Скачать fb2
Меридон, или Сны о другой жизни

Меридон, или Сны о другой жизни

Аннотация

    Молодой цыганке Меридон часто снятся непонятные сны, в которых она видит себя владелицей богатого поместья. Она мечтает о лучшей жизни для себя и своей любимой сестры Данди. Спасаясь от бедности, девушки присоединяются к бродячему цирку, где Меридон ухаживает за лошадьми, а Данди работает на трапеции под куполом, постоянно рискуя жизнью. Меридон твердо решает спасти их обеих от опасностей и нужды. Но красивая и безрассудная Данди желает получить все сразу и быстро…


Филиппа Грегори «Меридон, или Сны о другой жизни»

    Эта земля Вайдекра ранее принадлежала Тайкам и людям, жившим на ней, но была силой отнята у них Лe Сэями в 1067 году и в течение семисот лет переходила по наследству от отца к сыну. Мужская линия пресеклась, и в 1776 году дом был уничтожен пожаром. Тогда порядок наследования был изменен так, чтобы поместьем владела дочь сквайра вместе со своим двоюродным братом. После их смерти наследников не осталось, род прервался, и их имя было забыто. И теперь в Экре помнят только ту женщину, избранное дитя, которая заставляла землю плодоносить.

ГЛАВА 1

    — Это не моя жизнь, — сказала я себе, даже не успев открыть глаза.
    Это был мой утренний ритуал, который должен был защитить меня от грязи и зловония, драк и шума наступавшего дня. И сохранить для меня тот замечательный зеленый сад, который мне снился и названия которого я не знала. Я звала его Вайд.
    — Это не моя жизнь, — повторила я, глядя заспанными глазами в тусклый сумрак раннего утра сквозь тусклое же окно.
    Потом я перевела взгляд на мокрый, вечно протекающий потолок фургона, в котором мы жили. После этого я взглянула на соседнюю койку, чтобы проверить, проснулась ли уже Данди.
    Данди, моей сестре-двойняшке, тоже было пятнадцать лет, и она выглядела такой же грязной, как я сама. Моя любимая сестра была лентяйкой, лгуньей и воровкой.
    Ее глаза, темные как ежевика, блеснули в сумраке фургона.
    — Это не моя жизнь, — прошептала я, прощаясь с миром, который исчезал при моем пробуждении, соприкасаясь с действительностью. И обернулась к Данди: — Встаем?
    — Ты видела его во сне, Сара? — тихо обратилась ко мне Данди, называя меня тайным, магическим именем, которое пришло ко мне из снов.
    — Да.
    Я отвернулась к грязной стене и постаралась забыть Вайд, забыть мое имя Сара, которым никто не называл меня здесь. Все смеялись надо мной и звали меня только Меридон.
    — Что тебе снилось? — продолжала расспрашивать Данди.
    Она не была жестока, она была только любопытна.
    — Мне приснилось, будто мой отец, высокий светловолосый человек, поднял меня и посадил в седло впереди себя. И я скакала на большой лошади, сначала по аллее, ведущей от дома, потом мимо полей. Дорога стала уходить все выше, и, когда мы достигли вершины холма, отец остановил лошадь и мы обернулись. Тут я увидела дом, чудесный квадратный дом из желтого камня. Сверху он казался маленьким, будто игрушечным.
    — Рассказывай дальше, — попросила Данди.
    — Заткнитесь вы там, — раздался хриплый голос из глубины фургона. — Еще ночь.
    — Уже нет, — немедленно ввязалась я в спор.
    Лохматая черная голова моего отца приподнялась с койки, и его опухшие глаза хмуро уставились на меня.
    — Я сейчас выпорю тебя, — пригрозил он, не тратя лишних слов. — Спите немедленно.
    Я промолчала. Данди выждала несколько минут и прошептала так тихо, чтобы отец, чья голова уже нырнула в ворох грязных одеял, не услышал нас:
    — А что потом?
    — Мы поскакали домой. — Я сощурила глаза, пытаясь воскресить в памяти образ лошади, скачущей под тенистой аркой высоченных буков и несущей на своей спине двух всадников. — Потом отец позволил мне править самой.
    Данди кивнула, но она не была покорена этим образом. Лошади были частью нашей жизни с тех пор, как нас отняли от груди. Я же не находила слов, чтобы передать восторг, какой охватил меня во сне.
    — Он учил меня скакать верхом, — тихо произнесла я, и мое горло сжалось. — Он любил меня. Да-да, я слышала это по его голосу. Это был мой отец, но он действительно любил меня, — жалобно продолжала я.
    — Дальше, — нетерпеливо попросила Данди.
    — Я проснулась, — ответила я. — И все.
    — А ты не видела дом, твои платья и еду? — разочарованно протянула она.
    — Нет, — подумав, ответила я. — В этот раз нет.
    — О, — сказала Данди и притихла. — Как бы я хотела видеть такие же сны!
    Угрожающий кашель раздался с нижней койки, и мы заговорили еще тише.
    — Ты увидишь этот дом в действительности, — пообещала я. — Это же реальное место, оно в самом деле где-то есть. Мы обе туда когда-нибудь попадем.
    — Вайд, — повторила она. — Смешное название.
    — Это не полное название, — объяснила я. — Там есть еще какой-то слог, я не могу расслышать какой. Но где-то такое место в самом деле существует. И моя жизнь будет проходить там.
    Я улеглась на спину и уставилась на грязный потолок, стараясь забыть о хриплом голосе отца, о запахе застоявшейся мочи и о кислой духоте небольшого фургона с закрытыми окнами, в котором спали четверо человек.
    — Во всяком случае, я должна там побывать, — повторила я себе.
    У меня были три маленькие радости, делавшие сносной жизнь беззащитного цыганского ребенка с отцом, который ничуть не заботился о своем потомстве, и с мачехой, которая заботилась о нем еще меньше. Первой из них была Данди, моя двойняшка, с которой мы были тем не менее ничуть не похожи. Второй — лошади, которых мы дрессировали и затем продавали. И третьей — сны о Вайде.
    Если бы не Данди, мне кажется, я бы уже давно сбежала отсюда. И к нынешнему жаркому лету 1805 года, когда мне исполнилось пятнадцать, меня бы уже давно здесь не было.
    К лету, когда я впервые восстала против отца.
    В тот день мы должны были дрессировать пони для езды под дамским седлом. Я считала, что лошадь еще не готова к этому, а отец настаивал на своем. Всякий увидел бы, что лошадь совсем еще не объезженная. Но отец поставил ее на корду два или три раза, она пошла хорошо, и он велел мне начать ее объезжать. Данди он не мог приказать это. Она просто улыбнулась бы одной из своих дразнящих медленных улыбок и сбежала бы на целый день, засунув мимоходом в карман корку черствого хлеба и кусок заплесневелого сыра. Но домой она вернулась бы с тушкой украденного цыпленка, и это спасло бы ее от битья.
    Поэтому мне было приказано скакать на этом пони, слишком молодом для дрессировки и слишком пугливом для седла.
    — Он совсем не готов, — попробовала я настоять на своем.
    — Готов, — отрезал отец. — Садись.
    Я внимательно посмотрела на отца. Вчера он страшно напился, и его сегодняшняя бледность и красные веки свидетельствовали о том, что у него нет никакой охоты стоять под полуденным солнцем с игривым пони на поводу.
    — Давай я потренирую его, — предложила я.
    — Ты будешь скакать на нем, — оборвал он меня. — И не учи меня, сучка.
    — К чему такая спешка? — поинтересовалась я, на всякий случай отступая от него подальше.
    — У меня есть для него покупатель, — последовал ответ. — Один фермер хочет купить его для своей дочери. Но он должен быть готов к следующей неделе.
    — Ну так я и приготовлю его к следующей неделе, — опять предложила я, — а сегодня повожу его на корде.
    Отец искоса взглянул на меня и позвал: «Займа!» При этом крике из фургона выскочила моя мачеха и выжидающе остановилась.
    — Иди подержи ее! — сказал он мне, кивнув на лошадь. — Я хочу воды.
    И он пошел к телеге. Я как дура стояла и ждала, пока он пройдет мимо меня. Но, едва поравнявшись со мной, он резко бросился на меня и заломил мне руку за спину с такой силой, что я даже услышала, как затрещала кость.
    — Немедленно садись на пони, — прошипел он мне в ухо, — или я так выпорю тебя, что ты не сможешь сидеть ни на нем, ни на чем другом целую неделю.
    Я попробовала вырваться, но безрезультатно. Моя мачеха стояла, ковыряя в зубах и наблюдая эту сцену. Она никогда не вступалась за меня, беспокоясь только о себе, чтобы мои крики не разбудили ее собственного ребенка.
    — Ладно, сяду. — Я посмотрела на отца взглядом таким же каменным, как и у него. — Но он тут же сбросит меня. Я опять сяду, и он опять сбросит. Мы так ничего не добьемся. Если б у тебя в голове было столько мозгов, сколько в желудке пива, ты бы понял это.
    Прежде я никогда не разговаривала с ним так. От страха у меня даже заболел живот. Отец не сводил с меня глаз.
    — Садись на лошадь, — повторил он.
    Ничего не изменилось.
    Он подвел ко мне пони, я выждала мгновение и прыгнула в седло. Едва почувствовав мою тяжесть, бедная лошадка взбрыкнула, как коза, и замерла, дрожа. Затем, будто поняв, что ее свободе пришел конец, она встала на дыбы, вырвав поводья из рук отца. Этот дурак, конечно, выпустил их, и теперь пони была предоставлена полная свобода. Я скрючилась на его спине, вцепившись в гриву мертвой хваткой, а он принялся скакать, то наклоняя голову вниз и вскидывая задние ноги, то становясь на дыбы и колотя воздух передними копытами, в попытках избавиться от меня. Мне ничего не оставалось, кроме как держаться за гриву пони и надеяться, что отец сумеет схватить поводья и придержать его, пока я не слезу. Я видела, что отец уже приближается к этому норовистому животному, но тут пони резко отпрыгнул в сторону, я не удержалась и тяжело рухнула на землю.
    Лежа на боку, я инстинктивно пригнула голову и увидела, как в дюйме от меня просвистело тяжелое копыто, потом испуганный пони унесся на другой конец поля. Отец бросился за ним, даже не посмотрев в мою сторону. Мачеха по-прежнему занималась своими зубами, безучастно глядя на меня. Когда я по ночам плакала, оттого что никто на свете не любит меня, это не были страхи нервного ребенка. Это была горькая правда.
    Я с трудом поднялась на ноги. Отец вел на поводу лошадь, нещадно стегая ее кнутом по морде. Хотя она жалобно ржала, во мне не проснулось сочувствия. Оно вообще было мне незнакомо.
    — Садись на пони, — велел мне отец. А так как я медлила, он, угрожающе сжимая кнут, добавил: — Еще одно слово, и я изобью тебя до потери сознания.
    Я смерила его ненавидящим взглядом и, чувствуя за собой новую, незнакомую прежде силу, сказала:
    — Кто же тогда будет скакать на ней? Ты, что ли? Или, может, твоя Займа, которая даже на осла без скамейки залезть не может?
    Сказав это, я повернулась на каблуках и отошла от отца, нагло раскачивая бедрами, как это делала при мне мачеха. Думаю, что, учитывая мою худобу и рваную юбку, едва прикрывавшую голени, зрелище это нельзя было назвать соблазнительным. Но мой отец справедливо увидел в нем открытое неповиновение и с гневным криком схватил меня за плечо.
    — Ты сделаешь так, как я велю, или я выгоню тебя вон. — В нем клокотала ярость. — Сделаешь, или я изобью тебя, едва лошадь будет продана. Спустить с тебя шкуру я могу в любой день.
    Я потрясла головой, чтобы убрать волосы с глаз и немножко прийти в себя. Конечно, мне еще недоставало храбрости, чтобы сопротивляться жестокости отца. Мои плечи поникли, и решимость оставила меня. Я знала, что, если сейчас уступлю, отец будет припоминать мне это всякий раз, когда напьется.
    — Ладно, — угрюмо отозвалась я. — Ладно. Я поскачу на ней.
    Вместе мы загнали пони в угол, я уселась в седло. Отец на этот раз крепче держал поводья, и я оставалась в седле чуть дольше. Но снова и снова он сбрасывал меня, и к тому времени, когда Данди вернулась домой, пряча за спиной украденного из чьих-то силков кролика, я лежала в своей подвесной койке вся в синяках и голова моя раскалывалась от боли.
    — Спускайся, — предложила она, протягивая мне на второй ярус тарелку с кроличьим рагу. — Они с Займой напились и успокоились. Спускайся, и мы пойдем на реку купаться.
    — Нет, — угрюмо отозвалась я. — Я буду спать. А его я просто ненавижу. И хочу, чтобы он умер. И эта идиотка Займа тоже.
    Данди привстала на цыпочки, чтобы коснуться щекой моего лица.
    — Очень больно? — спросила она.
    — Больно и внутри и снаружи, — тихо ответила я. — Когда я вырасту, я убью его.
    — А я тебе помогу, — пообещала Данди и погладила грязным пальцем мой лоб. — Пойдем, Меридон. Мы можем поплавать с детьми Ференц, они как раз приехали.
    — Нет, — вздохнула я. — У меня все болит. Посиди со мной, Данди.
    — Не-а, — отказалась Данди. Если уж она захотела уйти, то удержать ее было невозможно. — Я пойду с мальчишками Ференц. А завтра ты тоже будешь объезжать пони?
    — Да, — ответила я. — И послезавтра. Лошадь должна быть готова к субботе. А девчонку, которой ее подарят, мне очень жаль.
    В темноте я увидела, как блеснули в улыбке зубы Данди.
    — Ты только не ссорься с ним завтра, — предупредила она меня. — Ты его все равно не победишь. Он опять изобьет тебя.
    — Постараюсь, — пообещала я.
    Затем я отвернулась от нее, от сумрачной духоты нашего жилища, от вечернего неба, виднеющегося в дверном проеме. Я поплотней зажмурила глаза и постаралась забыть о боли в теле и о страхе в моем мозгу. И об отвращении к отцу, и о ненависти к Займе. И о моей беспомощной и безоглядной любви к Данди. И обо всем моем безотрадном, грязном, нищенском существовании.
    Я постаралась вообразить себя дочерью сквайра, владельца Вайда. Я стала думать о высоких деревьях, отражающихся в спокойной реке. О розах, так сладко цветущих в саду у дома. И, уже проваливаясь в сон, я увидела себя в обеденном зале, освещенном пламенем горящих свечей, за огромным, махагонового дерева, столом. Лакеи в ливреях вносили в зал одно блюдо за другим. Мое вечно голодное тело отозвалось на это видение дрожью, но заснула я с улыбкой счастья на губах.
    Так как накануне отец не стал напиваться до полусмерти, на следующий день он лучше справлялся с лошадью, и я ухитрилась оставаться на ней дольше, а падая, приземляться на ноги.
    — Завтра ты сможешь управиться с ней? — спросил он меня за обедом, который представлял собой остатки вчерашнего кролика и кусок черствого хлеба.
    — Да, — уверенно сказала я. — Мы уедем на следующий день?
    — В ту же ночь, — беззаботно ответил отец. — Я знаю, что эта лошадь никогда не будет ходить под дамским седлом. Она очень злобная.
    Я сохраняла спокойствие, хоть и прекрасно знала, что пони был добрым и чутким животным, когда мы впервые увидели его. Но жестокость, с которой отец пытался достичь быстрых результатов, действительно сделала из него зверя. Если бы этого пони тренировать подольше, его можно было бы продать довольно дорого в богатый дом. Но понять это отец был не в состоянии. И эта глупая спешка в погоне за мизерными прибылями злила меня в отце больше всего.
    Но вмешиваться я не стала.
    — Куда мы отправимся потом? — лениво поинтересовалась я.
    — В Солсбери, — без колебаний ответил отец. — Там можно будет сделать хорошие деньги на конской ярмарке. Даже эти лентяйки Займа и Данди смогут хоть раз в жизни немного заработать.
    — Данди всю зиму кормила нас мясом, — немедленно ринулась я на защиту сестры.
    — Она дождется, что ее когда-нибудь повесят. — Голос отца был по-прежнему спокоен. — Думает, что всю жизнь сумеет, закатывая глазки перед сторожами, выпрашивать у них дичь. Но когда девчонка станет старше, ей это не сойдет с рук. Они потребуют кое-чего другого взамен. А если она откажется, ее отдадут под суд.
    — Ее посадят в тюрьму? — Я уже не могла усидеть на месте от тревоги.
    — Они бы всех нас упекли в тюрьму, — горько засмеялся отец. — Или сослали бы в Австралию. Все против нас, даже самые лучшие из богатых людей. Я достаточно насмотрелся на них.
    Я кивнула. Это была любимая тема отца. Когда он встретил мою мать, он был просто медником и неудавшимся торговцем. Она же была настоящая цыганка, странствующая со своим табором. Но ее муж умер, и она осталась с двумя дочками-двойняшками на руках. Он расхвастался о своем великом будущем, она поверила ему и вышла за него замуж, даже не получив благословения своей семьи. Они стали путешествовать все вместе. Но отца все время одолевали великие идеи. То он собирался стать крупным лошадником, то думал купить гостиницу, то хотел выводить новую породу лошадей. Одна бесполезная идея сменяла другую, а они все путешествовали и путешествовали в том самом бедном фургоне, который мать принесла с собой в приданое.
    Я смутно помню ее: бледная и полная, слишком утомленная кочевой жизнью, чтобы играть с нами. К несчастью, она заболела тифом и вскоре умерла в страшных страданиях, заклиная похоронить ее по цыганскому обычаю. Все ее вещи полагалось сжечь в ночь ее смерти. Но отец не придерживался обычаев, поэтому он сжег какие-то лохмотья, а остальное продал. Данди он отдал мамину расческу, а мне — старый грязный шнурок с двумя золотыми застежками с обоих концов. Он сказал мне, что раньше это было ожерелье из розового жемчуга.
    Откуда оно оказалось у мамы, он не знал. Это тоже было ее приданое, и он продавал жемчужину за жемчужиной, пока не остался только этот шнурок. На одной золотой застежке было выгравировано имя «Джон», а на другой — «Селия». Он бы и их продал, если б осмелился.
    — Ты имеешь право на него, — сказал он, с видимым нежеланием отдавая мне этот шнурок. — Мать всегда говорила, что это для тебя, а не для Данди. Давай я продам застежки, а тебе оставлю шнурок.
    Я помню, как крепко мои грязные пальцы сжали полученное сокровище.
    — Я оставлю себе все, — ответила я.
    — Но я поделюсь с тобой вырученными за них деньгами, — уступил он. — Мне — шестьдесят пенсов, тебе — сорок.
    — Нет, — отрезала я.
    — Этого хватит, чтобы купить булку с сахаром.
    Мой голодный желудок сжался, но я оставалась тверда.
    — Нет, — повторила я. — Кто такие эти Джон и Селия?
    — Не знаю. — Отец пожал плечами. — Должно быть, какие-то люди, которых знала твоя мать. Она всегда говорила, чтобы я отдал его тебе. А обещания, данные мертвым, надо исполнять. Она велела тебе беречь его и показать тем людям, которые станут тебя искать. Когда кто-нибудь спросит, кто ты.
    — А кто я? — немедленно потребовала я ответа.
    — Одна из двух образин, с которыми я должен нянчиться, пока не избавлюсь от них.
    Его хорошее настроение улетучилось вместе с надеждой получить обратно золотые застежки.
    Это время уже не за горами, думала я, посасывая стебелек травы. Наш разговор произошел довольно давно, но отец по-прежнему считал, что он с нами нянчится. Он не замечал, что Данди практически кормит нас. Что без меня он не смог бы объезжать тех лошадей, которых он готовил на продажу. Он был отъявленным эгоистом, и притом очень глупым.
    Я предчувствовала, что Данди кончит на панели. Это светилось в ее бесстыжих черных глазах. Если бы мы жили в настоящей цыганской семье, ее бы рано выдали замуж и муж и дети удержали бы ее. А здесь с нами никого не было. Отцу было безразлично, что с нами будет. Займа только хохотала, говоря, что к шестнадцати годам Данди уже попадет на улицу. Но я поклялась, что этого никогда не случится. И уберегу ее я.
    Плохо, что это совсем не пугало Данди. Она была тщеславная и привязчивая. Она думала, что это означает хорошие наряды, танцы, внимание мужчин. Она прямо не могла дождаться, когда вырастет, и всякий раз, когда мы переодевались или купались, она допытывалась у меня, не стала ли ее грудь больше и привлекательнее. Данди смотрела на жизнь смеющимися ленивыми глазами и не ждала от нее ничего дурного. А я, которая встречала проституток в Саутгемптоне и в Портсмуте и замечала страшные язвы на губах и пустоту во взглядах, — я скорей предпочла бы видеть Данди воровкой и попрошайкой, какой она сейчас была, чем проституткой.
    — Ты так говоришь, потому что не переносишь, чтобы к тебе прикасались, — лениво говорила мне Данди, пока наш фургон медленно катился по дороге в Солсбери на ярмарку. — Ты такая же, как твои дикие пони. Я единственный человек, которого ты можешь выносить рядом с собой, и даже мне ты не позволяешь заплетать твои волосы.
    — Мне это не нравится, — объяснила я. — Я терпеть не могу, когда отец сажает меня на колени, если он пьян. Или когда ребенок Займы трогает меня. Меня начинает бить дрожь. И я ненавижу быть в толпе. Я люблю, когда рядом никого нет.
    — А я как кошка, — призналась Данди. — Я люблю, когда меня гладят. Я даже против отца не возражаю. Прошлой ночью он дал мне полпенни.
    — А мне он никогда ничего не дает, — с раздражением пожаловалась я. — Хоть без меня он никогда бы не продал эту лошадь.
    — Как ты думаешь, этот пони сбросит дочку фермера? — со смешком в голосе поинтересовалась Данди.
    — Похоже на то, — безразлично ответила я. — Если бы папаша не был идиотом, он бы увидел, что я едва справляюсь с лошадью, и то только потому, что она чертовски устала.
    — Будем надеяться, что будущая хозяйка лошади отличный наездник, — сказала Данди.
    Мы немного помолчали. В тишине фургона, который еле тащился по грязной дороге, слышно было бормотание отца, разучивающего карточные фокусы, и похрапывание Займы, улегшейся рядом со своим ребенком.
    — Может, он даст нам пенни на подарки, — предположила я без особой надежды.
    — Я дам тебе пенни, — просияла Данди. — Я стащу для нас шестипенсовик, и мы с тобой сбежим на всю ночь — накупим себе сластей и погуляем на ярмарке.
    Я улыбнулась ей в предвкушении этого рая и отвернулась к стене. Фургон все катил и катил вперед, покачиваясь на рытвинах и ухабах дороги, ведущей к Солсбери. И у меня не было другого дела, как только дремать и мечтать о Вайде и придумывать способы, как нам с Данди спастись от отца.

