Скачать fb2
Великие адмиралы

Великие адмиралы

Аннотация

    Сборник биографий боевых адмиралов, которые по мнению составителя — американского историка Джэка Свитмэна, определили развитие военно-морского искусства с XVI века до конца Второй Мировой войны. Отслежены наиболее значительные конфликты, в которых морская мощь играла весомую роль, основные этапы развития военных кораблей, их средств поражения и оборудования. А также становление профессии "военного моряка", наиболее яркие представители которых выбраны для книги. Освещаются основные вехи биографии, анализ ситуации перед конфликтом и подробный разбор боя, в котором проявляются все грани таланта флотоводца, сумевшего наилучшим образом распорядиться всеми возможностями, предоставленными страной, технологией и вверенными ему силами. И пусть наличие некоторых представителей здесь кажется не очень уместным (Юэль, Миаолис, Фаррагут), а отсутствие других вызывает недоумение (Турвиль, Родней, Ушаков), общая структура книги для подобных исследований кажется наиболее приближенной к идеальной.
    Сост. Д. Свитмэн


Великие адмиралы

Введение

    Если книга озаглавлена «Великие адмиралы», то автор просто обязан объяснить читателю критерии, по которым производился отбор ее героев. Самый главный из них указан в подзаголовке: «Флотоводцы, 1587–1945», и его следует понимать буквально. Общим для всех адмиралов, упомянутых на страницах этой книги, является то, что они командовали флотами в генеральных сражениях, то есть в решающие моменты морской войны на протяжении четырех веков, с того момента, как зарождающаяся морская тактика придала морским боям привычную сегодня форму. Героями книги «Великие адмиралы» являются боевые адмиралы.
    По сравнению с несколькими тысячами генеральных сражений на суше за этот же период, генеральных морских сражений можно насчитать относительно немного. Общее количество будет различаться в зависимости от правил подсчета, но при тщательном рассмотрении вряд ли превысит 135, то есть не более 3 или 4 морских сражений на каждую из трех десятков войн этого периода. Такое неравенство отражает общие исторические различия между сухопутной и морской войной. Армия, рано или поздно, будет вынуждена принять сражение, какие бы мрачные перспективы при этом ее ни ждали. Зато флот может отказываться от боя столько, сколько захочет, просто отстаиваться в порту под прикрытием береговых укреплений. И до появления авиации он мог чувствовать себя в полной безопасности от нежелательного внимания. Противник не мог вынудить его к бою, не подвергая самого себя смертельному риску. Даже когда флоты противников встречались в открытом море, природа морской войны делала крайне трудной задачу принудить уклоняющегося противника к решительному бою. Большинство морских сражений происходило, что называется, по взаимному согласию. Либо оба противника искали боя, либо тот из них, кто хотел бы уклониться, все-таки вынужден был сражаться ради выполнения поставленной задачи. Такие совпадения случались довольно редко.
    Поэтому количество адмиралов, которые командовали флотами в генеральных сражениях, еще меньше, чем количество генералов, командовавших армиями в подобных столкновениях на суше. 19 адмиралов, упомянутых в данной книге, командовали флотами в более чем 40 таких боях — то есть примерно в одной трети морских сражений нового времени. И все-таки они составляют небольшую часть от всех адмиралов, которые вели свои флоты в бой. По каким соображениям были отобраны эти 19?
    Прежде всего хочу подчеркнуть, что я неоднократно обращался к товарищам-историкам за советом и с благодарностью эти советы принимал, однако окончательное решение принимал я лично. Чтобы избегнуть элемента субъективизма, который вполне мог появиться при таком подходе, для объективной оценки были использованы 2 наиболее выпуклых критерия: личные способности и историческая значимость. Некоторые адмиралы отвечают обоим критериям, некоторые — только одному. Например, трудно спорить с тем, что Тегетгофф посвятил свою жизнь служению умирающей империи. С точки зрения исторической значимости его трудно назвать великим адмиралом. Даже блестящая победа при Лисе только скрасила горечь поражения в войне, проигранной на суше. Но я полагаю, что читатели согласятся — личные качества делают Тегетгоффа великим адмиралом. И наоборот, причудливый и переусложненный план битвы при Мидуэе, предложенный Ямамото, заставляет усомниться в его способностях. Однако его поддержка плана атаки Пирл-Харбора имеет колоссальное историческое значение.
    Отбор героев статей велся исключительно на основе личных характеристик. Не делалось попыток добиться какого-то особенного национального или хронологического разделения. С другой стороны, я попытался выглянуть за рамки двух флотов, которые доминируют в англо-американской морской историографии. В результате оказалось, что отобраны адмиралы из 9 флотов, а именно:

    Великобритания: Дрейк, Блейк, Хок, Нельсон, Джеллико, Каннингхэм
    Соединенные Штаты: Фаррагат, Дьюи, Спрюэнс, Хэлси
    Япония: Того, Ямамото
    Нидерланды: Тромп, де Рейтер
    Австрия: Тегетгофф
    Дания: Юэль
    Франция: Сюффрен
    Германия: Шеер
    Греция: Миаолис

    Если разделить их хронологически, то мы получим примерно следующую картину, при этом те, чья карьера захватывает разные века, отнесены к тому веку, в котором они добились наибольшей славы:

    XVI век: Дрейк
    XVII век: Тромп, Блейк, де Рейтер, Юэль
    XVIII век: Хок, Сюффрен
    XIX век: Нельсон, Миаолис, Фаррагат, Тегетгофф, Дьюи
    ХХ век: Того, Джеллико, Шеер, Каннингхэм, Ямамото, Спрюэнс, Хэлси

    Многие читатели, несомненно, зададут вопрос: а почему включен тот или иной адмирал и не включены другие? Вероятно, нельзя найти двух военно-морских историков, которые составят одинаковый список великих адмиралов. Тем не менее, я верю, что большая часть наших героев окажется в любом списке. Имелось лишь одно ограничение, объясняющее отсутствие некоторых крупных фигур — адмирал должен был командовать флотом в бою. Поэтому мы не видим в списке Нимица и Кинга, которых в ином случае были бы просто обязаны упомянуть. Однако они командовали из береговых штабов.
    Некоторые читатели могут также спросить, а почему мы ограничиваемся галереей адмиралов, которые командовали в бою? И в качестве первого аргумента они выдвинут соображение, что бой не так уж важен сам по себе. Битва — лишь способ добиться конечной цели. Они напомнят, что еще 100 лет назад проповедник доктрины морской мощи капитан 1 ранга Альфред Тайер Мэхэн сказал, что значение имеет только господство на море, то есть способность одной из сторон использовать мировой океан как разветвленную сеть коммуникаций для военных и торговых нужд, одновременно помешав противнику делать то же самое. Во-вторых, битвы решаются тактикой, использованием наличных сил. А все это можно рассматривать как низменные и тривиальные материи на фоне высокого искусства чистой стратегии, развертывания сил в ходе кампании или войны в целом.
    Ответ на эти возражения довольно прост, одновременно он иллюстрирует идею данной книги. Морской бой, точнее — генеральное сражение двух флотов, является кульминацией войны на море, наилучшим испытанием качеств командира. В столкновениях между морскими державами и странами, обладающими крошечными флотами, первые пожинают плоды победы, фактически не дав ни одного сражения. Примерно в такой удобной ситуации находились флоты Соединенных Штатов и их союзников в Корее, Вьетнаме, Персидском заливе. Однако, если противник имеет сильный флот, господство на море нельзя захватить без нейтрализации этого флота либо путем блокады, либо путем уничтожения в бою. И поскольку никакая блокада не может быть абсолютной, бой всегда предпочтительней. В течение нескольких веков более слабые флоты отчаянно пытались найти средство добиться успеха какими-то иными способами, не ввязываясь в сражение, которое могло кончиться для них печально. Например, неоднократно предпринимались попытки атак вражеского торгового судоходства, или, если использовать термин, изобретенный французскими теоретиками XVII века, guerre de course (коммерческое каперство) вместо guerre d’escadre (флотских операций). Французский флот использовал эту стратегию в 6 войнах против Англии в период с 1702 по 1814 год, флот континентального конгресса во время Американской революции, флот Соединенных Штатов в войне 1812 года, флот конфедератов во время Гражданской войны, наконец германский флот в Первой и Второй мировых войнах. Рейдеры сеяли хаос и опустошения на морских коммуникациях. Но ни разу их усилия не стали решающими.
    Поэтому битва — действительно лишь способ добиться цели, но без нее этой самой цели добиться нельзя. Взаимоотношения между стратегией и тактикой также отличаются гибкостью. Хорошая тактика редко может исправить ошибки дурной стратегии, но плохая тактика может привести к краху даже наилучшую стратегию. Уроки морских войн последних четырех веков ясно показывают, что флот, не выигрывавший морские битвы, не выигрывал войн.
    Для сохранения этой направленности в наших эссе основной упор будет сделан на действия командира в бою. Чтобы более полно раскрыть эту тему, каждого автора попросили более выпукло показать сочетание личных качеств и профессионального опыта, которые сформировали командирское дарование адмирала, и проанализировать сражение, в котором это дарование проявилось в деле — в обоих смыслах этого слова. В рамках этих условий автор мог рассматривать своего героя под любым углом, какой казался ему наиболее выгодным, и делать свои собственные выводы. Как станет ясно, некоторые авторы обнаружили грубые ошибки в действиях адмиралов, о которых они пишут. Их всех сразу ясно предупредили, что целью книги являются биографии, а не деяния святых. Если читатель заинтересуется более подробным жизнеописанием того или иного адмирала, — он сам может найти соответствующую литературу.
    При чтении этих эссе становится ясным колоссальное влияние, которое оказывали эти великие адмиралы на исход битв, в которых они участвовали. Материалистическая школа в морской стратегии, которая расцвела пышным цветом в начале века и до сих пор не сдала свои позиции, утверждает, что морские сражения выигрывает техника. Флот, который имеет лучшие корабли и лучшее оружие, в конце концов, просто больше кораблей, гарантирует себе верную победу. Однако детальное рассмотрение битв, описанных в этой книге, показывает, что, если превосходство одной из сторон не было подавляющим, дело обстоит далеко не так просто. Лишь в 4 сражениях — бухта Мобил, Манильская бухта, Цусима и залив Лейте — исход сражения сразу был предопределен количественным и качественным преимуществом одной из сторон. Однако в двух случаях от командиров потребовались решения, гораздо более смелые, чем может показаться сегодняшним историкам, так как адмирал, принимавший их много лет назад, не знал, к чему они приведут — к триумфу или к катастрофе. Еще в 15 сражениях победа была одержана при примерном равенстве сил. А в 3 случаях — бухта Геронтас, Лисса и Мидуэй — победила значительно более слабая сторона.
    В то же время бессмысленно отрицать, что возможности каждого из адмиралов во все времена определялись состоянием его «профессиональных инструментов», в первую очередь — кораблями и оружием, но также и менее заметными факторами — системой командования, связью, стратегическими и тактическими доктринами, разведкой, системой снабжения. И все эти инструменты с течением времени претерпевали кардинальные изменения. Поэтому при рассмотрении действий адмирала обязательно следует учитывать характеристики инструментов, имеющихся в его распоряжении. По этой причине эссе объединены в 6 разделов, каждому из которых предпослана интродукция, описывающая развитие военно-морской техники с древнейших времен почти до нашего времени. Содержание этих интродукций полностью определял автор книги, и они совсем не обязательно отражают мнение авторов отдельных эссе.
    Личные качества человека, его командирский талант подвергаются самому тщательному рассмотрению всеми исследователями, и все-таки остаются самым загадочным аспектом военной профессии. То, что все великие командиры имеют нечто общее между собой, становится совершенно очевидным постфактум. Но до сих пор не создано способа определить эту общность заблаговременно, когда такая информация может иметь особенную ценность. Наши эссе лишь показывают возникающие трудности. Нарисованные портреты адмиралов резко различаются между собой. Кто-то, например, Блейк, Джеллико и Спрюэнс — люди холодные и рассудительные. Другие — Нельсон, Миаолис, Хэлси — порывисты и вспыльчивы. Большинство из них соблюдало нормы и приличия, предписанные временем и социальным положением. Но и здесь имеется ряд исключений. Дрейк смотрел на себя как на исполнителя божьей воли. Отношения Нельсона с леди Гамильтон повергли в шок все благовоспитанное английское общество. Миаолис в юные годы был просто бандитом. Да и позднее, уже став национальным героем, он восстал против правительства, которое сам же помог создать. Поведение Сюффрена было возмутительно неблагородным. Дрейк, Сюффрен, Нельсон, Тегетгофф, Дьюи, Джеллико и Ямамото были исключительно честолюбивы. Зато остальные были скромными людьми и полагали, что просто исполняют свой долг. Вероятно, никто из них не был глубоким мыслителем, но почти все они обладали острым умом, особенно в том, что касалось военно-морского дела, и кое-кто имел явно незаурядный интеллект. Большинство было хорошими начальниками, но несколько человек можно назвать настоящим проклятием для подчиненных. Лишь Тромп, де Рейтер, Нельсон, Хэлси и, вероятно, Каннингхэм обладали «Икс-фактором» — назовем его харизмой, — который заставляет не только уважать своего командира, но и любить его.
    Несмотря на все многочисленные различия, в качестве командиров эти люди обладали четырьмя ключевыми качествами. Первое: все они, кроме Блейка, были профессиональными моряками, хорошо знакомыми с основами морской войны, даже те, чья служба начиналась в торговом флоте. Блейк, армейский генерал, сумел применить на море свой опыт сухопутных сражений. Второе: все они обладали душевной твердостью, что позволяло им брать ответственность на себя и действовать, невзирая на возможный риск. Третье: все они были наступательного духа, хотя Джеллико был вынужден действовать с осторожностью, которая кое-кому может показаться чрезмерной. Однако не забудем, что, по словам Черчилля, он был единственным человеком, который мог проиграть войну за полдня, и адмиралу приходилось помнить об этом. Четвертое: все продемонстрировали исключительную личную храбрость. Это подтверждается тем, что четверо погибли в бою. Коротко говоря, их объединяют профессиональные знания, инициатива, смелость решений и отвага, душевная и физическая.
    Разумеется, значение этих качеств не ограничивается военно-морским делом.

Об авторах

    Эдвард Л. Бич, капитан 1 ранга флота США (в отставке) (Фаррагат). Закончил американскую военно-морскую академию в 1939 году, был командиром полка кадетов. Во время Второй Мировой войны совершил 12 боевых походов на подводной лодке на Тихом океане. Начал с помощника инженер-механика, но закончил войну командиром лодки. Получил 10 наград за храбрость, в том числе Морской Крест. С 1953 по 1957 год служил адъютантом от ВМФ президента Эйзенхауэра. В 1960 году капитан 1 ранга Бич становится командиром атомной подводной лодки «Тритон» и совершает первое кругосветное плавание под водой. Этот поход длиной 41000 миль до сих пор является рекордным по скорости и длительности. В 1952 году выпускает первую документальную книгу «Подводник», которая немедленно попадает в список бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». В 195 году пишет роман «Иди тихо, иди глубоко», который признан классическим описанием действий американских подводников в войне против Японии. После этого он пишет еще 2 романа, которые тоже становятся бестселлерами, и 4 документальные книги, в том числе «Флот Соединенных Штатов, 200 лет». Бич является соавтором еще 4 книг. Литературные заслуги капитана 1 ранга Бича оценены премией Альфреда Тайера Мэхена, присуждаемой Морской лигой США и другими наградами.
    Ханс-Кристиан Берг (Юэль) является директором военных архивов Датской национальной архивной службы, советником по вопросам истории штаба датского ВМФ, преподавателем военно-морской истории в Королевской военно-морской академии. Это основатель и первый редактор журнала «Marinehistorik Tidsskrift» (Военно-морскоге историческое обозрение) и член советов Военно-морского исторического общества и Датского морского музея. Берг является автором 10 книг по истории датского флота. Самая последняя, посвященная вопросам развития технических служб флота с 1739 года до настоящего времени, опубликована в 1989 году.
    Уильям Б. Когер (Блейк) работает директором музея и адъюнкт-профессором американской военно-морской академии. Ему присвоена степень доктора философии в Сент-Эдмунд Холле (Оксфордский университет). Когер является специалистом по истории британского флота, но его интересы простираются по обе стороны Атлантики. В настоящее время он составляет сборник биографий адмиралов американского флота. Уже вышли из печати два тома: «Словарь адмиралов флота США, 1862–1900» и «Словарь адмиралов флота США, 1900–1918». Доктор Когар выпустил сборники материалов седьмого, восьмого и двенадцатого симпозиумов по военно-морской истории, книги «Военно-морская история» (1988) и «Новая интерпретация военно-морской истории» (1989 и 1997).
    Джеймс Голдрик, капитан 2 ранга Королевский австралийский флот (Джеллико) закончил Королевский австралийский военно-морской колледж в 1978 году. Магистр филологии. Служил на кораблях австралийского флота, а также адъютантом генерал-губернатора Австралии, помощником начальника штаба КАФ, работал в международном исследовательском центре при американском военно-морском колледже. В настоящее время является командиром ЕВАК «Сидней». В 1984 году появилась его работа, посвященная военным действиям на Северном море в начальные месяцы Первой Мировой войны — «Корабли короля находились в море». Вскоре выйдет из печати книга «Нет простых ответов», которая рассматривает историю флотов государств Индийского субконтинента. Он также является автором и соавтором еще нескольких работ по военно-морской истории, многочисленных статей в периодических изданиях и сборниках, в том числе в «Оксфордской иллюстрированной истории Королевского Флота».
    Эрик Дж. Гроув (Каннингхэм) читает лекции по международной политике, а с 1993 года работает заместителем директора Центра исследований по вопросам безопасности в университете Халла. С 1971 по 1984 год он перподавал в Королевском военно-морском колледже «Британия» в Дартмуте. В этот период в системе обмена учеными он в течение года работал профессором американской военно-морской академии. Покинув Дартмут, где Гроув был заместителем директора Центра стратегических исследований, он становится профессиональным писателем, посвятив себя анализу оборонных вопросов и военной истории. Он преподает в Королевском военно-морском колледже в Гринвиче и в Кембриджском университете. Гроув является автором, соавтором или редактором 10 книг военно-морской тематики, в том числе «От «Вэнгарда» до «Трайдента», которая рассматривает британскую военно-морскую политику послевоенного периода. Гроув выпустил пересмотренное и исправленное издание знаменитого двухтомника «Морские битвы крупным планом».
    Джеральд Джордан (Нельсон) является адъюнкт-профессором Йоркского университета (провинция Онтарио, Канада). Он прослужил 8 лет на кораблях британского торгового флота и получил ученую степень доктора в 1974 году за диссертацию, написанную под руководством профессора Артура Мардера. Он является редактором книг: «Морская война в двадцатом веке: эссе, посвященные Артуру Мардеру» и «Британская военная история: библиографический обзор книг, изданных с 1970 года». Джордан написал несколько статей по британской морской и политической истории. Сейчас он работает над книгой, посвященной истории Ост-Индской компании и порта Сингапур, 1819–1867 года.
    Эдвард Стюарт Кирби (Того) является профессором в отставке Астонского университета (Бирмингем, Англия) и старшим адъюнкт-профессором колледжа Сент-Энтони (Оксфордский университет). Он родился в 1909 году в семье англичан, проживавших в Японии, и помнит пышные похороны императора Мэйдзи в 1912 году. Кирби учился в Японии, Швейцарии и Англии. Он получил ученую степень доктора экономики в Лондонском университете и в 1930-х годах преподавал в университете Тохоку (Сендай, Япония). В году Второй Мировой войны он в звании подполковника служил в Британской Индийской армии на должностях заместителя военного атташе в Тегеране, официального переводчика с японского при правительстве Индии, в британской военной миссии в Китае. В конце войны Кирби присутствует при капитуляции японских войск в Гонконге. После возвращения к преподавательской деятельности он работает профессором в Англии, Канаде, Гонконге, Таиланде. Кирби опубликовал много книг в странах Дальнего Востока и России.
    Джон Б. Лундстрем (Спрюэнс) получил ученую степень в Винсонсинском университете (Милуоки). Он является куратором отделов американской и военной истории в Публичном музее Милуоки. В настоящее время он пишет биографию адмирала Фрэнка Джека Флетчера. Ранее Лундстрем опубликовал книги: «Первая кампания на юге Тихого океана: тихоокеанская стратегия, декабрь 1941 — июнь 1942», «Первая команда и кампания на Гуадалканале: истребители ВМФ с августа по ноябрь 1942», в соавторстве со Стивом Юингом «Роковые встречи: жизнь Батча О’Хары». Он также написал предисловие к книге Томаса Б. Бюлла «Спокойный воин: биография адмирала Раймонда Э. Спрюэнса».
    Раддок Ф. МакКей (Хок) являетя автором книг «Адмирал Хок», «Фишер, лорд Киолверстоун», «Бальфур: интеллектуальный государственный деятель». Во время Второй Мировой войны он служил матросом новозеландского флота. С 1949 по 1965 год преподавал в школах в Англии и Новой Зеландии, в Королевском военно-морском колледже в Дартмуте. В 1965 году он становится преподавателем в университете Сент-Эндрю (Шотландия), где до 1983 года читает лекции по новейшей истории. В 1965 году получает степень доктора филологи. В 1990 году в Трудах военно-морского общества опубликованы его «Бумаги Хока».
    Филипп Мэзон (Сюффрен) является начальником секции истории Исторической службы французского ВМФ с 1965 года. Кроме того он работает профессором военно-морской истории в Высшем военно-морском училище и преподавателем в Католическом институте. Перу Мэзона принадлежит множество книг по военной и морской истории, в частности «Наполеон и флот», «История военно-морского флота» (в двух томах), «История морских сражений», «Военные корабли ХХ века», «История германской армии, 1931–1945», «Мировая война, 1939–1945» и другие. Он является один из редакторов «Словаря Второй Мировой войны» (в двух томах).
    Абрахам ван дер Мор, вице-адмирал Королевского флота Нидерландов (в отставке) (де Рейтер) является членом Комиссии по военно-морской истории Королевской академии наук Нидерландов, а также президентом комиссии, готовящей издание официальной истории участия голландского флота во Второй Мировой войне. Он начал службу в 1936 году мичманом. В 1940 году ван дер Мора направляют в Голландскую Ост-Индию, где он принимает участие в бою в Яванском море. Позднее он служит в патрульных силах в Голландской Гвиане (Суринаме) и возвращается на родину в 1946 году. В 1958 году ван дер Мор заканчивает командные курсы при американском военно-морском колледже. Во период конфликта с Индонезией адмирал ван дер Мор служил в Голландской Новой Гвинее. В 1972 году он уходит в отставку с поста командующего голландскими морскими силами в европейских водах. Еще во время службы ван дер Мор заинтересовался вопросами военно-морской истории и посвятил много времени исследованиям в этой области. Он написал несколько работ, описывающих действия голландского флота в XVI и XVII веках. Его перу принадлежит множество статей и 3 исторических романа.
    Гельмут Пемзель (Тегетгофф) родился в Нижней австрии. Во время Второй Мировой войны он заканчивает школы и в возрасте 16 лет попадает на военную службу в зенитную артиллерию. Позднее он воюет на Западном фронте в одной из танковых дивизий. После войны он заканчивает Венский университет и с 1960 года занимается бизнесом. В 1974 году он организует Группу по изучению военно-морской истории Австрии. В течение почти 14 лет он является редактором ежеквартального издания «Marine — Gestern, Heute». Пемзель опубликовал 5 книг по военной и морской истории, в том числе «От Саламина до Окинавы», которая вышла на английском языке под названием «История войны на море», а также «Господство на море: история морской войны от зарождения мореплавания до наших дней» (в двух томах).
    Кларк Г. Рейнольдс (Хэлси) получил ученую степень доктора в Университете Дьюка. Он является автором книг: «Быстроходные авианосцы: рождение авиации флота», «Господство на море: история и стратегия морских империй», «Знаменитые американские адмиралы», «Боевая леди: новый «Йорктаун» в Тихоокеанской войне», «История и море: эссе по морской стратегии», «Адмирал Джонс Тауэрс: борьба за господство морской авиации». В соавторстве с адмиралом Джозефом Дж. Кларком он написал книгу «Авианосный адмирал». Доктор Рейнольдс преподавал в американской военно-морской академии, университете Мэйна, американской академии торгового флота, университете Чарлстона (Южная Каролина). Он много лет работал в составе Международной комиссии по военно-морской истории и является одним из основателей Североамериканского общества океанической истории.
    Энтони Н. Райан (Дрейк) до 1991 года работал преподавателем истории в Ливерпульском университете. Лауреат премии имениДжулиана Корбетта и челн Королевского исторического общества он был главным редактором Трудов военно-морского общества с 1973 по 1990 год. Профессор Райан является редактором «Бумаг Сомареца: Балтика, 1808–1812». В соавторстве с Дэвидом Б. Куинном он написал книгу «Морская империя Англии, 1550–1642». Его перу принадлежит много других работ, в ном числе «Новая кэмбриджская современная история», журнальные статьи по самым различным темам, начиная с разгрома Непобедимой Аромады. Райан является членом издательского совета Общества военно-морских исследований и вице-президентом Трудов военно-морского общества.
    Джек Свитмэн (Интродукции) закончил Стетсоновский университет и служил командиром роты в армии США, после чего начал преподавать в университете Эмори. Он получил ученую степень доктора в 1973 году. Свитмэн является автором и редактором многих книг, выпущенных издательством американской военно-морской академии, в том числе «Высадка в Вера-Крусе в 1914 году», «Американская военно-морская академия: иллюстрированная история», «Американская военно-морская история: иллюстрированная хронология». Уйдя из преподавателей американской военно-морской академии, он становится редактором серии «Военно-морская классика», в которой к настоящему времени вышло 40 томов. Он также является консультантом журнала военно-морской академии «Военно-морская история». В 1988 году Свитмэн за свою литературную деятельность получает премию Альфреда Тайре Мэхена.
    Константинос Варфис, коммодор греческого флота (в отставке) (Миаолис) был профессором морского кадетского корпуса в Пирее и президентом греческой комиссии по морской истории. В 1956 году он закончил морской кадетский корпус. Служба проходила в основном на эсминцах, причем Варфис командовал несколькими из них. Он также командовал легкими силами греческого флота. После этого он служил в штабе флота НАТО. В 1972 году после военного переворота в знак протеста Варфис уходит в отставку, но после восстановления демократии в 1974 году возвращается на службу. В 1980 году коммодор Варфис уходит в отставку по возрасту и становится вице-президентом Военного музея. На этой должности он находится до 1989 года. В том же году он получает ученую степень доктора на факультете политических наук и международных исследований в Афинском университете. Варфис является автором 4 книг и множества статей. С 1984 до 1994 года, когда он скончался, Варфис руководит подготовкой официальной истории греческого флота.
    Гэри Э. Вейр (Шеер) получил ученую степень доктора в университете Тенесси (Ноксвилл) в 1982 году. Сегодня он возглавляет отдел современной истории в военно-морским историческом центре в Вашингтоне и является адъюнкт-профессором Мэрилендского университета. Перу доктора Вейра принадлежат книги: «Создание кайзеровского флота: имперский морской департамент и германская промышленность эпохи Тирпица, 1890–1918», «Строительство американских подводных лодок, 1914–1940», «Закаленные войной: военно-морской промышленный комплекс и строительство американских подводных лодок, 1940–1961». За последнюю книгу он получил премию имени Теодора и Франклина Рузвельтов. Вейр готовил издание и написал предисловие к книге Томаса Лоуэла «Корсары глубин», выпущенной в серии «Военно-морская классика».
    Иоханнес Якобус Антониус Вейн (Тромп) работал советником по истории в фонде верфи Яна Бланкена в Геллевутслёйсе, заместителем начальника исторического департамента при штабе ВМФ Нидерландов, куратором судна-музея «Амстердам». В 1982 году он получил ученую степень доктора в государственном университете в Лейдене. Вейна главным образом интересуется историей голландского военного кораблестроения. Он написал несколько статей и выпустил книгу «Между флотом и политикой: сто лет штаба ВМФ, 1886–1986». Вместе с адмиралом Геретсом он написал книгу «Подводные лодки типа «Долфин» в голландском флоте, 1942–1992». Вейн является членом совета учебного издательства, выпускающего редкие дневники сухопутных и морских путешествий.
    Г.П. Уилмотт (Ямамото) получил ученую степень магистра в Национальном оборонном университете (Вашингтон) и степень доктора философии в колледже Кинга (Лондонский университет). С 1972 по 1979 год он служит резерве британских воздушно-десантных войск. Является членом-корреспондентом Королевского исторического общества, института изучения войны и общества университета де Монфора. Уилмоот преподавал в американском национальном военном колледже и различных американских университетах. Доктор Уилмотт является автором 13 книг по военной и морской истории, в том числе «Империи в равновесии», «Шит и копье» — первые два тома новой истории Тихоокеанской войны. Он написал книги: «Морская война: Оружие, тактика и стратегия», «Великий Крестовый поход: история Второй Мировой войны» и несколько других.
    Джон Ф. Вукович (Дьюи) получил ученую степень бакалавра истории в 1967 году в университете Нотр-Дам. В следующем года он становится магистром американской истории в университете штата Мичиган. После этого он преподает историю и обучает школьников, в основном в средней школе Монгуагона в Трентоне (Мичиган). В течение последних 10 лет он написал ряд работ по военно-морской истории, в том числе биографию адмирала Клифтона Э.Ф. Спрэга «Преданность долгу» (1996 год). Вукович написал биографии адмиралов Раймонда Спрюэнса и Уильяма Хэлси, а также более 100 статей для различных журналов и сборников.

Интродукция I
Корабль и орудие
(1500–1688)

    История морской войны насчитывает примерно 4000 лет. Хотя древние манускрипты весьма смутны и обрывочны, истоки морской войны можно проследить где-то до 2000 года до Р.Х. Именно тогда Египет и, вероятно, критские минойцы создали собственные морские силы для защиты своей морской торговли и побережья от пиратов и грабителей. Самым первым изображением морской битвы является настенная феска в гробнице Рамзеса III в Мединет-Хабу недалеко от Луксора. Там изображена битва, в которой египтяне нанесли поражение «морским народам» примерно в 1190 году до Р.Х. Самым старым письменным источником является так называемая «угаритская табличка», описывающая столкновение между хеттами и «морскими народами» у берегов Кипра примерно в тот же период. Ассирийские и египетские летописи упоминают несколько морских боев, происшедших после этого. В 664 году до Р.Х. произошел бой между кораблями Коринфа и Керкиры, который был описан в греческих летописях. Это был первый морской бой греческой цивилизации. С этого момента история Запада пестрит описаниями сражений и кампаний, которые становятся все более полными и достоверными.
    Хотя количество сражений, из которых складывается история морской войны, приближается к бесконечности, фундаментальные изменения характера боев происходили крайне редко. С точки зрения тактики, все 4 тысячелетия существования военных флотов можно условно разделить на 3 периода:

    Эпоха ближнего боя, с древнейших времен до Непобедимой Армады;
    Эпоха артиллерии, с Армады до Второй Мировой войны;
    Эпоха морской авиации, со Второй Мировой войны до наших дней.

    Как и большинство иных попыток исторической классификации, это разделение является до известной степени спорным, и в нем можно найти много исключений. Например, бой у острова Лисса в 1866 году был выигран с помощью таранных ударов, что произошло через 3 века после того, как уничтожение Непобедимой Армады возвестило о наступлении эпохи артиллерии. Во время Второй Мировой войны эсминцы потопили несколько всплывших подводных лодок таранным ударом, то есть ни один вид морского боя не исчез полностью, просто некоторые стали анахронизмом.
    Тактику диктует технология. Эпоха артиллерии и эпоха морской авиации были рождены техническими инновациями. Зато эпоха ближнего боя затянулась так долго лишь потому, что уровень развития технологии не мог создать оружия, способного уничтожать корабли на расстоянии. В действительности существовали 2 системы оружия, претендующие на такую роль: катапульта и греческий огонь. Катапульта впервые была использована в морской войне примерно за 400 лет до Р.Х. Ее устанавливали на вращающейся платформе. Катапульта метала огромные стрелы, горшки с горящими углями или камни весом до 58 фунтов. Однако ее эффективный радиус действия не превышал 200 ярдов, и она могла иметь лишь вспомогательную роль. Греческий огонь представлял собой горящую смесь нефти, серы и негашеной извести. Византийцы начали использовать примитивные огнеметы примерно в VII веке. Греческий огонь сначала принес им ряд громких побед. Когда мусульмане осаждали Константинополь в 677 и 718 годах, именно греческий огонь помог византийцам отогнать их. Однако довольно быстро были найдены средства, позволяющие бороться с греческим огнем. Корабли начали покрывать шкурами, вымоченными в винном уксусе, а для тушения пожаров стали использовать песок. Тщательно хранимый секрет устройства огнеметов исчез вместе с византийским флотом в XIII веке.
    Так как не существовало способа нанести повреждения кораблю противника, пока он не подошел на расстояние вытянутой руки, чтобы все-таки уничтожить противника, требовалось сойтись с ним вплотную, то есть завязать ближний бой. Галеры, которые были единственным средством ведения морской войны в древнем мире, продолжали господствовать на море и в средние века. Они могли таранить противника и потопить его, либо взять на абордаж, предварительно нанеся таранный удар. Однако довольно часто атакующий просто не имел достаточно времени, чтобы успеть отойти, и протараненный корабль мог взять его на абордаж. Поэтому немногие флоты решались использовать тактику чистого тарана, и никто не использовал ее достаточно долго. Как правило, оба противника готовились к абордажному бою, его вели солдаты (или морские пехотинцы), которые были «главным оружием» галерного флота. Несмотря на огромный таран, выдающийся перед форштевнем, гребные суда были не более чем транспортным средством для доставки пехоты к «полю боя», если так можно назвать район морского сражения. Обычно флоты сходились в строе фронта, как и армии на суше, и стремились добиться победы типично сухопутными маневрами, вроде охвата фланга противника или прорыва его линии. Если битва начиналась, пропадало всякое подобие строя и порядка, флоты превращались в кучку кораблей, которые переходили из рук в руки в рукопашных схватках.
    В водах северной Европы плавать на гребных судах было слишком рискованно, и в XII веке галеры постепенно уступили место парусным судам. Однако это никак не сказалось на тактике морского боя. Хотя парусные флоты в первую очередь стремились выиграть наветренное положение, что создавало благоприятные возможности для атаки, потом все возвращалось на круги своя, и главной целью по-прежнему был захват противника в абордажном бою. Сами корабли были типичными купеческими судами северных морей — одномачтовые, широкие высокобортные когги. Правда, для военных целей их немного модифицировали. На носу и корме появились высокие «кастеллы» — платформы для размещения солдат. Теперь бой начинался с попытки вывести из строя вражескую команду. Корабли обменивались ливнем стрел, арбалетных болтов, копий, камней. Изредка использовались зажигательные снаряды, но все это применялось для облегчения последующего рукопашного боя. Когда корабли сходились, команда перебрасывала с борта на борт сходни, и начинался бой. Иногда корабли одного флота сцеплялись вместе, чтобы оказать поддержку друг другу. Средневековый историк Фруассар оставил нам красочную картину средневекового морского сражения в своей хронике «L’Espagnols sur mer». Это сражение произошло в Ла-Манше в августе 1350 года между английским флотом под командованием короля Эдуарда III и испанским конвоем из 40 вооруженных торговых судов.
    «Испанцы легко могли отказаться принимать бой, так как они находились на ветре. Однако их гордость и самоуверенность подтолкнули их поступить иначе.
    Когда король Англии увидел, что они строятся в боевой порядок, он приказал человеку, управлявшему его кораблем: «Подведите меня к борту испанца, который спускается на нас, чтобы я мог сразиться с ним». Корабль короля был большим и крепким. Иначе он мог потонуть, потому что противник был огромным и удар при столкновении был подобен удару урагана. При столкновении кастелла королевского корабля врезалась в испанца так, что мачта того сломалась. Все стоявшие на кастелле попадали в море и утонули. Однако английский корабль тоже пострадал при ударе, в нем открылась течь, которую рыцари заделали, ничего не сказав королю. Осмотрев корабль с которым он столкнулся, король сказал: «Сцепите меня с ним, я его захвачу». Его рыцари ответили: «Пусть он уходит. Вы найдете другой, получше». Испанский корабль отошел, и приблизился другой большой корабль. На него забросили крюки с цепями и привязали к королевскому кораблю. Началась битва. Лучники и арбалетчики обоих противников жаждали боя. Англичане не имели никакого преимущества. Испанские корабли были крупнее и выше, чем их противники, что давало им преимущество при стрельбе и метании камней. Они также кидали в противника железные брусья, что сильно досаждало англичанам. Рыцари на борту королевского корабля могли утонуть, так как через течь продолжала просачиваться вода. Это придало им большее желание захватить корабль, с которым они сцепились, и они его захватили. Всех, кого нашли на борту, они выкинули в море, и полностью покинули свой бывший корабль».
    Когда Эдуард сражался с испанцами на море, эпоха ближнего боя уже подходила к концу. В последующие века появились два изобретения, сначала не слишком надежные, которые произвели революцию в морской войне. Появились новые корабли и артиллерийские орудия. Первой стала пушка. Европейцы узнали способ изготовления пороха примерно в 1260 году. В начале следующего столетия появилось ручное огнестрельное оружие, а в 1331 году при осадах были впервые использованы пушки. Впрочем, это могло произойти и раньше. Огнестрельное оружие появилось на кораблях не позднее 1338 года, когда французы захватили английский корабль с пищалью и 3 пушками на борту. В 1362 году огнестрельное оружие было использовано в морском бою у Гельсингфорса. Тогдашняя хроника сообщает, что датский принц был убит ядром из немецкой Donnerbuchse (Громовой коробки). Очень быстро пушечные ядра стали привычным дополнением к другим метательным снарядам. К середине XV века галеры получили пушки, установленные на носовых платформах. Хорошо вооруженные когги несли пушки и более мелкие орудия на своих кастеллах, которые теперь стали привычной деталью корпуса. Часть орудий устанавливалась на палубе.
    Сначала новое орудие использовалось только для облегчения доброго старого абордажа. Его истинный потенциал нельзя было раскрыть до появления корабля (мы используем этот термин в техническом смысле слова, то есть для обозначения трехмачтового судна с прямым парусным вооружением). Первым кораблем, подходящим под это определение, была каракка, появившаяся в первой половине XV века. Большая часть каракк не была кораблями в строгом понимании, так как имела латинский (треугольный) парус на бизань-мачте, подобно «Санта Марии» Колумба. Однако они уже обладали почти всеми преимуществами истинного корабля. Каракка должна была сочетать в себе преимущества когга и грузовых судов Средиземноморья с латинскими парусами. В результате от первых она получила высокие кастеллы, кормовой руль (появившийся около 1300 года) и прямые паруса, от вторых — несколько мачт и конструкцию корпуса. В итоге родилось мореходное парусное судно неслыханной доселе эффективности, которое к 1500 году вытеснило своих предшественников со сцены, став основным военным и торговым судном Западной Европы. Прорезанные в бортах орудийные порты, которые считают французским изобретением, сделанным где-то около 1501 года, явились последним штрихом. Они позволили устанавливать пушки на нижних палубах. Появление целых бортовых батарей на кораблях открыло новую эпоху в морской тактике.
    Однако тактика ближнего боя очень неохотно уступала свое место. Галеры и галеасы (парусно-гребные суда) оставались достаточно эффективными в спокойных водах Средиземного и Черного морей, на Балтике. Они использовались еще 3 столетия, временами даже одерживая победы над парусными кораблями, прикованными к месту штилем. Однако через несколько десятилетий рядом с караккой появился более гладкопалубный, более маневренный галеон, и тогда отпали последние сомнения. Первый бортовой залп пушек каракки возвестил о наступлении эпохи артиллерии.
    Последствия этих перемен вышли далеко за рамки морской тактики. В XVI веке вооруженные пушками парусные суда служили орудием стремительной заморской экспансии, которая привела к возвышению Европы на мировой арене. Эти корабли не только несли европейские экспедиции в самые отдаленные уголки земного шара, они обеспечивали решающее преимущество в любых морских сражениях с туземными флотами. На этих кораблях в полуфеодальную Европу хлынул кажущийся неистощимым поток заморских сокровищ. Португалия и Испания, первыми вступившие в эпоху великих географических открытий, первыми пожали и ее плоды. Однако призрак неслыханных богатств слепил глаза далеко за пределами Пиренейского полуострова. В 1568 году против испанского владычества восстали Нидерланды, которые начали систематически подтачивать монополию пиренейских держав. За голландцами не замедлили последовать англичане. Зато Испания потратила львиную долю золота, вывезенного из Нового Света, на борьбу с этими двумя протестантскими державами. Поток заморских богатств вызвал резкий расцвет европейской экономики. Средневековые монархии были слишком бедны, чтобы позволить себе содержать регулярные армии. Морские и сухопутные силы собирались по мере необходимости и распускались, когда такая необходимость исчезала. Увеличение доходов, которое сопровождало экономический рост в XVI веке, позволило правительствам увеличить и расходы. Теперь они имели достаточно денег, чтобы содержать постоянные профессиональные армии и флоты. И что было не менее важно, они могли создать административную инфраструктуру, необходимую для их функционирования.
    Разумеется, профессиональные флоты не возникли мгновенно. Требовалось отработать практику и определить требования к ним. Старая феодальная вольница постепенно сменялась жесткой воинской дисциплиной. Переходный период растянулся на несколько поколений. Сэр Френсис Дрейк, первый из великих адмиралов, о которых рассказывает эта книга, был великолепным командиром. Однако его образ мыслей не позволяет нам считать Дрейка настоящим офицером. До середины XVII века флоты еще не обладали характерными чертами, которые позволяют отнести их к профессиональным вооруженным силам по современным меркам. Впрочем, по меркам того времени — тоже. Даже тогда перестройка еще не завершилась. Правительства продолжали фрахтовать торговые суда под командой капризных шкиперов, чтобы пополнить свой флот на время войны. Высокое происхождение давало преимущество при назначении на командные посты, а подчиненные командиры, высокородные или нет, все проявляли одинаковое нежелание подчиняться приказам. Развитие бюрократических структур, которые управляли флотами, обеспечивали их деньгами, оружием, кораблями и всем остальным, шло аналогичным извилистым путем. Хотя в период с 1650 по 1700 год произошли серьезные перемены, все-таки по-настоящему профессиональные флоты появились лишь в следующем столетии.
    Эволюция морской тактики тоже была стремительной. Еще несколько десятилетий после появления кораблей с бортовыми батареями абордаж оставался основной формой боя. Флоты сближались в традиционном строе фронта, который просто не позволял кораблям использовать свою бортовую артиллерию, пока не начиналась традиционная свалка. И даже тогда стрельба лишь предшествовала абордажу. Огневая мощь кораблей пока еще была невысока. Списки экипажей XVI века показывают, что на кораблях находилось слишком мало артиллеристов, чтобы вести огонь со скоростью выстрел в минуту, как это было позднее. Судя по описаниям, пушки были намертво закреплены на своих местах, чтобы противодействовать отдаче. Их заряжали со специальных временных мостков, вывешенных за борт. Такая сложная процедура позволяла делать не более 1 выстрела в 5 минут. В любом случае, в период с 1500 по 1550 год нам известны только 2 сражения, в которых противников разделяло некоторое расстояние, то есть одна из сторон отказывалась идти на абордаж. В первом из них португальская эскадра уничтожила флот индийских дау возле Малабарского побережья в 1502 году. Но следующего такого сражения пришлось ждать 45 лет, значит действия португальцев не произвели большого впечатления. Стандартные тактические приемы середины века описаны в двух вариантах боевых инструкций, изданных лордом Лислом, Высшим адмиралом Англии, в 1545 году. Оба предписывали флоту занять наветренное положение и спускаться на противника строем фронта, «чтобы подойти к борту главных кораблей противника, причем каждый по возможности сам выбирает себе противника».
    Но англичане вскоре создали новую тактику. Начиная с 1572 года, морские «партизаны» вроде Дрейка вели полуофициальные войны в колониях против Испании, хотя до официального вступления в войну оставалось более 10 лет. Это случилось, когда королева Елизавета приняла решение поддержать восстание в Голландии. В ходе этих вылазок морские бродяги научились вести артиллерийские дуэли на расстоянии, используя лучшие ходовые качества своих кораблей. Английские галеоны были быстроходнее и маневреннее, что позволяло избегать абордажных боев с высокобортными испанскими кораблями, на которых находилась первоклассная пехота. Именно такая тактика использовалась в боях против Непобедимой Армады. В этом большом сражении участвовали более 300 кораблей, и впервые было ясно продемонстрировано превосходство пушек.
    Непобедимая Армада вышла в море в начале мая 1588 года. Испанцы прекрасно знали, как следует сражаться с противником. В своих инструкциях командующему флотом герцогу Медина-Сидония король Филипп II писал: «Вам обязательно следует учесть, что противник будет стараться сражаться на расстоянии, используя преимущества, которые он имеет благодаря своей артиллерии. Целью нашей стороны должно стать сближение и абордаж, чтобы вести бой врукопашную».
    Это был прекрасный совет. К несчастью для автора инструкций, Армада оказалась не способна выполнить их. Несмотря на самые отчаянные усилия, флот Филиппа не сумел взять на абордаж ни одного английского судна. Зато повреждения от огня английских пушек едва не привели к катастрофе. С 31 июля, когда начались первые стычки у западного входа в Ла-Манш, и до 10 августа, когда Армада начала длинный поход домой вокруг Британских островов, испанцы потеряли по крайней мере 7 кораблей. Остатки Армады нашли могилу на берегах Ирландии, где жестокий шторм уничтожил не менее 40 кораблей.
    Но к тому времени, когда испанцы начали свой катастрофический обратный путь, Армада была уже разгромлена. Во время боев в Ла-Манше испанцы почти полностью израсходовали боеприпасы для своих пушек, в основном картечь, предназначенную для обстрела вражеских кораблей перед абордажем. Атака брандеров ночью 7–8 августа против испанских кораблей, стоявших возле Кале, показала, что англичане не намерены оставлять противника в покое. (У англичан тоже не хватало пороха и ядер, но они могли пополнить запасы в своих портах.) Гораздо важнее было то, что оба противника поняли — Армада вынуждена вести бой, к которому совершенно не готова. Испанские капитаны осознали, что даже с божьей помощью они не сумеют сцепиться с верткими кораблями противника. Может быть, испанцы и правы, утверждая, что протестантский ветер уничтожил Армаду. Может быть. Но поражение ей нанесли протестантские корабли.
    Гибель Непобедимой Армады стала знаком, что Золотой Век мирового господства Испании завершился. Некоторые историки полагают, что разгром Армады стал ударом, который навсегда подорвал уверенность испанцев в себе. Король Филипп II снарядил еще 2 флота в 1596 и 1597 годах, но оба были разметаны штормами, еще не подойдя к берегам Англии. Последовал ряд поражений на суше и на море, и понемногу Испания отступила из рядов великих держав.
    Закат Испании совпал с возвышением мятежных территорий, которые она так упорно пыталась взять обратно под свой контроль. Речь идет о Соединенных Провинциях Нидерландов. Голландская республика нашла свое величие в море: сначала с помощью богатых уловов своих рыбаков, потом она захватила у португальцев богатые пряностями острова. Но самым главным орудием голландцев стал многочисленный торговый флот, который буквально монополизировал морские перевозки в Атлантике, северной Европе и на Балтике. Все эти действия сопровождались мерами, направленными на развитие международной торговли. К 1650 году Нидерланды стали самой богатой страной Европы.
    К несчастью для республики, ее богатство вызвало зависть бывшего союзника на другом берегу Ла-Манша. В 1651 году парламент Оливера Кромвеля принял первый из нескольких Навигационных Актов, направленных на подрыв голландской морской торговли. Голландцы были хорошими бизнесменами и прежде всего попытались добиться компромисса путем переговоров. Однако во время переговоров стало ясно, что единственная вещь, в которой заинтересованы англичане, — как можно скорее покончить с голландским морским превосходством. И тогда с 1652 по 1674 год последовали 3 войны. В этот период были разработаны основные тактические приемы и стали ясны проблемы, с которыми столкнутся парусные флоты.
    Развитие кораблей продолжалось постепенно, и так было до пришествия пара и железа. По конструкции военные корабли англо-голландских войн были прямыми наследниками быстроходных галеонов елизаветинской эпохи. Теперь они несли почти исключительно прямые паруса, их носовая кастелла практически исчезла, а кормовая превратилась в приподнятый квартердек. Корабли становились все крупнее, совершенствовалось парусное вооружение и такелаж, появились стаксели, устанавливаемые между мачтами, улучшилась маневренность.
    Однако наибольшие различия между кораблями, построенными во второй половине XVII века, и их предшественниками заключались в вооружении. Прошло более 100 лет после появления орудийных портов, и лишь тогда был построен первый корабль со сплошной внутренней орудийной палубой. Прорыв произошел в 1610 году, когда английский кораблестроитель Финеас Петт спустил на воду «Принс Ройял» — первый военный корабль с двумя сплошными орудийными палубами. Если прибавить орудия, установленные на верхней палубе, то окажется, что «Принс Ройял» имел 55 пушек. Почти через 30 лет Финеас и его сын Питер спустили первый настоящий трехдечный корабль «Соверен оф вэ Сииз», который нес 102 пушки — почти в 2,5 раза больше, чем самый тяжеловооруженный английский корабль, участвовавший в боях против Армады. Хотя подобные левиафаны стали символами морской мощи, с помощью которых первые Стюарты пытались подчеркнуть свое величие, они не сыграли большой роли. Но все-таки тенденция увеличивать размеры кораблей и устанавливать на них больше орудий во второй половине столетия обрисовалась совершенно четко. В 1652 году лишь 3 из 97 боевых кораблей английского флота имели более 60 пушек. В 1685 году из 143 кораблей уже 63 имели более 60 пушек.
    Рост артиллерийской мощи флота сопровождался появлением совершенно новой тактики. Во время войны с Испанией (1585–1604 годы) обстоятельства вынуждали англичан вести бой на расстоянии, так как они боялись испанской пехоты. Но когда эта угроза исчезла, они вернулись к старой тактике. Флот Английской республики начал Первую англо-голландскую войну (1652 — 54) с более чем примитивным тактическим репертуаром. От капитанов требовалось всего лишь проявлять здравый смысл, оказывая помощь своим кораблям, а вся тактика сводилась к занятию наветренного положения, чтобы потом учинить добрую старую свалку. Однако к этому времени появились 3 нововведения, которые резко изменили ход морской войны. В конце концов флоты стали вести артиллерийскую дуэль в строю кильватерных колонн, которые еще назывались линией кордебаталии.
    Самым первым из этих нововведений стало разделение военных кораблей на «ранги». Первыми это стали делать в 1618 году англичане, и постепенно их примеру последовали и остальные морские державы. Сначала были установлены 4 ранга, которые потом были разделены на 6. Это число сохранилось до конца эпохи парусных флотов. Основа классификации изменялась неоднократно. Сначала это был тоннаж, в 1653 перешли к делению по численности экипажа, в 1677 году стали учитывать численность артиллерийских расчетов, в 1714 году — количество пушек. Но в любом случае эти принципы были более или менее завуалированным разделением кораблей по размерам.
    Не имеет значения, какими были критерии, но корабли первого и второго рангов всегда были трехдечными. Они стоили очень дорого и потому были немногочисленны. В Англии до конца столетия были построены всего 11 кораблей первого ранга, включая «Соверен». Те из кораблей, которые оставались в строю накануне Третьей голландской войны (1672 — 74 годы), были вооружены 90 — 100 орудиями и имели длину киля до 131 фута (общая длина могла быть на 30 футов больше). В зависимости от размеров и вооружения и экипаж составлял от 520 до 815 человек. Корабли второго ранга были почти такими же крупными и дорогостоящими, но несли чуть меньше орудий — от 64 до 80, а их экипаж был примерно на треть меньше. Корабли третьего ранга были двухдечными, но несли несколько орудий и на верхней палубе. Самые крупные из них могли иметь до 72 орудий и экипаж из 420 человек. Корабли с четвертого по шестой ранги назывались фрегатами — по имени небольших кораблей с одной орудийной палубой, которые строили дюнкеркские корсары. Самые первые английские фрегаты были построены в 1640-х годах и были точными копиями этих кораблей. Однако буквально за несколько лет проект изменился до полной неузнаваемости, и с 1672 года это название стало общим для кораблей трех низших рангов. Корабли четвертого ранга были маленькими двухдечными кораблями, имевшими от 42 до 58 орудий и до 280 человек экипажа. Они были гораздо меньше кораблей третьего ранга, но значительно превосходили корабли пятого и шестого рангов. Те имели одну орудийную палубу, и длина корпуса по ватерлинии не превышала 100 футов. Они несли не более 32 орудий, и их экипаж не превышал 150 человек. Однако число орудий было лишь одним из различий между кораблями высших и низших рангов. Более важным было различие в калибре, особенно главной артиллерии. Корабли первого ранга имели 42-фн орудия, тогда как корабли шестого ранга — всего лишь 8-фн. В результате сравнивать вес бортового залпа было просто невозможно.
    Строго говоря, система рангов не имела тактического значения. Она помогала определить число офицеров, назначаемых на должность командира корабля, и размер их жалования. Чем выше ранг — тем выше жалование. Однако самим фактом своего существования система рангов помогла оформить организационную структуру флота и формализовать тактические задачи. Ее значение заметно повысилось в 1677 году, когда британское Адмиралтейство предприняло первые шаги по стандартизации, издав первый вариант «Установлений», касающихся размеров, вооружения и экипажа различных рангов. Впоследствии этот документ неоднократно пересматривался и переиздавался.
    Изменение тактических догматов также было спровоцировано оформлением структуры флота. В последние столетия эпохи тарана парусные флоты развертывались строем фронта, как и их весельные предшественники. Флот делился на левое крыло, центр, правое крыло и резерв, но такое деление было достаточно формальным. Накануне англо-голландских войн британские адмиралы по инерции делили свой флот на 3 эскадры, которые вскоре получили названия эскадр Красного, Белого и Синего флагов. Эти цвета поднимались на «флагманских кораблях» командиров эскадр и означали старшинство в цепи командования. Адмиралы эскадры Красного флага, в составе которой плыл и командующий флотом, имели главенство над адмиралами других эскадр, а адмиралы эскадры Белого флага имели старшинство над адмиралами Синего флага. В строю кильватерной колонны эскадра Белого флага обычно шла в авангарде, эскадра Красного флага — в центре, Синего флага — в арьергарде. В больших флотах каждая из эскадр, в свою очередь, делилась на 3 части. Ничего особенно в таком разделении не было, и оно никоим образом не вело к возникновению новой тактики. Однако оно создавало механизм, который помогал командующему сохранить определенную управляемость своего флота в бою, хотя своенравие командиров эскадр ставило ее под вопрос. Действительно эффективная система управления могла быть создана лишь в дисциплинированных регулярных флотах будущего.
    Третья новинка, которая привела к возникновению линии кордебаталии, была технической, однако она имела более заметный эффект, чем описанные выше. Мы говорим о создании системы «внутреннего» заряжания. Она стала возможной благодаря появлению блоков и полиспастов, которые связывали лафет орудия с рымами в бортах корабля. С ее помощью расчет мог откатить орудия от порта, чтобы зарядить его, и потом накатить вперед для выстрела. После первого выстрела сила отдачи сама откатывала орудие в позицию для заряжания. Когда и где впервые появились подобные устройства — точно не известно. Однако ничего подобного на могучем 64-пушечном шведском линейном корабле «Ваза», построенном в 1628 году, не имелось. «Ваза» перевернулся и пошел на дно Стокгольмской бухты сразу после спуска со стапеля. Так как в холодных водах Балтики нет древоточцев, в ХХ веке он был поднят в полной сохранности, позволив нам узнать, как именно выглядели корабли XVII века. Однако голландские корабли в 1639 году в бою у Даунса уже имели эти «накатники», что позволило Тромпу вести бой «на расстоянии». В любом случае, к 1652 году британский и голландский флоты уже завершили переоборудование артиллерийских палуб. В результате резко повысилась скорость стрельбы. Вместо одного выстрела в пять минут, орудие могло некоторое время давать до 1 выстрела в минуту при максимальном напряжении сил артиллеристов, и 2–3 выстрела в минуту в течение длительного периода. Получив систему «внутреннего» заряжания, корабль мог вести длительный залповый огонь, если шел постоянным курсом. А что мог делать один корабль, могла делать и вся эскадра.
    В начале Первой англо-голландской войны в бою у Даунса, несмотря на это, тактика Тромпа оставалась прежней. Оба флота стремились превратить сражение в свалку. Однако 29 марта 1653 года три «морских генерала» флота Английской республики — Роберт Блейк, Ричард Дин и Джордж Монк (будущий герцог Албемарл) — выпустили инструкции «для наилучшего управления флотом в сражении». Эти инструкции требовали, чтобы «каждый корабль держался в линии с адмиралом». Можно считать, что эти инструкции являются первым официальным предписанием использовать линейную тактику.
    Что они собирались делать, раскрывают отчеты того времени об июньском бое на банке Габбард, первом бое, проведенном в соответствии с этими инструкциями. Хотя эти отчеты расходятся в мелочах, они достаточно ясно описывают, что именно делали англичане. Они в течение всего боя старались держать строй кильватерной колонны и одержали внушительную победу. Что именно подтолкнуло выпустить данные инструкции в данный момент — можно только гадать. Разумеется, такие опытные вояки, как эти генералы, не могли прийти в восторг от беспорядка, который охватывал флот после начала свалки. Все трое были ветеранами множества боев, не раз отличались во время Гражданской войны и просто привыкли к гораздо большему порядку и управляемости своими силами. Хотя английский флот неплохо показал себя в первых боях, «морские генералы» могли решить, что более согласованная тактика может дать более значительные результаты. А может быть, требовались именно солдаты, впервые попавшие в море, чтобы оценить происходящее свежим взглядом. Ведь парусный корабль просто не мог обрушить на противника всю мощь своей артиллерии, если шел прямо на него. Такое становилось возможным, только если корабль разворачивался бортом к неприятелю. Но, каковы бы ни были причины, подтолкнувшие генералов выпустить свои инструкции, результаты не заставили себя ждать. После двух крупных сражений (банка Габбард и Шевенинген) эти инструкции были выпущены снова без серьезных изменений.
    Особое значение сохранению линии кордебаталии придавали боевые инструкции Королевского Флота (так назвал английский флот Карл II после реставрации) в течение следующих двух англо-голландских войн. 22 ноября 1664 года, когда уже неофициально началась вторая война, брат Карла, герцог Йоркский Джеймс, выпустил пересмотренный вариант инструкций 1653 года. Изменений было немного, но имелись два достаточно серьезных. Прежде всего, капитан должен был «занять такое место в строю, которое было предписано ему боевым приказом», и он должен был «сражаться с противником согласно предписанному порядку». Из этих уточнений становится ясно, что теперь каждый корабль получал точно определенное место в строю.
    10 апреля 1665 года Джеймс выпустил аналогичные инструкции, но всего лишь через 8 дней он издал 10 дополнительных инструкций, которые ясно показывают, что он собирается сосредоточить тактическое управление флотом в своих руках. Этот документ также впервые определяет промежуток между кораблями в линии кордебаталии — половина кабельтова (100 ярдов). Эту дистанцию Королевский Флот будет соблюдать почти 200 лет. В конце мая, накануне боя у Лоустофта, принц издал два дополнительных набора инструкций, еще больше усилив положения предыдущих. При Лоустофте Джеймс одержал решительную победу над голландским флотом, который совсем немного уступал по силам английскому. Однако он не сумел организовать преследование разбитого противника, и был отправлен на берег. Вместо него командующими были назначены принц Руперт и герцог Албемарл. Их первые боевые инструкции, датированные 1 мая 1666 года, были повторением инструкций, которые в 1653 году подписал Албемарл, будучи еще генералом Монком.
    Хотя на бумаге кильватерная колонна считалась неприкосновенной святыней, в море ее уважали не столь сильно. Во время боя у Лоустофта в нарушение всех инструкций Джеймса его собственный флот раскололся на 4 или 5 отдельных колонн. Когда в июне 1666 года Руперт и Албемарл были разбиты де Рейтером в Четырехдневном сражении, клерк Адмиралтейства Сэмюэль Пепис в своих знаменитых дневниках приводит фразу адмирала сэра Уильяма Пенна, который, впрочем, в бою не участвовал: «Мы должны сражаться в колонне. Если мы сражаемся беспорядочно, дело заканчивается показательным разгромом. Голландцы сражаются иначе. Если мы хотим разбить их, мы тоже должны сражаться иначе». Но эти заключения сделаны адмиралом, который не любил ни одного из командующих, и, скорее всего, они преднамеренно неправильны. Как следует из дневников Пеписа, Пенн прекрасно знал, что истинной причиной поражения была стратегическая, а не тактическая ошибка. Еще перед боем Руперт и Албемарл поступили довольно глупо, разделив свои флоты. В результате Руперт появился в районе боя лишь на третий день. Вдобавок, по мнению Пенна, оба они с точки зрения тактики были в значительной степени авантюристами. Однако он должен был знать, что ни Руперт, ни Албемарл не получили полной свободы действий. Несмотря на пропасть, которая часто возникала между доктриной и практикой, Королевский Флот твердо придерживался кильватерной колонны как основного боевого порядка.
    В начале Третьей англо-голландской войны герцог Йорк снова стал командующим флотом. Весной 1672 года он издал боевые инструкции, которые вобрали в себя почти все положения более ранних вариантов. В конце 1672 или начале 1673 года были отпечатаны книги с походными и боевыми инструкциями. Последние состояли из 26 статей, которые собрали все самое полезное из инструкций, появившихся с 1653 года. Эти «Инструкции по наилучшему управлению флотом Его Величества во время похода» и «Инструкции по наилучшему управлению флотом Его Величества во время боя» несколько раз переиздавались и продолжали использоваться до 1688 года, когда Славная Революция сбросила Джеймса с трона. Королевские инструкции были заменены другими, изданными в 1689 году. Они были названы более кратко: «Походные и боевые инструкции». К этому времени линия кордебаталии стала основным боевым строем практически всех европейских парусных флотов.
    Но прежде чем полностью реализовать потенциал нового строя, требовалось упорядочить состав флота. Раньше маленькие корабли пятого и шестого рангов могли свободно ввязываться в свалку, пытаясь найти противника соответствующих размеров, либо объединяясь в группы для атаки более крупных кораблей. Теперь с этим было покончено, они должны были держаться в строю и сражаться с соответствующим противником, который мог оказаться значительно сильнее. Разнобой в размерах кораблей мог нарушить целостность линии кордебаталии всего флота, что стало ясно во время англо-голландских войн. Поэтому в 1677 году британский парламент утвердил постройку 30 крупных военных кораблей, которые можно назвать первыми специально спроектированными линейными кораблями, хотя тот термин появился только в самом конце столетия. Они ничем принципиально не отличались от остальных военных кораблей, главное изменение было скорее тактическим, чем технологическим. В будущем в линии кордебаталии могли находиться только корабли первых четырех рангов. На корабли пятого и шестого рангов возлагалось ведение разведки, патрулирование, сопровождение конвоев, рейдерство, доставка донесений. Те корабли, которые входили в состав флота в момент начала боя, должны были занять место на противоположном от противника борту. Они должны были повторять сигналы адмирала, защищать линию от атак вражеских брандеров, принимать сдачу капитулировавших вражеских кораблей. Корабли четвертого ранга, вооруженные 50–60 пушками, которые могли действовать и в качестве крейсеров, сначала составляли львиную долю линейных кораблей. Такое положение сохранялось до середины следующего века, когда развитие кораблей третьего и пятого рангов вытеснило их из линии кордебаталии и из крейсеров.
    Все эти новинки окончательно оформили превращение военного корабля из «пехотно-десантного судна» в орудийную платформу. Однако кильватерная колонна не только максимально увеличила огневую мощь флота. Она позволила командующему добиться, пусть не всегда удачно, того, что современная военная теория называет «2 К» — командование и контроль. Это было особенно важно еще и потому, что пока не существовало надежной системы сигнализации. Для подачи сигналов еще в XIV веке использовались флаги, однако они не имели точного значения. Различные размеры и цвета флагов еще не означали различных букв и цифр. Эти флаги указывали на различные статьи боевых и походных инструкций. Конкретную статью указывали сам флаг, место, где он был поднят, поднятые вместе с ним флаги или пушечные выстрелы.
    Эта система была крайне несовершенной и не позволяла свободно управлять флотом. Например, основные инструкции 1653 года состояли из 14 статей, 4 из которых были выжидательными приказами (например, не стрелять по противнику, так как существует опасность попасть в свои корабли), а 2 были информативными сообщениями. Их должны были поднимать корабли, выходящие из строя для ремонта повреждений или терпящие бедствие. И лишь 8 были конкретными приказами соответственно тактической ситуации. В то время для доставки приказов командующего флотом командирам эскадр использовались фрегаты и малые суда. Однако эта система тоже работала не лучшим образом. Требовалось резко увеличить количество стандартных приказов в более развернутых боевых инструкциях, что и произошло в конце столетия. Можно сказать, что адмирал, пытающийся сказать что-либо флоту, был просто немым.
    Историки часто описывают эволюцию тактики парусных флотов как спор двух школ — догматиков и «активистов». Обе школы считали линию кордебаталии самым подходящим строем для начала боя, но дальше их взгляды расходились. Формалисты считали, что строй кильватерной колонны следует сохранять до полного уничтожения врага. Зато «активисты» выступали за более энергичные действия и полагали, что при некоторых обстоятельствах этот строй можно ломать, чтобы добиться решающей победы.
    Но это лишь самое общее изложение взглядов обеих школ, которое позволяет провести различие между взглядами отдельных адмиралов, например, Пенна и Албемарла. В то же время не следует забывать, что адепты каждой школы в свою очередь делились на партии, которые активно отстаивали свои взгляды, хотя не сохранилось следов этих бумажных баталий. Триумф линейной тактики не был следствием победы партии формалистов. Он стал результатом сочетания целого ряда факторов. Прежде всего, сам строй кильватерной колонны оказался очень выгодным. Он позволял максимально использовать огневую мощь флота и прикрывал наиболее уязвимые места корабля — нос и корму, если не считать головной и замыкающий корабли. Требовалось окончательно подавить вольницу капитанов кораблей и командиров эскадр. Колонна позволяла компенсировать несовершенство системы связи. Да и вообще, этот строй соответствовал духу эпохи, который на первое место ставил такие качества, как порядок, организованность, управление.
    Впрочем, каковы бы ни были тактические пристрастия командующего, бой всегда был медленным, ближним и кровавым. Корабли в море быстро теряют скорость из-за обрастания подводной части корпуса. В результате первые ранги, которые никогда не были хорошими ходоками, даже в случае преследования врага («Общей погони») при умеренном бризе не могут давать более 7 или 8 узлов. Требование сохранять строй кильватерной колонны вообще снижает скорость флота до 2–4 узлов. В ясную погоду видимый горизонт составляет около 20 миль, тогда как максимальная дальность стрельбы корабельных пушек не превышает 2/3 мили (1000 ярдов). Флоты, идущие навстречу друг другу со скоростью 3 узла, подойдут на дистанцию выстрела лишь через 3 часа после того, как установят визуальный контакт. Но ведь они не обязательно будут идти прямо навстречу. Попытки выиграть наветренное положение могут оттянуть начало боя и больше чем на 3 часа. Часто бой так и не начинался до наступления темноты.
    Хотя стрельбу можно было вести более или менее эффективно на дистанциях до 1000 ярдов, обычно флоты старались вести бой на расстоянии около 350 ярдов. На такой дистанции ядро, выпущенное при нулевом возвышении ствола, попадало в цель до того, как начинало снижаться. С этого момента корабли могли начать сходиться «на пистолетный выстрел» — дистанция сокращалась до 15–30 ярдов — или даже еще ближе. Детальные отчеты о сражениях конца XVIII и начала XIX века показывают, что иногда корабли буквально соприкасались бортами. Вполне возможно было начать абордажный бой, но во время эскадренных сражений это происходило очень редко. Такой прием, как правило, использовался во время боя между кораблями, находящимися в отдельном плавании (крейсерстве).
    При стрельбе флоты использовали множество различных снарядов. Самым распространенным было пушечное ядро — чугунный шар, который пробивал борта и надстройки корабля. При попадании в разные стороны летели деревянные обломки и щепки, убивавшие людей. К специальным снарядам относились цепное ядро и книпель. Цепное ядро представляло собой два ядра, скрепленных цепью, а книпель был двумя половинками ядра, соединенными железной планкой. Эти снаряды использовались для стрельбы по рангоуту и такелажу. Крупная и мелкая картечь применялась для стрельбы по такелажу и вражеским матросам. Когда дистанция сокращалась до 100 ярдов, в дело вступали мушкеты морских пехотинцев, которые обстреливали палубы вражеского корабля. Качество подготовки артиллеристов определялось скоростью стрельбы. Вскоре после начала боя все вокруг заволакивали густые клубы порохового дыма, которые делали невозможной точную наводку. Это была еще одна причина, по которой флоты стремились сойтись вплотную. Чем меньше расстояние — тем больше попаданий.
    Несмотря на сильнейший обстрел, деревянные корабли редко тонули после одного дня боя. Они могли потерять мачты и паруса, их пушки могли замолчать, они могли получить такие тяжелые повреждения, что с трудом держались на воде, но все-таки они не теряли запас плавучести. Усилия аварийных партий помогали удержать на плаву даже самые избитые корабли еще несколько часов. Корабль погибал, только если на нем начинался пожар или происходил случайный взрыв в крюйт-камере.
    Экипажи кораблей были гораздо менее прочными. Эффект воздействия различных снарядов, описанных выше, на человеческую плоть представить очень легко. Не следует безоговорочно верить статистике того времени, но все-таки не остается сомнений в том, что крупные сражения XVII, XVIII и начала XIX веков были такими же кровопролитными, как и в конце XIX и в ХХ веках. Если смотреть на потери только одной стороны, то самым кровавым в истории была битва за залив Лейте в 1944 году, когда японцы потеряли 10500 человек убитыми и несколько тысяч ранеными. Однако следом за ним идет Чесменское сражение 1770 года, в котором русские брандеры сожгли запертый в бухте турецкий флот. По самым скромным оценкам, тогда погибло не меньше 8000 турок. Из 18 самых кровопролитных сражений 12 дали парусные флоты. Потери убитыми и ранеными изменяются от 7000 испанцев в бою у Даунса (1639 год) до 2700 англичан и голландцев у Малаги (1704 год). Между прочим, американцы в Пирл-Харборе в декабре 1941 года потеряли примерно столько же.
    При чтении эссе читатель, несомненно, заметит, что адмирал, стоящий на квартердеке своего флагмана, так же уязвим для вражеского огня, как и последний матрос. Действительно, в 3 сражениях Второй англо-голландской войны (1665 — 67 годы) погибли 11 адмиралов — 7 голландских и 4 английских. Из них 5 пали в бою у Лоустофта. В этом сражении едва не погиб и герцог Йоркский, которого забрызгало кровью и даже легко ранило осколком черепа, когда голландское цепное ядро разорвало на куски 3 человек из его свиты.
    В качестве наследника престола своего бездетного брата герцог Йоркский имел штаб и мог заменить погибших офицеров. Обычный адмирал подобной роскоши не имел. Флаг-капитан освобождал его от обязанности командовать флагманским кораблем и, разумеется, мог дать кое-какие советы по оперативным вопросам. Но других помощников у адмирала не было — только секретарь, который вел обширную переписку, и клерк. Командующий крупным флотом мог получить начальника штаба, которого в Королевском Флоте называли «первым капитаном», или «капитаном флота», он давал советы и занимался административными вопросами и снабжением. Однако эта должность была занята далеко не всегда. Адмиралы парусного флота не только командовали, подвергаясь смертельной опасности, но и были вынуждены полагаться только на самих себя.

