Скачать fb2
Пятый Аспект. Часть 1

Пятый Аспект. Часть 1

Аннотация


    Стремительное начало конфликта между Ордой и Альянсом перетекло в окопную войну, и Король Вариан Ринн сталкивается с задачей, решив которую, ему предстоит выбрать — Честь или Жизнь королевства Штормград? Принц Андуин выбирает иной жизненный путь, чем тот, который желал бы ему его отец. Синяя стая, устав от междоусобиц, прибывает в Драконий Погост, чтобы сообщить Королеве драконов имя нового Аспекта магии. Но внезапное появление Ноздорму срывает все мыслимые и немыслимые планы. И только для Культа Сумеречного Молота, возглавляемого Темным Советом, все складывается весьма удачно — совсем скоро Древний Бог Н-Зот вырвется из оков Титанов. И разве существует в Азероте кто-нибудь, кто был бы способен остановить их?… 


Кассандра Дженкинс Пятый Аспект. Часть 1

От автора

    Много сил и времени я вложила в «В Зин-Азшари» и не могу бросить сюжет неоконченным. Я пыталась завязать с Варкрафтом, и мне это удалось. Но с героями «Зин-Азшари» — пока нет. Они не дают мне заниматься другими творческими наработками, потому что мысль окольными или прямыми путями, впотьмах или при свете дня, все равно добирается до близких и любимых героев этого произведения.
    По мнению лороведов, безусловно, все это будет большой ошибкой. Я и без того усложнила жизнь многих персонажей канона в первой части. И единственное, что долгое время останавливало меня от того, чтобы заняться продолжением, то, что моя версия окончания Катаклизма почти ни в чем не соприкасается с историей мира World of Warcraft.
    Если вы играли и знаете, какая эпическая битва завершила четвертый аддон WoW, то забудьте об этом. Если вы большой поклонник официальной истории мира Азерот, постарайтесь воспринять героев фанфика с чистого листа, заново. Как если бы вы впервые взялись за книгу о неизвестной Вселенной, в которой вам неизвестны биографии всех героев наперед.
    Думаю, чтение фанфика идеально подойдет тем, кому изрядно надоела игровая механика, но кто, как и я, по-прежнему горячо любит историю мира Азерота и некоторых его героев.
    Спасибо коллективу blizzgame.ru и читателям ficbook.net. За помощь в «ловле» опечаток и запятых — Good for you, Night_Attack. За возможные опечатки и кривую стилистику все так же несет ответственность безграмотный автор.
    Безграничная благодарность Chris Marlowe, чья разгромная критика только подливает масла в огонь вдохновения.
    Светлой памяти Творческой Мастерской на woh.ru
    Все права на героев и Вселенную принадлежат Blizzard Int.
    Заключительная часть — «Пятый Аспект. Часть II» — по мере написания будет публиковаться на форуме blizzgame.ru и на ficbook.net, работа над ней завершится не раньше осени 2012.

Пролог

    Пандарена Хейдив-Ли переполняли дурные предчувствия, но пути назад не было — все дальше от селения уводила его каменистая тропинка, петляя среди темного хвойного леса. Так же тихо, как опавшие иголки под ногами, потрескивало пламя факела в его черно-белой лапе. Пропитанная смолой бахрома низко нависала над тропинкой, и Хейдиву то и дело приходилось опускать факел, чтобы ненароком не поджечь лес.
    Округлые черные ушки медведя улавливали каждый неосторожный ночной звук — с шорохом по сухому ковру иголок перебегали с одного дерева на другое белки, мягко хлопали, покрытые пухом совиные крылья, даже далекий и глухой звук прибоя мог различить острый слух пандарена. Но безлунной ночью в мелькнувшем на ветвях пятне Хейдив-Ли не мог отличить сову от белки — его черные глаза-бусинки видели только при хорошем освещении.
    Небесный океан готовился к шторму. Задевая макушки сосен свинцовым брюшком, по небу ползли низкие тучи. Казалось, что и одной сосновой иголки будет достаточно, чтобы их переполненные тела лопнули и разразились продолжительными ливнями.
    За ним никто не гнался, но Хейдив почти бежал, с оглушительным треском прорываясь через сухие кусты чертополоха, захватившие извилину тропинки. В хорошо знакомом вдоль и поперек, безопасном лесу Пандарии не было ничего и никого, что могло бы угрожать жизни пандарена, но его сердце колотилось так же отчаянно, как и у загнанной в ловушку жертвы. Знакомые с детства вековые сосны при свете факела превратились в кривые, облезшие стволы, за которым прятались дрожащие тени.
    Хейдив-Ли стремился к берегу острова, от которого в прежние дни предпочитал держаться как можно дальше. Пандарен то и дело оглядывался на то, что так сильно пугало его. И было это не позади и не по бокам от него, за преобразившимися соснами. К своей черной с белой манишкой груди пандарен прижимал небольшой сверток, и именно на него Хейдив-Ли глядел с нарастающей тревогой и опаской.
    Новорожденный человеческий младенец до сих пор не издал ни звука.
    Шайя-Ли — жена Хейдива — вынесла ребенка из хижины, как только он появился на свет. Хейдив еще чувствовал жар его тела, когда он оказался в его руках. Кровавые разводы на льняных тряпицах, в которые укутали малыша, были влажными. В этом ворохе пеленок пандарен даже не смог разглядеть личика младенца.
    — Как она? — прошептал жене Хейдив.
    Шайя-Ли покачала головой и тоже ответила шепотом:
    — Очень плохо. Надеюсь, мы не опоздали. Иди, Хейдив, пора.
    Захватив один из факелов, воткнутых в землю у входа в хижину и прижав к груди горячего младенца, пандарен направился к неприветливому черному лесу. Ничего другого не оставалось, ведь это была его идея.
    Хейдив уже преодолел половину пути, а новорожденный по-прежнему молчал. Отец пятерых детей надеялся, что теплые объятия всего лишь убаюкали человеческого ребенка. Остановиться и развернуть пеленки пандарен не решался. Обратного пути не могло быть. Он все равно доставит младенца Бронзовому Дракону — даже спящим и молчаливым. Хейдив допускал мысль, что, возможно, человеческие младенцы, в отличие от пандаренов, при своем рождении вовсе не обязаны заходиться в истошном крике.
    Грозовые тучи по-черепашьи неспешно преодолевали небосвод. Сосны источали крепкий хвойный аромат, который при полном безветрии застаивался и кружил голову не хуже темного медового пива. Черно-белой стрелой Хейдив мчался через хвойные леса на встречу со Спасителем Пандарии.
    Века минули с тех пор, как могущественный Аспект Времени скрыл остров пандаренов в Безвременье. Но даже спустя столькие годы спокойной жизни, Хейдив-Ли помнил истории Кейган-Лу об Азероте, где вместо урожая сеяли смерть, о детях, которые из-за оружия отвыкли от игрушек. Такой мир, в котором ненависть впитывалась с молоком матери, не подходил пандаренам. Они испробовали все, лишь бы не допустить войны в Азероте, но к миролюбивым медведям мало кто прислушивался. Расы Азерота с упоением уничтожали друг друга, и пандарены не могли оставаться в стороне. Для них жизнь была основой мироздания, а ценность жизни — неоспоримой истиной. Войны губили Азерот, и пандаренов постигла бы та же участь, что и другие расы, если бы в их судьбу не вмешался Бронзовый Дракон. Ноздорму спас мирных медведей, скрыв Пандарию в особом временном потоке. И в те далекие времена предки Хейдива заключили с Аспектом Времени договор — когда придет срок, пандарены должны были выполнить одну-единственную просьбу Ноздорму. Разве могли они отказать своему Спасителю?
    На смену тревогам пришла плавная размеренность, в которой навсегда были забыты многие традиции, обязательные для выживания в жестоком Азероте. Таким был и совет племени. В новой островной жизни редко появлялись серьезные задачи, которые требовали созыва всего племени и которые не находили бы быстрого отклика среди сородичей. Веками никто не ступал на их земли, не пробовал их пива и не рушил устоявшегося уклада жизни Пандарии.
    Пока не пришел час исполнять данное веками назад обещание. Бронзовый дракон вновь прибыл в земли Пандарии и на этот раз не один — на его спине лежала беременная человеческая женщина. При смерти.
    Кейган-Лу был единственным пандареном, который выжил с тех древних времен. Старый Кейган больше походил на снежного медведя, чем на пандарена — черные пятна на его лапах и ушах поседели. Он редко покидал своей хижины, но до сих пор помнил день Обещания.
    — Кейган-Лу, — пророкотал бронзовый гигант, — твой народ обещал мне.
    Великовозрастный пандарен выглядел польщенным. Сам Аспект Времени помнил его имя. Молодые пандарены сбились за седой спиной Кейган-Лу. Хейдив тоже был среди них, но больше, чем остальных, его внимание привлек вовсе не бронзовый дракон, а бледная, не приходящая в сознание женщина. Едва заметив ее критическое состояние, Хейдив-Ли готов был сорваться с места, чтобы помочь ей. Только ради сохранения чуда жизни, данного самой Матерью-Природой, пандарены бежали из Азерота, хотя и нельзя было назвать этот поступок храбрым. Но Ноздорму не спешил расставаться со своей ношей.
    Кейган-Лу не стал рассказывать Ноздорму о том, что его статус и возраст ничего не решают в равноправном обществе пандаренов.
    — Пандарены чтят свои обещания, Аспект Времени, — только и ответил он.
    Тогда Ноздорму позволил пандаренам снять со своей спины не приходившую в сознание женщину, и Хейдив-Ли вместе с другими лекарями, наконец, обступили ее.
    Спутанные соломенные волосы скрывали бледное лицо женщины и закатившиеся глаза. Ее била лихорадка, и приоткрытые сухие губы жадно и часто ловили воздух. Ее словно морили голодом, такой истощенной она выглядела. Ее худая, почти прозрачная рука лежала на чрезмерно огромном животе, и этот обвитый синими полосам вен живот, казалось, вобрал в себя все жизненные силы женщины, оставив ей лишь крохи. Медицинское чутье подсказывало Хейдив-Ли, что эта беременность противоречила всем законам Матери-Природы.
    — Она не переживет и сегодняшней ночи, — прошептал другой лекарь, пандарен Эймир-Ха, склонившийся над женщиной вместе с Хейдивом, — ребенка нужно извлечь как можно скорее.
    — Мне нужен этот ребенок, — сказал бронзовый дракон, с высоты своего роста наблюдая за ними.
    — Как же мать? — спросил Хейдив.
    — Только ребенок, — ответил Аспект Времени, — от его судьбы зависит судьба Азерота.
    Хейдив не мог поверить собственным ушам.
    — Лекари Пандарии дают клятву бороться за каждую жизнь! Ребенок достаточно развился и способен существовать вне тела, но женщину… Нам придется позволить ей умереть! А несколькими неделями раньше мы могли спасти их обоих!
    Пандарен заметил, как округлились бесцветные глаза Кейган-Лу, и понял, что только что повысил голос на самого Спасителя Пандарии. Но бронзовый дракон не выказал недовольства, лишь шумно вздохнул.
    — Как зовут тебя, пандарен?
    — Хейдив-Ли.
    — Хейдив-Ли, ты хороший лекарь?
    Горящий янтарь в глазах Ноздорму мог бы прожечь пандарена насквозь.
    — Я не добился бы этих вершин без помощи моих братьев, — ответил Хейдив, выдерживая пытливый взгляд дракона.
    — Тогда сделайте лучшее и даже больше, Хейдив-Ли. Ты и твои братья пандарены. Мне нужен этот ребенок, а ваши предки обещали выполнить мою просьбу. Сейчас плод не выживет вне тела этой женщины, потому что это лишь начало ее срока. Лишь начало, — повторил Аспект Времени, — и я спешил в Пандарию, как мог.
    Лекари Пандарии сделали не только лучшее, они сотворили невозможное. Хейдив понимал это теперь, когда прижимал к груди ненавистного ему младенца.
    Каждый час, каждая ночь могла стать для человеческой женщины последней. За весь срок она так и не пришла в сознание. Иногда ее глаза распахивались, но она не видела ничего вокруг себя и не реагировала на голоса пандаренов. Ее пальцы до крови впивались в сжатые ладони, и от напряжения лопались тонкие вены, фиолетовыми всполохами расплываясь под кожей. По щекам текли слезы. Лекари делали все, чтобы облегчить боль матери, но этого было мало. Не способные говорить с ней, Хейдив и остальные лекари зачастую действовали наугад, заранее не зная, поможет это средство несчастной или станет хуже.
    Судьбоносный ребенок вытягивал все соки из тела матери. Со дня прибытия в Пандарию ее живот увеличился еще в три раза. Не прекращавшаяся ни на минуту лихорадка превратила кожу женщины в сухие лохмотья, губы растрескались до крови, волос нельзя было коснуться — они ссыпались, как осенние листья. Кожу на быстро растущем животе спасали крема, компрессы и мази из целебных трав. Единственным питанием, которое получала женщина, была подслащенная медом вода, которой смачивали ее губы.
    Была очередь Хейдива дежурить около постели умирающей. В ту ночь женщина, как и раньше, неосознанно распахнула глаза, и пандарен хотел опустить ей веки. Но женщина неожиданно моргнула. Такое случалось даже с теми, кто пребывал в забытье. Редко, но случалось.
    Но затем ее ладонь легла на огромный живот, и он будто бы ожил. Фиолетовая из-за растяжек кожа заходила волнами. Ребенок откликнулся на материнское касание. Усилие, приложенное женщиной, чтобы поднять руку, истощило и без того измученный организм. Почти сразу же ее ладонь безвольно соскользнула вниз. А на натянутом, как барабан, животе, где мгновение назад лежала материнская ладонь, проступили очертания маленькой ладошки. Их руки не успели соприкоснуться.
    Ребенок бесновался внутри живота — то там, то здесь проявлялись его маленькие ручки или пяточки. Он требовал внимания, он бесцеремонно бил мать изнутри. Но та единственная, что могла его успокоить, находилась без сознания. Она отдавала все свои силы этой не рожденной еще жизни, а он требовал внимания.
    В ту ночь Хейдив-Ли готов был лично разрезать живот несчастной и вытащить маленького буяна на свет. Никогда ранее пандарен не испытывал ни к кому такой ненависти. Он обратился к Матери-Природе, но успокоение не посетило его душу. Утром Хейдив настоял на созыве совета племени.
    Сотни пандаренов сидели вокруг круглого очага, выложенного речными камнями, под звездным небом. Медленно тлели разложенные на камнях листья арековой пальмы и цветы снолиста, распространяя терпкий сладкий запах. Считалось, что арековая пальма дарила мудрость в принятии сложных решений. Толстые бревна обгорели до головешек, и теперь пламя согревало только первый круг сидящих. Первое за тысячелетия собрание длилось почти всю ночь — на сизом небе уже расцветал рассвет. Но никто не двинулся с места даже для того, чтобы подбросить дров. По древним обычаям, собрание должно было продолжаться до тех пор, пока каждый пандарен не согласиться с единым решением.
    Хейдив-Ли говорил первым.
    — Века прошли с тех пор, как пандарены покинули мир, переполненный насилием и жестокостью. Мир, где проливают чужую кровь ценою собственной жизни. Все мы едины перед Матерью-Природой, перед ликом Азаро-Ты, но наши предки оказались бессильны перед жестокостью того мира. Они приняли обещание Аспекта Времени, но только теперь мы узнали, о чем же просил бронзовый дракон. Как и наши предки, мы опять становимся молчаливыми наблюдателями безвинной гибели. Пандарены скрылись в Безвременье не для того, чтобы повторять судьбу предков! Мы обрекаем несчастную еще на два месяца мучений, прекрасно понимая, какая судьба ей уготована. Мы способны вмешаться и спасти жизнь несчастной, но не делаем этого. Почему? Я не прошу вас нарушать древние обещания. Я прошу вас вспомнить о великой ценность жизни, которую мы унаследовали от тех, кто дал это обещание. Я верю, что наши предки, вместе с уважаемым всеми Кейган-Лу, дали свое согласие лишь потому, что не знали, что именно запросит бронзовый дракон. Мы не должны позволить этой женщине умереть. Жизнь — это высший дар Азаро-Ты. И вы помните, какая кара постигла тех, кто попрал его.
    Все время пока говорил Хейдив, пандарены хранили молчание и не пересекались взглядами друг с другом. Родственники и влюбленные, друзья и соседи — никто из них не должен был сидеть на собраниях племени рядом, чтобы ничто и никто не повлияли ни принятие их решений. Хейдив даже не пытался найти жену среди собравшихся, свет луны и отблески костра не помогли бы ему. Ему хватало только одного — она поддерживала его, один голос уже был на его стороне.
    Тихо заговорила Йеро-Чи. После замужества пандаренки брали приставку к имени мужа, отделяясь от своего дома. Ее муж, Чхо-Чи, погиб в схватке с морским народом, который атаковали берега Пандарии в их первые годы в Безвременье.
    — Мы не в праве отказывать Бронзовому дракону, — сказала Йеро-Чи, — мы обязаны ему нашим существованием вне времени. Решение беспрекословно исполнить одну-единственную просьбу Вневременного одобрили все члены племени — и мы обязаны чтить решение этого совета даже теперь, спустя тысячелетия. Жизнь этой женщины ставит под угрозу будущее Пандарии. Будет ли Аспект Времени и дальше поддерживать нас, если мы нарушим слово? Предназначение любой матери — дать жизнь своему ребенку, какую бы цену ни запросила Мать-Природа. Эта человеческая женщина готова заплатить ее. А народ Пандарии должен сдержать слово.
    Отшельник и затворник Чейн-Лу, младший брат Кейган-Лу, кашлянул. Хотя племя изгнало Чейна, даже его мнение имело значение на общем собрании. Хейдив так и не смог вспомнить, из-за чего Чейн-Лу поселился за пределами пандарийского селения, в одиночестве лесной глуши. Он был единственным отшельником за всю историю Пандарии.
    — Жизнь учит нас смирению, — сказал пандарен-отшельник Чейн-Лу, — но ни Жизнь, ни Время, ни сама Мать-Природа не могут лишить нас права выбора. Бронзовый дракон неоднократно вмешивался в судьбу этой женщины, и этим лишил ее не только выбора, но и будущего как такового. Дракону нужен ребенок — и он его получит. Пандарены не нарушают клятв и обязательств, иначе наше место рядом с переменчивыми расами Азерота. Но судьба каждого существа в его собственных руках и руках Матери-Природы, а не в лапах Бронзового дракона.
    Хейдив не сдержал улыбки. Темные глаза-бусинки отшельника светились одобрением, и Хейдив решил, что обязательно узнает, из-за какой провинности Чейн-Лу постигла кара затворничества. Седой Кейган-Лу сидел очень далеко от брата, как и положено по древним обычаям. Его острые когти впивались в безнадежно испорченный деревянный набалдашник посоха.
    Как и другие пандарены, Хейдив, затаив дыхание, ожидал мнение Кейгана. Все, кто хотел высказаться, поднимались на ноги, чтобы другие видели их. Когда Кейган-Лу помогли подняться, его когти, оставляя глубокие дыры, еще сильнее врезались в деревянный шар.
    — Мы обязаны Вневременному каждым днем нашей жизни. Это все знают.
    Сидящие вокруг пандарены закивали.
    — И мы будем чтить наш договор с Бронзовым драконом до последних мирных дней, пока будет вариться пиво, а Мать-Природа будет дарить новые жизни. Бронзовый дракон мог просить большее, но довольствовался лишь нашим согласием помочь этому ребенку.
    Кейган-Лу перевел дыхание. Слишком давно он не произносил длинных речей. В идеальной тишине острый слух Хейдива различил даже шуршащий шум прибоя, хотя пандарены селились достаточно далеко от морского берега.
    — Я поддержу лишь то решение, — медленно произнес седой пандарен, глядя на одного лишь Хейдива, — которое не нарушит договора с Бронзовым драконом.
    Черно-белое море вокруг Хейдива взволновано колыхнулось — это члены собрания повскакали со своих мест. Для Совета племени это было непозволительным нарушением правил.
    — Если при этом жизнь женщины будет спасена, — продолжил Кейган-Лу, и жители Пандарии мигом притихли. — Что ж…. Вневременный говорил, что ему нужен только ребенок.
    Жены кинулись к мужьям, друзья пожимали друг другу руки, сотни чужих рук коснулись плеч Хейдива, и все пандарены разом заговорили о том, что это решение они поддерживают без возражений.
    Жизнь человеческой женщины измерялась часами. Ее глаза закатились, а кожа приобрела серый оттенок, биение сердца опасно замедлилось. Нельзя было тянуть. Лекари Пандарии вызвали преждевременные роды, и извлекли на свет злополучное дитя. Хейдив слишком нервничал, чтобы участвовать в операции. Когда теплый ребенок оказался в его руках, пути назад не было.
    Чем быстрее приближался Хейдив к морскому берегу, тем реже становился сосновый лес, а крепкий хвойный дух разбавлялся бризом с привкусом соли. Барабанная дробь частых волн, повторенная эхом, заглушала любые шорохи ночного леса.
    Хейдив-Ли вышел к нависающему над пропастью скалистому обрыву, об который упрямо бились пенные волны. Позади него осталась вся Пандария — небольшой овальный остров, с хвойными лесами, плодородными немногочисленными полями, миролюбивыми жителями. Темное штормовое море захватило в свой плен границу горизонта и сами небеса. Насколько хватало взгляда — и сверху, и вокруг пандарена, — простиралось нечто темное, мрачное и опасное. Сощурив слабые глаза, Хейдив внимательно искал в черной пелене массивную фигуру бронзового дракона, чтобы не дать Аспекту Времени застать себя врасплох. Младенец в его пушистых объятиях тяготил пандарена — он даже казался ему тяжелее, чем час назад.
    От резкого пронзительного крика Хейдив-Ли вздрогнул и даже пригнулся. В то же мгновение небо над сокрытой в Безвременье Пандарией, освободившись от плена медлительных туч, неожиданно расчистилось.
    Новорожденный на его руках заворочался и наконец-то зашелся в своем первом в жизни крике. Хейдив воткнул факел в землю и обеими руками подхватил младенца, стараясь вглядеться в его лицо.
    Шаманы Пандарии верили, что ребенок, высасывающий все жизненные силы матери, должен родиться чудовищем. Хейдив не заметил в младенце на своих руках ничего необычного, разве что его крик был невообразимо громким и он никак не желал успокаиваться, но пандарену не доводилось раньше укачивать человеческих младенцев. Возможно, они все были шумными.
    Попытка многодетного отца успокоить ребенка успехом не увенчалась. Таинство мероприятия таяло по мере того, как креп плач младенца, и Хейдив мог лишь просить Мать-Природу направить ветер в другую от деревни сторону, чтобы истошный крик не коснулся тонкого слуха матери.
    Тут Хейдив заметил, что факел разгорелся ярче обычного. Его оранжевый дрожащий свет щедро окрашивал примятую траву и столпившиеся позади сосенки, на взволнованной поверхности моря, будто рассыпанные рубины, вспыхивали красные блики. Хейдив поднял глаза.
    В беззвездном сером небе, откинув от себя последние лохмотья облаков, горел, словно солнце в ночи, кровавый диск полной луны.
    Неестественный для луны свет лился на личико младенца. Ребенок затих так же внезапно, как и раскричался. Его сморщенное личико приобрело сосредоточенное выражение. Под взглядом мутных темных глаз ребенка Хейдиву стало не по себе.
    Новорожденные пандарены обретали зрение лишь на десятый день после рождения, а окружающим миром начинали интересоваться через месяц с небольшим. Человеческий ребенок на руках Хейдива, с рождения которого от силы прошел час, протянул руку к факелу, воткнутому в землю, раньше, чем пандарен сообразил, что факел находится в опасной близости. Разве человеческий младенец, к тому же рожденный раньше срока, мог настолько превосходить в развитии пандарена?
    Тихо попискивая от удовольствия, новорожденный играл с пламенем, как с котенком, и оно не причиняло ему никакого вреда. Только теперь в свете факела и неестественном свете луны Хейдив-Ли разглядел, что между пальчиками ребенка натягивались тонкие розовые перепонки, совсем как у новорожденных летучих мышей. Шаманы Пандарии оказались правы.
    Ребенок агукнул, и в его рту сверкнули маленькие зубки.
    — Здравствуй, Хейдив-Ли, — прогрохотал Вневременный, и пандарен даже услышал, как зазвенели его натянутые до предела нервы.
    Бронзовая чешуя дракона искрилась в кровавом пламени луны, горящей в центре очистившегося небосвода. Легко и совершенно бесшумно, словно был размером с воробья, Ноздорму примостился на самый край нависающего над заливом обрыва. Бескрайнее море билось за его спиной о скалистую преграду, и брызги алмазными искрами разлетались во все стороны.
    — Приветствую тебя, Повелитель Времени, — хрипло отозвался пандарен.
    — Вижу, ты не в восторге от своей ноши. Передай мне младенца.
    Дракон изогнул шею, и между крыльями Хейдив заметил плетеную люльку, тугие ремни которой плотно опоясывали бронзовое туловище. Новорожденный восторженно пискнул при виде кожистых крыльев дракона.
    — Ребенок родился раньше, чем я предполагал, — заметил Ноздорму.
    — Мы не хотели рисковать и сделали все, чтобы спасти ребенка, — не сразу отозвался Хейдив-Ли, плотно укрывая младенца одеяльцем, — как и было уговорено.
    — А мать? Впрочем, ее судьба мало меня интересует.
    Пожалуй, обмануть Аспекта Времени было не лучшей идеей. Пандарен торопливо отошел обратно к факелу.
    — Даже теперь мы вряд ли ее выходим, — нехотя признался Хейдив, — беременность лишила ее почти всех жизненных сил.
    — Женщина умрет, пандарен. Не сейчас, так позже. Ее судьба во Времени обрывается, поверь мне. Я благодарю Пандарию за помощь и не держу зла за наивную попытку обмана. Ваши добрые сердца не могли поступить иначе. Не прощаемся, Хейдив-Ли.
    Когда Ноздорму расправил янтарные крылья, младенец в люльке на его спине радостно заголосил. Высоченная волна с грохотом врезалась в скалу. Удар был таким сильным, что вспененный морской гребень даже хлынул на пустой край обрыва, на то место, где еще секунду назад стоял дракон. Хейдив едва успел отскочить, но его все же обдало холодными брызгами.
    Черная тень дракона заволокла небосвод, и на мгновение промозглая темнота обступила Хейдива. Пандарен сжатыми кулачками растер свои щеки, отчего черная влажная шерсть на них вздыбилась.
    — Какой же я дурак, — пробормотал он.
    Из-за сосен отделилась сгорбленная белая, словно призрак, фигура. Опираясь на деревянный посох, к Хейдиву направлялся Кейган-Лу. Хейдив чувствовал себя настолько подавленным, что даже не удивился появлению старца.
    — Почему вы не напомнили мне любимую присказку Вневременного? — спросил упавшим голосом Хейдив.
    — Вы хотели бороться за жизнь этой женщины, Хейдив-Ли, — пожал плечами белоснежный пандарен, — хотели пойти наперекор самому Аспекту Времени. И было гораздо проще согласиться с вами, чем заставлять все племя сутками искать правильное решение. Я слишком стар для долгих споров и собраний. Все мои братья, подписавшие договор с Бронзовым драконом, давно обрели покой. Еще тогда Ноздорму попрощался с каждым из них. И только мне сказал: «Не прощаемся, Кейган-Лу».
    Подслеповато щурясь, Кейган посмотрел на луну, словно налитую кровью. Покачал седой головой, увенчанной белыми ушами.
    — Кому-то даже единожды не удается встретиться с Аспектом Времени, а я за свою долгую жизнь видел его дважды. Я помнил об этом с самого начала, Хейдив-Ли, потому что ждал, что Ноздорму скажет эти слова мне. Я и сам знаю, что выделенное мне время на исходе, но он вновь не попрощался со мной. Мне казалось, вы тоже слышали их. Единственными словами Бронзового дракона, обращенными к беременной женщине, были: «Прощай, Джайна Праудмур». Вы все еще хотите бороться против самого Времени?
    Хейдив молчал.
    — Да хранит вас сама Азаро-Та, Хейдив-Ли. Вас и эту несчастную Джайну Праудмур.

Глава 1. Воинственный жрец

    Король Штормграда, Вариан Ринн, ждал. С каждой секундой его терпение истощалось, а лицо становилось только мрачнее. Светлая линия кожи, шрамом пересекающая переносицу, кривилась зигзагами, отчего становилась похожей на молнию. Принц Андуин мог определить настроение отца по одному только этому шраму. И молния не предвещала ничего не хорошего.
    За прошедший год Андуин вытянулся сильнее обычного, и его учебные доспехи еще не успели перековать на новый размер. Боковые кожаные ремешки панциря ослабили до предела, но принц так и не смог натянуть доспех поверх рубахи из плотной холстины. Пришлось ему выбрать под низ тонкую хлопковую безрукавку, но узкий нагрудник с выгравированным штормградским львом все равно не давал вдыхать полной грудью. А это необходимо, когда в разгоряченный полдень тебя заставляют раз за разом налетать на деревянный манекен, раскрашенный в зеленый цвет орочьей кожи, и бить его изо всех сил, словно это он виноват во всех твоих неудачах. Очень скоро из-за недостатка кислорода у Андуина закружилась голова, а раскаленный на солнце металл доспехов при каждом движении острыми укусами жалил незащищенную кожу принца.
    Не помогало Андуину и присутствие отца. Андуин видел, что Вариан разочарован его мастерством владения мечом. Он призывал себя вспомнить о гладиаторском прошлом отца, старался биться с деревянным орком не на жизнь, а на смерть, но его выпады были недостаточно быстрыми, кинжал — недостаточно проворен, а движения — недостаточно слаженными. Окажись раскрашенная деревяшка настоящим противником, с принцем давно было бы покончено. Андуин покрывался потом, вертелся, подпрыгивал, поднимая серую пыль вокруг себя, но отец был неумолим.
    Солнце давно замерло в зените и, казалось, забыло о том, что нужно двигаться. Раскаленный воздух обжигал горло.
    Король Вариан, облаченный в тяжелые светлые доспехи с ниспадающим с плеч темно-синим плащом, положив правую руку на эфес меча, стоял в тени деревьев, высаженных неподалеку от тренировочного поля. Своей неподвижностью и величественностью король не уступал статуям героев прошлого, охранявших вход в Штормград.
    Тем самым статуям, которые не уберегли их от разрушительной мощи Смертокрыла. Когда земля под Штормградом содрогнулась от громогласного рева черного дракона, славный герой Данат Троллбейн лишился своей головы, а изваяние Болвара покрылось паутиной трещин. Прохладный парк Штормграда погиб под огнем Разрушителя, а белокаменные стены еще долго отмывали и отскабливали от сажи и копоти. Вот тогда-то король Вариан и приказал Андуину не отлынивать от занятий с мечом. Андуин смог бы пережить удвоившиеся тренировки, договорился бы с тренером, отдал бы приказ перековать его малолетние доспехи и тем отсрочил бы занятия на некоторое время.
    Но король решил обучать сына лично.
    Когда Штормград подвергся нападению ледяных драконов, когда от огня сумасшедшего Аспекта каменный город пылал как стог сена, Андуин испытал и то меньше страху, чем когда увидел отца, шагающего по тренировочному полю. Это значило, что отлынивать не удастся.
    Принц любил скачки, верховую езду и скорость, но плохо обращался с оружием — огнестрельным ли, метательным или холодным. С каждым занятием Вариан становился мрачнее тучи, молчаливее каменных статуй, но попытки не бросал.
    Не каждому дано обучать других тому, что у них самих хорошо получается. Будь этот кто-то даже главнокомандующим войск Альянса, но, если ему не дано, то даже самый заштатный учитель фехтования и то способен обучить большему в более короткие сроки.
    Сегодня Вариан превзошел сам себя. Для тренировок с сыном ему не требовалось облачаться в полный комплект доспехов. Увидев отца в помпезном серебристо-белом нагруднике, Андуин обрадовался, что тренировка отменяется, скорей всего отец направляется куда-то за пределы Столицы. Но Вариан велел сыну сменить учебные доспехи на свои настоящие (те самые, из которых он вырос) и немедленно возвращаться на поле.
    Вариан сделал выпад раньше, чем Андуин сообразил, что ему в грудь самым кончиком упирается острый, как бритва, меч. Принц перевел взгляд чистых синих глаз с острия меча на невозмутимого отца. Нехотя Андуин вытащил из ножен свой тяжелый кинжал и отвел меч отца в сторону.
    Это вновь произошло раньше, чем светловолосый принц даже успел различить, какие движения совершил король. Сталь клинка холодила подмышку Андуина, и одно неверное движение плеча раскроило бы его туловище на две неравные части до самого пупка.
    Андуин разозлился. Если король Штормграда решил разделаться со своим наследником собственными руками, то, по крайней мере, без боя он не сдастся.
    Казалось, именно этого Вариан и ждал. Его выпады стали мягче, на лице мелькнуло одобрение, когда он следил за манерой Андуина вести бой, несколько раз отец даже поддавался сыну и передавал инициативу. Но вскоре узкий нагрудник принца дал о себе знать. Андуин прерывисто и тяжело дышал, как решил Вариан, из-за того, что не способен выдержать даже малейших нагрузок. Он на глазах бледнел, кусал губы, а сосредоточенность в глазах сменилась мукой.
    Андуин искусал собственные губы до крови, лишь бы не закричать из-за нагрудника, обжигающего через тонкую, как льняной бинт, ткань безрукавки. Его шея онемела, плечи ныли. Земля перед глазами крутилась в три раза быстрее, а отец сражался с цветными пятнами, которые гоблинским фейерверком вспыхивали вокруг них. Юный принц Штормграда делал все и даже больше. Он в жизни не отражал подобных ударов и даже не представлял, что вообще способен на такое.
    Андуин вертелся, как волчок, делал выпады и отражал гладиаторские удары своего отца, но понимал, что надолго его не хватит. Ему нужно было остановиться, как можно быстрее, расшнуровать доспех и освободить грудную клетку. А потом он в очередной раз выдохнул и больше не смог вдохнуть необходимую порцию свежего воздуха.
    Любой учитель фехтования заметил бы состояние ученика и остановил бой еще раньше, чем Андуина настигло критическое состояние. Но Вариан был неумолим, полон сил и невообразимой, неоправданной жестокости. Он даже не вспотел.
    Вариан замахнулся. А рука Андуина, сжимавшая кинжал, сама разжалась. Он не смог бы попросить пощады, только не у отца, возлагавшего на него, собственного сына, столько надежд. Его тело помимо его воли прекратило бой, который мог стоить юному принцу жизни.
    Глаза короля расширились. Уронив кинжал, Андуин сделал два нетвердых шага не от Вариана, а наоборот, прямо к нему. И стал еще ближе к летевшему прямо на него клинку.
    Сталь рассекла воздух. Коснулась светлой брови принца, и боль от ожогов, головокружение, удушение — все померкло в сравнении с ощущением, последовавшим за этим.
    Андуин остался жив.
    Со всей злости Вариан отшвырнул далеко в песок меч, который только в самый последний момент смог остановить от непоправимого удара. Андуин коснулся рукой лба. Кровь смешалась с потом. Он здорово отделался. Всего лишь рассечена бровь.
    Поднимая облака пыли, по тропинке Элвинского леса, иссушенного летним зноем, в их сторону на гнедом мерине мчался королевский секретарь. Вариан не любил, когда занятия прерывались. Спешившийся неподалеку, секретарь выглядел так испуганно, что Андуин подумал, не вернулся ли в Штормград Смертокрыл. Пожалуй, отсрочить его тренировки могла только пылающая Столица.
    — Ваше Величество.
    Секретарь подлетел к королю, преклонил правое колено и протянул подрагивающей рукой запечатанный свиток. «Если свиток никто не читал, что могло так напугать его?» — подумал Андуин.
    Когда их занятия прерывались, Андуин слышал, как король недовольно произносил: «Неужели это не могло подождать?». Сейчас Вариан не произнес этих слов. Он с еще большим негодованием, с каким смотрел на мастерство сына, воззрился на сургучную печать на свитке. «Кому-то несдобровать», — решил принц.
    — Андуин, — обратился к нему Вариан, — приведи себя в порядок. Жду тебя через час в своем кабинете.
    Слуги подвели королю белоснежного, как стены Штормграда, коня в синей с позолотой попоне. Вариан легко запрыгнул в седло и сразу же пустил коня в галоп.
    «А донесение из свитка он так и не прочел», — отметил Андуин, пока, тяжело дыша, плелся к одноэтажной оружейной на краю тренировочного поля. Когда слуги стянули с принца тяжелый и неудобный нагрудник, Андуин заметил на теле бордовые следы от ожогов. Пожалуй, пора рассказать отцу, что ему необходимы новые доспехи. Не стоит даже надеяться, что из-за этого Вариан может остановить тренировки. Скорее принцу придется заниматься в трех, а то и четырех холщовых защитных рубах, которые надевают под доспехи. До этого Андуин считал, что нет ничего хуже, чем плясать с кинжалом под летним зноем в четырех мешкообразных кофтах. Сейчас любое движение рук и наклоны тела доставляли такую боль, что Андуин готов был пересмотреть свое мнение об экипировке, достойной принца.
    Оглядевшись, принц заметил, что остался один. Он стянул тонкую рубаху, насквозь пропитавшуюся потом, оставшись в одних только подштанниках. Полумрак оружейной приятно холодил разгоряченную кожу. Андуин скривился, рассматривая красный ожог сначала на правом плече, потом на левом. Бордовая полоса, словно след от удавки, обвивала его шею — ожог от железного воротничка, надетого поверх нагрудника.
    Подушечки указательного и среднего пальцев на правой руке принца наполнились мягким светом. Андуин поочередно касался свежих ран на своем теле. Свечение срывалось с кончиков пальцев и приятным холодом обволакивало обожженные участки. Некоторое время ожоги светились изнутри, словно в теле Андуина, под его кожей, кто-то зажигал свечи. Последним Андуин коснулся синяка над бровью. Все-таки чудо, что глаз не задет. Прежние тренеры по оружию никогда не позволяли себе подобных опасных выпадов.
    Если бы теперь он увидел себя в зеркале, то удивился бы мягкому сиянию, которое окутало все его тело.
    — Что ты делаешь, мальчик?
    Тихий голос позади Андуина прозвучал мягко и в то же время строго. Кроме принца, в оружейной никого не было, а мечи, пусть и деревянные учебные, были совсем в другой стороне. Обнаженный по пояс принц смело обернулся на встречу вошедшему и раньше, чем осознал свои действия, выставил вперед правую руку. Его пальцы вспыхнули опасным светом.
    — Нельзя нападать на безоружного, Андуин.
    Поток света сорвался с пальцев незнакомца раньше, чем принц узнал этот строгий голос. Световые стрелы ударили в незащищенную грудь Андуина, и он отлетел к стене. Учебные копья градом посыпались ему на голову.
    — Отец Бенедикт? — сдавленно произнес принц.
    Бенедикт возвышался над ним, протягивая ему ту самую руку, которой минуту назад поразил мальчика. Из-под надвинутого на глаза капюшона плаща выбивались серебристые нити волос. Борода, цвета пепла, касалась груди и покоилась на скромных одеждах рядового священнослужителя. На нем не было белой атласной рясы, отороченной золотыми линиями, в которой он появлялся в Соборе Света. Длиннополый плащ скрывал просторную льняную рясу достаточно грубой вязки.
    Архиепископ Бенедикт улыбался.
    — Ты не ошибся, дитя.
    Андуин сам поднялся на ноги и рассмотрел след от удара. Фиолетовый синяк расползался пониже ключиц, как клякса на пергаменте. Бенедикт коснулся его груди пальцами, которые оставались совершенно ледяными на ощупь.
    — Тебе не стоит обращаться к Свету необученным, Андуин. Почему ты не расскажешь отцу, что служение Свету получается у тебя лучше, чем общение с деревянными орками? Твоя сила жреца может пригодиться ему больше, чем твоя неспособность сражаться.
    Отец скорее признает Смертокрыла главным архитектором Штормграда, чем согласится увидеть Андуина в рядах лекарей. Вариан желал видеть в Андуине свою копию — такого же воинственного, мужественного, горячего, каким он был сам. Андуин мужественно терпел тренировки и делал все, что мог и даже больше, но вряд ли в один из дней общение с оружием далось бы ему так же просто, как общение со Светом.
    Он не просил Свет об этом. Наоборот, он горячо молил его в дни воскресных служений о том, чтобы Свет направил его на путь воина. Но с каждым днем Свет только сильнее проникал в его душу. Однажды, когда Андуину удалось вырваться в лес, он носился по оврагам и подлеску на невообразимой скорости. Но, потеряв от удовольствия голову, Андуин не уследил за лошадью, и та передними ногами угодила в медвежью яму. Сам принц вылетел из седла и ударился об ближайший дубовый ствол так, что на некоторое время лишился сознания.
    Крики лошади вывели его из небытия. Кобыла переломала обе передних ноги, но оставалась жива. Борясь с тошнотой, Андуин аккуратно спустился в земляную яму, стараясь успокоить обезумевшее от боли животное. Он возложил руки на ее кровоточащие раны, и все произошло само собой. Излечение стоило громадных усилий, так что на себя у Андуина просто не осталось сил. Он взгромоздился на спину исцеленной лошади и, к ужасу конюха, явился в Штормград в испачканной кровью одежде, на грани обморока и с громадной шишкой на лбу. Объяснить ситуацию отцу он так и не смог, за что получил строгий выговор.
    — Если хочешь, я могу поговорить с королем. Я возьму тебя в свои ученики и обучу всему, что знаю.
    — Он не захочет вас слушать, — сказал Андуин, спешно одеваясь. Отец дал ему час на сборы, нужно было торопиться.
    — Но ты позволишь мне попробовать? Не бойся, Андуин, король знает, что не всем написано на роду быть великими воинами, такими же как он. Но помни, воины не были бы такими великими, если бы лекари не возвращали их к жизни, исцеляя увечья.
    Принц остановился.
    — А боевая магия вам подвластна?
    — Увы, молодой принц, я не воюю. Я исцеляю души и привожу людей к Свету.
    Андуин потер грудь, где от синяка не осталось и следа. Если эти стрелы были магией целителей — тоже неплохо.
    — Отец Бенедикт, вы со мной в Штормград?
    — Нет, я, пожалуй, еще прогуляюсь. Рад был поговорить с тобой.
    Андуин оседлал своего коня по кличке Болтар — сочетание имен Болвара и Лотара — и направил его к городу.
    Как Вариан воспримет весть о том, что его сыну не бывать гладиатором, если отец Бенедикт сдержит свое слово и поговорит с королем? Конечно, Андуина не похищали орки и у него не было жизненной необходимости отстаивать свою жизнь мечом и кровью, но на Троне Штормграда всегда восседали только воины. Хочешь, не хочешь, но приходилось думать о том времени, когда золотая корона Штормграда украсит его голову. Будут ли бояться такого короля, у которого меч дрожит в руке?
    Андуин обратился к Свету с просьбой о том, чтобы его отец правил, как можно дольше.

Глава 2. Нераспечатанный свиток

    Когда королевство Штормград затевало войны, то службы в Соборе Света велись, почти не переставая, круглые сутки. Две сотни свечей наполняли ароматом плавленого воска огромные залы Собора, сложенные, как и все в Столице, из белого камня. И днем, и ночью толпились туристы и зеваки, раздражая неторопливых священнослужителей своей назойливой спешкой.
    Но к исходу второго года от вторжения Альянса в Степи все говорило о том, что Священный Свет переживает такой же кризис, как и сама война, перешедшая в окопную стадию. К радости матерей солдаты почти перестали гибнуть. Лишь изредка кого-то настигала шальная стрела орков. Солдаты чаще попадали в лазареты с увечьями, полученными на учениях, и самой частой жалобой стали солнечные удары.
    Металлические доспехи, призванные спасать жизни, под обжигающим солнцем только вредили. Выставленные в караул или отправленные в разведку альянсовцы с завистью глядели на свободные кожаные нагрудники орков. На истощенных на соломе лошадях, которые по три раза на дню теряли подковы на этой растрескавшейся земле, напоминавшей узором шкуру жирафа, — солдаты Альянса чувствовали в Степях себя явно лишними. Даже в Нордсколе, где им приходилось биться плечом к зеленому плечу орков, перед неизведанным врагом и жесточайшим климатом они были в равных условиях.
    В этой войне неожиданным преимуществом для Альянса стал именно Катаклизм. Сам того не ведая, Смертокрыл здорово помог штормградской армии, разрушив с детства знакомые каждому ордынцу Степи. Отныне орки не могли хоть с закрытыми глазами проползти из одного конца в другой, теперь им, как и Альянсу, приходилось составлять новые карты, знакомиться с этим изменившимся краем заново.
    Лишь три дюжины свечей горели в заплывших подсвечниках по всему Собору, и несколько пар туристов без дела слонялись из одной залы в другую. Долгие годы служивший главной темой анекдотов, теперь Культ Сумеречного Молота, стал чуть ли не главенствующей религией Азерота. Те, кто еще не примкнули к нему, с ужасом думали, каков же может быть конец света, если даже Катаклизм — это только начало? Какие еще силы примкнут на сторону фанатиков, столь внезапно обретших такую силу? Жители Азерота предпочитали перестраховаться. Свет-то он вот, рядом, в Соборах и в Храмах, за столько лет молитв и служений ни одного Катаклизма, а вера Сумеречного Молота сразу показала, на что способна. Сплоченные ряды прихожан стремительно редели, и все меньше служб проводились в Соборе и во всех храмах Святого Света.
    Раньше король Вариан посещал Собор лишь по воскресеньям. Но теперь, когда нужно было показать, на чьей стороне сила и правда, королю приходилось бывать в Соборе гораздо чаще.
    Сам архиепископ Бенедикт взялся служить не только праздничные, но и самые будничные, обычные мессы. Сейчас Бенедикт отпевал лорда Крайвена, главу Дворянского Дома, погибшего под развалинами собственного дома. Особняк устоял после всех землетрясений Катаклизма, но вчерашнего легкого толчка, который не напугал даже голубей на памятниках, было достаточно, чтобы разрушить крепкое на первый взгляд трехэтажное здание. Было начато расследование, но последовал скорый ответ от гильдии архитекторов — во всем виновата трещина в фундаменте.
    Нового главу дворянства еще не выбрали. Аристократы, с таким же фанатизмом, как и крестьяне, переписывали имущество Культу и вступали в его ряды. Теперь Смертокрыл вполне законно мог прописаться в центре Штормграда в лучших, сейчас пустующих особняках, и никто бы и ему и слова не сказал.
    Поредевшие ряды дворянства Штормграда, облаченные в лучшие черные камзолы и бархатные, впитывающие любой солнечный лучик, платья, с тоской провожали погибшего в последний путь. Вариан знал объяснение этой тоске во взглядах — на нового главу свалиться слишком много дел и обязанностей, и мало кто хотел быть избранным в эти дни на когда-то почетную должность.
    Принц Андуин, сидевший рядом, настолько горячо молился, словно хоронил родного отца. С тех пор, как Андуин явился к нему после тренировки без единого кровоподтека на лице, Вариан и словом с ним не обмолвился. Отец с болью наблюдал, как, прикрыв глаза, сын шептал слова молитвы, и такое прилежание Андуина разрывало сердце Вариана на куски.
    Король с трудом высидел службу. Его длинные пальцы стискивали рукоять меча. С бОльшим желанием он бы вскочил на ноги и одним движением клинка разрубил бы пополам деревянную скамью, на которой они сидели вместе с Андуином. «Этого ты хочешь?» — напрямик спросил бы Вариан сына. — «Это то, что ты выбрал?!».
    Склонив светлую голову, ни о чем не подозревающий принц действительно молился о собственном отце. Всего несколько слов он прошептал в память о погибшем лорде Крайвене, которого слишком мало знал. Из-за близости отца, который в этот момент был для принца самым далеким во всем Азероте человеке, Андуин не помнил себя от страха.
    — Кто излечил тебя? — спросил его Вариан, когда он в назначенное время явился после тренировки. — Я спрашиваю, кто исцелил твои раны?
    Андуин струсил. В очередной раз, оказавшись лицом к лицу с разгневанным отцом, принц отступил на шаг назад и пробормотал что-то о придворном лекаре. Он боялся, что король спросит имя, но этого не потребовалось.
    Король одарил принца долгим взглядом и более не сказал ни слова — за весь путь до Собора, за всю церемонию. Что если теперь отец будет всегда молчать? Вряд ли теперь архиепископ разрешит эту ситуацию. Андуин вопрошал Свет, что же ему теперь делать, как стать ближе к отцу и не оттолкнуть его вновь, а Вариан воспринимал эту горячую молитву за лишнее подтверждение собственных выводов. Голубые глаза его, такие же, как у сына, были похоже на два кусочка льда.
    Церемония кончилась, и дворяне медленно и нерешительно, оглядываясь на короля, расходились. Андуин не сдвинулся с места, хотя королевской семье надлежало покидать Собор первыми. К Вариану спустился архиепископ Бенедикт, облаченный в белоснежное, отороченное золотым орнаментом, одеяние.
    — Ваше величество.
    — Ваше преосвященство, — в тон ответил король.
    Андуин молча наблюдал за этим обменом ничего не значащих фраз.
    Гроб лорда Крайвена уже снесли с постамента в родовую гробницу, дворяне, не дождавшись короля, покинули Собор. Сумерки сгустились по углам дома Света, пламя редких свечей подрагивало на сквозняках. Принц оглянулся на длинные ряды деревянных скамеек, непривычно пустующие залы. Гулкая тишина, прерываемая лишь треском свечей, а не горячим шепотом молитв и пением, обступила принца. Никогда ранее в Соборе Света Андуин не ощущал столько тоски и одиночества, как теперь.
    Его сердце екнуло, когда он заметил, что Вариан, склонив голову, молча слушал то, что говорил ему отец Бенедикт. Возможно ли, что именно сейчас решается его судьба?…
    Секретарь короля неслышно приблизился к Вариану, ожидая. Андуин все отдал бы, лишь бы быть на его месте и слышать все, что говорит архиепископ. Вариан менялся в лице, хмурился, и его шрам вновь становился похожим на молнию.
    — Ваше величество, этот поход крайне необходим Святому Свету, — настаивал в этот момент Бенедикт. — Оглянитесь! Вера в Свет подорвана фанатиками и их ложными проповедями. Людям нужна вера, и только Священный поход по городам Альянса способен зажечь их сердца.
    — Совершенно нет необходимости именно вам возглавлять этот поход, — хмурился Вариан.
    — Кто, кроме меня, способен вернуть в сердца людей Свет? Даже ряды священнослужителей поредели, ваше величество. Кого не забрали в капелланы, тех завербовал злосчастный Культ.
    Вариан опасался за здоровье пожилого архиепископа, точного возраста которого он даже представить не мог. На вид Бенедикту минуло около века. По Штормграду архиепископ передвигался медленно и лишь по одному и тому же маршруту — из Собора в королевский Дворец и обратно, хотя нельзя было не признать, что он сохранил юношескую легкость шага и почти не пользовался своим посохом в качестве трости. Но не хватало только, чтобы Штормград лишился своего верного духовника, и епископам в это неспокойное время пришлось бы избирать нового главу церкви.
    — Это слишком серьезное решение, ваше преосвященство, и я не могу вам дать ответ сразу, — ответил король.
    — Да подарит вам Свет мудрость суждений, ваше величество, — склонил седую голову Бенедикт и, повернувшись лицом к Андуину, неуловимо быстро подмигнул растерянному принцу.
    Андуин даже вздохнул свободнее. Конечно, отец ни за что сразу не признает его решение верным, но начало положено. Какой же архиепископ замечательный человек!
    Договорившись продолжить разговор в соборной библиотеке, Вариан и архиепископ разошлись. Секретарь, шурша свитками, стал зачитывать сообщения королю.
    — Глава казначейства просил сообщить вам, что его подсчеты перепроверены, и он готов сообщить о результатах.
    — Назначьте на завтра.
    — Прибыл гонец со свитком от лорда-командующего Элспея.
    — Оставьте в кабинете, — Вариан задумался. — Нет, если у Ангеррана все готово, то напишите Элспею и командующему Мариону, что им необходимо в срочном порядке незамедлительно прибыть в Штормград. Отправьте гонцов сейчас же.
    — Сегодня пришло письмо от магов Даларана, которые просят помощи агентов штормградской разведки…
    — Причем здесь я? — прервал король секретаря. — Направьте письма Шоу.
    — Даларан просил сообщить о чрезмерной активности магии в Азероте и о том, что лучшие выпускники даларанской академии…
    — Направьте письма Шоу! И хватит об этом. Что-нибудь еще?
    — Нет, ваше величество.
    Вариан отпустил секретаря и только сейчас заметил все еще сидящего на скамье сына. Насколько было бы проще, если бы он мог сказать ему, как и секретарю: «На сегодня все, спасибо». Вариан был окружен людьми, которые служили ему, а Андуин был единственным, кто, как ему казалось, не подчинялся ему раболепно, потому Вариан и не понимал, как ему следует вести себя с сыном. Все эти годы он старался как мог, но что поделаешь, если он не создан для отцовства так же, как и его сын не рожден для того, чтобы быть королем-воином.
    К тому же ничто не могло заглушить угрызений совести — все-таки сегодня он мог оставить собственного сына калекой.
    — Меня ждет отец Бенедикт, — только и сказал Вариан.
* * *
    Шаги короля гулко раздавались под округлыми сводами собора. Даже белый мрамор колонн насквозь пропитался дымом чадящих свечей, ароматическими благовониями и горящими маслами. Красная дорожка устилала подножие белых колонн, и это сочетание впервые в жизни отчего-то напомнило Вариану — сочетание костей и крови, льющейся рекой меж ними.
    В полутьме библиотеки Вариан нашел архиепископа в самом древнем отсеке среди книжных стеллажей. Подслеповато щурясь, Бенедикт оторвался от книги. После чтения его бесцветные глаза рассеяно и даже немного удивленно остановились на короле. Казалось, он забыл, что договаривался о встрече, хотя и часа не прошло с того мгновения.
    Наконец, Бенедикт приветствовал короля слабым кивком и осененным знаменем. Вариан занял место напротив. Служки поднесли еще свечей, кувшин вина и белого сыра.
    — Вы были правы, отец Бенедикт, — сказал король, отпив глоток вина из серебряного кубка.
    Седой архиепископ провел сморщенной ладонью по своей ниспадавшей на грудь бороде.
    — Король Седогрив все-таки написал вам?
    — Написал, — кивнул Вариан. — Но я не об этом хотел поговорить с вами. Вы были правы на счет Андуина. Вы видели его сегодня?
    — Не припомню, ваше величество. Я стар и забывчив. Что я говорил вам о принце?
    — Вы поделились предположениями, что Андуин по своей природе жрец, а не воин. Я отказывался верить в это. Знаете, для его возраста он достаточно хорошо управляется с оружием. Вы посоветовали устроить ему проверку. Как отец, я поступил жестоко — я мог оставить сына без глаза.
    — Милостивый Свет, о чем вы говорите, ваше величество? Мне кажется, вы говорили, что любите принца, независимо от того выберет он путь воина или жреца своим жизненным предпочтением. Было ли это тогда же?
    — Видит Свет, больше всего на свете я хотел, чтобы мой единственный сын выбрал путь воина, — словно не слушая архиепископа, продолжал Вариан. — Сегодня я приказал жрецам ни в коем случае не лечить моего сына. А на тренировке… Я наносил ему особые, специальные удары, блокировать которые он просто еще не умеет. Уже тогда я видел синяки на его коже! Это поступок, недостойный отца, да простит меня Свет. Но Андуин избегает разговоров со мной, ему легче принимать меня за идиота, чем рассказать правду. Через час после занятий он явился с чистой кожей, без единого синяка и кровоподтека! Я спросил, кто исцелил его? И он соврал, что это сделал придворный лекарь. Зачем ему врать мне, отец Бенедикт? Я бы простил ему путь жреца, если бы он был со мной честен.
    — Принц очень любит вас, Ваше величество, — ответил святой отец, поверх сложенных пирамидкой сморщенных пальцев. — Я знаю, он честный и добрый юноша. Если он и скрывает от вас правду, то только потому, что боится расстроить вас. Свет видит, что в ваших поступках не было злого умысла, вы любите принца, как никто другой.
    Вариан запустил обе руки в черные, как смоль, блестящие волосы.
    Через уговоренный час Андуин явился к нему с безупречно чистой кожей. Вариан никогда не думал, что для него будет радостью увидеть у сына кровоподтеки и синяки. Но от них и следа не осталось.
    — Стоит ли мне пытаться поговорить с ним начистоту, отец Бенедикт?
    Духовный наставник тяжело вздохнул, разделяя муки отца.
    — Принц Андуин — жрец, и ему не бывать воином, — твердо произнес Бенедикт. — Юношеский максимализм не позволяет ему быть открытым и честным, он меняется, растет и не всегда понимает, почему творит те или иные вещи. Думаю, вам больше не стоит пытаться. Примите это как должное. Может быть, со временем принц сам придет к вам.
    Вариан рывком поднялся на ноги. Остановился возле не растопленного камина и, повернувшись вполоборота к Бенедикту, сказал:
    — Отец Бенедикт, я хочу попросить вас стать для Андуина духовным наставником. Я вижу, что ничто не свернет моего сына с выбранного пути. Но, как отец, я все равно должен помочь ему. Хоть чем-то.
    Архиепископ закрыл глаза, будто погрузившись в молитву.
    — Это большая честь, — медленно произнес Бенедикт, раскрыв глаза. — Спасибо за оказанное доверие, ваше величество, — он еще раз осенил короля знамением. — Да подарит Свет вам терпение. Вы приняли правильное решение.
    — Да, — глухо пробормотал король.
    Из-за отблесков свечей вышивка на рясе Бенедикта горела еще ярче и, казалось, что золото вот-вот расплавится и стечет ему под ноги. Черты лица Вариана, наоборот, стали еще жестче, чем были. Пересекавший переносицу шрам отбрасывал на его лицо дрожащие тени.
    Архиепископ, кашлянув, заговорил первым, лишь бы прервать это затянувшееся молчание.
    — Ваше величество, я старый человек, и знаю короля Генна Седогрива не понаслышке. Вы позволите дать вам совет?
    Вариан отогнал витавших в его мыслях призраков, вновь вернулся к столу. Свиток с серой печатью так и не был распечатан. Сколько лет король Штормграда ждал, чтобы секретарь вручил ему письмо с печатью самого Генна Седогрива? Вариан мог подождать еще несколько часов.
    Он не одобрял добровольного затворничества королевства Гильнеас за Стеной и в первые годы исписал десятки пергаментов, отправил лучших гонцов к королю Седогриву, призывая его одуматься. Но не получил ни одного ответа, а половина его гонцов не вернулась. И теперь, когда Великая Стена пала, король Седогрив написал сам.
    А’Таал Тень Небес, постоянный посол ночных эльфов и доверенный представитель Тиранды Шелест Ветра, настаивал на том, что эльфам под силу настойками и эликсирами из аконитовой травы усмирить ликантропию. Еще до Катаклизма, когда безумный Аспект разорвал пополам, как горячий пирог, любимые Ордой Степи, А’Таал просил Вариана разрешить ночным эльфам отправить корабли в Гильнеас. Тогда Вариан указал эльфу на непроходимые рифы вдоль берегов королевства, губительные для любого судна. Волею судеб даже вековые рифы не сдержали натиска природного катаклизма, и морской путь в Гильнеас был открыт, но Вариан не изменил своего мнения. К тому же отправленный на разведку тогдашний глава ШРУ, Уизли Шпринцевиллер, так и не вернулся со своего задания. Королевство Гильнеас по-прежнему очень рьяно хранило свои тайны.
    — Седогрив всегда недолюбливал остальные королевства, — заговорил Бенедикт, когда Вариан вновь сел за стол. — Всем известно, что воргены — плод его собственных опытов и от всего мира он отгородился лишь для того, чтобы создать их. Не иначе, как для того, чтобы распространить заразу по всему Азероту. И когда мир погибал бы под напором волколюдей, Гильнеас защищала бы Стена. Но Катаклизм нарушил его планы. Теперь Седогрив беззащитен и страдает от нападений Отрекшихся и собственных экспериментов. Я больше чем уверен, что в его послании предложение о мире и объединении с Альянсом. Думаю даже, он извиняется и клянется никогда впредь не бросать королевства. Но это может быть всего лишь уловкой. Возможно, он даже в сговоре с самой Мертвой Госпожой. Насколько мне известно, умерших воргенов валь’киры Сильваны воскрешать не могут. Тогда как людей — могут.
    Еще как могут. Вариан до сих пор не мог простить Сильване Южнобережье, на месте которого не осталось даже трупов. Из-за судьбы одного только Южнобережья стоило воевать с Ордой.
    — Я тоже знал Седогрива, правда, меньше вашего. Но я сомневаюсь в таком развитии событий. Если бы целью Седогрива было распространение ликантропии, зачем бы он столько лет бездействовал?
    — Это старость делает меня подозрительным, но по своему опыту я знаю — предавший один раз, повторит предательство без зазрений совести. Король Седогрив бросил остатки человеческого королевства на съедение оркам, вы и сами это помните. Седогрив уверял, что Гильнеас богат и обеспечен всем необходимым. Что же не нашлось нескольких ружей истребить волков, чтобы взять болезнь под контроль?
    — Благодарю вас за совет, отец Бенедикт.
    — На вашей стороне Свет и Альянс, ваше величество, не спешите принимать окончательное решение. Я послежу за принцем, и, если он выкажет хоть малейшие задатки воина, я тут же прекращу его обучение.
    — Спасибо.
    — Ваше мнение о Святом походе не изменилось? — полюбопытствовал Бенедикт.
    Вариан долго глядел на пламя свечи.
    — Нет, святой отец. Если оно изменится, вы будете первым, кому я сообщу об этом.

