Скачать fb2
Первый иерусалимский дневник. Второй иерусалимский дневник

Первый иерусалимский дневник. Второй иерусалимский дневник

Аннотация

    В сборник вошли стихотворения известного поэта Игоря Губермана.


Игорь Губерман Первый иерусалимский дневник. Второй иерусалимский дневник

    Удачу близко видя, шел я мимо,
    не разумом, а нюхом ощутив
    текущее за ней неуловимо
    зловоние блестящих перспектив.
    В оформлении книги использованы наскальные рисунки древних евреев


Первый иерусалимский дневник

    я мечту воплотил наяву,
    и теперь я живу замечательно,
    но сюда никого не зову.

Россию увидав на расстоянии, грустить перестаешь о расставании

    отъехал вдаль я одиноко
    за то, что нагло был бельмом
    в глазу всевидящего ока.
    1

    Еврею не резвиться на Руси
    и воду не толочь в российской ступе;
    тот волос, на котором он висит,
    у русского народа – волос в супе.
    2

    Забавно, что томит меня и мучает
    нехватка в нашей жизни эмигрантской
    отравного, зловонного, могучего
    дыхания империи гигантской.
    3

    Бог лежит больной, окинув глазом
    дикие российские дела,
    где идея вывихнула разум
    и, залившись кровью, умерла.
    4

    С утра до тьмы Россия на уме,
    а ночью – боль участия и долга;
    неважно, что родился я в тюрьме,
    а важно, что я жил там очень долго.
    5

    Да, порочен дух моей любви,
    но не в силах прошлое проклясть я,
    есть у рабства прелести свои
    и свои восторги сладострастья.
    6

    Когда идет пора крушения структур,
    в любое время всюду при развязках
    у смертного одра империй и культур
    стоят евреи в траурных повязках.
    7

    Ах, как бы нам за наши штуки
    платить по счету не пришлось!
    Еврей! Как много в этом звуке
    для сердца русского слилось!
    8

    Устроил с ясным умыслом Всевышний
    в нас родственное сходство со скотом:
    когда народ безмолвствует излишне,
    то дух его зловонствует потом.
    9

    Люблю российский спор подлунный,
    его цитат бенгальский пламень,
    его идей узор чугунный,
    его судеб могильный камень.
    10

    Ранним утром. Душной ночью,
    Вдруг в ответ на чей-то взгляд...
    Вырвал корни я из почвы,
    и они по ней болят.
    11

    Прав еврей, что успевает
    на любые поезда,
    но в России не свивает
    долговечного гнезда.
    12

    Я хотел бы прожить много лет
    и услышать в часы, когда пью,
    что в стране, где давно меня нет,
    кто-то строчку услышал мою.
    13

    Мне вновь напомнила мимоза
    своей прозрачной желтизной,
    что в сердце всажена заноза
    российской слякотной весной.
    14

    В русском таланте ценю я сноровку
    злобу менять на припляс:
    в доме повешенных судят веревку
    те же, что вешали нас.
    15

    В России сейчас от угла до угла
    бормочет Россия казенная
    про то, что Россию спасти бы могла
    Россия, оплошно казненная.
    16

    В те трудные дни был открыт
    мне силы и света источник,
    когда я почувствовал стыд
    и выпрямил свой позвоночник.
    17

    Россия извелась, пока давала
    грядущим поколениям людей
    урок монументального провала
    искусственно внедряемых идей.
    18

    Пронизано русское лето
    миазмами русской зимы;
    в российских ревнителях света
    спят гены строителей тьмы.
    19

    Как бы ни слабели год от года
    тьма и духота над отчим домом,
    подлинная русская свобода
    будет обозначена погромом.
    20

    На кухне или на лесоповале,
    куда бы судьбы нас ни заносили,
    мы все о том же самом толковали —
    о Боге, о евреях, о России.
    21

    Из русских событий пронзительный вывод
    взывает к рассудкам носатым:
    в еврейской истории русский период
    кончается веком двадцатым.
    22

    Вдовцы Ахматовой и вдовы Мандельштама —
    бесчисленны. Душой неколебим,
    любой из них был рыцарь, конь и дама,
    и каждый был особенно любим.
    23

    Россию покидают иудеи,
    что очень своевременно и честно,
    чтоб собственной закваски прохиндеи
    заполнили оставшееся место.
    24

    Чтоб русское разрушить государство, —
    куда вокруг себя ни посмотри, —
    евреи в целях подлого коварства
    Россию окружают изнутри.
    25

    Не верю в разум коллективный
    с его соборной головой:
    в ней правит бал дурак активный
    или мерзавец волевой.
    26

    Не зря тонули мы в крови,
    не зря мы жили так убого,
    нет ни отваги, ни любви
    у тех, кого лишили Бога.
    27

    Весело на русский карнавал
    было бы явиться нам сейчас:
    те, кто нас душил и убивал,
    пишут, что они простили нас.
    28

    В России жил я, как трава,
    и меж такими же другими,
    сполна имея все права
    без права пользоваться ими.
    29

    Лихие русские года
    плели узор искусной пряжи,
    где подо льдом текла вода
    и мертвым льдом была она же.
    30

    Злая смута у России впереди:
    все разъято, исковеркано, разрыто
    и толпятся удрученные вожди
    у гигантского разбитого корыта.
    31

    Когда вдруг рухнули святыни
    и обнажилось их уродство,
    душа скитается в пустыне,
    изнемогая от сиротства.
    32

    Россия ждет, мечту лелея
    о дивной новости одной:
    что наконец нашли еврея,
    который был всему виной.
    33

    В любви и смерти находя
    неисчерпаемую тему,
    я не плевал в портрет вождя,
    поскольку клал на всю систему.
    34

    Нельзя не заметить, что в ходе истории,
    ведущей народы вразброд,
    евреи свое государство – построили,
    а русское – наоборот.
    35

    Я снял с себя российские вериги,
    в еврейской я сижу теперь парилке,
    но, даже возвратясь к народу Книги,
    по-прежнему люблю народ Бутылки.
    36

    На почве, удобренной злобой бесплодной,
    увял даже речи таинственный мускул:
    великий, могучий, правдивый, свободный
    стал постным, унылым, холодным и тусклым.
    37

    Такой же, как наша, не сыщешь на свете
    ранимой и прочной душевной фактуры;
    двух родин великих мы блудные дети:
    еврейской земли и российской культуры.
    38

    Ручей из русских берегов,
    типаж российской мелодрамы,
    лишась понятных мне врагов,
    я стал нелеп, как бюст без дамы.
    39

    Хоть сотрись даже след от обломков
    дикой власти, где харя на рыле,
    все равно мы себя у потомков
    несмываемой славой покрыли.
    40

    Я разными страстями был испытан,
    но главное из посланного Богом —
    я в рабстве у животных был воспитан,
    поэтому я Маугли во многом.
    41

    Российскую власть обесчещенной
    мы видим и сильно потоптанной,
    теперь уже страшно, что женщиной
    она будет мерзкой и опытной.
    42

    Едва утихомирится разбой,
    немедля разгорается острей
    извечный спор славян между собой —
    откуда среди них и кто еврей.
    43

    В автобусе, не слыша языка,
    я чую земляка наверняка:
    лишь русское еврейское дыхание
    похмельное струит благоухание.
    44

    Приемлю, не тоскуя и не плачась,
    древнейшее из наших испытаний —
    усушку и утруску наших качеств
    от наших переездов и скитаний.
    45

    Не в том печаль, что век не вечен, —
    об этом лучше помолчим,
    а в том, что дух наш изувечен
    и что уже неизлечим.
    46

    Вожди России свой народ
    во имя чести и морали
    опять зовут идти вперед,
    а где перед, опять соврали.
    47

    Везде все время ходит в разном виде,
    мелькая между стульев и диванов,
    народных упований жрец и лидер
    Адольф Виссарионович Ульянов.
    48

    За все России я обязан —
    за дух, за свет, за вкус беды,
    к России так я был привязан —
    вдоль шеи тянутся следы.
    49

    В любое окошко, к любому крыльцу,
    где даже не ждут и не просят,
    российского духа живую пыльцу
    по миру евреи разносят.
    50

    Не дикому природному раздолью,
    где края нет лесам и косогорам,
    а тесному кухонному застолью
    душа моя обязана простором.
    51

    Я Россию часто вспоминаю,
    думая о давнем дорогом,
    я другой такой страны не знаю,
    где так вольно, смирно и кругом.
    52

    Забавно мы все-таки жили:
    свой дух в чистоте содержали
    и с истовой честью служили
    неправедной, грязной державе.
    53

    Много у Ленина сказано в масть,
    многие мысли частично верны,
    и коммунизм есть советская власть
    плюс эмиграция всей страны.
    54

    Я б хотел, чтоб от зоркого взора
    изучателей русских начал
    не укрылась та доля позора,
    что ложится на всех, кто молчал.
    55

    У того, кто родился в тюрьме
    и достаточно знает о страхе,
    чувство страха живет не в уме,
    а в душе, селезенке и пахе.
    56

    Оставив золу крематорию
    и в путь собирая семью,
    евреи увозят историю
    будущую свою.
    57

    Я там любил, я там сидел в тюрьме,
    по шатким и гнилым ходил мостам,
    и брюки были вечно в бахроме,
    и лучшие года остались там.
    58

Евреев от убогих до великих люблю не дрессированных, а диких

    но душа отошла в тепле,
    и теперь я свой русский крест
    по еврейской несу земле.
    59

    Здесь мое исконное пространство,
    здесь я гармоничен, как нигде,
    здесь еврей, оставив чужестранство,
    мутит воду в собственной среде.
    60

    Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток,
    у каждого собственный запах,
    и носом к Востоку еврей свой росток
    стыдливо увозит на Запад.
    61

    В отъезды кинувшись поспешно,
    евреи вдруг соображают,
    что обрусели так успешно,
    что их евреи раздражают.
    62

    За российский утерянный рай
    пьют евреи, устроив уют,
    и, забыв про набитый трамвай,
    о графинях и тройках поют.
    63

    Еврейский дух слезой просолен,
    душа хронически болит;
    еврей, который всем доволен, —
    покойник или инвалид.
    64

    Умельцы выходов и входов,
    настырны, въедливы и прытки,
    евреи есть у всех народов,
    а у еврейского – в избытке.
    65

    Евреи, которые планов полны,
    становятся много богаче,
    умело торгуя то светом луны,
    то запахом легкой удачи.
    66

    Каждый день я толкусь у дверей,
    за которыми есть кабинет,
    где сидит симпатичный еврей
    и дает бесполезный совет.
    67

    Чтоб несогласие сразить
    и несогласные закисли,
    еврей умеет возразить
    еще не высказанной мысли.
    68

    Смотрю на наше поколение
    и с восхищеньем узнаю
    еврея вечное стремление
    просрать историю свою.
    69

    Не внемлет голосу погоды
    упрямый ген в упорном семени:
    терпя обиды и невзгоды,
    еврей блаженствует в рассеянье.
    70

    Земля моих великих праотцов
    полна умов нешибкого пошиба,
    и я среди галдящих мудрецов
    молчу, как фаршированная рыба.
    71

    В мире много идей и затей,
    но вовек не случится в истории,
    чтоб мужчины рожали детей,
    а евреи друг с другом не спорили.
    72

    В мире лишь еврею одному
    часто удается так пожить,
    чтоб не есть свинину самому
    и свинью другому подложить.
    73

    Мир наполнили толпы людей,
    перенесших дыханье чумы,
    инвалиды высоких идей,
    зараженные духом тюрьмы.
    74

    Слились две несовместные натуры
    под покровом израильской кровли —
    инвалиды российской культуры
    с партизанами русской торговли.
    75

    За мудрость, растворенную в народе,
    за пластику житейских поворотов
    евреи платят матери-природе
    обилием кромешных идиотов.
    76