1. Фрэнсис Дрейк
Божий корсар
(1543? — 1596)

Энтони Н. Райан
    «С полным основанием историк может утверждать, что не было в анналах Англии экспедиции, сравнимой с этой». Именно так написал испанский историк Цезарео Фернандец Дуро об операциях сэра Фрэнсиса Дрейка в иберийских водах в 1587 году. Экспедиция Дрейка также останется уникальной в анналах Англии и потому, что не подвергалась ни критике современников, ни сомнениям историков. Ричард Хаклюйт, Роберт Ленг, автор единственного сохранившегося обзора, написанного участником событий, сэр Уильям Монсон, моряк и автор трактатов по морскому делу, живший в эпоху королевы Елизаветы, не сговариваясь, пишут об этой экспедиции с нескрываемым восхищением. Монсон, который никогда не был восторженным компилятором, описывает этот поход как «увенчавшийся успехом абсолютно во всем без малейшего исключения. Он принес славу и богатство, противник получил тяжелый удар, купцы остались полностью удовлетворены, а наша страна получила безопасность на много лет».
    Все эти работы историков в той или иной мере должны опираться на свидетельства современников, и потому они звучат в унисон с вышесказанным. Для сэра Юлиана Корбетта ни одна из войн елизаветинской Англии не может сравниться с кампанией 1587 года. Хотя Корбетт писал свой труд через 3 столетия, он восклицает: «И до нынешнего дня это может служить прекраснейшим примером, как маленький хорошо управляемый флот, нанося точно выверенные по времени удары, может парализовать мобилизацию подавляющих сил противника». Гаррет Маттингли приходит к заключению, что Дрейк настолько расстроил планы испанцев, что Армада не смогла выйти к берегам Англии в 1587 году. Кеннет Эндрюс приписывает успех экспедиции блестящим качествам Дрейка, который «сочетал молниеносную интуитивную оценку возможностей с практической сметкой, пылом, большой твердостью, которые превращали возможности в почти верную реальность».
    Экспедиция 1587 года была самым выдающимся успехом, стратегическим и финансовым, в карьере Дрейка. Перечисление английских морских вылазок против Испании, включая те, где Дрейк командовал единолично или совместно с кем-то, дает нам многочисленные примеры неполного успеха или почти полных провалов. Когда английский флот XVI века действовал в отдаленных водах, все обстоятельства были против него. Плохо налаженное снабжение, болезни, столкновение интересов государства и частных лиц, от которых правительство всегда зависело в обеспечении кораблями и деньгами, социальные и служебные трения внутри только зарождающейся командной иерархии часто приводили к неудачам. Поэтому, если внимательно рассмотреть все обстоятельства, то гораздо легче понять причины неудач Дрейка в Лиссабоне в 1589 году и в Карибском море в 1595 — 96 годах, чем понять его успех 1587 года.
    Фрэнсис Дрейк родился в семье зажиточного фермера возле Тэвистока в Девоншире в начале 1540-х годов. Прежде чем ему исполнилось 10 лет, семья была вынуждена переехать. Отец мальчика Эдмунд Дрейк был пламенным и радикальным протестантом, публично обвиненным в подрыве веры. Девоншир был не слишком подходящим местом для таких людей во время волнений 1549 года против реформации. Вынужденная бежать, семья осела в районе, известном своими симпатиями к протестантам, — в Джиллингхеме на реке Медуэй. Это место осталось в истории как якорная стоянка королевских военных кораблей, построенных Генрихом VIII. Здесь Дрейки жили в довольно стесненных обстоятельствах. Во время правления Марии Тюдор (1553 — 58 годы) над ними висела угроза судебной расправы. Нет причин сомневаться, что Фрэнсис Дрейк перенял от своего отца приверженность протестантскому делу и нелюбовь к католицизму. В эпоху религиозных споров такие убеждения становились острием амбиций.
    Дрейк несомненно был грамотным человеком и к зрелому возрасту довольно неплохо овладел французским языком. Однако его образование носило специфический характер. Отданный в учение к шкиперу каботажной барки, он учился мореходному искусству в «детском саде» английских моряков — устье Темзы и прибрежных водах. Дрейк закончил учебу шкипером своего судна. От своего отца, который был неплохим проповедником, Дрейк унаследовал искусство убеждать. Оно, вместе с незаурядной самоуверенностью, часто помогало Дрейку. К 1568 году он уже командовал маленьким судном «Юдифь» (50 тонн) на службе у Джона Хокинса.
    Дрейк сумел выдвинуться, благодаря своим способностям и кровному родству с Хокинсами, известной семьей в Плимуте, которая старалась опровергнуть, если понадобится — то силой, претензии испанцев и португальцев на торговую монополию с их колониальными империями. Судьба распорядилась так, что во время плавания под командованием Джона Хокинса в 1567 — 69 годах он впутался в жестокий конфликт с испанцами. Англичане привезли в мексиканский порт Сан-Хуан де Уллоа рабов из Западной Африки, но были атакованы испанцами. Дрейк утверждал, что это нападение, суть гнусное предательство, и требовал возмездия. Вернувшись домой, он женился в первый раз, хотя детей у Дрейка не было ни от первого, ни от второго брака.
    Обломками Сан-Хуан де Уллоа Дрейк вымостил себе путь к званию командующего в неофициальной войне против Испании. Первым его деянием, заслуживающим упоминания, стала экспедиция 1572 — 73 годов на Панамский перешеек. Вместе с французским пиратом Дрейк сумел захватить караван с серебром, который пересекал перешеек из Панамы в Номбре де Диос. После этого Дрейк навсегда связал себя с антииспанским движением в Англии. Попытки сближения с Испанией в 1570-х годах поставили под сомнение его карьеру, и Дрейк предпочел отправиться служить в Ирландию. Он вернулся, чтобы возглавить знаменитую кругосветную экспедицию 1577 — 80 годов. Ее финансировали несколько купцов при негласной поддержке королевы Елизаветы. Целью похода были ведение разведки и грабеж испанских владений. Если бы Дрейк потерпел неудачу, от него отреклись бы. Но в случае успеха его наградой должен был стать рыцарский титул. Дрейк преуспел во всем. Он стал первым англичанином, обогнувшим земной шар. Он стал первым, кто побывал в Тихом океане, ранее считавшемся испанским озером. В сентябре 1580 года Дрейк вернулся в Плимут с неслыханно богатой добычей, которая превосходила самые смелые мечты.
    С 1580 по 1585 год Дрейк вложил деньги в несколько экспедиций, однако сам в море не выходил. В этот же период он приобрел имение Бэкленд-Эбби возле Плимута и женился во второй раз. Однако в 1585 году этот принц морских партизан, который поднялся от главаря партизанской шайки до командующего силами, частично снаряженными и поддержанными правительством, снова отправился в поход. Дрейк должен был отплатить испанцам за то, что они запретили английским кораблям заходить в порты Иберийского полуострова. Целью экспедиции стала Вест-Индия, и Дрейк во время набега проявил свою обычную энергию. Болезни буквально косили его солдат и матросов, и потому он не смог захватить самый главный приз — Панаму. Тем не менее, Дрейк смерчем прошелся по Карибскому морю, сея смерть и опустошения. Хотя добыча оказалась меньше, чем ожидалось, Дрейк дал испанцам понять, что их колонии находятся под постоянной угрозой. Вдобавок этот рейд повлиял на позицию европейских банкиров, от которых зависел король Филипп II, так как ему постоянно требовались деньги на поддержание статуса правителя великой державы. Испанский чиновник, с которым Дрейк вел переговоры о выкупе за город Санто-Доминго, так описывает внешность англичанина:
    «Дрейк — это человек среднего роста, белокурый и скорее полный, чем худой, веселый и аккуратный. Он приказывает и повелевает властно. Его люди боятся его и повинуются ему. Он наказывает решительно. Резкий, неутомимый, красноречивый, склонный к вольностям и амбициям, тщеславный, хвастливый и не слишком жестокий».
    В 1587 году англо-испанские разногласия стали особенно острыми. Выбор Дрейка в качестве командира сил, мобилизованных для действий против Испании, прежде чем та нанесет удар по Англии, был совершенно естественным. Он успел прославиться в качестве главы рискованных, но успешных предприятий. Он пользовался поддержкой двух самых влиятельных сторонников войны в окружении королевы — Роберта Дадли, графа Лейтера, и сэра Фрэнсиса Уолсингема, старшего секретаря королевы. В то время многие верили, что битвы решаются волей бога, и Дрейк считал себя исполнителем такой воли. Если начнется война против Испании, у Дрейка не возникнет ни малейших противоречий между благочестием и жаждой наживы. В переписке 1587 года прорывается его религиозный фанатизм.
    «Так как стало совершенно ясно, что король не только ускоряет приготовления в Испании, вследствие чего можно ожидать появления большого флота в Ла-Манше и других местах, чтобы взять на борт войска для вторжения в Англию, мы предлагаем отбросить все опасения и с божьей помощью употребить все средства, каковые мы сможем найти, чтобы помешать их приходу. Поэтому я хотел бы, чтобы вы продолжали с верой поминать нас в ваших молитвах за то, что наша служба может послужить к вящей славе божьей, помочь нашей церкви, нашей королеве и нашей стране. Пусть расточатся враги правды, и да воцарится вечный мир в детях Израиля».
    Написав это, Дрейк не позволил себе ни одной фальшивой ноты. Такое уж было время. Однако вряд ли он был безупречным героем. За ним стояла тень Томаса Даути, одного из «джентльменов удачи», которого он казнил в 1578 году в Сан-Хуане на побережье Южной Америки во время кругосветного плавания. Даути был обвинен в измене и казнен по приговору суда, обладавшего довольно сомнительными правами. Можно объяснить это тем, что Даути возглавил довольно опасный заговор с целью лишить Дрейка власти. В своей фундаментальной работе «Дрейк и флот Тюдоров» сэр Юлиан Корбетт называет Даути возможным представителем дворцовой «партии мира», который должен был помешать разграблению испанских владений, которое планировали Дрейк и его сторонники. Однако существует масса свидетельств, которые говорят за то, что Даути ничуть не выделялся среди пиратской шайки Дрейка, но был сильно недоволен выделенной ему ролью подчиненного. Дрейк, ничуть не колеблясь, устранил угрозу своему положению командующего в маленькой личной войне против Испании. Целью похода была добыча. Дрейк сумел сначала объединить своих моряков, а потом повязать всех соучастием в грабежах. С помощью грабежа Дрейк сумел прорваться наверх сквозь все социальные барьеры елизаветинской Англии и стал символом сбывшихся надежд, которые витали в английском обществе.
    2 апреля 1587 года эскадра Дрейка покинула рейд Плимута и, подгоняемая свежим ветром, направилась к берегам Испании, чтобы «постоять за нашу восхитительную королеву и страну против антихриста и его приспешников». Эскадра насчитывала 23 корабля, из них 4 боевых галеона — флагман «Элизабет Бонавенчер» (550 тонн), «Голден Лайон» (550 тонн), «Рэйнбоу» (500 тонн) и «Дредноут» (400 тонн), — и 2 пинассы — «Спай» (50 тонн) и «Сайнет» (15 тонн) — числились как «Ее Величества корабли и пинассы». Остальные корабли были собственностью лорда-адмирала Англии Говарда Эффингема, который будет командовать флотом в боях против Непобедимой Армады в 1588 году, и самого Дрейка. Но самую мощную группу составляли корабли частных лиц — всего 11 штук. Некоторые корабли, принадлежавшие лондонским купцам, можно было с трудом отличить от королевских. Так называемый Лондонский флот находился под командованием ветеранов партизанской войны против Испании. Его основные владельцы занимались полупиратскими операциями по всему миру.
    Короче говоря, эскадра Дрейка состояла из двух флотов, лишь временно объединившихся ради дела, сулящего крупную прибыль. Но эти флоты снаряжали, финансировали, комплектовали и снабжали соперничающие между собой союзники. Сам Дрейк рассматривал морскую войну как предприятие, в котором стратегические задачи участников должны находиться в гармонии с финансовыми аппетитами. Получив от королевы звание генерала экспедиции, он также возглавлял список «партнеров и финансово заинтересованных лиц», составленный лондонскими купцами.
    Сотрудничество между короной и частным капиталом в подготовке флота полностью соответствовало традициям того времени. Они восходили к незапамятным временам, когда флот Англии был просто собранием имеющихся под рукой кораблей. Это означало, что корона приобретает или фрахтует наиболее крепкие купеческие корабли и приспосабливает их для военной службы. Развитие искусства кораблестроения и использование артиллерии на море, которое в конце XVII века приведет к созданию профессионального флота, уже в эпоху Тюдоров начали оказывать влияние на характер морских сил государства. Признаком этого в 1580-х годах могли служить корабли королевы. Когда это соединение было отмобилизовано в 1588 году, оно состояло из 34 кораблей самых различных размеров — от «Сайнета» до «Трайэмфа» (760 тонн). Эти корабли были королевской собственностью, их содержание оплачивало казначейство, их готовили королевские верфи, ими командовали, при всех ограничениях того времени, королевские чиновники. Расходы на флот были ограничены слабостью финансовой системы государства, и потому корона все еще зависела от помощи частных судовладельцев. Елизавета I не распоряжалась ни государственным флотом, ни средствами на его содержание.
    Пока еще не было ни профессионального флота, ни профессионального офицерского корпуса. Командование кораблями поручалось случайным людям, и назначения производились в последний момент под влиянием самых разнообразных обстоятельств. Командирами кораблей могли оказаться дворяне, придворные, землевладельцы. Назначения производились потому, что их общественное положение требовало почетных и прибыльных должностей на службе короне. Но командиром мог оказаться и боевой моряк. Такие люди, в мирное время занимавшиеся кораблевождением и морской торговлей, заработали свою репутацию, а иногда и состояние, во время нападений на колонии иберийских монархий, а также во время не прекращающейся войны против испанского судоходства. Это были морские партизаны, чьи способности и опыт делали их просто незаменимыми для государства во время войны. Имена наиболее выдающихся людей и целых семейств возникают в списках флота в 1580-х и 1590-х годах. Их слишком развитые хищные аппетиты можно было удовлетворить за счет врага.
    Главной целью экспедиции 1587 года было сорвать сосредоточение в Лиссабоне морских и сухопутных сил, чьей конечной целью была высадка в Англии. Однако королева и ее советники не разделяли мрачных взглядов Дрейка на англо-испанские отношения, который видел в них лишь борьбу не на жизнь, а на смерть между добром и злом. Вероятно, он даже мог узреть в них схватку между Христом и Антихристом. Королевский двор пытался провести различие между тотальной войной и операцией, направленной на достижение ограниченных целей, прежде всего обеспечение безопасности Англии. Они даже видели в экспедиции способ добиться какого-то перемирия между двумя государствами. Подозрения, которые Дрейк испытывал в 1578 году в отношении Даути и его вероятных сторонников при дворе, с новой силой вспыхнули в 1587 году. Весной, говоря о дезертирстве моряков в Плимуте, что в те времена было делом вполне обычным, Дрейк упомянул «происки противников похода». Та же самая погоня за призраком измены стала для Дрейка обычным занятием в течение всей кампании.
    Оригинал приказов, которые имел Дрейк, выходя в море, не сохранился. Однако вскоре после его отплытия правительство изменило их, вероятно, под влиянием сообщений, что испанцы прекратили подготовку к вторжению в Англию. Эти измененные приказы сохранились. Они предписывают Дрейку «действовать помягче».
    Этот более мягкий способ действий означал отказ от ударов по испанским портам, не позволял уничтожать корабли в портах и разграбление городов и вообще любые враждебные действия на суше. Дрейк должен был ограничиться атаками испанских кораблей в море, особенно тех, что возвращались из обеих Индий. Эти измененные приказы, подписанные 9 апреля, то есть через 7 дней после выхода Дрейка из Плимута, он так и не получил. Такой временной разрыв заставляет заподозрить, что никто всерьез не собирался связывать Дрейку руки, хотя королева и могла иметь намерение «не обострять ситуацию более, чем в данный момент». Правительство просто обеспечило себе повод умыть руки в случае неудачи, но в то же время сохранило возможность примазаться к успеху. Поэтому над Дрейком нависла угроза опалы, особенно в случае провала экспедиции.
    Дрейк быстро захватил инициативу, попеременно играя роль королевского адмирала и королевского корсара, и больше не упускал ее. Действуя в соответствии с высказанными в 1588 году взглядами, что «преимущество времени и места во всех военных операциях является половиной победы», он, не теряя времени, обрушился на Кадис. Судя по всему, эта атака не готовилась заранее. Уже в море Дрейк получил сообщение, что в Кадисе собран целый флот судов снабжения и готовится выйти в Лиссабон. Большинство этих судов стояло на внешнем рейде, и они стали легкой добычей Дрейка, когда он во второй половине дня 19 апреля, используя свежий ветер, атаковал испанцев. Они были захвачены врасплох внезапным появлением английских кораблей. Кроме того, выяснилось, что средиземноморские военные галеры не способны сражаться с сильно вооруженными парусными кораблями. Дрейк знал, что не может терять время попусту. Вскоре могли появиться испанские подкрепления с артиллерией. Если ветер стихнет, его корабли будут прикованы к месту, и тогда преимущество перейдет к весельным галерам. После 24 часов ожесточенного боя около 30 торговых судов были уничтожены или захвачены. Сам Дрейк возглавил смелую вылазку во внутреннюю гавань, чтобы сжечь невооруженный галеон, принадлежавший маркизу Санта-Крус, назначенному командующим «Английским предприятием».
    Дрейк захватил большое количество вина и провизии и ушел, оставив испанцев в шоке. Потери англичан были очень небольшими. В английской галерее славы это дело числится крупной победой. В Кадисе Дрейк «подпалил бороду испанскому королю», но эта вылазка ни на минуту не отвлекала его от главной цели кампании. 27 апреля он написал правительственному секретарю Джону Уолни: «Теперь мы получили необходимое количество провизии, и нашим намерением будет с божьей помощью истребить флот, который намеревается выйти к Ла-Маншу и другим местам, прежде чем к нему присоединятся войска короля, для того, чтобы отныне никто и помышлять не смел о чем-то подобном».
    В Кадисе Дрейк получил информацию о намерениях испанских эскадр, которые собирались встретиться в Лиссабоне с маркизом Санта-Крус. Самым интересным оказалось сообщение, что Бискайская эскадра Хуана Мартинеца де Рекальде крейсирует возле мыса Сент-Винсент. Но эти сведения оказались устаревшими. После того как появились англичане, Рекальде был отозван в Лиссабон. Но хотя добыча улизнула, Дрейк решил остаться патрулировать возле мыса Сент-Винсент. Находясь здесь, он перекрывал судоходные пути между Средиземным морем и Атлантикой. Он собирался находиться здесь долго, но для этого требовалась защищенная и хорошо расположенная якорная стоянка, где его корабли будут принимать пресную воду и ремонтироваться. Дрейк выбрал бухту чуть восточнее мыса, которую защищал замок Сагреш. Поэтому следующим действием Дрейка стала высадка десанта, который должен был захватить замок и все соседние укрепления, чтобы обезопасить якорную стоянку. Хотя это решение вызывает споры, учитывая цели Дрейка, аргументы «за» оказываются гораздо весомее. Ни один флот XVI века не мог долго оставаться в море. Ему обязательно требовалось пополнять запасы пресной воды, чистить днища кораблей и давать отдых командам. Атака Сагреша была сопряжена с огромным риском, особенно потому, что десантная партия не имела артиллерии. Но именно осознание степени риска подтолкнуло Дрейка использовать фактор внезапности. Дрейк нюхом чуял, где и когда его не ждут. Это был редкостный талант.
    В ходе налета на Кадис Дрейк изрядно сократил число испанских кораблей и уменьшил собранные запасы. Теперь он начал прочесывать воды возле мыса Сент-Винсент. Здесь он захватил множество судов, в том числе корабли с бочарной клепкой, предназначенной для изготовления бочек для провизии и воды. Именно нехватка пресной воды стала одной из самых тяжелых проблем, с которыми столкнулась Армада в 1588 году.[1] Дрейк также серьезно потрепал вражеский рыболовный флот.
    Эта очень действенная кампания на истощение не удовлетворила Дрейка. Как защитник Англии и протестантского дела, он желал испытать свои силы в бою. Поэтому он появился перед устьем реки Тежу (Тахо) вызывая маркиза Санта-Крус на бой. Однако Санта-Крус не желал выходить, а Дрейк не мог прорваться вверх по реке к Лиссабону. В результате, вылазка англичан лишь изрядно потрепала нервы испанцам. Дрейк еще раз продемонстрировал свои подвижность и предприимчивость.
    Находясь возле мыса Сент-Винсент, Дрейк чувствовал себя совершенно свободно, так как это был район, очень выгодный для крейсерства. В письме Уолсингему от 17 мая он назвал испанцев врагами правды и нечестивцами, поклоняющимися Ваалу. Одновременно Дрейк предсказал затяжную кампанию.
    «До тех пор, пока богу будет угодно даровать нам еду и питье, ветер и благоприятную погоду нашим кораблям, вы наверняка услышите, что мы находимся возле мыса Сент-Винсент. Здесь мы ежедневно делаем и будем делать то, что Ее Величество и вы нам далее прикажете. Мы благодарим бога за то, что Ее Величество отправила в море эти несколько кораблей».
    Тем не менее, 22 мая флот Дрейка ушел от мыса Сент-Винсент и направился в Атлантику, к Азорским островам.
    Если Дрейк и объяснил столь резкое изменение намерений, эти записи не сохранились. Единственное объяснение, которое дают современники, приводит Монсон. Он утверждает, что лондонские компаньоны Дрейка начали выражать недовольство. Они не видели богатых призов и вынудили Дрейка идти к Азорским островам, чтобы искать португальские каракки, возвращающиеся из Индийского океана. Так как поиск вражеских кораблей в Атлантике уже стоял на повестке дня, это звучит правдоподобно. В эпоху, когда войны вели частные предприниматели, Дрейк находился под постоянным давлением не только со стороны своих партнеров, но и со стороны правительства, которое тоже было вкладчиком. Он был просто обязан завершить свое плавание с прибылью. Впрочем, это полностью отвечало и натуре самого Дрейка.
    Однако на этом неприятности Дрейка не закончились. Разногласия с его заместителем Уильямом Боро, который командовал «Голден Лайоном», становились все острее. Боро был не только опытным моряком, он также являлся офицером морской администрации Тюдоров. И в этом качестве он представлял регулярные вооруженные силы монархии. Боро верил, что его статус позволяет ему давать советы и иметь право голоса при выработке плана кампании. Дрейк, который поднялся только благодаря собственной предприимчивости, полагал, что имеет право попросить совета, но если совет ему не понравится, он также имеет право отвергнуть его.
    Этот спор, внешне сводившийся к определению способа действий, на самом деле был спором вокруг приоритета в командовании. Это становится понятно из протеста Боро, датированного 30 апреля. Он говорит, что «никогда не понимал, почему не проводятся советы и обсуждаются способы действия флота, находящегося под вашим командованием, на службе Ее Величества». В ответ на этот протест Дрейк обвинил Боро в измене и поспешил отстранить его от командования. После этого «Голден Лайон» сбежал, и Дрейк убедил военный трибунал заочно приговорить Боро к смерти. Дрейк не сомневался, что правда на его стороне. После возвращения экспедиции в Англию он публично заявил, что будет добиваться приведения приговора в исполнение.
    По пути к Азорским островам лондонские корабли во время шторма оторвались от эскадры Дрейка. Он больше не мог на них рассчитывать, и все-таки не выдвинул против них никаких обвинений. Более того, Дрейк остался в хороших отношениях со своими компаньонами и участвовал в разделе денег и добычи на ранее согласованных условиях. С оставшимися кораблями Дрейк продолжал гнаться за золотым миражом. Тонкий нюх на добычу не подвел Дрейка. Апофеозом похода и всей кампании стал захват каракки «Сан-Фелипе», направлявшейся в Испанию из Ост-Индии. Груз был оценен в 114000 фунтов, что было огромной суммой по тем временам. По словам Хаклюйта, моряки Дрейка «удостоверились, что каждый получит достаточное вознаграждение за это путешествие», и направились домой. «Они прибыли в Плимут в конце лета со всем флотом и этой богатой добычей к своей собственной выгоде и должным похвалам, и к великому восхищению всего королевства».
    Дрейк и все заинтересованные лица, в том числе королева и ее советники, поздравляли себя с благополучным финансовым исходом кампании. Можно предположить, что их гораздо меньше интересовало ее стратегическое значение. Отчасти это было следствием того, что они смотрели на войну только как на коммерческое предприятие, отчасти потому, что просто не обладали достаточной мудростью, чтобы связать воедино внешне совершенно независимые события. Когда Дрейк отдал стратегическую инициативу у мыса Сент-Винсент, он сделал именно то, чего Филипп II боялся больше всего. В конце апреля испанский военный совет опасался, что появление Дрейка может оказаться прелюдией к атаке собранных в Лиссабоне сил или к совместному нападению на испанское судоходство английского и алжирского флотов при возможной поддержке со стороны Оттоманской империи. Однако этот совет тоже не видел более далеких перспектив. Поэтому испанцев совершенно не заботила возможность рейда в Кадис, и английское присутствие возле мыса Сент-Винсент оставалось для них лишь поводом для еще одного сражения в Атлантике, так как Дрейк мог перехватить флоты, возвращающиеся из обеих Индий. Они правильно рекомендовали начать крупную операцию в Атлантике против налетчиков, использовав корабли, собранные в Лиссабоне, даже если это приведет к задержке вторжения в Англию. Эти рекомендации совпали с мнением самого короля, который считал, что основное внимание следует уделить защите морских коммуникаций Испании. Уход Дрейка и «безопасность морских сил» дали результат, которого англичане никак не могли ожидать. В конце июня Санта-Крус вышел в море с сильным флотом и провел в плавании почти 3 месяца. Это серьезно нарушило планы Филиппа II, который планировал высадиться в Англии осенью 1587 года. Он продолжал требовать активных действий, даже если это будет означать высадку десанта в конце года. Однако состояние кораблей и экипажей, вернувшихся из Атлантики, делало операцию невозможной.
    Сегодня, рассматривая события, что называется, задним числом, можно увидеть в действиях Дрейка ростки стратегической доктрины, которую 3 столетия спустя создали Альфред Тайер Мэхен и его последователи: «Первая и последняя линия обороны Англии проходит во вражеских водах». Однако такой угол зрения может привести к совершенно неправильной оценке поведения Дрейка в 1587 году. Возникает соблазн использовать для анализа еще не родившиеся в то время стратегические модели и провести четкое разграничение между Дрейком-адмиралом и Дрейком-пиратом. До тех пор, пока государство не будет в состоянии создать профессиональный военный флот, оно будет вынуждено привлекать на помощь частных инвесторов. И до тех пор морская война будет вестись за счет противника.[2] Другими словами, не может быть государственной службы без прибыли, несмотря на потенциальные разногласия между этими двумя целями. Так как в 1587 году просто не могло существовать никаких штабов, Дрейк действовал, не опираясь ни на чьи советы, и добился стратегического и финансового успеха, полагаясь на собственную интуицию и способность обмануть врага.
    Однако попытка отомстить Боро завершилась для Дрейка неудачей. Его непоколебимое намерение добиться смерти или, по крайней мере, разжалования для человека, которого он считал трусом, дезертиром и орудием своих противников, было расстроено людьми, которые видели в том же человеке верного слугу короны. Боро сохранил и свою жизнь, и свой пост. В обстоятельствах того времени служба Дрейка могла оказаться просто незаменимой, но королевский совет не собирался позволять ему вести себя так, словно это и действительно было так. Поэтому, несмотря на все свои успехи, Дрейк имел основания быть обиженным на правительство. Учитывая свои финансовые достижения, он не слишком беспокоился относительно своеволия, которое, впрочем, выражалось только словами. Однако Дрейк имел причины подозревать, что его положение пошатнулось и что противники войны с Испанией сохраняют свое влияние.
    Правительство, со своей стороны, имело основания для недовольства, и не столько потому, что Дрейк вышел за рамки полученных приказов, а потому что он раздул относительно небольшой инцидент с протестом Боро до размеров дела об измене. Его преувеличенное чувство ответственности показалось политикам поведением такого рода, которое может привести к распаду флота XVI века. Политикам все еще требовалась его служба, однако они явно предпочитали, чтобы Дрейк подчинялся, а не командовал во время мобилизации английских морских сил в 1588 году, когда Англия намеревалась померяться силами с Испанией.
    Впрочем, репутация Дрейка была так высока, что его популярность не пострадала. В 1588 году и дома, и за рубежом он оставался воплощением британской морской мощи. Одна из летописей рассказывает, что Дрейк спокойно доигрывал партию в шары, когда Армада показалась на виду у английских берегов. Правда это или нет — не известно, но этот рассказ ясно показывает, какая аура окружала образ Дрейка. Он сыграл очень важную роль в разгроме испанцев, являясь заместителем Говарда Эффингема, лорда-адмирала Англии. Командовали, скорее всего, другие, и Эффингем являлся не более чем парадной вывеской. Дрейк, несомненно, принимал активное участие в выработке планов, но Эффингем, разумеется, прислушивался не только к его мнению. В качестве командира эскадры Дрейк находился в самой гуще стычек в Ла-Манше и в бою у Гравелина. Мы ничего не знаем о его тактических взглядах. Он оставался противоречивой фигурой. Дрейк захватил флагманский корабль Андалузской эскадры «Нуэстра сеньора дель Розарио» при обстоятельствах, которые заставляют заподозрить, что он хотел единолично получить все призовые деньги. Даже в час победы репутация Дрейка-пирата омрачала славу Дрейка-адмирала.
    В 1589 году Дрейк снова встал у руля. Вместе с генералом сэром Джоном Норрисом он командует экспедицией на Иберийский полуостров. Однако разногласия между короной и частными вкладчиками с самого начала поставили успех предприятия под вопрос. Зимой 1588 — 89 годов королева и ее советники решили, что их главной задачей должно стать уничтожение испанской морской мощи. Они собирались добиться этого путем уничтожения уцелевших кораблей Непобедимой Армады, которые укрывались в портах северной Испании — Сантадере и Сан-Себастьяне. Это совершенно разумное изменение стратегических приоритетов резко расходилось с намерениями Дрейка и его компаньонов. 8 лет назад Испания оккупировала Португалию. Английские купцы решили выкинуть испанских чиновников из Португалии. Их воодушевляли заверения претендента на португальский престол дона Антонио, что, если они помогут ему вернуться на трон, он откроет для них всю Португальскую империю. Англичане также надеялись, что португальцы их поддержат в борьбе против захватчиков. Все надежды оказались напрасными. Английская армия не сумела заручиться поддержкой населения во время марша на Лиссабон. Ослабленная болезнями, она была вынуждена погрузиться обратно на корабли. Желая захватить Португалию, командование экспедиции полностью забыло о приказах королевы. Чтобы хоть как-то оправдаться перед ней, они попытались атаковать Ла Корунью, но единственным результатом этой атаки стало распространение эпидемии. В результате Дрейк оказался в опале и оставался на берегу до 1595 года.
    Его возвращение на службу принесло одни несчастья. В августе 1595 года Дрейк вместе с сэром Джоном Хокинсом отплыл из Плимута в Карибское море. Экспедиция должна была двигаться в Сан-Хуан де Пуэрто-Рико, где, по слухам, можно было обнаружить поврежденный корабль с сокровищами. Оттуда они должны были атаковать Панамский перешеек и вернуться домой к середине мая 1596 года. В основном по настоянию Дрейка, на корабле которого не хватало провизии, эскадра завернула на Канарские острова, чтобы пополнить припасы. Время, затраченное на переход через Атлантику, оказалось потраченным попусту. Задержка позволила испанцам узнать о намерениях англичан и подготовиться к отпору. Они привели в порядок укрепления. Джон Хокинс умер в Пуэрто-Рико. После того как нападение на Панаму было отбито, Дрейк заболел дизентерией. Он умер в Порто-Белло 28 января 1596 года, и его тело было похоронено в море.
    Серьезное изучение походов Дрейка началось в конце XIX века, когда историки попытались поднять культурный уровень офицеров Королевского Флота. Одновременно они попытались раскрыть наиболее просвещенной читающей публике основные принципы морской стратегии. Была сделана попытка увязать выводы, сделанные Дрейком, с великими стратегическими традициями британского флота. Фактически это была попытка написать некую нравоучительную историю с обязательной моралью. Сегодня историков больше интересует специфика морской войны XVI века на примере действий Дрейка и его современников. И когда начинаешь более тщательно рассматривать те далекие события, то сразу становится понятно, что по сравнению с профессиональными морскими офицерами, появившимися в XVIII веке, Фрэнсис Дрейк является пришельцем из совершенно иного мира.

2. Маартен Харпертсзон Тромп
Отец морской тактики
(1598–1653)

Дж. Дж. Э. Вейн
    Маартен Харпертсзон Тромп родился 23 апреля 1598 года в маленьком городке Брилле, где 25 лет назад гёзы одержали свою первую победу над врагом во время восстания против испанского владычества. Первый флаг Голландской республики был поднят на колокольне церкви Св. Екатерины, где 3 мая был окрещен Маартен.
    Он принадлежал к семье моряков. Его дед Маартен Ламбертсзон ван дер Вель успешно занимался каботажными плаваниями, а его отец, Харперт Маартенсзон, тоже связал свою жизнь с морем. Харперт сбежал из дома, чтобы поступить на службу в молодой голландский флот, и стал известен, как прекрасный моряк. Чтобы стать моряком, он отказался от фамилии ван дер Вель и по неизвестным причинам выбрал фамилию Тромп. Семья ван дер Вель жила в Дельфте, но когда Харперт женился на вдове Яннетген Баренц, молодая чета поселилась в Брилле.
    Маартен рос под присмотром матери, так как Харперт все время находился в море — либо в походах, либо на кораблях блокадной эскадры возле Дюнкерка. Крейсерство в Северном море и сопровождение конвоев были необходимы для защиты голландских торговых судов и рыбаков, занимавшихся ловом сельди, от испанских кораблей, дюнкеркских приватиров и англичан. Постоянная блокада Дюнкерка считалась необходимой, так как этот порт не только служил убежищем пиратов, но и попал в руки испанцев. Герцог Пармский, испанский главнокомандующий, поддерживал дюнкеркских корсаров и даже платил им за нападения на голландские суда.
    Отец Маартена постепенно рос в чинах, и в апреле 1606 года, когда Маартену исполнилось 8 лет, семья перебралась в Амстердам, где семья Тромпов приобрела большой дом. Через месяц Харперт был назначен командиром маленького военного корабля Роттердамского адмиралтейства. После этого он решил взять воспитание сына в свои руки, чтобы лично готовить его к морской службе. Убежденный, что жизнь на борту корабля будет полезнее религиозного обучения дома, он взял Маартена с собой в качестве прислуги. Личный опыт считался тогда гораздо более ценным, чем теория, хотя к этому времени Маартен умел читать, писать и считать.
    В феврале 1607 года Харперт и Маартен вышли в море в составе Роттердамской эскадры коммодора Моя Ламберта. Она была частью голландского флота под командованием лейтенант-адмирала Якоба ван Хеемскерка, который должен был блокировать побережье Испании. Целью похода Хеемскерка был перехват вражеского флота, который Испания намеревалась отправить в Ост-Индию, чтобы изгнать оттуда голландцев. 25 апреля произошел жестокий бой возле Гибралтара, который завершился крупной победой голландцев. После столь громкого начала Маартен остался на борту отцовского корабля, действовавшего в бурных водах Северного моря и Ла-Манша. Они вели наблюдение за испанскими военными кораблями и дюнкеркскими корсарами. Эта школа оказалась очень полезной для юнги, так как эти воды вскоре стали ареной ожесточенных сражений голландского флота, и Маартен Тромп получил огромное преимущество над своими противниками, так как досконально знал акваторию. Посещая порты Англии и Франции, он начал изучать языки этих стран и вскоре уже мог объясняться с моряками, строителями кораблей, торговцами. А позднее — с капитанами и адмиралами…
    В 1609 году было подписано перемирие между Испанией и Голландской республикой, которое длилось 12 лет. Голландские армия и флот были резко сокращены, что постоянно повторялось во время всех мирных передышек. Харперт оставался на службе еще год, так как перемирие не касалось дюнкеркских корсаров, и флоту по-прежнему приходилось бороться с ними.
    Покинув военный флот, Харперт предпочел остаться моряком. На свои собственные деньги он купил торговый корабль и начал плавания в Гвинею на западном берегу Африки. В течение 3 лет эти торговые операции приносили ему большую прибыль. Естественно, он взял Маартена с собой. Во время первого плавания молодого Тромпа на юг возле островов Зеленого Мыса их корабль был атакован английским пиратом. Хотя голландский корабль был вооружен несколькими пушками, пират оказался слишком сильным. Харперт был убит в схватке, и его тело сбросили в море. 12-летний Маартен, который отважно сражался, в течение 2 лет был вынужден прислуживать пиратам. Об этом периоде его жизни нам известно очень мало, но воспоминания современников, оказавшихся в подобной ситуации, рассказывают мало приятного. Маартену жилось очень трудно, однако он постепенно становился закаленным моряком. Он в полной мере на себе ощутил грубость и унижения, понял, каково приходится простому матросу. За эти годы в его характере сполна проявились рассудительность, сила воли, настойчивость. Следует отметить, что его вера в бога в годы бесконечных религиозных войн была более искренней, чем сегодня, что помогло ему не проникнуться ненавистью и жаждой мести.
    В 1612 году Маартен сумел бежать от своих хозяев в итальянском порту и вернулся в Роттердам. Теперь ему пришлось заботиться о матери и 3 сестрах, которые впервые услышали о смерти мужа и отца лишь от него. Он нанялся на работу в Роттердамский порт, но не был доволен этим. Сердце Тромпа навсегда было отдано морю. Случайные короткие плавания на торговых судах подтолкнули его снова поступить на службу в военный флот. 23 июня 1617 года Тром становится старшим матросом на корабле «De Leeuwinne»[3] под командованием Моя Ламберта, бывшего товарища его отца. Тромп участвует в нескольких удачных операциях против средиземноморских пиратов в 1618 и 1619 годах и становится старшим боцманом. Однако 15 мая 1619 года он уходит со службы.
    При относительно спокойной обстановке перемирия голландская заморская торговля интенсивно расширялась. Тромп, который должен был содержать мать и сестер, решил попытать удачи на неверном поприще торговли со средиземноморскими странами, так как он прекрасно знал этот регион. Однако судьбе не было угодно, чтобы Тромп связал свою жизнь с торговым флотом. Он стал шкипером «Het Tuchthuis» — «Исправительного дома». Скажем прямо, довольно странное название для корабля, однако оно полностью соответствовало состоянию дел на нем. Некоторое время Тромп удачно плавал в кишащих пиратами водах, но любая удача однажды кончается. В 1621 году «Исправительный дом» был захвачен тунисскими пиратами, и Тромп во второй раз попал в рабство. Меньше чем через год он был освобожден либо при обмене пленниками, либо был выкуплен адмиралтейством. В июне 1622 года он вернулся домой и больше уже не имел никакого отношения ни к торговому флоту, ни к Средиземному морю.
    Когда завершилось Двенадцатилетнее перемирие и снова начались военные действия против Испании, Маартен Тромп снова поступает на военную службу и становится лейтенантом на корабле «Брунсвик». В течение 2 лет он плавает вдоль берегов Европы от Фландрии до Гибралтара, конвоируя возвращающиеся домой торговые суда и захватывая вражеские. То, что Тромп не все время проводил в море, доказывает его женитьба 7 мая 1624 года на Дине де Гааз, дочери шкипера Корнелиса де Гааза. В следующем месяце Тромп был назначен капитаном яхты[4] «Sint Antonius». В качестве командира корабля Тромп должен был защищать рыбаков, которые вели промысел сельди, и конвоировать торговые суда. Через 6 месяцев он был переведен на флот, блокирующий Дюнкерк, и получил новое назначение. Теперь он стал капитаном линейного корабля «Гельдерланд» и занимал эту должность в течение 4 лет.
    В этот же период сформировалась еще одна черта характера Тромпа. Военные действия на суше шли не слишком удачно, что заставляло республику большую часть средств выделять армии. Флоту не хватало кораблей, людей и денег. Тромпу приходилось вести постоянную борьбу, чтобы убедить Адмиралтейство выделять ему материалы, провизию и деньги, необходимые для поддержания корабля в боеспособном состоянии. В этих «боях» Тромп показал исключительное упорство в достижении цели.
    В значительной мере проблемы, разъедавшие флот в течение всего XVII века, да и позднее, были следствием исключительно децентрализованного характера федерации семи провинций, которые образовали Голландскую республику, или официально — Соединенные Провинции. Во многих отношениях это были разъединенные провинции. Каждая из них сохранила свое собственное правительство (совет), который отправлял делегатов в общенациональные Генеральные Штаты. Исполнительная власть принадлежала штатгальтеру, своего рода наследственному президенту из княжеского Оранского дома. Однако его власть была значительно ограничена провинциальным сепаратизмом. Еще больше запутывало дело то, что сам флот был объединением отдельных флотов провинций. В ходе борьбы против Испании были созданы 5 отдельных адмиралтейств: 3 в провинции Голландия (включая Роттердамское адмиралтейство, которому служил Тромп), 1 — в Зеландии, 1 — во Фрисландии. Каждое адмиралтейство имело свой флот, офицеров, верфи и бюджет. Разумеется, предпринимались попытки координации действий. Половина совета каждого адмиралтейства состояла из представителей остальных 6 провинций. Совет делегатов всех адмиралтейств периодически встречался в Гааге под председательством штатгальтера, который также был официальным командующим флотом — адмирал-генералом. Генеральные Штаты определяли стратегию и по согласованию со штатгальтером назначали адмиралов. Разумеется, такая сложная система в принципе не могла работать нормально, особенно когда различные провинции начинали преследовать различные, зачастую противоречивые цели. Однако все попытки заменить ее более централизованной системой разбивались о сопротивление тех же самых провинций.
    Хотя Тромп не участвовал в крупных сражениях, когда командовал «Гельдерландом», если не считать боя с 5 крупными дюнкеркскими корсарами весной 1627 года, он привлек внимание адмиралтейства. В начале 1629 года только что назначенный лейтенант-адмиралом Голландии Пит Хейн попросил Тромпа стать капитаном его флагманского корабля «De Groene Draek».[5] Хейн писал, что у него достаточно храбрых капитанов, однако в Тромпе он видит задатки великого флотоводца. К несчастью, сотрудничество этих двух великих людей оказалось не слишком долгим. Во время их первого сражения с 10 крупными корсарскими кораблями у Данджнесса 17 июня 1629 года Хейн был смертельно ранен. Тромп продолжал бой, не спуская адмиральского флага. Голландцы победили после тяжелого сражения, шедшего весь день. Позднее Тромп доставил тело Хейна в Роттердам и получил в награду от совета провинции Голландия золотую цепь.
    На следующий год Тромп продолжал действия против дюнкеркских пиратов, добившись значительного успеха. Однажды он захватил губернатора Дюнкерка и доставил его в Роттердам в качестве пленника. За этот подвиг он получил еще одну золотую цепь и другие награды, на сей раз от адмиралтейства.
    Когда его новый главнокомандующий вице-адмирал Лифхеббер сошел на берег, чтобы следить за строительством флагманского корабля, Тромп временно стал командиром крейсерской эскадры. 16 марта 1630 года штатгальтер Фридрих-Генрих присвоил ему звание старшего капитана. Это означало, что Тромп получает постоянное звание капитана, не считая должности командира корабля. Вдобавок он получил титул капитан-командора и золотую медаль от Генеральных Штатов. Теперь он принадлежал к группе из 60 капитанов, которые имели постоянные должности, и его доля в призовых деньгах, полученных от продажи захваченных судов, резко возросла.
    Характерной для Тромпа чертой было то, что он делил свои успехи с подчиненными. Не раз он требовал и получал вознаграждение для команды своего корабля. За свою всегда дружескую манеру разговора, ровный характер и блестящие командирские качества Тромп получил прозвище «Bestevaer», что в буквальном переводе означает «Дедушка» или «Старик». Однако на флоте это слово означало «лучший из командиров». После Тромпа лишь де Рейтер заслужил его.
    В конце 1631 года произошел инцидент, который серьезно огорчил Тромпа. Его знаменитый «De Groene Draek» разбился в 2 милях к западу от Флиссингена из-за ошибки лоцмана. Но через 6 месяцев Тромп получил новейший корабль «Prince Hendrik».
    Следующий год принес Тромпу массу разочарований, и по многим причинам. Нехватка кораблей вызвала перепалку между адмиралтействами и Генеральными Штатами относительно использования единственной эскадры, оставшейся в отечественных водах. Роттердамское адмиралтейство желало помочь своим купцам, прикрывая конвои торговых судов. Генеральные Штаты, напротив, подчеркивали важность защиты от корсаров, а также необходимость перехватывать подкрепления и оружие, отправленные из Испании вражеской армии во Фландрии. Чтобы решить обе задачи, флот почти постоянно находился в море. Экипажи не получали отдыха, а корабли — ремонта. И венчала всё проблема выбора нового командующего флотом. Традиция требовала, чтобы на эту должность был назначен дворянин, невзирая на его способности. В случае с Питом Хейном штатгальтер Фридрих-Генрих сумел поломать глупое правило, но после неожиданной смерти Хейна традиция снова взяла верх. Командующим флотом был назначен достопочтенный Филипс ван Дорп, с которым Тромп не желал даже разговаривать.
    Когда в ноябре 1633 года скончалась жена Тромпа, оставив ему троих маленьких сыновей, он сделал свой выбор. 30 мая 1634 года Тромп увольняется со службы. Это было свидетельством некомпетентности ван Дорпа и говорило о полном разложении в руководстве страны, так как ни флот, ни правительство не попытались убедить Тромпа остаться.
    Маартен Харпертсзон нашел очень спокойную работу дьякона и посвятил себя воспитанию сыновей. Он нашел свое счастье, женившись 12 сентября 1634 года на Эльтген ван Аркенбоут. Однако через 15 месяцев совет провинции Голландия попросил его вернуться на флот в должности вице-адмирала. Летом прошлого года известный дюнкеркский корсар Жак Колер сумел прорвать голландскую блокаду с флотом из 14 прекрасных кораблей и 6 фрегатов и начал истреблять рыбацкие суда вместе с их слабым сопровождением. Досталось и крейсерским эскадрам голландского флота. Наконец совет провинции признал, что флоту требуется профессиональный командующий. Тем не менее, Тромп отклонил предложение, помня о своих спорах с ван Дорпом и отказе Роттердамского адмиралтейства возместить ему расходы, которые он лично понес при оснащении своего корабля. Кроме того, памятны были и проблемы с набором экипажа. Даже вмешательство Фридриха-Генриха не смогло переубедить Тромпа. С ядовитой вежливостью Тромп объяснил, что не хочет оскорбить командующего флотом, выведя корабли в море, тогда как «джентльмены» — ван Дорп и Лифхеббер — останутся на берегу. Оба адмирала проглотили оскорбление молча.
    Тем временем состояние флота ухудшалось, корабли приходили в негодность. Сложная организация из 5 адмиралтейств, вечные споры между ними, советами провинций, Генеральными Штатами, штатгальтером, а также нежелание тратить деньги на флот привели к катастрофе. В 1636 году блокада фландрского побережья не велась, и противник спокойно действовал в Северном море. Генеральные Штаты попытались выправить положение, создав директораты, независимые от адмиралтейств, чтобы они ведали материальной частью флота. Тромп стал главой Роттердамского директората. Но даже эта чрезвычайная мера ничего не дала из-за раздиравшего Нидерланды сепаратизма. Только перед лицом неминуемого поражения республика начинала действовать. Впрочем, как показывает история, в таких случаях она действовала решительно и энергично.
    27 октября 1637 года лейтенант-адмирал ван Дорп покинул свой пост. Это был великий день для молодой нации, так как теперь совет провинции Голландия мог с полным основанием просить Тромпа принять командование флотом. На сей раз он согласился, но при этом выдвинул ряд условий. Он потребовал для себя большей власти, чем имели раньше командующие флотом. Так как Тромп помнил, что тот же самый совет, который сейчас его упрашивал возглавить флот, этот самый флот и довел до состояния полного упадка, то потребовал предоставить ему большое число хороших кораблей с полностью укомплектованными экипажами. Совет неохотно согласился выполнить его требования. Условия назначения Тромпа, подписанные штатгальтером, еще больше укрепляли его позиции в борьбе против адмиралтейств и советов провинций. Через 2 дня его вице-адмиралом был назначен Витте Корнелисзон де Витт. Он был на год моложе и прославился своей отвагой, грубостью и тяжелым характером.
    Тромп начал с восстановления прекращенной было блокады Дюнкерка, корня всех зол на Северном море. Одновременно он прилагал усилия, чтобы улучшить общее положение флота. Приняв на себе командование блокадной эскадрой, он совершал походы в Ла-Манш, атакуя вражеские суда. На карту были нанесены песчаные банки и отмели, проводились учения экипажей. Все это происходило не только в сезон судоходства, но и в период зимних штормов. За короткое время он восстановил дисциплину, профессиональные навыки и взаимодействие своих подчиненных. Появились сознание собственной силы и уверенность. Этот боевой дух подкреплялся налаженным снабжением с берега. Флот обязан этим тому же Тромпу, который использовал свои редкие заходы домой, чтобы убедить власти оказывать ему необходимую поддержку. Несмотря на сопротивление городских властей Амстердама, искавших только собственной выгоды, и не слишком теплые отношения с де Виттом, имевшим независимый и ревнивый характер, Тромп сумел твердо взять флот в свои руки. Близкие отношения со штатгальтером Фридрихом-Генрихом оказались очень полезны при решении особенно сложных проблем. Вместе они сохранили обычай общего сбора флотов всех провинций перед началом кампании. Они также сумели добиться того, что Тромпу было разрешено занимать свой пост не один год, а столько, сколько потребуется. Однако они не сумели убедить амстердамских богачей прекратить позорное (по нынешним меркам) дело — продавать корабли своему врагу — Испании.
    Чтобы понять важность действий Тромпа до этого момента и в последующих боях, нужно кратко рассмотреть положение, в котором оказалась республика в это бурное время. Восьмилетняя война началась как восстание против деспотического режима испанского короля Филиппа II. В 1579 году Утрехтская уния сформировала голландское национальное правительство. Когда в 1598 году умер Филипп II, Соединенные Провинции уже добились фактической независимости. Однако наследники испанского короля не могли согласиться с потерей северных Нидерландов, что привело к войне, которая тянулась еще полвека.
    По мере того как Соединенные Провинции становились сильнее и богаче, они понемногу начали превращаться в ось, вокруг которой вращалась европейская политика. Когда в 1621 году закончилось Двенадцатилетнее перемирие, Голландия оказалась в эпицентре Тридцатилетней войны (1618 — 48 годы). Это была схватка извечных врагов — Франции Бурбонов и Испании Габсбургов, хотя на нее наложились кровопролитные схватки религиозного характера между католиками и протестантами. Французский первый министр кардинал Ришелье пытался разорвать габсбургское окружение Франции. Обладая большими территориями на севере и юге Европы, Испания могла перемещать свои войска по суше на всем европейском театре. Французские армии и шведы под командованием короля Густава-Адольфа сумели отрезать Испанию и северную Италию от Нидерландов, получив огромное стратегическое преимущество. Чтобы сохранить южные Нидерланды — фактически современную Бельгию — свой бастион и базу флота в северной Европе, испанцам приходилось перевозить войска морем через Ла-Манш в Дюнкерк. Этот путь был перекрыт в 1588 году, когда «Непобедимая Армада» была уничтожена английским и голландским флотами. Впрочем, испанцы думали, что это сделали шторма. После долгой войны с голландскими повстанцами испанцы сумели отбить большую часть фландрских портов. В 1605 году они попытались усилить свою армию во Фландрии, но были остановлены возле Дувра голландским флотом. Через 2 года Хеемскерк возле Гибралтара ликвидировал в зародыше испанскую угрозу. Именно тогда Маартен Тромп получил крещение огнем.
    Но с 1631 года Испания успешно перебрасывала подкрепления через Ла-Манш каждый год. По изложенным выше причинам голландский флот был не в состоянии помешать этому. Английское правительство Карла I вело двойную игру, опасаясь усиления флотов Голландии и Франции. Англичанам также сильно не нравилась набирающая обороты голландская морская торговля, но еще большую тревогу у них вызывала контрреформация, вдохновляемая и поддерживаемая Испанией.
    Задачей Тромпа было прекратить перевозку испанских подкреплений во Фландрию. Это не только облегчило бы борьбу Соединенных Провинций за независимость, но и помогло бы союзникам Голландии — Франции и протестантским государствам Германии. Донесения разведки убедили Тромпа и Генеральные Штаты, что в испанских портах к 1637 году была собрана новая Армада, которая может направиться к берегам Нидерландов в любой момент. Тромп полностью осознавал стратегическую важность своей задачи, а также тактические сложности боя своего маленького флота с огромными силами врага.
    Именно поэтому Тромп и де Витт в 1637 и 1638 годах продолжали плавания не только летом, но и в зимние шторма. Де Витт был более удачлив в стычках и захватил больше вражеских кораблей, чем Тромп. Однако тот досконально изучил Ла-Манш, а его экипажи окончательно привыкли к идеям и методам своего нового адмирала. Он снова превратился в «Старика».
    Так как в воздухе носились слухи о различных мероприятиях в портах северной Испании и Дюнкерке, Тромп решил выйти в море в самом начале 1639 года. Противник должен был не только доставить свежие войска в Нидерланды, но также вернуть домой многих закаленных ветеранов, чтобы отразить французское вторжение в северную Испанию. Поэтому Тромп уже находился на своем посту, когда 18 февраля бискайский корсар Мигель де Орна с сильным флотом покинул Дюнкерк через юго-западный канал, называемый Хет Шюртье. Начался упорный бой. Через 4 часа голландцы захватили 3 корабля и загнали остальные обратно в порт. Тромп был вынужден вернуться на свою базу в Геллевутслёйсе для ремонта повреждений. Генеральные Штаты, обрадованные сообщением о победе после длинной серии безуспешных попыток остановить дюнкеркских корсаров, пожаловали Тромпу и его капитанам золотые цепи и медали.
    Сам адмирал использовал удачный случай, чтобы убедить совет провинции Голландия подготовить больше кораблей, так как он понимал, что эта победа не была решающей. Но эта попытка успеха не имела. Совет не спешил с ремонтом поврежденных кораблей и уж совсем не собирался увеличивать численность флота Тромпа. Зато в Дюнкерке работы по исправлению повреждений буквально кипели, и 12 марта корсары спокойно вышли в море, не встретив никаких помех. 6 апреля Тромп выступил с резкими нападками на совет провинции. Ему удалось убедить советников в серьезности положения. Через несколько дней, 13 апреля, Тромп потерял свою вторую жену, которая оставила ему еще троих детей. Тем не менее, он вышел в море в конце месяца и направился к Дуврскому проливу с 20 военными кораблями, чтобы ожидать прибытия новой Испанской Армады.
    Эта Армада была самым крупным флотом, который собрала Испания после катастрофы 1588 года. В Ла-Корунье 10000 солдат ожидали посадки на корабли. Более 45 военных кораблей и примерно 30 транспортов, набитых солдатами, покинули гавань в конце августа. Адмирал, дон Антонио Окуэндо, был опытным моряком. Он имел строгий приказ атаковать любой встреченный французский или голландский корабль, хотя бы это означало нарушение английского нейтралитета. Выход Армады был задержан недолгой французской блокадой и поздним прибытием кораблей эскорта со Средиземного моря и из Вест-Индии. И последнее, но далеко не самое маловажное обстоятельство — испанский абсолютизм точно так же подрывал эффективность флота, как и голландское местничество.
    А Тромп в течение лета почти не имел передышки, крейсируя в Ла-Манше. Он останавливал все проходящие мимо суда, чтобы узнать хоть что-то о противнике. Это создало голландцам новые проблемы, так как англичане, которых возмутили эти досмотры, послали в Даунс эскадру под командованием адмирала сэра Джорджа Пеннингтона, чтобы следить за Тромпом.
    Наконец, 15 сентября 1639 года терпение голландцев было вознаграждено: они заметили флот Окуэндо. Тромп отправил один из своих 13 кораблей, чтобы предупредить де Витта (5 кораблей) и Иоста Банкерта (12 кораблей). На следующее утро, когда де Витт присоединился к Тромпу, они имели 17 кораблей против 67 кораблей Окуэндо.
    Тромп решил не допустить, чтобы испанцы прошли через Ла-Манш. Он созвал капитанов на последнее совещание на борт своего флагманского корабля «Эмилия», чтобы ознакомить их со своим тактическим планом. Совершенно неожиданно для Окуэндо, который шел впереди флота на своем флагмане «Сантьяго», чтобы показать капитанам, как следует атаковать голландцев, Тромп выстроил свои корабли в единую кильватерную колонну. Голландцы оказались под ветром у противника. Медленно продвигаясь против северо-западного ветра, они отказывались сближаться, ведя залповый огонь по рангоуту и такелажу испанцев. Тромп действовал так в течение нескольких часов, используя более высокую скорость и маневренность своих кораблей. Он не позволил испанцам превратить бой в общую свалку, что было нормальной тактикой того времени, ведь это привело бы к немедленному уничтожению малочисленного голландского флота. Тромп потерял лишь 1 корабль, на котором взорвался пороховой погреб.
    Примерно в 16.00 испанцы прекратили бой и попытались двинуться на восток к Дюнкерку. Выйдя к английскому берегу возле Фолкстона, они бросили якоря, так как ветер стих. Тромп последовал за ними. В полночь он потерял контакт с вражеским флотом и тоже стал на якорь. На следующее утро разведчики обнаружили испанский флот, но штиль не позволил противникам сблизиться. Они так и простояли на якорях под берегом. Когда вечером поднялся ветер, Тромп решил ночью атаковать противника. Это было совершенно необычное решение, но очень мудрое, как вскоре выяснилось. Чтобы отличать свои корабли от вражеских, он приказал зажечь 2 фонаря на штевнях и один — на мачте, а также обмотать кусок парусины вокруг кормового мостика. К этому времени из Хеллевутслёйса прибыли еще 2 голландских корабля, и теперь Тромп имел 18 кораблей. Голландцы шли сомкнутой колонной, используя юго-западный ветер. Они атаковали ничего не подозревавших испанцев, которые готовились сниматься с якоря, чтобы следовать к Дюнкерку. Перестрелка продолжалась до утра. При этом были повреждены несколько испанских галеонов, а на кораблях Тромпа кончились боеприпасы. В этот момент прибыла эскадра Банкерта из 12 кораблей и сразу бросилась в бой. Бой завершился лишь после полудня, Тромп был вынужден отойти из-за нехватки пороха и ядер.
    Продемонстрировав свой тактический талант, теперь Тромп показал глубокое понимание стратегической ситуации. Его ночная атака полностью расстроила планы Окуэндо. Тромп знал местные воды, как свои пять пальцев, так как изучил их во время плаваний в 1637 и 1638 годах. Он направился на рейд Кале. Этим маневром голландский адмирал блокировал южные подходы к Дюнкерку (Хет Шюртье). Одновременно он мог получить в Кале все, что ему требовалось, так как Ришелье поддерживал голландцев. Окуэндо не рискнул продолжать бой, хотя видел, что у Тромпа не хватает боеприпасов. Он ушел на рейд Даунса, где надеялся получить передышку, чтобы исправить повреждения. Однако здесь его флот был остановлен эскадрой Пеннингтона, который имел инструкцию короля отнестись благожелательно к испанцам, но все-таки потребовал от них спустить флаги при входе на рейд. Это было слишком много для гордых испанцев, и между двумя адмиралами завязался долгий бесплодный спор. Он продолжался до рассвета, когда к Даунсу прибыл Тромп с 24 кораблями. Появление его маленького флота вызвало панику среди испанских капитанов, которые перерезали якорные канаты и постарались укрыться за мелями и песчаными банками к северу от эскадры Пеннингтона. Тромп последовал за ними, держась немного южнее, чтобы следить за противником.
    Тем временем Генеральные Штаты, узнав об этих событиях, проявили завидную активность, постаравшись наладить снабжение голландской эскадры продовольствием и людьми. Вереница судов потянулась из голландских портов к Даунсу. Однако самой важной инициативой Генеральных Штатов стал строгий и секретный приказ Тромпу, датированный 21 сентября 1639 года. Он требовал атаковать и уничтожить испанский флот в любых территориальных водах, невзирая на присутствие любого флота. В течение нескольких недель 3 флота, стоящие в Даунсе, привлекали к себе внимание всей Европы. Толпы англичан съезжались, чтобы посмотреть на сотни кораблей, стоящих бок о бок. Несколько дворян побывали на флагманских кораблях Пеннингтона, Тромпа и даже Окуэндо. Все гадали: решится ли Тромп нарушить британский нейтралитет, атаковав Армаду?
    Это было именно то, что Тромп намеревался сделать. Он только ждал благоприятной возможности, чтобы не слишком рассердить Пеннингтона и попытаться выманить Окуэндо в море. Поведение Тромпа в этот период показывает, что он был ловким дипломатом и обладал своеобразным чувством юмора, проявившимся при решении деликатной проблемы. Пеннингтон, который в глубине сердца симпатизировал Тромпу и, как большинство англичан, ненавидел испанцев, несколько раз сообщал правительству о корректном поведении голландского адмирала. Флаг-капитан Пеннингтона Питер Уайт несколько раз побывал на борту «Эмилии», знаменитого голландского флагмана, и оставил интересные воспоминания, в которых описывает смешные сцены, разыгрывавшиеся, когда Тромп пытался успокоить англичан. Благодаря своим хорошим отношениям с англичанами, Тромп сумел контролировать судоходство в районе Даунса, просто выслушивая рассказы Уайта и время от времени задавая ему вопросы.
    Во время стоянки в Даунсе и Тромпу, и Окуэндо приходилось иметь дело с непостоянным Карлом I. Хотя теоретически политика Англии была дружественной по отношению к Испании, Карл окончательного выбора не сделал. Он подошел к сложившейся ситуации довольно цинично и просто пытался извлечь из нее наибольшую политическую и финансовую выгоду. Карл потребовал от Франции деньги за предоставление голландскому флоту свободы действий, одновременно оказывая Окуэндо довольно сомнительные услуги. В августе Тромп неожиданно обнаружил на 3 британских кораблях 1000 испанских солдат, что дало ему серьезные козыри в политическом торге. Он выкинул солдат с кораблей, однако оставил в неприкосновенности ценные грузы. Таким образом Тромп разоблачил двуличного короля, одновременно избежав столкновения с Пеннингтоном.
    Окуэндо повезло меньше. Ему пришлось платить бешеные деньги за плохой английский порох и перевозку испанских солдат в Дюнкерк на английских кораблях. Новые мачты, паруса и такелаж, заказанные в Дувре, так и не прибыли. Узнав об этом, Тромп приказал одному из своих капитанов — Доревельду — на гребной яхте «Амстердам» забрать все это и доставить испанцам. Это произошло 7 октября. Он даже предложил Окуэндо доставить порох из своих собственных запасов в Кале, так ему хотелось выманить испанцев в море.
    Однако тут вмешался капитан Доревельд. Доставив испанцам заказанную ими оснастку, он отказался принять плату, что можно назвать совершенно НЕголландским поступком. Но тогда испанцы выдали ему несколько бочек вина. Доревельд принял этот дар с благодарностью и, преисполнившись боевого духа, атаковал английское судно береговой охраны. Тромп немедленно извинился перед Пеннингтоном, заявив, что капитан перепил испанского вина, и адмирал готов его немедленно сместить. Пеннингтон принял извинения с кислой улыбкой.
    Утром 21 октября Тромп имел в своем распоряжении 95 кораблей и 11 брандеров, которые свел в 6 эскадр. Каждая из них имела свою собственную задачу. Он письмом сообщил Пеннингтону о своем намерении атаковать Армаду, снова указав на многочисленные нарушения английского нейтралитета, которые допустил Окуэндо. В заключение он написал: «Я верю, что Его Величество король Англии будет удовлетворен тем, что я делаю». «Эмилия» сделала сигнальный выстрел, и флот поднял якоря. Тромп расположил свои брандеры впереди военных кораблей. Когда испанские капитаны заметили приближение брандеров, они открыли огонь. Голландцы ответили мощными залпами. Пеннингтон, который имел приказ дать голландцам отпор, начал вялый обстрел эскадры де Витта. Де Витт просто не обратил на это внимания и обрушился на португальскую эскадру, входившую в состав испанского флота, предоставив Пеннингтону возможность обстреливать холодные воды Даунса в свое полное удовольствие.
    В течение следующих нескольких часов шел ожесточенный бой. Голландцы снова отказались сближаться и обстреливали испанцев издали меткими залпами. Клубы густого тумана не позволили Окуэндо видеть противника. 20 испанских галеонов вообще вылетели на берег и разбились. Остатки его флота были вынуждены покинуть Даунс, атакованные брандерами, и попали под огонь кораблей Тромпа. К наступлению ночи все испанские корабли, кроме 12, погибли, были захвачены или разбились на берегу. Гордая «Санта Тереза», самый крупный из кораблей водоизмещением 2400 тонн, превратилась в обгорелые обломки. Более 7000 солдат, находившихся на борту испанских кораблей, были убиты или утонули, так же, как и значительная часть экипажей кораблей.
    Тромп потерял только 1 корабль, который сцепился с «Санта Терезой» и был подожжен собственным экипажем. Большая часть его команды была спасена. В ходе боя погибло около 100 голландских моряков. Сам Окуэндо ночью спасся и прибыл в Дюнкерк на побитом «Сантьяго». На следующее утро Тромп прочесал море на юг до Бичи Хеда, где обнаружил несколько испанских галеонов. Они немедленно сдались или были сожжены своими командами. Кроме «Сантьяго», только 8 испанских кораблей прибыли в Дюнкерк, все они имели повреждения.
    23 октября Тромп вернулся к Даунсу, чтобы посмотреть, не осталось ли там испанских кораблей. Английские корабли не ответили на его салют, так же как и английские береговые батареи. Пеннингтон, который один остался в Даунсе, прибыл на борт «Эмилии», чтобы узнать, что нужно голландцам, после того как английскому королю было нанесено оскорбление в его собственных владениях. Тромп ответил, что меньше всего хотел бы нанести оскорбление Его Величеству, он всего лишь исполнял приказы Генеральных Штатов. Теперь он намерен лишь узнать: все ли испанцы убрались отсюда, а если не все — адмирал охотно поможет им убраться сейчас. Закончив свою работу, Тромп оставил 20 кораблей блокировать Дюнкерк и поплыл домой. 29 октября он лично представил рапорт Генеральным Штатам. В качестве вознаграждения адмирал получил огромную сумму денег, а в его честь была отчеканена памятная медаль.
    После этой победы Голландская республика заявила о себе как о морской державе. Уверенность в способности военного флота защитить свой рыболовный и торговый флоты была восстановлена. Некоторое время вражеские военные корабли и приватиры, действующие из Дюнкерка, не получали из Испании серьезной помощи. Без большого преувеличения можно было сказать, что Ла-Манш стал голландскими водами. Результат битвы сказался и на континенте, так как означал, что теперь испанцы могут добраться до своих европейских владений только по суше. В этом смысле можно сказать, что победа при Даунсе стала одновременно победой Франции, Швеции и германских протестантских государств.
    Тромп командовал флотом всего 2 года, но сумел за это время превратить разрозненные мелкие флоты отдельных провинций в мощное единое целое. Теперь флот был готов не только совершать длинные монотонные плавания, но и с готовностью шел за своим командиром в решительную атаку на значительно более сильного противника. В ретроспективе мы можем перечислить действия и черты характера, которые принесли Тромпу триумф в сражении в Даунсе: недели ожидания в Ла-Манше; блокада Дюнкерка; умелая дипломатия в отношении англичан; смелость, с которой он дал бой 16 и 18 сентября; использование строя единой кильватерной колонны; разумеется, его агрессивные, жаждущие славы капитаны, готовые вести свои маленькие личные войны; необычная, но решительная атака ночью 18 сентября; последующая осторожность, пока ситуация оставалась неопределенной и Тромп избегал ненужного риска; его феноменальное знание моря и песчаных отмелей; его прекрасные отношения и с начальством, и с подчиненными; его сердечность и юмор. Все это объясняет, почему Тромп пользовался всеобщей любовью. Мы также видим, что Тромп был искусным тактиком и мудрым стратегом. Когда он вернулся в Брилле, его встретил звон колоколов церкви Св. Екатерины, где он был окрещен.
    Тромп прекрасно видел требования сегодняшнего дня, однако он видел и более дальнюю перспективу. Он ратовал за создание постоянного сильного флота, готового немедленно отреагировать на любую угрозу. Но в этом адмирал успеха не имел.
    Вскоре после того как в конце 1639 года военные действия завершились, Генеральные Штаты, советы отдельных провинций и их адмиралтейства немедленно забыли о флоте, отклонив предложения Тромпа. Лишь через 13 лет угроза войны с Англией заставила власти признать справедливость его аргументов в пользу содержания постоянного сильного военного флота. Тем не менее, Генеральные Штаты щедро наградили Тромпа, он получил значительную сумму и еще одну золотую цепь. Французский король Людовик XIII произвел его в рыцари. Бывший мальчик на побегушках попал в высшие слои общества. Однако на борту корабля он оставался тем же смелым, непритязательным моряком, каким был всегда.
    Дважды вдовец Тромп имел 6 детей, о которых должен был заботиться. Теперь он женился в третий раз. 1 февраля 1640 года великолепный Маартен Харпертсзон женился на Корнелии Тединг ван Беркхаут из зажиточной, знатной и старой семьи из провинции Голландия. К несчастью, его успех принес ему столько же злобных недоброжелателей, сколько и искренних почитателей. Появились анонимные памфлеты, в которых он и его семья поливались грязью. Ставилась под сомнение даже его отвага. Тромп ответил клеветникам гордым молчанием.
    Через некоторое время Тромп снова вернулся к морской службе, занявшись блокадой дюнкеркских пиратов, которые все еще оставались угрозой голландской морской торговле, хотя уже лишились поддержки испанского флота. Он и Витте де Витт постоянно убеждали адмиралтейства поддержать флот, но напрасно. По Вестфальскому миру 1648 года Испания формально признала независимость Семи Соединенных Провинций, которые образовали государство, однако их адмиралтейства дружно игнорировали проблемы флота. Советы провинций не смогли увидеть тех выгод, которые давало удачное географическое положение в центре Европы и ведущие позиции в мировой торговле, которые основывались на владении морем. После поражения Испании начали расти новые империи — на другом берегу Ла-Манша и на другом берегу Шельды, которые вскоре пожелали бросить вызов маленькой, но могущественной республике. Не видеть этого мог только слепой. В октябре 1651 года Англия провозгласила Первый Навигационный Акт, который наносил удар по голландской морской торговле и стал причиной трех тяжелых кровопролитных конфликтов, получивших название Англо-голландских войн. Дальновидный Тромп 15 марта 1652 года представил своим начальникам чрезвычайно важный меморандум «Соображения о настоящей ситуации на море». В нем он развивал дальше свои тактические идеи, основанные на принципе нанесения удара раньше, чем противник сможет действовать.
    Первая Англо-голландская война (1652 — 54 годы) неофициально началась 29 мая, когда 40 военных кораблей под командованием Тромпа встретили возле Дувра 25 английских кораблей морского генерала Роберта Блейка. Тромп отказался спустить флаг перед английской эскадрой, как то предписывал Навигационный Акт, и Блейк дал два предупредительных выстрела под нос его корабля. На третий выстрел Тромп ответил залпом из всех орудий, и начался бой. Несмотря на численное преимущество, Тромп действовал довольно вяло. Его главной заботой была безопасность торгового конвоя, и он отошел, потеряв 2 корабля. В июле последовал обмен нотами с объявлением войны.
    Для республики конфликт вращался вокруг защиты рыболовного флота и жизненно важной морской торговли с Балтикой, Средиземноморьем и Дальним Востоком. Сначала флот попытался защитить все это жалкими остатками боевых сил, спешно укрепленных коллекцией зафрахтованных кораблей. Позднее он был усилен несколькими прекрасными новыми кораблями, построенными согласно программе, представленной Тромпом в марте 1652 года. В конце концов, голландцы потерпели неудачу в Северном море и подписали мир. Республика согласилась соблюдать ограничения, наложенные Навигационным Актом. Ее неудачи были частично компенсированы победами на Дальнем Востоке и в Средиземном море. Однако Тромп не увидел окончания борьбы.
    Через несколько недель после боя у Дувра Тромп вошел в Ла-Манш, чтобы прикрыть возвращающийся в Голландию конвой. Возле Даунса он встретил и атаковал маленькую английскую эскадру сэра Джона Эскью, однако ему помешал внезапный штиль. После этого Тромп отправился на Балтику, чтобы прикрыть переход тамошних конвоев. Английский флот Роберта Блейка несколько дней крейсировал в Северном море, охотясь за голландскими рыболовными судами на сельдяных промыслах. Однако флоты противников не встретились, и Тромп вернулся домой, где попал под огонь критиков за то, что не обеспечил безопасность рыбаков.
    В игру вступили политики. 16 ноября 1650 года в возрасте всего 24 лет скончался штатгальтер Вильгельм II. Через неделю его вдова родила сына. Вместо того чтобы присягнуть ребенку, признавая права Оранской династии, голландская торговая олигархия, завидовавшая правителю, поспешила использовать благоприятную возможность для передачи власти регентскому совету. Репутация Тромпа как лояльного оранжиста в это время работала против него в глазах политиков, контролировавших Генеральные Штаты, и обладавшего большим влиянием городского правительства Амстердама.
    Позорный результат не заставил себя ждать. В августе 1652 года Генеральные Штаты попросили Тромпа сдать командование, сохранив ему звание и все титулы. Оскорбленный до глубины души адмирал все-таки продолжал помогать правительству в качестве военного советника. Его способности были слишком велики, чтобы долго оставаться невостребованными, и в октябре его восстановили в звании командующего.
    Тромп снова вышел в море, чтобы прикрыть в Ла-Манше приходящий и уходящий конвои. 10 декабря он нанес поражение более слабому флоту Блейка в бою у Дандженесса. Легенда говорит, что после боя Тромп повесил метлу на мачте своего флагмана, показывая, что он вымел врагов из Ла-Манша. Однако не сохранилось свидетельств современников об этом эпизоде, который вообще не соответствует характеру адмирала.
    Англичане вскоре собрали значительные силы, и в феврале Блейк атаковал Тромпа, когда тот сопровождал в Ла-Манше конвой, возвращающийся в Голландию. Силы противников были почти равны, каждый имел около 70 кораблей, но английские корабли были мощнее. В ходе Трехдневного боя (также называемого боем у Портленда, 28 февраля — 2 марта 1653 года) противник, в конце концов, сумел прорваться сквозь прикрытие и уничтожить около 30 торговых судов. Тромп потерял еще и 11 военных кораблей, однако сумел спасти большую часть конвоя.
    Повреждения, полученные обоими флотами, привели к паузе в морской войне. Однако в конце мая Тромп вышел в море, чтобы прикрыть конвой из 200 торговых судов, возвращающийся домой из Балтики. После этого он совершил рейд в Ла-Манш, где 12–13 июня потерпел поражение от более многочисленного английского флота под командованием морского генерала Джорджа Монка в бою у банки Габбард. Англичане использовали свою победу, начав блокаду голландского побережья.
    Сначала Генеральные Штаты хотели просить мира, но тяжелые условия, предъявленные англичанами, заставили голландцев попытаться еще раз захватить господство на море. Для этого были снаряжены 2 эскадры: одна под командованием Тромпа во Флисингене, вторая под командованием де Витта в Текселе. Выйдя в море в начале августа, голландцы сумели, искусно маневрируя, объединить свои силы на виду у Монка, которому дали бой 10 августа. Каждый флот насчитывал более 100 военных кораблей. Англичане превосходили своего противника по численности и, что более важно, по силе кораблей. Это и решило исход боя у Шевенингена. Тромп был отброшен назад в порт, потеряв 15 кораблей. Обе стороны понесли тяжелые потери. Однако усилия голландцев были не напрасны. Потрепанный флот Монка вернулся домой для ремонта, что позволило ожить голландской морской торговле, и английское правительство смягчило условия мирного договора.
    Но сам Тромп в конце боя был убит на квартердеке своего флагманского корабля «Бредероде» мушкетной пулей, которая попала ему в грудь. Его последними словами были: «Со мной кончено, однако сохраняйте отвагу». 5 сентября 1653 года страна, которой он послужил так хорошо, отдала адмиралу последние почести. Он был похоронен в государственной усыпальнице в Старой Церкви в Дельфте.