Глава 3. Просто друзья

    Для любого смертного драконы могущественные из созданий Азерота — от одного только их вида противник обращается в бегство, над ними не властно время, а их хладнокровным натурам несвойственна мятежность чувств.
    Но не все драконы одинаковы, и сейчас молодому представителю сапфирового рода стоило больших трудов не выдать неосторожным движением или фразой обуревавшую его лавину чувств. От застывшей на губах улыбки уже сводило скулы. Если бы ему пришлось говорить, Аригос нес бы полнейшую чепуху, а так у него еще оставался шанс. Такой же призрачный, как тела эфириалов, но все же шанс.
    Тиригоса с виноватым видом изучала разводы северного сияния в небе над башней Нексуса. Она не видела себя со стороны и не могла знать, как сказочно переливались ее кудряшки, как блестели из-за игры света ее бирюзовые глаза. Мелкие снежинки продолжали бесшумно парить вокруг нее, как будто и не было этого скомканного, неудачного объяснения.
    Тишина, которая сразу наступила после этих нескольких слов, разделила жизнь Аригоса на две неравные части. В одной уместился весь мир с его чарующими закатами, прогулками под луной и той, что сидела напротив, а во второй — в безнадежном одиночестве, в крошечной и мрачной, как темница, части — оставался он сам. Еще минуту назад, протянув руку, он мог коснуться вьющихся локонов Тиригосы, и она бы не отпрянула. А теперь между ними будто Смертокрыл пролетел — все разрушилось. И с каждой неимоверно долгой секундой, когда Аригосу полагалось бы отшутиться, бросить пару небрежных фраз и вывести разговор из тупика, пропасть между ними только росла.
    — Аригос, — нерешительно позвала его Тиригоса.
    Неожиданно Аригосу стало нестерпимо скучно. Еще минуту назад он трепетал от одной лишь мысли, как кончится этот вечер, а теперь, получив ответы на терзавшие его вопросы, на смену возбуждению пришли раздражительность и скука.
    Когда молодой сапфировый дракон, наконец, заговорил, то сам поразился ровному звучанию собственного голоса.
    — Тири, я в полном порядке. Мне просто показалось, что ты немного увлеклась мной, ведь мы провели вместе столько вечеров. Я не хотел, чтобы между нами были недомолвки и только, чтобы помочь тебе, я решился первым на этот разговор. А так, конечно, мы с тобой друзья. И я очень дорожу этой… дружбой, — сложнее всего пришлось с этим болезненным и мерзким словом.
    Аригосу казалось, что он выпутался из беспросветной ситуации с помощью искуснейшей лжи. Тиригоса желала как можно быстрее забыть об этом разговоре, не потеряв при этом такого хорошего друга, а потому готова была поверить даже в такую бессмыслицу. Тиригоса не задумывалась о том, что к дружбе с ней Аригоса подтолкнула никак не увлеченность зарождающейся в Азероте наукой — астрологией. Она встряхнула копной светлых локонов, и в какое-то мгновение ее кудри, как инженерные пружинки, распрямились и быстро свернулись обратно.
    — Я рада это слышать, Аригос! — воскликнула она. — Как хорошо, что между нами не осталось недоразумений, иначе ты перестал бы посещать лекции Старейшины Ксенегосы.
    Бирюза в ее больших глазах отливала самодовольством — «Из-за меня он бросил бы любимое занятие! Из-за меня!», вечером Тиригоса шепотом поделится этой новостью со своими сестрами. Драконы хоть и были величественными созданиями Азерота, но до бесчувственных каменных статуй, украшавших Храмы Титанов, в особенности женским особям, было очень далеко.
    Тиригоса пустилась в рассуждения о том, что многие недооценивают астрологию и считают ее лженаукой, призванной дать ответы на типично женские вопросы, но Аригос уже не слушал ее болтовни. Зачем? Он кивал невпопад и с досадой смотрел на человеческий облик Тиригосы, думая о том, что ее тело, ее плавные формы предназначены для кого-то другого.
    Метель вокруг них крепчала, и теперь снегопад застилал переливающиеся, как гирлянды Зимнего Покрова, небеса, черные пики далеких гор и тонкий шпиль древней крепости Нексус. Порывы ветра со свистом завывали, теряясь в бесконечных коридорах крепости, лишенных одной или обеих стен, спирально опоясывавшим массивное здание из синего мрамора. Выдолбленная в скале, окруженная непрекращающимися метелями и непроходимыми сугробами, в отделке крепости не было мелких, изящных деталей, любование и изучение которых растягивалось бы на часы. Местность и погода не располагали к этому. Но и выбирать Синей стае не приходилось — Нексус воздвигли на пересечении всех магических линий Азерота.
    Внутри неприглядной северной крепости, в каждом ее закутке безраздельно царствовала магия.
    Пространство искажалось, преображалось — в стенах Нексуса существовало особое, волшебное небо, ночь на котором никогда не вступала в свои права. Постоянные и переменчивые переливы северного сияния скрывали стены, потолки и колоны, поддерживающие своды магического дома Синей стаи, создавая невероятное ощущение свободы и простора. Во всей крепости снизу доверху нельзя было найти прямых линий и мрачных темных цветов, в Нексусе вообще, кроме всевозможных оттенков и богатой палитры синего, других цветов не было.
    Десять магических дисков, украшенные цветами девяти родов Синей стаи, свободно парили в цветастом небе Нексуса один над другим. Самый верхний, последний диск предназначался Лидеру стаи, Аспекту Магии и отцу Аригоса — покойному Малигосу.
    Вокруг больших «семейных» дисков парили диски меньших размеров, на краю одного из них и сидели Тиригоса и Аригос. Мраморный диск плыл над пропастью, и волшебное небо Нексуса переливалось алмазной россыпью. Ветер безжалостно трепал их плащи и пшеничные локоны Тиригосы. Все без исключения драконы бесстрашны лишь в одном — когда дело касалось высоты.
    Тиригоса смолкла, когда поняла, что разговорить Аригоса ей вряд ли удастся. Немного поразмыслив, она легким мановением руки направила мраморный диск вверх. Они промчались мимо девяти «семейных» дисков и диска лидера, магическое небо над которым с момента гибели Малигоса были непривычно темным и мрачным. Не обращая внимания на возгласы Аригоса, Тиригоса остановила диск лишь тогда, когда они вырвались из специально раскрытого для драконов шпиля башни и, прорвавшись сквозь завесу снежных туч, зависли высоко в небесах.
    Рванный диск луны сглаживал распухшие тела облаков, и они казались безмятежными, как морская гладь, покрытая дымкой тумана. Разрываемый метелями и ветрами мир они сменили на однообразный и умиротворяющий пейзаж, простиравшийся далеко вперед. Здесь было гораздо холоднее, но и драконы не зря избрали Северный Континент своим домом. Хладнокровные драконы плохо переносили жару других материков Азерота, где средние температуры были на порядок выше, чем в Нордсколе.
    Аригос с удивлением взирал на Тиригосу.
    — Я сказала, что ценю тебя как друга, — теребя краешек плаща, покрывавшего ее обнаженные плечи, сказала Тиригоса, — Но ведь это совсем не так. Я растерялась и только сейчас обдумала все, как следует.
    Брови сапфирового дракона поползли вверх. К такой скорой перемене он не был готов даже в мечтаниях.
    — Тири, я не настаиваю, — с благодарной нежностью прошептал Аригос.
    Он даже подвинулся ближе, высвободив правую руку, чтобы при случае было удобнее обвить ее тонкий стан. Ее грудь, стянутая лифом платья с меховой оторочкой, взволнованно и часто вздымалась.
    — Я ошиблась, назвав тебя другом, — упорно твердила Тиригоса. — Ты был мне другом, Аригос, пока мы не стали настолько близки, насколько бывают только…
    Она запнулась, потому что в этот момент он рывком притянул ее к себе.
    — Позволь мне исправить твои ошибки, — проворковал Аригос.
    — Но…
    — Не нужно слов.
    — Аригос, ты не…
    Он держал ее в своих объятиях на головокружительной высоте. Под их ногами волновалось море облаков, а заступница влюбленных — луна — была молчаливым свидетелем многих безрассудств и похуже этого.
    Аригос тонул в темной бирюзе глаз, которые, не отрываясь, глядели на него, а пухлые приоткрытые губы замерли на полуслове. Он не замечал и не чувствовал ее возмущения, ее напряжения, сковавшего все ее тело. Долгие часы он томился рядом, в ожидании этого момента. Сегодня или же никогда.
    Аригос коснулся губ Тиригосы.
    И в тот же момент в его грудь вонзилась ледяная стрела. Аригоса отшвырнуло от Тиригосы и парящего диска в беззвездную тьму. Почти сразу же из клубящихся облаков вынырнул дракон, чешуя которого отливала сапфирами. Тиригоса, оставаясь в середине парящего диска по-прежнему в облике высшей эльфийки, поднялась на ноги.
    — Ты же сама хотела этого! — вскричал дракон, гневно работая крыльями, отчего облака вокруг него превратились в бесформенное месиво тумана.
    — Ты не дал мне договорить! Я отношусь к тебе не как к другу, Аригос. Ты для меня почти что брат! Слышишь? Брат! Я никогда не смогу полюбить тебя и никогда не смогла бы, потому что все эти годы я жду другого!
    — Даже так! И кто же он?
    — Калесгос! Я дала ему слово, и он верен мне, пока служит у Трона Королевы драконов. Я люблю его, и он любит меня!
    Ночь заиграла янтарными красками, когда сапфировый дракон дыхнул пламенем. Сначала друг, потом брат, а теперь еще и Калесгос! Пойми этих женщин.
    Возмущенная Тиригоса была еще прекрасней, и Аригос волей-неволей все равно любовался ею. В мире была лишь одна Королева драконов — Алекстраза, но в сердце молодого дракона настоящей королевой была она — красавица Тиригоса из бирюзового рода, навсегда отвергнувшая его чувства.
    — Возможно, он верен тебе так же, как и ты ему, — мстительно пророкотал дракон, сверкнув глазами. — Что ж, это твой выбор, Тиригоса. Надеюсь, звезды одобрят ваш союз.
    Нырнув под облака, дракон очутился в самом сердце снежной бури, ничтожной в сравнении с той, что бушевала в его разбереженной душе.
* * *
    Пятью дисками ниже, без его ведома и участия, решалась судьба Аригоса. Из-за магических заклинаний, которые сковывали пространство вокруг диска, воздух казался еще холоднее обычного. Когда собеседники, наконец, прервали затянувшееся молчание, их слова на некоторое время белыми облачками повисли рядом.
    — Ни одному из Старейшин не удастся набрать нужное количество голосов, Фреймос. Я более чем уверен, что никто из Старейшин не станет Лидером Синей стаи. Сколько бы Вестейегос не грозился, междоусобная война не прибавит ему голосов. А что, кроме силы, могут предложить буревестники? Их магия самая слабая в стае, и ни при каких условиях Вестейегос не выдержит церемонии дара Аспекта.
    Сложив руки на груди, Фреймос — Старейшина сапфировой стаи, стаи Аригоса, — в облике высшего эльфа, молча слушал второго Старейшину. Залиарос — глава лазурной стаи, в облике гнома, — не смотря на десятки наложенных защитных заклинаний, говорил тихо и вкрадчиво.
    — А Дейегос? — спросил сапфировый дракон.
    Залиарос отмахнулся, словно от назойливой мошки.
    Глава прозрачных, как воздух драконов, Дейегос был самым знаменитым ловеласом среди всех пяти драконьих стай Азерота.
    — За Дейегоса проголосует только одна стая — женская. Говорят, он заинтересовался астрологией ничуть не меньше Ксенегосы и ее воспитанниц. Даже ищет у звезд ответа, кто будет Лидером.
    Фреймос поддержал Залиароса сдержанной улыбкой. Благодаря Старейшине Ксенегосе и ее индиговой стае, в которой чаще всего рождались одни только девочки, астрологией увлеклись многие синие драконы. Но умудренные опытом Старейшины, занятые уже второй год выбором нового Лидера Синей стаи, свысока и неодобрительно смотрели на эту новую науку. Появление суеверной и несостоятельной науки лишь подтверждало мысли многих — стае необходим Лидер и чем раньше, тем лучше. Все семь Старейшин, кроме Дейегоса, мечтали бы, вступив в права Лидера, вовсе запретить астрологию.
    Погруженный в раздумья, Фреймос кивнул. Значит, среди всех Старейшин не оставалось никого, кто мог бы заполучить достаточное количество голосов. Кейерос — бирюзовый дракон — был слишком стар, Торреаргосу многие не могли простить, что при первых признаках безумия Малигоса аквамариновые сразу же обратились за помощью к Королеве драконов и даже помогли ей. Ксенегоса была женщиной, которой астрология не прибавила сторонников. По количеству женских голосов, Дейегос мог бы претендовать не только на Лидера, но и на Трон Короля драконов, если бы таковой избирался. Лиловый Бис был столь же несостоятелен в магии, как и Вестейегос. А Азурегос и вовсе пропал.
    Оставался только он сам, Фреймос, и, конечно, Залиарос, который явно не случайно настолько серьезно оградил парящий диск всевозможными барьерными заклинаниями. Фреймос не считал Залиароса серьезным противником. Все эти годы сапфировый дракон правдой и неправдой склонял на свою сторону Старейшин Синего рода и во многом преуспел. Он хитро и ловко выводил противников из боя, и кто знает, откуда впервые появился потрепанный свиток по астрологии у Ксенегосы?
    Лидерство в стае передавалось по старшинству, и после гибели Малигоса Фреймос стал Старейшиной сапфировой стаи. Но главенство над всеми Синими драконами по старшинству или по наследству не передавалось, лидером Синих драконов мог быть только Аспект Магии, кто был могущественней каждого из них.
    Так у наследника Малигоса — Аригоса — почти не было шансов, и он, впрочем, не очень-то пытался. Фреймос не мог наглядеться на собственных сыновей, которые унаследовали его силу воли и твердость характера. В Аригосе было слишком мало от его отца, заслужившего у Титанов дар Аспекта Магии. К тому же века, проведенные в киражском плену, для слабохарактерного Аригоса не прошли даром — заточение выжгло легкость и беспечность в его душе. Молодой сапфировый дракон стал замкнутым и недоверчивым, предпочитая оставаться на вторых ролях. Он до сих пор помнил, что в прошлом его геройство обошлось ему чересчур дорого. Смерть Малигоса только усугубила ситуацию. Сапфировые драконы и рады были бы избрать наследника Малигоса в Лидеры, но многие, увидев сутулые плечи Аригоса, его почти бесцветный блуждающий взгляд, с сожалением отказались от этой идеи.
    Итак, оставался уверенный в своей скорой победе Фреймос и ходящий вокруг да около Залиарос, с видом первооткрывателя излагавший давно известные факты.
    — Поверь, из всех Старейшин никто не станет Лидером в ближайшие несколько столетий, — безапелляционным тоном повторил Залиарос, тактично не упомянув о самом себе, словно стольким отказано, куда уж ему соваться.
    Фреймос терпеливо ждал. Возможно, Залиарос знал, что у Фреймоса есть все шансы, и набивал цену собственному голосу, поскольку от остальных Старейшин Фреймос уже получил косвенное одобрение. Только то, что голос Залиароса может стать решающим, сдерживало сапфирового дракона от желания сбежать, как можно быстрее от надоедливого лазурного собрата.
    Залиарос с подозрением огляделся по сторонам, будто ожидал нападение дюжины черных драконов, и быстро прошептал заклинание невидимости. Фреймос закатил сапфировые глаза. Теперь их парящий диск помимо прочего еще и невидим для остальных обитателей Нексуса.
    — Но если мои донесения верны, — скороговоркой зашептал Залиарос Фреймосу, — то Королева Алекстраза с радостью поддержит одну только кандидатуру. Говорят, ее настолько мучает совесть, что она не согласна вызывать на бой Смертокрыла, потому что не готова убивать еще одного собрата Аспекта. Поэтому ни одного кандидата среди Старейшин Алекстраза не одобрит. Скорее она сама назначит нужного.
    — Кого?
    Глава лазурной стаи для верности еще раз огляделся вокруг.
    — Аригоса, — подвел черту Залиарос. — Говорят, Алекстраза даже подумывает сменить древний закон, чтобы передать Лидерство по наследству, если Синяя стая не выберет именно его. Ты же понимаешь, Фреймос, что таким образом она пытается загладить свою вину.
    — Но ведь он неспособен к этому! — возмутился глава сапфирового рода. — Допустим, он выдержит церемонию, и его тело не разорвет на куски от избытка магии всех стай, что спорно, но допустим. Но как Лидер Аригос приведет Синюю стаю к полному краху!
    Залиарос в облике гнома безнадежно развел короткими руками. Он мерил диск маленькими шажками и поглядывал на Фреймоса, как доктор на безнадежно больного.
    — А что делать, ведь она — Королева, — лепетал он. — Это безумие, конечно, но когда-то Смертокрыл ратовал за разрушение Драконьего Чертога. И уж в такие моменты, волей-неволей задумываешься о подобном. У Стаи есть достойные кандидаты, — Залиарос многозначительно приподнял брови, и Фреймос не понял, намекал он на него или же имел в виду самого себя, — но, увы, увы! Она — Королева, ее слово закон.
    Сапфировый Фреймос сурово глянул поверх головы Залиароса примерно в ту сторону, где за горами и метелями, за границей Борейской Тундры, возвышался Драконий Чертог, где на своем Троне восседала Королева Алекстраза.
    Внезапно его лицо просветлело.
    — Аригос очень ведомый, — пробормотал он и тут же замолк, пересекшись взглядом с Залиаросом.
    — Что? — переспросил гном.
    У Фреймоса еще оставался шанс. Из Аригоса выйдет посредственный Лидер, но раз этого хочет Королева, то ничего не попишешь, придется Синей стае довольствоваться и таким. Но у нового Лидера может быть замечательный советчик. А к кому еще обратится молодой сапфировый дракон, как ни к опытному Старейшине своего рода? Не пойдет же он за советом в лазурную стаю.
    — Нет, ничего, — отозвался Фреймос. — В эти тяжелые времена нам нельзя допускать раскола между стаями. Сапфировая стая поддержит выбор королевы, каким бы он не был.
    Тонких губ Фреймоса коснулась холодная улыбка, на которую способны одни только высшие эльфы.

Глава 4. Судьба одной казны

    Глава казначейства Ангерран д’Ливре противился милитаризму, который был так по душе королю Вариану, вовсе не из-за своего миролюбивого характера. Штормградский бюджет натерпелся от войн больше, чем та самая Орда, из-за которой они затевались. Предыдущие сражения с неимущими зомби, нежитью и поганищами — тоже не лучшая статья доходов для королевского бюджета. Король Мертвых со своего Ледяного Трона правил землями, щедрыми на смерть и метели, и отнятые жизни ценил выше золота.
    Натянутое отношение между армией и казначейством Штормграда возникло в первый же день объявления военного положения и тянулось вот уже полтора года. Примерно половину этого срока доблестная и снабженная самым необходимым армия Альянса провела, окопавшись в Степях, в тени Ясеневого Леса, среди Когтистых Гор, словом, почти везде, где только находилась. Такое бездейственное положение мало устраивало короля Штормграда Вариана Ринна, но еще больше негодования оно вызывало у казначея Ангеррана д’Ливре.
    Первые вести о Четвертой Войне с Ордой застали главу казначейства над бухгалтерскими книгами.
    Вначале он даже обрадовался, что новая война будет протекать в более теплых и близких краях, поскольку затраты на меха для шуб и теплое обмундирование, нескончаемые потоки горючего и тысячи вязанок дров, увеличение порций пайка и переброска солдат на Северный материк съели даже больше средств, чем Первая и Вторая войны человечества с орками вместе взятые. К тому же Ангерран д’Ливре рассчитывал на кругленькую сумму с продажи мехов, оставшихся в избытке после окончания Северного похода.
    После засушливого лета наступила неурожайная осень. Штормград скупал зерно у гоблинов, стараясь не задумываться, что, возможно, эта пшеница взращена заклятыми врагами — орками. Сами-то гоблины особой тяги к сельскому хозяйству не проявляли.
    В ожидании зимы Ангерран д’Ливре отрядил несколько магов зачаровать шубы заклинаниями против моли и даже обратился к Свету с просьбой одарить Альянс скорой победой, в которой все сильнее нуждалась казна Штормграда.
    Разорительная осень окончилась разрушительными природными катаклизмами — пожары и затопления, землетрясения и хаос, посеянный Лордами стихий, вырвавшихся из заточения в Элементальном плане, захлестнули Азерот.
    Часть крестьян отправилась на войну, а те, кто должны были сеять и вспахивать измученные засухой и землетрясениями поля, чтобы хотя бы весной собрать первый за год урожай, один за другим покидали насиженные места и примыкали к Культу Сумеречного Молота.
    Гоблины из картели Хитрой Шестеренки, воспользовавшись ситуацией, отказались выдавать зерно в кредит и взвинтили цены, аргументируя тем, что рынок завален некачественной продукцией из Чумных земель и вообще — «Можете на себе проверить, исцелили или нет местную флору друиды, а у нас на каждое зернышко есть сертификат качества, потому и стоимость такая. Что вы хотите, поля сухой пшеницы горят лучше всего…».
    Когда с небес вместо дождя льются потоки испепеляющего огня, вера в Священный Свет заменяется верой в конец мира без особых затрат и проблем. Теперь священникам приходилось доказывать людям, что Святой Свет по-прежнему всесилен, теперь им, а не фанатикам Сумеречного Молота, приходилось бороться за каждого из своих прихожан. Тихим церквушкам, озаренным теплым отблеском свечей, противостоял слишком могущественный противник — закованный в адамантит черный дракон, легенда Древнейшей Истории, одним лишь движением крыла меняющий очертания целых материков. Это в прозрачных из-за мороза небесах Нордскола драконы встречались чаще, чем птицы. В Калимдоре и Восточных Королевствах появление среди бела дня живого дракона было шоком. Размеры и мощь Смертокрыла поражали. Особенно тех, кому после встречи с ним удавалось выжить.
    Священный Свет переживал не лучшие времена, но это мало интересовало главу казначейства Ангеррана д’Ливре, который при любой погоде верил лишь в силу золота. А его-то в казне Штормграда оставалось все меньше. Тем временем армия требовала перестроить и укрепить форты и окопы, разрушенные Катаклизмом (больше всего в Степях); пополнить оружейные склады, смытые наводнениями, и пищевые запасы, сожженные огненным дыханием безумного дракона.
    Зимой, больше похожей на прохладное лето, когда по всему Азероту пылали пожары, в бухгалтерских книгах мрачного главы казначейства на балансе все еще значились невостребованные шубы. Более того, многие дворяне, продавшие свое имущество ради вступления в ряды фанатиков Культа, даже пополнили меховые запасы Штормграда.
    А потом огнедышащий дракон застлал одним только размахом своих крыльев небо над белокаменной гордостью Альянса, и на долгие недели воздух пропитался дымом сожженного штормградского парка и терпкой пылью обвалившихся домов. Когда каменщики и главный архитектор Штормграда, наконец, подвели итог причиненным Столице разрушениям, для Ангеррана д’Ливре наступил его собственный конец света.
    Д’Ливре добавил к своим отчетам доклад архитектора и пошел к королю. Терять ему было нечего — склады казначейства располагались в тихом районе возле штормградского парка, и от мехов, на которые он возлагал особые надежды, осталась лишь горстка пепла.
* * *
    Поджав и без того тонкие губы, Ангерран д’Ливре ожидал короля в его рабочем кабинете, закутавшись по самый подбородок в плотный черный плащ. Его болезненная бледность и тщедушность были невероятно обманчивы — д’Ливре управлял казной Штормграда еще при отце Вариана, правда, был тогда моложе и занимал лишь пост секретаря, но выглядел точно так же. Как тогда, так и теперь от одного только взгляда на королевского казначея невольно хотелось поежиться, словно от промозглого ветра.
    Рабочий кабинет короля соединялся с залой для совещаний, в которой располагался знаменитый стол с резной столешницей. Весь Азерот изобразили мастера, каждую столицу Альянса с любовью обвели позолотой, ни одну речушку и маломальскую возвышенность не забыли. Ангерран содрогнулся от мысли, во сколько может обойтись подобный стол с картой нового, измененного после Катаклизма Азерота. Да и мастеров уже таких не найти.
    Двойные двери с грохотом распахнулись, и король зашел в кабинет. Секретарь еле поспевал за ним. Облаченный в железо, Вариан казался великаном, одним из Пантеона Титанов, ведь его доспехи были больше и крепче, чем у любого другого, даже другого короля. Ангерран сразу подсчитал в уме, во сколько казне обошлась каждая из пластин доспехов, литых из сплавов самого крепкого и тяжелого металла Азерота — тория — с истинным серебром, магические свойства которого усиливали исцеление. С широких королевских наплечников на Ангеррана воззрились своими золотыми глазами оскаленные львиные морды*, в форме которых они были выкованы.
    Казначей поднялся. Секретарь со скорбным видом замер у своего стола поменьше рядом с дверью. В три шага Вариан преодолел кабинет и, казалось, только сейчас заметил казначея, утонувшего в массивном кресле посетителя. Король нахмурился и движением руки приказал секретарю оставить их наедине. Наступил завтрашний день, на который было назначено главному казначею, но Вариан все равно оказался не готов к этому.
    С самого повышения д’Ливре надежно и верно руководил средствами казны, и у короля Ринна никогда не было причин не доверять ему.
    Особенно теперь.
    — Итак, Ангерран, вы пришли, — сказал король, когда секретарь бесшумно удалился, прикрыв за собой двери. — Значит, вы уже все посчитали и перепроверили. Обойдемся без долгих вступлений. Сколько?
    Кожа на перчатках для верховой езды, которые король так и не снял, скрипнула и натянулась. Вариан сжал кулаки, и это было единственное проявление чувств, какое он себе позволил.
    — Два месяца, — бесстрастно ответил казначей.
    Ему казалось, что кованые львы готовы спрыгнуть с королевских плеч, чтобы растерзать каждого, кто встанет у Вариана на пути, но Ангерран продолжал говорить ровным и спокойным тоном, каким врачи разъясняют умирающим пациентам всю тщетности их дальнейшего лечения.
    — Еще два месяца армии Альянса могут прохлаждаться в окопах, — говорил казначей. — Могут полноценно питаться три раза в день, тогда как остальные жители Азерота считают роскошью уже не только фунт мяса, но и ломоть хлеба. Еще два месяца лорды-командующие могут состязаться в ведении тактических войн, передвигая глиняные фигурки и отмечая воображаемые победы на рисованных картах. В то время как моральных дух реальных солдат, просиживающих штаны в окопах, снижается быстрее, чем казна находит средства на новую амуницию. Через два месяца казна Штормграда будет полностью опустошена.
    У короля мелькнула мысль, что мрачные черные одеяния казначея как никогда соответствовали случаю.
    — Два месяца, — повторил Вариан.
    Два слова казначея смогли разрушить жизнь короля, как когда-то двух других было достаточно, чтобы сделать его самым счастливым на свете.
    «Это мальчик».
    И намного раньше: «Я согласна».
    Теперь же другие два слова обесценили достижения всей его жизни. Отныне никому не будет дела, как правил он до этого времени, какие указы издавал, никто и не вспомнит, что ведь было-то хорошо.
    Было.
    Два слова, и на одной чаше весов оказалась честь королевства, а на другой — жизни тысяч его подданных. И для Вариана Ринна эти весы замерли в трагическом равновесии. Для него понятия чести и жизни настолько тесно переплетались, что осознать, где начинается одно и заканчивается другое, он не мог.
    — Благодарю вас, Ангерран, — услышал свой собственный голос Вариан. — Если к вам поступят запросы от главнокомандующих, будьте добры, выдайте необходимые им средства. В последний раз, — король запнулся. — В последний раз, Ангерран, вы тратите медяки из королевской казны на потребности армии. Оставшиеся средства пустите на приобретение пищевых запасов, чтобы Штормград продержался до первых всходов летней пшеницы.
    В больших темных глазах главного казначея застыл один-единственный вопрос, с ответом на который король никогда не смог бы смириться.
    …Даже теперь? — молчал казначей. — Даже теперь вы не готовы отказаться от начатой войны?…
    Будто бы впервые Ангерран смотрел на человека, мерившего кабинет шагами, и видел совсем не то, к чему привык. Даже в мирном городе этот крепкий, исполосованный шрамами мужчина, окруженный сотней стражи, за двойным кольцом каменных стен, каждый день носит неподъемные для любого другого доспехи и не расстается с оружием.
    …Особенно теперь, — ответила Ангеррану холодная сталь королевских глаз.
    Глава казначейства ощутил, как его, словно освежеванную тушку кролика, повесили на крючок вместе с остальными подданными Штормградской короны. Лишь один человек, казавшийся гигантом, ходил вдоль кровавых рядов, и живые львы, шедшие за ним следом, оскалившись, требовали еще и еще свежего мяса.
    Поклонившись, бледный и взволнованный Ангерран ставил короля в одиночестве. На иное решение надеялся глава казначейства, иным видел будущее королевства.
    Через два месяца в Штормграде начнется голод. Через два месяца защитники человечества будут браться за оружие лишь бы заслужить обещанные им жидкую похлебку и краюху черствого хлеба. Доблестная армия не будет повержена врагом на поле брани, если только орки не воспользуются ситуацией и не дадут генерального сражения. Голод и болезни, которые последуют за нехваткой продовольствия, будут страшнее и губительнее.
    Король и не думал обращаться за помощью к остальным союзникам Альянса. Как слабохарактерный и зависящий от других человек растеряется, окажись он в одиночестве перед лицом требующей решения задачи, так король Вариан, привыкший сражаться с любыми превратностями судьбы в одиночестве, не допускал даже мысли о том, что кто-то другой способен хоть чем-то помочь ему. Даже советом. Он не призвал ни одного королевского советника. Рассказать другим — уже означало признаться в своем поражении, горечь которого сводила Вариана с ума.
    Вначале Вариан готов был сесть на коня и помчаться во весь галоп, на другой конец Азерота, где на сожженных солнцем равнинах, среди бесплодной почвы и выветрившихся покатых гор бездействовала его славная армия. Он мечтал явиться с мечом наголо, разбудить солдат от затянувшегося бездействия и повести их прямиком в сердце Орды — Столицу орков Оргриммар. Под началом главнокомандующего армия Альянса не могла бы проиграть.
    Вариан с удивлением спросил себя, как мог он оставить армию без присмотра? Почему доверился лордам-командующим, которые ничего-то и решить не могли без королевского одобрения? Письма, письма, и гонцы, спешащие из одного конца света в другой. И как итог, застывшая в отправной точке армия. Как велел Вариан вторгнуться в Степи, так и не сдвинулись солдаты никуда оттуда, окопавшись, построив форты, обжившись на территории врага, пустив там корни.
    Андуин.
    Вот почему король оставался в безопасном Штормграде. Из-за единственного сына, которого не мог оставить одного и не мог взять с собой на передовую. Из-за сына, которого сам же чуть не убил вчера, за которым теперь будет присматривать архиепископ Бенедикт, и он найдет с ним гораздо больше общего, чем смог найти отец.
    Король оставался в Штормграде ради сына, которого не смог воспитать, которого не понимал и в итоге почти потерял.
    Лишь по прошествии нескольких часов Вариан осознал, что находится в зале для совещаний и не сводит глаз с огромного овального стола. Обведенные золотом очертания материков Азерота, витиеватые линии крупных рек и названия главных городов Альянса на его столешнице слабо мерцали в свете зажженных бесшумными слугами свечей.
    За этим столом с детальной картой Азерота Вариан принял решение ввести войска в Степи. За этим же столом проводил королевские Советы его отец Ллейн Ринн. В огромном дубовом столе, рассчитанном на пятнадцать посадочных мест, было что-то вечное, неизменное, символическое.
    Было.
    Пока безумная ящерица не разорвала, как горячий хлебный ломоть, земли Азерота.
    С холодной усмешкой король подмечал навсегда ушедшие под воду острова и целиком затопленные местности, неожиданно выросшие горы, увенчанные огненными шапками, и разрушенные до основания города, изменившиеся русла рек.
    Как бы не хотел Вариан во всем обвинить безумного Аспекта, Катаклизм не был причиной всех бед. Всю свою жизнь король мечтал отомстить оркам за искалеченную судьбу, использовал любую возможность, чтобы сломить Орду. Именно его милитаристская политика — снабжение армии лучшим оружием, укрепление городов, — измотала вместо орков королевскую казну. Получалось, что так же, как и Смертокрыл, он наречен хранить, но способен лишь разрушать.
    С шипением одна из свечей в трехглавом подсвечнике погасла, другая чадила, а фитиль готов был вот-вот утонуть в растопленном озерце воска. Тускло, еле различимо мерцала навсегда устаревшая карта Азерота. Как не могла быть символом давно утраченного королевства гравировка на этой столешнице, так не мог король продолжать держаться за своего сына. Пусть Андуин отказался от судьбы воина, сам Вариан был в большей степени гладиатор, чем король. Дипломатия, рутинная бумажная работа, присутствие на праздниках, как живая, но никому не нужная статуя, облаченная в шикарные бесполезные доспехи — вовсе не для этого он носил титул главнокомандующего войсками.
    Квадрат неба в окне бледнел, значит, неумолимо приближался рассвет, значит, еще один день потерял король. Один день из ста двадцати**, выделенных ему казной Штормграда.
    Едва уловимая мысль не давала Вариану покоя, она холодила его кожу, как вечерний бриз в штормградском порту, и оставалась такой же бесплотной как призрачные целители душ. Он почти смирился с ней, но не был готов произнести ее вслух.
    Навязчивые идеи, которые высмеиваются при ярком солнечном свете, после бессонной ночи в сумерках зарождающегося дня обретают небывалую ясность и сильнее кружат голову. Казалось, организм, наоборот, должен ощущать накопившуюся усталость, но с первыми лучами рассвета иногда сильнее бьется сердце, потому что все пути кажутся прямыми и доступными.
    На рассвете невообразимый шум перебудил всех обитателей Королевского Дворца, в первые секунды решивших, что сам Смертокрыл вернулся. Камергеры короля с опаской поглядывали на двери залы для совещаний, откуда доносился треск и хруст, будто кто-то прямо там рубил на дрова вековые стволы.
    Лишь Матиас Шоу, как отвечающий за безопасность Столицы, или принц Андуин, как ближайший к Трону, имели право раскрыть двери залы. Первым возбужденные слуги дождались Шоу, который примчался вместе с капитаном штормградского гарнизона и десятком солдат. Они постучали для верности три раза, но их вряд ли могли услышать.
    Солдаты взвели ружья. На кончиках пальцев магов вспыхнули огненные шарики.
    Подоспел принц Андуин, и часть солдат обступили принца, чтобы обезопасить его от того, что может скрываться за двойными дверьми.
    Капитан Джонатан отдал команду. В одно мгновение солдаты выбили обе створки дверей, влетели в комнату и обступили виновника столь раннего и шумного пробуждения.
    Голыми руками король Вариан разломал на округлые поленца массивный овальный стол на пятнадцать посадочных мест с выгравированной на столешнице картой Азерота. Ворвавшаяся делегация прервала его, когда он аккуратно складывал пирамидкой неровные дрова в мраморном, занимавшем полстены, камине.

    ________________
    * — в игре наплечники Вариана разные — один выкован в форме орла, другой — в виде львиной головы.
    ** — как и в первой части «Зин-Азшари», опираюсь на Календарь Азерота, когда-то найденный в библиотеке Близзард-рус, где в году 6 месяцев по 59–61 дней каждый.

Глава 5. Первый указ

    Уже дважды серебристая луна сменила облик, став такой же тонкой и загнутой, как ресницы Тиригосы, а Аригос все еще не выполнил поручения Фреймоса. Когда он сообщил, что Синяя стая решила выбрать в Лидеры его, наследника Малигоса, чтобы доказать всему миру, что прошлые обиды забыты, Аригос почувствовал, как его сердце в груди пропустило несколько ударов.
    — Что? — переспросил он Старейшину сапфировой стаи. — Почему меня?
    Фреймос снисходительно улыбнулся, а Аригос часто-часто заморгал, как самый обычный смертный. Терпеливый Старейшина сапфирового рода в облике высшего эльфа не сводил с молодого дракона немигающего взгляда. Пожалуй, это будет сложнее, чем ему казалось в самом начале.
    — Королева желает видеть именно тебя в роли Аспекта Магии. Это большая честь, Аригос. Ты не можешь отказаться.
    В жизни Аригоса существовала лишь одна королева — отвергнувшая его красавица Тиригоса, и он не сразу осознал, что Фреймос говорит об Алекстразе.
    — Но почему меня?
    Наследник Малигоса пытался вспомнить, где и в чем успел проявить себя, что так запомнился Королеве. После того, как в Киражскую войну, его геройство обернулось долгим пленом, единственного, чего хотел Аригос, быть как можно дальше от всего, что сопряжено с опасностью. Кипучая жизнедеятельность его отца, передавшаяся ему по наследству, охладела в долгие годы киражского заключения, а бездействие и покорность пленителям навсегда изменили его характер.
    Века минули прежде, чем Аригос только начал приходить в себя после плена, но к тому времени уже говорили о безумии Малигоса. Вместе с другими синими драконами, которые не поддерживали кровопролитные начинания Аспекта Магии, Аригос покинул Нексус не задолго до прибытия Алекстразы во главе красной стаи. Аригос не мог вспомнить виделся ли он с Королевой уже после гибели отца, эти дни прошли для него как в тумане. И даже, если Алекстраза встречалась с ним, то проявить и показать качества, достойные лидера, в эти дни он точно не мог.
    Аригос снова покачал головой, и Фреймос готов был разорвать его на части за очередное тихое: «Почему меня?».
    — Через три лунных облика, — собрав всю волю в кулак, увещевал его глава сапфирового рода, — ты предстанешь перед Старейшинами. Это формальная церемония, Аригос. Уже сейчас они согласны с твоей кандидатурой, но мы должны чтить традиции. Итак, перед тем, как одобрить твою кандидатуру, они спросят, что ты, как новый Лидер Синей стаи, желаешь больше всего?
    Еще минуту назад Аригос готов был провалиться сквозь землю от одной только мысли о Лидерстве, а теперь он уже и мыслить должен, как Лидер, проявлять заботу о собственной стае, думать о будущем, обо всех, кроме себя.
    — Аригос?
    — Да?
    — Чего ты желаешь, как Лидер стаи? — допытывался Фреймос. — Если ты не готов отвечать сейчас, то я настоятельно советую подумать. Если даже потом тебе ничего не придет на ум, то я, конечно, помогу тебе. Аригос, ты слышишь меня?
    И вот уже дважды с тех пор луна меняла облик. Аригос держался, как можно дальше от Нексуса и избегал не только Фреймоса, но и всех Старейшин. Как провинившийся ребенок, Аригос надеялся, что, если он не будет попадаться им на глаза, то они и вовсе забудут о нем. Надеялся, что вот-вот, на днях, они поймут, что не стоит передавать власть тому, кто весь остаток жизни стремился провести в тени.
    Никем незамеченный, он покидал Нексус на рассвете, слонялся по Борейской тундре, позволяя ледяным порывам нести его крепкое тело. Там, где чахлые, подмороженные кустарники оживали вблизи теплых гейзеров, молодой сапфировый дракон делал круг и летел к занесенным снегом берегам Великого Моря. Тенью он проносился над притихшими, полупустыми крепостями смертных, которые они строили, пытаясь обжить этот суровый край во время войны с Королем Мертвых. Теперь солдаты покинули Борейские холмы, где вечная мерзлота плотным кольцом окружала застывшие краски осени. Отвоеванные у гигантских пауков земли постепенно вновь покрывались плотным слоем паутины. Не те земли Азерота назвали Пустошью…
    И до этого не отличавшийся словоохотливостью, теперь в обществе других драконов Аригос и вовсе притих. Многим же со стороны казалось, что молодой сапфировый дракон времени даром не теряет, чем-то постоянно занят, куда-то летает, на месте не сидит. Наверное, он уже занимается делами Стаи?
    Молодой сапфировый дракон с трепетом ждал, когда завитушка луны вовсе исчезнет с небосвода, и времени на раздумья больше не останется. «Что я желаю, как Лидер стаи?», — твердил он сам себе, но ничего не отзывалось, кроме клубка холодного страха в необъятном драконьем желудке. Лишь завидев его фигуру в небе, улепетывали в спасительные норы суслики, неслись во всю прыть в укрытие молодые олени, а сам Аригос, расправив сапфировые крылья, не мог прийти в себя от безысходности и предопределенности. То-то суслики удивились бы, узнав, что во многом даже храбрее этого сапфирового гиганта…
    В драконьем облике Аригос дрейфовал на одной из льдин вдоль побережья Борейской тундры, наслаждаясь пустотой и тишиной. Густое соленое море лениво перекатывало невысокие волны, и они с тихим звоном разбивались о покрытые корочкой льда скалистые берега. Дымка тумана скрывала далекий берег и размывала очертания желтого круга в небе, растерявшего на Севере свое прямое предназначение согревать и дарить тепло. Косяк королевского морского дьявола следовал за дрейфующим айсбергом, и, как не ограненный хризолит, искрились фиолетовые спинки рыбешек.
    — АРИГОС!
    Фреймос, застывший в небе грозной сапфировой тучей, вернул Аригоса к той реальности, от которой он так старательно убегал все эти дни.
    В последний раз наследник Малигоса с тоской, будто бы прощаясь, оглядел маленький водоворотик, который сотворили носившиеся по кругу рыбешки, и поравнялся в бесцветном небе рядом с главой собственной стаи.
    Без единого слова Фреймос повернул обратно к Нексусу. Аригос давно не видел луны и не знал, настал ли тот самый день или еще нет.
    — Ты подумал? — раздался в сознании Аригоса голос Фреймоса.
    На самом деле молодой сапфировый дракон знал, чего он больше всего хотел на свете, но при этом ему необязательно было быть Лидером, да хоть самим Королем драконов. Но ему уже отказали и дали понять, что не нуждаются в нем. Ведь не мог Аригос попросить от лица Лидера у всех Старейшин стаи руку Тиригосы? Или мог?
    Летевший впереди Фреймос тихо закипал. Он был сам виноват, что выбрал телепатическое общение, и теперь знал каждую, даже самую нерешительную мысль Аригоса. Вот, значит, что его волнует. Вот, значит, на что он готов пойти ради Стаи. Какая самоотверженность!
    — Я слышу тебя, Аригос, — холодно отозвался Фреймос.
    Воспоминания о шелковых кудрях Тиригосы мгновенно прервались.
    — Я обещал дать тебе совет, если ты так и не определишься. Подумай вот о чем.
    Фреймос решил не спешить с советами о запрете астрологии и начал с самого простого.
    — Все наше немногочисленное потомство хранится в Драконьем Чертоге в лазурном святилище. Таков древний закон — потомства всех пяти стай почему-то должны храниться под боком у Королевы драконов. Но где мы, а где — она? Немногие родители соглашаются отправлять долгожданное и слабое потомство в столь опасное путешествие, особенно сейчас, когда каждая особь Синей стаи на счету. Но наше мнение идет в разрез с древним законом и желаниями Королевы, о чем мы долго и безуспешно с ней спорим. Когда Король Мертвых напал на Драконий Чертог и воскресил наших мертвых собратьев, что оставалось нам делать? Разве не смогли бы мы защитить их лучше стражей Чертога? Бедные наши собратья, бедная Синяя стая…
    Впечатлительный Аригос представил, каково это быть поднятым к жизни, когда от тебя остались одни только кости, когда не крылья, а волшебная чума Плети заставляет твое дырявое тело нестись сквозь облака. Что эти костяные драконы помнили о своей прошлой жизни? Знали ли они, к каким стаям принадлежали, если даже не имели чешуи?
    Крепость Синей стаи было видно издалека. Покрытый снежным настом, Нексус сверкал и переливался в такие редкие дни, когда небо расчищалось и выглядывало далекое солнце.
    Фреймос резко пикировал вниз, исчезнув в одном из пролетов крепости. Немного погодя, Аригос последовал за ним. Магия Нексуса окутала его безмятежностью, лишь только он оказался в границах крепости. Как далеко не улетали бы синие драконы, только в Нексусе, на пересечении всех магических линий Азерота, они чувствовали себя полноценными, чувствовали себя дома.
    Крылья Фреймоса мелькали под пролетами и дисками, Аригос неукоснительно следовал за ним, даже когда понял, куда именно они направляются. Фреймос поднимался все выше, изредка теряясь в переливах волшебного неба, но теперь Аригосу не нужно было подтверждений. Не чувствуя собственных крыльев, он летел прямо к диску Лидера, диску Хранителя Магии.
    Мрачное, после убийства Малигоса, небо над диском теперь переливалось всеми цветами радуги и даже ярче, чем раньше. Вокруг парили восемь дисков, на которых восседали Старейшины восьми родов Синей стаи. До Войны Древних в Синей стае была почти дюжина драконьих семейств, после — осталось всего несколько. Тысячелетия ушли у Малигоса и у выживших на то, чтобы хоть отчасти восстановить былую численность. Синие завидовали плодовитости Красной стаи и защищенности Зеленой, которая пропадала в безопасном Изумрудном Сне.
    На мелких дисках позади Старейшин молчаливыми зрителями застыли десятки представителей всех родов Синей стаи. И все они разом посмотрели на Аригоса, стоило ему только показаться.
    К такому Аригос не был готов. Фреймос, первым заметив растерянность в прозрачных глазах, оказался рядом даже быстрее, чем Аригос успел подумать об этом.
    — Это обязательно? — прошептал Аригос, перекинувшись в человеческий облик, чтобы никто из драконов не услышал их разговора.
    — Старейшины выбирают тебя в Лидеры, Аригос. Стая должна видеть, что это происходит не силой и не благодаря магии, а по доброй воле. Иными словами — да, это обязательно, — кивнул Фреймос.
    «Ну же, ну же!», — думал он. — «Ты же потомок Малигоса, от одного голоса которого дрожал каждый камешек в кладке Нексуса!».
    — Аригос, — вкрадчиво и доверительно сказал глава сапфирового рода, — выслушай меня. Все, что нужно, это выйти в середину круга и назвать свое имя, когда тебя спросят. Затем Старейшины спросят тебя, что ты желаешь сделать для Стаи, если станешь ее Лидером. Ты ведь понял уже, что нужно ответить?
    Аригос кивнул, смутно припоминая слова Фреймоса о «бедной Синей стае».
    — Хорошо. Я оставлю тебя и буду среди Старейшин. Не гляди по сторонам. Смотри только на меня. Представь, что здесь никого нет.
    Нужно было провести церемонию закрытой и плевать на вопиющее нарушение, думал Фреймос, пока летел к своему диску. «И откуда только взялись эти правила, если Аспектов никогда не выбирали?».
    Несколько раз глубоко вздохнув, Аригос зашагал к центру диска Лидера. Мрамор под его ногами переливался так же, как и небо над головой.
    Аригос не появлялся в зале Лидера с тех самых пор, когда вместе с собратьями сбежал из Нексуса, оставив Малигоса на расправу Королеве. И сейчас в какой-то момент Аригос решил, что, подняв глаза, вновь увидит массивную сапфировую фигуру отца, как заведенного летающего по кругу. А ведь уже тогда было заметно его безумие, даже в этом однообразном полете — так драконы не летают. Почему же не только Аригос, но и опытный Старейшина Залиарос предпочитал закрывать глаза на опасные решения Малигоса, на его состояние?
    Не поднимая глаз, Аригос остановился в центре, как и напутствовал Старейшина. Тишина обволокла Нексус, и казалось было слышно, как трещит мороз за его стенами.
    — Назови свое имя! — прогрохотал Кейерос, глава бирюзового рода, самый древний из всех драконов Синей стаи.
    При каждом удобном случае, лишь приметив нового слушателя, Кейерос пускался в воспоминания о своем участии в трагической для всей Синей стае войне Древних. Аригос знал эти рассказы наизусть и всегда предпочитал держаться, как можно дальше от Древнего Старейшины, но никогда раньше он и не подозревал у Кейероса голос такой силы.
    Аригос назвался. Но ничего не произошло.
    Спустя мгновение, Аригос густо покраснел и перекинулся в дракона. Конечно, голос в его смертном обличии был ничтожно слаб для огромного пространства Нексуса. Уже в драконьем облике Аригос вновь назвал свое имя. Кейерос кивнул, но что он говорил дальше, Аригос не слышал. Взгляды десятка собратьев буквально вдавили его в мрамор, не позволяя сдвинуться или даже вздохнуть. А Фреймос, в которого Аригос вцепился, как клещ, взглядом лишь на секунду не сдержался и закатил глаза. И этого было достаточно.
    Зачем он стоит здесь? Кому и что он хочет доказать? Благоговейно притихшее общество, преисполненные достоинством Старейшины — все, что окружало Аригоса, надоело ему так же внезапно, как и щекотливое положение, наступившее после объяснения с Тиригосой. Его настроение всегда очень быстро менялось — от эйфории к лени за доли секунды.
    Аригос отвел свои почти бесцветные глаза и уставился куда-то поверх крыльев Фреймоса. Как раз туда, где на маленьком бирюзовом круге, окруженная сестрами, стояла Тиригоса. Он жадно ловил до этого дня ее взгляд, искал в выражении ее лица ответы на мучавшие его вопросы и прекрасно знал, что никогда раньше она не смотрела на него так, как сейчас. Бирюза в глазах Тиригосы отливала восхищением.
    Поймав взгляд Аригоса, Тиригоса повела себя так, как поступают все женщины, знающие о том, что на них смотрят. Сделала вид, что не заметила этого. Без особой надобности она повернулась к сестре, ослепительно ей улыбнулась и будто бы случайно раскрыла изящные, отливающие бирюзой, крылья. Вечером она будет повторять: «Вы видели? Видели, как он на меня смотрел? Бедный Аригос, никак не может меня забыть». Ее восхищение предназначалось в первую очередь себе, сумевшей покорить сердце будущего Лидера Синей стаи.
    Но Аригос этого не знал. Его любовь к Тиригосе была беззаветна, безгранична. Ради блеска ее глаз он готов был смириться с этим проклятым лидерством, он готов и сможет его выдержать. Какой пост занимает Калесгос? Всего лишь посол Синей стаи при дворе Королевы. А он будет Лидером всей Стаи.
    — Аригос! — громыхнул, как связка взорвавшихся фейерверков, в его сознании голос Фреймоса.
    Аригос секунду смотрел на него, будто удивленный, что церемония еще продолжается.
    — Что желаешь ты, Аригос, потомок Малигоса из сапфирового рода, осуществить, когда вступишь в права Лидера? — повторил свой вопрос Кейерос. — Ответь всей стае мысленно, как только Лидер может, ибо только общаясь без голоса, драконы способны говорить одну лишь правду.
    Видимо, по этой причине драконы не так часто прибегали к бессловесному разговору, усмехнулся Аригос. Он не знал, сможет ли он говорить разом в сознании всех собравшихся, но теперь еще одна преграда его не пугала. Молодой сапфировый дракон мужественно обвел всех собратьев взглядом и чуть дольше задержался на красавице из бирюзового рода.
    Это его и подвело. Биение его холодного сердца участилось, будто предстояло ему говорить с одной лишь Тиригосой, а мысли спутались. И перед тем, как настроиться на разговор, он отчаянно пытался вспомнить, что же ему втолковывал Фреймос, что же еще секунду назад он прекрасно помнил.
    — Стая! — чуть сильнее, чем следовало, рявкнул Аригос, не знающий еще, что криком при телепатическом общении ничего не добьешься.
    Драконы вздрогнули.
    — Бедная Синяя стая, — вспомнил последние слова Старейшины Аригос. — Бедные наши собратья!
    Фреймос с облегчением вздохнул. Остальные Старейшины прислушались с интересом. Старейшины Дейегос и Ксенегоса невольно переглянулись, надеясь, что Аригос не запретит их увлечение астрологией своим первым же указом.
    Аригос тем временем продолжал:
    — Все наше немногочисленное потомство хранится в Драконьем Чертоге в лазурном святилище. Как и наши покойные собратья! Но таков древний закон — живые и покойные собратья всех пяти стай почему-то должны храниться под боком у Королевы драконов. Но где мы, а где — она?
    Что-то шло не так. Старейшина Фреймос нахмурился.
    — Когда Король Мертвых напал на Драконий Чертог и воскресил наших мертвых собратьев, что должны были мы делать? Возможно, мы могли лучше защитить их! — продолжал опьяненный вниманием Аригос. — Но бедные наши собратья даже после смерти вынуждены были служить Плети. Разве мы можем допустить повторение этому?
    Почти все в зале с удивлением переглянулись. Разве не было покончено с Королем Мертвых еще два года назад и неужели им стоит опасаться сейчас, когда мир разрывает на куски безумный Хранитель Земли, именно Плети?
    — Я призываю Стаю, как Лидер, закрыть двери лазурного святилища от любого, кто не состоит в ней, чтобы обезопасить наших мертвых. Домом Синих драконов был и остается Нексус, и наши собратья должны оставаться рядом с нами! Даже после смерти!
    Сбитый с толку Аригос говорил все, что только мог вспомнить из речи Фреймоса. А судьба мертвых драконов взволновала его больше, чем судьба живых яиц.
    Тяжелый вздох Фреймоса потонул в криках и шелесте драконьих крыльев. Не такая уж это и простая доля — быть советником ведомого Лидера.

Глава 6. Навязчивый цвет

    Каждую ночь Лорна Кроули видела один и тот же сон. По ярко-зеленым холмам, сплошь залитым изумрудным отблеском, протягивая к ней руки, шел принц Лиам Седогрив. На бесцветном небе горело малахитовое солнце и висели, словно прибитые гвоздями, ровно очерченные облака цвета тины. Вся природа, окружавшая Лиама, приобрела единый цвет, как это бывает золотой осенью, но вместо янтарных, бурых красок выбор пал на буйство зеленой гаммы.
    Зеленый цвет бередил душу Лорны. Ничто не пугало ее в этом сне — ни ледяные руки Лиама, которые словно тянули ее куда-то, ни те беззвучные слова, что он шептал ей одними губами. Холодная оторопь охватывала Лорну, как только стоило ей увидеть ярко-зеленые луга, лишенные полу оттенков и теней, будто сплошь вымазанные кистью, как выкрашенный забор. Зеленый цвет преследовал ее, снился каждую ночь, но объяснения этому не находилось.
    Когда Лорна рассказала сон Лиаму, принц оглядел унылый серый пейзаж с накрапывающей моросью и сказал, что ничего удивительного в ее сне нет.
    — Из-за этих налитых свинцом туч, мне самому скоро будет казаться, что солнце — лишь игра моего воображения.
    Капеллан, услышав ее жалобы, посмотрел на Лорну поверх очков и спросил:
    — А рыбы вам, молодая леди, не снились?
    — А причем здесь? — только и успела спросить Лорна до того, как залилась краской.
    Больше она ни к кому не обращалась, зная, что не получит от других объяснений.
    Верный своему слову, что теперь необходимо заботиться о безопасности, а не репутации принц Лиам поселил Лорну Кроули в своей походной палатке, и она, в общем-то, не очень этому сопротивлялась. Но от слухов и подколок теперь некуда было деваться. Если бы лорд Кроули был жив, он бы никогда не допустил такого, но теперь предоставленная сама себе Лорна сама решала, где жить и с кем. А в королевстве, где каждый второй оборотень, Лиам Седогрив был далеко не худшим вариантом.
    Склизкие дороги расползались под лошадиными копытами гильнеаской армии, промокшей до нитки. Бесцветными тряпками висели штандарты знаменосцев, тяжело давили на плечи меховые плащи, сковывая каждое движение. Медленно, но верно ржавели доспехи, давно нечищеные сухим песком. Где ж ему взяться, если даже защищаемый всеми силами порох и тот отсырел?
    Раньше путь до Грозового перевала занимал от силы несколько дней, теперь же двое суток ушло лишь на то, чтобы после Катаклизма топографы и разведчики вновь проложили эту самую дорогу. До разрушительных землетрясений Лорне казалось, что хуже быть уже не может. Видимо, ходячие трупы Темной Госпожи считали иначе.
    Когда Лорне было десять, отправляя ее в лес, лорд Кроули напутствовал: «Только не переедай земляники, очень прошу». В восемнадцать — отец подарил ей двух мастиффов для охраны и ружье. Видимо, уже тогда он чувствовал, что грозные мастиффы могли разве что зализать кого-то до смерти, хотя, рычали вполне правдоподобно. Теперь ей двадцать два и что она скажет своим детям, если они у нее будут? «Возьмите с собой ружье и собак от оборотней, серебряных пуль, если встретите зомби, а заметите дракона — бегите, ничего не поможет». Меньше всего ее детям придется опасаться переедания земляникой…
    Принц Лиам упрямо держался молодцом, не давая солдатам скатиться в уныние. На рыжем с белыми яблоками мерине Лиам носился вдоль медленно передвигавшейся колонны — скрипучих обозов с пушками, месивших грязь солдат пехоты, фыркавших лошадей, которым сильнее мух досаждал дождь. Лиам был везде, Лиам шутил, подбадривал, для каждого находил нужное слово. Для каждого. Уж Лорна это видела.
    Для привала, если не удавалось найти сухое местечко (а откуда ему взяться?…), то выбирать особо не приходилось. Размякшие гильнеаские поля, податливые как подтаявшее масло, с жадностью трясины засасывали по самое колено каждого, кто осмеливался вступить в это болото. Когда в ночи разводили огни, Лорне хотелось сделать шаг и вступить в самое пламя, дать его жару окружить себя, чтобы раз и навсегда высохнуть. И может, это растопит ту ледышку, что занозой засела в ее сердце.
    Не совсем патриотично признаваться в подобном, но в какой-то момент Лорна даже была счастлива, когда Столицу сдали нежити. Бегство, опасность, погоня — все это горячило ее кровь, кружило голову, а постоянная близость Лиама, которая пришла на смену таинственным свиданиям, просто сводила с ума. С каждым днем происходящее, подернутое розовой пеленой, казалось сюжетом приключенческого, завораживающего романа. Лорна Кроули с жадностью листала странички, проживая каждый день, как главная героиня этого сюжета, желая лишь одного — дойти до сказочной строки финала: «И жили они долго и счастливо».
    Но в какой-то момент остросюжетность стала надоедать, а конца и края этому бегству из одного города в другой не предвиделось. Обездоленные беженцы длинным шлейфом тянулись следом. Полная неопределенность, куда двигаться дальше, если старые карты не подходили, а новые пропадавшие без вести картографы никак не могли составить. Каждодневные попытки связаться со второй королевской армией (которая, фактически, была первой) под предводительством короля Седогрива и каждодневные провалы. Разделиться-то разделились при сдаче Столицы, но в назначенное время и место для объединения одни опоздали, а другие и вовсе не явились, и так и месили грязь в погоне друг за другом.
    А тут еще Лорна со своими навязчивыми снами.
    Она, конечно, понимала, что после тяжелого дня, Лиаму хочется покоя и сна в первую очередь, но ничего с собой поделать не могла. А принцу из собственной королевской палатки деваться было некуда. И каждый вечер Лорна допытывалась, видел ли Лиам что-то зеленое?
    — Остатки хлеба покрылись плесенью, — в первые разы вполне терпеливо отвечал принц. — Подходит?
    Или:
    — Сегодня дети подхватили какую-то заразу, их всех рвало.
    Пока однажды не ответил:
    — Сегодня конюшему показалось, что он видел дракона в небе.
    — И причем здесь зеленый цвет?
    Принц круто развернулся от пылающего огня, возле которого дымились сохнущие плащи.
    — Вот именно, Лорна, причем здесь зеленый? Хватит уже. Гильнеас прогнил насквозь из-за дождя и сырости, из-за заразы, которую распространяет нежить. Прогнил и вот-вот рухнет, Лорна. А я не знаю, куда бежать. Мы только ходим по кругу и здесь нет спасения ни для кого. А ты волнуешься только за меня, как будто и нет тех трех сотен беженцев!
    Сколько Лорна не пыталась, все равно не могла заставить себя расчувствоваться. А ведь среди бежавших гильнеасцев были совсем крошки — худые, бледные, постоянно чихавшие.
    — Конечно, Лиам, там дети, — ответила как-то раз Лорна, — но это ведь не мои дети.
    Именно ответ принца и зародил ту обжигающе холодную льдинку в сердце Лорны Кроули.
    — Не глупи, Лорна. Разве можно в такие времена вообще думать о детях?
    Вообще-то продолжение рода не являлось для Лорны идеей фикс, она итак наслаждалась каждым проведенным с Лиамом мгновением и кто-то третий ей пока не требовался. Но безапелляционный ответ Лиама заставил ее задуматься, а после, как и полагается в таких вопросах, занять совершенно противоположную точку зрения.
    К северу от Столицы среди сочных пастбищ и округлых сонных овец, среди сладких, как поцелуй, тыквенных полей стоял ничем не примечательный провинциальный городок. Овец тогда во всем Гильнеасе было больше, чем перьев в королевских подушках, а излишки урожая уже не знали, где хранить. Когда-то эти несколько десятков домов значились на картах Гильнеаса совсем под другим именем — Солнечный, подумать только.
    Ничего не осталось. Овец прирезали по королевскому приказу, когда лесные воргены стали нападать на селения, и пастбища поросли сорняками. Природный Катаклизм одним махом уничтожил все защитные ограждения Гильнеаса — великую Стену и защитные барьерные рифы вдоль берега королевства; Отрекшиеся заразили плодородные северо-западные поля чумой; воргены завершали начатое нежитью — добивали тех, кто оставался в осажденной Столице. А на новых картах Гильнеаса появился — Паучий городок.
    Из-за землетрясений полчища пауков, размером с упитанных мастиффов, вырвались из подземных пещер и заполонили леса и сам городок. Их было так много, что жителям городка ничего не оставалось, как начать питаться ими. Крупный скот перебили еще по приказу короля Седогрива, чтобы лишний раз не привлекать волков, а всю птицу съели еще до того, как рухнула Стена. Пища Паучьего городка, так или иначе, состояла из пауков, просто потому, что кроме них в пустых и сырых лесах росли разве что коренья, которым брезговали даже сами пауки, но зато они отлично сочетались. Самым частым блюдом на столах Паучьего городка было жаркое из паучьего мясо и пюре бурого цвета из лесных кореньев.
    Когда они остановились на холме, и три десятка серых домиков предстали перед ними, как на ладони, Лиам сказал:
    — Пока мы здесь, тебе нельзя ночевать в моей палатке.
    Серый конь Лорны недовольно всхрапнул. Может быть, почувствовал воргенов, хотя мастиффы молча крутились недалеко.
    Лиам тщательно, будто ему предстояло воевать с Паучьим городком, вглядывался в каждую крытую серой черепицей крышу, выступающую из молочных клубов тумана.
    — Приму твое молчание, как согласие, — продолжил принц, не давая ей ответить. — Жители Паучьего городка очень консервативны в подобных вопросах. Понимаешь?
    Лорна оглянулась на макушки палаточного лагеря, видневшихся из-за облезших ветвей деревьев. Во время долгих переходов она мечтала оказаться под надежной, не протекающей крышей, а теперь готова была и дальше терпеть лишения походной жизни.
    — Я могу не въезжать в город, — предложила она.
    Лиам подвел коня так близко, что их бока соприкоснулись.
    — Лорна, — заглядывая прямо ей в глаза, спросил принц, — какой из меня король, если даже жена не слушается меня?
    Лорна стиснула поводья.
    — Я тебе не жена, — отозвалась будущая королева разрушенного королевства.
    — Вот теперь ты понимаешь. По твоему лицу вижу, что понимаешь. Это наши подданные, Лорна, и уже теперь ты должна думать, какое впечатление производишь на них.
    — Как же солдаты? Беженцы? Они за подданных не считаются?
    — Для них ты терпишь те же лишения, что и они, и вдвойне заслуживаешь уважения. Но для Паучьего городка важен твой статус и положение в обществе. А ты дочь лорда, и не можешь ночевать в палатке, когда под боком тридцать домов на любой вкус.
    — А где будет ночевать его высочество принц Седогрив?
    — Принц на несколько дней отправится в Чернолесье, — в тон ей ответил Лиам. — Здесь как раз недалеко. И ни слова о снах, Лорна!
    Глаза девушки превратились в две узкие черточки.
    — Я не скажу ни слова о своих снах, Лиам, — процедила она. — Но Чернолесье это то место, от которого мы держались как можно дальше все эти недели, а теперь, стало быть, что-то изменилось?
    Лиам кивнул.
    — Изменилось. Но я не могу рассказать тебе об этом. Пока никак, уж извини.
    Принц даже развел руками, показывая всю свою беспомощность в данном вопросе.
    — Я еду с тобой, — решила леди Кроули.
    — Нет. Кто угодно, только не ты.
    — Почему — это тоже секрет?
    — Нет, я могу сказать. Мне запретили брать тебя с собой.
    — Лиам, с тобой все в порядке? Я понимаю, угнетающая ситуация способствует развитию психологических отклонений, к тому же столько всего взвалили тебе на плечи…
    — Как только вернусь, я все расскажу тебе. Наверное, — неуверенно подытожил он. — Это не от меня зависит, Лорна. Мне самому не нравится эта скрытность, но до поры до времени необходимо ей следовать.
    — А я пока останусь в консервативном Паучьем городке.
    — Именно.
    — И когда ты отправляешься?
    — Сегодня же. Лорд Годфри встретит нас в городе. Думаю, он уже подыскал тебе достойное жилище.
    Лиам развернул коня и пустил рысцой к лагерю. Еще некоторое время Лорна буравила взглядом серые крыши будто бы игрушечных домиков, затем, кликнув мастиффов, поскакала следом.
    Уже на спусках к городу их настигли пауки. Их круглые бархатные брюшки, словно подвешенные, болтались в окружении восьми тонких ножек, и вынуждали мастиффов Лорны в ужасе отбегать куда подальше и оттуда угрожающе рычать. Безобидным паукам, некоторые из которых достигали размеров молодых телят, собаки не доставляли никаких неудобств, как и лошади, как и скопление шарахающихся от них беженцев. Не отвлекаясь, пауки безмятежно оплетали стволы деревьев в близлежащем к городу лесу плотной белой, похожей на простыни, паутиной.
    — Шикарное место, — вздохнула Лорна.
    Лиам отдал приказ остановить беженцев, а армии разложить привал на подступах к городу.
    — В лесу? — дрогнув, спросил майор, который в последнем бою голыми руками оторвал нежити ее костлявый череп.
    А Лорна вместе с принцем и небольшим отрядом вступили в Паучий городок.
    Половина города лежала в руинах, как и почти все королевство Гильнеас. Однако, по разрушенной мостовой, обходя неспешных и задумчивых пауков, спешили по своим делам жители этого странного города. Мужчины в камзолах и котелках, дамы с зонтиками и маленькими шляпками, приколотыми набок к замысловатым прическам. Пауки и жители отлично уживались. На остовах разрушенных или сожженных домов плели свои белые простыни бархатные лапки, а напротив бойко торговал отрубными хлебцами булочник.
    И из каждого дома, каждого распахнутого окна доносился один и тот же запах. У изголодавшихся людей от таких ароматов заурчало в желудках.
    Очередной перекресток смело преградил молодой солдат, не пропуская даже конных. Лиам спрыгнул с коня и направился к нему.
    — Приказ лорда Годфри! Немедленно очистить улицу! — вопил солдатик.
    Ни с чем, Лиам вернулся обратно.
    — Похоже, не мы едем к Годфри, а он — едет к нам, — пожал плечами принц.
    По освобожденной улице, чеканя шаг, промаршировал взвод солдат. За ними, медленно, звеня цепями кандалов, потянулись пленные. При виде заросших и бородатых мужчин в лохмотьях, мастиффы оскалили клыки, тихо заурчав. Воргены. Лорна как раз вовремя соскочила с лошади и схватила псов за ошейники.
    Следом за оборотнями тянулся отряд безобразных зеленокожих орков, низкорослых гномов, непропорциональных троллей. Мастиффы зашлись в хриплом лае.
    Третью войну людей и орков Гильнеас отгородился от всего мира Стеной, и Лорна никогда прежде не видел орков (а троллей и подавно) вблизи. Мокрая одежда облепила их крепкие, поджарые тела, и казалось неправдоподобным, что кандалы могут служить для них серьезной преградой. Под дождем орки и тролли, совсем как кони, фыркали, обнажая клыки. Несколько гномов семенили позади, подгоняемые конвоем, и один из них под одобрительный хохот жителей городка, сбившихся на тротуарах, чаще других спотыкался и проваливался по пояс в размытые дождем колеи. Нежити среди них не было — гильнеасцы предпочитали убивать их на месте.
    Крепко сдерживая псов, Лорна с замиранием сердца провожала взглядом широкие спины орков, пока они не скрылись за поворотом.
    На поджаром сером скакуне, лучших гильнеаских пород, со шпагой наперевес замыкал шествие лорд Винсент Годфри. Очки в круглой оправе скрывали холодный взгляд стальных глаз, а черный котелок — намечавшуюся проплешину на затылке. Аккуратно подстриженная серебристая борода покоилась на черном бархатном камзоле, казавшимся поистине щегольским среди руин Солнечного городка, месяцами не видевшего чистого неба, пауков и отряда орков и троллей.
    Заметив Лиама, Годфри вывел коня из общего строя и, не спешившись, поравнялся со свитой принца.
    — Принц Лиам, — улыбнулся он вместо почтительного приветствия, — вы, наконец, достигли наших славных мест.
    — Мы шли на запах, лорд Годфри, — улыбнулся Лиам.
    После совместной обороны удела Фармстед лорд Годфи считался «боевым крестным» Лиама, а принц в свою очередь пресек на корню всякое неравенство между ними. Король Седогрив не одобрял подобного панибратства, но ограничился кратким осуждением. Лорна так же не разделяла восхищение Лиама этим типом. Именно из-за доноса Годфри король Седогрив заключил ее отца в темницу, разве могла она простить и забыть подобное?
    — О да, здешняя природа необычайно щедро накрывает столы, — продолжал Винсент Годфри. — Всему Гильнеасу стоит брать с нас пример, а никчемных коров отдать на растерзание воргенов. Право, после трехчасового тушения паучье мясо даже кажется вкусным! Леди Кроули, приветствую вас.
    Лорна ответила небрежным кивком.
    Солдаты сняли оцепление улицы, и из окон дома напротив, словно дожидавшиеся этого, как законопослушные граждане, вывалились прямо на тротуар в десяти шагах от опешивших псов три молоденьких паучка. Мастиффы дернулись с места, но Лорна сумела удержать их.
    — Зачем вам пленные орки, Годфри? — спросила его Лорна, успокаивая псов.
    Лиам догадался не сразу.
    — Будь проклят этот цвет, Лорна, — пробормотал принц.
    — Вам интересно, леди кровожадная, почему мы не поступили с солдатами Орды так же, как с нежитью? — блеснул очками лорд Годфри. — Причина банальна. Рук на всех не хватает. Особенно достойных рук.
    Годфри наклонился в седле и, поймав руку Лорны, едва коснулся губами ее тонких пальчиков.
    — Не желаете, леди Кроули, помочь нам? И собачки будут при деле.
    — Годфри, это чересчур даже для ее пыла, — сказал Лиам.
    — Что вы, что вы. Я не предлагаю леди убивать пленных. Нужно всего лишь допросить двух из них. Они совершенно безопасны, мой принц, и очень любопытны. Но опять же где взять свободные руки? Столько дел, столько забот!
    — Кто эти пленные? — резко спросила Лорна.
    — Один небольшой гном. И орк. Несколько больше гнома, конечно.
    — Лорна, я не считаю, что это подходящее для тебя занятие…
    — Нет, Лиам, — отрезала Лорна. — У орков зеленая кожа!
    — У орков да, — прервал перепалку влюбленных Годфри. — А вот гном у нас совершенно обычный. Но если леди желает, можем, и перекрасить, конечно…

