Скачать fb2
«Если», 1999 № 12

«Если», 1999 № 12

Аннотация

ФАНТАСТИКА

Ежемесячный журнал

Содержание:

    Брайан Кларк. ЗЕМНЫЕ ВРАТА, рассказ
    Конни Уиллис. ПРОКЛЯТИЕ КОРОЛЕЙ, повесть

    ФАКТЫ

    Ричард Каупер. ВЕЛИКАЯ ИГРА, рассказ
    Грегори Бенфорд. ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ, рассказ

    ВИДЕОДРОМ
    *Приглашение к разговору
    --- Сергей Кудрявцев. ВОСПОМИНАНИЕ ИЗ БУДУЩЕГО, статья
    *Анонс
    --- Михаил Ковалёв. МАРС АТАКУЮТ! статья
    *Альтернативное кино
    --- Дмитрий Байкалов. ИСЦЕЛЕНИЕ, статья
    *Рецензии
    *Адепты жанра
    --- Наталья Милосердова. Я СВЕЧА, Я СГОРЕЛ НА ПИРУ…, статья

    Джордж Мартин. ЛЕТЯЩИЕ В НОЧИ, повесть

    ЛИТЕРАТУРНЫЙ ПОРТРЕТ
    *Вл. Гаков. СТРАННЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ, статья

    Майкл Суэнвик. МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЁЙ, рассказ
    Иван Вазов. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ХХ ВЕКА, рассказ

    Вл. Гаков. АМЕРИКИ, ОТКРЫТЫЕ ПО ОШИБКЕ, статья

    ПРЯМОЙ РАЗГОВОР
    *Пол Андерсон «БУДУЩЕЕ СТАНЕТ СЮРПРИЗОМ!» Интервью журналу «Если»

    РЕЦЕНЗИИ

    КРУПНЫЙ ПЛАН
    *Дмитрий Володихин. КОВЧЕГ ДЛЯ ДИСКУССИЙ, статья

    КУРСОР

    PERSONALIA

    ПРИЗ ЗРИТЕЛЬСКИХ СИМПАТИЙ «СИГМА-Ф»



На обложке иллюстрация Игоря Тарачкова к повести Джорджа Мартина «Летящие в ночи».
Иллюстрации: О. Дунаевой, О. Васильева, А. Филиппова, С. Шехова.