3. Роберт Блейк
Государственный адмирал
(1599–1657)

Уильям Б. Когер
    В конце лета 1657 года 3 английских военных корабля шли вверх по Ла-Маншу, направляясь к Плимуту. «Джордж», «Ньюбери» и «Колчестер» входили в состав эскадры, возвращавшейся после громкой победы над большим и богатым испанским флотом в Санта-Крус де Тенерифе на Канарских островах. На борту «Джорджа» находился умирающий командир эскадры Роберт Блейк, и эта победа увенчала его службу Англии в качестве флотоводца. Несмотря на страшные боли, Блейк сохранял сознание и надеялся дожить, чтобы сойти на берег. Но, прибыв на рейд Плимута, капитан «Джорджа» написал правительству, что «его призвал господь… Смерть настигла его, и он покинул сей мир около 10 утра». Трудно было что-нибудь писать об «этом печальном событии и столь великой потере государства и народа».
    В разгар празднеств по случаю долгожданной победы над испанским флотом Англия погрузилась в печаль, услышав о смерти своего самого знаменитого флотоводца. Правительство Английской республики сразу приказало организовать торжественные похороны Блейка соответственно его званию и заслугам. Тело Блейка было доставлено на корабле в Гринвич, а оттуда — на барже вверх по Темзе и было погребено в часовне Генриха VII в Вестминстерском аббатстве.
    Большая часть англичан искренне оплакивала Блейка, вероятно, самого уважаемого человека после Лорда-Протектора. Сам Оливер Кромвель горько сожалел о потере столь известного командующего. Венецианский посол был лишь отчасти прав, когда писал, что правительство сожалеет «о потере столь нужного человека, который в каждом случае доказывал свою верность и непоколебимую преданность существующему режиму». Ведь ни Кромвель, ни какой-то другой правитель не мог похвастать тем, что Блейк был верен лично ему. Роберт Блейк безоговорочно отдал свою верность Англии. В области религии «он был человеком, для которого пуританство являлось скорее вопросом морали и поведения, а не догмой». Благодаря своим выдающимся качествам и заслугам, репутация Блейка не пострадала в спорах, кипящих вокруг пуританской республики, какое-то время существовавшей в Англии. Он был и остается одним из величайших английских флотоводцев.
    С того дня как он в возрасте почти 50 лет стал командующим флотом и до самой своей смерти Роберт Блейк был синонимом английских побед на морях в период междуцарствия. Именно Блейк загнал остатки флота, сохранившие верность Стюартам, в Средиземное море. Именно Блейк стал настоящим героем во время первой, самой успешной из трех тяжелых и кровопролитных англо-голландских войн. Именно Блейк дал хороший урок североафриканским пиратам и заставил уважать британский флаг на Средиземном море через 2 года после окончания Голландской войны. Наконец, именно Блейк уничтожил испанский флот в Санта-Крус. Эта победа стала чуть не единственной хорошей новостью в ходе безрадостной войны. Именно Блейку во многом принадлежит заслуга создания дисциплинированного, хорошо обученного британского флота. В то время как в Англии бушевали политические и религиозные споры, Блейк «сохранил незапятнанную репутацию. Он сослужил Англии великую службу и дал пример, которому следует подражать». Кто же был этот человек, который произвел такое впечатление на современников и потомков?
    Роберт Блейк родился на западе Англии, в традиционной «колыбели моряков». О первых годах его жизни известно очень мало. Он родился в сентябре 1599 года в Бриджуотере, графство Сомерсет, и был старшим сыном Хэмфри Блейка, зажиточного представителя местного мелкого дворянства. Хэмфри Блейк владел землями вокруг Бриджуотера, но также торговал винами и различными французскими товарами. Получив начальное образование в грамматической школе короля Джеймса в Бриджуотере, в начале 1615 года Роберт Блейк поступает в Оксфордский университет. Сам он хотел посвятить свою жизнь науке, или поступил в Оксфорд по настоянию отца — не известно. Но в любом случае, Блейк получил образование, соответствующее его социальному статусу как наследника скромного, но достаточно важного поместья.
    Академическая жизнь Блейка не отмечена событиями. Он безуспешно пытался вступить в два студенческих братства, а где-то в 1617 году решил, что лучше находиться «среди своих» и поступил в Уодхэмовский колледж, созданный для выходцев с запада. В 1618 году Блейк получает степень бакалавра и вскоре после этого возвращается в Сомерсет, где начинает вести торговые дела вместе с отцом.
    Блейк не был ярым пуританином, но он не являлся и настоящим «кавалером». Серьезный и спокойный, не лишенный чувства юмора, находясь в Оксфорде, он, вероятно, казался провинциалом. Блейк был невысок — всего 5 футов 6 дюймов, но имел плотное телосложение и широкое лицо. Его характер, по словам автора одной из биографий, «казался всегда невозмутимым и уравновешенным».
    Практически нечего не известно о периоде жизни Блейка между Оксфордом и началом Гражданской войны в 1642 году. Эти «пропавшие годы» приводят в отчаяние историков, но вернее всего предположить, что Блейк мирно жил собственной жизнью. Когда в 1625 году скончался его отец, он завещал Роберту поместье и торговые дела. Естественно, Блейку пришлось поездить по стране и побывать за рубежом. Поэтому не приходится сомневаться, что именно эти плавания послужили причиной назначения Блейка в 1649 году морским генералом. Если вы зеленым юнцом попадаете в Оксфорд, то где вы можете приобрести жизненный опыт, если не занимаетесь семейным бизнесом?
    В качестве главы семейства Блейку пришлось поднимать на ноги многочисленных братьев и сестер. По этой причине, или по какой-то другой, он оказался монахом по натуре. Блейк так и не женился, и не сохранилось описаний хоть одного его романтического увлечения.
    В соответствии с законом Блейк был крещен в англиканской церкви. Однако, как и многие другие англичане в 1630-х годах, он осуждал попытки короля Карла I реформировать церковь. Как пишет один историк, Блейк был искренним пуританином, и эта вера с возрастом крепла. Почти во всех сохранившихся письмах видна искренняя религиозность Блейка и его приверженность пуританству. В результате, когда Блейк был назначен командующим, «он решил, что избран богом для великих дел, которые он просто обязан совершить». Совсем не удивительно, что Блейк как влиятельный землевладелец проявляет интерес к государственным делам. В апреле 1640 года он становится депутатом парламента от Бриджуотера. Однако его первый паламентский опыт не затянулся. Короткий парламент был распущен королем, проработав всего месяц. В ноябре 1640 года Блейк не вернулся в Долгий парламент. Если судить по его заявлениям, он был, скорее, человеком дела, а не дебатов, поэтому он был счастлив больше не видеть Вестминстер.
    Когда угроза гражданской войны стала реальной, Блейк без колебаний встал под знамена парламента. Некоторые его биографы подозревают, что он стал симпатизировать республиканцам во время обучения в Оксфорде, но доказательств этому нет. Более вероятно, что выступить против короля Блейка подтолкнула уверенность, что Карл I исповедует неправильную религию, ведет неправильную политику и нарушает конституцию. Многие полагали, что счастье и процветание придет к Англии после устранения «плохого» короля. Вероятно, был прав морской историк Джон Нокс Лофтон, когда писал, что Блейк «руководствовался собственными суждениями о недавних событиях, которые, по его мнению, не оставили ему выбора между покорностью тирании и мужественным сопротивлением».
    Какой военный опыт имел Блейк до начала гражданской войны, не известно. Скорее всего, никакого. Тем не менее, он был уважаемым представителем мелкопоместного дворянства Сомерсета и к началу 1641 года одним из людей, которым парламент полностью доверял. Связав свою судьбу с парламентом, Блейк направился к Попхэмам, одной из самых влиятельных семей в Сомерсете, которые стали на ту же сторону. Там он получил назначение в полк, который они формировали.
    Хотя Блейк не сражался ни в одной из знаменитых битв Гражданской войны, таких, как Марстон Мур или Нэсби, Блейк участвовал в трех известных столкновениях на западе Англии, проявив исключительную отвагу и талант командира. Все три эпизода были связаны с осадами. Первый имел место в Бристоле в июле 1643 года. Маленький форт под командованием Блейка сражался целые сутки после того, как губернатор сдал город. Хотя гарнизон был вынужден оставить оружие и снаряжение, он был отпущен на свободу, что в то время случалось довольно часто. Блейк вернулся в свой полк и обнаружил, что его поведение принесло ему благодарность парламента. Более того, он получил звание подполковника.
    Следующей операцией, в которой участвовал Блейк, стала оборона Лайма. После падения Бристоля этот маленький город на побережье Дорсетшира остался единственным пунктом на западе страны, находившимся в руках парламента. Он использовался республиканцами в качестве базы для набегов на коммуникации роялистов, поэтому они придавали особое значение захвату Лайма. Это позволило бы им установить контроль над районом между рекой Северн и Ла-Маншем и дало бы королю доступ к южному побережью. Официально Блейк числился третьим по старшинству командиром, но к концу осады его инициатива и готовность взять ответственность на себя сделали его подлинным командующим обороной.
    Третий и самый важный эпизод в армейской службы Блейка связан с обороной Тонтона. В июле 1644 года он был назначен губернатором этого города, имеющего важное стратегическое значение. Впервые Блейк становится самостоятельным командиром. Несмотря на многочисленные жертвы и ужасные разрушения в городе, упорное сопротивление Блейка принесло победу парламенту в тот период, когда его дела шли особенно плохо. Только в июле 1645 года после победы при Нэсби парламент сумел направить войска, чтобы снять осаду. Успешная оборона Тонтона прославила Блейка и принесла ему уважение военных и политических кругов.
    Летом 1646 года война на западе Англии практически завершилась. Осенью прошлого года Блейк снова был избран в парламент от Бриджуотера, хотя исполнение военных обязанностей не позволяло ему занять свое место до мая 1646 года. Как пишет один из историков, будущий морской генерал сопротивлялся наиболее радикальным преобразованиям и даже «открыто заявлял, что охотно рискнул бы жизнью, чтобы спасти короля, как раньше рисковал ею на службе парламенту». Тот же историк утверждает, что Кромвель и остальные завидовали Блейку и подозревали его. Однако письма самого Блейка и свидетельства очевидцев этого не подтверждают. Разумеется, Блейка не могли оставить равнодушным политические и религиозные реформы тих бурных лет. Но по каким-то причинам он практически не высказывался по политическим вопросам и не участвовал в суде и казни Карла I.
    Хотя Блейк усидел в своем кресле во время чистки Долгого парламента, устроенной полковником Томасом Прайдом, он проявил откровенное нежелание участвовать в политической жизни. Учитывая консервативные взгляды Блейка, можно предположить, что его возмущали события в Лондоне. Если это так, то те, кто оставался у власти бурной зимой 1648 — 49 годов, сохранили полную веру в надежность Блейка, так как назначили его одним из трех командующих флотом. Пройдя через бури гражданской войны, Блейк, судя по всему, решил просто сохранять верность Англии, какой бы режим не правил страной. До самого конца своей жизни он оставался в стороне от политики, заботясь лишь о том, чтобы обезопасить страну от вражеского вторжения. Усилиями Блейка его флот приобретал все большее значение в международных делах.
    В феврале 1649 года, через несколько дней после казни Карла I и создания единой республики, «охвостье» Долгого парламента занялось важнейшим вопросом формирования флота, чтобы обеспечить себе контроль над морями, омывающими Англию. Для совместного командования флотом были назначены 3 морских генерала — полковники Эдвард Попхэм, Роберт Блейк и Ричард Дин (перечислены в порядке старшинства). Они отвечали за безопасность берегов Англии, защиту ее морской торговли. Также они должны были уничтожить остатки флота, находившиеся в распоряжении роялистов, и поддержать «господство республики на морях».
    Разумеется, свою роль в назначении Блейка морским генералом сыграла его связь с Попхэмами. Однако он и двое его коллег были назначены не только из политических соображений, но и по вполне практическим причинам. Каждый успел отличиться, командуя войсками парламента во время Гражданской войны, каждый имел какой-никакой морской опыт. 28 апреля 1649 года в возрасте почти 50 лет Роберт Блейк впервые поднялся на борт военного корабля в качестве командира. Так началась морская служба одного из самых великих английских адмиралов.
    Первой задачей флота в 1649 году стало уничтожение остатков сил роялистов на море. Корабли, оказавшиеся под командованием грозного принца Руперта, воспользовались политическим хаосом и ослаблением английского флота, чтобы начать охоту за британскими торговыми судами. Так как Попхэм остался в Лондоне, а Дин занялся перевозкой армии Кромвеля в Ирландию, задача очистить Ла-Манш и Ирландское море от роялистов легла на Блейка. Весь конец весны и все лето Блейк и его 10 кораблей блокировали эскадру Руперта в Кинсейле (Ирландия).
    Хотя Блейк стал флотоводцем достаточно поздно, он обнаружил, что новая служба ему нравится. Летом 1649 года Кромвель предложил Блейку вернуться в армию, предложив ему командование полком и звание генерал-майора. Узнав о предложении Кромвеля, Дин написал Попхэму, что если Блейк уйдет, «я пожелал бы, чтобы его каюту занял такой же честный человек». К счастью для Англии, парламент оставил выбор за Блейком, который заявил, что готов служить в любом качестве, но предпочел бы остаться на флоте. Это решение поставить крест на армейской карьере и посвятить себя флоту принесло Блейку любовь всех моряков.
    В октябре ухудшившаяся погода вынудила Блейка искать убежища в гаванях южного Уэльса, и Руперт воспользовался его уходом, чтобы сбежать. Хотя блокада Блейка не привела к уничтожению маленького флота Руперта, она в значительной мере помогла войскам Английской республики покорить Ирландию, так как отдала море в их распоряжение. Она же спровоцировала восстания в пользу парламента в Корке и Югале. В течение следующих нескольких недель намерения коварного принца оставались неизвестны. Эскадра под командованием Блейка и Дина крейсировала возле мыса Лендз Энд, полагая, что Руперт направится к островам Силли, все еще находившимся под контролем роялистов. Однако наконец пришло сообщение, что Руперт находится в Португалии, и в начале 1650 года парламент отправил Блейка в погоню за ним.
    Блейк отплыл в Португалию, имея около дюжины кораблей и несколько мелких судов. С большой радостью он обнаружил Руперта в устье реки Тахо. Решив, что «король Португалии не станет возражать против уничтожения пирата», Блейк начал готовиться сделать это. Однако очень скоро он узнал, что ошибался в своих предположениях. Король взял роялистскую эскадру под свою защиту. После долгой заминки парламент разрешил блокадной эскадре перейти к более действенным мерам, чем дипломатические переговоры, и начать захваты португальских кораблей. Блейк и Попхэм, который привел из Англии подкрепления, проделали прекрасную работу. Они захватили 14 из 23 торговых судов конвоя, идущего из Бразилии. Их успех поставил Англию и Португалию на грань войны, однако король Иоанн сдался и приказал роялистам уходить. В начале осени, когда блокирующая эскадра временно покинула свое место, Руперт выскользнул из устья Тахо и проскочил в Средиземное море.
    Блейк бросился в погоню. Он загнал часть кораблей Руперта в Картахену и там сжег. 3 уцелевших корабля принца добрались аж до Тулона. Необходимость пополнить запас продовольствия вынудила Блейка вернуться в Картахену, где он получил приказ возвращаться домой. Прибыв в Англию 20 февраля 1651 года, Блейк был встречен как герой. Он получил благодарность парламента и награду в 1000 фунтов за услуги, оказанные государству. Но Блейк прославился не только дома. Его действия у берегов Иберийского полуострова прославили его и за границей.
    Единственными британскими территориями, оставшимися в распоряжении роялистов, были острова Силли и Джерси. Задача захватить их была поручена Блейку. Весной 1651 года он начал операцию против Силли, и столица архипелага капитулировала 13 июня. Захват Джерси был отложен, так как в сентябре пришлось отражать высадку молодого короля Карла II в Вустере. Однако к концу года сдались и эти острова. Ликвидация последних сил роялистов на английской земле стала важным этапом морской карьеры Блейка.
    Когда в мае 1651 года Дин вернулся на армейскую службу, а в августе умер Попхэм, парламент не сразу стал искать им замену. Вероятно, он полагал, что иметь 3 морских генералов больше не нужно. Несколькими эскадрами, которые были созданы для отражения угроз роялистов и контроля за водами вокруг Англии, вполне могли командовать вице- и контр-адмиралы. В результате Блейк остался единственным генералом и верховным командующим на море. Он оставался им до самой своей смерти.
    Положение и репутация Блейка были очень высоки как в Англии, так и за рубежом. Впервые он был избран в Государственный Совет, исполнительный орган парламента, хотя он предпочел остаться довольно пассивным политиком, что было выражением его отношения к политике в целом. Впрочем, обострение отношений между Англией и Соединенными Провинциями сделало пребывание Блейка на суше недолгим. В марте 1652 года правительство поручило Блейку подготовку кораблей для летней кампании «в случае возникновения чрезвычайной ситуации».
    Очистив Британские острова от роялистов, парламент не стал тратить время попусту и вознамерился вырвать прибыльную европейскую морскую торговлю из рук Голландской республики. В 1651 году был принят первый Навигационный Акт, нацеленный против голландского господства в торговле. Он запрещал импорт товаров на кораблях любых иностранных держав. Вдобавок парламент вытащил на свет уже подзабытые претензии на господство в Дуврском проливе и Ла-Манше. Командиры английских военных кораблей должны были требовать от иностранных судов спускать флаг при встрече с англичанами. Это требование оказалось искрой в пороховой бочке. Началась война между двумя протестантскими республиками.
    Хотя британский флот в начале 1652 года и не был окончательно готов к войне, он все-таки был лучше оснащен, лучше обеспечен и имел лучших командиров, чем в конце прошлого столетия. Англия имела огромное преимущество в географическом положении, так как нависала над всеми голландскими торговыми маршрутами. Зато голландцы были связаны необходимостью организовывать постоянное сопровождение своих многочисленных торговых судов через проливы. Вдобавок Голландию раздирали политические споры между республиканцами и оранжистами, сепаратизм правительств отдельных провинций и неприязнь между отдельными адмиралтействами, что давало англичанам дополнительные преимущества. То, что война оказалась тяжелой, целиком объясняется стойкостью голландских моряков и талантом их командиров — Маартена Тромпа и Михаэля де Рейтера.
    В мае Блейк отплыл из Даунса вместе с флотом из 25 кораблей на запад вдоль побережья Англии к Раю. 28 мая голландский флот примерно из 40 кораблей под командованием Тромпа появился возле Дувра и стал на якоря. Отношения между двумя странами были крайне напряженными, так как несколько дней назад уже имели место стычки между английскими и голландскими кораблями в Ла-Манше. 29 мая примерно в 17.00 Тромп повел свой флот вдоль побережья Англии, демонстративно нарушая требование англичан спускать флаг. Чтобы подтолкнуть голландцев признать превосходство англичан, Блейк дал 2 предупредительных выстрела под нос кораблю Тромпа. На третий выстрел Тромп ответил полновесным бортовым залпом. Начался бой.
    Корабли Тромпа, вступившие в сражение без всякого строя, вскоре скучились вокруг флагмана Блейка корабля «Джеймс», который оторвался от остального флота. Для Блейка наступило тяжелое время. Хотя «Джеймс» был построен крепче, чем голландские корабли, он получил значительные повреждения, и на нем погибли 40 человек, прежде чем подоспели остальные британские корабли и тоже вступили в бой. Одновременно британская эскадра в Даунсе спешно снялась с якорей и напала на голландский арьергард. Бой продолжался около 4 часов до наступления темноты, и Тромп, потеряв 2 корабля, был вынужден отойти. С рассветом голландцы решили бой не возобновлять и предпочли отойти на восток.
    Так как война стала реальностью, Блейк провел значительные реформы в методах командования флотом, в их числе были и меры, направленные на повышение профессионализма морских сил. До сих пор флоты состояли из кораблей, принадлежавших монарху или государству, и пополнялись по мере необходимости арендованными или реквизированными торговыми судами. Большая часть этих кораблей оставалась под командованием своих шкиперов, которых обычно больше всего заботила сохранность своего имущества. Поэтому они старались избегать любых опасностей. Блейк в бою не раз сталкивался с возникающими из-за этого проблемами, и по его настоянию правительство начало назначать своих офицеров командовать частными судами.
    Показав, что война имеет чисто коммерческий характер, парламент приказал Блейку захватить как можно больше голландских торговых судов, так как было ясно, что они, не подозревая о начале войны, будут возвращаться домой и превратятся в легкую добычу. В начале июля 1652 года Блейк отплыл на север, чтобы перехватить конвой из Голландской Ост-Индии, который шел северным маршрутом вокруг Шотландии, а также чтобы атаковать голландские рыболовные флотилии в Северном море. Он добился большого успеха, захватив 15 судов из состава конвоя. Блейк также заставил голландских рыбаков выкинуть за борт весь улов сельди и отправил их домой с пустыми руками. Тромпу пришлось выйти в море, чтобы встретить уцелевшие суда и отогнать Блейка. Однако сильный шторм не дал двум флотам встретиться, и Тромп вернулся назад, попав под огонь критики, так как экономическое положение Голландии начало ухудшаться. В результате он был отстранен от командования.
    В конце лета и осенью 1652 года Блейк крейсировал у голландского побережья, надеясь перехватить другой голландский флот, который возвращался из Ла-Манша под командованием адмирала де Рейтера. Это ему не удалось, и де Рейтер благополучно проскользнул в свои порты под прикрытием плохой погоды. Голландский флот был приведен в порядок и получил подкрепления, поэтому вскоре он вышел в море, чтобы сразиться с англичанами. Голландцами командовал адмирал Витте Корнелисзон де Витт, к которому вскоре присоединился де Рейтер.
    Флоты противников состояли примерно из 65 кораблей каждый. Они встретились 8 октября у Кентиш Нок, так называлась мелководная северная часть устья Темзы. Бой начался после полудня и продолжался до наступления темноты. Ни одна из сторон не построила настоящей линии кордебаталии. Вместо этого отдельные корабли или, в лучшем случае, мелкие группы кораблей устраивали поединки между собой. Более крупные, более сильно вооруженные британские корабли с более агрессивными капитанами контролировали ход боя. Голландские корабли или «масленки», как их презрительно называли англичане, вели себя довольно нерешительно, что было следствием разногласий между командующими, которые подчинялись различным адмиралтействам. Когда на рассвете выяснилось, что голландцы потеряли 3 корабля, а остальные получили значительные повреждения, они не стали возобновлять бой.
    Блейк отправил парламенту письмо с описанием хода сражения. В нем он старался убедить правительство как можно быстрее отремонтировать корабли и пополнить припасы, что позволило бы развить успех, полностью разгромив голландский флот. Однако правительство отказалось последовать его советам, ошибочно приняв небольшой успех за решающую победу. По его приказу флот Блейка был распущен, а он сам остался с 40 кораблями охранять Ла-Манш, испытывая нехватку боеприпасов и продовольствия.
    После поражения де Витта голландцы снова поставили командующим флотом Тромпа. Осенью 1652 года они были заняты подготовкой флота из 80 кораблей, чтобы провести конвой из нескольких сотен торговых судов в Ла-Рошель и вернуть обратно другой конвой. Чтобы успешно выполнить свою миссию, Тромп должен был разбить Блейка, который тогда стоял в Даунсе. Силы англичан значительно уступали противнику. В декабре Тромп вышел в море, имея огромный флот из 450 торговых и военных кораблей. Узнав о выходе голландцев, Блейк собрал военный совет. Его офицеры поддержали желание своего командующего атаковать противника. Вероятно, Блейк не подозревал, насколько сильнее противник, до того момента, как два флота встретились. Однако никакие обстоятельства не могли остановить его, и 10 декабря начался бой в Данджнесса, примерно в 30 милях вниз по берегу от Дувра. Он оказался самым жарким из сражений этой войны.
    Флоты противников вели бой двумя параллельными колоннами. К наступлению ночи англичане потеряли 6 кораблей, а еще несколько, в том числе флагман Блейка, получили тяжелые повреждения. Крайне неохотно Блейк прекратил сражение и под прикрытием темноты стал на якорь возле Дувра. Тромп не смог догнать Блейка из-за встречных ветров и остался у французского побережья. В течение следующих нескольких недель, благодаря присутствию Тромпа, голландские корабли беспрепятственно проходили Дуврским проливом.
    Корабли Блейка сражались отважно, несмотря на превосходство противника, однако ему показалось, что несколько кораблей намеренно держались поодаль. В своем рапорте правительству Блейк указал на это. Он писал, что наблюдается серьезный «упадок духа не только на торговых судах, но и на государственных кораблях». Блейк утверждал, что причиной этого является использование большого числа торговых судов в качестве военных кораблей. Излив душу, Блейк все-таки принял ответственность за поражение на себя и просил правительство «подумать о том, чтобы освободить меня, вашего недостойного слугу, от обязанностей, которые слишком тяжелы для меня…» Он добавил, что считает двух вновь назначенных морских генералов достойными людьми.
    К началу войны Роберт Блейк был единственным морским генералом. Вероятно, парламент предполагал, что исход войны быстро решится в одном большом сражении. Но дела пошли иначе. К осени 1652 года флот слишком увеличился, чтобы один человек мог контролировать действия всех отдельных эскадр. За 4 дня до боя у Данджнесса парламент подтвердил полномочия Блейка и назначил морскими генералами Ричарда Дина (во второй раз) и Джорджа Монка.
    Данджнесс стал серьезной неудачей для англичан, но парламент не потерял веры в Блейка. Его отставка не была принята, и ему были присланы выражения полного доверия. В течение следующих нескольких недель все 3 морских генерала занимались оснащением флота. В начале февраля 1652 года парламент поблагодарил их за возвращение флоту боеспособности в столь короткое время.
    В этот период Блейк показал, что его административные способности не уступают военным. Многие реформы Блейк проводил лично, и последующие успехи показали, что он шел правильным путем. Особенно Блейка беспокоило положение простых моряков. В декабре 1652 года он информировал правительство о потребностях флота и упомянул «недостатки и ошибки, особенно неудовлетворенные потребности моряков». Через неделю он написал парламенту, чтобы тот
    «использовал как можно быстрее все возможные средства для усиления флота. Его потери в матросах очень велики если не будет принято мер для скорейшей выплаты жалования и вербовки нового пополнения, мы вскоре окажемся в плачевном состоянии. Они требуют денег и отказываются сражаться».
    Блейк отмечал, что голландским матросам платят больше, чем английским, которые «вынуждены стиснуть зубы и смирить гордость, которая в иных обстоятельствах могла бы принести много пользы государству».
    Увеличение численности и улучшение качества британского флота сказались немедленно. К середине февраля 1653 года примерно 75 кораблей были подготовлены к выходу в море, чтобы встретить флот Тромпа, который должен был прибыть в Ла-Манш из Ла-Рошели, сопровождая большой конвой. Последовавшее сражение, известное как бой у Портленда, длилось 3 дня — с 28 февраля по 2 марта. Первый день, несмотря на отвагу, проявленную обоими противниками, закончился безрезультатно. Тромп приказал конвою следовать в Голландию, а сам с флотом прикрывал его отход. Второй день превратился в погоню в Ла-Манше. Англичане пытались прорвать строй голландского флота и добраться до торговых судов. Когда утром третьего дня Блейк снова атаковал Тромпа, у того осталось не больше 30 боеспособных кораблей из 70, имевшихся в начале боя, но даже у них не хватало боеприпасов. Поэтому, когда быстроходные английские фрегаты атаковали хвост голландского конвоя, Тромп мало что мог сделать. С наступлением темноты бой завершился, и Англия могла праздновать крупную победу.
    Всего голландцы потеряли 11 кораблей, 30 торговых судов и 2000 человек. Англичане потеряли 1 корабль и 1000 человек. Пострадал и сам Блейк, раненный в бедро. Когда его доставили в Портленд, он находился в очень плохом состоянии, и командование флотом перешло к Монку. Поползли слухи, что состояние здоровья Блейка помешает ему снова выйти в море.
    Когда Блейк немного оправился и смог перенести небольшое путешествие, его перевезли в Вестминстер. Он прибыл туда 20 апреля 1653 года, как раз в тот день, когда Оливер Кромвель распустил «охвостье» Долгого парламента. Приезд Блейка породил слухи, что он выступил против действий Кромвеля. Некоторые историки полагают, что так и было, но большинство современных биографов адмирала отмечают, что в действительности Блейк приветствовал установление нового режима, так как надеялся на усиление гражданской власти. Имеющиеся свидетельства, точнее их отсутствие, показывают, что, если Блейк и был недоволен разгоном «охвостья», он воздержался от выступлений по этому поводу, принял свершившееся как факт и предпочел служить новой власти. Хотя мы не имеем доказательств, что Блейк поддерживал ее, прекрасно известно, что он заявил: «Не дело моряка обсуждать государственные дела. Он должен помешать иностранцам надуть нас».
    К концу весны голландцы привели в порядок свой флот и совершили короткую вылазку, чтобы провести домой несколько торговых судов и атаковать британское судоходство. Более 100 кораблей под командованием Ричарда Дина и Джорджа Монка расположились у Норт Форланда, чтобы встретить неприятеля. В течение мая Блейк, выздоровление которого затянулось, делал все возможное, что позволяло его состояние, чтобы как можно быстрее вывести в море весь британский флот, чтобы превосходство в силах принесло англичанам победу. Узнав, что голландцы вышли в море, он прибыл на борт своего нового флагмана «Эссекс», стоящего на Темзе.
    Прежде чем на сцене появился Блейк со своей эскадрой из 18 кораблей, 12 июня начался бой на банке Габбард. Его прибытие во второй половине дня решило исход боя, и на следующее утро голландцы отошли к Фламандским отмелям, потеряв 20 кораблей и почти 1400 человек. Англичане потеряли 1 корабль и почти 400 человек, в том числе морского генерала Ричарда Дина.
    Монк и Блейк немедленно установили блокаду голландского побережья. Вскоре стало ясно, что Блейк еще не выздоровел, и в начале июля ему снова пришлось сойти на берег. Один чиновник пишет, что нашел генерала
    «очень слабым, страдающим от болей в голове и левом боку. Это вызвало у него лихорадку, усугубленную камнями в мочевом пузыре, поэтому он не имеет ни минуты покоя ни днем, ни ночью и продолжает жалобно стонать».
    Снова поползли слухи, что Блейк, даже если выздоровеет, не сможет больше командовать флотом. Началось обсуждение его возможных преемников.
    Блейк был слишком болен, чтобы участвовать в последнем крупном сражении этой войны — бое у Шевенингена в начале августа 1653 года. Монк одержал победу, и в этом же бою погиб старый противник Блейка — Тромп. В сентябре Блейк вернулся на флот, однако война уже закончилась. 15 апреля 1654 года был подписан мир.
    Первая Англо-голландская война и роль, которую в ней сыграл Блейк, занимают особое место в британской истории. Англия захватила в 4 раза больше призов, чем потеряла, и начала свое восхождение к вершинам морского господства. Война также дала толчок развитию британского флота. Вероятно, самым значительным событием стало появление в 1653 году «Инструкций по наилучшему управлению флотом в бою». Этот документ стал первой попыткой сформулировать тактическую доктрину, рекомендовал использовать строй кильватерной колонны и атаковать с наветренной стороны.
    После окончания войны у Англии остался флот из более чем 150 кораблей. Кромвель, который стал верховным правителем в качестве Лорда-Протектора, решил использовать эту силу главном образом против исконного врага Англии — католической Испании. Атаковав ее богатую вест-индскую торговлю, Кромвель надеялся перехватить поток драгоценных металлов, идущий из Нового Света, и таким образом улучшить тяжелое финансовое положение, в котором оказалась Англия. Кроме того, эти действия должны были восстановить репутацию Британии как лидера протестантского мира.
    Прошло всего 2 месяца после окончания Голландской войны, и Кромвель собрал в Даунсе большой флот. Одна его часть должна была направиться в Вест-Индию, вторая — на Средиземное море. Он решил, что флотом, предназначенным для атаки Вест-Индии (так называемый «Западный проект»), должен командовать Уильям Пенн. Блейк должен был командовать флотом, отправленным на Средиземном море для восстановления там английского престижа. Испанцы, французы и берберийские корсары использовали то, что флот республики увяз в войне с голландцами, и нанесли тяжелый урон английскому судоходству. Оба флота вышли в море без формального объявления войны, так как англичане надеялись собрать богатый урожай раньше, чем противник успеет отреагировать.
    После обычных задержек с доставкой припасов Блейк с 27 кораблями покинул Даунс в середине октября 1654 года. Он направился к Сардинии, надеясь перехватить французскую эскадру, которая находилась возле Сицилии. Однако 14 декабря Блейк узнал, что его противник вернулся в порт. Он зашел в Ливорно, где получил инструкции постараться убедить тунисского дея освободить английских пленников и прекратить захваты британских торговых судов. Хотя Тунис, как и остальные государства Берберии, формально находился под властью турецкого султана, практически он во всех отношениях являлся независимым государством. В течение нескольких столетий деи пополняли свою казну, требуя плату от морских держав за то, что воздерживались от атак принадлежащих им судов. Сначала английские суда находились под защитой договора от 1646 года, но постепенно он потерял силу.
    Узнав, что в Тунисе собираются корабли для отправки их султану, Блейк спешно вышел из Ливорно и прибыл к берегам Туниса 18 февраля 1655 года. Оказалось, что тунисская эскадра — не более чем призрак. Тогда Блейк безуспешно попытался начать переговоры с деем. Вынужденный отойти для пополнения запасов, Блейк нашел в Порто-Фарина 9 тунисских галер. Они стояли на берегу, совершенно не готовые к плаванию. Но их прикрывали пушки замка и нескольких береговых батарей. Решив, что атака этих галер обойдется ему слишком дорого, Блейк ушел в Кальяри за продовольствием, оставив 7 кораблей блокировать Туниссский залив. В конце марта Блейк вернулся к Тунису, полный решимости «завершить там все дела». Вторая попытка переговоров с деем завершилась таким же провалом, как и первая. Взбешенный «наглостью и оскорблениями», Блейк созвал военный совет, который решил атаковать галеры в Порто-Фарина.
    Прибыв к гавани во второй половине дня 13 апреля, Блейк обнаружил, что корабли «лежат на берегу под защитой батарей на расстоянии пистолетного выстрела от моря. Берег ощетинился мушкетами, примерно 60 орудий торчат со стен замка и верков батарей». Отдавшись на божью милость, Блейк атаковал на следующее утро. Он вошел в гавань с легким западным бризом и поставил на якорь все свои 16 кораблей на расстоянии мушкетного выстрела от стен замка, после чего открыл по нему жаркий огонь.
    Судьба улыбнулась англичанам. Блейк писал: «Господь был к нам милостив, послав ветер с моря, который нес дым на них, сделав нашу задачу более легкой». После 5-часового боя орудия замка были приведены к молчанию. Пока дым продолжал окутывать береговые батареи, шлюпки доставили на берег английский десант, который сжег все 9 галер. Их экипажи в панике бежали. В 11 часов вечера британская эскадра покинула гавань. Блейк потерял 25 человек убитыми и 40 ранеными. В своем отчете о бое генерал с почтением отзывается о воле провидения. Он пишет:
    «Следует отметить, что вскоре после того как мы ушли, поднялись сильный ветер и волны. Штормило много дней, поэтому мы не смогли бы выполнить свою задачу, если бы господь не даровал нам достаточно времени для ее завершения».
    Сразу после своего триумфа Блейк попытался перехватить богатый испанский флот из Ла-Платы, который, как он полагал, следует в Кадис. Став на якорь возле Роты 1 июня, он получил приказ помешать флоту, стоящему в Кадисе, отплыть в Вест-Индию. Хотя Блейк получил из Англии небольшое количество провизии, к началу июля 1655 года на кораблях едва не начался голод, вдобавок им требовался ремонт. Не получая известий о флоте из Ла-Платы, Блейк направился в Лиссабон, отправив в Лондон требование срочно прислать необходимые припасы, без которых он будет вынужден вернуться в Англию. В середине сентября, так ничего и не получив, он направился домой.
    И флот Блейка, и флот Пенна вернулись в Англию осенью 1655 года. По мнению Кромвеля, никто из них не выполнил свои задачи. «Западный проект» не захватил Картахену, а Блейк не перехватил флот из Ла-Платы, хотя это было одной из его основных задач. Походило на то, что попытка Лорда-Протектора начать морскую войну против Испании завершилась ничем. Кромвель был так разозлен неудачей экспедиции к Картахене, что заключил Пенна в Тауэр.
    К зиме 1655 года Блейк остался единственным морским генералом, находившимся на службе. После недолгого пребывания в Тауэре Пенн был с позором отправлен в отставку. Джордж Монк стал командующим в Шотландии. Джон Десборо, назначенный морским генералом одновременно с Пенном в декабре 1653 года, оставался на берегу, выполняя различные поручения. Поэтому Кромвель обратился к своему верному сподвижнику Эдварду Монтегю, который командовал полком в «армии нового образца». Хотя Монтегю не имел никакого морского опыта, в начале 1656 года он был назначен морским генералом.
    Тем временем продолжалась подготовка к войне против Испании. Для флота это означало еще одну попытку захватить конвой из Ла-Платы, который должен был прибыть в Испанию летом 1656 года. Успех не только усилил бы влияние Англии на европейскую политику, но и облегчил бы катастрофическое финансовое положение страны. Исчерпав до предела кредиты, испытывая большие трудности при подготовке кораблей, приобретении припасов и вербовке моряков, флот из 50 кораблей под командованием Блейка и Монтегю в марте 1656 года отправился на Средиземное море.
    Прибыв к Кадису в середине апреля, Блейк узнал, что он уже пропустил несколько кораблей из Ла-Платы. Что делать дальше — было неясно. Инструкции Кромвеля не сохранились, но можно предположить, что Блейк и Монтегю получили значительную свободу действий. После того как Блейк провел свой привычный военный совет, он отверг возможность атаки испанских владений в Вест-Индии. Он также высказался против атаки самого Кадиса, так как испанцы значительно укрепили его оборонительные сооружения в предвидении как раз такой возможности. Единственное, что им оставалось — установить блокаду порта и ждать прибытия флота из Ла-Платы. Блейка должна была испугать перспектива долгой блокады, которая в середине XVII века была еще совершенно новым делом для флота. Особенно трудной она стала бы потому, что его флот не имел передовой базы, а доставка снабжения из Англии была поставлена очень скверно.
    Летом 1656 года Блейк разделил свой флот на несколько отрядов. Одна эскадра под командованием капитана Ричарда Штайнера оставалась возле Кадиса, чтобы караулить испанский флот из Ла-Платы. Другие эскадры, под командованием Блейка и Монтегю, совершали рейды против испанского судоходства — на север до Виго и в Средиземное море до Малаги — или посещали дружественные порты Танжер и Лиссабон в поисках провизии. Когда Блейк и Монтегю находились в Лиссабоне, счастье, наконец, соизволило улыбнуться англичанам. Эскадра Штайнера встретила маленький испанский флот из 7 кораблей, возвращающийся из Вест-Индии, захватила 2 корабля и еще 2 потопила. Остальные укрылись в Кадисе. Хотя большая часть сокровищ пошла на дно вместе с потопленными кораблями, испанцы получили очень серьезный удар.
    Тем временем Блейк и Монтегю отправили письмо Кромвелю, прося разрешения направить на зиму крупные корабли в Англию. В конце августа Кромвель разрешил им это, уверенный, что испанцы не посмеют выйти в море зимой. Разумеется, Блейк предпочел остаться у вражеского побережья, оставив себе 20 кораблей. Монтегю с 12 кораблями отправился домой. Он прибыл в Англию в начале октября, привезя письмо Блейка с настоятельной просьбой наладить, наконец, доставку припасов на флот.
    От пленных, захваченных Штайнером, Блейк узнал, что в Мексике ожидает отправки большой груз пряностей, а еще более крупный и богатый флот из Ла-Платы прибудет в начале следующего года. Генерал понял, что испанцы не пойдут прямо в Кадис, не удостоверившись сначала, что путь свободен и англичан поблизости нет. Он решил, что вместо этого они зайдут в обычный порт, где смогут получить информацию о противнике. Блейк пришел к выводу, что самым вероятным таким портом является Санта-Крус де Тенерифе на Канарских островах. Тем временем перед ним встал во весь рост мрачный призрак еще одной блокадной зимы, которая могла оказаться еще хуже из-за нерегулярных поставок свежей провизии. В течение следующих месяцев флот Блейка крейсировал между мысом Сент-Винсент и Ла-Маншем. У Кадиса дежурила лишь маленькая эскадра. Здоровье генерала продолжало ухудшаться. Его мучили старая рана ноги и камни в мочевом пузыре.
    В начале 1657 года Блейк получил известие, что ожидается скорое прибытие флота из Ла-Платы. Английское торговое судно видело этот флот к западу от Канарских островов, а в середине апреля еще одно сообщение подтвердило догадку Блейка. Испанский флот действительно зашел в Санта-Крус и там ожидал новостей о действиях английского флота, перед тем как проделать последний отрезок пути.
    24 апреля Блейк направился к Тенерифе и прибыл туда через 4 дня. Атака порта была сложной проблемой. Гавань представляла собой полукруглый залив глубиной около 1,5 миль. Каменный мол прикрывал ее со стороны моря, образуя укрытие, за которым корабли могли спокойно разгружаться. Город и порт защищали 2 больших форта, связанных по берегу моря редутами и брустверами, за которыми могли укрываться орудия и мушкетеры. Различные отчеты дают разные сведения о числе испанских кораблей, но все они сходятся в том, что более мелкие корабли (вероятно, 7) стояли в глубине бухты, 6 или 7 более крупных галеонов стояли мористее, но все равно под защитой укреплений. Они были выстроены кильватерной колонной, их артиллерия прикрывала вход в бухту. Все испанские корабли выгрузили золото и серебро на берег для большей сохранности.
    Посовещавшись со своими капитанами, «что следует предпринять», и «обратившись к богу с горячей молитвой о помощи», Блейк решил атаковать. Он собирался использовать ту же тактику, что и в Порто-Фарина. Плохое здоровье обычно лишает флотоводца или полководца отваги. Но полумертвый Блейк оказался исключением. Он принял совершенно беспрецедентное решение — атаковать европейский флот, стоящий в укрепленной гавани. Это свидетельствует о его решимости послужить Англии и о твердой вере в свое предназначение как божьего инструмента. Он ждал только морского бриза, который позволил бы ему войти в гавань. Одновременно этот ветер понес бы пороховой дым на берег, ослепив его противников. После уничтожения противника он должен был с помощью верпов выйти из гавани. 30 апреля его терпение было вознаграждено.
    Блейк по совету кого-то из своих капитанов разделил флот на 2 эскадры. Первая из 12 фрегатов под командованием Ричарда Штанейра маневрировала между двумя граппами испанских кораблей, ведя огонь по береговым батареям и фортам. Примерно через час корабли Штайнера стали на якоря на расстоянии 3 кабельтовых от берега и буквально на дистанции пистолетного выстрела от испанских кораблей. Однако англичане предусмотрительно оставили достаточно места для маневра. Теперь испанские корабли прикрывали их от огня с берега. Перелеты могли поразить большие галеоны, а недолеты — малые корабли. Англичане могли полностью использовать превосходство своей артиллерии, и они обрушили сокрушительный огонь на малые испанские корабли. Через 3 часа после того как англичане вошли в бухту, все малые испанские корабли либо горели, либо сдались.
    Вторая английская эскадра из 12 фрегатов под командованием самого Блейка разделила огонь между испанскими галеонами и главным фортом. Вскоре после полудня береговые батареи почти умолкли, а галеоны загорелись. 2 испанских флагманских корабля взорвались один за другим. Примерно в 16.00 флот Бейка приступил к тяжелой работе по заведению верпов, чтобы выбраться из гавани. Эту операцию усложняли попытки некоторых капитанов буксировать за собой захваченные призы. Блейк был вынужден отправить непослушным подчиненным 3 приказа подряд, требуя сжечь испанские корабли. Он понимал, что попытка увести с собой призы лишь затруднит отход флота.
    Хотя Блейк, к своему огромному разочарованию, так и не сумел захватить сокровища, этот бой завершился потрясающим успехом английского флота и лично Блейка. Испанская эскадра была уничтожена полностью, тогда как англичане не потеряли ни одного корабля, хотя некоторые из них получили серьезные повреждения. По английским отчетам, погибли 60 человек, еще 120 были ранены.
    Известие о победе разлетелось очень быстро. Парламент сразу назначил 16 июня днем Благодарения и выделил в награду Блейку драгоценности стоимостью 500 фунтов. Кромвель написал Блейку, что вся Англия «должна денно и нощно горячо благодарить бога, избравшего вас для выполнения своей воли, ибо он помог вам, даровав мудрость замысла и отвагу исполнения…» Даже находившиеся в изгнании роялисты восхищались этой победой английского оружия. Кларендон писал, что весь
    «бой был таким чудесным, что все люди, которые были знакомы с этим местом, пришли к выводу, что ни один здравомыслящий человек, каким бы отважным он не был, не сумел бы сделать это. Если испанцы утешали себя мыслью, что они сражаются, как дьяволы, а не как люди, нашелся человек, который перещеголял их даже в этом».
    Вернувшись к берегам Испании, Блейк получил инструкции от Кромвеля. Он должен был отправить часть флота домой, а остальные корабли разделить для поддержания блокады Кадиса и защиты английского судоходства в районе Ла-Манша. Судя по мрачным отзывам о своем здоровье в письмах, написанных перед атакой Тенерифе, Блейк предвидел свою скорую смерть. Теперь, когда он одержал сокрушительную победу, он мог позволить себе вернуться в Англию. Он все-таки надеялся протянуть достаточно долго, чтобы умереть на берегу. Выбрав корабли и командиров, которые должны были остаться, 17 июля Блейк на «Джордже» отплыл в Англию. Через 4 недели, когда уже показался берег в районе Плимута, он скончался.