    Душу наблюдениями грея,
    начал разбираться в нашем вкусе я:
    жанровая родина еврея —
    всюду, где торговля и дискуссия.
    77

    Я счастлив, что жив и неистов
    тяжелый моральный урод —
    мой пакостный, шустрый, корыстный,
    настырно живучий народ.
    78

    Еврей не каждый виноват,
    что он еврей на белом свете,
    но у него возможен брат,
    а за него еврей в ответе.
    79

    Евреев тянет все подвигать
    и улучшению подвергнуть,
    и надо вовремя их выгнать,
    чтоб неприятностей избегнуть.
    80

    Не терпит еврейская страстность
    елейного меда растления:
    еврею вредна безопасность,
    покой и любовь населения.
    81

    Как ни скрывался в чуждой вере,
    у всех народов и времен
    еврей заочно к высшей мере
    всегда бывал приговорен.
    82

    Особенный знак на себе мы несем,
    всевластной руки своеволие,
    поскольку евреи виновны во всем,
    а в чем не виновны – тем более.
    83

    Под пятой у любой системы —
    очень важно заметить это —
    возводили мы сами стены
    наших тесных и гиблых гетто.
    84

    Нельзя, когда в душе разброд,
    чтоб дух темнел и чах;
    не должен быть уныл народ,
    который жгли в печах.
    85

    Евреи знали унижение
    под игом тьмы поработителей,
    но, потерпевши поражение,
    переживали победителей.
    86

    Пустившись по белому свету,
    готовый к любой неизвестности,
    еврей заселяет планету,
    меняясь по образу местности.
    87

    Спеша кто куда из-под бешеной власти,
    евреи разъехались круто,
    чем очень и очень довольны. А счастье —
    оно не пришло почему-то.
    88

    Много сочной заграничной русской прессы
    я читаю, наслаждаясь и дурея;
    можно выставить еврея из Одессы,
    но не вытравишь Одессу из еврея.
    89

    Мне одна догадка душу точит,
    вижу ее правильность везде:
    каждый, кто живет не там, где хочет, —
    вреден окружающей среде.
    90

    Навеки предан я загадочной стране,
    где тени древние теснятся к изголовью,
    а чувства – разные полощутся во мне:
    люблю евреев я, но странною любовью.
    91

    Скитались не зря мы со скрипкой в руках:
    на землях, евреями пройденных,
    поют и бормочут на всех языках
    еврейские песни о родинах.
    92

    Варясь в густой еврейской каше,
    смотрю вокруг, угрюм и тих:
    кишмя кишат сплошные наши,
    но мало подлинно своих.
    93

    Что изнутри заметно нам,
    отлично видно и снаружи:
    еврей абстрактный – стыд и срам,
    еврей конкретный – много хуже.
    94

    Еврей весь мир готов обнять,
    того же требуя обратно:
    умом еврея не понять,
    а чувством это неприятно.
    95

    Во все разломы, щели, трещины
    проблем, событий и идей,
    терпя то ругань, то затрещины,
    азартно лезет иудей.
    96

    Растут растенья, плещут воды,
    на ветках мечутся мартышки,
    еврей в объятиях свободы
    хрипит и просит передышки.
    97

    Антисемит похож на дам,
    которых кормит нежный труд:
    от нелюбви своей к жидам
    они дороже с нас берут.
    98

    Всегда еврей гоним или опален
    и с гибелью тугим повит узлом,
    поэтому бесспорно уникален
    наш опыт обращения со злом.
    99

    В жизненных делах я непрактичен,
    мне азарт и риск не по плечу,
    даже как еврей я нетипичен:
    если что не знаю, то молчу.
    100

    Заоблачные манят эмпиреи
    еврейские мечтательные взгляды,
    и больно ушибаются евреи
    о каменной реальности преграды.
    101

    Мы Богу молимся, наверно,
    затем так яростно и хрипло,
    что жизни пакостная скверна
    на нас особенно налипла.
    102

    В еврейском гомоне и гаме
    отрадно жить на склоне лет,
    и даже нет проблем с деньгами,
    поскольку просто денег нет.
    103

    Еврейского разума имя и суть —
    бродяга, беглец и изгой:
    еврей, выбираясь на правильный путь,
    немедленно ищет другой.
    104

    Я скроюсь в песках Иудейской пустыни
    на кладбище плоском, просторном и нищем
    и чувствовать стану костями пустыми,
    как ветер истории поверху свищет.
    105

    Тем людям, что с рожденья здесь растут,
    им чужды наши качества и свойства;
    похоже, не рассеется и тут
    витающий над нами дух изгойства.
    106

    Еврейского характера загадочность
    не гений совместила со злодейством,
    а жертвенно-хрустальную порядочность
    с таким же неуемным прохиндейством.
    107

    Чуть выросли —
    счастья в пространстве кипучем
    искать устремляются тут же
    все рыбы – где глубже, все люди – где лучше,
    евреи – где лучше и глубже.
    108

    Катаясь на российской карусели,
    наевшись русской мудрости плодов,
    евреи столь изрядно обрусели,
    что всюду видят происки жидов.
    109

    Еврей живет, как будто рос,
    не зная злобы и неволи:
    сперва сует повсюду нос
    и лишь потом кричит от боли.
    110

    Велик и мелок мой народец,
    един и в грязи и в элите,
    я кровь от крови инородец
    в его нестойком монолите.
    111

    Евреям доверяют не вполне
    и в космос не пускают, слава Богу;
    евреи, оказавшись на Луне,
    устроят и базар, и синагогу.
    112

    Живу я легко и беспечно,
    хотя уже склонен к мыслишкам,
    что все мы евреи, конечно,
    но некоторые – слишком.
    113

    Шепну я даже в миг, когда на грудь
    уложат мне кладбищенские плиты:
    женитьба на еврейке – лучший путь
    к удаче, за рубеж, в антисемиты.
    114

    На развалинах Древнего Рима
    я сижу и курю не спеша,
    над руинами веет незримо
    отлетевшая чья-то душа.
    115

    Под небом, безмятежно голубым,
    спит серый Колизей порой вечерней;
    мой предок на арене этой был
    зарезан на потеху римской черни.
    116

    Римские руины – дух и мрамор,
    тихо дремлет вечность в монолите;
    здесь я, как усердный дикий варвар,
    выцарапал имя на иврите.
    117

    В убогом притворе, где тесно плечу
    и дряхлые дремлют скамейки,
    я Деве Марии поставил свечу —
    несчастнейшей в мире еврейке.
    118

    Из Рима видней (как теперь отовсюду,
    хоть жизнь моя там нелегка)
    тот город, который я если забуду —
    отсохнет моя рука.
    119

    Я счастлив, что в посмертной вечной мгле,
    посмертном бытии непознаваемом,
    в навеки полюбившейся земле
    я стану бесполезным ископаемым.
    120

    Я антисемит, признаться честно,
    ибо я лишен самодовольства
    и в евреях вижу повсеместно
    собственные низменные свойства.
    121

    Вон тот когда-то пел, как соловей,
    а этот был невинная овечка,
    а я и в прошлой жизни был еврей —
    отпетый наглый нищий из местечка.
    122

    Знаешь, поразительно близка мне
    почва эта с каменными стенами:
    мы, должно быть, помним эти камни
    нашими таинственными генами.
    123

Высокого безделья ремесло меня от процветания спасло

    я вылетел в иное бытие,
    с упрямостью храня в пути тернистом
    шампанское дыхание свое.
    124

    Я живой и пока не готов умирать.
    Я свободу обрел. Надо путь избирать.
    А повсюду стоят, как большие гробы,
    типовые проекты удачной судьбы.
    125

    Решать я даже в детстве не мечтал
    задачи из житейского задачника,
    я книги с упоением читал,
    готовясь для карьеры неудачника.
    126

    В час важнейшего в жизни открытия
    мне открылось, гордыню гоня,
    что текущие в мире события
    превосходно текут без меня.
    127

    За то и люблю я напитки густые,
    что, с гибельной вечностью в споре,
    набитые словом бутылки пустые
    кидаю в житейское море.
    128

    Всегда у мысли есть ценитель,
    я всюду слышу много лет:
    вы выдающийся мыслитель,
    но в нашей кассе денег нет.
    129

    Время щиплет незримые струны,
    и звучу я, покуда не сгину,
    дни мелькают, как пятки фортуны,
    а с утра она дышит мне в спину.
    130

    Я нужен был и близок людям разным,
    поскольку даром дружбы одарен,
    хотя своим устройством несуразным
    к изгнанию в себя приговорен.
    131

    Я тем, что жив и пью вино,
    свою победу торжествую:
    я мыслил, следователь, но
    я существую.
    132

    Видно только с горных высей,
    видно только с облаков:
    даже в мире мудрых мыслей
    бродит уйма мудаков.
    133

    Я живу, в суете мельтеша,
    а за этими корчами спешки
    изнутри наблюдает душа,
    не скрывая обидной усмешки.
    134

    Моя малейшая затея
    душе врага всегда была
    свежа, как печень Прометея
    глазам голодного орла.
    135

    В этой мутной с просветами темени,
    непостижной душе и уму,
    я герой, но не нашего времени,
    а какого – уже не пойму.
    136

    Я пристегнут цепью и замком
    к речи, мне с рождения родной:
    я владею русским языком
    менее, чем он владеет мной.
    137

    С утра нужна щепотка слов,
    пощекотавших ум и слух,
    чтоб ожил чуткий кайфолов,
    согрелся жить мой грустный дух.
    138

    Очень много во мне плебейства,
    я ругаюсь нехорошо,
    и меня не зовут в семейства,
    куда сам бы я хер пошел.
    139

    Мы бестрепетно выносим на свет
    и выплескиваем в зрительный зал
    то, что Бог нам сообщил как секрет,
    но кому не говорить – не сказал.
    140

    Ум так же упростить себя бессилен,
    как воля перед фатумом слаба,
    чем больше в голове у нас извилин,
    тем более извилиста судьба.
    141

    Что в жизни вреднее тоски и печали?
    За многое множество прожитых дней
    немало печальников мы повстречали —
    они отравлялись печалью своей.
    142

    Каждый, в ком играет Божья искра,
    ясно различим издалека,
    и, когда игра не бескорыстна,
    очень ей цена невелика.
    143

    Я в сортир когда иду среди ночи,
    то плетется мой Пегас по пятам,
    ибо дух, который веет, где хочет,
    посещает меня именно там.
    144

    Добру и злу внимая равнодушно,
    и в жертвах побывал я, и в героях,
    обоим поперек и непослушно
    я жил и натерпелся от обоих.
    145

    Моей судьбы кривая линия
    была крута, но и тогда
    я не кидался в грех уныния
    и блуд постылого труда.
    146

    Я люблю, когда слов бахрома
    золотится на мыслях тугих,
    а молчание – признак ума,
    если признаков нету других.
    147

    Живу привольно и кудряво,
    поскольку резво и упрямо
    хожу налево и направо
    везде, где умный ходит прямо.
    148

    Очень давит меня иногда
    тяжкий груз повседневного долга,
    но укрыться я знаю куда
    и в себя ухожу ненадолго.
    149

    Именно поэты и шуты
    в рубище цветастом и убогом —
    те слоны, атланты и киты,
    что планету держат перед Богом.
    150

    Я счастлив ночью окунуться
    во всеы, что вижу я во сне,
    и в тот же миг стремлюсь проснуться,
    когда реальность снится мне.
    151

    На свободе мне жить непривычно
    после долгих невольничьих лет,
    а улыбка свободы цинична,
    и в дыхании жалости нет.
    152

    Много всякого на белом видя свете
    в жизни разных городов и деревень,
    ничего на белом свете я не встретил
    хитроумней и настойчивей, чем лень.
    153

    Не стоит и расписывать подробней,
    что личная упрямая тропа,
    естественно, скудней и неудобней
    проспекта, где колышется толпа.
    154