«Если», 1999 № 12




Брайан Кларк

ЗЕМНЫЕ ВРАТА


1.
    У нас неприятности, — сказал Питер Дигонис.
    — Не у всех, — бросила Джайя Мэйланд.
    Она все еще бесилась из-за того, что ее срочно вызвали с курорта на Багамах, и не была расположена к сочувствию.
    — Это насчет Земных врат, — продолжал вице-директор Диспетчерского управления. — Похоже, кто-то не желает, чтобы мы их нашли.
    Джайя подняла тонкие брови над карими глазами.
    — Не смешно!
    Питер хмуро ответил:
    — Это еще более не смешно, чем ты думаешь. Вчера убили Жюля Эвьена.
    — О Господи… — Джайя побелела и опустилась на стул. — Как убили?!
    — Очень аккуратно. С большого расстояния, из лазерного ружья. Без сомнения, работа профессионала.
    Наступило молчание. Джайя остолбенела — Жюль некогда был ее любовником, а потом оставался добрым другом. Наконец спросила:
    — Может, Земные врата здесь ни при чем? У него были враги?
    — Сомневаюсь. Жюль был третьим членом команды Земных врат, погибшим за последние два года. Хеди Джонсон разбился в Канаде, в горах Селкирка. Лин Квау умерла в денверской больнице по причинам, кажущимся вполне естественными. Выбыли трое из семи, тащивших на себе это задание. — Дигонис покачал головой. — Очень высокая вероятность, Джайя.
    — Но тогда убийство Жюля — большая глупость, тебе не кажется? Теперь ты заподозрил, что и с теми людьми было неладно.
    — Убийцу поджимало время. Через трое суток Жюлю назначили гипносон на борту «Далекого пути». Я сказал ему, что мы слишком долго занимаемся Землей, он согласился и решил провести изыскания на Шаутере.
    Джайя уставилась в пустоту и задумалась. Шаутер, ворота для мгновенного перемещения почти на двадцать тысяч планет по всей галактике, находится в шестистах световых годах от Земли. Путь туда занимает двадцать шесть месяцев. Для миллиардов людей, теснящихся на Земле, Шаутер — воплощение всех желаний, путь к девственным землям и незагаженным океанам под чистыми небесами. Но чтобы получить место на одном из немногих сверхскоростных кораблей, способных туда долететь, приходится ждать долго; сейчас — около двадцати лет. И пока сохраняется такое положение, мечты о том, чтобы население Земли сократилось до приемлемых размеров, остаются пустой фантазией.
    Она подняла глаза к знаменитым «Сведениям о Земных вратах», висящим в рамке над столом вице-директора. Эти «Сведения» преподнесли Дигонису перед возвращением с Шаутера на Землю; они служили постоянным напоминанием о проблеме.
    Информация: кто-то, когда-то, каким-то образом создал терминал системы мгновенной галактической транспортировки; создал почти наверняка для связи между материнскими планетами двух цивилизаций, способных к межзвездным перелетам.
    Информация: чтобы достичь Шаутера и с той, и с другой планеты, даже самым быстрым кораблям нужно больше двух лет.
    Информация: на Шаутере примерно двадцать тысяч транспортных выходов, из которых только два никуда не ведут.
    Вывод: эти ВА № 6093 и № 11852 являются воротами на Твили и на Землю.
    Вопросы. Какой из этих двух выходов ведет на Землю? Где на Земле соответствующий «выход на Шаутер»? Как задействовать эту систему?
    Точно, разумно и безупречно логично. Однако Джайя, как и большинство ее коллег по Управлению, верила «Сведениям» по одной причине: если во Вселенной есть хоть какая-то справедливость, это должно быть правдой. Если это неправда, то заселить тысячи пригодных для жизни планет будет так же трудно, как вычерпать океан детским ведерком.
2.
    …Из ниоткуда и абсолютно вразрез с ее мыслями в голове всплыло название «Транстар». Она произнесла вслух:
    — «Транстар»…
    — Извини, не понял.
    Джайя смотрела на него широко раскрытыми глазами.
    — Вот оно! Побудительная причина. Все корабли «Транстара», кроме нескольких, обслуживающих старые маршруты, заняты перевозками на Шаутер. И если откроются Земные врата, компания рухнет. Гигант делового мира превратится в ничто. Ты можешь себе представить более вескую причину для того, чтобы остановить наши изыскания? Вплоть до убийства!
    — Честно говоря, нет, — флегматично признал Дигонис. — Но если здесь замешан «Транстар», то при столь очевидных мотивах они должны были действовать тоньше! Например, подбрасывать столько ложной информации, что целая армия исследователей топталась бы на месте. Так что забудь о «Транстаре». Я вытащил тебя не затем, чтобы играть в сыщиков.
    — И не затем, чтобы просто сообщить дурные новости, — огрызнулась Джайя.
    Дигонис пристально посмотрел на нее. Через несколько секунд Джайя опустила глаза.
    — Извини. Я не должна была так говорить.
    — Верно. Не должна…
    Раздался щелчок, и в кабинете стало темно. Затем на стене появилось изображение красноватой пустыни. Под бесконечным небом стояла неправдоподобно тонкая колонна, словно увенчанная огромным блюдцем. Над «блюдцем» мерцал шар бледного света.
    — Наверное, ты догадываешься, что это такое, — сказал Дигонис.
    Джайя усмехнулась.
    — Любой малыш поймет, что это звездные врата номер один.
    — Официально объект называется ВА, «внеземной артефакт», — уточнил вице-директор. — Конечно, это ВА-1, мой любимец.
    Она помнила эту историю — еще бы! Питер Дигонис одним из первых поступил в Диспетчерское управление, созданное для кооперирования научных работников. Примерно так же, как переводчик объединяет разноязычных собеседников, квалифицированный диспетчер сводит ученых, говорящих на разных научных языках, в единую команду — зачастую на фоне полного непонимания и взаимных подозрений. Итак, Дигониса ввели в Земную исследовательскую группу (ЗИГ) на Шаутере, после чего молодой диспетчер стал причиной событий, касающихся как его группы, так и расположенной поблизости базы планеты Твили. То, что тогда произошло, до сих пор влияет на жизнь трех планет, да и всей галактики.
    Едва прибыв на место, Дигонис показал зазнайкам с Твили, что земные жители — не примитивные существа, помешанные на технике. Более того, вместе, с одним твилианцем он убедительно продемонстрировал истинное назначение гигантских ВА. Они полетели в световой шар над ВА-1 и мгновенно оказались на прекрасной планете. Потом ее назвали Озарением.
    Конечно же, слава обрушилась на Дигониса. Это было вовсе не по сердцу человеку с мягким характером; он просил, чтобы его оставили на Шаутере, пока автоматические вездеходы исследуют тысячи планет, связанных с «внеземными артефактами». Но талант зачастую ведет человека дальше, чем ему хотелось бы. И вот под мощным нажимом Диспетчерского управления Питер с неохотой вернулся домой^ чтобы возглавить поиски «Земных врат». Такова его история.
    Сейчас он говорил, глядя на голографическое изображение ВА:
    — Главным образом из-за этого я решил, что мы напрасно тратим время на Земле. Три километра в высоту и два в диаметре — если такая штуковина действительно есть на планете, то вся Земля населена слепцами… сколько тысяч лет? Хорошо, возможно, она имеет другой вид, хотя один Бог знает какой. Такое огромное устройство может быть спрятано внутри горы. Вот в чем загвоздка: если мы не знаем цели поиска, то что мы ищем? Если на это есть ответ, то лишь на Шаутере. Поэтому, юная леди, вы туда и направитесь. Вместо Жюля.
    Джайя не удивилась. Ее с Жюлем переманили к диспетчерам из Всемирного объединения секретных служб. Можно было предвидеть, что вице-директор рано или поздно захочет использовать ее специфические навыки. Однако она решила поиграть в осмотрительность.
    — Какое задание?
    — Мне казалось, все и так ясно! Я хочу, чтобы ты нашла способ открыть Земные врата.
    Она нахмурилась.
    — Я бы не назвала это легкой прогулкой.
    Питер сцепил пальцы, наклонился над столом, испытующе посмотрел на Джайю. Проговорил:
    — Можешь мне поверить, если бы я смог заняться этим сам, то не колебался бы ни секунды. На Шаутере у меня друзья — и люди, и твилианцы. Но по их мнению, решение находится здесь, на нашей планете. Мне удалось выбить одну из камер глубокого сна на борту «Далекого пути», так что тебе не придется два года убивать время на товарно-пассажирском межзвезднике. И поскольку у тебя нет близких родственников…
    — …И особых привязанностей, — с улыбкой перебила Джайя. — Ты знаешь и об этом, верно?
    Дигонис ответил с легким смущением:
    — Конечно, я не мог быть уверен. Но рад, что так оно и есть.
    — Очень мило с моей стороны, — грустно сказала девушка.
    — Господи, Джайя, я предоставляю тебе уникальную возможность! Кто бы ни установил ВА на Шаутере, он предназначал их для использования. Следовательно, должно быть устройство, подключающее один из свободных ВА к Земле. Я готов поклясться, что активатор там есть, причем на виду у всех — для глаз, которые умеют видеть. Так что, девочка, используй для этого свое особое дарование. Иди и включи нам Земные врата!
3.
    Камеры глубокого сна — весьма дорогие и сложные в эксплуатации установки. Большинству эмигрантов на новые планеты до сих пор приходилось более двух лет изнывать от скуки на кораблях, специально построенных для рейсов на Шаутер. Поэтому когда Джайю вернули к жизни за неделю до прибытия, недружелюбие многих пассажиров было откровенным. Им-то все равно, диспетчер она или нет. Эта профессия, некогда почетная, ныне стала просто респектабельной. Но враждебность пассажиров не создавала особых проблем. Команда сотрудничала с Джайей; во всяком случае, связисты записали все сообщения, предназначенные для нее, на тахионных волнах. В основном там содержалась маловажная информация, но вот последнее послание Дигониса было зловещим.
    ВПЛОТЬ ДО НЕДАВНЕГО ВРЕМЕНИ МЫ НИЧЕГО НЕ ДОБИЛИСЬ В ДЕЛЕ О СМЕРТИ ЭВЬЕНА. ОДНАКО В ПРОШЛОМ MEСЯЦЕ ПО ДРУГОМУ ДЕЛУ БЫЛ АРЕСТОВАН ИЗВЕСТНЫЙ УБИЙЦА. ОН НЕ ТОЛЬКО СОЗНАЛСЯ В УБИЙСТВЕ ЖЮЛЯ, НО И РАСКРЫЛ СХЕМУ, ПО КОТОРОЙ ПОЛУЧИЛ ОПЛАТУ. ЭТО ПРИВЕЛО НАС К ЧЕЛОВЕКУ ПО ИМЕНИ ДЖОФРЕМ ГЕНИЗИ, КОТОРЫЙ БЫЛ НАНЯТ НЕКОЕЙ ТОРГОВОЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ, ОКАЗАВШЕЙСЯ, КАК ТЫ И ПРЕДВИДЕЛА, ДОЧЕРНЕЙ ФИРМОЙ «ТРАНСТАР ИНТЕРСТЕЛЛАР». СВЕРХ ТОГО, ЕДИНСТВЕННАЯ ИНФОРМАЦИЯ, КОТОРУЮ Я ПОЛУЧИЛ О ГЕНИЗИ: ОН ИСЧЕЗ ИЗ ВИДА ЕЩЕ ДО ТОГО, КАК УБИЙЦА ПОЛУЧИЛ СВОЙ ГОНОРАР. ОН МОЖЕТ БЫТЬ И НА ЗЕМЛЕ, И ВНЕ ЕЕ.
    ДЖАЙЯ, ПЕРЕД ПОЛЕТОМ Я ГОВОРИЛ, ЧТО ТВОЯ ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА — ЗЕМНЫЕ ВРАТА. НО, ВОЗМОЖНО, ТЕБЕ СТОИТ ВРЕМЯ ОТ ВРЕМЕНИ ПОГЛЯДЫВАТЬ ПО СТОРОНАМ. ПРОВЕРЬ ПАССАЖИРСКИЙ СПИСОК. НЕ РЕШАЮСЬ ДАВАТЬ ИНЫЕ СОВЕТЫ, ПОСКОЛЬКУ В ТАКИХ ИГРАХ ТЫ РАЗБИРАЕШЬСЯ ЛУЧШЕ МЕНЯ.
    Джайя предпочла бы обойтись без осложнений. Но иногда следовала совету Питера «поглядывать по сторонам» — особенно до того момента, когда все пассажиры «Далекого пути» будут доставлены к местам назначения, разбросанным по всей галактике. Если ничего не произойдет, пока сотни семей оформляются на отправку, то, по-видимому, ничего не произойдет и впредь. Когда вокруг нет толпы, в которой можно раствориться, осмотрительный убийца, скорее всего, не будет рисковать.
    За день до разгрузки корабля Джайя отправилась в один из смотровых отсеков. В нескольких сотнях километров отсюда величественно светился Шаутер. Его поверхность напоминала ткань с блестками — тут и там посверкивали звездные врата. Джайя смотрела на них и думала о том, что если в такую блестку нырнет флайер, то он окажется в сотнях, тысячах, может быть, в сотне тысяч световых лет отсюда. И вскоре он вернется обратно с командой, которая не так давно попрощалась с людьми, вступающими в новую жизнь под новым солнцем.
    Она так задумалась, что не заметила человека, тихо проскользнувшего в отсек. Джайя вздрогнула, когда тот проговорил:
    — Поразительное зрелище!
    Он не был похож на члена экипажа. Неряшливо одетый, пухлый, розовощекий, совершенно лысый. Когда девушка обернулась, он широко улыбнулся и сказал:
    — Меня они тоже не любят. Я ваш сокамерник.
    Джайя мигнула. Сокамерник? Потом поняла и с удовольствием рассмеялась.
    — Значит, это были вы? А я все гадала, кто это спит рядом со мной?
    Он залился румянцем — как мальчик, которого уличили в том, что он ухаживает за девочкой.
    — Увы, нас не познакомили. Эндарт Граймз из компании «СП» — «Системы жизнеобеспечения Пендерса». Иногда мы пользуемся нашей собственной продукцией.
    Они обменялись рукопожатиями — рука у него была твердая.
    — Джайя Мэйланд. Я из Диспетчерского управления.
    — Ага, — Граймз посмотрел на нее с интересом. — Диспетчеры. Питер Дигонис был из ваших, когда… — Он показал вниз, на планету.
    — Да, и теперь он мой начальник, — объяснила она и с любопытством спросила: — Вы переселяетесь на другую планету?
    Он покачал головой.
    — Увы, нет. Я просто несемейный человек, который может провести несколько лет вне Земли и проверить некоторые усовершенствования нашего… э… процесса. К сожалению, пока он чертовски сложный, нескладный да и весьма дорогой.
    — Разве нельзя это поправить?
    Толстяк пожал плечами.
    — Естественно, мы пытаемся. Беда в том, что система изначально страдает недостатками. Мы разделили ее на восемь сменных модулей. Поскольку одного модуля хватает на месяц-другой, надо иметь много запасных. Возьмем этот перелет — в системе около тридцати сменных модулей. К двум камерам глубокого сна на «Далеком пути» присоединено примерно сто восемьдесят тонн оборудования. Вы об этом слышали?
    — Господи! — Джайя была потрясена. — Неудивительно, что эмигранты злятся!
    Граймз раздумчиво ответил:
    — Ну, несколько дней неприязни стоит этих удобств.
    Конечно же, он был прав. Двадцать шесть месяцев коммунального быта в переполненной стальной коробке были бы тягостны даже для человека с развитым стадным инстинктом. Джайя еще раз порадовалась своей удаче и снова принялась разглядывать картину, плывущую внизу. Граймз сказал:
    — Верно.
    — Тогда почему ее не фиксируют на Земле?