4. Михель Адриансзон де Рейтер
Украшение своей эпохи
(1607–1676)

Абрахам ван дер Мор
    Михель Адриансзон родился 24 марта 1607 года в семье бедных родителей во Флиссингене, провинция Зеландия. Его отец, возчик пива, одно время был моряком. Четвертый из 11 детей, Михель был мужественным, предприимчивым и честолюбивым. Позднее он говорил, что в юности «не желал ничего, кроме моря». В 1618 году он поддался этому зову, впервые ступив на палубу корабля в качестве юнги в возрасте 11 лет. Так более чем скромно началась карьера, в ходе которой, если процитировать великолепную биографию де Рейтера, написанную Реверендом Герардом Брандтом спустя всего 10 лет после смерти адмирала, «юнге было суждено подняться по ступеням лестницы к самым вершинам морской службы, испытав все опасности от моря и врагов».
    Большую часть следующих 32 лет будущий адмирал прослужил в торговом флоте. В 1622 году он завербовался артиллеристом в армию, но через несколько месяцев снова вернулся в море. За свое прилежание, хорошее поведение и смелость он становится канониром, боцманматом, боцманом, шкипером торгового судна и, наконец, капитаном собственного корабля. В его морской опыт вошли служба на китобойце (1633 — 35 годы) и недолгая служба капитаном приватира в 1637 году. Впервые он использовал фамилию «Рейтер» в 1633 году, позднее добавив к ней приставку «де». Это было сделано в память об отце матери, который служил в армии кавалеристом — «ruiter».
    В этот период плавать по морю — часто означало сражаться, и шкипер де Рейтер получил свою долю военных приключений. Молодым моряком он был ранен в голову и попал в плен к испанским приватирам в Бискайском заливе. Попав на берег, он бежал вместе с двумя другими моряками и пробрался по суше домой через всю Францию. Позднее в качестве капитана корабля он показал себя отважным, но благоразумным командиром. Подводя итог этой фазы карьеры де Рейтера, Брандт пишет: «Его осторожность, отвага и везение, или, говоря более христианским языком, божественная поддержка, всегда благоприятствовали ему, позволяя добиваться хороших результатов и избавляя его от величайших опасностей».
    В декабре 1640 года, после 60 лет оккупации, Португалия восстала против исконного врага Нидерландов — Испании. Генеральные Штаты решили послать на помощь инсургентам 20 кораблей. «De Haze»[6] шкипера де Рейтера был зафрахтован адмиралтейством Зеландии для участия в этой экспедиции. Сам де Рейтер был избран контр-адмиралом маленького флота. Это назначение подтвердило высокую репутацию, которую он успел приобрести. Попытка перехватить конвой из Ла-Платы привела к нерешительному бою у мыса Сент-Винсент с превосходящими силами испанского флота. Однако вскоре начались колониальные проблемы, которые вынудили Голландию прекратить помощь португальцам. Де Рейтер об этом не сожалел. Хотя он сам действовал очень хорошо, ему не понравились действия военного флота, и после возвращения домой в 1642 году он с удовольствием возвращается к карьере торговца.
    Де Рейтер был не только хорошим моряком, он оказался неплохим дельцом. К 1652 году он добился некоторых успехов. В январе этого года он женился в третий раз (перед этим дважды овдовев) и решил, что наступило время расстаться с морем. Судьба решила иначе.
    Годом раньше англо-голландское торговое соперничество привело к тому, что британский парламент принял Первый Навигационный акт, направленный против голландской торговли. Летом 1652 года началась война. Голландская республика быстро поняла, что на карту поставлено все ее будущее. В результате началось спешное строительство военного флота и вербовка способных моряков. Люди с таким богатым опытом, как де Рейтер, были нужны на квартердеке, и совет провинции Зеландия обратился к нему с просьбой поступить на службу во флот.
    Сначала шкипертвердо отказался, у него были собственные планы. Однако власти продолжали настаивать, взывая к его патриотизму в самых льстивых выражениях. Де Рейтер был глух к лести, но призыв к патриотизму не мог оставить его равнодушным. Впервые выйдя в море в качестве капитана военного корабля в 1641 году, он писал: «Я буду действовать искренне, как честный капитан, в надежде, что бог благословит работу, ради которой мы посланы во имя нашей дорогой Отчизны». Его преданность «Отчизне» оставалась непоколебимой. Хотя де Рейтер знал, что состояние военного флота значительно улучшилось, в основном усилиями Маартена Харпертсзона Тромпа, он предвидел «будущие несчастья, внешние и внутренние». Внешние — потому что британские корабли были крупнее, более многочисленны и более сильны, чем голландские. Английские моряки были лучше обучены и более опытны в боях. Внутренние — потому что страну разъедали противоречия, в основном между дворянским регентским советом, который возглавляли братья Иохан и Корнелис де Витты, и простым народом, который желал правления Оранского дома. Последний штатгальтер Вильгельм II скончался в начале 1650 года, оставив после себя маленького сына принца Вильгельма III. Регенты, которые жаждали власти, не желали назначения нового штатгальтера. Они отвергли предложение Оранского дома назначить молодого принца генерал-капитаном и генерал-адмиралом, чтобы кто-то из представителей Оранской династии управлял от его имени, пока Вильгельм не достигнет совершеннолетия. Эти раздоры мешали подготовке флота, который сохранял сентиментальную верность Оранскому дому.
    Наконец де Рейтер поддался на убеждения и согласился совершить одно плавание, хотя, как он писал, «с большой неохотой и беспокойством». В результате 29 июля 1652 года совет провинции назначил «нашего дорогого верного капитана Михеля де Рейтера за его особые качества и его проверенную верность, отвагу и опыт в морской войне» вице-коммодором. Это не было постоянное звание, он давалось главному помощнику вице-адмирала Витте де Витта в составе флота под командованием Маартена Тромпа.
    Для де Рейтера начинающаяся кампания стала началом череды боев, которая тянулась более двух десятилетий. По словам Брандта:
    «Его несравненная отвага, которую он продемонстрировал перед лицом смертельных опасностей и самых трудных испытаний, его исключительная осторожность (эти два величайших воинских таланта) стали видны и друзьям, и врагам в семи войнах, более чем 40 стычках и 15 крупных морских сражениях, в 7 из которых он был командующим».
    Первое из этих сражений произошло 26 августа 1652 года возле Плимута, когда де Рейтер отразил попытку англичан перехватить направляющийся на запад конвой, шедший под его эскортом. В 1652 году он командовал арьергардом голландского флота во всех трех крупных сражениях этого года: Трехдневном бое (28 февраля — 2 марта), бое на банке Габбард (12–13 июня) и бое у Шевенингена (8 — 10 августа), где нашел свою смерть Тромп. Бой у Шевенингена стал последним крупным морским сражением войны, которая в апреле 1654 года завершилась подписанием Вестминстерского мира.
    11 ноября 1653 года де Рейтер получил звание вице-адмирала Амстердамского адмиралтейства. На сей раз он решил остаться на службе после заключения мира и в последующее десятилетие он участвовал в экспедициях в Балтийское море, Северную Атлантику и Средиземное море, чтобы защищать голландские интересы в войнах со Швецией, Португалией и берберийскими государствами. В 1660 году он получил датское дворянство в награду за свое участие в захвате союзниками у шведов в прошлом году острова Фёнен.
    Как мы видим из географии действий де Рейтера, морская торговля Голландии быстро оправилась от удара, полученного в Первой англо-голландской войне. Амстердам оставался финансовой столицей Европы, и корабли под трехцветным голландским флагом все еще играли главную роль на мировых торговых путях. Разумеется, это не могло ускользнуть от внимания Англии. В 1660 году республику сменила монархия, была реставрирована династия Стюартов. Однако Карл II, как выяснилось, не меньше Кромвеля желал покончить с голландским торговым превосходством. В 1663 и 1664 годах были отправлены экспедиции, которые, без формального объявления войны, должны были атаковать голландские колониальные владения. Вскоре военные действия перекинулись и на европейские воды, и в январе 1665 года Нидерланды объявили Англии войну.
    Первое крупное сражение Второй англо-голландской войны произошло 13 июня, когда голландский главнокомандующий ван Вассенаар ван Опдам атаковал английский флот герцога Йоркского. Бой завершился катастрофой для голландцев. После 12 часов сражения они были вынуждены бежать, потеряв 17 кораблей и 4000 человек, тогда как англичане потеряли только 1 корабль и 800 человек. Среди убитых оказался главнокомандующий — его флагманский корабль погиб почти со всем экипажем при взрыве порохового погреба. Был убит и второй по старшинству командир — лейтенант-адмирал Эгберт Мюссен Кортенар. Известие об этом поражении, самом серьезном поражении голландцев на море, погрузило всю страну в траур.
    Де Рейтер в начале войны отсутствовал. Он совершал долгое плавание по Средиземному морю, у берегов западной Африки и Америки. Он вернулся домой северным путем — вокруг Шотландии — вскоре после боя у Лоустофта и 6 августа стал на якорь в северном порту Делфзейл. Голландцы обрадовались его возвращению, и в стране снова забрезжила заря надежды. Тысячи людей пришли в порт приветствовать де Рейтера, воздавая ему величайшие почести, когда-либо оказанные адмиралу. Его необычайная популярность усилилась еще и потому, что в отсутствии штатгальтера, в час опасности Голландии просто нужен был человек, вокруг которого можно было сплотиться. Раньше эту роль играли представители Оранской династии. Иохан де Витт для этого не подходил, а вот де Рейтер — вполне.
    Так как решительно никто не сомневался в том, что де Рейтер является самым способным из адмиралов, 11 августа 1665 года он был назначен лейтенант-адмиралом провинции Голландия и главнокомандующим флотом Нидерландов. Последующие события показали, что это был мудрый выбор. В завершающие месяцы кампании 1665 года он провел домой большой конвой Ост-Индской компании, закупоренный в Бергене англичанами. Потом де Рейтер занял позицию возле устья Темзы, обеспечив благополучный переход других голландских торговых судов. В следующем году де Рейтер провел 2 самых жестоких сражения эпохи парусного флота. В Четырехдневном бою (11–14 июня 1666 года) он разбил британский флот под командованием Джорджа Монка (теперь герцога Албемарла) и принца Руперта, захватив или уничтожив 17 кораблей ценой потери 6 своих. Англичане потеряли также 8000 человек, голландцы — 2000. Англичане быстро снарядили новый флот. Монк и Руперт снова встретились с де Рейтером 4–5 августа, в день Св. Джеймса. Оба противника имели примерно по 90 кораблей и 20 брандеров. В основном из-за ошибочных действий голландского арьергарда, которым командовал сын Маартена Тромпа Корнелис, де Рейтер потерпел поражение. Тромп покинул строй, чтобы вести свой собственный бой. Де Рейтер проявил исключительное мастерство и сумел свести потери всего лишь к 2 кораблям, но не смог предотвратить другое несчастье. 8 августа англичане в ходе смелого рейда уничтожили 150 голландских торговых судов, стоявших на якорях у Текселя. Де Рейтер вернулся в море еще до конца месяца, надеясь добиться успеха, который уравновесил бы неудачи, но стечение обстоятельств не позволило флотам противников встретиться в этом году до наступления зимы.
    В это время в голландском городе Бреда начались мирные переговоры. Военные расходы истощили ресурсы обоих правительств, особенно английского. Чтобы сэкономить средства, несмотря на протесты Монка, Карл II приказал разоружить английские линейные корабли, оставив в строю лишь фрегаты для продолжения атак против голландского судоходства. Узнав о таком неожиданном решении, Иохан де Витт решил усилить позицию Голландии на переговорах, нанеся впечатляющий удар: атаковав главную базу британского флота в Чатаме, в устье реки Медуэй.
    В июне 1667 года де Рейтер вышел с Текселя, чтобы реализовать этот смелый план. Он имел 24 линейных корабля, 20 малых кораблей и 15 брандеров. Корнелис де Витт сопровождал адмирала в качестве специального представителя Генеральных Штатов. Их отвага была сполна вознаграждена. 20 июня голландцы захватили форт в Ширнесе, охранявший устье Медуэя и решительно пошли вверх по течению. Они прорвали заграждение, установленное поперек реки в Апноре, и сожгли 8 английских кораблей. Особое удовлетворение им доставил захват флагмана английского флота корабля «Ройял Чарльз». Когда 23 июня голландцы спустились по реке, по словам современного английского историка, они нанесли «один из самых блестящих ударов в истории морской войны, который имел немедленный и очевидный эффект». В Лондоне началась паника, все опасались высадки голландцев. Буквально вся Англия начала требовать немедленного заключения мира.
    В течение следующих недель голландский флот продолжал держаться возле устья Темзы, нервируя англичан. После неудачной атаки форта Лэндпарт возле Гарвича 10–13 июня де Рейтер разделил свой флот на 2 части. Одна эскадра под командованием лейтенант-адмирала Арта ван Неса отделилась, чтобы блокировать Темзу, а сам де Рейтер повел остальные корабли вдоль Ла-Манша, что вызвало панику у населения прибрежных городов. Именно тогда знаменитый английский мемуарист Сэмюэль Пепис подслушал, как один член Совета Адмиралтейства воскликнул: «Ей-богу, я думаю, голландцам помогает сам дьявол!»
    Де Рейтер оставался в Ла-Манше до конца апреля, пока не получил известие о подписании в Бреде мирного договора. Немедленным следствием его рейда в Медуэй стало улучшение условий мира в пользу Голландии. Условия английских Навигационных актов, подрывавшие голландскую морскую торговлю, были облегчены, и каждая сторона сохранила свои колонии, которые были захвачены в ходе военных действий. Так как голландцы захватили значительные территории на западном побережье Африки и в Ост-Индии, они больше выиграли от подобного обмена, хотя потеряли свои владения в Северной Америке, включая город Нью-Амстердам, который англичане переименовали в Нью-Йорк.
    Жизнь де Рейтера вдохновляла многих авторов. Он является одной из самых значительных фигур Золотого века Нидерландов, и о нем мы знаем достаточно много, хотя сведения о годах юности адмирала довольно обрывочны. Брандт, которого больше интересовал де Рейтер-адмирал, иногда рассказывает кое-что о де Рейтере-человеке, его качествах мужа и отца. Поэтому мы знаем де Рейтера несколько лучше, чем остальных персонажей его эпохи. Эта картина никогда не изменялась. В наше время стало обычным принижать память о великих исторических деятелях, доказывая, что они были всего лишь людьми. Однако, насколько известно, его никто не пытался бросить тень на репутацию де Рейтера. Да это никому и не удалось бы, найдись даже подобный безумец. Величайший моряк, когда-либо плававший под голландским флагом, был не только выдающимся адмиралом, но и прекрасным человеком. Любая попытка запятнать его репутацию вдребезги разбивается о факты. Сначала любой историк, который изучает жизнь Михаэля Адриансзона де Рейтера, проходит через период недоверия. Встающая перед ним картина близка к абсолютному совершенству. Однако факты неоспоримы, и они лишь вызывают у исследователя восхищение не только адмиралом, «Правой рукой Генеральных Штатов», но и человеком, в котором голландский народ, признавший его одним из своих величайших сыновей, видит добродетели, достойные всяческого подражания.
    На одном из витражей, установленном в 1966 году в ознаменование 300-летия Четырехдневного боя в Старой Церкви во Флиссингене, где похоронен де Рейтер, можно найти девиз: «Soli Deo Gloria» — «Слава принадлежит одному богу». Никакие другие слова не могут лучше характеризовать де Рейтера. Вся его жизнь является примером глубокой веры и благочестия. Процитируем Брандта: «Среди всех прочих чудесных и достойных вещей в этой жизни является то, что он, которого столь высоко ценили все остальные, столь мало думал о себе самом. Он считал, что не достоин славы за все победы, одержанные под его флагом, и приписывал все свои деяния и успехи богу». Это было действительно так. После своей великой победы у Текселя в 1673 году де Рейтер сказал: «Что я должен говорить? Наши языки не могут изрекать похвалу, но должны вознести благодарность богу за его доброту к нам. Благость его велика. Мы можем лишь надеяться, что нам посчастливится выказать должную благодарность ему». Сегодня можно заподозрить, что подобные речи были не более чем дежурными фразами, не выражающими истинных взглядов человека. Но в течение всей своей жизни де Рейтер ни разу не сказал и не написал ничего, во что не верил бы со всей искренностью. Эта цитата типична. Мы можем привести много подобных ей, они шли из самой глубины его благочестивого сердца и отражали веру, которая ниспослана немногим, даже в более благоговейную эпоху.
    Однако не только благочестие и патриотизм отличали де Рейтера. Документы того времени свидетельствуют о его отваге, милосердии, честности, простоте, самоотверженности и великом таланте командира. Мы будем просто вынуждены прийти к заключению, что эти качества благородной натуры во многом определили ту великую роль, которую де Рейтер сыграл в Золотом веке Нидерландов. Однако благородный человек не обязательно является хорошим адмиралом. Поэтому мы должны бросить взгляд на иные причины величия де Рейтера.
    Прежде всего следует упомянуть его богатый опыт. Он начал свою службу на спардеке и совершил много плаваний простым матросом, поэтому он был хорошо знаком со всеми аспектами жизни простых моряков. Позднее, в качестве шкипера и бизнесмена, он часто использовал врожденную тактичность, чтобы улаживать сложные вопросы с властями за рубежом. Таким образом де Рейтер отточил свое дипломатическое искусство, которое сослужило ему хорошую службу позднее, когда он уже в звании адмирала выполнял различные деликатные дипломатические миссии. Пока де Рейтер был моряком торгового флота и приватиром, он участвовал во многих боях, от абордажных столкновений, когда корабли сходятся бортами, до артиллерийских дуэлей один на один. Когда он еще мальчишкой впервые вышел в море, не существовало реальных различий между торговыми судами и военными кораблями, и методами руководства капитанов. Однако за время жизни де Рейтера сформировалась совершенно специфическая военно-морская тактика, прежде всего в голландском флоте усилиями таких адмиралов-новаторов, как Пит Хейн и Маартен Тромп. Среди прочих тактических новинок они предложили строй кильватерной колонны, бой на параллельных курсах, бой на контркурсах. Де Рейтер начал свою адмиральскую карьеру в переходный период, когда остатки старой тактики еще использовались внутри рамок новой, и новые правильные сражения частенько завершались доброй старой свалкой.
    В качестве командира де Рейтер сполна проявил такие качества характера, как рассудительность и осторожность. В области стратегии он делал все возможное, чтобы держать силы своего флота сосредоточенными. Он был готов пойти на серьезный риск, однако никогда не подвергал флот опасности гибели, так как от сохранности флота зависело существование республики. Принимая решения, он всегда рассматривал все детали стратегической и тактической ситуации. Он мастерски отделял важные факторы от второстепенных, никогда не терял из вида конечную цель и всегда первыми делал самые важные дела. Де Рейтер оценил значение своевременной разведки и постоянно направлял дозорные суда, чтобы собрать как можно больше сведений, что позволяло ему изменять планы в соответствии с изменениями обстановки. Изучение операций де Рейтера также делает ясным, что он уделял большое внимание мобильности, снабжению, внезапности, моральному духу и дисциплине. В этом списке читатель может видеть все основные принципы военного дела, которые адмирал использовал, не вдаваясь в лишнее теоретизирование.
    В области стратегии голландские адмиралы руководствовались инструкциями Генеральных Штатов или их представителей, которые иногда выходили в море вместе с флотом. Де Рейтер часто плавал вместе с такими представителями. Естественно, он сам определял свою стратегию, однако всегда был вынужден подстраиваться под их требования. В качестве главнокомандующего в марте 1666 года он написал письмо Иохану де Витту, в котором с присущей ему скромностью просит регента иногда давать ему советы, так как, будучи назначенным на столь высокий пост, он считает себя «совершенно неискушенным в государственных делах». Витте де Витт прислал ему план морской кампании против Англии, однако он с сожалением отозвался об этом плане: «Неплохо. Однако если попытаться его выполнить так, как предписывает документ, мы можем столкнуться с множеством неожиданностей, которые просто невозможно перечислить на бумаге».
    Во время великих морских войн, когда основные операции проводились недалеко от побережья Голландии, Генеральные Штаты обычно требовали полного повиновения. При экспедициях в отдаленные моря адмирал просто не имел возможности держать связь с правительством в течение многих месяцев, поэтому он должен был принимать решения сам. Однако он не мог действовать самостоятельно. Традиции и письменные инструкции требовали созыва военного совета из адмиралов и капитанов, которые обсуждали наиболее важные вопросы. С самых первых лет командования де Рейтер имел привычку часто советоваться с подчиненными и постоянно информировать их о ситуации и своих намерениях. Эта практика, несомненно, во многом объясняет отсутствие письменных свидетельств о намерениях адмирала. Почти все приказы отдавались в устной форме. Во время некоторых экспедиций pitjaersein — устные приказы (от малайского слова Bitjara — говорить об) — поднимались почти ежедневно. Таким путем де Рейтер добился того, что весь флот был знаком с его доктриной. С точки зрения историка можно пожалеть о том, что он редко записывал на бумаге мысли, которые влияли на то или иное решение. Позднее мы попытаемся проанализировать стратегические и тактические факторы, которые вынудили его действовать в Первом бою у Шоневельда в 1673 году именно так, как он сделал.
    В области тактики де Рейтера не удалось превзойти никому. Мы можем сделать такой вывод не только на основании его успехов, но и опираясь на свидетельства современников. В своих операциях он умело использовал любое подвернувшееся преимущество, которое предоставляли ему ветер и волны, солнце и луна, течения, мелководье и мели. Его тщательная разведка, неожиданные атаки, строгое сохранение строя, на котором он настаивал, использование брандеров, сигнализация и частые учения составляли основу его тактической школы, через которую прошли все, кто плавал под его командованием. Насколько важное значение придавал де Рейтер сохранению строя, становится ясно из его циркулярного письма, датированного 10 августа 1671 года, которое он написал во время учений мирного времени.
    «Каждый день мы с великим сожалением наблюдаем беспорядок, в который иные адмиралы и капитаны приводят флот, постоянно не исполняя приказы поднимать паруса и становиться на якорь в надлежащем порядке. Они ведут себя так, словно мы находимся на виду у неприятеля. Полагая, что все это несет большой ущерб стране и противоречит намерениям Их Высоких Величеств достопочтенных господ из Генеральных Штатов, мы настоящим со всей серьезностью приказываем и распоряжаемся, дабы все офицеры и капитаны флота следовали приказам о поднятии парусов и постановке на якорь с полной строгостью и пунктуальностью».
    Несмотря на свою скромность, де Рейтер стал персоной не только национального, но и европейского масштаба. Ему было пожаловано датское и испанское дворянства — последнее в 1676 году. Лишь его отказ посетить двор Карла II не позволил ему стать еще и английским дворянином. Королю передали, что после принца Оранского уже никого нельзя принимать в качестве адмирала. В 1666 году французский король Людовик XIV пожаловал ему орден Св. Михаила. Французский морской министр Кольбер называл де Рейтера «le plus grande capitaine qui ayt ete en mer» — «величайшим командиром среди когда-либо выходивших в море». Несколько иностранных держав, получавших военную помощь от Генеральных Штатов, специально просили, чтобы командующим флотом назначили де Рейтера. Многие иностранные офицеры пытались добиться разрешения плавать на голландских кораблях, чтобы наблюдать за действиями адмирала и учиться у него. В 1677 году в Лондоне была опубликована английская биография де Рейтера. Хотя она была написана бывшим врагом — который даже не упомянул об экспедиции к Медуэю! — книга была полна искреннего уважения. «Коротко говоря, он был столь прекрасен как человек, столь благочестив и набожен как христианин, столь стоек как солдат, столь мудр, предусмотрителен и успешен как командир, столь верен, ревностен и честен как гражданин своей Родины, что полностью заслужил быть названным перед потомками украшением своей эпохи, любимцем океана, гордостью и честью своей страны».
    Большая часть службы де Рейтера протекала в пору так называемого «отсутствия штатгальтера» в 1650 — 72 годах, когда внутренние распри привели к тому, что верховная власть в республике попала в руки Иохана де Витта. Сам де Рейтер не вмешивался в политические баталии. Для него главным были интересы государства. Хотя он оставался верным зеландцем, его провинция занимала лишь второе место. Так как именно на службе в провинции Голландия он сумел подняться к самым вершинам командования флотом, де Рейтер в 1653 году счел необходимым покинуть адмиралтейство Зеландии и поступить на службу в Амстердамское адмиралтейство. Сначала он колебался, но де Витт убедил его. Позднее де Рейтер, зеландец, живший в Амстердаме, лейтенант-адмирал провинции Голландия и главнокомандующий флотом Нидерландов, поднимет флаг на корабле «Де Зевен Провинсиен».[7] В качестве «правой руки государства» он был одним из опорных столпов, поддерживавших иностранную политику Иохана де Витта и, позднее, Вильгельма III, политику, которая вынудила Нидерланды, сильнейшую морскую державу мира, играть международную роль, далеко превышавшую возможности страны. И это не могло тянуться очень долго.
    Де Рейтер находился в хороших отношениях с братьями де Витт, но одновременно сохранял тесные связи с оранжистами. В эти годы молодой принц Вильгельм III, «Дитя государства», постепенно превращался в магнит, который притягивал к себе всех оранжистов, хотя это старались не афишировать. В 1672 году серия поражений, которые потерпели голландцы на суше после начала войны с Францией, привела к тому, что Генеральные Штаты призвали принца занять место своего отца. Его права для адмирала были совершенно очевидны. Де Рейтер написал принцу, заверив, что флот будет рад воцарению Его Высочества. Он призывал божье благословение новому штатгальтеру и заверял его в своей верности.
    Хотя старый адмирал и молодой принц находились в прекрасных отношениях, смена правительства не заставила де Рейтера отказаться от дружбы с Иоханом и Корнелисом де Виттами после их трагического падения, хотя очень многие ради собственной карьеры открещивались от знакомства с ними. Когда Корнелис, который вместе с де Рейтером участвовал в экспедиции к Медуэю, был арестован и ложно обвинен в заговоре против принца, де Рейтер отправил Генеральным Штатам письмо в его защиту. Позднее «достопочтенный господин» спросил адмирала, где он оставил свою справедливость и мудрость, когда писал это письмо. Де Рейтер ответил: «Если в нашей стране никто не смеет говорить правды, ее дела обстоят очень плохо. Однако я буду говорить правду до тех пор, пока смотрят мои глаза». К сожалению, его заступничество было напрасным. В августе разъяренная толпа ворвалась в тюрьму, когда Иохан де Витт пришел навестить Корнелиса, и забила обоих братьев до смерти.
    Война, которая привела к падению братьев де Витт, была вызвана желанием короля Людовика XIV присоединить Голландию к своим владениям. Чтобы удовлетворить свои амбиции, он в 1670 году заключил секретное соглашение с английским королем Карлом I, который обещал в обмен на ежегодную подачку в 200000 фунтов поддержать вторжение на территорию Голландии, а также снова ввести в Англии католическую веру. Людовик также заключил наступательные договора с германскими княжествами Кёльн и Мюнстер. В марте 1672 года голландцы оказались под ударами из Франции и Германии на суше и из Англии на море. Их маленькая армия пятилась назад. Лишь путем самых крайних мер, — открыв шлюзы в дамбах и затопив часть территории страны, — им удалось остановить вражеское наступление.
    На море де Рейтер ждал возможности атаковать численно превосходящие силы вражеской коалиции, после того как соединились английский флот герцога Йоркского и большая французская эскадра графа Жана д’Эстрэ. Он получил шанс, когда союзники, вернувшись из бесполезного похода в Северное море, стали на якоря в Солебее на побережье Саффолка. Флот союзников состоял примерно из 150 кораблей, в том числе 71 линейного корабля. Утром 7 июня де Рейтер захватил противника врасплох, атаковав его с наветренной стороны со своими 130 кораблями, из которых лишь 62 были линейными. В сумерках он отошел, нанеся противнику серьезные повреждения и временно парализовав любую активность союзного флота.
    Вскоре силы голландского флота сократились на одну треть, так как много моряков пришлось отправить на сушу, чтобы укрепить потрепанную армию. Де Рейтер до конца года мог вести лишь оборонительные действия. В конце июня союзники снова вышли в море и попытались безуспешно перехватить возвращающиеся домой голландские торговые конвои, но боев при этом не происходило. В сентябре французская эскадра ушла домой. Зимой де Рейтер командовал обороной Амстердама с моря. Город был осажден французской армией принца де Конде. С наступлением весны адмирал начал готовиться к выходу в море.
    В мае 1673 года де Рейтер направился к устью Темзы, чтобы заблокировать английский флот, не позволить ему выйти в море и соединиться с французами. Военное положение республики все еще оставалось сложным. Половина страны находилась в руках противника. Из-за опасного положения на суше вклад Фрисландии в подготовку флота оказался минимальным, а корабли Зеландии вообще не были готовы к выходу в море. Только 3 голландских адмиралтейства поддержали де Рейтера. Теперь его флот состоял из 31 линейного корабля, 12 фрегатов, 18 брандеров и некоторого числа мелких кораблей. Вместе с флотом шли 8 тяжело нагруженных торговых судов, которые планировалось затопить на самых важных фарватерах в устье Темзы. Адмирал и его военный совет разработали план операции в мельчайших деталях. Однако, к их величайшему разочарованию, разведка сообщила, что большая часть английских кораблей уже вышла в море или находится вблизи от пунктов затопления брандеров. Операцию пришлось отменить.
    При таких обстоятельствах де Рейтер решил собрать свой флот в Шоневельде[8] — район моря примерно в 15 милях западнее Флиссингена между Фламандской и Зеландской отмелями. Глубины там составляли около 5 фатомов, оттуда можно было легко пройти к устьям Шельды и Мааса. Отсюда удобно было следить за устьем Темзы и Дуврским проливом. Более того, господствующие юго-западные ветры позволяли флоту легко перейти на север вдоль побережья Голландии. Шоневельд использовался в качестве пункта сбора флота республики во время всех европейских войн. В Англии и Франции это место было известно как «дыра де Рейтера» и его «первый форт между мелями». В августе 1666 года адмирал спас голландский флот после боя в день Св. Джеймса, уведя флот в Шоневельд. В июне 1667 года он использовал эту стоянку как отправную точку во время рейда к Медуэю.
    Одной из самых привлекательных черт Шоневельда является его непостоянство. Песчаные мели и банки имеют привычку перемещаться. Карты стремительно стареют, но для голландцев Шоневельд все-таки был родным. Зато противники считали этот район предательским и часто преувеличивали его опасности, что делало «дыру де Рейтера» еще более привлекательной для адмиралов республики.
    Голландский флот, стоявший на якоре в Шоневельде 16 мая 1673 года, уступал английскому более чем в 2 раза. Он мог встретить на равных французский флот, который, как полагали, направляется в голландские воды. Однако голландцы считали неразумным покидать Северное море, так как, по сведениям разведки, англичане готовили высадку.
    Во второй половине мая де Рейтер получил кое-какие подкрепления. Прибыл Корнелис Тромп с 7 амстердамскими кораблями. Под давлением принца Вильгельма III он помирился с де Рейтером, с которым находился в ссоре после боя в день Св. Джеймса. 30 мая представители принца и Генеральных Штатов прибыли на борт флагмана де Рейтера корабля «Де Зевен Провинсиен». Во время заседания Верховного военного совета, на котором присутствовали все адмиралы, план де Рейтера был принят единогласно. Флот должен ожидать у Шоневельда, пока противник не атакует его, или не попытается высадить десант. В обоих случаях надлежит действовать с предельной энергией. Представители пообедали на борту корабля, а потом сошли на берег.
    1 июня весь флот поднял паруса и несколько дней проводил учения. После завершения маневров главнокомандующий и его адмиралы побывали в гостях у Тромпа на его флагмане «Гуден Лееув». Во время непринужденной беседы за вкусным обедом было получено сообщение о приближении англо-французского флота.
    Английским флотом командовал принц Руперт, который одновременно в качестве адмирала Красного флага командовал авангардом союзников. Французская эскадра графа д’Эстрэ образовала центр союзников как эскадра Белого флага. Сэр Эдвард Спрэгг командовал арьергардом, или эскадрой Синего флага. Руперт имел инструкции, предписывающие высадить войска и, если это будет необходимо, разбить голландский флот. В Англии были дополнительно собраны еще 10000 солдат, чтобы усилить десант, погруженный на корабли.
    Вечером более 100 вражеских кораблей, из которых 67 были линейными, стали на якоря у Фландрских отмелей, готовые атаковать неприятеля на следующий день. Де Рейтер со своими 50 линейными кораблями тоже стоял на якоре. Рано утром 2 июня корабли принца Руперта поставили паруса, голландцы сделали то же самое. Через несколько часов флоты противников сблизились на расстояние 10 миль. Затем ветер стих, и флоты снова бросили якоря, чтобы дождаться более благоприятной погоды. Их примерные позиции показаны на карте 5. (Так как мы почти ничего не знаем о мелях и банках в 1673 году, использована карта ХХ века.) Ночью налетел сильный шторм, который длился 4 дня. Все это время оба флота разделяли все те же 10 миль. В воскресенье 4 июня на кораблях голландского флота по приказу де Рейтера отслужили торжественную обедню.
    Принц Руперт ожидал, что голландцы, увидев значительно превосходящие силы противника, попытаются избежать боя и укроются в устье Шельды. Чтобы помешать этому, Руперт собирался отправить 30 небольших быстроходных кораблей, которые должны были связать голландцев боем, пока не подойдут линейные корабли союзников. Большая часть этих кораблей была взята из эскадр центра и арьергарда. Этот отряд не имел своего командира, и каждый корабль управлялся собственным капитаном. Когда 7 июня погода улучшилась, принц решил привести в действие свой план. Примерно в 9 утра, используя благоприятные течения, флот союзников поднял якоря и пошел на голландцев. Малые корабли шли впереди, за ними следовал авангард Руперта, потом центр д’Эстрэ, а за ним арьергард Спрэгга. Флаг де Рейтера развевался в центре, Тромп командовал авангардом, а вице-адмирал Адриан Банкерт — арьергардом.
    Реакция де Рейтера оказалась совсем не такой, как ожидал Руперт. Вместо того чтобы попытаться отойти, он построил свой флот в линию кордебаталии (карта 6–1). Это означало, что больше нет смысла выдвигать авангард вперед, однако не было специального сигнала, чтобы отозвать его назад, и в результате хаос усилился. Эскадра Тромпа угрожала выйти на ветер, поэтому авангарду союзников и эскадре Руперта пришлось изменить курс. Снова идеально выстроенной кильватерной колонне Тромпа пришлось сражаться с опасно скученными кораблями союзников. Вдобавок они не научились действовать совместно. Многие корабли не могли стрелять, потому что другие перекрывали им линию огня.
    Д’Эстрэ взял курс прямо на эскадру де Рейтера. Последний двигался на NNO. Французы немного отстали. Из-за этого де Гранси не смог атаковать замыкающие корабли эскадры де Рейтера и пошел на вице-адмирала Корнелиса Эвертсена, который возглавлял голландский арьергард. В результате Банкерт обнаружил, что его атакует часть эскадры д’Эстрэ и эскадра Спрагга (карта 6–2).
    К этому времени Тромп оставил попытки выиграть наветренное положение у Руперта и завязал бой на параллельных курсах с эскадрой принца и специальным авангардом. В течение 2 часов его 15 линейных кораблей сражались против почти 40 кораблей союзников. Противники, следуя на NNO, подошли почти к самым мелям Валхерена. К счастью для голландцев, корабли союзников мешали друг другу стрелять, а усилившийся ветер помешал им использовать орудия нижней палубы, так как волны захлестывали в открытые порты. Поэтому голландцы сумели выстоять. Примерно в 15.00 принца Руперта начали беспокоить уменьшающиеся глубины, он решил повернуть свои корабли и выстроить колонну в направлении на SW (карта 6–3). Он мог скомандовать общую атаку с наветра, однако боялся мелей. Тромп решил последовать за своим противником, надеясь соединиться с командующим, и бой возобновился теперь уже на обратном курсе.
    Тем временем собственная эскадра де Рейтера вела бой со значительно уменьшившимся центром союзников. Он правильно решил, что из его подчиненных, Тромпа и Банкерта, первый находится в большей опасности. Самым эффективным способом помочь ему было спуститься на его противника с наветра. Чтобы сделать это, де Рейтер должен был повернуть на обратный курс и прорезать линию французов. Видя, что Тромп продвигается дальше на север, де Рейтер отправил к нему авизо[9] с приказом повернуть за ним. Поворот де Рейтера на юг застал врасплох французских адмиралов (карта 6–3). В своих рапортах они выражают восхищение этим решением и точность исполнения маневра.
    Зато сам де Рейтер об этом маневре в своем журнале пишет очень коротко: «В 3 часа пополудни мы направились на юго-запад навстречу принцу Руперту и эскадре Синего флага». Очевидно, в этот момент он не знал точно, с кем именно сражается Тромп. В своем рапорте принцу Оранскому де Рейтер пишет: «Мы продолжали следовать на северо-восток до 2 часов пополудни. Определив время и место, когда нам следовало повернуть на юго-запад, я сделал сигнал своей эскадре и сообщил адмиралу Тромпу с помощью авизо». Лишь французские рапорты после боя сохранили детальное описание этого исключительно важного маневра. Когда д’Эстрэ увидел, что приближается голландская эскадра, он попытался сохранить наветренное положение. Ему удалось проскочить под самым носом «Де Зевен Провинсиена». Два флагманских корабля обменялись залпами при расхождении. Часть французских кораблей тоже сумела выиграть ветер у голландцев, но многим кораблям это не удалось, и они тяжело пострадали, когда проходящие мимо голландцы обстреляли их. Продержавшись еще некоторое время на северо-западном курсе, д’Эстрэ повернул назад и последовал за своим противником (карта 6–5).
    Когда де Рейтер увидел, что многие французские корабли стараются уклониться от его флагмана, он заметил: «Противники все еще уважают «Де Зевен Провинсиен». Он определенно имел в виду собственный корабль, но следует также помнить, что его страна называлась точно так же: Нидерланды состояли из семи соединенных провинций. Наконец эскадра адмирала приблизилась к дивизии де Гранси, которая соединилась с остальными французскими кораблями под ветром у голландцев, после чего повернула на обратный курс. То же самое сделал и Банкерт, пристроившись в кильватер к своему командующему. Положение противников в это время показано на карте 6–6.
    Пока происходили эти события, де Рейтер увидел, что Тромп не последовал за ним. Либо авизо не доставило ему приказ командующего, либо он не сумел его исполнить. Де Рейтер беспокоился за судьбу Тромпа и потому принял третье решение, которое повлияло на исход боя. Со словами: «Не может быть сомнений, что нам следует делать раньше. Лучше помочь друзьям, чем нанести урон врагам», — он приказал своим кораблям и кораблям Банкерта снова повернуть на обратный курс, чтобы соединиться с Тромпом (карта 6–7).
    Примерно в 18.00 на кораблях де Рейтера увидели пропавшую эскадру, которая приближалась с северо-востока. После полудня Тромп потерял из вида главные силы флота. Из-за тяжелых повреждений он уже был вынужден сменить 3 корабля в качестве флагманов и теперь держал флаг на четвертом. Увидев флот де Рейтера, он воскликнул: «Люди, там старик! Он идет нам на помощь, и я не покину его, пока дышу!» По свидетельству очевидца, эти слова мгновенно разлетелись по кораблю, поднимая дух моряков.
    В нужный момент де Рейтер приказал своим кораблям повернуть на юго-запад. Теперь весь голландский флот был выстроен в единую непрерывную линию. Союзники последовали за ним, и начался бой на параллельных курсах (карта 6–8). Многие французские и английские корабли не могли участвовать в бою, поэтому численное превосходство союзников уже не имело значения. Де Рейтер попытался извлечь выгоду из относительного беспорядка в рядах противника, приказав нескольким своим дивизиям прорвать строй неприятеля. Это еще больше увеличило хаос.
    Темнота помешала де Рейтеру пожать плоды своей блестящей работы в течение дня. Когда союзники отошли мористее, он собрал флот и стал на якорь, сохранив строй. Союзники оставались под парусами примерно до 5 утра, после чего тоже стали на якоря примерно в 12 милях от голландцев. Один из капитанов Руперта выразил общее мнение, сказав: «Эта дыра слишком мала и пески слишком опасны, чтобы мы снова решились сунуться туда».
    Как и во всех морских боях XVII века в Первом бою у Шоневельда противники почти не понесли потерь. Каждая из сторон лишилась нескольких брандеров и мелких кораблей. Не погиб ни один линейный корабль, лишь 1 голландский и 2 английских корабля получили такие повреждения, что их пришлось отослать домой. Потери в людях тоже были относительно небольшими.
    Тактически бой не завершился победой голландцев и стратегически он не был решающим. Тем не менее, атака союзников была отбита, а их планы высадки десанта рухнули. Более того, положение де Рейтера после боя было более выгодным, чем до него. Его флот, действующий в отечественных водах, легко мог возместить потери и пополнить припасы. Зато флот союзников находился на значительном удалении от своих баз, и ветер, который теперь повернул на восток, лишь умножил его трудности.
    В течение ночи голландцы исправили повреждения, полученные кораблями. Утром де Рейтер был готов атаковать противника, но ухудшение погоды помешало ему возобновить бой. Неблагоприятные погодные условия сохранялись до 14 июня, когда голландский флот наконец сумел захватить инициативу. Начался Второй бой у Шоневельда, в результате которого противник был отброшен к берегам Англии. Опасность, угрожающая Нидерландам с моря, была полностью устранена.
    В августе после нескольких мелких стычек союзники предприняли новую попытку. В Англии был собран десантный корпус численностью более 20000 человек. Почти половина его была посажена на корабли принца Руперта — 90 фрегатов и линейных кораблей. Де Рейтер, который имел 75 кораблей, встретил противника и 21 августа 1673 года дал бой у Текселя. Снова угроза вторжения была ликвидирована.
    Это был последний крупный бой Третьей (и последней) англо-голландской войны. Британский парламент был разочарован действиями французского флота. Вдобавок депутатов взбесило сообщение, что Карл I получает деньги от французов, и в феврале 1674 года они через голову короля заключили Второй Вестминстерский мир с Голландией. Условия мира в основном сводились к восстановлению довоенного «статус кво».
    Несмотря на подписание мира с Англией, война с Францией продолжалась. В начале 1675 года французы захватили у Испании остров Сицилию, в результате чего появилась возможность сотрудничества на море между Голландской республикой и ее традиционным врагом. Когда было решено, что Голландия направит на Средиземное море небольшой флот для оказания помощи в обороне Сицилии, испанцы потребовали, чтобы им командовал де Рейтер.
    Сам адмирал не одобрял этот проект. Во время его обсуждения де Рейтер сказал, что, по его мнению, силы французского флота на Средиземном море значительно превышают силы испанцев, и его флот не сумеет изменить общее соотношение сил. Во время начавшихся споров некий «господин из адмиралтейства» сказал 68-летнему адмиралу: «Я не думаю, что вы уже настолько стары, что начали бояться и потеряли отвагу!» Это было грубое оскорбление, но де Рейтер спокойно ответил: «Нет, я не потерял отвагу. Я готов отдать жизнь за свою страну. Но я удивлен и опечален тем, что господа готовы рискнуть и опозорить флаг государства». Вынужденный принять командование, несмотря на все возражения, де Рейтер заявил: «Господам не следует меня просить. Они могут приказать мне. И если я распоряжусь спустить государственный флаг хоть на одном корабле, меня следует бросить в море вместе с ним. Если господа из Генеральных Штатов вверяют мне флаг, я готов рискнуть жизнью».
    В декабре 1675 года де Рейтер отплыл на Средиземное море с 15 фрегатами и линейными кораблями. Его сомнения относительно слабости экспедиционных сил вскоре оправдались, однако сначала он одержал последнюю победу. 8 января 1676 года произошел бой возле маленького островка Стромболи у северного побережья Сицилии. Объединенный флот из 19 голландских и испанских кораблей встретил более сильную эскадру из 20 кораблей адмирала Абрахама Дюкена. Попытка французов атаковать с наветра была отбита де Рейтером. Он держал свои корабли в сомкнутом строю, создав образец оборонительной тактики в подобных случаях.
    Следующий бой произошел 22 апреля к западу от Сицилии. Противник имел еще более серьезное превосходство в силах. Французский флот насчитывал 29 линейных кораблей, вооруженных 2200 пушками. Им снова командовал Дюкен. Флот союзников состоял из 17 линейных кораблей и 9 фрегатов с 1300 пушками, но де Рейтер им не командовал. Эта ответственность была возложена на испанского адмирала дона Франциско де ла Серда, который также командовал центром. Де Рейтер командовал авангардом, голландский адмирал Ян де Гаан — арьергардом. Несмотря на неблагоприятную ситуацию, де Рейтер использовал наветренное положение, чтобы вплотную сблизиться с французским авангардом. Де ла Серда его не поддержал, что позволило французскому центру охватить эскадру де Рейтера и поставить ее в два огня. Катастрофу предотвратили действия де Гаана, который по собственной инициативе повел свою эскадру на помощь де Рейтеру. Бой не дал решительного результата, но де Рейтер получил раны в обе ноги. Он скончался на борту своего флагмана «Ээндрахт» в гавани Сиракуз 19 апреля.
    Буквально через месяц был опущен занавес над этой неудачной экспедицией Голландской республики. В бою у Палермо 2 июня флот союзников был уничтожен значительно превосходящими силами французов. Позднее, в беседе с сыном де Рейтера, тоже адмиралом, король Карл II заявил: «Я удивлен тем, что господа из Генеральных Штатов рискнули жизнью вашего отца, послав его в Сицилию с такой маленькой эскадрой». Действительно, это событие остается темным пятном в голландской истории. Историк XVII века Герард Брандт вынес жесткий приговор: «Эту бесценную кровь пролили слишком легко».
    Тело де Рейтера было возвращено назад в Голландию для похорон. Хотя Франция и Голландия продолжали воевать, Людовик XIV приказал давать салют в честь адмирала, когда корабль с его останками проходил мимо французских портов. 30 января 1677 года тело де Рейтера было доставлено в Геллевутслёйс и 18 марта торжественно похоронено в Новой Церкви в Амстердаме. Его гробницу украшает надпись «Intaminus Fulget Honoribis». Брандт перевел ее так: «Он сияет незапятнанной честью».

5. Нильс Юэль
Добрый старый рыцарь
(1629–1697)