    Нисколько сам не мысля в высшем смысле,
    слежу я сквозь умильную слезу,
    как сутками высиживают мысли
    мыслители, широкие в тазу.
    155

    На вялом и снулом проснувшемся рынке,
    где чисто, и пусто, и цвета игра,
    душа моя бьется в немом поединке
    с угрюмым желанием выпить с утра.
    156

    Как ни богато естество,
    играющее в нас,
    необходимо мастерство,
    гранящее алмаз.
    157

    Живу, куря дурное зелье,
    держа бутыль во тьме серванта,
    сменив российское безделье
    на день беспечного Леванта.
    158

    О том, что потеряли сгоряча,
    впоследствии приходится грустить;
    напрасно я ищу себе врача,
    зуб мудрости надеясь отрастить.
    159

    Где надо капнуть – я плесну,
    мне день любой – для пира дата,
    я столько праздновал весну,
    что лето кануло куда-то.
    160

    Неявная симпатия к подонкам,
    которая всегда жила во мне,
    свидетельствует, кажется, о тонком
    созвучии в душевной глубине.
    161

    Когда я спешу, суечусь и сную,
    то словно живу на вокзале
    и жизнь проживаю совсем не свою,
    а чью-то, что мне навязали.
    162

    Я даже в течение дня
    клонюсь то к добру, то ко злу,
    и правы, кто хвалит меня,
    и правы, кто брызжет хулу.
    163

    Эстетам ревностным и строгим
    я дик и низок. Но по слухам —
    любезен бедным и убогим,
    полезен душам нищих духом.
    164

    Судьба моя стоит на перекрестке
    и смотрит, как нахохленная птица;
    отпетой и заядлой вертихвостке
    в покое не сидится и не спится.
    165

    Рифмуя слова, что сказались другими, —
    ничуть не стесняюсь, отнюдь не стыжусь:
    они просто были исконно моими
    и преданно ждали, пока я рожусь.
    166

    Я проделал по жизни немало дорог,
    на любой соглашался маршрут,
    но всегда и повсюду, насколько я мог,
    уклонялся от права на труд.
    167

    Я, Господи, умом и телом стар;
    я, Господи, гуляка и бездельник;
    я, Господи, прошу немного в дар —
    еще одну субботу в понедельник.
    168

    Я должен признаться, стыдясь и робея,
    что с римским плебеем я мыслю похоже,
    что я всей душой понимаю плебея,
    что хлеба и зрелищ мне хочется тоже.
    169

    Для всех распахнут и ничей,
    судьба насквозь видна,
    живу прозрачно, как ручей,
    в котором нету дна.
    170

    Явились мысли – запиши,
    но прежде – сплюнь слегка
    слова, что первыми пришли
    на кончик языка.
    171

    Доволен я и хлебом, и вином,
    и тем, что не чрезмерно обветшал,
    и если хлопочу, то об одном —
    чтоб жизнь мою никто не улучшал.
    172

    Кругом кипит азарт, и дух его
    меня ласкает жаром по плечу;
    за то, что мне не надо ничего,
    я дорого и с радостью плачу.
    173

    Мне власть нужна, как рыбе – серьги,
    в делах успех, как зайцу – речь,
    я слишком беден, чтобы деньги
    любить, лелеять и беречь.
    174

    Своих печалей не миную,
    сполна приемлю свой удел:
    ведь, получив судьбу иную,
    я б тут же третью захотел.
    175

    Изрядно век нам нервы потрепал,
    но столького с трухой напополам
    напел, наплел, навеял, нашептал,
    что этого до смерти хватит нам.
    176

    В толпе не теснюсь я вперед,
    ютясь молчаливо и с краю:
    я искренне верю в народ,
    но слабо ему доверяю.
    177

    Мне все беспечное и птичье
    милее прочего всего,
    ведь и богатство – не наличие,
    а ощущение его.
    178

    Я живу ожиданьем волнения,
    что является в душу мою,
    а следы своего вдохновения
    с наслажденьем потом продаю.
    179

    В сужденьях о поэте много значит,
    как хочет он у Бога быть услышан;
    кто более величественно плачет,
    тот кажется нам более возвышен.
    180

    С утра теснятся мелкие заботы,
    с утра хандра и лень одолевают,
    а к вечеру готов я для работы,
    но рядом уже рюмки наливают.
    181

    Свободой дни мои продля,
    Господь не снял забот,
    и я теперь свободен для,
    но не свободен от.
    182

    В людской активности кипящей
    мне часто видится печально
    упрямство курицы, сидящей
    на яйцах, тухлых изначально.
    183

    Блажен, кого тешит затея
    и манит огнями дорога;
    талант – сочиняет, потея,
    а гений – ворует у Бога.
    184

    Когда мы глухо спим и домочадцы
    теряют с нами будничную связь,
    из генов наших образы сочатся,
    духовной нашей плотью становясь.
    185

    На крыльях летал, колесил на колесах,
    изведал и книжный, и каторжный труд,
    но старой мечте – опереться на посох —
    по-прежнему верен и знаю маршрут.
    186

    Что я преступно много сплю,
    с годами стало очевидно,
    и мне за то, что спать люблю,
    порой во сне бывает стыдно.
    187

    Мой разум, тусклый и дремучий,
    с утра трепещет, как струна:
    вокруг витают мыслей тучи,
    но не садится ни одна.
    188

    За все благодарю тебя, судьба,
    особенно – за счастье глаз и слуха,
    которое мне дарит голытьба
    ремесленного творческого духа.
    189

    Внезапное точное слово
    случайно прочтешь у поэта —
    и мир озаряется снова
    потоками теплого света.
    190

    Вокруг меня все так умны,
    так образованны научно,
    и так сидят на них штаны,
    что мне то тягостно, то скучно.
    191

    Вся жизнь моя прошла в плену
    у переменчивого нрава:
    коня я влево поверну,
    а сам легко скачу направо.
    192

    Я раздражал собой не всякого,
    но многих – я не соответствовал
    им тем, что жил не одинаково
    с людьми, с которыми соседствовал.
    193

    Я жил почти достойно, видит Бог:
    я в меру был пуглив и в меру смел;
    а то, что я сказал не все, что мог,
    то, видит Бог, я больше не сумел.
    194

    За много лет познав себя до точки,
    сегодня я уверен лишь в одном:
    когда я капля дегтя в некой бочке —
    не с медом эта бочка, а с гавном.
    195

    Благое и правое дело
    я делал в часы, когда пил,
    смеялся над тем, что болело,
    и даже над тем, что любил.
    196

    Я думаю, нежась в постели,
    что глупо спешить за верстак:
    заботиться надо о теле,
    а души бессмертны и так.
    197

    Люблю людей и по наивности
    открыто с ними говорю,
    и жду распахнутой взаимности,
    а после горестно курю.
    198

    Я смущен не шумихой и давкой,
    а лишь тем, что повсюду окрест
    пахнет рынком, базаром и лавкой
    атмосфера общественных мест.
    199

    В сей жизни краткой не однажды
    бывал я счастлив оттого,
    что мне важнее чувство жажды,
    чем утоление его.
    200

    Гуляка, прощелыга и балбес,
    к возвышенному был я слеп и глух,
    друзья мои – глумливый русский бес
    и ереси еврейской шалый дух.
    201

    Никого научить не хочу
    я сухой правоте безразличной,
    ибо собственный разум точу
    на хронической глупости личной.
    202

    Души моей ваянию и зодчеству
    полезны и тоска и неуют;
    большой специалист по одиночеству,
    я знаю, с чем едят его и пьют.
    203

    Среди уже несчетных дней
    при людях и наедине
    запомнил я всего сильней
    слова, не сказанные мне.
    204

    Что угодно с неподдельным огнем
    я отстаиваю в споре крутом,
    ибо, только настояв на своем,
    понимаю, что стоял не на том.
    205

    Не рос я ни Сократом, ни Спинозой,
    а рос я – огорчением родителей
    и сделался докучливой занозой
    в заду у моралистов и блюстителей.
    206

    Стал я слишком поздно понимать,
    как бы пригодилось мне умение
    жаловаться, плакать и стонать,
    радуя общественное мнение.
    207

    Живя в душевном равновесии
    и непреклонном своеволии,
    меж эйфории и депрессии
    держусь высокой меланхолии.
    208

    Мне с самим собой любую встречу
    стало тяжело переносить:
    в зеркале себя едва замечу —
    хочется автограф попросить.
    209

    От метаний, блужданий, сумбурности —
    дарит возраст покой постоянства,
    и на черепе холм авантюрности
    ужимается в шишку мещанства.
    210

    Ни мыслей нет, ни сил, ни денег.
    И ночь, и с куревом беда,
    А после смерти душу денет
    Господь неведомо куда.
    211

    Успех мой в этой жизни так умерен,
    что вряд ли она слишком удалась,
    но будущий мой жребий – я уверен —
    прекрасен, как мечта, что не сбылась.
    212

В любви прекрасны и томление, и апогей, и утомление

    судьба об этом же хлопочет,
    мужик без бабы жить не может,
    а баба – может, но не хочет.
    213

    Мы счастье в мире умножаем
    (а злу – позор и панихида),
    мы смерти дерзко возражаем,
    творя обряд продленья вида.
    214

    В любви на равных ум и сила,
    душевной требуют сноровки
    затеи пластики и пыла,
    любви блаженные уловки.
    215

    В политике – тайфун, торнадо, вьюга,
    метель и ожиданье рукопашной;
    смотреть, как раздевается подруга,
    на фоне этом радостно и страшно.
    216

    Люблю, с друзьями стол деля,
    поймать тот миг, на миг очнувшись,
    когда окрестная земля
    собралась плыть, слегка качнувшись.
    217

    Едва смежает сон твои ресницы —
    ты мечешься, волнуешься, кипишь,
    а что тебе на самом деле снится,
    я знаю, ибо знаю, с кем ты спишь.
    218

    Есть женщины, познавшие с печалью,
    что проще уступить, чем отказаться,
    они к себе мужчин пускают в спальню
    из жалости и чтобы отвязаться.
    219

    Он даму держал на коленях,
    и тяжко дышалось ему,
    есть женщины в русских селеньях —
    не по плечу одному.
    220

    Мы пружины не знаем свои,
    мы не ведаем, чем дорожить,
    а минуты вчерашней любви
    помогают нам день пережить.
    221

    И дух и плоть у дам играют,
    когда, посплетничать зайдя,
    они подруг перебирают,
    гавно сиропом разводя.
    222

    Встречаясь с дамой тет-а-тет,
    теряешь к даме пиетет.
    223

    Мужик тугим узлом совьееся,
    но если пламя в нем клокочет —
    всегда от женщины добьется
    того, что женщина захочет.
    224

    Соблазнов я ничуть не избегал,
    был страстью обуян периодически
    и в пламени любви изнемогал
    все время то душевно, то физически.
    225

    Я не люблю провинциалок —
    жеманных жестов, постных лиц;
    от вялых страхов сух и жалок
    любовный их Аустерлиц.
    226

    Мы заняты делом отличным,
    нас тешит и греет оно,
    и ангел на доме публичном
    завистливо смотрит в окно.
    227

    Блажен, кому достался мудрый разум,
    такому все легко и задарма,
    а нам осталась радость, что ни разу
    не мучались от горя от ума.
    228

    В силу разных невнятных причин,
    вопреки и хуле и насмешке,
    очень женщины любят мужчин,
    равнодушных к успеху и спешке.
    229

    С каждым годом жить мне интересней,
    прочно мой фундамент в почву врыт,
    каждый день я радуюсь, как песне,
    оклику, что стол уже накрыт.
    230

    Чисто элегическое духа ощущение
    мы в конце недели рюмкой лечим,
    истинно трагическое мироощущение
    требует бутылки каждый вечер.
    231

    Люблю величавых застольных мужей —
    они, как солдаты в бою,
    и в сабельном блеске столовых ножей
    вершат непреклонность свою.
    232

