведён и напечатан в 1663 г.) в «Introitus Apertus ex Manuscripto perfection traductus et impressus Londini»:
    «Наше золото нельзя купить за деньги и даже получить в обмен на корону или царство, ведь это Дар Божий. Мы и впрямь не можем владеть нашим совершенным золотом, по крайней мере в привычном смысле слова», а для нашего искусства надо, чтобы это было наше золото[6].

    — Не просто так, — подчёркивал Фулканелли, — Мудрецы дали нашему драгоценному телу имена планет Сатурна и Венеры.
    «Счастлив тот, — восклицает Филалет, — кто может приветствовать эту неспешную (tardambulonem) планету. Моли Бога, брат, чтобы сподобиться такой благодати, потому что это зависит не от идущего и того менее от алчущего, но единственно от Отца Светов».
    Что же касается Венеры, то к ней прибегают лишь для того, чтобы по аналогии указать, каким образом Сера появляется на свет. Читатель вместе с Фулканелли увидит, что этот философский реагент рождаётся из герметического моря и при сильном перемешивании воды образуется в виде пены (écume), которая поднимается наверх, густеет и плавает по поверхности. И поймёт, сколь серьёзна будет ошибка, если за меркуриальную материю он примет свинец, а за источник серы — медь.
    Но какой минеральный активатор, одинарный или двойной, вызывает гниение Ртути, в результате чего образуется чёрная Сера, жидкая, вязкая, с металлическим отливом, как у воронова крыла (plumage du corbeau), так что она даже получила имя чёрной птицы (volatile noir), которую латиняне называли Phœbeius ales, птицей Аполлона (oiseau d’Apollon), что наводит на мысль о тёмном солнце (soleil obscur), о летучем золоте (or volatil)? Какой химический катализатор был предметом наших частых бесед с Мастером?
    Думается, сейчас самое время ещё раз рассмотреть и обсудить с пользой для наших зашедших в тупик братьев связанные с этой проблемой соображения, высказанные Фулканелли на страницах его второй работы.
    Среди солей, которые могут способствовать возникновению тайного философского огня (feu secret et philosophique), важное, судя по всему, место занимает селитра. Во всяком случае, такой вывод вытекает из этимологии этого слова, ведь греческое νίτρον — нитрон, означающее нитрат калия (собственно nitre — селитра), происходит от νίπτω — niptô или νίξω — nizô — промывать (laver); между тем Философы рекомендуют промывать огнём (laver avec le feu). Всякая их очистка, всякая возгонка — по существу огненная промывка или отмывание, как пишет Николай Фламель. При контакте с расплавами селитра плавится сама и частично превращается в карбонат калия или ощелочивается. Карбонат раньше называли тартратом (sel de tartre — татарская, тартарская соль), по-гречески это звучит τρύξ — trux со значением винный отстой (lie de vin), отходы, остаток. Корень здесь τρύγω — trugô — осушать (dessécher), сушить, что указывает на действие огня. Это слово, кроме того, наводит на мысль об обиходном французском слове truc (трюк), означающем некий скрытый приём (precédé caché), сопряжённый с ловкостью или хитроумием. Относительно Делания этот трюк состоит в применении тартрата, образовавшегося при воздействии селитры, который рассматривается как сущность тайного огня или как одно из его составляющих, упоминания о чём столь упорно избегают в своих трудах алхимики.
    Согласно аббату Эспаньолю (Происхождение французского языка) слово truc происходит от τρύχω — trukhô — ударять (frapper) и фокус (tour de passe-passe). Но τρύχω означает прежде всего истирать (user par le frottement), изнурять (épuiser), утомлять (fatiguer), терзать (harceler), мучить (tourmenter). Эти значения обусловливают выбор тайного огня, определяя способ его использования и воздействия на философскую материю. Огонь именно терзает — высушивает, прокаливает, выжигает — материю.
    Теперь несколько замечаний относительно соли, которая при плавлении приобретает вязкую консистенцию, способную, в частности, акцентировать цвет, даже, казалось бы, самый мимолётный. Цвет — видимое проявление тайной серы (soufre secret), и по нему Мастер определяет природу своих тинктур. Среди последних важное место в многоцветной гамме Великого Делания занимает универсальный дух. Этот spiritus mundi[7] при растворении в кристалле Философов образует тот самый изумруд, который в момент падения Люцифера выпал из его лба. Из этого изумруда впоследствии была высечена Чаша Грааль. Этот герметический драгоценный камень часто украшает перстень с печатью (anneau de Peau d’Ane), например, у папы-алхимика Иоанна XXII в гробу на рисованных вутах монастырской часовни в Симьезе. Над перстнем с изумрудом красуется хвалебная надпись на итальянском языке:
    NE LA TERRA NE IL CIELO VIST HA PIU BELLA
    Ни земля, ни небо не видели камня более прекрасного
    Затронув вопрос о солевой добавке, мы приступили к другой очень важной проблеме — проблеме сублимации, которую досконально разобрал Сетон (Космополит). Он даже разработал химическую модель великого бурления в последние времена. Приводимый нами отрывок из De Sulphure шотландского Адепта подтверждает теорию Фулканелли о двух катастрофах, которые должны будут покарать и очистить Землю, не истребляя полностью её обитателей:
    «Таким образом Творец мира как бы проводит дистилляцию, и в его руке перегонный куб, по примеру которого созданы все подобные аппараты Философов. Представление о них Философам внушил сам Всевышний, который, когда будет на то его святая воля, может погасить главный огонь или вовсе разбить сосуд. И тогда наступит конец всего. Но доброта Господа возьмёт верх, в некий день Он восстанет в силах и возжёт наичистейший огонь на небесной тверди над небесными водами — главный огонь (feu central) возгорится от него ещё сильнее прежнего, все воды паром поднимутся в воздух и земля прокалится добела; истребив всё нечистое, огонь вернёт очищенной земле принявшие более тонкую природу ранее улетучившиеся воды. Таким способом (если нам позволено будет пофилософствовать на эту тему) Бог сотворит мир не в пример более благородный».
    Вспомним слова Иоанна Крестителя, ясно указующие на два широкомасштабные очистительные процесса (наброски из полупустой папки, оставшиеся от важного труда, сокрытого от нас Фулканелли, свидетельствуют в конце Философских обителей о том, как высокая вероятность этих страшных событий сначала привлекла Философа, а затем замкнула уста Адепту):
    «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мной сильнее меня, я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём» (Матф. 3:2).
    Не кроется ли здесь учение о хилиазме; загадочное схематическое изложение учения, воспроизведённое нами в Двух алхимических жилищах, оставили среди других надписей на стенах Шинонского донжона тамплиеры. Хранители этого знания были герметические Философы, не последний среди которых Жан Лальман — автор барельефов в своём очаровательном особняке (hôtel) в Бурже. В домашней часовне этого архитектурного шедевра раннего Ренессанса в одном из квадратов потолка показана армиллярная сфера как бы в длинных языках пламени, поднимающихся из своеобразного огромного очага. Над этим изображением широкая, изящно развёрнутая лента, указующая, хотя и без надписи, прежде всего на скрытый смысл картины. Это дало повод Фулканелли перед тщательным разбором сакрального смысла скульптур в Дампьер-сюр-Бутонн порассуждать со знанием дела о значении филактерии.
    Огонь, охвативший Птолемеев шар снизу, представляется нам одновременно и небесным, и магнетическим, так как при видимом отсутствии топлива он распространяется из некоей невидимой точки внешнего Мира.
    С обеих сторон от огня — пухлые крылатые младенцы, носители принципа правосудия, как и справа — один из ангелов Апокалипсиса, трубящий в трубу, раздувая щёки. Маленькие Эроты воплощают также жизнетворное начало, однако их не знающий промаха лук с оборванной тетивой, как бы перечёркнутый филактерией в соседнем кессоне, свидетельствует, что на какое-то время они будут отстранены от исполнения своих верховных функций.
    Подобным же образом библейский Бог ломает лук народу Израиля, подвергает народ наказанию (conteram arcum Israël).
    Из оставшихся записок Мастера — не из числа бумаг, касающихся сугубо алхимической области и использованных полностью, как мы писали ещё более двадцати лет назад, — мы узнали, что в Северном полушарии будет пожар, а в Южном — наводнение. Мы бы не догадались, что Жан Лальман показал нам именно Южный полюс во власти мирового пожара, если бы не знали, что он хотел представить в образах кабалистический смысл соответствующего слова. Суть тут не в самом двойном катаклизме, как можно было бы подумать, а в его причине — ужасном землетрясении. Французское слово bouleversement (потрясение, сотрясение) буквально означает versement de la boule (опрокидывание, перевёртывание шара), то есть перевёртывание двух концов оси, или полюсов, которые внезапно меняются местами.
    В двух следующих кессонах Адепт выразил алхимическую и циклическую связь двух противоборствующих элементов, участвующих в одном и том же процессе. Это ещё один ангелочек, столь же упитанный, как и предыдущие, который держит в центре сверкающего как солнце очага раковину святого Иакова — священное вместилище алхимической воды; и затем прикреплённое под лентой кропило, из которого на языки пламени, зажжённые также без какого бы то ни было топлива, падают крупные капли.
    Огонь Адепт из Буржа изобразил как истинный Посвящённый, знающий всё о судьбах Мира. Более натуралистично сверхъестественная сущность огня представлена на одном современном плакате Управления электрохозяйства Франции. Мы сочли возможным сделать это замечание, хотя кому-то оно, вероятно, покажется надуманным и неуместным. Этот странный, в изобилии уснащающий стены призыв к бережливости не соответствует своей предполагаемой роли, сомнителен они с чисто рекламной точки зрения, однако плакат поражает своей суровой философской мощью. Искрящаяся голубая влага, хлынувшая из космических глубин — с верхнего края цветного изображения, осветив киммерийские сумерки межзвёздных пространств, спускается и достигает северной части Земного шара в самом низу композиции.
    Хотя тут нет водной массы, омывающей Южное полушарие, общая картина впечатляет даже больше, чем обелиск в Даммартен-су-Тижо, со всей присущей ему символикой воспроизведённый на рисунке Жюльена Шампаня, — один из самых веских доводов, заимствованных Фулканелли из области пластических искусств в поддержку своего тезиса. Как и обещали, мы написали несколько строк на эту тему — предмет человеческих тревог и надежд. Мы их подкрепим теперь изречением, которое находим под вторым рисунком уже упоминавшегося Typus Mundi; в этом изречении указывается на оберегаемый плод с Древа Познания как на единственную причину самых тяжких человеческих страданий в том случае, когда плод срывают, игнорируя вечные законы Философии. Результат — скорбное событие, когда два мировых бедствия одновременно обрушиваются на Землю и опустошают по отдельности каждую её половину: «Так созрело для повальной беды единственное в своём роде яблоко».
    SIC MALUM CREVIT UNICUM IN OMNE MALUM
    Эжен Канселье
    Савиньи, февраль 1958 г.

К третьему изданию

    Всё это происходило с ними как образы; а описано в наставлении нам, достигшим последних веков.
(I Кор., 10:2)
    Нæс autem omnia in figura contingebant illis: scripta sunt autem ad correptionem nostram, in quos fines sæculorum devenerunt.
(Sancti Pauli Corinthiis Epistola Prima, chap. X, V. II)
    Под философской обителью Фулканелли понимал всякое символическое вместилище герметической Истины, независимо от его природы и размеров. Например, крохотную изящную вещицу в витрине, живописную деталь на листе или картине, архитектурный памятник или какую-либо его часть, развалины, жилище, замок или церковь, взятые во всей их целостности.
    Составляя единство с Тайной соборов, Философские обители нуждались, тем не менее, уже не в рисунках Жюльена Шампаня, а в фотографиях самих изначальных образцов. Среди последних многие, увы, в большей или меньшей степени разрушены, другие — что ещё хуже — стёрты с лица земли союзническими бомбардировками, военной целесообразности которых не было никакой. Показательным примером столь удручающих событий служит уничтожение древней части Лизьё вместе с бесценной усадьбой. Правда, счастливо уцелела торговая базилика, особенно знаменитая своим куполом, гармонически сочетающаяся с привычной обстановкой больших парижских магазинов.

    Именно там, по словам доминиканской мессы,
Ложе сна Пречистой
Произвели на свет Царя Царей.
О дивная вещь!

Regem regum
Intactœ profudit torus.
Res miranda.

    Церковный обряд решительно на этом настаивает, сохранив для рождественского богослужения прекрасный гимн святого Амвросия. Его исполняют на заутрене, где под внешней оболочкой подчёркнутого реализма слушающий приобщается к редкой по ясности и прозрачности герметике:
Приходит искупитель языков,
Рождаёт Дева дитя:
Весь мир любуется,
Такое рождение пристало Богу.

Не от семени мужа,
Но от таинственного духа
Воплотился Глагол Божий,
Расцвёл плод чрева.

Утроба Девы раздувается.
Оплот целомудрия противится.
Знамена добродетели колышатся,
Бог пребывает в храме.

Veni redemptor gentium,
Ostende partum Virginis:
Miretur omne sœculum.
Tails decet partus Deum.

Non ex virili semine,
Sed mystico spiramine
Verbum Dei factum caro,
Fructusque ventris floruit.

Alvus tumescit Virginis
Claustra pudoris permanent,
Vexilla virtutum micant,
Versatur in templo Deus.

    С учётом сказанного мы не сомневаемся, что Учитель причислил бы к философским обителям великолепную капитель романской базилики в Клюни (департамент Сона-и-Луара), в знаменитом монастыре, который, включая библиотеку, состоявшую из бесценнейших манускриптов, был большей частью разграблен и опустошён кальвинистами в 1562 г., а затем полностью разрушен революционной солдатнёй в первый год Республики. В статуе, превосходному снимку которой мы обязаны чрезвычайной любезности г-на Же, фотографа музея Клюни — города, где царствуют искусство и история, — мы узнаём провозвестника близкого конца четвёртой эпохи, завершающей мировой цикл. Это молодой человек в длинной тунике, на плече у которого — посох с колокольчиками. Третий колокольчик — без языка — висит на ремне у плеча юноши. В правой руке юноша, конечно же, сжимал молоток, вот-вот должен был прозвучать ужасный звон, и тело молодого человека искривилось в жестокой судороге [I].

    I. Музей в Клюни (Сона-и-Луара). Капитель XII в.
    Звон, знаменующий конец временного цикла, предвещает бедствия многочисленным племенам и народам, которые будут жить в последние годы железного века.

    Что же тут удивительного, возразят мне — разве что столь дорогой романскому средневековью колокольчик, который представлен ещё на двух не менее замечательных капителях: церкви св. Магдалины в Везеле и собора св. Лазаря в Отене? Однако герметический смысл персонажа, изображённого на горельефе внутри овала, подтверждается латинской надписью на плоском выступающем эллипсе, окаймляющем фигуру. Надпись недвусмысленно показывает, что апокалиптический вестник предвещает гибель большей части людей:
    SUPLEDIT QVAPTVS SIMVLANS IN CARMINE PLANCTVS[9]
    Он ударяет, и это, согласно пророчеству, в четвёртый раз
    Так предсказывали конец нашего железного века бенедиктинцы из Клюни, которых отделяло несколько веков от бедствий, сопровождавшихся внезапной гибелью расы медного века.
…Последний же был из железа,
Худшей руды, и в него ворвалось, нимало не медля,
Всё нечестивое. Стыд убежал, и правда, и верность,
И на их месте тотчас появились обманы, коварство;
Козни, насилье пришли и проклятая жажда наживы.[10]

    При столь роковых обстоятельствах справедливость, которую Публий Овидий Назон воплотил в образе богини, дочери Юпитера и Фемиды, в начале золотого века спустившаяся на землю, теряет власть в человеческом обществе.
Пало, повержено в прах, благочестье, — и дева Астрея
С влажной от крови земли ушла — из бессмертных последней.[11]

    Об уходе богини, дотоле обитавшей в сёлах среди молодёжи, упомянул и Публий Вергилий Марон:
…Меж них Справедливость,
Прочь с земли уходя, оставила след свой последний.[12]

    Жан Перреаль оставил нам — благодаря скульптуру Мишелю Коломбу — прекрасную женскую статую богини правосудия, изваянную по случаю сооружения удивительной гробницы, которую Перреаль нарисовал по заказу королевы Анны, позаботившейся о роскошном последнем пристанище для своих горячо любимых родителей — герцога Бретонского Франциска II и Маргариты де Фуа. На первый взгляд, у нашей Фемиды, юной и, несмотря на гигантский рост, очень привлекательной, в руках лишь два привычных классических атрибута: меч и весы. Последние — небольшого размера, и две их чаши уравновешены. Сразу вспоминаются слова неизвестного Адепта, блестяще переведённые Бруно де Лансаком:
    «…используя силу тяготения, мы взвешиваем составные элементы в столь точной пропорции, что они замирают и ни один не в состоянии перевесить другой; когда один элемент равен другому по силе, когда твёрдое, к примеру, не одолевается летучим, а летучее — твёрдым, эта соразмерность порождает правильный вес и совершенную смесь».[13]
    Мы следом за Учителем неоднократно рассматривали эти необычные весы, где на одной из чаш — раскрытая книга. В настоящей книге в главе о Стражах при теле Франциска II, герцога Бретонского, разбирается экзотерическое на первый взгляд аллегорическое изображение четырёх основных добродетелей по углам нантского мавзолея, таящее в себе редкие сведения.
    Поразительная деталь: на голове у богини правосудия — герцогская корона, которой нет у её столь же величественных подруг. Приходится предположить, что Коломб воплотил в мраморе лицо Анны Бретонской, женщины умной, образованной и красивой. Чтобы удостовериться в этом, достаточно внимательно взглянуть на два небольших наброска, где изображены лица славной герцогини и её второго супруга Людовика XII. Рисунки пером хранятся в библиотеке медицинского факультета в Монпелье; по свидетельству Жеана Парижского (Jehan de Paris), они выполнены Перреалем.
    Нет ничего удивительного, что этот по праву столь знаменитый художник вложил алхимический смысл в чудесное оформление гробницы. Рисовальщик, художник, миниатюрист, поэт вдобавок, он написал Жалобу природы заблуждающемуся алхимику, где в акростихе обозначил своё имя. Вот первые девятнадцать строк явно оригинальной рукописи из библиотеки Сен-Женевьев в Париже. Это одновременно и начало, и вступление к превосходному трактату, изложенному высоким поэтическим языком. Начальные прописные буквы составляют имя, фамилию и место рождения автора — IEHAN PERREAL DE PARIS (Жеан Перреаль из Парижа).
Il avint ung iour que nature
En disputant a ung souffleur
Hardiment luy dist creature
A quoy laisse tu fruict pour fleur
Nas tu honte de ta folleur
Pour dieu laisse ta faulcete
Et regarde bien ton erreur
Raison le veult et verite
Renge toy a sublillite
Entens bien mon livre et ty fie
Autrement c'est la pauvrete
Laisse tout. Prens philozophie
Daultre part ie te certifie
Et me croiz qui suis esperit
Personne nest qui verifie
Autre que moy lavoir escript
Rien nest he fut qui onc le veit
Je lay fait pour toy qui le prens
Si tu lentens bien tu apprens.

    Не идёт ли Жан Перреаль по стопам Николая Фламеля с его знаменитой «Книгой Авраама Еврея», когда уверяет, что обнаружил Жалобу природы под изображением черепа, в яме, что книжечка была «зело ветхая» и что написал её «дух земной и подземный». Он, Перреаль, прочёл её «с немалым трудом из-за древнего способа начертания латинских букв», то есть так же, как и Фламель, который одолел свою книгу лишь ценой долгих усилий. Через пять веков после Адепта с улицы Мариво Фулканелли в своём втором труде истолковал для приверженцев нашей науки (amateurs de science) диковеннейшую золотую книгу, очень старую и большую, и, в частности, необычайное паломничество в Сантьяго де Компостелла, о котором в ней повествуется.
    Фулканелли далеко отошёл от того причудливого эмпиризма, который Жан Перреаль старательно отделяет от традиционной алхимии. В ту пору уже смешивали творение природы (œuvre de nature, opus naturœ) и искусственную работу (travail mécanique, opus mechanice), но Философ или алхимик и суфлёр или спагирик использовали не один и тот же огонь; если последний прибегал к простому огню, производимому обычным топливом, то первый — к философскому, проистекавшему из неисчерпаемого небесного источника. Именно огонь матери-природы есть главный труженик Великого Делания, именно его Христос принёс в мир и именно его Он желает видеть пылающим в атаноре — там, где обтёсывают краеугольный камень, который Всемогущий Бог предназначает для людей доброй воли.

    Камень, на котором Иисус построил свою Церковь, лежит в основании всякой философской обители. Увы, нередко он становится причиной преткновения и соблазна.
    «И вот теперь я пишу сей трактат, дабы приоткрыть завесу и указать на Камень Древних, прибывший в нашу юдоль скорби с небес для исцеления и утешения человеков, как на высочайшее и всесозвучное сокровище, коим я сподобился овладеть небеззаконно».
    Так писал Василий Валентин, монах-бенедиктинец, в Duodecim Claves Philosophiæ[14], которые женщина-алхимик Сабина Стюарт де Шевалье пересказала в своём Философском трактате о трёх началах.[15] Пользуясь случаем выразить восхищение знаменитым кеновитом, она включила в свой труд примечательный и очень красивый рисунок, который мы с удовольствием приводим в данном издании [II] в дополнение к тому, что мы включили в свою Алхимию.[16] На рисунке внизу с левой стороны на печи изображена колба, из которой торчат три цветочные головки, внутри колбы стоят рядом алхимические мужчина и женщина, а в горлышке колбы — младенец.

    II. ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ Сабины Стюарт де Шевалье. Эстамп. Фронтиспис.
    Василий Валентин принимает корону Адепта из рук Природы, всемогущей Девы, без которой Церковь не могла бы существовать. Эмблема царского достоинства заставляет монаха-алхимика умереть для нашего жалкого мира с его тремя измерениями, где теперь оплакивают его собратья.

    Философский сосуд с теми же обитателями фигурировал уже среди цветных рисунков Божьего дара (Don de Dieu) Георга Аураха, поэтому здесь мы приводим акварель, давно списанную нами с небольшой картины одного художника, современника Жака Кёра [III].

    III. Драгоценнейший дар Божий. Манускрипт XV в. Второй рисунок
    При растворении (solution) или простом сжижении (liquéfaction) элементы соединяются в своей изначальной природе.
    Фигура II. Ищите природу четырёх стихий в недрах Земли
    под фигурой:
    Так начинается
    Растворение Философов
    и так делается наше живое Серебро

    Алхимическое разделение (séparation), представленное в виде аллегории эльзасским Адептом, диаметрально противоположно диссоциации элементов, а тем более их расщеплению (désintégration), исключающему всякую надежду на то, что в будущем они соединятся опять для новой, более славной жизни. Эта начальная стадия Великого Делания полностью согласуется с первой главой книги Бытия, предваряя философское творение из минерального микрокосмического хаоса, где все элементы смешаны. Как и Бог в начале мира, алхимик отделяет небо от земли или, говоря точнее, огонь и воздух от земли и воды:
    «И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так»[17].
    Во вступлении к Алхимии мы указали поэтическим образом, какого рода волны соответствуют столь ценимым Древними верхним водам. Касаясь этого предмета, Фулканелли не раз останавливался на магнетическом начале, источнике магнезии, следуя в этом отношении, в частности, за Филалетом, который в главе IV Открытого входа в тайные палаты короля[18] (Entrée ouverte au Palais fermé du Roi) рассуждаёт о магните (aimant) Философов, одновременно и духовной, и материальной алхимической основе для работы в лаборатории.
    «Заметь, кроме того, что у нашего Магнита (Aimant) есть скрытый центр, обильный солью, которая в сфере Луны являет собой истечение (menstrue), способное кальцинировать Золото»[19].