Ганс Христиан Берг
    Тридцатилетняя война в 1626 году докатилась и до двуединого королевства Дании и Норвегии. Датский король Христиан IV вступил в войну, надеясь улучшить положение Дании в северной Германии. По различным причинам он потерпел неудачу, и вражеские войска вторглись на Ютландский полуостров. Остальная часть страны была спасена тем, что датский флот сохранил господство на Балтике и помешал противнику высадиться на Датских островах и в Норвегии.
    Влиятельный дворянин Эрик Юэль, чье поместье находилось в Тю, на самом севере Ютландии, в 1627 году отправил свою жену Софи Сехестед и маленького сына в более безопасное место — в Норвегию. Позднее он присоединился к ним, и 8 мая 1629 года[10] в Христиании (ныне Осло) Софи родила сына, окрещенного Нильсом. В том же месяце война в Дании прекратилась, и семья Юэлей вернулась в свое имение, где в 1631 году родился еще один сын — Енс.
    До 13 лет Нильс жил либо со своими родителями, либо с дядей Кареном Сехестедом в его имении Стенальт возле Рандерса в Ютландии. Этот хорошо образованный дворянин был учителем детей короля. Именно тогда маленький Нильс познакомился с книгами и манускриптами.
    В апреле 1643 года молодой Нильс Юэль начал служить пажом у герцога Фредерика, позднее — короля Фредерика III. Тогда герцог управлял областью Бремен-Верден в северной Германии. Вскоре после прибытия мальчика шведские войска вторглись в датские владения с юга, и Фредерик был вынужден бежать.
    В 1647 — 48 годах Нильс Юэль учился в «Рыцарской академии для молодых дворян» в Сорё на острове Зеландия. Важным элементом обучения любого молодого дворянина в те годы считалось путешествие по Европе. Оно позволяло ближе познакомиться с другими странами и наладить полезные связи за границей. Путешествие Нильса началось в марте 1650 года. Через Германию он отправился во Францию, где пробыл до 1652 года. Похоже, именно в это время он заинтересовался военным флотом, потому что поехал в Голландию, чтобы поступить на службу в голландский флот.
    Молодой датчанин выбрал для этого очень удачное время. Торговое соперничество между Голландией и Англией привело к началу Первой Англо-голландской войны (1652 — 54 года). Во время этой войны впервые в бой вступили корабли с полным парусным вооружением и орудиями на батарейных палубах. Эта новая система вооружений позволяла сочетать огневую мощь и маневр. Парусный линейный корабль господствовал на море до середины XIX века. Новый тип военного корабля потребовал создания совершенно новой морской тактики. Эта тактика потребовала от офицеров, служащих на борту новых кораблей, новых знаний. Теперь морской офицер должен был быть не только умелым моряком, но и умелым тактиком. Именно это сочетание определило тип офицера XVII века. Голландский флот первым осознал изменение требований и ввел программу подготовки кандидатов в офицеры. (Морские академии как таковые были основаны позднее, уже в XVIII веке.)
    Нильс Юэль завербовался в голландский флот в качестве adelbors (офицера-ученика) и участвовал в войне против Англии. Не сохранилось почти никаких документов об этом периоде его жизни, но, судя по всему, он принимал участие в большинстве крупных сражений. Он имел возможность наблюдать за такими командирами, как Маартен Тромп и Михаэль де Рейтер, и учиться у них. Незадолго до подписания мира он стал командиром корабля, который в составе флота де Рейтера отправился на Средиземное море в 1654 году.
    Когда Нильс Юэль в 1656 году вернулся в Данию, он обладал серьезными знаниями и большим опытом в области морской войны, причем это был самый свежий опыт. Король Фредерик, который взошел на трон в 1648 году, радостно встретил своего бывшего пажа, и Нильс Юэль сразу стал офицером датского флота.[11] Годом раньше начались распри между Швецией и Польшей. Шведы попытались заблокировать Данциг, один из важнейших пунктов голландской торговли. Поэтому голландцы отправили на Балтику свой флот. Так как король Фредерик поддерживал голландские интересы в этом регионе, вслед за голландцами в море в 1656 году вышел и датский флот. Нильс Юэль командовал кораблем 1 ранга «Sorte Rytter».[12] Однако шведы и голландцы сумели добиться мирного соглашения, и флот вернулся назад, так и не побывав в сражениях.
    В следующем, 1657 году отношения между Данией и Швецией стали очень напряженными. Поэтому в мае эскадра под командованием Нильса Юэля начала захватывать шведские торговые суда в Зунде. В том же месяце Нильс Юэль был назначен адмиралом и стал главнокомандующим в Хольмене, главной базе датского флота в Копенгагене. Ему было всего 28 лет, и хотя такую быструю карьеру обычно приписывают дворянскому происхождению, все равно это было нечто необычное. Пост командующего базой был очень важным. Опыт и спокойный характер Нильса Юэля уже сослужили большую службу датскому флоту.
    Война на море быстро дала понять молодому адмиралу, что ему нужен флот. В сентябре шведы попытались высадиться на Зеландии, но были перехвачены датским флотом возле Фальстебро 12–14 сентября. Датским флотом командовал адмирал Хенрик Бельке, Нильс Юэль был одним из его вице-адмиралов. Ни одна из сторон не смогла приписать себе победу в бою, но все-таки шведы были вынуждены отменить высадку десанта. Это был классический пример влияния морской силы на общий ход войны.
    В Скандинавии зима 1657 — 58 годов стала одной из самых лютых в истории. Море покрылось толстым слоем льда. Поэтому датский флот, который был единственной военной опорой страны, вышел из игры. Шведский король Карл Х повел свою армию по льду через Датские проливы и внезапно появился на окраинах Копенгагена. Король Фредерик был вынужден 26 февраля 1657 года капитулировать в местечке Роскильда, недалеко от столицы.
    Немного позднее шведы возобновили военные действия и осадили Копенгаген. Во время осады Нильс Юэль часто командовал экипажами вмерзших в лед кораблей и рабочими базы Хольмен. Моряки сражались на городских укреплениях бок о бок с жителями столицы. В октябре голландский флот под командованием адмирала ван Вассенара ван Обдама подошел к городу, имея на борту столь нужные датчанам припасы. Датский флот вышел из Копенгагена ему навстречу. В ходе боя в Зунде шведская блокада была прорвана.
    Война закончилась со смертью шведского короля в 1660 году. Финансы датского королевства пришли в полный упадок. Кризис был усугублен позицией дворянства, самой богатой частью населения страны. Дворяне цеплялись за свои традиционные привилегии и отказались платить подати. В Хольмене в это время Нильсу Юэлю приходилось туго. В ходе борьбы против шведов флот понес ощутимые потери, и имеющихся денег не хватало, чтобы востановить его прежнюю силу. И тем не менее, Нильс Юэль выкроил время, чтобы в 1661 году жениться на Мергрете Ульфельдт. Ей исполнилось 20 лет, и она была на 12 лет моложе мужа.
    Финансовый кризис выковал прочный союз между королем и состоятельными гражданами, что позволило установить в Дании абсолютную монархию. В результате дворянство было вынуждено платить подати и потеряло большую часть своего влияния. Введение абсолютной монархии привело к изменениям в системе управления государством. Каждой сферой деятельности ведал правительственный совет, который нес коллективную ответственность перед королем. Для управления военно-морским флотом было создано адмиралтейство. Оно состояло из всех имеющихся на флоте адмиралов. Адмирал флота Хенрик Бельке стал председателем совета адмиралтейства, но поскольку он принадлежал к офицерам старой школы, требовался молодой командующий. Самым удачным выбором стал бы Нильс Юэль, однако его обошли. Вместо него король выбрал Корта Аделера, норвежца по происхождению, проживавшего в Голландии. Корт Аделер родился в 1622 году и поступил на службу в голландский флот в качестве adelbors в 1647 году, как это через несколько лет сделал и Нильс Юэль. Потом Аделер послужил во флоте Венецианской республики и отличился в войне с турками. Когда он вернулся в Голландию, то приобрел европейскую известность. Поэтому вполне понятно, что именно такому человеку король предложил пост командующего датским флотом. Аделер прибыл в Копенгаген в начале 1660-х годов и был назначен генерал-адмиралом.
    Корт Аделер оказался способным администратором. В качестве генерал-адмирала он начал возрождать датский флот. Нильс Юэль оказывал ему всемерную поддержку при решении этой задачи. После 1670 года развитие флота пошло еще более быстрыми темпами, так как им очень заинтересовался новых король Христиан V (1670 — 99 года).
    После смерти отца Нильс Юэль унаследовал все семейные владения, но управление поместьями его не интересовало, и он распродал их в начале 1660-х годов. Однако в 1666 году он приобрел и начал обустраивать усадьбу Собигард в северной Ютландии. Он также стал судовладельцем, как обычно поступали почти все морские офицеры в то время. После того как его жена унаследовала несколько имений, Нильс Юэль оказался очень загружен как военными, так и частными делами.
    Вскоре после восшествия на трон Христиан V заинтересовался состоянием флота. По его инициативе были выпущены несколько новых законов. Была налажена подготовка офицеров по методам, которые использовал голландский флот, и сила датского флота постепенно начала расти. В 1673 году король создал специальную комиссию для исследования флота как государственного инструмента и всех связанных с ним вопросов. Комиссия работала быстро, но тщательно. По ее рекомендациям во флоте был проведен ряд радикальных изменений. Например, Нильс Юэль передал ряд административных обязанностей другим офицерам. Однако он все еще оставался третьим по старшинству после Генрика Бельке и Корта Аделера. В 1674 году он был награжден только что учрежденным орденом Даннеброг.
    В том же году Скандинавия оказалась вовлеченной в борьбу за гегемонию в Европе. Учитывая давние противоречия между Данией и Швецией, не приходится удивляться тому, что эти страны оказались в разных лагерях. Швеция заключила союз с Францией, а Дания примкнула к коалиции, состоящей из Голландии, Испании, герцогства Бранденбургского и Священной Римской Империи. Обязательства Дании по договору носили пассивный характер. Эта страна должна была играть активную роль в войне, только если Швеция открыто выступит на стороне Франции. Этот момент наступил, когда в конце 1674 года шведские войска вторглись в Бранденбург. Христиан V обрадовался началу войны, так как он надеялся вернуть бывшие датские владения в юго-западной Швеции. Война официально началась летом 1675 года. Она получила название Сконская война — по названию шведской провинции Сконе, где велись сухопутные операции.
    Датский флот был готов выйти в море в мае 1675 года. В соответствии с союзным договором Голландия прислала в Копенгаген эскадру из 8 кораблей. Ею командовал капитан 1 ранга Бинкес, который с самого начала приносил датчанам одни неприятности. Датское адмиралтейство решило отправить на Балтику вместе с голландской эскадрой флот из 12 кораблей. Главной задачей соединенного флота был перехват транспортов с войсками, которые шли из Швеции в северную Германию. Но сначала адмиралтейству пришлось решать проблемы, возникшие из-за требований Бинкеса, который настаивал на привилегированном положении. Хотя Бинкес соглашался признать старшинство Корта Аделера, он настаивал, что в качестве командира отдельной эскадры больше никому подчиняться не должен. В конце концов, ему это разрешили, хотя ради этого пришлось оставить дома датского адмирала вместе с его эскадрой, что было грубой ошибкой.
    Эти трудности были характерными, так как между датчанами и голландцами в датском флоте постоянно существовали трения. Сближение между Голландией и Данией в 1660 — 70 годах привело к тому, что много голландских офицеров поступили на службу в датский флот. В целом голландцы были более образованными и опытными, чем их датские коллеги, и не упускали случая об этом напомнить.
    Очевидно, Нильс Юэль не смог предотвратить столкновение интересов, несмотря на то, что ранее служил в голландском флоте. Он был слишком большим патриотом, чтобы поддаться зачастую неразумным требованиям амбициозных голландцев. Но с другой стороны, он отказался участвовать в интригах против них. Он открыто заявил об этом, и все знали, что могут положиться на его слово. Трения между голландцами и датчанами во многом объясняют причудливые пути развития датского флота в конце XVII века. Нильс Юэль играл во всем этом одну из самых важных ролей.
    Датско-голландский флот вышел из Копенгагена под командованием Корта Аделера в августе 1675 года, но с самого начала столкнулся со значительными трудностями. Погода была плохой, и четверть экипажей слегла. На Балтике шведский флот столкнулся с теми же проблемами. Именно поэтому шведский командующий предпочел занять пассивную позицию и держать флот в районе Готланда, действуя лишь как «fleet-in-being». Союзные флоты не нашли противника и после плавания по Балтике стали на якоря у берегов Зеландии в бухте Кьёге.
    В октябре Аделер заболел. Он съехал на берег 2 ноября и через несколько дней умер. Командование флотом было передано Нильсу Юэлю, но лишь временно. Считалось, что он имеет недостаточно опыта, чтобы занимать этот пост постоянно. Король полагал, что необходимо иметь иностранного специалиста в качестве главнокомандующего датским флотом. Эту точку зрения охотно поддерживало голландское правительство. Зимой датское правительство затеяло переговоры с голландским адмиралом Корнелисом Тромпом, сыном Маартена Тромпа. В конце концов он принял предложение возглавить датский флот и в мае 1676 года прибыл в Копенгаген. Хотя Нильс Юэль снова был обойден, он безропотно починился решению короля.
    Перед прибытием Тромпа Нильс Юэль повел датский флот в плавание к острову Рюген у германского побережья. После этого, исполняя секретный приказ, он направился к шведскому острову Готланд и высадил на берег 2000 солдат, атаковав столицу острова город Висбю с моря и суши. Город капитулировал 1 мая. Полностью контролируя остров, Нильс Юэль занялся реорганизацией местной администрации, назначая новых чиновников, лояльных к датчанам. Успешное выполнение этого задания стало личным триумфом адмирала. Казалось, что он спешит использовать последние дни отсутствия голландского командующего флотом, чтобы ярче продемонстрировать собственные способности.
    В конце мая Нильс Юэль направился к острову Борнхольм, где соединился с голландским флотом под командованием адмирала Филиппа ван Альмонде. 25 мая союзный флот встретился с численно превосходящим шведским флотом. Хотя Нильс Юэль имел приказ не принимать боя, если положение будет неблагоприятным, у него просто не было способа уклониться от врага. К счастью, шведы не испытывали особого желания сражаться, и после короткой перестрелки флоты противников разошлись.
    Несколько писем, написанных Нильсом Юэлем в этот период, проливают свет на его отношение к голландскому влиянию в датском флоте. В письме к адмиралу Бельке он заявляет, что мог бы проявлять больше отваги и преданности на службе королю. Он пишет: «Я надеюсь, что бог и фортуна когда-нибудь дадут мне возможность, и тогда Его Королевское Величество увидит, что его подданные могут исполнять службу так же хорошо, как любой иностранец».
    После боя у Борнхольма адмирал ван Альмонде обвинил датских капитанов в трусости, но суд отверг это обвинение. В письме к Нильсу Юэлю король выражает удовлетворение выдающимся поведением адмирала в ходе боя.
    27 мая 1676 года голландский адмирал Тромп принял командование объединенным флотом, который стоял на якоре возле Фальстербро у юго-западного побережья Швеции. Нильс Юэль командовал авангардом, а Альмонде — арьергардом. Флот союзников отправился на поиски шведского флота, который 1 июня был обнаружен возле острова Оланд. Флот союзников насчитывал 25 линейных кораблей (из них 10 голландских) и 10 фрегатов и немного уступал шведскому флоту, который состоял из 27 линейных кораблей и 11 фрегатов.
    Погода была плохой, дул сильный шквалистый ветер. Шведский адмирал Лоренц Кройц, который не был опытным моряком, приказал своему флагману «Кронан»[13] совершить поворот оверштаг под всеми парусами. При этом большинство орудийных портов было открыто. При повороте корабль опрокинулся, и на нем вспыхнул пожар. Огонь быстро добрался до крюйт-камеры, и «Кронан» взорвался. Спаслось всего несколько человек, и адмирала Кройца среди них не было.
    После гибели «Кронана» Тромп и Нильс Юэль атаковали корабль второго шведского флагмана «Свардет».[14] Он сдался, но был взорван голландским брандером, прежде чем победители успели подняться на борт. Бой быстро превратился в общую свалку. Шведский линейный корабль «Нептунус» спустил флаг, а вскоре сопротивление шведов вообще прекратилось. Большая часть шведских кораблей сумела бежать в Стокгольм, хотя «Апплет»[15] налетел на камень и затонул.
    Для шведов бой у Оланда закончился разгромом. Они потеряли 4 линейных корабля, 3 малых фрегата и почти 4000 человек. Потери союзников оказались незначительными. В своем рапорте Нильс Юэль указывает на символическое значение названий погибших шведских кораблей, что предрекало окончательное поражение Швеции. Корона, Меч и Держава были символами власти, а Нептун был символом господства на море. В действительности теперь флот союзников господствовал в Зунде и у южного побережья Швеции и сохранил свое господство до конца года.
    Король Христиан решил воспользоваться этим и перебросить армию для вторжения на территорию бывших датских владений в западной Швеции. Однако немного позднее датская армия оказалась в трудном положении, и король приказал усилить ее экипажами выведенных в резерв военных кораблей. Так как Тромп заболел, командование 1300 моряками было поручено Нильсу Юэлю, который неожиданно для себя превратился в армейского офицера. Попытка использовать этих «солдат» закончилась полным провалом. Моряки были плохо вооружены, и большая их часть была перебита шведской кавалерией в бою у Лунда 4 декабря 1676 года.
    1677 год начался для датчан не лучшим образом. Будущее датских войск в Швеции выглядело сомнительным. Только сохранив господство на море, датчане могли удержать линии снабжения и обеспечить армии относительную безопасность. Более того, в соответствии с союзническим договором Дания была вынуждена объявить войну Франции, и все ждали, что эта могущественная держава пошлет свой флот на Балтику.
    Именно под влиянием этой угрозы датское правительство послало адмирала Тромпа в Нидерланды, чтобы он мог собрать второй голландский флот для помощи датчанам. Но, к счастью, французская угроза так и осталась только угрозой. В феврале 1677 года Тромп убыл, и Нильс Юэль остался командовать флотом.
    Стратегическая задача шведского флота была проста — перерезать морские коммуникации датской армии, находящейся в Швеции. Флот был разделен на 2 отряда: главные силы, находящиеся на Балтике, и эскадру, базирующуюся в Гётеборге. Самым логичным путем использования этих соединений была совместная атака в Датских проливах с севера и юга одновременно. Можно было попытаться отправить Гётеборгскую эскадру на соединение с Балтийским флотом и нанести мощный удар с юга.
    Несмотря на ожидаемое прибытие подкреплений из Голландии, Нильс Юэль ускорил подготовку датского флота к будущей кампании. Когда в конце мая шведская Гётеборгская эскадра вышла в море, датчане уже были готовы встретить ее. Тромп все еще находился в Голландии, поэтому в распоряжении Нильса Юэля находился лишь датский флот. Он вышел из Копенгагена 23 мая. Адмирал собирался решить 2 задачи: прикрыть транспорты с войсками, идущие из северной Германии в Копенгаген, и одновременно помешать Гётеборгской эскадре соединиться с Балтийским флотом.
    Выйдя из Большого Бельта, Гётеборгская эскадра обнаружила, что Нильс Юэль уже ожидает ее южнее Гедсера (остров Фальстер). Датчане имели 9 линейных кораблей и заметно превосходили шведскую эскадру, которая насчитывала всего 7 линейных кораблей. Противники встретились ночью с 31 мая на 1 июня. На следующий день бой продолжался у берегов острова Фальстер и острова Мён.
    Первая часть сражения проходила в мертвый штиль, и противникам для буксировки кораблей пришлось спустить шлюпки. Именно в это время был взят на абордаж и захвачен один шведский линейный корабль. На следующий день подул ветер, и датский флот получил преимущество, оказавшись в наветренном положении. Нильс Юэль сумел оттеснить шведов на север, прочь от входа в Балтику. В течение дня еще 4 шведских корабля были взяты на абордаж. В плен попали 1500 человек, в том числе адмирал Шёблад.
    Победа Нильса Юэля в бою у острова Мён имела огромное стратегическое значение. Датский флот сохранил господство на море и значительно уменьшил силы шведов. Победа облегчила положение Дании. В Копенгагене перестали беспокоиться о задержках с прибытием флота Тромпа. Сам бой показал, что Нильс Юэль является искусным тактиком. Во второй раз он продемонстрировал, что может командовать флотом. Исход боя укрепил его положение, которое выглядело сомнительным для голландских офицеров, служивших в датском флоте.
    После боя Нильс Юэль отвел свой флот в пролив между мысом Стевнс на острове Зеландия и Фальстебро на побережье Швеции. Он снова показал, что является хорошим стратегом, так как не увел флот в бухту Кьёге, где противник мог захватить его врасплох. Нильс Юэль изо всех сил старался использовать выпавшую передышку для подготовки к неизбежному сражению с шведском Балтийским флотом. 13 июня он пишет на военно-морскую верфь в Копенгаген: «Я несколько раз писал о нехватке боеприпасов, снастей, рангоута и пива. Но единственное, что я получил, — несколько подвесных коек. Они не помогут мне разбить вражеский флот». Состояние кораблей действительно было скверным, но правительство в Копенгагене совсем не собиралось удовлетворять его нужды. Никто из советников короля не желал, чтобы Нильс Юэль дал бой. Все припасы сохранялись для нового флота Тромпа.
    21 июня Нильс Юэль получил донесение разведки, что шведский Балтийский флот вышел в море и замечен возле Борнхольма. Эта новость поставила датского короля и адмиралтейство перед выбором. Флот Тромпа уже вышел в море, и для датчан лучше всего было избегать боя до его прибытия. Но с другой стороны, такая осторожность могла лишить датский флот возможности получить инициативу в случае атаки шведов. Без помощи голландцев Нильс Юэль оказался в том же положении, что и адмирал Джон Джеллико два века спустя — он «мог проиграть войну за один день». Если бы шведы сумели помешать датскому флоту оказать помощь своей армии в Швеции, Дания оказалась бы в серьезной опасности.
    Мы не будем обсуждать, как Нильс Юэль решал стратегическую дилемму. Перед ним стояла и другая, уже чисто человеческая дилемма. Он хотел бы дать бой шведам до прихода голландцев. В то же время он прекрасно понимал, что попытка удовлетворить свое честолюбие может привести к гибели флота и поставить на грань катастрофы всю страну. Инструкции, которые он получил из Копенгагена, были крайне противоречивыми. Его брат Енс был одним из советников короля. Он был отправлен на флот, чтобы находиться при Нильсе в качестве политического советника. Обстоятельства буквально вынудили короля дать Нильсу Юэлю свободу действий, так как он полагал, что битва все равно неизбежна.
    Тем временем шведский флот под командованием генерал-адмирала Хенрика Горна шел на север, направляясь к датскому флоту, который находился между Стевнсом и Фальстебро. Шведский адмирал имел 48 линейных кораблей и фрегатов, а также 6 брандеров. Он намеревался отрезать датский флот от его базы и от южной Швеции, чтобы он больше не мог прикрывать линии снабжения датских войск, находящихся там.
    В распоряжении Нильса Юэля имели 38 кораблей и 3 брандера. Более точный состав сил указан в таблице.
Состав датского и шведского флотов в бою в бухте Кьёге
    Флоты противников заметили друг друга 1 июля 1677 года около 4.00. После этого все глубокие стратегические соображения и рассуждения о преимуществах боя до или после прибытия голландцев уже не имели никакого значения. Тактическая ситуация вынуждала Нильса Юэля принять бой. Сегодня это сражение обычно называют «боем в бухте Кьёге», но современники считали, что это был «бой между Стевнсом и Фальстебро». Вероятно, это более точное название, так как бой действительно происходил вне пределов бухты.
    В момент установления визуального контакта шведский флот находился к юго-западу от датского. Генерал-адмирал Хорн немедленно изменил курс и пошел к Стевнсу. Это позволило бы ему отрезать датчан от их базы. Ветер дул с юга, поэтому шведы оказались в наветренном положении, что дало им дополнительное преимущество. Однако в течение дня ветер постепенно менял направление. Сначала он дул с запада, а потом — с северо-запада, и тогда на ветре оказались уже датчане.
    Нильс Юэль ответил на поворот Горна маневром, который позволил ему контролировать ход боя. Оба флота, как было принято в то время, были разделены на 3 отряда: авангард, главные силы, арьергард. Нильс Юэль вместе с главными силами и арьергардом пошел наперерез шведам, поставив шведского адмирала перед неприятным выбором: он или должен был допустить превращение боя в общую свалку, или взять к берегу гораздо ближе, чем он намеревался. Горн выбрал второе. Датский авангард под командованием адмирала Марвара Родстена шел курсом на север, чтобы тоже вступить в бой.
    Чтобы не допустить охвата головы своей колонны, Горн повернул на север вдоль берега Стевнса. Чтобы получить лишнее пространство для маневров, он бросил в атаку свои брандеры. Атака успеха не принесла, и Нильс Юэль повернул на параллельный курс. Шведский флот находился немного впереди. Во время боя между датским флагманом «Христианус Квинтус»[16] и шведским авангардом шведский 64-пушечный линейный корабль «Дракен»[17] получил такие тяжелые повреждения, что был вынужден выйти из строя. Датский арьергард продолжал обстреливать его, и, чтобы не пойти на дно, «Дракен» был вынужден выброситься на берег Стевнса.
    Весь район боя затянула густая пелена порохового дыма. Горн позволил своему авангарду выдвинуться на север, чтобы увлечь за собой Нильса Юэля. После того, как датчане пройдут мимо него Горн собирался повернуть на восток, чтобы вырваться в открытое море. Датский авангард, который до сих пор не участвовал в бою, сумел сблизиться со шведским авангардом, и севернее Стевнса началась свалка.
    Как и планировалось, под прикрытием дыма Горн повернул на восток, чтобы получить свободу маневров и помешать датчанам сблизиться еще больше. Нильс Юэль обнаружил это и тоже повернул на восток, перехватив главные силы шведов. Вскоре бой превратился в серию отдельных дуэлей между кораблями. Напряженность боя лучше всего характеризует тот факт, что Нильс Юэль сначала был вынужден перенести флаг на линейный корабль «Фредерикус Терциус»[18], а потом — на «Шарлотту-Амалию». Тем временем датский авангард рассеял и частично уничтожил шведский авангард. После этого корабли Марвара Родстена присоединились к бою главных сил. Это дало датчанам решающий перевес в силах, и они захватили 16 шведских кораблей, в том числе 7 линейных. Строй шведского флота окончательно рассыпался, и шведские корабли поодиночке бросились наутек. Нильс Юэль скомандовал общую погоню.
    Победа датчан была полной и сокрушительной. Шведы потеряли 10 линейных кораблей и фрегатов (из них 7 были захвачены), а также 9 более мелких кораблей и 3 брандера. Датчане не потеряли ни одного корабля, и лишь 4 были серьезно повреждены. Шведы также потеряли 2 адмиралов, 1500 человек были убиты, 3000 попали в плен. Датчане потеряли всего 350 человек убитыми и ранеными.
    Как раз в этот день флот Тромпа наконец прибыл в Копенгаген. Голландский адмирал даже мог слышать грохот орудий вдали. И ему предстояло принять командование соединенным флотом.
    Последствия этого боя были очевидными. Линии снабжения датской армии в Швеции теперь находились в безопасности, датский флот сохранил господство на море, а шведский флот был значительно ослаблен. Более важным результатом была ликвидация голландского влияния на морскую политику Дании.
    Христиан V следил за боем с колокольни в Фальстебро. Он был восхищен увиденным. На следующий день он получил рапорт адмирала, который доставил ему Енс Юэль. Он наблюдал за сражением с маленького суденышка, входившего в состав флота. Король произвел Нильса Юэля в лейтенант-генерал-адмиралы и наградил его орденом Слона — высшей датской наградой. В честь адмирала и его победы была отчеканена специальная медаль. Надпись на ней гласила: «Так мы усмирим волны Балтики».
    Победа Нильса Юэля привлекла внимание моряков всей Европы. Интерес был огромным, и в Лондоне вспыхнули жаркие споры между представителями двух тактических школ — линейной и «беспорядочной». Какая именно тактика принесла датчанам победу в этом бою? Многие современные историки полагают, что Нильс Юэль использовал чистую линейную тактику. Выстроив флот в кильватерную колонну, он сумел прорезать шведский строй. Более тщательное изучение описаний боя наталкивает на мысль, что он, скорее, не прорезал строй, а отрезал часть шведской эскадры, которая после этого была уничтожена в ходе общей свалки. Поэтому более правильным будет назвать этот бой сочетанием линейной и «беспорядочной» тактик. В любом случае Нильс Юэль показал себя великим адмиралом, который жил в полном соответствии со своим девизом: «Nec temere, nec timide», что означало: «Не спеши, но и не медли». Этот бой был прекрасным образцом тактического искусства. Нильс Юэль показал, что является великолепным командиром и в дни мира, и в дни войны.
    Но датским властям приходилось придерживаться формальностей, и после боя командование датским флотом принял Тромп. Однако блестящая победа Нильса Юэля сделал положение голландского адмирала двусмысленным. Соединенный флот до конца года несколько раз выходил в море, но крупных операций не проводил.
    На следующий год Тромп сдал командование. Формальные причины его приглашения в Данию исчезли. Голландия сама в войне не участвовала, а победа в бухте Кьёге убедила короля Христиана, что в морских делах Дания может обойтись без посторонней помощи. В мае 1678 года Тромп покинул Копенгаген навсегда, а 13 мая Нильс Юэль поднял флаг командующего флотом, который теперь состоял только из датских кораблей. Экипажи радостно приветствовали это назначение. Простые матросы любили адмирала за его благородный и спокойный характер.
    Шведский флот больше не мог считаться стратегической угрозой, и на последнем этапе войны Нильс Юэль использовал свой флот для набегов на шведское побережье и морские коммуникации. К началу лета 1679 года война стала понемногу затухать, и 26 сентября был подписан мирный договор. Король Христиан выразил свою благодарность флоту, который сумел одержать победу на море и таким образом избавил Данию от множества несчастий. Но успехи датчан на море были уравновешены их неудачами на суше, и условия мирного договора просто восстановили существовавшее до войны положение.
    Адмирал Хенрик Бельке был освобожден от должности председателя совета адмиралтейства в том же году, и с этого момента Нильс Юэль становится настоящим командующим датским флотом. В 1678 году он получает место в королевском совете. Когда в 1683 году Бельке умер, Нильс Юэль официально стал председателем совета адмиралтейства. Его путь к этой должности был долгим и трудным.
    По приказу короля Нильс Юэль продолжал развивать датский флот и его береговые базы. Крупная база флота была построена на островах Кристиансё возле Борнхольма, чтобы наблюдать за новой шведской базой в Карлскруне на южном побережье Швеции. Были улучшены условия жизни экипажей и подготовлены новые уставы. Увеличение флота требовало расширения системы базирования, и в конце 1680-х годов Нильс Юэль начал строительство новой базы флота в Нюхольме — районе недалеко от Копенгагена. Главная база датского флота и сегодня расположена там.
    Кроме почестей, бой в бухте Кьёге сделал Нильса очень богатым человеком. Его доля в призовых деньгах от захвата шведских кораблей составила около 25000 риксталеров, что равнялось его 5-летнему жалованию как лейтенант-генерал-адмирала. Он приобрел несколько имений, самым известным из которых был замок Вальдемара на острове Тосинге возле южного берега острова Фюнен. В Копенгагене он купил один из лучших участков земли в районе Новой Площади. Там он построил особняк, работы в котором завершились в 1686 году. Это здание стало его зимней резиденцией. Нильс Юэль пользовался большой популярностью у горожан, среди которых было много его бывших матросов. Когда адмирал состарился, он начали звать его «добрый старый рыцарь».
    Насколько известно, семейная жизнь Нильса Юэля сложилась счастливо. Один из его сыновей стал высокопоставленным правительственным чиновником и сохранил имение «замок Вальдемара». Дочь в 1687 году вышла замуж за одного из его товарищей адмирала Христиана Бельке.
    Здоровье Нильса Юэля впервые пошатнулось в 1690 году. В это время он особенно много работал. Король приказал ему проверить соответствие офицеров флота своим должностям. Список офицеров с пометками старого адмирала является прекрасным свидетельством трезвого ума и доброго характера Нильса Юэля, который всегда проявлял заботу о своих подчиненных.
    После 1693 года Нильс Юэль начал серьезно болеть, но продолжал свою ежедневную работу в адмиралтействе. Старый герой скончался 8 апреля 1697 года в 11.00. Похороны со всеми соответствующим почестями состоялись 17 июня. Он покоится в Хольменс-кирке, церкви датского флота в Копенгагене. Под барельефом на саркофаге высечена длинная поэма, девятая строфа которой считается одной из вершин датской поэзии. Она гласит:
«Остановись, прохожий, и посмотри на морского героя из камня,
И если ты сам не высечен из камня,
Воздай почести его праху.
Потому что ты смотришь на Нильса Юэля,
Чьи плоть, кости и кровь
Вместе с пламенным сердцем служили королю.
Его мужество было испытано во многих морских битвах
И прославилось на море, на суше и в небесах.
Человек старых добродетелей, добрый и честный датчанин,
С друзьями и с врагами человек чести.
Его душа ныне пребывает у Бога, а кости лежат в этой могиле,
И доколе в морях не высохнет вода,
Имя его сохранится в памяти людской».

Интродукция II
Линия кордебаталии
(1688–1830)

    Самые крупные морские войны эпохи расцвета парусных флотов вели между собой Англия и Франция. Всего можно насчитать 7 таких войн, объединенных в 3 пары, а еще одна война втиснулась между второй и третьей парой. Первыми были война Аугсбургской Лиги (1689 — 97 годы) и Война за испанское наследство (1702 — 13 годы). Это были континентальные войны, которые были вызваны непомерными амбициями короля Людовика XIV. За ними последовала двадцатилетняя передышка, которую сменили Война за австрийское наследство (1740 — 48 годы) и Семилетняя война (1756 — 63 годы). Хотя эти войны тоже в основном являлись европейскими, Англия и Франция начали упорную борьбу за колониальные империи. Жестокое поражение, которое потерпела Франция, подтолкнуло ее вмешаться в Американскую революцию 1778 года. Франция не столько желала отстоять собственные интересы, сколько пыталась насолить Англии. Эта попытка оказалась успешной, но привела к огромным финансовым расходам. Плачевное состояние французских финансов и послужило одной из причин падения монархии Бурбонов. Это в свою очередь привело к последним англо-французским войнам — Французской революции (1793–1802 годы) и Французской империи (1803 — 14, 1815 годы). В действительности это была одна затяжная континентальная война, лишь изредка маскируемая фарсом переговоров и перемирий.
    Среди обстоятельств, которые позволили Великобритании победоносно окончить все эти войны, кроме одной, самым важным являлся географический фактор. Принципиальная разница между положением противников заключалась в том, что вражеская армия не могла вторгнуться в Великобританию по суше. Неуязвимость от вражеского вторжения позволяла Великобритании направлять почти весь свой военный бюджет на развитие флота, тогда как уязвимость северных границ вынуждала Францию отдавать приоритет развитию армии. Кроме того, состояние экономики позволяло Великобритании тратить на оборону гораздо больше средств, что еще более усиливало неравенство. Франция была вынуждена дробить свои ресурсы, и это давало Великобритании преимущество, которое она умело использовала. Англичане всегда находили союзников на континенте, готовых сражаться с французами. Лишь одну войну «коварный Альбион» не сумел выиграть — как раз ту, в которой ему пришлось сражаться в одиночку, — Американскую революцию.
    Географическое положение Франции давало Великобритании еще одно преимущество — побережье Франции было разделено надвое Иберийским полуостровом. Поэтому Франция была вынуждена делить свой флот на две части: Атлантическую эскадру, которая базировалась в Бресте, и Средиземноморскую, которая базировалась в Тулоне. Поэтому Франции никак не удавалось сосредоточить флот для прикрытия вторжения через Ла-Манш, что было единственным способом нанести поражение Великобритании. Королевский Флот постоянно срывал попытки объединения французских эскадр. Именно неспособность сосредоточить флот сорвала попытки французов организовать вторжение в 1692, 1759 и 1805 годах. Провалилась и попытка заменить Тулонскую эскадру объединенным испано-голландским флотом, предпринятая в 1797 году. Лишь однажды Франции действительно удалось создать условия для высадки на берегах Альбиона — в 1779 году. В конце лета в портах были собраны транспорты и 40000 солдат. Французам удалось объединить Брестскую эскадру и испанский флот, что дало им господство в Ла-Манше. Но тут на борту кораблей началась эпидемия оспы, вспыхнула цинга, и вторжение провалилось, так и не начавшись.
    Инструменты ведения морской войны и характер морских боев оказались столь же неизменными, как очертания берегов Франции. Линейные корабли постоянно росли в размерах, наконец достигнув предела, который позволяла прочность деревянного набора. Еще немного — и киль начнет прогибаться под собственной тяжестью. У кораблей третьего ранга длина по орудийной палубе составляла 170 футов. У кораблей второго и первого рангов длина по орудийной палубе достигала 210 футов. Ширина корпуса также возросла, поэтому в конце XVIII века водоизмещение линейных кораблей первого и второго ранга возросло на треть по сравнению с началом века. Водоизмещение кораблей третьего ранга за этот же период удвоилось. Усовершенствования рангоута и парусного вооружения увеличили маневренность кораблей. В начале 1770-х годов появилась медная обшивка днища, которая предотвращала обрастание подводной части, приводившее к снижению скорости во время долгих плаваний. В середине века основным типом линейного корабля стал 74-пушечный корабль третьего ранга. Корабли, имевшие меньше 60 пушек, постепенно исчезали. В качестве крейсера и быстроходного разведчика снова возродился фрегат. Эти корабли пятого ранга, имевшие от 30 до 42 пушек, могли удрать от любого более сильного противника. Но ни одно из этих усовершенствований не повлияло серьезно на боевые возможности флота. То же самое можно сказать и о развитии морской артиллерии. Хотя после 1780 года появилось несколько новинок, вроде кремневого замка, упрощавших использование бортовой артиллерии, сами пушки по-прежнему стреляли ядрами на малых дистанциях. Пока технология еще не совершила революционного рывка.
    В ходе первой англо-французской войны на море сформировался тип стратегии, который не претерпел изменений в ходе всех остальных войн. Но эта стратегическая модель коренным образом отличалась от той, что существовала во время англо-голландских войн. Во время этих войн географическое положение Голландии и ее зависимость от морской торговли делали сражение главной целью обоих флотов. Лишь сражение позволяло англичанам заблокировать побережье Голландии и прекратить ее морскую торговлю, и лишь сражение позволяло голландцам прорвать британскую блокаду. В ходе последующих конфликтов стратегической целью Королевского Флота оставалось уничтожение вражеского военного флота. Сначала французский флот исповедовал ту же доктрину. Во время Средиземноморских кампаний 1670-х годов его эскадры действовали агрессивно и постоянно искали сражения. В июле 1690 года вице-адмирал граф Анн-Иларион де Турвиль в сражении у Бичи-Хед одержал величайшую французскую победу на море. Он уничтожил 16 из 57 линейных кораблей объединенного англо-голландского флота. Это сражение имело огромное стратегическое значение, так как французы захватили господство на море в Ла-Манше, однако они так и не начали готовить вторжение, и блестящая возможность была упущена.
    Не прошло и двух лет, как все переменилось. На сей раз французы подготовили армию вторжения, но не обеспечили себе превосходство на море. Турвиль получил приказ, подписанный лично королем, и был вынужден выйти в море еще до того как было завершено сосредоточение флота. Этот приказ требовал от него найти противника и дать бой, каким бы ни было соотношение сил. У мыса Барфлер Турвиль со своими 44 линейными кораблями встретил значительно превосходящий его англо-голландский флот адмирала Эдварда Рассела. Противник имел 98 линейных кораблей, однако Турвиль был вынужден атаковать. Французы сражались прекрасно, они потопили 2 корабля противника, не потеряв ни одного своего. Турвиль сумел оторваться от Рассела, когда начало сказываться численное превосходство англичан. Однако потрепанный французский флот во время отступления пришел в полный беспорядок и был рассеян. В результате брандеры и абордажные партии союзников в течение нескольких следующих дней уничтожили 15 французских кораблей, укрывшихся в Шербуре и бухте Ла Хог.
    Такое поражение нельзя было поставить в вину флоту. Людовик XIV, который был повинен в происшедшем, встретил печальное известие спокойно. Он заявил: «Радость от того, что мои 44 корабля в течение дня сражались с 90 вражескими, перевесила печаль от потерь, которые я понес». Тем не менее, славное поражение у Барфлера было лишь первым в цепи событий, которые привели к фундаментальной перестройке французской стратегии. Французы были вынуждены отказаться от guerre d’escadre (буквально — эскадренной войны, что означало действия главных сил флота) и перейти к guerre de course (буквально — крейсерская война, действия против вражеской морской торговли). Остальными причинами были финансовый кризис, вызванный катастрофическим неурожаем 1693 — 94 годов, и неудачный исход кампании 1694 года, когда Брестская и Тулонская эскадры объединились, чтобы поддержать наступление французской армии на средиземноморском побережье Испании. В конце 1695 года действия флота постепенно заглохли, так как маршал Себастьян де Вобан в своем «Memoire sur la course» предложил стратегию, которой французский флот будет следовать в течение более 100 лет.
    Лучший из французских полководцев — Вобан заинтересовался морской войной еще лет 20 назад, когда перестраивал укрепления Дюнкерка. В своем «Мемуаре» он отмечал: «До сих пор значение линейного флота чрезвычайно преувеличивалось, хотя он не сумел оправдать надежд, которые на него возлагал король». Судя по всему, линейный флот не сумеет выполнить свои задачи, когда ему будет противостоять объединенный англо-голландский флот. Поэтому Франции следует начать широкую guerre de course. Прежде всего следует приложить все усилия для возрождения традиционной практики приватирства (или каперства) — захвата вражеских судов кораблями частных владельцев, имеющих специальные лицензии. Сочетание патриотизма и поиска финансовой выгоды может дать хороший результат. Во-вторых, следует выделить для ударов по вражескому судоходству военные корабли и даже небольшие эскадры. Вобан не считал, что такой образ действий является единственно возможным. Однако он верил, что это позволит перевести морскую войну на самообеспечение[19] и в течение 3 лет поставит Англию и Голландию на колени. При этом Вобан не настаивал на ликвидации линейного флота. Один факт его существования должен был связать вражеский флот, который в противном случае будет отправлен на поиски рейдеров. Кроме того, линейный флот можно будет привлекать для решения частных задач, продиктованных военной ситуацией.
    Хотя Вобан сформулировал эту точку зрения с классической четкостью, он не был первым. Подобные убеждения и общее разочарование ходом войны на море привели к появлению доктрины, которая считала бой совершенно не обязательным средством достижения конечных стратегических целей. После 1695 года французские адмиралы больше не стремились уничтожить вражеский флот для достижения господства на море. Они пытались решать какие-то частные задачи: обеспечить проводку конвоя, прикрыть вторжение, поддержать приморский фланг армии и так далее. Если эти задачи требовали от них дать бой или принять его, французы так и поступали. Они отважно сражались, но при этом всегда помнили, что отвлекаются от решения того, что они считали более важной задачей. Сюффрен стал исключением из общего правила, однако революционный террор помешал ему воспитать преемников.
    На первый взгляд, результаты крейсерской войны выглядели внушительно. Хотя не существует точных данных, по различным оценкам в ходе войны Аугсбургской Лиги французские рейдеры и каперы захватили около 4000 призов; в ходе Войны за испанское наследство — 4500 призов; в ходе Войны за австрийское наследство — 3300 призов; во время войн Французской революции и империи — 11000 призов. То есть, крейсерская война оказалась эффективной, однако она не принесла решающего результата. Хотя количество захваченных судов казалось очень большим, и англичане понесли значительные убытки, в целом эти потери были весьма незначительны. Например, во время войн Французской революции и империи они составили всего 2,5 % тоннажа британского торгового флота. Когда в 1807 году победы французской армии и поддержка России привели к установлению господства Франции в Западной Европе, Наполеон оказался неспособен оказать давление на британскую экономику путем морской блокады. Поэтому он был вынужден попытаться закрыть континентальные порты для британских товаров, организовав систему континентальной блокады. Но эта мера стала главной причиной краха франко-русского союза. Именно она, в конце концов, привела к роковому походу Великой Армии на Москву.
    Изменение французской стратегии вызывало изменение тактики. Если англичане и голландцы целились низко, стремясь попасть в корпус корабля и подавить его артиллерию, французы стреляли выше, по рангоуту и парусам, пытаясь снизить скорость вражеского корабля. Если только ситуация не требовала от них дать бой, они предпочитали сражаться под ветром, что облегчало им выход из боя. Наполеон несправедливо предположил, что беды французского флота проистекают из того, что адмиралы боятся смерти. Можно привести множество примеров, когда французские адмиралы вели себя так же отважно, как британские. Просто они следовали совершенно иным правилам.
    Развитие британской доктрины морской войны было отражено в правительственных «Инструкциях по кораблевождению и ведению боя», выпущенных в 1689 году. С небольшими изменениями они были повторены адмиралом Эдвардом Расселом в 1691 году и продолжали действовать к моменту его победы при Барфлере. В 1702 году они были переизданы, опять с небольшими изменениями, адмиралом сэром Джорджем Руком, который командовал англо-голландским флотом в бою у Малаги (24 августа 1704 года) — единственном крупном морском сражении Войны за испанское наследство. Этот бой стал результатом попытки французского флота отбить Гибралтар, который был захвачен армией, высаженной месяц назад Руком. Силы противников были равны, насчитывая примерно по 50 линейных кораблей. Однако флот Рука истратил много боеприпасов, обстреливая Гибралтар во время высадки десанта. В ходе боя Рук успешно парировал попытки французов охватить его авангард, чтобы поставить его в два огня, и прорвать центр. Хотя противники не потеряли ни одного корабля, было убито около 4500 человек. Вечером французский военный совет решил, что будет слишком рискованно возобновлять бой, так как на кораблях осталось лишь 126 000 ядер из первоначальных 229 000. Но французы не знали, что у Рука осталось всего 3500 ядер!
    Стратегически этот бой завершился крупной победой англичан, которые удержали Гибралтар. Тактически бой закончился вничью, хотя оба противника по-своему были удовлетворены его результатами. Англичане решили свою стратегическую задачу, а французы были довольны тем, что нанесли противнику более серьезные потери и к концу дня удержали за собой «поле боя». В результате оба флота еще больше утвердились в мнении, что самое разумное — сохранять строй кильватерной колонны, пока противник не обратится в бегство. Когда это случится, или противник начнет отступать, не принимая боя, строй можно сломать, чтобы вести «общую погоню».
    Малага стала последним «правильным» сражением, то есть боем между двумя кильватерными колоннами более чем из 5 линейных кораблей, которое Королевский Флот провел в течение 40 лет. Тем временем британское Адмиралтейство на основе инструкций Рука подготовило и отпечатало собственные «Инструкции по кораблевождению и ведению боя флотом Его Величества», которые вручались всем выходящим в море адмиралам. В начале ХХ века некоторые историки решили, что этот документ представляет собой официальную доктрину Адмиралтейства, и начали ссылаться на его вторую часть как на «Боевые инструкции». Это неправильно. «Общие инструкции», как их называли современники, не являлись официальным боевым уставом. Они были, скорее, некоей подсказкой, которая должна была помочь новоиспеченному командиру эскадры решить большинство возникающих проблем. Они не вступали в силу, пока адмирал не рассылал лично им подписанные копии командирам кораблей и эскадр. Он сам не был обязан точно следовать букве врученных ему «Инструкций». Он мог менять их содержание, добавлять собственные инструкции и сигналы. Вероятно, именно такая гибкость «Инструкций» и позволила им существовать так долго, не подвергаясь серьезным изменениям. Но, так или иначе, именно «Боевые инструкции», особенно священные статьи, касающиеся боя с вражеским флотом, построенным в кильватерную колонну, стали основой британской тактической доктрины почти на целое столетие.
    Между войнами за испанское и австрийское наследства Королевский Флот имел лишь один крупный морской бой. В 1718 году у мыса Пассеро в ходе общей погони флот адмирала сэра Джорджа Бинга (21 линейный корабль) практически уничтожил уступающий ему испанский флот. Эта передышка закончилась в 1744 году, когда произошел бой возле Тулона. К моменту боя у островов Всех Святых (1782 год) Королевский Флот дал не меньше 19 крупных боев: 6 общих погонь и 13 правильных сражений. Все эти 13 боев не принесли решающего результата. В бою у островов Всех Святых адмирал сэр Джордж Родней (36 линейных кораблей) прорвал французскую линию и захватил 5 из 31 корабля. После этого правильные сражения приносили англичанам только победы, не омраченные потерей ни одного британского корабля! Адмирал лорд Ричард Хоу (25 линейных кораблей) в бою Славного Первого Июня (1794 год) прорвал французскую линию, потопил и захватил 7 линейных кораблей из 26. В 1797 году в бою у мыса Сент-Винсент адмирал сэр Джон Джервис (15 линейных кораблей) расколол строй испанского флота и захватил 4 корабля из 20. За эту победу он получил титул графа Сент-Винсент. При Кампердауне в 1797 году 16 линейных кораблей адмирала Адама Дункана прорвали строй голландского флота и захватили 6 линейных кораблей из 16. В 1798 году в Нильской битве (она же бой у Абукира) 13 линейных кораблей и 50-пушечный корабль контр-адмирала Горацио Нельсона поставили в два огня стоявший на якорях французский флот, захватили и уничтожили 11 из 13 линейных кораблей. Увенчала все это победа при Трафальгаре в 1805 году, когда 27 линейных кораблей Нельсона уничтожили и захватили 18 из 33 кораблей франко-испанского флота, прорвав его строй в двух местах.
    Военные историки задаются вопросом: а что привело к столь резкому изменению результатов сражений? Что же стимулировало тактическую изобретательность британских адмиралов в конце XVIII века? Ведь не произошло никаких революционных изменений вооружения. Все способы уничтожения кильватерной колонны, использованные в 1797 году, были известны и сто лет назад, когда отец Поль Гост, иезуит, служивший капелланом у Турвиля, опубликовал первый большой труд по военно-морской тактике — «L’Art des armees navales». Этими тремя способами были:

    — Сосредоточение. Атакующий сосредотачивает большую часть своих кораблей против части вражеской колонны, уменьшая интервалы между кораблями в строю, чтобы добиться превосходства в силах в этой точке. Остальные его корабли растягивают строй и пытаются удержать остальные вражеские силы. (Схема 1)
    — Постановка в два огня. Атакующий отделяет часть флота, чтобы охватить один из концов вражеской колонны и взять корабли противника под перекрестный огонь. Турвиль таким образом охватил авангард союзников у Бичи-Хеда. Гост отстаивал такую тактику, как и автор следующего большого труда по военно-морскому искусству, адмирал виконт Биго де Морог, чья «Tactique navale» появилась в 1763 году. Однако оба делали осторожную оговорку, что этот прием следует применять, только имея численное превосходство. (Схема 2)
    — Прорыв. Атакующий разрывает вражеский строй. Этот маневр может выполнять весь флот или только часть его, чтобы превратить правильное сражение в свалку или выполнить из один приемов, указанных выше. Этот метод был предложен в первой британской книге, сравнимой по значению с трудами Госта и Морога — «Эссе по морской тактике», опубликованной в 1782 и 1797 годах Джоном Клерком. Интересно отметить, что Клерк был зажиточным шотландским помещиком, который долго и внимательно изучал морскую войну, но сам военным моряком никогда не был. (Схема 3)

    Разумеется, против любого из этих маневров существовали контрмеры, но долгое время в них не было необходимости. После Малаги ни один из адмиралов обеих сторон не рисковал применять какой-либо из этих маневров до самой Американской революции. Все они пытались — и повторяли эти попытки позднее — навязать противнику бой на параллельных курсах: авангард против авангарда, центр против центра, арьергард против арьергарда, корабль против корабля. Но слишком часто такая попытка завершалась неудачей. На бумаге не могло быть ничего проще. Совсем иначе дело обстояло в море. Чтобы сохранить строй, головной корабль должен был первым повернуть на врага. Рулевой второго корабля должен был дождаться, пока первый корабль не ляжет на боевой курс, рулевому третьего корабля приходилось ждать еще дольше, и так далее. В результате вместо боя на параллельных курсах флоты противников образовывали нечто вроде буквы V, с углом в голове колонны (Схема 4). Могло пройти несколько часов, пока арьергарды войдут в боевое соприкосновение, а иногда они просто не успевали это сделать. И всегда существовала вероятность, что защищающийся флот заставит атакующего повторить эту процедуру, увалившись под ветер и выстроив новую линию. Именно эти соображения заставили Сент-Винсента заявить: «Два флота, равных по силам, никогда не проведут решительного сражения, если только оба не будут преисполнены решимости сражаться, или один из командующих не будет настолько глуп, что сломает свой строй».
    Королевский Флот упрямо следовал этой порочной тактике, отчасти повинны в этом пресловутые «Боевые инструкции». Хотя большая часть из 32 статей не предписывала конкретных команд и не описывала рутинных маневров, все-таки 3 статьи серьезно ограничивали адмирала в выборе способа ведения боя.
    Статья 17 предписывала британскому флоту, находящемуся на ветре у противника, следующего контркурсом, не менять курс, пока авангард не окажется на траверзе арьергарда противника, а британский арьергард, соответственно, — на траверзе авангарда противника. После этого следовало маневрировать так, чтобы сохранить относительное положение флотов и продолжать бой на контркурсах. Эта статья пыталась помочь адмиралу сохранить контакт с противником после расхождения на контркурсах. Однако британская эскадра обычно пыталась выиграть наветренное положение, и противник, решивший принять бой, обычно шел прямо на нее, что приводило к жесткому регламентированию первых маневров буквально во всех сражениях.
    Статья 19 была одним-единственным предложением, звучавшим так: «Если адмирал и его флот находятся на ветре у противника, они должны выстроиться в линию кордебаталии, после чего авангард флота адмирала должен спуститься на противника и завязать бой». Это было предписанием вести бой на параллельных курсах, а недостатки такой тактики мы уже показали.
    Статья 21 запрещала любому британскому кораблю покидать строй, «пока вражеские главные силы не разбиты или не обратились в бегство». Это лишало англичан возможности использовать любые тактические преимущества.
    Интересно отметить отсутствие статьи, которую в последний раз можно встретить в инструкциях герцога Йоркского от 1672 — 73 годов, которая говорит о прорыве вражеской линии. Хотя теоретически другие статьи можно трактовать как разрешение подобного маневра, он больше не входит в тактический репертуар Королевского Флота.
    Принято считать, что удушающее воздействие «Боевых инструкций» было усилено битвой возле Тулона, или, вернее, последовавшим судебным заседанием. В начале февраля 1774 года британский Средиземноморский флот, состоящий из 28 линейных кораблей под командованием вице-адмирала Томаса Мэтьюза, блокировал испанскую эскадру из 12 линейных кораблей, которая нашла убежище в порту Тулона. Британия и Испания находились в состоянии войны с 1739 года. Хотя Франция официально оставалась нейтральной, она могла вмешаться в любой момент. Мэтьюз имел приказ атаковать французов, если они выйдут в море вместе с испанцами. Утром 8 февраля так и произошло. Во главе колонны шли 16 французских линейных кораблей. Командование соединенным флотом было возложено на французского адмирала ла Брюера де Курта. Он имел приказ прорвать блокаду. Чтобы возложить ответственность за начало военных действий на англичан, французские корабли получили приказ не открывать огня, пока по ним не начнут стрелять.
    Когда де Курт покидал порт, Мэтьюз стоял на якоре в бухте Иер к востоку от Тулона. В течение следующих 3 дней неблагоприятный ветер мешал обоим командирам. Де Курт не сумел завлечь англичан в бухту, а Мэтьюз не сумел правильно выстроить свой флот. Трудности Мэтьюза были усугублены плохим взаимодействием с вице-адмиралом Ричардом Лестоком, эскадра которого составляла арьергард британского флота. Лесток решил держаться в нескольких милях от центра. Согласно записям одного очевидца, после того как флот стал на якорь 9 февраля, Лесток, которому уже перевалило за 60 и который страдал от жестокой подагры, отправился на флагманский корабль, чтобы получить у Мэтьюза инструкции. Однако командующий флотом лишь заметил, что погода прохладная, и пожелал Лестоку доброй ночи. Если это действительно произошло, то вполне понятно упрямство, проявленное Лестоком во время последующих операций.
    Утром 11 февраля Мэтьюз был близок к отчаянию. Де Курт сумел выстроить линию кордебаталии еще накануне, тогда как британский авангард так и не выровнялся по центру, а Лесток болтался где-то позади. Так как корпуса кораблей соединенного флота были чище, они имели превосходство в скорости, и де Курт начал отрываться от Мэтьюза. Примерно в полдень, после нескольких безуспешных попыток выстроить свою эскадру в единую колонну, Мэтьюз решил, что обязан немедленно навязать противнику бой, «хотя никогда это не делалось в таком беспорядке». Поэтому адмирал поднял сигнал начать сражение, надеясь, что авангард и арьергард последуют его маневрам. Не опуская приказа выстроиться в кильватерную колонну, он повернул свой флагманский корабль на противника. Британский центр начал спускаться на врага строем неправильного фронта.
    Контр-адмирал Уильям Роули, командовавший британским авангардом, понял замысел командующего и тоже вступил в бой. Так как он слишком отстал, чтобы сразиться с французским авангардом, рваная британская колонна выстроилась против задней половины флота де Курта. Основная тяжесть удара пришлась на испанские корабли. Вскоре испанцы не выдержали. Их флагман «Реал Фелипе», атакованный флагманом Мэтьюза при поддержке еще одного британского линейного корабля, вышел из линии. 2 двинувшихся ему на помощь корабля были отогнаны англичанами, а третий был захвачен молодым капитаном по фамилии Хок. Лесток подтянулся достаточно, чтобы его головные корабли открыли огонь с дальней дистанции по хвосту испанской колонны, но этим и ограничилось его участие в бою. Видя, что его арьергарду угрожает разгром, де Курт повернул французскую эскадру назад. Он отбил приз Хока и спас «Реал Фелипе». Теперь противник имел значительное численное превосходство над британским авангардом и центром, поэтому Мэтьюз, учитывая повреждения, полученные его кораблями, и нарушенный строй, был вынужден отойти.
    Это столкновение привело к суду над Мэтьюзом, Лестоком и 11 капитанами кораблей, участвовавших в бою. Хотя из 15 пунктов обвинения, выдвинутого против Мэтьюза, большая часть была опровергнута, осталось вполне достаточно, чтобы уволить его со службы. Главной виной Мэтьюза, по мнению судей, было то, что он вступил в бой, не выстроив линию кордебаталии. Он нарушил статью 19 «Инструкций», начав бой, хотя его авангард не находился против вражеского авангарда. Он подверг флот опасности, вступив в бой с «Реал Фелипе» на своем флагмане, и оставил авангард против превосходящих сил противника. Он также был обвинен в том, что не удержал контакт с врагом после окончания боя.
    Против Лестока были выдвинуты 7 пунктов обвинения, сводившихся к тому, что он не сделал все необходимое для разгрома противника. Однако Лесток был полностью оправдан. Его защита основывалась на том, что Мэтьюз отдал 2 взаимно исключающих приказа. Лесток мог вступить в бой с врагом или попытаться пристроиться в кильватер Мэтьюзу. Сделать все это одновременно он был просто не в состоянии. При сложившихся обстоятельствах он счел более правильным сохранить строй кильватера. Хотя информированные источники приписывали оправдание Лестока его политическому влиянию, а не беспристрастному анализу случившегося, факт остается фактом: адмирал, который предпочел дать бой противнику, нарушая инструкции, был осужден, зато адмирал, действовавший наоборот, был оправдан.
    Из отданных под суд капитанов 1 умер, 1 дезертировал, 2 были оправданы, а 7 уволены в отставку. 4 осужденных, по мнению суда, не проявили инициативы и не спустились на противника, хотя это означало для них выход из строя. Соблюдение правил оказалось оправданием для адмиралов, но не для капитанов. Зато 3 капитана были осуждены за излишнюю инициативу, так как оторвались от колонны Роули, чтобы помешать французам поставить британский авангард в два огня. К счастью, 4 человека были вскоре восстановлены в званиях, а двое переведены на половинное жалование.
    Насколько этот приговор повлиял на британскую тактику в последующие десятилетия, можно спорить. Традиционная точка зрения заключается в том, что его последствия были исключительно негативными. Теперь офицеры Королевского Флота предпочитали следовать букве «Боевых инструкций», не заботясь о последствиях. Один из британских историков подвел итог спорам, заметив, что этот суд стал поворотной точкой, за которой доктрина окаменела и превратилась в догму. Впрочем, кое-кто из современных историков придерживается прямо противоположного мнения. Довольно авторитетные исследователи тактики парусного флота утверждают, что Тулон и его неприятные последствия стимулировали развитие тактики, которое принесло свои плоды немного позднее.
    Так или иначе, они определенно не стимулировали адмирала Джона Бинга в бою у Минорки. Сын победителя в бою у мыса Пассеро, Бинг был среди членов суда над Мэтьюзом. В апреле 1756 года англичане получили сообщение, что французы готовятся захватить Минорку, которая отошла к Великобритании после Войны за испанское наследство. Поэтому британский кабинет отправил Бинга на Средиземное море с небольшим флотом, чтобы доставить подкрепления на остров. Когда 19 мая он прибыл к месту событий, французы уже высадили десант и осадили Порт-Маон. Почти одновременно появился французский флот, прикрывавший высадку, однако ночь наступила раньше, чем противники успели начать бой.
    На следующее утро, заняв наветренное положение, Бинг лег на курс параллельно противнику. Оба флота насчитывали по 12 линейных кораблей, однако французы имели более тяжелое вооружение. Эскадра Бинга, вместо обычных 3, была разделена на 2 дивизии: авангард и арьергард. Авангард состоял из 7 кораблей, им командовал сам Бинг, арьергардом из 5 кораблей командовал контр-адмирал Тэмпл Уэст.
    Маневр Бинга поставил его в такое положение, когда последующие действия адмирала были определены «Боевыми инструкциями». В соответствии со статьей 17 он должен был ждать, пока его флот окончательно поравняется с противником. После этого он должен был сделать сигнал, приказывая начать бой на параллельных курсах так, чтобы каждый корабль сражался с соответствующим кораблем противника. В результате дивизия Уэста становилась авангардом британской эскадры.
    Недостатки такого маневра были очевидны. Выдвинутые вперед корабли при повороте на противника подвергались продольному огню. Бинг выбрал иной вариант. Вместо того чтобы приказать спускаться на противника, когда британский авангард поравняется с арьергардом французов, он дождался, пока они окажутся на траверзе у него. Это позволяло его кораблям избежать продольного огня, походя к неприятелю сзади.
    К несчастью, Бинг не обсуждал этот маневр с подчиненными и не мог с помощью сигналов разъяснить его. В результате дивизия Уэста совершенно не поняла намерения командующего. Пока корабли под командованием Бинга медленно сближались с противником, 5 кораблей Уэста оторвались от них и начали спускаться на врага обычным манером. В результате в британской линии образовался разрыв. Этот разрыв увеличился еще больше, так как французы стреляли по мачтам, и 2 корабля Бинга, получив повреждения, снизили скорость, задерживая остальных. В такой сложной ситуации Бинг спросил у своего флаг-капитана Артура Гардинера: «Что следует предпринять?» Гардинер посоветовал поднять все паруса, чтобы выправить строй, и немедленно начать бой. Бинг не согласился с ним. Заметив, что сигнал выстроить кильватерную колонну все еще поднят, он сказал: «Вы не заставите меня, командующего флотом, спуститься на противника, словно я атакую одиночный корабль. Мэтьюза осудили именно за то, что он не сумел удержать строй, и я намерен избежать нарушения строя».
    В результате дивизия Бинга так и не вступила в бой. Корабли Уэста получили серьезные повреждения, а французы спокойно ушли. Бинг крейсировал возле Минорки 4 дня, а затем по решению военного совета, в который входили Уэст, капитаны кораблей и старшие армейские офицеры, ушел в Гибралтар. Порт-Маон пал в июле.
    Все усилия, предпринятые Бингом, чтобы не повторить ошибок Мэтьюза, не спасли его от суда. Против него было выдвинуто обвинение в том, что он не сделал всего возможного, чтобы разбить французов и снять осаду с Порт-Маона. Суд признал его виновным по обоим пунктам и приговорил к смертной казни. Несмотря на негласную рекомендацию суда помиловать адмирала, это не было сделано. 17 марта 1757 года Бинг был расстрелян на квартердеке собственного флагмана, «чтобы воодушевить остальных», как заметил Вольтер. Из этого печального эпизода можно сделать вывод, что слишком много осторожности так же плохо, как и слишком мало.
    Но за этот же период Королевский Флот одержал 3 несомненные победы в ходе сражений, которые можно характеризовать как общую погоню. Во время Первого боя у Финистерре 5 мая 1747 года флот из 17 линейных кораблей и 12 малых кораблей под командованием контр-адмирала Джорджа Ансона проглотил все сопровождение французского конвоя: 2 линейных корабля, 4 малых корабля и 3 вооруженных торговых судна Ост-Индской компании. Во время Второго боя у Финистерре 14 линейных кораблей контр-адмирала Эдварда Хока захватили 6 из 8 линейных кораблей и 1 вооруженное торговое судно, сопровождавшие другой французский конвой. Во время боя у Гаваны 1 октября 1748 года 7 линейных кораблей контр-адмирала Чарльза Ноулза атаковали эскадру из 8 испанских линейных кораблей, захватили 1 корабль, а еще один испанский корабль выбросился на берег и был сожжен собственным экипажем.
    Опыт Первого боя у Финистерре показал исключительную важность дополнительных инструкций, выпущенных Хоком в августе 1747 года, вскоре после того как он стал командующим Флотом Канала. Историки подозревают, что эти 15 статей на самом деле были сформулированы Ансоном, однако они прекрасно отвечали взглядам самого Хока. 3 важнейшие статьи резко увеличивали наступательный потенциал флота в бою с численно уступающим противником. Корабли, оказавшиеся впереди или позади вражеской колонны, должны были покинуть строй, не ожидая специального приказа, что шло вразрез со статьей 21 «Боевых инструкций». Они должны были подвергнуть продольному огню голову или хвост вражеской колонны. В случае общей погони корабли, обогнавшие свои главные силы, должны были выстроиться в кильватерную колонну в соответствующем порядке, не только для того чтобы навязать бой вражескому арьергарду, но также для того, чтобы попытаться перехватить и остановить его авангард, пока не подойдут отставшие британские корабли. После этого корабли авангарда должны пристроиться к общей кильватерной колонне, не соблюдая предписанного ранее порядка следования мателотов. Эти статьи были добавлены к инструкциям в 1756 году. Однако они касались лишь тех случаев, когда противник уступал британской эскадре в силах или спасался бегством. Проблема разгрома равной по силам эскадры, принявшей бой, так и осталась неразрешенной.
    Впрочем, не только специфика плавания под парусами и «Боевые инструкции» повинны в нерешительном характере правильных сражений. Эти факторы создавали ряд серьезных трудностей, которые были усугублены неразвитой системой сигнализации. Существующие сигналы были пригодны лишь для указания статей инструкций по кораблевождению и ведению боя. Недостатки связи имели место в 5 из 13 нерешительных сражений в период с 1744 по 1782 год (Тулон, Минорка, Уэссан, Мартиника 1780 год, Вирджиния Кейпс). Они также смазали 2 из 6 побед в сражениях на общую погоню (Гавана и бухта Лагуш).
    Впрочем, следует отметить, что в XVIII веке французские сигналы тоже не представляли собой логичной системы, хотя все-таки превосходили британские сигналы, потому что детально разработанные таблицы позволяли французским командирам передавать более разнообразные приказы. Но затем французы повернули не в ту сторону. В 1740-х годах старший морской офицер на службе Ост-Индской компании граф Маэ де ля Бурдонне создал числовой код, использующий 10 вымпелов. Он позволял передавать многие тысячи сигналов. Бурдэ де Виллюэ, еще один офицер Ост-Индской компании, в 1765 году опубликовал книгу «Le manoeuvrier» с изложением этой системы. Командованию французского флота была предоставлена возможность ввести гибкую систему сигналов, не слишком отличающуюся от современной. Вместо этого оно предпочло практически всеобъемлющую и такую же чудовищно сложную традиционную систему сигналов, разработанную флотским офицером шевалье де Павильоном. Французский флот продолжал использовать свод сигналов Павильона или аналогичные системы долгое время после того как Королевский Флот принял гораздо более практичную числовую систему.
    После долгого периода застоя в области тактики в конце века произошел прорыв, который во многом был обусловлен стечением обстоятельств. Возможно, самым главным стало всеобщее понимание того, что сохранение строя кильватерной колонны является хорошим способом не проиграть бой, однако это далеко не самый лучший способ выиграть его. Иногда задержки, вызванные необходимостью выстроить флот, позволяли противнику вообще уклониться от боя. Наконец, как однажды заметил лорд Хоу, «в некоторых случаях наша профессия оправдывает, если не прямо требует, более серьезного риска, чем обычно принято». Это мнение стало всеобщим после Американской революции, что подтвердил третий громкий судебный процесс над адмиралом Огастесом Кеппелом, командующим Флотом Канала в бою у острова Уэссан 27 июля 1778 года.
    Тактический сценарий этого боя поразительно походил на бой возле Тулона. В течение 4 дней Кеппел, имевший 30 линейных кораблей, пытался занять позицию, с которой можно было бы атаковать французский флот примерно такой же численности. Французы вышли из Бреста, как они полагали, в учебное плавание… Наконец, утром 27 июня Кеппел получил шанс. К этому времени его строй был уже немного растрепан. Корабли и целые эскадры шли с нерегулярными интервалами и не держались в кильватерной струе авангарда. Хотя французы сохраняли почти идеальный строй, Кеппел, не колеблясь, начал бой. Сначала шел бой на параллельных курсах, но после серии сложных маневров к концу дня британский арьергард оторвался от флота. Хотя Кеппел несколько раз сигналом приказывал ему присоединиться к главным силам, чтобы можно было возобновить бой, прошло несколько часов, прежде чем это удалось сделать. Но к этому времени контакт с противником был потерян.
    Обвинение против Кеппела включало пункты, предъявленные и Мэтьюзу, и Бингу. Сначала говорилось, что Кеппел атаковал противника, не выстроив линию кордебаталии, как Мэтьюз, что было совершенно справедливо. А четыре пункта говорили, что он, как Бинг, не сделал всего возможного для разгрома врага. Суд оправдал Кеппела по всем 5 пунктам. Его приговор был с восторгом встречен всеми офицерами Королевского Флота, которые поняли, что командир больше не рискует своей карьерой, проявляя инициативу.
    Еще более сильный толчок изменениям тактики дал блестящий пример боя у островов Всех Святых 12 апреля 1782 года, когда адмирал сэр Джордж Ансон прорезал французскую линию в 3 местах. Этот маневр не был заранее подготовлен и был отчасти вынужденным, однако это не уменьшает влияния, оказанного им на развитие тактики. Флоты противников вели бой на параллельных курсах возле Доминики, чуть южнее группы островков, названных островами Всех Святых. Внезапно зашедший ветер вынудил французов повернуть прямо на англичан, чтобы не налететь на камни. В строю французов возникли разрывы. Командир флагманского корабля Роднея сэр Чарльз Дуглас убедил его использовать эту возможность для прорыва линии противника. После некоторых колебаний адмирал согласился. Его флагман и 5 следовавших за ним кораблей прошли сквозь строй французов. В густых клубах порохового дыма следующий мателот повторил этот маневр, лишь в последний момент обнаружив, что его со всех сторон окружают враги. 12 кораблей британского арьергарда сделали то же самое. Бой не превратился в свалку. Британские корабли просто прошли сквозь строй французов. Однако продольный огонь нанес французским кораблям тяжелые повреждения, строй французской эскадры сломался, и в ходе последующей погони англичане захватили 5 линейных кораблей. Первый тактический успех Королевского Флота в правильном бою после Барфлера показал, чего может добиться флот, не связанный требованием непременно сохранять правильный строй. После 1783 года о старых «Боевых инструкциях» уже ничего не было слышно.
    Последним из краеугольных камней, на которые опиралась революция в тактике, стало введение числового свода сигналов и новых динамичных боевых инструкций. Все это разработал адмирал лорд Ричард Хоу. Один из самых старых адмиралов, Хоу начал работать над сводом сигналов еще молодым капитаном 1 ранга в годы Семилетней войны. Когда в 1776 году он стал командующим Северо-Американской станцией, Хоу уже был готов перевернуть традиционный порядок подчинения сигналов инструкциям. Он выпустил первую официальную «Сигнальную книгу военных кораблей», а также отдельную книгу инструкций как некое приложение к ней. Эти инструкции давали расширительное толкование «точного значения» сигналов. В 1790 году Хоу был назначен командующим Флотом Канала и завершил свои реформы введением числовой системы, основанной на 10 флагах, означающих цифры от 0 до 9. Подняв всего 4 флага в одном сигнале он мог передать 9999 различных приказаний, хотя в действительности использовалось всего несколько сотен чисел.
    Нововведения Хоу не стали громом среди ясного неба. В Королевском Флоте были знакомы с «Manoeuvrier» Виллюэ, и несколько офицеров кроме Хоу разработали свои варианты цифрового кода, однако он первым использовал такой свод сигналов в море. Его преимущества стали очевидны сразу, и буквально через пару лет он был принят с небольшими изменениями всеми командующими британскими флотами. В феврале 1797 года в бою у мыса Сент-Винсент Джервис использовал вариант, разработанный на Средиземноморском флоте. Чуть позднее в том же году Дункан использовал оригинал Хоу в бою у Кампердауна. Нельсон в бою у Абукира воспользовался средиземноморским вариантом. Наконец, в 1799 году Адмиралтейство отпечатало и разослало по всем флотам единую сигнальную книгу, которая использовала сигналы Хоу и лишь немного расширяла его инструкции.
    Эти инструкции также стали нововведением. После боя у островов Всех Святых Хоу был назначен командующим Флотом Канала. Вскоре он выпустил боевые инструкции, в которые была включена и подготовка к прорыву вражеской линии. Остальные командующие флотами сделали то же самое, но с некоторыми отличиями. Они предусмотрели пересечение вражеской линии, причем каждый корабль делал это в одной точке, а вся эскадра сохраняла строй кордебаталии. После прорезания вражеской линии кильватерная колонна восстанавливалась уже на противоположном борту у противника. Этот маневр был предусмотрен еще инструкциями герцога Йоркского в 1673 году. Нечто похожее выполнил арьергард Роднея в бою у островов Всех Святых. В отличие от этого Хоу предложил, чтобы после построения кильватерной колонны параллельно строю неприятеля каждый корабль прошел под кормой у своего противника и возобновил бой с противоположного борта. В своей сигнальной книге 1799 года он назвал это «прорывом вражеской линии по всему строю». Такой маневр не только превращал правильный бой в простую свалку, где более высокая скорость стрельбы британских орудий могла оказаться решающей. Если его выполняла британская эскадра, находящаяся на ветре, он мешал французам использовать их обычную тактику уваливания под ветер с выходом из боя. Хоу не ждал, что буквально все корабли сумеют прорезать строй противника. Однако он считал, что каждый прорвавшийся британский корабль сумеет уничтожить своего противника.
    Изобретатели довольно часто обречены смотреть, как совсем другой человек воплощает их идеи в жизнь. Однако Хоу получил возможность сделать это сам. После начала войны с Французской республикой в 1793 году в возрасте 66 лет он снова был назначен командующим Флотом Канала. Через год в бою Славного Первого Июня он прорвал строй французского флота. В действительности из 25 британских кораблей, участвовавших в бою, лишь флагман Хоу 110-пушечная «Куин Шарлотта» и еще 6 кораблей сумели прорезать колонну французов. Остальные корабли просто вели бой, что называется, на дистанции пистолетного выстрела. Бой превратился в свалку, и 6 французских кораблей были захвачены, а седьмой затонул. Победа оказалась более значительной, чем в бою у островов Всех Святых.
    Однако при всей своей гибкости свод сигналов Хоу не мог передать сигнал, который не был «предварительно закодирован» в его инструкциях, если так можно выразиться. Настоящий прорыв произошел после принятия «телеграфных сигналов», разработанных капитаном 1 ранга (позднее контр-адмиралом) Хоумом Попхэмом. Впервые этот свод сигналов увидел свет в 1803 году в «Морском словаре». Он позволял передавать любые сообщения. Свод Попхэма был основан на 10 цифровых флагах, которые уже использовались на флоте. Первые 25 чисел означали буквы алфавита, при этом I и J обозначались одним сочетанием, что было не слишком важно. Последующие числа до 2000 означали специфические морские термины, и, наконец, следующая 1000 выделялась под целые предложения и географические названия. Например, число 2529 означало «Он вышел в море ночью». Слова, не включенные в словарь, можно было передавать по буквам.
    В 1816 году более усовершенствованная система Попхэма заменила свод Хоу в качестве сигнальной книги Королевского Флота. Пока они соседствовали рядом, свод Хоу использовался для передачи тактических и навигационных инструкций, в остальных случаях работала трехфлажная книга Попхэма. Без нее Нельсон при Трафальгаре не смог бы напомнить своему флоту: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг». Первые шесть слов обозначались своими трехфлажными сочетаниями, и, как ни странно, лишь слово «долг» пришлось передавать по буквам. Последний приказ Нельсона: «Вести бой с неприятелем вплотную» — в своде Хоу стоял под номером 16 и требовал простого двухфлажного сигнала.
    В 1731 году, когда Ричарду Хоу исполнилось всего 5 лет, британское Адмиралтейство выпустило первое издание своих «Правил и инструкций». Кабинетные адмиралы несколько самоуверенно попытались стандартизовать административную практику флота. Эта книга может служить символом рациональности и расширения власти военно-морской бюрократии. Работа европейских адмиралтейств и морских министерств была далеко не безупречна. Например, хотя британское Адмиралтейство регулярно получало деньги из казны, иногда оно позволяло себе задерживать выплату жалования морякам на несколько лет, что приводило к волнениям. Из-за этого Флот Метрополии в 1797 году оказался временно парализован. В парламенте Адмиралтейство частенько подвергалось жесткой критике за свои упущения и недостатки. Однако оно в военное время довольно успешно руководило действиями самого большого и дорогостоящего британского министерства, ведь в июне 1812 года в списках британского флота числились 1048 кораблей, что говорит о его эффективности. Во время кромвелевской Испанской войны плохо налаженная система снабжения создала огромные трудности флоту Содружества, который поддерживал блокаду атлантического побережья Испании. Но ко времени французских войн система снабжения была налажена отлично, поэтому британский флот почти не испытывал проблем при блокаде всего европейского побережья, хотя моряки и жаловались на скверное качество провизии.
    Примерно в это же время морской офицерский корпус приобрел вполне законченный вид: постоянные звания, мундиры, правила (иногда не столь жесткие) получения первого чина и дальнейшего производства, правила поведения и, вероятно, самое важное — чувство кастовой солидарности. Разумеется, как и в случае с административной иерархией, в этой системе еще нужно было многое изменить, чтобы она соответствовала времени. В Великобритании политическое влияние могло оказать решающее воздействие на карьеру офицера, а в дореволюционной Франции дворянский патент был почти обязательным условием. Более того, не существовало механизма, с помощью которого удалось бы сократить список старшинства, увольняя в отставку стариков и бездарей. В результате офицер мог совсем не по своей вине всю жизнь прослужить в чине лейтенанта. Однако почва была подготовлена. Никогда больше армейские генералы не оказывались во главе флотов. Морская служба стала профессией.