    Джайя вздохнула: люди так невежественны!.. Показала на созвездие, словно затянутое пеленой.
    — Плеяды. Проведите отсюда прямую к Солнцу, и она пройдет точно посреди этого созвездия. По некоторым причинам это пылевое облако непрозрачно для частот, излучаемых ВА. Поэтому планету не замечали до тех пор, пока «Дальний искатель» не миновал Плеяды в 2406 году, тридцать лет назад.
    Граймз всмотрелся в легендарное созвездие. Оно казалось таким знакомым, хотя здесь очертания его были перевернуты. Спокойно проговорил:
    — Так может, из-за Плеяд и не действует мгновенная транспортировка на Землю? Земные врата? Что вы об этом думаете, мисс Мэйланд?
4.
    Потребовалось восемь рейсов космических челноков, чтобы доставить на планету сотни пассажиров. Это не прибавило Джайе популярности у эмигрантов. Мало того, что она летела в камере фирмы «СП», так теперь ее отправили на первом же челноке. Но девушка уже привыкла к негодованию. Правда, если бы она рассказала пассажирам о своей миссии, наверное, многие стали бы относиться к ней лучше. Даже Эндарт Граймз, вопреки всей своей приветливости, смотрел отчужденно: его бледно-голубые глаза выражали полнейшее безразличие к новой знакомой. Впрочем, в челноке его не было. Джайя решила, что он занят неотложной работой, бродит с инструментами в лабиринте труб и приборов, обслуживающих камеры глубокого сна.
    Через несколько минут после того, как челнок мягко сел и погасил реактивную тягу, к выходным шлюзам подъехали два герметичных транспортера. Все быстро перебрались под их прозрачные крыши. Транспортер, подпрыгивая на дороге, мощенной гравием, покатил к Приемному центру Управления колонизации. Джайя рассматривала скалистую равнину, купола и пирамиды твилианской базы. Некоторые из этих строений простояли уже сотни лет, но все еще отливали снежной белизной под маленьким, но ярким солнцем Шаутера. Примерно на половине пути между базой Твили и Центром виднелось здание, резко отличающееся от обеих баз. Это был прямоугольный корпус Земной исследовательской группы.
    Послышался хриплый рев, из-за зданий Центра взлетел флайер с широкими крыльями. Стремительно разгоняясь, умчался в сторону солнца. Прикрыв глаза ладонью, Джайя разглядела невероятную конструкцию, к которой мчался флайер: гигантская тарелка и тонкая, почти как ниточка, опорная колонна. Солнце светило ярко, поэтому не удавалось рассмотреть световой шар, который на деле и был звездными вратами. Она не уловила тот миг, когда в этом шаре исчез самолет — только гул реактивных двигателей внезапно смолк, словно их выключили. Очередная партия пассажиров перенеслась на другую планету.
    — Куда он полетел? — закричал какой-то ребенок. — Мама, куда он полетел?
    — Есть такое место, оно называется Озарение, мой дорогой.
    — И мы туда полетим?
    — Нет, мой хороший. Мы отправляемся на Нью-Кент.
    — А почему не на Озарение?
    — Потому, что мы летим на Нью-Кент, — раздраженно ответила мать.
    Джайя мысленно продолжила объяснение. Потому что Озарение было первой планетой, достигнутой через звездные врата, и земляне вместе с твилианцами решили, что она должна оставаться в первозданной чистоте, незаселенной. На улетевшем флайере были ученые и, возможно, несколько корреспондентов и туристов. Но им не разрешат оставаться на планете. Через несколько недель они должны вернуться через Первый ВА — так же, как Питер Дигонис и его товарищ-твилианец восемнадцать лет назад. Неплохая прогулка, ничего не скажешь…
5.
    Джайю приняла Женевьева Хейган, помощник руководителя ЗИГа, маленькая женщина с ярко-зелеными глазами. Ходили слухи, что между ней и Дигонисом что-то было в годы его работы на Шаутере. Джайя подумала, что они вполне подходят друг другу. Женевьева, без сомнения, была обаятельна и умна, и сверх того, весьма женственна.
    Женевьева объявила новоприбывшей, что ее следует называть Дженни, уселась за свой стол, отодвинула бумаги и, улыбнувшись, спросила:
    — Как там Питер? Все еще возится с проблемой Земных врат?
    — Я думаю, он предпочел бы вернуться на Шаутер.
    Дженни кивнула и ответила:
    — Мы бы хотели, чтобы он вернулся.
    Джайя отметила ударение на слове «мы». «Кажется, все еще скучает, — подумала она. — Три года прошло, и все еще скучает!» Но тут маленькая зеленоглазая женщина сухо произнесла:
    — К делу. Ты получила письмо Питера насчет Джофрема Генизи?
    — Сразу же, как только меня оживили.
    — Кто-нибудь интересовался тобой на борту «Далекого пути»?
    — Мой сокамерник, — с улыбкой сказала Джайя.
    — Сокамерник?
    — Человек из второй камеры глубокого сна. Эндарт Граймз, компания «СП».
    — А, понятно. Знаю о Граймзе. Но я думала о ком-то, связанном с «Транстар».
    — Если «Транстар» хочет нас остановить, ее агент не станет рекламировать свою работу на эту команду.
    — Без этого ему не обойтись. Кроме тебя и Граймза на корабле были только колонисты. Центр проверил их всех перед отправлением.
    — Значит, если Генизи — или кто-то другой — попал на борт, то как член экипажа. Не так ли?
    Дженни раскрыла папку.
    — Здесь досье пятидесяти двух членов экипажа. И фотография Джофрема Генизи, переданная из Центра несколько месяцев назад.
    Джайя взяла папку. На первой странице было изображение узколицего темнокожего мужчины с глазами слегка навыкате. На остальных листах были досье в одну страницу, с маленькой фотографией на каждом. Некоторым сходством с узколицым человеком обладала только одна женщина.
    — Немного толку, да? — спросила Дженни.
    Гостья закрыла папку и твердо ответила:
    — Я здесь для того, чтобы найти Земные врата. И не намерена отвлекаться на какого-то гипотетического злодея.
    Задумчиво глядя на юного диспетчера, помощник руководителя проговорила:
    — Советую отнестись к предупреждению Питера с полной серьезностью. У него есть недостатки, но манией преследования он не страдает.
    — Знаю. Я приму необходимые меры предосторожности, но все свое время буду тратить на основное задание.
    — Конечно, решение за тобой. — Дженни подержала папку перед собой, бросила в ящик и задвинула его резким движением, давая понять, что тема закрыта. — Ладно, если мы покончили с этим, займемся деталями. Как может ЗИГ помочь Джайе Мэйланд найти Земные врата?
    — Для начала нужна свежая информация. Я отстала от жизни на два года.
    Дженни фыркнула:
    — Свежая информация? Всего два слова: НИЧЕГО НОВОГО.
    — Совсем ничего?
    — А как может быть иначе? Диг проедает деньги правительства, отыскивая то, чего нельзя найти — и он это знает. А здесь, на Шаутере, мы сидим без гроша, не можем даже начать поиски. Хорошо, что ты прилетела. Я согласна с Дигом: отгадка — если она есть — скрыта на Шаутере. Но от нас нельзя ожидать многого. После того как у нас забрали всех людей, ЗИГ едва дышит.
    Джайя передернула плечами.
    — Что же у вас есть?
    — Линия Т-связи, конечно. Я уже организовала для тебя 15 минут свободного канала ежедневно в 16 часов. Это недешево, но по крайней мере ты будешь в контакте с Питером и всеми высокооплачиваемыми талантами Центра. Затем, я даю тебе помощника и гида по здешним местам. Его зовут Гэлвик Хейган.
    Должно быть, он ждал за дверью, поскольку вошел, едва Джейн успела отпустить кнопку интеркома. Он был молод, крепок и рыжеволос; лицо его озаряла приветливая улыбка.
    — Мама, это на самом деле наша гостья? — спросил Хейган.
    Его начальница вздохнула.
    — Тебе не кажется, что шутка теряет свежесть? — Она огорченно посмотрела на Джайю. — Он мне даже не родственник, но как-то сумел внушить всем, что я его мамаша.
    — Бедная госпожа Хейган не знает, что она потеряла, — сказал молодой человек, пожимая руку Джайе. Отступил на шаг, испытующе осмотрел ее и осведомился: — Вы хоть что-нибудь ели последнее время?
    — М-да, камеры глубокого сна эффективны не на все сто процентов. Наверное, я немного похудела.
    Он покивал.
    — Тогда предлагаю пойти в буфет и немного подкрепить ваш очаровательный организм. Между глотками можете спрашивать меня о чем угодно, и если повезет, я, может, отыщу несколько разумных ответов.
    — Неплохая мысль, — отозвалась его начальница. — Остаток дня не напрягайся, Джайя. Пусть Вик покажет тебе базу и познакомит с людьми. Ночью выспись, а утром познакомишься с Дэвидом.
    — С Дэвидом?
    — Разве я не сказала? Он твой коллега с Твили. Его задача — отыскать Твилианские врата.
6.
    «Дэвид» оказался низкорослым гуманоидом с розовой безволосой собачьей головой. Сначала Джайя немного нервничала, но скоро успокоилась под внимательным взглядом его больших глаз — они были фиолетовые, и в глубине их таилась улыбка. И рукопожатие было дружеским, хотя рука у него была четырехпалая — вроде как два обыкновенных пальца и два больших.
    — Меня зовут Давакнапуоттейпелазазис, — стремительно выговорил он. — Но для двузей с Земли я — Дэвид.
    Джайя прикусила губу. «Как вести беседу с существом, похожим на бультерьера, вставшего на задние лапы?» — подумала она и спросила:
    — Э-э, давно ли вы выполняете это задание?
    — Пять пвимевно ваших месяцев. Я пвилетел на Шаутев, когда не находил вовота на Твили.
    — И вы думаете, что Твилианские врата здесь?
    — Если есть вовота на Шаутеве, то есть вовота на Твили. Но не получил много помощи на Твили.
    Сначала Джайя не поняла. Вик как будто тоже не понял, а Дженни пожала плечами и позволила себе слегка улыбнуться. Они сидели в ее кабинете, причем Дэвид неуклюже устроился на низком стульчике, специально принесенном для этой встречи: ножки у инопланетянина были коротенькие. Стараясь не замечать двух заинтересованных наблюдателей, Джайя смотрела прямо в фиолетовые глаза твилианца. Они тоже смотрели на нее внимательно и не мигали.
    — Вы хотели сказать, что другие твилианцы не хотят вам помогать? Или попросту мешают?
    Казалось, Дэвид удивился. По крайней мере, что-то вроде этого выразила его подвижная морда. Он ответил:
    — Непонятно. Что значит «мешают»?
    Джайя объяснила, тщательно выбирая слова:
    — Если Твилианские врата будут найдены, отпадет надобность в кораблях и экипажах, летающих с вашей планеты на Шаутер. Не хотят ли вас остановить те, кто управляет кораблями?
    Если Дэвид уже был удивлен, то сейчас он изумился еще сильнее.
    — Когда вовота найдут, ковабли пойдут двугие места. Команды идут туда, куда ковабли.
    «Неужто алчность — специфически людской порок?» — подумала Джайя, стыдясь дурных инстинктов человеческой расы и завидуя невинности этих инопланетян. Однако романтики не становятся хорошими диспетчерами, и она тут же сообразила, что такие упрощенные суждения попросту глупы. Поскольку на Твили действуют те же природные законы, что и на Земле, там, без сомнения, постигли ту же истину: ангелы — существа для другой Вселенной, а не для грубой реальности этого мира.
    Дэвид как будто прочел ее мысли и заговорил:
    — Твили вазвивалась очень долгое ввемя. Молодых мало, на планете еще много места. Ставый обычай не надо менять. Но вовота изменят ставый обычай, потому что многие явятся извне. Люди скученно живут, йм нужно новые планеты. Твили — нет. Мы хотим только смответь. Не оставаться.
    Даже Женевьева Хейган была удивлена. За все годы контактов с твилианцами она не сталкивалась с таким откровенным выражением тревоги, страха перед чужим присутствием. Несомненно, слова Дэвида «многие явятся извне» относились прежде всего к землянам, которые, по меркам Твили, выглядели непредсказуемыми существами, одержимыми страстью к переменам. Однако высказывание инопланетянина таило в себе противоречие.
    Это противоречие отметила и Джайя; она с недоумением спросила:
    — Если вашему народу не нужен выход в космос, то почему вы, Дэвид, стремитесь его открыть?
    И еще не договорив, почувствовала его страдание — вместо прежней иронической тональности. Удивительное ощущение. Даже с людьми она не воспринимала настроение собеседника так полно, как с этим существом, похожим на собаку. Его ответ соответствовал настроению. Он грустно сказал:
    — Люди используют вовота, даже если твильцы нет. Может быть, твильский уклад спасется, но сами твильцы пвопадут.
    «Твильцы пропадут», — думала Джайя. Возможно, это был неуклюжий оборот, говорил он неважно, однако за его словами вставала горестная картина: древняя раса, оттесненная на обочину галактической жизни.
    Она начала понимать дилемму, стоящую перед твилианцами — двигаться вперед или застыть; дилемму почти что аристотелеву в ее ужасной простоте. Либо принять возможности, открываемые вратами, и как следствие терпеть перемены в жизни своего монолитного сообщества, либо замкнуться и, в конце концов, кануть в безвестность перед лицом космических рас, которые жили в пещерах, когда на Твили уже была культура, близкая к современной.
    Джайя придвинулась к Дэвиду, и ожидание беды усилилось. Оно окружало твилианца, как невидимая аура, как инструмент общения, столь же странный, сколь само это существо. Что это, телепатия? Дэвид, вы меня понимаете? Вы можете прочесть мои мысли?
    Ответа не было — только ощущение скорби.
7.
    Несмотря на протесты Вика Хейгана, она одолжила маленький одноместный транспортер и выехала с утра пораньше. В нескольких километрах от границы космодрома шоссе проходило под огромной чашей Первого ВА. Чаша покоилась на трехкилометровой колонне, настолько тонкой, что непонятно было, как она выдерживает собственный вес — не говоря уж о массе гигантского навершия, маячившего в непостижимой высоте. Некоторое время Джайя ехала, не думая ни о чем, спокойно впитывала новые впечатления. Пока, на первом этапе, она и не собиралась выяснять что-то новое, чего бы не знали ученые на трех планетах, но полагала, что это небольшое путешествие знаменует истинное начало ее миссии.