    Нам кажется уместным осветить этот вопрос несколько подробнее, чем это считал возможным Учитель, и привлечь внимание к той помощи, которую можно получить из космического хранилища (réserves cosmiques).
    Для работы в ультрафиолетовой области разработаны очень сложные методы и электрические приборы, не говоря уже о собственно химических устройствах. В физико-химических лабораториях определили, что наряду с источниками невидимых имеющих химическую природу звёздных лучей существует и небесная твердь, которая в светлое время дня в ясную погоду испускает мощное излучение в фиолетовой части спектра. Нетрудно представить себе, каким образом изменяются природа и свойства луча, близкого к тёмной и холодной границе спектра, когда, покинув Солнце и испытав по пути воздействие Луны, он достигает Земли. При этом алхимические «приёмы» («tours de mains»), которые, разумеется, требуют определённой сноровки, предстают во всей величественной и удивительной простоте, свойственной явлениям Природы.
    Современные учёные ничего не смыслят в универсальной и натуральной магии. Они, впрочем, провели трансмутацию металлов, которая, по нашему глубокому убеждению, может протекать со вполне ощутимым, а не с ничтожно малым выходом. Вообще же атомная теория напоминает огромную гору, которая после долгих родовых схваток произвела на свет крошечного клопа.

    Если говорить о причинах в высшей степени благоприятного приёма, который алхимия встречает у всё большего числа людей, то наиболее важная из них, помимо неоспоримости её общих положений — очевидная несостоятельность современных учений, не отвечающих духовным запросам и готовых полностью отринуть культуру и образованность, которых эти учения страшатся и которые презирают. Они осуждают всякое усилие, направленное на духовное преобразование плодотворной интуиции и чувственного восприятия Абсолюта, не знающего ни пространственных, ни временных границ.
    В результате заранее обрекается на провал любая самая робкая попытка продвинуться вперёд в этом направлении, мгновенно получает отпор любое поползновение приблизиться — хотя путь сам по себе бесконечен — к цели, когда душа человека постепенно погружается в лоно души всемирной. А ведь с алхимической точки зрения необходимо прежде всего осознать гармонию, которая рождается от сочетания двух различных ритмов, когда душа человека приноравливает свой ритм к ритму Вселенной и покидает узкие пределы индивидуального.
    Как уже предсказывал Фулканелли, грядёт новая эпоха, ведь дух нельзя замкнуть навечно в границах обманчивого и бесплодного позитивизма. Пусть каждый раскроет глаза и увидит, что обаяние вводящего в заблуждение аналитического метода утеряно, чары его развеяны. Достоверные представления о сверхъестественном вновь проникают в наш мир и находят себе надёжное пристанище в душах, которые горько попрекают науку за то, что та не смогла помочь им ни выработать стойких убеждений, ни оправдать веру.
    Савиньи, январь 1965 г.

Философские обители

Книга первая

I. История и памятники искусства

    Парадоксальны проявления эпохи средневековья, чьи характерные особенности озадачивают, однако проницательный её почитатель всё же в состоянии разрешить все эти странные противоречия. Но как соединить несоединимое? Как согласовать известные исторические факты со свидетельством средневековых произведений искусства?
    Авторы хроник описывают нам эту несчастную эпоху исключительно в мрачных красках. Несколько веков сплошных нашествий, войн, голода, эпидемий. А между тем архитектурные сооружения — верные и надёжные свидетели этих грозных времён — лишены каких-либо намёков на подобные бедственные события. Наоборот, создаётся впечатление, что их строили в мощном порыве вдохновения и в стремлении к идеалу глубоко верующие люди, жившие счастливо в процветающем высокоорганизованном обществе.
    Должны ли мы усомниться в правдивости исторических сведений, в достоверности приводимых данных и уверовать в справедливость распространённой поговорки — в то, что счастливые народы не имеют истории! Или, не отбрасывая всего огульно, увидеть здесь, при относительном недостатке событий, подтверждение мнения о тьме средневековья!
    Как бы то ни было, неоспоримо одно: все готические здания без исключения излучают беспримерное спокойствие, приподнятость духа, благородство. В частности, внимательный осмотр скульптур тут же даёт почувствовать безмятежность, незамутнённую чистоту и умиротворённость этих лиц. Все они спокойные, улыбающиеся, приветливые, добродушные. Целое содружество людей из камня, молчаливых, благопристойных. Все женщины в теле, значит, натурщицы хорошо и разнообразно питались. Дети толстощёкие, полные, пышут здоровьем. Священники, дьяконы, капуцины, монахи, причётники, певчие так и выставляют напоказ свои жизнерадостные физиономии или солидное брюшко. Их создатели — замечательные скульпторы и скромные люди — не обманывают нас, да и сами не могли обмануться. Они берут свои типы из повседневной жизни, находят их среди хлопочущего кругом народа, часть которого они сами. Да, эти фигуры, во множестве схваченные прямо на улочке, в таверне, школе, ризнице или мастерской, слегка утрированы, их черты слишком резко выражены, но это чтобы подчеркнуть живописность, характерность, веселье, крупную фигуру. Пусть это гротеск, но гротеск, наполненный радостью и смыслом. Насмешка над людьми, которые не прочь повеселиться, выпить, попеть, «обожраться до отвала». Шедевры реалистической школы, глубоко человечной, уверенной в своём мастерстве, сознающей свои средства, не знающей, однако, что такое боль, нищета, угнетение или рабство. Это настолько верно, что как бы вы ни искали, сколько бы готических скульптур не осмотрели, вы бы никогда не нашли изображения действительно страдающего Христа. Вы вместе с нами убедитесь, что latomi[20] старались придать трагический вид распятым фигурам, но всегда безуспешно. В лучшем случае Христос немного худой и с прикрытыми глазами — кажется, что он отдыхает. Сцены Страшного суда в наших соборах изобилуют кривляющимися, уродливыми, чудовищными демонами, скорее смешными, чем жуткими. Осуждённые же на муки, проклятые, словно ничего уже не чувствуют, жарятся себе на слабом огне в кастрюлях, не испытывая ни напрасного уже раскаяния, ни настоящей боли.
    Эти вольные, сильные, пышущие здоровьем люди неопровержимо доказывают, что средневековым художникам незнакомо угнетающее зрелище человеческих страданий. Если бы народ был несчастен, если бы люди в ту пору мыкали горе, памятники искусства сохранили бы память об этом. Кроме того, мы знаем, что искусство как высшее проявление цивилизованного общества свободно развивается лишь в условиях прочного и надёжного мира. Так же, как и наука, искусство не может выразить свой гений там, где царит смута. Это свойство всех возвышенных проявлений человеческой мысли, для них гибельны революции, войны, разного рода потрясения. Чтобы усовершенствоваться, расцвести, принести плоды, они нуждаются в безопасном окружении, порядке и согласии. Столь веские доводы принуждают нас с осмотрительностью отнестись к свидетельствам средневековой истории. Поэтому заявление о «беспрерывной череде бедствий, несчастий, разрушений на протяжении ста сорока шести лет» кажется нам явной натяжкой. Ибо тут возникает необъяснимый парадокс, ведь как раз во время злополучной Столетней войны, длившейся с 1337 по 1453 г., и были воздвигнуты самые великолепные здания в стиле пламенеющей готики. Это кульминация, вершина в смысле формы и смелости решения, чудесная пора, когда дух, этот божественный огнь, налагает свою печать на последние творения готической мысли. Это время окончания работ по возведению больших базилик, но также и время строительства других религиозных сооружений, как коллегиальных, так и монастырских: аббатств в Солеме, Клюни, Сен-Рикье, картезианского монастыря в Дижоне, церквей Сен-Вульфран в Абвиле, Сент-Этьен в Бове и т. д. Тогда же возникают замечательные светские строения — от больницы в Бове до дворца правосудия в Руане и ратуши в Компьене, от особняков, построенных в разных местах Жаком Кёром, до дозорных башен вольных городов Бетюна, Дуэ, Дюнкерка. Улочки в наших больших городах с трудом пробивают себе дорогу под нависающими щипцами крыш, башенками и балконами, среди домов, украшенных деревянной резьбой, каменных жилищ с живописными фасадами. И везде под эгидой цехов развиваются ремёсла, везде соревнуются в своём искусстве подмастерья, повсеместное соперничество умножает шедевры. Университет славится своими блестящими питомцами, и эта слава облетает весь Старый свет. Всё больше становится известных философов-схоластов и знаменитых учёных, которые распространяют блага науки и философии; спагирики получают в тиши лабораторий вещества, которые впоследствии позволят заложить основы современной химии; великие Адепты дают новый импульс герметическим истинам… С каким жаром ведётся работа во всех областях человеческой деятельности! И какое богатство духа, какая отдача, какая сильная вера, какая убеждённость в будущем чувствуется в стремлении строить, создавать, искать и находить — и это якобы в разгар вражеского нашествия, в несчастной стране Франции, покорённой неприятелем и изведавшей все ужасы непрекращающейся войны!
    Непонятно всё это, по правде сказать…
    Поясним, однако, почему мы предпочитаем видеть средневековье таким, как оно рисуется в готических строениях, а не как его описывают историки.
    Уж больно легко сфабриковать тексты и документы, старые грамоты, якобы потемневшие от времени древние на вид печати и даже один-другой часослов с примечаниями на полях, прекрасным висячим замком, фигурными украшениями и орнаментом. На Монмартре любой желающий по сходной цене может приобрести неизвестного Рембрандта или подлинного Тенирса. Ловкий ремесленник из торгового квартала с поразительным блеском и мастерством штампует небольшие египетские божества из литого золота и бронзы, чудеса имитации, которые антиквары оспаривают друг у друга. Кто не помнит знаменитую тиару Сайтоферна… Фальсификация, подделка стары как мир, и История, не терпящая хронологических пустот, зачастую вынуждена к ним обращаться. Один очень учёный иезуит XVII в. отец Жан Ардуен не побоялся разоблачить как подложные большое число греческих и римских монет и медалей, отчеканенных в эпоху Ренессанса и закопанных в землю с целью «заполнить» немалые исторические лакуны. Анатоль де Монтеглон[21] свидетельствует, что в снабжённом рисунками томе ин-фолио, озаглавленном Французские роды, иллюстрированные древними и современными медалями, который Жак де Би опубликовал в 1639 г., «выдуманных медалей больше, чем настоящих». Вот уж поистине, предоставляя Истории недостающие источники, Жак де Би избрал более быстрый и экономичный способ, нежели тот, что разоблачил отец Ардуен. Виктор Гюго, упоминая четыре «Истории Франции», пользовавшиеся наибольшей известностью к 1830 г., — Истории Дюпле, Мезре, Вели и отца Даниеля, — говорит об этой последней, что в ней её автор, иезуит, прославившийся описаниями сражений, в течение двадцати лет демонстрировал свою эрудицию, хотя это не помешало графу де Буленвилье обнаружить чуть ли не две тысячи ошибок[22]. Известно, что в 40 г. Калигула распорядился воздвигнуть в Булонь-сюр-Мер Одрскую башню, «чтобы ввести в заблуждение будущие поколения своей мнимой высадкой в Британии»[23]. Превращённая одним из его преемников в маяк (turris ardens), Одрская башня рухнула в 1645 г.
    Кто из историков смог бы привести причину — чисто внешнюю или пусть более глубокую, — на которую ссылались английские монархи, чтобы подкрепить свой статус и титул королей Франции, сохранявшиеся ими до XVIII в.? А ведь английские монеты того времени носят отпечаток этих притязаний[24].
    На школьной скамье нас учили, что первого французского короля звали Фарамондом, а годом его восшествия на престол считался 420 г. Сегодня генеалогия королей начинается с Клодиона Волосатого — было признано, что его отец Фарамонд никогда не правил. Но так ли достоверны документы о жизни и деяниях Клодиона в далёком V в.? Не будут ли и эти факты в один прекрасный день подвергнуты сомнению, а затем и вовсе отнесены в область легенд и преданий?
    Для Гюисманса история — «наиболее помпезная из всех выдумок и наиболее ребяческая из всех неправд». «Для талантливого человека, — говорит он, — события лишь дают толчок для мысли и стиля, потому что все они представляются либо в более выгодном, либо в более мрачном свете в зависимости от надобности или от склада ума обращающегося к ним писателя. С документами и того хуже, нет среди них ни одного неопровержимого, все они допускают различные толкования. Даже если они не подделка, позднее обнаруживаются другие столь же достоверные, которые их опровергают, а потом и эти последние лишаются доверия, когда вводятся в оборот новые столь же надёжные архивы»[25].
    Могилы исторических деятелей — также весьма сомнительный источник информации. Мы неоднократно с этим сталкивались[26]. Так, в 1922 г. жители Бергамо узнали неприятную новость. Могло ли им прийти в голову, что их местная знаменитость, задиристый кондотьер Бартоломео Колеони, описаниями чьих воинственных причуд заполнены итальянские анналы XV в., не более чем миф? Но так как король при посещении Бергамо выразил сомнение по этому поводу, муниципальные власти распорядились передвинуть мавзолей, украшенный знаменитой конной статуей, вскрыли могилу, и все присутствовавшие с изумлением убедились, что она пуста. Во Франции по крайней мере так беззастенчиво не поступают; в наших гробницах кости есть, подлинные или нет — другой вопрос. Амеде де Понтье[27] рассказывает, что во время сноса дома номер тринадцать по улице Арсоль обнаружили саркофаг Франсуа Мирона, парижского эдила 1604 г. (здание было возведено на фундаменте церкви Сен-Марин, в которой Мирон был похоронен). «Свинцовый гроб, — пишет Амеде де Понтье, — имел форму вытянутого эллипса… Эпитафия стёрлась. Когда приподняли крышку гроба, обнаружили лишь скелет в саже и пыли… И странное дело, ни знаков отличия, ни шпаги, ни перстня… и никаких следов герба… Тем не менее, художественный совет устами своих экспертов заявил, что это действительно великий парижский эдил, и его прославленные останки были перенесены в склеп собора Нотр-ДамI». Свидетельство подобной же ценности привёл в своём труде Атлас Парижа Фернан Бурнон. «Лишь к слову упомянем о доме номер 9-11 по набережной Флер, — пишет он, — надпись на котором, явно не соответствующая истине и даже лишённая всякого вероятия, гласит, что в этом доме, реконструированном в 1849 г., в 1118 г. жили Элоиза и Абеляр. Подобные утверждения, выбитые на мраморе — вызов здравому смыслу». Поспешим признать, что отец Лорике искажает историю не столь бесстыдно.
    Позволим себе некоторое отступление, чтобы пояснить свою мысль. Глубоко укоренившееся ложное мнение приписывает учёному Паскалю изобретение ручной тележки. И хотя сегодня доказано, что Паскаль тут не при чём, подавляющее большинство людей полагает, что так оно и было. Спросите любого школьника, и он вам ответит, что пресловутое транспортное средство разработал знаменитый физик. Для шумных шалопаев, живущих в узком школьном мирке, которые зачастую ни о чём, кроме развлечений, не думают, имя Паскаля связано прежде всего с этим его мнимым изобретением. Многие школьники начальных классов, которые ведать не ведают, чем прославились Декарт, Микеланджело, Дени Папен или Торичелли, ни секунды не колеблясь, ответят, чем знаменит Паскаль. Любопытно всё же, почему наши дети, ежедневно сталкиваясь со множеством замечательных открытий, отдают предпочтение Паскалю с его тележкой, а не гениям, которым мы обязаны использованием пара, гальванического элемента, получением сахара из свеклы или изобретением стеариновой свечи. Потому ли, что тележка ближе их касается, больше их интересует, больше им знакома? Может быть. Как бы то ни было, опровергнуть распространённую ошибку, которую тиражируют популярные книги по истории, труда не составляет, достаточно перелистать несколько манускриптов XIII–XIV вв., где на миниатюрах нередко можно увидеть средневековых земледельцев с тележками[28]. Впрочем, столь скрупулёзные изыскания ни к чему, бросьте взгляд на архитектурные памятники. Так, среди декоративных элементов на наличнике северного портика собора в Бове старик-крестьянин (XV в.) толкает тележку, похожую на современную [IV]. Такая же тележка изображена в сельских сценах на двух резных выступах под откидными сиденьями кресел из аббатства Сен-Люсьен близ Бове (1492–1500)[29]. Однако если истина вынуждаёт нас отказать Паскалю в заслуге изобретения, сделанного за несколько веков до его рождения, это ни в коей мере не умаляет величия и мощи его гения. Бессмертный автор Мыслей, автор теории вероятности, изобретатель гидравлического пресса, вычислительной машины и многого другого вызывает наше восхищение более высокими деяниями и более крупными открытиями, нежели изобретение тележки. Мы привели этот пример, дабы подчеркнуть — для нас только это сейчас имеет значение, — что при поиске истины предпочтительнее опираться на архитектурные памятники, нежели на исторические рассказы, иногда неполные, часто пристрастные и почти всегда нуждающиеся в проверке.

    IV. Бове. Собор св. Петра. Архивольт северного портика. Человек, толкающий тележку

    К схожему выводу приходит и г-н Анри Жайже, когда, поражённый, казалось бы, беспричинным почитанием, с каким Адриан относился к статуе Нерона, он отметает несправедливые обвинения, предъявлявшиеся Нерону и Тиберию. Как и мы, он отказывается верить сфальсифицированным историческим сведениям об этих якобы чудовищах в человеческом обличье и без колебаний пишет: «Я больше доверяю памятникам искусства и обычной логике, чем всяким сомнительным россказням».
    Мы уже отмечали, что для подделки письменного источника, для внесения изменений в историческую хронику, достаточно известной сноровки, меж тем как выстроить новый собор невозможно. Поэтому будем опираться на свидетельства более надёжные, более достоверные — на архитектурные сооружения. Тут наши герои предстанут перед нами как бы вживе, запечатлёнными в камне или дереве, со своими действительными лицами и жестами, в своих одеяниях, будь то сцены религиозные или светские. Мы войдём с этими людьми в общение и быстро полюбим их — и точащего косу жнеца на парижском портале XIII в., и толкущего в деревянной ступке какое-то снадобье аптекаря на амьенском кресле XV в. Его сосед, пьяница с багровым носом — вообще наш знакомец. Помнится, во время странствий мы не раз встречали этого весёлого пропойцу. Не он ли в самый разгар мистерии, когда Иисус совершал чудо на свадьбе в Кане Галилейской, восклицал:
Кабы я бы да кабы,
Я бы море в Галилее
Превратил в вино скорее,
Что никто из смертных бы
Вообще не пил воды.
О, коль всё вином бы стало.

    Мы узнаём его и в нищем со Двора чудес, казалось бы, счастливейшем из смертных, не будь он весь в лохмотьях и вшах. Это его в сцене Страстей Господних помещают у ног Христа, где он произносит свой жалобный монолог:
Сижу я в рубище и жду,
Когда бы добрая душа
Мне бросила медяк — но ни гроша
Я не дождуся от людей.
Где оборванцу взять друзей?[30]

    Вопреки всякого рода письменным источникам мы должны волей-неволей принять, что в начале средних веков общество поднялось на высшую ступень цивилизации и достигло расцвета. Посетивший Париж в 1176 г. Иоанн Солсберийский отзывается на этот счёт в своём Поликратике с искренним восхищением:
    «Когда я видел, — пишет он, — обилие припасов, весёлость народа, почтенность духовенства, величие и славу всей Церкви, людей самых различных сословий, допущенных к изучению философии, мне чудилось, что передо мной та самая лествица Иакова, вершина которой достигает небес, лествица, по которой спускались и поднимались ангелы. Мне пришлось признать, что в этом месте обитает Бог, а раньше я этого не знал. На память мне пришли слова поэта: Счастлив тот, кому ссылкой определили его место!»[31]