ГЛАВА 2

    Это было долгое, выматывающее душу путешествие по долине реки Эйвон, вниз к Солсбери, вдоль влажных полей и пастбищ с круторогими коричневыми коровами, стоящими по колено в мокрой траве. Мы проехали через Фортинбридж, где маленькие дети долго бежали за нашим фургоном, свистя нам вслед и бросая в нас камнями.
    — Поди-ка сюда, — позвал меня однажды отец, сидевший у стола и тасовавший карты. — Смотри. — Он привязал поводья к краю фургона и стал опять тасовать карты, подрезая и вновь смешивая их. — Заметила что-нибудь? — требовательно спросил он.
    Иногда мне удавалось разглядеть тайное движение пальцев, нащупывающих в колоде крапленые карты, иногда нет.
    Он не был хорошим шулером, это ремесло требовало сноровки, ловких рук и свежей колоды. Наши засаленные карты не тасовались достаточно легко.
    — Я видела отогнутую карту, отец, — сказала я. — Это неудачный трюк.
    — У тебя, чертовки, глаза как у рыси, — недовольно нахмурился отец. — Сделай это сама, если ты такая умная.
    Я аккуратно собрала карты, отбирая в правую руку те, что покрупнее. Затем, сложив их веером, я сделала вид, что заметила на столе насекомое, и смахнула его картами, отчего на них образовался незаметный изгиб, и теперь я отлично чувствовала пальцами меченые карты. Глядя отсутствующим взглядом в окно, я стала сдавать, оставляя мелочь отцу, а крупные карты — себе.
    — Я все видел, — удовлетворенно сказал отец. — Здорово ты сделала мостик из карт, якобы смахивая жука.
    — Это не считается, — возразила я. — Если бы ты был простофилей, которого надо ощипать, ты бы даже не заметил этого трюка. Ты же не видел, что я подтасовываю карты.
    — Не видел, — неохотно признал отец. — Но ты все равно должна мне пенни за то, что я заметил фокус. Отдай карты обратно.
    Я протянула ему колоду, и он принялся вновь и вновь тасовать ее своими скрюченными пальцами. «Нет смысла учить девчонок чему-либо, — бурчал он про себя. — Если они и могут заработать деньги, то только горизонтальным ремеслом. Бабы — это лишнее племя на земле».
    Я оставила папашу наедине с его жалобами и забралась обратно на свою койку. Напротив изнывала от безделья Данди, все расчесывая и расчесывая свои волосы, внизу дремала Займа с ребенком, сосущим грудь. Я отвернулась и высунулась в окно. Кролик перебежал дорогу позади нашего фургона, поблескивающая невдалеке река несла свои воды на север, к Солсбери, куда направлялись и мы.
    Отец знал Солсбери очень хорошо, он пытался там купить пивную, но прогорел и вместо этого приобрел тот жалкий фургон, в котором мы сейчас путешествовали. Ярмарка устраивалась за городом, и мы медленно проезжали шумные улицы, приводившие в восторг Данди и ужасавшие меня. Когда мы приехали на место, ярмарка уже была в разгаре; на поле скопилось много фургонов, и целые табуны лошадей пощипывали короткую траву.
    — Отличные лошади, — сказала я отцу.
    Он зорко огляделся кругом.
    — Ага, — согласился он. — И мы должны получить хорошую цену за наших кляч.
    Я ничего не ответила. Позади нашего фургона были привязаны две лошади: одна из них такая старая, что ее хриплое дыхание было слышно даже в пяти шагах. Другая же была двухлетним, слишком молоденьким для дрессировки пони.
    — Жеребца мы выдадим за горячего молодого скакуна, — конфиденциально сообщил мне отец. — А пони пойдет под дамское седло.
    — Он еще совсем не обученный, — осторожно возразила я.
    — Его купят из-за масти, — уверенно ответил отец, и мне нечего было возразить.
    Жеребенок действительно был очень красивого серого цвета, почти серебряный, с атласным блеском на шкурке. После того как я вымыла его и начистила ему копыта, он стал похож на сказочного единорога.
    — Может быть, — согласилась я. — Отец, если ты продашь лошадей, можно, мы с Данди пойдем на ярмарку и что-нибудь себе купим?
    Отец нахмурился, но сегодня он не был зол: предвкушение ярмарочной суеты и больших прибылей подняло его настроение, насколько это было возможно.
    — Идите, — нехотя согласился он. — Может, я и дам вам несколько пенни на безделушки. Но только если лошади будут проданы.
    Он снял сбрую с Джесси и небрежно швырнул ее на ступеньки фургона. Лошадь взбрыкнула от этого шума и больно ударила меня при этом копытом по босой ноге. Я выругалась и потерла ссадину. Отец не обратил на нас обеих ни малейшего внимания.
    — Начинать работу можешь прямо сейчас, — продолжал он. — До обеда поводи пони на корде, а к вечеру ты должна уже сидеть на его спине уверенно. Если усидишь, можешь отправляться на ярмарку. Не иначе.
    Я проводила удалявшуюся фигуру отца разъяренным взглядом.
    «Ты просто скотина и ленивый дурак, — прошептала я про себя. — Ненавижу тебя. Чтоб ты сдох».
    Я взяла длинный кнут, поводья и пошла с лошадьми на другой конец поля, где стала их учить медленно и терпеливо всему тому, что лошадь должна была узнать за два месяца и что нам нужно было пройти за один день.
    Я так углубилась в свое занятие, что совершенно не заметила человека, сидящего с трубкой на ступеньках другого фургона. Я терпеливо учила нашего серебряного пони ходить по кругу вокруг меня. Я стояла в центре, опустив кнут, и разговаривала с ним тихо и любовно. Иногда у него все получалось, но иногда он вдруг взбрыкивал, вставал на дыбы или уносился на другой конец поля, и мы начинали все сначала…
    Все мое внимание было поглощено этим занятием. Мой пони был красив как картинка, но ему совершенно не хотелось работать этим жарким летним утром, так же как и мне.
    Едва отец, нахлобучив шляпу, ушел в сторону ярмарки, мы сделали перерыв, и я, отбросив кнут, ласково заговорила с пони, поглаживая его шею. Он навострил уши при звуке моего голоса и принялся щипать траву, а я улеглась рядом, закрыв глаза. Данди ушла на ярмарку, поискать работу для себя и Займы, которая сейчас гремела кастрюлями в фургоне, не обращая внимания на плачущего ребенка. Как всегда, я была одна. Я вздохнула и прислушалась к пению жаворонка высоко в небе и тихому жеванию лошадки рядом со мной.
    — Эй, девочка! — донесся до меня мягкий голос человека из соседнего фургона.
    Я немедленно села и, заслонив глаза от солнца, посмотрела в его сторону. У него был прекрасный фургон, гораздо больше нашего и ярко раскрашенный. Его стенки были расписаны красными и золотыми буквами, составлявшими неизвестные мне слова. В центре красовалась великолепная картина, изображавшая вздыбившуюся лошадь и стоящую перед ней нарядную, как королева, женщину с хлыстом в руке.
    На мужчине была белая, чистая рубашка, его аккуратно выбритое лицо казалось приветливым, на губах играла дружелюбная улыбка. Я немедленно насторожилась.
    — Такая тяжелая работа, должно быть, вызывает жажду. — Его голос звучал ласково. — Не возражаешь против кружечки легкого пива?
    — С чего это? — спросила я.
    — Ты хорошо поработала, и я получил удовольствие, наблюдая за тобой.
    Он вошел в фургон, едва не задев головой притолоку, и тут же вышел, неся в руках две оловянные кружки эля и протягивая одну из них мне. Я встала, во все глаза глядя на него, но не беря кружку, хотя уже ощущала во рту прохладу приятного напитка.
    — Что вы хотите от меня? — опять спросила я, не отводя глаз от кружки.
    — Может, я хочу купить лошадь, — сказал мужчина. — Бери, бери. Я не кусаюсь.
    — Я вас не боюсь. — Теперь я рассматривала его лицо. — Но у меня нет денег.
    — Но это бесплатно, — сказал он уже нетерпеливо. — Бери поскорей.
    — Спасибо, — хмуро пробурчала я и взяла кружку.
    Сделав три жадных глотка, я отставила ее, стремясь продлить удовольствие.
    — Ты занимаешься лошадьми? — спросил мужчина.
    — Спросите лучше моего отца, — ответила я.
    Он улыбнулся и присел на траву; немного поколебавшись, я сделала то же самое.
    — Это мой фургон, — показал он рукой. — Видишь надпись «Роберт Гауэр»? Это я. «Потрясающее конное представление Роберта Гауэра». Это мой бизнес. Танцующие пони, пони, предсказывающие судьбу, пони-акробаты. И история Ричарда Львиное Сердце и Саладина, представленная в костюмах. В ней тоже участвуют два жеребца.
    — Сколько же у вас всего лошадей? — взглянула на него я.
    — Пять пони, — ответил он. — И один жеребец.
    — Мне показалось, вы сказали два жеребца, — возразила я.
    — Как будто два, — объяснил мистер Гауэр. — Ричард Львиное Сердце скачет на сером жеребце. Потом мы перекрашиваем его в черный цвет, и Саладин появляется на вороном коне. Саладина представляю я. Понятно?
    — Да, — сказала я. — Это ваши лошади?
    — Да, — ответил он и указал рукой на четырех пони и одного пегого жеребца, которые паслись у фургона. — Мой сын объезжает сейчас ярмарку, созывая зрителей. Сегодня на соседнем поле мы даем два представления. Сегодня и Ежедневно. По Просьбам Публики. Последние Гастроли.
    Я ничего не сказала, многих слов я даже не поняла. Но на соседнем поле я увидела огороженную арену.
    — Ты любишь лошадей? — спросил мистер Гауэр.
    — Да, — отозвалась я. — Мой отец покупает их, и мы вместе занимаемся дрессировкой. Часто мы покупаем пони для детей. Тех дрессирую я.
    — Когда он будет готов? — Мистер Гауэр кивком указал на моего серого пони.
    — Отец настаивает, чтобы к концу недели, — ответила я. — Но к этому времени он будет не совсем еще обучен.
    Он вытянул губы дудочкой и беззвучно присвистнул.
    — Спешная работа, — протянул он. — Тебе приходится трудно. Или это твой отец дрессирует их?
    — Вот еще, — строптиво возразила я. — Конечно я. Сегодня до обеда я буду водить его на корде, а вечером уже оседлаю.
    Мистер Гауэр кивнул и ничего не ответил. Эль уже кончился, и за разговором я не заметила его вкуса. Теперь я жалела об этом.
    — Я бы хотел повидать твоего отца, — сказал мой новый знакомый, вставая. — Он вернется к обеду?
    — Да, — подтвердила я, тоже поднимаясь на ноги. — Я передам ему, что вы хотели его видеть.
    — Отлично, — сказал он. — А ты, когда закончишь работу, можешь прийти посмотреть мое представление. Вход Только Один Пенни. Но ты будешь нашим почетным гостем.
    — У меня нет пенни. — Я не все понимала в его словах.
    — Придешь бесплатно, — пояснил он. — Приходи, сколько хочешь.
    — Благодарю вас, — неловко сказала я и добавила: — Сэр.
    Он величественно кивнул и пошел гордо, как лорд, к своему замечательному фургону. Я проводила его взглядом и перевела глаза на картинку. Наверное, эта женщина с хлыстиком его жена. Как, должно быть, замечательно жить такой жизнью, носить такие платья, управлять лошадьми на арене, когда все смотрят на тебя и даже платят за это деньги.
    — Эй! — Он вдруг обернулся. — А ты можешь щелкать кнутом?
    — Да, — уверенно отозвалась я.
    Я научилась этому тогда же, когда научилась ходить. И достигла такого совершенства, что однажды мы с Данди решили устроить представление. Она взяла в рот цветок на длинном стебле, а я издали кнутом сорвала цветок со стебля. Но мы проделали это только однажды. В следующий раз я промахнулась, и кончик кнута попал Данди в лицо. Дело кончилось всего лишь небольшим синяком, но больше я никогда не отваживалась на такие опыты, как ни просила меня об этом моя сестра.
    — Щелкни сейчас, пожалуйста, — попросил мистер Гауэр.
    — Нет, — отказалась я. — Это напугает пони, а он не сделал ничего плохого. Я щелкну для вас, когда он уйдет.
    Он согласно кивнул и выпустил из трубки колечко дыма.
    — Хорошая девочка, — пробормотал он. — Как тебя зовут?
    — Меридон, — ответила я.
    — Цыганских кровей? — поинтересовался он.
    — Моя мама была цыганка, — независимо сказала я.
    Мистер Гауэр опять кивнул и слегка подмигнул мне на прощание. Затем он скрылся в своем фургоне, а я осталась с лошадью, которую мне предстояло еще многому выучить, если я хотела, чтобы мы с Данди отправились на ярмарку с деньгами.