    Под пение прельстительных романсов
    красотки улыбаются спесиво;
    у женщины красивой больше шансов
    на счастье быть обманутой красиво.
    233

    Чтобы сделались щеки румяней
    и видней очертания глаз,
    наши женщины, как мусульмане,
    совершают вечерний намаз.
    234

    На закате в суете скоротечной
    искра света вдруг нечаянно брызни —
    возникает в нас от женщины встречной
    ощущение непрожитой жизни.
    235

    Женившись, мы ничуть не губим
    себя для радостей земных,
    и мы жену тем больше любим,
    чем больше любим дам иных.
    236

    По-моему, Господь весьма жесток
    и вовсе не со всеми всеблагой:
    порядочности крохотный росток
    во мне он растоптал моей ногой.
    237

    Я прошел и закончил достаточно школ,
    но, переча солидным годам,
    за случайный и краткий азарта укол
    я по-прежнему много отдам.
    238

    Женщину глазами провожая,
    вертим головой мы не случайно:
    в женщине, когда она чужая,
    некая загадка есть и тайна.
    239

    В сезонных циклах я всегда
    ценил игру из соблюдения:
    зима – для пьянства и труда,
    а лето – для грехопадения.
    240

    Живое чувство, искры спора,
    игры шальные ощущения...
    Любовь – продленье разговора
    иными средствами общения.
    241

    Но чья она, первейшая вина,
    что жить мы не умеем без вина?
    Того, кто виноградник сочинил
    и ягоду блаженством начинил.
    242

    Что я смолоду делал в России? —
    Я запнусь и ответа не дам,
    ибо много и лет, и усилий
    положил на покладистых дам.
    243

    Я устал. Надоели дети,
    бабы, водка и пироги.
    Что же держит меня на свете?
    Чувство юмора и долги.
    244

    Мужчина должен жить не суетясь,
    а мудрому предавшись разгильдяйству,
    чтоб женщина, с работы возвратясь,
    спокойно отдыхала по хозяйству.
    245

    Болит, свербит моя душа,
    сменяя страсти воздержанием;
    невинность формой хороша,
    а грех прекрасен содержанием.
    246

    С неуклонностью упрямой
    все на свете своевременно;
    чем невинней дружба с дамой,
    тем быстрей она беременна.
    247

    Когда роман излишне длителен,
    то удручающе типичен,
    роман быть должен упоителен
    и безупречно лаконичен.
    248

    Не первопроходец и не пионер,
    пути не нашел я из круга,
    по жизни вели меня разум и хер,
    а также душа, их подруга.
    249

    В мечтах отныне стать серьезней,
    коплю серьезность я с утра,
    печально видя ночью поздней,
    что где-то есть во мне дыра.
    250

    Я знаю, куда сквозь пространство
    несусь на тугих парусах,
    а сбоку луна сладострастно
    лежит на спине в небесах.
    251

    Есть женщины осеннего шитья:
    они, пройдя свой жизненный экватор,
    в постели то слезливы, как дитя,
    то яростны, как римский гладиатор.
    252

    Думая о бурной жизни личной,
    трогаю былое взглядом праздным:
    все, кого любил я, так различны,
    что, наверно, сам бывал я разным.
    253

    Меняя в весе и калибре,
    нас охлаждает жизни стужа,
    и погрузневшая колибри
    свирепо каркает на мужа.
    254

    Непоспешно и благообразно
    совершая земные труды,
    я аскет, если нету соблазна,
    и пощусь от еды до еды.
    255

    В очень важном и постыдном повинны —
    так боимся мы себя обокрасть,
    что все время и во всем половинны:
    полуправда, полуриск, полустрасть.
    256

    Азартная мальчишеская резвость
    кипит во мне, соблазнами дразня;
    похоже, что рассудочная трезвость
    осталась в крайней плоти у меня.
    257

    Я мыслю и порочно, и греховно,
    однако повторяю вновь и вновь:
    еда ничуть не менее духовна,
    чем пьянство, вдохновенье и любовь.
    258

    Мы гуляем, поем и пляшем
    от рожденья до самой смерти,
    и грешнее ангелов падших —
    лишь раскаявшиеся черти.
    259

    Я давно для себя разрешил
    ту проблему, что ставит нам Бог:
    не жалею, что мог и грешил,
    а жалею того, кто не мог.
    260

    Предпочитая быть романтиком
    во время тягостных решений,
    всегда завязывал я бантиком
    концы любовных отношений.
    261

    Спалив дотла последний порох,
    я шлю свой пламенный привет
    всем дамам, в комнатах которых
    гасил я свет.
    262

    Люблю вино и нежных женщин,
    и только смерть меня остудит;
    одним евреем станет меньше,
    одной легендой больше будет.
    263

    Если я перед Богом не струшу,
    то скажу ему: глупое дело —
    осуждать мою светлую душу
    за блудливость истлевшего тела.
    264

Кто понял жизни смысл и толк, давно замкнулся и умолк

    но узнали мы в награду за дерзание,
    что повсюду нету рая на планете,
    и весьма нас покалечило познание.
    265

    Нас душило, кромсало и мяло,
    нас кидало в успех и в кювет,
    и теперь нас осталось так мало,
    что, возможно, совсем уже нет.
    266

    Не в силах никакая конституция
    устроить отношенья и дела,
    чтоб разума и духа проституция
    постыдной и невыгодной была.
    267

    По эпохе киша, как мухи,
    и сплетаясь в один орнамент,
    утоляют вожди и шлюхи
    свой общественный темперамент.
    268

    На исторических, неровных,
    путях заведомо целинных
    хотя и льется кровь виновных,
    но гуще хлещет кровь невинных.
    269

    Неистово стараясь прикоснуться,
    но страсть не утоляя никогда,
    у истины в окрестностях пасутся
    философов несметные стада.
    270

    Я не даю друзьям советы,
    мир дик, нелеп и бестолков,
    и на вопросы есть ответы
    лишь у счастливых мудаков.
    271

    Блажен, кто знает все на свете
    и понимает остальное,
    свободно веет по планете
    его дыхание стальное.
    272

    В эпохах, умах, коридорах,
    где разум, канон, габарит —
    есть области, скрывшись в которых
    разнузданный хаос царит.
    273

    Множество душевных здесь калек —
    те, чей дух от воли изнемог,
    ибо на свободе человек
    более и глуше одинок.
    274

    Зря, когда мы близких судим,
    суд безжалостен и лих:
    надо жить, прощая людям
    наше мнение о них.
    275

    Всюду, где понятно и знакомо,
    всюду, где спокойно и привычно,
    в суетной толпе, в гостях и дома
    наше одиночество различно.
    276

    Тоскливей ничего на свете нету,
    чем вечером, дыша холодной тьмой,
    тоскливо закуривши сигарету,
    подумать, что не хочется домой.
    277


    Прозорливы, недоверчивы, матеры,
    мы лишь искренность распахнутую ценим —
    потому и улучшаются актеры
    на трибунах, на амвонах и на сцене.
    278

    Вижу в этом Творца мастерство,
    и напрасно все так огорчаются,
    что хороших людей большинство,
    но плохие нам чаще встречаются.
    279

    По прихоти Божественного творчества,
    когда нам одиноко в сучьей своре,
    бывает чувство хуже одиночества —
    когда еще душа с рассудком в ссоре.
    280

    Нам в избытке свобода дана,
    мы подвижны, вольны и крылаты,
    но за все воздается сполна,
    и различны лишь виды расплаты.
    281

    Наш век устроил фестиваль
    большого нового искусства:
    расчислив алгеброй мораль,
    нашел гармонию паскудства.
    282

    Я изучил по сотням судеб
    и по бесчисленным калекам,
    насколько трудно выйти в люди
    и сохраниться человеком.
    283

    И понял я, что поздно или рано,
    и как бы ни остра и неподдельна,
    рубцуется в душе любая рана —
    особенно которая смертельна.
    284

    Жаль беднягу: от бурных драм
    расползаются на куски
    все сто пять его килограмм
    одиночества и тоски.
    285

    Есть люди с тайным геном комиссарства,
    их мучит справедливости мираж,
    они запойно строят Божье царство,
    и кровь сопровождает их кураж.
    286

    Когда боль поселяется в сердце,
    когда труден и выдох, и вдох,
    то гнусней начинают смотреться
    хитрожопые лица пройдох.
    287

    Какую мы играть готовы роль,
    какой хотим на лбу нести венец,
    свидетельствуют мелочь, знак, пароль,
    порою – лишь обрезанный конец.
    288

    Свобода к нам не делает ни шагу,
    не видя нашей страсти очевидной,
    свобода любит дерзость и отвагу,
    а с трусами становится фригидной.
    289

    Не все заведомо назначено,
    не все расчерчены пути,
    на ткань судьбы любая всячина
    внезапно может подойти.
    290

    И здесь дорога нелегка,
    и ждать не стоит ничего,
    и, как везде во все века,
    толпа кричит: распни его!
    291

    Посмотришь вокруг временами
    и ставишь в душе многоточие...
    Все люди бывают говнами,
    но многие – чаще, чем прочие.
    292

    Пока не требует подонка
    на гнусный подвиг подлый век,
    он мыслит нравственно и тонко,
    хрустально чистый человек.
    293

    Любой мираж душе угоден,
    любой иллюзии глоток...
    Мой пес гордится, что свободен,
    держа в зубах свой поводок.
    294

    Книги много лет моих украли,
    ибо в ранней юности моей
    книги мне поклялись (и соврали),
    что, читая, стану я умней.
    295

    Увы, но с головами и двуногие
    случались у меня среди знакомых,
    что шли скорей по части биологии
    и даже по отделу насекомых.
    296

    Нелепы зависть, грусть и ревность,
    и для обиды нет резона,
    я устарел, как злободневность
    позавчерашнего сезона.
    297

    Чтоб делался покой для духа тесен,
    чтоб дух себя без устали искал,
    в уюте и комфорте, словно плесень,
    заводится смертельная тоска.
    298

    Не верю я, хоть удави,
    когда в соплях от сантиментов
    поет мне песни о любви
    хор безголосых импотентов.
    299

    Весь день я по жизни хромаю,
    взбивая пространство густое,
    а к ночи легко понимаю
    коней, засыпающих стоя.
    300

    Когда струились по планете
    потоки света и тепла,
    всегда и всюду вслед за этим
    обильно кровь потом текла.
    301

    Есть в идиоте дух отваги,
    присущей именно ему,
    способна глупость на зигзаги,
    недостижимые уму.
    302

    Довольно тускло мы живем,
    коль ищем радости в метании
    от одиночества вдвоем
    до одиночества в компании.
    303

    От уксуса потерь и поражений
    мы делаемся глубже и богаче,
    полезнее утрат и унижений
    одни только успехи и удачи.
    304

    С утра душа еще намерена
    исполнить все, что ей назначено,
    с утра не все еще потеряно,
    с утра не все еще растрачено.
    305

    Мои друзья темнеют лицами,
    томясь тоской, что стали жиже
    апломбы, гоноры, амбиции,
    гордыни, спеси и престижи.
    306

    В кипящих политических страстях
    мне видится модель везде одна:
    столкнулись на огромных скоростях
    и лопнули вразлет мешки гавна.
    307

    Душа не плоть, и ей, наверно,
    покой хозяина опасен:
    благополучие двухмерно
    и плоский дух его колбасен.
    308

    От меня понапрасну взаимности
    жаждут девственно чистые души,
    слишком часто из нежной невинности
    проступают ослиные уши.
    309

    Наш век нам подарил благую весть,
    насыщенную горечью глобальной:
    есть глупость незаразная, а есть —
    опасная инфекцией повальной.
    310

    Еще Гераклит однажды
    заметил давным-давно,
    что глуп, кто ступает дважды
    в одно и то же говно.
    311