II. Средние века и Ренессанс

    Никто сегодня не оспаривает высокую ценность средневековых произведений искусства. Но как тогда объяснить то странное презрение, жертвой которого они были до XIX в.? Кто скажет, почему начиная с эпохи Ренессанса самые вроде бы лучшие художники, учёные, мыслители считали своим долгом выказывать полнейшее равнодушие к смелым творениям неоценённой эпохи, в высшей степени своеобразной и великолепно выражавшей французский гений? В чём подоплёка такой крутой перемены общественного мнения и последующего столь долгого отвержения и отрицания готического искусства? Виной ли тому невежество, изменчивость моды, извращённость вкуса? Бог весть. Французский писатель Шарль де Ремюза[32] полагает, что изначальная причина столь незаслуженного пренебрежения заключается в удивительном факте — отсутствии литературы. «Эпоха Ренессанса, — заявляет он, — отнеслась к средневековью с презрением, так как французская литература в собственном смысле слова, литература более поздняя стёрла следы предшествующих веков». А между тем средневековая Франция являла собой яркое зрелище. Её возвышенный и суровый дух находил удовлетворение в размышлениях на серьёзные темы, в глубоких исследованиях; строгим языком без прикрас он излагал вдохновенные истины и тончайшие гипотезы. Разумеется, эти писания не столько служили человеку, сколько развивали его ум. И хотя средневековую литературу прославили своими творениями многие замечательные люди, для теперешних поколений её как бы не существует. А всё потому, что, хотя у неё был свой дух, свои идеи, она не выработала своего собственного языка. Скотт Эриугена местами напоминает Платона, как никто другой он олицетворяет собой свободу философствования, он смело воспаряет в эмпиреи, где блистают молнии истины. В своём IX в. он мыслил, не оглядываясь на авторитеты. Святой Ансельм — самобытнейший метафизик, чей учёный идеализм зачастую вливает свежую кровь в народные верования. Ансельм задумал и осуществил дерзкую попытку подступить непосредственно к самому понятию божества. Его богословие — богословие чистого разума. Святой Бернард то блистателен и искусен, то серьёзен и торжественен. Мистик, как и Фенелон, он напоминает деятельного безыскусного Боссюэ, его слово во многом решающее, и сам он руководит королями вместо того, чтобы льстить и служить им. Его злополучный соперник, его благородная жертва, Абеляр привнёс в диалектическую науку неведомую дотоле строгость и относительную ясность, свидетельствовавшие об энергичном и гибком уме, призванном всё постичь, всё объяснить. Его великое предназначение — в распространении идей. Элоиза приспособила свою сухую и педантично точную речь для передачи изысканных чувств высококультурного человека, страданий гордой и нежной души, проявлений безнадёжной страсти. Иоанн Солсберийский — проницательный критик, его взор был постоянно направлен на работу человеческого духа, чьи достижения, чьи движения и изгибы он описывал удивительно правдиво и с невиданным беспристрастием. Он словно предвосхитил искусство сугубо нашего времени, эту способность оценивать интеллектуальную жизнь общества… Святой Фома, заключив в себе разом всю современную ему философию, в немалой степени опередил философию наших дней. Он соединил всю науку о человеке единым силлогизмом, как бы намотав на нить непрерывного философствования, связав тем самым обширный ум логикой. И наконец, Жерсон, богослов, в котором чувство боролось с интеллектом, — Жерсон разбирался в философии, но пренебрегал ею, он умел подчинять себе разум, не унижая его, захватить сердца, не насилуя рассудка; он подражал Христу, возлюбив которого приобретаешь веру. Все те, кого я назвал — а я не назвал многих равных им по своим достоинствам, — люди великие, а их творения замечательны. Чего же им не хватало, чтобы возбудить восхищение, чтобы не утерять влияния на последующую литературу? Уж во всяком случае не учёности, не идей, не дарования. Боюсь, не хватало им одного-единственного — стиля.
    «Французская литература происходит не от них. Она не ссылается на их авторитет, не украшает себя их именами, наоборот, она ставит себе в заслугу, что вычеркнула их из людской памяти».
    Отсюда можно заключить, что, если средневековье получило в удел дух, эпоха Ренессанса задалась лукавой целью пленить нас буквой
    Рассуждение Шарля Ремюза в какой-то степени верно для начальной поры средневековья, когда интеллектуальная жизнь была подчинена византийскому влиянию и впитала римские доктрины. Относительно следующего столетия это рассуждение во многом теряет свою убедительность. Невозможно, к примеру, отказать в известном обаянии — результате большого совершенства формы — произведениям цикла о рыцарях Круглого стола. Тибо, граф Шампанский, в своих Песнях короля Наварры, Гийом де Лоррис и Жеан (Jehan, Иоанн) Клопинель, авторы Романа о Розе, все наши труверы и трубадуры XIII и XIV вв., не обладая такой же склонностью к возвышенным рассуждениям, как учёные философы, их предшественники, умеют приятно изъясняться и часто ведут речь с изяществом и изощрённостью, свойственными литературе наших дней.
    Мы, таким образом, не можем взять в толк, с какой стати Ренессансу вздумалось упрекать средние века в мнимой литературной ущербности, а тем паче клеймить его и представлять неким зачатком цивилизации, едва вышедшей из состояния варварства с присущим ему хаосом.
    Что касается нас, то мы полагаем, что средневековая мысль проявляет себя прежде всего как мысль научная. Искусство и литература для неё — лишь смиренные слуги традиционной науки. Их первостепенная миссия — выражать на символическом языке те истины, которые средневековье унаследовало от античности и верным хранителем которых оно себя зарекомендовало. Занимаясь сугубо аллегорическим толкованием образов, подчиняясь тем же самым правилам, что и притча, скрывающая от непосвящённого смысл христианской мистерии, искусство и литература испытывают явную стеснённость и демонстрируют определённое отсутствие гибкости, но строгость и простота манеры, несмотря ни на что, придают этим произведениям неоспоримое своеобразие. Конечно, образ Христа, каким он представлен на романских портиках, где Иисус в центре мистической миндалины (amande mystique)[33] окружён четырьмя евангелическими животными, не покажется особо привлекательным. Для нас довольно и того, что его божественность подчёркивается присущими ему символами и выявляет себя как провозвестница тайного учения. Мы восхищаемся готическими шедеврами за их благородство и экспрессивность. Не слишком изящные по форме, они, тем не менее, выражают высшую степень посвятительного могущества, свойственного глубокой и возвышенной философии. Это серьёзные и строгие творения, а не легковесные картинки, пусть милые и приятные, которые во множестве любили производить художники начиная с эпохи Ренессанса. И если произведения этой последней эпохи склонны лишь нежить взор и потакать чувствам, живописные работы и писания средневековых авторов опираются на мысль, устремлённую горе, мысль истинную и вполне реальную, на краеугольный камень непреложного знания, несокрушимое основание религии. Если задаться целью охарактеризовать эти два направления: одно — глубинное, другое — поверхностное, то окажется, что готическое искусство во всей его полноте отразилось в сложности и величественности своих зданий, а эпоха Ренессанса — в приятности внутреннего убранства жилищ.
    Колосс средневековья вовсе не рухнул разом на склоне пятнадцатого столетия. Местами его дух долго сопротивлялся новым веяниям. Агония продолжалась до середины следующего века, и в нескольких зданиях того времени мы ещё обнаруживаем философский импульс, ту глубинную мудрость, которая за три века породила множество нетленных творений. Не обращая внимания на их более позднее сооружение, мы остановимся на этих пусть менее ценных, но несущих в себе тот же высокий смысл произведениях искусства в надежде распознать тайную идею, символически представленную их создателями.
    Эти здания — последние пристанища древней эзотерики, прибежища традиционной науки, столь редкие сегодня, и мы, невзирая на их предназначение, на их утилитарную сторону, относим их к области герметической символики и причисляем к художественным воплощениям высоких философских истин.
    Угодно ли пример? Вот замечательный тимпан[34], украшавший в далёком XII в. ворота старого реймсского дома [V]. Сюжет его ясен и без пояснительной надписи. Под высокой аркадой, куда вписываются два других полукружья, учитель в назидание ученику показывает пальцем на комментируемый им отрывок на страницах раскрытой книги. Внизу молодой силач душит какое-то чудовище, судя по всему, дракона — видны лишь голова и шея зверя. Рядом — обнимающиеся юноша и девушка. Таким образом, Ведение предстаёт здесь повелителем Силы и Любви, демонстрируя превосходство разума над материальными проявлениями силы и чувства.

    V. Реймс. Музей каменных скульптур. Тимпан дома XII в.

    Могло ли быть, чтобы хозяин жилища, на стене которого выражена подобная мысль, не был каким-нибудь неизвестным философом? Как можем мы отказать себе в признании того, что этот барельеф — символическое воплощение замысла просвещённого ума, высокообразованного человека, склонного к учёным занятиям и служащего примером для других? Нет никакой причины исключать это здание из числа эмблематических творений, которые мы предполагаем исследовать, присвоив им название Философских обителей.

III. Средневековая алхимия

    Ни одна из средневековых наук не могла, разумеется, ни соперничать славой, ни почитаться наравне с алхимией. У арабов под этим именем скрывалось сакральное, или жреческое, Искусство, которое они унаследовали от египтян и которое впоследствии с таким энтузиазмом воспринял средневековый Запад.
    Относительно этимологии слова алхимия высказывались самые различные точки зрения. Пьер-Жан Фабр в своём Кратком изложении химических Секретов заявляет, что оно восходит к имени сына Ноя Хама, её создателя, и пишет алхамия. Анонимный автор одного любопытного манускрипта[35] считает, что «слово алхимия происходит от als (греч. соль) и химии, иначе плавления; название очень удачное, так как здесь использовано название столь замечательного вещества, как соль». Соль по-гречески действительно άλς, но χειμεία, взятое вместо χυμεία, алхимия имеет лишь одно значение: сок или жидкость. Некоторые производят слово «алхимия» от первого названия египетской земли, родины сакрального искусства — Кими (Kymie) или Кеми (Chemi). Наполеон Ланде не обнаруживает никакой разницы между словами химия и алхимия; он лишь добавляет, что приставку ал не нужно путать с арабским артиклем, она обозначает не что иное, как чудесное свойство. Те же, кто придерживаются противоположной точки зрения и считают, что здесь именно артикль ал и существительное «химия», отождествляют алхимию с истинной химией (chimie par excellence), или гиперхимией (hyperchimie) современных оккультистов. Мы же, со своей стороны, отметим, что фонетическая кабала предполагает тесную связь между греческими словами Χειμεία, Χυμεία и Χεύμα (текущее, льющееся, струящееся), обозначающими, в частности, расплавленный металл, само плавление, а также любое изделие из расплавленного металла. Мы видим тут краткое определение алхимии как металлургического метода[36]. Кроме того, мы знаем, что и название, и сама сущность алхимии основаны на преобразовании формы с помощью света, огня или духа. Таков, во всяком случае, истинный её смысл, на который указывает язык птиц.
    Рождённое на Востоке, родине всего таинственного и сверхъестественного, алхимическое знание проникло на Запад тремя основными путями: через Византию, Средиземное море и Испанию. Решающим фактором послужили арабские завоевания. Любознательный трудолюбивый арабский народ, жадно тянувшийся к философии и культуре, народ-цивилизатор в высшем смысле этого слова, служил посредником, связующим Древний Восток со средневековым Западом. В истории развития человечества он играл примерно такую же роль, какую во взаимоотношениях Египта и Ассирии играли финикийские купцы. Арабы, учителя греков и персов, передали Европе знания Египта и Вавилона, присовокупив свои собственные достижения. Эти знания распространились по европейскому континенту (византийский путь) к VIII в. н. э. Кроме того, арабское влияние сказалось и по окончании походов в Палестину (путь через Средиземное море), ведь большую часть древних знаний принесли в Европу крестоносцы XII в. И наконец, на заре XIII в. новые элементы восточной цивилизации, науки и искусства, привнесённые в VIII в. из Северной Африки, проникают к нам через Испанию, увеличивая объём знаний, полученных нами из греко-византийского источника.
    Первые шаги алхимии были робкими и неуверенными, но постепенно она осознаёт свою значимость и укрепляет свои позиции. Алхимия — этот экзотический цветок — стремится укорениться на нашей почве, и акклиматизация проходит успешно; алхимия набирает силу и вскоре расцветает пышным цветом. Её бурное распространение граничит с чудом. Ещё в XII в. ею едва занимаются — и то лишь в сумраке монастырских келий, — а в XIV в. она уже всюду, её влияние простирается на все классы общества, везде падаёт её яркий отблеск. Во всех странах среди различных сословий множатся ярые приверженцы этой таинственной науки. К алхимии приобщается дворянство, крупная буржуазия. Ей посвящают себя учёные, священники, князья, прелаты. Даже простые ремесленники, золотых и серебряных дел мастера, художники по стеклу, эмальеры, аптекари испытывают непреодолимое желание поработать с ретортой. Это не афишируют — королевские власти преследуют алхимиков, а папы мечут против них громы и молнии[37], — алхимией занимаются при закрытых дверях. Люди настойчиво ищут общения с философами — действительными или мнимыми. Те же предпринимают длительные путешествия с целью увеличивать багаж знаний или переписываются с помощью шифра с коллегами из других стран. Манускрипты великих Адептов — Зосимы Панополитанского, Останеса, Синезия, копии трудов Гебера, Разеса, Артефия вырывают друг у друга из рук. Книги Мориена, Марии Пророчицы, фрагменты книг Гермеса продаются на вес золота. Людьми умственного труда овладевает настоящая лихорадка, и по мере распространения братств, лож, центров инициации множится и число суфлёров. Немногие семейства избегают гибельной притягательности золотого миража, редкие из них не насчитывают в своих рядах практикующего алхимика, охотника за химерами. Воображение не знает удержу. Auri sacra fames[38] разоряет аристократа, приводит в отчаяние простолюдина, морит голодом любого, кто становится её жертвой и приносит пользу лишь шарлатанам. «Аббаты, епископы, врачи, отшельники, — пишет Лангле-Дюфренуа[39], — занялись ею (алхимией), она стала подлинным безумием своего времени. Конечно, у каждого века своя собственная болезнь, беда, однако, в том, что эта болезнь длилась дольше других, длится она и по сей день».
    Какой страстью, каким духом, какими надеждами заражает эта проклятая наука дремлющие под звёздным небом готические города! С приходом ночи подспудное тайное брожение наполняет глубокие подвалы странными вибрациями, время от времени из подвальных окон вырываются мерцающие испарения, серным дымом поднимающиеся к островерхим крышам.
    Слава Мастеров, пришедших следом за знаменитейшим Артефием (ок. 1130 г.), освящает реальность герметических истин и подогревает пыл потенциальных Адептов. В XIII в. это прозванный учениками Doctor admirabilis[40] известный английский монах Роджер Бэкон (1214–1292), чьё имя прогремело по всему миру. Затем настал черёд Франции, давшей Алана Лильского, доктора Парижского университета и цистерцианского монаха (ум. в 1298 г.), Кристофа Парижского (ок. 1260 г.) и мэтра Арнольда из Виллановы (1245–1310). В Италии в это время блистают Фома Аквинский, Doctor angelicus[41] (1225 г.) и монах Феррари (1280 г.).
    Целая плеяда Мастеров появляется в XIV в.: Раймонд Луллий — Doctor illuminatus[42] — испанский монах-францисканец (1235–1315); английский философ Джон Дастин; вестминстерский аббат Джон Кремер; Ричард, по прозвищу Роберт Англичанин, автор Correctum alchymiœ[43] (ок. 1330 г.); итальянец Пьер Бон из Ломбардии; папа-француз Иоанн XXII (1244–1317); Гильом Парижский, вдохновитель создания герметических барельефов на портике собора Нотр-Дам де Пари; Жеан де Мен (Jehan de Mehun), no прозвищу Клопинель, один из авторов Романа о Розе (1280–1364); Грассеус, он же Хортуланус, комментатор Изумрудный скрижали (1358 г.); и наконец, самый известный, самый популярный Философ нашей страны, алхимик Николай Фламель (1330–1417).
    XV век знаменует собой блистательный период для нашей науки, превосходя в этом отношении все предыдущие как в значительности, так и в числе прославивших её мастеров. Среди них в первую очередь следует упомянуть бенедиктинского монаха из аббатства св. Петра в Эрфурте (Манцское курфюршество) Василия Валентина, вероятно, самого выдающегося представителя герметической науки, его соотечественника аббата Тритемия, Исаака Голландца (1408 г.), двух англичан Томаса Нортона и Джозефа Рипли, ЛэмбспринкаII, Георга Аураха из Страсбурга (1415 г.), калабрийского монаха Лачини (1459 г.), графа Бернара Тревизанского (1406–1490), потратившего пятьдесят шесть лет своей жизни на Великое Делание, — имя Бернара останется в истории алхимии как символ упорства, постоянства, непоколебимой твёрдости.
    Однако начиная с того времени герметика впадаёт в немилость. От неё отворачиваются даже её былые приверженцы, раздражённые своими неудачами. На алхимию обрушиваются со всех сторон, её престиж падает, общий энтузиазм угасает, отношение к ней резко меняется. Разглашение всей совокупности алхимических знаний, обучение им позволяет отступникам заявлять о ничтожестве алхимии — герметическая философия разбивается в пух и прах, при этом одновременно закладываются основы современной химии. Сетон, Венцеслав Лавиний из Моравии, Захарий и Парацельс, — по существу, единственные в XVI в. наследники египетской эзотерики, которую эпоха Ренессанса исказила и от которой затем отреклась. Здесь самое место воздать должное пылкому защитнику древнего учения, каким был Парацельс. Ярый апологет герметики заслуживает нашей вечной признательности за его пусть позднее, но смелое заступничество. Не принеся ожидаемых плодов, оно, тем не менее, послужило к его вящей славе.
    Агония герметического искусства тянется до XVII в., после чего оно совсем сходит на нет, дав напоследок три мощных побега — это Ласкарис, президент парламента д'Эспанье, и таинственный Евгений Филалет, живая загадка — кто скрывался под этим именем, так и не было установлено.

IV. Алхимическая лаборатория из легенд

    Шлейф тайн и загадок тянется за алхимией, которая, скрываясь за мистикой и чудесами, воскрешает в памяти прошлое с его легендами, рассказами об удивительных вещах, поразительными свидетельствами. Её своеобразные теории, странные рецепты, многовековая слава её великих мастеров, страстная борьба мнений, которую она возбуждает, благосклонность, которой она пользовалась в средневековье, трудные для понимания загадочные парадоксальные алхимические труды — всё это сегодня как бы создаёт атмосферу разреженности, источает аромат старины, который с течением веков приобретают пустые гробницы, увядшие цветы, покинутые жилища, пожелтелые листы пергамента.
    Алхимик? Склонный к размышлениям старик с суровым выражением лица, увенчанный седыми волосами, бледный, измождённый, ни на кого не похожий представитель исчезнувшей породы людей, выходец из преданного забвению мира, упрямый затворник, сгорбившийся от учёных занятий, ночного бдения, беспрестанных опытов, настойчивого разгадывания загадок высшей науки. Таким представляется Философ воображению поэта и кисти художника.
    Его лабораторию — подвал, келью или древний склеп — скупо озаряет унылый свет, сочащийся сквозь затянутое пыльной паутиной окно. Но именно здесь, в тишине постепенно зреет чудо. Неутомимая природа под бдительным присмотром человека, с помощью звёзд и милостью Божьей, трудится значительно интенсивнее, чем на воле, среди пропастей и скал. Работа потаённая, зачастую непосильная, неблагодарная, циклопическая работа кошмарного масштаба! И среди этого безмолвия (in pace) человек, учёный, для которого ничто больше не существует, внимательно и терпеливо наблюдает за последовательными стадиями Великого Делания…
    По мере того как наши глаза привыкают к темноте, из сумрака выплывает, приобретая более чёткие очертания, великое множество предметов. Господи, куда мы попали? В логово Полифема, в пещеру Вулкана?
    Рядом с нами, весь в пыли и окалине — потухший горн, двурогая наковальня, молот, щипцы, ножницы для резки металлов — здесь собран тяжёлый мощный инструментарий металлурга. В углу объёмистые книги в толстых железных переплётах — среди них сборники антифонов, осьмогласники, — скреплённых старыми свинцовыми пломбами, пепельного цвета манускрипты, разбросанные как попало гримуары, желтоватые тома, сплошь замусоленные и испещрённые заметками и формулами, запутывающими и разъясняющими комментариями. Пузатые, как монахи, колбы с опалесцирующими эмульсиями, сине-зелёными, цвета ржавчины и бледно-алыми жидкостями распространяют кисловатый затхлый запах, от которого першит в горле и щиплет в носу.
    Над печью — навес, на нём — рядами необычные вытянутые сосуды с короткими трубками, герметично закрытые и залитые сверху воском; стеклянные колбы, низ которых отливает металлом, вытягивают хрупкие цилиндрические, расширяющиеся или утолщённые горлышки; зеленоватые перегонные кубы, реторты располагаются бок о бок с тиглями из рыжей обожжённой глины. В глубине вдоль каменного карниза — изящные стекловидные философские яйца в оплётках рядом с толстой массивной тыквой, так называемой prœgnans cucurbita[44].
    А вот и — о проклятие! — анатомированные органы, части скелета, почернелые беззубые черепа, отвратительные своей замогильной гримасой, подвешенные человеческие утробные плоды, сухие и скрюченные, выставленные напоказ несчастные крошечные тельца с пергаментным лицом и бессмысленной жалкой улыбкой. А эти круглые стеклянные золотистые глаза — глаза совы с выцветшим оперением, которая соседствует с аллигатором, гигантской саламандрой, ещё одним важным герметическим символом. Страшная рептилия как бы выплывает из темноты — цепь позвонков на низких толстых лапах, тянущая вверх костистую пасть с жуткими челюстями.
    Под печи в беспорядке — самое нужное впереди — заставлен стеклянными банками, алуделями, сублиматорами; вот толстенные сосуды с отводами, вот другие, похожие на большие яйца: ещё одни, оливкового цвета, закопаны в песок у атанора, из которого к готическому своду поднимается лёгкий дым. А вот перегонный аппарат из меди — homo galeatus[45] — в зелёных подтёках, вот осаждающее устройство, парные дистилляторы, змеевики, тяжёлые чугунные и мраморные ступки, большая воздуходувка с рифлёными кожаными боками, а рядом кучей муфели, плитки, черпаки, выпариватели…
    Беспорядочное нагромождение старых инструментов, странного оборудования, допотопных орудий — эта мешанина предметов научного обихода и всевозможных чучел впечатляет! А над всем этим хаосом парит прикреплённый к замку свода огромный ворон с распростёртыми крыльями, символ материальной смерти и разложения, таинственная эмблема таинственных превращений.
    Интересна также стена, испещрённая надписями с мистическим смыслом, например: His lapis est subtus te, supra te, erga te et circa te[46]. Ножом на мягком камне нацарапаны мнемотехнические стихи. Бросаются в глаза слова, начертанные готической скорописью: Azoth et ignis tibi sufficiunt[47]. Тут же еврейские буквы, кружки с треугольниками, перемежающиеся четырёхугольниками на манер гностических сигнатур. А вот мысль, основанная на учении о Едином, она в сжатом виде представляет целую философию: Omnia ab uno et in unum omnia[48]. В другом месте — изображение косы, эмблема тринадцатого аркана и дома Сатурна, звезда Соломона, символ Рака, заклинание злого духа, несколько отрывков из Зороастра — свидетельства глубокой древности проклятых наук. И наконец, в месте, куда падает свет от подвального окна, лучше всего видимый в хаосе расплывающихся надписей — герметическая триада: Sal, Sulphur, Mercurius[49]
    Такими на основании легенд предстают перед нами алхимик и его лаборатория. Картина фантастическая, не соответствующая действительности, нарисованная народным воображением и воспроизведённая в старых альманахах, которые отражали ходячие представления.
    Алхимики, чародеи, колдуны, астрологи, некроманты?
    — Анафема и проклятие им!