Глава 7. Нехорошие предчувствия Королевы драконов

    Семь уровней Храма Драконьего Покоя возвышались над ледяной равниной Погоста, где под снежным саваном покоились скелеты древних ящеров. Острыми скалами вырастали из сугробов реберные кости, отбрасывая в редкие солнечные дни длинные узкие тени. В кристально-чистом небе над драконьим кладбищем парили грифы-стервятники.
    Под скованной льдами землей Нордскола располагались два нижних уровня Храма — пять усыпальниц по числу драконьих стай и пять же инкубаторов для хранения драконьих яиц. Лишь рубиновые, бронзовые и изумрудные хранилища — всего трех стай из пяти — оберегали драконьи потомства; сначала опустело ониксовое хранилище, а затем — лазурное. Разногласия внутри Синей стаи до сих пор не позволяли им заняться пополнением своего хранилища.
    После нападения Короля-Лича, желавшего поднять для служения мертвых драконов, почетный караул в криптах сменили на вооруженную охрану, а магические заклинания умножили. Королева Драконов надеялась, что времена, когда кладбища охраняли лучше, чем живых, закончились одновременно со свержением короля с его Ледяного Трона.
    Хранительница Жизни — в облике высшей эльфийки — спустилась в усыпальницу рубиновой стаи. Заметив ее, железные пиалы вспыхнули волшебным огнем и поднялись в воздух. Каменные трехметровые драконы с расправленными веером крыльями, готовые в любую секунду сорваться с мраморного надгробья, окружали Алекстразу. То рядом с ней, то где-то вдали из каменных пастей с шипением вырывались языки пламени, создавая в крипте неповторимую игру света и тьмы. Огненные рубины в драконьих глазницах, казалось, следили за каждым шагом Королевы. Не останавливаясь, она продолжала свой путь под сопровождением трех железных пиал.
    Ближе к древнейшей части крипты изваяния темнели, тонкие узоры и детали на надгробиях стирались самим Временем. Резная чешуя трескалась и осыпалась пылью.
    Бескрайняя черная стена выросла перед Алекстразой словно из ниоткуда, простираясь в обе стороны и теряясь в вышине рубиновой усыпальницы. Огненные всполохи на краткие мгновения освещали неровную, покрытую мхом и солевыми разводами поверхность. Королева плотнее укуталась в темно-красный плащ перед тем, как опуститься перед земляной преградой на колени. Заметив ее остановку, пиалы легли наземь рядом.
    Ладонь Алекстразы коснулась шероховатой и безумно холодной границы рубиновой усыпальницы.
    Сегодня был день, когда тысячелетия назад Титаны Эонар, Норганнон, Аман-Тул и Каз'горот наделили пять молодых драконов силами Аспектов. Непроходимые леса окружали Драконий Чертог, нареченный Аман-Тулом Домом пяти стай, цветущие растения вились вокруг его многочисленных башенок и балконов. Много позже Раскол разделил Калимдор на три материка, и когда-то цветущий край превратился в крайний север, царство снегов и метели.
    Надгробия рубиновых собратьев окружали Алекстразу, но душою она находилась в усыпальнице лазурных драконов. Именно там, за ледяной стеной, которой она касалась, в аметистовой гробнице были погребены останки Аспекта Магии.
    Тысячелетия прошли с того дня, но она до сих пор помнила, как Малигос подбадривал ее, робеющую перед Великими Титанами; как вместе они летали вокруг Драконьего Чертога, и Малигос кричал, что его башня Нексус все равно лучше. И так же хорошо помнила его последние слова: «Вы отбираете у меня магию! Значит, я отберу вашу жизнь!». В день его гибели она любила Малигоса так же сильно, как и в тот день, когда они вместе летали вокруг Драконьего Чертога.
    После предательства Нелтариона, портал, ведущий в усыпальницу черной стаи, навеки опечатали. А теперь после гибели Малигоса в лазурную усыпальницу не допускали тех, кто не имел родства с синей стаей. Даже Королеву. Особенно Королеву.
    Одна из железных пиал поднялась в воздух и ретировалась, оставив Алекстразу в окружении двух других. Третья пиала могла освещать путь только ее любимому супругу. Никто иной не посмел бы тревожить ее.
    Кореалстраз остановился неподалеку. Консорт Королевы чувствовал, что вместо нескольких шагов их отделяли века воспоминаний. Он знал, как важен этот день для супруги, но насущные дела также не терпели отлагательств. Через некоторое мгновение Алекстраза поднялась с колен.
    — Пора? — только и спросила она.
    — Да.
    Алекстраза кивнула. Пиалы проводили супругов до рубинового портала, и как только усыпальница опустела, волшебный огонь потух.
    — Синяя стая так и не раскрыла причину своего визита? — спросила Королева по пути в Круглый зал приемов.
    Кореалстраз покачал головой.
    — Я говорил с Калесгосом. По его словам, если Старейшины прибудут с амулетами-хранителями, значит, официально Лидера еще не избрали. Их амулеты — это уникальные артефакты, хранящие магические способности каждого из восьми семейств Синей стаи.
    — И кто из Синих способен стать новым Хранителем Магии?
    — В том-то и дело, что таких нет. Передача амулетов невероятно сложная и опасная церемония. Калесгос считает, что Старейшины, вероятно, отказались от выборов Лидера. Скорее они будут просить разрешения управлять стаей Советом Старейшин.
    — Не думаю, — покачала головой Алекстраза. — За это время, что Стая провела без Лидера, они могли бы сами организовать Совет и управлять через него, не прибегая к моей помощи. Молю Титанов, чтобы они до сих пор сохранили амулеты-хранители.
    — Кого же они могли выбрать? — удивился Кореалстраз.
    У самых дверей Круглого зала Алекстраза остановилась.
    — Но ведь кто-то же приказал закрыть лазурную усыпальницу, — с этими словами она рывком распахнула двери.
    Круглый зал для приемов располагался на втором, самом просторном из семи этажей Драконьего Чертога, сужающегося к верхним уровням. На последнем этаже на обдуваемой всеми ветрами круглой площадке лишь десять колон застыли в своем вечном хороводе. Во времена Титанов цепкие лианы обвивали каждую из сотен колон Храма, а сейчас между ними росли ледяные сосульки.
    На восточной стене Круглого зала изгибалась широкая арка, открывавшая вид на заснеженную террасу. Два стражника-драконида в доспехах поверх огненной чешуи несли караул возле арки, а четверо — располагались у возвышения Королевского Трона. Эти двухметровые прямоходящие ящерицы не имели крыльев, практически не разговаривали, но виртуозно управлялись передними лапами с оружием. По древним легендам, в драконидов после смерти превращались те существа, которые при жизни невероятно преданно служили драконам. И в самом деле, не было стражи надежней и сильней.
    Синяя стая еще кружила в бледном небе Нордскола, когда Алекстраза вошла в Круглый зал. Два десятка многоярусных золотых подсвечников парили под его сводами. Волшебные свечи никогда не превращались в огарки и не чадили, но из-за вездесущих северных сквозняков иногда все же тухли.
    Посол лазурной стаи Калесгос избрал сложный внешний облик — полуэльфа-получеловека, унаследовав тонкость черт высших эльфов и крепкое, коренастое тело человека. Его плечи покрывал алый плащ, знак служения Королеве драконов, но на камзоле блестел голубой лазурит — его родовой знак.
    Медленно и церемониально, соблюдая старшинство, Синяя стая стала приземляться на террасу Чертога.
    К удивлению Алекстразы первым в Круглый зал вошел потомок Аспекта Магии в облике высшего эльфа. Аригоса сопровождали два стражника-драконида. Их воинственный вид с пиками и посохами, усиленными заклинаниями, явственно говорил: «Никто не тронет еще одного из нашей стаи». Алекстраза заметила, как нахмурился Калесгос, сама она отлично сохраняла самообладание.
    — Да хранят Титаны Королеву, — сказал Аригос, коснувшись правой рукой сердца и склонив голову.
    — Добро пожаловать в Драконий Погост, Аригос, — ответила Алекстраза. — Да подарят Титаны мудрость Синей стае.
    Старейшины по очереди заходили в Круглый зал, кланяясь Королеве. На груди каждого блестел драгоценный камень в золотой оправе, говоривший о принадлежности к тому или иному роду Синей стаи. «Амулеты-хранители», — с облегчением подумала Алекстраза.
    Крылья и чешуя у драконов разных семейств отличались всевозможными оттенками синего цвета — темно-синие, как грозовое небо, индиговые, лиловые и ярко-синие васильковые, сапфировые, лазурные, аквамариновые и бледно-синие, прозрачные как воздух. Все они обладали определенными магическими способностями и объединялись лишь под началом Аспекта Магии.
    Длинные бирюзовые плащи, подбитые белым мехом, и наличие синего цвета в одежде, как и кулоны на шеях, говорили об их высоком положении в Синей стаи. А вот Аригос, видимо, желая показать свое положение потомка Малигоса, явно перестарался в выборе одежды — помимо бирюзового плаща, он выбрал и камзол такого же цвета.
    Королева драконов с сожалением вспомнила, что при взгляде в темные, как штормовое море, глаза Малигоса, сразу становилось понятно, к какой Стае он принадлежал. Аригос же унаследовал глаза матери — бледные и невыразительные, как и сугробы Нордскола.
    Никогда ранее, ни одна из драконьих стай не избирала нового лидера, и Алекстразе хотелось верить, что подобное не скоро повториться. Титаны наградили Аспектов-Хранителей — Изеру, Ноздорму и ее саму — бессмертием. Только Аспект мог лишить другого Аспекта жизни — и по этой причине именно Алекстразе пришлось нанести решающий удар Малигосу.
    Право на лидерство передавалось по Старшинству. Так у древнего, как Азерот, Кейероса были самые высокие шансы, но до Алекстразы доходили слухи, что лидерство долгое время оспаривал Вестейегос, глава драконов-буревестников. Магия синих драконов не терпела физического вмешательства, и в сражении они держались от противника как можно дальше. Как самые крупные и сильные в стае, именно буревестники сдерживали мощь противника, применяя мгновенную магию, пока другие плели длинные сети заклинаний. Но темно-синему гиганту Вестейегосу не была доступна высшая магия, какой уж из него выйдет новый Аспект-Хранитель.
    Некоторые из Старейшин, как, например, Залиарос, поддерживали Малигоса до последних дней его жизни. А вот глава аквамаринового рода Торреаргос был в числе тех, кто первым обратился к Королеве драконов за помощью, и без наигранного почтения он сообщил, как рад этой встрече. А вот и древний Кейерос, его длинные волосы серебристыми волнами лежали на сгорбленных плечах и был он не многословен.
    Дамы Драконьего союза вспыхнули, как майские розы, при виде самого известного ловеласа всех пяти стай — Дейегоса, главы прозрачных, как воздух, драконов. С неповторимым изяществом, в облике эльфа-блондина Дейегос поклонился Королеве и выразил обольстительно-бархатным голосом свое почтение. Стоявший по правую сторону от Трона Кореалстраз тихо кашлянул, и Алекстраза не смогла сдержать улыбки. После стольких лет супруг все еще способен ревновать ее!
    Старейшина Бис, присутствовавший в облике гнома с небольшой проплешиной, славился самым многочисленным потомством и чаще всего наведывался в лазурное хранилище проверять лиловые кладки мелких, по драконьим меркам, яиц. А у васильковых драконов рождались одни девочки и только раз в несколько лет мальчики, отчего Ксенегоса была единственной женщиной среди Старейшин. Даже до Королевы дошли слухи, что Ксенегоса от скуки стала изучать новую науку — астрологию. Сплетницы Драконьего Чертога считали, что чаще всего по расположению звезд звездочеты Ксенегосы учатся предсказывать имя суженного — единственное, что вызывало в ее женской стае такой животрепещущий интерес.
    Темнокожий Вестейегос, собранный и сдержанный воин до мозга костей, одним из последних прошел в Круглый зал. Для любого кандидата, несомненно, было бы большой удачей заполучить его на свою сторону.
    Один за другим Старейшины медленно занимали свои места по правую или левую руку от Аригоса. Его охрана, его гордый вид и облачение — все говорило об одном, но очевидное по-прежнему оставалось неназванным. Алекстраза гадала — прибыла ли Стая только затем, чтобы получить одобрение его кандидатуры, или уже все решено?
    Хотя, возможно, подобное облачение Аригоса всего лишь одна из его привычек. Многие драконы обожали цвета своих стай, предпочитая их многим другим. С другой же стороны здесь присутствовал полный состав Старейшин, которые ввосьмером не пребывали в Чертог, даже когда решался вопрос о жизни Малигоса, а в круг Старейшин Аригос явно не входил.
    Алекстразе оставалось только гадать, для чего же они прибыли. Старейшин глядели невозмутимо, и лишь бесцветный взгляд Аригоса беспокойно блуждал по залу.
    Королева сомневалась в том, что Синей стае необходимо ее одобрение. Кто-то из них, девяти присутствующих, уже действует как Лидер, раздавая такие неоднозначные приказы. Чего же ожидать от такого правителя, если его первый приказ ведет к расколу Драконьего Союза? Последующее отделение и лазурного потомства из святилищ Чертога? Возможно, стоит напомнить обитателям Нексуса, что Драконий Чертог, зачарованный Титанами, дарит не рожденным дракончикам особую силу, поддерживает их, как заботливейшая из матерей, и только поэтому хрупкое потомство всех Стай хранится в инкубаторах Чертога. Как же поступить, чтобы вновь коснуться усыпанного синими драгоценными камнями всевозможных оттенков надгробия Малигоса, а не общаться с его духом через земляную преграду?
    Мир разрушает сильнейший из четырех оставшихся в живых Аспектов, а она вынуждена заниматься церемониями, о которых никто понятия никогда не имел. Удивлению Алекстразы не было предела, когда ей сообщили, что Синяя стая обращалась в архивы магов Даларана, в которой и были найдены древние талмуды, составленные Титанами на этот случай. Получается, Титаны предвидели повторные выборы? Заранее знали о предательстве Нелтариона, гибели Малигоса?
    «Даже Титаны знали», — думала Королева. — «Но их ставленник, наделенный даром управлять Временем, тогда ни словом не обмолвился».
    Иногда Алекстразе казалось подозрительным, что после тысячелетнего, безмолвного наблюдения за их судьбами, когда сама она отчаялась на какую-либо помощь с его стороны, Ноздорму вдруг появился и рассказал в подробностях о грядущем будущем. И в этом случае, Хранительница Жизни уже не знала, что лучше — неведение или прозрение?
    Если раньше Алекстраза ломала голову над тем, что вынуждало его хранить таинственность — особая миссия Титанов или замкнутый характер? — то теперь Аспект Времени поселил в ее душе новые тревоги. Справились бы они с Культом Сумеречного Молота и Смертокрылом без вмешательства Ноздорму? Какое будущее было им уготовано, если даже терпеливейший из бронзовых драконов потерял самообладание?
    Впрочем, Аспект Времени остался верен своим привычкам. С того вечера разоблачений, когда он предупредил Королеву о нападении Огненного лорда Рагнароса на Великое Древо, о необходимость вернуть к жизни Древних Хиджала и о возрождении Пяти Аспектов-Хранителей, Ноздорму исчез, будто его и не было. Алекстраза понимала, что достаточно глупо было надеяться на сотрудничество, на дальнейшее участие и заботу Аспекта Времени, занятого, судя по всему, вещами серьезней тех, с которыми пришлось столкнуться Азероту. Но отсутствие Ноздорму могло так же означать, что мир движется в правильном направлении, а значит, нет причин для беспокойства и столь частых визитов.
    Но перед Троном уже выстроились Старейшины Синей стаи, и нет здесь Ноздорму, чтобы узнать у него, о чем они будут просить и стоит ли ей держаться за святилища и гробницы, или уступить во благо сохранения мира между драконами?
    — Я рада видеть Синюю стаю в Драконьем Чертоге, — проговорила Королева. — Надеюсь, ваше прибытие только укрепит Драконий Союз в эти сложные для Азерота времена.
    На какое-то мгновение Аригос даже позабыл свой страх и поразился силе звучания ее голоса в смертном облике. Но лишь на краткое мгновение.
    Глава аквамаринового рода Торреаргос сделал шаг вперед, и наследник Малигоса снова буквально окаменел от паники. Старейшина поблагодарил Королеву и ее Консорта, затем откашлялся и вдохнул полной грудью. Аригос не понимал, почему эта красивая, властная Королева из всех выбрала на эту роль именно его — того, кто к ней меньше всего предназначен.
    Словно почувствовав неладное, Торреаргос быстро оглянулся на Аригоса и только собрался говорить, как с террасы прогрохотал чей-то твердый голос:
    — Надеюсь, я не опоздал?
    Старейшина так и замер с раскрытым ртом. Даже самообладанию Королевы в этот раз пришлось пройти серьезное испытание.
    Сизые сумерки, как выпущенные кракеном чернила, в одну секунду охватили ярко-освещенный Круглый Зал. Густая тьма обступила каждую застывшую фигуру — Старейшин, Аригоса, Кореалстраза, драконид, черным саваном накрыла каждый свечной фитиль.
    Всех, кроме Ноздорму.
    В опустившейся ночи Алекстраза увидела Вневременного в центре зала так же хорошо, как и при свете солнца. Его бронзовые волосы, перевязанные кожаным ремешком, тяжелыми локонами касались золотистой кожи на уровне предплечья. От правой ключицы, огибая плечо, до лопатки узким столбцом тянулась вязь рунических татуировок. Широкие золотые браслеты обхватывали обе кисти, а на правом бедре мерцала янтарем рукоять и ножны кинжала. Вязь татуировок на груди переливалась, словно источая ту тьму, что наполнила зал, скрывая Настоящее, заменяя его Прошлым.
    Алекстраза ощутила, как неизменное течение Времени остановилось.
    Голос Ноздорму появился словно бы из ниоткуда, заполонив весь зал без остатка. Будто ожившие из-за неизведанной силы мраморные плиты, выложенные под сводами Чертога, воспроизводили голос Ноздорму. Каждое слово блестящей каплей дождя повисало в воздухе, а затем тихо разбивалось у ног Повелителя Времени.
    — Ряды защитников Азерота слишком малочисленны. На помощь Альянса или Орды рассчитывать не приходится. Нам придется восстановить силу пяти Аспектов-Хранителей.
    — Ты решил, я забыла? — прошептала Королева. — Забыла этот вечер?
    Не сделав ни шага к ней на встречу, в одно биение сердца Аспект Времени просто оказался возле королевского Трона.
    — Хотел избежать повторений, — в окаймленных золотом глазах Ноздорму светилась усмешка.
    — Сейчас? Но почему именно сейчас? Здесь Синяя стая, и они, видимо, наконец, готовы избрать Лидера. Но тебе нет дела ни до кого из них, верно? Ты вершишь наши судьбы и пребываешь только в удобное для самого себя Время.
    — Ты несправедлива ко мне, Алекстраза, — покачал головой бронзовый дракон. — Мне как никогда небезразлична судьба Синей стаи.
    Хранительница жизни внимательно посмотрела на бронзового Аспекта.
    — И ты здесь только поэтому?
    — Отчасти, — менее уверенно добавил он под тяжелый вздох Королевы.

Глава 8. Оракул Темного Совета

    Ноздорму мог уследить за потоками Времени в прошлом, будущем и настоящем, увидеть, как зародится то или иное событие и какие оно будет иметь последствия. Без сожалений бронзовый дракон предрешал судьбы тех, кто разрушал бережно хранимое им временное полотно.
    Когда Оракул из Культа Сумеречного Молота проник в будущее, чтобы выявить те препятствия, которые способны остановить Смертокрыла, Ноздорму с присущей ему легкостью решил устранить самого Оракула, а не чинить ему препятствия, искажая временные картины и вводя тем самым Культ в заблуждение. К тому моменту культисты считали, что им удалось выяснить достаточно много, хотя и ничего конкретного, по мнению следящего за каждым их шагом Ноздорму.
    Но фанатикам было не занимать упорства. Аспект времени устранил трех Оракулов, пока не нашел выхода из создавшейся ситуации. Будет гораздо проще, если этот пост в Темном Совете он займет лично. Так Аспект Времени оказался в составе Темного Совета, управляющего Культом Сумеречного Молота.
    Вневременный старался отвечать туманно и неразборчиво, как и все неопытные предсказатели будущего, не давая точного ответа на многочисленные вопросы Темных Советников — что есть Слеза — человек или артефакт, где ее искать, как и когда она помешает им. Вместе с другими тремя членами Совета Ноздорму принимал решения о начале войны между Ордой и Альянсом, о похищении Джайны Праудмур, сталкивании лбами Вариана Ринна и Гарроша Адского Крика, окаменении короля Магни Бронзоборода. Советовал, как вовлечь в Четвертую войну Темную Госпожу Сильвану и как устранить Тралла с поста Вождя. И, конечно, занимался поисками Слезы Земли. Это Оракул, второй предшественник, нарек Тариона подобным именем — наверное, он мог бы стать неплохим поэтом, если бы не свернул на неровную дорожку, ведущую в Сумеречное Нагорье.
    До тех пор, пока Тарион сам же не вмешался в свое прошлое, спутав тщательно взвешенные планы, Ноздорму изящно контролировал процесс появления Слезы в Азероте, старательно пугая этим Культ. Но даже после воздействия своенравной королевы Азшары, долгого упорства Нелтариона, не желавшего в этот раз всецело подчиняться Древним Богам, беременная Джайна Праудмур, к облегчению Аспекта Времени, все же оказалась на берегах Пандарии. Только целителям-пандаренам было под силу сохранить жизнь этому ребенку.
    Повелитель Времени предвидел многое. Но все же оказался не готов к появлению младенца.
    Детство драконов мимолетно, если сравнивать продолжительность жизни драконов с тем сроком, что уготовано смертным. Драконы не могут оставаться долгое время беззащитными, что позволено детям низших рас. Вылупившиеся из яиц дракончики достаточно скоро увеличиваются в размерах, хотя бы для того, чтобы их внушительный рост отпугивал не самых крупных врагов. Дать полноценный отпор дракончики все равно еще не способны — их когти не затвердели, необходимое количество клыков в драконьей пасти вырастает лишь через десятки лет, а слабые крылья едва справляются с их собственным весом.
    Не долго думая, человеческий младенец с радостным визгом перекинулся в дракончика, как только оказался в корзинке Ноздорму, отчего едва не свалился с бронзовой спины в Великое море где-то между Пандарией и заброшенным тролльими островами. Его черные крылья были такими же тонкими и слабыми, как у бабочки, и настолько прозрачными, что казались серыми.
    Аспект Времени считал, что взросление пройдет быстро, как и положено драконам. Но уже ничто нельзя было изменить — детеныш оставался наполовину человеком. Он рос стремительно, но с каждым набранным килограммом его сознание по-прежнему оставалось младенческим.
    Второй неприятной неожиданностью для Ноздорму был факт, что дракончик смертен. В сравнении с людьми он, конечно, все равно оставался долгожителем, но для других драконов его жизнь могла стать кометой — яркой и быстрой.
    К тому времени выросшего в округлого, как кабанчик, дракона с маленькими крылышками на спине, Ноздорму запер в бронзовом святилище Драконьего Погоста, относительно безопасном и тайном месте. Обязанности Оракула требовали от Аспекта частого появления в Совете Культа. После Катаклизма каждый из Темных советников вступил в пору активных действий, и одной лишь спровоцированной войной между Альянсом и Ордой они ограничиваться не собирались. Время поджимало, и мало кто из рядовых культистов знал, что ждало Азерот.
    А весь мир искал того самого защитника, который самозабвенно носился между каменными изваяниями бронзовых драконов и с восторгом выдыхал слабое, как у свечи, пламя.
    Оставленный в одиночестве дракончик неожиданно обрел силу управлять камнями и глыбами, и после полетов, когда только пробовал свои крылья, стал перемещать одним мановением огромные надгробные статуи. Грохот рушащихся изваяний привлек внимание стражи, которую от проникновения в янтарную крипту остановил лишь вовремя появившийся Ноздорму. В который раз Аспекту пришлось прибегнуть к Временным искривлениям, чтобы защитить черного дракончика.
    Но главным упущением стало то, что ребенка нельзя было оставить без присмотра. Для вольного Повелителя Времени это означало повременить с играми в неопытного Оракула. Или же сократить их до минимума, пока Тарион самозабвенно крушил янтарное святилище.
    — Культу не хватает сильного лидера! — вопила одна из волшебных масок на одном из Советов.
    — Вам недостаточно Аспекта, принявшего нашу сторону? — тихо осведомилась четвертая маска.
    Ноздорму, одним глазком следивший за проказами Тариона, хмыкнул и только потом сообразил, что четвертый Советник вряд ли имел в виду Аспекта Времени.
    — Он только и может, что разрушать, — не унималась вторая маска. — А культистам нужен тот, кто воспламенит не только их дома, но и их сердца! Разве вы не заметили, что поток наших последователей несколько сократился в последнее время? А что делать с нехваткой продовольствия, которая ожидает нас, если мы ничего не предпримем? Неужели мы, как и остальные смертные, должны закупать пшеницу у этих проклятых гоблинов?
    — Возможно, стоит усилить пропаганду в гоблинских городах…
    — Как же, — хмуро отозвался первый Советник. — Нужно было не позволять гоблинам Трюмной Воды присоединяться к Орде. После этого Хитрая Шестеренка запретила любую пропаганду в городах своей Картели.
    — Чтобы гоблины и что-то запретили? — удивилась четвертая маска.
    — Хорошо! Подняли такой налог на пропаганду, что проще сказать — запретили.
    — А почему мы не предвидели подобного? Как Культ вообще допустил спасение Тралла гоблинами?
    Оглушенный грохотом рушащихся статуй, Ноздорму, следивший за разбоем Тариона в крипте, не сразу услышал вопроса Советника.
    — Мы были слишком заняты поиском Слезы в Азероте, — ответил Оракул, и ведь даже не соврал — черный дракончик занимал почти все время бронзового Аспекта.
    Несколько мгновений Темные Советники молчали.
    — Вы были слишком заняты, — мрачно повторил второй Советник, — но так и не нашли эту проклятую Слезу! — сорвался он на крик.
    — Возможно, это все-таки артефакт, — устало отозвался Ноздорму.
    В умах трех Советников промелькнула одна и та же мысль — Оракула пора менять. Ноздорму не мог допустить этого. Оставался только один выход — успокоить вторую маску.
    — Под началом сильного лидера Культ достигнет процветания и благополучия, — изрек Оракул.
    Второй Советник удовлетворенно хмыкнул.
    — Конечно, Смертокрыл…
    Упоминание Смертокрыла всегда действовало успокаивающе — Советники прекрасно помнили, что в своих видениях черный дракон первым делом уничтожил досаждавших ему культистов. С тех пор Разрушитель Миров не появлялся в Темном Совете, да и Советники откровенно трусили находиться с ним в одном помещении. Ноздорму только подпитывал их страх. Он не был уверен, что волшебная маска и фиолетовый плащ способны скрыть его от собрата-Аспекта.
    — Нет, — отрезал второй Советник. — Я правил Культом задолго до Разрушителя, и я приведу доверивших нам жизни к благословлению Древних.
    В подтверждение этих слов второй Советник сорвал волшебную маску, скрывавшую его сущность. К ужасу остальных две огрские головы выросли у него на плечах. Даже Ноздорму, заинтересовавшись происходящим, на какое-то время отвлекся от своего подопечного.
    — Что вы делаете?! — завопила первая маска.
    — Заигрались! — зарычала первая голова Чо-Галла. — Надоело! — подтвердила вторая голова. — Рядитесь, как будто никто не знает, кто вы! Поддерживаете такую таинственность, что аж тошно! Перед лицом Древних все мы одинаковы и стоит ли скрывать себя, если это помогло бы собрать нам большую паству! — хрипло орали две его головы.
    Аспект Времени проследил за будущим взбесившегося двухголового огра-мага и понял, что совершил досадливый промах.
    Чо-Галл управлял Культом еще тогда, когда все живое в Азероте считало их увлечение апокалипсическим будущим психическим расстройством, и уже тогда огр-маг искренне верил в скорейшее возвеличивание Культа. Особо отчаянным героям Азерота несколько раз удавалось добраться до сумасшедшего огра-мага, но Древние Боги за преданное служение каждый раз дарили Чо-Галлу возвращение к жизни.
    После того как Культ окреп и разросся, и к нему примкнули другие значительные фигуры, двигавшие свои фракции в необходимом Культу направлении, связь между Древними и Чо-Галлом заметно ослабла. Но двухголовый огр уже свыкся со своей неуязвимостью.
    Ни от кого не таясь, Чо-Галл, покинув ряды Темных Советников, по всему Азероту воздвигал алтари Культа Сумеречного Молота, открыто пропагандируя о лучшей жизни в сумеречных краях. Такие выступления не могли остаться безнаказанными, и уже через несколько месяцев отряды Орды и Альянса, соревнуясь между собой, достигли бессмертного огра-мага в Сумеречном Нагорье. За право покончить с Чо-Галлом ордынцам пришлось сразиться с героями Альянса, не желавшим упускать такой шанс, но когда на их головы маг пролил пылающий дождь, удвоенная мощь противников обернулась против него самого.
    На этот раз Древние не пришли на помощь Чо-Галлу, а оставшиеся два Советника не смогли простить Ноздорму предсказанного Чо-Галлу «процветания и благополучия».
    Оставшиеся в живых Советники прекрасно понимали, гнев какой силы обрушится на их головы со стороны фракций, которые они предали, желая служить Культу и Древним. К тому же каждого из них двоих терзала мысль, правда ли, что их тщательно скрываемые личности ни для кого не секрет. Чо-Галл блефовал — никто не знал, кто скрывался за другими двумя масками Темных Советников. Кроме Ноздорму, разумеется.
    — Необходимо спешить, — однажды не выдержал первый Советник. — Магические оковы следует разрушить, как можно быстрее.
    — Не подавайтесь панике, — отрезала четвертая маска. — Вы прекрасно понимаете, что до тех пор, пока Смертокрыл не разрушит физические оковы мира, вы не сможете заняться их магической составляющей. Не так ли? — обратился четвертый Советник к Оракулу.
    — Вы правы, сейчас не время заниматься магическими оковами, — согласился Ноздорму.
    — Разрушения земной тверди вызывают сильнейший гнев у Терезан Матери Земли, — упрямо тянул свое первый Советник. — Стража Хиджала дала сильнейший отпор огненному Лорду Рагнаросу, чего никто не ожидал, а Оракул не смог предсказать. Нептулон ведет непрекращающуюся борьбу с королевой Азшарой, которая отныне служит сама себе. Только Лорд ветров Аль-Акир держит под контролем свою стихию. Итак, по всем элементальным фронтам нас преследуют неудачи, а вы говорите — «сейчас не время»?
    Оракул сложил руки домиком, делая вид, что проникает во Время в поисках нужного ответа. Ноздорму и в самом деле искал нужный ответ. Алекстраза не пренебрегла его предупреждениями, и друиды Хиджала встретили Рагнароса хорошо подготовленными, что вызвало небывалое возмущение у Культа. Одного Элементального Лорда за другим выводил из строя Ноздорму, поддержка которых в первые дни Катаклизма обеспечила Культу небывалые разрушения и привела к нарушению договоров стихий со всеми шаманами Азерота.
    Руки первого Советника, облаченные в перчатки из темной кожи, заметно дрожали.
    — Ведь вы уже пробовали разрушить магические оковы, — процедил Ноздорму. — И у вас ничего не вышло.
    — Что?! — воскликнул четвертый Советник. — По какому праву вы действовали самостоятельно?
    — Да! — взорвался первый.
    Одним движением руки он отшвырнул свой деревянный стул в другой угол комнаты, где тот разлетелся в щепки.
    — Да, у меня ничего не вышло! И дело здесь не в том, что черный дракон еще не разрушил все физические оковы Древнего Бога. Силы моей магии недостаточно!
    Казалось, и этот Советник готов сорвать маску со своего лица, но рука в перчатке с дрожью в длинных пальцах поспешно исчезла в складках сумрачного плаща, словно испугавшись собственных мыслей.
    — Я даже обращался за помощью в Даларан, — продолжил, немного успокоившись, первый Советник.
    — Глупец! — вскричал четвертый Советник. — По-вашему, похитить лучших выпускников академии Магии означает обратиться за помощью?
    — Я хотел кое-что проверить, а потому действовал в спешке. Но даже сила и знания выпускников Даларана не помогли мне, и это навело меня на определенные мысли. Если только Аспект Земли способен разрушить твердь мира, то и с оковами магии сможет справиться только подобный ему.
    — Вы предлагаете…
    — Я предлагаю ускорить выборы Аспекта Магии, — отчеканил первый Советник. — Если мы по-прежнему придерживаемся нашего плана и все — все трое из нас! — преданно служим Древнему Богу, заключенному Титанами в оковы, то мы просто обязаны помочь Синей стаи выбрать нового Аспекта.
    Маски обоих Советников обратились к Ноздорму.
    — А ведь именно Оракул советовал не торопиться с выбором Аспекта Магии, — задумчиво сказала четвертая маска.
    — Да, — кивнула вторая, — мотивируя тем, что выбранный Аспект сможет помешать нам.
    — Хотя это кто-то другой всю дорогу чинит нам препятствия, — закончил угрожающе четвертый Советник.
    — Я сообщу избранному из Синей стаи о наших планах.
    — Может быть, для начала спросим Оракула, кто из синих драконов подходит на роль марионетки в руках Древних? — спросил четвертый.
    — Я думаю, не стоит, — ответил первый Советник.
    Едва сдерживаемому гневу Ноздорму не было предела.
    «Вы думаете, я не знаю, кто вы. Вы считаете, что можете творить с этим миром все, что вам вздумается. Разрушать его до основания на потеху Древним, убивать и дарить жизни по своему разумению. Так вот — вы сильно ошибаетесь», — думал Аспект Времени, покидая горную крепость Грим-Батол.
    С тех пор Темные Советники все реже стали обращаться за помощью к Оракулу.
    Их действиями на роль Аспекта Магии был выбран бесхарактерный потомок Малигоса. Для правдоподобности избранный Культом Старейшина Залиарос даже обнаружил в библиотеках Даларана подробные талмуды об избрании нового Аспекта времен Титанов, подброшенные туда первым Темным Советником.
* * *
    Ребенок тем временем рос, становился сильнее, но толку от него все равно пока было мало. И Ноздорму приходилось всюду брать его с собой.
    Маленький черный дракончик, достигший размеров тундрового мамонта, которому на деле минуло едва полгода, летел рядом с Повелителем Времени. И волей неволей вместе с ним путешествовал сквозь Время. Тогда это казалось Ноздорму правильным решением, хотя ему и приходилось всюду зорко следить за проказником, который ежеминутно стремился что-либо поджечь, разрушить или съесть.
    Но однажды ребенка рядом не оказалось. Поиски не представляли для Ноздорму сложностей, но каково было его удивление, когда он обнаружил черного дракончика в прошлом! Заметив приближающегося Ноздорму, дракончик игриво сделал мертвую петлю и буквально растворился в воздухе. Такого Ноздорму не ожидал. Младенец был потомком Смертокрыла, и не мог управлять временем, в нем не текла кровь бронзовой стаи. Ему была подвластна стихия Земли, что передалась от его отца, но управлять временными потоками?
    Черный дракончик играл с Ноздорму в догонялки, то и дело при его приближении ныряя с каждым разом во все более глубокое прошлое. Они приближались к эпохе войны Древних, и Тариона, во что бы то ни стало, нужно было остановить. До поры до времени ему не стоило встречаться со своим отцом лицом к лицу.
    Ноздорму предопределил перемещение дракончика и сурово отчитал его, но в ярко-синих, как две капли материнских глаз, горел неугасаемый задор. Тогда Ноздорму пришлось признать, что перемещения вместе с ним во Времени повлияли на этого восприимчивого и парадоксального ребенка. Впрочем, дракончик был способен перемешаться только по прошлому и на небольшие отрезки, и уж Ноздорму постарался, когда закрывал от него Будущее. К тому же только позволяя Тариону путешествовать по одному лишь прошлому, Ноздорму мог выкроить себе хоть какое-то свободное время.
    Когда это произошло, Аспект Времени не особо удивился, но через несколько дней — это повторилось, и основательно разозлило бронзового дракона. Темные Советники предпринимали одну попытку за другой, чтобы избавиться от надоевшего Оракула. В его еду и напитки подмешивали яды один сильнее другого, насылали не снимающиеся проклятия отборной магии Тьмы и даже воспользовались услугами лучших наемных убийц Черного Ворона, но, к удивлению, Советников все усилия оказались напрасными. На очередном Совете Оракул появлялся целым и невредимым.
    Эта неуязвимость и упорство, проявленное Ноздорму, не могли остаться незамеченными. Но, к сожалению, все помыслы Аспекта Времени занимал один лишь детеныш черного дракона, которому к тому времени едва минуло два года, по меркам смертных.

Глава 9. Это не артефакт

    Калесгос испытал чувство резкого пробуждения — его глаза распахнулись внезапно, а сердце, будто его поймали на месте преступления, отчаянно колотилось. Навязчивая мысль не давала покоя — неужели он мог заснуть вот так, стоя, внезапно, окруженный десятком других драконов? Посол лазурной стаи прекрасно помнил, как его веки помимо его же воли сомкнулись, а темнота, последовавшая за этим, несколько затянулась.
    Но и остальные гости Королевы, к удивлению Калесгоса, явно разделяли его чувства — Старейшины украдкой поглядывали друг на друга, пытаясь понять, не заметил ли кто их оплошности. Калесгос перевел свой взгляд на Королеву, и увидел у ее Трона невесть откуда появившегося высшего эльфа. Алекстраза не выказывала волнения, значит, она хорошо знала незнакомца, плечо и руку которого покрывали необычные черные татуировки.
    — Признаться, за свою жизнь я чаще видел дедушку Зиму, чем Аспекта Времени, — узнал его первым древний Кейерос. — Мое почтение, Вневременный.
    С детства Калесгос слушал истории Кейероса о Войне Древних, не верил в них и считал почти что сказками, но Старейшина, оказывается, действительно встречался с Аспектом Времени.
    — Кейерос, — тепло улыбнулся Ноздорму. — Вам, вероятно, подвластно Время? Вы совсем не изменились.
    Гости Драконьего Чертога, только пришедшие в себя, как и Калесгос, окончательно опешили. Старейшины во все глаза глядели на неуловимого Аспекта Времени, и лишь Кейерос с гордостью распрямил свои дряхлеющие плечи.
    — Мое почтение Старейшинам Синего рода и тебе, Аригос, потомок Малигоса, — продолжал Ноздорму, отступив от Трона к представительницам Драконьего союза и Калесгосу. — Прошу прощения, что помешал вам.
    Восхищенные дамы Драконьего Чертога сбились в стайку за широкой спиной бронзового дракона, всячески стараясь, чтобы их приглушенный шепот звучал еще как можно тише. Калесгос услышал, как они принялись сравнивать Ноздорму с Дейегосом-лавеласом. Как знакомо. Когда он только поступил на службу к Королеве, дамы Чертога находились в таком же восторге от его черных, отливающих бирюзой волос.
    — Торреаргос, продолжайте, — обратилась к Старейшине Алекстраза.
    Среди Старейшин Синей стаи были ораторы и получше Торреаргоса, к примеру, тот же Залиарос, но Калесгос помнил, что именно аквамариновая стая заслужила благосклонность Королевы в войне Нексуса, тогда как Залиарос долгое время провел в немилости.
    Впрочем, вскоре Калесгосу пришлось признать, что из Старейшины аквамаринового рода тоже вышел неплохой оратор. Вновь собравшись с мыслями, Торреаргос говорил коротко и по существу о том, что в это неспокойное время Синяя стая приняла решение о необходимость сплотиться под единым началом.
    Калесгос достаточно хорошо изучил Королеву драконов за проведенное в Чертоге время, и он видел, как нетерпеливо горят ее насыщено-зеленые, как и у сестры Изеры, глаза. Будь она Аспектом Времени, а не Хранительницей Жизни, Алекстраза с удовольствием бы ускорила речь Торреаргоса. Возможно, поэтому она то и дело поглядывала на бронзового дракона, хранившего полную невозмутимость. Интересно, что так неожиданно привело Аспекта Времени в Чертог именно сегодня?
    — Да вы что! — Прошипела одна из дам позади Калесгоса. — Вы только поглядите, какие у него широкие плечи.
    Дальнейший жаркий шепот заглушил их разногласия, и Калесгос так и не узнал, кто ведет в счете за женские сердца — синий или бронзовый дракон.
    Торреаргос остановился, что перевести дух, и Королева не могла не воспользоваться этим моментом.
    — Кого же выбрала Синяя стая? — прямо спросила Алекстраза.
    Старейшина немного смешался оттого, что придется пропустить значительную часть заготовленной речи, но ему ничего не оставалось, как ответить:
    — Выбор стаи пал на самого молодого, но не менее достойного из нас. Синяя стая объявила новым Лидером — Аригоса из сапфирового рода!
    В этот момент притихли даже шушукающиеся дамы. Какое-то время они оценивающе оглядывали с ног до головы сначала покрасневшего, затем опять побледневшего Аригоса, пока одна из них доверительно не прошипела подругам:
    — Ему определенно нужно подкорректировать выбор одежды. Темно-бирюзовый не его цвет.
    Хотя Калесгос и предвидел этот поворот событий, он все же оказался не готов к тому, что выбор стаи — это окончательный и свершившийся факт. Возможно, он многое пропустил из жизни Синей стаи за то время, пока служил Королеве, но Тиригоса ни разу не обмолвилась в своих письмах о решенном выборе Старейшин. Наоборот, она всегда писала о постоянных разногласиях и спорах между ними. Как же это могло произойти?
    К сожалению, об Аригосе Калесгос знал только то, что он достаточно долго провел в плену у Киражских силитидов, а потому никак не мог оценить их выбор.
    — Очень хорошо, что перед лицом опасности Синяя стая решила объединиться, — медленно произнесла Алекстраза. Калесгос видел, что новость Старейшин произвела и на нее неизгладимое впечатление. — Но ведь главой лазурных драконов должен быть тот, чья способность к магии намного выше, чем у любого другого члена стаи.
    — Совершенно верно, Королева, — ответил Старейшина Залиарос, стоявший по левую руку от Аригоса. — В библиотеках Даларана мы нашли упоминание о древней церемонии, благодаря которой можно передать необходимое количество магических способностей выбранному участнику. Старейшины Синей стаи согласны наградить молодого лидера силой, необходимой ему для того, чтобы стать сильнейшим среди нас.
    Брови Калесгоса поползли вверх. Королева и Старейшины общались так, будто и не стоял рядом с ними этот выбранный Лидер, на плечи которого возлагалась вся доступная синим драконам магия. Никто из них — ни Алекстраза, ни Старейшины, — даже не ждали ответа молодого Лидера, который, кроме приветствия-то, ни слова не произнес.
    — Выдержит ли молодой Аригос подобную церемонию? — волновалась Алекстраза.
    — Безусловно, нет, — ответил за Аригоса Старейшина Торреаргос. — Мы не будем проводить церемонию за раз. Восемь Старейшин будут проводить обряд столько времени, сколько потребуется для безопасности молодого лидера. Мы не хотим, чтобы… Чтобы…
    Торреаргос притих, так и не окончив мысли. Но окружающим не требовались дополнительные объяснения, пример был уж очень нагляден — «мы не хотим, чтобы его разорвало на части, так же как Смертокрыла, когда он овладел душой дракона», хотел ответить Торреаргос. Переизбыток магии либо убьет Аригоса, либо… Либо он станет таким же безумным, как и его отец, а это тоже, так или иначе, приведет только к смерти. Вряд ли такая перспектива очень уж радовала Королеву Алекстразу.
    Какое-то чувство не давало покоя Калесгосу, но это не было волнением о судьбе Аригоса. Он перестал следить за разговором и как умалишенный пересчитывал Старейшин — от крайнего Вестейегоса до ближайшего к нему древнего Кейероса, словно от их числа зависела его собственная жизнь.
    Восемь.
    Мысль вспыхнула таким ярким пламенем в его сознании, что даже сердце пропустило несколько ударов.
    «Восемь Старейшин будут проводить обряд…». ВОСЕМЬ!
    Калесгос мог поклясться, что видел, как перед его взором выросла огненная цифра восемь, верхняя завитушка которой терялась в арочных сводах Круглого зала. Цифра полыхала, как соломенный человечек, которого сжигали по всему Азероту на Тыквовин. Лазурный дракон чувствовал, что должен что-то сказать, что невысказанное обжигает горло так же, как первый глоток гоблинского особого пойла. Но что? Что он должен произнести?
    Жар затопил остатки логики и силы воли, и молодой лазурный дракон услышал собственный голос, который без запинки произнес:
    — Сколько Старейшин проголосовало за тебя, Аригос?
    Так же неожиданно, как и до этого, жар отступил, приводя биение сердца в обычный для него ритм. Калесгос несколько раз глубоко вздохнул и взволнованно провел рукой по волосам. Только тогда он понял, что взгляды собравшихся прикованы к нему и вспомнил, что задал какой-то вопрос. Странно, но он не помнил, какой именно.
    — Калесгос, ты слишком много времени провел у Трона Королевы, раз забыл, сколько Старейшин насчитывает Синий род, — пошутил Залиарос.
    Бесцветный взгляд Аригоса впился в Калесгоса. «Что ему нужно от меня?», — удивился Калесгос.
    — Так все же сколько? — твердо повторил вопрос Калесгоса Хранитель Времени.
    — Все восемь Старейшин, Вневременный, — растерялся Фреймос.
    — Я бывал в библиотеке Даларана, — задумчиво произнес Ноздорму, — и знаком с книгами по истории магии. Так вот там сказано, что голосование нельзя считать действительным, если Старейшины голосовали не в полном составе.
    Сердце Калесгоса вновь забилось чаще, чем положено, а дыхание стало прерывистым. «Что же со мной происходит?», только и промелькнуло в его сознании прежде, чем огненная лава затопила его, снося все на своем пути. Любые чувства, память и воспоминания меркли в его разуме, и только одно-единственное слово, как и цифра восемь в прошлый раз, огненными письменами горело перед помутненным взором.
    Азурегос.
    Наученный прошлым горьким опытом, Калесгос знал, что не стоит сопротивляться этому чувству.
    — Азурегос, — выдохнул посол лазурной стаи, и всепоглощающий жар, как туман на рассвете, стал отступать. — Голосовал ли Азурегос?
    — Как это ни прискорбно, Калесгос, но Азурегос давно выжил из ума, — качая головой, ответил Старейшина Залиарос.
    Казалось, они даже не замечают его состояния, поглощенные беседой, за которой Калесгос теперь был просто не в состоянии уследить, хотя и принимал в ней участие.
    — Старейшина Азурегос находится в здравом уме, — не согласился с ним Аспект Времени. — Другое обстоятельство несколько осложняет его участие в выборах лидера. Глава турмалиновой стаи предпочитает проводить свои дни в мире духов.
    Кейерос вздохнул.
    — Вы только подтвердили то, что турмалиновая стая мертва, Аспект Времени, — отозвался древний Старейшина. — Мертва вот уже несколько веков. Азурегос оставался последним из этого рода, но он покинул Нексус, предпочитая ему Азерот. Да хранят Титаны его прах.
    — Ни в одном временном потоке я не натыкался на огромный синий труп Азурегоса, — возмутился Ноздорму. — Я сказал, что он в мире духов.
    Шепоток разногласий промчался среди Старейшин Синей стаи.
    — Смертокрыл разнесет мир в пух и прах прежде, чем мы разберемся с древнейшими правилами, — пробормотала Ксенегоса.
    — Разве это существенное нарушение, Аспект Времени? — недоумевал Залиарос. — Один голос против восьми ничего не изменит.
    — Увы, мой друг, — покачал головой бронзовый дракон, — вы взялись следовать древним правилам, а там четко указано, что голосование действительно только в полном составе Старейшин. А теперь, когда мы выяснили, что Азурегос ни сном, ни духом не знает о ваших выборах, разве может Королева одобрить назначение Аригоса?
    Кажется, Аригос каждый раз реагировал на упоминание своего имени только резкой бледностью и растерянностью.
    — Стоит ли упоминать, — спросил Ноздорму, — что до тех пор, пока выбор Стаи не будет одобрен Королевой, вы не имеете права проводить церемонию?
    Залиарос, стиснув зубы, кивнул.
    — Так и думал, что вы тщательно изучили древние манускрипты, — закончил Ноздорму.
    — Раз так, — сдался Залиарос, — мы попробуем найти Азурегоса.
    Резкий шум перекрыл все происходящее. В висках сдавило так, что перед глазами Калесгоса в секунды потемнело. Почему никто не замечает происходящего с ним? Лазурному дракону хотелось кричать, хотелось вырваться из тех огненных цепей, что сковали его разум, подчинили его себе, не давая вырваться из оков.
    Как марионетка, он склонил свою голову, совсем не желая этого, и произнес, ни слова не понимая из того, что сам же говорит:
    — Я могу найти турмалинового дракона.
    Залиарос перевел удивленный взгляд на молодого лазурного дракона.
    — Зачем же тебе заниматься этим? Ты связан службой, Калесгос…
    Владевшая им сила еще не отпустила разум Калесгоса, и он только и мог, что наблюдать, как решается его судьба, не в силах сопротивляться ей. Вся его сущность бесновалась под непроницаемой маской спокойствия, он извивался и корчился в агонии, тогда как на самом деле стоял ровно и глядел, не отрываясь, в сторону Королевы.
    Тело Калесгоса вдруг обмякло, одна нога почти подкосилась, и он буквально рухнул на это колено перед Троном.
    — Я прошу Королеву, — скороговоркой произнес посол лазурной стаи, — освободить меня от службы и позволить найти девятого Старейшину Синей стаи.
    Алекстраза не совсем понимала происходящее. Появление Ноздорму лишило происходящее логичности и последовательности, и обернулось для визита Синей стаи совсем не тем, на что они сами рассчитывали.
    Стоявший на коленях Калесгос молил Свет, Титанов, предков, кого угодно, лишь бы это испытание кончилось как можно быстрее, и Королева вынесла свой вердикт.
    — Ты должен помочь своей Стае, Калесгос, — решила, наконец, Алекстраза, и из уст лазурного дракона вырвался вдох облегчения.
    Уже самостоятельно он поднялся с колен, и хотя изнутри его всего трясло, внешне, к его удивлению, это никак не проявлялось.
    Аспект Времени отстраненно глядел в сторону арки, ведущей на заснеженную террасу. Дамы Драконьего союза к тому времени, наверное, уже определились, кому достается первенство обольстителя, но Калесгос не слышал их выводов. Только Старейшины, едва сдерживая кипевшие внутри них страсти, почтительно склонили головы перед Королевой драконов. Даже Алекстраза уже не источала ту уверенность, как в самом начале этого визита.
    В тот же момент со стороны террасы раздались крики стражи:
    — Предательство! К оружию!
    Только это смогло стряхнуть с Калесгоса охватившее его оцепенение.
    С пиками наголо лазурные дракониды выскочили вперед, спрятав опешившего Аригоса за их широкими спинами. Красные стражники окружили Королеву стеной из щитов и копий. Оставшиеся без защиты Старейшины сбились вместе.
    Ноздорму виновато улыбнулся Алекстразе.
    Черный, будто весь покрытый сажей, дракон с нескрываемым любопытством в голубых глазах глядел на испугавшихся собратьев-драконов с заснеженной террасы.
    Аспект Времени, преодолев разделявшее их расстояние, легонько толкнул черного дракона обратно на балкон. Голова молодого дракона спряталась, но очень быстро показалась вновь. Он явно не разделял ужаса ощетинившихся копьями охранников Королевы. Тогда Ноздорму бесцеремонно щелкнул непослушного дракона по носу, и тот окончательно исчез за колонной.
    — Опустите оружие, — приказала Алекстраза и коснулась руки Кореалстраза, с пальцев которого в любой момент готовы были сорваться огненные молнии.
    Рубиновые стражники недоверчиво расступились, опустив копья. Кореалстраз с недоверием покосился на супругу, только дракониды Аригоса не двинулись ни на шаг.
    — Все, — повторила Алекстраза.
    Ноздорому сверкнул янтарными глазами.
    — Дорогая Королева, вы спрашивали, зачем я здесь. Так вот причина моего визита уже шею себе свернула, наблюдая за нами, не так ли?
    Застигнутый врасплох, черный дракон улыбнулся присутствующим, обнажая ровный ряд верхних клыков. Калесгос услышал, как консорт Королевы пробормотал:
    — Если он притащил из прошлого молодого Смертокрыла, мы обречены…
    — Что это чудовище делает здесь? — выкрикнул Залиарос.
    — Он такое же чудовище, как и вы, только другого цвета, — парировал Ноздорму, не отрывая взгляда от Королевы драконов.
    — Кто он, Ноздорму? — тихо произнесла Алекстраза.
    Черный дракон медленно нырнул под арку, пригибая голову, и поравнялся рядом с Ноздорму. Дракон был совсем молодым — с тонкими, угловатыми крыльями и незначительными рожками на голове. Даже в облике высшего эльфа, стоявший рядом Ноздорму был одного с ним роста, а в настоящем облике бронзового дракона Ноздорму должен был превосходить его раз в пять по размерам. Но чешуя молодого дракона была черной, как мир, сожженный огнем Смертокрыла, и только это делало его невероятно опасным.
    — Перекидывайся, — приказал Аспект Времени черному дракону. — Не пристало тебе королев пугать.
    У него это заняло больше времени, чем требовалось. Увидев черного дракона в его человеческом облике, многие ахнули.
    Рядом с Ноздорму стоял человеческий ребенок.
    — Почти младенец, — прошептала Королева. — Сколько ему?
    — По человеческим меркам около двух лет.
    — Может, вы объясните, что здесь происходит? — с раздражением спросил Залиарос. — Почему мы должны умиляться этому отпрыску Изменника?
    — Мальчик действительно кровный наследник Нелтариона…
    — Смертокрыла! — хором ответили Старейшины Синей стаи.
    Ноздорму всегда забывал, что все они, кроме него самого, видели существенную разницу, в том, как звали черного дракона.
    — Неважно, — отмахнулся Вневременный и будто бы невзначай сказал то, чего так ждала Алекстраза. В его голосе звучала гордость. — Этот мальчик станет новым Аспектом-Хранителем.
    Старейшины Синего рода отступили назад к балконной арке — им было спокойней около пропасти с завывающим ветром, чем возле еще одного сумасшедшего Аспекта. Даже Кореалстраз, почувствовав слабость в ногах, схватился за резную спинку Трона. Только Алекстраза не испытывала страха. Она медленно преодолела разделявшее их с Ноздорму расстояние и опустилась перед мальчиком на колени.
    Ребенок, одетый в простой коричневый льняной жилет и такие же короткие штаны, с интересом разглядывал венчавшие голову Королевы рога с тяжелыми кольцами из красного золота. Он нерешительно коснулся протянутой к нему руки Алекстразы и улыбнулся, опустив синие глаза долу.
    Черные кудряшки и золотистая кожа. Только голубые глаза неуловимо меняли его, но становились неотделимой частью его самого. Алекстразе не доводилось видеть Аспекта Земли ребенком, но одного взгляда хватило, чтобы знать — Нелтарион был бы точно таким же.
    — Как его зовут, Ноздорму? — спросила Алекстраза.
    — Тарион.
    Бедный ребенок. Ноздорму дал ему почти что кличку, лишь окончание имени одного из рода черных драконов и близость к главе ее стаи. Такое имя не подходило Новому Аспекту Земли. Жестокий Ноздорму хотел, чтобы Королева сама выбрала мальчику полное имя. Как будто этот человеческий младенец с невинным выражением лица мог смягчить ее сердце по отношению к черным драконам и заставить забыть все горе, причиненное ими Азероту.
    — Смертный ребенок станет Аспектом? — это были первые слова Аригоса, на которые он решился после приветствия.
    Калесгос поразился силе ненависти, звучавшей в голосе молодого Лидера. Каждый из присутствующих испытывал к черным драконам разные чувства — от страха до ненависти, — но все же к тем, другим черным драконам. Тем, что парили в небесах Хиджала, сжигая ветви Великого Древа, что атаковали красную стаю в Сумеречном Нагорье. Если этот ребенок действительно потомок Смертокрыла и он не осквернен проклятием Древних, это может стать их спасением. Силы Аспектов в эти дни ослаблены, как никогда ранее.
    — Расскажите Азероту, что мы стали выбирать в Аспекты незаконнорожденных, и к вечеру здесь будет не протолкнуться от сорванцов, подобных этому, — продолжал с презрением Аригос.
    Даже Алекстраза, поднявшись с колен, с нескрываемым удивлением глядела на молодого сапфирового дракона.
    — Аригос, — с угрозой в голосе процедил Фреймос.
    В этот момент стоявший дальше всех от Аригоса, Калесгос ощутил, как от сапфирового дракона исходят волны того же жара, что терзал его самого, заставляя творить необдуманное.
    Как могли собравшиеся драконы не видеть очевидного? И тогда Калесгосу стало ясно.
    Жар источали татуировки Аспекта времени. Будто ожившие змеи, они двигались на плече Ноздорму, и невидимым для всех остальных, кроме Калесгоса, коконом обвивали тело Аригоса, вынуждая поступать его так, как одному только Ноздорму необходимо. «Благодаря» вмешательству Вневременного, Калесгос теперь отправится в странное путешествие в мир духов на поиски девятого Старейшины Азурегоса, из-за происков Ноздорму Королева не смогла одобрить кандидатуру Аригоса. Что же теперь ему нужно от самого Аригоса? Ведь без вмешательства Ноздорму, он и дальше молчал бы?
    Глядя на испуганного мальчика, Аригос улыбался.
    — Не делай этого, Аригос!
    Крик Калесгоса не остановил его. Да и разве мог он соперничать с силой Ноздорму, если недавно сам же не мог вырваться из-под ее контроля?
    Ледяная стрела, тонкая и острая как игла, сорвалась с пальцев Аригоса. В считанные секунды, не понимая еще зачем, Калесгос сотворил хрупкий ледяной барьер, прозрачным полукругом накрывший маленького черного дракона. Он не мог позволить новому Лидеру ввергнуть Стаю в еще большие разногласия, не мог позволить Вневременному играть ими себе на потеху.
    — Изменник! — не своим голосом заорал Аригос. — Весь Азерот желает смерти черным драконам, а ты встал на их защиту?
    Без страха, не обращая внимания на крики Аригоса, Калесгос посмотрел прямо в глаза бронзового дракона, сохранявшего невозмутимый вид.
    — Да, — ответил посол лазурной стаи. — Ведь стоит поискать изменников не только среди черной стаи.
    Дракониды рванули к Королеве. Несколько огненных стрел Кореалстраза попали под ноги Калесгосу, но он только перешагнул через лужицы пылающей лавы, сотворив барьерный щит и вокруг себя.
    Старейшины, выставив вперед посохи, медлили с принятием решения. Только то, что конфликт развязали драконы их собственной стаи, останавливало их.
    Но Залиарос первым направил лазурит, венчавший его посох, в сторону Королевы. Старые разногласия не были забыты.
    — Синяя стая натерпелась сполна и от красных собратьев! В этом Калесгос прав! — крикнул Залиарос.
    «Я вовсе не это имел в виду», — успел подумать Калесгос, но его ледяной щит с треском лопнул под напором огненных стрел консорта Королевы.
    Калесгос вложил в этот удар всю нерастраченную силу. С десяток острых и крепких из-за магии льда иголок рухнули на Вневременного дракона, ничего не предпринявшего для собственного спасения.
    «Я не ошибся в своем выборе, Калесгос», — громыхнул в сознании лазурного дракона голос Аспекта.
    Огненная стрела Кореалстраза настигла Калесгоса. Почти настигла. На мгновение раньше перед глазами Калесгоса все потемнело, а ноги сами по себе подкосились. «Он хочет спасти тебя», — мелькнуло в его сознании. — «Не нужно сопротивляться».
    Сила Аспекта тяжелым грузом легла ему на плечи, и Калесгос, как подкошенный, рухнул на мраморный пол Круглого зала. Огненная стрела консорта, не встретив на своем пути препятствий, проскользнула прямо над головой Калесгоса.
    «Твой выбор?!», — ворвался в сознание лазурного дракона крик Королевы.
    Алекстраза, все это время не предпринимавшая ни единого действия для собственной защиты или нападения, одним взмахом руки остановила любое проявление магии вокруг себя. Оставив ребенка, она перешагнула через рухнувшего у ее ног Калесгоса, и направилась к Ноздорму. От ее воинственного вида Аспект Времени даже отступил на шаг назад.
    «Происходящее позабавило тебя, не так ли?» — вопила Королева драконов.
    Только Аспекты, даже в облике смертных, могли общаться телепатически. Но измученный Калесгос, до сих пор прижатый к мраморным плитам силой Вневременного, не совсем понимал, причем здесь он и почему он слышит их разговор? Голова и без того раскалывалась, а от криков Королевы и вовсе хотелось умереть прямо на месте.
    «Аригосу не быть Аспектом Магии, Алекстраза! Нельзя этого допускать! Кто угодно — лишь бы не он», — не сдавал своей позиции Ноздорму.
    По-видимому, они общались и до этого, и небольшой обмен волшебными стрелами даже не прервал их разгоряченной беседы.
    — Вот, к чему приводит любое присутствие черных драконов, — твердо произнес Аригос.
    «Хватит, Ноздорму. Прекрати это!».
    «Это не я, Алекстраза», — опешил Вневременный. — «Это он сам».
    Ноздорму не ожидал, что кто-то другой подхватит его игру и даже ответит ему. Аригос двигался к ребенку медленно, и остальные, как завороженные, следили за ним, не в силах ничего сделать. По рукам и ногам Аспектов связала иная сила, для которой не осталось незамеченным появление того, кого они так долго искали. Пусть и был тот, кто внушал Культу такой страх, всего лишь двухлетним ребенком. Главное, что он смертен.
    «Теперь они знают, что это не артефакт».
    Словно отвечая мыслям Ноздорму, Аригос рассмеялся чужим, резким смехом.
    — С артефактом я поступил бы точно так же.
    С кончиков его пальцев сорвался ледяной вихрь. Каждая вращающаяся грань смерча состояла из тысячи острых кусочков льда. Аригос направил его прямо в грудь мальчика.