    Я добилась этого. Мы трудились, пока оба не изнемогли от усталости. Не могу сказать, что мы добились всего. Но требования отца были удовлетворены: пони стоял спокойно, пока я усаживалась верхом, он даже позволял мне оставаться в седле двадцать секунд, а потом спешиться. Отец был доволен и, сунув руку в карман, вытащил для нас с Данди по пенни.
    — Я беседовал о делах с этим Робертом Гауэром, — сказал он, кивая в сторону яркого фургона. — Из уважения ко мне он пригласил вас обеих на свое сегодняшнее представление. Можете пойти, но только чтобы ненадолго.
    — Конечно, папа, — ответила Данди сладким голосом и кинула мне предостерегающий взгляд.
    Вечером отец будет так пьян, что даже если мы вернемся утром, он этого не заметит.
    И мы с ней побежали через поле туда, где у полуоткрытых ворот стоял Роберт Гауэр. Выглядел он необычно: нарядный красный пиджак, белые бриджи и высокие черные ботинки. Ровный поток людей тек мимо нас к воротам; заплатив деньги, они входили и рассаживались прямо на травяных склонах небольшого холма.
    — Он, наверное, ужасно богатый, — прошептала восхищенная Данди. — Ты только посмотри на его ботинки.
    — О! — едва завидев нас, воскликнул Роберт Гауэр и открыл ворота пошире. — Меридон и…
    — Моя сестра Данди, — представила я.
    Роберт Гауэр приветливо кивнул нам обеим:
    — Прошу садиться. Выбирайте любые места, но только не на передних скамейках, они отведены служителям церкви и знатным людям.
    Данди послала ему одну из своих сладких улыбок и присела в реверансе.
    — Благодарю вас, сэр. — И она проплыла мимо него, неся голову высоко, как леди.
    Впереди публики стояли две скамейки, на которых сидели двое довольно толстых супругов, больше похожих на зажиточных крестьян, чем на знать. В середине поля была установлена декорация, которая изображала красочный пейзаж и одновременно служила ширмой для лошадей. Когда мы проходили мимо нее, оттуда выглянул юноша лет семнадцати, великолепно одетый и с красивым лицом, и тут же с интересом уставился на нас обеих. Я взглянула на Данди, ее глаза расширились от восторга, она вспыхнула и улыбнулась ему.
    — Привет, — сказала она.
    — Вас зовут Меридон? — удивленно спросил он.
    Я уже собиралась ответить, но Данди опередила меня:
    — О нет, меня зовут Данди. А кто вы?
    — Джек, — сказал он. — Джек Гауэр.
    Незаметная рядом со своей прекрасной сестрой, я могла разглядывать его сколько угодно. В отличие от его отца у него были темные волосы и черные глаза. В нарядной алой рубашке и белых бриджах он выглядел просто ослепительно. И его самоуверенная улыбка, с которой он глядел на Данди, говорила о том, что ему это известно. Я подумала про себя, что он самый красивый юноша, которого я когда-либо видела, но почему-то при этой мысли холодок страшного предчувствия пробежал по моей спине и заставил меня вздрогнуть.
    — Мы встретимся после представления? — предложил он.
    — Вряд ли, — ответила Данди, и глаза ее блеснули. — У меня более важные дела.
    — О! — удивился он. — Какие же?
    — Мы с Меридон собираемся на ярмарку, — небрежно объяснила она. — Накупить всякой всячины и повеселиться.
    — Так Меридон — это ты? — Тут он впервые взглянул на меня. — Отец сказал мне, что ты дрессируешь маленьких пони. А с такой лошадью ты могла бы управиться?
    Он жестом указал за декорацию, и я заглянула туда. Там спокойно и послушно стоял прекрасный серый жеребец.
    — О да, — с живостью сказала я. — Я уверена, что могла бы отлично ухаживать за ним.
    Джек улыбнулся мне легко и понимающе, так же как его отец.
    — Ты бы хотела покататься на нем после представления? — предложил он мне. — Или у тебя есть тоже важные дела, как у твоей сестры?
    Пальцы Данди предостерегающе сжали мою руку, но я не стала слушаться ее.
    — С удовольствием, — сразу же согласилась я.
    Джек понимающе кивнул и взглянул в сторону отца.
    — Представление начинается, — громко объявил он. — Занимайте ваши места, и вы увидите самое великолепное конное шоу в Англии и в Европе!
    Джек подмигнул Данди и нырнул за декорацию, его отец уже закрыл ворота и направлялся к центру поля, которое служило ареной. Я потянула Данди за рукав, и мы поскорее уселись, предвкушая удовольствие.
    Я была изумлена. Я даже не предполагала, что лошади могут делать такие вещи. Представление началось танцем четырех пони под музыку старой шарманки. Джек в прекрасном пурпурном плаще с кнутом в руке стоял в центре арены, и, повинуясь его знаку, пони то кружились на месте, то менялись местами друг с другом, то вдруг становились на задние ноги и перебирали передними в воздухе в такт музыке. Когда они наклоняли головы, плюмажи на них развевались и бубенчики звенели, как целый оркестр.
    Люди бешено зааплодировали, когда музыка окончилась тушем и все четверо пони выстроились в линию и склонились в реверансе. Джек снял шляпу и низко поклонился публике, а выпрямившись, со значением глянул в сторону Данди, как бы говоря, что все это делается ради нее. И я почувствовала, как она прямо раздулась от гордости.
    Следующим вышел на арену серый жеребец, тщательно расчесанная грива которого струилась, как морская пена. Следом за ним появился Роберт Гауэр и разложил на арене несколько флажков разного цвета. Зрители выкрикивали с мест выбранный цвет, а лошадь копытом указывала на соответствующий флажок. Потом конь танцевал и показывал, как умеет считать до десяти, ударяя копытом о землю нужное число раз. Он даже умел складывать, и притом гораздо быстрее, чем я. Этот конь был таким умным и таким прекрасным!
    Заиграл марш, и на сцену вышел крошечный пони, украшенный разноцветными флажками, а к плюмажу его был прикреплен вымпел с красным крестом Святого Георгия. Роберт объяснил публике, что это знак герцога Мальборо и цвета английской кавалерии.
    Затем появились три других пони, украшенные флагами Франции. Тут публика запела старинный английский гимн, и пони вчетвером стали наступать друг на друга, их острые копыта превратили твердую землю арены в грязь. Потом маленькие пони, изображающие французов, легли на землю и притворились мертвыми, а славный английский пони совершил вокруг них победный круг и встал на дыбы в центре арены.
    Вскоре объявили перерыв, и кругом начали сновать продавцы напитков, но мы с Данди решили сберечь наши пенни на что-нибудь другое. К тому же мы привыкли быть голодными.
    Следующим на арену вышел огромный пегий конь и, повинуясь кнуту в руке Роберта Гауэра, стал описывать на ней круги, идя ровным широким шагом. Тут из-за декорации показался Джек; дождавшись подходящего момента, он легко вспрыгнул на спину лошади и уверенно выпрямился на ней, придерживаясь одной рукой за холку, а другую вытянув в сторону зрителей. Сделав сальто, он спрыгнул обратно на землю, раскланялся и снова одним прыжком оказался на спине лошади. Она продолжала скакать по кругу, а Джек стал выполнять на ней кульбиты; то он делал вид, что соскальзывает с лошади, то вдруг переворачивался и садился обратно. Его выступление закончилось громом аплодисментов, когда он великолепным прыжком спрыгнул с лошади и остановился позади своего отца, широко раскинув руки.
    Мы с Данди вскочили с мест, чтобы хлопать погромче. Ее глаза сияли, и мы охрипли от крика «браво».
    — Разве он не прелесть? — задыхаясь, спрашивала меня Данди.
    — Это лошадь — прелесть! — отвечала я.
    Для меня это была лучшая часть представления. Но когда Роберт, изображая Ричарда Львиное Сердце, отправился на войну с четырьмя маленькими пони и огромным серым конем, мы с Данди чуть не прослезились от восторга. В следующей сцене появился Саладин на вороной лошади, в которой я не узнала серого жеребца. А затем Ричард Львиное Сердце совершил торжественный выезд на коне, покрытом чудесной золотой попоной, и только черные ноги лошади, едва видные из-под нее, подсказывали, что это тот же самый конь.
    — Замечательно, — выдохнула Данди в конце шоу.
    Я только кивнула. Слов найти я не могла.

    Мы оставались на местах. Я не могла отвести глаз от опустевшей арены, мне виделось мелькание конских копыт и слышался звон бубенчиков. И сразу мои занятия с пони померкли в моей памяти. Я даже не предполагала, что лошади умеют делать такие вещи. И это приносит хорошие деньги! Ибо я даже в моем ослеплении прекрасно заметила, что Роберт отошел от ворот с тяжелой сумкой, битком набитой пенни.
    — Вам понравилось? — спросил он, появляясь около нас.
    — Восхитительно! — блестя глазами, воскликнула Данди. — Я в жизни не видела такого.
    Он кивнул и, вопросительно подняв бровь, повернулся ко мне.
    — Ваш конь и вправду умеет считать? — спросила я. — А как вы научили его этому? Может, он даже читать умеет?
    — Мне это до сих пор не приходило в голову, — задумчиво протянул Роберт. — Пожалуй, стоит попытаться… — Затем он прервал себя. — Ты, я слышал, хотела бы покататься верхом?
    Я кивнула. Впервые в своей независимой и грубой кочевой жизни я почувствовала смущение.
    — Если он не будет против… — сказала я.
    — Это же только лошадь, — улыбнулся Роберт и, положив два пальца в рот, свистнул.
    Конь, все еще черный, выступил из-за декорации и подошел к нам, послушно как собака. Знаком Роберт велел ему приблизиться ко мне и оценивающе измерил меня взглядом.
    — Сколько тебе лет? — резко спросил он.
    — Думаю, лет пятнадцать, — ответила я, чувствуя, как мягкие губы и ноздри лошади касаются моей шеи, обнюхивая ее.
    — А ты собираешься еще подрасти? — поинтересовался Роберт. — Мама у тебя высокая? Я видел вашего отца, он очень маленького роста.
    — Он не наш отец, — объяснила я. — Хоть мы и зовем его так. Наш настоящий отец и мать умерли. Я не знаю, какими они были. Я не расту так быстро, как Данди, хотя мы с ней ровесницы.
    Роберт кивнул и, не обращая внимания на Данди, искавшую глазами Джека, обратился ко мне:
    — Садись на лошадь.
    Я взяла в руку недоуздок и подошла к коню. Я едва могла дотянуться до его седла. Это была самая большая лошадь, какую я когда-либо видела.
    — Я не знаю, как на нее забраться, — повернулась я к Роберту.
    — Вели ему наклониться, — объяснил он, не двигаясь с места.
    Он сидел в траве поодаль, будто был зрителем. И смотрел на меня так, словно видел что-то еще.
    — Кланяйся, — неуверенно обратилась я к лошади. — Кланяйся.
    Конь повел ушами, но не двинулся с места.
    — Его зовут Сноу, — сказал Роберт Гауэр. — И он такая же лошадь, как и любая другая. Заставь его делать то, что ты хочешь. Будь с ним посмелее.
    — Сноу, — выговорила я чуть более уверенно. — Кланяйся.
    Черный глаз Сноу уставился на меня, и я вдруг поняла, что передо мной действительно обычная лошадь, такая же капризная и упрямая, как все другие. И не важно, умеет ли она считать лучше, чем я, или нет. Не думая больше ни о чем, я хлопнула его легонько по шее кончиком недоуздка и уверенно сказала:
    — Ты слышал меня? Кланяйся, Сноу!
    И он сразу подогнул передние ноги и низко склонился к земле. Легонько подпрыгнув, я взобралась на его спину и сказала:
    — Поднимайся.
    И он тут же выпрямился, подняв меня высоко к небу.
    Роберт Гауэр сидел спокойно на траве.
    — Вели ему скакать по кругу, — скомандовал он.
    Одного прикосновения моих каблуков оказалось достаточно, и огромное животное двинулось так легко и ровно, будто мы скользили над землей. Я уселась покрепче и глянула в сторону Роберта. Он внимательно смотрел на нас, попыхивая трубкой.
    — Продолжай. Теперь в галоп.
    Я легонько сжала коленями огромные бока животного. Повинуясь мне, конь перешел в быстрый галоп, и улыбка счастья появилась на моем лице. Я сидела твердо, словно слившись с седлом.
    — Ну-ка осади его, — внезапно крикнул Роберт, и я потянула поводья, испугавшись, что делаю что-то не так. — Держись крепче. Выше, вверх, Сноу.
    Шея Сноу почти задела мой нос, когда он встал на дыбы и забил передними копытами в воздухе. Но я изо всех сил вцепилась в его гриву и осталась в седле.
    — Спускайся, — приказал мне Роберт, и я легко соскользнула на землю. — Подай ей хлыст, — приказал он Джеку, и тот протянул мне хлыст, тепло улыбаясь.
    — Встань перед лошадью, близко, как только сможешь, и прикажи ей подняться на дыбы, громко хлопнув по земле кнутом. Так, как здесь нарисовано, — приказал Роберт, показывая на свой фургон.
    Я внимательно глянула на Сноу и щелкнула кнутом изо всей силы.
    — Вверх! — крикнула я, и конь вознесся надо мной как гора.
    Его черные копыта колотили воздух прямо над моей головой. Я щелкала кнутом, высоко подняв его, но и его длинная ручка не доставала даже до морды коня.
    — Вниз! — приказал громко Роберт, и лошадь резко опустилась передо мной.
    Я погладила его нос и увидела, что черная краска запачкала мою руку. Оглядев себя, я убедилась, что вся в ней измазалась.
    — Мне следовало дать тебе халат, — извиняющимся тоном произнес Роберт и вытащил из кармана большие серебряные часы. — О, мы задерживаемся. Ты не поможешь Джеку подготовить лошадей ко второму представлению?
    — Да, конечно, — сразу согласилась я.
    — Ты тоже любишь лошадей? — обратился Роберт к Данди.
    — Нет, — сказала она и приветливо улыбнулась ему. — Я люблю другую работу. Лошади слишком грязные.
    Он кивнул и вытащил из кармана пенни.
    — Понятно, для этого ты слишком хорошенькая, — сказал он и бросил ей монету. — Это тебе, чтобы подождала сестренку. Можешь пойти постоять у ворот, только следи, чтобы никто не проскользнул без билета.
    Данди ловко поймала одной рукой монетку и легко согласилась.
    Пока она сидела у ворот, я помогла Джеку отмыть от краски Сноу, расчесать гривки маленьких пони и украсить их бубенчиками и плюмажами, а затем напоить их и немного покормить овсом. Джек работал серьезно, но то и дело оглядывался на Данди, которая напевала и прихорашивалась в ожидании зрителей. И солнце освещало ее ровным золотым светом, будто лаская.

ГЛАВА 3

    Мы не уходили с арены до ночи, пока не кончилось представление и я не вычистила и не покормила лошадей. Я спокойно работала, зная, что Данди рядом и ждет меня, не сводя с Джека глаз.
    — Я сегодня получила два пенса, — ликующе сообщила я, подходя к сестре и вытирая грязные руки о такую же грязную юбку.
    — А у меня есть три шиллинга, — просияла в ответ Данди. — Могу один из них дать тебе.
    — Данди! — с ужасом воскликнула я. — Из чьего это кармана?
    — Одного толстого старого джентльмена, — тут же призналась она. — Он дал мне полпенни, чтобы я купила для него стакан лимонада у разносчика. И когда я вернулась со стаканом, его карман оказался в опасной близости от моей руки.
    — А вдруг он узнает тебя? — спросила я.
    — Конечно узнает. — Данди с раннего детства была осведомлена о своей красоте. — Но он никогда не подумает, что это сделала я. Побежали скорей, потратим деньги.
    Мы оставались на ярмарке, пока не спустили все наши денежки. Данди с удовольствием обчистила бы еще пару карманов, но вокруг работала целая шайка воров и они могли ее заметить. В этом случае нам пришлось бы отдать им все, что было у нас, и получить взамен изрядную взбучку.
    Было уже темно, когда мы возвращались домой. Я пошла взглянуть на наших лошадей: старый мерин улегся спать, и было мало надежды, что утром он сможет проснуться. А от дохлой лошади проку немного, даже если попытаться выдать ее мяснику за говядину.
    Мы все уже спали, когда дверь отворилась и в фургон ввалился отец. Займа даже не проснулась. Она храпела как извозчик, причем развалилась на кровати прямо в одежде и даже не сняв позолоченного ожерелья. Все это заставило нас предположить, что она тоже не теряла времени даром. Наш фургон шатало, как корабль в плохую погоду, пока отец добирался до койки, я слышала, как хихикала Данди под одеялом, но мне было не до смеха. Отвернувшись к грязной стене, я пыталась вообразить знакомый дом из желтого песчаника, тенистый парк и белого, как морская пена, жеребца, скачущего ко мне. А я стояла на террасе в зеленой, как трава, амазонке, поджидая его.
    Утром отец жестоко расплатился за свое пьянство, но Займа пострадала еще больше. Он увидел ожерелье и потребовал деньги, которые она заработала. Она клялась, что у нее был только один мужчина и заплатил ей всего шиллинг, но отец не поверил и принялся бить жену ее же ботинком. Данди и я поспешили укрыться под фургоном. Сестра прихватила с собой и ребенка, она всегда очень боялась, что Займа однажды запустит им в отца в пылу драки.
    Мы сидели между колесами и чувствовали себя в полной безопасности. В это время на ступеньках своего фургона появился Роберт Гауэр с кружкой дымящегося чая и приветливо пожелал нам доброго утра.
    Следом за ним вышел Джек. Они оба вели себя так, будто были слепы и глухи, но мы не покидали своего убежища. Наконец шум наверху затих и плач Займы стал тише. Данди и я не спешили вылезать, но Роберт Гауэр встал со ступенек и зашагал к нашему фургону.
    — Джо Кокс! — громко позвал он.
    — А, это вы, — угрюмо отозвался отец, появляясь в дверях и щурясь от яркого солнца. — Вы надумали купить моего прекрасного жеребца? Он все еще продается.
    Прекрасный жеребец лежал совсем неподвижно. Вызывало большое сомнение, что он сможет когда-нибудь подняться.
    — Может быть, я куплю пони, если он будет готов к концу недели, — ответил Роберт Гауэр. — Я наблюдал, как ваша дочка тренирует его. Сомневаюсь, что она добьется этого.
    — Она просто ленивая сучка, — огрызнулся отец и сплюнул на дорогу. — Она и ее ни на что не годная сестрица. Это не мои дочки, меня ими однажды наградили. — Тут он повысил голос. — А моя жена — шлюха и воровка. И она тоже намерена всучить мне девку.
    Роберт Гауэр понимающе кивнул. Его чистая рубашка так и сверкала в утренних лучах.
    — Уж очень много ртов вам приходится кормить, — с сочувствием сказал он. — Кому, интересно, удастся кормить семью из четырех человек и при этом наладить свое дело.
    Отец тяжело опустился на ступеньки фургона.
    — Вы правы, — согласился он. — Две бесполезные девчонки, одна бесполезная шлюха и один бесполезный ребенок.
    — Что, если пристроить их на работу? — предложил Роберт. — Девочкам уже пора зарабатывать на жизнь.
    — Скоро я так и сделаю, — пообещал отец. — До сих пор я нигде не останавливался достаточно долго, чтобы отдать их на работу. К тому же я поклялся матери этих чертовок, что не выкину их из фургона. Но скоро я, пожалуй, заставлю их взяться за ум.
    — Я бы взял маленькую, — безразлично предложил Роберт. — Как ее там, Мери, что ли? Она могла бы работать с моими лошадьми. Толку от нее было бы не много, но у вас бы стало одним ртом меньше.
    Босые грязные ноги отца появились около наших голов и направились к сияющим ботинкам Роберта Гауэра.
    — Вы возьмете Меридон? — недоверчиво переспросил он. — И дадите ей работу?
    — Почему бы нет? — подтвердил Роберт. — Если бы мы сговорились насчет пони.
    Последовало короткое молчание.
    — Нет, — тихо сказал отец. — Я все-таки дал ее матери обещание заботиться о ней. Я не могу отпустить ее, пока она не найдет хорошую работу с твердым жалованьем.
    — Как хотите, — ответил Роберт Гауэр, и его ботинки стали удаляться. Они не успели сделать и трех шагов, как босые ноги отца поспешили за ними.
    — Если бы вы отдавали ее жалованье мне, я бы еще подумал, — предложил он. — Я поговорю с Меридон. Она неглупая девочка. А для вашего бизнеса просто находка. Всех моих лошадей дрессировала она.
    — Эти девчонки идут десяток за пенни, — сказал Роберт Гауэр. — За первый год мне придется ухлопать на нее кучу денег. Гораздо выгоднее взять парнишку, за учение которого мне станут еще и платить. Если бы вы уступили мне пони по сходной цене, я бы, пожалуй, освободил вас от вашей дочки, как ее там. У меня большой фургон, и я ищу помощника.
    — Это очень хороший пони, — вдруг сказал отец. — Я хочу получить за него приличные деньги.
    — Например? — поинтересовался Роберт Гауэр.
    — Два фунта. — Эта цена ровно в четыре раза превышала то, что отец заплатил при покупке жеребенка.
    — Гинея, — быстро предложил Роберт.
    — Один фунт и двенадцать шиллингов и Меридон в придачу. — В голосе отца звучала настойчивость.
    — Решено, — быстро согласился Роберт, и я поняла, что папаша продал пони слишком дешево.
    Тут меня осенило, что меня он продал еще дешевле. Я выскочила из-под фургона как раз в ту минуту, когда он плевал на ладонь в подтверждение сделки.
    — И Данди, — вмешалась я, теребя его руку, но смотря при этом на Роберта Гауэра. — Данди и я пойдем вместе.
    Роберт посмотрел на отца.
    — Она очень ленивая, — сказал он просто. — Вы сами сказали.
    — Она могла бы готовить, — с отчаянием возразил отец. — Она будет держать ваш фургон в чистоте.
    Роберт Гауэр перевел взгляд со своей ослепительной рубашки на застиранное белье отца.
    — Мне не нужно двух девчонок, — твердо сказал он. — Я не собираюсь платить за то, чтобы дешевый плохонький пони и две никудышные девчонки занимали место в моем фургоне.
    — Одна я никуда не пойду, — отрезала я, и мои глаза сверкнули. — Данди и я будем работать только вместе.
    — Ты сделаешь, как тебе говорят, — гневно вскричал отец.
    Он попытался схватить меня, но я увернулась и спряталась за спину Роберта Гауэра.
    — Данди не бесполезна, — затараторила я. — Она умеет ловить кроликов и хорошо готовит. Она может вырезать цветы из дерева и плести ивовые корзиночки. Она показывает карточные фокусы и танцует. И она очень хорошенькая, вы же сами видели. Она могла бы собирать плату за вход. Она ворует только у чужих!
    — И ты без нее ко мне не пойдешь? — испытующе спросил Роберт.
    — Без Данди — нет, — решительно отказалась я. Мой голос дрогнул при мысли, что я могла бы избавиться от отца, от Займы, от грязного фургона и от всей этой жалкой жизни. — Я не могу уйти без Данди. Она единственный человек, которого я люблю. Если у меня ее отнимут, мне некого станет любить. А что будет со мной, если я никого не буду любить?
    Роберт Гауэр посмотрел на отца.
    — Гинея, — сказал он. — Гинея за пони, и я забираю у вас обеих девчонок.
    Отец вздохнул с облегчением.
    — По рукам, — согласился он и сплюнул на ладонь. В закрепление сделки они обменялись рукопожатием. — Они могут перебраться в ваш фургон сразу. Я собираюсь сегодня уезжать.
    Я проводила его глазами. Папаша не собирался уезжать сегодня. Он заторопился, боясь, что Роберт Гауэр передумает и лишит его одиннадцати пенсов прибыли. Но я понимала, что гинея была первой ценой, предложенной Робертом, и подумала, что он, должно быть, с самого начала знал, как развернутся события.
    Я пошла в свой фургон, Данди уже суетилась там, намереваясь прихватить с нами и ребенка.
    — Нет, Данди, — сказала я так, будто была намного старше ее. — Мы сегодня достаточно испытали свое счастье.