6. Эдвард Хок
Умеющий рискнуть
(1705–1781)

Раддок Ф. МакКей
    Место Эдварда Хока в списке величайших флотоводцев не оспаривает никто. Великобритании он принес победы над французами в морских боях в ходе двух крупных конфликтов — Войны за австрийское наследство (1740 — 48 годы) и Семилетней войны (1756 — 63 годы), причем оба раза его победы оказывались решающими. В 1747 году Хок, совсем молодой адмирал, неожиданно для самого себя оказался на посту командующего Западной Эскадрой, главной морской силой Великобритании, как раз в тот момент, когда французы собрали в Бресте и Ла-Рошели большой конвой с сильным эскортом для отправки в Вест-Индию. Действуя исключительно агрессивно, Хок разгромил противника, да так, что больше военные действия на море не велись. После заключения мира в 1748 году англо-французское колониальное соперничество привело к началу Семилетней войны, в которой Хок сыграл решающую роль. В 1747 году французская эскадра сама попалась в его капкан, но в 1759 году, когда Хок одержал крупную победу в бухте Киберон, все обстояло иначе. Долгая блокада эскадрой Хока французского порта Брест создала предпосылки для британских побед в этом году. Лишь наступление сезона осенних штормов позволило французской эскадре выскользнуть из Бреста. С огромным трудом она проскочила в бухту Киберон, где ее ожидал армейский корпус, который планировалось переправить в Шотландию. О том, как Хок сумел поймать французскую эскадру в условиях жестокого цейтнота и на какой риск он пошел, чтобы ее уничтожить, и рассказывается в этой статье. Но прежде будет полезно вспомнить биографию Хока, что понять, как ковались его командирские таланты.
    Эдвард Хок родился в 1705 году в семье Эдварда Хока, адвоката Линкольн Инна.[20] Корни Эдварда Хока можно было найти в Корнуолле. Его мать Элизабет происходила из йоркширских сельских дворян. С 1720 года, когда Эдвард Хок начал службу добровольцем на борту фрегата «Сихорс», он находился под покровительством брата матери подполковника Мартина Блейдена. После службы в британской армии в Нидерландах Блейден с 1715 года до самой своей смерти в 1746 году заседал в парламенте. Без связей подобного рода шансы совершить карьеру у молодого морского офицера были минимальными.
    До 1746 года, да и позднее, Хок чувствовал надежную политическую поддержку. Если он хорошо покажет себя, то будет продвигаться по служебной лестнице. В 1725 году он становится строевым офицером и получает звание лейтенанта. В 1733 году Хок командует шлюпом. Большая часть его службы проходит пропитанной желтой лихорадкой Вест-Индии, но Хок все это переносит прекрасно, демонстрируя отличное здоровье. В 1734 году его назначают командиром 20-пушечного фрегата «Фламборо». В следующем году Хок возвращается в Англию, и его переводят на половинное жалование.
    В 1737 году в возрасте 32 лет Хок женится на Катарин Брук, которой было всего 17 лет. У них родились несколько детей, из которых выжили четверо. В семейной жизни Хок был любим и счастлив. Благородный, но скромный, он был глубоко верующим христианином. Как офицер, он был строг, но справедлив. В море он добивался высокой боеспособности своих экипажей, не прибегая к обычным в то время жестоким наказаниям.
    Когда в 1739 году началась война с Испанией, Хок был снова отправлен в Вест-Индию. На сей раз он командовал 50-пушечным кораблем четвертого ранга «Портленд». Его задачей была защита торговли, в частности между Барбадосом и Северной Америкой. Во время сезона ураганов «Портленд» заходил в Бостон для ремонта, но вот с врагом Хоку повстречаться не удалось. В конце 1742 года он вернулся в Англию.
    Через 6 месяцев Хок становится командиром настоящего 70-пушечного линейного корабля «Бервик». Он получает приказ сформировать команду и следовать на Средиземное море, чтобы присоединиться к флоту адмирала Томаса Мэтьюза. Когда в январе 1744 года Хок прибыл на рейд Иер возле Тулона, где стояли корабли Мэтьюза, он был уже опытным моряком. Причем Хок умел не только справляться со штормами. Ему оказалось подвластно и более редкое в те времена искусство — он умел сохранять бодрость и здоровье экипажа во время долгих плаваний. Теперь, в возрасте 29 лет, ему предстояло впервые побывать в бою.
    В этот момент Франция, по всей видимости, готовилась присоединиться к Испании в войне против Англии. Большой франко-испанский флот готовился выйти из Тулона. У Мэтьюза было около 30 линейных кораблей. Противник имел немного больше, однако Мэтьюз намеревался атаковать союзников, если они выйдут из Тулона.
    9 февраля франко-испанский флот вышел в море. 10 февраля Мэтьюз потратил на то, чтобы вывести свой флот из бухты Иер, а 11 февраля дал противнику бой. Это нерешительное сражение, названное боем возле Тулона, принесло ему одни неприятности.
    Пока союзники, используя легкий северо-восточный бриз, шли на юг, Мэтьюз пытался выстроить свой флот. Длинная кильватерная колонна союзников медленно обходила британский флот по правому борту. Англичане никак не могли завершить построение линии кордебаталии. Отчасти в этом был повинен командир арьергарда вице-адмирал Ричард Лесток, который сильно отстал. В результате Мэтьюз не смог остановить союзников. Наконец, нарушив формальные правила, он построил оставшиеся у него корабли в линию и спустился на врага. Мэтьюз поднял приказы выстроиться в кильватерную колонну и вести бой на близкой дистанции. Он надеялся, что капитаны кораблей сделают все возможное, чтобы последовать примеру адмирала. Когда он сам и часть кораблей его центральной дивизии подошли к противнику на пушечный выстрел, французские авангард и центр уже ушли вперед. В этой ситуации Мэтьюз повернул свой флагманский корабль на испанские корабли арьергарда. Контр-адмирал Уильям Роули, командовавший британским авангардом, попытался атаковать французский центр, но противник уклонился от боя. Эти маневры окончательно растрепали и без того довольно беспорядочную британскую линию. Теперь каждый из капитанов был предоставлен сам себе.
    Хок один пошел на риск. Когда весь французский центр ушел за пределы досягаемости, он повернул на головной корабль испанского арьергарда. 64-пушечный корабль «Подер» немедленно увалился под ветер. Хок не только погнался за ним, но, как вспоминает один из очевидцев, «прошел у него под кормой, прошел вдоль подветренного борта и выиграл ветер, обрезав нос. После этого он вел бой, пока испанец не потерял грот-мачту». Через час испанский корабль сдался. То, что испанцы понесли огромные потери в людях, показывает, что Хок уделял большое внимание подготовке артиллеристов своего нового корабля (команда которого не была полностью укомплектована).
    Это был единственный крупный успех, которого добился в тот день кто-либо из противников. Этот эпизод долго вспоминали в британском флоте как пример личной инициативы, боевого духа, умелого тактического маневрирования и выдающейся личной отваги. Хок показал, что стоит выше мертвой буквы формальных правил и всеобщей нерешительности.
    Теперь Хок стоял в голове списка капитанов 1 ранга. Именно по этой причине Мэтьюз и его преемник назначали его командовать отдельными отрядами Средиземноморского флота в 1744 — 45 годах. Полученный опыт сослужил Хоку хорошую службу, когда год спустя на него рухнул тяжкий груз внезапной ответственности.
    Поведение Хока в бою возле Тулона еще ярче подчеркивало бездарность остальных капитанов Мэтьюза, отправленных после боя под суд вместе с адмиралом. Однако, когда в 1747 году Хока должны были произвести в контр-адмиралы, его едва не обошли чином. Причина заключалась в том, что его дядя и единственный покровитель полковник Блейден скончался год назад. Если бы не личное вмешательство короля Георга II, активная служба Хока вполне могла закончиться в возрасте всего 44 года! Однако король не позволил «мариновать» способного капитана, дожидаясь смерти кого-либо из стариков-адмиралов. Увы, такое было время. Даже блестящий послужной список и прекрасные действия в бою возле Тулона не позволяли Адмиралтейству обойти старшинство в службе.
    Но в июле 1747 года Хок получил звание контр-адмирала и был назначен на спокойную должность командующего базой в Плимуте. Однако после 1744 года стратегическая ситуация кардинально изменилась. Французское правительство больше интересовала война на материке, и оно тратило деньги на содержание армии. К 1747 году французские колонии оказались полностью отрезаны от метрополии. В мае вице-адмирал Джордж Ансон уничтожил сопровождение конвоя. В июле британское Адмиралтейство узнало, что французы в портах Бискайского залива готовят к отправке в Вест-Индию новый конвой.
    Довольно скромная по силам Западная Эскадра, которая должна была контролировать Ла-Манш и Бискайский залив, с 1745 года неожиданно стала самой важной из многочисленных британских эскадр. После победы Ансона сменил вице-адмирал сэр Питер Уоррен. Однако в начале августа умирающий от цинги Уоррен прибыл в Плимут. Адмиралтейство обнаружило, что там имеется лишь один контр-адмирал, способный заменить командующего. Получив инструкции от Уоррена и от Адмиралтейства, Хок немедленно вышел в море и принял командование эскадрой, состоящей из дюжины не слишком сильных кораблей.
    После 64-дневного крейсерства Хок перехватил французскую эскадру западнее острова Уэссан на меридиане мыса Финистерре. 14 октября произошло сражение, которое обычно называют Вторым боем у Финистерре (первым была майская победа Ансона). Здесь Хок наглядно продемонстрировал свои таланты победителя. Эскорт французского конвоя состоял из 8 линейных кораблей, тогда как Хок имел 14. Однако французы были гораздо сильнее, 5 кораблей по мощи артиллерии и численности экипажа превосходили любой из британских кораблей.
    Пока Хок подходил с подветренной стороны, французы сомкнули строй и продолжали двигаться вперед, надеясь, что он завяжет бой на параллельных курсах. Это позволило бы конвою проскочить без помех. К их изумлению, Хок действовал так же агрессивно, как в бою возле Тулона. Хотя Хок формально являлся всего лишь заместителем Уоррена, и со дня на день его должен был сменить настоящий командующий, он избрал самое агрессивное толкование статьи «Боевых инструкций», относящейся к погоне. Это освобождало капитанов от необходимости соблюдать формальные порядки правильного боя. В результате французская линия была охвачена с обоих концов, и Хок сам показал прекрасный пример умелых действий. Он захватил 6 французских линейных кораблей. Британское господство на море стало полным, и противник больше не оспаривал его до самого окончания Войны за австрийское наследство.
    После подписания мира в 1748 году Хок стал рыцарем Ордена Бани и был произведен в вице-адмиралы. После неофициального начала Семилетней войны в 1755 году он наблюдал за мобилизацией флота в Портсмуте и вышел в море уже как командующий Западной Эскадрой. С небольшими перерывами он занимал этот пост до 1762 года. Ансон, который стал Первым Лордом Адмиралтейства в 1751 году, считал эту эскадру стратегическим ключом к победе в войне в целом. Пока эскадра контролирует порты Бискайского залива, французское вторжение на Британские острова неосуществимо, и французские колонии неизбежно падут одна за другой.
    1759 год стал решающим. С мая по ноябрь Хок поддерживал плотную блокаду Бреста, где французы готовили эскадру для прикрытия вторжения в Британию. Кольцо блокады дополняли легкие эскадры, крейсирующие южнее в том же Бискайском заливе. Тем временем британские войска в Канаде захватили Квебек. Британская морская торговля процветала, а французская засыхала на глазах.
    За долгие месяцы блокады, когда главные силы Хока находились возле острова Уэссан в постоянной готовности дать бой, как только поступит сигнал от находящейся ближе к Бресту передовой эскадры, Хок подтвердил, что он обладает всеми качествами, необходимыми для решения столь трудной задачи — терпением, настойчивостью, административной хваткой. Вскоре он заверил Адмиралтейство, что усилит блокаду, которая будет не только длительной, но и плотной. Исключением будут те дни, когда сильный западный шторм снесет прочь британскую эскадру. Если при этом ветер быстро переменится на восточный, французы смогут выйти в море раньше, чем Хок вернется. Когда в июне Хок был вынужден уйти в Борбей, французы не были готовы к выходу. Хоку пришлось решать тяжелую задачу: как суметь постоянно держать в море не меньше 20 линейных кораблей, а также дозорные фрегаты и шлюпы, в опасных водах Бискайского залива, и при этом не допустить снижения боеспособности. Адмиралтейство под руководством Ансона и служба снабжения прилагали невероятные усилия, чтобы помочь ему в этом. Хок в Бискайском заливе в полной мере ощущал результаты их усилий. Подкрепления и запасы провианта поступали к нему без задержек. Конечно, команды страдали от цинги и прочих привычных болезней, но к 20 ноября, когда состоялся бой, общее состояние здоровья экипажей и их моральных дух были просто исключительными.
    11 октября с вест-зюйд-веста налетел еще один сильный шторм и заставил Хока уйти во второй раз, теперь в Плимут. Он заверил Адмиралтейство, что вернется к Бресту раньше, чем французская эскадра сумеет перейти в бухту Киберон, где ее ждал экспедиционный корпус генерала д’Эгильона. Действительно, когда 20 октября Хок возобновил блокаду, французские корабли стояли в порту.
    Хоку исполнилось 52 года, и он был адмиралом синего флага. Его противником был граф Губерт де Конфланс, который хорошо показал себя в прошлой войне и получил звание маршала — высшее воинское звание во Франции. Конфланс был на 12 лет старше Хока. К октябрю оптимизм Конфланса значительно угас. Попытка усилить его флот 12 линейными кораблями из состава Тулонской эскадры была сорвана адмиралом Эдвардом Боскауэном в августовском бою в бухте Лагуш. Более того, корабли Брестской эскадры были укомплектованы совершенно зелеными моряками. Тесная блокада не позволяла французам выйти в море на учения. Если англичане и пропадали на некоторое время, тут же появлялась их легкая прибрежная эскадра. Это означало, что и сам Хок находится в нескольких милях на северо-запад. В результате Конфланс полностью разуверился в успехе плана, который сам и разрабатывал. Ему следовало выскочить из Бреста, пройти в бухту Киберон, собрать транспорты, отконвоировать их к северо-западному побережью Шотландии, отделить одну дивизию, чтобы прикрыть высадку в Фёрт-оф-Клайде, и вернуть две остальные дивизии в Брест. 20 октября Хок вернулся и возобновил блокаду. А Конфланс 5 ноября отправляет письмо военному министру Берье, сообщая, что намерен избегать генерального сражения.
    6 ноября с норд-веста налетел жестокий шторм. Эскадра Хока попыталась удержаться против него, но 10 ноября все-таки была вынуждена зайти в Торбей. В донесении Адмиралтейству Хок указывал, что существует возможность, что враг выйдет в море и направится в бухту Киберон «всеми силами». Хок не счел нужным добавить, что в таком случае он сделает то же самое. Англичане организовали тщательное наблюдение за заливом Морбиан, гаванью на северном берегу бухты Киберон, так как именно туда должен был направиться Конфланс.
    12 ноября Хок сумел вывести свою эскадру из Торбея, однако ночью сильный юго-западный шторм загнал ее обратно. Корабли получили серьезные повреждения, и 14 ноября Хок был вынужден перенести флаг с «Рэмиллиса» на «Ройял Джордж». В то время между адмиралами и их флагманскими кораблями существовали более тесные узы, чем сегодня. Хок держал флаг на «Рэмиллисе» с 1757 года. Тем не менее переход на «Ройял Джордж» не вызвал особых сложностей. Это был новый 100-пушечный корабль, спроектированный, чтобы служить в качестве флагмана. Им командовал Джон Кэмпбелл. Этому шотландцу удалось привлечь внимание Ансона, и он довольно быстро продвигался по служебной лестнице. Появление Хока означало для Кэмпбелла шаг назад, так как из командира собственного корабля первого ранга он превращался в адмиральского флаг-капитана. Но профессиональный авторитет Хока и его манера держаться были таковы, что никаких трений не возникло. Проблемы, которые испытал в 1762 году адмирал Джордж Родней, когда вздумал перенести флаг на корабль, которым командовал Роберт Дафф, служивший под началом Хока в 1759 году, ясно показывают, что может произойти в подобном случае.
    14 ноября Хок (как и Конфланс) обнаружил, что ветер благоприятствует ему, однако вечером того же дня ему пришлось отослать контр-адмирала Фрэнсиса Гири в Портсмут, так как команда его флагмана поголовно страдала от цинги. Командовать арьергардом Хок назначил старшего из капитанов — командира 74-пушечного линейного корабля «Марс» Джеймса Янга. Действия английской эскадры в день боя показывают, что ни моральный дух, ни боеспособность отряда не пострадали. Вообще в смысле сплаванности и единства эскадра Хока разительно отличалась от злосчастного флота Мэтьюза перед Тулоном в 1744 году.
    В тот же день Конфланс вышел из Бреста, имея с собой 21 линейный корабль и 4 фрегата. Началась гонка: кто раньше прибудет к бухте Киберон? Обоим адмиралам требовался благоприятный западный ветер. То, что его пришлось ждать довольно долго, повышало шансы Хока. В течение следующих 6 дней морская выучка двух эскадр подверглась серьезному испытанию.
    Первые 5 дней Конфланс боролся со встречными ветрами. Однако, как видно из его писем, он не рассматривал всерьез возможность, что Хок перехватит его раньше, чем он укроется в бухте Киберон. Вероятно, мнение некоторых опытных моряков заставило Конфланса поверить в неуязвимость своей позиции. 15 ноября он находился всего в 30 милях от западной оконечности острова Бель-Иль.
    Однако на следующий день с востока налетел новый шторм, и французы, не оценив возможных последствий, подняли якоря и пошли на запад. К 18 ноября ветер ослабел, и французы снова направились к Бель-Илю. В течение дня некоторые их корабли видели под ветром британский фрегат «Виндженс», который держался у северо-западной оконечности Бель-Иля. 19 ноября около 11.00 Конфланс заметил, что ветер, наконец, заходит к западу, и убавил парусов, чтобы не подходить к Бель-Илю до рассвета. Он намеревался привести свою эскадру в бухту Киберон и стать на якорь в заливе Морбиан на следующий день.
    Однако 20 ноября около 7.00 Конфланс увидел впереди себя несколько британских кораблей, которые находились немного южнее Бель-Иля. Он правильно опознал их как корабли легкой прибрежной эскадры коммодора Роберта Даффа. С конца лета они караулили вход в Морбиан, где стояли транспорты генерала д’Эгильона. Дафф имел 11 кораблей, в основном фрегаты и шлюпы. В случае необходимости он намеревался покинуть бухту Киберон через пролив Теньюз, о чем французы не догадывались. Конечно, это не избавляло полностью от риска встречи с главными силами Конфланса, но все-таки у Даффа имелся запасной выход.
    Когда корабли Даффа, используя сильный ветер с вест-зюйд-веста, начали разбегаться на север и на юг, Конфланс решил, что у него имеются все основания начать погоню. Но как только он сделал это, позади показалась масса парусов. Каким образом Хок достиг такой внезапности? И что он намеревался делать?
    14 и 15 ноября, пока ветер дул с норд-оста, Хок значительно продвинулся в направлении Уэссана. 16 ноября он послал 18-пушечный шлюп «Форчюн», чтобы предупредить Даффа, которого французская эскадра могла захлопнуть в бухте, как в мышеловке. Адмирал приказал Даффу выслать несколько кораблей для наблюдения за подходами к Бель-Илю. Однако приказ не дошел до адресата. «Форчюн» натолкнулся на французский 40-пушечный фрегат «Гебе», который во время шторма 16 ноября оторвался от эскадры Конфланса. В ходе ожесточенной перестрелки «Форчюн» был тяжело поврежден, а его капитан погиб.
    Этим вечером Хок находился примерно в 45 милях на вест-норд-вест от Уэссана, когда встретил британский транспорт, возвращающийся домой из бухты Киберон. Его шкипер сообщил, что французский флот 15 ноября был замечен в 65 милях к западу от Бель-Иля, но ветер был восточным. Он также сообщил, что капитан фрегата «Джюно», за которым французы гнались 14 ноября, приказал шлюпу «Своллоу» из состава прикрытия транспортов предупредить Даффа. Именно в ночь на 16 ноября, когда Конфланс уходил от восточного шторма, Хок начал настигать его. Ветер, который раньше дул с зюйд-оста, превратился в жестокий шторм с зюйд-зюйд-оста. Хотя ситуация складывалась неблагоприятная, и Хока продолжало относить на запад, он сообщил Адмиралтейству, что «всю ночь 17 ноября шел под парусами» и «несомненно настигнет» Конфланса «либо в море, либо в бухте Киберон». На основании информации, полученной от шкипера транспорта, адмирал сообщил, что Конфланс имеет 18 линейных кораблей и 3 фрегата, тогда как у Хока были 23 линейных корабля и 1 фрегат.
    С точки зрения Хока, эта информация не имела особой ценности. Вдобавок она преуменьшала силы Конфланса, который на самом деле имел 21 линейный корабль. Но в любом случае поведение капитана 1 ранга Хока возле Тулона в 1744 году и поведение адмирала Хока 14 октября 1747 года заставляет предположить, что он уже выбрал бой на малой дистанции. Адмирал также надеялся полностью воспользоваться статьями «Боевых инструкций», определяющими порядок погони. На основании своего опыта, полученного в 1747 году, Хок знал, что во время погони часто удается сосредоточить превосходящие силы против хвоста вражеской колонны. Если же французы рискнут повернуть назад, чтобы атаковать превосходящими силами его головные корабли, то лучшая морская выучка и более высокая скорострельность должны помочь им справиться со сложностями. Насколько можно судить по сохранившимся записям, Хок был твердо настроен дать бой французам.
    17 ноября, пока Хока уносило на запад от Уэссана, шлюп «Своллоу» встретил 60-пушечный корабль «Фирм» капитана 1 ранга Джона Рейнольдса. Вместе с 2 фрегатами он караулил Порт-Луи. Рейнольдс недавно был вместе с Даффом в бухте Киберон, и он немедленно отправил 28-пушечный фрегат «Виндженс», так как он был быстроходнее «Своллоу» и мог предупредить Даффа пораньше.
    В полдень 18 ноября Хок обнаружил, что находится в 40 милях юго-западнее Уэссана. Ветер описал полную окружность и сейчас дул с норд-оста. Это позволяло Хоку взять курс почти прямо на Бель-Иль, который лежал не более чем в 100 милях на вест-зюйд-вест. Однако в полдень 19 ноября британская эскадра все еще находилась в 70 милях от Бель-Иля. Как и Конфлансу, Хоку очень мешали сильные шквалы с востока.
    Тем временем «Виндженс», который следил за французским флотом, идущим к Бель-Илю весь день 18 ноября, направился к северной оконечности острова. 19 ноября около 10.00 он увидел корабли Даффа, стоящие на якоре в бухте Киберон. Командир «Виндженса» Гамалиэль Найтингейл поднял сигнал, что видит превосходящие силы неприятеля, и дал выстрел из пушки. В 15.00 ветер подул с зюйд-оста, и Найтингейл увидел, как корабли Даффа поднимают паруса, чтобы пройти опасным проливом Теньюз. На всякий случай через час «Виндженс» дал еще один выстрел из пушки. В течение ночи ветер сменил направление на западное и усилился до шторма. Однако к рассвету се корабли Даффа сумели обогнуть западную оконечность Бель-Иля. Вскоре после 7.00 они увидели на юго-западе французский флот и немедленно рассыпались в разные стороны. Французы бросились в погоню. Но тут Конфланса поджидал первый сюрприз.
    17 ноября в распоряжении Хока по-прежнему имелся всего 1 фрегат, однако вскоре к нему присоединились 28-пушечные «Мэйдстоун» и «Ковентри». Эти фрегаты он развернул впереди эскадры. Когда в ночь на 19 ноября ветер зашел к западу, Хок несколько часов стоял на якоре. Во вторник 20 ноября с 3.00 до 7.00 эскадра Хока медленно дрейфовала. Адмирал, зная, что остров Бель-Иль находится не слишком далеко под ветром, ждал рассвета, чтобы совершить последнюю и решающую вылазку в бухту Киберон.
    Вскоре после 7.00 англичане снова шли на всех парусах, подгоняемые штормовым ветром и сильными шквалами, которые налетали с вест-норд-веста все утро. В 8.30 «Мейдстоун» отпустил свои брамселя, чтобы сообщить, что впереди видит корабли. Его сигнал повторил Ричард Хоу, командир 74-пушечного корабля «Магнаним», шедшего в авангарде главных сил. Хоу немедленно приказал перестроиться в строй фронта. Это позволило бы собрать эскадру вместе, чтобы ею было легче управлять. Однако скорость британской эскадры не снизилась, как утверждают шкиперы «Ройял Джорджа» и «Магнанима».[21] Около 9.45 «Магнаним» подтвердил, что корабли впереди являются вражескими. Вскоре после этого Хок поднял важнейший сигнал, который не опускал в течение всего дня. Предоставим слово самому адмиралу: «После того как я увидел их, стало заметно, что французы уходят. Тогда я поднял сигнал 7 ближайшим к противнику кораблям начать погоню и построиться в линию кордебаталии впереди меня, чтобы постараться остановить их, пока подойдет остальная эскадра, которая тоже начала погоню. Я просто не мог терять время».
    Это заявление почти дословно повторяет «Боевые инструкции» того времени. Если адмирал хочет, чтобы вся эскадра бросилась в погоню, он поднимает на грот-мачте белый флаг с красным крестом. Если он дает 3 пушечных выстрела, первые 7 кораблей должны, не прекращая погони, выстроиться в кильватерную колонну в том порядке, в каком они идут в данный момент. Нагнав хвост колонны противника, они должны начать бой, пока не подойдут главные силы. Тогда они должны обогнать вражескую колонну. Хотя Ансон, став Первым Лордом Адмиралтейства, подверг «Боевые инструкции» капитальной ревизии, Хок все-таки опасался показывать, как он использует предписанные для погони правила.
    В 1758 году, после резкой стычки между Хоком и Адмиралтейством, Ансон на несколько месяцев был назначен командиром Западной Эскадры. Он уделял большое внимание тактическим учениям. Какое-то время Хок служил у него вторым флагманом. Если сам Хок всегда подчеркивал свою приверженность бою на самой малой дистанции, который стремился завязать как можно скорее, именно Ансону следует приписать создание доктрины, лежащей в основе сигналов Хока, поднятых в этот день. В эпоху парусного флота, когда корабли полностью зависели от направления и силы ветра, была чрезвычайно велика роль агрессивной, но гибкой тактической доктрины. Адмирал не мог полагаться на сложные многостраничные инструкции или едва видимые флажные сигналы. Хок старался добиться от команды каждого корабля отличной морской выучки, высокого боевого духа и меткой стрельбы. Но в рамках, которые устанавливали простейшие приказы, боевой дух и личный пример адмирала, после начала боя каждый капитан мог выбрать свой собственный образ действий.
    Когда около 10.00 Конфлансу сообщили о появлении кораблей Хока, он немедленно прекратил погоню за Даффом. Большинство кораблей Даффа вскоре присоединились к Хоку, оказавшись в результате на самых лучших зрительских местах. Хок задолго до боя решил, как он будет действовать. Конфланс тоже составил собственный план боя заранее. Людовик XIV потребовал от него в первую очередь обеспечить безопасность транспортов, отстаивающихся на похожем на лабиринт рейде Морбиана ниже Ванна и Орэ. Прибыв в бухту Киберон, Конфланс собирался уничтожить эскадру Даффа, но совсем не ожидал боя с Хоком.
    Несмотря на королевские инструкции, Конфланс попытался выстроить свои корабли в кильватерную колонну. Хотя его целью был залив Морбиан, он предполагал, что сможет без помех обогнуть Кардиналс Рокс и войти в бухту Киберон. Конфланс предполагал, что Хок имеет около 30 линейных кораблей, ему предстояло войти в незнакомую бухту, усеянную мелями и скалами. Поэтому, по мнению французского адмирала, Хок тоже должен был выстроить кильватерную колонну, прежде чем последовать за французами. Конфланс просто не допускал мысли, что Хок немедленно бросится в погоню, так как дул сильный шквалистый ветер с частыми дождевыми зарядами. Французский адмирал считал, что, войдя в бухту, он окажется в безопасности, после чего сможет спокойно совершить несколько галсов на северо-запад. Если Хок последует за ним, Конфланс сможет отбить его нападение, находясь на ветре чуть южнее Морбиана.
    Все это помогает понять, почему Конфланс даже не попытался дать правильный бой в открытом море южнее Бель-Иля. Как он указывал в своем рапорте от 24 ноября, он не имел шанса выиграть ветер у Хока. Если бы Конфланс выстроил свою линию кордебаталии на юг или юго-запад, Хок, скорее всего, приказал бы продолжать погоню и понемногу перемолол бы французскую колонну от арьергарда к авангарду, как произошло в 1747 году. Более того, в этом случае в распоряжении Хока оказывалось больше времени до наступления темноты (сумерки должны были наступить около 17.00). Подводя итог, можно сказать, что Конфланс потерял бы больше кораблей, приняв бой в открытом море южнее Бель-Иля, а потери Хока были бы меньше.
    Пока Конфланс огибал Кардиналс Рокс, Хок использовал довольно сильные шквалы с вест-норд-веста и приказал поднять все паруса. На марселях были отданы рифы, и были поставлены брамсели. Как вспоминает шкипер «Ройял Джорджа» Томас Конвей, в период с 11.00 до полудня флот развил скорость 9 узлов. Флагманский корабль шел прямо на восток. В полдень он находился примерно в 15 милях к юго-западу от Бель-Иля. В голове колонны на 74-пушечном корабле «Торбей» шел Огастес Кеппел. По его наблюдениям, в полдень северо-восточная оконечность Бель-Иля находилась в 9 милях на норд-тень-вест, а французский флот шел в 9 милях впереди, находясь по пеленгу ост-тень-зюйд от английской эскадры. Если верить этим сведениям, Хока от французского арьергарда отделяли 12 миль, но это расстояние постепенно сокращалось. С квартердека английского флагмана теперь был четкий строй французского флота.
    Примерно в 14.00 Хок увидел, что флагман Конфланса 80-пушечный «Солейл Рояль» обогнул Кардиналс Рокс. Шквалистый ветер продолжал дуть с вест-норд-веста со скоростью до 40 миль/час. Он гнал высокие волны, загибающиеся гребни которых были оторочены белой пеной. (На картине, написанной несколько лет спустя Серресом и Патоном, ярость шторма несколько преуменьшена.) Корабли получили заметные повреждения парусов, такелажа и рангоута, так как мчались вперед, не уменьшая парусности. Шкипер «Ройял Джорджа» полагает, что с 12.00 до 14.00 скорость британского флагмана равнялась 8 узлам. Вскоре после начала погони он поставил брамсели, и его примеру охотно последовали остальные корабли. На линейном корабле «Магнаним», входившем в состав авангарда, сломало грот-брам-рей. Пока шел ремонт, Хоу, в соответствии с царившим на флоте настроением, приказал не открывать огня, пока корабль не коснется бортом дул вражеских пушек. Несмотря на эту задержку, «Магнаним» был одним из первых кораблей, вступивших в бой с французским арьергардом.
    Зная, что в это время авангард Конфланса уже обогнул Кардиналс Рокс и вошел в залив, Хок не изменил свое первоначальное решение продолжать погоню. Он прекрасно знал об опасностях, которые будут подстерегать британский флот среди бесчисленных подводных скал и мелей коварной бухты. Однако Хок надеялся, что французы укажут ему правильный путь. Наступил тот момент, когда, по словам одного из современников: «Хок сказал: «Бах!», месье Конфлах». Редко в истории какой-нибудь другой адмирал действовал столь же отважно.
    Примерно в 14.45 Хок увидел, что его головные корабли нагнали 3 корабля французского арьергарда и открыли огонь. Поэтому он поднял красный флаг, приказывая начать бой, и до самого вечера держал его поднятым под сигналом, приказывающим вести погоню. Конфланс совершенно неправильно оценил скорости эскадр, и 3 его замыкающих корабля оказались отрезанными, еще не дойдя до Кардинал Рокс. Мичман Эдвард Пакенхэм, служивший на 60-пушечном корабле «Дюнкерк», отметил в бортовом журнале, что «французы весь день несли мало парусов, тогда как мы подняли все паруса, какие только могли, уже в 7 утра и лишь около 3 дня начали убирать их».
    Когда в 15.00 Хок все еще находился в нескольких милях от Кардиналс Рокс, ветер неожиданно изменил направление. В это время, как пишет Конфланс в своем рапорте, он с головными 2 дивизиями уже прошел довольно далеко вглубь бухты Киберон и готовился повернуть на новый галс. Внезапно с севера налетел сильный шквал, после чего, если верить Конфлансу, шторм пошел с норд-норд-веста, а не с вест-норд-веста. Французская линия, которую так и не удалось выстроить до конца, пришла в полный беспорядок. Среди британских кораблей тоже началась сумятица. Найтингейл, командир фрегата «Виндженс», который находился в стороне от боя, все это прекрасно видел. Он записал в бортжурнале, что «французский флот несет мало парусов». Потом он пишет, что «в 15.17 с севера налетел сильный шквал». Этот шквал сломал грот-брам-рей на 70-пушечном корабле «Чичестер», а еще 3 корабля сцепились между собой, получив значительные повреждения и потеряв ход.
    Хок утверждает, что до самого вечера ветер дул с норд-веста, хотя шкипер его флагманского корабля Конвей подтверждает мнение Конфланса и говорит, что ветер дул с норд-норд-веста. Даже если бы не было шторма и сильного волнения, линейный корабль просто не сможет идти под углом 70º к направлению ветра. Поэтому Конфланс был вынужден повернуть почти точно на норд-ост и выполнить серию галсов. Но не только это вынудило его отказаться от первоначального плана. Гораздо больше его беспокоило то, что англичане, несмотря на штормовую погоду, шли под всеми парусами. Они нагоняли французов с подветра и имели численное превосходство. Конфланса сильно беспокоило то, что перемена ветра сломала строй его флота. Здесь он проявил типичную для французов склонность к формализму. Вдобавок он наконец понял, что Хок, совершенно не заботясь о собственной растрепанной линии, намерен продолжать погоню любой ценой.
    Поэтому Конфланс отбросил свой первоначальный план и поднял приказ поворачивать на обратный курс. В этот момент он, вероятно, находился примерно в 6 милях на вест-норд-вест от острова Думэ. Флагманский корабль сумел повернуть на новый галс, однако большое число кораблей авангарда не сумело повторить его маневр и потеряло свое место в строю. В результате до самого конца боя больше не существовало единой французской эскадры, хотя за Конфлансом последовала дюжина кораблей. Сегодня, много лет спустя, видно, что поворот Конфланса был тактической ошибкой. Однако все это осознается задним числом. Англичанам, вошедшим в бухту, было бы нелегко распутать клубок собственных кораблей, которые скучились под ветром у французов.
    В 15.35 наконец и Хок на «Ройял Джордже» обошел Кардинал Рокс. Он увидел, что 80-пушечный корабль «Формидабль» под флагом chef d’escadre Сент-Анрэ дю Верже, командира французского арьергарда, окружен британскими кораблями, и пошел дальше вглубь залива. К своему огромному удовлетворению, Хок заметил, что «Солейл Рояль» направляется ему навстречу. Он приказал Томасу Конвею подвести «Ройял Джордж» к борту французского флагмана. Согласно традиции шкипер указал на опасность подобного маневра. Но Хок ответил: «Вы выполнили свой долг, предупредив меня об опасности, а теперь посмотрим, как хорошо вы будете выполнять мои приказы. Я приказываю поставить нас к борту французского адмирала».
    Что бы ни говорили, но Хок уже принял главное решение еще несколько часов назад, когда приказал продолжать погоню, несмотря на опасность для всего флота. В 13.00 стало ясно, что Конфланс ведет свою растянутую линию в направлении Кардиналс Рокс и бухты Киберон. В течение следующих 2 часов многочисленные опасности погони встали во весь рост перед Хоком, и было бы странно, если бы он не обсуждал положение со своим флаг-капитаном Кэмпбеллом и Конвеем. Около 15.00 они увидели, что французский арьергард подвергся жестокой атаке. Чтобы подтвердить и усилить свой приказ вести погоню, Хок поднял красный флаг, означавший общее сражение. Тем не менее, когда флагманские корабли противников сходились, Конвей мог сделать несколько замечаний относительно опасности, так как остров Думэ находился недалеко к северу. Процитированный выше ответ Хока был характерным. Как и во Втором бою у Финистерре, он ничего не желал так пламенно, как схватки с французским адмиралом.
    Вскоре после 16.00 Хок узнал, что «Формидабль» («дырявый, как дуршлаг», по словам одного из очевидцев) сдался «Резолюшну». «Магнаним» и «Торбей» вместе с несколькими другими кораблями бросили избитого француза, и капитуляцию принял «Резолюшн». Он также знал, что еще один французский линейный корабль затонул — событие в битвах парусных флотов исключительное. В свалке, которая произошла северо-восточнее Кардиналс Рокс, 74-пушечный «Тезей» подвергся яростной атаке «Торбея», которым командовал Кеппел. «Тезей» стрелял из всех орудий, когда налетел сильный шквал. Корабль накренился, и вода хлынула в открытые орудийные порты нижней палубы, после чего «Тезей» быстро затонул. Хотя Кеппел держал порты подветренного борта задраенными, «Торбей» тоже набрал много воды. Кеппел писал: «Я сразу спустил шлюпки и направил их к месту катастрофы, чтобы они спасли как можно больше людей». В штормовых условиях британские шлюпки совершили очень много, так как подняли из воды 29 человек.
    Тем временем Конфланс, направляясь к выходу из залива, открыл огонь по нескольким британским кораблям, которые расстреливали французский 70-пушечный корабль «Жюстэ». Следом за флагманом шел 80-пушечный корабль «Тоннант» под флагом chef d’escadre шевалье де Боффремона и дюжина других кораблей. Хок вступил в бой в 16.35. Видя его приближение, французы забеспокоились, Конфланс и его корабли перенесли огонь на британского флагмана. В 2 милях западнее острова Думэ Хок столкнулся с 70-пушечным кораблем «Сюперб». После 2 залпов в упор в 16.41 французский корабль внезапно затонул. Хок двинулся дальше и попытался обстрелять продольным огнем «Солейл Рояль», однако эта попытка была сорвана 70-пушечным кораблем «Интрепиде». Конфланс надеялся вывести свои корабли в открытое море, но в результате его маневров 2 корабля оторвались от строя, и их снесло к подветренному берегу острова Думэ в направлении маленького порта Круасик. Постепенно начало темнеть, и Конфланс, поняв, что ветер может снести его на Четыре Мели, стал на якорь около Круасика. Недалеко бросил якорь избитый 74-пушечный корабль «Эрос». Он входил в состав французского арьергарда и получил тяжелейшие повреждения. Корабль был готов сдаться, но погода просто не позволила англичанам спустить шлюпки, чтобы захватить «Эрос».
    Боффремон и остальные корабли, последовавшие за Конфлансом, держа круто к ветру, к 17.00 сумели выскочить из ловушки. Ночью Боффремон увел эти корабли из залива и добрался до Рошфора. Всего в этот порт прибыли 8 французских линейных кораблей. Еще одна группа из 7 линейных кораблей и 2 фрегатов двинулась в противоположном направлении. Обойдя остров Думэ, они бросили якорь в устье реки Вилен. Плыть по реке было очень трудно, но в светлое время суток это было все-таки возможно, и французы нашли хоть какое-то убежище.
    В 17.00 или немного позже окончательно стемнело. Хок приказал флоту стать на якорь. В этот момент «Ройял Джордж» находился не более чем в 2 милях к западу от острова Думэ. Как писал адмирал, почти вся английская эскадра подошла к берегу, которого совершенно не знала, без помощи лоцмана «при сильном ветре с подветренного берега».
    Хотя день был недолгим, Хоку удалось добиться многого. Адмиральский 80-пушечный корабль был захвачен, еще 2 линейных корабля затонули. Корабли французского флота получили серьезные повреждения и разделились на несколько групп, которые никак не могли соединиться обратно. Поэтому французам неизбежно предстояли новые потери. Корабли Хока так успешно использовали французов в качестве невольных лоцманов, что в светлое время суток не погиб ни один британский корабль.
    На рассвете сильный ветер продолжал дуть с норд-норд-веста. Хок увидел «Солейл Рояль» и «Эрос» в ловушке возле Круасика. Британский флот и Четыре Мели не позволяли им выйти в открытое море. Ближе всего к ним находился 74-пушечный корабль «Резолюшн», который сел на мель на западном краю Четверки. Всю ночь он отчаянно пытался присоединиться к Хоку. Видя, что «Солейл Рояль» отрезан и направляется к Круасику, Хок приказал 64-пушечному кораблю «Эксетер» сняться с якоря и преследовать француза. Пытаясь войти в Круасик, «Солейл Рояль» и «Эрос» сели на мель немного южнее входа в порт и были сожжены — первый собственным экипажем, второй — англичанами. Тем временем, «Эссекс» тоже вылетел на Четыре Мели, где и погиб рядом с «Резолюшном».
    В тот же день 21 ноября французский линейный корабль «Жюстэ» разбился на скале Гран Шарпентье, пытаясь войти в Луару. 6 линейных кораблей и 2 фрегата сумели войти в Вилен, но 64-пушечный корабль «Инфлексибль» при этом сел на мель. 23 ноября коммодор Янг сообщил Хоку, что «у правого берега реки на борту лежит корабль», хотя Янг принял его за фрегат. Поэтому Хок никогда не говорил, что «Инфлексибль» погиб в ходе боя, однако этот корабль после 20 ноября пропадает из французских документов, что служит подтверждением донесения Янга о его гибели.
    Всего же французы потеряли 7 линейных кораблей, в том числе 2 адмиральских. Англичане потеряли 2 линейных корабля. Больше до конца войны противник не осмеливался оспаривать британское господство на море. Французское вторжение на Британские острова, которое могло изменить весь ход войны, стало совершенно нереальным. Будущее Канады и Индии теперь целиком зависело от Англии, и Франция ничего не могла сделать. Французская морская торговля практически прекратилась.
    В 1747 году Хок умело использовал представившуюся возможность и одержал блестящую победу. В бухте Киберон Хок, приверженец агрессивной, но гибкой доктрины, в гораздо более сложной обстановке действовал так же решительно и отважно. Он был совершенно уверен в профессиональных качествах своих офицеров и матросов и выполнил свое обещание поймать Конфланса внутри Киберонской бухты или за ее пределами. 20 ноября его важнейшим решением стал приказ продолжать погоню, пока еще светло. Хок в течение нескольких месяцев готовил свои корабли и команды, как он написал в рапорте от 24 ноября, чтобы «пойти на риск нанести удар врагу». Вспоминая события 20 ноября, адмирал с удовлетворением замечает: «Если бы у нас было еще 2 часа светлого времени, мы бы уничтожили или захватили вражеский флот полностью».
    Какой же окончательный вердикт можно вынести относительно качеств Хока как командира? Его нельзя считать продуктом какой-либо школы или преемником конкретного предшественника. Большую часть своих профессиональных знаний он получил во время службы в Вест-Индии, но такая служба для британских моряков была вполне обычной. Хок был прирожденным лидером, он не воспитывал в себе это качество. Когда в 1744 году он впервые оказался в бою, то показал себя уверенным, решительным, смелым капитаном, имеющим огромную моральную силу и трезвый тактический взгляд. В качестве адмирала он продемонстрировал те же качества. Хок не был слишком сложной натурой. Вежливый и прямодушный, он вселял уверенность в своих подчиненных. Искренне верующий человек, Хок на своих кораблях заставлял строго соблюдать правила приличия. Он был сторонником твердой дисциплины, но при этом отличался справедливостью. Хок постоянно заботился о здоровье своих моряков, насколько это позволяла тогдашняя система. В военное время он постоянно искал возможности активных действий. Поэтому вполне понятно, что в качестве девиза для своего герба он выбрал слово «Атака». В двух различающихся по характеру боях он использовал одну тактику — погоню. Но в обоих случаях она принесла успех. Хок не был любителем риска, но в 1759 году, когда не было иного выбора, он показал, что может и рискнуть, если того требует ситуация.
    Хок продолжал командовать флотами у французского побережья до 1762 года. С конца 1766 до начала 1771 года он был Первым Лордом Адмиралтейства. В 1776 году Хок получил титул барона и скончался в 1781 году.

7. Пьер-Андрэ де Сюффрен де Сен-Тропез
Адмирал Сатана
(1729–1788)