Глава 10. Облик зверя

    Чернолесье не зря получило свое имя — мрачнее места не было во всем Азероте. Пожалуй, даже Хиджал после нападения огненного Лорда Рагнароса выглядел живее. Принц Лиам не понимал, отчего для встречи его отец выбрал именно эти места. В своем письме король Седогрив просил никому не распространяться о миссии, особенно Лорне Кроули. Лиам не понимал, как Лорна может быть связана с государственно-важными тайнами, но отец умолял его приехать, не задавая лишних вопросов.
    Буйство жизнеутверждающих звуков сменилось гробовой тишиной по мере их углубления в Чернолесье, и прерывалась только учащенным дыханием всадников, старавшихся ехать как можно ближе друг к другу. Лошади нервно всхрапывали и стремились ускорить шаг, но под опавшей листвой на неровной тропе скрывалось множество ям, которые уже стоили жизни одного коня, поддавшегося паническому галопу. Голые кривые ветви цеплялись за путников, не давая им проходу, будто умоляя не оставлять их здесь. Отряд остановился. Тропинка у самого края холма обрывалась и ничего, кроме тьмы, внизу склона различить было невозможно.
    — Разве нам туда? — спросил майор Шелли.
    Нет, нет, нет — заволновались шатающиеся ветром деревья. Вам не нужно туда, покачивая облезлыми макушками, отговаривали их ели.
    Лиам еще раз развернул карту, присланную вместе с письмом.
    — Вниз по склону, — подтвердил принц.
    Медленно, под заунывные стоны ветра, отряд с сожалением двинулся дальше.
    Лиам не верил, что тьма может быть еще непроглядней, но она стала таковой, поглотив даже звуки шуршащей под копытами опавшей листвы. Миром правили тени, впитавшие в себя все лишние цвета. Чернолесье показало свою сущность — ни неба над головой из-за плотного переплетения ветвей, ни земли под ногами, только тьма. Только страх. Пронзительный и долгий волчий вой остановил биение сердец взвинченных до передела людей. Как один, они посмотрели в ту сторону, откуда раздался вой.
    Ворген был почти два метра ростом. Он не стоял на четвереньках, как его меньшие собратья. Его передняя лапа с острыми когтями упиралась в ствол дерева, а вторая в его же бок. Хвост извивался за его спиной.
    В своем письме король Седогрив просил не брать с собой оружия, клятвенно уверяя, что путешествие будет полностью безопасным. Только сейчас Лиам усомнился в подлинности этого письма, поражающего своими странными просьбами.
    И тогда раздался выстрел.
    Конечно, остальные не были так же ослеплены верностью, как и принц. А майор Шелли просто не мог расстаться со своим трофейным, короткоствольным ружьем, отправляясь неизвестно куда, неизвестно для чего.
    Оборотень взвыл, схватившись за грудь.
    — Идиоты! — донеслось из-за деревьев.
    Бесшумно, словно из-под земли, десяток воргенов окружили их. И все они стояли на задних лапах, как люди! Плечи одного из оборотней даже покрывал плащ с гербом Гильнеаса.
    Королевский плащ.
    Раньше, чем принц сопоставил факты, ворген в плаще выступил вперед, отчего гнедой конь Лиама шарахнулся в сторону.
    — Лиам, — проговорил оборотень, обнажая клыки. — Сын мой… Это я.
* * *
    — А другого дома не нашлось? — осведомилась Лорна, когда они подошли к двери, на которой висела табличка: «Лорд В. Годфри».
    — Нашему принцу ни к чему лишние волнения, — ответил Винсент Годфри, распахивая входную дверь и пропуская девушку внутрь.
    Леди Кроули остановилась в дверном проеме.
    — Я не буду жить под одной крышей с предателем.
    — Пауки в лесу всегда к вашим услугам, — отозвался Годфри. — Они, конечно, безобидны, но в полнолуние бывают всеядны.
    Винсент Годфри зажег в темном холле свечу. Круглые стекла его очков вспыхнули, как два уголька.
    — К тому же, — продолжил зажигать остальные свечи Годфри, — до Паучьего городка очень плохо доходят новости из Столицы.
    — К чему вы клоните, Годфри?
    — Для многих здесь именно вы, Лорна Кроули, дочь предателя, вздумавшего свергнуть короля и захватить власть в свои руки. И к сожалению, другого жилища для вас здесь не нашлось. Кроме как под моей доброжелательной крышей.
    Лорна все еще стояла в проходе. Ночной холодный ветер врывался через раскрытые двери и тушил зажженные свечи, пока Годфри с раздражением не бросил это неблагодарное занятие.
    — Я знаю, Лорна, что король простил Кроули незадолго до… его гибели, — тише и без едкой примеси в голосе добавил он.
    — Тогда сообщите об этом всем и каждому, лорд Годфри. Чтобы даже пауки в лесу знали, кто настоящий предатель и кто перебегал из одного лагеря в другой по три раза на дню, — с презрением ответила Лорна. — Мой отец был тем, кто предвидел крах Гильнеаса и делал все, чтобы не допустить этого.
    — Лорна…
    — Леди Кроули! — отрезала девушка.
    — Хорошо, леди Кроули, поступайте, как знаете, — сдался Годфри. — Возводите на пьедестал ошибки прошлого, не замечая настоящего. Цепляйтесь за воспоминания, как за свою последнюю надежду. Но не я в этом городе и во всем Гильнеасе ваш главный враг. Я знаю, как бы вам хотелось обратного, но это так. Не я один и не король Седогрив виноваты в том, что королевство осаждают нежить и воргены, и уж точно никто из нас не предвидел катаклизма. Не буду спорить, раньше я признавал правоту короля, поддерживая идею добровольного отшельничества. Но теперь я не вижу смысла держаться за эти земли. Гильнеаса больше нет. На его руинах бродят пауки, волки, зомби и мы, оставшиеся в живых. Вы видели жителей городка? Видели их шляпки и отутюженные камзолы? Разве смогут они когда-либо признать, что предатель лорд Кроули был прав? Это нарушит все их восприятие мира, за которое они цепляются из последних сил. Гильнеас слишком долго жил в отчуждении, и Кроули был первым, кто понял, что ничего хорошего из этого не выйдет.
    Лорд Кроули был прав.
    Для Лорны это всегда оставалось неизменной истиной и ей не нужны были подтверждения. Даже прощение короля ничего не прибавило и не убавило. Только избыточный героизм, который всегда кипел в крови ее отца, погубил лорда Кроули. Героизм и самоотверженность. То же самое, что и привело его к началу междоусобной войны, которая навсегда изменила спокойное течение жизни их семьи. В первом же сражении погибла мать Лорны, которой не по силам было оставаться женой мятежника. Она бы нашла общий язык с жителями Паучьего городка. Аристократка до мозга костей, она всегда строго придерживалась правил, традиций, морали, чего только не было в ее арсенале.
    Но Лорна Кроули была точной копией своего отца.
    — Вы трус, Годфри, — прямо заявила она. — Когда мятеж лорда Кроули представлял серьезную угрозу для королевства, вы примкнули к нам. Лишь ветер подул в другую сторону, вы вновь оказались под теплой королевской мантией. А сейчас в Гильнеасе просто нет победителей, к которым вы могли бы сбежать. Оттого-то вам и страшно. Хотя нет, — добавила она прежде, чем развернуться и уйти, — вы все еще можете примкнуть в воргенам. Просто думаю, среди драконов у вас нет никаких шансов.
    — Я лучше сдохну, чем встану на четвереньки, — отрезал Годфри.
    — А я предпочту вашей компании пауков.
    Лорна шагнула за порог, и рев ливня оглушил ее. С испещренных холодными молниями небес сыпались круглые ледышки града. Леди Кроули представила, как же «хорошо» сейчас спать в протекающей палатке на промерзшей земле, окруженная всеядными пауками, размером с теленка. Но она смогла сдержаться и не оглянулась на возвышавшийся позади нее трехэтажный особняк с башней-маяком.
    Сапоги утопали в грязи, и даже высокие голенища не спасали Лорну от сырости. Против буйства стихии такой силы ничто не могло помочь, разве что надежные четыре стены и огонь в камине, но дочь мятежника упрямо шла только вперед. Как ей казалось, только вперед. Глаза заливали струи ледяного дождя, град бил по лицу, по плечам, а попав за шиворот, жалил и принимался таять. Белые зигзаги молний не освещали, а только искажали мир, до самых небес наполненный ледяной водой.
    Лорне было не занимать упрямства, но даже она через какое-то время вынуждена была признать, что просто не дойдет до окраины города, где Лиам приказал разбить лагерь. Обернувшись, она поняла, что и дороги до ненавистного ей особняка Годфри она так же не найдет, а мастиффов лорд Винсент приказал увести к другим собакам и накормить. При мысли о еде голодной Лорне стало почти физически плохо.
    Возникший огонек был всего лишь точкой в непроглядной темноте, но он был теплый, жаркий, хоть и очень-очень далекий. Спотыкаясь о размытые корни деревьев, Лорна устремилась к нему.
    Маленький железный фонарь, крепленный над дверью, раскачивало во все стороны, но стекла надежно защищали крохотное пламя. Низкий сарайчик из необработанной древесины едва держался, его стены накренились влево. Узкое окошко, затянутое решетками, виднелось почти под крышей — не пролезть. Дверь, впрочем, была надежно заперта, и без всякой надежды Лорна несколько раз постучала. Место могло быть необитаемо, но Лорна не собиралась оставаться по эту сторону двери, во власти стихии. Она призовет все свои силы, лишь бы выломать или открыть дверь.
    На стук никто не отозвался, а воющая буря не позволяла прислушиваться. Изо всех последних сил Лорна налегла на запертую дверь, надеясь, что старая древесина сама слетит с петель. Сил у нее оставалось немного, да и надавила она не особенно сильно, но дверь под ее напором распахнулась, а Лорна, не удержавшись на ногах, рухнула в зияющий темнотой проем.
    Поднявшись на ноги, девушка хотела запереть дверь изнутри. Но темнота сарайчика всколыхнулась, шевельнулась и прошипела за ее спиной:
    — Давай!
    Пара крепких рук обхватила Лорну и зажала ей рот.
* * *
    Корни огромного древа, как стволы вековых дубов, вырастали из-под земли, переплетаясь между собой. Никогда раньше Лиаму не доводилось видеть дерева такого размера и он понятия не имел, что такое вообще может расти в Гильнеасе. Даже в спокойные времена Чернолесье не пользовалось популярностью среди любителей пикников.
    Высокие и ушастые ночные эльфы с невозмутимым видом шныряли между древесных корней, а воргены, как послушные собачки, ни на кого не кидались, занимаясь каждый собственными делами. Некоторые точили кинжалы, другие примеряли человеческие доспехи. Лиам успел хорошенько рассмотреть окружающих, лишь бы не встречаться глазами с двумя оборотнями, что стояли перед ним самим.
    Плечи серого оборотня все еще покрывал плащ, и волк в одежде мог бы выглядеть комично. Но двухметровый волк, ходящий на задних лапах и разговаривающий на всеобщем, страшил Лиама до ужаса.
    — Я говорил тебе, что это не лучшая идея, — прорычал волк в плаще.
    — Очень он у тебя чувствительный, — отрезал второй оборотень, облаченный в подогнанные под его рост человеческие доспехи. На его боку красовался длинный двуручный меч.
    Наконец, Лиам остановил взгляд на том оборотне, что носил королевский плащ.
    — Отец? — неуверенно спросил принц.
    От звериного оскала, считавшегося, видимо, улыбкой, рука Лиама привычно дернулась к кинжалу. Но оружия не было. Король Седогрив весьма предусмотрительно запретил брать его с собой.
    — Прости, Лиам, — прорычал седой оборотень. — Это все дурацкая идея Кроули. Он считал, что так будет быстрее.
    Несмотря на рычание, Лиам наконец-то стал узнавать голос родного отца. Принц перевел взгляд на второго воргена и содрогнулся.
    — Лорд Кроули, — прошептал Лиам.
    Лорд Кроули и до этого отличался силой, но теперь его рукопожатие чуть не вырвало Лиаму руку из предплечья. Налитые мускулы лорда Кроули проглядывали даже через его плотную, слегка рыжеватую шерсть. Широкую грудь стягивал кованый нагрудник, с плеч спускался короткий плащ. Когти на передних лапах могли соперничать с остротой клинка на боку.
    Лиам не думал, что когда-нибудь возблагодарит отца за столь странное письмо, но именно в нем король Седогрив строго-настрого приказал выселить Лорну Кроули из королевской палатки, потому что это очень не нравится одному его другу. Тогда Лиам еще не понимал, кого же король имел в виду, но решил все же послушаться совета отца. Крутой нрав лорда Кроули и раньше был хорошо известен. Теперь же, глядя в желтые глаза хищника, который считался его тестем, принц едва нашел в себе силы сказать:
    — Лорна будет очень рада, что вы… живы.
    — О, это вряд ли, — усмехнулся Кроули, не сводя пристального взгляда с принца. — Даже до Светом забытого Чернолесья доходят слухи. Не самые приятные, надо сказать. И с этим нужно что-то делать. Надеюсь, ты меня понимаешь, Лиам?
    — Конечно, сэр. Я и сам давно хотел…
    Кроули, не дав ему договорить, строго спросил:
    — Я надеюсь, она в безопасности?
    И тогда Лиам понял, что допустил еще один ужасный промах, оставив Лорну на попечительство Годфри — главного врага лорда Кроули.
    — Конечно, я принял все меры, — поспешно кивнул Лиам и как можно скорее перевел тему. — Расскажите же мне, как это произошло?
    — Это все дерево, — улыбнулся Кроули.
    — Это благодаря друидам, — перебил его король Седогрив. — Ночные эльфы преодолели по морю путь до Гильнеаса только для того, чтобы исцелить нас. Их церемонии и уникальные артефакты подарили нам главную способность — управлять зверем внутри себя.
    — Здорово, но я хотел спросить, когда это произошло с тобой, отец? Почему я не знал об этом?
    Седогрив смутился.
    — Мальчик мой, — взял инициативу в свои руки Кроули, — когда первый кирпич лег в основание оградительной Стены, уже тогда твой отец предпочитал сырое мясо хорошо прожаренному.
    — Все эти годы?! — вскричал Лиам. — А как же твоя защитная политика против оборотней? Ты ведь приказывал отстреливать зараженных людей, а их когда-нибудь могли спасти друиды?
    — Не спеши с выводами, Лиам. Все эти годы твоему отцу не так-то сладко жилось, как тебе может показаться. Стоило ему только рот раскрыть, его пристрелили бы из-за собственного же приказа. И потом тогда ничего нельзя было сделать. Эликсиры Кренана были слишком слабыми.
    — Королевский алхимик, — с горечью сказал принц. — Так вот чем он занимался. Лечил короля от болезни, которая разрушала его же королевство.
    — Хватит, Лиам! — зарычал король, и в глазах принца мелькнул испуг. — Успокойся, я не причиню тебе никакого вреда. Если тебе будет легче, я могу принять человеческий облик, — спокойней добавил Седогрив.
    — Вряд ли это многое изменит, — отозвался принц.
    — Лиам, я ненавижу самого себя. И за те приказы, и за то малодушие. Но теперь наше положение может серьезно измениться, когда все те дикие воргены, от которых мы терпим атаки, перейдут, благодаря церемониям друидов, на нашу сторону.
    — То-то мертвяки удивятся, — добавил лорд Кроули.
    — А люди? — спросил Лиам.
    — Что люди?
    — Что будет с ними, когда они узнают? Захотят ли они сражаться на стороне короля-воргена? Седогрив всплеснул передними лапами.
    — Видишь ли, Лиам, — доверительно сообщил Кроули, — в этом-то вся проблема. Генн считает, что скрывать подобное он больше не может. Я, конечно, только за, потому что сам не раз просил его во всем сознаться, но теперь обстоятельства несколько изменились. Помоги мне убедить его, что необходимо чуть-чуть повременить с признаниями. По крайней мере, пока мы не построим новую оградительную Стену, чтобы его подданным некуда было бежать, — хмыкнул Кроули.
    — Я не хочу больше обманывать свой народ, — не слушая их, рычал король. — Я хочу, чтобы в битву за Столицу вступили те, кто действительно готов сражаться за такого короля, какой я есть.
    — Ох, уж эти идеалисты, — вздохнул отец Лорны.
    — Тебе легко говорить. Стоило тебе поднять восстание, как половина моего королевства в считанные часы перешла под твои знамена!
    — Но мятеж ты подавил и достаточно быстро, — заметил Кроули. — Потому что вторая половина Гильнеаса осталась верна тебе, не смотря на все твои грандиозные постройки.
    — Годфри — это не половина Гильнеаса, хотя его коварство многого стоит.
    Лиам осознал, что внимательно следит за их разговором, и ему плевать, что перед ним два двухметровых оборотня рычат и яростно жестикулируют, играя острыми длинными когтями. А значит, и остальные жители рано или поздно забудут об этом, примут это как данность.
    — Я уверен, что многие будут возмущаться, — обратился к отцу принц. — Многие будут проклинать тебя, во имя Святого Света или же Тьмы. Но будет гораздо хуже, если Столица так и останется во власти нежити. С земель Гильнеаса нужно изгнать Отрекшихся, и если воргены помогут нам в этом, я буду первым, кто скажет им — добро пожаловать. Отец, я считаю, тебе нужно обо всем рассказать подданным королевства.
    Седогрив улыбнулся. Пожалуй, Лиам будет еще долго привыкать к тому, что волчий оскал вообще можно назвать улыбкой. Кроули возвел янтарные круглые глаза к переплетению корней над их головами.
    — Определенно, вы живете в каком-то своем, идеальном мире, — качая головой, произнес он. — Может быть, ты и подкрепление ночных эльфов ждать не будешь?
    — О каком подкреплении идет речь? — заинтересовался Лиам.
    Седогрив тяжело вздохнул.
    — Лорд Кроули уверен, что король Штормграда вышлет нам подкрепление. Это не смотря на десятки отправленных мною писем, которые остались без ответа. И кто из нас после этого идеалист?
    — Ты писал в Штормград? — удивился принц. — Значит, с изоляцией покончено?
    — И не думай об объединении с Альянсом, Лиам, — предостерег его король. — По крайней мере, пока мы не получим хоть какого-нибудь ответа от короля Вариана. Я могу понять его нежелание и обиду, но, видит Свет, я был как никогда честен в этих письмах. Изоляция была ошибкой, и я согласился даже с этим.
    — Еще бы он не согласился, — пробормотал Кроули. — Я в него в упор всю обойму разрядил.
    — Что-что? — переспросил принц. — Я не ослышался?
    — Нет, — просиял Седогрив. — Сила зверя невероятно ускоряет нашу регенерацию. В бою мы почти неуязвимы!
    — Почти?
    — Ну, если ему голову оторвать, он воевать все же не сможет, — как всегда прямо ответил лорд Кроули. — А вот без одной руки вполне. Все хорошо в облике зверя, только этот проклятый хвост выдает все мои эмоции. Даже отрубить не могу — отрастет ведь.

Глава 11. Скорые проводы

    Андуин испытывал двоякое чувство. После разговора архиепископа Бенедикта с королем его тренировки прекратились, и теперь принц не знал, радоваться этому или нет. Отчужденность отца за эти дни достигла немыслимых высот, но побила всевозможные рекорды, когда на очередном королевском Совете его исключили из списков. Его! Наследного принца, который с малолетства присутствовал на каждом Совете и заседании, проводимого королем, теперь даже не внесли в список гостей.
    — Могу ли я зайти? — спросил принц. — Отец очень рассердится, если я пропущу Совет.
    — Увы, нет, — придвинулся всем телом к закрытым дверям кабинета королевский секретарь. — Король Вариан отдал прямые приказания на этот счет. Совету присвоена высшая категория секретности, и всем, кого нет в списках, нельзя проникать внутрь.
    Так Андуин избавился не только от надоедливых тренировок, но и оказался вне королевских дел. Раздосадованный, он направился прямиком на тренировочное поле, где сбил собственные руки в кровь, пока колошматил деревянного орка учебным кинжалом.
    Конечно, Вариан был бы не Варианом, если бы не попытался проучить его. Но неужели все, что остается Андуину — это бежать к отцу и просить возобновление изматывающих тренировок, просить, чтобы его включили в этот проклятый список! Его злость била ключом, и он никогда бы не поверил, скажи ему кто-то, что однажды он будет фехтовать с таким упоением. Андуин, так похожий на отца в это мгновение, делал внезапные выпады, перебрасывая клинок из правой руки в левую и обратно, поднимал настоящую песочную бурю, когда пружиной взлетал с колен. И не было для него большего удовольствия, чем вздохнуть полной грудью этот пыльный воздух. Он не надел своих узких доспехов и все еще не отдал кузнецу, теперь в их перековке не было острой необходимости.
    Окружающий его мир сжался, сосредоточился на том одном, что имело самое большее значение, — зеленом деревянном орке, с двумя нарисованными краской точками вместо глаз и кривой ухмылкой. Соломенная шевелюра принца потускнела, покрывшись ровным слоем пыли, а светлая кожа, наоборот, потемнела. Нежный шелк рубашки с хрустом разорвался где-то на спине между лопаток, но Андуин не заметил этого.
    Кто-то несколько раз окликнул его. Не выпуская из рук деревянного кинжала, Андуин развернулся и, как и предполагал, увидел архиепископа. Андуин провел свободной рукой по чумазому лбу, с которого пот катился градом. Остатки рубашки прилипли к телу, словно бы он попал под дождь.
    Седовласый Бенедикт медленно приближался по изрытому, будто вспаханному и готовому к посевам, тренировочному полю. Принц заметил, с каким трудом пожилому архиепископу дается этот путь, а потому сделал несколько шагов ему на встречу. Если архиепископ хотел видеть принца, он мог послать и одного из кардиналов, а не преодолевать этот путь самостоятельно.
    Ссохшиеся, тонкие, как у ребенка, руки Бенедикта коснулись макушки принца. Отдышка Бенедикта с тяжелым свистом вырывалась из его приоткрытого рта.
    — Высшая категория секретности и вас не миновала? — с улыбкой спросил принц.
    — Совет уже час как кончился, Андуин, — отозвался архиепископ, все еще тяжело дыша. — Ты заработаешь солнечный удар в это время. Оставь клинок, к чему такое усердие? Ведь король Вариан освободил тебя от занятий.
    — Почему нет, если мне нравится фехтование?
    Принц с разворота нанес сокрушающий удар уже трижды поверженному манекену.
    — Мальчишка! — неожиданно прогремел архиепископ. — Ты выбрал Святой Свет, так сложи оружие в ножны!
    Андуин как стоял с занесенным клинком, так и замер. Неловко опустил деревянное оружие и пожал плечами.
    — Вот и отделался, называется, — буркнул он, пока плелся в раздевалку.
    В раздевалке на скамье вместо его вещей лежала свободная светлая туника, какие носили служки в Соборе.
    — Да неужели? — пробормотал Андуин. — Если я выбрал Свет, то и обычной одежды мне теперь не видать?
    Но ответа не последовало. Лишенный выбора, принц снял разорванную рубашку и переоделся, но когда вышел обратно, то архиепископа нигде не было. Бенедикт преодолел путь от Собора только для того, чтобы сделать ему замечание? Или тайком подменить его одежду? Похоже, утреннее недоразумение с Советом еще не исчерпало все странности этого дня. Солнце только вскарабкалось на середину небосвода, и произойти еще могло все, что угодно.
    Все еще надеясь, что с его присутствием на Совете вышла ошибка, Андуин направился к отцу. Конечно, его ждет строжайший выговор, а в качестве наказания Вариан скорей всего заставит его трижды переписать составленные секретарем протоколы пропущенного Совета. Или вернет тренировки. Мышцы Андуина приятно ныли, а ладонь еще ощущала тяжесть клинка, действительно ставшего продолжением его руки. Конечно, Вариан не был завидным учителем, но Андуину не хватало отца. Даже такого — жестокого, требовательного, непроницаемого.
    Получалось довольно странно — находиться рядом с отцом казалось сущей мукой, но стоило оказаться без него, как Андуин стремился к нему всем своим сердцем. Не было времени тяжелей того, когда Вариан отправился в Нордскол командовать армией Альянса в войне с Королем Мертвых, и не было радостней мгновения его возвращения. Хотя эта радость и продлилась не так уж долго, всего-то несколько часов. Андуин все же никак не мог простить отцу, что перед Северным походом он ни словом не обмолвился о своем отъезде, лишь допытывался у двенадцатилетнего сына о положении дел в Альянсе. И как позже объяснил архиепископ, так Вариан проверял сына, способен ли он занять трон вместо него, «в случае чего, храни нас Свет, в случае чего», — бормотал Бенедикт.
    Кремовая сутана, подвязанная алым поясом, путалась в ногах, и Андуин чувствовал себя девочкой в ночной рубашке. Сложно было проникнуть в таком наряде никем незамеченным в замок. Первая же стража перегородила принцу путь.
    — Король Вариан желает видеть принца, — сказал один.
    — Срочно, — добавил второй, едва сдерживаясь, чтобы не прыснуть при виде рясы принца.
    Времени переодеваться не было. На этот раз секретарь беспрепятственно пропустил принца. Массивный письменный стол был под стать облаченному в железо, широкоплечему королю. Вариан не рассмеялся, подобно страже. Заметив одеяние принца, черты его лица стали жестче, словно он увидел орка перед собой.
    — Я освободил тебя от тренировок, но не от присутствия на Совете, — сказал король.
    Андуин победоносно обернулся к побледневшему секретарю, но Вариан, более не сказав ни слова, вернулся к чтению.
    — И это все? — опешил принц.
    Вариан поднял ледяной взор на сына. Затем медленно поднялся из-за стола, кивнул секретарю. Андуин решил, что вот он — момент наказания. Но секретарь, оставив их лишь на мгновение наедине, вернулся и преподнес королю кинжал уникальной красоты. Тонкая ковка на рукояти поражала воображение — фигура золотого льва переплеталась с серебряным грифоном, мелкие голубые сапфиры опоясывали рукоять, переходящую в бледный, почти белый клинок.
    Андуин решил, что этот клинок вполне достоин того, чтобы казнить им наследника престола. Решительный вид отца только подтверждал его худшие опасения.
    — Это тебе, — с какой-то неловкостью в голосе казал Вариан, протянув кинжал изумленному сыну. — Я хотел преподнести его на твой день рождения.
    Он пропустил Совет, не получил ни выговор, ни нагоняй, ни дополнительных тренировок, а подарок! Кто подменил ему отца? Клинок был слегка великоват для принца, но Андуин быстро рос, и через полгода, как раз к сроку его дня рождения, кинжал идеально подошел бы ему. Увлеченный подарком, Андуин совсем позабыл поблагодарить отца.
    — Но до моего дня рождения еще полгода, — удивленно пробормотал Андуин.
    Вариан молчал, даже не пытаясь, что-либо объяснить. Цепочка необъяснимых событий росла и затягивалась вокруг принца все крепче.
    — Отец Бенедикт ждет тебя в саду, — после небольшой паузы произнес Вариан.
    Он вновь, с непонятным для Андуина ожесточением, принялся за документы. С десяток одинаковых свитков, скрепленных серой печатью, пирамидой возвышались на его рабочем столе, несколько таких же, но с разломанной печатью раскрытых свитков лежали прямо перед королем. Должно быть, отцу необходимо срочно прочесть их все, решил Андуин.
    Разговор был окончен. Когда принц, спохватившись, готов был рассыпаться в благодарности, ему ничего не оставалось, как прихватив с собой клинок, отправиться на поиски архиепископа. Может, он объяснит происходящее?
    После Катаклизма часть королевского сада открыли для горожан, приспособив его под городской парк. Андуин не знал, в какой части искать архиепископа. Но стоило ему только подумать об этом, как Бенедикт сам вышел ему на встречу. Он сменил бело-голубую сутану, в которой Андуин видел его сегодня, на чисто белую. Короткая алая накидка, отороченная горностаевым мехом, покрывала его сутулые плечи и грудь.
    Рядом с Бенедиктом шагала девочка, лет десяти и низенького роста, облаченная в такую же, как и у Андуина, невзрачную тогу. Надвинутый на самые глаза капюшон короткого лавандового плаща скрывал ее лицо. За весь разговор она ни разу не подняла глаз, прикованных к кончикам туфелек, выглядывающих из-под сутаны. Девочка шла, аккуратно перебирая ножками, ни на шаг не отставая от архиепископа. «Словно привязанная», — пришло на ум принцу.
    — Андуин! — воскликнул Бенедикт. — Второй раз я вижу тебя и ты вновь с оружием!
    — Это подарок отца, — с гордостью ответил принц. Таким кинжалом нельзя было не гордиться.
    — Увы, мой принц, — покачал головой архиепископ, — от него придется отказаться.
    — Но это подарок! — возмутился Андуин. — Паладины служат Свету, но носят оружие. Почему же мне нельзя?
    — Ты жрец, Андуин, — коротко ответил Бенедикт. — Твоя сила не в острых клинках, а в силе твоей веры.
    Вера Андуина была так же сильна, как и желание оставить этот кинжал себе. Бенедикт возобновил свою прогулку вдоль тенистой аллеи парка. Сейчас он шагал увереннее и легче, чем по тренировочной площадке, а его восковое лицо оживил легкий румянец. Если бы Андуин не был так занят подарком, он обязательно заметил бы разительную перемену во внешности архиепископа.
    Скрепив руки на груди, Бенедикт тем временем продолжал:
    — Когда-нибудь потом, через несколько лет, тебе будет разрешено взять в руки меч и осветить его, укрепив непрочную сталь силой Света. Но теперь только вера должна стать твоей защитой, твоим щитом против неприятностей, только она.
    Немного отстав от архиепископа, Андуин со свистом разрубил воздух. Ну, если эту сталь архиепископ называет непрочной, что можно сказать об остальных клинках? Андуин никогда не променяет его на другой.
    — Не сказал ли тебе король, о чем был Совет? Андуин? — позвал Бенедикт увлеченного принца.
    — Нет, ведь это был секретный Совет, — поспешно отозвался тот.
    — Король Вариан вызвал в Штормград лордов-командующих, — невозмутимо разгласил тайну Совета Бенедикт.
    — Ничего удивительного, ведь королевство ведет войну.
    Андуин разрубил свисавшую над тропинкой ветвь кустарника. Затем еще одну. И так увлекся, что архиепископу, кажется, пришлось повторить сказанное дважды прежде, чем принц осознал его слова.
    — Слышишь ли ты меня, Андуин? Армии Альянса в Калимдоре и в Восточных королевствах объединяются для единого удара по столице орков Оргриммару. Король Вариан, как главнокомандующий, решил возглавить эту битву. Именно об этом он и сообщил сегодня лордам-командующим.
    Рукоять, которую сжимал принц, внезапно показалась такой же холодной, как и пот, который прошиб его. Как и тогда, именно архиепископ сообщил принцу о намерениях короля возглавить армию Альянса. Его отец ни капельки не изменился и действовал сейчас так же, как и перед Северным походом. Только вместо вопросов о политической ситуации Андуин получил подарок. Отец хотел подарить клинок на его день рождения, но не знал, вернется ли к он тому времени… живым.
    «О, Свет, я ведь просил, чтобы он правил как можно дольше!», — взмолился Андуин.
    — Простите, архиепископ, мне нужно к отцу, — сглатывая ком в горле, сказал принц.
    — Нет, не нужно, — покачал седой головой Бенедикт.
    Он остановился, поглаживая бороду. Девочка остановилась в то же мгновение, что и архиепископ.
    — Что, простите? — переспросил принц.
    — Отец очень беспокоится о тебе, Андуин, поэтому и сделал этот невразумительный подарок. Как еще воин способен защитить себя? Только оружием. Но ты, Андуин, человек Света, ты должен отказаться от слабого и легковерного оружия. Твое оружие — вера, твое призвание — Свет.
    — Да, да, — рассеяно кивнул Андуин. — Но я хочу поговорить с отцом.
    — Вариан отпустил тебя, — не унимался Бенедикт, и от его слов у принца голова шла кругом. — Так не держись и ты за него.
    — Что значит отпустил?
    — Собор Света отправляется в священный поход по городам Альянса, и король дал разрешение на то, чтобы ты отправился вместе со мной.
    Андуин не мог поверить собственным ушам.
    — Разве у меня нет собственного голоса?
    — Но ведь ты просил меня поговорить с королем.
    — Конечно, и спасибо вам за это, но на счет похода я ничего не просил.
    — Знаешь ли ты, что гоблины Орды направили на Штормград дуло своей огромной пушки? Отныне Столица более не безопасна для наследного принца.
    — На кого же останется Столица, если и король, и наследный принц покинут ее? — поразился Андуин. — И вы к тому же?
    Во время похищения Вариана, королевским наместником стал лорд Болвар Фордрагон, во время Северного похода — архиепископ Бенедикт, ведь оба раза Андуин был еще слишком мал, чтобы управлять Штормградом. Теперь он вырос, но способен ли он?…
    — Поверь, — невозмутимо продолжал архиепископ, не давая принцу сосредоточиться, — нам необходимо как можно скорее покинуть Штормград. Люди недовольны затянувшей войной и этот блицкриг вряд ли придется им по душе. Я в серьез опасаюсь народных волнений, да хранит нас Свет.
    Клинок в руке принца обрел невероятную тяжесть, а от теплого ветерка по коже побежали мурашки.
    — Мне нельзя покидать Штормград, — отчеканил Андуин. Пожалуй, это прозвучало даже чересчур резко для разговора с самим архиепископом. — Не уверяйте меня, что в походе…
    — Священном походе, — кротко исправил Бенедикт.
    — Да, не уверяйте меня, что в священном походе я буду в большей безопасности, чем за стенами Штормграда.
    Архиепископ остановился.
    — Послушай меня, мальчик. Король Вариан в твоем возрасте покинул разоренное орками королевство и отправился через море в Лордаерон.
    — И что? — не уловил связи Андуин.
    — Даже твой отец считает, что ты слишком засиделся в безопасной Столице. О, Свет! Зачем только ты вынудил меня рассказать об этом! — всплеснул руками расстроенный священник, разболтавший за раз слишком много тайн. — Но если теперь уж ничего не исправишь, то я продолжу. Король считает, что небольшие опасности пошли бы тебе на пользу. Он все еще верит, что ты сможешь стать воином, и не желает замечать, что ты выбрал путь Света.
    Засиделся в безопасной Столице?! Вариан не мог сказать подобного. Ни при каких условиях, он не мог решить, что принц «засиделся», если Андуин сам же просил о путешествиях, но помешанный на безопасности отец запрещал каждое, как недостаточно надежное. Который год Андуин мечтал о том, чтобы попасть на рыболовный турнир в Тернистой Долине, но куда там, ведь орки тоже могут рыбачить. Даже верховая езда была слишком опасна для принца, по мнению Вариана. А теперь вот «засиделся»?
    Андуин решил, что разговор с Бенедиктом зашел в тупик.
    — Хорошо, святой отец, я подумаю на счет священного похода. Я что-то проголодался и…
    — Как хорошо, что ты напомнил. С годами я забываю обо всем, даже о такой необходимости, как прием пищи. Пойдем в Собор, Андуин, там нас накормят.
    Весь остаток дня архиепископ не отпускал Андуина ни на шаг от себя, и он следовал за ним по пятам, как и эта странная молчаливая девочка. Во время трапезы она сидела перед пустой тарелкой, не коснувшись ни хлеба, ни воды.
    — Бедное дитя, — прошептал Бенедикт после молитвы. — Она потеряла родителей, и теперь нет у нее заступников, кроме Света.
    У Андуина, видимо, их тоже не осталось. Кусок не лез ему в горло. Увлеченный обедом Бенедикт наконец-то прервал поучающие тирады, и мысли Андуина, как погибшие рыбешки, одна за другой всплывали на поверхность его взбудораженного сознания. Способен ли жрец удержать трон? Возможно, Вариан, как и он, уже не раз задавался этим вопросом и, возможно, он даже нашел ответ на него, ответ, который не порадовал бы Андуина. После провальных тренировок король вполне мог решить, что для принца-жреца нет ничего лучше опасного путешествия, которое сделает из него воина, достойного трона Штормграда? Но разве священный поход во главе с самим архиепископом, для защиты которого выделят целый гарнизон, способен закалить его?
    Архиепископ говорил о недовольстве граждан Штормграда, о возможности мятежей. Вариан отказывал сыну в путешествиях, но когда на одной чаше оказался мятеж и путешествие, выбор короля стал очевиден. Вариан слишком хорошо помнил гибель жены в бунте каменщиков, охватившем Штормград. Принц с содроганием глядел в высокие от пола до потолка окна Собора, через которые отлично виднелись обугленные, разрушенные башни столицы. Сейчас город опять необходимо восстанавливать. Андуин не знал о судьбе штормградской казны, но прекрасно понимал, что затянувшаяся война и разрушенная столица требуют одинаково много средств. Конечно, люди будут недовольны, они всегда не особо-то жаловали идеи короля-гладиатора.
    Ничто и никто не отвлекал архиепископа в этот злополучный день, Бенедикт даже провел принца до самого замка, когда стемнело.
    — Завтра на рассвете я жду тебя, Андуин, — сказал он вместо прощания.
    Немая девочка так и не подняла глаз.
    — А что завтра? — резко спросил принц.
    — Не беспокойся, твои вещи уже собраны и упакованы. На рассвете караван выходит из Штормграда и направляется в Златоземье в Элвинский лес, отправную точку в нашем священном походе. Ты бывал в Златоземье?
    Андуин понял, что ему следует найти короля немедленно. Скоро распрощавшись с архиепископом, он через несколько секунд уже стучался в дверь королевского кабинета.
    — Я сказал, нет, А'Таал! — донеслось из-за двери. — И это мое последнее слово!
    Андуин тихо ойкнул. Более неподходящего времени для разговора по душам было просто не найти.
    — Кто там? — крикнул Вариан.
    Сейчас или же никогда. Андуин рывком распахнул двери. Взгляд Вариана был красноречивее всяких слов. Принц вспомнил, что до сих пор одет в ненавистную королю сутану. Впрочем, даже будь он в штанах или в доспехах — это не исправило бы ситуации в целом.
    — Я мог бы зайти попозже, — выпалил принц, — но мне очень срочно нужно поговорить. Я не хочу…
    — Андуин, — с угрозой в голосе проговорил Вариан. — Я занят.
    Посол ночных эльфов А'Таала Тень Небес, чья фиолетовая кожа после перепалки с королем приобрела яркий лавандовый оттенок, вдруг вскочил на ноги.
    — Нет, ваше величество! — Кончики эльфийских ушей от нервного напряжения слегка дрожали. — Если это ваше последнее слово, то мы закончили. Леди Тиранде несомненно будет приятно узнать, что для вас гораздо важнее прирезать нескольких орков, чем спасти людей Гильнеаса от нежити.
    Никогда раньше Андуин не слышал таких резких слов от ночного эльфа. А’Таал покинул кабинет, не дав Вариану произнести ни слова. Вот теперь ситуация стала хуже некуда, с содроганием подумал принц. Его воодушевление как рукой сняло.
    — Так и в чем срочность, Андуин? — строго спросил Вариан.
    «Если ты считаешь, что небольшие неприятности… Если ты в моем возрасте уже пересек море», — перебирал в памяти принц обрывки фраз, пытаясь обуздать накатившую панику. — «Архиепископ не хотел, но он проговорился… Я не могу покинуть Штормград, я не помешан на безопасности, но я не хочу отправляться в этот поход. Я не могу…».
    И зачем только он весь день стремился переговорить с отцом? Какие слова, что жгли ему сердце, он хотел сказать ему? И почему же теперь, когда, наконец, представился шанс, проклятый ком не идет из горла?
    — Спасибо за подарок, — только и смог выдавить принц.
    Вариан кивнул.
    — Так я завтра уезжаю? — переминаясь с ноги на ногу, спросил Андуин.
    — Видимо, так. Архиепископ Бенедикт говорил, что ты в восторге от выпавшего тебе шанса.
    — Я?
    Наверное, отец решил, что он умалишенный и недоразвитый. Как еще объяснить эту странную, прерывистую речь и резкую смену настроений? Но, Святой Свет, когда же он сможет высказать отцу все, что у него в душе?
    Непоколебимый, непробиваемый, как скала, возвышался с другой стороны письменного стола король Штормграда, но казался собственному сыну дальше, чем будь он на другом конце Азерота.
    — Ты вернешься, правда? — неловко спросил принц.
    Вариан еще не успел отреагировать на новость, что принц осведомлен о подробностях секретного Совета, когда кинжал — лучшая работа кузнецов Стальгорна — лег поверх свитков с серой печатью на письменный стол.
    Вот уж теперь король оказался на грани. В доверительной беседе архиепископ предупреждал его, что принц может отказаться от клинка, на который пришлось потратить слишком много средств, учитывая дыру в Штормградском бюджете. Ангерран д’Ливре до сих пор не мог простить королю судьбы резного стола в зале для заседаний, но приказ об изготовлении кинжала Вариан отдал гораздо раньше печальных новостей, и главному казначею, скрипя зубами, пришлось оплатить его.
    — Вера так сильна в этом мальчике, — растроганно говорил Бенедикт. — Этот подарок лишен смысла, ваше величество. Для принца Свет — его единственное оружие.
    Но Вариан настоял на своем и подарил кинжал Андуину. И теперь его сын, наследник Штормградского королевства, ряженный, как служка Собора, достойный разве что тушить свечные огарки, возвращает его обратно.
    — Я приму этот кинжал только, когда ты вернешься, — быстрой скороговоркой выпалил Андуин. — Пусть это и случится после моего дня рождения. Мне все равно. Я буду ждать.
    Андуин навис над столом и неловким, непривычным движением обхватил руками шею Вариана, поцарапавшись о железную морду льва на его наплечнике. На следующее проявление чувств он решится не скоро. Да и представиться ли ему еще один шанс?
    До самого рассвета принц ворочался в постели, не в силах сомкнуть глаз. Резкий стук в дверь разбудил его из легкой полудремы, в которую он провалился при первых солнечных лучах. Серые одинаковые тени сновали между экипажами и гружеными повозками. Разбуженные ослы оглашали двор несогласными вскриками, лошади, наоборот, отвечали бодрым ржанием.
    — Вздремни в экипаже, — участливо сказал Бенедикт, похлопав принца по плечу. — Через два часа мы будем в Златоземье, как раз проснешься к завтраку.
    Не способный более спорить, Андуин покорно взобрался в темную карету, пошарил на сидении, освобождая себе место. Его рука коснулась чего-то холодного, и принц стянул колючее холщовое полотно, лежащее сверху.
    Андуин не учел, что его упрямство передалось ему прямо по наследству. Белая сталь прекрасного стальгорнского клинка напоминала чистый искрящийся лед.
    — Ладно, отец, — повержено пробормотал принц, засыпая, — твоя взяла. Я назову его Лед.