    Наконец она выбралась из машины и побрела вокруг колонны. Ходить в скафандре было трудновато, но Джайя с удовольствием думала о том, что сейчас она, возможно, ощущает те же эмоции, которые ощутил Питер Дигонис после своего прибытия на Шаутер.
    Она смотрела и восхищалась. Колоссальный артефакт был построен настолько совершенно, что колонна, казавшаяся издали слишком хрупкой, вблизи выглядела абсолютно надежной. Это был монолит диаметром в 68 метров. Джайе уже объяснили, что едва заметные царапины на монолите, на высоте примерно трех метров — следы безуспешных попыток твилианских ученых взять пробы для анализа. «Невероятно, — подумала Джайя. — Материал не поддается лазерному резаку…» Тут она увидела, что рядом с ее машиной стоит еще один небольшой транспортер и к ней идет какой-то человек. Джайя поморщилась, однако любопытно было узнать, кто это приехал.
    В шлемофоне послышался знакомый голос:
    — Приветствую вас! Кажется, мы с вами поступаем так же, как все новички на Шаутере. Верно, мисс Мэйлакд?
    — Верно, мистер Граймз, — с улыбкой ответила Джайя. — Когда вы спустились на планету?
    — С первым утренним челноком. Но, пожалуйста, зовите меня Эн-дартом. Или даже Эном, если вам нравится неформальное обращение. Я не против.
    «Он меня поддразнивает», — подумала девушка, но ответила вежливо:
    — Меня зовут Джайя.
    Подождала, пока Граймз осматривал колонну, и выразила согласие, когда он восхитился постройкой. Но вдруг вспомнила об одном его замечании — еще на «Далеком пути», в смотровом отсеке. Удивительно, почему она сразу не обратила внимания на то, что он знает о Земных вратах? Откуда, черт побери? Теперь она спросила его об этом.
    — А почему Бог называется Богом? — удивленно отозвался Граймз.
    — Вы можете в него не верить, но у него должно быть имя, чтобы вы могли понять, что говорят о том, во что вы не верите. Логично? Ну вот, кто-то когда-то упоминал о Земных вратах при мне. Понимаете, я падок на такие штуки. Призраки, Атлантида, НЛО, даже Бермудский треугольник… Конечно, нелепица, но забавная. Наверное, в глубине души я романтик.
    Что ж, вполне приемлемое объяснение. Не слишком убедительное, а потому похожее на правду. Так что Джайя решила оставить эту тему. В конце концов, у диспетчеров нет права собственности на термин «Земные врата», и для неинформированных людей он может означать что угодно. Похоже, предупреждение Дигониса насчет таинственного Джофрема Генизи обеспокоило ее больше, чем она считала. «Не заболела ли я манией преследования? — подумала Джайя, и мрачно ответила себе: — Нет, если могу с этим управляться».
    Оказалось, однако, что уйти от темы нелегко. В Граймзе заговорило любопытство.
    — Почему вас это интересует? — спросил он. — Неужели здесь есть такая штука, эти самые Земные врата? Вы как-то с этим связаны?
    Джайя постаралась ответить спокойно.
    — Да что вы… Как вы и сказали, это нелепица. Мое дело — организационная работа, мы не тратим общественные средства на погоню за призраками.
    — Рад это слышать, — с видимым облегчением отозвался Граймз.
    — И что же вы сейчас… э-э… организуете?
    Этот человек начал ей надоедать.
    — Сейчас ничего особенного. Мы ждем прибытия группы с Гэйлорда. По-видимому, планета из лучших, но решиться на ее колонизацию мы не можем, пока не рассмотрим отчет своей группы. Поверьте, Эндарт, посредническая работа с учеными — только часть моих занятий. В остальном — тупая рутина, как в любой другой профессии.
    Она пошла к машине; Граймз секунду колебался, потом поспешил за ней. У машины снова повернулся к громадине ВА и пробормотал:
    — И ведь тысячи планет, тысячи… попасть на них с Шаутера так же просто, как войти в дверь. А на бедной перенаселенной Земле… — Он забрался в транспортер, помахал рукой и поехал, забыв выключить передатчик, и его бормотанье было слышно даже тогда, когда машина скрылась в облачке пыли: —…какой позор. Какой ужасный, ужасный позор…
8.
    Она попросила, чтобы ей дали фотографии Первого ВА, а также объектов 6093 и 11852. Гэлвик Хейган принес фотографии и стал с интересом смотреть, как Джайя раскладывает их на три стопки. Осведомился:
    — Сравниваете?
    — Нет, просто любуюсь картинками, — раздраженно ответила она, закончив раскладку.
    — Но их уже сравнивали.
    Джайя поднесла фотографию к свету и спросила:
    — Результат?
    — Ничего не нашли. Все ВА на планете похожи, как близнецы. Одинаковые размеры, одинаковый цвет — даже спектральные характеристики одинаковые.
    Соглашаться с этим не хотелось, но Джайя знала, что молодой ученый прав. Этой ночью она плохо спала и ощущала себя вялой и инертной. В таком состоянии выдать свежую идею было так же трудно, как найти айсберг в Сахаре. Она все смотрела на фото — ВА номер 6093, один из двух неработающих.
    — Послушай, Вик…
    — Да, мэм?
    — Ты летал на этот объект? Или объект 11852?
    — Несколько раз. И туда, и туда.
    — На что это было похоже?
    Вик пожал плечами.
    — На другие ВА. Только никуда не попадаешь, а больше никакой разницы.
    — Понимаешь, Вик, об этих ощущениях я знаю только из рассказов Дигониса. И хочу узнать, у всех ли такие же ощущения. Когда ты летаешь сквозь звездные врата, что ты чувствуешь?
    — Теперь до меня дошло. — Вик несколько секунд подумал. — Вроде как тебя разобрали на части, а потом свинтили обратно, вот на что это похоже. Но потом привыкаешь.
    — Ты летчик?
    — Ясное дело. Куда вы собрались лететь?
    Джайя посмотрела на карту, висевшую у стола.
    — Наверное, к ВА-6093. Он ближе других, верно?
    — Рукой подать. Час десять минут лету.
    — Организуй это так быстро, как сумеешь. Если выйдет, на завтра, Я бы хотела взять с собой Дэвида.
    Вик покачал головой.
    — Не получится. Завтра обе машины заняты. — Он взглянул на часы. — А почему бы не слетать сегодня? У вас будет два-три часа светлого времени на объекте.
    Говоря это, он повернулся к аппарату связи и набрал трехзначный номер.
    — Твили, — ответил кто-то с сильным акцентом.
    — Это Дэвид?
    — Не Дэвид.
    — Говорит Хейган. Я лечу с Джайей Мэйланд на шесть-ноль-девять-три. Она хочет, чтобы с нами полетел Дэвид.
    — Дэвид полетит, — сказал твилианец и отключил связь.
    — Так просто? — с изумлением спросила Джайя. — Он даже не поинтересовался, свободен ли Дэвид,
    Хейган фыркнул, открывая перед ней дверь. И объяснил:
    — К этому вам тоже придется привыкнуть. С нами твилианцы могут общаться как личности, но порой кажется, что они — части единого организма.
    Вик вдруг начал вести себя покровительственно, хотя и был моложе ее на добрых десять лет. Добавил сдержанно:
    — Они же инопланетяне.
    — Как и мы для них, — ответила Джайя.
9.
    Когда Вик и Джайя выкатывали флайер из ангара, появился Дэвид. Он был в серебристом скафандре с вытянутым вперед шлемом и больше походил на хорошенькую космическую игрушку, чем на представителя древней разумной расы. Однако помогал юному землянину ставить крылья на место с ухватками опытного профессионала. Что было неудивительно — земляне заимствовали конструкцию самолета у тви-лианцев. Странная троица втиснулась в узкую кабину флайера, и он, громыхнув двигателем, взмыл в воздух. Хрупкая на вид машина, построенная из трубок и прозрачного пластика, была на деле прочной и устойчивой, однако Джайя облегченно вздохнула, когда они приблизились к опорной колонне ВА-6093.
    — Нельзя ли полетать по спирали под чашей? — спросила она Вика, доставая камеру.
    — Легко, — ответил тот.
    Они влетели в тень гигантской чаши, и Вик заставил машину неторопливо, кругами, идти вниз. Джайя делала снимки, следя за тем, чтобы колонна была сфотографирована с четырех сторон и снизу доверху. Дэвид спросил с заднего сиденья:
    — Думаете, обнавужите то, чего не находили двугие?
    — Снимки, которые я видела, были сделаны с грунта, — возразила она. — Издали и не под такими углами.
    — Это все вавно, — сказал твилианец.
    По-видимому, он говорил правду. Хотя камера и была последней модели, голографические съемки с грунта могли быть не менее информативными. Но такова уж специфика этой планеты — Джайя решила, что истины прошлых дней сегодня могут не действовать. Первые опыты Дигониса на Шаутере продемонстрировали ошибочность нескольких установившихся истин, и Джайя отважно думала, что и ей удастся кое-что пошатнуть. Особенно, если она откроет Земные врата.
    Когда они спустились почти до грунта, весьма неровного, Вик повел флайер вверх по широкому кругу и спросил:
    — Хотите пролететь сквозь свечение?
    — Конечно. Мы ведь туда и собирались.
    — Ладно. Только приготовьтесь — для новичков это не очень приятно.
    — Знаю, — сказала Джайя и вспомнила, как это описывал Дигонис: «Меня словно разобрали на кусочки, развеяли по всей Вселенной, а потом опять собрали». Она повернулась к Дэвиду. — Вы уже летали в свечение?
    — Не здесь. Только в Певвый ВА. Поскольку этот ВА не действует, мне любопытно, есть ли введ. Хочу сопоставить.
    Джайя была готова повторить его слова: «Э^о все равно» — почти все сотрудники ЗИГа успели рассказать ей, что «вред» одинаково неприятен, сквозь какой ВА ни пролетай. Но таковы ощущения людей. Возможно, у твилианца ощущения будут иными, хотя вряд ли это поможет в ее изысканиях. И вообще, как описать инопланетянину свои личные ощущения? Скорее всего, им обоим это не удастся.
    И снова она вспомнила Дигониса. «Готов поставить любые деньги на то, что такой активатор там есть, на виду у всех», — сказал он. Ладно, может быть так. Но если он и прав, то за последнее время что-то изменилось. С другой стороны, Джайя не сомневалась, что волшебная кнопка должна была обнаружиться очень давно. Она погладила свою камеру. Может быть, снимки еще пригодятся.
    Они уже были выше чаши, примерно в километре от нее, и разворачивались в сторону бледного свечения, мерцающего над ней. Внутренняя поверхность чаши была черная; такой черноты Джайя в жизни не видела — нечто куда более интенсивное, чем простое отсутствие света. Ее затрясло, хотя скафандр подогревался. И все-таки к моменту, когда Вик рявкнул: «Двинули!» и флайер нырнул в облако света, она успела отщелкать еще несколько кадров, надеясь, что камера справится с дикими световыми контрастами. Джайя так сосредоточилась на съемке, что переход наступил почти неожиданно. Она вскрикнула, все исчезло в ослепительном свете.
    Прошли секунды, или минуты, или даже годы — все перепуталось, она не ощущала времени, — чаша артефакта осталась позади. Флайер Главно, спокойно улетал от нее. Теперь Джайя поняла, что Дигонис и Вик напрасно пытались описать свои ощущения. Никакие слова не годились, чтобы это передать. Джайя как будто понимала: в реальном пространстве-времени они находятся в нескольких километрах и двух минутах полета от чаши, под тем же небом и над той же самой пустыней, что и прежде. Но в глубине души твердо знала, что они побывали где-то еще, долю секунды путешествовали за пределами Вселенной, а потом вернулись.
    — Ну что, повторим? — беззаботно спросил Вйк.
    К собственному удивлению, она ответила:
    — Повторим.
    Вик резко повернулся к ней, и даже сквозь стекло шлема бйло видно, что парень удивлен до глубины души.
    — Разыгрываете? — спросил он.
    И тут вмешался Дэвид:
    — Я тоже хочу снова. И еще думаю нам остановиться внутви света на немного. Есть ли автопилот у вас?
    Теперь изумилась Джайя. Продлить это сверхшизоидное расщепление времени, это превращение секунды в вечность! Сотворить себе настоящий ад… Сущее безумие!
    — Когда мы в шесть-ноль-девять-тви, мы уходим в двугое место и назад. Никакого ввемени между, только туда и назад. Но если автопилот нас остановит, туда и назад вазделятся на немного. Введ не изменится, будет два маленьких введа. Мы попытаемся?
    «Два маленьких вреда»! — подумала Джайя. — Пусть он безумец, но очень полезный сотрудник. Нам бы пригодились такие существа в штате диспетчеров».
    — Это можно устроить? — спросила она у Вика, думая при этом, что «другое место» может оказаться Землей. Вот будет вам сюрприз, вице-директор Дигонис!
    Пилот защелкал переключателями, приговаривая:
    — Входим, стоп, пауза пятнадцать секунд, выходим. Если смогу настроить на пять секунд, настрою. Машинка будет некоторое время стоять ровно, чтобы я успел — ох, надеюсь! — прийти в сознание. Дэвид, черт побери, вы рассчитываете найти переход на Твили?
    — Это не логично? Если на планету людей — все вавно. Тогда двугой ВА ведет на Твили.
10.
    Через семнадцать минут флайер опустился на грунт в нескольких километрах от ВА. Пилот и пассажиры тихо сидели в кабине, но их мысли кипели и бурлили.
    …телепатия — как Бог свят!
    …то же самое было с моим предком в первом колене, когда он и человек по имени Дигонис впервые пролетели через Первый ВА.
    …Дэвид, неужели! Ваш отец был компаньоном Дига?
    …верно. И верно, что мысленная речь мгновенно исчезла, когда они вернулись на Шаутер. Поэтому я полагаю, что так полно мы обмениваемся впечатлениями перед возвратом к неадекватной речи.
    …согласна. Вопрос: где мы побывали?
    Вик мысленно ответил:
    …одному Богу известно. Но уж точно не в местах, что я знаю. Или хотел бы знать.
    …мой дорогой Гэлвик, тебя удалось уговорить слишком легко. Это заставляет меня думать, что на нас воздействовали еще до того, как мы влетели во врата.
    …точно, черт побери! По всем показателям, мы действовали как психопаты. Но выжили, а?
    …ты что-нибудь видел? Или почувствовал?
    …видел что-нибудь? Нет. Но уж чувствовал! Ох, трудно объяснить. Знаю, что получил вполне ясное сообщение от… кого-то. И по какой-то причине должен осмотреть хвостовой отсек нашей птички.
    …очень интересно. А почему, ты знаешь?
    …знаю только, что от меня требовали сделать это прежде, чем мы снова взлетим. Хотите верьте, хотите — нет, но они там знали, что после возвращения я посажу птичку.