    Всю неделю мы старались вести себя наилучшим образом.
    Данди уходила из города на общественную землю и каждый день приносила домой мясо.
    — Откуда ты достала это? — свистящим шепотом спросила я, наблюдая, как она варит в котле кролика.
    — У одного доброго джентльмена, который живет в том большом доме, — безмятежно ответила она.
    Я водрузила кастрюлю на стол и стала раскладывать ложки.
    — Что тебе пришлось сделать взамен? — тревожно поинтересовалась я.
    — Ничего, — последовал ответ. — Он только попросил меня сидеть у него на коленях, плакать и вскрикивать: «Не надо! Ах, не надо, папочка» — и что-то вроде этого. Затем он дал мне пенни и послал на кухню за кроликом. И сказал, что завтра я, пожалуй, получу фазана.
    Я смотрела на нее неодобрительно.
    — А ты сможешь убежать, если придется?
    — Конечно, — лукаво сказала она. — Мы сидим около окна, и оно все время открыто.
    Я кивнула, не совсем успокоенная. Мне предстояло защищать Данди от странных, пугающих нападений на нее этого дикого мира взрослых. Ее никому до сих пор не удавалось поймать. Ее никогда еще не наказывали. Обчищала ли она карманы или танцевала перед пожилыми джентльменами, подняв высоко юбки, она всегда возвращалась домой с карманами, набитыми монетами. Но если Данди чувствовала опасность, она всегда находила возможность улизнуть.
    — Зови их, — велела она, кивнув в сторону двери.
    Я вышла на ступеньки и позвала:
    — Роберт! Джек! Обедать!
    Мы уже называл и друг друга по именам, быстро сблизившись при тесной жизни в одном фургоне. Джек и Данди иногда обменивались влюбленными взглядами, но Роберт заметил это в самый первый вечер и, взглянув на Данди, обратился к ней:
    — Послушай, девочка. Я буду говорить с тобой откровенно. Я взял тебя, поскольку имею на твой счет кое-какие планы, о которых расскажу тебе позже. Скажу только, что у тебя будет великолепный костюм и ты будешь танцевать под музыку и все глаза будут устремлены на тебя. И каждая девушка станет завидовать тебе.
    Он помолчал, довольный произведенным эффектом, и затем продолжил:
    — Я могу рассказать тебе, что я планирую для своего сына. Он мой наследник, и это шоу перейдет к нему, когда меня не станет. Но прежде я подыщу для него хорошую работящую девушку, которая занимается таким же делом, что и мы. С порядочным приданым, с известным именем. Это будет Обручение талантов.
    Он на минуту прервался, уйдя мыслями далеко вперед.
    — Это лучшее, что я могу сделать для вас обеих, — продолжал он. — Но если я замечу, что ты увиваешься около моего парня или он запускает руки под твои юбки, я тут же выгоню тебя на улицу. И не позволю даже оглянуться. Джек тоже не станет оглядываться, уверяю тебя. Он прекрасно знает, с какой стороны хлеб намазан маслом.
    Данди бросила взгляд на Джека, как бы ожидая защиты. Но Джек чистил свои ботинки, не поднимая головы, будто он оглох. И я подумала, что Роберт прав и его наследник никогда не пойдет против отца.
    — А как насчет Меридон? — угрюмо поинтересовалась Данди. — Что ж вы не предупреждаете ее насчет вашего драгоценного сына?
    Роберт быстро взглянул на меня и улыбнулся.
    — В этом нет необходимости, — отрезал он. — Все, что нужно Меридон от моего сына и от меня, — это чтобы мы позволили ей ухаживать за лошадьми.
    Я кивнула. Это была чистая правда.
    — Убедилась? — спросил Роберт Данди. — Я бы не взял тебя сюда, если б знал, что вы с Джеком собираетесь завести амуры. Но я всегда могу выставить тебя, и тогда тебе придется разыскивать своего отца. Если тебя интересует Джек, можешь убираться хоть сейчас.
    Данди еще раз взглянула на Джека. Он уже принялся за второй ботинок. Я подумала, что он, наверное, никогда в жизни не чистил их так усердно.
    — Ладно, — проговорила она. — Можете оставить своего драгоценного сыночка при себе. Мне он не нужен. У меня полно парней получше.
    — Умница, — просиял Роберт. — Надеюсь, что ты отвечаешь за свои слова и больше мне не придется об этом говорить. И я скажу тебе кое-что еще. Если ты будешь хорошо себя вести, то с такой внешностью ты вполне можешь рассчитывать на выгодный брак. С богатым человеком. Имей это в виду.
    Это утешило Данди, спать она отправилась вполне довольная собой и расчесывала и заплетала свои волосы с особенной тщательностью. В сторону Джека она больше и не глядела. Во всяком случае, пока мы оставались в Солсбери.
    Это было чудесное лето 1805 года. Я гордилась своей работой. Скоро я сменила ветхую юбчонку на старую рубашку и брюки Джека и теперь была чрезвычайно довольна тем, что не привлекаю к себе внимания мужчин. Мы часто переезжали из города в город, нигде не задерживаясь больше чем на три дня. Везде мы показывали одно и то же представление: танцующие пони, конь, который умеет считать, битва при Бленхейме и сцены с Ричардом Львиное Сердце.
    Но каждый вечер оно проходило немного по-разному. То захромал один из пони и стал отставать от других. То Джек повредил лодыжку, и одно действие пришлось отменить, пока он не поправился. Это были небольшие хлопоты, но все они лежали на мне. И я многому научилась за это время.
    Скоро все заботы о лошадях перешли ко мне. Это стало моей работой. Данди хлопотала в фургоне, она содержала его в такой чистоте, что Роберт был приятно удивлен. Все время мы учились работать. Нас поражал контраст между тяжелой жизнью на колесах и блеском костюмов и громом аплодисментов. Мы привыкли быть в центре внимания сотен людей. И нам нравилось это. Роберт постоянно стремился к чему-то новому. Он всегда посещал чужие представления, даже если для этого приходилось пропускать свое собственное. Он надевал свой лучший твидовый сюртук, садился на Сноу и отправлялся хоть за двадцать миль посмотреть, что придумали другие. Его привлекали не только конные шоу. Я поняла это, когда однажды вечером Джек, вернувшись домой, протянул Роберту афишу и сказал:
    — Думаю, это заинтересует тебя, отец.
    Афиша изображала мужчину, стоящего на руках на перекладине, закрепленной высоко под потолком. У него были большие усы и блестящий, туго облегающий костюм.
    — Меридон, что случилось? — воскликнул Роберт, глядя на меня. — Ты побелела как полотно.
    — Ничего, — ответила я, но почувствовала, что сейчас упаду в обморок.
    Я проскользнула мимо Роберта, продолжавшего держать эту ужасную афишу, и вышла на свежий воздух теплого августовского вечера.
    — Ты сможешь работать? — раздался вопрос Роберта из глубины фургона.
    — Да, да, — слабо отозвалась я. — Мне просто стало немного не по себе.
    Я замолчала, наблюдая за нашими лошадьми, тихо щиплющими траву. На фоне опалового неба виднелось заходящее солнце.
    — Это твои обычные недомогания? — с грубоватым сочувствием спросил Роберт, возникая в темном дверном проеме.
    — Нет, — сдержанно отозвалась я.
    — Я не хотел тебя обидеть, — извиняющимся тоном объяснил он. — Что все-таки случилось?
    — Это из-за этой картинки, афиши… — Я едва могла объяснить мой ужас самой себе. — Что делает этот человек? Он находится так высоко.
    Роберт вынул афишу из кармана:
    — Он называет себя Артист Трапеции. Это совершенно новый номер, я собираюсь съездить в Бристоль посмотреть его. Хочется знать, как это делается. Вот взгляни…
    Он протянул мне афишу, но я резко отвернулась.
    — Терпеть этого не могу! — совсем по-детски воскликнула я. — Я просто не в состоянии смотреть на это.
    — Ты боишься высоты? — В голосе Роберта звучала странная заинтересованность в моем ответе.
    — Да, — коротко бросила я.
    В моем отчаянном мальчишеском детстве было только одно, что могло вызвать у меня страх. Например, я никогда не участвовала в экспедициях за птичьими гнездами, я всегда оставалась на земле, в то время как другие карабкались по деревьям. Только однажды, когда мне было лет десять, я заставила себя влезть на дерево. Но я сумела добраться только до самой нижней ветки и там замерла, скрючившись, совершенно не в состоянии ни подниматься дальше, ни спускаться назад. Я боялась даже взглянуть вниз, откуда на меня смотрели запрокинутые жестокие лица. И только Данди единственная из всех догадалась залезть ко мне наверх и мягкими просьбами и уговорами заставила меня наконец спуститься вниз.
    — Черт побери, — будто про себя пробормотал Роберт, дымок из его трубки вырывался частыми гневными колечками, что всегда говорило о плохом расположении духа ее владельца. — А как Данди? Неужели она тоже боится высоты?
    — Вроде нет, — ответила я. — Вы думаете о новом шоу? Вам лучше спросить ее, но в детстве она прекрасно лазала на все деревья.
    — Я просто размышляю вслух.
    Роберт не стал удовлетворять мое любопытство. Но когда он пошел проверить лошадей перед представлением, я слышала, как он бормочет про себя: «Великолепное Воздушное Шоу. Ангел без Крыльев. Восхитительная Мамзель Данди».
    Он съездил в Бристоль посмотреть это представление, но, вернувшись поздно вечером, ничего нам не стал рассказывать. Однако я уже узнала достаточно, чтобы понять, что обещание, данное Данди, приближается к исполнению.
    Когда я рассказала сестре о своих догадках, она очень обрадовалась. Со временем наше участие в подготовке каждого представления заметно расширилось. Когда мы прибывали в новый городок или деревню и Джек отправлялся зазывать публику, он часто сажал с собой на лошадь Данди. Однажды Роберт увидел эту привлекательную картину. При этом он даже замер, думая, однако, о деле, а не о любви.
    — Тебе следует обзавестись подходящей амазонкой, — предложил он Данди. — Это будет выглядеть очень красиво. Великолепное Конное Шоу Роберта Гауэра с Леди Данди на Арене.
    Он дал ей пять шиллингов на отрез самого настоящего бархата, и сестра ухитрилась всего за два вечера сшить себе чудесный костюм. И когда Джек в следующий раз отправился объявлять о нашем приезде, Данди, сидя позади него в роскошной амазонке, сияла улыбкой и никого не могла оставить равнодушным. В этот день мы имели такие сборы, как никогда прежде.
    — Зрителям нравится смотреть на девушек, — объяснил нам Роберт за ужином после представления. — Я хотел бы, чтобы ты, Меридон, выступала на арене каждый день. А ты, Данди, оставайся в своем костюме, когда будешь сидеть на входе.
    — А в чем я буду выступать? — спросила я, и Роберт глянул на меня весьма критически.
    Так как мне надоело каждый день расчесывать копну своих густых медных волос, я упросила Данди подстричь их покороче, как у деревенского парня. За это лето я не поправилась, но сильно вытянулась и теперь была долговязая и неловкая, как молодой жеребенок, в то время как Данди уже приобрела округлые формы молодой женщины.
    — Понятия не имею, — ухмыльнулся Роберт. — Ты выглядишь как маленькая беспризорница, и если ты намереваешься стать такой же хорошенькой, как твоя сестра, то тебе следует поторопиться.
    — А что, если одеть ее под мальчика? — неожиданно предложил Джек, который в это время усердно вычищал свою миску корочкой хлеба. Он оторвался от своего занятия и улыбнулся мне. — Не обижайся, Меридон. Но если ты наденешь шелковую рубашку, обтягивающие белые бриджи и высокие ботинки… Отец, это будет выглядеть очень хорошо. — Тут он оживился и воскликнул: — Отец, а ты помнишь то шоу, которое мы с тобой когда-то видели: кто-то выходит из толпы и пытается влезть на лошадь. Мы могли бы устроить нечто подобное, например, я выхожу, притворяюсь пьяным и пытаюсь скинуть ее с лошади.
    — Никаких падений, — запротестовала я. — У меня их было достаточно, когда я объезжала лошадей для отца.
    — Но это же не взаправду, — возразил Джек, тепло глядя на меня. — И это совсем не больно. Кроме того, ты могла бы научиться выполнять кульбиты на спине лошади, как делаю я.
    Роберт задумчиво смотрел на меня, что-то прикидывая.
    — Кульбиты будешь выполнять в бриджах, а все остальное — в амазонке. Это лучше смотрится на девушке. — Он удовлетворенно кивнул. — Ты согласна, Меридон? Я стану платить тебе.
    — Сколько? — немедленно поинтересовалась я.
    — Полпенни за представление, пенни в день.
    — Пенни за представление, — быстро сказала я.
    — Пенни в день, независимо от количества выступлений, — предложил он, и мы ударили по рукам.

    Мои тренировки начались незамедлительно. Каждый день я видела выступления Джека на большом пегом пони, и сама я часто скакала верхом на лошади. Но я никогда не пыталась встать ногами на ее спину. Теперь я садилась впереди Джека, потом он на ходу вставал на ноги и пытался помочь мне подняться тоже. Но это было неимоверно трудно; шаг лошади, до того совершенно гладкий, становился подпрыгивающим и неровным, и я, не успев подняться, тут же начинала крениться то в одну, то в другую сторону. А один раз, проклиная себя, даже увлекла за собой в падении Джека.
    Но настал наконец день, когда я ухитрилась встать на лошадь и удержаться в таком положении несколько секунд.
    — Неплохо, — сказал скупой на похвалу Роберт. — Повторишь это завтра.
    Мы с Джеком тут же побежали на речку купаться, чтобы охладить разгоряченные тела. Я бросилась в воду и перевернулась на спину, глядя в голубое небо. Уже наступил сентябрь, но было жарко, как в июле. Мои тонкие руки и ноги казались в воде бледными, как у утопленницы. Я разглядывала свои пальцы с неотмывающейся грязью под ногтями без всякого стыда. Потом я перевернулась на живот и нырнула. Вода щекотала мое лицо и шевелила волосы, разделяя их на пряди, это ощущение мне не понравилось, и я тут же вынырнула, фыркая и отплевываясь.
    Я вышла на берег, где валялся на траве Джек. Тут он приподнял голову и уставился на меня. С меня струйками стекала вода, мокрая рубашка прилипла к телу, под ней со всей отчетливостью вырисовывалась моя крохотная грудь, соски, напрягшиеся от холода, и тень от завитков волос ниже живота.
    — Тебе не тяжело работать как парню, когда ты уже становишься женщиной? — лениво спросил Джек.
    — Нет, — коротко бросила я. — Мне нравится, что ты и твой отец обращаются со мной как с мальчишкой.
    — Мой отец — возможно. — Джек улыбнулся своей горячей улыбкой. — Но разве ты не хотела бы, чтоб я относился к тебе как к молодой женщине?
    — Нет, — сказала я. — Я видела, каков ты с женщинами.
    — Эти-то! — И он пренебрежительно махнул рукой. — Они ведь всего лишь деревенские неряхи. Ты совсем другое дело, Меридон. Ты такая смешная в своих бриджах и моих старых рубашках. Я бы хотел, чтобы тебя радовало, что ты родилась женщиной. И чтобы ты отрастила ради меня волосы.
    — Почему? — с откровенным удивлением спросила я его.
    — Не знаю. — Он капризно пожал плечами. — Ты никогда не смотришь на меня. Сегодня все утро ты была в моих объятиях и прижималась ко мне, чтобы не упасть. Я чувствовал всю тебя — да! — и ужасно хотел тебя. А сейчас ты спокойно сбрасываешь с себя бриджи и лезешь в воду, будто я для тебя всего лишь одна из наших лошадей!
    Я встала и стала натягивать штаны.
    — Ты помнишь, что сказал твой отец в тот вечер Данди? — серьезно спросила я. — Он предупредил, что выбросит ее на дорогу, если она станет твоей любовницей. С тех пор она даже не смотрит на тебя. Я делаю так же.
    — Данди! — Он говорил о ней так же небрежно, как о деревенских неряхах. — Да она прибежит ко мне, стоит мне только свистнуть. Но я не верю, что ты не обращаешь на меня внимания, потому что боишься моего отца.
    — Да, не поэтому, — откровенно призналась я. — Я не думаю о тебе, потому что ты мне неинтересен. Ты прав, я отношусь к тебе так же, как к нашим лошадям. — Тут я на минутку задумалась. — Хотя нет, к Сноу я отношусь гораздо лучше.
    Джек с негодованием вытаращил на меня глаза, но тут же вскочил на ноги и пошел прочь, пробормотав на ходу: «Чертово цыганское отродье!» Я опустила голову на песок, прищурила от яркого света глаза и, когда убедилась, что он уже далеко, громко рассмеялась.
    Мой партнер совсем не был злопамятным, и на следующий день, когда мы тренировались, он держал меня так же уверенно и надежно, как это делал всегда. Это я была виновата, что падала чаще, чем обычно, а раз даже нечаянно вцепилась в него, и он тяжело рухнул на землю, больно ударившись головой.
    — Какая ты неуклюжая сегодня! — отругал меня Роберт и слегка шлепнул по уху. — Ты что, не можешь прислониться к Джеку, как это делала вчера? У него есть опыт. Он умеет держать баланс. Дай ему придержать тебя.
    Джек все еще потирал ушибленную голову, но тут он взглянул на меня и виновато улыбнулся.
    — Это из-за вчерашнего? — откровенно спросил он. — Ты из-за этого держишься от меня подальше?
    Я кивнула, и мы улыбнулись друг другу.
    — Пожалуйста, забудь это, — мягко попросил он. — Мне не хочется падать с лошади все утро. Давай заниматься, не думая ни о чем.
    Роберт непонимающе переводил взгляд с одного из нас на другого.
    — Вы поссорились вчера? — сухо спросил он.
    Мы молчали. Он отошел в сторону, затем повернулся к нам. Его лицо было каменным.
    — А теперь послушайте меня, — сказал он сурово. — Я больше не буду повторять то, что скажу сейчас. Что бы ни происходило за ареной или даже за этой декорацией, если вы появляетесь здесь, вы должны работать. Когда представление окончено, можете хоть топор между собой класть. Но работать вы должны серьезно, а для этого вам надо забыть все постороннее, буквально все во время представления.
    Мы послушно кивнули. Роберт мог быть очень убедительным, если хотел.
    — А сейчас попробуйте еще раз, — велел он.
    Джек вспрыгнул на лошадь, протянул ко мне руки и посадил меня вперед. Затем, ухватившись за кожаный ремень, он поднялся на ноги, и его пальцы буквально впились в потную спину пегого пони Блубелли. Тут я почувствовала, как его рука сжала мое запястье, и я тоже стала подниматься, сначала на согнутых коленках, затем выпрямившись, и встала так же ровно, как он. Мы проскакали целый круг, даже не шелохнувшись, и при ободряющем восклицании Джека я спрыгнула с лошади в самый центр арены, а затем, выполнив триумфальное сальто, Джек приземлился рядом со мной.
    — Хорошо! — Лицо Роберта сияло от восторга. — Завтра в то же время.
    Мы согласно кивнули, и рука Джека дружески сжала мое плечо. И я пошла к лошадям, ведя за собой Блубелли.