V. Химия и философия

    Химия, бесспорно, — наука фактов, подобно тому как алхимия — наука причин. Первая ограничивается областью материального и опирается на опыт, вторая преимущественно руководствуется положениями философии. Если одна изучает естественные тела, другая стремится проникнуть в таинственную динамику их превращений. Это их основное различие позволяет нам утверждать, что в сравнении с нашей позитивной наукой, которая единственная сегодня признаётся, алхимия есть духовная химия, она даёт возможность провидеть Бога сквозь субстанциальные сумерки.
    К тому же точное знание фактов и их оценка кажутся нам недостаточными, надо ещё выпытать у природы, при каких условиях и чьею властью она создаёт множественность вещей. Философскому уму не достаточно просто распознавать вещества, он стремится установить тайну их образования. Приоткрыть дверь лаборатории, где природа смешивает элементы, — дело важное, но ещё важнее обнаружить тайные силы, под влиянием которых эта работа совершается. Разумеется, нам неизвестны многие природные вещества и продукты их взаимодействия — что ни день открываются новые, — всё же мы знаем их довольно, чтобы на время отложить изучение инертной материи и обратить свои исследования к неизвестному вершителю стольких чудес.
    Так, общеизвестно, что при соединении двух объёмов водорода и одного объёма кислорода образуется вода. Но кто при этом объяснит, почему полученное соединение характеризуется особым состоянием и свойствами, отличными от свойств образовавших его газов? Какая сила придаёт этому соединению новые качества и неизменно принуждаёт твердеющую на холоде воду кристаллизоваться, не меняя своей природы? И хотя сам факт неопровержим и поддаётся строгой проверке, почему он никак не вытекает из простой записи реакции, описывающей этот процесс? Дело в том, что в формуле Н2О отсутствует основной агент, инициирующий тесное взаимодействие исходных газов, а именно огонь. Ведь ни один самый искусный химик не получит воду синтетическим путём, смешивая в указанных количествах кислород и водород, — газы ни за что не соединятся. Для успешного проведения опыта нужен огонь либо в виде искры, либо в виде горящего или способного раскаляться (платиновый порошок) вещества. Отсюда неопровержимо вытекает если не ошибочность, то по крайней мере неполнота химической формулы воды. А раз стихийный агент (agent élémentaire), огонь, без которого газы не соединяются, в химическую запись не входит, значит, химия как наука несовершенна и не даёт чёткого истолкования изучаемых явлений. «Физическая химия, — пишет А.Этар[50], — привлекает к себе многих исследователей, именно она более всего приближается к глубинным истинам, именно она обещает дать нам законы, способные изменить все наши подходы и представления. Но как раз в силу своей значимости эта отрасль химии — наиболее абстрактная и таинственная из всех. Лучшие умы не в состоянии свести воедино и сопоставить все известные факты первостепенной важности. Столь непреодолимые препятствия принуждают обратиться к математическому языку. Эта методика даёт прекрасные результаты, но перед лицом загадочных подспудных явлений математика, не знакомая с их основами, бессильна. Самый одарённый человек неправильно подойдёт к проблеме, которую не понимает. Вот если было бы можно представить эту проблему в виде уравнения, появилась бы надежда её разрешить. Но в том состоянии невежества, в котором мы пребываем, нам неминуемо приходится вводить многочисленные константы, пренебрегать особыми условиями, прибегать к гипотезам. В итоге уравнение может не соответствовать действительности. Полученное при этом решение служит нам утешением, но если подобные с позволения сказать решения годами навязываются в качестве научного доказательства, то это будет значить остановку в развитии науки. Многие работы, сделанные в этом духе, только отнимают время и порождают обречённые на забвение противоречивые теории».
    Основательность этих пресловутых теорий, на которые долгое время ссылались и которые противопоставляли герметическим положениям, сегодня явно ставится под сомнение. Честные учёные из числа тех, кто сам выдвигал эти якобы достоверные гипотезы, теперь почитают их ценность весьма относительной. Область их применения сужается по мере того, как уменьшается их эффективность. Об этом со всею откровенностью, присущей истинному учёному, говорит в Обозрении двух миров Эмиль Пикар: «Теории, — пишет он, — более не ставят себе целью дать объяснение причин тех или иных явлений, они лишь переводят их на образный язык или выражают математическими символами. От простых рабочих средств, какими являются теории, требуется лишь, чтобы они согласовывали, пусть временно, известные факты и предсказывали новые. Когда они исчерпывают свой ресурс, их по необходимости стараются переработать с учётом новых фактов». Таким образом, в противоположность философии, которая предвосхищает факты, обеспечивает верное развитие идей и их связь с практикой, современная наука, чьи теории, разработанные задним числом и меняющиеся в зависимости от результатов опыта и по мере получения новой информации, всегда отражает непостоянство преходящего мира и по определению не в состоянии избыть своего эмпирического характера. Совокупность химических данных, если подвергнуть их тщательному анализу, противостоит логике и не поддаётся разумному истолкованию. «Так, йодид двухвалентной меди, — пишет Ж. Дюкло[51], — самопроизвольно разлагается с образованием йода и йодида одновалентной меди. Почему — непонятно, ведь иод — окислитель, а соли одновалентной меди — восстановители. Также нельзя объяснить образование крайне нестабильных соединений, таких, как хлорид азота. Непонятно, почему золото, даже при нагреве не подверженное действию концентрированных кислот и щелочей, растворяется в холодном разбавленном растворе цианида калия, почему хлорид серы, составленный из элементов, каждый из которых присоединяет калий с выделением большого количества тепла, сам на калий не действует».
    Мы упоминали об огне. Обычно рассматривают лишь самую простую форму огня, а не его духовную субстанцию, которая внедряется в вещества в самый момент их появления на физическом плане. Не выходя из сферы алхимии, укажем на серьёзную ошибку, которая влияет на современную науку и мешает обнаружить это универсальное начало, одушевляющее материю, к какому бы царству та не принадлежала. Между тем, оно на наших глазах проявляет себя либо через новые свойства, которые наследует от него материя, либо через явления, сопровождающие его распространение в природе. Свет — разреженный одухотворённый огонь — обладаёт теми же качествами и той же химический силой, что огонь простой и грубый. Опыт по получению соляной кислоты (НС1) из её компонентов наглядно это демонстрирует. Если в стеклянную колбу поместить равные объёмы газообразных хлора и водорода, в темноте оба газа сохранят свои характеристики. Однако уже при рассеянном свете они начинают взаимодействовать, а в прямых солнечных лучах их спонтанное соединение приводит к мощному взрыву.
    Нам возразят, что огонь — всего лишь катализатор процесса, он не является составной частью вещества и потому не представлен в химических формулахIII. Довод правдоподобный только на первый взгляд, его опровергает опыт. Возьмём кусочек сахара, в формуле которого нет ничего, указывающего на огонь, и расколем его в темноте — мы увидим голубую искру. Откуда она взялась? Где она была, если не в самой кристаллической структуре сахара? Мы упоминали воду, бросим на её поверхность кусочек калия — он самопроизвольно загорится. Где это видимое теперь пламя пряталось раньше? Идёт ли речь о воде, воздухе или металле — не суть важно. Главное — внутри каждой из этих субстанций потенциально обретается пламя. Что представляет собой фосфор — носитель света, генератор огня? Как светляки превращают в свет часть своей жизненной энергии? Что заставляет соли урана, церия, циркония флуоресцировать под действием солнечного света? Какие таинственные процессы вступают в силу, принуждая платиноцианид бария светиться в рентгеновских лучах?
    Что толку говорить об окислении как аналоге процесса горения: этим вопрос не решается, а лишь отодвигается в сторону. Окисление — результат, а не причина, сама же реакция обусловлена действием активного начала, агента. Если при окислении некоторых веществ бурно выделяется теплота или огонь, ясно, что прежде этот огонь там и пребывал. Электрический ток проходит по металлическому проводнику, никак себя не проявляя — бесшумно, не вызывая ни свечения, ни нагрева. Но вот он встречает сопротивление, и тут же выделяется энергия в виде огня. Нить в лампе накаливается, уголь вспыхивает, самая тугоплавкая металлическая проволока плавится. Получается, что электричество и есть огонь, но только в потенции? Откуда же оно берётся, если не образуется в результате разложения (батарейки) или дезинтеграции (генераторы постоянного тока) металлов — веществ, в высшей степени наделённых огненным началом? Когда в шлифовальном станке сталь или железо ударяются о кремень, высвобождается искра. Многие видели пневматическую зажигалку, действие которой основано на свойстве атмосферного воздуха самовозгораться при обычном сжатии. Настоящими резервуарами огня зачастую являются жидкости. Достаточно несколько раз капнуть концентрированной азотной кислотой в скипидар, чтобы тот воспламенился. Из солей напомним о фульминатах (гремучих составах), нитроцеллюлозе, калиевой соли пикриновой кислоты.
    Не будем множить примеры, и так ясно: из того, что мы непосредственно не видим огня внутри вещества, наивно делать вывод, будто его там нет в скрытом состоянии. Древние алхимики, почерпнувшие из традиционного источника больше знаний, чем мы согласны за ними признать, утверждали, что Солнце — светило холодное и лучи его темны[52]. Слова парадоксальные, противоречащие видимому положению вещей, однако по сути верные. Стоит лишь немного подумать, чтобы в этом убедиться. Если Солнце, как нас учат — огненный шар, значит, приближаясь к нему даже ненамного, мы должны чувствовать, как возрастает тепло. А между тем, всё наоборот. Высокие горы в самое жаркое лето увенчаны снегом. Когда солнце в зените, купола аэростатов в верхних слоях атмосферы покрываются инеем, а пассажиры страдают от холода. Опыт, таким образом, свидетельствует, что по мере увеличения высоты температура падает. И солнечный свет мы ощущаем, лишь находясь в поле его излучения. Вне же светового пучка он на наши глаза не действует. Хорошо известно, что в полуденный час со дна колодца видно ночное звёздное небо.
    Как же образуются тепло и свет? В результате простого столкновения холодных тёмных колебаний с молекулами газа в нашей атмосфере. А так как сопротивление увеличивается прямо пропорционально плотности среды, жарче и светлее не на большой высоте, а у поверхности Земли, где воздушные слои плотнее. Так, по крайней мере, данное явление объясняет физика. В действительности же — и согласно герметическому учению — противодействие колебательному движению — лишь прямое следствие выделения световых и огненных атомов атмосферного аэра. При вибрационной бомбардировке дух, высвобождаясь из вещества, открывается нам в его физических характеристиках активной фазы (свет, блеск, жар).
    Таким образом, химической науке можно адресовать лишь один упрёк: она не учитывает влияние огненного агента — духовного начала и энергетики всех материальных трансформаций. Постоянное «отмысливание» этого духа — верховной воли и энергии, скрытой в материи, — лишает современную химию философского характера, свойственного древней алхимии. Г-н Л.Оливье[53] пишет г-ну Анри Элье: «Вы верите в безграничную благотворность опыта. Пусть так, однако экспериментатор всегда следует заранее обдуманной идее, определённой системе взглядов, идее, нередко кажущейся нелепой, и системе взглядов, зачастую странной и причудливой. „Расскажи я, как сделал свои открытия, — говорил Фарадей, — вы бы решили, что я выжил из ума“. У всех великих химиков были такие мысли, которые они предпочли не разглашать, а ведь именно их работы заложили фундамент теперешних методов и теорий и вдохновили современных учёных на их открытия».
    «Перегонный аппарат (alambic), такой солидный, основательный, — пишет анонимный философ[54], — нашёл множество приверженцев среди химиков. Но не особенно доверяйте ему: это не верный хранитель, а форменный ростовщик. Вы даёте ему конкретное вещество в конкретном виде и с конкретными свойствами, а он возвращает вам какую-то бесформенную массу, пыль или газ и утверждаёт, что всё отдал, когда наоборот, всё оставил себе, хотя вес возвращённого такой же. Но ведь вес не в счёт, вес — это нечто привходящее. А между тем целая армия учёных встаёт на его сторону. Вы даёте ему вино — он возвращает танин, алкоголь и воду, по весу равные вину. Чего же не хватает? Вкуса вина, то есть именно того, что делает вино вином. И так всякий раз. Вы выделили из вина три вещества, господа химики, и заявляете: вино состоит из трёх компонентов. Так соедините их обратно в вино, иначе я буду утверждать только, что эти три продукта получаются из вина — а это не одно и то же. Вы можете разложить то, что сделали сами, но вы никогда не соедините того, что разложили в природе. Чем сильнее тела связаны между собой, тем сильнее они противостоят распаду, а вы объявляете простыми телами, простыми веществами (corps simples) те, что не в силах разложить, — о людское тщеславие!
    Мне по душе микроскоп, но ведь он лишь показывает вещи такими, как они есть, наделяя нас более острым зрением. Это учёные приписывают ему какую-то точку зрения. Но когда, стремясь добраться до мельчайших частиц, эти господа помещают под микроскоп крошечное зёрнышко или капельку воды, прибор словно в шутку показывает им всякое зверьё, как бы говоря: давайте разбирайтесь сами! А как им разобраться? О людское тщеславие и суета сует!
    Когда учёный врач кромсает ножом труп, дабы обнаружить причины болезни, погубившей человека, он находит лишь её следствия. Ибо причина смерти коренится в жизни, и истинное целительство, то, которое практиковал Христос и которое научным образом возрождается в гомеопатии, основанной на теории подобий, опирается на знание живых людей. А кто более далёк от жизни, нежели мертвец? О анатомия, жалкое средство удовлетворения нашего тщеславия!
    Выходит, приборы предоставляют нам ошибочные данные? Вовсе нет. Но они фиксируют истину в столь узких пределах, что та лишь служит пищей для тщеславия. Поэтому нельзя считать эту истину абсолютной. Я называю это невозможностью реально существующего и делаю отсюда вывод о возможности чуда».
    Химия позитивных фактов негативна духовно. Этим как раз она отличается от герметической науки, которая занимается прежде всего изучением действующих причин, их влияния, того, каким образом они проявляют себя в определённой среде при определённых условиях. Именно это изучение, опирающееся исключительно на Философию, позволяет проникнуть в тайну явлений, установить область применимости фактов, возвести эту тайну к высшему Уму, Душе Вселенной, Свету, Богу. Таким образом, алхимия, восходящая от частного к общему, от материалистического позитивизма к чистому спиритуализму, расширяет сферу человеческих знаний и возможностей и соединяет Бога с Природой, Творение с Творцом, Науку с Религией.
    Да не увидят в наших возражениях несправедливых пристрастных нападок на самих химиков! Мы уважаем всех, кто усердно трудится, и питаем самое глубокое восхищение к великим учёным, чьи открытия обогатили современную науку. Но все люди доброй воли будут огорчены вместе с нами не столько свободно высказанными расхождениями во мнениях, сколько досадными сектантскими попытками посеять раздор между идущими путями двух различных учений. Жизнь слишком коротка, а время слишком дорого, чтобы растрачивать их на пустое препирательство, цель которого даже не снискать лавры себе, а принизить знания другого. Неважно, что многие исследователи впадают в заблуждение, если только они искренни, а их заблуждения оказываются источником полезных сведений. Errare humanum est[55], утверждаёт старая пословица, и ложь зачастую украшает себя диадемой истины. Те же, кто стоит на своём, несмотря на все неудачи, заслуживают нашего уважения. К несчастью, дух ведения — весьма редкое качество у людей знания, и этот недостаток — главная причина противостояния. Если истина не доказана и не может быть доказана с помощью средств, которыми наука располагает сегодня, из этого отнюдь не следует, что так будет всегда. «Невозможно — это не французское слово», — говорил Араго. К тому же признание невозможности чего бы то ни было противоречит духу ведения, подлинно научному. Считать что-либо невозможным вообще, если это кажется невозможным сейчас, значит не доверять будущему и отвергать прогресс. Лемери поступает опрометчиво, когда заявляет об алкагесте, универсальном растворителе: «Я полагаю, что это — выдумка, мне он неизвестен»[56]. Он явно переоценивает значимость и объём своих знаний. Харрис, невосприимчивый к герметической науке и не взявший на себя труд досконально её изучить, отзывается об алхимии следующим образом: Ars sine arte, cujus principium est mentiri, medium laborare et finis mendicare[57].
    Рядом с такими учёными, запершимися в башне из слоновой кости, рядом с людьми пусть неоспоримых достоинств, но рабски преданными укоренившимся предрассудкам были и другие, кто признавал за древней наукой право на существование. Спиноза и Лейбниц верили в философский камень, в хрисопею. Паскаль испытывал в ней уверенность[58]. Ближе к нашему времени многие высокообразованные люди, в частности сэр Хэмфри Дэви, считали, что герметические изыскания способны привести к вполне достоверным результатам. Жан-Батист Дюма говорит в своих Уроках химической философии: «Можно ли признать существование простых изомерных веществ? Этот вопрос непосредственно связан с трансмутацией металлов. Положительный ответ на него способствовал бы успешному поиску философского камня… Надо обратиться к опыту, а опыт не исключает возможности трансмутации металлов… Он не позволяет отмести эту идею как нелепую, о чём свидетельствует современное состояние научных знаний». Франсуа-Венсан Распай был убеждённым алхимиком, и труды классиков герметической философии занимали среди его книг самое почётное место. Эрнест Боск[59] рассказывает со слов члена Академии наук Огюста Каура, что его «высокочтимый учитель Шеврёль питал глубокое уважение к нашим старым алхимикам и хранил в своей библиотеке почти все важнейшие их труды[60]. Кажется даже, что „декан французского студенчества“, как сам себя именовал Шеврёль, многое почерпнул из этих древних книжек и был им обязан немалой частью своих замечательных открытий. Знаменитый Шеврёль и впрямь умел вычитывать между строк то, мимо чего проходили другие». Один из известнейших химиков Марселей Вертело также не удовольствовался официальной точкой зрения. В противоположность большинству своих коллег, которые дерзко судят об алхимии, не имея о ней ни малейшего понятия, он посвятил более двадцати лет терпеливому разбору греческих и арабских оригинальных текстов. Долгое общение с Мастерами древности породило в нём уверенность, что «основы герметики в своей совокупности имеют такое же прочное обоснование, как и лучшие из современных теорий». Если бы нас не связывало обещание молчать, мы могли добавить сюда имена нескольких приобщившихся к искусству Гермеса знаменитейших учёных, чьё положение, однако, обязывает их заниматься этим искусством тайно.
    Хотя в наши дни теория единства вещества (unité de substance) — основа учения алхимиков — принята и закреплена официально, это не распространяется на идею трансмутации. Вещь удивительная, так как нельзя согласиться с одним, не признавая возможности другого. Ввиду большой древности герметических постулатов есть немалый резон полагать, что в течение веков им было найдено экспериментальное подтверждение. Впрочем, наши оппоненты, как правило, не придают значения подобным доводам. Им представляются подозрительными самые достоверные, подкреплённые документами свидетельства. Они либо не считаются с ними, либо вовсе оставляют без внимания. Чтобы нас не упрекнули в предвзятости, искажении их мыслей и чтобы дать читателю самому составить себе мнение, представим на его суд точку зрения современных учёных и философов об интересующем нас предмете. Жан Фино[61] обратился к людям компетентным со следующими вопросами: Возможна и достижима ли при современном состоянии науки трансмутация металлов? Можно ли считать её достижимой вообще, исходя из наших теперешних знаний? Ниже мы приводим полученные им ответы.
    Доктор Макс Нордау: «Позвольте мне воздержаться от какого бы то ни было суждения о трансмутации материи. Я разделяю мнение (а таковое существует) о единстве вещества и распределении химических элементов по атомным весам — от самого лёгкого до самого тяжёлого. Принимаю даже теорию — неосмотрительно названную законом — периодичности Менделеева[62]. Я не отрицаю теоретическую возможность частично осуществить в лабораторных условиях искусственный переход одних элементов в другие, на который космические силы в природе затрачивают миллиарды, а то и биллионы лет, и превратить более лёгкие металлы в золото. Но я не думаю, что нынешний век станет свидетелем реализации мечты алхимиков».
    Анри Пуанкаре: «Слова никогда не может и не должно быть в лексиконе науки. Не исключено, что когда-нибудь будет открыт принцип изготовления золота, но в настоящее время эта проблема вряд ли разрешима».
    Госпожа М. Кюри: «В случае радиоактивных веществ действительно наблюдались спонтанные превращения атомов (в частности, неоспоримый факт — выделение этими веществами частиц гелия), но искусственной трансформации простого вещества с помощью специальной аппаратуры никто не проводил. Поэтому обсуждать сегодня последствия, какие может иметь изготовление золота, — напрасная трата времени».
    Гюстав Ле Бон: «Превращение стали (acier) в золото возможно, как и урана в радий и гелий, однако лишь в количествах, равных миллиардным долям миллиграмма, так что более выгодно добывать золото из моря, где оно исчисляется тоннами».
    Десять лет спустя один научно-популярный журнал[63], задавшись тем же вопросом, поместил высказывания ещё нескольких учёных на этот счёт.
    Шарль Рише, профессор медицинского факультета, член Института Франции, лауреат Нобелевской премии: «Признаться, у меня нет мнения по этому поводу».
    Юрбен и Жюль Перены: «Пока в корне не изменятся наши возможности в использовании природных сил, изготовление в промышленных масштабах искусственного золота — если само это золото не химера, — будет невыгодно».
    Шарль Мурё: «Гипотеза об искусственном получении золота вовсе не нелепа! По-иному истинный учёный думать не может…учёный ничего не утверждаёт априори… Трансмутация — это факт, который мы наблюдаем ежедневно».
    Этому смелому высказыванию человека острого ума, наделённого высоким научным духом и глубоким чувством правды, противопоставим слова Анри Ле Шателье, члена Института, профессора химии факультета точных наук. «Я отказываюсь наотрез, — пишет он, — давать интервью относительно синтетического золота. Считаю, что это просто мошенничество, как в случае пресловутых бриллиантов Лемуана».
    Нельзя было более кратко и более грубо выразить своё презрение к Адептам прежних времён, учителям, почитаемым современными алхимиками. Для Ле Шателье, явно ни разу не открывавшего книги по герметике, трансмутация — синоним шарлатанства. Ученики почивших великих людей, мы, естественно, должны унаследовать их дурную репутацию. Ну и пусть, мы гордимся этой славой, единственной, впрочем, какой нас удостаивает дипломированное невежество, бахвалящееся своими крестами, грамотами, пальмовыми ветвями. Что ж, пусть ослы и дальше кичатся своей поклажей, мы же лучше возвратимся к нашему предмету.
    Приведённые ответы — за исключением ответа Шарля Мурё — по сути своей сходны. Проникнутые академическим духом, они проистекают из одного источника. Наши уважаемые учёные признают теоретическую возможность трансмутации, но отказываются верить в её материальное воплощение. Они и «за», и «против». Их выжидательная позиция — превосходная уловка: и не скомпрометировали себя, и не закрыли себе пути к отступлению.
    Можно ли в качестве доказательства сослаться на превращения атомов в молекулах некоторых веществ? Как признать эти процессы фактом, если они поддаются лишь косвенной проверке и подтверждаются лишь окольными путями? Простая ли тут уступка, какую современники делают древним авторам? Но герметической науке не подобает просить милостыню. Она достаточно богата наблюдениями и обладает достаточным количеством экспериментальных фактов, чтобы не стоять с протянутой рукой. Теоретические идеи, за которые ратуют сегодняшние химики, давно разработаны алхимиками. Это их достояние, и никто не в силах оспорить то очевидное положение, что они опередили своих оппонентов на пятнадцать веков. Именно алхимики первыми претворили в жизнь эти идеи, отталкиваясь от принципа единства вещества — непоколебимого основания их философии. Почему же современная наука с её разнообразным и мощным оснащением, точными методами, опирающимися на совершенную аппаратуру, до сих пор не признала истинность основного принципа герметики? Мы, со своей стороны, вправе заключить, что алхимики прежних времён с помощью весьма простых средств сумели представить прямое экспериментальное доказательство непреложности представлений о трансмутации металлов. Наши предшественники не были ни безумцами, ни обманщиками, и основной идее, которой они руководствовались в своих работах, просочившейся в научные круги, чужда изменчивость гипотетических положений.
    Поэтому мы без всякой предвзятости заявляем, что выдающиеся учёные, чьи мнения мы здесь привели, ошибаются, когда отвергают свидетельства об успешной трансмутации. Эти люди составили себе ложное понятие о строении и глубинных свойствах материи, хотя и полагают, что проникли во все её тайны. Увы, замысловатость их теорий, обилие слов, уготованных для объяснения необъяснимого, и особенно пагубное действие материалистического образования принуждают их всматриваться вдаль в поисках того, что лежит у них под ногами. В большинстве своём, овладевая математическими приёмами, они научаются логике и строгости мышления, но утрачивают простоту и здравый смысл. Они мечтают замкнуть природу в свои формулы, выразить жизнь через уравнения. Раз за разом сбиваясь с пути, они не осознают, что отдаляются от истины, оправдывая тем самым суровое евангельское изречение: «Имеют глаза и не видят, имеют рассудок и не разумеют!»
    Можно ли вернуть этих людей к более простому восприятию вещей, привести их к свету духовности, которого они лишились? Попытаемся и прежде всего скажем всем, кто захочет за нами последовать: нельзя изучать живую природу вне сферы её жизнедеятельности. Исследование молекул и атомов ничего не даёт, оно не способно ответить на самый главный вопрос, стоящий перед учёными: какова сущность невидимой таинственной силы, оживляющей материю? Что на самом деле мы знаем о жизни, кроме того, что она выражается в движении? Но в нашем дольнем мире всё — жизнь, всё — движение. Жизненная сила, столь очевидная у животных и растений, проявляет себя и в минеральном царстве, только в этом случае от наблюдателя требуется большая проницательность. Металлы в действительности живые и чувствуют — свидетельством тому ртутный термометр, соли серебра, фториды и т. д. Что есть расширение и сжатие, как не результат действия силы, обретающейся в металле, как не два проявления минеральной жизни? Однако для Философа недостаточно отметить, что от тепла железный брусок увеличивается в размерах, Философу важно определить, какая тайная воля заставляет его это делать. Как известно, под влиянием тепловых лучей поры бруска укрупняются, молекулы раздвигаются, поверхность и объём возрастают. В каком-то смысле он распрямляется, как и мы сами под благотворными солнечными лучами. Нельзя, стало быть, отрицать, что такая реакция имеет глубокую нематериальную причину, иначе не понять, как кристаллическая структура утрачивает свою кажущуюся инертность. Наличие у металла воли и души со всей очевидностью доказано в одном из блестящих опытов г-на Ш.-Э. Гийома. Откалиброванный стальной прут подвергали действию непрерывно возрастающей силы растяжения, которую регистрировали динамографом. В какой-то момент прут поддавался и начинал сужаться в поперечном направлении, точную степень этого сужения отмечали. Затем растяжение прекращали, и прут восстанавливал свои первоначальные размеры. Когда опыт повторяли, сужение происходило уже в другом месте. Продолжая действовать таким образом, замечали, что все точки прута последовательно откликаются на растяжение. Если потом стальной прут калибровали снова и начинали всё сначала, для получения симптомов, предшествовавших разрыву, требовалось приложить большую, нежели в первый раз, силу. Из этих опытов Щ.-Э. Гийом вполне обоснованно заключил, что металл ведёт себя как органическое тело, последовательно укрепляя свои слабые места и целенаправленно увеличивая внутреннюю силу сцепления, чтобы сохранить целостность своей формы, поставленной под угрозу разрушения. К подобному же выводу приходишь, изучая кристаллические соли. Если повредить грань какого-нибудь кристалла, а потом погрузить его в исходный маточный раствор, кристалл не только сразу залечивает рану, но и увеличивается в размерах значительно быстрее, чем остававшиеся в растворе нетронутые кристаллы. Несомненное доказательство жизненной силы металла мы находим также в том факте, что в Америке с железнодорожными рельсами без видимой причины происходит нечто странное. Ни в какой другой стране составы не сходят с путей чаще, и катастрофы не бывают столь необъяснимыми. Инженеры, которым было поручено выявить причину многочисленных аварий, связывают её с «преждевременным старением» стали. Вероятно, под влиянием особых погодных условий металл слишком рано стареет, теряет упругость, гибкость, прочность. Вязкость металла и внутренняя сила сцепления уменьшаются, он становится хрупким и ломким. Впрочем, ухудшение металлических свойств наблюдаётся не только у рельсов, то же самое происходит и с обшивкой броненосцев, которые обычно выходят из строя после нескольких месяцев эксплуатации. Ко всеобщему удивлению, обшивка во время испытаний раскалывается от удара простым чугунным ядром. Ослабление жизненной энергии — характерная примета старости, дряхлости металла — предвещает его близкую гибель. Но смерть — венец всего живого — неизбежное следствие рождения, а значит, металлы и минералы подчиняются законам предопределения (prédestination), управляющим всеми сотворёнными существами. Рождение, жизнь, смерть или превращение — три стадии единого цикла, составляющего основу физического существования, которое выражается прежде всего в обновлении, продлении своих функций и воспроизводстве путём порождения. Это наводит на мысль, что и металлы по примеру животных и растений обладают способностью к размножению своего вида.
    Именно это основанное на аналогии представление претворяет в жизнь алхимия, и именно эту герметическую идею мы хотим выделить в первую очередь. Герметическая философия учит, а опыт подтверждает, что металлы, благодаря их собственному семени, можно подтолкнуть к самовоспроизведению и размножению. Об этом свидетельствует и Слово Божье. В Книге Бытия Создатель передаёт частичку своей энергии (activité) созданиям, образованным из самой его сущности (de sa substance même): ведь божественный глагол плодитесь и размножайтесь обращён не только к человеку, но ко всякой твари.