    …похоже, они знают очень многое» — отозвался Дэвид. — Джайя, вы согласны, что там были другие существа?
    …совершенно согласна. Я даже пыталась… э-э… разговаривать с ними.
    …и что?
    … спросила о Земных вратах.
    …вот как. Я спросил о воротах на Твили.
    …ага! И они ответили?
    …показали изображение. Очень яркое и четкое. Две человеческие руки, обрамляющие круг. Маленькие руки, гладкие. Полагаю, женские.
    …мои?
    …это кажется логичным.
    …а я получила ощущение белого пятнышка.
    …и только?
    …совсем непонятно. Кажется, мы…
11.
    Это не было похоже на щелчок выключателя. По крайней мере, не совсем похоже. Но краткие минуты прямого общения вдруг кончились, и все трое внезапно вернулись в привычные раковины одиночества. Гэлвик выбрался из флайера и принялся обследовать тяги и распорки хвостового отсека, Дэвид посмотрел ему вслед и промолвил:
    — Ховошо, что это кончилось.
    Джайя повернулась к нему.
    — Почему?
    — Сейчас этот человек оговчен, поте вял мыслеслово. Но человек также понимает, что ввемя пошло новмально. Если бы мыслеслово пводолжалось, я думаю, ввемя не пошло бы новмально. Я, вы и Хейган всегда будем с утватой.
    — Понимаю.
    Она действительно понимала. Их обмен мыслями был похож на сладкую муку, как бывает во время секса. Продлись это ощущение подольше, оно создало бы зависимость вроде наркотической — до конца их дней. И сейчас это ушло навсегда.
    От таких глубокомысленных рассуждений ее отвлекло непристойное словцо, вырвавшееся у Вика. Яростно ворча себе под нос, он вернулся в кабину, подал Джайе желтоватый шарик размером с вишню и прорычал:
    — Проклятые убийцы!
    Джайя покатала шарик между пальцами и выгорорила с трудом:
    — Взрывчатка?
    — И какая! Видите золотистые блестки? Это дензонит, пластик, инертный, как камень, пока не получит радиосигнал определенной частоты. Не нуждается ни в приемнике, ни во взрывателе. Сам себя взорвет.
    — Забери это, пожалуйста, — попросила Джайя слабым голосом. Зажмурившись, она наблюдала за Виком, пока он втаптывал гнусную штуковину в грунт. — Теперь мы в порядке, я надеюсь?
    — Могло быть получше… — Вик вернулся в кабину и включил зажигание.
    — Обожди.
    — Ну, что теперь?
    — Ведь мы решили лететь сюда за считанные минуты. Верно? Как мог кто-то об этом узнать? Даже о самолете, который мы используем?
    Двигатели взвыли, машина рванулась вперед. Закладывая широкий вираж вокруг ВА, Вик объяснил:
    — Ему и не нужно было знать. Предположим, он охотился за вами
    — на это очень похоже. Тогда не требовалось особого воображения, чтобы сообразить: рано или поздно вам понадобится флайер. И наш дерьмовый приятель заранее принял меры и засунул по комочку в оба малых флайера. Вот сейчас он наверняка знает, что вы в полете, и можно полагать, он вместе со своей кнопкой только и ждет, чтобы мы элегантно выплыли из-за горизонта. — Он фыркнул. — Знаете, друзья, мне даже грустно, что мы его так разочаруем.
    — Может быть, убийца есть твилец, — подал голос Дэвид.
    Земляне оторопели. Самолет качнулся — Вик на долю секунды потерял управление.
    — Твилианцы не проделывают таких фокусов, — возразил он. — Или все-таки способны на это?
    — Пвежде — нет, — сказал Дэвид и грустно добавил: — Но сейчас большая угвоза, жизнь меняется. Я думаю, кто-то может убивать, чтобы не было.
    Неприятная новость! Но сейчас Джайя думала о существах, которые не были ни землянами, ни твилианцами. Может быть, о них надо думать, как о богах: все видят и все могут, знают и законы, управляющие Вселенной, и то, что в этот флайер подложили взрывчатку. Таинственные существа по ту сторону ВА явно добросердечны. Но если и людьми, и твилианцами кто-то управляет, то что остается для свободного волеизъявления? Радость открытий и достижений?
    Солнце ушло под горизонт, и сейчас же стало темно — до черноты. Высыпали невероятно яркие звезды; их было так много, что Джайе, привыкшей к пыльной атмосфере Земли, полагалось бы изумиться. Но она ничего не видела, словно отключилась от внешнего мира. Пролетела мысль: «При всей своей власти они смертны». Фраза родилась в ее голове, хотя принадлежала не ей, и непонятно почему Джайя знала, что это — неоспоримая истина. Отсюда вытекало следствие: поскольку таинственные существа живые и смертные, они происходят из «первичного бульона» какого-то древнего океана. Они прошли тот путь, по которому сейчас идут земляне и твилианцы, так что знают цену болезненным урокам, которые принято называть прогрессом.
    Тогда почему они за нас заступаются?
    «Потому, что для нас нет других».
    Появление разума было прихотью случая — на фоне миллиардов лет существования галактики. Жизнь не должна была появиться, но все-таки возникла на планете, где эволюция каким-то образом не уперлась в тупик, не закончилась в естественных катаклизмах, превращающих эволюцию в судорожную последовательность побед и поражений. И когда разумные существа ищут среди звезд равных себе, обнаруживается, что они появились слишком рано, что есть лишь жалкая горстка планет с примитивной жизнью — среди многих тысяч планет, которые все еще формируются внутри бесчисленных солнечных систем. Когда появились «другие», для этих существ создалось волнующее единство противоположностей. Некая особая математика, в которой «два» бесконечно больше, чем «один»; уравнение, которое для них было трагически неполным. И решение было принято. Если они не могут быть частью такого уравнения… Тогда… Тогда они станут математиками.
    Теперь уравнение наконец-то стало почти полным.
    Человек плюс твилианец.
    Новый дуализм.
12.
    — Это интересно, — проронила помощник руководителя, когда Джайя закончила рассказ.
    — Тебе не кажется, что там есть еще кое-что? Кроме интересного, — нервно возразила Джайя.
    — Возможно… — задумчиво сказала госпожа Хейган. Откинулась на спинку кресла и спросила: — Ну, Гэлвик? А ты что скажешь об этом?
    Молодой человек пожал плечами.
    — Я не так уверен в последней части доклада. Насчет остального — подтверждаю. Особенно насчет телепатии. Так они предупредили меня о дензоните.
    — Как я и сказала: интересно. — Дженни вынула из ящика поблескивающий шарик, — Это нашли в хвосте второго самолета. — Она ухмыльнулась. — Не бойтесь, он был инактивирован.
    — Так-то лучше! — Вик взял шарик, рассмотрел с отвращением.
    — Нас спасли, — пробормотала Джайя. — Хотелось бы знать, кто это. Или что. И кто сделал…
    Она показала на взрывчатку в руке Гэлвика, и тот вдруг кинул шарик на стол. Мерзость прилипла к металлу.
    — Второй вопрос пойдет первым, — флегматично сказала Дженни, доставая фотографии. — Джайя, помнишь эту даму?
    — Помню. Ты уже показывала это фото. Она ведь из экипажа «Далекого пути»?
    — Правильно. Кармен Клаус, у которой странное сходство с таинственным господином Генизи.
    — Вспомнила. Итак?..
    — Несколько часов назад Клаус взяла машину. Видели, что она поехала к Рябому холму.
    — И что?
    — Рябой холм — превосходное место для обзора ВА-6093.
    У Джайи перехватило дыхание. Она пробормотала: «Интересно», бессознательно пародируя первоначальную реакцию Дженни. Гэлвик свистнул и объявил:
    — Женщина! А почему бы и нет?
    Хороший вопрос. Джайя была готова надавать себе оплеух за то, что не учла такую возможность. В истории полно случаев, когда женщины с успехом выдавали себя за мужчин — некоторые играли эту роль годами. Итак, одна тайна, возможно, будет раскрыта — и с ней исчезнет постоянная угроза. Дженни лучилась удовольствием, и ее можно было понять.
    — Я уже выслала патруль службы безопасности, — сказала она, предупреждая их вопросы. — Думаю, это как раз та дама, которую лучше на некоторое время изъять из обращения.
    — При условии, что она действительно террористка, — отозвалась Джайя и встала.
    Джайя была до крайности недовольна собой.
    — Уходишь?
    — Надо немного подумать.
    — О том, как отделить иллюзии от реальности?
    — Что-то в этом роде, — подтвердила Джайя.
    — Все же меня смущает твое описание истории существ, их содействие «дуализму» между нами и Твили. Почему Вик этого не уловил?
    — Наверное, по той же причине, по какой я не уловила насчет дензонита. Все зависит от того, к кому они обращаются.
    Гэлвик захлопал глазами — он внезапно понял.
    — Слушайте, это верно! Что бы они ни говорили, слышал это только один из нас троих.
    Джайя успокоительно похлопала его по руке.
    — Вик, меня беспокоит не то, что произошло на той стороне ворот, а то, что было на нашей стороне, на обратном пути. Если это не галлюцинации, то мы и Дэвид были на краю чего-то немыслимого, правда? Но если мне все почудилось, то твилианцы окончательно уверятся, что люди — существа не только низшие, но еще и с неустойчивой психикой.
    — Ты обсуждала это с Дэвидом? — спросила Дженни.
    — А ты бы стала обсуждать?
    Помощник руководителя задумчиво ответила:
    — Поставь себя на его место. Если он получил такое сообщение и тоже усомнился в себе, то станет ли обсуждать это с людьми прежде, чем поговорит со своими?
    Джайя изумленно смотрела на нее.
    — Ты думаешь…
    — Это ты об этом думаешь, — сказала Дженни.
13.
    Она изучала свои снимки объекта 6093, когда маленький инопланетянин вошел в лабораторию. Остановился, некоторое время смотрел на нее, потом объявил:
    — Я гововил Дженни.
    — О чем, Дэвид?
    — О двугой стовоне ВА. О том, что люди и твильцы вместе будут больше, чем люди и твильцы не вместе.
    — Она вам рассказала… — растерялась Джайя.
    — Невевно. Я вассказал ей. — Он скривил губы: эквивалент улыбки у твилианцев. — Тогда она вассказала мне.
    От волнения Джайя уронила фотографии. Прошептала:
    — Господи… Вот, значит, как…
    — Я не хотел вассказать вам, пока не гововил своим. Когда сказал, мне объяснили, женщина, может быть, видела то же самый. Не хотела вассказать мне по той же пвичине, по какой я не хотел вассказать ей. — Он весело помигал. — Может быть, люди и мы должны больше довевять двуг двугу.
    — Да, — с жаром ответила девушка. — Да, конечно!
    Дэвид, косолапо переставляя короткие ножки, подошел к столу и подобрал с пола снимки. Подавая их Джайе, показал на верхнее фото.
    — Я видел это ваньше.
    На снимке была чаша, вид сверху. Этот снимок Джайя рассматривала, когда появился Дэвид. Он попросил:
    — Положите этот на стол. Возьмите двумя вуками, как сейчас девжали.
    Она сделала, как он просил, пробормотала: «Не понимаю» — и замерла, широко открыв глаза. Большие и указательные пальцы обеих рук сами собой легли так, что обрамляли изображение чаши. «Две человеческие руки, обрамляющие круг, — вспомнила она. — Маленькие руки, гладкие…» Это было частью разговора, которого она никогда не забудет, частью безмолвного общения, которое они обрели, а затем утратили. Но за этим стояло кое-что еще.
    — Белое пятнышко, — прошептала Джайя. — Они мне показали белое пятнышко.
    Дэвид покивал.
    — Я спвашивал о вовотах на Твили, мне показали квуг. Вы спвашивали о вовотах на Землю, вам показали пятнышко. Что значит?
    Джайя посмотрела на увеличенную фотографию, висящую на стене: черный прямоугольник, без просвета. Скорее всего, этот снимок поместили здесь либо в знак разочарования, либо из своеобразного чувства юмора.
    — Полагаю, вы знаете, что это такое.
    — У нас есть такие, но мы не вешаем по стенкам кавтинки, где ничего нет. Много снимков делали над чашей BA-один, хотели найти певедатчик, откуда идет эневгия. Этот снимок и много больше сделали автоматы очень близко к севедине чаши. Потвачено много ввемени.
    — Возможно, исследовали не тот ВА, — сказала Джайя, подтянула к себе объектив проектора, аккуратно уложила под него фото ВА-6093, включила усилитель и взялась за регулятор увеличения. Свет погас, черный круг расширился, наполз на края двухметрового лабораторного экрана. Когда светлый фон — пустынный грунт Шаутера — исчез совсем, в центре экрана появилось размытое светлое пятнышко. Джайя стала уменьшать усиление, и пятнышко превратилось в сверкающую точку.
    — Вот оно! — с торжеством воскликнула девушка.
14.
    Больше часа назад Гэлвик Хейган прыгнул за борт флайера и вместе с яркими вспышками своего реактивного ранца исчез за краем чаши. Флайер кругами ходил над ВА, и пилот временами сообщал о передвижениях Гэлвика — временами потому, что когда самолет подходил слишком близко к чаше, ее радиоизлучение намертво заглушало передатчик.
    — …подползает к самому краю чаши, чертовски медленно, но уверенно. Липучки вроде работают, а? Если Вик нашел эту штуковину, то она малюсенькая. Ранец, что он оставил в середине, куда больше. Сейчас двинул в сторону…
    Конечно, пилот зафиксировал, как Хейган шагнул за край чаши, но когда сумел об этом сообщить, люди внизу уже сами увидели плывущий по ветру огромный купол парашюта и крошечную фигурку под ним. Трехкилометровый спуск занял порядочное время, и на месте спуска собралась целая толпа. Однако было договорено, что парашютиста встретят только двое — землянин и твилианец. Джайя обняла его, Дэвид пожал руку своей странной лапой, и Вик объявил, слегка задыхаясь:
    — Не ждите, что я опять туда сунусь! Ранец сработал чудненько, зонтик еще лучше, но вот лезть по этой чаше… — Его передернуло. — Отсутствие трения, это, доложу вам… — Вик отстегнул от локтей и коленей присоски, запустил руку в сумку на груди скафандра и вынул блестящий предмет сантиметров тридцати в длину. — Вот ваша безделушка, мадам.
    Джайя нетерпеливо схватила «безделушку» — цилиндр с плоскими торцами. Он был полупрозрачный, поверхность отливала радужными полосами, а в сердцевине помещалось крошечное трехмерное изображение ВА.
    Какая красота! — выдохнула Джайя. — Но как оно работает?