ГЛАВА 4

    Нас с Данди воспитывали как настоящих цыганок. Когда наступали холода и в фургоне становилось так сыро, что одежда на нас не просыхала даже к утру, отец задерживался в каком-нибудь маленьком городке, где люди не слишком интересовались тем, кого они берут на работу. Он нанимался куда-нибудь либо конюхом, либо носильщиком. Отец не намечал маршрутов наших путешествий заранее, нас вели либо его карточные подвиги, либо необходимость ускользнуть от возмездия обманутых покупателей.
    Путешествие в фургоне Роберта Гауэра было совершенно иным. Мы никогда не задерживались где-либо дольше чем на три дня, кроме случаев, когда Роберту вдруг приходила в голову фантазия осмотреть город или поискать там знакомых, а также во время больших ярмарок, которые собирали сотни людей на много миль вокруг. Но к концу октября сезон ярмарок кончился, погода стала холоднее, все меньше зрителей посещали наши представления, и по утрам мне приходилось разбивать в воде корочку льда, прежде чем напоить лошадей.
    — Эта неделя станет последней, — объявил Роберт после одной из тренировок, во время которой я уже смогла стоять на неоседланной лошади без всякой поддержки.
    — Как это? — спросила Данди, накрывая на стол.
    — Последняя неделя в дороге, — ответил Роберт. — Мы переезжаем на зиму в мой дом в Уорминстере. Вот там мы действительно начнем работать.
    — Уорминстер? — переспросила я. — Я не знала, что у вас есть там дом.
    — Ты еще многого не знаешь, — согласился Роберт, откусывая огромный кусок хлеба с сыром. — Вы с сестричкой не представляете, чем будете заниматься в следующем сезоне. — И он указал на Данди и подмигнул ей. — У меня уйма планов.
    — Амбар уже готов? — спросил Джек.
    — Мм, — удовлетворенно промычал Роберт. — И к нам приедет человек, который будет учить вас, он обещал пройти с вами курс за два месяца, но я посулил ему премию, если он справится быстрее.
    — Чему он будет нас учить? — Я не могла сдержать любопытства.
    — Именно тому, чего ты не знаешь, — лукаво ответил мне Роберт. — Тебя научат прыгать через горящий обруч. Данди и Джек будут выступать на трапеции.
    — На трапеции? — Данди даже подпрыгнула, ее глаза сияли от восторга. — И на мне будет короткая юбочка!
    — Которая всем покажет твои хорошенькие ножки, — рассмеялся Роберт. — Данди, детка, ты просто родилась для этих дел.
    — С блестками? — Она ничего уже не слышала.
    — Это безопасно? — прервала я ее восторги. — Как она будет этому учиться?
    — Я пригласил артиста из Бристоля, он будет учить Данди и Джека, а также тебя, если мы сумеем победить твои страхи.
    Мне стало дурно, и я едва успела выскочить из-за стола. Меня вырвало прямо у дверей фургона, и пришлось подождать несколько минут, прежде чем я смогла вернуться обратно.
    Все смотрели на меня с изумлением.
    — Тебе плохо при одной мысли об этом? — Роберт даже забыл о еде. — Что с тобой, девочка? Или ты больна?
    — Я здорова. — Металлический привкус во рту даже мешал мне говорить. — Это я от страха.
    Джек с интересом смотрел на меня.
    — Как странно, — сказал он без всякого сочувствия. — Никогда бы не подумал, что Меридон такая неженка. Прямо как леди.
    — Оставь Меридон, Роберт, — спокойно сказала Данди, — не обижай ее. Я буду учиться с удовольствием. А она пусть занимается лошадьми. Не может же она делать два дела сразу.
    — Да, конечно. — Голос Роберта звучал неуверенно. — В конце концов, я всегда могу взять девчонку из работного дома.
    Мне опять стало плохо, но теперь от сочувствия к этой девчонке. Однако я кивнула Роберту. В мире существовал только один человек, который стоил моих забот и сочувствия, это была Данди.
    — Пообещай мне, что ты попробуешь, — не отставал от меня Роберт. — Я не стану тебя ни к чему принуждать, но ты все-таки должна попытаться, это будет справедливо.
    Я не видела в этом никакой справедливости, но с большой неохотой согласилась.
    — Я попробую, — мрачно сказала я. — Но вы должны дать мне слово, что не будете ни к чему принуждать меня.
    — Договорились, — закончил дискуссию Роберт. — Тебе надо еще многому научиться с лошадьми. Не воображай, что я стану кормить тебя всю зиму из любви к твоим зеленым глазам. А вы, мисс, — тут он резко повернулся к Данди, — обратитесь, пожалуйста, к какой-нибудь мудрой женщине в деревне, и пусть она научит вас всяким женским премудростям. Я не собираюсь потратить целое состояние на девчонку, которая того и гляди забеременеет. И держись подальше от деревенских парней. Это маленькая деревня, и я не хочу иметь неприятностей с соседями.
    Мы обе послушно кивнули, но Данди украдкой подмигнула мне, а я улыбнулась в ответ. Жить в своей комнате, в которой не будет еще трех-четырех человек, спать в своей собственной кровати. Это была почти жизнь леди. Так, наверное, живут в Вайде.
    Эта мысль пришла ко мне, когда я легла в постель, почистив и накормив лошадей. Я видела Вайд так ясно, будто передо мной лежала карта. Чудесный старинный дом с башенкой в западном крыле, где находилась очаровательная круглая гостиная. Солнце заглядывало в комнаты по вечерам, низкие подоконники были обиты розовым бархатом, чтобы можно было с полным комфортом любоваться вечерним солнцем, прячущимся за далекие-далекие холмы. Дом смотрел окнами на юг, и от парадной двери уходила аллея высоких буков, которые были, вероятно, старше нескольких поколений людей. Заканчивалась аллея старинными чугунными воротами, их петли слегка заржавели, и они всегда оставались приоткрытыми. Семья — это была моя семья — не любила их закрывать.
    Как бы мне ни нравилось странствовать с Гауэрами, я знала, что мой дом не здесь. И я не цыганка. Я не Меридон Кокс из Великолепного Конного Шоу Роберта Гауэра. Меня зовут Сара. Сара из Вайда. И когда-нибудь я туда вернусь.
    На следующий день мы дали только одно представление, которое собрало очень мало зрителей. Лошади замерзли и не хотели работать, Джек дрожал в своей тонкой рубашке, да и зрителям было холодно сидеть на влажной траве.
    — Пора собираться, — объявил Роберт, подсчитывая деньги в сумке. — Вы трое начинайте укладывать вещи, а мне нужно сходить в деревню.
    С этими словами он надел парадный твидовый сюртук и ушел.
    — Когда нужно работать, он сразу исчезает, — тихо проворчала Данди. — Чем больше денег человек имеет, тем ленивей и скаредней он делается.
    — А он хорошо зарабатывает? — поинтересовалась я: Данди сидела у входа и лучше знала, как обстоят дела.
    — Да, — уверенно бросила она. — Он получает шиллинги и фунты каждый день, а нам платит пенни. Э, Джек, — крикнула она. — Сколько тебе платит отец?
    Джек в это время тщательно укладывал костюмы в огромный деревянный сундук с крючьями на внутренней стороне крышки. Он выпрямился и взглянул на Данди.
    — А тебе-то что? — презрительно спросил он.
    — Просто интересно, — ответила она, отвязывая полотно декорации от поддерживающих ее перекладин. — На следующий сезон твой отец готовит шоу в воздухе, и, зная, сколько ты получаешь, я могу прикинуть, сколько он будет платить мне.
    — Ты собираешься получать столько же, сколько я? — насмешливо поинтересовался он. — Все, что ты имеешь, — это смазливое личико и стройные ножки. А я работаю с лошадьми, разрисовываю декорации, готовлю аттракционы и созываю зрителей.
    — Хорошо, — твердо стояла на своем Данди. — Пусть я буду получать три четверти того, что стоишь ты. Но все-таки скажи мне, сколько ты зарабатываешь.
    Джек расхохотался и взвалил тяжелый сундук себе на плечо.
    — Договорились! Ты в жизни не совершала лучшей сделки! — воскликнул он. — Он ничего мне не платит! И ты можешь рассчитывать на три четверти от этого ничего.
    Мы с Данди обменялись разочарованными взглядами, и она принялась отстегивать другой конец занавеса.
    — Это несправедливо, — опять обратилась она к Джеку, когда он вышел из фургона. — Ты сам сказал, как много работы ты делаешь. Даже с нами он обращается лучше.
    Джек разложил центральную часть декорации на земле и принялся ее складывать. Только после этого он поднял глаза на нас с Данди, как бы размышляя, стоит ли нам что-либо рассказывать.
    — Вы многого не знаете, — сказал он. — Мы не всегда занимались шоу. И не всегда преуспевали. Вы узнали отца только сейчас, когда у него появились деньги и свое дело. А раньше, когда я был маленьким, мы были совсем бедными. И отец был очень жестоким человеком.
    Мы стояли на траве, освещенные ярким солнцем теплой осени, но при этих словах я почувствовала, как дрожь пробежала по моему телу.
    — Когда отец станет слишком стар, чтобы продолжать путешествовать, это шоу станет моим, — доверительно сказал Джек. — Мы никогда больше не будем бедными. И поэтому я слушаюсь его во всем. Я был единственный человек, который поверил в него, когда он взял нашу старую лошадь и отправился в путь. Мы ходили из деревни в деревню и показывали наши трюки за пенни. Потом он купил еще одну лошадь, потом еще одну. Он очень умный человек, мой отец, и я никогда не пойду против него.
    Мы с Данди не произносили ни слова, зачарованные его рассказом.
    — А в чем проявлялась его жестокость? — задала я свой главный вопрос. — Он бил тебя? Или твою мать? Она ездила с вами?
    Джек наклонился так, чтобы мы с Данди могли взвалить декорацию ему на спину. Он отнес ее к фургону и оставил там, потом вернулся.
    — Он никогда не поднял бы на меня руку, — ответил он. — И пальцем не тронул бы мою мать. Но она не верила в него. Мы оставили ее с тремя ребятишками и ушли из деревни. Он обучил меня скакать на лошади. Мне было всего пять или шесть лет, и это оказалось нетрудно. В конце лета мы вернулись домой. И весной опять отправились в путь, на этот раз все вместе. Это был отличный сезон. В тот год был хороший урожай, и у всех водились деньги. Мы даже смогли купить этот фургон. Мама продавала билеты, а малыши торговали булочками, которые она пекла. Мы зарабатывали хорошие деньги.
    Он опять замолчал.
    — А что дальше? — торопила его Данди с ответом.
    — Что, что, — пожал он плечами. — Мама была только женщина. Отец увидел Сноу и захотел купить его. А она хотела, чтобы мы вернулись обратно в деревню. Они спорили об этом день и ночь. Мама ничего не понимала в делах. Тогда она сказала отцу, что беременна и что они не могут позволить себе купить лошадь.
    — А что твой отец? — спросил я.
    — Он оставил ее, — хмуро бросил Джек. — Это случилось около Эксетера, а наш дом — возле Плимута. Я не знаю даже, сумели ли они добраться домой. Он взял все деньги, купил Сноу, и на следующий день мы уехали. Мама плакала и просила взять их с собой, но он просто проехал мимо. Она попыталась забраться на ступеньки, но он столкнул ее. Она шла за нами примерно милю, но потом они отстали, так как малыши не могли идти так быстро. Они все звали и звали нас, но мы не остановились.
    — Ты когда-нибудь позже встречался с ней? — спросила я, пораженная до глубины души.
    Эта рассчитанная жестокость была страшней пьяных выходок отца. Он никогда бы не бросил Займу, что бы она ни натворила. Он бы никогда не столкнул нас с Данди со ступенек.
    — Никогда, — безразлично отозвался Джек. — Если мой отец мог так поступить со своей женой, которая родила ему четверых детей и была беременна пятым, то сами понимаете, что он может сделать с вами двоими.
    Я молча кивнула, но Данди была разгневана.
    — Это ужасно! — воскликнула она. — Как он мог так поступить? Ведь она не сделала ему ничего плохого!
    — Он считал, что она поступает плохо, — отозвался Джек из глубины фургона. — Для меня этого достаточно.
    Данди хотела еще что-то сказать, но я тронула ее за руку и отвела в сторону.
    — Я не могу поверить в это, — тихо проговорила она. — Роберт кажется таким добрым.
    — А я могу, — возразила я. Я всегда обращала внимание на безоговорочное послушание Джека, было видно, что он очень боится отца. — Так что старайся не сердить его, Данди. Особенно в Уорминстере.
    — Я не собираюсь оставаться без денег и крова, как его жена, — кивнула она. — Лучше умереть.
    И опять я почувствовала эту странную дрожь.
    — Не говори так, — попросила я. — Мне страшно.
    — Хорошо, мисс Предчувствие, — рассмеялась она. — Куда нести эти ведра?

    К вечеру мы уже были готовы. Джек собирался ехать на Сноу, так как слишком берег его, чтобы привязывать вместе с другими лошадьми позади фургона. Он предложил скакать на нем мне, но я отказалась. Если можно отдохнуть, то почему бы и не сделать этого.
    — О чем ты мечтаешь, лежа в постели, Меридон? — Джек накрыл мои пальцы своей ладонью. — Может быть, о том, кто снимет с тебя эти смешные брюки и станет говорить, как ты прекрасна? Может быть, ты мечтаешь о чистой постели и теплой комнате, где я буду с тобой? О чем ты думаешь?
    Я высвободила пальцы и взглянула ему прямо в глаза.
    — Нет, — спокойно ответила я. — Я мечтаю совсем о другом. Во всяком случае, не о тебе.
    Его лицо потемнело от обиды.
    — Ты всегда говоришь это мне, — пожаловался он. — Ни одна девушка не обижала меня так, как ты.
    — Вот и ступай к ним, — посоветовала я. — Со мной ты зря тратишь время.
    Он повернулся на каблуках и резко отошел от меня. Он не вернулся обратно в освещенный фургон, и, когда я пошла отнести лошадям сено, я наткнулась на него. Он стоял, прислонившись к стене, и о чем-то думал.
    — Ты очень холодная девушка, Меридон, — с укором сказал он. — Ты никогда никому не улыбнешься, правда? Ты не любишь, когда к тебе прикасаются. Тебе даже не нравится, когда на тебя смотрят, так ведь?
    Это была правда. Я терпеть не могла, когда ко мне прикасались, чужие руки всегда мне казались липкими и грязными.
    — Ты прав, Джек, — согласилась я. — Ты нравишься мне, но я никогда не захочу тебя, да и никого другого, мне кажется. Так что не обижайся, пожалуйста.
    Данди уже лежала в кровати, что-то тихо напевая и по обыкновению расчесывая волосы. Я забралась в свою кровать и сразу заснула. Я даже не проснулась, когда утром фургон тронулся и мы отправились на зимнюю стоянку в Уорминстер.

    Среди ночи мы сделали привал. Я выскользнула из кровати, чтобы дать овса лошадям и потом свести их к реке напиться. Маленькие пони нервничали в темноте, и один из них сильно наступил мне на ногу.
    Затем мы поужинали хлебом с молоком, не произнося ни слова. Мы все очень устали и давно заметили, что молчание во время пути лучший способ отдохнуть.
    — Сара, — вдруг прошептала Данди в темноте. — Ты не боишься, что Роберт может и нас так когда-нибудь оставить?
    Я помолчала минутку. В глубине души я была уверена, что он может оставить не только нас с Данди, но и Джека, своего собственного сына, если это потребуется. Но мне не хотелось расстраивать Данди раньше времени.
    — Не думаю, что он бросит нас на дороге, — тихо сказала я. — Но все-таки не серди его, хорошо?
    Данди легко вздохнула. Ее страх прошел, как только она высказала его мне.
    — Я смогу справиться с ним, — заносчиво пробормотала она. — Он такой же человек, как и все другие.
    Я слышала, как заскрипела ее кровать, когда она повернулась к стене, и вскоре Данди заснула. Но мне не спалось. Закинув руки за голову, я слушала стук дождя по крыше. Он сотней тоненьких голосков предупреждал меня, что Данди ошибается, что ей не удастся справиться с Робертом, как с другими.
    Я вздрогнула и натянула одеяло повыше к подбородку. Единственное спасение для Данди и меня — это убежать от этой жизни, убежать подальше от ярмарок и шарлатанов. Убежать в ту жизнь, где лошади нужны для скачек, собаки — для охоты, где в клетках поют канарейки и где целый день можно разговаривать и шить, читать и петь.
    Я знала, что такая жизнь есть, я только не знала, как туда попасть. Только одно могло спасти нас обеих от опасностей — это Вайд.
    Я знала, это мой дом.
    Я знала, это наше спасение.
    Правда, я понятия не имела, где это. Но однажды я найду его, я была уверена в этом. И я спасу Данди.
    Я повернулась на бок и заснула.