Филипп Мэзон, перевод на английский Джека Свитмэна
    В течение двух столетий Пьер-Андрэ де Сюффрен де Сен-Тропез является предметом откровенного восхищения. Адмираль Рауль Кастэ (1878–1969 годы), которого многие считают ведущим французским военно-морским теоретиком, ставит его в первые ряды пантеона величайших флотоводцев, рядом с Нельсоном и де Рейтером. Во время празднования двухсотлетия американской Войны за независимость французский флот объявил 1983 год годом памяти Сюффрена. С 1789 по 1962 год французы постоянно называли свои корабли в честь этого великого моряка.
    Столь громкую славу Сюффрену принесли его кампании в Индийском океане. Эта история началась в 1871 году, когда морской министр де Кастри решил придать новый толчок войне с Британией, которая тянулась уже 3 года практически без всяких результатов. 22 марта 1871 года из Бреста вышли 2 флота. Первый, из 30 линейных кораблей под командованием графа де Грасса, должен был захватить часть Британских Антильских островов. Второй, под командованием Сюффрена, состоял из 5 линейных кораблей, 1 корвета и 8 транспортов. Министр предполагал, что этот маленький флот отвлечет на себя силы противника и поможет защитить голландскую колонию на мысе Доброй Надежды от нападения флота коммодора Джорджа Джонстона, который только что отплыл из Англии. Де Кастри также предполагал возобновить войну в Индийском океане.
    Эскадры разделились 29 марта. Де Грасс направился на запад, а Сюффрен повернул на юг. Он был уже достаточно известен во французском флоте. Пьер-Андрэ де Сюффрен де Сен-Тропез родился 17 июля 1729 года в семье мелкого дворянина в Провансе. В 1737 году он был посвящен в рыцари Мальтийского ордена в качестве рыцаря-минорита. В то время орден еще владел Мальтой, и его галеры вели бесконечную войну с мусульманскими корсарами. Поэтому многие молодые французы проходили азы морской подготовки на кораблях ордена. В 1743 году Сюффрен поступает в Ecole des gardes de la Marine — морской кадетский корпус в Тулоне. В 15 лет он совершает первое плавание и в том же 1744 году участвует в первом морском сражении. Это произошло 24 февраля у мыса Сиси.
    Во время Войны за австрийское наследство (1740 — 48 годы) Сюффрен служит на эскадре в Вест-Индии и в 1746 году участвует в неудачной экспедиции в Канаду. В следующем году во время Второго боя у Финистерре он попадает в плен и находится там до подписания мира.
    С 1748 по 1754 год Сюффрен служит на «галерах Веры» Мальтийского ордена, приносит клятву послушания ордену и командует несколькими кораблями. Сюффрен возвращается во Францию к началу Семилетней войны (1756 — 63 годы) и принимает участие в кампаниях в Канаде и на Средиземном море. Здесь он во второй раз попадает в плен, когда 18–19 августа 1759 года британский флот адмирала Эдварда Боскауэна уничтожает французскую Средиземноморскую эскадру в бою в бухте Лагуш.
    После подписания мира Сюффрен участвует в плохо подготовленной атаке базы корсаров в Лараше (Марокко), которой командует контр-адмирал Дюшаффо. Исключительные способности Сюффрена помогают ему быстро продвигаться по службе. В 1767 году он становится капитаном 2 ранга, в 1772 году — капитаном 1 ранга в возрасте всего 42 лет. После периода тренировок вместе с учебной эскадрой Дюшаффо в 1777 году Сюффрен становится командиром линейного корабля «Фантаск». В феврале 1778 года Франция выступает на стороне американских колоний в их войне за независимость против Великобритании. Сюффрен участвует в операциях эскадры адмирала графа д’Эстэна в Ньюпорте (Гренада) в 1778 году и в Саванне в 1779 году.
    Несмотря на тяжелый характер и уже очень заметную полноту, Сюффрен становится известен как выдающийся командир — образованный, отважный, агрессивный. Хотя Сюффрен формально связан клятвами Мальтийскому ордену, он не слишком утруждает себя обетами бедности и покорности. И если он остался верен обету безбрачия, это совсем не означает, что Сюффрен сохранил целомудрие. Несмотря на свою жажду действий, он остался в некотором роде мыслителем. Сюффрен много читал и изучал морские войны прошлого, особенно кампании де Рейтера. Перед тем как отплыть в Индию, он тщательно изучал действия своих предшественников — Бурдоннэ, д’Ашэ, д’Орфа.
    Сюффрена очень интересовали технические аспекты развития флота. Он настаивал на совершенствовании корабельной артиллерии путем принятия казнозарядных орудий, карронад, бомб, как это сделал Королевский Флот. Сюффрен требовал увеличения количества шлюпок и установки громоотводов. В отличие от многих офицеров той эпохи, он не пренебрегал здоровьем экипажа. 23 февраля 1773 года, сдавая командование фрегатом «Миньон», он писал: «Предосторожности, которые я принял, чтобы сохранить чистый воздух на борту и сохранить мой экипаж, принесли полный успех. У меня было лишь несколько случаев серьезных заболеваний».
    Довольно часто Сюффрен занимался исследованием различных военных вопросов. В 1762 году он подает морскому министру записку относительно укреплений Гибралтара и способов их штурма. В 1765 году он пишет мемуар о защите французских интересов в Марокко, а в 1770 году рассматривает вопрос о «способах обуздания алжирских корсаров». Как и де Рейтер, он подчеркивал бесполезность бомбардировок городов и настаивал на организации конвоев и патрулировании угрожаемых районов, таких, как Сардиния и побережье Прованса.
    Сюффрен в полной мере пользовался поддержкой высоких покровителей, в том числе Дюшаффо, д’Эстэна и главы офицерского бюро Блюэна. Ему посчастливилось заручиться поддержкой Сартэна, который сменил де Кастри на посту морского министра, и Вержена, занимавшего пост министра иностранных дел с 1774 года. Де Кастри 4 марта 1781 года заявил, что намерен «дать ему возможность отличиться».
    Подходящий случай не заставил долго ждать. Расставшись с де Грассом, Сюффрен направился к островам Зеленого Мыса за пресной водой. 16 апреля он прибыл в Порто-Прайя и совершенно неожиданно для себя обнаружил там корабли и транспорты Джонстона, стоящие на рейде. Сюффрен проявил необычайную решительность, осмелившись поставить под угрозу всю свою миссию. Он решил атаковать противника, хотя этот поступок заставил его капитанов всерьез опасаться за свое будущее.
    Флагман Сюффрена «Эрос» вместе с двумя другими кораблями вошел на рейд и открыл огонь по англичанам. Сначала они были захвачены врасплох, но достаточно быстро оправились и открыли сильный ответный огонь. Французские корабли получили серьезные повреждения и были вынуждены ретироваться.
    Но тактическая неудача принесла стратегическую победу. Джонстон был вынужден заняться исправлением повреждений и отложил выход на 15 дней. Эта задержка позволила Сюффрену прибыть к мысу Доброй Надежды и усилить его оборонительные сооружения. Это заставило англичан отказаться от намеченной атаки и ограничиться захватом нескольких торговых судов. Известие о бое в Порто-Прайя стало настоящей сенсацией в Европе. Сюффрен был объявлен героем. Кабинет в Версале присвоил ему звание контр-адмирала, Мальтийский орден — титул байли, высочайший в ордене.
    После первого эффектного успеха Сюффрен прибыл на Иль-де Франс (сегодня Маврикий), совершив трудный переход. По пути он захватил 50-пушечный британский корабль «Ганнибал». Но тут Сюффрен обнаружил, что должен подчиняться распоряжениям губернатора месье де Сулака и приказам графа д’Орву — старого моряка, больного и измученного, который вскоре скончался. Его смерть дала Сюффрену почти полную свободу действий. Он имел 11 линейных кораблей, 3 фрегата, 3 корвета и несколько транспортов. Поэтому Сюффрен решил направиться к берегам Индии, чтобы начать военные действия у берегов Карнатика, где ситуация для французов складывалась совсем не блестяще.
    Версаль считал этот театр откровенно второстепенным, поэтому англичане сумели захватить почти все французские и британские фактории, включая Тринкомали на восточном побережье Цейлона. Одновременно они попытались сломить сопротивление индийского союзника французов — набоба Майсора Хайдара Али. Английский флот контр-адмирала сэра Эдварда Хьюза, насчитывавший 12 линейных кораблей, господствовал на море, опираясь на хорошо оборудованные базы в Мадрасе и Бомбее.
    Отказавшись дать бой возле Мадраса, 17 февраля 1782 года Сюффрен атаковал эскадру Хьюза возле Садраса и вынудил противника отступить. Высадив небольшой отряд, он отбил у англичан маленький порт Куддалор и установил связь с Хайдаром Али. Через 2 месяца, 12 апреля, Сюффрен не сумел добиться решающей победы над Хьюзом возле Проведиена у восточного побережья Цейлона. Эта осечка сорвала его план захвата Тринкомали, и он был вынужден уйти в порт Батилоа на юго-восточном берегу острова.
    6 июля Сюффрен снова отыскал противника и дал ему третий бой возле Негапатама у берегов Индии. И снова бой принес разочарование. Он не смог добиться победы, и все голландские фактории остались в руках англичан. Сюффрен вернулся в Куддалор. Однако в начале сентября он все-таки сумел захватить Тринкомали в ходе отважной десантной операции и отбил контратаку Хьюза.
    Свой закаленный в боях флот Сюффрен увел зимовать к Ачину на берегу Суматры. Он вернулся, чтобы нанести новый удар в январе 1873 года. Прочесав Бенгальский залив, в Тринкомали он встретился с небольшим отрядом, присланным из Франции ему на помощь. Этими 3 линейными кораблями командовал маркиз де Бюсси. Прибытие этой эскадры несколько раз задерживалось, однако она в конце концов доставила войска для усиления гарнизона Куддалора. 20 июня 1783 года Сюффрен дал пятый и последний бой Хьюзу, который блокировал город и снова вынудил своего противника отступить. Через несколько дней в Версале был подписан мир, и кампания закончилась. Сюффрен проявил себя как талантливый флотоводец, и его слава была вполне заслуженной.
    Несколько обстоятельств стали тому причиной. Если бы Сюффрен не обладал научным складом ума и не знал до тонкостей штурманское дело, он никогда не стал бы великим моряком. Но Сюффрен буквально чувствовал море. Для наиболее восторженных почитателей он был прекрасным тактиком, всегда исполненным наступательного духа. Сюффрен отвергал линейные построения, которые тогда были общепринятой догмой. Ведь такой строй приводил к медленным, неестественным маневрам, и сражения, чаще всего, носили нерешительный характер. Сюффрен стремился атаковать с наветра и сблизиться на пистолетный выстрел. Он всегда пытался вести бой исключительно агрессивной и уничтожить врага. Снова и снова он пытался охватить арьергард противника и поставить его в два огня, чтобы добиться своей цели.
    Но, тем не менее, вопрос остается открытым. Был ли Сюффрен новатором? Скорее всего, он никогда не поступил бы так, не имея перед глазами примеров де Рейтера и Турвилля. Этот выдающийся французский адмирал сумел организовать охват авангарда объединенного англо-голландского флота в бою у Бичи-Хед (Бевезьер) в 1690 году. Еще в нескольких случаях такие адмиралы, как Боскауэн и Хок, успешно охватывали арьергард противника.
    Охват линии противника не был каким-то совершенно оригинальным маневром. Еще в 1763 году была опубликована «библия» французских морских офицеров — книга Биго де Морога «Tactique Navale», в которой целая глава была посвящена методам охвата головы или хвоста колонны противника, а также способам парирования такого маневра.
    Но Сюффрен всюду действовал оригинально. Он сочетал агрессивный темперамент со способностью уловить критический момент боя и отрицанием принятых правил. Хотя Сюффрен не имел численного превосходства над противником, он постоянно пытался охватить его линию, в то время как Биго де Морог рекомендовал этот маневр только для флота, имеющего численное преимущество.
    В целом Сюффрен вел кампанию в стиле корсара или командира легкой эскадры. Его наступательный дух давал ему преимущество над Хьюзом. Человек, которого англичане стали называть «Адмирал Сатана», почти всегда захватывал инициативу, атакуя врага. Он неоднократно повторял нападения, несмотря на тяжелые потери в людях и повреждения своих кораблей.
    Такой стиль, знаменитый французский elan — порыв, произвел впечатление на современников. После Войны за независимость появилось несколько книг, рассматривавших вопросы морской тактики и стратегии. В 1787 году появилась «Art de la guerre sur mer» Гренье, а в следующем году — «Tactique Navale» д’Амблимона. Анализируя итоги кампании в индийских водах, они отстаивали более гибкую наступательную доктрину, свободную от оков формализма. Джон Клерк в «Essay оn Naval Tactics» (1797 год) подчеркивал отвагу, проявленную Сюффреном в боях у Садраса и Проведиена, и не скрывал своего восхищения французским адмиралом — «гениальным и энергичным офицером».
    Однако фактом остается то, что ни одно из этих сражений не принесло французам решительной победы. Несмотря на все свои усилия, Сюффрен так и не смог уничтожить вражеский флот или хотя бы часть его. Кроме всего прочего, в лице адмирала Хьюза Сюффрен встретил умелого противника, досконально знакомого с театром военных действий. Хьюз ранее прослужил в Индии с 1773 по 1777 год. «Матушка Хьюз», как звали его французы, избегал риска и отбивал наскоки Сюффрена с редким хладнокровием.
    Противоречивый опыт боев Сюффрена стал предметом множества исследований. Часть авторов утверждает, что виной неудач стало воспитание у мальтийских рыцарей, которые предпочитали одиночные схватки и не умели организовать взаимодействие кораблей эскадры в групповом бою. Другие искали причину в импульсивном характере Сюффрена и отсутствии точных инструкций капитанам кораблей, которых сбивали с толку импровизации адмирала, вроде авантюрной атаки в бою у Порто-Прайя.
    Но подобные объяснения нельзя принимать всерьез. Послужив под командованием Дюшаффо, л’Этандюэра и тем более д’Эстэна, Сюффрен прекрасно освоил правила ведения эскадренного боя. В Индийском океане он постоянно разъяснял свои намерения с предельной четкостью. В своем письме от 6 февраля 1782 года он ясно говорит командиру дивизии Тромелину о намерении охватить колонну противника и о роли, которую должны сыграть корабли Тромелина. Меморандум от 2 июня того же года, по словам адмирала Кастэ, является «образцом ясности, точности и энергии».
    Очень многие авторы склонны обвинять подчиненных Сюффрена. Для Кастэ неудачи Сюффрена объясняются исключительно пассивностью его капитанов, неспособных порвать с формализмом и канонами линейной тактики. Их совершенно сбивала с толку та легкость, с которой их командир нарушал принятые правила. Еще более резко можно отозваться о замшелых тактических идеях той эпохи. Однако офицеры, которые провели много лет в Индийском океане, просто не были знакомы с новыми сложными маневрами. Они не имели возможности увидеть и отработать их в составе учебных эскадр.
    Однако тогда можно задать другой вопрос. А не было ли пассивное поведение некоторых капитанов в боях у Садраса, Негапатама и Тринкомали результатом заговора? Может быть, они отказывались повиноваться, намеренно не выполняя распоряжения адмирала, чтобы расстроить его планы, так как они не питали теплых чувств к Сюффрену.
    Здесь мы затрагиваем одну из важнейших особенностей французского флота XVIII века, который был пронизан духом неповиновения, взаимного пренебрежения и подозрительности. Все это проявлялось более явно, чем пассивность и отсутствие боевого духа. Эти негативные черты в полной мере проявились и в эскадре Сюффрена. Д’Эстэн и де Грасс во время своих кампаний в американских водах сталкивались с теми же проблемами, хотя и не в такой мере. Однако и Королевский Флот не был полностью свободен от междоусобиц. В бою у Чезапика 5 сентября 1781 года споры между адмиралами Худом и Грейвзом помогли де Грассу отразить нападение англичан с целью деблокады окруженной в Йорктауне армии. Сам Сюффрен прекрасно был со всем этим знаком. В марте 1779 года он характеризовал одного из старших офицеров как «идиота, впавшего в маразм». Через 2 года, узнав о производстве двух офицеров, чьи способности он ценил крайне низко, Сюффрен заметил: «Остается лишь удивляться, что кто-то продвигается по службе, не будучи пригодным вообще ни к чему».
    В целом историки, не колеблясь, обвиняют капитанов Сюффрена в заговоре против адмирала. Источником духа неповиновения были два офицера, служившие в индийских водах, — Тромелин и Бидэ де Морвилль. После прибытия Сюффрена на Иль-де-Франс д’Орв назначил их командирами линейных кораблей «Аннибал» и «Артезьен» только за старшинство, а не за их способности. Эта парочка имела личные интересы в колониях, и потому участвовала в трудной и долгой кампании у берегов Индии совершенно против своего желания. Они совсем не стремились разлучаться с семьями и приятелями на берегу и в штыки встречали все планы Сюффрена.
    15 ноября 1781 года он писал де Кастри:
    «Я был страшно удивлен, увидев, какой эффект имеет столь большая удаленность от центров власти. Люди заняты только наживой и надеются, что время и расстояние все скроют. Подобные настроения не имеют ничего общего с духом военной службы, основой которой является подчинение. Королю в дальних колониях могут хорошо служить только командиры, обладающие большой энергией и твердостью, чтобы эту энергию использовать».
    Так или иначе, но после боя у Негапатама Сюффрен предпринимает ряд решительных мер. Внезапная перемена ветра смешала строй обоих флотов, и в результате корабли французского центра и арьергарда практически не принимали участия в бою. Сюффрен отстранил от командования четырех капитанов: Циллара — «Северэ» — за проявленную панику и спуск флага; Бидэ де Морвилля — «Артезьен» — за откровенную непригодность к командованию, которую он проявил еще в боях у Садраса и Проведиена; Форбена — «Венжер» — за нежелание искупить свои промахи в бою 12 апреля; Буве — «Аякс» — по состоянию здоровья. Сюффрен признал, что Буве был «очень болен», «все его многочисленные ошибки можно приписать исключительно дряхлости». Такое решение, совершенно беспрецедентное для тех времен, было утверждено де Кастри.
    Новый кризис разразился в сентябре после боя у Тринкомали, который снова была отмечен общей путаницей, неисполнением приказов и почти всеобщим отсутствием боевого духа. Вдобавок, арьергард под командой Тромелина появился на сцене лишь с огромным опозданием. Сюффрен был близок к отчаянию, что видно из его письма, отправленного де Кастри через 3 недели после боя.
    «Монсеньер, мое сердце разбито всеобщим неповиновением. Я только что потерял возможность уничтожить британскую эскадру. У меня было 14 линейных кораблей и «Консолант», который я поставил в линию кордебаталии. Адмирал Хьюз отвернул прочь, не обращаясь в бегство. Он отступал в полном порядке, уравняв скорость по своему самому плохому ходоку… Я смог догнать его лишь в 3 часа пополудни. Моя линия была почти выстроена, и я атаковал, сигналом приказав «Венжеру» и «Консоланту» атаковать хвост колонны противника. Никто не выполнил приказ. Лишь «Эрос», «Иллюстр» и «Аякс» сражались на малой дистанции, сохраняя строй. Остальные, вне зависимости от места в строю, не пытались совершать никаких маневров, стреляли с большой дистанции или даже вообще почти на передел дальность действия орудий.
    Абсолютно все, да, все могли спуститься на противника, так как мы находились на ветре впереди противника, но никто этого не сделал. Некоторые отважно сражались в других боях. Я могу приписать этот ужас лишь желанию как можно скорее закончить кампанию, либо невежеству. Предположить худшее я просто не осмеливаюсь…»
    Но самое странное во всем этом было еще впереди. На следующий день после боя 4 офицера попросили освободить их от командования и предоставить отпуск для возвращения на Иль-де-Франс. Против всех ожиданий Сюффрен выполнил просьбу офицеров «с удовольствием». Среди этих капитанов был Тромелин, что не было удивительно. Но поведение остальных троих до сих пор могло считаться похвальным, и они поддерживали самые сердечные отношения с Сюффреном с первых дней кампании.
    Более того, кризис в бою у Тринкомали не был первым. Еще один серьезный инцидент произошел несколько недель назад, после Проведиена. Об этом написал Гуэ де Фробервилль, армейский офицер, находившийся при эскадре.
    «С некоторого времени в исполнении долга появилась чрезвычайная расхлябанность. Действия главнокомандующего раздражали многих членов офицерского корпуса, совершенно не приученных подчиняться. Они не находят в своем командире отвратительного кастового духа, столь вредного общественным интересам, кастового духа, на котором вскормлены кадеты. Их привилегии, почести и возраст лишь укрепляют этот дух в тех, кто состарился на службе. Мы видим доказательство этого в заговоре, который привел к отставке 30 или 40 этих офицеров».
    Однако в данном случае Сюффрен оказался несговорчивым и отверг требование массовой отставки.
    В свете этих инцидентов сложно исследовать методы командования Сюффрена. Снова и снова он проявлял ярость, резкость и грубость в отношениях с капитанами кораблей. Такое поведение не мешало ему служить предметом восхищения у молодых офицеров. В отношениях с матросами он демонстрировал примеры самой грубой демагогии, даже в случаях грубейших нарушений дисциплины.
    После Проведиена Сюффрен в самой грубой манере сообщил капитанам о своем намерении продолжать кампанию у берегов Индии. Это решение было оправдано его стратегическим планом, но шло вразрез с привычной практикой совершать короткие вылазки к Коромандельскому побережью и подолгу отстаиваться у берегов Иль-де-Франса. Он не совещался ни с кем из капитанов, а просто сказал им громовым голосом:
    «Очень хорошо, господа, я хочу вам кое-что сказать. Я решил остаться в Индии. Почему, вы знаете так же хорошо, как и я. Но вы можете не знать характер общих инструкций, которые получил месье д’Орв от короля. Мудрость его величества не позволяет диктовать план конкретных операций. Он знает, что было бы неразумным для человека, находящегося на расстоянии четырех тысяч лиг от места событий, определять детали. Поэтому он намерен лишь сообщить месье д’Орву, что он запрещает бездействие эскадры.
    Лучше сжечь корабли под стенами Мадраса, чем отступить перед адмиралом Хьюзом. Пока мы господствуем в Тринкомали, все побережье Короманделя будет находиться в наших руках!
    Пожалуйста, передайте мои приказы офицерам и командам».
    И всё!
    Сюффрен пытался игнорировать напряжение и жертвы, вызванные постоянными и ужасно дорогими боями, которые вели корабли, находящиеся в плохом состоянии, с наспех собранными, неопытными экипажами. Пять капитанов уже были убиты в сражениях, несколько других были ранены. В некоторых случаях критика адмирала граничит с несправедливостью, даже с клеветой. Разве можно было, не кривя душой, обвинять «Консолант» и «Венжер» в том, что они не смогли обойти хвост британской колонны в бою у Тринкомали? Первый корабль был тяжело поврежден вражеским огнем, а «Консолант», которым командовал прекрасный капитан Кувервилль, загорелся и израсходовал все боеприпасы. Такого рода противоречия встречаются в описаниях любого боя эскадры Сюффрена. Да и сам Сюффрен, оправившись от разочарования, очень часто ходатайствовал о награждении офицеров, которых сам еще недавно обвинял во всех грехах. Даже если бы это не являлось единственной причиной, одно такое поведение адмирала вполне могло послужить причиной недовольства капитанов и возникновения заговора.
    Что же было основанием для неприязни Сюффрена если не ко всем офицерам, находящимся под его командованием, то, по крайней мере, к капитанам кораблей? Не была ли это своеобразная форма мести воспитанника мальтийских рыцарей, выходца из мелкопоместного дворянства Прованса, которые считались гораздо менее уважаемыми людьми, чем представители лучших семей Нормандии и Бретани? Или следует обвинить Сюффрена в своего рода паранойе, усугубленной долгой и тяжелой кампанией? Не приходится сомневаться, что этого человека грызли высокомерие и тщеславие. Его переписка ясно говорит об этом.
    Не он ли сам, едва покинув Брест, подтвердил, что кампания в Индии позволит ему приобрести «славу — призрак, ради которого человек способен на многое»? К сожалению, как свидетельствуют его жалобы своему «сердечному другу» мадам д’Але, частичные успехи лишали его вожделенной славы и бессмертия, на которые Сюффрен, по его собственному мнению, имел полное право. Свои неудачи Сюффрен рассматривал не как неисполненный долг перед королем или флотом, а как личное оскорбление.
    После боя у Тринкомали эти претензии, которые нельзя полностью отнести на счет подчиненных, начали превращаться в манию преследования. Особенно интересны свидетельства Трубле, молодого офицера, пользовавшегося благоволением Сюффрена. Он пишет:
    «Монсеньер Сюффрен остается убежден, что большая часть кораблей пыталась бросить его или, по крайней мере, не пожелала прийти ему на помощь так быстро, как могла. Его неудовлетворение было исключительным. Он высказал свое негодование нескольким капитанам, которые не пожелали подвергать себя опасности и не стали выручать адмирала от угрозы, которой он сам подвергался».
    Сюффрен никогда не задавался вопросом, а можно ли, не имея численного превосходства, добиться решительной победы, когда корабли флота изношены, а экипажи устали и страдают от болезней? Единственное объяснение его претензий звучит навязчивым лейтмотивом: недостатки и откровенное предательство капитанов. Самого себя Сюффрен считает выше любой критики. В заключение своего рапорта де Кастри он пишет: «Я совершал ошибки на войне. Кто их не совершает? Но меня нельзя обвинять в таких ошибках, которые проигрывают сражения». Единственное извинение и упрек. Если бы в качестве заместителя командира у него служил Альбер де Риом, как он просил, покидая Брест, «сегодня мы были бы владыками Индии».
    Однако мы так и не имеем ответа на вопрос, чем объясняется отношение Сюффрена к своим офицерам. Была ли это совершенно намеренная провокация, или просто стремление командира отличиться, превратить себя в легенду, как это сделал Наполеон 15 лет спустя. Уже довольно толстый к моменту отплытия в Индию, Сюффрен вскоре стал ненормально, чудовищно полным, хотя при этом не потерял подвижности. Страдая от булемии, он ел жадно, много и неразборчиво. Часто он не пользовался ножом, а иногда забывал и про вилку.
    Перед капитанами, облаченными в полную парадную форму, Сюффрен обычно появлялся грязным и неопрятным, с недельной бородой, распространяя почти непереносимую вонь. Вот английское описание внешности адмирала, ставшее классическим:
    «Эксцентричная внешность и одежда… Он выглядит больше похожим на английского мясника, чем на француза. Его рост 5 футов 6 дюймов, он очень толст. На макушке у него мало волос, гораздо больше на боках и затылке. Хотя он пытался выглядеть франтом, он никогда не пользовался пудрой и помадой, не носил париков. Он носил короткую косицу длиной 3 или 5 дюйма, перевязанную куском старой ленты… Он носил старые башмаки со срезанными застежками и панталоны без пуговиц… На ногах гармошкой сидят хлопчатые чулки далеко не первой свежести… холщовая рубашка совершенно промокла от пота».
    Адмирал разговаривал на вульгарном и грубом языке.
    После сентябрьского боя Сюффрен окончательно убедился, что окружен врагами, и впал в глубокую депрессию. «Каждый шаг, который мы сделали после захвата Тринкомали, отмечен несчастьем». Два корабля — «Ориан» и «Бизарр» — пропали, став жертвами океана. Хьюз получил крупные подкрепления, к нему прибыли 5 линейных кораблей. Зима, проведенная в гавани Ачина, тоже принесла разочарования. Местный правитель был «жестоким деспотом, мрачным и лживым, который видит в людях только жертвы». 25 октября 1782 года стало известно, что де Грасс разбит Роднеем в бою у островов Всех Святых. Это повергло Сюффрена в отчаяние. Вдобавок ко всем прочим тревогам, обещанные подкрепления под командованием Бюсси запаздывали.
    Однако в январе 1783 года Сюффрен приободрился и снова преисполнился энергии. Он совершил налет на британское судоходство в Бенгальском заливе и наконец встретился с Бюсси в Тринкомали, после чего высадил войска в Порто-Ново, чтобы поддержать Типпу-Сахиба, преемника Хайдара Али. Наконец 20 июня возле Куддалора он дал бой, снова вынудив Хьюза отступить. После этого Сюффрен опять стал самим собой. Он снова встретил славу.
    Несмотря на все свои недостатки, Сюффрен совершил настоящий подвиг, проведя невероятную кампанию продолжительностью почти 2 года. Его дьявольская энергия напоминала то, что сделал Бонапарт в Италии в 1796 — 97 годах. И, как Бонапарт, Сюффрен вышел за рамки простой тактики. Ему принадлежит заслуга ведения первой геостратегической кампании на удаленном театре. Плавание в Индию из ближайшего французского порта занимало более 2 месяцев. Сюффрен был одним из немногих французских адмиралов, которые понимали значение господства на море как средства, а не как самоцели. Это господство должно служить опорой стратегии и позволять вести совместные операции на море и на суше. В целом, сражения Сюффрена остаются примером морской стратегии, ориентированной на сушу.
    И в то же время он ни в коем случае не пренебрегал эффектом морских демонстраций. Прибытие его эскадры к Куддалору в июле 1782 и июне 1783 года производило огромное впечатление на местных жителей и гарнизон. Оно создавало благоприятную основу для переговоров с Хайдаром Али и Типпу-Сахибом.
    В ходе всей кампании Сюффрен трактовал полученные инструкции в самом агрессивном смысле. Иногда он даже проявлял открытое неповиновение. Опираясь на старые директивы, полученные д’Орвом, Сюффрен отказался вернуться на Иль-де-Франс, чтобы там ожидать эскадру Бюсси, как предлагал де Кастри. 1 мая 1782 года адмирал пишет губернатору Сулаку:
    «Я предпочитаю остаться. С сожалением, потому что это многим не понравится, хотя у меня нет иного выбора. Меня все будут критиковать. Кроме того, если я покину побережье сразу после боя, то месье Хьюз, которого я разбил 17 февраля и 12 апреля, без колебаний заявит, что я был разбит».
    Описание кампании в Индии будет неполным, если не рассказать об удивительном таланте Сюффрена импровизировать. Прибыв к мысу Доброй Надежды после боя у Порто-Прайя, он обнаружил, что запасы порта позволяют провести лишь частичный ремонт полученных эскадрой повреждений. Работу удалось завершить только после прибытия на Иль-де-Франс, но это полностью истощило ресурсы колонии. Хотя Сюффрен должен был опираться лишь на собственные ресурсы на побережье Индии, он сумел организовать треугольник баз: Коромандель — Цейлон — Суматра. Плавание вдоль любой из его сторон не превышало 20 дней. В этих базах флот получал пресную воду, провизию и дерево. С помощью голландцев удавалось ремонтировать корабли и обшить медью их днища. Там же можно было высадить на берег заболевших и организовать госпитали. Самой больной проблемой были мачты и снасти. После каждого сражения приходилось передавать что-то с одного фрегата на другой, или с фрегата на линейный корабль. Тем не менее, Сюффрен сумел выжить «без земли», если так можно выразиться. Интенсивное коммерческое судоходство в Бенгальском заливе позволяло удовлетворить все нужды эскадры.
    Точно такую же изворотливость приходилось проявлять в отношении комплектации экипажей, которых косили битвы и болезни. Из 430 человек, вышедших в море на «Аяксе», в течение 52 месяцев кампании 43 были убиты в боях и 185 умерли от болезней. Нужно было пополнять экипажи, вербуя местных жителей — негров Мозамбика, сипаев, малайцев, французских пехотинцев. И все-таки к концу кампании нехватка личного состава достигала 30 %. Корабли тоже находились в ужасном состоянии. Половина из них не имела медной обшивки, а 2 держались на воде лишь благодаря непрерывной работе помп.
    Если бы в июле 1783 года не был заключен мир, скорее всего, Сюффрен оказался бы не в состоянии дальше сражаться с флотом Хьюза, который имел налаженную систему снабжения и недавно получил значительные подкрепления. Положение на берегу было не лучше.
    Таким образом, несмотря на все кажущиеся успехи, кампания Сюффрена не принесла положительного результата. Эта диверсия не заставила англичан отправить в Индийский океан крупные силы. Хотя Хьюзу были отправлены подкрепления, все ограничилось посылкой 5 линейных кораблей. Более того, в Европе об успехах Сюффрена стало известно слишком поздно, чтобы они как-то могли повлиять на условия мира. По Версальскому договору Франция получила обратно 5 незащищенных факторий, как и было предусмотрено Парижским договором 1763 года, то есть было восстановлено довоенное статус кво.
    Кое-кто из историков утверждает, что отправка более крупных сил имела бы более серьезные последствия и значительно улучшила бы положение Франции в Индии. Это крайне сомнительно. Можно было захватить или уничтожить несколько британских кораблей. Но нет никаких подтверждений тому, что это привело бы к восстанию индийских правителей или могло поколебать британское господство.
    В любом случае, Франция не могла выставить более 60 или 70 линейных кораблей. Ей просто не хватало сил для ведения активных действий на двух удаленных театрах. Стратегические приоритеты правильно были отданы Атлантике, и кабинет в Версале не мог выделить более 15 или 20 % сил для отправки в Индийский океан.
    Как тогда объяснить громкую известность, которую приобрела эта не слишком важная кампания как во Франции, так и в Англии? Прежде всего, не следует забывать о таком факторе, как общественное мнение. Сюффрен это понимал. В его письмах и рапортах преувеличивались успехи, что постепенно превращало его операции в настоящий эпос. Он сумел заставить и правительственные учреждения, и общественное мнение трепетать от восторга. Сразу после неудачи у Тринкомали Сюффрен написал в Версаль:
    «С момента моего появления в Индии мне удалось добиться некоторых результатов. Я господствую на море. Я захватил 5 кораблей, принадлежащих королю Англии, и 3, принадлежащих Ост-Индской компании, не считая более чем 60 частных судов. Я поддерживаю нашу армию. Я обеспечиваю ее провиантом и деньгами…»
    Но имелись и другие соображения. Сюффрен добился некоторых успехов в ходе ужасно дорогой и неудачной войны. Несмотря на 2 тщательно подготовленные попытки Франция и Испания не сумели сломить Англию. Они не сумели захватить Гибралтар. В Атлантике кампании д’Эстэна и де Гишена завершились вялыми нерешительными боями. Конечно, флот де Граса и экспедиционный корпус Рошамбо сыграли важнейшую роль в масштабной стратегической операции, которая привела к капитуляции армии Корнуоллиса в Йорктауне и позволила американцам добиться независимости. Однако для непостоянной публики все затмило унизительное поражение в битве у островов Всех Святых.
    В Сюффрене Франция нашла командира, способного к импровизации, полного отваги, который стал в один ряд с великими адмиралами XVII века — Турвиллем, Дюкеном, Жаном Баром, Дюгэ-Труэном. Французам казалось, что они взяли верх над британским флотом. Вспоминая фразу Людовика XIV, которую он сказал Турвиллю после боя у ла Хога в 1692 году, Сюффрен знал, как принести славу флоту, королевству и королю. Его успехи смотрелись отмщением за неудачи Войны за австрийское наследство, Семилетней войны и, разумеется, за несчастный день боя у островов Всех Святых.
    Такое отношение объясняет триумф, устроенный Сюффрену после возвращения. На Иль-де-Франсе его встретили как завоевателя. На мысе Доброй Надежды был организован дорогостоящий прием. В награду за спасение колонии голландцы преподнесли ему великолепную шпагу. Ее лезвие было инкрустировано золотом, а эфес украшен алмазами. Более того, присутствовавшие при этом британские офицеры не скрывали своего восхищения и просили аудиенции у адмирала на «Эросе», который тоже стал легендой.
    В Тулоне прибытие Сюффрена превратилось в новый триумф, но все затмил прием через несколько недель в Париже и Версале. В течение месяца шли пиры. Людовик XVI устроил ему торжественный прием. После Куддалора Сюффрен получил звание лейтенант-генерала,[22] а теперь получил орден Святого Духа — высшую награду королевства. Специальным декретом для Сюффрена была учреждена четвертая должность вице-адмирала. Прованс ликовал. Поэты слагали стихи в его честь. Рядом с бассейном в Берре один из почитателей установил изображение его флагманского корабля длиной 30 метров, вырезанное на каменной плите, украсив его надписью:
«Большой неподвижный корабль,
Который стоил мне так дорого…»

    Корма этого чудовищного изваяния цела и по сей день.
    Сюффрен был удовлетворен лишь частично. Он полагал, что встретил тот прием, на который мог твердо рассчитывать. Он даже высказал некоторое неудовольствие. Сюффрен хотел стать маршалом Франции, как Турвилль в 1693 году. Де Кастри поддержал его. Рапорт министра королю был буквально нашпигован лестью и похвалами.
    «Его величеству известно, что общественное мнение в Европе, в Англии и в королевстве ставит этого офицера в ряды величайших флотоводцев… Именно благодаря ему, французский флот восстановил свое превосходство и завоевал уважение всей Европы».
    И все-таки последовал отказ, его причина была проста. Если учитывать старшинство в чине и выслугу, следовало дать звание маршала и д’Эстэну, который этого совсем не заслужил. Министр выполнил изящный пируэт, пытаясь подсластить пилюлю: «Принципы просвещенного правления налагают обязательства, которые вынуждают оставить любому человеку нечто, чего он мог бы желать. Это подвигнет его на новые свершения».
    Сюффрен кончил свою жизнь в почете и одиночестве. С ним не советовались при подготовке ордонанса от 1786 года, который определил пути реорганизации флота. Он не участвовал в поездке короля на закладку большого мола в Шербуре. Однако во время англо-французского кризиса 1787 года Сюффрен был назначен командиром Брестской эскадры.
    Сюффрен умер в Париже 8 декабря 1788 года. Много лет держалась легенда, будто он был убит на дуэли. Кое-кто верил, что он стал жертвой уличной ссоры, покинув публичный дом, который этот сластолюбец привык посещать. Другие утверждали, что имела место дуэль для сведения старых счетов, и Сюффрен стал жертвой бывшего капитана «Северэ» Циллара, которого он сместил после боя у Проведиена. Но в действительности все обстояло много прозаичнее. Сюффрен просто умер от болезни, которая была сочетанием простуды, подагры и «гнилостного абсцесса». Лечили адмирала кровопусканием, что было универсальным медицинским средством в те дни. Увы…
    Место Сюффрена в первой шеренге французских адмиралов нельзя оспаривать. Но кто именно занимает первое место в этой шеренге — остается вопросом. Разумеется, нельзя отрицать его исключительных талантов — энергии, настойчивости, способности импровизировать, стратегического гения. Он стоит много выше д’Эстэна или де Гишена. Сюффрен достиг уровня Турвилля, Дюкена и де Грасса. При этом он продемонстрировал более крупный стратегический талант, чем Турвилль, который не смог использовать господство на море, которое он захватил после боя у Бичи-Хед. Однако Сюффрен никогда не командовал на главном театре военных действий, что серьезно облегчало его задачу. Вдобавок, под его командованием никогда не находилось более 15 линейных кораблей.
    Более важно то, что Сюффрену не хватало определенных качеств, которые могли бы поставить его в ряды самых великих моряков. Он знал, как заставить уважать себя, мог заставить подчиняться себе. Однако он никогда не мог внушить любовь к себе и сплотить своих капитанов в единую команду. Поэтому он стоит много ниже таких адмиралов, как де Рейтер, Нельсон и Хэлси. Как написал в своих «Memorial de Sainte-Helene» лас Кассас, сам бывший моряк: «Месье Сюффрен обладал гением, оригинальностью, огромным рвением, большими амбициями и железной волей… Очень тяжелый, очень странный, исключительно эгоистичный человек, с которым было трудно служить, плохой товарищ, которого никто не любил, но уважали и восхищались все».

8. Горацио Нельсон
Человек, которого нужно любить
(1758–1805)

Джеральд Джордан
    1 августа 1798 года, незадолго до заката, при свежем бризе с норд-норд-веста, 14 британских линейных кораблей под командой контр-адмирала сэра Горацио Нельсона вошли в Абукирскую бухту, находящуюся в нескольких милях от Александрии. В ходе ожесточенного 3,5-часового боя они уничтожили французский флот вице-адмирала Франсуа-Поля Брюэса, состоявший из 13 линейных кораблей, включая 120-пушечный «Ориан», и 4 фрегатов. Спаслись только 2 французских линейных корабля и 2 фрегата. Англичане не потеряли ни одного корабля. Нильская битва завершила кампанию, в ходе которой в первый раз все составляющие нельсоновского гения проявились одновременно, что дало в результате потрясающую победу. Ее результаты имели далеко идущие последствия. Прежде всего, англичане установили прочное господство на Средиземном море. Французская армия под командованием Бонапарта оказалась закупоренной в Египте. Не имея связи с Францией и лишенная всякого подвоза по морю, она уже не могла угрожать англичанам, а о походе в Индию не стоило и мечтать. Дома весть о победе во многом помогла правительству в борьбе с волнениями в армии и на флоте, смирила республиканские помышления и даже подтолкнула некоторых радикалов сплотиться вокруг государственного флага в борьбе против Франции. К утру Нельсон стал олицетворением британского патриотизма и морской мощи.
    С того дня прошло три столетия, но имя Нельсона по-прежнему остается в Англии одним из самых уважаемых. Рассказы о его отчаянной храбрости и гуманности стали частью национальной мифологии, и в них очень часто правду уже не отличить от вымысла. Об этом человеке написано больше книг, чем о любом другом флотоводце, и новые работы продолжают появляться чуть ли не каждый год. Британский национальный морской музей превратился в храм, посвященный Нельсону. Со дня его смерти 21 октября 1805 года у бою в Трафальгара поиски преемника Нельсона стали для Королевского Флота сродни поискам Священного Грааля.
    Почему все так происходит, понять не слишком сложно. Последний в шеренге прекрасных флотоводцев эпохи парусного флота, Нельсон стал легендой еще при жизни. Вернон, Энсон, Хок, Родней, Худ и Хоу завоевали для Британии господство на море, которое унаследовал Нельсон. Однако все их победы имели ограниченное значение. В эпоху парусного флота решающие победы на море были очень редкими. Зато Нельсон выиграл сразу 3 таких сражения: Абукир в 1798, Копенгаген в 1801 и Трафальгар в 1805 году. В то время по-настоящему популярные герои тоже были редки, однако никто не мог усомниться в любви к Нельсону его капитанов и матросов, простого народа на берегу. «Нельсон был человеком, которого нужно любить», — заявил сэр Полтени Малькольм, капитан 74-пушечного корабля «Донегал», который вместе с Нельсоном участвовал в погоне за Вильнёвом в Вест-Индию перед Трафальгаром. Нельсон обладал редкой способностью воодушевлять своих подчиненных на великие дела. Исключительно благородный характер, совершенное знание театра войны, огромный опыт плаваний, развитая интуиция, прекрасное владение тактикой, несравненная личная храбрость в ходе нескольких войн превратили его в гениального флотоводца, равного которому нет в анналах морской войны.
    Горацио Нельсон родился в Барнэм-Торпе в графстве Норфолк 29 сентября 1758 года. Он был третьим сыном преподобного Эдмунда Нельсона, деревенского священника. В возрасте 12 лет он становится кадетом на 64-пушечном корабле «Резоннабль», которым командует его дядя капитан Морис Саклинг. В следующем, 1771 году Нельсон плавает по Карибскому морю на торговом судне. Из этого плавания он возвращается «опытным моряком с ненавистью к Королевскому Флоту. Именно тогда моряки приучили меня к своей поговорке: «После самого честного идет самый лучший человек». Из своего опыта плавания на торговых судах Нельсон навсегда выносит уважение к простым матросам, которое еще сослужит ему хорошую службу в будущем. В 1773 году он сдает экзамены на звание лейтенанта и получает назначение на фрегат «Лоустофф», где приобретает большой морской опыт и узнает, на что способен каждый класс корабля в различных погодных условиях. В 1773 году Нельсон принимает участие в полярной экспедиции и 2 года служит на кораблях Ост-Индской станции. Во время ужасных зимних штормов 1776 — 77 года он на 74-пушечном корабле «Вустер» сопровождает гибралтарские конвои. Во время американской войны за независимость Нельсон служит на Вест-Индской станции под командованием контр-адмирала Питера Паркера. Там в начале 1778 года Нельсон получает свой первый корабль — шхуну «Литтл Люси», но вскоре его переводят первым помощником на 50-пушечный линейный корабль «Бристоль». В декабре того же года он становится командиром брига «Бэджер». В июне 1779 года, за несколько месяцев до 29-го дня рождения, Нельсон получает звание пост-капитана[23] и становится командиром 20-пушечного фрегата «Хинчинбрук».
    Теперь карьеру Нельсона можно было считать обеспеченной. Капитаны продвигались вверх по старшинству и становились адмиралами, если не умирали раньше от различных превратностей морской службы. После нескольких лет, проведенных в Карибском море, в июле 1787 года Нельсон вернулся в Англию капитаном 28-пушечного фрегата «Бореас». Вместе с ним прибыла его молодая жена Фанни, с которой они поженились 4 месяца назад на острове Невис. Корабль был исключен из списков флота 1 декабря.
    Следующие 5 лет Нельсон проводит на берегу на половинном жаловании. Он живет в Норфолке и досаждает Адмиралтейству постоянными просьбами дать ему корабль. Наконец, в 1793 году он становится капитаном 64-пушечного линейного корабля «Агамемнон» и служит на Средиземном море под командованием лорда Худа, адмирала Готэма и сэра Джона Джервиса. 1 июня 1796 года он поднимает вымпел коммодора на 74-пушечном корабле «Кэптен». В 1797 году под командованием Джервиса Нельсон играет важную роль в победе над значительно более сильным испанским флотом адмирала Кордовы в бою у мыса Сент-Винсент в день Св. Валентина. За этот бой Нельсона награждают рыцарским крестом Ордена Бани и производят в контр-адмиралы. В июне 1798 года ему поручают командовать сильной эскадрой, которая охотится за флотом Брюэса, и он уничтожает этот флот в бою у Абукира. На Нельсона обрушивается дождь наград. Он становится бароном Нильским и Барнэм-Торпским. Следующие полтора года он проводит на Средиземном море и оказывается в центре громкого светского скандала, публично демонстрируя свою любовь к леди Гамильтон, жене английского посла при короле Неаполитанском. В июле 1800 года Нельсон и чета Гамильтонов покидают Ливорно и по суше направляются в Англию.
    Несмотря на опасения его учителя, лорда Сент-Винсента, неудовольствие щепетильного короля Георга III, этот скандал никак не сказывается на карьере адмирала. В следующем году он получает звание вице-адмирала и под командованием сэра Гайда Паркера атакует датский флот в Копенгагене. За этот бой он получает титул виконта. После разрыва в 1803 году Амьенского мира Нельсон становится главнокомандующим Средиземноморским флотом и следующие 2 года ведет блокаду южного побережья Франции. В январе 1805 года флот Вильнёва прорывается в море и уходит к берегам Вест-Индии. Нельсон гонится за ним туда и обратно в Европу. После короткого отпуска с Эммой Гамильтон и их дочерью Горацией в Мертоне (графство Суррей) Нельсон становится во главе флота, блокирующего объединенный франко-испанский флот в Кадисе. Противник выходит в море, и 21 октября 1805 года возле мыса Трафальгар Нельсон встречает его. Бой завершается сокрушительной победой англичан, однако Нельсон умирает от раны, полученной в тот момент, когда исход боя был уже решен.
    Автобиографическая справка, написанная самим Нельсоном в 1799 году, из которой взята большая часть приведенной выше информации, составлена очень скромно и прямо и не дает повода обвинить ее автора в тщеславии. Она скорее скрывает прекрасные качества флотоводца. Например, в ней даже не упоминается, что еще до Абукирского сражения Нельсон приобрел репутацию яростного воина, чей пыл не ослабел даже после тяжелых ран (Нельсон потерял глаз на Корсике в 1794 году и руку на Тенерифе в 1797 году). Эта слава пришла к Нельсону после того, как он лично возглавил абордажные партии, захватившие в феврале 1797 года в бою у Сент-Винсента испанские корабли «Сан Хосе» и «Сан Николас». Нельзя в ней было прочитать и о том, что высокая боеспособность его флота поддерживалась строгой дисциплиной, удивительным образом сочетавшейся с прямо-таки отеческой о своих моряках. Его физическая отвага, непоколебимая верность долгу, почти детская жажда боя и славы просто не подлежали сомнению. С другой стороны, эта справка благородно отдает дань тем, кто учил Нельсона или кому он был чем-то обязан, особенно виконту Худу, сэру Джону Джервису (граф Сент-Винсент), Его Королевскому Высочеству принцу Уильяму, герцогу Кларенсу (будущему королю Вильгельму IV), с которым он служил в Вест-Индии.
    Такая поддержка была очень важна. Еще молодым капитаном во время службы на Подветренных островах Нельсон получил два выговора от Адмиралтейства за «пренебрежение правилами и обычаями службы». Вероятно, только дружба с принцем Уильямом спасла Нельсона от гнева Их Лордств. В 1783 году лорд Худ представил Нельсона королю Георгу III, который «был особенно внимателен» и почтил молодого капитана приглашением в Виндзор к принцу Уильяму. Не менее важным было то, что Адмиралтейство сумело распознать таланты Нельсона, и когда пришла нужда, сумело правильно их использовать. В начале 1798 года, когда французский флот в Тулоне начал проявлять повышенную активность, граф Спенсер, Первый Лорд Адмиралтейства, дал Нельсону «Вэнгард» и послал на соединение с флотом Сент-Винсента. В 1802 году преемник Спенсера лорд Барэм поставил Нельсона командовать флотом, который через 3 года сокрушил франко-испанскую морскую мощь при Трафальгаре. Когда командующим флотом был Сент-Винсент, он ждал рекомендаций Спенсера, чтобы продвинуть Нельсона вперед нескольких офицеров на пост командующего эскадрой, которая была послана в Средиземное море и начала кампанию, завершенную Абукиром. Сент-Винсент назначил на корабли Нельсона нескольких своих лучших капитанов. Эдвард Берри служил лейтенантом у Нельсона на «Агамемноне» и «Кэптене». Александер Болл служил под командованием Роднея в битве у островов Всех Святых в 1782 году. Томас Луис командовал линейными кораблями с 1783 года. Р. У. Миллер командовал флагманом Нельсона «Кэптен» в бою у мыса Сент-Винсент. Сэмюэль Худ не раз участвовал в боях во время Американской революции и принимал участие в оккупации Тулона в 1793 году. Бенджамен Хэллоуэл сражался вместе с Нельсоном на Корсике при осаде Бастии и Кальви, находился на флагманском корабле Джервиса у мыса Сент-Винсент. Томас Трубридж командовал кораблем, возглавлявшим английский флот в том же бою и вместе с Нельсоном атаковал Тенерифе. Томаса Харди все помнят как флаг-капитана Нельсона при Трафальгаре. Томас Фоли и Джеймс Сомарец сражались у мыса Сент-Винсент. Все они входили в «шайку братьев», которая заслужила бессмертную славу в бою при Абукире.
    Со своей стороны, Нельсон прилагал все силы, чтобы наладить теплые отношения со своими капитанами. Во время частых совещаний он подогревал их энтузиазм, добивался сплоченности, тактического взаимопонимания. Он хотел, чтобы в бою каждый командир использовал малейшую возможность для захвата инициативы. Сам Нельсон дал этому прекрасный пример. В бою у мыса Сент-Винсент он вышел из строя, чтобы захватить удирающие испанские корабли. Его понимание боя не было интуитивным, так как оттачивалось многими годами учебы. Нельсон старательно изучал тактику, которую ему умело преподавал адмирал Худ. Худ еще в 1783 году сказал принцу Уильяму-Генри, что молодой капитан «сможет дать ему больше информации по морской тактике, чем любой другой офицер флота». Флаг-капитан Нельсона Берри в мемуаре, написанном после боя у Абукира, отмечал, что во время поисков флота Брюэса квартердек «Вэнгарда» стал
    «школой капитанов, где он мог наиболее полно донести до них свои тактические идеи о различных и наилучших способах атаки, а также какие планы он предлагает выполнять после встречи с врагом, в зависимости от обстоятельств, ситуации и времени. Не существовало ни одного варианта позиции, в которой они могли оказаться, но который не был бы рассмотрен в его расчетах. И в каждом варианте он предлагал наиболее удачный план атаки. Вооруженные отточенными до совершенства тактическими идеями своего адмирала, капитаны могли чувствовать себя полностью подготовленными. Какую бы ситуацию ни создал враг, они абсолютно точно знали, каковы идеи и намерения их командира, без помощи новых инструкций».
    Такая тщательная подготовка Нельсоном своих офицеров резко повышала боеспособность флота в ту эпоху, когда флажная сигнализация была еще слабо развита. Первая словарная сигнальная книга поступила на корабли британского флота лишь в сентябре 1805 года у Кадиса. Поэтому не удивительно, что в момент начала боя при Абукире и Трафальгаре сигналы не слишком требовались. Действительно, при Трафальгаре знаменитый сигнал Нельсона: «Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг» — встретил ехидную реплику его младшего флагмана. Коллингвуд заметил: «Я хотел бы, чтобы Нельсон прекратил сигналить. Мы и так хорошо знаем, что нам следует делать». Именно здесь лежит ключ «нельсоновской манеры командования». Нельсон готовил своих капитанов так, что на любое изменение ситуации в бою они реагировали инстинктивно, не задумываясь. Поэтому можно сказать, что корабли и капитаны являлись исполнителями воли адмирала.
    Тактика, которую применили Нельсон и его капитаны в боях при Абукире и Трафальгаре, не была совершенно новой, да и сами они не были безрассудными смельчаками. Однако они были достаточно отважными, чтобы порвать с принятыми правилами. Боевые инструкции, восходящие к XVII веку, заложили основы регламентации маневров во время морского боя, и эти маневры были схожи с теми, что применяет армия на суше. В обоих случаях целью сражения становилось не уничтожение противника, а достижение так называемого стратегического преимущества и сохранение армии и флота «in-being». Требование сохранять линию кордебаталии мешало агрессивным адмиралам и позволяло противнику, который не желал сражаться, достаточно легко выходить из боя. В результате упрямые попытки Грейвза в бою в Чезапикской бухте в 1781 году стоили ему победы. И тогда наиболее предприимчивые британские адмиралы стали прорывать вражескую линию, чтобы помешать противнику бежать. Нельсон довел эту тактику до логического завершения, используя сосредоточение сил и постановку противника в два огня, то есть атакуя его с обоих бортов. В результате достигалось уничтожение вражеского флота. Во время боя Славного Первого Июня в 1794 году Хоу с 25 кораблями частично прорвал линию французов и захватил 6 из 26 линейных кораблей противника. В бою у мыса Сент-Винсент флот Джервиса, состоящий из 15 кораблей, захватил 4 из 27 испанских линейных кораблей. 2 корабля захватил Нельсон, самостоятельно выйдя из линии. В бою у Кампердауна в октябре 1797 года Дункан, имевший 15 линейных кораблей, прорвал вражескую линию в 2 местах и захватил 8 из 15 голландских кораблей. При Абукире Нельсон уничтожил 11 из 13 вражеских линейных кораблей. При Трафальгаре Нельсон имел 27 линейных кораблей. Он сумел захватить 20 вражеских кораблей из 33 (18 французских и 15 испанских).
    Но не поможет никакая доктрина уничтожения, никакая самая умелая тактика или отвага капитанов, если моряки не будут повиноваться приказам, работать как единая команда, сражаться с воодушевлением. Хотя условия службы были довольно тяжелыми, все-таки британские моряки в целом были лучше, чем французы или испанцы. Они имели более смелых командиров, больше времени находились в море, чаще проводили артиллерийские учения, их боевой опыт был выше, чем у противника. Нельсон никогда не забывал, что флот и его отдельные корабли связаны человеческими узами, и что его успех во многом зависит от людей, которыми он командует. Его репутация в равной степени влияла и на офицеров, и на матросов. Во время крупных волнений на флоте, когда главнокомандующий Сент-Винсент вешал бунтовщиков на реях, Нельсону и его флаг-капитану Миллеру было передано письмо, подписанное очень просто — «Команда корабля». В нем говорилось: «Мы будем рады и счастливы отдать последнюю каплю крови из наших жил, чтобы поддержать вас и добыть для «Тезеуса» такую же бессмертную славу, какую заслужил «Кэптен».
    Основой популярности Нельсона была забота, которую он проявлял о своих матросах, хотя им руководил практический расчет. Примеров этому можно найти очень много, и мы ограничимся только одним. Еще совсем молодым капитаном в 1783 году он покидал фрегат «Албемарл». Весь экипаж вызвался добровольно последовать за ним, как только он получит новый корабль. Нельсон потратил 3 недели, убеждая Адмиралтейство «выплатить деньги, причитающиеся моим добрым товарищам за службу в военное время». Победы и слава не изменили его. После Абукирского сражения он приказал зачитать командам кораблей свое письмо, в котором выражались
    «самые сердечные и искренние благодарности за их отважное поведение в этой славной битве. Каждый британский моряк может легко увидеть, насколько их дисциплинированные и исполнительные действия стоят выше мятежного поведения беззаконных французов. Эскадра может быть уверена, что адмирал обязательно сообщит в самых убедительных выражениях об их достойном поведении главнокомандующему».
    И он сделал это, хотя в результате поссорился с графом Спенсером. Однако Нельсон добился того, что Адмиралтейство увеличило на 60000 фунтов призовые деньги за сожженные в бою французские корабли. Он писал Первому Лорду Адмиралтейства: «Адмирал может быть полностью вознагражден своими чувствами и одобрением начальства, но что вознаградит младших офицеров и простых матросов, если не размер призовых сумм?»
    Но не только надежды на добычу и призовые деньги привлекали людей к Нельсону, и они вряд ли превратили бы корабль в эффективную боевую машину. Нельсон верил, что здоровье и боеспособность идут рука об руку. В 1804 году он писал одному из друзей: «Офицеру проще сохранить своих матросов здоровыми, чем врачу спасать их». Эта идея была не нова. Дальновидные командиры, вроде Сент-Винсента, настаивали на выдаче разнообразной пищи, особенно лука и лимонов, чтобы сохранить здоровье экипажа. Лорд Хоу сумел добиться более тесных отношений между офицерами и матросами, разбив экипажи на дивизии под командой лейтенантов, а дивизии — на эскадры, которыми командовали мичманы. Офицеры полностью отвечали за состояние своих матросов. И, тем не менее, забота Нельсона о своих матросах все равно выглядит исключительной. Доктор Гиллеспи, который служил медиком на флоте Нельсона во время двухлетней кампании в Средиземном море и Вест-Индии, которая завершилась Трафальгаром, сообщал, что из 7000 матросов и морских пехотинцев, находившихся на борту кораблей, от болезней умерли не более 100. Гиллеспи верил, что такое состояние здоровья «просто не имеет прецедентов для эскадр, находящихся на заморских станциях». Он приписывал это отоплению и вентиляции кубриков и «постоянной активности и движению флота». Нельсон отличался от остальных командиров своими необычными способами укрепления морального духа экипажей во времена, когда для поддержания дисциплины широко использовались плети. «Пьянство и уклонение от работ», как писал Гиллеспи,
    «ни в одном из флотов не были распространены так мало, как в этом. Бодрость матросов поддерживалась музыкой, плясками и театральными представлениями. Пример, который подавал командующий на «Виктори», может во многих случаях быть использован для сохранения здоровья моряков».
    Это было настолько широко известно, что политический карикатурист Гиллрэй как-то изобразил Нельсона водящим хоровод со своими матросами на квартердеке.
    Воспитанный в англиканской вере, Нельсон не пренебрегал и духовным здоровьем экипажей. Когда в марте 1798 года он прибыл на борт «Вэнгарда», стоящего в Спитхэде, он потребовал доставить на корабль библии и молитвенники. После победы в Абукирском сражении Нельсон приказал отслужить благодарственные службы на всех кораблях эскадры. Во время сближения флотов при Трафальгаре 21 октября 1805 года Нельсон составил молитву, в которой воедино слились христианство, патриотизм и долг.
    «Пусть Великий Боже, в которого я верую, дарует моей стране, на благо все Европе, великую и славную победу. Пусть чья-либо ошибка не запятнает ее. И пусть гуманность после победы станет заповедью для британского флота. Я сам вверяю свою жизнь Ему, и пусть Его благословение снизойдет на мои деяния, так как я честно служу моей стране. Ему я вручаю свою жизнь и судьбу дела, которое мне поручено защищать. Аминь, аминь, аминь».
    Англиканское воспитание Нельсона помогает понять природу его патриотизма и глубину ненависти, которую он питал к безбожной республиканской Франции. Хотя часть моряков Нельсона, вне всякого сомнения, была убеждена, что исполняет божью волю, нет никаких свидетельств, что религия играла важную роль в жизни флота. Однако сознание многих матросов обожествляло самого Нельсона. Джордж Чарльз Смит, командовавший линейным кораблем «Агамемнон» во время Копенгагенского сражения, много лет спустя напишет: «Нельсон считался нашим Спасителем и Богом… Мы гордились тем, что следуем за Нельсоном, единственным Иисусом Христом Спасителем, которого знал наш флот».
    Забота, которую Нельсон проявлял о своих матросах, не слишком смягчала тяготы морской службы. Отчасти эта забота объяснялась и стремлением поддержать боеготовность и дисциплину. Нельсон не был слепым приверженцем уставов. Хотя на его кораблях ни разу не происходили мятежи, он аплодировал жестокости Сент-Винсента, повесившего зачинщиков мятежа на «Сент Джордже». «Наша дисциплина — наше спасение», — прокомментировал Нельсон. В качестве адмирала Нельсон оставил поддержание дисциплины на попечение капитанов кораблей. Эдвард Берри, его флаг-капитан в Абукирском сражении, перенял манеру поведения адмирала и обращался к порке только в самых крайних случаях. Однако Нельсона, когда он держал флаг на «Виктори» перед Трафальгарским сражением, не возмущало то, что Харди, наоборот, довольно часто использует плети, чтобы поддержать дисциплину. В качестве капитана Нельсон редко приказывал пороть матросов. Его внимание и уважение, которое питали к нему не только офицеры, но и матросы, были вполне достаточны для поддержания дисциплины на кораблях, которыми он командовал. Хотя на посту командующего флотом гораздо труднее заслужить такое же доверие и уважение, репутация Нельсона говорила сама за себя. Поэтому экипажи его кораблей вели себя гораздо спокойнее, чем у других адмиралов Королевского Флота.
    Истинной проверке командирские качества Нельсона подвергались, когда требовалось найти противника и потом уничтожить его в битве. В 1798 году Нельсон сразу правильно предположил, что Бонапарт направляется в Египет. Затем, после долгих поисков, он обнаружил французский флот в Абукирской бухте, пошел на оправданный риск, проведя свой флот вплотную к береговым мелям, чтобы атаковать французскую линию с двух сторон. Учитывая прекрасный уровень подготовки, агрессивность и высокий моральный дух британских моряков, такой маневр практически гарантировал уничтожение врага.
    В 1798 году Средиземноморская кампания, кульминацией которой стало Абукирское сражение, сохранила Британии инициативу в морской войне. В 1796 году армия Бонапарта сокрушила Австрию и захватила большую часть Итальянского полуострова. Франко-австрийское соглашение, подписанное в Кампо-Формио, позволило французам установить свою гегемонию почти во всей Западной Европе. Испания переметнулась к противнику и заключила союз с Францией. Пруссия оставалась нейтральной, а франко-русский союз выглядел вполне реальным. В Булонском лагере готовилась армия вторжения, чтобы высадиться на берегах Англии. Впервые за годы войны Великобритания осталась одна.
    Постоянной головной болью Адмиралтейства была перспектива прорыва Тулонского флота в Атлантику. Британским эскадрам, стоящим в Гибралтаре и Лиссабоне, вероятно, удалось бы помешать этому. Но контроль над Средиземным морем сам по себе имел огромное стратегическое значение для Англии. Защита морского пути на восток, в частности — в Индию, делала совершенно необходимой защиту независимости Неаполитанского королевства и Оттоманской империи, включая Египет. Вдобавок присутствие британского флота на Средиземном море вынуждало Францию и Испанию делить свои морские силы и не позволяло противникам Британии сосредоточить весь флот в Атлантике.
    Победы Бонапарта сделали необязательным присутствие британского флота к востоку от Гибралтара. При отсутствии союзников на континенте британские линейные корабли не могли ни затормозить продвижение французских армий, ни убедить континентальные государства вроде Неаполя остаться в британской орбите. Сверхосторожный британский командующий вице-адмирал сэр Уильям Готэм в 1795 году дважды отказался дать бой Тулонскому флоту и потерял господство в Средиземном море. Несколько фрегатов и других небольших кораблей, которые он отрядил для действий против французского судоходства и атаки прибрежных войсковых конвоев, не сыграли никакой серьезной роли. Пока французский флот бездеятельно стоял в Тулоне, англичане вполне могли временно вывести флот из Средиземного моря.
    Однако в марте и апреле 1798 года Адмиралтейство получило несколько сообщений, указывающих на то, что французы собрали в Тулоне множество кораблей. Туда же прибыла армия численностью около 80000 человек. Спенсер, Первый Лорд Адмиралтейства, и военный министр Дандас опасались, что французы попытаются прорваться через Гибралтарский пролив в Атлантику и прибыть в Брест для завершения подготовки к вторжению в Англию. Однако все карты путали другие сообщения, которые говорили, что целью Бонапарта станут Неаполь, Египет и Левант. Но в любом случае французскому флоту нельзя было позволить выйти в море. Премьер-министр Уильям Питт-младший отчаянно пытался сколотить вторую коалицию для войны против Франции. Вероятных союзников можно было привлечь на свою сторону, только снова установив господство на Средиземном море. Это лишило бы французский флот свободы действий, сняло бы угрозу Оттоманской империи и важнейшим торговым путям в Адриатике. Британскому правительству казалось, что «появление британской эскадры на Средиземном море станет тем фактором, от которого в данный момент зависит судьба Европы». Именно так заявил Спенсер Сент-Винсенту.
    В это время Нельсон поднимает свой флаг на мачте «Вэнгарда» в качестве адмирала Синего флага и 1 мая 1798 года присоединяется к флоту Сент-Винсента возле Кадиса. Через неделю он входит в Средиземное море в качестве командира разведывательной эскадры, состоящей из 74-пушечных кораблей «Вэнгард» (капитан Берри), «Орион» (Сомарец) и «Александер» (Болл) и 3 фрегатов. Он должен был следить за действиями французов в Тулоне. Сначала фрегаты действовали хорошо. «Терпсихора» захватила французский корвет, экипаж которого подтвердил, что Бонапарт находится в Тулоне и войска грузятся на корабли, однако никто совершенно ничего не знал об их пункте назначения. В гавани были обнаружены 19 линейных кораблей, из которых 15 могли немедленно выйти в море. Но 20 мая Нельсона постигла серьезная неудача. Северо-западный шторм отбросил его корабли на юг, «Вэнгард» потерял фок-мачту и две стеньги. Действуя в истинно нельсоновском стиле, капитан Болл отказался выполнить приказ адмирала и оставить «Вэнгард» в одиночестве. Несмотря на опасную близость берега, «Александер» сумел взять «Вэнгард» на буксир и отвел его на стоянку к островку Сан-Пьетро у берегов Сардинии. Именно так поступил сам Нельсон в прошлом году, когда на фрегате «Минерва» рисковал, чтобы спасти Харди от захвата испанцами. Такие эпизоды выковали нерушимые узы, связывавшие Нельсона с его капитанами. Через 4 дня на «Вэнгарде» поставили временные мачты. Более серьезные последствия имел уход фрегатов. Их командир капитан Хоуп решил, что «Вэнгард» все равно уйдет в док на ремонт, и увел разведывательные корабли в Гибралтар. До самого конца кампании Нельсон страдал от нехватки фрегатов, «глаз флота», как он сам их называл. Теперь ему приходилось полагаться на сведения, полученные от захваченных судов, в основном французских и итальянских, а также на донесения консулов и других британских дипломатов в иностранных портах. Огромную пользу адмиралу принесли депеши, которые доставлял бриг «Ла Мутин» капитана Томаса Харди.
    Когда Нельсон снова вернулся к Тулону, порт оказался пуст. Армада Бонапарта, состоящая из сотни войсковых транспортов и судов снабжения в сопровождении 13 линейных кораблей и 7 фрегатов вице-адмирала Брюэса, который держал флаг на 120-пушечном «Ориане», незаметно вышла в море, воспользовавшись штормом. Нельсон знал ничуть не больше, чем в тот день, когда отделился от Сент-Винсента со своими 3 линейными кораблями. Теперь ему предстояло, не имея легких судов, отыскать противника, который растаял за горизонтом и мог направиться куда угодно — на запад в Атлантику, на восток в Италию, Египет или Левант. Решение, которое предстояло принять Нельсону, имело решающее значение для исхода всей войны. Если он направится на восток и ошибется, противник сумеет прорваться в Атлантику. При этом появлялась опасность, что французы смогут ускользнуть и от флота Сент-Винсента, находившегося возле Кадиса.
    Тем временем Сент-Винсент получил директиву Адмиралтейства с приказом послать 12 линейных кораблей в Средиземное море, «чтобы расстроить намерения Тулонского арсенала, каковы бы они ни были». Этим флотом мог командовать сам Сент-Винсент, или поручить это «кому-либо из адмиралов». К директиве было приложено личное конфиденциальное письмо лорда Спенсера, который просил Сент-Винсента не брать на себя командование экспедицией. «Я думаю, что почти необходимо предложить вам отдать эскадру под командование сэра Г. Нельсона, знакомство которого с этой частью света, а также его активность и предусмотрительность, делают его особенно подходящим для выполнения этой задачи».
    5 июня «Ла Мутин» принес Нельсону, стоящему у мыса Сиси возле Тулона со своими кораблями, известие, что к нему идут 11 линейных кораблей. Через 2 дня капитан Трубридж привел эти подкрепления. Теперь Нельсон командовал флотом, состоящим из 13 74-пушечных кораблей: «Вэнгард», «Орион», «Александер», «Куллоден» (Трубридж), «Тезеус» (Миллер), «Минотаур» (Луис), «Свифтшур» (Хэллоуэлл), «Одейшиес» (Гулд), «Дифенс» (Пейтон), «Зиэлес» (Худ), «Голиаф» (Фоули), «Маджестик» (Весткотт) и «Беллерофон» (Дарби). Нельсон также имел 50-пушечный корабль «Линдер» (Томпсон) и 16-пушечный бриг «Мутин». Но капитан Хоуп и его фрегаты остались в Гибралтаре.
    Приказ Сент-Винсента предписывал Нельсону отыскать, «захватить, потопить, сжечь или уничтожить» французский флот. Сент-Винсент предположил, что целью противника будет «либо атака Неаполя и Сицилии совместно с наступлением армии к побережью Испании, чтобы вторгнуться в Португалию, либо прорыв через Гибралтар, чтобы проследовать к берегам Ирландии». В этом не было ничего нового. Сент-Винсент даже не упоминал Египет. Специальное напоминание, что он должен принять особые меры, чтобы не допустить бегства противника на запад, делало положение Нельсона особенно трудным.
    Ему не оставалось ничего иного, как попытаться любыми способами раздобыть сведения о противнике. «Мутин» был сразу послан осмотреть бухту Теламон на побережье Италии, так как Нельсон предположил, что там могут встретиться французы, вышедшие из Тулона, и эскадра из Генуи. Бухта оказалась пуста. Уже наполовину убежденный, что целью Бонапарта является Египет, Нельсон повел флот на юг к Неаполю. 14 июня возле Эльбы адмирал получил сведения, которые подтвердили его подозрения. Тунисский корабль сообщил, что некое греческое судно видело французский флот у северо-западного побережья Сицилии. Французы двигались на юг. Эта неопределенная информация позволила Нельсону предположить, что французы обойдут остров с юга. Он написал графу Спенсеру: «Если они обойдут Сицилию, я полагаю, они попытаются реализовать свой план захвата Александрии».
    17 июня Трубридж помчался в Неаполь на «Мутине», чтобы попытаться вырвать у короля фрегаты, лоцманов и провизию для флота. Трубридж присоединился к Нельсону возле Искии без фрегатов, но с разрешением пользоваться неаполитанскими портами и донесением сэра Уильяма Гамильтона, британского посла в Неаполе. Он утверждал, что французы направились к Мальте. Сразу после этого Нельсон, рассчитывая перехватить французов возле Мальты, отправил письмо великому магистру Мальтийского ордена, предлагая собрать корабли, чтобы они присоединились к британскому флоту, когда тот подойдет к острову. 20 июня в Мессине он нашел местных чиновников страшно испуганными. Они не желали помогать англичанам и отказывались сообщить какие-либо сведения. Взбешенный Нельсон написал сэру Уильяму Гамильтону: «Зато французскому послу разрешено отправлять корабли, чтобы сообщить своему флоту о моем прибытии, составе флота и пункте назначения. Теперь мне не захватить их врасплох, они будут готовы сопротивляться». Еще больше осложняло ситуацию сообщение британского консула, что Мальта сдалась французам. Через 2 дня, примерно в 35 милях юго-восточнее мыса Пассаро «Мутин» встретил генуэзский бриг, который сообщил, что французский флот еще 16 июня покинул Мальту, направившись, «как предполагают, к Сицилии».
    Снова французы бесследно пропали. Получая лишь крохи информации из вторых рук, Нельсон должен был решить судьбу войны и альянса, сколоченного Питтом. Чиновники в Неаполе и Сицилии ясно дали ему понять, что королевство не воюет с Французской республикой и ему не следует ждать реальной помощи. Если Мальта действительно попала в руки французов, он не сможет получить никаких сведений. Не зная, что сообщение «Мутина» было неверным и французы покинули Мальту лишь 19 июня, Нельсон решил, что, если противник решит направится к Сицилии, он узнает об этом очень быстро. Сам неаполитанский король позовет его на помощь. Было совершенно ясно, что вражеская армада, которая, по оценкам Нельсона, состояла из 280 транспортов с 40000 солдат, была собрана совсем не для захвата Мальты. Если французы намерены прорываться в Атлантику, им совершенно незачем было спускаться на юг к Мальте. Постоянные ветры с вест-норд-веста делали крайне трудным переход от острова на запад.
    С другой стороны, если французы намеревались идти на восток, ветры были благоприятными, и Мальта становилась прекрасной базой. Если они намеревались идти к острову Корфу, любая попытка перехватить их была уже бесполезна. Если же французы собирались нанести удар в подбрюшье Оттоманской империи, они должны были войти в Эгейское море, либо высадиться в Сирии, чтобы вторгнуться в Анатолию с юга. Однако Нельсон был почти уверен, что они собираются захватить Александрию и развернуть наступление через Красное море на Индию. Он писал Сент-Винсенту: «В это время года переход до побережья Малабара занимает всего 3 недели». Из всех этих вариантов самым легким для французов и самым опасным для англичан выглядел египетский. Захватить Константинополь было более чем сложно, а в Сирии французам было просто нечего делать.
    Сразу после получения новостей с «Мутина» Нельсон приказал Сомарецу, Дарби, Боллу и Трубриджу прибыть на борт «Вэнгарда» на совещание. Рассмотрев имеющуюся информацию, капитаны согласились с мнением Нельсона, что Египет почти наверняка является целью французов, и потому флот должен поспешить в Александрию. Поэтому корабли поставили все паруса и в течение ночи проскочили мимо тихоходной и неповоротливой французской армады. Фрегатов у Нельсона не было, поэтому вести разведку впереди по курсу и на флангах он не мог. К рассвету 23 июня флоты противников уже находились вне пределов видимости. Брюэс шел к Криту, чтобы обмануть торговые суда, которые могли его заметить. В течение 5 дней Нельсон не имел никаких сведений о противнике. 26 июня он отправил вперед «Мутин» с донесениями английскому консулу в Александрии, куда флот прибыл 2 дня спустя. Никаких признаков неприятеля обнаружить, естественно, не удалось. Нельсон едва не впал в отчаяние, считая, что интуиция его обманула. Он направился на север к Кипру. Огромный французский конвой благополучно прибыл в гавань Александрии 1 июля. Нельсон упустил возможность уничтожить французскую armee d’Orient и, возможно, самого Бонапарта.
    Потом Нельсона критиковали за то, что он не догадался, что просто обогнал противника. Однако совершенно не ясно, почему такая мысль должна была прийти ему в голову. Наоборот, он имел все причины гнать свой флот в Египет с максимальной скоростью. Если бы сообщение генуэзского судна о том, что французы покинули Мальту 16 июня, было верным, британская эскадра уже не могла догнать их. Прибыв в Александрию, Нельсон мог бы захватить французскую эскадру там. Выводы, сделанные на основании имеющейся информации, были совершенно правильными. Нельсон просто не мог знать, что ключевые сведения неверны.
    Почти 4 недели Нельсон безрезультатно мотался по северо-восточной части Средиземного моря. 20 июля он вернулся в Сиракузы, «так же ничего не зная о местонахождении противника, как и 27 дней назад». Однако уже было ясно, что французы пошли на восток. Нельсон был совершенно уверен, что получил бы какие-нибудь сведения, находись они к западу от Корфу. Несмотря на «скандальное» поведение губернатора Сиракуз, который позволил заходить в гавань лишь 4 кораблям одновременно, флот пополнил запасы воды и продовольствия. 24 июля Нельсон покинул Сиракузы и второй раз направился на восток. Наконец счастье улыбнулось ему, и первоначальные предположения подтвердились. Трубридж, который 28 июля был отправлен осмотреть залив Корон на Пелопонессе, вернулся на следующий день с захваченным французским бригом и информацией о том, что вражеский флот 4 недели назад был замечен с Крита идущим на юго-восток. Эти сведения подтвердило судно, остановленное «Александером» капитана Болла. Нельсон на всех парусах пошел к Александрии. 1 августа примерно в 16.00 «Зиэлес» капитана Сэмюэля Худа сигналом сообщил, что видит противника — 17 военных кораблей. 13 или 14 из них были выстроены в кильватерную колонну поперек Абукирской бухты примерно в 15 милях восточнее Александрии.
    Британский флот был готов сражаться и жаждал битвы. Стратегические догадки Нельсона оказались правильными. Теперь предстояло проверить его тактическое искусство. Его капитаны получили подробные инструкции, что им следует делать. Мастерство экипажей было отточено по предела постоянными учениями во время долгих бесполезных переходов. Моральный дух был очень высоким. Капитан Берри писал: «Замеченная эскадра противника наполнила огромной радостью души все моряков нашей эскадры». И уж совершенно точно, что обрадовался сам Нельсон, который испытал огромное облегчение, увидев, наконец, французские корабли. Без промедления он поднял сигнал, приказывая атаковать французский авангард и центр. Затем, пока батарейные палубы «Вэнгарда» очищались для боя, он сел и впервые за много недель спокойно пообедал. Когда офицеры поднимались из-за стола, чтобы разойтись по боевым постам, адмирал сказал: «Прежде чем наступит утро, я заработаю титул лорда или Вестминстерское аббатство».[24]
    Позиция французов казалась неуязвимой. Корабли стояли на якорях с промежутками примерно 500 ярдов в устье бухты на самом краю прибрежного мелководья. Отмели прикрывали и оба конца французской линии. Перед британской эскадрой стояла сплошная стена орудийных стволов. Теоретически противник имел огромное превосходство в огневой мощи. Против 13 — 74-пушечных и 1 — 50-пушечного кораблей Нельсона Брюэс имел 120-пушечный флагман «Ориан», 4 — 80-пушечных и 8 — 74-пушечных кораблей, а также 1 — 40-пушечный и 2 — 36-пушечных фрегата. На острове Абукир, чуть западнее французского авангарда, была построена батарея. Вдобавок, силы Нельсона заметно сократились еще до боя. «Свифтшур» и «Александер» были отправлены в Александрию на разведку и вступили в бой только в 20.00. «Куллоден» сел на мель при входе в бухту и оказался единственным британским кораблем, не сделавшим ни единого выстрела. Преимущества французов были несколько уменьшены состоянием их флота. Сам адмирал Брюэс был болен, так же, как многие его офицеры и матросы. Много моряков было отправлено на берег за пресной водой, и они не сумели вернуться на корабли, когда начался бой. Сами корабли слишком долго простояли в порту и оказались захламлены, их нельзя было быстро подготовить к бою. На многих кораблях не были заведены шпринги, поэтому они не могли разворачиваться, чтобы уклониться от продольного огня. Ожидая, что атака будет направлена против хвоста колонны, Брюэс расположил самые сильные корабли там. Вдобавок некоторые корабли подготовили к бою лишь борт, обращенный в сторону моря.
    Нельсон сумел дважды удивить французского адмирала. Первый раз — когда атаковал с наступлением темноты. Второй раз — когда пренебрег опасностью посадить корабли на мель и поставил французов в два огня. Лишь когда Брюэс увидел выстроенную британскую колонну, он понял, что бой неизбежен. До самого последнего момента французский адмирал не верил, что Нельсон решится атаковать его на закате. У него были на это причины. Точных карт бухты просто не существовало, и британские корабли должны были вести промеры. Французы могли вести сосредоточенный огонь, пока англичане маневрировали в опасных водах. Ночная атака могла стать самоубийством для атакующего. Брюэс подумал, что англичане отправят один — два корабля, чтобы промерить бухту. Он был твердо уверен, что получит целую ночь, чтобы подготовиться к бою. Вместо этого Нельсон дал ему 45 минут.
    В 17.30, когда флот проходил мимо острова Абукир, Нельсон сделал сигнал приготовиться к бою. Солнце село в 18.30, но к этому времени бой уже начался. В спокойных водах бухты обычная атака вражеской линии не слишком отличалась от атаки береговых батарей, все преимущества оказались бы на стороне обороняющихся. Нельсон не собирался поступать так. Его план был хорошо продуман и не требовал от капитанов каких-то особых усилий. Все возможные варианты были тщательно рассмотрены заранее, в том числе и атака французского флота, стоящего на якоре. Так как противник имел достаточно пространства для поворота своих кораблей, это означало, что британские корабли могут проскользнуть между французской линией и отмелями. Нельсон собирался отрезать вражеский авангард и центр, поставив их в два огня. Каждый британский капитан должен был выбрать позицию, которая обеспечила бы максимальное сосредоточение огня и позволила бы оказывать взаимную помощь, если это потребуется. Они должны были бросить кормовой стоп-анкер и потравить канаты становых якорей, чтобы иметь возможность маневрировать. Это позволило бы им вести огонь всем бортом по любой цели. Атаковав авангард и спускаясь вдоль вражеской линии по мере уничтожения кораблей, англичане свели бы к минимуму преимущество французов в огневой мощи. С наступлением темноты Нельсон приказал своим кораблям начать бой, подняв Белый флаг, который был лучше заметен в темноте, чем присвоенный ему Синий флаг. Также следовало расположить на бизань-мачте горизонтально три фонаря.
    Около 18.00 Нельсон спросил Худа, будет ли прилив достаточно высоким, чтобы снять корабли с мели, если они туда попадут. Худ ответил, что не знает, но наверняка что-нибудь удастся придумать. Нельсон дал добро, и «Зиэлес» осторожно повел флот вокруг мели. Путь к ожидающим противника французам был открыт. Через час солнце село. Под неэффективным огнем головных французских кораблей, 74-пушечных «Геррьер» и «Конкеран», а также батареи с Абукира, «Зиэлес» и «Голиаф», державшийся у него на левом крамболе, прошли перед головой французской колонны. За ними последовали «Орион», «Одейшиес» и «Тезеус». «Голиаф» первым из английских кораблей дал залп, проходя под носом у «Геррьера». Затем он стал на якорь между «Конкераном» и 36-пушечным фрегатом «Серьёз». Остальные 4 британских корабля, зашедшие со стороны берега, выбрали свои цели.
    Тем временем Нельсон повел «Вэнгард» и остальные корабли вдоль строя французов со стороны моря. Замыкающий британский корабль, «Куллоден» Трубриджа прочно сел на мель и в бою не участвовал. Однако и он принес некоторую пользу, послужив маяком для «Александера» и «Свифтшура», которые прибыли около 20.00 уже в полной темноте. Через полчаса 5 кораблей французского авангарда сражались против 8 британских кораблей, из которых 5 стояли по левому борту со стороны берега, а 3 — по правому борту. Французы сражались упорно. Прошло 2 часа, прежде чем эти корабли были захвачены, и британские корабли смогли двинуться дальше, на помощь «Беллерофону» и «Маджестику», которые вели тяжелый бой с «Орианом» Брюэса, «Тоннаном» и «Геро» в центре французской колонны. Полностью выведенный из строя «Беллерофон» сдрейфовал, выйдя из боя, но его место заняли подошедшие «Александер» и «Свифтшур». Вскоре после этого был убит Брюэс, а его флагман загорелся. Примерно в 22.00 «Ориан» взорвался. С этого момента сомнений в исходе боя уже не оставалось.
    Бой закончился уже после того, как рассвело. Из всех французских кораблей спаслись только 80-пушечный «Вильгельм Телль» контр-адмирала Вильнёва вместе с 74-пушечным «Женеро» и 2 фрегатами, стоявшие в хвосте колонны. Так как британские корабли были связаны боем с кораблями центра, они обрубили якорные канаты, поставили паруса и ускользнули. Худ совершил отчаянную попытку задержать их, пока не подойдет помощь. В течение нескольких минут он в одиночку вел бой с 4 противниками. Но так как британские корабли находились не в том состоянии, чтобы вести погоню, Нельсон отозвал «Тезеус» и позволил французам благополучно выскочить из бухты.
    Хотя все британские корабли серьезно пострадали, Нельсон одержал полную победу. Британские потери составили 218 человек убитыми и 677 ранеными из 8068 человек. Точных данных о потерях французов нет. По некоторым оценкам, из 8930 человек, находившихся на кораблях французской эскадры перед боем, погибли, утонули и были взяты в плен 5225 человек, или 60 %. Тактический план Нельсона оказался совершенно правильным. Его желание предоставить подчиненным свободу действий и частые обсуждения планов на борту «Вэнгарда» во время затянувшихся поисков неприятеля дали свои плоды. Ежедневные парусные и артиллерийские учения позволили сохранить высокую степень готовности и моральный дух. Казалось, что все моряки эскадры пропитаны наступательным духом Нельсона. Все эти факторы, вместе взятые, привели к тому, что в Абукирском сражении капитаны и матросы делали именно то, чего ждал от них Нельсон. Величина потерь противника показывает, насколько изменились представления Нельсона о морском бое, хотя он использовал те же средства, что и его предшественники. Теперь его смелая тактика была направлена не на победу над противником, а на его уничтожение.
    Еще один эпизод боя в Абукирской бухте укрепил легендарную славу Нельсона. В начале боя адмирал получил тяжелую рану в голову. Он почти потерял сознание и был унесен в каюту. Однако Нельсон отказался от немедленной помощи хирурга, воскликнув: «Нет, только когда придет моя очередь после моих смелых матросов». Убежденный, что он умирает, Нельсон попросил священника передать свои сожаления жене, а также поблагодарить командира «Минотаура» капитана Луиса за помощь «Вэнгарду». Характерным для Нельсона было то, что в своем рапорте лорду Сент-Винсенту он упомянул о своей ране только для того, что подчеркнуть заслуги Эдварда Берри. «Я был ранен в голову, и меня пришлось унести вниз, однако действия корабля от этого не пострадали. Капитан Берри полностью справился со сложными обязанностями, которые вследствие этого перешли к нему». Нельсон не включил свое имя в официальный список пострадавших, составленный после боя. После боя адмирал выразил благодарность всему личному составу эскадры и добился выплаты больших призовых денег, чем еще больше завоевал сердца офицеров и матросов. 3 августа капитаны эскадры создали Египетский клуб в ознаменование победы и поднесли Нельсону палаш. Через несколько месяцев Бенджамен Хэллоуэлл, командир «Свифтшура», подарил Нельсону гроб, сделанный из грот-мачты «Ориана». Он сказал своим офицерам: «Джентльмены, вы можете любоваться на него сколько угодно, но не надейтесь, что кто-нибудь из вас получит такой же».
    Желание Нельсона отойти от ограничений Боевых инструкций и пойти на разумный риск отражало общее изменение характера войны, вызванное политическими переменами в Европе. Французская революция угрожала самим основам европейской государственности. Это уже не была борьба между собой старых монархий с одинаковыми политическими и социальными структурами. В 1790-х годах война с Францией была сражением против совершенно нового врага, идеологической войной монархий против экспорта революции молодой республикой. Помимо войны за территории разгорелась война за людские умы. Эта война стала началом заката монархической Европы, и в ней можно увидеть первые признаки идеологического раскола, который в ХХ веке разделил континент на два враждебных лагеря. Наступила эпоха массовых армий, всеобщей воинской повинности, быстрых технологических перемен. Нельсоновский бой на уничтожение был маленьким, но важным свидетельством происходящих перемен.
    Сам Нельсон смотрел на борьбу с Францией в основном с точки зрения идеологии. Он ненавидел французов за их безбожие и республиканские взгляды, так как все это противоречило его собственным убеждениям. Его победа в Абукирском сражении помогла отодвинуть угрозу. Когда рухнула Вторая коалиция и в 1802 году был подписан Амьенский мир, Бонапарт уже стал Первым консулом, а Французская республика понемногу превращалась в новую державу. Когда в 1803 году Наполеон стал императором французов, путь к реставрации Бурбонов был открыт, зато революционные республиканцы оказались отодвинутыми в сторону.
    Последняя из великих побед Нельсона, которую он одержал 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар, подтвердила господство Британии на море. Это господство не было результатом тактического и организационного гения Нельсона, какую бы важную роль они не имели. Сам Нельсон был первым, кто открыто признал, что своими успехами обязан другим — Спенсеру, Барэму, Сент-Винсенту. Они создали правильную стратегию, которую Нельсон умело применял. И всегда он выражал самую горячую благодарность капитанам и матросам, которые плавали под его командованием. Он признавал, что без их помощи не могло быть Нельсона. Между Нельсоном, его офицерами и матросами установились отношения взаимного уважения и восхищения, что было одним из важнейших факторов, которые помогли сокрушить французскую морскую мощь.