Глава 12. Дар Хранительницы Жизни

    В ту ночь Аспект Времени так и не ложился. Сейчас, когда дни и события бежали сквозь его пальцы с невообразимой скоростью, он считал сон непозволительной роскошью. За час до рассвета Ноздорму в облике высшего эльфа, обнаженный по пояс, вышел на занесенный снегом балкон, плотно прикрыв за собой стеклянные двери.
    Просторы Северного континента кружили голову. Насколько хватало взгляда, до самого горизонта алмазной россыпью мерцали сугробы. Небо, растеряв ночную глубину, с первым лучом солнца должно было стать таким же бледным, как и снега под ним. На самом севере Нордскола уживались только два цвета — черный и белый.
    Ветер жалил холодом полуодетого Аспекта, разметав тяжелые бронзовые волосы по его обнаженным плечам. Ноздорму поиграл пальцами ног, по щиколотку утопающих в мягком снеге. Балансируя на одной ноге, медленно расправил руки, как расправлял драконом свои крылья, и каждая ниточка мышц заиграла под его кожей. Его движения были по-кошачьи медленными, а наполненное энергией Времени тело — гибким. Исчез перед его глазами однотонный пейзаж северного континента. Потоки Времени пришли на зов своего Аспекта, вскружив ему голову сотнями картинами будущего, прошлого и настоящего. Огненным ветром они кружили вокруг него, хотя, на самом деле, лишь в его сознании, согревая каждую клетку его смертного тела.
    Аспект находился на балконе Драконьего Погоста и одновременно в другом конце Калимдора, в Сумеречном Нагорье, среди культа Сумеречного Молота. Был одним из тех солдат Орды или Альянса, что сражались в иссушенных засухой Степях; в какой-то момент он даже сражался против самого себя. Был в белокаменном Штормграде и аплодировал появлению короля Вариана Ринна и свистел, оскалив клыки, радуясь появлению Вождя Гарроша в знойном Оргриммаре. Видел то, что только должно было произойти и то, что произошло веками назад. Видел, как каждую минуту в Азероте погибали защитники Нордрассила, как высоко в небе красные драконы сражались с черными, как бестелесный дух дракона бродил среди объятых пламенем осени лесов, а высокий полуэльф-получеловек с бирюзовыми волосами сошел с корабля на пристань, поразившись цвету и шуму гоблинского города. Видел, как Королева Драконов в свободном платье, не надев своих знаменитых доспехов, направляется в его комнату через тихие каменные коридоры Драконьего Погоста.
    Ноздорму раскрыл глаза, прервав общение со Временем, набрал полную горсть снега и умыл им лицо.
    Багряные локоны Алекстразы вились и спадали на простое платье изумрудного цвета. Когда Ноздорму вошел в комнату, она не сводила глаз со спящего ребенка. Грудь мальчика едва заметно вздымалась. Воздух хрипло проникал в его маленькие легкие, надолго замирая там прежде, чем он выдыхал его обратно.
    — Ты отослал зеленых драконов, — прошептала Алекстраза. — Они хотели помочь. Драконам Изеры нет равных по части врачевания.
    — Он умирает, Алекстраза, — ответил Ноздорму. — И ему не нужны примочки, способные лишь отсрочить его конец.
    Она опустилась на край кровати, слишком большой для такого хрупкого и маленького ребенка.
    — Совсем один, — вздохнула Алекстраза. — В чем смысл его смерти, Ноздорму? Ведь ты должен был предвидеть это.
    — Что бы ни говорил Сумеречный Культ, в смерти нет никого смысла, — отозвался Вневременный. — Тебе ли, Хранительница Жизни, этого не знать.
    — Ты не ответил — знал ли ты, чем обернется для мальчика визит в Чертог?
    — Ответ разозлит тебя.
    — Пусть.
    — Для того чтобы спасать мир, ему слишком мало лет. А Культ не намерен ждать, пока он подрастет.
    Алекстраза вспыхнула.
    — Я предупреждал, что ответ разозлит тебя.
    — Конечно, мудрый бронзовый дракон, это разозлит меня. Взять хотя бы визит Синей стаи. Разве ты заранее предупреждаешь меня, что намерен делать? Нет, Ноздорму. Ты появляешься одновременно с ними, и устами ни в чем не повинного Калесгоса выворачиваешь эти древние правила так, как тебе одному удобно. Что это вообще за правила и откуда взялись эти книги в Даларане?
    — Как ты могла поверить в это, Алекстраза? Конечно, Титаны не оставляли никаких книг на этот случай.
    — Почему же ты не сказал об этом Старейшинам? — не унималась Хранительница Жизни.
    — Да потому что это я их написал! — сверкнул глазами Ноздорму. — Ни Аригоса, ни того самого Калесгоса, который так тебе нравится, я не хочу сейчас видеть в роли Лидера. Больше всего Культу сейчас необходим Аспект Магии! Я сделал все, что мог, чтобы остановить их, но они все равно почти выбрали его. Как думаешь, почему они явились к тебе за одобрением? Так гласят древние правила: «Должна одобрить кандидата Королева среди драконов». Считаешь, стоило заранее предупредить тебя обо всем этом?
    — Ты мог бы.
    — И почему бы ты отказала им? По какой причине не позволила бы Синей стае выбрать Лидера, с которым сама же расправилась?
    Королева вскочила на ноги. Ее зеленые глаза метали молнии.
    — Вот видишь, — примирительно заключил Аспект Времени. — Тебе не всегда нужно знать обо всем наперед.
    Некоторое время Алекстраза молчала. Стоило признать, что Ноздорму действует правильно, хотя и очень сомнительными способами. В конце-то концов, Аспект Времени точно на их стороне, а все те улыбавшиеся Старейшины — нет.
    — Ты говорил о силе Пяти Аспектов, — продолжила после затянувшейся паузы Алекстраза. — Как же их будет Пять, если стая не сможет выбрать Аспекта Магии?
    Ноздорму медлил с ответом. Королева верила, что он просто тщательно взвешивает известные ему факты, старается не раскрыть ей больших тайн Времени, чем ей нужно знать.
    — Их всегда будет Пять. Пять Аспектов. Это все, что я могу сказать тебе, — пожал он обнаженными плечами.
    — Ладно, сколько времени займут у Калесгоса поиски Азурегоса? Что делать, когда он вернется с его согласием или несогласием? — не унималась Алекстраза.
    Ноздорму вновь покачал головой.
    — Этого ты тоже не можешь сказать мне?
    Усмешка исчезла с губ Повелителя Времени.
    — Этого я не знаю, — устало произнес он. — Я вижу Время до определенного момента, только не спрашивай какого, а дальше — нет. Должен сказать, это очень странное чувство, когда больше нет Времени.
    — Азерот обречен? — прошептала Королева. — Мы проиграем войну Стихий?
    Ноздорму указал на умирающего Тариона.
    — Я говорил и повторю — мы обречены, если не доверимся этому мальчику. Наш враг слишком окреп, чтобы бороться с ним наугад. Я с годами тоже меняюсь, Алекстраза. Если раньше я наблюдал за вашими жизнями со стороны, наслаждаясь Временем, как Изера наслаждается Сном, то теперь я не могу оставаться в стороне. Тот мир, который Титаны поручили нам хранить, гибнет. Решать тебе, Хранительница Жизни. На этот раз я, как Хранитель Времени, тебя предупредил. И уже несколько раз.
    — После предательства, — ее голос дрогнул. Она избегала первого имени Смертокрыла, Нелтарион Защитник умер для нее, когда выбрал себе другое имя. — После предательства я не могла никому доверять. Даже тебе. Иногда мне кажется, что было бы лучше давным-давно избрать новых Аспектов, молодых и наивных. Могу ли я теперь доверять тебе, Ноздорму? Что произойдет, если и этот мальчишка услышит Голоса?
    — Этот ребенок знает, что его ждет, если он станет Хранителем Земли. Он будет готов к шепоту Древних, зовущих его на свою сторону. Прошлое необходимо не только для того, чтобы находить смысл в постоянном мщении. Примеры прошлого научат его тому, как противостоять Древним.
    — Меня не интересует прошлое.
    — Жаль. Иногда оно интересней будущего.
    Алекстраза коснулась холодного лба ребенка.
    — Я подарю этому мальчику жизнь, как ты просишь, — согласилась, наконец, Королева. — Но не дам ему бессмертия и не нареку его именем, достойным черной стаи. Долгие годы эти имена внушали один только страх. Мальчику нужно будет здорово постараться, чтобы заслужить его.
    На лице Ноздорму не было торжества, хотя он получил то, что хотел. Он взглянул на Алекстразу и неуверенно спросил:
    — Могу я просить Королеву подарить этому мальчику десять лет жизни?
    — О чем ты просишь, наглый бронзовый дракон? Только что тебе было достаточно, чтобы мальчик просто выжил.
    — Он действительно слишком мал, Алекстраза. Конечно, он растет быстрее обычного смертного, он сильнее и смышленей, но этого мало. Будь у него больше времени, он бы рос и собирал свою силу день за днем, каплю за каплей, но срок этого мира подходит к концу. Только тебе по силам сделать его немного взрослее. Именно для этого я и прибыл в Чертог, — добавил Аспект Времени.
    — Мой ответ — нет.
    — Пять?
    — Я не торгуюсь, Ноздорму!
    Глава бронзовой стаи бесшумно обошел кровать и встал позади Алекстразы. Его горячие ладони легли ей на плечи. Он говорил тихо и быстро, но каждое слово жгло ее сердце.
    — Я всегда мало обращал внимания на интриги и сплетни внутри стай. Такие вещи казались мне незначительными. Ты, Алекстраза, всегда следила за ними особенно пристально. В это неспокойное время в Азероте больше предательства, чем верности. Но я не смогу назвать тебе имя предателя. Было бы слишком просто назвать его имя сейчас, — сделал ударение на последнем слове Вневременный. — Но в нужный момент — почему нет?
    — Ты готов поступиться собственными правилами ради десяти лет, подаренных обычному смертному?
    — Мог бы, — пожал плечами Ноздорму. — Скажем, ради пятнадцати?
    Алекстраза стряхнула его руки со своих плеч и развернулась к нему.
    — Клянусь, еще одно слово, и я сделаю его беззубым стариком, и он умрет на твоих глазах.
    — Вижу, мы стали понимать друг друга, — улыбнулся Ноздорму.
    В тишине, прерываемой только хриплым дыханием ребенка, Алекстраза услышала, как бьется ее собственное сердце. Оно билось с не меньшей скоростью, когда она вошла в башню Нексус, ставшую последним прибежищем Малигоса. Сейчас, как и тогда, ей не с кем было даже посоветоваться.
    — Услуга за услугу, — неожиданно сказала она. — Я хочу знать, зачем Культ приложил столько усилий, чтобы выбрать Аригоса в Аспекты Магии.
    — Только это?
    — Ты мне не расскажешь большего, не так ли?
    — Я могу рассказать тебе, зачем Культу вообще понадобилась сила Аспекта Магии. Поверь, это гораздо интересней, потому что на месте Аригоса мог быть совершенно любой другой синий дракон, будь он таким же бесхарактерным.
    — Хорошо, — быстро согласилась Алекстраза.
    Аспект Времени отошел к заснеженной террасе.
    — Полетаем? — предложил он. — Мне будет проще показать тебе.
    Ноздорму сделал шаг над пропастью, и в то же мгновение пара бронзовых крыльев, отливающих янтарем, раскрылась за его спиной. Огромный дракон взмыл в растерявшее всякий цвет рассветное небо Нордскола. Алекстразе только и оставалось, что последовать за ним.
    Алекстраза была крупнее и сильнее остальных из Красной стаи, даже боевых драконов. Но рядом с Ноздорму она не ощущала своего преимущества — размах крыльев Аспекта Времени был таким же. Двумя взмахами сильных крыльев, Ноздорму преодолел расстояние от Чертога до Великого моря, скованного у берегов льдом. Хранительница Жизни следовала за ним. Белое, как и заснеженные равнины, застывшее море простиралось под их крыльями. Плотный туман обступил Королеву, и на какое-то мгновение она решила, что даже потеряет Ноздорму из виду, но тогда же в ее сознание проник его голос.
    — После того, как Титаны увидели, какими катаклизмами для Азерота обернется гибель Древних Богов, тысячелетиями обитающих в этом мире, они решили ослабить Древних, чтобы не губить созданный ими мир. Тысячи разнообразных существ создали Титаны, чтобы лишить Древних их силы. Боги не могли сопротивляться этому, их сущность была связана с каждым живым существом Азерота. Шли века, и они слабели все сильнее, но и этого Титанам было недостаточно.
    Туман вокруг Алекстразы начал вспыхивать яркими красками, словно бы внизу, под ним, шло ожесточенное сражение, скрытое от их глаз. Она хотела бы спуститься ниже, но неотступно летела за бронзовым драконом впереди себя.
    — Не в первый раз Йогг-Сарон и К-тун решили вырваться на свободу, — продолжал Аспект Времени. — Для этого Древним требовались только смерти созданных Титанами существ, чтобы разделенная сила вернулась к ним обратно. Каждый из нас, даже Аспектов, носит в себе частицу Богов, потому что именно они дают нам жизнь из-за своей непостижимой для Титанов связи с Азеротом. Отчасти для этого Культ Сумеречного Молота и спровоцировал Четвертую войну смертных.
    Ноздорму принялся медленно снижаться, теряясь в раскрашенных вспышками клубах. Достаточно долго туман не отпускал их, пока, наконец, они не вынырнули в небе над безбрежными зелеными степями. Никакого сражения Алекстраза не увидела. Ноздорму пикировал над шелковой травой так низко, что почти касался ее бронзовыми крыльями.
    — Смертные всегда очень легко ввязывались в войны. Их души жаждали мести, величия, богатства, — повод всегда находился. Титаны не в силах были изменить их, но чтобы обезопасить от самих же себя, они создали Аспектов-Хранителей.
    Пять далеких точек возникло на горизонте, и Алекстраза едва не рухнула наземь от удивления. Но сколько бы они не приближались к ним, пять молодых Аспектов оставались такими же далекими, надежно сокрытыми тысячелетиями, разделявшим их.
    Неожиданно равнину под их крыльями исполосовали трещины, даже воздух задрожал, сотрясаемый сильнейшими землетрясениями. В мгновение ока горные хребты устремили острые пики в небеса, исполосовав нетронутые земли Азерота. С замиранием сердца Алекстраза заметила, как черная точка отделилась от четырех других.
    — Аспект Земли ограждал смертных, возводя непроходимые горы, — невозмутимо продолжал Ноздорму, — и хранил оковы Тверди, в которые Титаны заключили Древних.
    Алекстраза пересилила себя и отвела взор от приближавшегося к ним черного дракона. Ведь он не мог ничего сделать здесь, в иллюзии, выстроенной Аспектом Времени.
    — Аспект Магии не мог позволить смертным познать всю силу магии и к тому же хранил оковы Волшебства.
    Синяя точка отделилась от трех других. Магические искры сопровождали каждый взмах сапфировых крыльев.
    — Хранительница Жизни не должна была допускать смерти населивших Азерот созданий, чтобы не дать Древним Богам окрепнуть.
    Красная точка тоже исчезла. Только бронзовый и зеленый драконы продолжали свой путь. Зеленую сестру Изеру Титаны нарекли хранить Изумрудный Сон — копию прекрасного Азерота, каким этот мир стал после того, как Титаны пресекли войну Стихий, а Древних Богов заковали в темницах. А Ноздорму — хранить Время.
    Но бронзовый дракон молчал, и две точки исчезли с небосвода без его комментариев.
    — Как же зеленый и бронзовый? — спросила удивленная Алекстраза.
    Именно Ноздорму и Изера оставались самыми загадочными из Хранителей. Если трое других постоянно присутствовали в Азероте, то Изера и Ноздорму веками пропадали каждый в своей стихии. И не раз Алекстраза задумывалась, для чего Титаны наделили ее сестру способностью хранить лишь копию идеального мира, тогда как настоящий Азерот рушился и менялся? А Ноздорму, если он не предпринимал ничего, чтобы предупредить или вмешаться в течение Времени и лишь ограждал его от чужих посягательств?
    Но и теперь Ноздорму бережно хранил вверенные ему Титанами тайны.
    — Шли века, и заточенные Древние все еще искали возможность освободиться. И как бы сильна не была их ненависть к смертным, без их помощи это было невозможно. Первым, кто использовал существ не только ради их смерти, стал Древний Бог К-тун, погребенный под песками Силитуса. Его Проклятие плоти навсегда изменило силитидов, обитавших в тех местах, заставило их служить и поклоняться ему.
    Взмах бронзовых крыльев, и зеленные луга превратились в янтарные барханы пустыни. Насекомые были повсюду — многочисленный рой скрывал голубое небо, стройные отряды маршировали к занесенным песками руинам. Огромные жуки управляли теми собратьями, что рыли нескончаемые подземные лабиринты.
    — Однако лишь аватар К-туна смог прорваться в Азерот. Оковы Титанов надежно держали его в узилище, не позволяя вырваться. После поражения К-туна многие считали его погибшим, но он лишь невероятно ослаб. Сильнейшее Проклятие плоти, использованное им на сотнях силитидов, попытки разрушить оковы Титанов, все это лишило его последних сил. Древних нельзя убивать и им нельзя умирать — это приведет к смерти самого Азерота. К-тун жив по сей день, но он не скоро соберет свои силы для повторного удара.
    Пески сменились белыми сугробами. Алекстраза знала, что вновь оказалась в Нордсколе.
    — То же случилось и с Йогг-Сароном. Гибель смертных в войне с Королем-Личом привлекла его внимание, наделила силой, но его воздействие на чужой разум было слишком слабым, а об оковах Титанов Древний и не думал. Все это время третий Бог Н-Зот учился на ошибках собратьев. Его силы превосходят возможности Йогг-Сарона и К-туна, поэтому для его пленения Титаны значительно укрепили и удвоили его оковы. Н-Зот стал первым из Древних, кто решил, что сначала для освобождения нужно разрушить свои оковы. И действовать он начал задолго до сегодняшних дней.
    Мир заволокло черным дымом пожарищ. Крики сотен умирающих ворвались в сознание Алекстразы, и только в последний момент она остановила саму себя, чтобы не ринуться им на помощь. Она слишком хорошо знала это время, это переломное сражение, которое принесло Азероту так много боли.
    Война Древних.
    Волна демонов врывалась в город высокорожденных эльфов, убивая все живое на своем пути. Драконы поливали огнем пылающий мир, и казалось, этому нет конца и края.
    — Тогда все казалось иным, — с горечью проговорил Ноздорму. — Мы сражались с демонами Пылающего Легиона и не думали, что это может быть на руку кому-то другому. Смерти — лишь смерти — укрепляют Проклятие плоти Древних Богов, и тогда их шепот может воззвать к кому угодно и где угодно.
    Огромная черная тень вихрем пронеслась над Алекстразой. Стенания и крики синих драконов, попавших в пламя черного дракона, оглушили ее, наполнив сердце отчаянием. Никогда ранее не происходило подобного — чтобы одна стая обернула всю свою мощь против другой.
    — Нет, — только и произнесла Хранительница Жизни, — не может этого быть…
    Черная чешуя трескалась на крыльях Хранителя, вызволяя вместо крови огненную лаву. Пылающее сердце прожгло эбонитовую плоть, разорвав грудь дракона на две части. Крики обезумевшего от боли черного дракона смешивались с предсмертными воплями синих. Пожары поглощали прекрасный Азерот. Окрашенные кровавым рассветом пылали небеса, в которых тщетно искал спасение тот, кто отныне породнился со Смертью.
    Ноздорму продолжал полет, и мир подернулся серыми тенями. Внезапно ослабевшая Алекстраза, едва двигая крыльями, верно следовала за ним, хотя больше всего ей хотелось развернуться и никогда больше не слышать голоса Ноздорму в своем разуме. Но Аспект Времени вновь заговорил, и каждое его слово причиняло Хранительнице Жизни такую же боль, какую она испытала во времена пленения орками.
    — Уже тогда Н-Зот завладел разумом Нелтариона, — сказал Ноздорму. — Того, кто единственный способен разрушить оковы Тверди. Сейчас Разрушитель миров отлично справляется со своей задачей. Земля Азерота в шаге от еще большего Раскола, который обнажит оковы Титанов. Но освобождение Древнего должно происходить одновременно, поэтому Аспект Земли немного приостановил вторую волну Катаклизма. Культ спешит, чтобы скорее выбрать Аспекта Магии. Ведь никто иной в Азероте, кроме него, не способен разомкнуть оковы Магии.
    Как дымка, бесцветный мир растворился, позволив переливающемуся северным сиянием небу овладеть всем пространством вокруг драконов. Ничего не замечая вокруг себя, синий дракон, как заведенный, летал по кругу в волшебном небе Нексуса.
    Казалось, сердце Алекстразы сейчас выпрыгнет из грудной клетки. Бормотание Малигоса, его загнанный взгляд, предательство Нелтариона, которое и не было предательством, — пожалуй, это было слишком много для нее. Картинка расплывалась перед глазами. Самообладание Алекстразы было на исходе. Она приземлилась на край диска Лидера.
    — Но ведь Малигос… мог остаться в живых… Если бы… Если бы не я, — выдохнула Хранительница Жизни.
    Приземлившийся рядом Ноздорму бесстрастно следил за ней и даже не дрогнул, когда Алекстраза подняла свои зеленые глаза, застланные слезами.
    — Скажи мне, Ноздорму, что ты здесь не причем, — прошептала она.
    Но Аспект Времени молчал. Он устал от собственной лжи. Пусть те, кто считал, что ему очень легко живется, поймут, наконец, что это далеко не так. Многие знания хранил бронзовый дракон веками, не в силах с кем-нибудь поделиться ими. И даже теперь его правда оставалась с ним, и даже теперь он не рассказал Алекстразе и половину того, что знал.
    Как потревоженная птица, Хранительница Жизни забила крыльями, стараясь отогнать видение Нексуса и живого Аспекта Магии, стараясь оказаться как можно дальше от молчавшего Аспекта Времени. Его тягостное молчание не нуждалось в объяснении, красноречивый взгляд колючих, как морозы Севера, янтарных глаз подтверждал худшие опасения Алекстразы.
    Сияние Нексуса сжалось до одной-единственной точки и, наконец, исчезло.
    Вокруг опять возвышались стены Драконьего Чертога, а на кровати лежал маленький мальчик. И он все еще едва цеплялся за жизнь. За жизнь, которую она призвана Титанами хранить. Хотя по мановению руки Вневременного может отнимать ее, вершить, как ей тогда казалось, справедливое правосудие. Не так-то просто осознать, что годы, проведенные в терзаниях и муках, лишь часть плана Аспекта Времени в его борьбе против Древних Богов. Отчего же именно ее он выбрал на роль того, кто прервал мучения Малигоса и лишил Азерот Аспекта Магии? Почему ни он, ни Изера не явились помочь, хотя бы советом? И почему никогда раньше не говорил всей правды о судьбе Нелтариона?
    Каждую минуту проклятый бронзовый дракон играл ими словно пешками, мужественно спасая Азерот в полнейшем одиночестве.
    — Уходи, — выдохнула Королева, закрывая лицо руками. — Ты и без меня знаешь, что я сдержу обещание. Только уходи, Ноздорму, и не возвращайся. Одно твое слово — и Предатель становится Жертвой, один взмах крыла — и я, вместо того, чтобы дарить Жизнь, отнимаю ее. Должно быть, ты лучший Хранитель, чем я, раз способен так бессердечно управлять потоками Времени. Я не хочу знать, какие еще тайны ты скрываешь. Я благодарна, что ты предупредил меня и не дал огненному Лорду погубить Великое древо. Если этот мальчик может спасти Азерот, я помогу ему. Но не проси о большем. Теперь каждое мгновение я буду думать о том, что в моей жизни было настоящим, а что — лишь твоей игрой или Древних. Красные драконы будут сражаться с Древним Богом, с Культом и лордами Стихий — с каждым, лишь бы Азерот мог выжить. А я ни слова более не спрошу о будущем или прошлом, мне еще нужно справиться с этой болью.
    Беспокойство и озадаченность мелькнули на лице Вневременного, когда он в последний раз глянул на детское спящее личико.
    — Я обещал тебе, когда придет подходящий момент, назвать имя предателя. Он настал. Его имя — Ноздорму Вневременный, Королева. И будь осторожна в следующий раз, когда встретишься с ним. С этими словами он вышел прочь.
    Алекстраза глубоко вздохнула и открыла глаза. Она сможет, она выдержит и это. И хотя сейчас ее единственное желание не совпадает с ее обязанностями, она не должна забывать о дарованных Титанами способностях. У каждого из Аспектов свое предназначение. И теперь ничто не изменилось. Даже теперь, после всего, что она узнала.
    Азерот ведет свою войну против того, кто тысячелетиями готовился к каждому удару, предугадывал каждый их шаг. И они не могут уничтожить Древнего, который является частью Азерота и их самих. Сильнее Йогг-Сарона, мудрее К-туна, третий Древний Бог Н-Зот… Хвала Титанам, что четвертый Древний погиб в сражениях, но ведь еще оставался пятый. Титаны считали, что Древних Богов всего пять, хотя они и не знали ничего о самом последнем из них. Где же он? Где скрывался столько тысячелетий? И неужели эта борьба никогда не кончится?
    Оковы Тверди и оковы Магии сковывали Древнего Н-Зота, и неужели победа будет такой скорой, если они не позволят Культу выбрать Аспекта Магии? Возможно ли, что существуют и другие оковы? Ноздорму сказал, что его сила превосходит Йогг-Сарона и К-туна и что Титаны удвоили его оковы. Что это могло значить?
    Упоминание имени Ноздорму отозвалось острой болью, но Алекстраза знала, что сможет сдержать данное бронзовому слово.
    Откинув одеяло, Королева взяла мальчика на руки. Она чувствовала, что жизнь едва теплиться в нем, хотя любой другой смертный позавидовал бы такой живучести. Мало кто из самих драконов мог бы остаться в живых после столкновения с боевой магией синих драконов.
    Алекстраза крепче обняла его и прошептала:
    — Прошу тебя, найди в себе силы противостоять Голосам. Всегда помни, что ты не должен повторять участи Хранителя Земли. Тебе повезло, малыш… Я дарю тебе величайший дар, и никто, кроме меня, не сможет отнять его у тебя обратно. Ты не сможешь обернуть подаренную жизнь против меня или любого другого члена моей стаи. Ты будешь служить красной стаи так же верно, как и родной черной, и никогда не повернешь против собратьев.
    Нагнувшись, Хранительница Жизни запечатлела на пылающем лбу ребенка долгий поцелуй.

Глава 13. Первый полет

    Зажмурившись, Тарион досчитал до пяти и вновь оглядел комнату. Ничего не изменилось — в изножье кровати, сложив руки на груди, по-прежнему стоял высший эльф. Его собранные в тугой хвост волосы, схожие цветом с потоками расплавленного металла, длинными прядями струились по обнаженному торсу. На бронзовых наручах и рукояти кинжала переливались крупные драгоценные камни. Кривая ухмылка эльфа не внушала доверия.
    Тарион знал (хотя и не мог вспомнить, откуда), что эльф не опасен. Хотя отчаянная решимость в бронзовых глазах не оставляла сомнений — если бы незнакомец хотел убить его, он бы сделал это без малейшего промедления.
    — Поднимайся, — строго сказал эльф. — Время ждать не будет.
    Тарион не шевельнулся, показывая незнакомцу, что не позволит решать за себя, и только, когда счел нужным (секунд через пятнадцать), медленно потянулся и слез с высокой кровати. Тарион чувствовал, что эльфа лучше не заставлять ждать.
    Коснувшись голыми ногами холодного каменного пола, мальчик понял, что совершенно не знает, где находится. Стараясь двигаться как можно более непринужденно, он приблизился к окну, решив, что знакомый пейзаж несколько прояснит ситуацию. Но увиденная им заснеженная долина нисколько не помогла, а только усложнила и без того непростое утро. Совершенно ошалев, Тарион уставился на скелеты гигантских ящеров, погребенные в сверкающих на зимнем солнце сугробах. Снежная россыпь переливалась в их пустых глазницах, и на какое-то мгновение мальчику показалось, что мертвые драконы подмигивают ему.
    Покопавшись в памяти, Тарион обнаружил, что вчерашний вечер будто и не существовал вовсе. Объяснения, почему он проснулся в компании полуобнаженного эльфа именно в этой неизвестной башне, окна которой выходят на кладбище древних ящеров, в его воспоминаниях не было.
    Стараясь не выдать собственного смятения, Тарион, оглянувшись через плечо, спросил:
    — Прекрасное место, не так ли?
    — Нордскол или Чертог? — с невозмутимым видом уточнил эльф.
    — Оба, — отрезал мальчик. — Где моя одежда?
    За протертым гобеленом оказался дверной проем, ведущий в узкую гардеробную. Эльф скоро вернулся с парой темно-синих брюк, кожаным жилетом на шнуровке и белой рубахой.
    — Кстати, другой одежды у тебя пока нет, так что постарайся быть аккуратным.
    Тарион покосился на гобелен, скрывающий гардеробную. Эльф покачал головой.
    — Нет, у тебя есть только это. Ты знаешь, кто ты?
    — Конечно, — мрачно ответил мальчик, сражаясь со шнуровкой на жилете.
    — И кто же?
    Эльф глядел на него так, словно провалы в памяти собеседника были для него одними из самых радостных событий, случавшихся с ним.
    — Мое имя Тарион и я…
    Одеревеневшие пальцы впились в переплетение кожаных шнурков. Как объяснить, что самого себя он знает прекрасно, вот только не помнит ничего из своего прошлого, кроме имени? Ведь у него должно быть прошлое? Тарион оглядел собственное тело, на какое-то мгновение показавшееся ему совершенно чужим. С подозрением изучил собственные руки — ладони, кисти, локти, — все, как и положено, человеку.
    Мраморные кости древних драконов за окном притягивали взгляд.
    Тариону даже не пришлось вглядываться, чтобы различить пики синих гор на самом горизонте, острые шипы мрачной крепости, выстроенной в скале. «У меня отличное зрение, как и положено… человеку, да?», — подумал он, только волоски на руках отчего-то встали дыбом.
    Покончить с неопределенностью означало во всем признаться эльфу, а играть в невозмутимого всезнайку Тариону хотелось с каждой минутой все меньше.
    — Кто вы такой? — сдался мальчик.
    Впервые без намека на улыбку эльф протянул Тариону свою руку:
    — Аспект Времени Ноздорму.
    Тарион ответил на рукопожатие и уже без всякого удивления осознал, что не имеет ни малейшего представления о том, кем могут быть эти Аспекты. Без сомнений, это была очень важная должность (или обязанность), раз даже эльф не брался шутить над этим.
    Ладони Ноздорму легли на худые плечи Тариона, и бронзовые наручи оказались как раз на уровне глаз мальчика. Взлохмаченная черная шевелюра, растерянный вид — таким было его отражение в чистом изумруде внушительных размеров на левом браслете и в овальном, как слеза, камне янтаря на правом. Аспект Времени возвышался над мальчиком почти на целую голову.
    — Тарион, — мягко обратился к нему Ноздорму, — на этом свете я твой самый близкий друг. Знаю, что это достаточно неожиданно, учитывая, что ты и припомнить ничего такого не можешь. Сегодня тебе предстоит услышать и другие неожиданные вещи, и это пока самое меньшее из того, что я расскажу тебе. Хочешь спросить меня о чем-то?
    «Я ведь правда человек?!», — вихрем пронеслось в его сознании, но он покачал головой.
    — Начните рассказывать. Что будет непонятно, я спрошу.
    — Тогда пойдем.
    Тарион с сожалением покинул ставшую родной спальню. Следуя за Ноздорму по крытым переходам, как один занесенным снегом, погруженный в собственные нерадостные мысли Тарион не замечал, что холод совсем не беспокоил его. Они поднимались все выше, и притягивающие взгляд кости ящеров скрывались в туманной дымке низко плывущих облаков. Перед последней винтовой лестницей Тарион замер, не в силах отвести взгляда от следа на заснеженной ступени. Ноздорму, ничего не замечая, уже поднялся вверх.
    «Здесь не только кости», — подумал Тарион, уставившись на отпечаток драконьей лапы, по форме напоминавший огромный четырехлистный клевер. — «Есть и живые».
    — Ты идешь или нет? — донеслось до Тариона.
    Переступив через ступень с отпечатком, Тарион не хотя поднялся по винтовой лестнице.
    Там, где он очутился, никаких стен и в помине не было. Между шестью колонн, словно застывших в вечном хороводе, завывала непрекращающаяся столетиями метель. С подветренной стороны снег лишил колонны грациозности, наградив их тяжелыми ледяными плащами. Тариону на миг показалось, что он попал совсем в другое измерение — ведь в окне его комнаты сугробы искрились в лучах скудного, но все же солнца. Окруженный разыгравшейся стихией, он с трудом мог поверить в существование солнца. Костей ящеров было не разглядеть. Только шпили далекой крепости по-прежнему темнели в хмуром небе, готовом разразиться очередным бураном.
    Аспект Времени без всякого страха шагнул в центр круглой площадки, венчавшей сужающийся кверху Драконий Чертог. Ветер нещадно трепал его бронзовые волосы. Будто оказавшаяся на свободе птица, Аспект вздохнул полной грудью. Затем нетерпеливо оглянулся назад, где из проема люка виднелась лишь голова Тариона.
    — Вылезай! — отчетливо, словно и не грохотала вокруг стихия, сказал Ноздорму, и мальчик заметил, что он даже не разжимал губ.
    Тарион помотал головой, вцепившись в железные перила лесенки.
    — Ты хотел знать, кто ты? — продолжил эльф, наступая. — Хотел знать, что ты здесь делаешь? Так вот еще вчера ты был несмышленым младенцем двух лет отроду.
    Тарион вздрогнул, когда яркое и четкое видение вспыхнуло перед его глазами, застилая окружающий мир с его метелями:
    … дрожащая, черно-белая лапка коснулась его сжатого, маленького кулачка.…
    Вчера он был младенцем… Еще вчера! Тарион не знал, чему больше «радоваться» — что детство так внезапно осталось позади или что всего за ночь он потерял десяток лет.
    Голос Ноздорму ворвался в сознание Тариона:
    — Если тебе доведется встретить Королеву драконов, то поблагодари ее за столь щедрый дар. Сегодня тебе уже почти шестнадцать и в тебе достаточно силы, чтобы выполнить свое предназначение.
    Видение сменилось другим, более долгим:
    … красивая высшая эльфийка с огненными локонами что-то шептала ему. Он чувствовал ее дыхание на своей щеке, мокрой от ее слез, но растекающийся в груди холод не позволял произнести ни слова, ни даже вздохнуть…
    — Вылезай, Тарион! — прогремел Ноздорму. — Этот мир потерял достаточно Времени, пока ты резвился в бронзовом святилище, круша древнейшие статуи. Азерот не может ждать!
    Внезапно лестница со скрежетом и лязганьем заходила ходуном под пальцами мальчика, и это не было видением. Вся башня — каждая каменная глыба в ее кладке, каждая из нескольких десятков колонн, — все строение целиком изогнулось в одну сторону, словно спасаясь от невидимого удара. Паутиной трещин покрылись ледяные наросты на колоннах Чертога, снег с глухим уханьем скатился со скатов крыш.
    То, что Тарион ощутил после, не могло ни с чем сравниться. Даже с десяток ледяных стрел не могли бы соперничать с этим. Сейчас ему будто бы разом сломали все его кости. Одним быстрым и невидимым выпадом.
    Силясь не сорваться с лестницы, Тарион подтянулся и вполз на площадку, уже не опасаясь высоты и бушевавшей стихии. Аспект Времени, не шелохнувшись, стоял на прежнем месте.
    — Что это? — спросил Тарион пересохшими губами, неуверенный, что Ноздорму услышит его.
    — Это твой отец, Тарион. И он не очень-то рад твоему появлению.
    В этот раз, как и в прежние, Ноздорму прибегнул к своему любимому методу объяснений — видение ярче и сильнее прежних затопило сознание мальчика:
    … черные, как и у него самого, крылья несли Смерть этому миру. Гнев пылал в глазах того, кто уже слишком долго искал его. Я разнесу этот мир, но найду тебя!…
    Вторая волна землетрясений прокатилась по Азероту, за считанные секунды обогнув планету. От повторных толчков и без того изломанные кости Тариона теперь крошились, будто печенье. Всем свои телом, каждой клеткой, он ощущал, как рушились недвижимые горы за тысячу миль от него, как на другом континенте пенились реки, когда струи лавы вырывалась из недр земли. Невероятно, но он мог поклясться, что даже почувствовал, как качнулись в небе облака и сбились с пути потоки ветра.
    … черные, как и у него самого, крылья…
    Обратной стороной ладони Тарион вытер струйку крови, сбежавшую из уголка губ. Кровь была темной, почти черной. «Человек… как же», — мрачно подумал он.
    Словно в подтверждение его мысли, там, где прежде стоял высший эльф, теперь высился огромный бронзовый дракон. Ноздорму расправил янтарные крылья и прогрохотал:
    — Еще вопросы будут?
    «Как бы мне снова стать младенцем?», — мелькнуло у Тариона.
    — Перекидывайся! — приказал Ноздорму.
    Свободного места на площадке совсем не осталось. Теперь, когда драконья пасть нависала над его головой, Тарион был уверен, что для общения Ноздорму не обязательно произносить слова вслух.
    Мальчик с трудом поднялся, кривясь от боли. Хотя по ощущениям в его теле не осталось ни единой целой, даже самой маленькой косточки, он все же мог стоять на ногах. Расплавленное золото во взгляде Ноздорму прожигало его насквозь. Аспект Времени ждал.
    Тарион расправил руки, как если бы вместо них у него были крылья, зажмурился и сказал самому себе: «Перекидывайся!». Но это не было волшебным словом. Ничего не произошло.
    «Если тебе доведется встретить Королеву драконов, поблагодари ее за столь щедрый дар», — вспомнились ему слова Ноздорму. Он благодарил бы ее до скончания Времен, подари ему Королева еще и умение управлять этим телом шестнадцатилетнего подростка.
    Подросшее тело не слушалось собственного хозяина. Аспект посоветовал прыгнуть с высоты, надеясь, что память под страхом смерти сама подскажет, как надо действовать, в младенчестве-то он перекидывался без особых проблем. Для начала обучения Тарион хотел выбрать не самые высокие горы, но Ноздорму настоял на прыжках именно с этого, самого последнего, уровня Драконьего Чертога, где от одного только завывания ветра у мальчика замирало сердце. Ноздорму мимоходом заметил, что настоящим драконам не ведом страх перед высотой.
    Хмурое небо с распухшими от снега тучами все еще казалось гораздо ближе, чем укрытая пуховыми сугробами земля.
    — Я не прыгну! — крикнул Тарион.
    Даже остаточная боль в его теле меркла перед этой головокружительной, пьянящей высотой. Мальчик вцепился в каменную колонну. Белая рубаха развевалась парашютом позади его спины.
    Бронзовый дракон нарезал круги вокруг верхушки Драконьего Чертога, то теряясь, то появляясь в испещренном кружащимися снежинками небе.
    — Твой отец еще жив, — ворвался в сознание Тариона голос Аспекта. — Он прождал тысячелетия, чтобы однажды, ты подарил ему спасение. ТЫ! Тот, кто даже не может прыгнуть с высоты полета жалких ласточек.
    Аккуратно заглянув за край парапета, Тарион даже ощутил некое уважение к ласточкам. Но и это не помогло.
    …Я разнесу этот мир, но найду тебя!..
    Эта переполненная яростью и гневом фраза мало походила на просьбу о спасении.
    — Почему я должен спасать его?
    Не то, чтобы он сильно трусил, но прояснить некоторые моменты не мешало бы.
    Похоже, отвечать Ноздорму не торопился.
    — Таково твое предназначение, — туманно ответил Аспект.
    — А что будет, если я откажусь? — крикнул ему в след Тарион.
    Видение, завладевшее сознанием молодого дракона, почти остановило биение его сердца:
    … Огонь завладел даже небесами. Пылающие дожди проливали реки лавы на дрожащую землю. Непрекращающиеся шторма бушевали на поверхности Океана, с грохотом врезаясь в вырастающие из пучины скалы. Ветра разносили прах погибших и пепел разрушенных городов. Древние силы царствовали в мире хаоса, повсюду простирая свои черные склизкие щупальца…
    Когда Тарион открыл глаза, даже впившийся в горевшие щеки мороз показался ему приятным. Дара убеждения Ноздорму было не занимать.
    Вчера ночью он был на пятнадцать лет младше, умел перекидываться в дракона и никто не требовал от него спасать неизвестного Разрушителя Миров, который приходился ему отцом. Определенно, в детстве были свои плюсы.
    «Если мое будущее известно Аспекту Времени», — размышлял Тарион. — «значит, я в любом случае выживу. По крайней мере, после падения с Драконьего Чертога».
    — Ладно! — воскликнул мальчик.
    Он сделал несколько быстрых шагов и на долю секунды замер на самом краю.
    А потом прыгнул.
    Сердце охнуло и провалилось куда-то вниз, в бездонную яму, в которую он сам несся с истошным криком. Снег был в глазах, ушах и в раскрытом рту. Земли не было. Метель будто бы наоборот шла снизу вверх, а не сыпалась на измученный морозами континент.
    Тарион искренне надеялся, что не может умереть. Когда Аспект Времени говорит, что тебе суждено что-либо сделать, то скорей всего ты не умрешь, хотя бы пока не осуществишь предначертанного. И пусть ты кубарем летишь в пропасть, надежда, что спасение близко, слабо греет спрятавшееся в пятках сердце. Поэтому, когда рядом мелькнуло бронзовое крыло, Тарион уже знал, что спасен. Ноздорму просто не даст ему умереть.
    Однако бронзовый дракон не подхватил мальчика, не посадил его на спину. Он подлетел достаточно близко, чтобы Тарион заметил, как сверкнули клыки в его раскрытой пасти и как в глубине ее от одной лишь искорки зародился поток жаркого пламени с синим отблеском. Огонь окутал Тариона. В следующее мгновение мальчик вновь оказался на самом краю высшей точки Драконьего Чертога. И вновь сиганул вниз.
    Волна ужаса перед высотой, накатившая на него во второй раз, была несколько слабее, чем в первый. Больше Тариона поразил тот факт, что теперь он вынужден прыгать с башни столько раз, сколько понадобится, до тех пор, пока, наконец, не полетит. Ноздорму решил не спасать его, не ловить, как бабочку, в сачок своих крыльев. Аспект повернул события во Времени в один сплошной круг, в котором Тарион должен «насладится» высотой до тех пор, пока не обуздает свой страх перед ней. У Ноздорму определенно был талант заставлять других поступать так, как ему нужно.
    Тарион кусал собственные щеки, но все равно летел с истошным воплем. Подсчитывал, что совершает до прыжка с башни три шага, но ноги не слушались, и он не мог повернуть назад, как бы сильно этого не хотел. Он горел в синем пламене, и тут же оказывался наверху, где прижимался к колонне, стараясь удержаться на ногах под шквалистым ветром.
    А потом что-то изменилось.
    Тарион заметил, что воздух вокруг него, не смотря на метель и кружащийся снег, дрожал, словно нагретый зноем. Как раз за разом, пока повторялись замкнутые во временной круг события, словно очищаясь от туч, бледнело небо над головой. Мир терял краски, что-то менялось, а Тарион продолжал делать свои три последних шага и с воплем лететь вниз. В очередной раз на самом краю пропасти Тарион оглянулся назад и увидел, что Ноздорму со скучающим видом в облике эльфа прислонился спиной к одной из колонн.
    В следующий раз, до того, как сделать свои три последних слова Тарион с воплем прыгнул совсем в другую от пропасти сторону — прямо на бронзового дракона, ни о чем в тот момент не помышляющего. Злоба душила Тариона. Как мог Ноздорму решать, быть ему младенцем или взрослеть, учить его жизни, командовать им! Разве мог он спасти своего отца, который управлял землей, как ему заблагорассудится, тогда как сынок даже высоты боялся! Хорош наследник!
    Тарион свалил Ноздорму с ног, и оба кубарем проехали по заледеневшему полу. Аспект с раздражением откинул от себя мальчика.
    — Саргерас тебя раздери, что ты творишь?! Ты так и не научился перекидываться, но запросто нарушил выстроенное мной течение временного потока! Ты — черный дракон, а не бронзовый. Тебе не положено управлять Временем, — Ноздорму щелкнул пальцами, и ветер будто бы стал свежее, а метель завыла сильнее. Это Настоящее проникало через выстроенную Аспектом иллюзию, Время обретало свое истинное течение.
    — Как ты сделал это? — строго спросил Ноздорму.
    Румяный из-за мороза, Тарион с улыбкой пожал плечами. Он действительно не знал, как это произошло, но это не казалось ему каким-то невероятным поступком. Смена облика — вот, что для Тариона, по-прежнему, оставалось чем-то недостижимым.
    Тарион поднялся, отряхнувшись от снега. Ноздорму уже был на ногах.
    — Мой отец — черный дракон и он в большой беде, это я уяснил. А мать?
    — Обычная смертная, — мрачно ответил Аспект.
    — Такая уж и обычная? — допытывался Тарион. — Может, вы чего-то не знаете?
    Ноздорму наградил его долгим, немигающим взглядом, на который способны одни только драконы, потому что очень редко моргают.
    — Такое возможно? — не унимался Тарион. — Чтобы Аспект Времени о чем-то совершенно не знал?
    — Твоя мать самая обычная женщина, — с досадой ответил Ноздорму, — если даже не пережила твоего рождения.
    Краска покинула лицо мальчика.
    — Твое предназначение во Времени спасти отца от неминуемой гибели. Но твое появление стоило твоей матери жизни, потому что смертные не могут подарить жизнь драконам. Я не знаю, почему Времени была угодна именно она, и это единственное, о чем я, как Аспект, не знаю. В твоих силах, Тарион, сделать все возможное, чтобы ее жизнь не была потрачена напрасно.
    Взгляд Тариона подернулся пеленой. «Это все из-за ветра», — сказал он сам себе.
    — Благодаря Королеве драконов, ты вырос всего за одну ночь. Если бы можно было этого избежать, я бы позволил тебе взрослеть самостоятельно. Но у Азерота не осталось Времени, чтобы и дальше ждать, пока ты наиграешься.
    — Не осталось Времени для чего? — эхом повторил Тарион.
    — Для борьбы с Древними Богами.
    — И все это зависит от меня. Того, кто не может прыгнуть с высоты полета жалких ласточек, — повторил мальчик.
    Бронзовый дракон заметил, что мальчик подставил лицо ветру, но даже теперь его широко раскрытые глаза не моргали, лишь наполняясь слезами.
    — Я расскажу тебе о Древних все, что сам знаю, — сказал Ноздорму. — Расскажу о твоем отце, Аспекте Земли, потому что я…
    — Единственный, кто у меня остался, — вновь прервал его Тарион.
    Он проделал эти три шага до края парапета.
    — Может, она все-таки была необычной? — услышал Аспект Времени.
    — Она дружила с Вождем орков, — сдался Ноздорму. — Спасала этот мир от нашествия демонов Пылающего легиона. Но в остальном, Тарион…
    — Этого достаточно, — прервал его мальчик.
    Раньше, чем Ноздорму заметил, Тарион беззвучно шагнул навстречу пропасти. Безвольной куклой он летел дольше положенного, не предпринимая ничего для собственного спасения. Он искал в воспоминаниях хоть малейшее упоминание, хоть единственную картинку, но ничего не появлялось перед его глазами. Только снег.
    «Я ни разу не видел ее… Даже младенцем», — кольнуло острое, как разломанная кость, знание.
    В последний момент, лишь в нескольких метрах от земли его тело изменило облик.
    Черные, как беззвездная ночь, крылья рассекли морозный воздух. Молодой дракон поравнялся с последним уровнем Драконьего Чертога и дыхнул огнем, который мгновенно растопил все ледяные наросты на колоннах.

Глава 14. Пропавшие без вести

    Уизли Шпринцевиллер проклинал тот день, когда впервые выбрался на скалистый берег Гильнеаса.
    Для мореплавателей Азерота не было мест губительней, чем эти — обманчивые приливы скрывали острые, как портные иглы, рифы. Туристы Азерота предпочитали здешним пляжам те, над которыми не висели круглый год свинцовые тучи, а из темно-бирюзовых вод не торчали коралловые скелеты, обтянутые бурыми кружевами водорослей. А тощие рыбешки мелководья навсегда отвадили от этих мест даже самых закаленных рыбаков.
    Но то, что представляло невероятную опасность для кораблей, немного значило для оснащенного лучшими изобретениями агента Штормградской разведки. В защищенном водонепроницаемыми заклинаниями облачении, меняющем свой цвет в зависимости от окружающей среды, агент Уизли Шпринцевиллер ранним утром выбрался на берег королевства Седогрива. Его темно-бирюзовый костюм окрасился в песчаные тона с бурыми вкраплениями из-за пучков тины под его ногами.
    Уизли стал первым, кто вступил на этот хрустящий, словно снежный наст, песок, и кто нарушил тугое переплетение склизких водорослей, выброшенных прибоем на берег. Первым, кто даже остановился, чтобы полюбоваться этими суровыми окрестностями. Он был главой штормградской разведки с высшим инженерным образованием, полученным в университетах Гномерегана, и по приказу короля Вариана мог бы пробраться даже в штаб демонов Пылающего Легиона. Но король выбрал Гильнеас.
    Все складывалось прекрасно.
    Но именно дальнейшее превратило это путешествие из блистательного прорыва штормградской разведки в беспросветную череду ошибок и неудач, из-за которых Уизли отказался от идеи написания мемуаров.
    Агент Шпринцевиллер не заметил ловушки для крабов, растянутой на берегу.
    Защищенный водонепроницаемыми заклинаниями костюм, меняющий свой цвет в зависимости от окружающей среды, не помог главе разведки, пока он болтался в воздухе, в полуметре от земли. Костюм, конечно, принял нежный тон неба, но заточенный лучшими кузнецами Стальгорна нож выпал из хитрого крепления на бедре, когда Уизли повис вверх ногами.
    В то же мгновение Уизли увидел огромную зеленую фигуру в изорванных одеждах. Не было нужды приглядываться, чтобы понять, что это мог быть только… орк.
    Уизли извивался, как уж, стараясь уцепиться за рукоять ножа, погрузившегося во влажный песок. В конце-то концов! Он проделал это путешествие на другой конец света, проникнул в недоступное остальным расам Азерота королевство вовсе не для того, чтобы стать добычей какого-то одичавшего орка, каких пруд пруди уже за границами Элвинского леса!
    Казалось, подобная встреча озадачила и орка. Зеленое чудовище опустилось на корточки и ткнуло пальцем в живот гнома.
    — Руки вверх! — закричал Уизли. — Штормград! Альянс!
    Орк никак не отреагировал на эти слова. Одна его густая черная бровь изогнулась дугой и для верности он еще раз ткнул Уизли пальцем.
    — Орда, — стал медленно отвечать орк. — Оргриммар. Тралл, — он коснулся зеленой рукой сердца. — Посол Вождя. Ты?
    Во второй раз палец орка угодил Уизли прямо под ребра, и гном аж взвился.
    — Свобода! Штормград! Слава Альянсу!!
    — Что же он лопочет, этот малый, а? — пробормотал орк на чистом всеобщем. — За Орду! — гаркнул он и притих, выжидая ответа.
    — Развяжи меня, жаба, — грубо отозвался Уизли. — Если ты говоришь на всеобщем, чего притворяешься?
    Орк поднялся с колен, оставив Уизли болтаться вниз головой.
    — Розовощекая свинка, — парировал орк. — Если еще не заметил, то это у тебя не лучшее положение, чтобы обзываться. Мог и сам прекратить этот поток сознания о славе Альянса. Думаешь, одно упоминание Штормграда способно напугать орка?
    — Руки вверх! — раздалось позади них.
    — Люди! — обрадовался Уизли. — Помогите!
    Но крики гнома мало взволновали солдат Гильнеаса. Один из них направил свое ружье на орка, тут беспрекословно поднявшего руки, а второй солдат навел прицел на Уизли.
    — Эй, полегче, — весело отозвался агент разведки. — Я же свой.
    Он настолько привык к людям Штормграда, что совсем забыл о том, что Гильнеас не входил в нынешний Альянс. Из-за каменной гряды показался третий — сержант, судя по нашивкам на плечах.
    — Кто у вас тут? — лениво поинтересовался он у рядовых.
    — Шпионы.
    — Из моря они что ли берутся, — вздохнул второй солдат.
    — Скажи спасибо, коротышка, что мы вовремя, — обронил сержант, — иначе этот зеленый громила давно сожрал бы тебя с потрохами.
    — Да не собирался я его есть, — возмутился орк.
    Из раскрытого рта сержанта выпала самокрутка.
    — Это он сейчас на всеобщем, что ли? — отступил на шаг назад первый солдат.
    — Говорящий орк, — выдохнул второй. — Это потянет на премию. Нужно обязательно доставить его живым.
    — Ох, придурки, — выдохнул орк. — Я посол Вождя Тралла. Я прибыл в Гильнеас, чтобы…
    От внезапного выстрела орк даже пригнулся. Довольный собой, сержант направил на говорящее чудовище короткоствольный пистолет, который секунду назад разрядил в воздух.
    — Раз ты умный такой, сам себя и свяжи, понял? — он кинул орку веревку. — Я тебя, заразного, касаться не буду. А свои эти сказочки в штабе расскажешь. Мне некогда разбираться.
    — Ты бы хоть пистолет перезарядил, — заметил Уизли. — Это ведь древнейшая экспериментальная модель. Он без перезарядки больше раза не стреляет. У нас в Штормграде такими еще после Второй Войны пользоваться перестали.
    — Зря ты это, — покачал головой орк. — Меня-то они хотя бы боятся.
    Рассерженный сержант в два счета оказался возле все еще болтавшегося в воздухе гнома.
    — А я им чаще не по назначению пользуюсь!
    Приклад экспериментального образца угодил Уизли прямо между глаз. Это стало достойным завершение самой провальной в истории штормградского разведывательного управления вылазки.
    Очнулся Уизли в кромешной темноте, связанный и без зачарованного костюма. И самое ужасное, что возле все того же орка. Ни один звук не доносился до тюремных подземелий Гильнеаса, и заключенные ничего не знали про кипевшее на поверхности сражение за Столицу. Бывшее здание тюрьмы с высокими стенами и башенками по углам, в котором когда-то коротал свой срок мятежник Кроули, было разрушено после первого нападения на Столицу диких воргенов. И теперь врагов королевства, шпионов и даже воргенов — всех их, без разбору держали в винных подвалах, на скорую руку переделанных под тюрьмы. Гильнеасцы говорили, что обязательно разберутся, кто есть кто и за что угодил в казематы. Сразу после того, как очистят собственное королевство хотя бы от нежити.
    Одним этим обещанием и жил Уизли Шпринцевиллер.
    Гильнеаские стражники разницы между орком и гномом не видели, раз их схватили вместе, значит, они оба, независимо от их расы, являлись врагами королевства. Даже потом, когда их стали переводить из одной камеры в другую, они неизменно оказывались вместе.
    — Хочешь, к воргенам посадим, — только и отвечали стражники на жалобы гнома.
    Но к воргенам хотелось еще меньше. Уизли достаточно много узнал об этих созданиях, пока готовился к вылазке в Гильнеас. Но Свету было угодно послать ему первым орка….
    Его зеленокожий сосед уверял, что орки всегда предпочитали гномам более здоровую пищу. Но в первые дни их совместного заключения Уизли Шпринцевиллер не сомкнул глаз ни днем, ни ночью. Без причины гномья присказка — темно, как у орка в желудке — не возникла бы.
    Говорящий орк здорово напугал не только разведчиков, но и тюремных стражников. Жаждущее крови чудовище на чистом и понятном всеобщем языке стало рассказывать им о свободе и образованности орков в Азероте. Кстати, Уизли не мог не признать, что на всеобщем орк говорил очень хорошо. Грязная тряпка вместо кляпа стала ярким примером того, насколько заинтересовались гильнеасцы новым, образованным обществом орков. Больше орк с людьми не разговаривал, поддерживая образ недалекого кровожадного гиганта времен Третьей Войны. Только окрикивал Уизли, когда тот начинал кричать в бредовом сне или коротко огрызался в ответ на словесные выпады гнома.
    Агентурной закалки Шпринцевиллеру хватило ненадолго. Соседство зеленого чудовища и постоянный страх за свою жизнь истощали его сильнее скудного рациона заключенных.
    В поглощающей все звуки темноте он перестал понимать — открыты или закрыты его глаза, спит он или же бредит наяву. Тьма искрилась белыми звездочками перед его лишенными возможности видеть глазами, приобретала неведомые черты и формы. Воображение услужливо заполняло чернильную пустоту, не давая разуму сойти с ума, и Уизли видел тех, кого не могло быть в его камере, и слышал то, чего не могло происходить в этих сырых застенках. Ему виделся король Вариан в сверкающих доспехах и в черной шерстяной шапочке агента ШРУ с прорезями для глаз. Обезвредив стражу и наглого орка-соседа, король разрубал мечом оковы Уизли и что-то говорил ему. Но Уизли, сколько не вслушивался, не мог различить слов. Только удивлялся шепелявому звучанию королевского голоса.
    — Уишли!
    Вариан срывал с лица шапку разведчика, обнажая рассеченное шрамом лицо. Королевская кожа была зеленого цвета, а в углах рта росли бивни.
    — УИШЛИ! Хфатит орать! — возмущенно шепелявила темнота, обступая гнома со всех сторон.
    Уизли просыпался. Проваливался в болото кошмаров и опять просыпался. Снова и снова. Он окончательно сбился не только с календарного счета, урывочный сон стер границу между реальностью и кошмарами.
    Ему стало плевать, съесть его орк целиком или откусит руку или ногу. В этой темноте он все равно не увидел бы этого.
    Вонь орочьего тела сводила гнома с ума и преследовала всюду. Темнота скрывала его страшное, с выпирающими мускулами тело. Только запах орочьего пота подтверждал, что орк, в отличие от Вариана, не игра его воображения.
    — Ты почему потеешь, жаба? — ворчал гном, утыкаясь носом в собственное предплечье. — Сыро и холодно, а ты потеешь, как на пляжах Танариса.
    — Швинья, — шипела в ответ темнота.
    В один из дней — когда король Седогрив принял решение о сдачи Столицы нежити — заключенных впервые за долгое время вывели на свет дневной. И Уизли едва не ослеп.
    Истощенные дождями свинцовые тучи неохотно передвигались по бесцветному небу. Под непрекращающимся несколько дней ливнем, вместе с другими заключенными — несколькими орками, троллями и даже людьми — гном пытался идти наравне. Но размытые дороги для коротких гномьих ног были непроходимы, он проваливался в каждую лужу. Из одной орк-сокамерник едва успел вытащить его за шиворот до того, как Уизли захлебнулся, такой глубокой она была.
    Еще во время своих странствий по тюрьмам Гильнеаса одежда Уизли Шпринцевиллера превратилась в лохмотья. Но теперь даже это можно было счесть за комплимент. В одной из луж Уизли потерял сначала один сапог, а потом и другой. Остаток пути он прошел босиком, мечтая отобрать у какого-нибудь зазевавшегося ребенка обувь.
    Люди смеялись над его внешностью и его неуклюжестью. Сначала ему хотелось рассказать им, что он — глава Штормградской разведки, что он прибыл сюда по приказу самого короля Вариана. Но Уизли хватило и орочьего примера. К тому же, орк был прав — гнома люди не боялись.
    На исходе четвертого дня их пешего этапа в лесах стали попадаться огроменные (по меркам Уизли) пауки с восемью мясистыми лапами. К ужасу гнома солдат из конвоя пристрелил одного паука, обшмалил каждую из восьми паучьих лапок над костром, а потом хорошенько прожарил их. Умиравшему от голода Уизли хватило одного только запаха, чтобы понять, что аппетит у него отбили всерьез и надолго.
    Этой ночью дождь впервые затих, и сквозь рванные серые облака на небе проглядывали умытые звезды. Устроившись под деревом, Уизли долго смотрел поверх огней лагеря в небо. Штормград и его королевская служба казались ему сейчас такими же далекими, как эти звезды в Искривленной Пустоте.
    — Крашиво, — выдохнул кто-то совсем близко.
    — Святая шестеренка! — прошипел Уизли. — Держись от меня подальше, жаба.
    — А то што? — горько усмехнулся орк.
    Орк, семеня закованными в кандалы ногами, приблизился и прислонился к древесному стволу с другой от Уизли стороны. А то что? А ничего. Встреть Уизли орка в Третью Войну, после которой он и заслужил пост главы Штормградской разведки, от зеленой жабы мокрого места не осталось бы. Ловкий и быстрый, в черных одеждах и поглощающих звуки при ходьбе специальных гномьих ботинках, Уизли проникал в орочьи лагеря и за секунду вырезал стражу.
    Короткие пальчики гнома сжались. Уизли по-настоящему ощутил холод двух рукоятей коротких кинжалов и жар свежей крови на своих руках. Во время войны он проникал в любые охраняемые орками места, добирался до каждого секретного документа, необходимого штабу Альянса. Уизли помнил, как однажды ему приказали перехватить гонца с важным донесением от Вождя Тралла, и как он поразился, что орки вообще могут писать. Иначе как за животных их в те времена в Альянсе не считали. Тралл стал первым, кто заставил себя уважать.
    — О, Свет, — прошептал Уизли, — прости мне то, что находясь в окружении людей, я вынужден разговаривать с орком. Так ты посол Тралла? — обратился к сокамернику Уизли.
    Тот что-то прошепелявил в ответ.
    — Что?
    — Тралл пошол Шильвана.
    — Тралл пошел к Сильване? А ты-то тут причем?
    От бессилия орк зарычал. Совсем как дикий зверь. Это привлекло внимания стражи.
    — Эй! А ну, тихо! — выкрикнул караульный, впрочем, не подходя близко. Вдруг, это действительно рычали звери. Жизнь заключенных мало кого интересовала.
    — Спи, жаба, — настолько тихо, что он и сам не слышал собственных слов, пробормотал Уизли — Может быть, когда-нибудь ты мне обо всем расскажешь. Если мы, конечно, живыми останемся.
    — Швинка, — отозвался орк.
    Для Уизли это прозвучало почти как «спокойной ночи». Привычная темнота сомкнулась вокруг него, но кошмар не желал отпускать гнома, даже после того, как он широко распахнул глаза.
    Лапы орка сжимали его шею, казалось, еще чуть-чуть и он придушит его. Настал этот час, которого Уизли ждал столько дней. Пришло время проверить на собственной шкуре гномью мудрость — так ли темно у орка в желудке, как пугала его с детства мама.
    Сил сопротивляться не было. Гильнеас не отвечал радушием измотанному шпиону, а жители не испытывали теплых чувств к низкорослым коротышкам, какое, возможно, только мастерски изображали остальные расы Альянса. Люди Гильнеаса и знать не желали другие расы. Конвои, состоящие из всевозможных рас Азерота, медленно передвигались через оккупированные нежитью территории, и Уизли не понимал, куда их ведут. Сдадут нежити на эксперименты в обмен на собственную свободу?
    Поговаривали, что король Вариан таки начал войну с Ордой. Но никто из альянсовцев, схваченных в Гильнеасе, не знал достоверно почему. Они лишь удивлялись, что леди Праудмур не вмешалась и не остановила этот конфликт и что бывшего Вождя Тралла теперь больше волновала судьба шаманизма, чем его любимых орков. Если бы король Вариан неожиданно оставил свой пост и отправился спасать мир, чувствовал бы Уизли себя спокойней? Вряд ли. В какой-то момент ему даже стало жаль орка, которому больше не бывать послом Вождя. Вряд ли Гаррош Адский Крик смыслил хоть что-то в дипломатии и нуждался в послах, свободно изъяснявшихся на всеобщем.
    — Свинка, — процедила огромная тень, — вставай!
    — Дай мне спокойно умереть, жаба, — привычно отозвался Уизли, не открывая глаз. — Неужели для того, чтобы быть съеденным, мне обязательно нужно проснуться? Сделай так, чтобы я ничего не почувствовал. Приятного аппетита.
    — Что ты несешь, недомерок? — прошипел орк. — Даже тролли и те вряд ли польстились бы таким костлявым гномом.
    Лай собак усилился, людские крики тоже.
    — Что там происходит? — открыл глаза Уизли.
    Земля перед взором Уизли внезапно отдалилась, луна в небе сделала сальто, и принялась мерно покачиваться круглым маятником. Орк бежал, не заботясь о создаваемом им шуме, оставляя за собой до не приличия много следов, а Уизли, как мешок, болтался у него на плече, заваливаясь на спину.
    — Что… ты…. задумал? — крикнул Уизли, подпрыгивая на зеленом плече.
    Орк бежал до тех пор, пока лес не обступил их, а собственное дыхание не стало казаться таким же громким, как и раскаты грома. Крики людей и лай собак окончательно стихли. Орк заботливо усадил Уизли у небольшого деревца, сам несколько раз обошел местность, продираясь через кусты, но погони не было слышно и, тем более, видно.
    Всем своим видом Уизли излучал недоверие.
    — Пока ты дрых, свинка, — сказал орк, — в лагере начался такой переполох, что ни один караул не остался на своих местах. Уж не знаю, что там у них произошло, но вряд ли что-то хорошее. Куда уж было наблюдать за пленными. Поздравляю, мы бежали. Теперь благодаря мне, ты на свободе.
    Уизли оглядел мрачный черный лес, освещенный только серебристыми полосами лунного света, ощутил впивающиеся в кисти путы, мокрую землю под пятой точкой, саднящее чувство нарастающего голода. И еще раз оглядел склонившееся перед ним зелекожее чудовище, прекрасно изъясняющееся на всеобщем. Белые клыки орка, казалось, впитывали в себя лунный свет, и теперь Уизли не мог отвести от них взгляда.
    — Я буду скучать по твоему кляпу, — неожиданно для самого себя сказал гном.
    Орк скорчил мину.
    — И это твоя благодарность? — зарычал он. — Всегда так, проклятый вы Альянс! Вождь Тралл отправился спасать этот мир, а ваш король в благодарность тут как тут со своими войсками. Кому нужен этот Азерот! Нужно убить больше орков!
    — О, конечно! — воскликнул, мгновенно вспыхнув, Уизли. — Больше всего этот мир старалась спасти ваша Темная Госпожа. Мы столько сил приложили, чтобы разделаться с Королем Мертвых, а вы среди своих же пригрели его верную последовательницу. Не боитесь, что она однажды всю Орду своими валькирами воскресит в виде нежити?
    — Как будто у вас в Альянсе все гладко, — отмахнулся орк. — Орда помогла троллям отвоевать Острова Эха. А для вас, гномов, у короля Ринна подкрепления не нашлось?
    Все еще не отвоеванный у троггов и лепрогномов Гномереган был больной темой любого гнома.
    — Тоже мне событие, — фыркнул Уизли. — Острова захватила всего лишь тройка сбрендивших чернокнижников. А Гномереган наводнен разумными механизмами, сложными машинами с искусственным интеллектом. Интеллектом! Знакомо тебе это слово, зеленый уродец?
    Орк резко зажал ему рот. Уизли показалось, что еще мгновение и его передние зубы треснут от такого неожиданного напора.
    — Тихо, — пробормотал орк, оглядываясь по сторонам.
    Уизли недовольно закатил глаза.
    — Тихо, я сказал, — повторил орк.
    Неподалеку раздавались чьи-то аккуратные шаги. Может ли это быть дикий оборотень? Сколько Уизли ни вглядывался, ничего не увидел. В темноте орк видел лучше него, и для этого ему не требовались инженерные очки ночного видения.
    — О, нет, — выдохнул Уизли, когда вновь очутился в руках орка.
    Зеленокожий ухватил гнома за туловище и закинул на свое плечо. Уизли корил себя, что повелся на оскорбления орка и совсем забыл о своих путах.
    — А вот это сойдет, — пробормотал орк.
    В чаще перед ними вырос неказистый сарай. «И кому только понадобилось строить сарай в лесу?», — удивился гном. Орк с легкостью выломал плечом дверь, аккуратно прикрыв ее на засов изнутри. Снаружи громыхнуло, и стал накрапывать дождь. Возможно, именно шум капель они и приняли за чьи-то шаги. Уже через мгновение ливень значительно усилился. Вряд ли их преследователям, если они существовали, было по душе продолжать свой путь в такую непогоду.
    — Развяжи меня, — буркнул Уизли.
    Орк не двинулся. Уизли понимал, чего он ждет, но идти на поводу у орка не желал.
    — Я был послом Тралла в Подгороде, — неожиданно сказал орк. — Меня зовут Парук. А тебя?
    Уизли молчал.
    — То, что ты из ШРУ, я уже понял, — продолжал Парук. — Но имя-то у тебя есть? Или опять затянешь о славе Альянса?
    — Уизли Шпринцевиллер, — глухо произнес гном. — Глава разведки.
    Подумать только он знакомится с орком, как будто тот какой-то… человек! Потом Уизли зачем-то ляпнул:
    — Я, кстати, думаю, если Тралл больше не занимает пост Вождя, то и ты не можешь считаться его послом.
    Парук не рассердился.
    — Скорей всего, — кивнул он. А потом добавил: — Кстати, думаю, ты тоже давно в отставке.
    Уизли понял, что о таком повороте в собственной судьбе никогда даже и не задумывался. Король Штормграда не смог бы существовать без разведки, но могла ли разведка нести свою службу без него, Уизли Шпринцевиллера?
    — Развяжешь? — опять спросил Уизли.
    Темнота тяжело вздохнула, и Уизли ощутил, как освободились его затекшие руки, затем ноги.
    — А без своих инженерных игрушек ты не много-то и можешь, да? — спросил Парук.
    Ответный выпад готов был сорваться с языка Уизли, но стук в дверь остановил даже биение его маленького сердца. Он уставился на орка и его белеющие в темноте клыки. Парук жестом указал на дверь, будто спрашивая, что теперь делать. Уизли также ответил жестами, что кто бы не стоял по ту сторону двери — орк все равно сильнее. Парук попытался изобразить мимикой дикого воргена, но бывший агент Шпринцевиллер отмахнулся. Оборотень не стал бы стучать в дверь.
    Стук повторился. Затем кто-то налег на дверь, пытаясь сдвинуть ее с места, но закрытая изнутри на засов дверь никак не отреагировала на эти слабые попытки.
    Орк подполз ближе к гному и нарисовал в воздухе знак вопроса. Уизли ткнул орка в грудь и указал на дверь. Затем продемонстрировал, как он душит темноту маленькими пальчиками. И вновь ткнул орка в грудь.
    Озадаченный Парук кивнул. Тихо подполз к двери, но тот, кто бесновался снаружи, учитывая к тому же стонущую стихию, вряд ли мог различить даже его топающие шаги. Кивнул гному, показывая, что готов. Уизли тоже кивнул, зная, что орк даже в темноте увидит это.
    Парук одним движением выбил засов, и дверь мгновенно распахнулась. Человек в мокрой одежде буквально влетел внутрь сарайчика и упал в прямоугольнике света.
    — Давай! — пискнул Уизли.
    Парук вывернул человеку руки, а второй зажал рот. Мокрые волосы облепили лицо незваного гостя. Уизли с удивлением заметил, что им была человеческая женщина. Она не собиралась кричать и вырываться. Только во все глаза смотрела на зажимавшую ей рот зеленую ладонь. Умевший читать эмоции по лицам, агент разведки различил в этом взгляде только удивление и никак не страх.
    — Кто вы? — требовательно спросил гном.
    Женщина вскинула брови.
    — Извините, — спохватился орк.
    Как только Парук убрал ладонь с ее губ, она ответила:
    — Я Лорна Кроули. А кто вы такие?