ГЛАВА 5

    Уорминстер понравился мне с первого взгляда. Его главная улица, вымощенная серым камнем, с тремя или четырьмя магазинами и двумя хорошими гостиницами, произвела на меня хорошее впечатление. Городок выглядел таким спокойным, будто здесь никогда ничего не происходит. Я была довольна, что мы проведем в этом тихом месте зиму. Похоже было, что Данди не найдет здесь особого применения своим талантам по выуживанию монет из карманов пожилых джентльменов, — и я была этому очень рада.
    Я наклонилась вперед, чтобы разглядеть все получше, Роберт улыбнулся моему нетерпению и гордо произнес:
    — Это здесь.
    Слева от нас я увидела хороший каменный дом с двумя окнами внизу и одним — на втором этаже, с черепичной крышей, маленьким огородом перед домом и выгонами для лошадей.
    — О господи! — воскликнула потрясенная Данди, когда фургон остановился около огромной конюшни.
    — Вы удивлены, маленькая мисс Данди, — удовлетворенно улыбнулся Роберт. — При всем вашем воображении вы не предполагали, что я являюсь домовладельцем в довольно большом торговом городе. Представьте себе. Я имею право голосовать, и все такое.
    Мы с Данди вышли, и я немедля направилась к пони и стала отвязывать их. Роберт кивнул мне.
    — У меня здесь превосходная конюшня, — похвастался он. — Лошади вполне могут провести там всю зиму. И для каждой есть отдельное стойло. Неплохо, правда?
    — Неплохо, — согласилась я.
    Казалось действительно чудом, что человек тяжким трудом выбрался из нищеты к такому богатству. И я стала уважать Роберта еще больше, видя, что он мог расстаться с таким комфортом и странствовать все изнурительное лето, работая каждый день.
    Дверь дома отворилась, на пороге появилась пожилая седая женщина в нарядном переднике и присела в реверансе перед Робертом. Так, будто он был джентльменом.
    — Добро пожаловать домой, сэр! — сказала она. — Гостиная и ваша спальня уже готовы, я разожгла там камин. Позвать лакея, чтобы он отнес ваши вещи наверх?
    — Да, — ответил Роберт. — Приготовьте чай в гостиной на двоих, миссис Гривс. Эти две молодые особы, Меридон и Данди, будут пить чай на кухне вместе с вами.
    Она приветливо мне улыбнулась, но я не ответила на ее улыбку. Возвращение домой превратило Роберта Гауэра в знатного джентльмена, оно изменило его и Джека. А мы с Данди остались тем, кем были: цыганским отродьем.
    Джек тоже сумел оценить ситуацию. Он соскользнул с лошади и небрежно бросил мне поводья, будто я была его грумом. Теперь мне следовало отвести в конюшню стайку испуганных пони и двух больших лошадей.
    — Благодарю, Меридон, — снисходительно бросил он. — Конюх покажет тебе, куда их вести. — С этими словами он прошел мимо меня в дом.
    — Пффу, — фыркнула Данди, спрыгивая со ступенек фургона, чтобы помочь мне. — Пожалуйте в служанки, Мери.
    — Да уж, — протянула я. — Неудивительно, что Роберт не подпускал Джека ни к одной из нас. Он, видно, считает себя джентльменом.
    Лукавая улыбка скользнула по лицу Данди.
    — Наш милый Джек, наверное, собирается подцепить одну из молодых леди Уорминстера, — предположила она.
    В дверях конюшни появился молодой парень, видимо конюх. Он был одет неплохо, но во все дешевое; дешевые брюки, рубашка, жилет. Он подхватил поводья Блубелли и ласково потрепал его по холке.
    — Я — Уильям, — представился он.
    — Меня зовут Меридон Кокс, а это моя сестра — Данди.
    Он внимательно оглядел меня, но его глаза удивленно расширились, когда он обернулся к Данди и увидел ее ярко-красную юбку, оставляющую открытыми лодыжки, зеленую шаль и тщательно расчесанные черные волосы.
    — Вы работаете с Робертом Гауэром? — недоверчиво спросил он.
    — Да, я работаю с лошадьми, а Данди сидит у входа, — объяснила я.
    — Вы те девушки, которые будут качаться на качелях? — еще раз спросил он.
    Мой желудок сжался при мысли об этом.
    — Возможно, — ответила я. — Я только попытаюсь, а моя сестра, наверное, будет.
    — Мы уже подготовили амбар, — настойчиво продолжал он. — Вчера прибыл плотник и установил там веревки, блоки и все такое. А под трапецией натянул сетку, чтобы вы не могли разбиться. Мы проверили ее прочность, бросив туда два мешка с сеном.
    Я кивнула. Видимо, Роберт имел в виду это, когда обещал нам трудную зиму.
    — А где мы будем спать? — спросила я. — И есть?
    — Для вас приготовлена комната над конюшней, — объяснил Уильям. — Мы положили там соломенные матрацы, у окна стоит сундук для ваших вещей. И ваши собственные кувшин и ванна. Там даже есть камин, и мы все там чисто прибрали. Есть вы будете в кухне с миссис Гривс и со мной.
    Мы вместе прошли в конюшню. Над каждым стойлом была прикреплена табличка с именем лошади, но я не умела читать и недоумевала, куда же мне пристроить Сноу.
    — Вы не умеете читать? — удивленно спросил Уильям.
    Забрав у меня лошадь, он отвел ее в самое лучшее стойло подальше от сквозняков. Блубелли поставили в соседнее стойло, а потом разместили остальных пони. Везде для них были приготовлены сено и вода.
    — Когда вы будете их выводить, — объяснил он, — идите вон по той тропинке, там за садом есть специальное поле, чтобы выгуливать лошадей.
    — А чем здесь занимаетесь вы? — раздраженно спросила я. — Разве не вы будете ухаживать за лошадьми?
    Уильям уставился на меня из-под своей спутанной гривы.
    — Я делаю то, что мне скажут, — недоуменно ответил он. — Роберт Гауэр взял меня из работного дома. Если он велит мне быть грумом, то я буду им. Я работал им прошлой зимой и позапрошлой тоже. Но сейчас это ваша работа, а я буду выполнять тяжелую работу по дому и все остальное. Я делаю все, что мне прикажут. Я так благодарен мистеру Роберту Гауэру и не имею никакого желания отправиться обратно в работный дом.
    Данди бросила на меня многозначительный взгляд.
    — А сколько он вам платит? — спросила она.
    Уильям прислонился к двери и почесал в затылке.
    — Он совсем не платит мне, — откровенно признался он. — Я живу на его счет, так же как миссис Гривс и Джек.
    — Неужели он и миссис Гривс не платит? — поразилась я, вспомнив эту опрятную почтенную женщину.
    — Ее тоже взяли из работного дома, — объяснил Уильям. — Мистер Гауэр поручил ей смотреть за домом, и она тут хорошо питается. Кроме того, каждые три месяца он дает ей немного денег на новые передники и на стирку. А зачем ей еще деньги?
    — Для себя, — угрюмо ответила я. — Например, если она захочет уйти отсюда.
    — Она никогда этого не захочет, — хихикнул Уильям. — Так же, как и я. Куда она пойдет? Разве что обратно в работный дом. Никому не нужна прислуга без рекомендаций, да и зачем платить жалованье, когда всегда можно нанять человека оттуда. А вам разве платят? — поинтересовался он.
    Я собиралась ответить утвердительно, но потом задумалась. Роберт действительно платил мне пенни в день. Но из этой мизерной суммы я должна была расплатиться с ним за юбку и бриджи, так что когда мои пенни собирались в шиллинг, я отдавала их обратно Роберту.
    — А у тебя есть деньги, Данди? — спросила я.
    — Нет, — последовал ответ. — Я должна выплачивать Роберту за материал для моей амазонки. Я еще задолжала ему два шиллинга.
    — Мы все в одинаковом положении, — с непонятным удовлетворением сказал Уильям. — Но ведь у вас есть такая чудесная комнатка наверху.
    Мы с Данди быстро взбежали по лестнице без перил и оказались в первой в нашей жизни собственной спальне. Комнату загромождали огромный комод и камин, рядом с которыми лежали два соломенных матраца с одеялами. Два маленьких окошка выходили на конный двор.
    — Как славно! — воскликнула Данди с восторгом и тут же бросилась к осколку зеркала, прибитому к стене. — Наша собственная комната! Наше собственное зеркало! Просто замечательно!
    Я выглянула в окно. За конным двором виднелась улица с уютными коттеджами, за ними зеленели поля и сверкало серебро широкой реки.
    — Пойдемте пить чай, — пригласил нас Уильям, возникнув в дверях. — Он уже готов. Принести вещи можно попозже.
    Данди обернулась к нему с высокомерием обладательницы собственных покоев.
    — Разве ты не знаешь, что надо стучать, прежде чем входить в комнату дам? — раздраженно спросила она.
    Улыбка сползла с его круглого лица, и он покраснел до корней волос.
    — Прошу прощения, леди, — пробормотал он и скрылся из виду. — А чай все-таки готов, — донесся до нас его упрямый голос.
    — Пойдем! — Я оторвала Данди от зеркала, кувшина и ванны, не дав ей даже осмотреть сундук для одежды, которой у нас не было.

    Первые два дня в Уорминстере прошли незаметно. Все, что я должна была делать, — это ухаживать за лошадьми и кормить их. И чтобы прогнать скуку, я вновь и вновь перемывала конюшню. Я ни разу в жизни этого не делала, и Уильям не удосужился научить меня.
    У Данди были свои проблемы. Она взбунтовалась, когда миссис Гривс пригласила ее на кухню и предложила ей надеть простую серую юбку и белый передник. Сестра уцепилась за свой наряд и наотрез отказалась с ним расставаться.
    — Это приказ хозяина, — коротко сказала миссис Гривс.
    Тогда Данди все-таки надумала переодеться, но она схватила свои вещи и унесла якобы постирать, а потом отказалась возвратить.
    Улучив момент, когда Роберт осматривал конюшню, она нажаловалась ему.
    — Я предупреждал тебя, — отрезал он. — Здесь живут скромные, богобоязненные люди, и тут не место наряжаться, словно цыганская шлюшка. В воскресенье мы пойдем в церковь, и вы должны быть одеты подобающим образом.
    — Я не пойду в церковь, — оскорбленно возразила Данди. — Я там сроду не бывала.
    — Ты тоже, Меридон? — Роберт искоса взглянул на меня.
    Я кивнула ему.
    — Вы даже не крещены? — с ужасом спросил он, будто испугавшись заразиться от нас безбожием.
    — Как это не крещены! — со своеобразной гордостью ответила Данди. — Нас несколько раз крестили. И всегда платили за это пенни. Но в церкви мы никогда не были.
    — А теперь будете ходить туда, — ответил Роберт. — Как и все мои домашние. А тебе, Меридон, миссис Гривс приготовила платье. Ты будешь надевать его, когда соберешься в деревню.
    Я промолчала, обдумывая, как бы увильнуть.
    — И не вздумай сопротивляться. Здесь я хозяин. А ты — благородная молодая особа, и тебе следует вести себя соответственно.
    Я молча кивнула.
    — Ты ведь раньше носила юбку, не так ли? — спросил Роберт. — В первый день, когда я тебя увидел, ты дрессировала лошадь в какой-то цветастой юбке и прекрасно себя при этом чувствовала. Правда?
    — Да, — нехотя призналась я. — Но мужские бриджи мне больше нравятся. В них удобнее работать.
    — Ты и будешь в них работать.
    На этом разговор был закончен.
    Данди подождала, пока Роберт отвернется от нас, и присела в насмешливом реверансе.
    — Циркач-сквайр, — пробормотала она себе под нос.
    В тот же вечер миссис Гривс положила передо мной на чисто вымытый кухонный стол нижнюю юбку, сорочку, серое платье и передничек. Там был даже белый накрахмаленный чепчик.
    — Это на завтра, чтобы ты могла пойти в церковь, — сказала она.
    — А что, если я откажусь пойти? — подняла я на нее глаза.
    Она прямо остолбенела от изумления.
    — Лучше пойди, детка, — ответила она.
    И я забрала вещи без слов.
    Наутро я едва могла справиться с процедурой надевания всего этого. Данди помогла мне, хотя сама была ужасно занята, вновь и вновь укладывая свои волосы, пока они наконец, к ее удовлетворению, не образовали высокую блестящую корону, увенчанную белым чепчиком. Я же, наоборот, опустила его пониже и постаралась спрятать под него волосы, жалея только о том, что они недостаточно длинные и выбиваются наружу упрямыми завитками.
    Я подошла к зеркалу и, пока Данди была занята собой, стала внимательно рассматривать свое отражение. Прежде я никогда не смотрелась в зеркала. Я разглядывала свои раскосые глаза мерцающего зеленого цвета, свою бледную кожу с россыпью веснушек на носу, мятежные густые локоны вокруг лба и улыбающийся рот. Да-да, я улыбалась, хотя глаза оставались грустными, да и мало у меня было причин для радости.
    — Ты могла бы быть очень хорошенькой, — и розовое личико Данди появилось в зеркале рядом с моим, — если бы ты только не смотрела так мрачно. И хоть немного улыбалась мальчикам.
    — У них нет того, что мне нужно. — Я отошла от зеркала. — С какой стати мне им улыбаться?
    Данди облизнула пальцы и стала подкручивать локоны.
    — А что бы ты хотела? — лениво поинтересовалась она. — Что они не могут тебе дать?
    — Мне нужен Вайд, — немедленно отозвалась я.
    Данди повернулась и уставилась на меня.
    — Ты все еще мечтаешь об этом? — изумленно спросила она. — Теперь, когда у тебя есть шелковая юбка, и бриджи, и амазонка, и мы с тобой можем зарабатывать пенни в день. И мы так хорошо питаемся. И все смотрят на нас. Все! Каждая девушка хотела бы иметь такое же бархатное платье, как у меня. И ты все еще мечтаешь о какой-то дребедени.
    — Это не дребедень! — страстно воскликнула я. — Ты ничего не понимаешь. Это моя тайна. Ты тоже мечтала об этом, когда мы жили с отцом и Займой. И я не собираюсь отказываться от своей цели только из-за того, что временно попала кому-то в услужение.
    — Услужение! — зло произнесла Данди. — Не называй это так. Я ношу платье не хуже, чем у леди.
    — Это всего лишь тряпка, — гневно возразила я. — Только глупая цыганка вроде тебя, Данди, может на это клюнуть. Посмотри на настоящих леди — они не носят таких побрякушек, как ты. Леди носят дорогие красивые платья, и вдобавок свои собственные. Они не наденут десять позолоченных браслетов, у них он только один, но из настоящего золота! Их одежда всегда чистая. И они говорят тихими голосами. Они совсем не такие, как мы!
    Данди вмиг налетела на меня, я даже не успела увернуться. Она нацелилась ногтями, будто намереваясь вцепиться мне в глаза и расцарапать щеки. Я была сильнее, чем она, но она оказалась гораздо увертливее и вдобавок была рассержена, как ошпаренная кошка.
    — Я ничуть не хуже леди, — крикнула сестра и сорвала с меня чепчик.
    Но он был пришпилен к волосам, от боли я вскрикнула и оттолкнула ее. Так же инстинктивно, как она, я сжала руку в кулак и двинула ее в челюсть. Данди отлетела назад.
    — Меридон, ты свинья!
    Она опять бросилась на меня и, опрокинув на матрац, уселась на мне верхом. Я сопротивлялась и барахталась, но бесполезно. Тогда я тихо спросила:
    — Ну что ты так взбесилась?
    Данди поднялась и подошла к зеркалу рассмотреть ушиб. Я села и поднесла руку к щеке. Она кровоточила.
    — Мы с тобой по-разному смотрим на вещи, — грустно сказала я. — Ты думала, что можешь выйти замуж за джентльмена, когда мы жили в маленьком грязном фургоне. А теперь ты считаешь себя равной леди, потому что зазываешь людей в балаган. Мне, например, это совсем не кажется вершиной успеха.
    Сестра глянула на меня через плечо, презрительно выпятив прелестные розовые губки.
    — Передо мной открывается масса возможностей, — упрямо сказала она, повторяя слова Роберта. — Когда я стану Мадмуазель Данди на Летающей Трапеции, от предложений не будет отбоя. Даже Джек окажется у моих ног.
    Я потрогала голову, и мои пальцы стали липкими от крови. Чепчик тоже был запачкан. Я собиралась заплакать, но слова Данди встревожили меня.
    — Я думала, что ты оставила мысли о Джеке, — осторожно сказала я. — Ты же помнишь, что говорил его отец.
    — Я знаю, что ты разделяешь мнение Роберта, — самодовольно ответила Данди и занялась своей челкой. — Да и Джек больно много воображает о себе. Но теперь, когда я узнала, как он богат, я, пожалуй, займусь им.
    — Сначала нужно зацепить его, — ответила я.
    Меня охватила паника. Данди понятия не имела о деспотической натуре Роберта. Если она рассчитывает женить Джека на себе и стать хозяйкой в той гостиной, куда нас даже не пускали на порог, она просто сошла с ума от тщеславия. Соблазнить его ничего не стоит. В этом я была уверена. Но с Робертом Гауэром такие штучки не пройдут. Вспомнив, как он оставил рыдающую жену на пустынной дороге и сам уехал, я почувствовала, как вдоль моей спины пробежала дрожь.
    — Оставь эту идею, Данди, — умоляюще выговорила я. — У тебя еще будет много возможностей. Джек только первая из них.
    Сестра улыбнулась своему отражению, любуясь ямочками на щеках.
    — Я знаю! — самоуверенно сказала она, но тут же повернулась ко мне, и выражение ее лица мгновенно изменилось. — Ох, Мери! Моя маленькая! Я не хотела так обидеть тебя! — И она засуетилась вокруг кувшина и стала краем полотенца стирать кровь с моей щеки и головы. — Какая же я свинья! — сокрушенно приговаривала Данди. — Извини, пожалуйста, Мери.
    — Оставь, — отмахнулась я. Эта суета и ласковые поглаживания заставили меня стиснуть зубы. — Что там за шум?
    — Это Роберт, — ответила Данди, выглянув в окно. — Они все собрались во дворе и ждут нас.
    И она сбежала к ним вниз по лестнице. А я подошла к окну и высунулась.
    — Я никуда не пойду, — объявила я громко.
    — Почему это? — сурово спросил Роберт. Здесь он говорил с нами особенно строгим хозяйским голосом. — Вы что там, поцапались?
    — Да. — И Данди, стоя перед ним, улыбнулась ему, словно приглашая оценить шутку. — Но теперь мы снова друзья.
    Не меняя выражения лица, Роберт поднял руку и наотмашь так хлестнул ее по лицу, что она чуть не упала. Но миссис Гривс подхватила ее и поставила на ноги, сохраняя при этом полное спокойствие.
    — Ваши лица. — Роберт говорил ровно и не повышая голоса, — как и все остальное, принадлежат мне. И если вы деретесь, то на здоровье, но чтобы не оставалось никаких следов. Надумай я завтра дать представление — и Мери не смогла бы работать. А если у тебя синяк на подбородке, то ты не сможешь ни созывать публику, ни сидеть у входа. В общем, пора выставить вас. Такие драчливые девки идут по две за пенни.
    — Но они не умеют ездить верхом, — тихо возразила Данди.
    — Да, и поэтому я выгоню только тебя, — резко обернулся к ней Роберт. — Ты здесь никому не требуешься. Поднимись, приведи Мери в порядок, и идите за нами.
    Роберт отвернулся, и они с Джеком вышли со двора, даже не обернувшись. Миссис Гривс подождала, пока я спущусь по лестнице, прикрывая щеку рукой, и мы пошли все вместе, а Уильям плелся позади нас. Я совсем не злилась на Данди из-за этой драки. Я даже не сердилась на Роберта за оплеуху, которой он наградил сестру. Мы с ней прошли жестокую школу и умели пускать в ход кулаки. Но мне не понравилась готовность Роберта выбросить нас при первом же проявлении недовольства.
    Вокруг церкви толпилась уйма народу, и я была рада, что не пошла в бриджах. Все провожали нас взглядами и даже указывали на нас пальцем. Я поняла, почему Роберт настоял на том, чтобы мы вели себя как примерные молодые дамы.
    Он завоевывал свое положение в этой деревне год за годом. Он покупал уважение ценой своего богатства. И он не хотел рисковать, подвергая своих домашних пересудам. Респектабельность была для него прежде всего.
    Данди с любопытством оглядывалась вокруг и даже рискнула послать легкую улыбку группе парней, стоящих у дверей церкви, но тут Роберт оглянулся, и она мгновенно устремила взор на свои туфли и прошла мимо ребят, даже не вильнув бедрами.
    Я вообще не поднимала глаз. Я не нуждалась ни в чьем внимании, а тем более в восхищении этих юнцов. Кроме того, мне требовалось подумать. Мне настолько же не нравился этот новый Роберт Гауэр из Уорминстера, насколько понравился человек, сидевший на ступеньках фургона. Он имел перед собой цель, и вряд ли кто-нибудь мог заставить его отказаться от нее, а уж тем более две жалкие цыганские девчонки. Он не собирался возвращаться в ту грязную голодающую деревню, в которой когда-то мастерил повозки. Покупка первой лошади была началом пути. Его нарядный фургон и этот дом были следующими шагами на дороге, которая должна была привести его к знати. Он был незаурядным человеком и, я должна была признать это, заслуживал уважения.
    Но Роберт прокладывал себе путь дорогой ценой. Поэтому его голос звучал жестко, поэтому он ударил Данди, поэтому он пригрозил выбросить нас вон.
    Я так же, как он, стремилась к большему. И я понимала его. Я хотела спасти себя и Данди от этой позолоченной и мишурной жизни. Я мечтала сидеть в розовой гостиной и пить чай из чистой чашки. Я стремилась принадлежать к знати. Я хотела в Вайд.
    А сейчас я внимательно следила за тем, что делают Роберт и миссис Гривс, и повторяла все их движения. Когда они опускались на колени, я делала то же самое. Я переворачивала страницы молитвенника одновременно с ними, хотя не умела читать. Я тщательно подражала им, и Роберт не имел причины жаловаться. Пока я не сумею вырваться из этой жизни, Роберт будет для нас спасательным кругом в море нищеты. Я должна принудить себя восхищаться им, пока не смогу уйти сама и забрать отсюда Данди. Пока мы не обретем свой дом.
    Когда священник заговорил о грехах и возмездии, я, спрятав лицо в ладони, стала горячо молиться Богу, в которого даже не верила.
    — Боже, пошли мне Вайд, — шептала я снова и снова. — Боже, пошли нам с Данди наш Вайд.