9. Андреас Миаолис
От пирата до адмирала
(1769–1853)

Константинос Варфис
    Для сегодняшнего поколения греков имя Андреаса Миаолиса является синонимом отваги и успешной предприимчивости. 10-мальчик, который стал матросом и постепенно вырос в пирата и торговца, а потом присоединился к борьбе греков за независимость, стал одной из самых примечательных фигур в истории Греции и символом преданности идеалам независимого греческого государства. Флот считает его первым адмиралом новорожденного греческого флота, человеком, который превратил горстку торговых судов в силу, которая нанесла поражение объединенному турецко-египетскому флоту и снова сделала Эгейское море греческим морем.
    Биографию Андреаса Миаолиса можно понять, лишь внимательно рассмотрев его связь с родным островом. Идра, одинокий кусок камня в Эгейском море площадью всего 64 кв. километра, был населен беженцами, спасавшимися от турецких зверств во время войн между Венецией и Турцией (1640–1715 годы) и разгромленного восстания на Пелопонессе во время русско-турецкой войны в 1768 году. Так как каменистая почва острова не могла прокормить его обитателей, идриоты обратились к морю, которое одно могло их спасти. Они начали строить корабли, сначала примитивные, и занялись перевозкой товаров между соседними портами и островами. Постепенно они стали торговцами, хотя по-прежнему владели кораблями и комплектовали их экипажи. Порядочность, которую они проявляли во время своих торговых операций и постоянно увеличивающаяся скорость кораблей, приносили значительную прибыль. Вскоре об идриотах говорили как о лучших моряках Восточного Средиземноморья.
    Процветание Идры во многом зависело от особых отношений с Турецкой империей (или Оттоманской империей), которая владела Грецией с XV века. В 1770 году русский адмирал Александр Орлов[25] уничтожил оттоманский флот в Чесменской битве и захватил господство в Эгейском море. Почти все греческие острова были готовы принять участие в борьбе против турок, надеясь добиться независимости. Идра был исключением. Его жители были вынуждены сотрудничать с русскими, о чем они не замедлили сообщить султану. В вознаграждение за верность идриотов турки разрешили их судам свободный проход, в то время как турецкий флот блокировал все остальные острова. Эта политика позволила Идре стать самой значительной морской «державой» и самым богатым районом Греции. Ее привилегии были подтверждены Кучук-Кайнарджийским договором 1774 года. Идре была дарована привилегия самоуправления. Другие привилегии позволили идриотам извлечь большую прибыль из рухнувшей системы морских перевозок на юге Европы. До 1815 года поток денег был так обилен, что зажиточные идриоты использовали цистерны для воды, чтобы хранить в них кучи золотых монет. В тот же период необходимость защищать свои корабли от нападений пиратов, которыми кишело Средиземное море, и принудительная служба на кораблях турецкого флота постепенно научили идриотов искусству морской войны. Некоторые из их торговых судов были вооружены лучше, чем британские военные корабли такого же водоизмещения.
    Как и большинство зажиточных жителей Идры, Димитриос Вокос владел латини, маленьким парусным суденышком, водоизмещением не более 200 тонн. Угрюмый, иногда вспыльчивый, глубоко религиозный, капитан имел 8 детей от 3 жен. Андреас, будущий адмирал, был пятым ребенком. Он родился в 1769 году. В этом же году на другом средиземноморском острове появился на свет Наполеон Буонапарте. В том же году Идру потрясла серия землетрясений, что позднее стали называть знамением решающей роли, которую предстояло сыграть сыну Димитриоса Вокоса в истории Греции.
    Детство Андреаса не было спокойным. Семью Вокосов часто сотрясали яростные ссоры между братьями. На улицах можно было слышать плач и стенания беженцев с Пелопонесса, спасавшихся от резни, которая последовала вслед за неудачным восстанием против правления султана. Бездомные и отчаявшиеся, эти несчастные люди встречались на Идре повсюду.
    Димитриос лишь следовал обычаям Идры, когда отправил своего сына в море, хотя ему не исполнилось и 10 лет. Большая часть экипажа состояла из его родственников или знакомых. В течение 6 лет плаваний по капризному Средиземному морю Андреас не только стал опытным моряком. Он научился уходить от пиратов, а когда такой возможности не было, — сражаться с ними. Он продемонстрировал исключительную способность запоминать расположение звезд и береговых ориентиров, которые использовались моряками того времени для определения своего места. Вскоре его штурманское искусство принесло ему уважение идриотов и репутацию способного капитана.
    Однако не все обстояло так гладко, как может показаться. Рассказывают много историй о буйном темпераменте Андреаса и его пристрастии к спиртному. Молодой моряк продемонстрировал свою нетерпеливость, когда в возрасте 16 лет потребовал, чтобы отец передал ему командование кораблем. Когда отец отказал, честолюбивый юнец решил добиться исполнения своего желания путем пиратства. С помощью приятеля, который тоже хотел получить отцовский корабль, он набрал шайку искателей приключений и легких денег и просто уплыл прочь!
    Точной информации о действиях юного пирата у нас нет. Есть основания полагать, что одно время он сражался на стороне знаменитого Жильома Лоренцо, или «Мальтийца», прежде чем начал собственные операции у берегов Египта. Он также мог сотрудничать с капитаном Ламбросом Кацонисом, русским морским офицером греческого происхождения, чья эскадра вместе с отрядами многих пиратских главарей господствовала в Эгейском море во время Русско-турецкой войны в 1788 году. Однако биографы Миаолиса сомневаются в этом, так как политический консерватизм идриотов заставляет усомниться в добром отношении Кацониса к ним. Но что известно точно — некоторое время спустя Андреас снова появился на Идре, нищий и разочарованный. Вероятно, он сам стал жертвой более сильного пирата. В результате всего этого он был вынужден поступить матросом на корабль отца, которым командовал его старший брат.
    Обстоятельства могут измениться, но характер — почти никогда. В самом первом плавании на Хиос Андреас подрался со своим братом и избил его до полусмерти. Потом он попросту ограбил своего отца, сам продал груз и использовал выручку, чтобы купить свой первый корабль. Название корабля было «Миаолис», и с этого момента Андреас отказался от фамилии своей семьи и стал называть себя «Миаолис». Это прозвище прочно прилипло к нему, именно под ним он и вошел в историю.
    Обретя независимость, Миаолис вскоре начал преследовать новые цели. Его больше не прельщало владение судном и звание капитана. Он решил стать зажиточным купцом, именно эта профессия для идриотов являлась символом успеха в жизни. И снова ему пришлось прибегнуть к воровству, чтобы добиться своего. И снова жертвой Миаолиса стал его отец. Миаолис захватил еще один его груз и продал. Прибыль составила капитал, с которым можно было начинать собственное дело. Вполне понятно, что отец впал в отчаяние от проделок сына, вскоре отошел от дел и стал монахом в монастыре на Додеканезских островах. Много лет спустя Миаолис, уже адмирал греческого флота, посетил монастырь и вымолил прощение у отца.
    Бури наполеоновских войн дали грекам шанс захватить в свои руки большой кусок средиземноморской торговли. Предприимчивые торговцы и отчаянные моряки, они часто прорывали блокаду, которую флот Нельсона установил, чтобы пресечь морскую торговлю Франции, Испании, Португалии и Италии. Греки собирали богатую жатву. Правда, плавание по Средиземному морю все еще оставалось исключительно опасным, так как можно было попасть в рабство к североафриканским пиратам. Чтобы успешно совершать подобные плавания, требовались смелость, быстрота решений и выучка моряка — всеми этими качествами Миаолис обладал в полной мере.
    Тем не менее, безнаказанность тоже имеет свои пределы, как вскоре ему пришлось убедиться. В 1802 году погода подвела его, когда он пытался удрать от британской эскадры, державшей блокаду. Миаолиса допрашивал сам Нельсон. Его неожиданное освобождение приписывают смелым и прямым ответам на вопросы адмирала. Кроме того, оба были масонами, и Нельсон, как все полагали, благоволил к грекам.
    В том же году Миаолис приобрел самый большой и быстроходный корабль на Идре. Это был корвет водоизмещением 500 тонн, тогда как большинство кораблей идриотов не превышали 200 тонн. Корвет был вооружен 22 орудиями. Однако долго наслаждаться обладанием этим прекрасным кораблем Миаолису не пришлось. В одном из первых плаваний корвет наскочил на риф возле Кадикса — несчастливого места для греческого моряка. Прошел слух, что крушение произошло из-за нежелания Миаолиса сменить курс, несмотря на предупреждения моряков. Пусть даже преувеличенные и бездоказательные, подобные истории показывают решительный и твердый характер Миаолиса. К его чести следует сказать, что экипаж был спасен полностью. Моряки добрались до Италии на маленьком корабле «Гераклес», который Миаолис купил в долг.
    Процветающая коммерция не позволила идриотам жить хорошо. Внезапный поток денег и товаров привел к неслыханной волне насилия, преступлений и моральному разложению. Эти обстоятельства превратили Идру в пороховую бочку. Большая часть населения острова считала, что зажиточная верхушка намерена сотрудничать с турками. Знать острова подала прошение султану, и в 1802 году он назначил Георгиса Вульгариса губернатором Идры. Вульгарис был одним из лучших друзей Миаолиса. Он был хорошо известен своими самодержавными замашками и тяжелым характером. Тем не менее, никто не смел отрицать, что он оказался хорошим правителем. Как только он прибыл на Идру, то сразу восстановил на острове порядок. Прибытие на остров русской эскадры еще больше углубило раскол между теми, кто занимал про-русскую позицию, и сторонниками ориентации на Оттоманскую империю. Столкновение между двумя партиями стало неизбежным. Наконец российская партия взяла верх, это привело к бегству губернатора Вульгариса, Миаолиса и других консерваторов, на которых стояло клеймо турецких прихвостней.
    Турки, как и следовало ожидать, смотрели на все это без малейшего восторга. Были подготовлены планы вмешательства с целью обуздать распоясавшихся подданных. В последний момент грозящая резня была предотвращена благодаря дипломатическим усилиям Вульгариса. Он упросил турок отложить карательную экспедицию, и Миаолис сумел восстановить порядок. Это был тяжелый момент для членов русской партии. Многие из них, опасаясь мести, подумывали о бегстве с острова, что стало бы тяжелым ударом для его экономики. В конце концов их уговорили остаться, и Вульгарис использовал все свое влияние, чтобы упросить Порту помиловать мятежников.
    Теперь Андреас Миаолис был самым могущественным человеком на Идре после триумфально вернувшегося на остров Вульгариса. Однако политика не стала его призванием. Море никогда не переставало звать его, суля новые приключения. Вскоре идриоты услышали новые рассказы о его подвигах. В 1811 году французский фрегат перехватил его корабль возле Сардинии и попытался остановить для досмотра. Миаолис ответил пушечным залпом. Последовал бой, который продолжался 2 дня. В результате Миаолис одержал невероятную победу. Французский военный корабль потерял 40 человек убитыми и 75 ранеными и отступил. На греческом корабле был убит всего лишь 1 человек.
    К 1816 году Миаолис преуспел в коммерции и являлся владельцем уже 3 собственных кораблей. Он провел спокойных 5 лет, ведя жизнь уважаемого семейного человека в обществе шестерых сыновей (все они потом стали офицерами греческого флота) и единственной дочери. Теперь мало кто помнил фамилию Вокос, и никто ее не произносил. Бывшее прозвище Миаолис превратилось в фамилию солидного человека.
    Сегодня большинство историков соглашаются с тем, что греческая революция 1821 — 29 годов завершилась успешно только потому, что греческие корабли доминировали в Эгейском море. Турецкие береговые крепости, даже окруженные греческими войсками, все равно могли использоваться в качестве оперативных баз, особенно если туда морем перебрасывали подкрепления. Точно так же силы революционеров, отрезанные на суше турецкими войсками, могли получать снабжение морем на дружественных кораблях. Греки были просто обязаны сохранить контроль над морскими путями, если хотели защитить от вторжения свои острова. Если будут потеряны передовые базы на островах, уже ничто не сможет остановить переброску по морю оттоманских войск из Константинополя на Пелопонесс, являвшийся колыбелью революции.
    В 1820 году практически весь греческий торговый флот принадлежал жителям трех островов: Идры, Спеце и Псары. Первые 2 расположены у восточного побережья Пелопонесса и являлись естественным прикрытием побережья материковой Греции. Остров Псара лежал у берегов Малой Азии. Такое положение делало его важной передовой базой. Кроме того, остров являлся естественным барьером на турецких коммуникациях, связывающих Константинополь и южные порты Империи.
    Революция началась 25 марта 1821 года. Спеце и Псара первыми предоставили свои корабли в распоряжение революционеров. Они перебрасывали революционеров в прибрежные города и деревни, атаковали турецкие суда. Дворянство Идры совсем не желало терять дарованные ему Портой привилегии, и потому не рвалось следовать примеру двух восставших островов. Но простые идриоты думали иначе. В апреле 1821 года они восстали против своих правителей и вынудили их присоединиться к общегреческому восстанию. Поддержка высших слоев населения была важна, так как они обладали деньгами, необходимыми для финансирования вооруженной борьбы.
    Вскоре греки создали так называемый Флот Трех Островов, численность которого достигала 60–80 кораблей водоизмещением около 200 тонн каждое. Его действиями руководили правители Идры, Псары и Спеце, и потому добиться согласованного решения было каждый раз очень трудно. Кроме того, острова оставили за собой право использовать свои эскадры независимо, в результате чего часть греческого флота могла в разгар боя бежать из-за личной неприязни командиров, несогласия и сепаратистских настроений. Но, как правило, все подобные разногласия уходили в сторону, когда опасность становилась реальной.[26]
    Миаолису уже исполнился 51 год, что по тем временам было солидным возрастом. Умудренный годами, он не слишком верил, что маленькие греческие корабли с враждующими между собой экипажами сумеют захватить господство в Эгейском море. Сначала он хотел только следить за развитием событий. Греки одержали первые победы, экипажи нескольких кораблей, не получая обещанного жалования, взбунтовались… Лишь вмешательство губернатора Идры Лазароса Кондоуриотиса наконец убедило его присоединиться к революционерам. Содержание долгой беседы, которая состоялась между этими двумя замечательными людьми, осталось неизвестным, но после этой встречи отношение Миаолиса к революции радикально изменилось. Прежде всего он предложил использовать его 3 корабля в составе греческого флота, и сам связал свою судьбу с революционной борьбой. Чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, он прекратил пить вино. С его стороны это был очень серьезный пример самоограничения, так как любовь Миаолиса к спиртному была общеизвестна. Сначала он был лишь одним из адмиралов Идры, потом стал первым адмиралом острова и, наконец, — всего греческого флота. С того момента, как Миаолис примкнул к революционерам, его биография становится летописью морской войны. С 1822 по 1827 год он не пропустил ни одной кампании.
    Импровизированный греческий флот значительно уступал турецкому. Против переоборудованных торговых судов Оттоманская империя могла выставить 17 линейных кораблей, вооруженных 80 — 100 орудиями, плюс многочисленные фрегаты и более мелкие корабли. Более того, позднее турецкий флот был усилен малыми кораблями из состава египетского и тунисского флотов. Начиная с 1824 года, ему были приданы несколько египетских линейных кораблей. В результате грекам пришлось иметь дело с двумя флотами, один базировался на севере в Константинополе, второй — на юге в Александрии. Греческие корабли превосходили своих противников в скорости, маневренности, мореходных качествах, их моряки лучше знали местные воды. Однако тихоходные турецкие линейные корабли и фрегаты были вооружены 64-фн орудиями, а сами были неуязвимы для бывших торговых суденышек, вооруженных 18-фн орудиями.
    Миаолис сумел преодолеть слабости своего флота путем использования оружия, которое решило исход войны на море, — брандеров. Хотя брандеры участвовали во всех войнах эпохи парусных флотов, ни разу они не использовались так часто и с таким эффектом. Миаолис редко проводил операции без участия брандеров. В течение всей войны он совершенствовал и развивал тактику действий брандеров и в конце концов превратил это устаревшее оружие в настоящий бич турецкого флота.
    Сначала брандеры использовались против кораблей, стоящих на якоре. Хотя метод атаки был предельно прост, он требовал от экипажа быстрых и слаженных действий. Экипаж должен был подвести брандер к борту корабля, который намеревался уничтожить, перед тем как спастись на шлюпке, которую брандер вел на буксире специально для этой цели. Угроза подобных атак вынудила турецкий флот отказаться от использования баз в Эгейском море, насколько это было возможно. Турки могли оставаться в порту лишь минимальное время, необходимое для ремонта и пополнения запасов. Но это вело к страшному утомлению экипажей.
    Впоследствии брандеры начали использоваться и в открытом море. В наступательных боях они подходили к противнику под прикрытием густых облаков порохового дыма, выходя из них в последний момент, чтобы выбрать себе цель. Но их использование приносило успех и в оборонительных боях, особенно когда греческие эскадры были заперты противником в какой-нибудь бухте. Извергая пламя, брандеры бросались навстречу противнику. Один их вид обычно заставлял турок терять решительность, так как огонь был самым страшным врагом деревянных кораблей. Как правило, корабль, который атаковали брандеры, предпочитал отойти.
    Миаолис пишет: «Чтобы уничтожить фрегат, следовало направить 2 брандера, по одному с каждого борта атакованного корабля. Если использовать один брандер, то фрегат мог с помощью простого маневра уйти от опасности». К такому заключению Миаолис пришел на основании долгого опыта. Очевидно, что использование такой тактики требовало от экипажей высокой морской выучки, не говоря уже об исключительной отваге. Им приходилось идти в атаку под огнем орудий врага, но это была еще не самая страшная опасность. Фактически моряки плыли на бомбе, готовой взорваться в любой момент, так как буквально каждая деталь их корабля, включая мачты, была покрыта горючими веществами. По этой причине Миаолис предпочитал лично подбирать экипажи брандеров.
    Историкам известны 39 успешных атак брандеров против оттоманского флота за годы революции. Еще 19 атак успехом не увенчались. Константинос Канарис, уроженец Псары, лично провел 4 успешных операции. Миаолис завербовал его на службу в эскадру Идры, несмотря на то, что идриоты не доверяли чужакам. В июне 1822 года, через месяц после того как турки устроили резню на Хиосе, Канарис сумел уничтожить флагманский корабль турецкого флота. Англичанин Томас Гордон, который служил генералом в греческой армии, называет эту атаку одним из самых выдающихся подвигов в военной истории. Но, справедливости ради, следует сказать, что план операции составил Миаолис, а Канарис лишь выполнил его, проявив исключительную отвагу.
    Миаолис проявил себя жестким и волевым командиром, исповедующим агрессивную тактику. Командовать флотом, составленным из множества частных судов, принадлежащих людям, всегда и во всем искавшим денежную выгоду, уже само по себе было подвигом. Своей непоколебимой волей и личным героизмом Миаолис сумел подчинить недисциплинированные экипажи, хотя они, как это было принято на греческих торговых судах, хотели иметь право голоса при принятии важных решений. Когда члены его экипажа потребовали выйти из тяжелого боя, Миаолис навел на матросов пистолет и крикнул: «За свои дела я отвечаю только перед богом!» В другом случае, увидев, что моряки молят Пресвятую Деву о спасении, он раздраженно крикнул: «Если бы я был Девой Марией, я бы утопил вас всех, поганые трусы!»
    Летом 1822 года, по мнению всей Европы, у греческой революции осталось немного шансов дотянуть до осени. Порта не делала секрета из своего намерения раздавить мятежников, начав с баз греческого флота. В море вышел турецкий флот из 94 кораблей под командованием Мохаммеда-Али. Он должен был разгромить Идру и Спеце и доставить продовольствие в турецкую крепость Навплия на Пелопонессе, гарнизон которой начал голодать.
    Если подготовка подобной операции для турок не представляла особых сложностей, этого нельзя сказать о греках. Попытка организовать сопротивление натолкнулась на массу проблем. Ни Центральный революционный совет — временное греческое правительство, ни его сторонники не были готовы пойти на расходы, которых требовала ситуация. Миаолис, который был назначен командиром греческой эскадры, с горечью писал: «Хотя у нас числились 50 кораблей <разногласия были настолько велики>, что ни разу мы не сумели собрать их все. Иногда мы имели 5 кораблей, иногда 10–20, а временами только 3…»
    Тем временем оттоманский флот подошел к заливу Навплия. Это известие породило волну страхов. Многие жители острова Спеце, ожидавшие резни, бежали на Идру. Однако Миаолис планировал отразить нападение, как это сделал более 2000 лет назад другой греческий флотоводец Фемистокл, который сумел уничтожить гораздо более сильный персидский флот. Он намеревался завлечь противника в узкие проливы, где более многочисленный флот потеряет свободу маневра. Миаолис имел 16 брандеров и 56 различных кораблей, лучшие из которых расположились в проливе между Спеце и полуостровом Пелопонесс. Находясь там, они могли прикрыть любой пункт, который турки могли избрать для высадки десанта. Находившаяся немного восточнее другая греческая эскадра получила приказ отходить к проливам, как только появятся вражеские корабли. Она должна была увлечь их за собой, чтобы в узостях турок смогли атаковать греческие брандеры. Наконец третья эскадра получила приказ ожидать в заливе Навплия. Она должна была завершить окружение турецких кораблей, когда те прорвутся вглубь бухты.
    Миаолис предусмотрительно разработал и более сложный план на случай, если турки будут двигаться несколькими отрядами. В этом случае часть греческих кораблей, стоявших между Спеце и Пелопонессом, должна была немедленно выдвинуться вперед и постараться окружить врага.
    8 сентября оттоманский флот пошел прямо на греческую центральную эскадру, ожидавшую севернее Спеце. Восточная эскадра не смогла отойти в проливы из-за мертвого штиля. Поэтому бой начался в не лучших для греков условиях. После шести часов ожесточенной канонады турки отошли. Греки подожгли 2 своих брандера, но вреда противнику не причинили. Через 2 дня турки совершили новую попытку. На сей раз они пошли прямо в бухту. Эскадра Миаолиса следовала за ними буквально по пятам, чтобы окружить турецкие корабли, как только они войдут во внутреннюю часть бухты. Остальные корабли центральной эскадры получили приказ атаковать турецкие подкрепления, если они попытаются прийти на помощь главным силам флота. Однако турки сообразили, что их завлекают в ловушку, повернули на обратный курс и ушли прочь, так и не доставив снабжение осажденному гарнизону.
    13 сентября турецкий флот совершил третью попытку прорваться в бухту. Один бриг вместе со всем экипажем был уничтожен греческим брандером, и весь турецкий флот охватила паника. Это убедило Мохаммеда-Али, что ему лучше вернуться в Константинополь. Канарис использовал предоставленную ему возможность, атаковал отходящий флот и уничтожил турецкий корвет. В Константинополе султан приказал отрубить голову турецкому вице-адмиралу. Зато Миаолиса население острова встретило как героя. Идриоты имели все основания веселиться. Если бы Идра и Спеце были захвачены турками, революция могла погибнуть.
    После ухода оттоманского флота истощенные защитники Навплии сдались грекам. Учитывая последствия этих побед на суше и на море, многие историки считают бой в заливе Навплия самым крупным вкладом Миаолиса в общее дело греков.
    Однако они не сумели использовать собственные успехи. Центральный революционный совет продолжали раздирать склоки между упрямыми и недальновидными политиканами. Но в это время у турок хватало собственных проблем. На верфях Константинополя вспыхнул ужасный пожар, который привел к крупным разрушениям и сорвал все приготовления к высадке на материковую Грецию. Последствия этой катастрофы удалось преодолеть путем вербовки иностранных моряков и модернизации флота. Старые тихоходные корабли заменялись более современными быстроходными. На помощь султану пришли Алжир, Египет и Триполи, прислав большое число отличных кораблей и опытных экипажей. Оттоманский флот получил нового адмирала — Хозрева-пашу, который оставил дипломатическое поприще. В 1823 году он сначала обеспечил припасами турецкие форты на Пелопонессе, а потом начал крейсерство в Эгейском море, избегая встреч с греческим флотом. Он постарался внушить страх жителям различных островов, и часть из них предпочла заявить о своей верности Оттоманской империи.
    Так как положение стало критическим, революционеры должны были действовать быстро и эффективно. Но это было легче сказать, чем сделать. После долгих проволочек и лишь с большим трудом на Спеце удалось подготовить к плаванию 10 кораблей. Зато попытка укомплектовать экипажами 14 кораблей на Идре провалилась. Жители острова совсем не собирались бросать прибыльную работу на берегу и на торговых судах. За свои услуги они заломили такую цену, которую революционный совет просто не мог заплатить.
    Когда выяснилось, что долгие переговоры ни к чему не приводят, Миаолис решил вмешаться лично. Хотя он страдал от жестокого приступа ревматизма, он приказал доставить себя в порт на носилках. Вид отважного человека, который превозмогает тяжелую болезнь ради борьбы за независимость, не мог не тронуть сердца моряков. Не тратя времени, корабли Идры вышли в море.
    Последовавший бой не принес успеха ни одной из сторон, и турецкий флот вернулся в Константинополь. Но в это время греческий флот раскололи новые распри. Миаолис обвинил командиров эскадры Спеце в неповиновении и отказался выдать экипажам с Псары их долю трофеев, захваченных в бою, в котором они практически не принимали участия. Это привело к новым спорам. Тогда Миаолис приказал сжечь все захваченные корабли, так как попытка раздела добычи вызвала бы очередные склоки.
    В результате весь 1824 год прошел в распрях между революционерами. Миаолис организовал морскую блокаду Навплии, чтобы изолировать своих политических противников. Дважды он даже приказал открыть огонь по берегу. К счастью, вскоре революционеры сумели восстановить какое-то подобие порядка.
    Пока греки пытались решить свои внутренние проблемы, султан Махмуд II искал способ погасить революционное пламя во взбунтовавшейся провинции. Наконец он обратился к Мохаммеду-Али, фактически независимому правителю Египта. Султан пообещал ему за помощь в подавлении восстания отдать Пелопонесс и Крит. Мохаммед-Али имел крупный флот, который построили ему европейцы. Он понимал, что для подавления греческой революции достаточно будет просто захватить контроль над морем. Капитан 1 ранга Друо, благоволивший к туркам командир французской Левантийской эскадры, помог составить план кампании. Этот план предусматривал захват греческих островов, растянувшихся дугой вдоль побережья Малой Азии. Это позволило бы обезопасить морские коммуникации между Турцией, Египтом и Сирией. Следующим шагом Мохаммеда-Али должен был стать сбор десантной эскадры на Крите для высадки на юге Пелопонесса.
    Как только план был готов, турки приступили к его реализации. Первый удар этим же летом они обрушили на острова Касос и Псара, где находились крупные базы греческого флота. Их жители испытали на себе всю мощь гнева султана. Турки проявили неслыханную жестокость. Когда рассеялся дым пожарищ, грекам осталось лишь оплакивать 20000 вырезанных островитян. Обе передовые базы были потеряны.
    Несмотря на эти ужасные события, греки не потеряли мужества. 15 июля Миаолис прибыл на Псару с флотом из 60 кораблей и в ходе 5-часовой битвы уничтожил вражескую эскадру из 25 кораблей, стоявшую на якорях. Потом он разгромил береговые батареи и приказал перебить 2000 пленных турок в отместку за опустошение Псары.
    Воодушевленный этой победой, Миаолис проследовал к острову Митилини, где базировались главные силы турецкого флота. Однако он не учел, что внутренние противоречия продолжают разъедать силы греков. В результате, пока его флот крейсировал вокруг Митилини в поисках противника, Миаолис неожиданно обнаружил, что сам потерял много кораблей. Они просто дезертировали, даже не удосужившись сообщить адмиралу о своем уходе. Поняв, что с оставшимися в его распоряжении силами будет не слишком разумно искать встречи с турками, Миаолис вернулся на Идру.
    Видя угрозу неизбежного объединения турецкого и египетского флотов, Идра и Спеце начали лихорадочную подготовку к ее отражению. К счастью, англичане дали революционерам заем, который позволил финансировать подготовку флота этими островами. Катастрофа на Псаре и Касосе ясно показала размеры грозящей опасности. Поэтому у Идры и Спеце не оставалось иного выбора, как поручить Миаолису создание греческого флота, который сможет противостоять туркам и египтянам.
    Миаолис был убежден, что противника следует перехватить как можно дальше от Пелопонесса. Он оправдывал такой метод действий тем, что, если греческие силы и потерпят поражение, они нанесут противнику такие потери, что он будет вынужден отойти, чтобы привести свой флот в порядок перед дальнейшими операциями. Кроме того, отряды партизан на берегу все еще представляли серьезную угрозу для любого турецкого десанта. Эти задержки дадут революционерам время собрать свои силы.
    Первым распоряжением Миаолиса в качестве адмирала объединенного флота была отправка эскадры из 22 кораблей под командованием своего друга, уроженца Идры адмирала Георгиса Сактуриса для защиты острова Самос от вторжения. Греческий флот уже собрал достаточные силы, чтобы встретить египетский флот, который готовился выйти из Галикарнасса, расположенного на побережье Малой Азии.
    Первую победу греки одержали 5 августа 1824 года, когда эскадра Сактуриса атаковала турецкий флот у острова Самос. 3 турецких корабля были взорваны 6 греческими брандерами, погибли 2000 вражеских моряков. Ярость турецкого адмирала была столь велика, что он приказал отрубить головы своему вице-адмиралу и командиру фрегата. После этого он спешно отправился в Галикарнасс на соединение с египетским флотом, преследуемый Сактурисом.
    Миаолис направился туда же и встретился с Сактурисом возле Галикарнасса. С 17 по 29 августа греки сумели собрать 70 кораблей, вооруженных 800 орудиями. Общая численность экипажей равнялась 5000 человек. Кроме того, Миаолис имел несколько брандеров. Турецко-египетский флот имел в общей сложности 133 корабля: 3 линейных корабля, 16 фрегатов, 14 корветов, 70 бригов и большое число мелких судов. Турки располагали 2500 орудиями, численность экипажей равнялась 9500 человек. Кроме того, они имели 150 транспортов, на которых размещались 16900 солдат и 150 орудий.
    Во время военного совета греки одобрили предложение Миаолиса немедленно атаковать противника в Галикарнасской бухте. Там находилось множество вражеских кораблей, и при попытке спешно сняться с якоря и поднять паруса им будет очень трудно избежать столкновений. Сначала действия греков успеха не имели. 25 августа они подожгли 6 брандеров, но ничего не добились из-за неблагоприятного направления ветра. Ночью бой ненадолго прекратился, так как Миаолис отошел в бухту Геронтас, чтобы прикрыть подходы к Самосу. Он был готов вмешаться, если противник попытается высадиться на остров. Но среди греков снова начались раздоры, несмотря на критическую ситуацию. Несколько греческих эскадр отделились от флота Миаолиса и подошли ближе к Самосу, другие предпочли ждать, отойдя к западу.
    29 августа вражеский флот перешел в наступление. Турки пошли на запад, чтобы атаковать рассеявшиеся греческие корабли, а египтяне пошли прямо на флот Миаолиса. Рассредоточенные силы делали положение греков сложным. Вдобавок почти полный штиль сделал его еще более трудным, так как практически лишил Миаолиса возможности реагировать на действия противника. Однако он проявил обычную изобретательность и приказал спустить корабельные шлюпки, чтобы буксировать свои корабли. Миаолис решил двигаться на помощь отделившимся отрядам, которые находились в 15 милях от него.
    Тем временем турки и египтяне открыли огонь, мешая Миаолису соединить свои разбросанные корабли. У греков оставалась последняя надежда — брандеры. Как только первые слабые порывы ветра подняли мелкую рябь на зеркально гладкой поверхности Эгейского моря, Миаолис отдал несколько приказов, ставших историческими:
    «Приготовиться атаковать противника, и когда я сделаю вам сигнал, двигайтесь вперед. С божьей помощью сделайте все возможное, чтобы сцепиться с вражескими судами».
    «Идите и сцепитесь с вражескими бортами. При выполнении приказа проявите все свое мужество».
    «Смело атакуйте, и я подберу вас потом».
    4 брандера сумели сжечь турецкий бриг и отогнали турок к египтянам, что дало наконец возможность греческим отрядам соединиться. Однако противник имел преимущество, так как находился на ветре. Орудия буквально раскалились докрасна, ведя непрерывный огонь, в воздухе плыл густой пороховой дым. Миаолис скомандовал своим брандерам общую атаку. 5 из них прорвали вражескую линию и взорвали тунисский фрегат с 1300 матросами и солдатами на борту. Так закончился бой, о котором известный французский морской историк адмирал Жюрьен де ля Гравьер писал: «На страницах морской истории можно найти очень мало столь же интересных эпизодов».
    Уход противника из бухты Геронтас не означал окончания кампании. Последовало еще несколько столкновений вокруг Самоса и Хиоса. Канарис руководил действиями брандеров и сумел сжечь египетский фрегат и 3 мелких корабля. Эти новые потери вынудили Хозрева-пашу вернуться в Константинополь. Командующий египетским флотом Ибрагим-паша вернулся в Галикарнасс. После этого Ибрагим решил воспользоваться советом французского капитана 1 ранга Друо и вскоре подготовился к отплытию на Крит. Там он мог более спокойно готовиться к высадке на юге Пелопонесса.
    Однако Миаолис после своей победы не стал почивать на лаврах, а немедленно направился на Крит. Его маленькая, но грозная эскадра сумела добиться ощутимого успеха, отбив у египтян прибрежный город Кания. Ночная атака против египетского флота у Гераклиона (1–2 ноября 1824 года) была настолько эффективна, что Ибрагим был вынужден поднять сигнал: «Приготовиться поднять паруса, чтобы спастись». Это было не удивительно, так как 20 египетских кораблей были уничтожены, а остальные разбежались кто куда — на Родос, Скарпанто, в Александрию. Последствия для капитанов Ибрагима оказались жуткими. Гнев командующего, вызванный новым поражением, был страшен. 10 капитанов из 15 были разжалованы и казнены. Остатки египетской эскадры были отведены для переформирования и подготовки новой экспедиции на Крит.
    Миаолис разгадал замыслы врага и ждал развития событий, находясь в Критском море. Он использовал передышку, чтобы переговорить с утомленными экипажами. Он призывал людей сохранять терпение и веру, иногда жестоко ругая кого-то, иногда разговаривая мягко и ласково. Если даже не вспоминать недавнюю вспышку неповиновения, греческому адмиралу все еще приходилось бороться с последствиями разногласий среди руководства революционеров. Совет просто не желал его слушать, когда он требовал новые брандеры и деньги для продолжения борьбы. Вопиющее отсутствие согласия в правительстве в очередной раз вынудило Миаолиса вернуться на Идру, предоставив египтянам свободу действий. Ибрагим не замедлил ею воспользоваться и высадился на Крит. Отсюда до материковой Греции было всего 80 миль, преодолеть которые не составило труда. 24 февраля 1825 года первые египетские солдаты высадились на берег южного Пелопонесса. Греческое правительство было застигнуто врасплох. Охваченное паникой, оно спешно попыталось найти деньги на новую кампанию, руководить которой должен был Миаолис. А кто же еще?
    Верный своей привычке атаковать, Миаолис попытался напасть на египетскую базу на Крите, но сильный ветер расстроил его планы. На сей раз удача была на стороне противника. Только 30 апреля Миаолис сумел нанести первый удар. 6 греческих брандеров атаковали египетскую эскадру в маленьком пелопонесском порту Метони. С чудовищной скоростью пламя перекидывалось с одного корабля на другой, пожрав 2 фрегата, 4 корвета, 6 бригов и от 13 до 20 транспортов. Вдобавок на берегу взорвались несколько складов, еще больше увеличив потери египтян.
    К несчастью, нехватка брандеров и десантных судов помешала Миаолису развить свой успех. Более того, вышедший из Дарданелл турецкий флот вынудил греков разделиться на 2 эскадры. Одна направилась на север, вторая осталась на юге. Эти события заставили Миаолиса опасаться за судьбу революции. Огромная загруженность делами не позволила ему насладиться праздником, который устроили в его честь благодарные идриоты после боя в Метони. Миаолис был полностью поглощен драмой, разыгрывавшейся в Миссолонги.
    Миссолонги был маленьким живописным городом, построенном на берегу бухты. Он стал центром сопротивления туркам в материковой Греции. Город был окружен с моря и суши огромными силами турок, но его защитники вписали славную страницу в историю Греции. В городе начался голод, однако его жители предпочли есть кошек, собак и других животных, чтобы не сдаться.
    Миаолис был полон решимости не бросать жителей Миссолонги на произвол судьбы. Он собрал эскадру из 40 или 50 судов с боеприпасами и продовольствием, которые были так нужны в городе. 22 июля 1825 года он дал бой турецкой эскадре из 56 кораблей, в том числе 8 фрегатов, которая блокировала Миссолонги. Миаолис не пытался нанести противнику потери, он хотел отвлечь его от бухты, что позволило бы транспортам со снабжением прорваться в Миссолонги. Усмирив свой пылкий нрав, умелыми маневрами Миаолис увлек противника за собой, и 5 кораблей проскочили в город. После этого не приходится удивляться, что благодарные жители называли бастионы и батареи в честь греческих адмиралов: Миаолис, Сактурис, Канарис…
    Хотя силы вражеского флота, блокирующего Миссолонги, увеличились со 135 до 145 кораблей, Миаолис решил повторить свою попытку доставить продовольствие и боеприпасы в Миссолонги. В конце января он сумел доставить в город продуктов еще на 2 месяца. Когда в начале апреля он вернулся в третий раз, оказалось, что войска Ибрагима захватили греческие укрепления на входе в бухту и полностью отрезали Миссолонги от моря. Миаолис отправил Центральному революционному совету депешу с требованием прислать суда с малой осадкой, а сам начал разрабатывать план прорыва в бухту. Однако прежде чем адмирал приступил к его выполнению, голод вынудил жителей Миссолонги принять отчаянное решение. В ночь на 22 апреля все жители города, военные и гражданские, попытались прорваться через вражеские линии. К рассвету из них уцелела лишь горстка.
    Падение Миссолонги и распространение влияния турок по всему Пелопонессу поставили под сомнение будущее революции. Однако в то же время крепло по всей Европе движение филэллинов, которых вдохновляла героическая оборона Миссолонги. Все это увеличивало вероятность вмешательства ведущих европейских держав. Займы, выданные английскими банками революционному совету, привели к установлению особенно прочных связей между Греций и Англией. В июне 1825 года вожди революции выпустили прокламацию, выражая желание доверить борьбу за свободу и независимость Греции королю Георгу IV. (Как командующий греческим флотом Миаолис был одним из подписавших эту прокламацию.) Король отклонил это предложение. Впрочем, положение Георга IV тоже было сложным, так как на него давили британские кредиторы, требуя назначить адмирала Джорджа Кохрейна, лорда Дандональда, командующим греческим флотом. Поэтому английский король не дал революционным лидерам возразить, и в феврале 1827 года Кохрейн прибыл в Грецию. Он был назначен главнокомандующим и полностью отвечал за ведение морской войны.
    А что Миаолис? Бывший командующий греческими морскими силами теперь командовал новым фрегатом «Эллас» (2200 тонн), построенным в Соединенных Штатах. Американец, который служил офицером в греческом флоте, рассказывал: «Я лично слышал, как Миаолис говорил, что охотно передаст командование своему отважному союзнику Кохрейну, и что, если это принесет пользу его стране, он сам готов служить даже юнгой».
    Вклад Кохрейна в революционную борьбу не оказал серьезного влияния на ее исход. Под сильнейшим давлением общественного мнения правительства Великобритании и России предложили Оттоманской империи даровать Греции автономию. Султан отказался. Это привело к тому, что в июле 1827 года был заключен союз между Великобританией, Францией и Россией с целью оказать помощь грекам в завоевании независимости. Одновременно в Эгейское море был отправлен объединенный флот под командованием адмирала сэра Эдварда Кодрингтона, «чтобы помешать расширению военных действий». 20 октября флот Кодрингтона вошел в порт Наварин, расположенный на западном побережье Пелопонесса, где стоял на якорях турецко-египетский флот. Внезапно началась стрельба, причем обе стороны обвиняли в этом противника. Началась последняя крупная битва деревянных кораблей. К концу дня оттоманский флот был уничтожен, и независимости Греции больше ничто не угрожало. Вскоре после этого Кохрейн сдал командование греческим флотом и вернулся в Англию.
    Тем временем граф Иоаннис Каподистрия, уроженец острова Корфу, который отличился на русской дипломатической службе, был избран первым правителем Греции. В 1828 году он высадился в Навплии под восторженные крики толпы и взялся за решение труднейшей задачи — формирование правительства раздираемого склоками нового государства. Однако довольно быстро приветственные возгласы сменились недовольным ропотом, когда новый правитель с согласия Национальной ассамблеи временно отменил некоторые статьи конституции. Однако Каподистрия вкладывал всю душу в создание греческого правительства. Обещанная ему помощь держав-протекторов (Британии, Франции и России) оказалась довольно двусмысленной. Так как каждая из этих держав стремилась играть решающую роль в греческих делах, их отношение к Греции менялось от помощи до откровенной вражды и обратно. Каподистрия также столкнулся с ожесточенным сопротивлением местной знати, которая обнаружила, что ее привилегии и власть серьезно ограничены после создания центрального правительства.
    Каподистрия признал решающую роль, которую сыграл Андреас Миаолис в ходе войны за независимость. Отважный идриот получил высшее морское звание, и все его амбиции оказались удовлетворены. Другой знаменитый герой революционных войн, Константинос Канарис, получил точно такие же почести. Многие видели в этом тайные происки Каподистрии, который стремился посеять семена раздора между моряками, так как, объединившись, они представляли собой серьезную политическую силу, которая могла противостоять власти Каподистрии.
    Миаолис почти не интересовался политикой в первые месяцы правления Каподистрии. Он был занят искоренением пиратства в центральной части Эгейского моря. Он поднял флаг на «Элласе» и патрулировал этот район во главе своей эскадры. Его способности были еще раз продемонстрированы с блеском во время стремительной кампании, когда он атаковал базы пиратов и захватил более 80 кораблей. Он внес новый вклад в укрепление молодого государства, когда участвовал в освобождении Хиоса. Его опытные канониры отправили на дно турецкий фрегат. Позднее он установил морскую блокаду Миссолонги, которая вынудила турецкий гарнизон капитулировать. Над прославленным городом снова взвился греческий флаг. Это событие стало последней операцией Миаолиса в ходе войны за независимость. Одновременно оно стало символом окончания 400 лет турецкого ига.
    Наверное вы удивитесь, узнав, что в ходе всей войны Миаолис не потерял ни одного корабля. Один из кораблей Спеце был захвачен турками, когда в сентябре 1821 года во время погони стих ветер. Однако его экипаж успел бежать. В том же году еще один греческий корабль пропал без вести в море. Мы не располагаем точными данными о потерях в личном составе, однако, по оценкам они не превышают 1000 человек убитыми. Совсем иначе обстояло дело у турок. Одни только брандеры Канариса уничтожили 4 крупных оттоманских корабля, на которых погибло более 3000 человек. Во время остальных операций греческих брандеров, а также в различных столкновениях турки и египтяне потеряли в общей сложности более 25000 человек.
    Хотя Греция добилась независимости в 1830 году, Каподистрия обнаружил, что его положение стремительно ухудшается. Франция и Британия негласно поддерживали недовольных его правлением. Местное население некоторых районов изгоняло представителей правительства, что провоцировало месть со стороны людей, сохранивших верность Каподистрии. Начались политические казни.
    В 1831 году остров Идра начал вести себя как государство в государстве, игнорируя распоряжения центрального правительства. Миаолис, уверившись, что политика Каподистрии ведет Грецию к катастрофе, поддержал сепаратистов. Сначала Каподистрия стремился к компромиссу, благородно предложив забыть бунт Идры, если жители острова сохранят верность правительству. Обнаружив, что его призывы к переговорам остаются без ответа, Каподистрия решил показать силу. Он приказал Канарису привести в порядок корабли греческого флота на верфях Пороса и установить блокаду мятежного острова. Однако губернатор Пороса не уследил за Миаолисом. Адмирал прибыл туда во главе двух сотен моряков и захватил все корабли. После этого он просто отправил Канариса назад с пустыми руками.
    Напряжение постепенно нарастало. Оппозиция требовала созыва Национальной ассамблеи, чтобы снять запрет с отмененных статей конституции и ограничить власть Каподистрии. Сам Каподистрия обратился за помощью к командиру русской эскадры в Эгейском море адмиралу Рикорду. Он убедил Рикорда направиться на Порос и подавить мятеж. Рикорд вскоре пришел к заключению, что вести переговоры с Миаолисом бесполезно, и решил применить силу. Тем временем командиры британской и французской эскадр тоже направились к Поросу, чтобы соединиться с русскими. Они тоже осудили мятеж идриотов.
    Встреча между иностранными офицерами и мятежниками не привела к соглашению. Британский и французский командиры решили вернуться в Навплию, чтобы сообщить об этом Каподистрии и попытаться убедить его пойти на компромисс. Рикорд довольно резко обвинил их в разрушении альянса и немедленно направился к Поросу, чтобы атаковать мятежников. Миаолис без колебаний открыл ответный огонь. 2 русских корабля получили серьезные повреждения, их экипажи понесли тяжелые потери. Это вынудило Рикорда отойти.
    Перестрелка Миаолиса с русской эскадрой хотя и была попыткой защититься, тем не менее потрясла очень многих. Это было прямое оскорбление флага одной из держав-протекторов. Рикорд сообщил французскому капитану 1 ранга Вайлану, через которого держал связь с Миаолисом, что намерен снова атаковать Порос. В ответ бесстрашный идриот заявил, что готов уничтожить все корабли на Поросе в случае враждебных действий русской эскадры. И 13 сентября 1831 года он доказал, что это не пустые слова. Он сжег флагман греческого флота, его гордость фрегат «Эллас» и корвет «Идра». Рикорд попытался отомстить, атаковав остров, как и обещал. Миаолис, которому исполнился 61 год, еле спасся. Под сильнейшим огнем русских он на маленьком кораблике добрался до Идры. Там его радостно встретили сограждане, одобрявшие любые поступки адмирала. Но с другой стороны, в своем рапорте Каподистрии Канарис писал: «Миаолис сжег «Эллас» и «Идру». Да будет проклято его имя навсегда».
    Ситуация стремительно ухудшалась. Идра вскоре обнаружила, что находится в тисках блокады, установленной кораблями держав-протекторов. Новый командующий греческим флотом адмирал Канарис предпринял новую попытку договориться с мятежниками. Корабли идриотов проскальзывали сквозь блокаду к берегам Греции. Эмиссары мятежников пытались раздуть пламя недовольства и передавали деньги заговорщикам, намеревавшимся свергнуть правителя.
    Пик кризиса наступил 9 октября 1831 года, когда в Навплии был убит Каподистрия. Единое правительство, которое он пытался создать, немедленно рассыпалось. Появились 2 греческих правительства, которые дружно объявили о своем суверенитете. Партия конституционалистов, к которой принадлежал Миаолис, победила. Когда державы-протекторы выбрали в качестве короля Греции принца Оттона Баварского, Миаолис был включен в состав делегации и направился в Мюнхен, чтобы в августе 1832 года встретиться с новым правителем.
    Верность Миаолиса королю не осталась без вознаграждения. Он получил звание вице-адмирала греческого флота. Все, кто встречался с ним в этот период, описывают спокойного, мягкого человека, чья скромность просто не позволяла ему рассказывать о собственных подвигах в годы революции.
    11 июня 1835 года в возрасте 67 лет тихо скончался Андреас Миаолис, честолюбивый моряк с острова Идра, человек, которому Греция обязана столь многим. Его могила находится на территории морского кадетского корпуса в Афинах, рядом с могилой знаменитого флотоводца древности Фемистокла, победителя в битве при Саламине.

Интродукция III
Эпоха машин на море
(1830–1866)

    Хотя успех брандеров Миаолиса оказался самым эффектным техническим новшеством периода греческой революции, его влияние на эволюцию морской войны было нулевым. Все значение этого конфликта заключалось в том, что совпали два других события: бой у Наварина (последний бой парусных флотов) и появление парохода «Картериа» (первого парохода, участвовавшего в настоящем бою). Этот колесный пароходик водоизмещением 400 тонн был вооружен 8 — 64-фн пушками. Он обязан своим существованием и своей славой капитану Фрэнку Эбни Гастингсу, английскому филэллину и бывшему офицеру Королевского Флота, который 11-летним гардемарином участвовал в Трафальгарском сражении. По рекомендации Гастингса Греческий Революционный Комитет в Лондоне заказал этот пароход, и под его командованием корабль с сентября 1826 по май 1828 года отличился в боях с турками на суше и на море. Но практически все операции парохода закончились после того как Гастингс был смертельно ранен в бою против вражеских береговых батарей. Но к этому времени «Картериа» успел продемонстрировать потенциал паровой машины, самого первого из нововведений Эпохи Машин — бомбические орудия, броня, железные корабли, — которые в течение менее чем 30 лет полностью изменили все военные флоты мира.
    «Картериа» не был первым паровым военным кораблем специальной постройки. Эта честь принадлежит 24-пушечной плавучей батарее, спроектированной во время Англо-американской войны 1812 года блестящим американским инженером Робертом Фултоном для защиты гавани Нью-Йорка от английских атак. Фултон назвал свою батарею «Демологос» (Глас народа). Конструктор умер до завершения постройки, и тогда корабль был переименован в его честь. В отличие от «Картерии», «Фултон» никогда не воевал. Война закончилась раньше, чем он был достроен, но в любом случае англичане отказались от атаки Нью-Йорка. Один из матросов завершил недолгую службу корабля в июне 1829 года, когда принес горящую свечу в пороховой погреб, чтобы разыскать картуз для выстрела вечерней пушки.
    Тем временем 2 бывших гражданских корабля — паром с реки Гудзон и крошечный буксир — вступили в бой следом за «Картерией». Бывший паром «Энтерпрайз» превратился в корабль флота США «Си Галл» и дебютировал в феврале 1824 года захватом торговой шхуны. Он активно участвовал в уничтожении пиратов Вест-Индии. Через несколько месяцев буксир стал ЕВ кораблем «Диана» и во время Первой бирманской войны участвовал в подавлении мятежей туземцев на берегах реки Иравади. Появление этих кораблей совсем не означало вспышки интереса военных моряков к пароходам. Оба были приобретены по личной инициативе офицеров — коммодора Дэвида Портера и капитана Фредерика Марриэта соответственно. Они угадали огромную ценность таких мелкосидящих кораблей, способных самостоятельно маневрировать, в совершенно конкретных кампаниях. Карьера этих небольших пароходиков завершилась с окончанием боевых действий. В следующем десятилетии Королевский Флот приобрел несколько вспомогательных пароходов — буксиров, драг и тому подобных, даже вооружив некоторые из них. Французский флот в 1829 году спустил на воду авизо «Сфинкс», но пока еще не появился ни один крупный военный корабль с паровой машиной.
    А между тем прошло уже 29 лет с того момента, как Уильям Саймингтон построил первый пароход, имевший практическое применение — колесный буксир «Шарлотта Дандас». По всему миру уже работали буквально тысячи гражданских пароходов, и отсутствие интереса военных флотов к паровым машинам приписывали обычному консерватизму моряков. В этом практически никто не сомневался. Когда всю жизнь служишь на корабле, который могут утопить, как-то невольно отдаешь предпочтение проверенным вещам.
    Впрочем, военные моряки имели вполне законные причины, тактические и технологические, не спешить с использованием паровых машин. Тактически потому, что океанские пароходы имели огромные бортов