    — А это вам думать и Дэвиду, — отвечал Вик с плохо скрытым самодовольством. — Но ставлю сто против одного, что в номере 11852 сидит такая же штуковина.
    — Логически вевно, — заключил Дэвид, рассматривая миниатюрное изображение в глубине кристалла.
    Теперь их окружила смешанная группа землян и твилианцев, восторженные возгласы людей перебивались бормотанием инопланетян. Дэвид вернул цилиндр Джайе и выстрелил слитной цепочкой звуков в одного из своих соплеменников. Сейчас же другой твилианец затрусил к одноместному флайеру, стоявшему в стороне от остальных машин. Дэвид объяснил:
    — Вевнется на базу и пошлет нашу экспедицию на втовой ВА. Ско-во знаем, есть ли это в двугой чаше.
    Женевьева Хейган приняла цилиндр от Джайи, говоря:
    — Если есть — в чем я не сомневаюсь, — то наши таинственные благодетели убили сразу двух зайцев. — Она подняла цилиндр к свету и спросила у Джайи: — Ты знаешь, конечно, что этой прелестной штучки месяц назад не было?
    — Да, я просмотрела последние серии фото — чисто. Дэвид, вы не будете против, если мы возьмем это в ЗИГ?
    — Вы бевите. Я пвиду погововить потом.
    Самолет тем временем сел на пыльную равнину, и Вик немедля отослал пилота в другую машину, чтобы самому доставить обеих женщин и «безделушку» в ЗИГ. Как и предполагалось, полет прошел спокойно, только Джайя и Дженни постоянно отнимали друг у друга трофей, пытаясь хоть смутно определить его назначение.
    Перед посадкой Дженни сказала:
    — Ну, посмотрим, что скажут в лаборатории. — Она вздохнула. — Предположим, это «ключ», о котором говорил Питер. Вот он, пожалуйста, но что дальше? У меня предчувствие, что мы получили ответ, за которым прячется еще один вопрос. Еще более серьезный. Загадка на загадке, моя дорогая.
    Она оказалась права. Через два часа в ее кабинет вошел взбешенный инженер и доложил, что наука здесь бессильна.
    — Не знаю, что это такое. Наверняка что-то неизвестное, — говорил он, с отвращением глядя на цилиндр. — Это не чип, его не царапнешь, никакой реакции на излучение во всех диапазонах частот.
    — Твердая энергия, — в шутку отозвалась Джайя.
    Гэлвик было засмеялся, но инженер сердито воскликнул:
    — Почему бы и нет! Скажите, что Луна — огромный кусок сыра или что Вселенная меньше, чем бусинка, и сейчас я не стану спорить. Это… эта… вещь к черту ломает всякую научную логику! — Он протопал к двери и яростно захлопнул ее за собой.
    Помолчали. Потом Дженни произнесла задумчиво:
    — Так-то…
    — Бедняга чуть не лопнул, — заметил Вик, поднял цилиндр и взвесил его на руке. Энергия? Кусок сыра?
    Помощник слабо улыбнулась и спросила:
    — Джайя, ты еще не связывалась с Землей?
    — Случая не было. Кроме этой вещи, другого повода нет.
    — Но теперь есть повод, верно? А кроме того, есть дело упомянутой Кармен Клаус.
    Вик вскинул голову.
    — Подозреваемой насчет дензонита?
    — Не просто подозреваемой. По-видимому, она взорвала себя, когда вы летели над Рябым холмом. На куски. В оторванной руке остался передатчик… с кнопкой.
    — Непонятно, — заговорила Джайя, но Вик перебил ее.
    — Все понятно. Тупая баба держала при себе дензонит, когда пыталась снять нас с небес. — Он покачал головой. — И лучшие из нас ошибаются, но чтобы так…
15.
    Кармен Клаус ждала ужасная смерть — даже для человека, который пытался убить других людей, — но Джайя испытала облегчение, когда Поняла, что избавилась наконец от постоянной угрозы. А через полчаса, сидя перед пультом Т-связи, с пальцами, ноющими от непривычной работы на клавиатуре, подумала: «Пожалуй, я слишком долго не играла в охранные игры». В диспетчерской работе риска обычно не бывает, однако последние дни палец Костлявой маячил у ее затылка.
    Заиграли огоньки на пульте, и на экране возникли строчки ответа Дигониса:
    ТО, ЧТО ДЖОФРЕМ ГЕНИЗИ ЖЕНЩИНА, ОБЪЯСНЯЕТ, ПОЧЕМУ ОНА ИЗБЕЖАЛА АРЕСТА. МЫ ОТ НЕЕ ИЗБАВИЛИСЬ, НО ПЛОХО, ЧТО ЕЕ СМЕРТЬ ПОМЕШАЕТ НАЙТИ ХОЗЯЕВ. У НАС ЕСТЬ ПОДОЗРЕНИЯ, НО НЕТ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ, ПОЭТОМУ ДЕРЖИ ИНФОРМАЦИЮ ПРИ СЕБЕ.
    — Согласна, — пробормотала Дженни. Села рядом с Джайей и отстучала:
    ЭТО ДЖЕННИ. ЕСТЬ ЛИ ИДЕИ, ЧТО ДЕЛАТЬ С БЕЗДЕЛУШКОЙ? ОНА НУЖНА, КАК ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ.
    Последовал не ответ, а вопрос:
    КАК У ТВИЛИАНЦЕВ? ДОСТАВИЛИ ВТОРОЙ ОБЪЕКТ?
    ЕЩЕ НЕТ, НО Я УВЕРЕНА, ЧТО ОН ЕСТЬ.
    В ЭТОМ СЛУЧАЕ ПРЕДЛОЖИТЕ ИМ ДЕРЖАТЬ ОБЪЕКТ НА ШАУТЕРЕ, ПОСКОЛЬКУ ИХ ЛАБОРАТОРИЯ БОЛЬШЕ И ЛУЧШЕ НАШЕЙ. ПУСТЬ РАБОТАЮТ НА МЕСТЕ. НАШ ОБЪЕКТ ОТПРАВЬ НА ДАЛЕКОМ ПУТИ СЮДА. ЕСЛИ ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО КЛЮЧ, ТО, ВОЗМОЖНО, ЗАМОК ПОМЕЩАЕТСЯ ЗДЕСЬ, НА ЗЕМЛЕ.
    Гэлвик присвистнул.
    — Да мы так два года потеряем! Твилианцы примчатся к себе, когда «Дальний путь» еще будет плестись по эту сторону Плеяд!
    Дигонис снова вышел на связь:
    ВОЗМОЖНО, ПОТРЕБУЕТСЯ ЧЕТЫРЕ ГОДА. ЕСЛИ РЕШЕНИЕ У ВАС, ТО ПРИДЕТСЯ ПОСЫЛАТЬ ОБЪЕКТ НАЗАД. ОДНАКО Я УБЕЖДЕН, ЧТО МОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ПРИНЕСЕТ МАКСИМАЛЬНУЮ ПОЛЬЗУ. СЧИТАЙТЕ ТВИЛИАНЦЕВ ПАРАЛЛЕЛЬНОЙ НАУЧНОЙ КОМАНДОЙ, А НЕ СОПЕРНИКАМИ.
    — Превосходная мысль, — фыркнула Дженни. — Дело за малым — чтобы они относились к нам так же.
16.
    К концу дня прибыли твилианцы. Два цилиндра — один с ярлычком «6093», другой с твилианскими иероглифами — поместили на стол, бок о бок. Абсолютно одинаковые объекты: тот же поблескивающий инертный материал, одинаковые крошечные копии ВА в глубине. Дженни рассказала о предложении Дигониса; Дэвид обменялся длинными фразами со своими двумя товарищами. Ответ был такой:
    — Если мы найдем до того, как ковабль достигнет Земли, вовота на Твили отквоются много ваньше.
    — Мы допускаем такую возможность, — сказала Дженни.
    Дэвид кивнул. Глаза его выразили одобрение и даже некоторое уважение.
    — На ковоткое ввемя это, возможно, лучше для Твили. На долгое ввемя, думаю, лучше и для нас, и для людей. Поэтому согласны.
    Такие вот дела… Джайе казалось, что она хорошо скрывает свои противоречивые чувства, однако она не учла восприимчивости твилианцев. Надо заметить, что ради успешного сотрудничества Питер Дигонис некогда договорился со своим напарником-твилианцем, чтобы тот уважал человеческую потребность скрывать свои эмоции, а в обмен обещал исключить из лексикона слово «поскорей» (человеку было труднее соблюдать это соглашение, в особенности потому, что большинство совместных проектов тащилось черепашьим шагом).
    Джайя удивилась тому, что Дэвид с готовностью принял их предложение. Столь же неприятен был и другой факт: если цилиндр с ВА-11852 исчезнет в исследовательской лаборатории твилианцев, то она, Джайя, будет больше не нужна. И Дэвид, уловив ее чувства, мягко спросил:
    — Джайя, вам не нвавится. Думаете, мы не пвавы?
    Она взглянула на него, прищурившись. Может быть, это у него врожденное; может, он стал понимать ее после того, что они вместе пережили в ВА… Но он все понял. Значит, контакт не утерян. Это хорошо.
    — Вы делаете то, что нужно, — сердечно произнесла она. И добавила, повернувшись к Дженни: — Как раз когда стало интересно, я чувствую себя…
    — …отстраненной от дела? — договорила та, сверкнув глазами.
    — Ну, во всяком случае, в части Земных врат.
    — Ошибаешься, — сказала Дженни.
17.
    Джайя вернулась к жизни, когда «Далекий путь» вошел в нормальное пространство и до Земли оставалось три дня полета. После получаса болезненной разминки и еще более неприятной трапезы — двух глотков высокопитательной бурды, — ее отпустили на волю. Она побрела на нетвердых ногах к рубке; шаги отдавались в тихих коридорах почти пустого корабля. Дошла до отсека нижней палубы, расположенного прямо под гудящей пещерой центра управления, и внезапно кто-то схватил ее и прижал к себе.
    — Вик! — вскрикнула Джайя.
    Гэлвик Хейган ослабил хватку и ухмыльнулся.
    — Добро пожаловать в страну живых!
    — Откуда?.. Как?..
    Вик пощекотал ее под подбородком.
    — Поднялся на борт в аккурат, когда тебя запихивали в гроб. — Улыбка стала еще шире. — Между прочим, разница в возрасте у нас уменьшилась года на два. Не пора принять меня в компанию?
    Джайя обеими руками уперлась ему в грудь, высвободилась и спросила:
    — Года два ты, значит, проскучал?
    — Не особенно. Я же лечу домой, чтобы вернуться в университет. Всю дорогу занимался.
    — По какой специальности?
    — Планетология.
    — Доброе дело, — сказала Джайя. — У тебя есть полевой опыт, так что осложнений не предвидится.
    По палубе застучали шаги: сияя улыбкой, к ним бежал Эндарт Граймз.
    — Боже мой, она проснулась! Парень, почему ты ничего не сказал?
    — Так вы не спрашивали, — вздохнул Гэлвик.
    — А вы, юная леди? Как ощущаете себя после второй двухлетней спячки?
    Джайя видела, что толстяк в отличной физической форме, и ответила:
    — Кажется, до вас мне далеко. Как вам это удается?
    — Никаких чудес. Оставалось еще много работы с оборудованием, и я ожил два месяца назад. — Эндарт похлопал себя по животу. — Хватило времени, чтобы поправиться.
    — Ну, когда он не ест, он всегда в мастерской, — сказал Вик. — На это стоит посмотреть! Если понадобится, он из двух проволок соорудит фазовый преобразователь.
    Граймз покраснел и замахал руками.
    — Пожалуйста, не надо. Я только механик, вносящий скромные усовершенствования. Увы, до сих пор не могу наладить испорченный модуль…
    — Не скромничай, парень! — сказали рядом. — Ты настоящий художник в своем деле.
    К ним подошел высокий человек средних лет, голубоглазый, с морщинистым лицом. Наклонился к Джайе и звучно поцеловал ее.
    — Отлично выглядишь, мисс Мэйланд!
    — Вы тоже, капитан, — с нежностью в голосе ответила девушка.
    Многие знали, что они старые друзья, хотя капитан Джоул Грешам обычно не посвящал коллег в свои личные дела и отношения. Крепко держа Джайю за руку, он провел ее в капитанские апартаменты. Усадил в самое удобное кресло, вызвал стюарда и велел принести легкую закуску.
    Джайя оглядывала просторную каюту: копии старинных статуэток, старые книги, переплетенные в кожу, прелестная репродукция Тернера над мраморным камином. Проговорила:
    — Если бы колонисты это увидели…
    Капитан рассмеялся.
    — Девочка моя, ты промахнулась. Сюда много кто приходил, и все меня жалели. Помню, один фермер торжественно объяснил, что живым тварям ничто не заменит жизнь под открытым небом. И прав он был, вот как…
    — Вы не спускались на планету после маминой смерти, это правда?
    Капитан мрачно ответил:
    — Да, это было скверно. — Подошел к шкафчику с раритетами и вынул сверкающий цилиндр. — Получай. Забудь о моем прошлом и займись своим настоящим. Вот тебе полезное напоминание.
    Это было похоже на глоток тонизирующего средства. Джайю как жаром обдало, когда она поднесла цилиндр к свету и снова увидела крошечный грибок в его глубине.
    — Дело не в памяти, — сказала она. — Для меня это было вчера — когда я принесла его на борт. Но почему он не в сейфе? По-моему, вы не понимаете всей его ценности.
    Он звучно расхохотался.
    — О чем ты говоришь? Представь себе, человек, отвечающий за сейф, — лояльный служащий и держатель акций той самой фирмы, которую вы подозреваете в разных пакостях. Так зачем мне наживать неприятности, охраняя эту штуку от пакостей «Транстара»… лояльным служащим и держателем акций каковой фирмы являюсь я сам?
    Было ясно, что он над ней посмеивается. Однако Джайя не перестала беспокоиться.
    — Значит, все об этом знают? Знают, что это за вещь и где она хранится?
    — Ну, знают мои офицеры — те, что меня навещают. Юноша Хейган. И конечно, Эндарт Граймз.
    — Понятно. Эндарт Граймз… — Джайя неохотно поставила цилиндр в шкафчик и прикрыла дверцу.
    Капитан с интересом взглянул на нее.
    — Парень тебе не нравится?
    — Я с ним едва знакома.
    — В этом и сложность, я полагаю. Он обращается с тобой как любящий дядюшка, а ты обижаешься. Я прав?
    — Все-то вы замечаете…
    — Нет, просто я слишком хорошо тебя знаю. И все-таки он неплохой парень. Может, несколько одинокий, но работа заменяет ему общение. Знаешь, он мастер своего дела.
    — Все мы приличные специалисты, — ответила она задумчиво.
    Джайя понимала, что при обычной работе будет трудно сохранить интерес к делам на Шаутере. Когда Дженни предложила ей отправиться на Землю вместе с цилиндром и там искать ответ на загадки, в этом виделся определенный смысл. Но по зрелом размышлении начинало казаться, что занятая по уши помощник просто решила избавиться от диспетчера, который больше разбирался в сыскной работе, чем в организационных делах.
    — Хотел бы я узнать твои мысли, — сказал капитан.
    — Ничего важного, — заставила себя улыбнуться Джайя. — Думаю о том, что мне нужно отдохнуть день-другой.
    Действительно, несколько дней отдыха позволили бы ей прийти в себя — а находку бы пока исследовали в лаборатории Управления. Но надежды на солнце и пляж испарились, когда состоялся сеанс связи с Питером Дигонисом. Вице-директор распорядился:
    — Жду тебя с первым же челноком. Если у тебя окажется то, на что я надеюсь, тогда впредь ты сможешь сама выбирать себе задания. Если нет, тогда, наверное, нам вместе больше не работать. — Лицо его, постаревшее на четыре года, было напряжено.
    Джайя знала, что вице-директор не склонен преувеличивать последствия своих неудач. И ответила:
    — Я не особенно беспокоюсь, Питер. Артефакт помещался именно там, где его следовало найти. Так что у него должно быть назначение.
    Дигонис сдержанно отозвался:
    — Возможно. Пока мы знаем, что твилианцы ничего не получили от своего артефакта. Поэтому не исключаю: решение доставить нас на Землю было правильным. После стольких лет…