    Я уважаю в корифеях
    обильных знаний цвет и плод,
    но в этих жизненных трофеях
    всегда есть плесени налет.
    312

    Забавно, что, живя в благополучии,
    судьбы своей усердные старатели,
    мы жизнь свою значительно улучшили,
    а смысл ее – значительно утратили.
    313

    А странно мы устроены: пласты
    великих нам доставшихся наследий
    листаются спокойно, как листы
    альбома фотографий у соседей.
    314

    Во мне есть жалость к индивидам,
    чья жизнь отнюдь не тяжела:
    Господь им честно душу выдал,
    но в них она не ожила.
    315

    Мы так часто себя предавали,
    накопляя душевную муть,
    что теперь и на воле едва ли
    мы решимся в себя заглянуть.
    316

    На крохотной точке пространства
    в дымящемся жерле вулкана
    амбиции наши и чванство
    смешны, как усы таракана.
    317

    Учти, когда душа в тисках
    липучей пакости мирской,
    что впереди еще тоска
    о днях, отравленных тоской.
    318

    По чувству легкой странной боли,
    по пустоте неясной личной
    внезапный выход из неволи
    похож на смерть жены привычной.
    319

    Мы ищем истину в вине,
    а не скребем перстом в затылке,
    и если нет ее на дне —
    она уже в другой бутылке.
    320

    Жить, не зная гнета и нажима,
    жить без ощущенья почвы зыбкой —
    в наше время столь же достижимо,
    как совокупленье птички с рыбкой.
    321

    Давно среди людей томясь и нежась,
    я чувствую, едва соприкоснусь:
    есть люди, источающие свежесть,
    а есть – распространяющие гнусь.
    322

    Сменились место, обстоятельства,
    система символов и знаков,
    но запах, суть и вкус предательства
    на всей планете одинаков.
    323

    Не явно, не всегда и не везде,
    но часто вдруг на жизненной дороге
    по мере приближения к беде
    есть в воздухе сгущение тревоги.
    324

    Наука ускоряет свой разбег,
    и техника за ней несется вскачь,
    но столь же неизменен человек
    и столь же безутешен женский плач.
    325

    Надежность, покой, постоянство —
    откуда им взяться на свете,
    где время летит сквозь пространство,
    свистя, как свихнувшийся ветер.
    326

    Присущая свободе неуверенность
    ничтожного зерна в огромной ступке
    рождает в нас душевную растерянность,
    кидающую в странные поступки.
    327

    Мы с прошлым распростились. Мы в бегах.
    И здесь от нас немедля отвязался
    тот вакуум на глиняных ногах,
    который нам духовностью казался.
    328

    Не зря у Бога люди вечно просят
    успеха и удачи в деле частном:
    хотя нам деньги счастья не приносят,
    но с ними много легче быть несчастным.
    329

    Густой поток душевных драм
    берет разбег из той беды,
    что наши сны – дворец и храм,
    а явь – торговые ряды.
    330

    После смерти мертвецки мертвы,
    прокрутившись в земном колесе,
    все, кто жил только ради жратвы,
    а кто жил ради пьянства – не все.
    331

    Везде в эмиграции та же картина,
    с какой и в России был тесно знаком:
    болван идиотом ругает кретина,
    который его обозвал дураком.
    332

    Многие знакомые мои —
    вряд ли это видно им самим —
    жизни проживают не свои,
    а случайно выпавшие им.
    333

    Мы, как видно, другой породы,
    если с маху и на лету
    в диком вакууме свободы
    мы разбились о пустоту.
    334

    Правнук наши жизни подытожит.
    Если не заметит – не жалей.
    Радуйся, что в землю нас положат,
    а не, слава Богу, в мавзолей.
    335

Увы, когда с годами стал я старше, со мною стали суше секретарши

    система наших крестиков и ноликов
    доводит гормональных оптимистов
    до геморроидальных меланхоликов.
    336

    А ты подумал ли, стареющий еврей,
    когда увязывал в узлы пожитки куцые,
    что мы бросаем сыновей и дочерей
    на баррикады сексуальной революции?
    337

    Когда во рту десятки пломб —
    ужели вы не замечали,
    как уменьшается апломб
    и прибавляются печали?
    338

    У старости – особые черты:
    душа уже гуляет без размаха,
    а радости, восторги и мечты —
    к желудку поднимаются от паха.
    339

    Возвратом нежности маня,
    не искушай меня без нужды;
    все, что осталось от меня,
    годится максимум для дружбы.
    340

    На склоне лет печаль некстати,
    но все же слаще дела нет,
    чем грустно думать на закате,
    из-за чего зачах рассвет.
    341

    Покуда мне блаженство по плечу,
    пока из этой жизни не исчезну —
    с восторгом ощущая, что лечу,
    я падаю в финансовую бездну.
    342

    Исчерпываюсь, таю, истощаюсь —
    изнашивает всех судьба земная,
    но многие, с которыми общаюсь,
    давно уже мертвы, того не зная.
    343

    Стократ блажен, кому дано
    избегнуть осени, в которой
    бормочет старое гавно,
    что было фауной и флорой.
    344

    В такие дни то холодно, то жарко,
    и всюду в теле студень вместо жил,
    становится себя ужасно жалко
    и мерзко, что до жалости дожил.
    345

    Идут года. Еще одно
    теперь известно мне страдание:
    отнюдь не каждому дано
    достойно встретить увядание.
    346

    От боли душевной, от болей телесных,
    от мыслей, вселяющих боль, —
    целительней нету на свете компресса,
    чем залитый внутрь алкоголь.
    347

    Душой и телом охладев,
    я погасил мою жаровню:
    еще смотрю на нежных дев,
    а для чего – уже не помню.
    348

    Тоска бессмысленных скитаний,
    бесплодный пыл уплывших дней,
    напрасный жар пустых мечтаний
    сохранны в памяти моей.
    349

    Уже по склону я иду,
    уже смотрю издалека,
    а все еще чего-то жду
    от телефонного звонка.
    350

    Если не играл ханжу-аскета,
    если нараспашку сквозь года —
    в запахе осеннего букета
    лето сохраняется тогда.
    351

    В апреле мы играли на свирели,
    все лето проработали внаем,
    а к осени заметно присмирели
    и тихую невнятицу поем.
    352

    Судьбой в труху не перемолот,
    еще в уме, когда не злюсь,
    я так теперь уже немолод,
    что даже смерти не боюсь.
    353

    Как ночь безнадежно душна!
    Как жалят укусы презрения!
    Бессонница тем и страшна,
    что дарит наплывы прозрения.
    354

    Знаю с ясностью откровения,
    что мне выбрать и предпочесть.
    Хлеб изгнания. Сок забвения.
    Одиночество, осень, честь.
    355

    Летят года, остатки сладки,
    и грех печалиться.
    Как жизнь твоя? Она в порядке,
    она кончается.
    356

    На старости, в покое и тиши,
    окрепло понимание мое,
    что учат нас отсутствию души
    лишь те, кто хочет вытравить ее.
    357

    Я хотел бы на торжественной латыни
    юным людям написать предупреждение,
    что с годами наше сердце сильно стынет,
    и мучительно такое охлаждение.
    358

    Когда свернуло стрелки на закат,
    вдруг чувство начинает посещать,
    что души нам даются напрокат,
    и лучше их без пятен возвращать.
    359

    Я смолоду любил азарт и глупость,
    был формой сочен грех и содержанием,
    спасительная старческая скупость
    закат мой оградила воздержанием.
    360

    Ленив, апатичен, безволен,
    и разум, и дух недвижимы —
    я странно и тягостно болен
    утратой какой-то пружины.
    361

    В промозглой мгле живет морока
    соблазна сдаться, все оставить
    и до естественного срока
    душе свободу предоставить.
    362

    Глупо жгли мы дух и тело
    раньше времени дотла;
    если б молодость умела,
    то и старость бы могла.
    363

    Зачем болишь, душа? Устала?
    Спешишь к истоку всех начал?
    Бутылка дней пустою стала,
    но и напиток покрепчал.
    364

    Слабеет жизненный азарт,
    ужалось время, и похоже,
    что десять лет тому назад
    я на пятнадцать был моложе.
    365

    Мой век почти что на исходе,
    и душу мне слегка смущает,
    что растворение в природе
    ее нисколько не прельщает.
    366

    Наступила в судьбе моей фаза
    упрощения жизненной драмы:
    я у дамы боюсь не отказа,
    а боюсь я согласия дамы.
    367

    Так быстро проносилось бытие,
    так шустро я гулял и ликовал,
    что будущее светлое мое
    однажды незаметно миновал.
    368

    Сделать зубы мечтал я давно —
    обаяние сразу удвоя,
    я ковбоя сыграл бы в кино,
    а возможно – и лошадь ковбоя.
    369

    В минувшее куда ни оглянусь,
    куда ни попаду случайным взором —
    исчезли все обиды, боль и гнусь,
    и венчик золотится над позором.
    370

    Мне жалко иногда, что время вспять
    не движется над замершим пространством:
    я прежние все глупости опять
    проделал бы с осознанным упрямством.
    371

    Я беден – это глупо и обидно,
    по возрасту богатым быть пора,
    но с возрастом сбывается, как видно,
    напутствие «ни пуха ни пера».
    372

    Сегодня день был сух и светел
    и полон ясной синевой,
    и вдруг я к вечеру заметил,
    что существую и живой.
    373

    У старости душа настороже;
    еще я в силах жить и в силах петь,
    еще всего хочу я, но уже —
    слабее, чем хотелось бы хотеть.
    374

    Живу я, смерти не боясь,
    и душу страхом не смущаю;
    земли, меня и неба связь
    я неразрывно ощущаю.
    375

    Овеян скорым расставанием,
    живу без лишних упований
    и наслаждаюсь остыванием
    золы былых очарований.
    376

    Сойдя на станции конечной,
    мы вдруг обрадуемся издали,
    что мы вдоль жизни скоротечной
    совсем не зря усердно брызгали.
    377

    Безоглядно, отважно и шало
    совершала душа бытие
    и настолько уже поветшала,
    что слеза обжигает ее.
    378

    Смотрю спокойно и бесстрастно:
    светлее уголь, снег темней,
    когда-то все мне было ясно,
    но я, к несчастью, стал умней.
    379

    Свободу от страстей и заблуждений
    несут нам остывания года,
    но также и отменных наслаждений
    отныне я лишаюсь навсегда.
    380

    Есть одна небольшая примета,
    что мы все-таки жили не зря:
    у закатного нашего света
    занимает оттенки заря.
    381

    Увы, всему на свете есть предел:
    облез фасад и высохли стропила;
    в автобусе на девку поглядел —
    она мне молча место уступила.
    382

    Не надо ждать ни правды, ни морали
    от лысых и седых историй пьяных,
    какие незабудки мы срывали
    на тех незабываемых полянах.
    383

    Приближается время прощания,
    перехода обратно в потемки
    и пустого, как тень, обещания,
    что тебя не забудут потомки.
    384

    Я изменяюсь незаметно
    и не грущу, что невозвратно,
    я раньше дам любил конкретно,
    теперь я их люблю абстрактно.
    385

    Осенние пятна на солнечном диске,
    осенняя глушь разговора,
    и листья летят, как от Бога записки
    про то, что увидимся скоро.
    386

    Чую вдруг душой оцепеневшей
    скорость сокращающихся дней;
    чем осталось будущего меньше,
    тем оно тревожит нас больней.
    387

    Загрустили друзья, заскучали,
    сонно плещутся вялые флаги,
    ибо в мудрости много печали,
    а они поумнели, бедняги.
    388

    Не знаю, каков наш удел впереди,
    но здесь наша участь видна:
    мы с жизнью выходим один на один,
    и нас побеждает она.
    389

    Опять с утра я глажу взглядом
    все, что знакомо и любимо,
    а смерть повсюду ходит рядом
    и каждый день проходит мимо.
    390