Глава 15. «Если он существует, значит, мы выживем…»

    Дракон настиг ее. Исчезли бушующее море и разрушенный город, растворились в тумане горная крепость и подводное королевство с переливами драгоценных камней. Навсегда изменился сам Азерот, когда черные крылья сомкнулись над ее головой жестким шатром, как один из тех на Ярмарке Новолуния. Она касалась этих крыльев изнутри, до бессилия колотила по ним кулаками, водила впотьмах ладонями, но выхода не было.
    Обступившая ее ночь накалялась, сгорала, и Джайна Праудмур должна была сгореть вместе с ней.
    Слабая искорка возникла из ниоткуда и, танцуя в воздухе, с легким потрескиванием стала приближаться. Приблизившись, огонек, как кошка, ластился к ее рукам, оставляя на коже бордовые полосы ожогов, но Джайна не чувствовала их. Пламя невидимой свечи скользнуло по плечу Джайны к ее шее, от подбородка к ее губам. Огонь овладел ее губами, замер, не позволяя сделать обжигающе холодного, нового вздоха.
    И она ответила на поцелуй пламени.
    Искра разгоралась. С каждым мгновением огненные объятия становились все теснее, все крепче. Полыхала одежда, спадая черными лохмотьями. Настойчивый огонь не ослаблял объятий, не оставляя Джайну ни на минуту.
    Обугленная кожа Джайны утратила чувствительность. Тлеющие искорки проникли вглубь ее тела, осторожно коснулись взведенных, натянутых нервов. Как изнуренные засухой леса, те тут же вспыхнули. Пламя разрасталось, разбегалось по обнаженным нервам, проникая все глубже, сжигая каждую клетку на своем пути. Не способное к сопротивлению, тело Джайны плавилось изнутри, отзываясь сладкой болью на губительный пожар.
    Огненное полотно целиком поглотило ее. Ослепленная раскаленным до бела пламенем, окружившим ее, Джайна лишь для того распахнула глаза, чтобы закрыть их навсегда.
    Но они так и остались широко распахнутыми.
    И она видела, как сражается кровь с огненной лавой, заполнившей ее вены до отказа, как из последних сил бьется охваченное пламенем сердце. И как смерть берет вверх над жизнью.
    Ее тело, как и поверженный Азерот, превратилось в пепелище. Сгоревшая кожа отслаивалась, обнажая чистый огонь, который, казалось, никогда не прекратит своего разрушительного пиршества. Ослепляющая боль нарастала. С сухим треском ломались ребра, острыми краями разрезая плоть. Огонь рвался наружу, теперь одной лишь Джайны ему было мало. Если бы воздух по-прежнему мог проникнуть в ее сгоревшие легкие, она бы кричала.
    Жидкое пламя стекалось, собиралось воедино в плотный клубок где-то внизу живота, который распирал ее изнутри.
    …«Он существует, значит, мы выживем»…
    Он. Ее сын.
    Неразумный мальчик, который проник в прошлое, казалось, только для того, чтобы сам факт его существования помог им согласиться с безумным планом бегства из Зин-Азшари. Водоворот действительно не причинил им вреда, они оказались на свободе. Но его существование вовсе не гарантировало безопасности после бегства из подводного царства. Не было свидетельством того, что безумие вновь не коснется разума черного дракона. И никак не доказывало, что Джайне удастся выжить после появления этого ребенка на свет.
    За весь этот срок пожар ни разу не стихал внутри ее измученного тела. Наоборот, ослабевшее пламя испугало бы Джайну. Ей хотелось верить, что ее страдания не напрасны. Ее кости продолжали ломаться, как иссушенные молодые деревца, а распирающий изнутри клубок только рос, разрывая сгоревшую плоть и кожу. Пока не наступил тот самый момент.
    Огонь обступил Джайну, сомкнувшись вокруг нее. Сквозь пламя Джайна могла видеть суровое лицо высшего эльфа. Его бронзовые глаза внимательно следили за ее неминуемой гибелью. Она могла бы протянуть руку и коснуться его, но знала, что от него не стоит ждать помощи. Ноздорму Вневременный хотел убедиться в ее смерти, он сделал слишком многое, чтобы привести ее к этому, разве мог он теперь пойти наперекор собственным убеждениям? Она была уверена, что только с помощью Ноздорму ее сын сумел попасть в прошлое, а сама она навсегда исчезла из Азерота за несколько часов до того, как обезумевший Аспект разнес белокаменную столицу Альянса.
    Пламя наступало, лишая последних жизненных сил. Джайна понимала, если Ноздорму все еще здесь, значит, у нее еще есть шанс, значит, еще не вся потеряно. Она не собиралась бороться, желая лишь одного, чтобы боль прекратилась как можно скорее.
    Ноздорму нахмурился. Пламя, окружавшее Джайну, на какое-то мгновение прильнул к ее стопам, стелясь по земле. Бронзовые волосы отливали плавленым золотом, а татуированные на плече черные змеи двигались, переплетая свои хвосты.
    — Прощай, Джайна Праудмур, — прошептал Вневременный.
    Огонь взорвался тысячью окрепших искр. Окружил обессиленную Джайну, смыкаясь над ее головой, сжигая воздух, питаясь ее жизнью. Джайна рухнула наземь. Живот пронзила острая боль, и впервые она закричала в полную силу, согнувшись пополам, прижимая к себе колени. Огненный клубок внутри нее переворачивался и шевелился, ломая оставшиеся кости. Кипящая кровь хлынула туда, где горели осколки костей. Острые осколки костей, подхваченные бурлящим потоком, вспарывали тонкие, утратившие упругость вены.
    Пролитая кровь вспыхивала, соприкасаясь с огнем. Пламя бежало вверх по кровоточащим струйкам, проникая все глубже в ее раны, смешиваясь с тем огнем, что бушевал внутри ее тела. Теперь обе стихии встретились внутри нее, соединились, укрепив свои силы, умножив их, теперь Джайне Праудмур суждено было только погибнуть.
    Ослабевшая, она послушно отдавалась огню так же, как когда-то давно, позволяя язычкам пламени скользить по ее измученному телу, проникать все глубже. Но это пламя не ласкало, питая нежностью, оно несло лишь смерть и разрушения.
    Ночь накалялась, ночь сгорала, и Джайна Праудмур должна была сгореть вместе с ней. Ведь это была совсем другая ночь.
    Обжигающие капли одна за другой коснулись ее пылающих щек. Легкий бриз ворвался в охваченный стихией круг, заставив ровное пламя вздрогнуть, шевельнуться в недоумении. Джайна перевернулась на спину, подставляя каплям свое лицо. Неожиданный ледяной дождь усиливался. Градинки разбивались, покрывая сожженную плоть Джайны снежным прахом, облегчая ее страдания. Она с наслаждением проглотила несколько льдинок целиком.
    Джайна не ощущала своего тела, будто провалившегося в пустоту. Притоптанный дождем, огонь с возмущенным шипением еще вспыхивал вокруг нее, но губительное пламя все же медленно, но верно отступало. Манящая прохладной темнота, поглотившая все звуки, надвигалась на Джайну. Огонь навсегда покинул ее тело, оставив саднящую пустоту.
    «Мы не прощаемся, Ноздорму», — подумала она прежде, чем ночь сомкнулась над ее изуродованным телом.
* * *
    Глубоко посаженные, черные глазки-бусинки внимательно глядели на нее. Округлые уши, покрытые черной шерстью, вздрагивали, готовые уловить хоть малейшее изменение в ее дыхании.
    — Хейдив, — прошептал в сторону черно-белый медведь, сидевший у ее постели, — она пришла в себя.
    О, Свет… Сначала обезумевший Аспект и мурлоки, а теперь пандарены. Неужели отныне ее жизнь неразрывно связана с легендами Азерота?
    В поле зрения Джайны появился второй пандарен, крупнее того, которого она увидела первым. Пандарен, названный Хейдивом, помахал перед лицом Джайны белой лапкой с пятью черными подушечками.
    — Вы меня слышите?
    Ее голосовые связки все еще не вернулись к своим прямым обязанностям. Испытание пламенем не было лишь частью ее воображения. Это подтверждали и обмотанные хлопковыми бинтами руки. С чего бы мишкам-лекарям делать это, если бы огонь был лишь игрой ее воображения?
    Не способная говорить, Джайна закрыла веки, надеясь, что пандарен поймет ее.
    «После огненной тюрьмы я долгое время не говорил — голосовые связки никак не восстанавливались».
    Джайна моргнула несколько раз, и только тогда дымка, размывающая пандаренов в двухцветные пятна, исчезла. Когда же она перестанет слышать его голос, эти внезапно всплывающие в сознании фразы?… Освобожденный Азшарой, черный дракон долгое время не мог говорить. Даже когда его кожа исцелилась от шрамов и ожогов, голос по-прежнему к нему не возвращался. Неужели она способна пережить то же, что и он, и остаться в живых?
    — Вам больно? — спросил пандарен Хейдив.
    Лучше бы он не спрашивал.
    Стараясь успокоиться, Джайна глубоко вздохнула. Ее ребра разошлись и так и не смогли вернуться обратно, что-то неимоверно колючее впилось в ее легкие. Перед глазами потемнело. Только с помощью пандаренов она смогла принять прежнее положение тела, не причинявшее столько боли.
    — Он сломал вам ребра, — с сожалением сказал другой пандарен.
    Воображение рисовало черного дракона, который скидывал ее со своей спины в бушующее море. Над ее головой жалобно скрипела пристань Терамора, а волны несли под днище шатающихся, как маятники, огромных — особенно вблизи — кораблей. Но внезапно она поняла, кого имел в виду пандарен.
    Рука медленно, скользнув по болезненным ребрам, коснулась плоского живота. Тазобедренные кости тянулись вверх, как острые горы. Она помнила клубок огня, который разгорался внутри нее с каждым днем все сильней. Именно он ломал ей кости, как сухие тонкие ветви, когда колотил изнутри, требуя внимания.
    — Эймир-Ха! — воскликнул Хейдив, заметив испуг Джайны.
    Но под ее пристальным, требовательным взглядом второй пандарен, которого Хейдив назвал Эймир-Ха, рассказал ей все от самого начала — как бронзовый дракон принес ее в Пандарию, как приказал заботиться о ребенке и как потом сам же забрал ее сына.
    Мальчик. Это действительно был мальчик. Ради него Ноздорму проник в терзающий ее кошмар, где распрощался с ней. Но отчего же она до сих пор жива?
    Прохладный компресс коснулся лба, и Джайне вспомнился ледяной дождь. Неужели это пандарены спасли ее? Но как мог Вневременный не предвидеть этого?
    — Вам все еще очень больно, — сказал пандарен Хейдив.
    Пандарену не требовался ответ, но Джайна, подтверждая его слова, вновь закрыла глаза.
    — Выпейте.
    Она сделала несколько глотков чего-то терпкого, но сладкого из глиняной чаши.
    — Вы будете жить, леди Джайна, — прошептал Хейдив, сменив холодный компресс на лбу. — Вы пришли в себя. А значит, будете жить. Осталось только окрепнуть.
    Голос Хейдива был полон спокойствия, и это передалось Джайне. А может, начало действовать принятое обезболивающее лекарство. Черные глаза пандарена излучали заботу и внимание, и это напомнило Джайне кое о ком очень важном, но бездна овладела ее сознанием раньше, чем она смогла осознать что-либо.
* * *
    Первым, о чем попросила Джайна, когда смогла хоть немного говорить, стало зеркало. Возле ее постели дежурила незнакомая ей пандаренка с повязанным вокруг талии передником. Услышав просьбу Джайны, она испугалась, прижав черную лапку к белой манишке на груди.
    — Эймир, — обратилась она к пандарену-лекарю, — позови Хейдива.
    Джайна изучала застланный высушенным тростником потолок, от которого в хижине пахло летом и скошенными травами. Крыша над головой была круглой, тростник сложен аккуратно, веточка в веточке. Справа в хижину лился свет, там могло быть окно. Хлопающей двери она не слышала, но по ощущениям дверь находилась немного дальше окна. Встревоженный Хейдив появился незамедлительно. Наверное, среди пандаренов он был старшим лекарем.
    — Сама попросила? — тихо спросил он, после того, как пандаренка объяснила ему произошедшее. — Леди Джайна, вы можете говорить?
    Хейдив стоял возле ее кровати, заслоняя спиной солнечный свет. Белые пятна на его шубе светились, будто позади него летали светлячки.
    — Зеркало, — только и смогла выдавить Джайна чужим голосом.
    — Ох, уж эти женщины, — пробормотал где-то сбоку Эймир-Ха.
    Но зеркало все же принесли. Даже взять расческу сейчас казалось для Джайны непосильным трудом, поэтому пандаренка сама держала зеркало в громоздкой витой железной оправе. Женщину, которая отразилась в круглой зеркальной поверхности, Джайна узнала не сразу.
    На исхудавшем лице незнакомки горели ярко-синие глаза, казавшиеся необыкновенно большими. Бледная кожа лишний раз подчеркивала их невероятный насыщенный цвет. Тусклые, ломкие волосы были коротко острижены. Пшеничные локоны, больше не спадавшие на плечи, теперь подчеркивали тонкие скулы, почти полностью обнажая длинную шею. Руки, ноги, талия — все ее тело стало настолько тонким, что казалось, любой ветер без труда сломит ее пополам.
    Ее худые руки легли на живот, а сама она не сводила требовательных глаз с Хейдива.
    — Для этого не лучший момент, — понял ее пандарен. — Вы еще не оправились, увиденное может напугать вас.
    Словно пытаясь откинуть слишком тяжелое для нее одеяло, кисти Джайны дернулись. Пробормотав что-то в белые торчащие усы, Хейдив с тяжелым вздохом откинул одеяло, наклонив зеркало так, чтобы лежащая Джайна все увидела.
    Складки дряблой кожи, окрашенные фиолетово-малиновыми разводами оставались единственным напоминанием о произошедшем. Состояние собственного тела ввело Джайну в тихий ужас.
    Вначале, даже не заметив этого, она слегка приподнялась, чтобы увидеть это самой, без помощи зеркала. Но сломанные ребра тут же напомнили о себе, и Джайна рухнула обратно на постель.
    — Я ведь предупреждал вас, — отозвался Хейдив. — Постарайтесь не переживать. Сейчас вам это ни к чему. Поверьте мне на слово, к тому времени, когда вы встанете на ноги, ваше тело почти вернется в прежнюю форму.
    Пока пандаренка поила Джайну обезболивающим снотворным, Хейдив говорил о том, что ей нужно набраться сил, ведь она потеряла более половины своего веса, ничто не удержит ее на ногах, если она не будет хорошо питаться и продолжать принимать их лечебные травы. Как будто у нее оставались силы для сопротивления…Ее силы таяли так же быстро, как и первый снег.
    Джайна покорно принимала все, что ей давали пандарены, благодарная, что есть кто-то, кому не безразлична ее жизнь. Она почти не ощущала вкуса лекарств, а некоторые, по словам Эймир-Ха, были очень горькими и только пчелиный мед подслащал их.
    — Но только капля меда, — говорил он тихо, будто себе под нос, пока растирал сушеные травы в деревянных ступках. — Больше меда лишит их той силы, которой их наделила Древняя Мать. Вот так, всего капля лучшего меда… Это, конечно, не липа серебристая, но тоже будет вкусно…
    Пандаренка в переднике оказалась женой Хейдива — звали ее Шайя-Ли. С приставками к имени Джайна пока не могла разобраться, обещая себе, что если когда-нибудь выйдет из этой хижины, то исследует весь мир Пандарии, разберется во всех традициях и легендах загадочных черно-белых медведей.
    Шайя-Ли часто поила Джайну обезболивающим снотворным, поговаривая, что во сне душа чаще наведывается в гости к Матери-всего-живого, и только эти визиты способны вернуть Джайне утраченную силу.
    «А что вернет мне сына?», — хотела спросить ее Джайна, но снова и снова проваливалась в глубокий сон. В ее снах не было Матери-всего-живого. Ее сны полнились кошмарами — катаклизмы сотрясали Пандарию, и светлое небо полностью скрывалось за широкими черными крыльями. Он искал ее. Она протягивала к нему руки, но он сотрясал всем телом башню Терамора, и камни крошились под его натиском. Джайна вновь падала в огонь, пожирающий ее тело.
    Джайна проводила в небытии по нескольку дней, поэтому плохо представляла, через сколько времени после того, как она впервые пришла в себя, она все же смогла сделать эти несколько шагов самостоятельно. Ее ноги наконец-то могли стоять, не подкашиваясь. Странно, но ходить она начала гораздо раньше, чем говорить.
    Ослабевшая, но счастливая, сделав эти три шага, на четвертом, ставшим последним, она упала в бережные объятия Хейдива. Как маленькая девочка, обхватила его пушистые, но неимоверно сильные лапы, уткнулась в мягкое черное плечо. Лишь передохнув и только с помощью Хейдива, она смогла вернуться в постель.
    Шайя перестелила постель Джайны — новая подушка распространяла одурманивающие ароматы цветущего леса. Наверное, пандарены набивали их сушеными травами. Джайна жалела, что не может расспросить их об этом.
    На следующий день вместе с Хейдивом, Эймир-Ха и Шайей возле постели Джайны появился незнакомый ей, белый от носа до пят пандарен. Его бесцветные от старости глаза глядели невероятно строго, будто в чем-то обвиняя Джайну. При ходьбе седой пандарен опирался о деревянный посох.
    — Итак, она выжила, — скупо сказал снежный пандарен, и именно это было его обвинением.
    Джайна кивнула. Не было смысла отрицать очевидного. Впрочем, когда она поправиться и вернется в прежнюю форму (и вернется ли?) — вопрос оставался открытым. Но это мало интересовало седого пандарена, к тому же он и не думал обращаться к Джайне.
    — Вневременный был уверен, что она погибнет, — продолжал пандарен, обводя взглядом понуро стоявших в стороне Хейдива, Шайя-Ли и Эймир-Ха.
    Получалось, совсем не Хейдив был здесь старшим, а этот седой пандарен. Но в чем же он обвиняет этих пандаренов, столько сделавших для ее спасения? Джайна чувствовала, что должна сказать хоть что-нибудь в их защиту, но изо рта вырывались лишь хрипы.
    — Кейган-Лу, — обратился к пандарену Хейдив, — леди Джайна выжила лишь благодаря Древней Матери. Она пришла на ее зов и подарила ей жизнь.
    Кейган-Лу покачал седой головой.
    — Вневременный распрощался с ней. Никто не способен выжить после такого.
    Разве пандарен проникал в ее кошмары? Откуда ему известно это?
    — Может быть, магия вернула ее с того света? — предположил Кейган-Лу, с подозрением взглянув на Джайну.
    На магию нужны силы, которых у нее и на то, чтобы расчесаться самостоятельно, нет. Неужели он не видит этого? К тому же вернуть из Искривленной Пустоты может только магия Света, доступная лекарям, а Джайна обращалась к боевой магии Льда и Пламени, от которой, как оказалось, нет почти никакого проку в борьбе со смертью.
    — Ее жизненные силы были на исходе, — не сдавался Хейдив. — Она не могла колдовать в таком состоянии. Вы ведь сами видели ее, Кейган-Лу.
    Правильно, Хейдив. Прислушайся к его словам, упертый пандарен!
    — Она — нет. Но кто-то другой мог, — многозначительно ответил Кейган-Лу.
    От слов Кейган-Лу сердце Джайны забилось быстрее.
    — Что с ней? — спросил седой пандарен.
    Сама того не замечая, Джайна плакала. Теперь она вспомнила о том, почему в борьбе со смертью одержала победу.
    Ее несносный сын отправился в прошлое не только для того, чтобы одним глазком глянуть на Вождя орков Тралла и чтобы их бегство из Зин-Азшари успешно завершилось. Каким-то образом он встретился с Эгвин и не смог сохранить тайну Времени — прямо рассказал ей об ожидавшей ее смерти.
    Джайну вновь окружали повидавшие многое на своем веку стены дешевой таверны в Штормграде, куда Эгвин перенесла их из разрушаемого Смертокрылом Терамора, и где их ждал Аспект Времени. Жизненная энергия Хранительницы Тирисфаля, занимавшей пост советницы леди Праудмур, ярким потоком передавалась из одной руки, кожа на которой ссыхалась на глазах, в другую.
    — Мне ни к чему столько жизненной силы! — сказала тогда Эгвин, не позволяя Джайне прервать этого последнего рукопожатия. — Он сказал, что для меня это будет в последний раз. Если я могу хоть так помочь тебе, я должна.
    От образа молодой женщины, который с помощью магии поддерживала на себе Гвинэн, не осталось и следа. Джайне улыбалась сгорбленная седая старушка.
    «Эгвин, дорогая Эгвин, где бы ты не находилась», — шептала Джайна, и слезы тихо лились из ее глаз. — «Спасибо тебе за мою жизнь. И за жизнь моего сына… Я знаю, ты простила его, несмотря ни на что».
    Кажется, это Хейдив бесцеремонно вытолкал седого Кейган-Лу из хижины, а Шайя-Ли принесла своего успокаивающего средства. Но слезы Джайны не высохли даже тогда, когда она заснула.

Глава 16. Воспоминания

    Когда первая армия Гильнеаса под предводительством короля Седогрива вошла в Паучий городок, на ушах стояли все. Лорд Винсент Годфри сразу понял, что причиной для излишнего ликования жителей послужило вовсе не появление Седогрива. Жители городка шумно приветствовали именно следовавшего за королем всадника. Самому Седогриву был оказан более чем сдержанный прием.
    Лорд Годфри ожидал увидеть возвратившегося вместе с отцом принца Лиама. Ведь рано или поздно принц вернулся бы в городок, как бы сильно Годфри не желал отсрочки этому возвращению. Отправленные на поиски Лорны Кроули солдаты возвращались с пойманными заключенными и беглецами, которые наводняли леса около Паучьего городка после того, когда на лагерь напали воргены; с отбившимися беженцами. С кем угодно, только не с мятежной дочерью лорда Кроули, в которой должно было поубавиться упрямства после многодневного путешествия по опасным лесам Гильнеаса.
    Годфри не испытывал к Лорне — леди Кроули, отдернул он сам себя — никаких трепетных чувств. В первую очередь он дорожил отношениями с принцем Лиамом, поручившем Годфри заботу о безопасности этой спесивой леди. Будь у самого Годфри дети, вряд ли лорд Кроули сделал и половину того, что сам Годфри сделал для поисков его дочери.
    Восторженные возгласы крепли, и Годфри невольно поморщился такому бурному выражению чувств. Лишь однажды ему довелось услышать подобные овации, о чем он незамедлительно сообщил Седогриву.
    — Не хорошо, когда лорду северных наделов уделяют больше почтения, чем самому королю, — заметил Годфри, прекрасно зная о дружбе между королем Седогривом и Кроули.
    До сих пор Годфри так и не знал, что связывало короля с этим разбойником. Вскоре после этого Кроули показал свое истинное лицо, когда поднял мятеж северных лордов.
    Первая армия Гильнеаса приближалась. Годфри поправил круглые очки на носу. Он уже мог разглядеть седую бороду Седогрива. Лорд Винсент с удивлением заметил, что конное путешествие нисколько не измотало короля. Наоборот, его щеки пылали, как у юноши, а блестящие глаза с воодушевлением глядели только вперед. Возможно, зрение стало подводить Годфри, и даже очки больше не помогали ему.
    Лорд Годфри перевел взгляд на второго всадника, по левую руку от короля, срывающего восторженные аплодисменты публики, и понял, что зрение не может обманывать его настолько сильно.
    Лорд Дариус Кроули с завидной гибкостью, сидя в седле, наклонялся в разные стороны, чтобы коснуться десятка ладоней, протянутых к нему. Они встречали Кроули будто победителя, шествовавшего в захваченный им город. Они встречали его так же, как десять лет назад. Ничего не изменилось.
    Годфри не ошибся в своем мнении об этих людях — для них время действительно остановилось. Он лишь допустил промах в расчетах. Они не считали Дариуса Кроули предателем, они до сих пор видели в нем спасителя, героя Гильнеаса. Лорд Винсент настолько резко пришпорил лошадь, что она с криком взвилась на дыбы, но он удержался в седле.
    Подъехавшему достаточно близко королю Седогриву хватило одного взгляда, чтобы распознать ситуацию.
    — Годфри, — кивнул король.
    — Приветствую ваше величество. И вас, наследный принц королевства, — отвечал Годфри следовавшему за отцом Лиамом, которого он за все это время даже не заметил.
    Смущенный Лиам кивнул Годфри.
    Где уж тут ждать от принца искренней радости. Лиам оглянулся на Кроули, словно опасаясь вызвать гнев чрезмерной вежливостью с его главным врагом. Но лорд Кроули был слишком занят общением с народом.
    Годфри не понимал, что обычные люди находили в Кроули. Одно его появление вызывало подобострастие на лицах крестьян. Хватало десяток его слов, чтобы они, вооружившись вилами, уже беспрекословно шли проливать кровь собратьев. И все ради собственного желания Кроули разрушить ненавистную ему оградительную Стену Седогрива.
    Какое облегчение Годфри испытал, когда узнал о гибели Кроули! И как отвратительно он чувствовал себя теперь, когда не только Лиам спросит его о Лорне, но и ее законный отец с неизменной полуулыбкой скажет:
    — Вы не в состоянии уследить даже за собственной армией, лорд Годфри, если уже на рассвете они все до единого переходят под мои знамена. А с моей-то дочерью вам и подавно не справиться.
    Увидев, что Кроули занят, Лиам, поспешно улыбнувшись, доверительно сказал:
    — Вы отговаривали меня ехать в Чернолесье, лорд Годфри. Но я вернулся оттуда вместе с отцом.
    «Лорд Годфри» резануло слух Винсента. Как мало нужно было принцу, чтобы так скоро позабыть о своем «боевом крестном». Конечно, принц Лиам вынужден почтительно относиться к будущему зятю. Вот только зять не будет к нему так же добр, когда узнает, в чьи руки Лиам неосмотрительно передал Лорну.
    На какое-то мгновение Годфри забыл даже о близости Кроули. Седогрив отказался от помощи конюших и сам, не опираясь ни на чью руку, не наваливаясь на седло, легко, как мальчишка, спрыгнул со спины породистого мерина на землю. От этого зрелища Годфри отчего-то ощутил холодное покалывание в собственных пальцах, сжимавших поводья.
    Его, блеснувшие под стеклами глаза, встретились с Лиамом, но принц слишком поспешно отвел глаза в сторону, чтобы Годфри не успел ничего заподозрить.
    Чудом выживший мятежник закончил благосклонно принимать восхищение жителей городка и, выпрямившись в седле, подъехал к Годфри и Лиаму. Принц к тому времени тоже спешился. Один Годфри, как и Кроули, все еще оставался в седле, и это делало их почти одного роста.
    Кроули коснулся черной повязки на правом глазу и скривил губы в той самой полуулыбке, что так ненавидел Годфри.
    — Надо же, — проворковал Кроули. — Старина Годфри, ты все еще жив?
    — Ты тоже, Кроули, не спешишь в Искривленную Пустоту. Не могу сказать, что рад твоему возвращению с обратной стороны Света.
    Дариус оглядел конных гвардейцев, стоявших в почтительном карауле за спиной Годфри.
    — Уважаемый всеми лорд восточных наделов обзавелся личной охраной, — не меняя тона, продолжил Кроули. — Разве тебе есть кого опасаться, Годфри?
    — Ровно до того момента, пока ты не вернулся из мертвых, Кроули, я жил совершенно спокойно.
    — Не смешивай Святой Свет и нежить, Годфри. Я к мертвецам имею такое же отношение, как и ты. Мне подвернулся счастливый случай, и я выжил. И вряд ли я должен благодарить тебя за молитвы.
    Годфри молчал.
    — Прекратите уже, — услышал он слабый окрик короля.
    Именно этого он и ждал.
    — До сих пор кому-то нужно одергивать тебя, чтобы напомнить о приличиях, Кроули.
    С этими словами Годфри развернул коня и пустил его в быстрый галоп. Жители бросились перед ним в рассыпную.
    Только на подъезде к своему дому, Годфри замедлил ход. Заброшенный маяк возвышался в хмуром небе, и даже здесь слышны были удары волн о скалы. Годфри замедлил ход, потому что не был самоубийцей и вряд ли Кроули стоил того, чтобы Годфри в запале свернул себе шею. К дому вела узкая, петляющая над обрывами тропинка. Этим маяк и бывший дом смотрителя и привлекли Годфри. С тех пор, как всякое судоходство прекратилось в водах Гильнеаса, маяк простаивал без нужды.
    Услышав быстрый перестук копыт, Годфри оглянулся.
    — Сбавьте скорость, ваша светлость, — крикнул Годфри Лиаму. — Вашей голове еще предстоит примерить корону Гильнеаса.
    Он договорил как раз тогда, когда Лиам оказался рядом. Скорости тот так и не сбавил.
    — Годфри, — выдохнул принц. Дыхание Лиама сбилось от быстрой езды.
    «Ах, теперь, когда никто не слышит — я просто Годфри».
    — Где Лорна? — спросил Лиам.
    Годфри в сердцах пожалел о том, что Лиам так и не свернул себе шею, пока галопом несся по серпантину.
    — Видишь ли, Лиам…
    — С ней все в порядке? — взволновано спросил принц.
    «Если бы я только знал!». Сколько можно было ходить вокруг да около. Да и Лорна не могла бы чудом выйти из-за дверей дома Годфри и сказать: «Сюрприз!».
    — Видишь ли, Лиам, — повторил Годфри. — Я очень ценю тебя и леди Кроули, но дело в том, что сама леди Кроули не очень-то ценит меня. Да и тебя, скорей всего, если может позволить, чтобы весь проклятый городишко волновался за нее.
    — Годфри, я не понимаю.
    Лорд Винсент посмотрел на принца так, словно бы видел его в последний раз в своей жизни.
    — Лорна сбежала, Лиам, в тот же день, когда ты только покинул городок. Она такая же упертая, как и ее отец. Мы сделали все возможное, но… ее так и не нашли.
    Конь Лиама шарахнулся в сторону. Лиам посмотрел на Годфри так, если бы увидел перед собой призрака.
    — Потрудитесь объяснить, лорд Годфри, что означает — «ее так и не нашли»?
    И снова «лорд». Годфри опустил глаза и тихо произнес те два слова, от которых у него самого сердце ушло в пятки. То, что творилось с Лиамом, сложно было описать словами. Отчасти из-за этого, Годфри и опустил глаза — он не мог видеть страдания принца.
    — Ее тело, — сказал лорд Винсент.
    — Отец желает видеть вас у себя, — отчеканил Лиам не своим голосом.
    Принц вонзил в его бока обе шпоры, и гнедой понесся обратно по склону, не разбирая дороги. Чудо, что извилистая тропа не стоила принцу его жизни.
    Проклиная на чем Свет стоит леди Кроули, Годфри, постаревший на несколько лет за раз, приказал сопровождавшим его солдатам ждать у входа, пока сам сменил военный костюм на хорошего кроя камзол, достойный дворянина из древнего рода лучших семейств Гильнеаса.
    — Краше только в гроб кладут, — оценил собственное отражение Годфри.
    Хотя нынче трупы людей все чаще сжигали. Видеть собственных близких нежитью — то еще удовольствие, а Темная Госпожа не упускала случая воскресить пару-тройку граждан Гильнеаса. Годфри вспомнил, с каким ужасом он воспринял весть о том, что валь'киры Сильваны подняли к жизни после смерти лорда Эшбери — когда-то верного соратника Годфри. Он не представлял, что испытал в этот момент сам Эшбери, когда раскрыл глаза и понял, что дышать ему теперь не нужно. И почему нежити достался Эшбери, а не Кроули?…
    С упавшим сердцем, Годфри въехал обратно в город и направился к дому, ставшему резиденцией короля. Безусловно, Кроули уже знал об исчезновении дочери. Убьет ли он Годфри с самого порога? Покончит с его жизнью одним метким выстрелом? Или задушит, чтобы видеть, как глаза Годфри медленно вылезают из своих орбит?
    В двухэтажном особняке светились все окна. Суета у входа красноречиво говорила о том, что у него обитателей не все спокойно. Оставив охрану внизу, Годфри поднялся наверх. Слуги короля пролетали мимо — некоторые с пустыми подносами, другие с теплыми одеялами. Что, проклятье, там происходит?
    За распахнутыми дверьми слышались причитания. Кроули уже заказал заупокойную службу по погибшей дочери? О чем он, интересно, молится — чтобы Лорну настигла первой нежить или воргены?
    Воргены.
    Нет, отмахнулся от этой навязчивой идеи Годфри, не может этого быть. И тем не менее, судьба Лорны в одночасье перестала волновать его. Лорд Годфри даже остановился, увлеченный собственными мыслями.
    Когда он все же вошел в ярко освещенную залу, ничто не могло заглушить его сомнений.
* * *
    Парук и Уизли пробирались сквозь заросли вереска.
    — Все еще злишься, свинка? — оглянулся на обиженного гнома орк. — Вот уж не думал, что вы, гномы, такие кровожадные.
    — Мы расчетливые, жаба ты непонятливая. Расчетливые! — взвился Уизли. — Знакома тебе ситуация, когда от принятого тобой решения, зависит вся дальнейшая жизнь?
    Парук резко остановился, и Уизли почти врезался в его спину.
    — Можно подумать, это было именно таким решением. Позволь напомнить, что сейчас твоя жизнь напрямую зависит от меня, а не от каких бы то ни было твоих решений, — сверкнул глазами орк.
    — С чего это? — возмутился Уизли.
    — Повторю тебе то же самое, что я сказал этой человеческой девушке, — ты волен делать все, что захочешь. Но я сильнее и рядом со мной ты будешь в безопасности. Хотя бы немного дольше, чем в одиночестве.
    — Ты неправильный орк, — сказал Уизли.
    — Только потому, что я не согласился брать дочь Кроули в плен и требовать за ее жизнь выкуп? Ты не только кровожадный, ты еще и глупый гном, Уизли.
    — Нам нет выхода из Гильнеаса, — тянул свое гном.
    — Нам? — усмехнулся Парук. — Гильнеас окружен нежитью, а они союзники Орды. И меня-то они точно не тронут. А вот твоей участи не позавидуешь.
    — Не бывает гномов нежити, — оказал слабое сопротивление Уизли.
    — Да? Ну, тогда, тебе и переживать не о чем. Иди, друг-товарищ, на все четыре стороны. И пусть первым, кого ты встретишь, окажется живой человек.
    Парук вновь направился в ту сторону, в которой, как объяснила им Лорна Кроули, стояли лагерем Отрекшиеся. Орку жаль было бросать гнома одного, в этой гильнеасской глуши, но не таскаться же повсюду с этим низкорослым отродьем Альянса? Отрекшиеся — это не Серебряный Рассвет, не примут вместе с гномом с распростертыми объятиями.
    — Хорошо, — услышал из-за спины Парук крик Уизли.
    Гном едва поспевал за его широкими шагами. К тому же колючие ветви вереска то и дело не давали ему проходу.
    — Согласен, это была дурацкая идея, — наконец, признался бывший агент Шпринцевиллер. — Но это война! А на войне все средства хороши. К тому же я думал не только о себе. Я думал о нас двоих.
    — Как-то же ты добрался до Гильнеаса? Такой же дорогой и вернешься.
    — Не могу.
    — Почему?
    — Это был путь в один конец. Я рассчитывал, что люди Гильнеаса окажут мне более радушный прием…
    Орк опять остановился.
    — Получается, идея с выкупом была не такой уж и плохой, — подвел итог Парук.
    — Да, — кисло согласился гном. — Но теперь нам вряд ли так же повезет. Уж принца Лиама мы в плен точно не возьмем.
    — Святые предки! — воскликнул Парук. — Серьезно, Уизли? МЫ?
    — Ты можешь ненавидеть меня, — отрезал гном. — Можешь съесть, если тебе хочется. Но пока ты и я находимся вместе — это МЫ. И делаем мы все вместе.
    — Делаю я все за тебя, потому что сильнее и умнее. Да, да. Тебе стоит признать, что даже орк может быть умнее тебя. Знаю, как это бьет по твоему гномскому самолюбию.
    — Гномьему.
    — Что?
    — Нет такого слово «гномское». Есть гномье.
    — Проклятье, да какая разница!
    — Разница в том, что я все равно умнее, — успел сказать Уизли прежде, чем Парук с рычанием кинулся следом за припустившим гномом.
    Лес расступился неожиданно. С холма, на который они вышли, прекрасно обозревался лагерь Отрекшихся. Зеленоватый дымок курился в хмурое небо, сгорбленные мертвецы, к удивлению Уизли, достаточно шустро передвигались по лагерю.
    — Теперь я понимаю, почему они вернулись к жизни, но дышать так и не научились. Ну, и вонь, — пробормотал гном, морщась.
    Орк по-пластунски подполз ближе к гному.
    — Есть у тебя план, гномье ты отродье? Теперь я использовал правильное слово, Уизли?
    Как истинный шпион, гном с интересом следил за происходящем в лагере. Отрекшиеся отчего-то забегали еще быстрее, чем прежде, а затем в одно мгновение замерли по струнке смирно. При этом все как один скрестили руки на груди.
    — Святая шестеренка! Это же Сильвана! — прошептал Уизли. — Ей-то что здесь понадобилось?
    Темная Госпожа быстро шла сквозь ряды костлявых подданных. Следом за ней едва поспевали трое мертвецов, двое, из которых, легко могли быть ее личной охраной. Королева Мертвых, ничего не опасалась, легко пренебрегла защитой. Это очень удивило Уизли. Сильвана скрылась в темно-бордовом шатре, возведенном в центре лагеря.
    — Бедные волчата, — пробормотал Парук. — Уж теперь Темная Леди им спуску не даст.
    — Нужно предупредить людей, — спохватился Уизли.
    — Лежи, где лежишь, свинка. Ты веришь, что во второй раз их прием будет теплее первого? Сколько времени мы провели в темницах?
    — Вот теперь МЫ, да, жаба?
    — Я не вернусь в Гильнеас, — отрезал Парук. — И тебе не советую. Но ты можешь поступать, как хочешь.
    — Конечно, проще спустится с холма, чем вернуться и помочь невинным.
    — Они, — ткнул пальцем орк в нежить, — когда-то тоже были невинными.
    — Вот именно. И могли бы сохранить свои жизни, если бы их кто-нибудь предупредил о нападении. Что сказала Лорна? «Небольшой лагерь нежити находится к югу отсюда». Здесь четыре десятка палаток и с десяток крупных шатров. По-твоему, это похоже на небольшой лагерь? Либо мы сбились с пути и нарвались на совершенно другой лагерь, либо гильнеасцы не знают точного количества нежити. И мой долг предупредить их.
    — Долг? — переспросил орк. — Твой долг вернутся к королю Ринну и рассказать ему о живых людях, неспособных дать отпор превосходящей их количеством нежити. Своими предупреждениями ты не спасешь гильнеасцев от неминуемой гибели.
    — К тому времени, когда я попаду в Штормград, здесь, возможно, и спасать будет уже некого. Зато список твоих союзников, ордынец ты трусливый, значительно пополнится. Решайся. Либо спускайся в лагерь, либо иди со мной.
    — У меня-то хоть есть выбор, — пробормотал орк.
    Парук не знал, что от звучания мелодичного женского голоса кровь может в одно мгновение застыть в жилах.
    — Оставайтесь на своих местах, — приказал этот женский голос.
    Темные Следопыты обступили орка и гнома. Тетива их луков была взведена до предела.
    — Приветствую вас, дамы, — сказал Парук на наречии Отрекшихся.
    Уизли покосился на орка. Может, он еще и дворфийский знает?
    Бледные красавицы эльфийки ответили на приветствие молчанием.
    — Я посол Вождя, — продолжил Парук, пользуясь тем, что его все еще слушают, а не пристрелили на месте. — Еще недавно я находился в Подгороде по заданию Вождя. Я остановился в таверне в Брилле. Чудное местечко, не так ли? У Темной Леди был советник — Рэндал Сварт, я общался через него с Королевой. Можете спросить ее саму.
    — А это кто? — одна из Следопытов указала острием стрелы на гнома. Тот с тоской вспомнил о магическом костюме разведчика, зачарованного даже для того, чтобы становиться невидимым. И даже такой полу-невидимости иногда было достаточно.
    — Это? — переспросил Парук. — Гном, мой пленник. Представляете, встретил этого негодника на подходах к лагерю. Шпионит, наверное.
    Старшая из Следопытов скептически оглядела рванную одежду и босые ноги Уизли. Меньше всего он сейчас был похож на шпиона.
    — Орк. Ты говоришь, что ты посол Вождя? — медленно проговорила старшая эльфийка.
    — Так точно.
    — Какого Вождя? — с добрейшей улыбкой на устах спросила она.
    От резкого жеста Уизли взведенные стрелы в руках Следопытов дрогнули. А гном всего лишь закрыл лицо руками и шумно прошептал: «Вот теперь мы точно пропали!».
* * *
    Когда лорд Годфри вошел в залу, с десяток лиц обернулось ему на встречу. Но только одно приковало его взгляд настолько, что он ощутил в коленях слабость. Его решимость как ветром сдуло.
    Лицо Лорны Кроули. Эту неуязвимую семейку ничего не брало.
    — Леди Кроули, — пробормотал Годфри.
    В глазах Лорны не было злости, Годфри успел заметить это за секунду до того, как широкая грудь ее отца перегородила ему дорогу, скрыв от него ее растерянный взгляд.
    — Ты! — вскричал Кроули. — Ты выставил мою дочь на улицу!
    «Раз, два, три», — сосчитал про себя Годфри.
    — Отец, — вступилась Лорна. — Это не так. Я сама ушла, — тихо добавила она.
    Кроули расхохотался.
    — Что с тебя возьмешь, Годфри. Даже она ушла от тебя!
    Годфри изменился в лице. Он не мог позволить подобного.
    — Ты переходишь всякие границы, Кроули, — процедил он. — Когда-то я лишил тебя одного глаза, так будь же мне благодарен, что второй я оставил целым и невредимым. Иначе ты бы никогда не увидел лица дочери. И до сих пор бы сомневался родная ли она тебе.
    Годфри готов был поклясться, что услышал в этот момент настоящее звериное рычание из глотки Кроули.
    — Конечно, — протянул Годфри, — какая еще участь могла ожидать тебя, разбойник?
    — О чем вы говорите, чума на ваши головы?! — крикнула Лорна.
    — Леди Кроули, — елейно произнес лорд Годфри. — Приглядитесь к вашему отцу. Неужели вы не замечаете никаких изменений? Принц Лиам, — обратился Годфри и к другому отпрыску, — а вы внимательно посмотрите на его величество.
    Седогрив побледнел. Кроули даже это не проняло — он усмехался.
    — Я обо всем знаю, лорд Годфри, — тихо отозвался Лиам.
    По-другому и быть не могло. Ведь король заранее призвал Лиама к себе. И это скорей всего было частью составленного Кроули планом.
    — Отец? — требовательно произнесла Лорна.
    — Отойди, Лорна, — глухо отозвался Кроули. — Я сказал, отойди от меня! — крикнул он, когда она не сдвинулась с места. — Годфри, Годфри, как ты мог испортить такой сюрприз.
    С этими словами, в одно мгновение лорд Кроули перекинулся в двухметрового волка. Лорна молча оглядела оборотня с ног до головы и беззвучно рухнула в обморок. Стоявший рядом принц Лиам успел подхватить ее на руки.
    — Как же ты смердишь псиной, — поморщился невозмутимый Годфри. — Даже знать не хочу, по какой причине именно ты сумел обуздать звериное начало.
    — Твое счастье, что сумел, — прорычал ворген. — Теперь именно оборотни спасут Гильнеас, когда выйдут против нежити. Ты мне еще спасибо скажешь, Годфри.
    — Когда воргены растерзали твою жену, Кроули, ты, кажется, забыл поблагодарить их за это, — холодно заметил Годфри.
    Седогрив выступил вперед, оттесняя тяжело дышавшего воргена Кроули.
    — Годфри, не надо, — сказал король.
    Но лорд Кроули уже бросился на Годфри. В одно мгновение Седогрив тоже перекинулся в оборотня. Его серая с проседью лапа уперлась в грудь Кроули. Оставайся он человеком, он никогда не смог бы так легко остановить этот таран.
    — Вы двое, уймитесь! — крикнул Седогрив. — Ради памяти Эмили, успокойтесь немедленно!
    Это было запрещенным приемом. Имя погибшей Эмили Кроули всегда действовало одинаково и на Годфри, и самого Кроули. Взгляд обоих мужчин становился таким же пустым и невидящим, как и в день ее похорон.
    Никогда в жизни Годфри не смог бы принять облик воргена. Брошенная наспех враза — «лучше сдохну, чем встану на четвереньки», — вполне отражала его отношение к этим кровожадным и неуправляемым тварям.
    Когда-то молодой Винсент Годфри не мыслил своей жизни без Эмили, в девичестве Спаркс. Но леди Спаркс выбрала сорвиголову Дариуса, и вскоре стала леди Кроули. Внешне Лорна очень походила на мать, но только внешне. Характер целиком достался ей от отца. Поэтому Годфри никак не мог определиться, как к ней относиться — стоило взглянуть ему на Лорну, его сердце крошилось, как высушенный древесный лист. Но стоило Лорне сказать хоть пару слов, тут же вступали в свое право гены ее отца. Когда Лорна была еще совсем маленькой, Годфри подтрунивал над Кроули, намекая на то, что она могла быть и не его родной дочь. Но когда Лорна подросла — сомнений больше не оставалось.
    В тот день, когда погибла Эмили, воргены еще не смели приближаться близко к людским селениям. Даже леса Гильнеаса и те считались в те времена безопасными. Эмили не разделяла воинственного настроения мужа и хотела посоветоваться с давним другом, Винсентом Годфри. Но Годфри задержался у короля, и это опоздание стоило Эмили жизни.
    Если бы Кроули уже тогда был наполовину оборотнем, он бы растерзал Годфри без малейшего промедления, когда только приблизился к трупу жены. Первым, кого увидел Кроули, был именно Годфри. Он в два счета понял, что ему было здесь надо.
    Годфри считал, что он не заслуживал собственной жизни. Лучше бы он приехал первым, лучше бы Кроули еще тогда убил его — вариантов было много. Но шли годы, прежняя рана рубцевалась, постепенно затягиваясь. Пока по ней не полоснули острыми когтями. Годфри считал, что Кроули просто не имел права смириться с обликом зверя. Кто угодно, только не он. Только не после того, что случилось с Эмили.
    Но Годфри видел, что Кроули если и помнил о произошедшем, то это воспоминание ничем не выделялось среди ряда других того же времени. Он действительно наслаждался своим обликом и верил, что эта звериная сила поможет армии очистить земли Гильнеаса от ходячих мертвецов.
    Годфри покачал головой.
    — Удачи тебе, Кроули. Удачи вам всем. В дрессировщики я не нанимался.
    Погибшая природа простиралась вокруг маяка. Лорд Годфри взобрался на самый верх маяка, надеясь, что ледяной ветер вырвет из его памяти нахлынувшие воспоминания. Но тщетно. Не помогало даже виски.
    Годфри вытащил трубку и мешочек табака. Мешочек, будто оживший, выпрыгнул из его рук, сорвавшись в бушующие волны. Годфри подсчитал в уме и решил, что не так уж много он и выпил, чтобы не контролировать собственные движения.
    Тогда маяк качнулся во второй раз. С трудом удержавшись на ногах, Годфри обнаружил, что море внизу обрыва укатило к самому горизонту, обнажив влажный песок и склизкие водоросли.
    В песке на берегу что-то блеснуло.
    Годфри спрятал трубку обратно за пазуху и перегнулся через перила, поправляя сползшие на нос очки, чтобы лучше разглядеть, что же блестело внизу. До тех пор, пока на этом берегу не построили маяк, мелководье стоило жизни нескольким судам. Могли ли это быть сокровища? «А вскоре, когда маяк все же построили, Гильнеас отгородился от всего мира Стеной, и необходимость в судоходстве отпала сама по себе», — мрачно подумал Годфри.
    Следующая волна землетрясений была в разы разрушительней.
    Вспененное, потемневшее море с ревом хлынуло туда, где еще минуту назад блестели погребенные под слоем песка сокровища. Но лорд Годфри уже не увидел этого.
    Вздрогнув от сильного третьего подземного толчка, маяк скинул потерявшего равновесие лорда Годфри, как необъезженный скакун со своей спины, вниз.

Глава 17. Темные Советники

    Темные перчатки Первого Советника, лежавшие на столе, отчего-то напоминали Четвертому Советнику сброшенную змеиную кожу. Сбросившая кожу змея беззащитна до тех пор, пока новые чешуйки на ее изворотливом теле не огрубеют. Неужели Первый Советник не понимал этого?
    Первый Советник барабанил тонкими белыми пальцами по столешнице. Его ум занимали совершенно другие вопросы.
    — Итак, ваш выбор окончателен? — наконец, спросил он Четвертого.
    Четвертый Советник, возглавлявший Культ Сумеречного Молота, по-прежнему оставался в плотной тунике, скрывавшей его истинный рост, телосложение и расу. Из-под низко надвинутого капюшона виднелась лишь часть волшебной маски, изменявшей до неузнаваемости его голос. Сцепленные на груди руки облегала плотная кожа темных перчаток.
    — Да. Принц именно тот, кто нам нужен, — ответил Четвертый.
    Отбиваемый Первым Советником ритм ускорился. Тонкие пальцы порхали как над клавишами музыкального инструмента. «Как порхающие возле пламени неосторожные мотыльки», — пришло на ум Четвертого Советника.
    — Но согласиться ли он? — беспокойно шевельнулся Первый Темный Советник. — Конечно, даже у черного дракона под воздействием Древних не осталось сил к сопротивлению, но все же?…
    На этот вопрос у Четвертого по-прежнему не было однозначного ответа, однако, он никак не проявил своей неуверенности.
    — Вы сами ответили на свой вопрос, — только и сказал он.
    — Что же, пусть будет так. Когда же вы планируете… привести принца сюда?
    — Не раньше, чем падут первые оковы. Мы не можем рисковать.
    — Конечно, конечно. А что же его отец?
    — Доверьтесь мне, — сдержано ответил Четвертый советник. — Король Вариан не сможет успеть везде.
    Оба Советника прекрасно понимали, что произойдет в случае, если их постигнут неудачи. Слишком долго они водили вражеские фракции за нос, их обман не мог тянуться вечность. И Первый Советник волновался больше Четвертого.
    — А если успеет, есть у вас запасной план? — требовал прямого ответа Первый Советник. — В случае смертельной опасности даже непримиримые враги способны стать союзниками. Мы наблюдали это в Нордсколе. Конечно, тогда Ордой правил Тралл. Сейчас сложно представить союз Гарроша и короля Ринна, но…
    Четвертый Советник не дал ему договорить.
    — Король Вариан никогда более не объединиться с орками, — отрезал он, порядком уставший от постоянных вопросов. — Я вам обещаю. У Альянса с Ордой не останется времени для того, чтобы заниматься союзами. Древний Бог обретет свободу раньше этого.
    Тонкие кисти Первого Советника медленно легли на стол. Четвертый не мог отвести от них взгляда. Он хоть и убеждал себя, что сейчас совершенно ни к чему гадать, кто же скрывается под маской Первого Советника, любопытство так или иначе брало над ним верх.
    Продолговатые белые кисти. Слишком тонкие… для человека. И слишком светлые… для ночного эльфа. «Конечно», — с неким превосходством подумал Четвертый. — «Учитывая его связь с магией, то кто еще, если не он?».
    Не то, чтобы Четвертый советник недолюбливал представителей противоположной фракции, в Культе и перед ликом Древнего все расы были равны. Но, пожалуй, среди Культа он провел не так много времени, чтобы смириться с разнообразием населяющих Азерот рас. Чувство собственной значимости и превосходства, так или иначе, брало верх в его подсознании.
    Словно ощутив острый взгляд Четвертого, Первый Советник неловко спрятал обнаженные руки в складках сумеречного плаща. Спрятал слишком поздно. Теперь потерявшие осторожность любопытные мотыльки гибли, объятые ярким пламенем.
    Маска скрывала лицо Четвертого, но Первый Советник ощущал на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий, подавляющий. Желая оказаться как можно дальше, Первый прошелся по темной зале, освещенной лишь тлеющими в камине углями.
    Первый Советник действительно нервничал и чем меньше становился срок ожидания, тем сильнее. Четвертый излучал спокойствие и уверенность, он действовал и размышлял всегда решительно, ни с кем не считаясь. Первый Советник был уверен, что Четвертый ничем не скомпрометировал себя за этот срок, и никто не указал бы на него, как на предателя. И это невероятно злило Первого Советника. Время шло, война затягивалась, Культу требовался не только Катаклизм, но и отсутствующий Аспект Магии, изучались древние талмуды. Культ оказался не готов к быстрому освобождению Древнего Бога из оков, в которые его заключили Титаны. Прождавший тысячелетия Древний мог прождать еще столько же. Но Первый Советник ждать больше не мог.
    Каждое неаккуратное слово и поступок, которые он, вдохновленный и возбужденный, произносил и совершал в первые дни перед Катаклизмом, он помнил так же отчетливо, как будто и не проходили эти полтора года. Да, проклятье, он надеялся, что это займет гораздо меньше времени. Тогда он не задумывался о последствиях. Сейчас он стал замечать, что вглядывается в лица своего привычного окружения, в каждой фразе ищет двойной смысл и прислушивается к каждому звуку в ночной тиши. Но было не так-то просто скинуть с плеч зачарованный плащ Темного Советника и во всем признаться своему окружению.
    Остановившись возле камина, Первый Советник провел руками над тлеющими углями. Огонь взвился до самой каминной полки, оставив черный мазок копоти. Волшебный огонь не согревал и не освещал залы.
    — А Сильвана? — спросил Первый Советник, не оборачиваясь.
    Нервозность Первого все сильнее раздражала Четвертого Советника.
    Фальшивое пламя скользнуло к каменному порталу камина. Словно огненное растение, огненные язычки бежали вверх по порталу к дымоходу. Вскоре каждый серый камень в кладке высокого, до потолка, камина стал обжигающе алым. Пламя огибало фигуру Первого Советника, стоящего в опасной близости к охваченному огнем каминному порталу.
    — Как долго будет продолжаться ее война против Гильнеаса? — продолжил Первый Темный Советник. — Гаррош Адский Крик не одобряет ее методов, он неоднократно говорил ей об этом. В Подгороде всюду орки! Они докладывают Вождю о каждом шаге Темной Госпожи. Что будет, если Сильвана догадается обо всем… раньше, чем Древний обретет свободу?
    — О том, что ее ненавистью к живым воспользовались, как разменной монетой? — наслаждаясь его тревогой, уточнил Четвертый.
    Если бы Четвертый мог видеть скрытое маской лицо Первого, к своему вящему удовольствию он бы заметил, как оно вспыхнуло.
    — Вы всегда понимали меня лучше других, — глухо отозвался Первый Советник.
    — Я разделяю ваше волнение, — ровно ответил Четвертый, в сердцах смеясь над беспокойством соратника. — Как и вы, я заинтересован в том, чтобы оковы Древнего пали прежде, чем фракции разобрались, кто же столько времени водит их за нос. Но Древний все еще слаб и по-прежнему нуждается в гибели смертных. Война должна продолжаться в Степях и в Гильнеасе, в Когтистых горах и в Хиджале. Везде, где только можно. Небольшое замедление не остановит общего течения. Азерот больше никогда не познает мира и мирных договоров, более нет Джайны Праудмур, способной договориться даже с самыми кровожадными орками. А Тралл целиком посвятил себя восстановлению Столпа мира и общению со стихиями.
    — Кстати, о стихиях, — после небольшой паузы сказал Первый.
    Он едва заметно пошевелил пальцами. Огонь исчез, камин принял прежний вид — в нем снова тлели одни лишь угли. Первый вернулся к столу, за который сидел Четвертый Советник.
    — Шаманы Сумеречного Молота говорят, что Терезан Мать Земли очень не довольна повторением землетрясений. Ее земляные элементали все чаще отзываются на зов шаманов Служителей Земли, вопреки требованиям Культа пресечь любые контакты со смертными.
    Четвертый отмахнулся.
    — Смертокрылу необходимо разрушить оковы Земли, — ответил он. — Когда это произойдет, Азерот ждут еще более сильные землетрясения и разрушения. Это, так или иначе, вызовет недовольство Терезан. Вы же помните, сколько пришлось выслушивать после первых дней Катаклизма. А что с другими Элементальными Лордами?
    — К Рагнаросу, увы, вплотную подступают Стражники Хиджала. Путь Огненного Лорда к Мировому Древу теперь точно отрезан. Ночные эльфы Темных Берегов сумели одержать вверх над АльАкиром, и он скрылся в своем убежище Троне Четырех Ветров.
    — А Нептулон?
    — Шаманы Культа пытаются связаться с ним, но ответа нет.
    — Я надеялся на лучшие новости, — задумчиво отозвался Четвертый Советник.
    Первый пожал плечами.
    — Стихии побеждают внезапностью. Теперь, когда эта война затянулась, буйством природы никого не удивишь. Оттого и хочется верить, что оковы Древнего действительно падут, второй шанс нам не представится. Мы возлагали большие надежды на Огненного Лорда и пропавшего Нептулона. Это вряд ли возможно, но создается такое впечатление, будто кто-то предупредил друидов Хиджала о нападении Рагнароса…
    — Я давно подозревал об этом, — сказал Четвертый. — Среди нас есть кто-то, кто сотрудничал с друидами. В этом есть своя злая ирония, не так ли?
    Первый медленно кивнул, не совсем понимая, к чему клонит Четвертый Советник.
    — Не переживайте, я не имею в виду вас, — невозмутимо продолжал Четвертый. — В конце концов, мы здесь для того, чтобы разомкнуть оковы. Мы — оба. И мы знаем это. Вы — способный маг, а я беру на себя оковы Тьмы. Два других советника никогда не нужны были нам для этого.
    — Чо-Галлу незачем было предупреждать друидов, — все еще не понимая Четвертого, ответил Первый Советник.
    — Совершенно верно. Кому же были известны все наши планы, не побоюсь этих слов, известны наперед?
    От удивления Первый Советник опустился обратно на деревянную скамью.
    — Вы озвучили мои опасения, — согласился он. — Но даже с этим знанием, мы не обладаем необходимой силой. Вы помните безрезультатность всех наших попыток устранить его.
    Четвертый Советник поддался вперед.
    — Еще тогда это встревожило меня, — доверительно прошептал он, хотя в шепоте и не было нужды. — Сейчас, как никогда раньше необходимо убрать того, кто может чинить нам препятствия. Мы сотворили слишком многое, чтобы потерпеть крах. С меня довольно, я сполна наслушался этих сомнительных предсказаний.
    Первый все еще не мог прийти в себя.
    — В какой-то момент мне начало казаться, что и Слеза Земли существует лишь в его воображении, — воодушевленно продолжал Четвертый. — Но мы видели, насколько изменился Разрушитель Миров, лишь только ощутил присутствие Слезы в этом мире. Но оставим Слезу Разрушителю, потому что никто другой с ней просто не справится…
    — Иногда мне кажется, что и с Оракулом никто кроме Разрушителя не смог бы справиться, — прервал Первый Четвертого.
    Четвертый так и застыл.
    — Боги всемогущи, — пробормотал он. — Не может этого быть…
    — О чем вы?
    — Отчего же вы молчали раньше? Ведь если мои догадки верны, то… Но как такое возможно? — прошептал он.
    Первый никак не мог взять в толк, что он такого сказал.
    — Проклятье, причем здесь Оракул и Смертокрыл? Неужели вы хотите сказать, что…
    Он замер на полуслове. Скрытые за маской глаза Четвертого Советника блестели.
    — Да, — мстительно сказал Четвертый. — Нам стоило догадаться об этом раньше. По одной только фразе, которую так часто повторял Оракул — «Никому не позволено обращаться со Временем так же вольно, как мне».
    Белые пальцы Первого впились в деревянные подлокотники.
    — Все это время, — прошептал он, — он был рядом с нами? И мы… Но ведь он помогал нам, подсказывал, разве нет?
    — Теперь я не уверен в этом, — покачал головой Четвертый.
    — Тогда ему известно, кто мы, — вновь заволновался Первый. — Что если он рассказал о нас другим? Что если все — и война, и Катаклизм, — было заранее спланированным планом?
    — Так и было, — отрезал Четвертый, которого сильно раздражала паника Первого Советника, когда дело так или иначе касалось их разоблачения. — Мы сами спланировали все это. Если он действовал заодно с остальными, то почему столько времени никто из них не вмешался в наши действия, лишь отражая атаки? Красная стая по-прежнему не проникла в Грим-Батол, а зеленая помогает друидам в спасении Хиджала. Будь им известны все наши планы, дела могли обстоять иначе. Нет, — задумчиво перебирая четки, продолжил Четвертый, — это на руку прежде всего нашему Оракулу. Но зачем? В чем его выгода?
    Случайно Первый Советник заметил в руках Четвертого четки, который тот, поддавшись порыву, выудил из складок фиолетового плаща. Заметив свою оплошность, Четвертый тут же спрятал их обратно.
    Довольная улыбка расплылась на тонких губах Первого Советника. Четки, которые Темный Советник Культа всюду носил с собой, говорили ему очень о многом. Сколько времени он выжидал от Четвертого советника неаккуратного слова или жеста, способного намекнуть на его принадлежность к одной из рас Азерота. Он даже начал терять терпение. Но он все же был вознагражден.
    Он расслабленно откинулся на спинку скамьи и окинул Четвертого холодным взглядом. Еще утром он только гадал о личностях двух оставшихся в живых советников, а теперь знал имена их обоих. Вот как все может измениться всего за несколько часов.
    — Что же мы будет делать с этим знанием? — осведомился он у Четвертого.
    Тот, явно смущенный собственной оплошностью, разозлился двусмысленности этого вопроса. «Друг мой», — холодно подумал Четвертый. — «Раз вы сняли перчатки, вам и маску снимать первым. Уж я позабочусь об этом».
    — Если Оракул действительно тот, за кого мы его принимаем, — ответил Четвертый, — то самое время призвать на Совет Разрушителя Миров.
    — Разве он не увидит этого во Времени, если он действительно?…
    Прежняя неуверенность быстро вернулась к Первому Советнику, он никак не мог назвать настоящего имени Оракула вслух.
    — А вот это уже ваша забота.
    Четвертый Темный Советник еще не встречался лицом к лицу с Разрушителем Миров Смертокрылом и не очень рвался к этому. И Первый полностью разделял его страхи.
    — Почему моя?
    — Меня ждет принц, если вы забыли.