ГЛАВА 6

    Теперь, когда мы были девушками из шоу Роберта Гауэра, мы соблюдали все обычаи провинциальной жизни. И поэтому днем нам с Данди разрешили пройтись по главной улице городка рука об руку. Для меня — скакавшей на неоседланной лошади на глазах сотен людей — было бы легче прыгнуть в огонь, чем составить компанию Данди в этой прогулке. Но сестра упросила меня, ведь она так любила быть в центре внимания и разглядывать публику, даже такую невзрачную, как в Уорминстере. К тому же Роберт послал мне многозначительный взгляд поверх своей трубки, говоривший о том, что он будет мне весьма признателен, если я присмотрю за Данди.
    При этом я ужасно покраснела. Кокетство Данди было постоянным поводом для шуток во время наших странствий, но здесь оно могло рассматриваться как преступление.
    — Едва ли этим крестьянам удастся заинтересовать меня, — гордо вскинула головку Данди.
    — Отлично, и не забудь об этом, пожалуйста, — отозвался Роберт. — Потому что если я услышу хоть шепоток относительно вас, мисс Данди, то прощайте и новые выступления, и короткие юбочки. И ваш собственный новый фургон.
    — Новый фургон? — сразу заинтересовалась Данди.
    — Да, я собираюсь приобрести для вас с Мери новый фургон, — улыбнулся ей Роберт. — Вам нужно переодеваться дважды за одно представление и хранить где-то ваши новые наряды. Я даже подумываю о служанке для вас.
    — А какая лошадь повезет этот фургон? — задала я свой вопрос.
    — Для тебя всегда на первом месте лошади? — удовлетворенно кивнул Роберт. — Да, я собираюсь купить новую лошадь. И потому хотел бы съездить с тобой послезавтра на ярмарку в Солсбери. Кстати, как тебе нравится наша жизнь здесь?
    Я предпочла промолчать.
    — У нее свои преимущества, — бесстрастно заметил Роберт. — Наша настоящая жизнь проходит на дорогах. Но только лудильщики и цыгане все время разъезжают. У меня хороший большой дом, и я собираюсь купить еще один. Я хотел бы иметь такую усадьбу, чтобы никто уже не осмеливался интересоваться моим происхождением. — И он вскользь взглянул на меня. — Для тебя, Мери, эти слова не пустой звук, правда?
    Я немного помолчала, взволнованная этим разговором, и тихо объявила:
    — Я хотела бы родиться в богатой семье. И чтобы мы жили в доме, обращенном на юг, и солнце бы целый день освещало его желтые стены, и вокруг дома тянулся бы розовый сад, а с западной стороны к дому примыкал бы выгон для лошадей.
    Тут я прервала сама себя и со страхом глянула на него. Но Роберт не смеялся.
    — Единственный способ для меня достичь этого — это много и усердно трудиться, — сказал он. — А для тебя этот путь лежит через брак. И тебе надо поработать над собой, чтобы стать такой же хорошенькой, как твоя сестра. Вряд ли тебе удастся подцепить сквайра, имея такие обкорнанные патлы и грудь, плоскую, как у парня.
    При этих словах я вспыхнула до корней волос. Я была зла на себя за то, что сказала слишком много, и притом человеку, которому не доверяла.
    — А теперь можете отправляться на свою прогулку, — дружелюбно сказал Роберт. — Потому что завтра рано утром начнутся тренировки.
    Я прекрасно представляла, что это значит, и постаралась сделать нашу прогулку покороче. А после обеда, игнорируя протесты Данди, мы рано вышли из-за стола и отправились на конюшню, чтобы я успела вывести лошадей до темноты. Возвращаясь с выгона, Данди предложила заглянуть в огромный сарай, приготовленный Робертом для наших тренировок.
    Мы толкнули дверь и вошли внутрь. И сразу наши ноги утонули в толстом слое опилок, которыми был усыпан пол. Высоко над нашими головами, почти невидимая в темноте, висела на тонких веревках узкая деревянная балка. Вид этой трапеции, раскачивающейся даже от легкого сквозняка, вызвал у меня тошноту, в то время как Данди глядела на нее с восторгом.
    — Боже, как же мы сможем туда забраться? — Я едва могла шевелить губами.
    — По ней, я думаю, — предположила Данди и подошла к концу веревочной лестницы, свисавшей с небольшой рамки, сделанной из светлого дерева в форме буквы А. — С этой рамки очень легко перепрыгнуть на трапецию.
    Я с ужасом смотрела вверх. Да, это было очень легко — тем, кто не боится прыгнуть вперед как можно дальше и пролететь над пустотой до трапеции.
    — А что мы будем делать на ней? — жалобно спросила я.
    — Думаю, что мы, раскачавшись, прыгнем к Джеку вот сюда. — Данди указала на такую же опору в виде буквы А. — Он, стоя здесь, должен поймать нас за ноги и перебросить обратно. — Она проговорила таким тоном, будто в жизни не делала ничего более легкого.
    — Я не полезу туда, — хрипло выговорила я. — Я просто не смогу это сделать. Неважно, что я обещала Роберту. Я не знала, что это будет так высоко и что веревки будут такие тонкие. Может быть, ты тоже не станешь это делать, а, Данди? Давай вместе откажемся. Если ты заартачишься, он не сумеет нас заставить.
    Данди повернула ко мне круглое личико.
    — Что за чепуха, Мери! — Она легко улыбнулась. — Я не такая трусиха, как ты, и собираюсь добиться этим трюком большого успеха. Я буду единственной летающей девушкой в стране. Все захотят смотреть на меня. Все, даже знать! Обо мне будут писать в газетах. Я просто не могу дождаться этого, Мери!
    Я попыталась успокоиться. Но пока мы стояли здесь и я смотрела вверх, где под самой крышей раскачивались хрупкие качели, я чувствовала, как во рту появляется горечь и начинает кружиться голова.
    В ушах у меня зазвенело, я даже не слышала, что говорит Данди. Я потрясла головой, стараясь прийти в себя, но тут все померкло перед моими глазами, и я пришла в себя от легкого шлепка по щеке. Открыв глаза, я увидела склонившегося надо мной Джека.
    — Тебе лучше? — тревожно спросил он.
    — Да, — ответила я и попыталась высвободиться из его рук.
    — Это оттого, что ты смотрела на трапецию? — В его голосе звучало недоверие, что можно упасть в обморок от такого пустяка.
    — Наверное, — неуверенно отозвалась я.
    — Тогда не смотри на нее, — велел он мне без тени сочувствия. — И не расстраивай Данди. Не забудь, что ты обещала отцу попробовать выполнить этот трюк.
    — Я сдержу свое слово, не беспокойся, — хрипло сказала я и сплюнула горькую слюну.
    — Ты не будешь работать на такой высоте, — успокоил меня Джек. — Посмотри, что велел приготовить для тебя отец.
    И он указал на установленные около двери качели, подвешенные так низко, что, раскачиваясь, они не поднимались выше десяти дюймов от пола.
    — Ой, как хорошо! — воскликнула я, и Данди с Джеком рассмеялись, глядя на мое лицо. Напряжение спало, и я смогла присоединиться к их веселью. — На этом даже я смогу качаться.
    — Вот и отлично, — отозвался Джек. — Не забывай, что мой отец заплатил большие деньги человеку, который взялся обучать нас этому трюку. Он специально приедет из Бристоля и будет с нами заниматься целых два месяца.
    — Скорей бы! — воскликнула неугомонная Данди. — Только пусть твой отец не заставляет Меридон карабкаться сюда, если она не захочет. Ей достаточно работы с лошадьми.
    — Конечно нет, — сказал Джек. — А теперь пошли спать, завтра придется рано вставать.
    Мы вышли в уже наступившую темноту и пошли к дому.
    — Как вам спится в доме после вашей вечной жизни на колесах? — поинтересовался Джек.
    — Слишком уж тихо, — ответила Данди. — Мне недостает твоего храпа. А как ты, Джек? Ты не скучаешь без нас? Теперь тебе не за кем подглядывать во время умывания?
    Джек рассмеялся, но я была уверена, что он покраснел в темноте.
    — В Уорминстере полно девушек, Данди, — ответил он.
    — Таких же красивых, как я? — спросила она.
    В ее голосе звучали лукавые серебряные нотки. Джек шагал между нами, и я даже почувствовала, что его бросило в пот.
    — Нет, — честно отозвался он. — Но зато с ними меньше хлопот. — Тут он резко остановился. — А теперь я с вами прощаюсь, спокойной ночи, — сказал он и пошел по направлению к дому.
    Данди одним духом взлетела по лестнице и остановилась, снимая у зеркала шляпку, пока я зажигала нашу единственную свечку.
    — Я могу заполучить этого парня, — сказала она своему отражению, будто колдуя. — Я могу заполучить его, несмотря на предупреждения его отца и на его собственные страхи. Я могу приманить его, как приманивают маленькую птичку на корочку хлеба.
    Она развязала свой передник и через голову сбросила платье. Ее груди с бледно-розовыми сосками, темный мысок волос под животом, округлые ягодицы — все это казалось какими-то символами магии из старой волшебной книги.
    — Я его заполучу, — повторила она опять.
    Я аккуратно сняла свое воскресное платье, сложила его в сундук и, улегшись на матрац, накрылась до подбородка одеялом.
    — Даже не думай об этом, — попросила я.
    И сразу же таинственное выражение исчезло с лица Данди, и она обернулась ко мне, смеясь.
    — Ох, старая матушка Меридон! — воскликнула она. — Ты во всем ждешь неприятностей. Единственное, что тебе нужно, это лошади.
    — Да, — согласилась я. — Потому что мне понятно, о чем они думают. Этот миляга Джек может задумать убийство, и ты ничего не прочтешь в его глазах. А Роберт вообще думает только о деньгах. Нет, я предпочитаю иметь дело с лошадьми.
    Данди рассмеялась и тоже стала укладываться спать. Я услышала, как заскрипели половицы под ее матрацем.
    — Интересно, — пробормотала она сонным голосом, — какой он, этот артист? Старый ли он? Есть ли у него жена? Он был таким красивым на той афише, помнишь, Мери? И почти голый.
    Я улыбнулась в темноте. Мне не нужно было бы бояться ни слабохарактерности Джека, ни гнева его отца, если бы этот акробат на трапеции пококетничал с Данди два месяца, которые он должен пробыть здесь. А потом бы уехал.

    Во всяком случае, он оказался пунктуален. Едва наступил холодный ноябрьский рассвет, как человек из Бристоля появился в нашем дворе с одной маленькой сумкой в руках. Он был одет очень скромно, как фермер, одежда была добротной, но простой и немодной. Но великолепные усы, лихо закручиваясь вверх, делали его лицо хвастливым и добродушным. Уильям тут же побежал звать Роберта, а мы с Данди продолжали наблюдать за ним из окошка.
    Роберт сразу же вышел и протянул приезжему руку как равному. Уильяму велели отнести сумку гостя в дом.
    — Он будет спать у них, — прошептала мне Данди.
    — Главное, где он будет есть?
    Эти вопросы занимали нас больше всего.
    Теперь во дворе появился Джек, его представили гостю.
    — Мой сын Джек, — сказал Роберт. — Джек, это синьор Джулио.
    — Иностранец, — опять раздался под моим ухом шепот Данди.
    — Зовите меня Дэвид, — улыбнулся незнакомец. — Синьор Джулио — это мой псевдоним. Мы решили, что он звучит лучше.
    Тут Роберт так быстро обернулся к нам, что мы даже не успели пригнуться.
    — Ну-ка, спускайтесь сюда, — позвал он.
    Мы мигом слетели по лестнице, и Данди пропустила меня вперед. Я была одета в рабочие бриджи и белую рубаху, которая когда-то принадлежала Джеку, и под взглядом Дэвида покраснела до корней волос. Но, подняв глаза, я увидела, что он изучает, насколько я сильна и пригодна для этой работы. Он одобрительно кивнул Роберту.
    — Это Меридон, — представил меня Роберт. — Если вам удастся научить ее работать на высоте, я буду вам очень признателен. Но я дал слово, что мы не станем заставлять ее. Она боится высоты.
    — Этим страдают многие, — улыбнулся Дэвид. — Но иногда из них выходят прекрасные артисты.
    Его манера говорить напоминала мне того человека из Уэллса, который продал моему отцу самого крошечного пони, какого я когда-либо видела.
    — А это Данди, ее сестра, — сказал Роберт.
    Данди медленно вышла вперед, не сводя глаз с Дэвида, и на ее губах играла едва заметная улыбка.
    — Люди станут платить, только чтобы посмотреть на вас, — очень тихо произнес Дэвид.
    Она просияла.
    — Отлично, — отрывисто сказал Роберт. — А теперь пойдемте в амбар. Мы оборудовали все, как вы велели, но если что-то не в порядке, то мы все исправим. Тренировки можно начать прямо сегодня.
    Дэвид кивнул, и мы все отправились через сад к сараю. Когда мы приблизились к нему, Роберт распахнул дверь и Дэвид вошел внутрь и огляделся. Я заметила, что здесь он чувствует себя гораздо увереннее, чем во дворе.
    — Хорошо, — одобрил он. — Вы поняли все мои рисунки?
    — Да, — гордо ответил Роберт, — но плотник не знал, для чего это все предназначено, и мог в чем-то ошибиться. — Он вынул трубку из кармана и стал набивать ее табаком.
    Дэвид направился к трапеции и, подпрыгнув, ухватился за нее. На секунду застыв, он согнул ноги под прямым углом и совершил три полных оборота. Затем спрыгнул на пол и, перекувырнувшись через голову, вытянулся в струнку, ослепительно улыбаясь.
    — Я попрошу вас не курить здесь, — вежливо сказал он Роберту.
    — Что? — в изумлении переспросил тот и вынул трубку изо рта.
    — Здесь нельзя курить, — повторил Дэвид и повернулся к нам. — Здесь нельзя пить, есть, курить, нельзя валять дурака. Отнеситесь к этому делу серьезно. Не приходите сюда, если вы в плохом настроении. Здесь должна царить атмосфера как в церкви. Здесь вы становитесь артистами.
    Роберт незаметно вышел и вытряхнул трубку прямо в мокрую траву. Он ничего не сказал. И я вспомнила, как он когда-то внушал нам с Джеком, чтобы мы никогда не ссорились на арене. Ну что же. Если он хочет платить деньги за то, чтобы ему самому делали замечания, это его дело. Он встретил мой взгляд и виновато мне улыбнулся.
    Данди и Джек слушали Дэвида с благоговением. Им чрезвычайно польстила мысль о том, что они будут тренироваться в таком священном месте.
    — А артисты — это люди, которые творят красоту. Так же, как поэты, художники или музыканты. — В голосе Дэвида звучало волнение. Тут он обратился к вернувшемуся в амбар Роберту: — Здесь предусмотрен обогрев?
    Роберт выглядел удивленным.
    — На вашем рисунке была печка, но я подумал, что она не понадобится. Вам будет жарко от работы.
    — Нет, — покачал головой Дэвид, — сухожилия не разогреваются от работы. И тогда их легко повредить. На этом не надо экономить. Я не буду работать без печки.
    — Я велю установить ее сегодня же, — с готовностью согласился Роберт. — Я думал, это напоминает работу с лошадьми. Мне всегда становится жарко в это время. Но тут, конечно, другое дело.
    Дэвид с неудовольствием посмотрел на Данди.
    — Ты не могла бы надеть какие-нибудь бриджи, как твоя сестра?
    Ее лицо вытянулось.
    — Я буду выступать в короткой юбке, — заявила она. — Так мне обещал Роберт.
    — Короткая юбка? — Дэвид повернулся к Роберту, улыбаясь.
    — Розовая, — кивнул тот. — Короткая пышная юбка с блестящими пуговицами и просторная блузка с рукавами.
    — С голыми руками выступать безопасней, — возразил Дэвид. — Ее так легче поймать.
    — Обнаженные руки и шея? — спросил Роберт, попыхивая трубкой. — Узкий корсаж и юбка выше колен? Да меня просто привлекут к суду.
    — Зато вы сразу же заработали бы кучу денег, — рассмеялся Дэвид. — Если бы, конечно, девушка согласилась выступать в таком виде.
    — Данди? — И Роберт указал на мою сестру концом трубки. — Да она согласилась бы выступать даже нагишом, не правда ли, малышка?
    — Я не возражаю против короткой юбки и маленького корсажа, — притворно скромно сказала она.
    — Очень хорошо, — подвел итог разговору Дэвид, — но тренироваться ты будешь в бриджах и плотной рубашке с короткими рукавами.
    — Бегом домой, Данди, — приказал Роберт. — Миссис Гривс найдет для тебя что-нибудь подходящее. — И он взглянул на Джека и меня. — У этих двоих все в порядке?
    — Да, — ответил Дэвид.
    — Тогда я оставляю вас, — нехотя сказал Роберт. — Итак, наш уговор: они должны научиться прыгать на трапецию, раскачиваться на ней, перепрыгивать к Джеку и от него обратно на свою подвесную раму. И это за два месяца.
    — Я помню, — бесстрастно ответил Дэвид. — Не забудьте и вы мои условия. Работать мы будем до одиннадцати, затем завтрак. Потом мы занимаемся до четырех, и после этого нам необходим отдых.
    — Согласен, — сказал Роберт. — Но завтра я обещал Мери взять ее на ярмарку.
    Дэвид кивнул и подождал, пока Роберт выйдет.
    — А теперь — за работу, — обратился он к нам с Джеком.