    Я рос когда-то вверх, судьбу моля,
    чтоб вырасти сильнее и прямей,
    теперь меня зовет к себе земля,
    и горблюсь я, прислушиваясь к ней.
    391

    Все-все-все, что здоровью противно,
    делал я под небесным покровом;
    но теперь я лечусь так активно,
    что умру совершенно здоровым.
    392

    Умирать без обиды и жалости,
    в никуда обретая билет,
    надо с чувством приятной усталости
    от не зря испарившихся лет.
    393

    Бесполезны уловки учености,
    и не стоит кишеть, мельтеша;
    предназначенный круг обреченности
    завершит и погаснет душа.
    394

    Наш путь извилист, но не вечен,
    в конце у всех – один вокзал;
    иных уж нет, а тех долечим,
    как доктор доктору сказал.
    395

    Нет, нет, на неизбежность умереть
    не сетую, не жалуюсь, не злюсь,
    но понял, начиная третью треть,
    что я четвертой четверти боюсь.
    396

    Лишь только начавши стареть,
    вступая в сумерки густые,
    мы научаемся смотреть
    и видеть истины простые.
    397

    За вторником является среда,
    субботу вытесняет воскресенье;
    от боли, что уходим навсегда,
    придумано небесное спасенье.
    398

    Так было раньше, будет впредь,
    и лучшего не жди,
    дано родиться, умереть
    и выпить посреди.
    399

    Я жил распахнуто и бурно,
    и пусть Господь меня осудит,
    но на плите могильной урна —
    пускай бутыль по форме будет.
    400

Смеяться вовсе не грешно над тем, что вовсе не смешно

    в какой-то первобытно древний век
    и создал человека в тот же миг,
    как Бога себе создал человек.
    401

    Бог в игре с людьми так несерьезен,
    а порой и на руку нечист,
    что похоже – не религиозен,
    а возможно – даже атеист.
    402

    Как новое звучанье гаммы нотной,
    открылось мне, короткий вызвав шок,
    что даже у духовности бесплотной
    возможен омерзительный душок.
    403

    Где-то там, за пределом познания,
    где загадка, туманность и тайна,
    некто скрытый готовит заранее
    все, что позже случится случайно.
    404

    Напрасно совесть тягомотная
    в душе моей свербит на дне:
    я человек – ничто животное
    не чуждо мне.
    405

    Бог умолчал о том немногом,
    когда дарил нам наши свойства,
    что были избраны мы Богом,
    чтоб сеять смуты и расстройства.
    406

    Зря, чужим гореньем освещаясь,
    тот еврей молитвы завывает,
    ибо очень видно, с ним общаясь:
    пусто место свято не бывает.
    407

    Без веры жизнь моя убога,
    но я найду ее не скоро,
    в еврейском Боге слишком много
    от пожилого прокурора.
    408

    Зачем евреи всех времен
    так Бога славят врозь и вместе?
    Бог не настолько неумен,
    чтобы нуждаться в нашей лести.
    409

    Застав Адама с Евой за объятием,
    Господь весьма расстроен ими был
    и труд назначил карой и проклятием,
    а после об амнистии забыл.
    410

    При тягостном с Россией расставании
    мне новая слегка открылась дверь:
    я Бога уличил в существовании,
    и Он не отпирается теперь.
    411

    Прося, чтоб Господь ниспослал благодать,
    еврей возбужденно качается,
    обилием пыла стремясь наебать
    того, с кем заочно встречается.
    412

    По части веры – полным неучем
    я рос, гуляка и ленивец;
    еврейский Бог свиреп и мелочен,
    а мой – распутный олимпиец.
    413

    Здесь разум пейсами оброс,
    и так они густы,
    что мысли светят из волос,
    как жопа сквозь кусты.
    414

    Я Богу докучаю неспроста
    и просьбу не считаю святотатством:
    тюрьмой уже меня Ты испытал,
    попробуй испытать меня богатством.
    415

    Господь при акте сотворения
    просчет в расчетах совершил
    и сделал дух пищеварения
    сильней духовности души.
    416

    Мне вдруг чудится —
    страшно конкретно, —
    что устроено все очень попросту
    и что даже душа не бессмертна,
    а тогда все напрасно и попусту.
    417

    По чистой логике неспешной
    Бог должен быть доволен мной:
    держава мерзости кромешной
    меня уважила тюрьмой.
    418

    Чтоб не вредить известным лицам,
    на Страшный суд я не явлюсь:
    я был такого очевидцем,
    что быть свидетелем боюсь.
    419

    Бог – истинный художник, и смотреть
    соскучился на нашу благодать;
    Он борется с желаньем все стереть
    и заново попробовать создать.
    420

    Здесь, как везде, и тьма, и свет,
    и жизни дивная игра,
    и как везде – спасенья нет
    от ярых рыцарей добра.
    421

    Блажен любой в его готовности
    с такой же легкостью, как муха,
    от нищей собственной духовности
    прильнуть к ведру святого духа.
    422

    Навряд ли Бог назначил срок,
    чтоб род людской угас, —
    что в мире делать будет Бог,
    когда не станет нас?
    423

    У нас не те же, что в России,
    ушибы чайников погнутых:
    на тему Бога и Мессии
    у нас побольше стебанутых.
    424

    Всегда есть люди-активисты,
    везде суются с вожделением
    и страстно портят воздух чистый
    своим духовным выделением.
    425

    Испанец, славянин или еврей —
    повсюду одинакова картина:
    гордыня чистокровностью своей —
    святое утешение кретина.
    426

    Есть люди – их кошмарно много, —
    чьи жизни отданы тому,
    чтоб осрамить идею Бога
    своим служением Ему.
    427

    Евреи могут быть умны,
    однако духом очень мелки:
    не только смотрят мне в штаны,
    но даже лезут мне в тарелки.
    428

    У Бога многое невнятно
    в его вселенской благодати:
    он выдает судьбу бесплатно,
    а душу требует к расплате.
    429

    Бога мы о несбыточном просим,
    докучая слезами и стонами,
    но и жертвы мы щедро приносим —
    то Христом, то шестью миллионами.
    430

    Поэт отменной правоты,
    Блок был в одном не прав, конечно:
    стерев случайные черты,
    мы Божий мир сотрем беспечно.
    431

    Когда однажды, грозен и велик,
    над нами, кто в живых еще остались,
    появится Мессии дивный лик,
    мы очень пожалеем, что дождались.
    432

    Вчера я вдруг подумал на досуге —
    нечаянно, украдкой, воровато, —
    что если мы и вправду Божьи слуги,
    то счастье – не подарок, а зарплата.
    433

    Богу благодарен я за ночи,
    прожитые мной не хуже дней,
    и за то, что с возрастом не очень
    сделался я зорче и умней.
    434

    Ощущаю опять и снова
    и блаженствую, ощутив,
    что в начале отнюдь не слово,
    а мелодия и мотив.
    435

    Устав от евреев, сажусь покурить
    и думаю грустно и мрачно,
    что Бог, поспеша свою книгу дарить,
    народ подобрал неудачно.
    436

    Мне странны все, кто Богу служит,
    азартно вслух талдыча гимны;
    мой Бог внутри, а не снаружи,
    и наши связи с ним интимны.
    437

    Для многих душ была помехой
    моя безнравственная лира,
    я сам себе кажусь прорехой
    в Божественном устройстве мира.
    438

    Часто молчу я в спорах,
    чуткий, как мышеловка:
    есть люди, возле которых
    умными быть неловко.
    439

    Те, кто хранит незримо нас,
    ослабли от бессилия,
    и слезы смахивают с глаз
    их шелковые крылья.
    440

    Бога нет, но есть огонь во мраке.
    Дивных совпадений перепляс,
    символы, знамения и знаки —
    смыслом завораживают нас.
    441

    Еврею нужна не простая квартира:
    еврею нужна для жилья непорочного
    квартира, в которой два разных сортира —
    один для мясного, другой для молочного.
    442


    Встречая в евреях то гнусь, то плебейство,
    я думаю с тихим испугом:
    Господь не затем ли рассеял еврейство,
    чтоб мы не травились друг другом?
    443

    Много лет я не верил ни в Бога, ни в черта,
    но однажды подумать мне срок наступил:
    мы лепились из глины различного сорта —
    и не значит ли это, что кто-то лепил?
    444

    Ни бесов нет меж нас, ни ангелиц,
    однако же заметить любопытно,
    что много между нами ярких лиц,
    чья сущность и крылата, и копытна.
    445

    Успешливые всюду и во многом,
    познавшие и цену, и размерность,
    евреи торговали даже с Богом,
    продав Ему сомнительную верность.
    446

    Человек человеку не враг,
    но в намереньях самых благих
    если молится Богу дурак,
    расшибаются лбы у других.
    447

    Это навык совсем не простой,
    только скучен и гнусен слегка —
    жадно пить из бутылки пустой
    и пьянеть от пустого глотка.
    448

    Взяв искру дара на ладонь
    и не смиряя зов чудачества,
    Бог любит кинуть свой огонь
    в сосуд сомнительного качества.
    449

    Дух любит ризы в позолоте,
    чтоб не увидел посторонний,
    что бедный дух порочней плоти
    и несравненно изощренней.
    450

    Подозрительна мне атмосфера
    безусловного поклонения,
    ибо очень сомнительна вера,
    отвергающая сомнения.
    451

    Творец таким узлом схлестнул пути,
    настолько сделал общим беспокойство,
    что в каждой личной жизни ощутим
    стал ветер мирового неустройства.
    452

    Какой бы на земле ни шел разбой
    и кровью проливалась благодать —
    Ты, Господи, не бойся, я с Тобой,
    за все Тебя смогу я оправдать.
    453

    Нечто тайное в смерти сокрыто,
    ибо нету и нету вестей
    о рутине загробного быта
    и азарте загробных страстей.
    454

    Дети загулявшего родителя,
    мы не торопясь, по одному,
    попусту прождавшие Спасителя,
    сами отправляемся к нему.
    455

    Не зря, не зря по всем дорогам
    судьба вела меня сюда,
    здесь нервы нашей связи с Богом
    обнажены, как провода.
    456

    Я с первых дней прижился тут,
    мне здесь тепло, светло и сухо,
    и прямо в воздухе растут
    плоды беспочвенного духа.
    457

    Судьбой обглоданная кость,
    заблудший муравей,
    чужой свободы робкий гость
    я на земле моей.
    458

    Когда сюда придет беда,
    я здесь приму беду,
    и лишь отсюда в никуда
    я некогда уйду.
    459

    1991 год

Второй иерусалимский дневник

    кривой и непринципиальный,
    в великий город захолустный,
    планеты центр провинциальный.