VI. Герметическая кабала

    Алхимия трудна для понимания лишь потому, что это наука сокровенная. Философы, желавшие передать потомкам основы своего учения и плоды своих трудов, всячески хранили себя от вульгаризации своего искусства, дабы им не могли злоупотреблять непосвящённые. В результате из-за препятствий на пути её восприятия, из-за её загадочности, неясности её иносказаний наша наука была оттеснена в область фантазий, иллюзий, химер.
    Разумеется, в эти сумрачные древние книги не так легко вникнуть. Думать, будто их можно прочесть, как читают книги современные, значит обманывать самого себя. Но несмотря на первое впечатление, необычное и зачастую неопределённое, книги эти увлекают и убеждают. За их аллегорическим языком, за обилием двусмысленных слов и выражений виден луч истины, глубокая уверенность, опирающаяся на реальные факты, а не на фантастические домыслы чистого воображения.
    Нам, естественно, возразят, что и лучшие герметические работы содержат множество пробелов и противоречий, усеяны сомнительными практическими указаниями; нам заметят также, что modus operandi[64] у каждого автора свой, и если теоретические рассуждения одни и те же, то описания использованных веществ редко сходятся полностью. Скажем на это, что у Философов не было иного способа скрыть от одних и преподать свои знания другим, кроме как прибегнуть к этому набору метафор, символов, к обилию терминов, упомянутых между делом, затейливых формулировок, которые люди алчные и безумцы перетолковывают на свой лад. Если же говорить о практических рецептах, то этот довод сам собой снимется, коль скоро мы вспомним, что исходное вещество обычно рассматривается с одной из многочисленных сторон и что Мастера описывают процесс лишь частично, поэтому существует, по-видимому, столько отдельных методик, сколько и авторов.
    Кроме того, не следует забывать, что дошедшие до нас труды составлялись во время расцвета алхимии, в три последние столетия средневековья. В ту эпоху народное сознание, пропитанное восточной мистикой, находило удовольствие в разного рода головоломках, символическом языке, аллегорических выражениях. Пристрастие к маскировке помогало народу выпускать пар и давало насмешливому настрою вельмож новую пищу, поэтому оно благосклонно принималось всеми и сказывалось везде, на самых различных ступенях социальной лестницы — в остротах, которыми блистали в разговоре люди образованные, дворяне и буржуа, в пошлых каламбурах бродяг, в красочных ребусах на вывесках, в общих правилах построения, формах и образцах гербов. И наконец, это пристрастие снабжало искусство, литературу и прежде всего эзотерику пёстрым конгломератом образов, загадок, символов.
    Именно ему мы обязаны множеством любопытных необычных примет, оттеняющих своеобразие творений французского средневековья. Сегодня болтающиеся на железных шестах трактирные вывески лишь коробят наш вкус. Мы видим на них лишь букву «О» с перечёркнутым «К», но пьяница XIV в. понимал всё как надо и без колебаний входил в кабак[65]. Над постоялым двором часто водружали застывшего в геральдической позе золотого льва, и путешественник, ищущий приюта, благодаря схожему звучанию слов[66] догадывался, что здесь можно переночевать. Эдуар Фурнье сообщает, что в Париже до XVII в. существовала улица Бу-дю-Монд (Bout-du-Monde, Край света), располагалась она возле самой крепостной стены. На вывеске кабака это название фигурировало в виде ребуса: кость (os), козёл (bous), филин (duc (oiseau)) и мир (monde).
    Наряду с гербами наследственной аристократии имелись и говорящие гербы, части которых складывались в виде ребуса. Эти последние принадлежали недворянам, которые приобретали титул за деньги. В гербе парижского эдила 1604 г. Франсуа Мирона было изображено круглое зеркало (miroir rond). Выходец из того же сословия, настоятель лондонского монастыря св. Варфоломея некто Болтон, занимавший эту должность с 1532 по 1539 г., распорядился вырезать свой герб на эркере трифория, откуда он наблюдал за благочестивыми занятиями своих монахов. Герб представлял собой стрелу (bolt), перечёркивающую бочонок (tun), откуда Болтон [VI]. В своих Загадках парижских, улиц[67] только что упомянутый нами Эдуар Фурнье, проведав о столкновениях Людовика XIV с Лувуа во время строительства Дома инвалидов в Париже из-за того, что министр хотел поместить свой «герб» рядом с гербом короля вопреки повелениям последнего, пишет, что «Лувуа умудрился увековечить своё имя на Доме инвалидов не менее действенным способом.

    VI. Лондон. Церковь св. Варфоломея. Трифорий. Большое окно настоятеля Болтона

    Войдите в главный двор Дома инвалидов, посмотрите на мансарды, венчающие фасады монументального четырёхугольного здания, внимательно вглядитесь в пятую из тех, что расположены над восточной галереей рядом с церковью. На мансарде необычное украшение — верхняя часть туловища волка. Волчьи лапы с двух сторон нацелились на слуховое окно, голова наполовину скрыта пальмовыми ветками, горящий взор устремлён во двор. Не сразу догадаешься, что здесь игра слов, какая часто бывает на говорящих гербах, и в этой запечатлённой в камне игре слов — своеобразный реванш тщеславного министра. Волк смотрит, волк видит (loup voit) — эмблема Лувуа! Во избежание сомнений, он распорядился на мансарде справа вырезать взрывающуюся бочку с порохом, символ войны (Лувуа рьяно исполнял должность военного министра), на мансарде слева — плюмаж из страусиных перьев, символ знатного и могущественного сеньора, за какого он себя выдавал, а на двух других мансардах того же ряда — сову и летучую мышь, олицетворявших бдительность, его главную добродетель. Кольбер, разбогатевший таким же образом, как и Лувуа, и так же претендовавший на благородное происхождение, по примеру Лувуа, выбравшего волка, взял себе эмблемой ужа (лат. coluber)».
    В наши дни вкус к ребусу, последнему отголоску священного языка, в значительной степени утерян. Его уже больше не прививают, и интересуют сегодня ребусы разве что школьников. Перестав служить для расшифровки геральдических загадок, ребус лишился былого эзотерического значения. Ныне ребусы помещают на последние страницы журналов, где их роль — чисто развлекательная — сводится к иллюстрации тех или иных пословиц. Время от времени, правда, делаются робкие попытки приспособить это утерявшее всякий смысл искусство к целям рекламы. Так поступила, в частности, одна крупная современная фирма по производству швейных машинок. На её рекламном плакате женщина работает на машинке внутри огромной буквы S. «S» — начальная буква фамилии фабриканта, сам же ребус расшифровывается просто: cette femme coud dans sa grossesse (эта женщина шьёт, будучи беременной)[68] — явный намёк на плавную работу механизма.
    Время, разрушающее и уничтожающее плоды человеческой деятельности, не пощадило и древний герметический язык. Равнодушие, невежество и забвение довершили гибельное действие веков. Однако нельзя утверждать, что это искусство исчезло без остатка. Немногие посвящённые хранят знание его правил и умеют использовать его возможности для передачи тайных истин или для лучшего запоминания при обучении.
    В 1843 г. новобранцы 46-го пехотного полка парижского гарнизона могли каждую неделю созерцать во дворе казармы Луи Филиппа необычного профессора. По словам очевидца — нашего родственника, в ту пору унтер-офицера, прилежно посещавшего его занятия, — это был небрежно одетый молодой человек с ниспадавшими на плечи локонами, чьё лицо, очень выразительное, носило отпечаток глубокого ума. По вечерам он за умеренную плату преподавал всем желающим историю Франции, опираясь, как он утверждал, на приём, известный с незапамятных времён. Его занятия, привлекшие немало слушателей, основывались, по существу, на традиционной фонетической кабале[69].
    Несколько примеров, сохранившихся в нашей памяти, помогут кратко изложить суть этого метода.
    После ознакомления с десятком условных знаков, предназначенных, сообразно их форме и компоновке, для запоминания исторических дат, преподаватель начертил на доске простенькую диаграмму, в некоторой степени — иероглиф изучаемой эпохи.
    На первом рисунке был изображён человек на башне и с факелом в руке. На горизонтальной линии, представляющей землю, находились три предмета: стул, посох, тарелка. Факел в руке человека — как бы маяк. Маяк в руке — phare à main. Отсюда — Фарамонд (Pharamond)[70]. Башня, на которой стоит человек, означает цифру «1»: Фарамонд, как считается, был первым государем Франции. Стул — иероглиф цифры «4», посох — цифры «2», тарелка — знак нуля. Получается число 420 — предполагаемый год прихода к власти легендарного властелина.
    Хлодвиг (Кловис — Clovis) — неизвестно почему — представлялся отбившимися от рук сорванцом. Непоседа, задира, спорщик, готовый всё разнести в пух и прах, он ввязывался во все драки. Чтобы как-то обуздать его, а также из предосторожности родители привинчивали его к стулу. Весь двор знал, что его прикрепили винтами (clos à vis — кло-а-вис — Кловис). Стул и два охотничьих рога на земле давали дату — 466 г.
    Хлотарь (Клотер — Clotaire), вялый по природе, уныло прогуливался по огороженному стенами полю. Бедняга как бы оказывался заперт на своей земле (clos [dans sa] terre — Кло…тер).
    Хильперик (Chilpéric) — не знаем уж почему — бился на сковороде, как обыкновенный пескарь, и вопил: Я погиб! (J’y peris — Жи пери!) — откуда «Хильперик».
    Дагоберт (Dagobert) имел вид воина, размахивающего кинжалом (дагой, dague) и одетого в кольчугу (haubert).
    Святой Людовик (Луи — Louis) — кто бы мог подумать! — очень любил гладкую поверхность и блеск свежеотчеканенных золотых монет, поэтому в свободное время он переплавлял старые луидоры (louis — луи) в новые (neufs — нёф). Получался Людовик IX (Louis IX — Луи нёф).
    Что же до маленького капрала (Наполеона I), познавшего величие и падение, то на его «гербе» никого не было. Достаточно было нарисовать покрытый скатертью (nappe) стол, а на нём — обычный котелок (poêlon). «Нап» и «поелон» — получается «Наполеон»…
    Эти каламбуры, эта игра слов сама по себе или в сочетании с ребусами служила для посвящённых в их смысл своеобразным средством для ведения беседы. Авторы акроаматических[71] трудов прибегали к анаграммам, чтобы замаскировать своё имя, название книги или лишить непосвящённого путеводной нити для понимания её смысла. Примером может служить одна очень любопытная книжечка, так ловко зашифрованная, что практически невозможно узнать, о чём в ней идёт речь. Этот труд со странным названием Амилек или семя человеков[72] (Amilec ou la graine d’hommes, Амилек у ля грен д'ом) приписывают Тифеню де ля Рошу. Название представляет собой сочетание анаграммы и игры слов. Читать следует Алкми, или сметана (Alcmie ou la crème d’Aum, Алкми у ля крем д’ом). Неофиты догадаются, что в действительности речь идёт о трактате по алхимии, так как в XIII в. слово «алхимия» писали alkimie, alkemie или alkmie; догадаются они и о том, что автор касается вопроса выделения духовной субстанции из первоматерии (matière première) или философской девы, которая, как и Дева Небесная, изображается монограммой AUM, и, наконец, о том, что процесс экстракции в данном случае аналогичен процессу взбивания сметаны (crème du lait), как, собственно, учат Василий Валентин, Толлий, Филалет и персонажи Liber Mutus. Установив истинный смысл названия, мы убеждаемся, сколь оно выразительно, ибо раскрывает тайный способ получения сметаны из молока девы (crème du lait de vierge), которой владели очень немногие исследователи. Тифень де ля Рош, практически неизвестный широкой публике, был, тем не менее, одним из учёнейших Адептов XVIII в. В другом своём трактате, озаглавленном Жифанти (Giphantie) — анаграмма слова Тифень (Tiphaigne), он прекрасно описывает процесс фотографии, за век до открытия Дагерра и Ньеп де Сен-Виктора демонстрируя своё знание химических операций, лежащих в основе проявления и фиксации изображения.
    Среди анаграмм, использованных для сокрытия авторства, отметим анаграмму Лиможона де Сен-Дидье: Dives sicut ardens (плодоносный и сверкающий), то есть Sanctus Didiereus (святой Дидьерий), и девиз д'Эспанье: Spes mea est in agno (упование моё — агнец). Другие философы предпочитали скрываться под кабалистическими псевдонимами, непосредственно связанными с их наукой. Василий Валентин соединяет греческое Βασιλενς (царь) с латинским Valens (могущественный), указывая на необычайное могущество философского камня. Имя Иренея Филалета составлено из трёх греческих слов: Είρηναϊος (мирный, спокойный, бесстрастный), Φίλος (друг) и άλήθεια (истина). Филалет предстаёт, таким образом, бесстрастным другом истины. Грассеус подписывает свои работы именем Хортулена (Hortulain), то есть садовника (Hortulanus), возделывающего морские сады, как подчёркивал он сам. Феррари — монах-кузнец (ferrarius), обрабатывающий металлы. Муса, ученик Калида (Calid) — Μΰστης, Посвящённый, в то время как его учитель — наш общий учитель — жар (лат. calidus, жаркий, жгучий) от атанора. Эли обозначает соль, греч. άλς, а Метаморфозы Овидия — изменения философского яйца (ovum, ovi). Архелай — это скорее название труда, чем имя автора; оно означает начало или принцип камня, от греческого 'Αρχή (начало, принцип) и λάος (камень). В имени «Марсель Палинген» сочетаются Марс или железо, ήλιος (Солнце) и Palingenesia (возрождение или духовное перерождение), что указывает на перерождение солнца или золота с помощью железа. Жан Остри, Грациан и Стефан (Etienne) делят между собой ветры (austri), благодать (gratia) и венец (Στέθανος, Stephanus). Фаман берёт себе в качестве эмблемы столь прославляемый Мудрецами каштан (отсюда Fama-nux — прославляемый орех), а Иоанн де Сакробоско происходит из таинственного священного леса (bois consacré). Килиани равнозначен Киллене (Cyllène), горе Меркурия, которая дала имя богу Силену. Скромный же Галлинарий довольствуется названием курятник, или «птичий двор», где жёлтый цыпленок, вылупившийся из яйца чёрной курицы, вскоре превращается в курицу, несущую золотые яйца.
    Не отвергая полностью подобных лингвистических ухищрений, учителя древности в своих трактатах прибегали прежде всего к герметической кабале, которую они называли языком птиц или богов, а также весёлой наукой (gaye science, gay scavoir). Так под кабалистическим покровом скрывали они от непосвящённых основы своей науки. Это всем известно. А вот что источником для Адептов служил архаический греческий язык, праязык, согласно большинству герметических философов, знают немногие. Применения кабалы часто не замечают, так как французский язык непосредственно происходит из греческого. Французские слова, выражающие определённые тайные истины, сплошь и рядом имеют орфографические или фонетические соответствия в греческом, и зачастую достаточно обратиться к этим последним, чтобы установить точный смысл французских терминов. Но, хотя французский язык есть истинно эллинский (hellénique), он, однако, сильно изменился за прошедшие века, удалившись от своего источника — особенно после своей радикальной трансформации в эпоху Возрождения, когда полное разложение языка прикрывалось словом реформа.
    Наложение греческих слов на соответствующие французские термины схожего строения, чей смысл, однако, в той или иной степени был искажён, позволяет без труда проникнуть в глубинный слой мысли Мастеров и даёт в руки исследователя ключ к святая святых герметической философии. По примеру древних и мы прибегали и будем прибегать к этому способу при анализе символики в трудах адептов нашей науки.
    Многие филологи, разумеется, не согласятся с нами — и единственно потому, что заучили это со школьной скамьи, будут по-прежнему придерживаться общепринятого мнения, будто французский язык происходит от латинского. Я и сам верил в это и долгое время считал истиной то, что внушали нам наши профессора. Лишь позднее, ища доказательства этой чисто условной преемственности, я вынужден был признать тщетность своих потуг и отринуть ложное представление, порождённое привычным предрассудком. Сегодня ничто уже не может поколебать нашу точку зрения, которая неоднократно подтверждалась научными исследованиями и реальными фактами. Поэтому я со всей ответственностью заявляю, не отрицая, естественно, попадания в наш язык латинских элементов в период после римского завоевания, что французский язык в основе своей греческий и сами мы эллины, говоря точнее, пеласги.
    Защитникам неолатинизма — Гастону Парису, Литтре, Менажу — противостоят сегодня свободно мыслящие глубокообразованные люди с широкими взглядами, такие, как Инс, Ж. Лефевр, Луи де Фурко, Гранье де Кассаньяк, аббат Эспаньоль (Ж.-Л. Дартуа) и др. Мы присоединяемся к ним тем более охотно, что знаем, вопреки видимому положению вещей, что они рассудили здраво и избрали прямой и верный путь к истине, на котором их ждали величайшие открытия.
    «В 1872 г. в своей работе Истоки французского языка, — пишет Ж.-Л. Дартуа[73], — отличающийся высокой эрудицией и блестящим стилем Гранье де Кассаньяк затронул вопрос о несостоятельности теории неолатинистов, утверждающих, что французский язык образовался из латинского. Он показал, что эта теория не выдерживает критики, противоречит историческим данным, логике, здравому смыслу, наконец, и что сам строй нашего языка её отвергает»[74]…Через несколько лет Инс в Лингвистическом журнале показал на фактическом материале, что из работ неолатинистов можно сделать вывод лишь о родственности так называемых неолатинских языков, но отнюдь не о преемственной связи между ними. И наконец, М. Ж. Лефевр в двух примечательных статьях, опубликованных в июне 1892 г. в Новом журнале и получивших широкую известность, разносит теорию неолатинизма в пух и прах, подтверждая правоту аббата Эспаньоля, который в Происхождении французского языка утверждал, что наш язык, как считали выдающиеся умы XVI в., имеет греческую основу и что римское владычество в Галлии покрыло его некоторым латинским налётом, но ни в коей мере не изменило его духа. Эспаньоль, в частности, пишет: «Спросим у неолатинистов, как галльские племена, насчитывавшие не менее семи миллионов человек, смогли разом забыть родной язык и выучить другой, вернее, заменить галльский на латинский, что ещё труднее; как легионеры, которые и сами толком не владели латинским языком и жили в укреплённых лагерях на значительном расстоянии от местных жителей, сумели обучить их языку Рима, то есть совершили чудо, которое не удалось совершить римским легионерам ни в Азии, ни в Греции, ни на Британских островах; спросите, наконец, почему баски и бретонцы свой язык сохранили, а их соседи, жители Беарна, Мена и Анжу были вынуждены перейти на латинский. Что ответят нам оппоненты?» Довод этот столь серьёзен, что глава неолатинистов Гастон Парис промолчать не смог. «Мы, неолатинисты, не обязаны, — заявил он по этому поводу, — разрешать все те трудные вопросы, какие ставят логика и история. Мы занимаемся лишь филологической стороной дела, а эта сторона главная: именно филология предоставляет доказательства того, что французский, итальянский и испанский языки произошли от латинского». «Разумеется, — возражает М.Ж.Лефевр, — за филологией было бы решающее слово, будь её данные достоверны и твёрдо установлены, но это отнюдь не так. При всех ухищрениях неолатинистов удаётся констатировать лишь общеизвестный факт, что в наш язык перешло довольно много латинских слов, чего никто никогда не отрицал».
    Опираясь на работы Пти-Раделя, Ж.Л. Дартуа показывает, что филологических данных, которые Гастон Парис упоминает, но не приводит в защиту своего утверждения, просто не существует. «Мнимые филологические данные неолатинистов, — пишет он, — опровергаются вполне очевидным фактом, подтверждающим греческие истоки французского языка. Этот новый единственно верный, единственно наглядный факт имеет основополагающее значение, так как он доказывает, что Западную Европу заселяли прежде всего пеласги, которые основывали здесь свои колонии». Речь идёт о блестящем открытии Пти-Раделя. Этот всегда державшийся в тени учёный прочёл в 1802 г. в Академии свою работу, где приводит сведения в пользу того, что постройки из полиэдрических блоков, которые встречались в Греции, Италии, Франции, вплоть до Испании и которые приписывали циклопам, в действительности дело рук пеласгов. Доводы Пти-Раделя убедили академиков, и с тех пор ни у кого уже не возникали сомнения относительно происхождения этих построек… Язык пеласгов — архаический греческий язык, смесь в основном эолийских и дорийских диалектов, и везде во Франции, даже в парижском арго (Argot de Paris) мы обнаруживаем именно его.
    Язык птиц — фонетическое наречие, основанное на ассонансе. Орфография с её жёсткими грамматическими правилами, которая служит тормозом любознательности и исключает возможность каких бы то ни было умопостроений, не играет тут никакой роли. «Меня привлекает лишь полезное, — писал в письме, предваряющем Начертания нравственные, св. Григорий, — я не забочусь о стиле, о правильной расстановке предлогов и написании флексий, так как не подобает христианину подчинять слова Евангелия грамматическим правилам». Это значит, что священные книги не следует понимать буквально, надо путём кабалистического толкования уловить их дух, как, собственно, и делается в случае алхимических трудов. Редкие авторы, затрагивающие вопрос о языке птиц, ставили его на первое место, считая источником всех других языков. Его древность восходит к Адаму, который по Божьему изволению давал на нём всем тварям и вещам свои имена, отражавшие их свойства. Сирано Бержерак[75] упоминает об этой традиции в эпизоде, когда его, новоиспечённого обитателя ближайшего к Солнцу мира, принялся наставлять герметической кабале «сидевший на камне нагой человечек», олицетворявший простую неприкрытую истину, основанную на камне, естественном камне Философов.
    «Не помню, заговорил ли я первый, — пишет великий посвящённый, — или это он обратился ко мне с вопросом, но я прекрасно помню, словно это было вчера, что он битых три часа объяснялся на незнакомом мне языке, не похожем ни на одно наречие этого мира. Язык показался мне понятнее и доходчивее, чем язык моей няни. Когда я спросил о столь невероятном чуде, он ответил, что в науках присутствует некая истина, удаляясь от которой, удаляешься от простоты. Чем больше язык отходит от этой истины, тем труднее его понимать. — То же и с музыкой, — продолжал он. — В ней есть истина, к которой душа влечётся самопроизвольно. Мы не видим эту истину, но чувствуем, что её видит естество. Не понимая как, мы оказываемся ею поглощены, она восхищает нас, увлекает за собой, хотя мы и не знаем, где она и откуда. И хотя нам невдомёк, каким образом музыка притягивает нас, но сам факт притяжения неоспорим. Так же и с языком. Столкнувшись с правдой букв, слов, связей между ними, человек не может не впитать её в себя, так что впредь его речь станет строго соответствовать тому, что он думает. Мы ничего толком не можем выразить именно оттого, что нам недоступен этот язык — ни слова его, ни законы. — Я сказал, что первый на земле человек, без сомнения, говорил на этом языке, ведь те имена, которые он давал существам и предметам, отражали их суть. Он перебил меня: „Этот язык необходим не только для того, чтобы выражать постигнутое умом, без него тебя вообще никто не поймёт. Этот язык — инстинкт и голос самой природы, и он понятен всем, кто живёт сообразно в ней. Осознав это, вы сможете общаться со зверями[76], а они с вами, ведь, как язык природы, он им доступен. Пусть вас не удивляет лёгкость, с какой вы улавливаете смысл слов, которых прежде не слышали. Когда я произношу их, ваша душа видит в каждом из них истину, которую она ищет ощупью и которую бессилен уловить рассудок“».
    Но, как утверждаёт наш автор в Истории птиц, этот всеобщий тайный язык, несмотря на свою выразительность и истинность не подпадающий ни под какие определения, несёт в себе греческую основу и греческий дух. Речь у него заходит о вековых дубах — намёк на язык друидов (Δρυϊδαι от Δρΰς дуб): «Это мы, дубы, к которым прикован твой взгляд, говорим с тобой, и если тебя удивляет, что мы изъясняемся на языке твоего мира, знай, что наши предки тоже в нём жили. Они обитали в Эпире, в Додонском лесу, где природная доброта подвигла их давать оракулы страждущим. Для этого использовался самый универсальный из всех язык — греческий». Герметическую кабалу знали в Египте, во всяком случае, каста жрецов, как об этом повествует Лейденский папирус: «Призываю тебя, о самый могущественный из богов, творец всего сущего, тебя, порождённого самим собой, тебя, который видит всё, но которого не видит никто… Я призываю твоё имя на языке птиц, на языке иероглифов, на языке Евреев, на языке Египтян, на языке кинокефалов…на языке ястребов, на священном языке (langue hiératique)». Мы обнаруживаем этот язык у инков, властителей Перу до эпохи испанских завоеваний. Древние авторы называют его lengua general (всеобщий язык) и lengua cortesana (язык двора), другими словами, дипломатический язык, так как он таит в себе двойной смысл, соответствующий двойному знанию — внешнему и внутреннему (διπλή, двойной; μάθή, знание, наука). «Кабала, — пишет аббат Перроке[77], — служила введением во все отрасли знания».
    Представляя столь выдающуюся личность, как Роджер Бэкон, чей гений блистает на интеллектуальном небосклоне XIII в., как звезда первой величины, Арман Парро[78] говорит, что в результате долгих усилий ему удалось обобщить свои знания древних языков, овладеть праязыком и разработать свой собственный метод, благодаря которому он мог за короткий срок научить любого самому замысловатому наречию. Это поистине чудесная особенность всеобщего языка, который предстаёт перед нами и как наилучший ключ к знанию, и как совершенное средство общения между людьми. «Бэкон, — пишет Парро, — знал латинский, греческий, еврейский, арабский; будучи в состоянии черпать богатый материал из древней литературы, он счёл нужным усовершенствоваться в двух современных языках: своём родном и французском. На основе частных грамматик такой ум, каким обладал он, не преминул создать общую теорию языка; он установил, что язык строится, с одной стороны, на реальном смешении различных компонентов, с другой — на философском анализе мыслительной способности людей, естественном изменении их качеств и представлений». Он почти единственный в те времена занимался сравнением словарного запаса, сопоставлением синтаксиса различных языков, искал связи языка с мыслью, определял, какое влияние он оказывает на обычаи и воззрения народов, характер, темп и строение речи. Он восходил, таким образом, к истоку всех простых и сложных, незыблемых и изменчивых, правильных и ошибочных идей, которые выражает человеческое слово. Универсальная грамматика представлялась ему истинной логикой и наилучшей философией, он приписывал ей необычайные свойства и на её основе брался обучить греческому или еврейскому в трёхдневный срок[79], а своему юному ученику Иоанну Парижскому за один год преподал всё то, на что сам потратил сорок. «Поразительная скорость обучения! — восклицал Мишле. — Удивительная способность выявлять с помощью электрической искры знание, таящееся в человеческом мозгу!»