ГЛАВА 7

    Под влиянием страха перед веревками и раскачивающейся на них трапецией я было подумала, что Дэвид заставит нас работать наверху в первое же утро. Но он так не сделал. Еще до того, как вернулась Данди, очень хорошенькая даже в мешковатых бриджах Уильяма и льняной рубашке Джека, он велел нам приседать, а затем совершить пять кругов по амбару во все нарастающем темпе.
    Затем мы прыгали, бегали и разминались до тех пор, пока не разогрелись. Тщательно уложенные волосы Данди распустились, и она небрежно сколола их на затылке. Все мы находились в хорошей спортивной форме. Мы с Джеком каждый вечер упорно тренировались на неоседланной лошади и приобрели молниеносную реакцию. При всей любви Данди поваляться она была в состоянии пройти за день двадцать — тридцать миль, а после этого еще поплавать наперегонки.
    — Дело пойдет. — Дэвид сам уже слегка запыхался, и мы устроили себе минутку отдыха, усевшись на опилки. — Я боялся, что вы толстые и ленивые, а у вас прекрасные мускулы и никакой одышки.
    — А когда мы начнем работать наверху? — требовательно спросила Данди.
    — Когда захотите, — беззаботно ответил Дэвид. — Пока вы будете завтракать, я проверю оборудование, и потом можем начинать. Я покажу вам, как надо падать в сетку, и вы убедитесь, что можете работать совершенно безопасно.
    — Меня никогда в этом не убедить. — Я пыталась говорить спокойно, но мое дыхание прерывалось.
    — Я знаю, что ты боишься, — успокаивающе улыбнулся мне Дэвид. — Я хорошо понимаю это, я и сам раньше боялся. Ты прекрасно сложена для такой работы, но если сердце не лежит к этому, мы не станем тебя заставлять.
    — А как вы начали работать на трапеции? — спросил Джек.
    — О, это длинная история, — лениво отозвался Дэвид. — Меня завербовали служить на флот, но я был деревенским парнем, и это пугало меня. Я сбежал с корабля при первой же возможности. А она представилась мне в Португалии, когда мы зашли в Лиссабон. Мне не на что было жить, и я стал странствовать вместе с бродячими акробатами. Однажды я увидел выступление на «римских кольцах» и просто сошел с ума. — Он замолчал и подкрутил усы. — Я напросился в ученики к человеку, выполнявшему его, и он стал заниматься со мной. Затем мы стали использовать трапецию вместо колец, а этого до нас не делал никто. Сначала я выступал один, а потом научил младшего сына своего напарника, и мы изменили номер: он раскачивался на трапеции и перелетал ко мне, а я ловил его и кидал обратно. Это был хороший номер.
    Тут он замолчал, и в глазах мелькнула боль. Мой желудок сразу сжался от страха.
    — Что случилось потом? — спросила я.
    — Этот парень упал, — сказал он просто. — Он сломал себе шею и умер.
    Никто не произнес ни слова.
    — Мери, ты прямо зеленая, — вдруг испугался Джек. — Тебе плохо?
    — Нет, — покачала я головой. — Продолжайте, Дэвид. Что вы делали потом?
    — Я вернулся в эту страну и нашел себе партнера. Но твой отец — человек с идеями. Он подал мысль выступать в этом номере с девушками. Это обязательно понравится зрителям. Я старею, — продолжал Дэвид. — И устаю уже после двух представлений. Роберт предложил мне королевское жалованье за то, чтобы я научил вас этому трюку и отказался от своих выступлений на два сезона. И он заплатит мне сверх того, чтобы я не учил этому других. — Тут Дэвид усмехнулся Джеку и опять подкрутил усы. — Это обычно практикуется, и твой отец знает это так же хорошо, как я.
    — До какого возраста можно выступать на трапеции? — спросил Джек.
    — Вы будете выступать лет до двадцати пяти, — после недолгого размышления сказал Дэвид. — Я плохо питался и часто болел. Поэтому я не смогу работать после тридцати.
    — Это тяжелая жизнь, — задумчиво сказала я, глядя на Дэвида.
    Кожа на его лице была розовая, усы топорщились молодо и задиристо, но под глазами лежали глубокие тени.
    — Разве не каждая работа трудна? — спросил он.
    И я кивнула.
    — Пора, — вскочил он. — За работу, ребята.
    Он велел Джеку пробежать пятьсот шагов на месте, а затем отжиматься на руках. Данди он дал металлическую палку и велел бегать, держа ее перед собой, затем над головой, а затем поднимая и опуская ее. Меня же он приподнял за талию, так чтобы я смогла охватить трапецию пальцами.
    Я повисла на ней, как загипнотизированная летучая мышь, и Дэвид велел вытянуть ноги вперед, а затем резко отвести назад. Я так и сделала и почувствовала, как качнулась трапеция.
    — Ноги вместе! Не сопротивляйся откату! — скомандовал он. — При возвращении опять ноги вперед, затем резко назад. Давай!
    Снова и снова он учил меня, и скоро стены амбара словно пришли в движение. Внизу качались потные лица Джека и Данди, и мой страх проходил, уступая место сосредоточенности.
    Мне никак не удавалось поймать ритм движения; уже услышав голос Дэвида, я понимала, что мои ноги опять отстают, что я двигаюсь слишком медленно и вяло. Я в жизни не чувствовала себя такой неуклюжей и неповоротливой. Я вновь и вновь пыталась выполнить упражнение как следует, хотя уже была близка к слезам от усталости и досады на себя. Наконец Дэвид сказал мягко:
    — Достаточно, Меридон. Отдохни.
    Я перестала раскачиваться, качели остановились, и я спрыгнула на пол. Ноги не держали меня, и я присела там же, где спрыгнула. Данди и Джек смотрели на нас с понимающей улыбкой.
    — Тебе понравилось это? — спросил Дэвид.
    — Да, — улыбнулась я. — Я чувствую, что у меня должно получиться. Но я никак не могу поймать этот ритм.
    — Можно, я попытаюсь? — попросил Джек и, встав с пола, отряхнул опилки.
    Я сердилась на себя, но была страшно довольна, что у Джека получилось еще хуже. Меня уже давно раздражало, что он так уверенно держится на спине Блубелли, в то время как я до сих пор нуждаюсь в поддержке. Сейчас я чувствовала себя отомщенной, Джеку и близко не удалось войти в ритм раскачивания, и он спрыгнул с трапеции злой, тихонько чертыхаясь, но один спокойный взгляд Дэвида заставил его сдержать свои эмоции.
    — Моя очередь? — спросила Данди, выступая вперед.
    — Твоя, — сказал Дэвид и помог ей ухватиться за трапецию.
    У сестры получилось гораздо лучше, чем у нас. Она обладала прекрасным чувством ритма и не боролась с качелями, а чутко подстраивалась к их движению. Я следила за выражением лица Дэвида, когда Данди работала. И хоть она выглядела очаровательно и натянувшаяся блуза подчеркивала ее грудь, он даже не смотрел на нее, спокойно отсчитывая такт. Я могла быть спокойна.
    Мы работали все утро, пока не пришел Уильям и не позвал нас завтракать. Мы были голодны как волки, миссис Гривс вносила поднос за подносом со свежими булочками с домашним маслом, ветчиной и сыром, мы никак не могли наесться. Дэвид и Джек пили пиво, а мы с Данди — воду.
    Дэвид объявил перерыв на час и пошел проверить оборудование. Данди отправилась пошарить в гардеробе Джека в поисках более нарядной рубашки, а мы с ним пошли проведать лошадей.
    Когда мы вернулись в сарай, кузнец уже устанавливал там железную печку и выводил трубу от нее за окно. Я обратила внимание, с какой скоростью выполнялись приказы Дэвида, но ничего не стала говорить.
    Данди и Джеку не терпелось забраться наверх, и Дэвид позволил им это. Он показал Джеку, как надо придерживать веревочную лестницу, пока Данди взбиралась по ней, а затем сам придержал ее для Джека. Я в это время сидела в углу, не решаясь отнять руки от лица, и смотрела на них сквозь растопыренные пальцы.
    Дэвид рассмеялся, когда Данди сверху крикнула, что она уже устала, взобравшись на эти двадцать пять ступенек, и научил их подниматься, экономя силы: с пятки на носок, с пятки на носок. Сам он взвился на трапецию как птица. Сверху он крикнул мне:
    — Меридон, я сейчас буду учить их падать в сетку, так что не пугайся, пожалуйста, у нас все в порядке.
    Я немножко приоткрыла лицо и кивнула в ответ. Затем Дэвид притянул к себе трапецию, крепко ухватился за нее и шагнул с рамки. Пролетев до самой низкой точки, он разжал пальцы и мягко приземлился, подтянув повыше ноги, так что удар пришелся на спину и плечи. Затем он вскочил на ноги, легко подбежал к краю сетки и спрыгнул на пол.
    — Вот так! — сказал он. — Ноги повыше, подбородок прижмите к груди, и вы никогда не ушибетесь.
    Далеко в вышине побледневший Джек кивнул в ответ и стал подтягивать к себе трапецию. Я видела, как он ухватился за нее, но тут же была вынуждена зажмурить глаза, чтобы не смотреть на самое ужасное. Через мгновение звон сетки подсказал мне, что Джек благополучно приземлился, и сразу же раздался его радостный крик:
    — Давай, Данди! Это отлично! Необыкновенное ощущение. Это даже лучше, чем скакать на лошади. Падать немного страшно, но это совершенно безопасно. Давай, Данди.
    Тут во мне что-то сломалось.
    — Не смей заставлять ее! — закричала я и, вскочив с пола, кинулась к нему. — Ты не смеешь, не смеешь этого делать. Это совсем не безопасно!
    Я была вне себя и, сжав руки в кулаки, норовила ударить его в лицо. Изумленный Джек едва успевал увертываться.
    Он не мог бы со мной справиться, но тут подоспел Дэвид, который был на добрый фут выше и много тяжелее Джека. Он схватил меня за руки и прижал их к бокам.
    — Это безопасно, — тихо сказал он мне. — Я не причиню твоей сестре никакого вреда. Я бы не позволил ей взобраться туда, если бы не знал, что в этом нет никакого риска. Она хочет научиться этому, и ты не должна из своего эгоизма останавливать ее.
    — С ней что-нибудь случится. — Я уже рыдала от бессилия. — Я знаю. Я цыганка. Я умею предсказывать. Это опасно для нее.
    Дэвид повернул меня лицом к себе и пристально глянул мне в глаза.
    — А что тогда безопасно? — тихо спросил он. — Она сама выбрала этот путь. Она могла бы выбрать хуже.
    Это заставило меня замолчать. Если Данди будет слышать аплодисменты многих сотен людей и станет хорошо зарабатывать, тогда она не будет бегать за незнакомцами и позволять им за пенни задирать ей юбку. И насколько я знала Роберта Гауэра, он, потратив на нее столько средств, не посмеет теперь выбросить ее на дорогу даже ради своей собственной выгоды.
    — Она разобьется, — неуверенно проговорила я, подавляя рыдание. — У меня предчувствие, она разобьется.
    — А своими причитаниями ты можешь накликать на нее беду, — сказал Дэвид предостерегающе. — Ты можешь напугать ее, ты ломаешь ее веру в себя и мешаешь тренировкам. Это глупо, Меридон. Мы с тобой оба знаем, что Роберт Гауэр не станет держать ее, если она будет бездельничать.
    Я взглянула ему в лицо.
    — Мы можем продолжать странствовать, — сказала я, хоть была близка к отчаянию. — Но нам некуда идти.
    — Ты не цыганка, — сказал Дэвид с сочувствием. — Тебе нужен дом. — Помолчав, он добавил: — Данди научится хорошо выполнять этот номер, когда мы закончим обучение. Береги те деньги, которые станут платить вам, и тогда через один или два сезона ты сможешь купить дом и забрать ее отсюда.
    Я кивнула. Я все поняла. Данди все еще стояла на маленькой рамке, опирающейся на платформу, и смотрела на нас спокойно.
    — Скажи ей что-нибудь, Мери, — попросил Дэвид. — Ей нужно услышать твой голос.
    — Все в порядке, Данди! — крикнула я, хотя едва видела ее лицо, так высоко она стояла. — Извини меня, пожалуйста. Прыгай, если хочешь. Или спускайся по лестнице. Я больше не стану мешать тебе.
    Она кивнула, и я увидела, как она стала подтягивать к себе трапецию.
    Джек продолжал удивленно смотреть на меня.
    — Я никогда прежде не видел, чтобы ты плакала. — Он протянул руку и коснулся моей мокрой щеки. Я резко подалась назад, но его это не остановило. — Я даже не думал, что ты умеешь плакать. — Его голос был тихим и нежным, как у влюбленного.
    Я бросила на него тяжелый взгляд.
    — И больше никогда не увидишь, — мрачно пообещала я. — Во всем мире есть только один человек, о котором я забочусь, и это моя сестра. Если она хочет это делать, значит, у нее получится. Я не стану больше плакать.
    И я стала напряженно смотреть вверх. Мне не видно было лица Данди, и я не знала, о чем она думает, стоя на такой вышине. Немного помедлив, она ухватилась за перекладину и нырнула вниз, как ласточка. Оказавшись ближе всего к сетке, в наиболее безопасной точке полета трапеции, она отпустила руки и упала вниз, ровно, как камень, точно на спину и в самой середине сетки.
    Дэвид и Джек бросились поздравлять Данди, я же была так взволнована, что даже не смогла говорить с ней, когда она подбежала ко мне, сияющая от гордости.
    — А теперь — снова за работу, — велел Дэвид.
    И мы возобновили тренировку. Джека он поставил к стене и велел отжиматься на руках. Я работала рядом с ним, повиснув на перекладине и подтягиваясь. А Данди Дэвид поднял на трапецию и велел повторять давешнее упражнение.
    Затем мы немного отдохнули и пошли обедать. После обеда к нам в кухню заглянул Роберт со стаканом портвейна в руке.
    — Не пропустите ли стаканчик со мной, Дэвид? — спросил он.
    — Я никогда не пью во время работы, — ответил тот. — Это правило, которому вам тоже придется следовать, ребята. Алкоголь замедляет реакцию и делает вас чуточку тяжелее. К тому же вы становитесь самонадеянными, и это самое худшее.
    — Многие считают это достоинством, — рассмеялся Роберт.
    — Но я бы не доверился человеку, который будет работать со мной в таком состоянии, — улыбнулся в ответ Дэвид.
    — Сами вы выступаете без сетки, — обратился вдруг к нему Роберт. — А почему вы предложили установить ее здесь?
    — Прежде всего для вашего спокойствия, — ответил Дэвид. — Я видел такую сетку во время одного представления во Франции, и мне это очень понравилось. Если бы ребята готовили номер на кольцах или еще на чем-нибудь неподвижном, вы могли бы рискнуть и использовать мягкие подушки на полу. Но так как они раскачиваются и Джек должен их поймать, стоит им немного промахнуться, хоть на полдюйма, и они могут разбиться.
    При этих словах комната поплыла у меня перед глазами, и я почувствовала, как Данди прижала мою ногу коленом, чтобы я успокоилась.
    — Сам я работаю без сетки и без подушек, — продолжал Дэвид. — Но парень, с которым я работал, погиб, сломав себе при ударе шею. Он был бы жив и сегодня, если бы его отец не надумал экономить. — Тут он искоса взглянул на Роберта. — Это ложная бережливость. Хорошим артистом становишься лишь после долгого обучения, и это стоит дорого. Ничем не следует пренебрегать во имя безопасности.
    — Согласен с вами, — коротко ответил Роберт.
    И тут я смогла перевести дух.
    — Ну как, готовы вернуться к работе? — спросил нас Дэвид.
    Мы кивнули, испытывая, правда, меньший энтузиазм, чем до обеда. Я ощущала знакомую боль перетруженных мышц вдоль спины и в руках.
    — У меня так болит живот, будто у меня понос, — сказала Данди, и мужчины с улыбкой переглянулись.
    — Это мускулы, — добродушно объяснил Дэвид. — Пока что они у тебя очень слабые. К тому времени, когда закончатся наши тренировки, Данди, я смогу резать хлеб на твоем животе и ты даже ничего не почувствуешь, таким он будет твердым.
    Данди откинула со лба волосы и кокетливо взглянула на него.
    — Не думаю, что я позволю вам обедать на мне, — сказала она, но мягкость ее голоса говорила о противоположном.
    — Все болит, Джек? — обратился Роберт к сыну.
    — Только здесь. — И тот со смущенной улыбкой указал на спину. — Боюсь, что завтра мне не захочется работать.
    — Меридон завтра не придется работать, — завистливо протянула Данди. — Вы возьмете ее на ярмарку. Можно, мы все поедем туда?
    — Ей там тоже предстоит трудиться, — твердо ответил Роберт. — А не флиртовать и строить глазки молодым парням. Я хочу, чтобы она незаметно понаблюдала за лошадьми и послушала, что говорят их хозяева. Мери разбирается в лошадях лучше любого из нас, — честно признался он. — И завтра она будет моими ушами и глазами.
    Я просияла от этой похвалы. В конце концов, мне ведь было только пятнадцать.
    — Но уж, пожалуйста, надень юбку и передник, Меридон, — добавил Роберт. — И позволь Данди причесать тебя как следует. Вчера в церкви ты выглядела словно приютская. Мне это не понравилось.
    — Хорошо, Роберт, — скромно согласилась я, слишком гордая своим признанием в качестве эксперта, чтобы обижаться на такие обидные замечания.
    — И обязательно будь готова к семи часам, — строго сказал Роберт. — Мы рано выезжаем и позавтракаем в дороге.

ГЛАВА 8