Россия для души и для ума – как первая любовь и как тюрьма

    недаром мы душевные калеки,
    мы будущее, черное и дикое,
    отжили за других в двадцатом веке.
    1

    Остался жив и цел, в уме и силе,
    и прежние не сломлены замашки,
    а был рожден в сорочке, что в России
    всегда вело к смирительной рубашке.
    2

    Мы жили там, не пряча взгляда,
    а в наши души и артерии
    сочился тонкий яд распада
    гниющей заживо империи.
    3

    Россия, наши судьбы гнусно скомкав,
    еще нас обрекла наверняка
    на пристальность безжалостных потомков,
    брезгливый интерес издалека.
    4

    Где взрывчато, гнусно и ржаво,
    там чувства и мысли острее,
    чем гуще прогнила держава,
    тем чище к ней слабость в еврее.
    5

    Как бы ни были духом богаты,
    но с ошметками русского теста
    мы заметны везде, как цитаты
    из большого безумного текста.
    6

    Пока мы кричали и спорили,
    ключи подбирая к секрету,
    трагедия русской истории
    легко перешла в оперетту.
    7

    Мы обучились в той стране
    отменно благостной науке:
    ценить в порвавшейся струне
    ее неизданные звуки.
    8

    В душе у всех теперь надрыв:
    без капли жалости эпоха
    всех обокрала, вдруг открыв,
    что где нас нет, там тоже плохо.
    9

    Бессилен плач и пуст молебен
    в эпоху длительной беды,
    зато стократ сильней целебен
    дух чуши и белиберды.
    10

    Забавно, как тихо и вкрадчиво
    из воздуха, быта, искусства —
    проникла в наш дух азиатчина
    тяжелого стадного чувства.
    11

    Мне чудится порой: посланцы Божьи,
    в безвылазной грязи изнемогая,
    в российском захолустном бездорожье
    кричат во тьму, что весть у них благая.
    12

    Российская судьба своеобразна,
    в ней жизненная всякая игра
    пронизана миазмами маразма
    чего-нибудь, протухшего вчера.
    13

    Не зря мы гнили врозь и вместе,
    ведь мы и вырастили всех,
    дарящих нам теперь по чести
    свое презрение и смех.
    14

    Воздух вековечных русских споров
    пахнет исторической тоской:
    душно от несчетных прокуроров,
    мыслящих на фене воровской.
    15

    Увы, приметы и улики
    российской жизни возрожденной —
    раскаты, рокоты и рыки
    народной воли пробужденной.
    16

    Если вернутся времена
    всех наций братского объятья,
    то, как ушедшая жена, —
    забрать оставшиеся платья.
    17

    Среди совсем чужих равнин
    теперь матрешкой и винтовкой
    торгует гордый славянин
    с еврейской прытью и сноровкой.
    18

    Прохвосты, проходимцы и пройдохи,
    и прочие, кто духом ядовит,
    в гармонии с дыханием эпохи
    легко меняют запахи и вид.
    19

    В России после пробуждения
    опять тоска туманит лица:
    все снова ищут убеждения,
    чтобы опять закабалиться.
    20

    Темна российская заря,
    и смутный страх меня тревожит:
    Россия в поисках царя
    себе найти еврея может.
    21

    Сквозь общие радость и смех,
    под музыку, песни и танцы
    дерьмо поднимается вверх
    и туго смыкается в панцирь.
    22

    Секретари и председатели,
    директора и заместители —
    их как ни шли к ебене матери,
    они и там руководители.
    23

    Часы истории – рывками
    и глазу смертному невнятно
    идут, но, трогая руками,
    мы стрелки двигаем обратно.
    24

    Слепец бежит во мраке,
    и дух его парит,
    неся незрячим факел,
    который не горит.
    25

    В той российской, нами прожитой неволе,
    меж руин ее, развалин и обломков —
    много крови, много грязи, много боли —
    много смысла для забывчивых потомков.
    26

    Нас рабство меняло за долгие годы —
    мы гнулись, ломались, устали...
    Свободны не те, кто дожил до свободы,
    а те, кто свободными стали.
    27

    Российской бурной жизни непонятность
    нельзя считать ни крахом, ни концом,
    я вижу в ней возможность, вероятность,
    стихию с человеческим яйцом.
    28

    Я, в сущности, всю жизнь писал о том, как
    мы ткали даже в рабстве нашу нить,
    достанет ли таланта у потомка
    душой, а не умом нас оценить?
    29

    Послушные пословицам России,
    живя под неусыпным их надзором,
    мы сора из избы не выносили,
    а тихо отравлялись этим сором.
    30

    Стал русский дух из-за жестоких
    режимов, нагло-самовластных, —
    родильным домом дум высоких
    и свалкой этих дум несчастных.
    31

    Я мало, в сущности, знаком
    с душевным чувством, что свободен:
    кто прожил век под колпаком,
    тем купол неба чужероден.
    32

    От марша, от песни, от гимна —
    всегда со стыдом и несмело
    вдруг чувствуешь очень интимно,
    что время всех нас поимело.
    33

    Я свободен от общества не был,
    и в итоге прожитого века
    нету места в душе моей, где бы
    не ступала нога человека.
    34

    Уже до правнуков навряд
    сумеет дух наш просочиться,
    где сок и желчь, где мед и яд,
    и смысла пряная горчица.
    35

    Играть в хоккей бежит слепой,
    покрылась вишнями сосна,
    поплыл карась на водопой,
    Россия вспряла ото сна.
    36

    Ровеснику тяжко живется сейчас,
    хотя и отрадно, что дожил,
    но время неслышно ушло из-под нас
    ко всем, кто намного моложе.
    37

    Сами видя в себе инородцев,
    поперечных российской судьбе,
    очень много душевных колодцев
    отравили мы сами себе.
    38

    Всегда из мути, мглы и марева
    невыносимо черных дней
    охотно мы спешим на зарево
    болотных призрачных огней.
    39

    Россия обретет былую стать,
    которую по книгам мы любили,
    когда в ней станут люди вырастать
    такие же, как те, кого убили.
    40

    В России ни одной не сыщешь нации,
    избегнувшей нашествия зверей,
    рожденных от безумной радиации,
    текущей из несчетных лагерей.
    41

    В чертах российских поколений
    чужой заметен след злодейский:
    в национальный русский гений
    закрался гнусный ген еврейский.
    42

    Бурлит людьми река Исхода,
    уносит ветви от корней,
    и молча ждет пловца свобода
    и сорок лет дороги к ней.
    43

    Еврей весьма уютно жил в России,
    но ей была вредна его полезность;
    тогда его оттуда попросили,
    и тут же вся империя разлезлась.
    44

    Мы ушли, мы в ином окаянстве
    ищем радости зренья и слуха,
    только смех наш остался в пространстве
    флегматичного русского духа.
    45

    Мой жизненный опыт – вчерашен,
    он рабской, тюремной породы,
    поэтому так ошарашен
    я видом иной несвободы.
    46

    Я скучаю по тухло-застойной
    пошлой жизни и подлой морали,
    где, тоскуя о жизни достойной,
    мы душой и умом воспаряли.
    47

    Я уезжал, с судьбой не споря,
    но в благодетельной разлуке,
    как раковина – рокот моря,
    храню я русской речи звуки.
    48

    Я пишу тебе письмо со свободы,
    все вокруг нам непонятно и дивно,
    всюду много то машин, то природы,
    а в сортирах чисто так, что противно.
    49

    Навеки в нас российская простуда;
    живем хотя теплично и рассеянно,
    но все, что за душой у нас, – оттуда
    надышано, привито и навеяно.
    50

    Чисто русский, увы, человек —
    по душе, по тоске, по уму,
    я по-русски устроил свой век
    и тюрьму поменял на суму.
    51

    От моей еврейской головы
    прибыль не объявится в деньгах,
    слишком я наелся трын-травы
    на полянах русских и лугах.
    52

    Боюсь с людьми сходиться ближе,
    когда насквозь видна их суть:
    у тех, кто жил в вонючей жиже,
    всегда найдется что плеснуть.
    53

    Один еврей другого не мудрей,
    но разный в них запал и динамит,
    еврей в России больше, чем еврей,
    поскольку он еще антисемит.
    54

    Игра словами в рифму – эстафета,
    где чувствуешь партнера по руке:
    то ласточка вдруг выпорхнет от Фета,
    то Блок завьется снегом по строке.
    55

    И родом я чистый еврей, и лицом,
    а дух мой (укрыть его некуда) —
    останется русским, и дело с концом
    (хотя и обрезанным некогда).
    56

    Люблю Россию: ширь полей,
    повсюду вождь на пьедестале...
    Я меньше стал скучать по ней,
    когда оттуда ездить стали.
    57

    Мечтал я тихой жизнью праздной
    пожить последние года,
    но вал российской пены грязной
    за мной вослед хлестнул сюда.
    58

    До боли все мне близко на Руси,
    знакомо, ощутимо и понятно,
    но Боже сохрани и упаси
    меня от возвращения обратно.
    59

Храпит и яростно дрожит казацкий конь при слове «жид»

    отринув пустые названия,
    поскольку евреи – не нация,
    а форма существования.
    60

    Давным-давно с умом и пылом
    певец на лире пробренчал:
    любовь и голод правят миром;
    а про евреев – умолчал.
    61

    Развеяв нас по всем дорогам,
    Бог дал нам ум, характер, пыл;
    еврей, конечно, избран Богом,
    но для чего – Творец забыл.
    62

    Везде цветя на все лады
    и зрея даже в лютой стуже,
    евреи – странные плоды:
    они сочней, где климат хуже.
    63

    Я прекрасно сплю и вкусно ем,
    но в мозгу – цепочка фонарей;
    если у еврея нет проблем —
    значит, он не полностью еврей.
    64

    Я подлинный продукт еврейской нации:
    душа моя в союзе с диким нравом
    использует при каждой ситуации
    мое святое право быть неправым.
    65

    Пучина житейского моря
    и стонов, и криков полна,
    а шум от еврейского горя
    тем громче, чем мельче волна.
    66

    Евреи рвутся и дерзают,
    везде дрожжами лезут в тесто,
    нас потому и обрезают,
    чтоб занимали меньше места.
    67

    В истории все повторяется вновь
    за жизнь человечества длинную,
    история любит еврейскую кровь —
    и творческую, и невинную.
    68

    Как тайное течение реки,
    в нас тянется наследственная нить:
    еврей сидит в еврее вопреки
    желанию его в себе хранить.
    69

    Евреи собираются молиться,
    и сразу проступает их особость,
    и зримо отчуждаются их лица,
    и смутная меня тревожит робость.
    70

    Есть мечта – меж евреев она
    протекает подобно реке:
    чтоб имелась родная страна
    и чтоб жить от нее вдалеке.
    71

    Я то лев, то заяц, то лисица,
    бродят мысли бешеной гурьбой,
    ибо я еврей, и согласиться
    мне всего трудней с самим собой.
    72

    На пире российской чумы
    гуляет еврей голосисто,
    как будто сбежал из тюрьмы
    и сделался – рав Монте-Кристо.
    73

    Думаю, что жить еврею вечно,
    капая слезу на мед горчащий;
    чем невероятней в мире нечто,
    тем оно бывает с нами чаще.
    74

    Хотя они прославлены на свете
    за дух своекорыстья и наживы,
    евреи легкомысленны, как дети,
    но именно поэтому и живы.
    75

    Знак любого личного отличия
    нам важней реальных достижений,
    мания еврейского величия
    выросла на почве унижений.
    76

    В еврейском духе скрыта порча,
    она для духа много значит:
    еврей неволю терпит молча,
    а на свободе – горько плачет.
    77

    У Хаси энергии дикий напор,
    а вертится – вылитый глобус,
    и если поставить на Хасю мотор,
    то Хася была бы автобус.
    78

    Забыв, что дрожжи только в тесте
    растут махрово и упруго,
    евреи жить стремятся вместе,
    травя и пестуя друг друга.
    79

    Горжусь и восхищаться не устану
    искусностью еврейского ума:
    из воздуха сбиваем мы сметану,
    а в сыр она сгущается сама.
    80

    Еврейской мутной славой дорожа,
    всегда еврей читает с одобрением,
    как жили соплеменники, служа
    любой чужой культуры удобрением.
    81

    Может, потому на белом свете
    так евреи долго задержались,
    что по всей планете на столетия
    дружно друг от друга разбежались.
    82

    Еврейский бес весьма практичен,
    гордыней польской обуян,
    слегка теперь по-русски пьян
    и по-немецки педантичен.
    83

    На месте, где еврею все знакомо
    и можно местным промыслом заняться,
    еврей располагается как дома,
    прося хозяев тоже не стесняться.
    84

    В евреях есть такое электричество,
    что все вокруг евреев намагничено,
    поэтому любое их количество
    повсюду и всегда преувеличено.
    85

    В мире нет резвее и шустрей,
    прытче и проворней (будто птица),
    чем немолодой больной еврей,
    ищущий возможность прокормиться.
    86

    Все ночью спит: недвижны воды,
    затихли распри, склоки, розни,
    и злоумышленник природы —
    еврей во сне готовит козни.
    87