VII. Алхимия и спагирия

    Вероятно, немалое число учёных-химиков — а также некоторые алхимики — не разделят наш взгляд на вещи. Но даже рискуя прослыть решительными сторонниками самых подрывных теорий, мы всё же не побоимся развить здесь свою точку зрения, полагая, что у правды есть своя привлекательная сторона, и она, правда, даже обнажённая, предпочтительнее заблуждения в самой яркой упаковке.
    Начиная с Лавуазье, все писавшие об истории химии сходятся на мнении, что теперешняя химия происходит непосредственно от древней алхимии. Или, во всяком случае, они имеют общее происхождение. Поэтому якобы позитивные факты, лежащие в основе современной науки, добыты кропотливым трудом древних алхимиков.
    Эта гипотеза, имеющая весьма относительный и условный характер, принята сегодня в качестве очевидной истины, так что алхимическая наука и весь её фундамент как бы лишаются причины и оправдания своего существования. С почтенного расстояния, сквозь туман легенд и пелену веков она представляется чем-то неопределённым, расплывчатым, разрежённым. Неясный фантом, обманчивый призрак, сказочная химера, допотопный вымысел, лженаукаIV — такой она, в частности, рисуется одному небезызвестному профессору[80].
    Но там, где требуются доказательства, где возникает нужда в фактах, эти авторы в качестве опровержения «претензии» герметиков выставляют ложную посылку. Они не доказывают, они вещают. Хорошо же, мы, в свою очередь, заверяем — и рассчитываем это доказать, — что учёные, чистосердечно принимающие и распространяющие эту точку зрения, заблуждаются либо по невежеству, либо из-за недостатка проницательности. Поняв изучаемые ими книги лишь отчасти, они приняли видимость за действительность. Скажем со всей определённостью, так как множество образованных людей вполне искренне, по-видимому, ошибаются на этот счёт, что на самом деле предшественницей современной химии была древняя спагирия, а вовсе не герметическая наука как таковая. Спагирию от алхимии отделяет глубокая пропасть, что мы попытаемся показать, насколько это возможно, не переходя дозволенных границ. Мы надеемся разобрать проблему довольно глубоко и представить достаточно данных для подтверждения своей мысли, демонстрируя, кроме всего прочего, химикам, не страдающим предвзятостью, свою добросовестность и стремление к истине.
    В средневековье — по-видимому, даже в античной Греции, если верить Зосиме и Останесу, — в химии существовали как бы две ступени, два подхода — спагирический и архимический. Эти две отрасли единого экзотерического искусства зачастую смешивали. Металлурги, ювелиры, художники, мастера по керамике, витражисты, красильщики, винокуры, эмальеры, горшечники и т. д. должны были, как и аптекари, обладать достаточными знаниями в области спагирии, и в процессе своей профессиональной деятельности они эти знания пополняли. Архимики же составляли среди древних химиков специальную, более узкую и более тайную категорию. Они преследовали более или менее схожие с алхимиками цели, однако использовали при этом сугубо химические средства и материалы. Превратить одни металлы в другие, получить золото и серебро из обычных минералов и солей металлов, перевести содержащееся в серебре золото и содержащееся в олове серебро из потенциального состояния в реальное и выделить их смеси — вот чего добивались архимики. По сути дела, они были спагириками, от квинтэссенций животного происхождения и растительных алкалоидов переключившимися на царство минералов. Средневековые законы запрещали без особого разрешения ставить у себя дома печьV и владеть химической посудой, но по окончании трудового дня многие ремесленники втайне изучали химические процессы и ставили опыты по чердакам и подвалам. Они посвящали себя маленьким частностям, по несколько презрительному отзыву алхимиков, которые полагали, что подобного рода побочные явления недостойны истинного Философа. Ничуть не умаляя заслуг спагириков, заметим, что даже самые удачливые из них нередко получали весьма сомнительную выгоду от своих экспериментов, и способ, поначалу успешный, мог впоследствии ни к чему не приводить или давать весьма неопределённые результаты.
    Однако несмотря на свои заблуждения — или как раз благодаря им — архимики передали сперва спагирии, а через неё и современной химии все те данные, все те методы и операции, в которых эта последняя нуждалась. Эти люди, стремящиеся до всего докопаться, всё узнать, по сути дела были родоначальниками прекрасной и совершенной науки, которую они снабдили верными наблюдениями, сведениями об изученных реактивах, искусными приёмами, с большим тщанием разработанными методиками. Низко поклонимся этим первопроходцам, первооткрывателям, великим труженикам и никогда не будем забывать того, что они для нас сделали.
    Однако алхимия, повторим ещё раз, не имеет к этому никакого отношения. Иногда, правда, герметические писания, неправильно истолкованные не посвящёнными в их тонкости исследователями, служили косвенной причиной случайных открытий. Так, Блез де Виженер возгонкой росного ладана получил бензойную кислоту, Бранд, отыскивая алкагест в моче, выделил фосфор, а Василий Валентин — авторитетный Адепт, не пренебрегавший спагирическими опытами, — установил состав солей сурьмы и изготовил рубиновый коллоидный раствор золота[81]. Так, Раймонд Луллий получил ацетон, Кассий — золотой пурпур, Глаубер — сульфат натрия, а Ван Гельмонт доказал существование газов. Но кроме Луллия и Василия Валентина, все эти учёные, которых совершенно зря причисляют к алхимикам, были обыкновенными архимиками или спагириками. Поэтому прав знаменитый Адепт, автор классического труда[82], когда говорит: «Если бы отец Философов Гермес воскресил сегодня изощрённого Гебера или глубокомысленного Раймонда Луллия, наши вульгарные химики[83] не только не признали бы их Философами, но даже не приняли бы их в число своих учеников, потому что те ничего не смыслили во всех этих перегонках, циркуляциях, прокаливаниях и других бесчисленных операциях, которые наши пошлые химики изобрели только потому, что превратно поняли аллегорический язык герметических писаний».
    К герметическим книгам с их замысловатым стилем, кабалистическими выражениями многие относятся с пренебрежением. Несмотря на предупреждения и настойчивые просьбы их авторов, в этих книгах упрямо вычитывают обыденный общепринятый смысл. Людям невдомёк, что эти тексты предназначены для посвящённых, и для их адекватного понимания необходим тайный ключ, а чтобы его обрести, требуется предварительная работа. Разумеется, старые трактаты содержат если не всю полноту герметического знания, то по крайней мере его философию, его начала и искусство применять эти начала сообразно с естественными законами. Но если читатель не знает сокровенного значения терминов, не знает, например, что такое Ares (Apec)VI, чем он отличается от Aries (Овен) и что связывает его с Aries, Arnet и Albait — странными словами, которые намеренно употребляют в таких работах, то он либо абсолютно не поймёт, либо неизбежно впадёт в заблуждение. Не следует забывать, что мы имеем дело с эзотерической наукой. Следовательно, сообразительности, хорошей памяти, трудолюбия. внимательности даже вкупе с сильной волей недостаточно, чтобы овладеть этим предметом. «Жестоко ошибаются те, — пишет Николя Гроспарми, — кто сами ничтоже сумняшеся решают, будто наши книги созданы для них. Мы предназначили их лишь для приверженцев нашей философской школы»[84]. Батсдорф в начале своего трактата[85] из сострадания предупреждает читателя в следующих выражениях: «Всякий осмотрительный человек прежде должен, если это в его силах, приобрести Знание, то есть усвоить основы нашей науки и её методы. В противном случае ему не следует идти дальше и бездумно тратить своё время и состояние. Прошу всех, кто прочтёт эту маленькую книжку, поверить моим словам. Повторяю ещё раз, никто не обучится нашей благородной науке по книгам, тут надобно либо божественное откровение — посему наше Искусство нарекают божественным, — либо надёжный и добросовестный учитель; а так как благодать низошла на очень немногих, очень немногие могут этому искусству обучать». Анонимный автор XVIII в.[86] приводит другие причины того, почему так трудно разгадать тайны, скрытые в герметических сочинениях: «Вот подлинная и основная причина того, — пишет он, — что природа не допускает в царские палаты многих философов, даже тех, кто обладает изощрённым умом: с юных лет совращённые логическими и метафизическими выкладками, обманутые книжными химерами, они вообразили себе, что это искусство глубже и труднее любой метафизики, хотя в данном случае, как, впрочем, и во всех других, природа в своей непритязательности следует прямым и простым путём».
    Так смотрят Философы на свои собственные сочинения. Неудивительно поэтому, что столько замечательных химиков сбились с правильного пути, втянувшись в споры о науке, усвоить самые элементарные понятия которой они были не способны. И не окажем ли мы услугу неофитам, подвигнув их на размышление о великой истине, которой касается автор сочинения О подражании Христу (кн. III, гл. II; 2), когда говорит о книгах, скреплённых печатью:
    «Они могут передать слова, но они не передают духа. Они говорят красиво, но если Ты, Господи, безмолвствуешь, они не воспламеняют сердца. Они дают нам букву. Ты же нам открываешь смысл. Они говорят о тайнах, Ты же открываешь понимание всего того, что сокрыто… Они указывают нам путь. Ты же даёшь силы на то, чтобы этот путь пройти».
    Для наших химиков это — камень преткновения. Если бы наши учёные уяснили себе язык древних алхимиков, им бы открылись практические законы учения Гермеса, и философский камень давно бы перестал считаться выдумкой.
    Ранее мы утверждали, что архимики основывали свои работы на герметических представлениях — в своей, разумеется, интерпретации — и именно благодаря этим представлениям стали возможны опыты, приведшие к плодотворным чисто химическим результатам. Так были получены кислоты, которыми мы сегодня пользуемся, а действием этих кислот на металлические основания — ряд известных нам солей. При взаимодействии этих солей либо с другими металлами, щелочами или углеродом, либо с сахарами и жирными соединениями химики вновь выделяли основные элементы, которые прежде вводили в реакции. Все эти операции и способы их проведения ничем не отличаются от тех, что обычно используют в лабораториях. Однако некоторые исследователи пошли много дальше: они так расширили возможности химии, что их результаты многим кажутся сомнительными, а то и просто мнимыми. Действительно, их методы описаны неполно и покрыты чуть ли не такой же завесой тайны, как и Великое Делание. Намереваясь помочь всем изучающим подобные вопросы, мы остановимся на них подробнее и покажем, что методики этих суфлёров воспроизводятся значительно лучше, чем можно было ожидать. Да простят нам эти откровения наши братья Философы, на снисходительность которых мы рассчитываем. Наша обязанность соблюдать тайну касается исключительно алхимии, мы же не будем выходить за пределы собственно спагирии, поэтому ничто не мешает нам выполнить своё обещание и на вполне реальных и поддающихся проверке фактах доказать, что современная химия всем обязана спагирикам и архимикам, и ничем, абсолютно ничем — герметической Философии.
    Простейший архимический приём заключается в использовании энергичных взаимодействий — кислот со щелочами, — чтобы при вскипании происходило соединение чистых частиц с необратимым образованием новых веществ. Таким способом, отталкиваясь от металла, близкого к золоту — предпочтительно от серебра, — можно получить небольшое количество драгоценного металла. Приведём для примера простейшую операцию, за успех которой при строгом следовании нашим указаниям мы ручаемся.
    Высокую тубулярную реторту на треть объёма заполните чистой азотной кислотой. Поместите реторту, соединив её с трубкой для вывода газа, в песчаную баню. Работать следует в лабораторном вытяжном шкафу. Осторожно нагрейте содержимое реторты, не доводя кислоту до кипения. Выключите огонь, откройте пробку и введите в реторту небольшое количество самородного или очищенного серебра, не содержащего следов золота. Когда перестанет выделяться перекись азота и поверхность жидкости успокоится, поместите в реторту вторую порцию чистого серебра. Повторите эту операцию медленно вплоть до того момента, когда закипание жидкости и выделение красных паров будет происходить не так бурно — это показатель скорого насыщения. Больше ничего не добавляйте, подождите полчаса, потом осторожно перелейте светлый ещё горячий раствор в химический стакан. На дне реторты вы увидите небольшой осадок в виде мелкого чёрного песка. Промойте его тёплой дистиллированной водой и поместите в фарфоровую чашку для выпаривания. Опытным путём вы убедитесь, что осадок не растворим ни в соляной, ни в азотной кислоте. Царская водка растворяет его с образованием красивого жёлтого раствора, очень схожего с раствором трёххлористого золота. Разбавьте его дистиллированной водой. Добавив цинк, вы получите в осадке аморфный очень тонкий матовый красно-коричневый порошок, точно такой же, какой при подобных обстоятельствах даёт самородное золото. Этот рассыпчатый порошок хорошенько промойте, а затем высушите. После прессования на стекле или мраморе он превратится в блестящую плотную пластинку, ярко-жёлтую в отражённом свете, зелёную на просвет, по виду и простейшим свойствам соответствующую чистейшему золоту.
    Вы можете повторить операцию сколько угодно раз, увеличивая первоначально небольшое количество осадка. В этом случае используйте светлый раствор нитрата серебра, разбавленный первичными промывными водами. Восстановите металл с помощью цинка или меди. По окончании восстановления промойте осадок большим количеством воды. Высушите порошкообразное серебро и используйте его для вторичного растворения. Таким образом, у вас будет достаточно продукта, чтобы с помощью анализа убедиться, что вы действительно получили золото, даже если предположить, что следы золота содержались в исходном серебре.
    Но на самом ли деле столь легко доступное, хотя и в небольших количествах, простое вещество — золото? Чистосердечно ответим «нет» или, по крайней мере, «ещё нет». Внешне и даже по многим свойствам, в том числе химическим, оно и впрямь аналогично золоту, однако плотность — одно из основных физических свойств — у него другая. Такое золото легче самородного, хотя и тяжелее серебра. Мы можем рассматривать его не как серебро в более или менее стабильном аллотропическом состоянии, а как молодое рождающееся золото (or naissant). Впрочем, новообразованный металл способен при усадке приобретать и сохранять плотность выше, чем у зрелого металла. Архимики владели способом, который придавал рождающемуся золоту свойства золота зрелого; они называли этот процесс созреванием (maturation) или упрочением (affermissement), и мы знаем, что основным его катализатором является ртуть. В некоторых древних латинских манускриптах этот процесс именовали также confirmatio (закрепление).
    Нам не составит труда сделать несколько полезных и важных замечаний относительно данной операции и показать, на каких философских
    посылках основывается непосредственное получение металла. Мы могли бы указать несколько способов увеличить выход реакции, но тогда нам пришлось бы перейти рамки, которые мы для себя предусмотрели. Поэтому пусть исследователи разработают эти способы сами — с учётом экспериментальных данных. Мы лишь приводим факты, а выводы предоставляем делать современным архимикам, спагирикам и химикам[87].
    В архимии существуют и другие методики, чьи результаты служат доказательством определённых философских положений. Они позволяют разложить металлические вещества, которые долгое время считались простыми. Эти приёмы, хорошо известные также и алхимикам, хотя те и не прибегают к ним в Великом Делании, заключаются в выделении одного из двух компонентов металла — Серы или Ртути.
    Герметическая философия учит, что сами вещества друг на друга не действуют, активную роль в данном случае выполняют духи веществ[88]VII. Это они, духи, природные агенты, вызывают в недрах материи наблюдаемые нами изменения. Эксперимент, однако, подсказывает нам, что соединение простых веществ — процесс временный и легко обратимый. Это справедливо для всех солей, а также для сплавов, некоторые из которых распадаются на элементы при простом плавлении. При этом металлы, входившие в состав сплава, сохраняют свои собственные характеристики, отличные от свойств сплава. Одно ясно, какую важную роль могут играть духи веществ при выделении Серы (Soufre) или Ртути (Mercure) из металла, коль скоро известно, что лишь они способны разорвать прочную связь, соединяющую эти два начала.
    Необходимо, однако, уяснить, чтó древние обозначали общим и достаточно неопределённым термином духи.
    Для алхимиков духи соответствуют вполне реальным, хотя с физической точки зрения почти нематериальным тонким влияниям. Духи влияют на подверженные их действию вещества таинственным, необъяснимым, непостижимым, но эффективным образом. Одним из таких герметических духов является лунный свет.
    Представления архимиков более конкретные и вещественные. Древние химики объединяют в один разряд все простые и сложные, твёрдые и жидкие вещества, лишь бы они были летучи (volatile). Это свойство, позволяющее осуществить их полную возгонку (entièrement sublimables). Металлы, металлоиды, соли, углеводороды, другие классы веществ поставляют архимикам целую когорту духов: ртуть, мышьяк, сурьму и некоторые их производные, серу, аммонийную соль, спирт, эфир, растительные масла и т. д.
    Серу из металла лучше всего выделять возгонкой. Приведём для сведения несколько примеров.
    Растворите чистое серебро описанным ранее способом в горячей азотной кислоте, затем разбавьте раствор горячей дистиллированной водой. Слейте светлую жидкость, чтобы в случае необходимости отделить небольшой чёрный осадок, о котором мы прежде упоминали. Пусть жидкость остынет в темноте, потом постепенно прилейте раствор хлористого натрия или чистую соляную кислоту. Хлористое серебро выпадает на дно сосуда в виде белой творожистой массы. Через сутки слейте подкисленную воду, то есть верхний слой жидкости, быстро промойте осадок холодной водой и дайте ему самому высохнуть без доступа света. Затем взвесьте соль серебра и хорошенько смешайте её с тройным количеством чистого хлористого аммония. Введите всю массу в высокую стеклянную реторту с таким расчётом, чтобы смесь солей лишь прикрывала дно. Несильно подогрейте песчаную баню на огне и постепенно увеличьте температуру. Когда температура достигнет определённой отметки, аммонийная соль поднимется и покроет твёрдым слоем свод и горлышко сосуда. Можно подумать, что белоснежный, изредка желтоватый слой не содержит ничего другого. Осторожно разрежьте стекло, извлеките белое возогнанное вещество и растворите его в холодной или горячей дистилированной воде. По окончании растворения вы обнаружите на дне очень мелкий ярко-красный порошок. Это часть серебряной или лунной Серы (soufre d’argent, ou soufre lunaire), отделившаяся от металла и поднявшаяся вместе с аммонийной солью в процессе возгонки.
    Эта операция, несмотря на кажущуюся простоту, протекает отнюдь не гладко. Она требует большой сноровки и большой осторожности при нагреве. Прежде всего следует избежать плавления солей, дабы не потерять половину, а то и больше металла. Однако если температура будет недостаточной, чтобы масса сделалась подвижной, возгонки не произойдёт. Мало того, сразу после начала возгонки хлористое серебро, само по себе обладающее большой проникающей способностью, приобретает при контакте с аммонийной солью такую едкость, что проходит через стеклянные стенки[89] реторты. Очень часто в момент образования паров реторта трескается, и аммонийная соль улетучивается наружу. Нельзя брать керамический, глиняный или фарфоровый сосуды, более пористые, чем стеклянный, тем более что надо постоянно следить за ходом процесса на случай, если потребуется вмешаться. Есть, таким образом, у этой методики, как и у многих других ей подобных, кое-какие чисто практические особенности, которые архимики неукоснительно держат в тайне. Один из основных секретов заключается в том, что в смесь хлоридов помещают инертное вещество, способное придать массе вязкую консистенцию и воспрепятствовать её разжижению. Это вещество не должно обладать восстановительными или каталитическими свойствами. Необходимо также, чтобы оно легко отделялось от caput mortuum[90]VIII. Некогда для этой цели использовали толчёный кирпич или такие абсорбенты, как шлифовальный состав, пемза, размельчённый камень и др. Однако из-за этих добавок сублимат оказывается грязным. Мы отдаём предпочтение выделенному из иудейской смолы продукту, лишённому какого-либо сродства с хлоридами серебра и аммония. Сера получается чистая, и значительно облегчается сама процедура проведения опыта. Очень удобно то, что можно уменьшить осадок серебра и возгонку проводить несколько раз вплоть до полного выделения Серы. Остаток дальше не восстанавливается и, принимая вид мягкой серой податливой и жирной на ощупь массы, сохраняющей отпечаток пальца, быстро теряет половину от удельного веса ртути.
    Этот метод приложим также к свинцу. Свинец не так дорог и его соли не разлагаются на свету, поэтому отпадает необходимость работать в темноте, как, впрочем, и придавать массе вязкую консистенцию. Наконец, свинец более летуч, чем серебро, значит, выход красного возогнанного продукта будет больше, а время опыта меньше. Единственное неудобство этой операции заключается в том, что амонийная соль образует с Серой свинца столь плотный и прочный солевой слой, что кажется, будто расплавить его можно лишь со стеклом. Поэтому отделить его без дробления — дело трудоёмкое. Сам же красный экстракт оказывается покрыт ярко-жёлтым продуктом возгонки и он более грязный, чем в случае с серебром. Следовательно, перед использованием его надо очистить. В зрелом состоянии он также менее совершенен — важное обстоятельство, если цель эксперимента — получение особого рода красок.
    Металлы разнятся по своей реакции на химические агенты. Способ, применимый для серебра или свинца, не подходит для олова, меди, железа или золота. Более того, дух, способный извлечь Серу из одного металла, может воздействовать на ртутное начало другого. В первом случае Ртуть задерживается, а Сера возгоняется, во втором — имеет место прямо противоположное. Отсюда различие методик и множество способов разложения металла. Определяющим фактором здесь является сродство веществ друг к другу, а также к духам других веществ. Известно, что серебро и свинец испытывают ярко выраженное взаимное влечение. Доказательство этому — содержащие серебро минералы на основе свинца. А так как сродство свидетельствует о глубинном химическом сходстве веществ, логично предположить, что в одних и тех же условиях один и тот же дух воздействует на эти металлы одинаковым образом. Это справедливо, в частности, для связанных очень большим сродством железа и золота. Мексиканские геологи, обнаружив ярко-красный песчаник, состоящий главным образом из окисла железа, заключали, что где-то рядом есть золото. Они рассматривали красную землю как некую образующую золота (mère de l’or), наилучший показатель близости жилы. Факт этот, однако, достаточно странный, если учесть различие в физических свойствах этих металлов. Золото — вообще самый редкий металл, а железо, естественно — самый распространённый, его можно встретить везде, не только в подземных месторождениях — а таких немало, — но и прямо на поверхности. Железо придаёт глине особый цвет — жёлтый, если оно находится в виде гидрата, или красный, если оно образует полуторную окись; этот цвет становится интенсивнее при обжиге (кирпичи, черепица, гончарные изделия). Самая распространённая, самая известная руда — железный колчедан. На чёрную железистую массу в виде комков различной величины, твёрдых камней или рудных желваков можно натолкнуться в поле, у обочины дороги, на известковых почвах. Дети в деревнях любят играть с лучистым колчеданом, который демонстрирует на изломе волокнистую кристаллическую и радиальную структуру. Иногда он включает в себя крупинки золота. Метеориты, в основном представляющие собой застывшие расплавы железа, доказывают, что межпланетные глыбы, от которых они оторвались, также большей частью состоят из железа. Железо в усвояемой форме входит в состав некоторых растений (пшеницы, кресс-салата, чечевицы, фасоли, картофеля). Человек и позвоночные животные именно железу и золоту обязаны красной окраской своей крови: активным компонентом гемоглобина являются как раз соли железа. Они столь необходимы для жизнедеятельности организма, что медицина и фармакопея рекомендуют впрыскивать в истощённую кровь металлсодержащие соединения, способствующие её восстановлению (пентонат и карбонат железа). В народе сохранился обычай пить железистую воду, настоенную на ржавых гвоздях. Кроме того, железо и его соли могут окрашивать в самые различные цвета, от фиолетового — цвет чистого металла — до ярко-красного, который соли железа придают кремнезёму в рубинах и гранатах.