    Их разделяли миллионы километров, их изображения транслировались по сети связи, опутавшей Землю и космическое пространство. Но неожиданно оба ощутили особое тяготение, которого не могли создать лазеры и микроволны. Джайя испытывала это и прежде, она с радостью ощутила внезапный контакт — он исчез так же неожиданно, как возник, и ей стало грустно. Дигонис же сначала изумился, потом начал понимать, что происходит, и заставил себя успокоиться. Сказал мягко:
    — Сдается, моя дорогая, у нас больше тем для обсуждения, чем я полагал.
18.
    Первый челнок не был приспособлен для перевозки пассажиров. В узкое пространство под кабиной экипажа втиснулись Джайя, Вик и Граймз. Большая часть тридцатиметрового трюма была забита двумя разобранными камерами глубокого сна и четырьмя неиспользованными модулями. Их везли на завод компании «СП» в Сиэтле для усовершенствования.
    Артефакт лежал в ящичке рядом с сиденьем Джайи. Едва челнок отделился от корабля, она достала сияющий цилиндр и покрутила его в руках.
    — Сувенир, — с серьезным видом сказал Вик.
    Джайя в который раз принялась рассматривать крошечное изображение ВА внутри кристалла. И почувствовала, что энтузиазма у нее поубавилось. «Может быть, — подумала она, — из-за переутомления, слишком много всего произошло». Ведь субъективно стремительная смена событий на Шаутере закончилась для нее два дня назад, и даже двадцать шесть месяцев глубокого сна не сняли стресса. Но все-таки… Все-таки прошло только два дня реального времени с момента, когда прикосновение к этой шелковистой поверхности заставило ее воспарить духом. Тогда не было и тени сомнения, что мечта о Земных вратах вот-вот исполнится.
    Но сейчас она ничего не почувствовала. Словно никакой мечты не было.
    Джайя приподняла цилиндр и посмотрела вдоль его нижнего торца. Осторожно провела большим пальцем по краю, посмотрела опять и прошептала:
    — Это не то.
    — Что — не то? — спросил Гэлвик.
    Джайя обернулась, и он вздрогнул, увидев ее лицо.
    — Господи, Джайя, что…
    — Это фальшивка. — Она схватила Вика за руку и провела его ладонью по краю цилиндра. — Посмотри. Кровит?
    Он отдернул руку и посмотрел на чуть заметную полоску, оставшуюся на коже.
    — Нет. А что, должно кровить?
    — Прорезало бы до кости, если бы это был настоящий артефакт. А царапинку у края видишь? Никакой алмаз бы ее не оставил! Только издали похоже на настоящий… — Она повернулась к третьему пассажиру. — Я правду говорю, Эндарт?
    Толстяк как будто дремал; он вскинулся и забормотал испуганно:
    — А?.. Извините, что?..
    — Когда вы подменили артефакт, Эндарт?
    Вик с недоумением спросил, переводя взгляд с Джайи на Граймза:
    — Погодите! Джайя, что происходит? Как это — подменил?
    — Ты его спроси! — Она подалась вперед и в упор уставилась на
    Граймза. — Эндарт, каковы ваши действительные отношения с компанией «Системы жизнеобеспечения Пендерса»?
    Тот с достоинством вскинул голову.
    — Основатель, руководитель исследований и председатель совета директоров. — Он тоже смотрел на Джайю в упор. Его лицо по-прежнему казалось веселым, но глаза теперь были ледяные. — Эндарт Пендере Граймз. Это мое полное имя.
    — Боже мой… — Гэлвик недоверчиво потряс головой. — «Транстар», посторонись…
    — В это стоит поверить, — сказала Джайя. — «СП», небольшая фирма с очень узкой специализацией, полностью зависит от денег правительства и выпускает продукцию, которую Земные врата сделают абсолютно ненужной. Вот вам и мотив преступления. Женщина, известная под мужским именем Генизи, работала на господина Граймза с самого начала. Отнюдь не случайно она взлетела к небесам, нажав кнопку, которая должна была отправить туда нас с тобой. Подсунуть ей шарик дензонита, настроенный на ту же частоту, что и прилепленный к нашему флайеру — и все в порядке. Не станет нас, скорее всего, не станет Земных врат и заодно наемного убийцы. Верно я излагаю, мистер Граймз?
    Председатель совета директоров компании «СП» ответил на обвинения спокойно и раздумчиво:
    — Очень интересно. Но, разумеется, совершенная чепуха. Для начала, как я мог подменить то, чего никогда не было в природе? — Он ткнул пальцем в артефакт. — Где это изготовили, мисс Мэйланд? Может быть, в мастерских ЗИГа? Кажется мне, что так и было задумано — вы сохраняете свою репутацию за счет несчастного толстяка, который и пальцем вас не тронул. Что достойно порицания. Очень жаль, но я буду вынужден сообщить властям об этом инциденте.
    Спектакль! Джайя поневоле им восхитилась — лысая голова его автора и исполнителя работала отлично. Но Граймз явно защищался, и она добавила напора:
    — Сообщайте сколько угодно. Тем временем материалы из вашей мастерской сравнят с материалами этого предмета, и анализ даст очень интересные результаты.
    Граймз ухмыльнулся.
    — У меня в ходу стандартные материалы. Делайте свой анализ, он ничего не докажет.
    — И мы не откроем Земные врата! — яростно завопил Вик, извернулся на сиденье и схватил толстяка за воротник. — Говори, что ты сделал с настоящим артефактом! Говори, подонок, или, Богом клянусь, я… Ох!
    Джайя двинула ему между лопаток, и он выпустил Граймза.
    — Вик, ты просто дурень, — проговорила она холодно. — Артефакт невозможно уничтожить, его пришлось спрятать. Где-то на корабле, я думаю. Мы просто запретим разгружать корабль, пока его не обыщут. Даже если на это уйдет месяц.
    — Или год, — флегматично заметил Граймз, одергивая китель. — Таким образом, решение задачки откладывается, мисс Мэйланд? Конечно, там ничего не найдут, и мы оба это знаем. Преотлично знаем.
    «А ведь он прав», — подумала Джайя, представив себе огромный груз, лежащий на жилых палубах и в трюмах трехсотметрового звездного лайнера. Но что бы ни дали поиски, одно было ясно. Граймз должен заплатить за все содеянное. Если не удастся засадить его в одну из орбитальных тюрем, то наверняка можно будет добыть свидетельства держателей акций «СП» — свидетельства, достаточные для того, чтобы лишить мерзавца хотя бы доходов от его преступных действий. Это ударит по его гордости и по счету в банке.
    «Будь он проклят, — думала Джайя. — Никакие кары не компенсируют потерю Земных врат!» Она уныло смотрела в пол и едва заметила, что в иллюминаторе сверкнули выхлопы рулевых двигателей, а Земля ушла из поля зрения: челнок встал на корму, сбрасывая скорость. Машина чуть заметно задрожала — крылья врезались в атмосферу; затем Джайя ощутила свой вес, ее начало вдавливать в спинку кресла. Атмосфера становилась все гуще, и дрожь перешла в сильную вибрацию. По команде компьютера рулевые плоскости вылезли из своих гнезд. Прерывисто закашляли главные реактивные двигатели, и…
    — Взрыв на борту! — завопил пилот.
    Челнок затрясся. Пилот выкрикнул:
    — Аварийное катапультирование!
19.
    Раздался звон, у них перехватило дыхание — что-то с огромной силой швырнуло кабину вперед. Носовая секция челнока понеслась к Земле, и Джайя увидела, что окруженный голубым сиянием несущий корпус челнока остался позади. Стал падать, уходя все дальше.
    И вдруг исчез.
    Едва они успели осознать это, как их снова тряхнуло — открылся тормозной парашют, замедляя падение капсулы. Вслед за тормозным вышел главный парашют, людей глубоко вдавило в подушки кресел — стропы расправились, натянулись, приняли вес.
    — Эй, все целы? — прокричал пилот.
    Видимо, интерком исчез — так же, как почти все оборудование.
    — Вроде в порядке! — ответил Вик. — Что случилось, черт побери?!
    — В грузовом отсеке что-то грохнуло, больше ничего не знаю! — орал пилот. — Слава Богу, это старая модель! С отделяемой капсулой! Иначе бы с концами! Пристегивайтесь, сейчас грохнемся!
    Они бросились пристегиваться. Капсула ударилась один раз, другой, перевернулась — металл оболочки рвался со скрежетом и грохотом — и застыла. Через секунду пилот отключил защелки аварийного люка; не намного больше времени ушло на то, чтобы пассажиры и оба пилота выбрались из своей искореженной тюрьмы. Они оказались на скалистом откосе с редкими полосками грубой травы, непонятно как выросшей в таком неподходящем месте. Солнце стояло низко над горизонтом, небо было ясным, воздух — холодным. Мину-ту-другую люди оглядывались, вдыхали свежий воздух и думали, как им повезло: выбрались из такой переделки всего-навсего с пустяковыми царапинами и синяками. Даже толстый и немолодой Эндарт Граймз выглядел совсем неплохо и с интересом осматривал окрестности. Спросил:
    — Где мы?
    Пилот прикинул высоту Солнца, посмотрел на часы.
    — Шестой час, мы спускались к мысу Канаверал по полярной орбите. Я бы сказал, мы градусах в шестидесяти к северу.
    — Канада, — резюмировал Вик. — Недурная посадочная полоса, как по-вашему?
    Между тем вверх по склону задул ветер, небо начало темнеть. Джайя с Виком стали выбираться наверх. Ей как будто послышался отдаленный гром.
    — Надеюсь, мы хоть не промокнем, — сказала она.
    Тем временем ветер совсем разбушевался; они поднимались, пригнувшись к земле. Сверху, с края откоса, было видно, что на море сильный шторм. Ветер сбивал с ног; Джайя опустилась на колени и заметила:
    — Если бы мы упали в такое море…
    — …был бы нам каюк, — договорил Вик и внезапно побледнел, поняв, как близко от них прошла смерть.
    Оскальзываясь, становясь на четвереньки, наверх поднялись пилоты с Граймзом. Ветер свистел так, что приходилось кричать друг другу на ухо; струи песка больно хлестали по лицу, чайки с тревожным криком мчались прочь от берега.
    Это была очень странная буря, и с каждой секундой люди все больше ей дивились.
    В нескольких километрах от берега над самой водой сгустилось мутное темное облако. В него непрерывно били молнии, перекатывался гром. Ветер стал таким неистовым, что людям пришлось лечь плашмя. Джайе показалось, что второй пилот что-то кричит, но слова потонули в свисте и грохоте. Наверное, пилот спрашивал: «Что там происходит?». Вопрос был очевиден, но вот ответ… Джайя ощутила первобытный страх перед неведомым — как ребенок, запертый в темной комнате. А ветер сменил направление, теперь он с воем мчался туда, где из воды поднималось нечто непонятное, пенный столб, опирающийся на облако, как на подвижный пьедестал. Внутри же облака сгущалась смутная тень, она медленно поднималась, пока у самого верха тучи не начала складываться в гигантскую букву Т.
    — Может быть, — прошептала Джайя. — Очень может быть…
    «Не просто может, — ехидно отозвалось что-то в голове. — Так оно и есть».
    И поняв это, она услышала хохот — визгливый и очень похожий на истерический. Ветер вдруг успокоился настолько, что можно было расслышать, как Эндарт Граймз между вспышками смеха выкрикивает:
    — Видишь, девчонка? Видишь? Я подарил вам Земные врата!
    — Что подарил? — изумленно спросил Вик, пытаясь глядеть и на облако, и на задыхающегося инженера. — Что он несет?
    — По-моему, это совершенно ясно, — ответила Джайя, не сводя глаз с гигантской черной тени, вздымающейся из водяных вихрей.
    — И ведь меня никак нельзя было уличить! — хрипло вопил Граймз, прижав руки к животу и раскачиваясь, как от боли. — Я спрятал цилиндр в камеру глубокого сна до того, как ее размонтировали и погрузили. Откуда мне было знать, что ему для питания нужна земная атмосфера? Что эта штука — просто-напросто матрица? — Толстяк зашелся в раздирающем приступе хохота. — Подумать только! Если бы ты везла настоящий цилиндр, мы бы здесь не стояли, а, девчонка? — С ужасным сопением он поднял трясущуюся руку и показал на черную тень посреди океана. — Мы были бы частью…
    Эндарт Пендере Граймз не закончил фразу. Выкатил глаза, медленно повалился на бок, дернулся и затих. Джайя поискала у него пульс — пульса и дыхания не было.
20.
    Место, куда они спустились, оказалось островом Акимиски, расположенным в заливе Джеймс. К северу залив расширяется, переходя в Гудзонов залив — часть океана посреди континента. В десяти километрах от берегов Акимиски «семя» рухнуло в воду и обрело миллионы тонн материи. Его рост начался с двух сотен тонн космического аппарата, а здесь оно начало вбирать в себя воду и газ с поверхности планеты. Вместе с воздухом и водой оно поглотило огромное количество птиц и рыб, нескольких тюленей и белух, белого медведя. Ему было безразлично, в какой среде оно окажется: в океане или пустыне, на вершине горы или в большом городе — ему просто нужна была материя. Как и сказал перед смертью Граймз, это была матрица, устройство, способное воссоздать себя в невероятно большом размере.
    Что и произошло возле острова Акимиски.
* * *
    Ровно через два часа тридцать минут после исчезновения грузовой части челнока процесс завершился, и над мелководьем залива Джеймс возвысилась гигантская колонна нового ВА. Буря кончилась, воздух и вода были тихи, так что спасательный вертолет спокойно подобрал четверых уцелевших людей.
    Еще через два часа тридцать две минуты после начала процесса — как раз, когда вертолет взлетел с острова, — над чашей ВА поднялся шар мерцающего света. Не было волны жара, не послышалось ни малейшего шума, воздух оставался спокойным.
    Еще через тридцать часов три минуты с юга прилетел ширококрылый флайер и, не качнувшись, скрылся в световом шаре. Примерно через десятую долю секунды реального времени этот аппарат возник над ВА номер 6093 и почти сразу сел на спешно подготовленную посадочную полосу. Шестьсот световых лет он преодолел за время, меньшее, чем нужно для глубокого вздоха.
    Из самолета вышли два пассажира — молодая женщина и пожилой мужчина. Женщина держалась позади; мужчина нерешительно двинулся к небольшой группе встречающих — там были и люди, и твилианцы. На полпути его встретил один из ожидавших, человек. Рукопожатие; они стояли и смотрели друг на друга. Улыбнулись.
    — Добро пожаловать домой, Питер, — тихо сказала Женевьева Хейган.
Перевел с английского Александр МИРЕР