    Везде на всех похож еврей,
    он дубом дуб в дубовой роще,
    но где труднее – он умней,
    а где полегче – он попроще.
    88

    Нынче нашел я в рассудке убогом
    ключ ко всему, чему был изумлен:
    да, у евреев был договор с Богом,
    только он вовремя не был продлен.
    89

    Поверхностному взгляду не постичь
    духовность волосатых иудеев;
    во многих – если бороду остричь —
    немедля станет видно прохиндеев.
    90

    Ни одной чумной бацилле
    не приснится резвость Цили.
    А блеснувшая монета
    в ней рождает скорость света.
    91

    Это кто, благоухая,
    сам себя несет, как булку?
    Это вышла тетя Хая
    с новым мужем на прогулку.
    92

    Евреи уезжают налегке,
    кидая барахло в узлах и грудах,
    чтоб легче сочинялось вдалеке
    о брошенных дворцах и изумрудах.
    93

    Содержимому наших голов
    мир сегодняшний сильно обязан,
    в мире нету серьезных узлов,
    где какой-то еврей не завязан.
    94

    Еврей везде еврею рад,
    в евреях зная толк,
    еврей еврею – друг и брат,
    а также – чек и долг.
    95

    Все гипотезы, факты и мнения
    для здоровья полезны еврею:
    посещая научные прения,
    я от мудрости сладостно прею.
    96

    Логичность не люблю я в человеке,
    живое нелогично естество,
    та логика, что выдумали греки, —
    пустое для еврея баловство.
    97

    Наука расщелкать пока что слаба
    характера нашего зерна;
    еврейство – не нация, это судьба,
    и гибельность ей жизнетворна.
    98

    Народ любой воистину духовен
    (а значит – и Создателем ценим)
    не духом синагог или часовен,
    а смехом над отчаяньем своим.
    99

    А знает ли Бог в напряженных
    раздумьях о высшей морали,
    что пеплом евреев сожженных
    недавно поля удобряли?
    100

    Еврейский огонь затухал, но не гас,
    и тем отличаемся мы,
    но желтые звезды пылают на нас
    заметней в периоды тьмы.
    101

    Тайной боли гармоничные
    с неких пор у целой нации,
    у еврея с дымом – личные
    связаны ассоциации.
    102

    Печально, если правы те пророки,
    слепые к переменным временам,
    которые все прошлые уроки
    и в будущем предсказывают нам.
    103

    В истории бывают ночь, и день,
    и сумерки, и зори, и закаты,
    но длится если пасмурная тень,
    то здесь уже евреи виноваты.
    104

    Ту тайну, что нашептывает сердце,
    мы разумом постичь бы не могли:
    еврейское умение вертеться —
    влияет на вращение Земли.
    105

    Мы в мире живем от начала начал,
    меж наций особая каста,
    и в мире я лучше людей не встречал,
    и хуже встречал я не часто.
    106

    Полон гордости я, что еврей,
    хоть хулу изрыгает мой рот;
    видя ближе, люблю я сильней
    мой великий блудливый народ.
    107

    Нравы, мода, вкус, идеи —
    все меняется на свете,
    но все так же иудеи
    состоят за все в ответе.
    108

    Наверно, это порчи знак,
    но знаю разумом и сердцем,
    что всем евреям я никак
    быть не могу единоверцем.
    109

    Неожиданным открытием убиты,
    мы разводим в изумлении руками,
    ибо думали, как все антисемиты,
    что евреи не бывают дураками.
    110

    Еще я не хочу ни в ад, ни в рай,
    и Бога я прошу порой как друга:
    пугай меня, Господь, но не карай,
    еврей сильнее духом от испуга.
    111

    В лабиринтах, капканах и каверзах рос
    мой текущий сквозь вечность народ;
    даже нос у еврея висит, как вопрос,
    опрокинутый наоборот.
    112

    Мне приятно, что мой соплеменник
    при житейском раскладе поганом
    в хитроумии поиска денег
    делит первенство только с цыганом.
    113

    От ловкости еврейской не спастись:
    прожив на русской почве срок большой,
    они даже смогли обзавестись
    загадочной славянскою душой.
    114

    Напрасно я витаю в эмпиреях
    и столь же для химер я стар уже,
    но лучшее, что знаю я в евреях, —
    умение селиться в мираже.
    115

    Душе бывает тяжко даже бремя
    лишения привычной географии,
    а нас однажды выкинуло время —
    из быта, из судьбы, из биографии.
    116

    Так сюда евреи побежали,
    словно это умысел злодейский:
    в мире ни одной еще державе
    даром не сошел набег еврейский.
    117

    Еврею от Бога завещано,
    что, душу и ум ублажая,
    мы любим культуру, как женщину,
    поэтому слаще – чужая.
    118

    Из-за гор и лесов, из-за синих морей,
    кроме родственных жарких приветов,
    непременно привозит еврею еврей
    миллионы полезных советов.
    119

    Еврей с отвычки быть самим собой,
    а душу из личины русской выпростав,
    кидается в израильский запой
    и молится с неистовостью выкрестов.
    120

    Сметливостью Господь нас не обидел,
    ее нам просто некуда девать,
    евреи даже деньги в чистом виде
    умеют покупать и продавать.
    121

    Израиль я хвалю на всех углах,
    живется тут не скучно и упруго,
    евреи – мастера в чужих делах,
    а в собственных – помеха друг для друга.
    122

    Не молясь и не зная канонов,
    я мирской многогрешный еврей,
    но ушедшие шесть миллионов
    продолжаются жизнью моей.
    123

    Расчислив жестокого века итог,
    судить нас не следует строго:
    каков он у нас, отвернувшийся Бог,
    такие евреи у Бога.
    124

    Загробный быт – комфорт и чудо;
    когда б там было не приятно,
    то хоть один еврей оттуда
    уже сыскал бы путь обратно.
    125

Увы, подковой счастья моего кого-то подковали не того

    нисколько не жалея о пропаже,
    сейчас перед сегодняшней стою —
    нелепый, как монах на женском пляже.
    126

    Декарт существовал, поскольку мыслил,
    умея средства к жизни добывать,
    а я, хотя и мыслю в этом смысле,
    но этим не могу существовать.
    127

    Любая система, структура, режим,
    любое устройство правления —
    по праву меня ощущают чужим
    за наглость необщего мнения.
    128

    Моих соседей песни будят,
    я свой бюджет едва крою,
    и пусть завистливо осудят
    нас те, кто сушится в раю.
    129

    Главное в питье – эффект начала,
    надо по нему соображать:
    если после первой полегчало —
    значит, можно смело продолжать.
    130

    А пьянством я себя не истреблял,
    поскольку был доволен я судьбой,
    и я не для забвения гулял,
    а ради наслаждения гульбой.
    131

    Канул день за чтеньем старых книг,
    словно за стираньем белых пятен, —
    я сегодня многого достиг,
    я теперь опять себе понятен.
    132

    В тюрьму однажды загнан сучьей сворой,
    я прошлому навеки благодарен
    за навык жить на уровне, который
    судьбой подарен.
    133

    Я пить могу в любом подвале,
    за ночью ночь могу я пить,
    когда б в уплату принимали
    мою готовность заплатить.
    134

    Вчера я пил на склоне дня
    среди седых мужей науки;
    когда б там не было меня,
    то я бы умер там со скуки.
    135

    Ценя гармонию в природе
    (а морда пьяная – погана),
    ко мне умеренность приходит
    в районе третьего стакана.
    136

    Судьбу свою от сопель до седин
    я вынес и душою и горбом,
    но не был никому я господин
    и не был даже Богу я рабом.
    137

    Ввиду значительности стажа
    в любви, скитаниях и быте
    совсем я чужд ажиотажа
    вокруг значительных событий.
    138

    Исполняя житейскую роль,
    то и дело меняю мелодию,
    сам себе я и шут, и король,
    сам себе я и царь, и юродивый.
    139

    Подвальный хлам обшарив дочиста,
    нашел я в памяти недужной,
    что нету злей, чем одиночество
    среди чужой гулянки дружной.
    140

    Сполна уже я счастлив оттого,
    что пью существования напиток.
    Чего хочу от жизни? Ничего;
    а этого у ней как раз избыток.
    141

    Услышь, Господь, мои рыдания,
    избавь меня хотя б на год
    и от романтики страдания,
    и от поэзии невзгод.
    142

    Когда мне часто выпить не с кем,
    то древний вздох, угрюм и вечен,
    осознается фактом веским:
    иных уж нет, а те далече.
    143

    Кофейным запахом пригреты,
    всегда со мной теперь с утра
    сидят до первой сигареты
    две дуры – вялость и хандра.
    144

    Дыша озоном светлой праздности,
    живу от мира в отдалении,
    не видя целесообразности
    в усилии и вожделении.
    145

    Я повторяю путь земной
    былых людских существований;
    ничто не ново под луной,
    кроме моих переживаний.
    146

    Дар легкомыслия печальный
    в себе я бережно храню
    как символ веры изначальной,
    как соль в житейское меню.
    147

    С людьми я избегаю откровений,
    не делаю для близости ни шага,
    распахнута для всех прикосновений
    одна лишь туалетная бумага.
    148

    И я носил венец терновый
    и был отъявленным красавцем,
    но я, готовясь к жизни новой,
    постриг его в супы мерзавцам.
    149

    Я нашел свою душевную окрестность
    и малейшее оставил колебание;
    мне милее анонимная известность,
    чем почетное на полке прозябание.
    150

    В толпе не изобилен выбор масок
    для стадного житейского лица,
    а я и не пастух, и не подпасок,
    не волк я, не собака, не овца.
    151

    Чертил мой век лихие письмена,
    испытывая душу и сноровку,
    но в самые тугие времена
    не думал я намыливать веревку.
    152

    У самого кромешного предела
    и даже за него теснимый веком,
    я делал историческое дело —
    упрямо оставался человеком.
    153

    Явившись эталоном совершенства
    для жизни человеческой земной,
    составили бы чье-нибудь блаженство
    возможности, упущенные мной.
    154

    Я учился часто и легко,
    я любого знания глоток
    впитывал настолько глубоко,
    что уже найти его не мог.
    155

    Увы, не стану я богаче
    и не скоплю ни малой малости,
    Бог ловит блох моей удачи
    и ногтем щелкает без жалости.
    156

    Я, слава Богу, буднично обычен,
    я пью свое вино и ем свой хлеб;
    наш разум гениально ограничен
    и к подлинно трагическому слеп.
    157

    От боязни пути коллективного
    я из чувства почти инстинктивного
    рассуждаю всегда от противного
    и порою – от очень противного.
    158

    Сижу с утра до вечера
    с понурой головой:
    совсем нести мне нечего
    на рынок мировой.
    159

    Напрасно умный очи пучит
    на жизнь дурацкую мою,
    ведь то, что умный только учит,
    я много лет преподаю.
    160

    Полным неудачником я не был,
    сдобрен только горечью мой мед;
    даже если деньги кинут с неба,
    мне монета шишку нашибет.
    161

    Причины всех бесчисленных потерь
    я с легкостью нашел в себе самом,
    и прежние все глупости теперь
    я делаю с оглядкой и умом.
    162

    Вон живет он, люди часто врут,
    все святыни хая и хуля,
    а меж тем я чист, как изумруд,
    и в душе святого – до хуя.
    163

    Единство вкуса, запаха и цвета
    в гармонии с блаженством интеллекта
    являет нам тарелка винегрета,
    бутылкой довершаясь до комплекта.
    164

    Я проживаю жизнь вторую,
    и как бы я ни жил убого,
    а счастлив, будто я ворую
    кусок чужой судьбы у Бога.
    165

    Житейская пронзительная слякоть
    мои не отравила сантименты,
    еще я не утратил счастье плакать
    в конце слезоточивой киноленты.
    166