    Немудрено, что архимики взялись за изучение соединений железа, дабы выделить компоненты красок. Этому благоприятствовала лёгкая, в один приём, экстракция серной и ртутной составляющих данного металла. Зато немыслимо трудно вновь соединить эти элементы, которые даже в чистом виде энергично препятствуют всем попыткам образовать из них новое вещество. Мы не станем касаться решения этой проблемы, так как наша цель лишь доказать, что архимики всегда манипулировали только с химическими материалами и использовали только химические приемы и методы.
    При спагирической обработке железа для преодоления силы сцепления прибегают к бурной реакции с кислотами, обладающими сродством с металлами. Обычно при этом берут железистый колчедан или металлические опилки. В последнем случае необходимо принимать особые меры предосторожности. Колчедан же достаточно тонко размельчить, и порошок при сильном перемешивании один-единственный раз раскалить на огне докрасна. Охладив, порошок вводят в широкую колбу с четырёхкратным (по весу) количеством царской водки, после чего содержимое колбы доводят до кипения. Через час или два ему дают отстояться, жидкость декантируют, а на оставшуюся массу выливают равное количество царской водки, которую кипятят, как и в предыдущем случае. Кипячение и декантацию продолжают до тех пор, пока колчедан на дне сосуда не побелеет. Экстрагированные фракции собирают вместе и фильтруют через стекловолокно, а затем концентрируют, медленно отгоняя из реторты жидкость. Когда остается примерно треть первоначального объёма, в реторту по частям наливают некоторое количество чистой серной кислоты при 66° (60 г на полный объём вещества, экстрагированного из 500 г колчедана). Затем отгоняют всё досуха и, сменив приёмник, постепенно повышают температуру. Сначала отгонятся красные, как кровь, маслянистые капли — это серная краска. Потом на своде и горлышке сосуда начинает осаждаться очень красивый кристаллический пух. Это самая что ни на есть соль Ртути — некоторые архимики называют её витриольной ртутью (mercure de vitriol), — которую без труда переводят в жидкую Ртуть железными опилками, негашёной известью или безводным карбонатом калия. Растирая кристаллы на медном бруске, можно убедиться, что сублимат действительно содержит Ртуть железа: сразу же образуется амальгама, и металл становится как бы посеребрённым.
    Железные стружки образуют не красную, а золотистую Серу и немного — очень немного — возогнанной Ртути. Способ тот же самый, с той лишь разницей, что в предварительно нагретую царскую водку нужно бросать по щепотке стружек и каждый раз ждать, пока кипение не утихнет. Желательно перемешивать содержимое сосуда у самого дна, чтобы стружки не слипались. После фильтрации и восстановления половины продукта добавляют — понемногу, так как реакция идёт очень бурно, с резким вскипанием — серную кислоту, по весу равную половине концентрированной жидкости. Это самый опасный момент, так как реторта часто взрывается или трескается в месте контакта с кислотой.
    Мы больше не будем описывать реакцию с железом, полагая, что уже достаточно доказали свою точку зрения, и закончим изложение спагирических способов на примере с золотом — металлом, по единодушному мнению Философов, труднее всего поддающимся разложению. Спагирики часто говорят: золото легче изготовить, чем разрушить. Тут, однако, необходимо сделать одно небольшое замечание.
    Ограничившись доказательством того, что архимические исследования основываются на химических реалиях, мы не станем излагать открытым текстом, как изготовлять золото. Мы преследуем цель более высокого порядка и предпочитаем оставаться в области собственно алхимии, а не направлять читателя через буераки по заросшим колючим кустарником тропам. Методы, опирающиеся на химический принцип трансмутации, не имеют никакого отношения к Великому Деланию. Отметив это, вернёмся к нашему предмету.
    Старая спагирическая поговорка гласит: семя золота в самом золоте. Согласимся с этим при условии, что человек доподлинно знает, о каком золоте речь и как из обыкновенного золота извлечь его семя. Кому последнее неизвестно, тому остаётся лишь присутствовать при данном процессе: он удостоверится в его истинности, но никакой пользы для себя не почерпнёт. Поэтому будьте внимательны, проводя следующую несложную операцию.
    Растворите чистое золото в царской водке. В раствор налейте серной кислоты, по весу равной половине золота. Внешние изменения минимальные. Перемешайте раствор и перелейте его в нетубулярную стеклянную реторту, помещённую на песчаную баню. Нагрейте реторту на слабом огне, чтобы отгонка кислот протекала осторожно и без видимого кипения. По окончании отгонки, когда на дне в виде матово-жёлтой сухой и пористой массы появится золото, смените приёмник и постепенно усильте пламя. Вы увидите, как поднимаются густые белые пары, поначалу лёгкие, а потом всё более и более тяжёлые. Первые конденсируются в красивое жёлтое масло, стекающее в приёмник, вторые возгоняются, покрывая свод и низ горлышка мелкими кристалликами, напоминающими птичий пух. На ярком свету, например солнечном, их великолепный кроваво-красный цвет отливает рубином. Эти кристаллы, как вообще соли золота, быстро расплываются и при понижении температуры превращаются в жёлтую жидкость…
    Мы не будем долее распространяться о возгонке. Сугубо архимические частные приёмы (Petits particuliers) нередко бывают ненадёжны. Лучшие из них исходят из металлических веществ, экстрагированных указанными нами способами. Эти приёмы в изобилии встречаются во множестве второразрядных работ и в манускриптах суфлёров. Для иллюстрации приведём лишь один такой приём (particulier), упоминаемый Василием Валентином[91] и в отличии от других подкреплённый обстоятельными и надёжными философскими посылками. В этом отрывке великий Адепт утверждает, что можно получить особую краску, соединяя Ртуть серебра и Серу меди посредством соли железа. «Что до Луны, — пишет он, — то и она содержит в себе устойчивого Меркурия и не улетучивается при соединении с огнём столь быстро, сколь другие несовершенные металлы, но выдерживает все пробы и испытания со всей очевидностию и также одерживает победы, и прожорливый Сатурн не может извлечь из нея никакой для себя выгоды. Венера, преданная любви, окрашена преизбыточно. Тело ея составлено из чистой тинктуры, ничем не отличной от состава самого роскошного металла и, по причине разноцветия, постепенно обретает красный оттенок. Но — и виной тому проказа плоти ея, — тинктура Венеры не способна к выживанию в таком несовершенном теле и вынуждена погибнуть вместе с ним. В самом деле, когда тело уничтожается смертью, душа не может в нём оставаться, ей приходится отделиться и улетучиться, ибо бытие ея разрушаемо и поглощаемо огнём. И тогда она, несовместимая с прежним местожительством, меняет его. Зато в теле устойчивом и неподвижном душа пребывает добровольно и с присущим постоянством. Устойчивая соль придаёт воинственному Марсу тело твёрдое, тяжёлое и грубое, в коем, однако, пребывает душа благородная, и потому никто не может безнаказанно посягнуть на сего военачальника. Плоть его воистину плотна и неуязвима для ран. Если же могущественную его добродетель, путём смешения и слияния, соединить с устойчивостью Луны и красотою Венеры, то можно высвободить сладостную Музыку, которая оказывается ключом к напитанию лишённых хлеба и к возведению жаждущих на высочайшие ступени лествицы бытия. Так гнойная и влажная природа Луны может быть осушена огненно-знойной кровью Венеры, а великая чернота ея солью Марса смягчается». Среди архимиков, которые, взяв частицу золота в качестве затравки, тем или иным способом увеличивали его массу, назовём венецианского священника Пантея[92], Наксагора, автора Alchymia denudata (1715), де Лока, Дюкло, Бернара де Лабади, Жозефа ди Шесна (барона де Морансе, личного врача короля Генриха), Блеза де Виженера, Бардена из Гавра (1638), м-ль де Мартенвиль (1610), Ярдли, англичанина, который изобрёл способ, права на который в 1716 г. были переданы лондонскому перчаточнику Гардену (Фердинанд Хокли сообщил об этом способе Сигизмунду Бакстрему[93], а тот в 1804 г. рассказал о нём в письме Санду), и, наконец, благочестивого филантропа святого Винцента де Поля, основателя конгрегации лазаристов (Pères de la Mission) (1625) и общины сестёр милосердия (Sœurs de la Charite) (1634), и т. д.
    С вашего позволения, мы поподробнее остановимся на этой выдающейся личности и на его многим не известной оккультной работе.
    Известно, что на пути из Марселя в Нарбонн Винцент де Поль был схвачен берберскими пиратами и пленником увезён в Тунис. Ему тогда было двадцать четыре года. В Тунисе ему удалось вернуть в лоно Церкви своего последнего хозяина, вероотступника. Винцент де Поль возвратился во Францию, потом жил в Риме, где папа Павел V встретил его с большими почестями. Начиная с этого времени он занялся основанием благотворительных учреждений. Обьино, однако, не упоминают, что Отец найдёнышей (Père des enfants trouvés), как прозвали его при жизни, в плену обучился архимии. Этим, без всякого чудодейственного вмешательства, объясняется то, что великий апостол христианского милосердия[94] имел средства для осуществления множества филантропических предприятий[95]. Впрочем, он был человек практического склада, расчётливый, решительный, добросовестный, отнюдь не витающий в облаках и не склонный к мистицизму, но под суровой маской деятельного, твёрдо стоящего на ногах честолюбца таилось глубокое человеколюбие.
    Сохранилось два очень показательных письма, свидетельствующих о его химических занятиях. Первое, адресованное де Коме, адвокату при городском уголовном суде Дака, было опубликовано несколько раз и тщательно разобрано Жоржем Буа в его Оккультистской опасности (Paris, Victor Retaux, s.d.). Оно написано в Авиньоне и датировано 24 июня 1607 г. Процитируем этот довольно длинный документ, начиная с того места, где Винцент де Поль, закончив свою миссию в Марселе, готовится отправиться в Тулузу:
    «…Я решил было ехать по суше, — пишет он, — но один дворянин, с которым я жил, уговаривал меня плыть с ним морем до Нарбонна, чтобы сэкономить время. Себе на беду я согласился. Дул попутный ветер, и мы в тот же день добрались бы до Нарбонна, от которого нас отделяло пятьдесят лье, но по Божьему попущению три турецких парусных судна, курсировавших вдоль Леонского залива (чтобы захватить лодки из Бокера, где проходила ярмарка, как считают, самая замечательная во всём христианском мире), погнались за нами и с такой яростью нас атаковали, что двое или трое из наших были убиты, остальные ранены. Меня тоже ранило, эта рана не даст мне покоя до конца моих дней. Нам пришлось сдаться этим свирепым как тигры негодяям. Полные злобы, они тут же зарубили насмерть нашего капитана за то, что потеряли в бою одного из своих главарей, не считая ещё четырёх-пяти висельников. Потом, кое-как перевязав нам раны, они опутали нас канатами и снова занялись грабежом. Впрочем, тех, кто сдавался без боя, они, обобрав до нитки, отпускали. Примерно через неделю, нагрузившись чужим добром, они взяли курс на Берберию, где без дозволения султана устроили себе логово. Там они выставили нас на продажу, заявив, будто пленили нас на испанском корабле, иначе нас освободил бы французский консул, который по поручению нашего короля следил за тем, чтобы французы могли беспрепятственно торговать в этой стране. Обставлена наша продажа была следующим образом: нас раздели догола, каждому вручили по паре штанов и льняной рубахе, и мы пять-шесть раз обошли Тунис, город, куда они приехали нас продавать. Потом нас потащили на корабль, чтобы показать, что мы можем есть, а значит, наши раны не смертельны. Затем нас привели на площадь, где торговцы выбирали нас, как лошадь или быка. Они открывали нам рот, чтобы осмотреть зубы, ощупывали бока, проверяли раны; мы должны были ходить и бегать, таскать тяжести, драться друг с другом, чтобы показать, какие мы сильные, и подвергаться множеству разных грубостей.
    Сначала меня продали одному рыбаку, но тот вскоре был вынужден от меня отделаться, так как я был не в ладах с морем. От него я попал к старику-врачу, знатоку спагирии, искусному извлекателю квинтэссенции, человеколюбивому и сговорчивому, который, по его словам, пятьдесят лет трудился над получением философского камня, и хотя с камнем у него ничего не вышло, он значительно преуспел в разного рода трансмутациях металлов. Он часто на моих глазах сплавлял золото с серебром, делал из сплава тонкие пластинки, насыпал на пластинку слой какого-то порошка, затем укладывал новую пластинку, снова насыпал порошок и всё это помещал в тигель или сосуд для плавки драгоценных металлов. Потом он сутки держал сосуд на огне, а когда открывал его, оказывалось, что серебро превратилось в золото. Чаще же он превращал ртуть в серебро, которое продавал, а деньги жертвовал бедным. На меня возлагалось поддерживать огонь в десяти-двенадцати печах, что, благодарение Богу, было для меня скорее удовольствием, чем работой. Старик очень меня любил, ему нравилось беседовать со мной об алхимии и ещё более — о своей вере, к которой он старался меня привлечь, обещая передать мне большие богатства и все свои знания. Бог же всегда питал во мне надежду, что я смогу обрести свободу, вознося прилежные молитвы Христу и деве Марии, которой я единственно обязан своим освобождением. Надеясь и твёрдо веря, что я ещё вас увижу, я приступил к своему хозяину с настоятельной просьбой научить меня лечить камни в почках, в чём он был большой мастак. Он меня научил, как готовить и соединять ингредиенты…
    Я жил у старика с сентября 1605 года до августа следующего, потом его заставили поехать к султану, но из этого ничего не вышло: по дороге мой хозяин с тоски умер. Он оставил меня своему племяннику, форменной обезьяне, который перепродал меня сразу после смерти дяди, прослышав, что де Брев, посол короля в Турции, прибыл с распоряжением от султана немедленно отпустить на свободу рабов-христиан. Меня купил ренегат родом из Ниццы, который, казалось бы, должен был относиться ко мне враждебно. Он увёз меня в свой темат (так называют имение, которое арендуют у властей, так как народ тут ничего не имеет, всё принадлежит султану), в горы, в жаркую пустынную местность».
    Обратив этого человека, Винцент десять месяцев спустя отправился вместе с ним на родину. «Мы уплыли на челноке, — пишет Винцент, — и двадцать восьмого июня прибыли в Эг-Морт, а вскоре после этого — в Авиньон, где вероотступника, стоявшего в церкви св. Петра со слезами на глазах и с комком в горле, публично во славу Господа и в назидание всем христианам принял монсеньор вице-легат. Монсеньор оказал мне честь, выказав мне любовь и обласкав за те алхимические тайны, которые я ему открыл и которые, по его словам, имеют для него большее значение, чем si io gli avessi data un monte di oro[96], ведь он всю жизнь бился над их разгадкой, и нет теперь для него большей радости… — Винцент Деполь[97]».
    Во втором письме с отметкой «январь 1608 г.», посланном из Рима тому же адресату, рассказывается, как Винцент де Поль обучал авиньонского вице-легата, у которого он был в большой чести из-за своих спагирических успехов. «В общем, я по-прежнему в Риме и продолжаю свои занятия, в чём меня поддерживает монсеньор, который выказывает любовь ко мне и желает продвинуть меня по службе после того, как я продемонстрировал ему массу любопытных вещей, каким научил меня старик-турок, мой хозяин в Тунисе. Среди них первый, но не окончательный вариант зеркала Архимеда, искусственная пружина, заставляющая говорить голову мертвеца, которой этот презренный человек обольщал народ, утверждая, что их бог Магомет через эту голову сообщает о своей воле, и тысяча других замечательных хитростей. Мой господин ревниво оберегает все эти тайны и не хочет, чтобы я заговаривал о них с кем-нибудь ещё. Он один желает слыть сведущим в таких опытах и несколько раз показывал их его святейшеству и кардиналам».
    Несмотря на недоверие к алхимикам и их науке, Жорж Буа признаёт, что искренность автора писем и подлинность его опытов не вызывает сомнения. «В отличие от учёных, — пишет Буа, — повествующих лишь о своих собственных экспериментах и занятых доказательством своей правоты, Винцент де Поль — свидетель надёжный и незаинтересованный, который рассказывает о том, что неоднократно видел своими глазами. Да, он заслуживает доверия, но он человек, а человеку свойственно ошибаться. Он мог ошибиться и принять за золото сплав золота и серебра. Так, собственно, мы и склонны были бы думать, опираясь на современные воззрения и на перенятый со школьной скамьи обычай считать трансмутацию металлов выдумкой. Однако по зрелом размышлении ошибку придётся исключить. В письме ясно говорится, что алхимик расплавлял вместе золото и серебро. Так он получал ламинированный сплав из нескольких слоёв, разделённых порошком, состав которого не уточняется. Это не порошок философского камня, хотя и обладает одним из его свойств: он производит трансмутацию. Сплав[98] сутки нагревают, и серебро, входящее в состав сплава, превращается в золото. Это золото продают, и всю операцию повторяют. Надо сказать, что металлы определяются очень точно. Невероятно, чтобы при частом повторении эксперимента и продаже золота купцам столь вопиющая ошибка прошла бы незамеченной. В ту пору в алхимию все верили. Ювелиры, банкиры, купцы прекрасно отличали чистое золото от сплавов золота с другими металлами. Со времён Архимеда все научились распознавать золото по удельному весу. Князья, чеканившие монету, могли обмануть своих подданных, но не искусных пробирщиков и банкиров с их весами. Нельзя было не-золото выдать за золото. В 1605 г. в Тунисе, одном из наиболее крупных центров международной торговли, обмануть было так же трудно и опасно, как сегодня в Лондоне, Амстердаме, Нью-Йорке или Париже, где большие платежи золотом осуществляются в слитках. Таковы, на наш взгляд, наиболее веские доводы в поддержку мнения алхимиков об истинности трансмутации».
    Этот исключительно архимический процесс похож на тот, какой описывает в своей книге Пантей — под именем Воархадумии (Voarchadumie), — называя получившееся золото золотом двух цементаций. Но Винцент де Поль дал лишь описание процесса, не приводя порядка операций и методики работы. Тот, кто сегодня захотел бы его произвести, даже превосходно зная, что за цемент тут используется, потерпел бы неудачу, так как цемент подействует лишь на серебро, а золото, способное трансмутировать сплавленное с ним серебро, надо ещё получить. Без предварительной обработки золото в электруме[99] останется инертным и не передаст серебру свойств, которых в естественном состоянии лишено само[100]. В спагирии эта предварительная обработка носит название активации (exaltation) или трансфузии (transfusion), и её осуществляют с помощью специального цемента, который укладывают слоями (stratification). Первый и второй цемент разные, отсюда понятно, почему Пантей говорит о двух цементациях.
    Секрет активации, без знания которого все усилия будут напрасны, заключается в интенсификации — однократной или постепенной — цвета чистого золота посредством Серы несовершенного металла, как правило меди. Путём химической трансфузии медь передаёт драгоценному металлу свою собственную кровь (son propre sang). Пересыщенное цветом золото становится красным, как коралл, и благодаря минеральным духам (esprits minéraux), в процессе работы выделенным из цемента, передаёт Ртути серебра недостающую ему Серу. Избыточная Сера передаётся постепенно под действием тепла. Операция занимает от двадцати четырёх до сорока часов в зависимости от сноровки экспериментатора и рабочих количеств вещества. Большое значение имеет режим нагрева — нагрев должен быть постоянным и довольно сильным, но до плавления дело доводить не следует. Если нагрев будет выше допустимого, серебро улетучится, а золото потеряет Серу, которая недостаточно сильно с ним связана.
    И наконец, третья операция, которую нарочно опускают в описаниях, так как знающий архимик не нуждается в особом напоминании, состоит в очистке выделенных веществ, их плавлении и купелировании. Осадок золота оказывается меньше, причём потеря веса обычно составляет от пятой до четвёртой части серебра в сплаве. Тем не менее, способ этот очень выгоден.
    Скажем попутно, что красно-коралловое золото, полученное одним из рекомендованных способов, может трансмутировать некоторое количество серебра (примерно четверть своего веса) непосредственно, то есть без последующей цементации. И так как невозможно заранее определить коэффициент золотообразования, эту трудность обходят, расплавляя золото вместе с тройным количеством серебра (так называемое квартование) и подвергая обработке ламинированный сплав.
    Отметив, что активация в результате поглощения некоторого количества металлической Серы Ртутью золота приводит к значительно более яркой окраске металла, уточним, как, собственно, это происходит. Решающий фактор тут — способность солнечной Ртути удерживать часть чистой Серы при разложении прежде образованного сплава. Так, выделенное из расплава с медью золото всегда в какой-то мере сохраняет окраску (тинктуру, teinture) последней. При многократном повторении операции цвет золота становится интенсивным, после чего оно может передать избыточную окраску родственному металлу — серебру.
    Опытный химик, замечает Наксагор, знает, что золото, очищенное двадцать четыре и более раз сульфидом сурьмы, приобретает замечательные цвет, блеск и тонкие свойства. Но в отличие от случая с медью часть металла теряется, так как при очистке Ртуть золота частично переходит к сурьме, в результате Сера оказывается в избытке, и весовое соотношение нарушается. Поэтому данный способ пригоден разве лишь для того, чтобы удовлетворить своё любопытство.
    Золото можно активировать, предварительно расплавив его с тройным количеством меди, а потом сплав в виде опилок разложив в кипящей азотной кислоте. Этот способ, пусть трудоёмкий и дорогостоящий из-за использования большого количества кислоты — один из самых лучших и надёжных.
    Однако если при плавлении золота и меди вовремя применить сильный восстановитель, операция значительно упростится: не будет потерь вещества и работать станет легче, хотя и в этом случае эксперимент повторяют несколько раз. Изучив различные варианты, исследователь сможет избрать самые лучшие, самые эффективные. Так, ему будет достаточно обратиться к Сере, извлечённой непосредственно из свинца, придать ей, не очищая, восковую консистенцию и ввести в расплавленное золото, которое вберёт в себя чистую часть Серы; но он может избрать железо, к Сере которого золото проявляет наибольшее сродство.
    Но довольно об этом. Теперь тот, кто хочет, пусть приступает к эксперименту. Каждый волен оставаться при своём мнении, волен следовать нашим советам или пренебрегать ими — нам всё равно. Мы лишь повторим ещё раз, что ни одна из операций в этой главе не имеет никакого отношения к традиционной алхимии, их и сравнивать с алхимическими нет смысла. Толстая стена разделяет две науки, непреодолимое препятствие для тех, кто усвоил химические приёмы и методы. Мы никого не хотим огорчать, но вынуждены заявить, что спагирику никогда не покинуть колеи официальной химии. Многие сегодня чистосердечно полагают, что решительно отходят от путей химической науки только потому, что особым образом объясняют химические явления, однако по существу их методы не отличаются от методов, критикуемых ими учёных. Людей заблуждающихся хватало всегда, именно о них Жак Тессон[101] написал эти слова, полные истины: «Одни желают добиться успеха в нашем Делании выпариванием, перегонкой и сублимацией, другие — размельчением, все они на ложном пути, впали в заблуждение и трудятся всуе, потому что все эти слова, названия и операции следует понимать иносказательно».
    Мы, на наш взгляд, выполнили свою задачу и, насколько возможно, показали, что предшественница современной химии — не старая скромная алхимия, а древняя спагирия, вобравшая в себя элементы греческой, арабской и средневековой архимии.
    Чтобы составить себе представление о тайной науке, полезно присмотреться к труду земледельца или микробиолога, так как условия (conditions) нашей и их работы схожи. Природа предоставляет хлебопашцу землю и зёрна, микробиологу — агар-агар и споры, алхимику — необходимую металлическую почву и соответствующие семена. Если будут строго соблюдены все условия (circonstances) для постоянного роста нашей специфической культуры, обильный урожай не заставит себя ждать…
    Итак, алхимическая наука, весьма простая с точки зрения используемых материалов и приёмов, остаётся, тем не менее, самой трудной, самой тёмной в том, что касается точного знания требуемых условий и влияний. В этом — её таинственная сторона, и на решение этой сложной задачи направлены усилия всех сынов Гермеса.