Глава 18. Мятеж

    Лорду Джону Лэнгсворту лучше всего в его жизни удавались наслаждения, и если бы явившаяся за ним смерть предупредила заранее, даже такое событие лорд Лэнгсворт превратил бы в знатную пирушку. Во всем Альянсе не было того, кто устраивал праздники веселее него, чьи пиры длились дольше и кто, находясь в здравом уме, тратил целые состояния на одни только фейерверки. И уж в целом Азероте, за исключением последователей Культа Сумеречного Молота, не было того, кто по собственной воле отмечал возвращение Смертокрыла. Доброй души человек, лорд Лэнгсворт придерживался свободных политических взглядов и одинаково щедро накрывал столы, как в честь падения Короля Мертвых, так и выборов Гарроша Адского Крика в качестве нового Вождя Орды.
    И именно лорд Лэнгсворт в столь тяжелые для Штормграда времена стал главой Дворянского Дома на внеочередном заседании штормградской знати, спустя неделю после похорон лорда Крэйвена. Уже через несколько часов после вступления в должность Джон Лэнгсворт впервые в жизни попал на королевский Совет.
    За длинным прямоугольным столом Джон сидел справа от главного казначея Ангеррана д’Ливре и внешне, и по характеру был его полной противоположностью. Почти все одеяния лорда Лэнгсворта отливали цветами Штормграда. На свой первый Совет он выбрал темно-синий бархатный дублет, расшитый золотой нитью, и ослепительно-белый шелковый шарф. Рядом с казначеем, чью бледность подчеркивали и не скрывали впалой груди черные одежды, Джон казался пышущим здоровьем розовощеким толстячком.
    — Я наслышан о знаменитом столе с великолепной резной столешницей, — прошептал лорд Лэнгсворт Ангеррану д’Ливре, пока они занимали свои места. — Поговаривали, что он располагается в зале Советов, но вот я здесь, а где же это творение великих мастеров?
    Глава казначейства буквально испепелил одним лишь взглядом изумленного лорда Лэнгсворта.
    «Да поможет мне Свет!», — подумалось Джону. — «Что я такого спросил?».
    В кресле по правую руку от короля, окруженный маленькими лиловыми подушечками, сложив сморщенные пальцы у худого подбородка домиком, располагался архиепископ Бенедикт. Бесцветные глаза архиепископа остановились на Джоне.
    — Лорд Лэнгсворт, — позвал его Бенедикт.
    Джон с превеликим удовольствием покинул мрачного казначея и приблизился к седому архиепископу.
    — Поздравляю с назначением, — тихо сказал он Джону. — Могу ли я изложить вам небольшую просьбу?
    Озадаченный Лэнгсворт согласился.
    — Вы, должно быть, уже слышали о Священном походе, лорд Лэнгсворт? Дело в том, что в эти же дни в Штормград прибудет группа странствующих монахов, они держат путь издалека и пробудут в Столице всего несколько дней. Но в Соборе мало кто останется после начала похода и им не смогут оказать достойного приема. Могу ли я просить вас приютить их у себя, лорд Лэнгсворт?
    Ошеломленный доверием самого архиепископа Джон ответил не сразу.
    — Я пойму ваш отказ, — поспешно продолжил Бенедикт. — Для королевства настали не лучшие времена…
    — Что вы, архиепископ, — спохватился Джон. — Конечно, я пойду на встречу Святому Свету. Я сочту за честь приютить странствующих монахов.
    Лэнгсворт склонился перед сидящим Бенедиктом, ощутив исходящий от архиепископа сильный аромат миндаля.
    — Благодарю, — одними губами прошептал Бенедикт. — Да поможет вам Свет, лорд Лэнгсворт.
    Казалось, само провидение в лице дворянства Штормграда вступилось за транжиру, прожигающего наследство знатного рода. Джон, окрыленный теми благородными поступками, что ему предстояло совершить, не заметил появление короля Вариана. Он спешно занял свое место.
    Все дальнейшее лишь подтвердило догадки Лэнгсворта, что веселье и королевские Советы — понятия несовместимые. На месте короля Джон непременно разрядил бы эту напряженную обстановку хотя бы свежим анекдотом.
    — Приступим, — сухо обронил Вариан Ринн.
    И без лишних вступлений сообщил присутствующим на Совете:
    — Золота в казне осталось на два месяца.
    За тихий свист Джона наградили такими взглядами, будто это он обобрал казну Штормграда. Под тяжестью пристального королевского взгляда глава Дворянского дома сгорбился, словно стараясь уменьшиться в размерах.
    И отчего аристократия Штормграда выбрала именно его для этой важной должности? Джон припомнил, что у короля Вариана были свои причины недолюбливать Дворянский Дом, а дворяне, в свою очередь, не очень жаловали короля. И между ними оказался он, доброй души человек, Джон Лэнгсворт. Он обещал самому себе разобраться с этим вопросом как можно скорее.
    — Нужно рассмотреть новые пункты налогообложения жителей столицы, чтобы помочь казне, — продолжал король под скрип пера секретаря.
    Джон покидал Совет выжатым, как лимон. Несколько часов без единой шутки стали для него настоящим испытанием.
    Монахи Святого Света прибыли на следующее же утро, после того, как караван Святого похода покинул Штормград. Почти тридцать монахов с широкими, как у огров, плечами, в пугающе черных одеяниях оказались на пороге дворянского особняка. Дворецкий по началу даже принял их за переодевшихся разбойников и отказался пускать в дом.
    — Мы не стесним вас, — сказал басом монах-настоятель лорду Лэнгсворту, которого ни свет, ни заря подняли с постели. — Мы расположимся в саду. Мы привыкли спать под открытым небом и питаться простой пищей.
    Они действительно вели себя тихо, и по утрам и вечерами Лэнгсворт заставал их во внутреннем садике собравшимися в тесный круг. Монахи были крайне благочестивы, они молились, наверное, чаще, чем сам архиепископ. Несколько раз за ту неделю, что они провели в его саду, служители Света всем составом покидали дом и черной толпой отправлялись к Штормградскому Собору, чтобы помолиться в более торжественной обстановке, как считал радушный хозяин.
* * *
    Каждое утро Вариан Ринна с тех пор, как принц покинул Штормград вместе с походом Света архиепископа, начиналось одинаково. С новостями прибывал глава разведки Матиас Шоу.
    — Сегодня в полдень архиепископ Бенедикт и принц Андуин прибыли в Златоземье, — докладывал Шоу. — После отдыха и раннего ужина архиепископ лично провел вечернюю службу для жителей Златоземья. На ночь принц и архиепископ остановились в таверне «Гордость льва». Каждого путника, приближавшегося к Златоземью, проверяли агенты ШРУ, а на ночь вокруг города был выставлен караул.
    — Сегодня на рассвете караван покинул Златоземье и отправились в аббатство Североземья. По дороге путников ждало небольшое происшествие — на отряд напали кобольды, но не переживайте, ваше величество, это была случайность и, кроме самих кобольдов, никто не пострадал. Аббатство Североземья было заранее проинспектировано агентами ШРУ. Почти два десятка моих шпионов работают под прикрытием в самом аббатстве, и с десяток инспектируют леса в его окраинах.
    Шли дни, караван неспешно передвигался по Элвиннскому лесу. Никогда ранее Вариан не отпускал сына одного. «Одного!», — отдергивал самого себя король. — «С ним архиепископ, дюжина агентов ШРУ под прикрытием и отряд паладинов Святого Света». В конце-то концов, сколько можно держать сына взаперти. Даже если воином ему не бывать, то вряд ли он станет худшим королем, чем он сам. Он — по чьей милости королевство разорено, втянуто в войну и его разрывают междоусобицы. В сравнении с ним, любой, кто займет трон после него, станет просто отличным королем.
    Андуину вряд ли пришлась бы по душе устроенная за ним слежка, но Шоу обещал, что его агенты сумеют скрыться от взора четырнадцатилетнего подростка.
    Этим утром Шоу сообщил следующее:
    — Из Североземья отряд повернул на юг в Сумеречный лес.
    Вариан нахмурился.
    — Почему заранее оговоренный маршрут был изменен?
    — Западный Край не жалует священный поход архиепископа, поэтому визит в Сторожевой Холм поменяли местами с Сумеречным лесом.
    Сторожевой Холм и мятежное Братство Справедливости было головной болью короля Вариана. Именно этот неспокойный край меньше всего подходил для визита принца, и Вариан с растущим напряжением ждал, когда поход Света прибудет в Западные земли. Теперь его беспокойство не развеялось. Вариан лишь убедился в своем мнении, что не стоило отпускать Андуина из Штормграда.
    — Работающий под прикрытием агент связался со мной вчера поздно ночью, требуя одобрения нового маршрута. В спешном порядке агенты, работавшие в аббатстве, телепортируются в Темнолесье. Они прибудут туда раньше архиепископа. Все будет тщательно проверено.
    — Передайте вашему агенту, Шоу, еще одно резкое изменение маршрута и ему не сносить головы.
    — Таким было решение архиепископа, ваше величество. Агент лишь передал мне его слова.
    На стол короля легли новые приказы, выведенные витиеватым почерком на хрустящем пергаменте.
    — Хорошо, Шоу, — сказал Вариан, — сообщите мне о положении принца через час.
    — Через час, ваше величество? — переспросил Шоу.
    Король поднял на разведчика глаза.
    — Это слишком короткий срок, — поспешно объяснил Матиас Шоу. — Все силы магов сейчас направлены на телепортацию агентов, дайте мне хотя бы два часа, чтобы достоверно проверить информацию.
    — Через час, Шоу. Если будет нужно, вы сами отправитесь в Сумеречный лес, чтобы увидеть все собственными глазами.
    — Слушаюсь, ваше величество, — Шоу вышел.
    Секретарь ожидал возле письменного стола, когда король подпишет приказы. Вариан еще раз оглядел бумаги. Почерк королевского секретаря всегда поражал его своей аккуратностью.
    — Желаете, чтобы глашатаи прочитали указы на Главной Площади? — спросил секретарь.
    В другое время подобные статьи для изъятия налогов показались бы смешными, но не сейчас. Золото в казне Штормграда таяло, как сугробы на солнце, и для его пополнения годились любые методы.
    — Нет, — ответил Вариан. — Пусть их вывесят возле Аукционного дома.
    Не стоило будить лихо, пока тихо. Такими приказами не стоило гордиться. «Приказ об увеличении пошлины в зависимости от размера и веса ездового животного для восстановления дорожного полотна Столицы», гласил один пергамент. В условиях Катаклизма, когда дороги и перекидные мосты через каналы Штормграда покрылись трещинами, это было вполне актуально. Только вряд ли собранная пошлина пойдет на латание дорожного полотна, когда армия и вполовину не оборудована необходимым.
    «Пересчет налогов на недвижимость в зависимости от количества дымоходов на крыше», красовалось на втором свитке. После того, как многие дома в бедных районах были разрушены, люди стали селиться вместе. В одной комнате могли жить целыми семьями. Новые жильцы строили отдельные камины и выводили их дымоходы на крышу. Зимою в бедном квартале все было закопчено дымом. Перед смогом не было границ — в особо холодные дни плотный туман накрывал всю Столицу. Вместо того чтобы воздвигнуть для бедняков, которые выживали, как могли, новые дома, Вариан вынужден был пользоваться их катастрофичным положением. Королевство тоже должно было выжить.
    Были еще мелкие приказы, как «Плата за вход в королевский сад», ставший после Катаклизма общественным, «Плата за экскурсии по королевскому дворцу и Собору Света», «Карта Штормграда для новичков за особую плату», «Плата за уборку улиц после ездовых мамонтов», «Плата за съеденных птиц ездовыми кошками» и другие. Из средств передвижения новые законы выжали все, что могли.
    Третий приказ лежал немного вдалеке от остальных. За эти несколько дней, что король не прикасался к нему с тех пор, как секретарь составил его, чернила успели утратить свой блеск и потускнели.
    «О стремительном нападении объединенных войск Альянса на столицу Орды Оргриммар».
    Вариан до сих пор не рассказал людям Штормграда о своем намерении разбить орков раз и навсегда. Он оповестил лордов-командующих, и армии Калимдора и Восточных Королевств должны были по сигналу телепортироваться в заранее обозначенный час в Терамор. Военные маги копили силы, гарнизон Терамора готовился к приему тысяч солдат. После исчезновения Джайны (которую сам Вариан уже и не чаял увидеть в живых) Терамор очень изменился. То, против чего всегда яростно выступала Джайна, наконец, произошло. Этот порт, находившийся под боком у орков, не должен был иметь иного назначения, кроме как военного. Вариан считал, что это стоило давно исправить.
    Матиас Шоу явился, как и было оговорено, через час.
    — Караван неспешно движется к реке Назферити. За это время караван трижды делал остановки.
    — За час?
    — Священнослужители не лучшие наездники, ваше величество.
    — Хорошо. Доложите, когда караван будет переправляться через Назферити.
    — Слушаюсь.
    — Путники приблизились к реке и теперь разбивают лагерь, — позже сообщил Шоу.
    — Почему?
    — Паром сломан, ваше величество, но к утру его обязательно починят. Агенты ШРУ успели телепортироваться в Темнолесье и уже изучили особняк барона Старка, в котором остановится принц вместе с архиепископом. Сейчас агенты вместе с самим бароном и жителями города направляются к реке, чтобы утром встретить архиепископа и провести утреннюю молитву.
    Последняя здравая мысль сопротивлялась, как могла волнению родителя. «Пусть агенты немедленно переплывут реку, но окажутся возле принца!», — жгло сознание короля. В его власти было отдать подобный приказ. Но он помнил, что Андуину это не понравится, а Вариан дал самому себе зарок позволить сыну хотя бы это путешествие. На другие у него просто не останется нервов. Он итак дал слабину и приказал всему составу ШРУ следить за передвижениями принца. «Но ведь встретились же им на пути проклятые кобольды, несмотря на все предостережения!».
    — Шоу, — Вариан глубоко вздохнул, не в силах унять нарастающую тревогу, — подтвердите, что принц в безопасности.
    — Принц в безопасности, ваше величество. Сейчас принц ужинает ухой и запеченными крабами. На природе у него разыгрался аппетит. Кстати, принц Андуин очень хорошо держится в седле. И он ни на минуту не расстается с подаренным ему кинжалом, — добавил Матиас Шоу.
    — Как оказалось, что паром не починили к этому времени? — не мог успокоиться король.
    — Паром чинили все эти дни, — терпеливо объяснил разведчик, — но из-за резкой смены маршрута не успели довести дело до конца. Мастера будут работать всю ночь, утром принц уже окажется на той стороне реки. Сейчас около принца пятеро переодетых агентов, десять паладинов Святого Света и сам архиепископ. Не считая многочисленных паломников.
    Матиас Шоу с трудом остановился, чтобы не сказать, что лучшего принца сейчас никто не охраняется в целом королевстве, что в сравнении с ним никто не может считаться в безопасности. Кажется, король, наконец, успокоился.
    — Ваше величество? — пробормотал неожиданно побледневший Шоу.
    Разведчик смотрел в окно позади Вариана. Король обернулся.
    Вечернее небо пылало бордовыми красками заходящего солнца. Но сколько ни пытался, Вариан так и не нашел солнечного диска. И тогда он понял.
    Пожар.
    Горел чей-то особняк в квартале знати. Не просто тлел, а горел в полную мощь, притом, что пламя только появилось на горизонте. Дом будто бы вспыхнул в считанные секунды.
    — Выясните, что происходит, Шоу.
    Разведчик кивнул и вылетел из королевского кабинета. «Это пожар, всего лишь пожар», — думал Вариан, принимаясь за документы. Он успел подписать несколько законов, когда вернулся Шоу. Разведчик выглядел таким же растерянным, как зарывший в собственном саду все свое состояние человек, но забывший отметить его местоположение на карте.
    — Чей особняк горит? — спокойно спросил король.
    — Лорда Джона Лэнгсворта, ваше величество.
    Неожиданно Шоу преклонил одно колено. На долю секунды в кабинете стало настолько тихо, что Вариан смог услышать, как рушатся балки сгоревшего здания.
    — В городе мятеж, ваше величество, — доложил разведчик, склонив голову. — Особняк Лэнгсворта подожгли мятежники. Толпа растет, к ней прибиваются другие недовольные. Их особенно много в бедном квартале.
    Вариан мог и не спрашивать, чем недовольны люди — налогами, голодом, засухой, короля могли обвинять даже в природных катаклизмах, будто он был сумасшедшим Аспектом. Но Шоу поднял на короля круглые испуганные глаза. Таким король не видел главу ШРУ за все время его назначения.
    — Люди знают о банкротстве казны, ваше величество. Они во всем обвиняют короля. Они направляются к дворцу.
    Король обернулся, чтобы последний раз посмотреть на тихие улочки Столицы. Белый камень отражал оранжевые всполохи огня, и казалось, что вся Столица пылает.
    Через час вспыхнет вся. «Как и тогда», — сузив глаза, подумал Вариан.
    Пересекающий переносицу шрам зигзагообразной молнией рассек его лицо.
    — Очень надеюсь, что лорд Лэнгсворт еще жив. Когда все кончится, я собственноручно отрублю ему голову за разглашение секретный сведений, — сказал король. — Поднимитесь, Шоу.
    Разведчик выпрямился.
    — Прикажите закрыть все входы и выходы Столицы, — продолжил Вариан. — Пусть маги накроют город сетью заклинаний, чтобы никто не телепортировался из города. Отгоните все суда из порта в открытое море, чтобы не было соблазна поджечь и их заодно. Проследите, чтобы ни одна лишняя крыса не проникла в их трюмы. Мобилизуйте гарнизон Штормграда, пусть оцепят замок и удвоят караул около тюрьмы. Используйте шпионов ШРУ, чтобы они проникли в ряды заговорщиков и узнали, чего они добиваются и кто их главари.
    — В Штормграде слишком мало разведчиков. Лучшие из них отправились вместе с принцем, — нерешительно сказал Шоу. — Необходимо призвать агентов из Сумеречного леса, ваше величество.
    — Нет, — отрезал король. — Справляйтесь своими силами.
* * *
    — Больше спасибо за радушие, — все таким же хриплым басом сказал монах-настоятель. — Да хранит вас Свет, лорд Лэнгсворт.
    Джон рассеяно кивнул. Монахи покидали Штормград, отправляясь в дальнейшие странствия. Джон так и не узнал, откуда они и куда теперь держат путь. Впрочем, рассуждал Лэнгсворт, ему до этого нет никого дела. Особой одухотворенности за ту неделю, что монахи провели в его доме, Джон не ощутил. Видимо, он был далек от Света так же, как и король Вариан от юмора.
    А затем особняк Лэнгсворта вспыхнул.
    Не было запаха, не было дыма. Пламя разгорелось сразу и везде, в каждой комнате и на каждом этаже. Горели лучшие гобелены на стенах, чадили лучшие ковры из бараньей шерсти Караноса. Лэнгсворт не знал, за что схватиться. Он метался по всему дому, хватая то статую, то трофейный кинжал со стены. То кидался в хранилище и набивал золотом карманы. Слуги распахивали конюшни. Стонали в своих пылающих загонах овцы.
    Личный маг лорда Лэнгсворта призвал ледяной дождь, но это мало помогло в борьбе с пылающим, как стог сена, особняком. Даже половина магов Даларана не спасли бы имущество главы Дворянского Дома.
    К удивлению Лэнгсворта жители Штормграда не остались равнодушными к его трагедии. Толпа вокруг его дома росла. О чем-то кричали, передавали о том, чтобы и другие подтягивались. Люди врывались в его горящий дом и выносили вещи. Лэнгсворт хотел отблагодарить их за такие порывы, пока не понял, что имеет дело с обычными мародерами. Джон метался в толпе в поисках собственных слуг. Ни одного гвардейца из штормградского гарнизона не было видно.
    Толпа напирала на горевший дом. Теперь Джон смог различить их крики. Они вопили о несправедливо отобранном золоте, о зажравшихся дворянах.
    — Вот! Вот он! — указала прямо на него какая-то крестьянка. — Вот его светлость!
    Толпа, до этого державшая Джона в плотном кольце, мгновенно отхлынула от него, как от прокаженного чумой. Он остался один, окруженных их хищными взглядами и насмешками.
    — Что… что случилось? — пробормотал он.
    Кто только пустил этих крестьян в квартал знати? Где проклятые гвардейцы, где хоть кто-нибудь?!
    — Он еще спрашивает, что случилось! — смеялись лица.
    — Где золото, отобранное у крестьян Западного Края? Говори, куда ты его дел!
    — Народ погибает, а они только жиреют!
    — Смертокрыла на вас нет!
    — Хватай его, ребята-а-а-а! — пронесся ветром чей-то истеричный крик, и сердце Лэнгсворта ухнуло в пятки.
    «Какое золото? Какие крестьяне?!».
    Толпа сомкнулась вокруг него. Еще немного и растоптали бы. Джон рухнул на колени, и увидел десяток грязных деревянных башмаков и сапог из потертой дешевой кожи, выглядывающих из-под рванных штанин. И изо всех сил припустил в просветы между ними. Крестьяне ловили его между ног, как сбежавшую свинью. А Лэнгсворт, вырвавшись, поднялся на ноги и помчался по перекинутому через канал мосту в сторону королевского дворца.
    Черная железная изгородь, увенчанная золотыми пиками, выросла перед ним. Джон побежал вдоль, надеясь добраться до одних из ворот. Кованные львы мелькали перед его глазами. Джон едва не пробежал мимо запертых ворот.
    Ровный строй гвардейцев в сине-белой униформе виднелся на приступах к замку. «Вот где они все! Вот кого охраняют!», — подумал Джон. Никто и не думал отворять ворота. Глупо было требовать, чтобы их распахнули, но Лэнгсворт решил рискнуть.
    Гневная толпа вынырнула из-за поворота. Времени на раздумья не осталось. Джон даже не ожидал от себя такой прыти — по заборам он не лазил, наверное, лет с двенадцати. На самом верху он быстро обернулся, поглядев назад. Небо пылало сильнее прежнего. Должно быть, горели и другие особняки. Хотя его-то дом, наверное, уже обвалился, после такого-то пламени.
    Уже через мгновение он, разорвав одежду о венчавшие изгородь пики, перепрыгнул на стороне королевского замка. Два гвардейца, материализовавшихся буквально из воздуха, тут же подхватили его. Мгновенно ослабевший Джон повис у них на руках. Но солдаты штормградского гарнизона, быстро отворив боковую створку в изгороди, вышвырнули Джона обратно на мостовую.
    — Я лорд Лэнгсворт! — выкрикнул он, вновь оказавшись по одну сторону с обезумевшей толпой. — Прошу у короля убежище! Убежище!
    Гвардейцы оставались неумолимы. Маги в лиловых робах, сбившись в круг, водили руками вдоль изгороди, ограждавшей королевский замок. На глазах у Джона прочный лед сковывал железные завитушки, покрывал инеем рычащие львиные морды. Немного поодаль разминалась группа боевых магов. Вспыхивали, как фейерверки, огненные шарики, готовые врезаться в грудь любого, кто еще раз попробует перелезть в королевский сад.
    Толпа живым тараном врезалась в железную ограду. Те, кто первыми коснулись зачарованной изгороди, на несколько секунд застыли, скованные магией льда. Долгая заморозка могла попросту убить их, а король четко приказал — «Никаких жертв».
    Наперерез толпе Джон кинулся к водному каналу около дворца. Крестьяне уже не замечали его. Теперь перед ними возвышался прекрасный, белокаменный, с позолоченными фресками и статуями замок.
    Лорд Лэнгсворт с криком прыгнул в светло-зеленые волны. Вода сковала его ледяными объятиями. Но он поплыл по каналу вперед, надеясь, что не запутается и все же доплывет до квартала дворфов. Уж кто-то, а дворфы-то не могли поддаться этому безумию. А еще у дворфов есть горячий эль, который приведет Джона в чувство. Если только он не подхватит воспаление легких до того, как доберется до дворфов и их эля…
    Люди в черных одеждах бежали вдоль канала, не обращая внимания на пловца. В руках у них были вилы. Они размахивали ими так, словно бы закидывали сено в стога. Чей-то хриплый бас отдавал приказы.
    Судорога свела мышцы лорда Лэнгсворта, но он знал, что холод тут не причем.
    Это были те самые монахи-прислужники.
    Он не смог бы спутать их с никем другим. А на улицах города сейчас было так же светло, как и днем, из-за пожаров. Широкоплечие монахи, подбирая камни с земли, били стекла в домах, поджигали перевернутые деревянные экипажи. Их настоятель перебегал от одной компании к другой, координируя их действия.
    Джон понял, что ему ни в коем случае нельзя умирать. По крайней мере, пока он хоть кому-нибудь не расскажет о том, что знает. Он еще энергичнее заработал руками и ногами.
* * *
    — Я спрашиваю, как они узнали? — тихо повторил король.
    Матиас Шоу считал, что уж лучше бы Вариан кричал.
    — Я не знаю, ваше величество, — ответил глава разведки. — Лорд Лэнгсворт не разглашал тайны Совета.
    — Кто же тогда, Шоу? Может быть, архиепископ Бенедикт? Ангерран д’Ливре? Или может быть, вы сами?
    Шоу молчал.
    — Как, я вас спрашиваю, весь город в одно мгновение узнал о дыре в штормградской казне? Может быть, уже и орки знают, что Альянс собирается напасть на Оргриммар? Может быть, нас уже ждут на подступах к Терамору?
    — Ваше величество, последнюю неделю ШРУ занималось только безопасностью принца Андуина, — выпалил Шоу.
    Король на мгновение лишился дара речи.
    Матиас Шоу очень не хотел говорить этого, но так и было. Все это время он знал о малейшем передвижении принца, но никак не следил за обстановкой в городе. И лучшие его разведчики занимались тем же. И все по приказу короля. Шоу знал, насколько важна для короля безопасность принца, поэтому не хотел говорить этого, но ему не оставили выхода. Возможно, именно из-за этого он не заметил первых зачатков мятежа. Ведь должны же были быть зачинщики этих беспорядков. В спонтанность бунта Шоу не верил.
    — То есть это моя вина, Шоу? — спросил король.
    Матиас не отвечал, низко склонив голову.
    Ради его же безопасности короля просили не подходить близко к окнам, но Вариан пренебрег этими предосторожностями. Глядя на то, как людское море бьется о железную ограду, король расстегнул кожаный ремешок железного наплечника. Львиная морда левого наплечника сползла с его плеча. Затем правая.
    — Что вы делаете, ваше величество? — прошептал Шоу.
    Вариан не счел нужным отвечать. Он отстегнул железный нагрудник, щитки.
    — Корону, — только и сказал он.
    — Что? — переспросил сбитый столку Шоу.
    — Принесите мне корону!
    Со времен собственной коронации, свадьбы и еще нескольких официальных мероприятий король почти никогда не надевал короны. С чего же теперь, когда город объят мятежом, ему понадобилось символ власти?
    Королевский секретарь не понятно, куда запропастился, и Шоу сам преподнес королю тяжелую корону из белого золота, украшенную семью сапфирами и десятком мелких бриллиантов.
    Вариан взял ее в свои руки.
    — Велите оседлать мою лошадь, Шоу, — приказал он, не глядя на Матиаса.
    — Ваше величество, вам нельзя туда. Люди… они… Не настроены для переговоров, — попытался отговорить короля Шоу.
    Даже без своих знаменитых доспехов, в одном только темном камзоле, широкоплечий, своим суровым видом король внушал страх. С его плеч спускался тяжелый темно-синий плащ, оббитый горностаем. Из-под плаща Вариана виднелась рукоять его двуручного меча. Его он оставил.
    И корона… она притягивала взгляд. Мало кому доводилось видеть корону Штормградского королевства, и даже Матиас Шоу не мог отвести от нее взгляда. Внушительная корона подавляла. И тот, кому хватало мужества и сил носить ее на своей голове, был достоин преклонения.
    — Слушаюсь, ваше величество, — сдался глава разведки.
* * *
    Джон наглотался ледяной, пахнущей тиной воды и теперь задыхался. Он не смог доплыть до квартала дворфов. Прибился к какой-то хрупкой пристани, обросшей водорослями, и, цепляясь замерзшими пальцами, вылез на ее мокрые доски. Хотя лучше бы он оставался в воде. Первое же дуновение ветра заставило задрожать его облепленное мокрой одеждой тело. Казалось, даже кровь в его венах превратилась в лед.
    Лорд Лэнгсворт заставил себя подняться и на негнущихся ногах по ступеням поднялся на набережную. Никого не было видно. Наверное, все они теперь крушили королевский замок.
    Джон заметил шпиль Собора Света. Первой мыслью было попросить там убежища, но затем он вновь вспомнил о монахах-мятежниках. Окончательно продрогший, Джон не понимал, куда он теперь направляется. Лишь оглядывался по сторонам, надеясь на знак свыше, на то, что придет кто-то и спасет его. Его силы были на исходе.
    — Лорд Лэнгсворт? Это вы? — склонился над ним какой-то мужчина в черной одежде.
    Джон только и смог, что кивнуть. Он вцепился в его черные одежды, решив, что это один из монахов.
    — Предатели, — выдохнул он. Джону казалось, что он невероятно сильно трясет мужчину за оборот камзола.
    — Пойдемте со мной, — сказал мужчина, помогая Джону подняться. Как он оказался на земле, Лэнгсворт уже не помнил. — Я отведу вас в безопасное место.
    — Это куда же? — хрипло рассмеялся Джон. — В Собор Света? У вас там логово? Нет, больше я не попадусь на эту удочку!
    «Свет милостивый, что со мной?», — вспыхнула последняя здравая мысль. — «Нет, мне нужно держаться. Кто этот мужчина? Куда он ведет меня? Мне нужно к королю или хотя бы к Шоу… Да, лучше бы к Шоу!».
    — Кто вы? — спросил Джон, всем телом наваливаясь на незнакомца.
    — Я агент ШРУ Джек Боден, лорд Лэнгсворт.
    Джону показалось, что Свет наконец-то снизошел и услышал его молитвы.
    — Мне нужно к Матиасу Шоу. Мне нужно ему кое-что рассказать… Об этом мятеже. Я знаю, все знаю. Отведите меня к Шоу…
    Агент Боден спросил, что Джону известно, и не может ли он сам передать необходимую информацию главе разведки. Лэнгсворта было не провести.
    — Нет, нет… Предатели. Кругом предатели. Даже Свет. Он меня предал. Отведите меня к Шоу. Пожалуйста, — невероятно жалобно попросил он.
    Холод, проедающий до костей, невероятно утомил Джона. Он чувствовал, что у него осталось не так много времени. «Шоу», — твердил он сам себе. — «Мне нужно увидеть Шоу, а потом будь, что будет».
    — Пожалуйста, — пробормотал он, — пожалуйста, быстрее. Мне кажется, я умираю…
    — У вас переохлаждение, лорд Лэнгсворт, сейчас мы доберемся до штаб-квартиры ШРУ, там вас обогреют и накормят.
    — И Шоу…
    — Да, я лично приведу к вам Матиаса Шоу. Вам не нужно будет никуда идти. Да вы и не сможете, — тише добавил агент Боден.
    — Обогреют, — повторил с наслаждением Лэнгсворт. От одного этого слова уже становилось теплее.
    Но Джек Боден и сам не знал, что путь в штаб-квартиру ШРУ лежит через занятые мятежниками улицы Штормграда. На три квартала вокруг дворца было не протолкнуться. Лэнгсворт, заметив крестьян, стал вырываться из рук агента.
    — Куда?… куда вы ведете меня?
    — Тише, лорд Лэнгсворт, — прошептал агент. — Попробуем пробраться незамеченными. Другого пути нет. Не делайте резких движений и не реагируйте на провокации.
    Джон опустил взгляд. Увидел зияющие на мостовой дыры — булыжники были вырваны с корнем. Кому понадобилось портить дороги? Право, Штормград сегодня сошел с ума.
    Неожиданно задние ряды, окружавшие Лэнгсворта и агента Джонса, подались вперед, сминая стоявших перед собой.
    — Король!
    — Там король! — неслось по рядам, и каждый стремился оказаться еще ближе к дворцу, не взирая на остальных.
    Они не смогли вырваться из подхватившего их течения. Джек Боден только крепко держал за руку Лэнгсворта, который слабел на глазах. Лихорадочный румянец свидетельствовал о том, что у Джона усиливался жар.
    Для Джона, пребывавшего в начальной стадии лихорадке, происходящее приобрело поистине фантасмагорический оттенок. И когда он увидел возвышавшегося над толпой короля, верхом на коне, Джон готов был рухнуть на колени прямо там. Пожалуй, пораженные мятежники целиком разделяли его ощущения.
    Мятежники не ожидали увидеть своего короля беззащитным. То, что Вариан вышел к ним без доспехов, поразило очень многих. Затихая, они расступались перед королевским конем. Великолепное и необъяснимое зрелище завораживало их.
    На фоне пылающего пожарами неба бриллианты в короне, которую многие из них видели впервые, сверкали, словно рубины, налитые кровью. Белоснежный конь испуганно таращился по сторонам, но вышколенные годы не пропали даром, он медленно, как на параде, шел сквозь расступающийся перед ним людской поток. В одной руке Вариан держал поводья, а во второй высоко над головой — горящий факел. Он не произнес ни слова с тех пор, как в одиночестве выехал из дворца. Лишь пламя факела трещало в его высоко поднятой руке. Король ехал по городу, и глубокая, как болота, тишина поглощала все звуки.
    — Король, — шептали люди, не в силах повысить голос рядом с ним. — Это король…
    Рядом с Варианом не было гвардейцев, не было охраны. Покоящийся в ножнах меч производил сейчас большее впечатление, чем если бы Вариан размахивал им из стороны в сторону. Люди чувствовали, что король доверяет им. Было чистым безумием так рисковать, и каждый из них — и король, и любой из мятежников — знали это. Кто-то в толпе еще выкрикивал лозунги, но таких свои же быстро усмиряли. Каждое неосторожное слово и движение нарушало эту тишину, эту хрупкую грань взаимного доверия.
    Король медленно приближался к Собору Света.
    — Нет, нет, туда нельзя, — простонал на плече агента лорд Лэнгсворт. — Скажите ему, что там предатели… Нельзя…
    У белых ступеней, тянувшихся вверх, Вариан остановился. Словно привязанные, люди следовали за ним, не сводя с него взгляда. Вариан видел по их лицам — одно неосторожное движение сейчас может стоить ему жизни. Но он решился и на этот шаг.
    Не спешиваясь, верхом на коне, он поднялся вверх по ступеням Собора Света. Толпа ахнула.
    Остановившись, король обернулся в седле. Мятежники замерли у первой ступени Храма, не смея ступить на белые, казавшиеся святыми, мраморные камни. Они позволили это лишь ему, своему королю. Вариан успел подняться на три четверти белокаменной лестницы, ведущей к дверям Храма, сейчас плотно закрытым.
    Разношерстное людское море простиралось, насколько хватало взгляда. Не было видно низких домов и мощеных улиц, люди были везде. С тех пор, как Вариан покинул дворец, успело стемнеть. Он покрепче перехватил факел, который по-прежнему держал высоко над головой. Рука его онемела, но он не чувствовал этого.
    Когда Вариан начал говорить, каждое слово громко разносилось над площадью, заполненной людьми. Ни один из организаторов бунта сейчас не смог бы призвать этих людей к возобновлению мятежа. Никто не мог сравниться с той силой и уверенностью, которую источал король Штормграда.
    — Вы сегодня находитесь здесь по трем причинам, — произнес Вариан. — Первое — вы пришли защищать свои дома и жизни своих близких. Второе — вы не смогли бы себя уважать, если бы были где-либо в другом месте. Третье — вы здесь потому, что вы — настоящие мужчины, а любой настоящий мужчина должен драться! Но настоящие мужчины дерутся на поле боя и не разрушают собственные дома. В этом нет справедливости и чести!
    Редкие присутствующие женщины с негодованием глянули на собственных мужей, понуро опустивших плечи. Тем временем Вариан одной рукой вытащил из ножен меч.
    — Война — это самое увлекательное соревнование из всех, в каких доводится участвовать человеку, — продолжил он, поднимая вровень с факелом над головой меч. — Война проявляет все лучшие качества человека и заставляет уйти все низменное. Мы гордимся тем, что мы настоящие мужчины, но и мы можем испытывать страх. Я хочу напомнить вам, что наш враг тоже боится! Ему страшно так же, как и вам, а может, и еще больше. Ведь наши враги — всего лишь орки, помните об этом!
    Толпа ответила одобрительным рокотом.
    — Каждый из вас, жителей Штормграда, играет такую же важную роль, как и каждый солдат нашей армии в Степях. Не позволяйте сомнениям победить вас, не допускайте мысли, что ваша жизнь никак не связана с ними! Теми, кто погибает ради вас и вашей безопасности! Кто сражается ради собственного дома, который вы едва не разрушили! Каждый из нас — это важное звено одной огромной цепи. Цепи, которая однажды, сомкнется на шее Вождя Орды!
    Даже у повидавшего многое на своем веку Матиаса Шоу от этих слов дрогнуло сердце.
    — Вы хотите, чтобы ваши сыновья как можно скорее вернулись домой, — не спрашивал, а утверждал король. — Но солдаты Альянса не хотят возвращаться ни с чем. Они хотят привезти домой только победу! И самый лучший способ сделать это, самый быстрый путь домой для наших солдат проходит… через Оргриммар! Когда мы дойдем до Оргриммара, я собственными руками прикончу это темнокожее чудовище!
    Разгоряченные люди орали до хрипоты, сотрясая в воздухе теми вилами, которыми еще час назад собирались проткнуть собственного короля. И когда их крик немного утих, Вариан продолжил:
    — Есть одна замечательная вещь, о которой вы будете говорить, когда эта война закончится, и вы вернетесь домой. Через два десятка лет, когда ваш внук будет сидеть у вас на коленях и спросит вас, что вы делали во время Четвертой войны, вам не придется, краснея и покашливая, отвечать: «Ну, твой дедушка чистил королевские конюшни». Нет! Вы сможете, глядя ему прямо в глаза, ответить: «Твой дедушка, малыш, честно воевал вместе с великой армией Альянса и этим проклятым королем Варианом Ринном!»… И если среди вас есть шпионы Орды, передайте этому трусу Адскому Крику мои слова. Мы вернем этих чудовищ в концлагеря, где им самое место!
    Король подкинул факел в воздух и одним резким движением разрубил его древко пополам.
    Раз невозможно было сохранить ни малейшего секрета в этих застенках, так не стоило и дальше скрывать. Пусть Оргриммар узнает. Пусть подготовиться, как следует, так даже интересней.
    Вариан снова сумел отвлечь этих людей от проблем, связанных с казной, с насущной жизнью города. Вряд ли ему удастся еще раз провернуть такое же. Ему нужна победа, иначе ради чего это все затевалось.
    Король все еще оставался на ступенях, когда запертые двери Собора распахнулись, и из них вышел широкоплечий монах в черной длиннополой тунике. Низко опущенный капюшон не позволял разглядеть его лица.
    Увидев монаха в черной рясе, Лэнгсворт, повисший на плече агента Бодена, заорал. Но доведенная до экстаза толпа вопила громче него, и король не услышал бы его предупреждений.
    Монах приблизился к королю.
    — Думаете, вы победили, ваше величество? — спросил служитель Света.
    Одним движением он скинул капюшон. Вариан увидел лицо собственного секретаря.
    — Зачем вы вырядились в сутану? — только и спросил он.
    — У меня есть новости для вас, ваше величество, — невозмутимо продолжил секретарь. — Те новости, что от вас так тщательно скрывал Матиас Шоу. Принц Андуин не ночевал на берегу Назферити и не ужинал запеченными крабами. Принц даже не успел побывать в аббатстве Североземья. Шоу сказал, что на караван напали кобольды? — усмехнулся секретарь. — Нет, ваше величество, это были орки. И должно быть, они уже добрались до Оргриммара. Если принц Андуин хорошо себя вел, он остался в живых. Если же нет….
    В руках мужчины блеснул волшебный камень, зачарованный на телепортацию. Стремительно соскочив с седла, Вариан приставил клинок к шее бывшего секретаря. Тот не ожидал такого резкого выпада.
    Матиас Шоу и другие гвардейцы безуспешно пытались пробраться к королю.
    — Город не так-то просто покинуть, — процедил Вариан.
    В тот же момент весь город вздрогнул. Землетрясение пронеслось по многострадальному Штормграду. Мраморные ступени под ногами короля будто поднялись и лишь через мгновение опустились обратно. Вариан потерял точку опоры.
    Освободившись от приставленного к горлу клинка, секретарь прошептал короткое заклинание. Камень в его руке вспыхнул. Прежде, чем Вариан оказался рядом, мужчина уже исчез.
    Земля под ногами задрожала во второй раз.
    Необъяснимым образом в поддавшейся панике толпе Вариан Ринн увидел лишь одного человека — Матиаса Шоу.
    Неизвестный мужчина, тащивший на себе лорда Лэнгсворта, настиг Шоу на половине пути к Собору. Глава разведки внимательно выслушал его слова. Лишь мельком взглянув в сторону короля, Матиас Шоу вместе с неизвестным спешно исчез в толпе.
    Вариан стиснул рукоять меча.
    С протяжным стоном колокола рухнула наземь главная колокольня Собора Света.

Глава 19. Вне времени

    Впервые проплавав несколько минут (на большее сил еще не хватало), Джайна вышла на берег. Она выжимала короткие волосы, когда раздался крик Шайи:
    — Нельзя, леди Джайна! Море убивает!
    Джайна поняла, что совершила неповторимую ошибку — спасенную пандаренами жизнь теперь могло отнять это безмятежное и лазурное, как драконье крыло, море. Впервые коснувшись шелкового песка и прохладных волн, Джайне показалось, что это не может быть правдой, настолько невероятны были ощущения. Но ни одно удовольствие не минует час расплаты.
    Прошло несколько мгновений, но у Джайны, готовой принять незамедлительную смерть, по-прежнему билось сердце. Волшебница медленно приблизилась к пандаренке, которая пряталась за растущими вдоль берега елями, бросая полные ужаса взгляды в сторону спокойного моря. Еще дальше от берега выглядывали черно-белые мордочки четверых медвежат. Первенец Хейдива и Шайи, рослый медвежонок с непропорционально большими черными ушками, стоял возле них на страже.
    — Море не убивает, — мягко сказала Джайна жене Хейдива, коснувшись ее белой лапки.
    — Дети моря убивают, когда вырастают из темных волн, — ответила взволнованная Шайя.
    — Кто это — дети моря?
    — Опасайтесь штормового моря, леди Джайна. Не подходите к нему близко.
    Большего от Шайи добиться не удалось. Сконфуженная своим промахом, Джайна молча последовала за семейством Хейдива. Знойный воздух дрожал меж елей, медвежата плелись следом за матерью, разморенные жарой.
    Самой воды пандарены не боялись и без страха купались в горной прозрачной реке. Иногда рыбачили. Рыбой пандарены лакомились изредка, предпочитая коренья, злаки и многочисленные растения Пандарии. Рыбное время пандарены звали днями памяти и случались такие дни очень редко. Джайна еще не могла говорить, когда Хейдив объявил, что сегодняшний ужин в честь дня памяти и поставил перед ней глиняную тарелку с рыбным филе, завернутым в морские водоросли. Рыба оказалась сырой, но к удивлению Джайны блюдо оказалось очень вкусным. Следующего дня памяти Джайна ждала с нетерпением.
    Поправляясь, с каждым новым днем Джайна задавала все больше вопросов. Раз уж в Зин-Азшари наги и мирмидоны не были настроены на поддержание беседы, то у дружелюбных черно-белых медведей Джайна собиралась выведать максимум информации. Хейдив-Ли, оказался, терпеливым рассказчиком.
    Достаточно окрепнув, Джайна самостоятельно обошла весь остров Пандарии. Она неспешно шагала босиком по самому краю песочного берега, с которого волны с тихим шорохом смывали отпечатки ее ног в океан. На берегу бриз причудливо смешивал солоноватый вкус моря с хвойным, будто вместо водорослей в океане росли сосновые леса. Ничего было не разглядеть на голубом горизонте, стянутом будто туманом. Этот странный туман никогда не исчезал и не менял своей плотности. Определить географическое местоположение Пандарии Джайне не удалось. Пандарены будто не понимали ее вопросов, а карт у них не нашлось.
    На острове иногда шел дождь. Джайна находилась в Пандарии уже достаточно долго, чтобы осознать периодичность этого события. Дождь шел дважды в неделю — конечно, в разные дни, иначе было предсказуемо, но два дня из семи выпадали пасмурными. За все это время море ни разу не штормило, волны так же флегматично накатывали на берег.
    Три сотни пандаренов обитали в одном поселении, хотя это и не походило на любой из городов Азерота. У селения пандаренов не было собственного названия и границ. Их круглые одноэтажные хижины из крепких веток, покрытые тростниковыми крышами, располагались достаточно далеко друг от друга. Пандарены объясняли это собственной свободой. Соседи селились в ста шагах от последующего дома. Таким образом, пандарены заселяли почти весь остров, исключая его прибрежные зоны. Выросшие дети пандаренов (которые, кстати, росли невероятно долго) могли выстроить собственное жилище или пристроить к боку родительского дома собственную хижину. Чаще всего так и случалось. Может быть, именно поэтому дома пандаренов и отделяло приличное расстояние — учитывая, бессмертие и плодовитость черно-белых медведей вокруг родительского воздвигалось иногда больше десяти хижин.
    — Почему круглые? — как-то спросила Джайна.
    — Острые углы привлекают злых духов, — ответил Хейдив.
    В центре хижины из гладких речных камней выкладывался круглый очаг, над которым вешали букеты из высохших или живых цветов и трав. Дым от тлеющих трав помогал от болезней, дарил мудрость в принятии решений или позволял общаться с Древней Матерью. Все зависело от набора использованных трав. Только лекари знали секретное, правильное соотношение трав для того или иного букета. Выше всего на свете пандарены ценили Жизнь, подаренную каждому в Азероте Древней Матерью, и лекари Пандарии достигли небывалых высот в борьбе за сохранение этой жизни.
    Белый пляжный песок еще долго светлел между вековых сосен, чьи стволы, будто храбрые защитники, ровным строем теснили морское зло. Трудно было поверить, что в глубинах безмятежного океана может скрываться что-то опасное.
    Джайна нагнала Шайю. К тому времени короткие волосы и одежда девушки высохли, и ничто не напоминало о досадном купании.
    — Шайя, — тихо обратилась к пандаренке волшебница. — Я не хотела напугать тебя. Море… Оно такое прекрасное, прохладное. Почему оно так пугает?
    — Я не сержусь на вас, леди Джайна. Вы не пандаренка, и не можете знать всей нашей истории. Пандарены не селятся у морских берегов и не купаются в море, таковы наши традиции. Мы чтим память погибших, только поэтому иногда едим морскую рыбу. Речную можно есть чаще, но, как правило, она мало кого привлекает.
    Джайна с тоской вспомнила прохладные воды, которые манили к себе, звали окунуться в знойный полдень.
    — Прошло много лет с тех пор, когда дети моря в последний раз появлялись на берегах Пандарии, — продолжала Шайя. Она колебалась. — Я не могу запретить вам купаться в море. Просто будьте осторожны. Насколько я знаю, опасность несут только штормовые волны. Когда море спокойно — оно может быть безопасным. Но я не уверена.
    Джайна вздохнула.
    — Пожалуй, мне лучше воздержаться.
    — Благодарю за понимание, — улыбнулась Шайя. — В такие жаркие дни я вожу детей к горной реке. Ее воды безопасны. Может, она и вам приглянется?
    Пандария оказалась совершенно круглым и практически плоским островом. Лишь острая макушка единственной горы накрывала юго-запад острова длинной холодной тенью. Солнце в своем путешествии за день по небосклону на некоторое время пряталось за этой узкой скалой, видной в Пандарии отовсюду.
    — Кстати, как вы зовете эту гору? — спросила Джайна.
    — Бронзовая.
    Сейчас, когда из-за спрятавшегося солнца края горы горели янтарем, она казалась монолитом, вылитым из бронзы. Под воздействием какого-то странного мимолетного чувства Джайна даже остановилась.
    Но тут завопили хором четверо маленьких пандаренов, и это тут же отвлекло Джайну.
    — Липа серебристая начала цвести! Липа!
    — Мам, липа цветет!
    Среди облезших, потрескавшихся от времени сосновых стволов маленькое аккуратное деревце, клонило к земле длинные ветви, покрытые мелкими серыми бутонами. Деревце больше походило на иву, чем на липу. Других таких же деревьев по близости не было.
    Дети бурно выражали свой восторг, но к самому деревцу ни на шаг не приблизились. Шайя выглядела озадаченной.
    — Это большое событие, — пояснила она Джайне, — когда начинает цвести липа серебристая. Ее мед самый вкусный и самый редкий в Пандарии. По традиции, девушка, которой юноша принесет соту серебристого меда, не может ответить отказом на предложение руки и сердца. Как только липа отцветет, начинаются свадьбы. Это большая редкость, что мы увидели ее сейчас, — оглянулась еще раз на деревце Шайя. — Обычно, деревья появляются только ночью.
    — Деревья появляются? — переспросила Джайна.
    — Ай, мама!!
    Младший медвежонок, хныча, повалился на спину.
    — Хайди, расскажи леди Джайне, — сказала она старшему сыну, пока вытаскивала колючку из лапки плачущего младшего сына.
    Мальчик во все глаза глядел на деревце и не сразу услышал материнскую просьбу.
    — Хайди! — повторила Шайя.
    — Липа серебристая — особый дар от Спасителя Пандарии, — затараторил Хайди выученные на зубок легенды пандаренов. — Великий бронзовый дракон в знак скрепления договора посадил первое серебристое семечко, которое тут же превратилось во взрослое дерево. С тех пор каждый год в дни заключения договора по всей Пандарии появляются цветущие деревья липы, как знак того, что соглашение все еще в силе.
    И снова уставился на цветущее деревце.
    — Хайди, даже не думай об этом, — сказала ему Шайя. — Ты еще не достиг совершеннолетия.
    Круглые черные ушки Хайди заметно опустились.
    — Остался всего год, мам, — буркнул старший сын.
    — Вот тогда и поговорим. Пойдемте.
    Гул водопада настиг их раньше, чем они к нему вышли. Стало прохладней. Младший успел позабыть о колючке, оцарапавшей его подушечку на задней лапке, и скакал рядом с тремя сестрами. С Хайди слетела веселость, он задумчиво брел позади них. Но когда они спустились вниз по течению к тихой заводи, даже Хайди, окунувшись в прохладные воды, забыл о серьезности. Медвежата дружно забегали в воду, поднимая блестящие брызги или карабкались на нависавшие над рекой ветви и прыгали бомбочками вниз. Джайна признала, что река освежает даже лучше моря. После продолжительного плавания, не чувствуя ни рук, ни ног от усталости, Джайна вместе с остальными пандаренами возвратились вечером в селение.
    Смеркалось. Полные сил младшие медвежата носились вокруг круглой хижины, зажимая в руках остатки ужина — фрукты и печенные лепешки с травами. Шайя тщетно пыталась призвать их к порядку, энергия била из них ключом. Джайна сидела у костра, разведенного во дворе, немного поодаль от хижины. Обычно Хейдив именно здесь варил особо «ароматные» настойки, избавиться от запаха которых можно было, «только разобрав дом по камешку», как считала Шайя-Ли.
    Джайна с улыбкой наблюдала за детьми, погруженная в собственные размышления. В чем состояла договоренность с бронзовым драконом — пандарены распространяться не любили. Изучив остров, Джайна не увидела ни одного кладбища. После одного из разговоров с Хейдивом она поняла, что черно-белые медведи невероятные долгожители, это делало их своего рода бессмертными. Возможно, это и являлось частью соглашения с Ноздорму. Оставалось загадкой, зачем это нужно было бронзовому дракону, отчего пандарены звали его Спасителем и главное — причем здесь сама Джайна. Сущности Безвременья, в которое погрузилась Пандария, даже Хейдив не смог объяснить ей. Волшебница не исключала, что туман, скрывавший горизонт, мог быть связан именно с этим.
    — Хейдив всегда поздно возвращается? — спросила Джайна Шайю, когда она присоединилась к ней.
    Пандаренка протянула Джайне пузатую глиняную кружку. В любое время суток на столах пандаренах красовался кувшинчик с пивом — красное, темное, янтарное, — напиток всех цветов и крепости безоговорочно покорил сердца черно-белых медведей. Джайна сделала глоток сливочного пива, которое больше предпочитала Шайя. Хейдив любил темное, почти черное, сама Джайна никак не могла определиться.
    Шайя тоже отхлебнула из кружки.
    — Да, мой муж выбрал врачевание своим призванием, и с этим пришлось смириться. Леди Джайна, угощайтесь медом.
    И все же пивовары и уважаемые всеми лекари делили второе место почетнейших профессий Пандарии. Лидерство единогласно принадлежало… сборщикам меда. Травоядные медведи были огромными сладкоежками. Сладости, варенья, джемы, засахаренные плоды и цветы — чего только не было у них на столах. Но первенство долгие годы сохранял за собой — мед.
    Пиво и мед. Джайна с тоской глядела на собственную фигуру, которая на такой диете быстро вернулась в нужную форму. Но дальнейшее подобное питание могло наделить ее такими же формами, как у пандаренов. Только у нее не было шикарной черно-белой шубы, чтобы скрыть от посторонних взоров особо выдающиеся части тела.
    — Попробуйте этот мед хотя бы для того, чтобы затем сравнить его с серебристым, — сказала Шайя. — Раз липа стала появляться, то скоро пчелы и мед соберут. Серебристые соты самые вкусные и такие же редкие. Влюбленные прочесывают остров вдоль и поперек в поисках серебристого меда.
    — Хейдив тоже дарил серебристую соту? — спросила Джайна.
    — Все считают, что дарил, — ответил вместо жены Хейдив.
    Черно-белый медведь вышел из темноты ночи прямо к пламени. В черных глазах-бусинках сверкали искорки веселья. Шайя рассмеялась.
    — Хейдив был настолько занят учебой, что пропустил несколько цветений липы, — пояснила она. — Пришлось самой браться за это дело. До первых родов я очень хорошо лазала, и в одной из скрытой от посторонних глаз пещере в Бронзовой горе я нашла пчел и серебристые соты. Много-много пчел и всего одну серебристую соту среди десятка других.
    — Кажется, ты была тогда в два раза больше, чем когда была беременна близнецами, — рассмеялся Хейдив, присаживаясь к огню. — Настолько сильно Шайю искусали пчелы. Мне было очень стыдно, когда она пришла, вся искусанная ко мне за помощью. Я и не думал, что она что-либо испытывает ко мне. Поэтому и не рвался на поиски меда. Хайди! — внезапно окрикнул темноту Хейдив. — Ты куда?
    У обступавшей огонь темноты выросла белая манишка. Застигнутый врасплох медвежонок понуро переступал с одной лапы на другую.
    — Я быстро… Я вернусь. Я…
    — Ступай домой, Хайди, — мягко сказала Шайя. — Выброси эту идею из головы. Придет и твое время, просто подожди немного.
    Несовершеннолетний пандарен стоял, понуро опустив плечи.
    — Мам, ну ведь даже ты… Ну, ты должна понимать меня.
    — Конечно, понимаю, Хайди, — Шайя оставила костер и направилась к сыну. — Только я тогда уже была совершеннолетней и даже выбрала свою профессию, понимаешь?…
    Остаток разговора скрала ночь. Шайя с сыном зашли в хижину.
    — Считается, что запах цветов липы серебристой чувствуют только влюбленные и он сводит их с ума, — сказал Хейдив-Ли.
    — До совершеннолетия ему нельзя даже пытаться найти эту соту?
    — Мы знаем, в кого влюблен Хайди, — вздохнул Хейдив. — Чувства не утаишь. Она старше него и вряд ли ответит взаимностью. Даже, если он преподнесет ей серебристую соту.
    — Но ведь считается, что пандаренка не может ответить отказом.
    — Конечно, отказы были. Пандарены свободны поступать так, как велит им сердце. Разве может женщина выйти замуж, ничего не чувствуя к своему избраннику? А уж пандаренку и подавно никто не заставит! Невозможность отказа это то, во что так верит влюбленное сердце, что вселяет в него покой. А про отказы слишком поспешно забывают. Только до совершеннолетия ребенка родители способны влиять на его жизнь, решать что-либо за него самого. Но после — увы, нет. Пока Хайди несовершеннолетен, мы будем останавливать его, как только сможем. Как только он станет взрослым и выберет свою первую профессию… Что ж, мыс с Шайей будем надеяться, что его чувства к тому времени изменятся.
    — А сколько тебе лет, Хейдив? — неожиданно спросила Джайна.
    — Взрослые пандарены не ведут тщательного счета своим годам. Детям эти праздники доставляют удовольствие, взрослых — только утомляют. После рождения ребенка родители отмечают порядка сотни его дней рождения. К сотому он достигает совершеннолетия. После совершеннолетия пандарен может избрать себе профессию, участвовать в советах племени и решать отмечать ли ему и дальше этот бессмысленный праздник.
    — Через год Хайди исполнится целый век? Долго же вашим деткам приходится ждать совершеннолетия. А Кейган-Лу, должно быть, и того старше?
    — Да. Кейган-Лу зовется великовозрастным. Это означает, что он собственными глазами видел переселение пандаренов из Азерота в Безвременье. Но я значительно моложе, — улыбнулся Хейдив-Ли. — Я родился уже здесь, в первые годы Безвременья.
    — Ваши с Шайей родители до сих пор живы?
    — К сожалению, нет. Первые годы Безвременья были достаточно тяжелыми и опасными. Нападения морского народа стоили многих жизней пандарен, уцелевших после Войны Древних. Пандарены не умеют сражаться, мы не приемлем войн и оружия. Мы бежали из Азерота, чтобы выжить и никогда больше не воевать, и Ноздорму помог нам.
    Джайна прикинула в уме, сколько должно быть тому, кто родился после окончания Войны Древних. Набегала кругленькая цифра. Действительно, тщательный подсчет в таком деле не требовался.
    — И много в Пандарии великовозрастных пандаренов?
    — Кейган-Лу последний.
    — И только он видел настоящий Азерот, — задумчиво произнесла Джайна.
    — Да, из всех живущих в Пандарии, только он. Но не думаю, что вам стоит расспрашивать его об этом, — поспешно отозвался Хейдив.
    Да уж, с великовозрастным Кейган-Лу Джайне вряд ли удастся поговорить по душам так же, как с Хейдивом.
    — А сколько профессий может выбрать пандарен? Ты говоришь, что Хайди после совершеннолетия выберет лишь первую профессию?
    — Тяжело говорить с тем, кто ничего не знает о верованиях Пандарии, — улыбнулся пандарен. — Мне придется объяснить очень многое, леди Джайна. Не уверен, что это будет интересно.
    — Наоборот, Хейдив-Ли. Мне очень интересно.
    Профессия была одна и выбирали ее каждые 150 лет (Джайна так и осталась сидеть с раскрытым ртом, когда услышала эту цифру). Рыбаки, строители, ткачи, пивовары, швеи, сборщики меда — пандарен мог избрать абсолютно любое занятие, какое ему по душе. Не работали пандарены только в дни цветения липы серебристой, просто потому, что призвать к порядку молодых медведей было невозможно. Половина из них отправлялись на поиски сот, другие в томительном волнении ожидали их возвращения.
    — А если пандарен не захочет менять профессии?
    — Никто его не заставит поступить иначе, — рассказывал Хейдив. — Если пандарен хочет поменять профессию раньше этого срока — это тоже разрешается. Если пандарен не хочет ни чем заниматься, никто ему и слова не скажет. Все пандарены равны и никто не будет читать такому прогульщику нравоучений. Рано или поздно все нуждаются в отдыхе. Так же, как рано или поздно даже своенравные молодые пандарены берутся за ум. А те, кто так и не изменил профессии, нарекают ее своим призванием и обучают молодых или только сменивших свою профессию. Страшно представить, что будет, если неопытный строитель возьмется воздвигать свой первый дом. Мастер обязательно следит и помогает ему, обучая всем премудростям этого занятия.
    — Шайя говорила, ты выбрал врачевание своим призванием.
    — Да, — поддержала разговор вернувшаяся Шайя. — А когда пришло время, я тоже выбрала врачевание, чтобы быть рядом с ним хотя бы на протяжении этих 150 лет. Все свое время и днем, и ночью он тратил на сбор и изучение трав. Раньше я шила одежду, и почти не видела собственного мужа.
    Джайна поглядела на хижину, в которой мирно спали пятеро медвежат. Шайя с улыбкой протянула мужу пузатую кружку с темным пивом.
    — Да, после смены профессии я стала видеть Хейдива намного чаще, — рассмеялась она.
    Хейдив-Ли внезапно стал очень серьезным.
    — Если что, ни о чем таком мы не говорили, — скороговоркой пробормотал он.
    К дому медленно приближался седой сгорбленный пандарен. Разумеется, Кейган-Лу. Джайне не давало покоя чувство, что великовозрастный пандарен так часто навещает дом Хейдива только в надежде, что однажды все-таки не застанет Джайну в живых.
    Хейдив вскочил на ноги и приветствовал великовозрастного пандарена легким прикосновением к его руке. Как и Шайя. Джайне Кейган-Лу своей руки не подал, поэтому волшебница осталась сидеть, не шелохнувшись.
    — В лесах стали появляться липы серебристые, — отрывисто произнес он.
    Хейдив ответил кивком.
    — Нужно собрать учеников. Рассвет ждать не будет.
    Серебристые бутоны липы распускались на закате и опадали на рассвете. Кейган-Лу собирал цветы для врачеваний, лишая пчел возможности лишь в несколько утренний мгновений собрать их серебряный нектар, а влюбленных заветных сот.
    — Леди Джайна, — вдруг обратился к ней великовозрастный пандарен. — Раз уж вы остались живы, я решил, что пора сообщить вам кое о чем. Для остальных пандаренов это настолько же естественно, как и биение сердца, вряд ли они смогли бы вам объяснить это. Позвольте задать вам один вопрос — хотите ли вы вернуться в Азерот? — Кейган-Лу прищурил глаза.
    — А вы мне не позволите? — резко ответила Джайна.
    Кейган-Лу покачал седой головой.
    — Вы умеете управлять временными потоками? — уточнил пандарен.
    — Нет, — на этот раз сдержаннее ответила волшебница.
    — Тогда вы никогда не выберетесь с острова, — подвел итог седой пандарен. — Вам не стоит опасаться нашего сопротивления. Превыше всего мы ценим жизнь и никогда не отнимем ее обратно. Пандария существует вне времени. Само время не властно над нами. Море вокруг Пандарии будет для вас бесконечным. У вас нет крыльев, но даже если бы были — небо над нами все равно бескрайнее. Пандария скрыта в Безвеременье ото всех и отовсюду. Пусть вы и выжили, но вы никогда не сможете вернуться обратно.
    Сраженная новостью Джайна молча наблюдала, как Кейган-Лу, тяжело опираясь о посох, повернул обратно вместе с Хейдивом. Только когда темнота поглотила его белую шубу, Джайна процедила:
    — Уверена, он преодолел такое расстояние только для того, чтобы увидеть выражение моего лица. Цветы были предлогом.
    Шайя ободряюще улыбнулась.
    — Кейган-Лу пугает даже меня, леди Джайна.
    — Шайя, почему ты отказываешься обращаться ко мне на «ты»?
    — Нет, нет, это невозможно, — воспротивилась пандаренка.
    Голова Джайны шла кругом — то ли от выпитого пива, то ли после вестей седого пандарена. Время не властно не только над пандаренами, но и самим островом — вот в чем заключался договор с бронзовым драконом.
    — Пожалуй, я немного пройдусь, — сказала волшебница.
    Умениями лекарей Пандарии она избежала смерти, и теперь жила вне времени и вне Азерота. Возможно, со временем она тоже перестанет отмечать собственные дни рождения. Может, даже разберется в легендах Пандарии, предпочтет какую-то профессию. Где-то в настоящем мире ее сын исполняет предначертанное, творит новую историю Азерота. А волшебница Джайна Праудмур канула в лету со всеми своими миротворческими затеями. Джайна решила пока не рисковать волшебными телепортациями. Седой пандарен не питал к ней теплых чувств и, возможно, умышленно не упомянул о магических способах перемещениях. Но Джайне очень не хотелось кануть без вести в Безвременье, окружавшем Пандарию. Истории магии не были известны случаи телепортации из ниоткуда, поэтому стояло под большим вопросом, окажется ли она в Штормграде, если шагнет в дрожащий овал портала, находясь в Безвременье. Вряд ли Ноздорму был настолько глуп, что не предусмотрел использования магии.
    В довершении всего зарядил мелкий предсказуемый дождик два-раза-в-неделю. По ночам в Пандарии заметно холодало, возможно, это медленно менялось время года. Джайна зябко поежилась. Одуряющий аромат влажной хвои кружил голову.
    Петлявшая тропинка окончилась развилкой. Черной громадиной возвышалась Бронзовая гора. На ее каменистой верхушке не росли деревья, которые сейчас хоть как-то укрывали девушку от дождя. Джайна вновь испытала то странное, необъяснимое чувство, находясь по близости к Бронзовой горе — от него сжималось сердце. Поэтому, не долго думая, она свернула на правую тропинку, что вскоре вывела ее к самому берегу, белевшему мокрым песком. Недвижимая лунная дорожка покоилась на рябой поверхности океана. Тропинка вновь свернула, петляя между соснами первой береговой линии. Под ногами Джайны, почти как дождь, теперь шуршал невесть откуда взявшийся гравий. Морской бриз со свистом плутал между стволами.
    Основательно продрогшую Джайну дорожка вывела к выстроенной в стороне от селения пандаренов одной-единственной хижине, впрочем, такой же круглой, как и остальные. В низком круглом окошке ярко горел свет. Джайна огляделась. Как правило, даже если хижины строились достаточно далеко, соседский дом все равно виднелся на горизонте. Но никаких соседей поблизости не было. Деревья надежно скрывали дом от посторонних глаз, и, прогуливаясь вдоль берега, Джайна ни разу не заметила его.
    В мгновения дождик обрел силу, превратившись в тропический ливень и сделав выбор за Джайну. Волшебница кинулась на порог хижины и постучала. Она надеялась увидеть на пороге пандарена-колдуна, выгнанного из селения за то, что он путешествовал вне времени. Мечты-мечты. Ни один из пандаренов не владел понятной Джайне магией, тем более боевой.
    Дверь открыл пандарен, обвязанный передником. Он не спешил на стук и искренне удивился, увидев на пороге человеческую женщину.
    — Вы ко мне? — неуверенно спросил он.
    — Могу ли я переждать у вас непогоду?
    Пандарен явно смутился, но впустил Джайну внутрь. В центре хижины ярко пылал огонь, над очагом не висели привычные букеты из трав. Сушеные травы были развешены по стенам, сложены на многочисленных полочках. Даже в мешках, накинутых один поверх другого, были травы. Хижину наполняли всевозможные ароматы леса. Был ли пандарен лекарем, как и Хейдив?
    Возле очага дымился раскаленный котел.
    — Меня зовут Джайна.
    — Я помню вас, — улыбнулся он. — Меня зовут Чейн-Лу.
    Джайна понемногу начинала разбираться в именных приставках пандаренов.
    — Вы брат Кейган-Лу? — догадалась она.
    Чейн-Лу кивнул. В дымящееся содержимое котла он накрошил сушеных семян и вылил горшочек меда. Попробовал на вкус. Покачал головой и отправился на поиски недостающего ингредиента вдоль полок.
    — Вы живете так далеко от селения, — сказала Джайна. — И совсем близко к берегу… Вас не пугает море?
    — Я не опасаюсь нападения детей моря. Эти двухметровые, покрытые чешуей змеи выходили из волн только, когда Безвременье еще не скрыло нас окончательно от остального мира. Уже несколько веков никто не видел их. Думаю, что теперь у берега жить почти безопасно.
    Чейн-Лу выбрал несколько мешочков и направился обратно к котлу.
    Возможно, когда Безвременье еще не скрывало Пандарию целиком от внешнего мира, у Джайны еще был шанс телепортироваться с острова. Но что произошло и почему Ноздорму не сразу скрыл черно-белых медведей от остального мира?
    — Двухметровые змеи? Наги! В Азероте их зовут нагами! — обрадовалась разгадке волшебница и тут же помрачнела. То, что даже наги не могли проникнуть на берега Пандарии, означало, что и обратного хода отсюда быть не могло.
    — В Азероте, — мечтательно повторил Чейн-Лу, на какое-то время даже отвлекшись от варева в котле. — Возможно, это были наги, да.
    Пандарен еще раз попробовал содержимое, кивнул. Для надежности высыпал в котел все оставшиеся в мешочках смеси трав и закрыл крышкой.
    — Вот теперь готово, — улыбнулся он, снимая передник.
    — Вы повар?
    — Своего рода. Я пивовар. Не хотите отведать моего медового пива? Ко мне не часто заходят дегустаторы.
    — Пиво пришлось бы сейчас в самый раз, — улыбнулась Джайна. — Почему же вы живете за пределами селения?
    — Я нарушил главное правило Пандарии. Никуда не уходите, я сейчас вернусь.
    В полу оказался ход в подземный подвал. Из раскрытого люка пахнуло перебродившим пивом и хмелем. Чейн-Лу скоро вернулся с маленьким бочонком.
    — Вот. Для особых гостей из Азерота. Долго же я хранил его.
    Джайна сделала глоток из деревянной кружки, и раскрывшийся во рту букет оставил ее на некоторое время в пораженном восхищении.
    — Невероятно, — выдохнула она. — Должно быть, у вас сотни учеников. Вы настоящий мастер своего дела!
    — Я отшельник, — вздохнул Чейн-Лу. — Мне не положено иметь учеников. Таково условие моего наказания.
    — Могу ли я спросить, что вы натворили? За все это время я ни разу не слышала о главном правиле Пандарии и не думала, что миролюбивые пандарены способны на такое.
    — Что ж, — для храбрости пандарен сделал несколько глотков. — Наверное, я могу рассказать вам. Только не говорите моему брату Кейгану о том, что вы были здесь.
    Похоже, вся Пандария прежде, чем сотворить что-то неправильное, оглядывалась, чтобы убедиться в отсутствии седого пандарена.
    — Можете мне довериться.
    — Я покинул Безвременье и попал в Азерот, — сказал пандарен. — Всего одна проведенная в Азероте ночь стоила мне друзей, учеников и семьи. Это и есть главное правило Пандарии — этот мир нельзя покидать, о нем нельзя никому рассказывать, Азерот должен забыть о том, что в нем когда-то жили черно-белые медведи.
    Чейн-Лу горько улыбнулся и протянул ей собственную кружку. Их кружки глухо соприкоснулись пузатыми боками. Джайна сделала несколько глотков этого незабываемого пива. Его вкус не мог надоесть, он становился только богаче, ярче. Сладость не тяготила, а подчеркивала легкую горечь напитка. Травы были подобраны настолько тщательно, что каждый аромат гармонично вплетался в общий вкус.
    Пиво. Она уставилась на янтарный напиток в своей кружке.
    — Не может этого быть, — прошептала она, глядя на грустного пандарена в переднике. — Неужели вы тот самый Чен-пивовар, о котором в Азероте до сих пор слагают легенды?
    Пандарен виновато улыбнулся.
    — Видимо, так.
    — Как же вас угораздило попасть из Безвременья в Азерот? — поразилась Джайна.
    — Вы умеете хранить тайны?
    — Кейган-Лу ни о чем не узнает, — сразу пообещала она.
    Некоторое время Чейн усердно протирал и без того блестящую деревянную кружку.
    — Какая теперь разница, — со вздохом решился он. — Пожалуй, я расскажу вам об этом. Многие из пандаренов считают, что впервые спустя тысячелетия Ноздорму Вневременный явился в Пандарию только сейчас с вами, это далеко не так. Он прилетал несколько раз и до этого. Дело в том, что бронзовый дракон был без ума от моего пива. Представьте себе, сколько галлонов пива нужно для такого гиганта. И надо же, что именно тогда я совершил ошибку в своих расчетах — еще бы! Такие пропорции! И пиво получилось слишком крепким…
    Пивовар налил себе еще пива.
    — Вкусное пиво творит с людьми чудеса. Можете представить, что творит крепкое пиво с драконом, который умеет повелевать Временем? Ноздорму выпил всего несколько бокалов, когда стал странно себя вести. Он настолько восхищался моим пивом, что не мог найти подходящих слов. «Оно умопомрачительно», — говорил он. «Оно такое… бронзовое, как мои крылья!». Чтобы доказать это, сверить цвета, так сказать, он и перекинулся в дракона. «Память об этом пиве сохранится вне времени!». Кажется, это было последнее, что я слышал. Все вокруг меня стало темно-синего цвета. Когда я понял, что произошло, было поздно. Я очутился в крохотном городке Кабестан. Возле самых дверей таверны. Из нее как раз вышел низкорослый гном, только зеленый и с ушами…
    — Гоблин?
    — Да, он оказался хозяином этой таверны. Главное, что он совсем не удивился, хотя и впервые в жизни увидел пандарена! «Снеси», говорит он мне сразу, «эти бочки в подвал». Я оглянулся, а за мной и бочки с моим пивом появились. Гоблин решил, что я торговец, каких там пруд пруди. Мало ли их в порту встретишь. «Должно быть, это лучшее пиво в Азероте», — ответил я ему. А я тогда тоже немало выпил. — «Его нельзя хранить в подвалах. По такому случаю устраивают пир и пьют его свежим!». Надо отдать ему должное, гоблин попался очень находчивый. В два счета собрался весь город. Гуляли мы до самого утра. И я неплохо заработал в тот вечер, несмотря на гоблинскую жадность.
    — И долго вы пробыли в Кабестане?
    — Ровно до того момента, как Ноздорму пришел в себя. Конечно, гоблины просили оставить им рецепт, но я был неумолим. «За мной пришел Аспект Времени, ребятки», — сказал я им, но вряд ли они запомнили это. С тех пор я больше не был в Азероте, а Ноздорму завязал с моим пивом.
    Джайна посмотрела на пиво в кружке — «бронзовое, как мои крылья». Все в мире Пандарии сводилось к Ноздорму Вневременному, начиная от пива и заканчивая единственной горой на острове.
    — Вы хотели бы вернуться, — глядя на нее, сказал Чейн-Лу.
    — Ваш брат меня тоже об этом спрашивал.
    — Пожалуй, он единственный, кроме меня, помнит мир Азерота. Да и я не уверен, в какой век меня закинул Вневременный. Возможно, это даже не было настоящим. Кейган говорил, что после Войны Древних Азерот был уничтожен.
    — Азерот выжил. Взрыв Источника Вечности раздробил Калимдор на три отдельных материка, но мир уцелел.
    — Да? Тогда это обидно.
    — Почему?
    — Вам все еще есть куда возвращаться, — рассмеялся пандарен. — Предложить вам еще пива, чтобы скрасить этот вечер?
    Джайна согласилась.
    — Сколько лет вы живете отшельником?
    — Предпочитаю не вести этому времени счет. Обязательно приходите ко мне еще. Законы Пандарии на вас не распространяются. К тому же скоро я буду варить пиво из серебристого меда.
    — Вы варите из этого меда пиво? — поразилась Джайна.
    — Ни одна пандаренка не может выйти замуж за отшельника. Так не пропадать же продукту.
    — А она у вас есть? Избранница, которой можно было бы подарить серебристую соту?
    — Слишком много откровений для одного вечера, — подмигнул Джайне Чейн-Лу, — Ох, уж это пиво! Оно делает меня слишком болтливым.
    — Кажется, дождь уже прекратился.
    Чейн-Лу заторопился.
    — Могу я попросить вас передать семейству Ли небольшой подарок? Хейдив-Ли повел себя очень отважно на совете племени.
    Снабженная небольшим глиняным кувшином, Джайна вышла на порог хижины.
    — Странно, — только и смогла сказать она.
    Пандарен выглянул следом. И тоже остановился как вкопанный.
    Неба над лесом не было. Оно не было бесцветным или поблекшим из-за рассвета, создавалось ощущение, что его кто-то забыл пририсовать, добавить к этому пейзажу. Бесцветный, непонятный свет лился откуда-то сверху, лишая лес его красок.
    — Что это? — спросила Джайна. — Такое раньше бывало?
    Чейн-Лу покачал головой, не отрывая взгляда от небосвода.
    — Может, мне лучше проводить вас? — предложил он. — Хотя мой брат и не обрадуется моему появлению в селении.
    — Скажем ему, что я заставила вас, — натянуто улыбнулась Джайна.
    Необъяснимая субстанция, скрывшая небо, притягивала взгляд. Она пугала. Присутствие пандарена было незаменимым, какая разница, что скажет по этому поводу ворчливый Кейган-Лу.
    Они направились к лесу из молоденьких сосен. Неестественно громко скрипели от каждого шага камешки гравия под ногами.
    — Не могу понять, что изменилось, — пробормотал пивовар. — Кроме неба. Что-то еще не так.
    Пандарен даже остановился, чтобы оглядеться. Все чувства Джайны были на пределе, и остановки не входили в ее планы. Краем глаза волшебница следила за бесцветной пустотой, покрывшей небо, готовая отразить любое нападение. На кончиках ее пальцах легко покалывала крепнущая магия. И когда позади них раздалось протяжное шипение, Джайна оказалась готова к этому.
    Склизкое двухметровое тело покрывала бирюзовая чешуя. Плавники мирмидона, похожие на уменьшенные крылья дракона, оттопыривались, когда он шипел, по-змеиному шевеля раздвоенным языком.
    «Все-таки язык у них раздвоенный», — отстраненно усмехнулась Джайна.
    Она быстро передала кувшин испуганному пандарену. На берегу мирмидон был один, но неизвестно не скрывались ли поблизости другие.
    — Море, — выдохнул Чейн-Лу.
    Выросшие, потемневшие волны шумно бились о берег. Начались шторма, теперь пандаренам действительно стоит держаться подальше от берега. Если один мирмидон каким-то образом проник в Безвременье, значит…
    На этом мысль Джайны прервалась, потому что мирмидон необычайно быстро для своего массивного тела пошел в атаку.
    Удар ледяной стрелы отбросил мирмидона назад к морю. От использования магии Джайна ощутила такой же прилив сил, как от глотка свежей воды в пустыне. Как же давно она не использовала ее. Только женские особи двухметровых змей — наги — тоже могли применять магию, мирмидоны же побеждали силой. Джайне следовало не допустить приближения змея, не способного к бою на расстоянии.
    Орудуя мускулистым хвостом, мирмидон смог одним рывком очутиться возле них. Джайна в секунды прочла необходимое заклинание, и лед сковал движения гигантской змеи. Она потянула за собой пандарена, застывшего на месте, и они отбежали вглубь леса. Раньше, чем мирмидон разломал ледяные ловушки, Джайна отправила несколько ледяных стрел одну за другой в его грудь. Шипение переросло в стон. Покачнувшись, мирмидон рухнул на белый песок пляжа.
    — Похоже, помимо магии у меня есть и другой особый дар, — немного отдышавшись, сказала Джайна.
    Чейн-Лу опасливо отвел взгляд от поверженного врага.
    — Какой же? — спросил он.
    — Я везде нахожу этих проклятых мирмидонов!
    — Запах, — пробормотал Чейн-Лу. — Вот, что не так.
    — Это от него несет тухлой рыбой.
    — Нет. Вернее да, я чувствую этот запах. И аромат пива, которое держу в руках, — пандарен приоткрыл крышку на кувшине. — Но сосны вокруг нас больше не пахнут хвоей… Будто бы лес вовсе не существует.