Книга вторая

Саламандра из Лизьё

I
    Небольшой нормандский городок Лизьё, которому многочисленные деревянные дома с выступающими островерхими крышами придают живописный средневековый вид, предлагает нашему взору, помимо других достопримечательностей, чрезвычайно любопытное и красивое жилище алхимика.
    Дом, по правде говоря, непритязательный, он свидетельствует о смирении, которое давали зарок являть миру всю свою жизнь счастливые обладатели герметического сокровища. Этот дом — дом номер девятнадцать по улице Февр — называют «усадьбой Саламандры» [VII].

    VII. Лизьё. Усадьба Саламандры, xvi в. Человек с обрубком ствола

    Несмотря на все наши старания, мы не смогли ничего узнать о её первых владельцах. Кто они были, неизвестно. Ни в Лизьё, ни за его пределами нам не могли сказать, кем в XVI в. дом был построен и каким художником украшен. Как требует традиция, Саламандра ревниво оберегает тайну — свою и алхимика. Впрочем, в 1834 г. усадьбе была посвящена одна статейка[102], но её автор ограничился простым описанием резных изображений, которые каждый турист может лицезреть на её фасаде. Эта заметка да несколько строк в Описании архитектурных памятников Кальвадоса, принадлежавших перу де Комона («Лизьё», т. 5), — вот, собственно, и всё, что написано об усадьбе Саламандры. Жаль, что так мало. Небольшое, но прелестное здание, созданное по воле истинного Адепта, украшенное герметическими символами и традиционными аллегорическими сюжетами, заслуживает большего. Хорошо знакомое местным жителям, оно практически не известно широкой публике и даже, наверно, многим любителям искусства, хотя её богатое и разнообразное прекрасно сохранившееся убранство позволяет отнести его к первоклассным памятникам подобного рода. Мы попытаемся восполнить этот досадный пробел, обращая внимание как на художественную значимость изящного жилища, так и на герметический смысл его скульптур.
    Рассмотрение и терпеливый анализ убранства фасада позволяют нам с уверенностью утверждать, что создатель усадьбы был сведущим алхимиком, на деле доказавшим своё право носить это имя, другими словами, Адептом, обладателем философского камня. Мы также заявляем, что его связь с каким-то эзотерическим центром, имевшим много точек соприкосновения с разогнанным орденом тамплиеров, представляется очевидной. Но какое тайное братство могло гордиться членством в своих рядах учёного философа из Лизьё? Тут мы должны сознаться в своём неведении. Впрочем, хотя мы и испытываем непреодолимое отвращение ко всякого рода бездоказательным предположениям, высокая вероятность, соответствие дат и территориальная близость оправдывают некоторые наши догадки, которые мы с целым рядом оговорок изложим ниже исключительно для сведения читателя.
    В 1420 г., примерно за столетие до строительства усадьбы в Лизьё, во Флере (департамент Орн) сообща трудились над Великим Деланием трое алхимиков: Николя де Гроспарми, дворянин, Николя или Ноэль Валуа, которого именовали также Ле Валуа, и священник Пьер Вико или Виткок. Последний сам называл себя «капелланом и домашним служителем господина (sieur) де Гроспарми»[103]. Из них лишь де Гроспарми обладал кое-каким состоянием вкупе с титулом сеньора и графа де Флер. Первым открыл, каким образом осуществить Великое Делание, и научил этому своих товарищей Валуа, как это явствует из его Пяти книг. Тогда ему было сорок пять лет, что соответствует 1375 году рождения. В период между 1440 и 1450 гг. трое Адептов пишут несколько работ[104]. Ни одна из них, впрочем, не увидела свет. Согласно приписке к рукописи № 158 (125) Реннской библиотеки, все рукописи Николя де Гроспарми, Валуа и Вико унаследовал нормандский дворянин Буа Жёффруа. Впоследствии за 1500 ливров и породистую лошадь он продал полный список работ покойному графу де Флер. Граф де Флер, он же барон де Траси, он же Луи де Пелеве, умерший в 1660 г., был правнуком Гроспарми с материнской стороны[105].
    Троих Адептов, которые жили и работали во Флере в первой половине XV в., без всякого основания приписывают к XVI в. В списке из Реннской библиотеки ясно сказано, что они обитали в замке Флер, владении Гроспарми, «в каковом месте они осуществили Философское Делание и написали свои книги». Первоначально ошибку — сознательно или нет — совершил автор Заметки на полях нескольких рукописных списков с работ Гроспарми, которые принадлежали химику Шеврёлю. Не проверив произвольную хронологию этой Заметки, Шеврёль стал ссылаться на даты, постоянно смещавшиеся их анонимным автором на век. Другие, следуя по его стопам, лишь размножили эту ошибку. Восстановим же истину. Альфред де Ке[106], сообщив, что Луи де Пелеве умер в бедности в 1660 г., добавляет: «Согласно предыдущему документу, земли Флера были приобретены у Николя де Гроспарми, но автор Заметки противоречит здесь де ля Феррьеру[107], который заявляет, что в 1404 г. сеньором этих мест значился некий Рауль де Гроспарми». Так оно и было, тем не менее, Альфред де Ке, похоже, принимает неверную датировку анонимного комментатора. В 1404 г. Рауль де Гроспарми действительно был сеньором Вёвиля и Флера[108], и хотя неизвестно, на каком основании он им стал, сам этот факт не подлежит сомнению. «Рауль де Гроспарми, — пишет граф де ля Феррьер, — очевидно, отец Николя де Гроспарми, которому Мари де Рё родила трёх сыновей — Жеана, Гийома и Матюрена де Гроспарми — и дочь Гийемет де Гроспарми, вышедшую 8 января 1496 г. замуж за Жермена де Гримувиля. К этому времени Николя де Гроспарми умер, а его старший сын Жеан де Гроспарми, барон де Флер, и средний сын Гийом де Гроспарми предоставили сестре по случаю её замужества триста турских ливров наличными и ренту в двадцать ливров в год, которая могла быть заменена единовременной выплатой в четыреста турских ливров»[109].
    Таким образом, со всей точностью установлено: даты в списках рукописей абсолютно правильны и достоверны. Отпадает, стало быть, необходимость определять хронологию жизни Николя Валуа, коль скоро показано, что тот был соратником и сотрапезником сеньора графа де Флер. Остаётся, правда, вопрос, почему ошибся плохо осведомлённый, видимо, комментатор рукописей Шеврёля. Не исключено, что аноним перепутал двух разных людей с одной фамилией, если только он сознательно не подтасовал годы, чтобы приписать Николя Валуа честь создания роскошной усадьбы в Кане, в действительности построенной одним из его наследников.
    Считается, что к концу жизни Николя Валуа приобрёл земли в Эсковиле, Фонтене, Менил-Гийоме и Манвиле. Однако это ничем не доказано. Нет ни одного подтверждающего покупку документа, кроме голословного заявления автора всё той же Заметки. Старый алхимик, которому обязан своим состоянием дом Ле Валуа и сеньоры д'Эсковиль, жил жизнью мудреца в строгом соответствии с заповедями Философии в том, что касается дисциплины и морали. Написавший в 1445 г. своему сыну, что «терпение — лествица Философов, а смирение — калитка в их сад», не мог, не изменяя своим убеждениям, последовать примеру сильных мира сего и принять их образ жизни. Вполне вероятно поэтому, что в возрасте семидесяти лет, не знавший иных забот, кроме тех, что связаны с его писаниями, он окончил в замке Флер свою мирную и простую жизнь, жизнь труженика, которую он вёл вместе с двумя друзьями — соратниками по Великому Деланию. Свои последние годы Валуа занимался редактированием своих трудов, которые должны были пополнить образование его сына, «благочестивого и благородного шевалье»[110], которого Пьер Вико устно посвятил в тайны алхимии. О священнике Вико говорится в следующем отрывке из рукописи Валуа: «Во имя Всемогущего Бога знай, мой возлюбленный сын, с какой целью приобщаются к тем знаниям, на которых я остановлюсь ниже. Я скоро умру, моё тело готово расстаться с душой, мне остаётся лишь ожидание предуготованного мне часа, когда я испущу последний вздох, и вот во мне возникло желание оставить тебе эти труды вместо завещания, и пусть моей последней волей будет, чтобы ты научился по ним многим прекрасным вещам, связанным с великодостойной трансмутацией металлов… Поэтому я попросил обучить тебя основам естественной Философии, чтобы ты смог лучше уразуметь чтимую нами науку»[111].
    Семь книг Николя Валуа, в начале которых помещён этот отрывок, помечены 1445 годом — явно годом завершения данного труда. Это позволяет предположить, что вопреки версии автора Заметки алхимик почил в преклонном возрасте. Можно предположить также, что его сын, воспитанный и обученный согласно предписаниям герметической мудрости, приобрёл лишь земли поместья Эсковиль или получал доходы с этих земель, если унаследовал их от Николя Валуа. И хотя документов, восполняющих этот пробел, нет, одно представляется очевидным: сын алхимика и сам Адепт, он не строил усадьбы или какой-нибудь её части. Кроме того, он не предпринимал ничего для подтверждения своих прав на поместье. Неизвестно, наконец, жил ли он во Флере, как отец, или обосновался в Кане. Вероятнее всего, именно первому известному владельцу Эсковиля, Мениль-Гийома и других земель обязан своим появлением проект строительства усадьбы Гран-Шеваль (Grand-Cheval, Великий Конь), сооружённой его старшим сыном Ле Валуа в Кане. Во всяком случае, из надёжного источника мы знаем, что Жан Ле Валуа, старший внук Николя, «24 марта 1511 г. появился в лёгкой кольчуге и шлеме на смотре дворян Канского округа, согласно свидетельству королевского наместника в указанном округе, помеченному тем же числом». Жан Ле Валуа оставил после себя Николя Ле Валуа, сеньора Эсковиля и Мениль-Гийома, появившегося на свет в 1494 г. и 7 апреля 1534 г. женившегося на Мари дю Валь, которая 18 сентября 1536 г. в Кане родила ему Луи де Валуа, щитоносца и сеньора Эсковиля, впоследствии — королевского секретаря-советника.
    Следовательно, строительство усадьбы Эсковиль, занявшее около десяти лет, приблизительно с 1530 г. по 1540 г.[112], предпринял правнук флерского алхимика Николя Ле Валуа. Этому Николя Ле Валуа наш аноним, возможно, введённый в заблуждение сходством имён, приписывает работы его прадеда, перенося в Кан события, случившиеся во Флере. Согласно де Бра (Изыскания о древностях города Кан, с. 132), Николя Ле Валуа умер в 1541 г. сравнительно молодым. «В пятницу, в день Богоявления тысяча пятьсот сорок первого года, — пишет старый историк, — Николя Ле Валуа, владелец Эсковиля, Мениль-Гийома и Манвиля, самый богатый тогда в городе, умер за тарелкой с устрицами от удушья, вызванного апоплексическим ударом, во флигеле своего красивого, роскошного дома на площади Сен-Пьер, построенного в предыдущем году».
    Усадьбу Эсковиль местные жители прозвали усадьбой Гран-Шеваль (Великого Коня)[113]. По свидетельству Воклена дез Ивто, её владелец Николя Ле Валуа совершил Великое Делание, и о «его герметических знаниях красноречиво говорят знаки и символы на построенном им доме, который сохранился по сей день на площади св. Петра напротив церкви того же святого». «Резные изображения усадьбы Гран-Шеваль, — добавляет Робийар де Бопер, — на самом деле иероглифы; все эти детали, на первый взгляд бессвязные, обретали своё вполне определённое значение для своего строителя и для всех адептов герметической науки, разбирающихся в таинственных формулах древних философов, магов, браминов и кабалистов. К сожалению, главная с алхимической точки зрения статуя из всех, украшавших изящное жилище, статуя, расположенная над дверью и сразу бросавшаяся в глаза, давшая усадьбе название Гран-Шеваль, описанная и воспетая всеми современными авторами, больше не существует». В 1793 г. её безжалостно разбили. В своём труде Древняя история Кана Даниель Юэ утверждаёт, что конная статуя была частью сцены из Апокалипсиса (19:2), опровергая мнение Барду, кюре Кормеля, который видел в ней Пегаса, и ля Рока, который считал её изображением Геркулеса. В письме Даниелю Юэ отец де ля Дюкри говорит, что «конная статуя на главном фасаде дома Ле Валуа вовсе не Геркулес на лошади, вопреки мнению ля Рока и всех принявших эту точку зрения, а видение о конце времён: это подтверждает надпись внизу на бедре у всадника — слова из Апокалипсиса: „Rex Regum et Dominus Dominantium, Царь царей и Господь господствующих“». Другой корреспондент учёного прелата из Авранша врач Дюбур рассмотрел этот вопрос более обстоятельно. «В ответ на ваше письмо, — пишет, он, — сообщаю, что существует два барельефа, один вверху, на нём большая лошадь, как бы повисшая в воздухе, и под её передними ногами грозовые тучи. Раньше всадник держал перед собой меч, сейчас меча нет. В правой руке у него длинный железный жезл, позади сверху — ещё всадники, впереди сверху — ангел на солнце. Под дверным кольцом ещё одно, более мелкое изображение всадника, чей конь попирает мёртвых людей и лошадей, которых пожирают птицы. В противоположность первому этот всадник смотрит на восток, перед ним лжепророк, дракон с несколькими головами и всадники, на которых наш всадник, по-видимому, нападает. Он оглядывается, словно хочет увидеть лжепророка и дракона, входящих в старый замок, откуда вырываются наполовину поглотившие лжепророка языки пламени. На бедре у всадника и ещё нескольких местах надписи: „Царь царей, Господь господствующих“ и другие извлечения из главы XIX Апокалипсиса. Так как буквы не выбиты, я думаю, их написали недавно. Наверху на мраморной плите ещё одна надпись: „И было его имя — Слово Божие“»[114].
    В наши намерения не входит исследовать все символическое скульптурное убранство, выражающее основные тайны нашей науки. Пусть любители сакрального Искусства сами попробуют истолковать образы на стенах этой хорошо известной и неоднократно описанной философской обители. Мы лишь укажем на несколько особенно показательных и интересных фигур. Прежде всего это дракон на повреждённом тимпане двери слева под колоннадой, ведущей к лестнице башенки. Наше внимание привлекут две прекрасные фигуры Давида и Юдифи на боковом фасаде здания. Фигура Юдифи снабжена шестью строками, датируемыми тем же временем:
Вот воительницы портрет,
Юдифи, чья славна сила,
Знаменитой на целый свет
Тем, что голову срубила
Олоферну, и то было
Избавленьем града от бед.

    Над этими большими фигурами две сцены — похищение Европы и освобождение Андромеды Персеем, по значению сходные с историей легендарного похищения Деяниры и последовавшей затем смерти кентавра Несса. Эту историю мы разберём позже, когда речь пойдёт про миф об Адаме и Еве. В другом флигеле на внутреннем фризе окна надпись: Marsyas victus obmutescit[115]. «Это аллюзия на музыкальное соперничество между Аполлоном и Марсием, — пишет Робийар де Бопер. — Рядом, чуть выше — второстепенные персонажи с инструментами в руках»[116]. И наконец, венчает всё небольшая фигура над фонарём купола, в настоящее время сильно стёршаяся, в которой Соважон несколько лет назад усмотрел Аполлона, бога дня и света, а под куполом большой башни в некоем подобии маленького храма без колоннады расположена легко узнаваемая статуя Приапа. «Крайне затруднительно для нас, — добавляет автор, — объяснить, что означает важный персонаж, на голове которого красуется древнееврейский головной убор; другой персонаж, выступающий из закрашенного овального окна, чья рука проходит сквозь антаблемент; прекрасное изображение святой Цецилии, играющей на теорбе; кузнецы, чьи молоты снизу у пилястр бьют по несуществующей наковальне; своеобразное внешнее убранство служебной лестницы, где видна надпись: Labor improbus omnia vincit[117]…Чтобы проникнуть в смысл всех этих скульптур, было бы полезно разузнать побольше о складе ума и занятиях того, кто так щедро уснастил скульптурами своё жилище. Известно, что сеньор Эсковиля был одним из самых богатых людей в Нормандии; менее известно, что всё своё время он с небывалым рвением предавался таинственным алхимическим исследованиям».
    Из этого краткого очерка важно прежде всего уяснить, что в XV в. во Флере существовал кружок герметических философов, которые смогли обзавестись учениками (передача знаний наследникам Николя Валуа, сеньорам Эсковиля — тому подтверждение) и создать центр инициации. А так как расстояние от Кана до Флера и Лизьё примерно одинаковое, вполне вероятно, что неизвестный Адепт, обосновавшийся в усадьбе Саламандры, мог получить первые наставления в герметической философии у Мастера из тайного кружка во Флере или Кане.
    Это всего лишь предположение, пусть правдоподобное и не противоречащее фактическим данным, и не следует придавать ему большое значение. Поэтому мы просим читателя принять наши рассуждения как рабочую гипотезу со всей возможной осторожностью.
II
    Мы с вами у давно уже закрытого входа в прекрасную усадьбу.
    Красота стиля, удачный выбор живописных деталей, изящество исполнения делают эту небольшую дверь одним из замечательнейших образцов деревянной резьбы XVI в. Эта герметическая система образов — предмет радости для художника и настоящее сокровище для алхимика — символически представляет сухой путь, единственный, по поводу которого герметические авторы хранят молчание [VIII].