Глава 20. Пустота

    — Пусть скала вырастет над водой, — сказал Ноздорму.
    С тихим шорохом бронзовых крыльев дракон взмыл над головой Тариона, и парень остался один на круглой, похожей на пенек, верхушке горы, сточенной и отполированной непрекращающимися ветрами. Узкие, как пальцы, скалы, прозванные Тысячью Иглами, протыкали небеса. После Катаклизма горная местность, находившиеся ниже уровня моря, была затоплена хлынувшим из залива Танариса океаном по самые макушки древних гор. Теперь ничто не напоминало о койотах и горных львах, о племени кентавров, живших неподалеку. Лучшего места для обучения неопытного Аспекта в Азероте было не найти.
    Ноздорму покачал головой, когда Тарион, как волшебник-неумеха, замахал руками, обращаясь к каменной гряде. По началу все Аспекты считали, что их способности должны быть эффектными. Малигос любил появляться, окруженный, будто фейерверками, разрядами арканы. Изера, пока еще не погрузилась в Изумрудный сон, ступала по земле и за ней стелились гибкие изумрудные лианы. Нелтарион нырял в земную твердь подобно воде, податливая стихия во всем слушалась своего Аспекта-Хранителя. И только потом они осознали, насколько важно то, что они способны приказывать одной лишь силой мысли, оставаясь при этом недвижимыми.
    Грохот и крик прервали воспоминания бронзового дракона. Тарион стоял на прежнем месте, но затопленная безмятежная равнина мало походила на саму себя — волны одна выше другой бились о подножие скалы, словно намереваясь наброситься на перепуганную жертву. Тарион был мокрым с головы до пят — одна из волн, подкралась сзади, и обрушилась на него.
    — Я сказал — скала! — крикнул Ноздорму. — Скала должна вырасти над водой, а не наоборот!
    Рассерженный Тарион убрал с глаз прилипшие локоны и снова проделал руками понятные лишь ему движения. У Ноздорму создалось впечатление, что именно эти движения и разозлили хлеставшие соседние горы волны. На мгновение вся водная масса будто отпрянула, а затем с угрожающим гулом ринулась прямо на Тариона. И не с одной, а с каждой из четырех сторон света на растерянного мальчика неслись цунами.
    Сделав в небе круг, Ноздорому подхватил его в самый последний момент, когда волны сошлись друг с другом, как гигантские ладони. Хлопок усилился эхом, и разошелся оглушающим взрывом по измученным Тысяче Иглам. Мокрый, дрожащий Тарион обхватил руками и ногами бронзовую шею. Он так и не смог унять водную стихию, и это происходило не впервой.
    По злой иронии, как и в детстве, когда одним взмахом маленького крыла черный дракончик крушил вековые статуи, так и теперь, повзрослев, единственное на что он был способен — это разрушать. Огромные глыбы трескались под пристальным взглядом Тариона, но воздвигнуть крепкую, непроходимую скалу, взрастить ее из-под земли было ему не по силам.
    Однажды Ноздорму предложил Тариону обратиться непосредственно к воде, но и это кончилось печально — прямо под его ногами разверзлась почва и потоки лавы едва не поглотили парня. Огонь вспыхивал под ногами Тариона даже в Нордсколе среди глубоких сугробов. Подтаявший снег не впитывался в промерзшую почву, наоборот, до тех пор, пока ручьи не затапливали всю окраину, вода не прекращала бить из подземных источников.
    С подчиненными лорда Аль-Акира у Тариона тоже не сложились отношения. Ноздорму приходилось постоянно следить за черным драконом, который то и дело попадал в воздушные ямы или в возникавшие из ниоткуда смерчи. Один раз резкая смена ветра чуть не привела к серьезным травмам. Стремительный вихрь швырнул Тариона, словно перышко, в сторону отвесных скал, и только Ноздорму, выдохнувший спасительное синее пламя, уберег его черные крылья в целостности и сохранности.
    Стихии, разорвавшие со смертными шаманами договора о сотрудничестве и озлобленные Элементальными Лордами, не давали Тариону сосредоточиться на общении с одной только Землей. Они вмешивались, отвечали, играли, мстили. Обращаясь к Земле, Тариону огрызалась вода, когда он управлял лавой из жерла вулкана, внезапные шквалистые ветра в мгновение ока превращали огненные потоки в застывшие каменные слезы.
    — Ты что, шаман? — ворчал Ноздорму. — Обращайся к своей стихии, иначе я отведу тебя к Траллу.
    — Кто такой Тралл? — спрашивал Тарион в перерывах между пожарами, потопами и смерчами.
    — Бывший Вождь Орды.
    — Это тот, с кем дружила моя мама?
    — Да, он самый. Принимайся за дело.
    И в довершение всех неприятностей Тарион по-прежнему мог перемещаться сквозь Время. Хорошо хоть только на незначительные сроки и только в прошлое, хотя сам и не осознавал этого. Закрытое от него еще в детстве будущее и теперь было для него недоступным. Ноздорму по-прежнему не находил ни малейших объяснений тому, каким образом мальчик смог заполучить эту способность.
    Неудачи Тариона приносили Ноздорму небывалое разочарование. Мальчику предстояло исполнить предначертанное, но, Саргерас его прокляни, он все еще не был готов к этому. Пусти по его следу хоть весь Пылающий Легион, он не мог учиться быстрее. Ноздорму силился понять, было ли ошибкой принятое им решение ускорить взросление Тариона, но Время не приходило на помощь своему Аспекту и отказывалось давать интересующие его ответы.
    С каждым днем становилось все опаснее находиться в Азероте. После первого же землетрясения они покинули Драконий Чертог, но уже через несколько дней им пришлось переправиться из Нордскола в Калимдор. Ноздорму был благодарен чуткому Тариону, который не задавал вопросов о том, почему они не пользуются перемещениями во Времени. Сам он вряд ли смог бы дать ему внятный ответ.
    Тарион, появившийся из ниоткуда и внезапно выросший, своим присутствием в Азероте изводил Разрушителя Миров, как никто другой. Если раньше Темный Совет допускал, что Слеза могла быть простой выдумкой одного из Оракулов, то теперь, видя, какой ненавистью пылали глаза Лидера черных драконов, в существовании того, кто способен помешать им, не приходилось сомневаться.
    Смертокрыл чувствовал Тариона. Чувствовал еще тогда, когда он только зародился в чреве матери, чувствовал, когда тот младенцем впервые вступил на земли Азерота. Но теперь, когда тот смел обращаться к его стихии — его Земле! — он был вне себя от ярости. Когда казалось, что все позади, отстроенный Азерот сотрясли новые землетрясения. Сметалось с лица земли все, что попадало в тень драконьих крыльев.
    Советники Сумеречного Молота все еще стремились приблизить церемонию Аспекта Магии. Они не могли прибегнуть к самому простому и самому частому в использовании способу — лишить Калесгоса жизни, чтобы приостановить поиски девятого Старейшины Азурегоса. Теперь на кону стояло слишком многое. Сам того не зная, Калесгос, бродивший по измененному гоблинами ландшафту Азшары, находился на краю жизни и смерти. Живому проникнуть в мир духов, оказалось, не так-то просто. К чести Калесгоса он испробовал многие, даже сомнительные способы, предложенные ему находчивыми гоблинами, но пока не добился существенных результатов. Главным, что останавливало его и к чему гоблины пока не могли найти решения, было — как после завершившихся успехом поисков Азурегоса вернуться к жизни целым и невредимым, чтобы Калесгос мог сообщить об этом Королеве. Калесгос не соглашался на спиритические шансы, тролльскую практику магии Вуду и «всего одну спору чумы Плети, воскресившей стольких замечательных Отрекшихся!». Лазурный дракон желал вернуться к жизни именно таким же, каким и был до этого, и это значительно замедляло поиски Азурегоса, церемонию Аригоса и все планы Культа вместе взятые, и дарило Тариону то необходимое время, отобранное его же учителем.
    «Аспектов всегда будет пять». А значит, пока их оставалось четыре, у Тариона все еще был шанс.
    Ноздорму рассказывал Тариону о Сумеречном Культе и о Грим-Батоле, о судьбе Аспектов и Титанов, о правителях Азерота. Мальчик внимательно слушал. Пустыня Танариса обступала их холодной темнотой, заставлявшей жаться поближе к огню. Ноздорму видел, как человеческая натура Тариона заставляет его протягивать к теплому пламени руки, хотя он и не испытывал холода.
    — Вы уже рассказали мне о чем угодно, — задумчиво отозвался Тарион. — Кроме одного. Каждый живущий в этом мире ненавидит моего отца за то, что он сотворил с Азеротом. Но я все равно должен спасти его. Почему?
    Но Ноздорму будто не слышал его. Он впервые заметил штаны Тариона, прожженные в некоторых местах после столкновения с огнем, изорванную ветрами рубаху. Чумазый от копоти, с взлохмаченной, высушенной ветрами шевелюрой и все же будущий Аспект-Хранитель. Он ждал ответа.
    — Кажется, я говорил, что это твоя единственная одежда? — спросил Ноздорму. — Тебе стоило быть аккуратней.
    — Это не ответ, — помрачнел Тарион.
    Мальчик молчал некоторое время, но бронзовый дракон видел, что мысли все равно не давали ему покоя. Ноздорму прикрыл глаза. Татуировки на левом предплечье шевельнули хвостами, обвивающими его руку.
    «… каждый в этом мире ненавидит черных драконов», — услышал Ноздорму мысли Тариона. — «Мог бы и сам спасти его, если ему так нужно. Я не хочу помогать ему. Вряд ли мой, так называемый, отец оценит это. Если только он не убьет меня раньше…».
    Аспект Времени колебался. Он гнал те видения, которые тысячелетия прождали его в сознании и жгли ему память. Он гнал их от себя, чтобы не показать случайно мальчику. Они вызвали бы еще больше вопросов, а он не готов был отвечать на них. По крайней мере, не ему и не здесь. Ноздорму прождал тысячелетия не ради этой беседы, ради другой, которая наступит позже. И все же он был обязан помочь этому мальчику, развеять его сомнения.
    Ноздорму раскрыл глаза.
    — Моими стараниями нас осталось всего двое. Малигос убит, Изера заперта в Изумрудном Сне, а Нелтарион служит Древним.
    Тарион не заметил, как огонь с дров перекинулся на его протянутые пальцы, вспыхнувшие будто свечи. Боли не было.
    — Вашими стараниями? — повторил он.
    Рунические татуировки на обнаженном плече Аспекта задвигались, переплетаясь черными хвостами, изменяя свое местоположение.
    — Века назад я считал, что Время бесконечно, — продолжил Ноздорму. — От одного взмаха моих крыльев в младенчестве умирали те, кто мог прожить до самой старости и, наоборот, свое спасение находили безнадежно больные. Я считал, что это позволено мне, иначе для чего Титаны нарекли меня Хранителем Времени? Но оказалось, что Время имеет свои границы. Я истратил непозволительное количество на судьбы смертных. Я верил, что сила Аспектов способна спасти этот мир от неминуемой гибели. Но оказалось, она могла лишь отсрочить ее. В схватке Титанов с Древними Богами, последние, хоть и заточены в оковах и темницах, имеют неоспоримое преимущество — они часть Азерота. А Титаны — нет. Они оставили нас слишком рано, не объяснив, как усмирять их, как управлять частью этого мира. Возможно, Титаны предвидели гибель этого мира и уже тогда знали, что сражаться за этот мир бесполезно.
    — Я не понимаю, — выдохнул Тарион. — Ведь этот мир еще не погиб. Война с Древними не проиграна. Хотя бы двух Древних Богов Азероту удалось повергнуть.
    — Они всего лишь ослаблены.
    — Но не так опасны, как последний Н-Зот.
    — Существует еще один, — мрачно сказал Ноздорму. — Пятый Древний. Тот, кто веками никак не проявлял себя. И где он затаился, где копит свои силы, неизвестно даже мне.
    — Почему вы сражаетесь с Древними в одиночку?
    — Смертные увлечены войнами. Их жизни коротки, а смерть — непонятна их глупому разуму. Они встают под начало Древних и Сумеречного Молота, потому что надеются получить ответы, понять таинство смерти, которую Культ преподносит, как высшее благо. А в ней нет никакой тайны, нет героизма. Я видел смерть целого мира. И в тот момент, когда даже самые ярые проповедники Культа встречались лицом к лицу со смертью, я видел разочарование и страх на их лицах. Они понимали, к чему подвели этот мир. Но было поздно.
    Ноздорму коснулся запрещенного. И те видения, что Аспект Времени так тщательно скрывал от Тариона, все же вырвались на свободу. И он не в силах был остановить их.
    Пламя прожгло пески Танариса, будто бумажные декорации. Тарион вскочил на ноги, не понимая, как он мог не заметить этого раньше. Полыхало небо. Пепельными лохмотьями свисали тлеющие облака. Взрывались искрами звезды.
    Ноздорму рядом не оказалось. Тарион решил, что бронзовый дракон прибег к лучшему способу объяснений — видениям.
    Черные щупальца вырастали из-под объятой пламени земли и извивались. Песок вставал дыбом, вызволяя новые. Их склизкая поверхность вспыхивала, с шипением отслаивались куски горевшей плоти.
    Предсмертный крик разрезал воздух, как острый кинжал.
    Огромный черный дракон сражался в небе с гигантской тварью, выраставшей из под земли. Сотни круглых глаз бешено вращались в своей орбите, десяток разинутых пастей сверкали рядами тонких, как иглы, клыков. Зеленая слизь текла из открытых ртов, прожигая землю и черную плоть, когда дракону не удавалось увернуться. Щупальца, как вздувшиеся змеи, обхватывали горло дракона, цеплялись за крылья. Он рвал их когтями и зубами, сжигал в пламени. Земля крошилась, и целые пласты ее взлетали в воздух, ударяясь о крепкое, покрытое присосками и щупальцами тело.
    Тарион побежал. На ходу его руки превратились в крылья, и он оттолкнулся от пылающей земли. Но сколько он не пытался, он не мог приблизиться к сражению. И он видел его безутешный исход.
    Дрожь потрясла измученную пожарами и изрытую щупальцами землю. Черный дракон рухнул, пронзенный насквозь острой конечностью, покрытой каменными наростами. Тентакли вырастали из-под земли, еще и еще. Один Древний, окруженный снегами, рос из-за темных гор. Другого окружали белые знойные пески, и они сыпались водопадами из его раскрывшихся глаз и ртов. Третий — низвергший черного дракона, — казался частью огромной скалы. Он рушил ее вековые склоны, когда оттуда вырывались тентакли.
    Еще один… Должен быть еще один! Тарион бил крыльями изо всех сил. Весь Азерот вокруг него сжался, позволяя видеть всех чудовищ разом, хотя они и находились в разных концах света. Маленький дракон летел, минуя выраставшие на его пути щупальца, летел туда, где вращалась гигантская морская воронка. Молнии ударяли в самый ее центр. Сейчас, сейчас он увидит последнего из Древних, и тогда эта битва может быть выиграна. Если неизвестный проявит себя, отныне ничто не способно будет его скрыть.
    «…тарион».
    Звучание этого голоса заглушило весь хаос этого мира. Сначала ему показалось, что это был голос Ноздорму. Но это…
    «…ТАРИОН!».
    Его сердце пропустило несколько ударов. Если вначале это походило на шепот, то теперь окрепший голос воззвал к нему и он не принадлежал Аспекту Времени. Чужой, безликий голос звучал в его голове и подчинял себе его волю, его разум. Воронка бешено крутилась под его крыльями.
    В поглотившей мир тишине отчетливо прогремело в третий раз:
    «НЕЛТАРИОН!».
    Подхваченного потоками воздуха Тариона несло к смертоносной воронке посреди океана. Голос примял его под себя, он чувствовал, что кричит вся планета — каждый камешек, каждая сумевшая выжить под пламенем травинка. Волны бились и шептали это имя, в дрожи земли угадывался перестук этих букв.
    Из самого центра водоворота поднялось тонкое, гибкое щупальце. Распрямилось, став острым как штык. Тарион бил крыльями, стараясь увернуться, но камнем падал на острие, увенчанное шипом-наконечником.
    Щупальце мягко пронзило его тело. Коснулось сердца. На мгновение он не ощутил даже боли. Дракон все еще двигал черными крыльями.
    …«Теперь ты слышишь меня».
    Шипение проникло в его сознание. Заново запустило его пронзенное сердце. Подчинило себе его ритм. Тарион закричал и от собственного же крика пришел в себя. На месте костра тлели угли. Оглушала тишина спящей пустыни.
    Сидевший напротив Ноздорму исчез.
* * *
    Шаги Ноздорму гулко отражались в сводчатых коридорах горной крепости Грим-Батол. Эхо опережало его. Молодые культисты Сумеречного Молота сновали в холе, где появился Ноздорму, облаченный в фиолетовую робу Темного Советника. Он понял, что вглядывается в лица парней, но еще было слишком рано для того, чтобы здесь появился Тарион. Вернее слишком поздно.
    Ноздорму не знал, куда идет, ноги сами несли его. Он вынужден был скитаться по крепости и проводить целые дни в логове Сумеречного Молота. Теперь мальчик был предоставлен сам себе.
    А Время для Ноздорму было на исходе. Бронзовый дракон не соврал Алекстразе, сказав, что не видит дальнейшего. В том Будущем, что каждое мгновение все сильнее покрывала пепельная сажа, существовали тени всех тех, кого знал Ноздорму, но самой главной среди них не было — его самого. И поэтому он спешил, как мог. Он стремился избежать повторения.
    Но Пустота наступала, отбирая многообразие Времени слой за слоем. Прошлое исчезало в кромке тумана, а будущее темнело, будто сгоревший остов огромного деревянного корабля. С каждым днем Аспект Времени терял Нити управления Временем. Как изворотливые рыбешки, янтарные Нити Времени бились в его ослабевших руках, вырываясь на волю. Его пальцы каменели, теряя присущую им чувствительность. Бронзовые глаза застилали призрачные образы, в которых Ноздорму, сколько ни силился, не мог различить надвигающихся событий.
    Ноздорму боролся. Правда, энергия, наполнявшая его тело, теперь мало походила на ту, что доводилось ему испытывать. Жар Времени, теперь едва теплившийся, катился по его венам смертельно опасным тромбом, и каждое проникновение во Время грозило для Ноздорму стать последним. Он оставил Тариона одного, но не мог отказаться от возможности следить за ним. Золотистые Нити Времени ускользали из его рук, но Ноздорму прилагал все усилия, чтобы неустанно следить за передвижениями молодого черного дракона.

    …Предоставленный самому себе Тарион слонялся без дела над Великим морем. Волны тянули свои вспененные гребни к его крыльям. Он нырял, разбивая маленькими рожками стену выросшего цунами, погружался в воду и взлетал вверх. Повторял то, что его отец когда-то творил с землей — летел сквозь горы, сквозь земляные пласты, сквозь лаву разбуженных вулканов. Но Тариону земля по-прежнему не была подвластна в той же мере, поэтому он выбрал стихию воды. Казалось, мальчик что-то ищет в ровной глади океана…

    Вошедший в Багровый Зал Первый Темный Советник смешался, заметив Оракула. Тот не сделал ни единого движения ему на встречу. Такое случалось с Оракулом иногда, когда он глядел сквозь Время. Теперь, когда Слеза объявилась в Азероте, когда они узнали, что это всего-навсего отбившийся от стаи молодой черный дракон, шумиха вокруг Оракула улеглась.
    Советник занял свое место. Он заметно нервничал, то снимая, то надевая кожаную перчатку с левой руки, оголяя длинные тонкие пальцы. Теперь, когда Четвертый Советник занимался вторыми оковами Титанов, они больше не будут проводить своих Советов, не будут стравливать расы. В этом больше нет необходимости, они добились начала Четвертой войны. Правда, Тралл мешал им, пока вместе с другими Служителями Земли, восстанавливая Столп Земли и налаживая связи со Стихиями, но скоро этому придет конец. Королевство Штормград сгорит в мятежах и революциях, орки под руководством головореза Гарроша вернутся к истокам своей дикости, от которой Тралл столько времени облагораживал их.
    Первый Советник еще раз оглянулся на Оракула. Нет, бесполезно. Время полностью овладело им. Какая наигранная преданность служения Культу…

    … Тариону не давала покоя мысль об исчезновении Ноздорму. Прошло время, но Аспект более не появлялся, и отныне Тарион сам бежал от преследовавших его черных драконов, служащих Культу и самому Смертокрылу. Но почему исчез Ноздорму? Тарион разбирал последнее видение, подаренное ему Аспектом. В конце своей жизни отец все же повернет против Древних? И он должен помочь ему одержать вверх? Или должен освободить его для этой борьбы?…

    Ноздорму едва заметно качал головой. Не спеши, мальчик. Уже скоро, но пока не спеши. Он не замечал Советника, не замечал тяжелых шагов, сотрясавших не только деревянный настил пола, но эхом отдающих в самую глубину каменных недр горной цепи Грим-Батол. Вся Земля прогибалась, покрываясь дрожью, от тяжелого шага своего Защитника.
    Не замечал, пока не стало слишком поздно.
    Аспект Земли впервые появился в Багровом Зале с тех пор, когда черный дракон, не желавший принимать сторону Древних, в своем видении расправился с надоедливыми Советниками. Первый Темный Советник вжался в резную спинку своего кресла, проклиная все на свете за то, что вынужден предстать перед Разрушителем в одиночестве. Мысль, что он еще очень необходим для разоблачения магических оков Титанов, мало успокаивала его.

    … Пять черных точек вспыхнули на горизонте. Тарион обернулся. Два черных дракона, стремительно рассекая воздух, летели ему наперерез. Еще трое, изрыгая пламя, летели с противоположной стороны. Сомнений не оставалось. Увлеченный собственными мыслями, Тарион слишком долго пробыл на одном месте, позволив преследователям настигнуть его…

    Ноздорму сжал кулаки. Он не мог прерывать эту Нить, связывающую его с Тарионом, ведь почти все его силы ушли на то, чтобы сотворить ее. Если сейчас он разорвет ее, то может никогда более не шагнуть во Время.
    Раздался скрежет зубов. Казалось, весь Багровый зал давно горит невидимым пламенем, настолько жарким в одно мгновение стал воздух. Магическая маска и кусок фиолетовой ткани не могли скрыть Ноздорму от собрата-Аспекта.
    Смертокрыл не отрывал взгляда от Оракула, и ужас Первого Советника понемногу стал отступать.

    … Покрытые острыми наконечниками из оскверненного железа рога пятого черного дракона по косой прошлись по крылу Тариона. Тарион призвал на помощь стихии, моля про себя, чтобы в последний же момент они не обернулись против него самого. Выросшее цунами затушило пламя прямо в глотке первого дракона. Обезумевшие воздушные потоки, как прачка, швыряли второго дракона то в воду, то в небо. Тарион ухмыльнулся. Но острые когти третьего полоснули его вдоль спины. Пятый отлетел в сторону, готовый напасть, когда третий достаточно измотает его. Два черных дракона кружили в небе, бились задними лапами. Разорванные перепонки крыльев трепал ветер. Пятый дракон решил, что время пришло. Выставив вперед железные рога, он летел, как таран, целясь прямо в сердце Тариона…

    Смертокрыл стоял рядом с Ноздорму. Пожалуй, это было впервые, когда Ноздорму увидел его так близко. Проклятие Древних изменило его человеческий облик — исполосованная шрамами кожа не успевала заживать, обнажая кипевшую в жилах лаву. Тонкая человеческая кожа рвалась, не способная сдержать подобного натиска.
    «огненная лава — это наша кровь»
    В его глазах не было белков — зияющая темнота зрачков целиком поглотила их. Настоящее пламя горело в их глубине, то вспыхивая, то разгораясь, искры переливались, будто светящаяся радужка.
    Выкованные из черного адамантита доспехи впивались в его тело, рвали кожу и сухожилия, а кровавая лава сплавляла воедино плоть и оскверненное железо.
    «твои пластины — наша плоть»
    Сердце в его груди давно уже не билось.
    «ты примкнул к нам, потому что Смерть — твое второе имя».
    Сердце замерло, когда отросток Древнего пронзил его тело насквозь. Он отказался от борьбы, он смирился со своей участью.
    Опять.
    В далекой глубине подземной крепости, спотыкаясь, спешили шаги, торопились сообщить ожидаемую Смертокрылом новость. Но посланник был все еще далеко.
    — Ноздорму, — проговорил Разрушитель Миров.
    Даже его, пропитанный ненавистью, голос нес смерть. Никогда звучание собственного имени не причиняло Аспекту Времени столько страданий.
    Челюсть Первого Советника под волшебной маской отвисла до самого пола. В глубине души он все еще надеялся, что они с Четвертым ошиблись. Но они оказались правы.

    …Где-то далеко, в безмятежно-голубом небе молодой черный дракон продолжал сражаться. Кажется, он впервые осознал, против каких сил собрался выступить. Двое его противников были повержены, но оставшиеся трое не собирались сдаваться…

    Ноздорму медленно снял бесполезную волшебную маску.
    …Нелтарион, — промолвил он.
    Аспект Земли отпрянул. Голос Ноздорму раздался в его сознании, куда не было доступа никому, кроме Древних Богов. Сейчас, спустя столько много лет, спустя смерти и предательства, связь, соединяющая Аспектов, не погасла, не утихла, не прервалась. Они до сих пор могли общаться. Он до сих пор оставался одним из них.
    Разрушитель стиснул кулаки, увенчанные кастетами с острыми шипами. Стиснул настолько крепко, что несколько капель пылающего огня просочились сквозь его сжатые пальцы и растеклись на каменных плитах. Его раны никогда не заживали, Древние не щадили его плоть.
    …Ты нужен им, пока первые оковы целы, — сказал Ноздорму. — Для них ты всего лишь марионетка…
    Для Смертокрыла приближался час расплаты Древним за дарованную мощь. Только ему по силам разомкнуть оковы Тверди и если бы не Аспект Магии дело было давным-давно бы сделано.
    Еще одна жилка на шее огненным озером расплывается под кожей. Зияющую черноту в глазах полностью поглотило бушующее пламя. Казалось, сейчас огонь вырвется наружу, перекинется на того, с кого Разрушитель не сводит глаз.
    … Ты обещал мне спасение, — прохрипел чужой голос. — Спустя тысячелетия…
    Ноздорму отпрянул от этого голоса, так же как и Смертокрыл. Каждая мысль, словно горячая печать, врезалась в его сознание, оставляя неизгладимые следы.
    Первый Советник в ужасе наблюдал за этим молчаливым, неслышным общением. Спешил посланник, перепрыгивая через многочисленные ступени лестниц горной крепости, плутал в темных поворотах и коридорах. Еще несколько мгновений и он достигнет Багрового Зала.
    … Оно все еще впереди, — не произнося ни слова, ответил Ноздорму. — Твое спасение — это смерть…
    Звериное рычание вырвалось из груди Смертокрыла, на которой пылали раскаленные до бела пластины адамантита.
    Скорые шаги спешили к Разрушителю Миров. Ноздорму хотел услышать, как они прозвучат, полные раболепного страха — «Мы не смогли удержать его. Он оказался сильнее». Ведь Тарион должен быть сильнее. Ноздорму верил в этом.
    Но это прозвучало совсем иначе. Посланник влетел в Багровый Зал, с треском распахнув двери. Это вывело Первого Советника из оцепенения. Посланник быстро прошептал ему донесение.
    Смертокрыл, наконец, отвел горящий взор от Аспекта Времени.
    Первый Темный Советник согнулся пополам и прошептал, поверженный его пристальным взглядом:
    — Церемония началась.
    Ноздорму будто лишился опоры. Тариона не обязательно было устранять. Достаточно было ускорить церемонию Аспекта Магии, что Культ и сделал, нарушив все запреты, разрушив Драконий союз, переступив через запреты Королевы Алекстразы. Тарион перестанет внушать культистам ужас. Он не успеет стать Пятым Аспектом.
    Из последних сил, преодолевая бесцветную Пустоту, владевшую его сознанием, Ноздорму воззвал к Тариону. Ответа не было. Аспект Времени тянулся к едва заметным поблескивающим Нитям Времени, ускользавшим из его рук. Жар Времени напоминал всего лишь тепло горящей свечи. Ноздорму знал, что это стоило слишком многих усилий, но он рискнул.

    …Великое море потемнело из-за поднятого шторма и пролитой драконьей крови. Два черных тела поднимались на волнах. Других не было. В затянутом тучами небе сиял затягивающийся с каждым мгновением голубой портал. Перемещения во Времени были единственной способностью Тариона, отличавшей его от других потомков Смертокрыла…

    — А Слеза…
    Советник растерялся, зная, какой гнев может вызвать его сообщение.
    — Исчезла, — закончил за него Смертокрыл ровным голосом.
    Каждое мгновение он ощущал его, он горел, как вогнанный в сердце кинжал, он не давал покоя. Сейчас Смертокрыл, возможно, даже раньше Ноздорму, ощутил, что Тарион исчез из этого мира.
    — Вон, — коротко велел он.
    Первый Советник только и ждал этого приказа. Путаясь в полах сумеречного плаща, он вылетел из Багрового зала.
    — Мой потомок. К тому же смертный. И это твоя надежда?
    Огонь в глазах уступил место чернеющей пустоте, будто Древние вырезали его глаза. Возможно, поэтому Тарион родился с голубыми глазами матери, подумал слабевший Ноздорму.
    — Да, — только и ответил Аспект Времени.
    — Дар Титанов не сравнится с силой Древних Азерота.
    — Ему не нужна эта сила.
    — Он слышит голоса, Ноздорму, — угроза цвела в его грубом голосе. — Они уже коснулись его разума. После того, как оковы падут, он обречен.
    — Если оковы падут, обречен весь мир.
    … Огонь завладел даже небесами. Пылающие дожди проливали реки лавы на дрожащую землю. Древние силы царствовали в мире хаоса, повсюду простирая свои черные склизкие щупальца…
    Ноздорму вложил в эту картину все оставшиеся у него силы. Но видение не произвело на Лидера черных драконов должного впечатления. Его сердце не могло замереть в замешательство из-за царства хаоса, которое завладеет Азеротом в случае победы Древних.
    — Это мир Древних, Ноздорму, — ответил Смертокрыл. — И его час настал.
    Это прозвучало будто команда.
    Лишенная всяких цветов пустота хлынула в сознание Аспекта Времени. Сияющим белым потоком она пронеслась там, где многослойными пластами когда-то существовало Время. Это последние видение стоило Ноздорму слишком многого.
    Время мстило своему Хранителю за чересчур вольное обращение. Слой за слоем накладывались друг на друга изменения, спровоцированные бронзовым драконом, который одним взмахом крыльев менял летоисчисление. Безликие тени тех, в чью судьбу вмешивался Ноздорму, не исчезали. С каждым веком их становилось все больше, они следовали за ним по пятам, обступали его. Именно они были той Пустотой, что поджимала под себя Время, отнимая его у Хранителя. Их тени были ничем, поскольку некоторые из них никогда не существовали, а другие умирали слишком рано. Но это ничто, достигнув своего предела, теперь стремилось захватить все остальное. Пустота стремилась стать самим Временем, занять его место.
    Тени прошлого обступили его. Ноздорму протягивал руку, словно стараясь нащупать еще одну, ту самую последнюю Нить, что выведет его из этой Пустоты. Но горевшие янтарем Нити Времени растворялись под его пальцами, исчезали, покрываясь туманом.
    Даже Смертокрыл отступил на шаг назад, не совсем понимая, с чем или кем борется Ноздорму. Это не были голоса или шепоты, это было нечто иное.
    Слои Времени растворялись один за другим, лопались, как хрустальные сосуды. Драконы Бесконечности оказывались в ловушке, в исчезающих потоках, из которых не было выхода. Время сжималось, растворялось, вырывалось из цепких рук своего Аспекта-Хранителя.
    Серебристая дымка заволокла бронзовые глаза Ноздорму. Татуировки, обвивающие его руку, вспыхнули. Одна за другой, с шипением, они исчезали с кожи бронзового дракона, оставляя рубцы кровоточащих шрамов. Словно невидимая сила вырывала эти черные витые линии с его предплечья, с его груди. Кровь залила правую половину тела Ноздорму.
    Глупец, ведь он стремился избежать этого. Думал, если Тарион обретет силу раньше Аспекта Магии, то он выживет. Но Время отказывалось служить, после всего, что он сотворил с ним.
    Словно прощаясь с ним, Время послало ему последнее видение. Прошлое и будущее смешались воедино.
    …По обугленной пустой земле Азерота босыми ногами шел Ноздорму, единственный выживший в этом мире. Изуродованное в схватке с Древними, тело черного дракона возвышалось перед ним, но он никак не мог достичь его. Когда пал последний Защитник, у Азерота не осталось шансов. В царстве хаоса могли существовать только Древние Боги…
    Позвоночник, тот стержень, на котором держалось его тело, вдруг расплавился. Ноздорму рухнул на каменные плиты. Фиолетовый плащ Культа впитал темно-бордовую кровь, прилипнув к ранам.
    … Ноздорму? — спросил Смертокрыл.
    Ответа не было, хотя бронзовые глаза оставались распахнутыми.

Глава 21. Аспект Магии

    — Что с тобой, Аригос? — выдохнула Тиригоса.
    Хрустальные деревья, растущие на первом уровне Нексуса, ответили ей взволнованным перезвоном ледяной кроны.
    Этот вопрос звучал все чаще. Казалось, драконов Синей стаи могло интересовать только это. Особая магия, что позволяла произносить лишь три слова: «Что с тобой, Аригос?», овладела Нексусом. Аригос слышал это везде и ото всех. Каждый день и каждую ночь. И он услышал то же самое из этих прекрасных губ, в которых перехватило дыхание, когда он приблизился непозволительно близко.
    Ему нравилось, как бледнела ее кожа, когда она была в облике эльфийки, как бились ее бирюзовые крылья, если она была драконом. Стоило ему приблизиться к ней, и что-то неуловимое, еще непонятое им, менялось в ее взгляде.
    — Аригос? — повторила девушка.
    Так и не промолвив ни слова, Аригос наступал на нее. Тиригоса пятилась до тех пор, пока не коснулась спиной прозрачного ствола ледяного древа. Похожие на замерзшие слезинки листья вздрогнули. Аригос и не думал останавливаться. Он приближался. Еще один шаг. Еще. Последний. Когда-то за подобные действия она расстреляла его ледяными стрелами, но теперь, как затравленный зверек, Тиригоса могла лишь наблюдать, как его руки тяжело легли ей на талию, как ледяное дыхание обожгло обнаженную шею.
    Все это время, пока Синяя стая гадала, что же происходит с молодым Лидером, сам сапфировый дракон мучался не меньше. Невозможность ответить, невозможность контролировать свои действия и речь сводили Аригоса с ума. Он чувствовал, как его же тело двигается, а разум решает, что необходимо сделать, и это без его участия! Впервые подобное случилось в Драконьем Чертоге, и с тех пор эта самодеятельность не прекращалась ни на секунду. Аригос не испытывал ненависти к ребенку, которого эта потусторонняя сила заставила уничтожить. Тогда Аригос надеялся, что это временное помрачение рассудка, что скоро все вернется в норму. И он станет прежним.
    Но время шло, а контроль над разумом не возвращался. Аригос терял всякую способность управлять собственным телом и c нарастающей паникой следил за собственными свершениями. Он грубил Старейшинам и насмехался над древними законами, если он к кому-либо и обращался, то только в приказном тоне, хотя никогда не позволял себе такого. Но ничто не могло сравниться с тем ужасом, который охватил его сейчас, когда его пальцы скользнули по щеке Тиригосы.
    — Аригос, — неуверенно прошептала она. — Не надо…
    Настоящий Аригос еще помнил удар ледяной стрелы, настоящий Аригос повторял самому себе, что нельзя и нужно остановиться. Ведь она не любит его.
    «…Слышишь, — повторял Аригос самому себе. — Она сказала: „Не надо…“ У нее есть Калесгос, нет!».
    Его правая рука взметнулась в воздух. Двинулась от талии к бархатной коже на шее, и никакие уговоры, мольбы и угрозы не могли прекратить этого.
    В безмятежной бирюзе ее глаз поселилось то, чего Аригос никогда раньше не замечал. Сейчас он смог заглянуть ей прямо в глаза, крепко сжав подбородок, чтобы она не отворачивалась, как делала это раньше. Он увидел собственное отражение, тонущее в бирюзе ее глаз, и не узнал себя. Взлохмаченная шевелюра ниспадала на горящие яростью глаза.
    Неизвестное чувство бриллиантовой россыпью хлынуло из уголков ее глаз. Это не было любовью. Аригос внушал ей непреодолимый страх обреченной жертвы.
    И это было даже лучше любви, на которую он еще совсем недавно надеялся. Ее страх заменял ему прохладное дуновение ветра в знойный полдень. Все его естество ждало этого даже больше, чем ответные трепетные чувства.
    Настоящий сапфировый дракон кричал и бесновался. Стоило бежать к Аспекту Времени с просьбой обернуть события вспять, следовало как можно скорее вернуться в Драконий Чертог к Королеве Алекстразе и рассказать ей все. Она могла бы помочь, она сильнее и опытнее него самого.
    Владевшая им сила всколыхнулась от одного лишь упоминания имени Королевы. С тихим рычанием, которое вырвалось из его же рта, сила перешла в наступление, желая ударить его еще больнее, подчинить себе окончательно.
    Ледяные пальцы Аригоса коснулись затылка Тиригосы.
    Аригос ждал этого момента долгие часы, проведенные бок о бок с ней. Ждал, когда сбивчиво и отрывисто объяснялся с ней на диске, когда сидел на лекциях по астрологии. И вот момент наступил, а он ничего не почувствовал.
    Он коснулся ее чужими губами, не своими. Он и теперь оказался третьим лишним.
    Она не пустила ледяную стрелу в грудь нового Аригоса, железные объятия которого не выпускали ее талии. Тиригоса ответила на этот властный поцелуй, ответила той грубой силе, что взяла над ним вверх и теперь управляла. Аригосу казалось, что темнота сомкнулась над его головой. Все соглашались и покорялись этой силе, что смяла его под себя, что завладела его телом и разумом. Даже королева его сердца Тиригоса.
    — Кхм…
    Первым прервав поцелуй, Аригос заметил затуманенный взор Тиригосы, ощутил сбившееся дыхание, щекотавшее ему щеку.
    — Старейшины собрались, — деликатно кашлянул лазурный Залиарос.
    Он сорвал прощальный поцелуй с ее губ и оставил одну, растерянную, испуганную. «Тири, как ты могла?…». Аригос хотел верить, что когда-нибудь его тело снова станет подвластно только ему. Ему бы радоваться, что теперь девушка благосклонна к нему, но он прекрасно знал — это не он творит те вещи, на которые сам никогда бы не решился. И этот поцелуй теперь приравнивался для Тиригосы почти что к измене. Уж она, кто проводила с ним столько времени, должна была почувствовать разницу. Если бы она пережила подобное, он бы сразу заметил подмену, постарался помочь.
    Залиарос остановился, хотя Аригос уже перекинулся в дракона. Старейшины ожидали их на самом верхнем диске Лидера. Воздух вокруг Аригоса и Старейшины загустел, словно вода в промерзшем озере.
    — Прежде, чем мы поднимемся, я хотел, чтобы вы знали — Старейшины не ратуют за скорейшее проведение церемонии, — вкрадчиво произнес Залиарос. — Как ваш верный слуга, я сделал все, что мог, чтобы уговорить их, однако они непреклонны. Фреймос говорит, что необходимо ждать разрешения Алекстразы. Мы должны спешить, нужно наделить Аригоса силой Аспекта как можно быстрее.
    Залиарос мельком взглянул на молодого Лидера и тут же опустил глаза, но Аригос успел почувствовать. Страх. У каждого он вызывал теперь одну лишь эмоцию — страх. Залиарос знал, что Аригосом владеет посторонняя сила, но он не удивился этому, он подчинялся той силе, «как верный слуга», он даже обращался непосредственно к ней.
    Но силе внутри молодого сапфирового дракона отчего-то не нравился преданный ей Залиарос.
    — Мы ускорим, — процедил Аригос глухим, низким голосом.
    Аригос понял, что от одной его ухмылки у Залиароса кровь стыла в жилах. Титаны всемогущи, какая сила владеет им?
    Поклонившись, Залиарос перекинулся в лазурного дракона. Бок о бок они взмыли в переливающиеся северным сиянием небеса Нексуса.
    Никогда раньше Аригос не подумал бы, что будет рад возвращению Калесгоса в Нексус, но теперь только он мог спасти его. Почему они должны ускорить церемонию Аспекта, вопреки решению Королевы? Аригос никогда не был силен в интригах и теперь от этих вопросов голова шла кругом. Он силился вернуть контроль над крыльями, но запертый в собственном теле лишь безучастно наблюдал за происходящим.
    — Поглядите, как они на вас смотрят, — пробормотал Старейшина Залиарос, низко склоняясь перед Аригосом, когда они прибыли на диск Лидера за окончательным решением Старейшин о сроках проведения церемонии Аспекта Магии. — Они постараются остановить вас. Сопротивляйтесь!
    Едва заметив их, сапфировый Фреймос тут же покинул родовую платформу, оказавшись возле Аригоса. Настороженные взгляды сапфирового Старейшины не проняли Залиароса, который уже поднялся в волшебное небо Нексуса.
    — Аригос, — Фреймос смешался, встретившись с ним глазами. — Ты воспринял отказ Королевы слишком близко к сердцу. Надеюсь, Калесгос вернется в скором времени с ответом Азурегоса. Если потребуется вновь лететь в Чертог, ты можешь остаться в Нексусе.
    Не удостоив Фреймоса ответа, Аригос направился прямиком к центру платформы Лидера, переливавшейся всеми оттенками синего цвета. Семь Старейшин взирали на него с дисков, парящих в магических небесах Нексуса. Фреймос сапфировой стрелой летел к своему диску.
    Аригос даже склонил голову, пораженный увиденным. Возвратившись в Нексус, молодой Лидер будто увидел свою жизнь другими глазами, будто кто-то убрал все тени и фигуры стали резкими и четкими. Он бы многое отдал, если бы кто-нибудь еще мог взглянуть на Старейшин его же бесцветными глазами. Сейчас каждого из них Аригос видел насквозь.
    Бирюзовая утомленность Кейероса прожитыми веками соседствовала с аквамариновой трусостью. Ничего не изменилось, и Торреаргос по-прежнему будет первым, кто примкнет к Королеве драконов. Индиговая незаинтересованность судьбой Стаи ослепляла, стоило лишь взглянуть на Ксенегосу. Поиски мужей для ее многочисленных дочерей волновали ее гораздо больше, а сидящего рядом Дейегоса сильнее прочего волновали ее индиговые дочери. Главу лилового рода волновала только судьба потомства, запертого в Чертоге, а буревестник лениво играл мышцами на мощной груди, упиваясь превосходством над каждым другим драконом стаи. Фреймос излучал сапфировое недоверие и с подозрением следил за каждым движением Аригоса.
    Лишь лазурный Залиарос покорно и низко склонил перед Аригосом гибкую шею. «Они постараются остановить вас….». Залиарос говорил правду, и силе внутри Аригоса будет сопротивляться им. Вершить собственную волю.
    Кейерос уже прочищал горло, чтобы начать речь, но Аригос определил его:
    — Старейшины! — громко обратился он к ним. — Мы не должны верить в отговорки о поисках Азурегоса. Чтобы ни говорил Аспект Времени, турмалинового собрата давно уже нет в живых. И даже, если Калесгосу посчастливиться найти его, века прошли с тех пор, как пропал Азурегос, что может знать он о судьбе Стаи? Задайте себе вопрос, почему Королева остановила свой выбор на мне, а не на одном из вас? Некоторые из вас сильнее, другие — мудрее. Почему же Алекстраза выбрала именно меня? Аспекты хотят ослабить Синюю стаю, и это очевидно. Я не обладаю достаточной силой и знаниями, чтобы защитить стаю в эти времена. Королева надеялась, что междоусобица овладеет вами, мудрые Старейшины, но вы преданы древним правилам. Вы дали мне Лидерство, как она того хотела. Но из-за очередной прихоти Алекстразы не наделяете меня силой Аспекта Магии.
    Их низменные чувства вспыхнули разноцветной дымкой — усилился страх, горело волнение, тлела разноцветными угольками трусость.
    — Я прошу вас обеспечить безопасность стаи. Что вы предпримите, когда Аспекты породнятся с черной стаей? Вы видели одного из отпрысков Смертокрыла, видели, насколько его опекает Ноздорму. И это тогда, когда половина мира в руинах, а другую — раздирают стихии. Почему Алекстраза не помогает ни тем, ни другим? Она вершит глупые древние правила. Она не может допустить, чтобы в Азероте появилась сила, способная дать ей отпор!
    — Звезды говорят, что каждый твой шаг, Аригос, направлен на то, чтобы разрушить Драконий Союз, — произнес Дейегос-ловелас.
    — Звезды говорят?! — взвился лиловый Бис. — Здесь и без звезд видно, Дейегос, что положение нашей Стаи незавидное. Никто из вас не думает о безопасности кладок, запертых в Драконьем Чертоге!
    — Уж кто бы печалился о потомстве, — проворчал Кейерос. — Лиловых наследников больше, чем звезд на небе.
    — Мы не должны идти на это, — покачал головой Фреймос. — Если Королева узнает…
    — Стая не может ждать разрешения Королевы в эти времена, когда один Аспект нянчиться с черными драконами, а другой — убивает сородичей, — пророкотал Аригос. — Церемония не причинит мне вреда. Я потомок самого Малигоса и успею совладать с магией! Вы выбрали меня Лидером, но не наделили нужной силой. Я не смогу защитить вас, если только один из вас не стремится воздвигнуть на месте Нексуса еще один Чертог Королевы.
    — Аригос, — расправил лазурные крылья Залиарос, — я преданно служил твоему отцу и буду так же верен его потомку.
    Залиарос поднялся с диска и приземлился рядом. Старейшины возмущенно захлопали крыльями. Никого не слушая, лазурный дракон перекинулся в гнома.
    — Залиарос! Вы нарушаете древние правила!
    Дейегос и Фреймос тоже слетели с дисков, на ходу перекидываясь в эльфов. Кейерос громко взывал к разуму Залиароса. Буревестник Вестейегос, немного помедлив, перелетел с платформы на диск Лидера, но остался в облике огромного темно-синего дракона.
    Владевшая Аригосом сила заставила сапфирового дракона сменить облик.
    — Не делайте этого, Залиарос! — предупредил его Фреймос, и кончики его пальцев угрожающе вспыхнули. — Вы идете против решения Совета Старейшин!
    — Старейшина Залиарос, — торжественно произнес потомок Малигоса. — Признаешь ли ты меня лидером лазурной стаи?
    Залиарос преклонил перед Аригосом колено и одним, неуловимым движением окружил себя защитным барьером. Волшебный кокон вспыхнул, когда несколько стрел Фреймоса атаковали его.
    — Да, — выдохнул Залиарос.
    Он снял с себя амул