Конни Уиллис

ПРОКЛЯТИЕ КОРОЛЕЙ


    Это было Проклятие. Оно лежало на всех нас, хотя мы об этом ничего не знали. Лако топтался рядом с моей клеткой и вслух читал надпись на печати гробницы, не зная, кому адресовано предупреждение. Санд, который стоял на черном горном хребте и смотрел, как горят трупы, тоже не ведал, что уже стал жертвой Проклятия.
    О Проклятии знала принцесса, десять тысяч лет назад повернувшая голову к стене гробницы последним, полным отчаяния движением. И Эвелин, заживо сжираемая Проклятием, тоже знала. Она пыталась сказать мне об этом в последнюю ночь в Колхиде, когда мы дожидались прибытия корабля. Тогда электричество снова отключилось. Лако зажег керосиновую лампу и придвинул ее к переводчику, чтобы я мог видеть кнопки управления. Голос Эвелин было так трудно уловить, что приходилось все время регулировать переводчик. Лампа освещала только небольшое пространство рядом со мной. Лако, наклонившийся над гамаком, оставался в полной темноте.
    Бейя, которая прислуживала Эвелин, сидела рядом с лампой, уставившись на красноватое пламя. Рот у нее был приоткрыт, черные зубы поблескивали. Мне казалось, что бейя вот-вот сунет руку в огонь, но она сидела тихо. Пыльный воздух был совершенно неподвижен; даже пламя лампы не колебалось.
    — Эви, — Сказал Лако, — у нас совсем нет времени. Воины Санда доберутся сюда еще до рассвета и не оставят в живых никого.
    Эвелин что-то произнесла, но переводчик ничего не сумел уловить.
    — Поднеси микрофон поближе, — сказал я. — Не могу отрегулировать.
    — Эви, — повторил Лако. — Нужно, чтобы ты рассказала, что случилось. Ты можешь сделать это для нас, Эви? Скажи нам, что произошло.
    Она попробовала еще раз. Я увеличил мощность, до предела. Теперь переводчик различил звук, но посчитал его помехами. Эвелин закашлялась, и этот ужасный резкий звук переводчик передал как стон. Я взмолился:
    — Бога ради, подключи ее к аппарату искусственного дыхания.
    — Не могу. Блок питания сел.
    «Тогда надо подключить другой, — подумал я, — а ты уже использовал все удлинители». Но вслух этого не произнес. Потому что, если он подключит ее к аппарату, придется вырубить холодильник.
    — Тогда дай ей воды.
    Он взял бутылку из-под колы с ящика рядом с гамаком, опустил в нее трубочку, нагнулся в темноте и приподнял голову Эвелин, чтобы она могла попить. Я выключил переводчик. Было тяжко слышать, как она пытается что-то произнести. Ну а следить за тем, как она пробует пить, было и вовсе невыносимо.
    Казалось, прошел целый час. Наконец Лако поставил бутылку из-под колы на ящик и заговорил:
    — Эвелин, мы хотим услышать, что случилось. Ты была в гробнице?
    Я снова включил переводчик и поднес палец к кнопке записи. Пока что не было смысла записывать мучительные звуки.
    — Проклятие, — вдруг ясно произнесла Эвелин, и я нажал кнопку.
    — Не открывай… Не открывай! — Замолчала, пытаясь подавить кашель. — Кагодень?
    «Какой сегодня день?» — послышалось из переводчика.
    Она снова попыталась справиться с кашлем. Лако взял бутылку, вытащил трубочку и отдал бутылку бейе.
    — Сходи за водой.
    Маленькая бейя встала, не отрывая взгляда черных глаз от пламени, и взяла бутылку.
    — Быстро, — приказал Лако.
    — Быстро, — сказала Эвелин. — Раньше бейи.
    — Вы вскрыли гробницу, когда бейя пошла к Санду?
    — Не открывай ее. Прости. Не знала.
    — Не знала чего, Эвелин?
    Бейя все еще не тронулась с места — глядела, как завороженная, на пламя лампы; рот ее был приоткрыт, виднелись блестящие черные зубы. Я посмотрел на толстую пластиковую бутылку, которую она держала в грязных ручках. Трубочка была вся изжевана — ее изуродовала Эвелин, когда пила воду..
    — Быстро, — произнесла Эвелин в гипнотической тишине, и маленькая бейя посмотрела на гамак, словно только что очнулась, затем выбежала из комнаты с бутылкой из-под колы в руке. — Быстро. Какой сегодня день? Должны спасти сокровище. Он убьет ее.
    — Кто, Эвелин? Кто убьет? Кого убьет?
    — Мы не должны были входить внутрь, — проговорила она и вздохнула со звуком, похожим на скрип песка под ногой. — Берегись. Проклятие королей.
    — Эвелин повторяет то, что написано на дверной печати, — сказал
    Лако, выпрямляясь. — Они спускались в гробницу. Надеюсь, ты это записал?
    — Нет. — Я нажал кнопку «стереть». — Она все еще под воздействием дилаудида. Когда начнет говорить осмысленно, запишу.
    — Комиссия решит в пользу Санда, — сказал Лако. — Хауард клялся, что они не входили в гробницу, а ждали Санда.
    — Какая разница? — возразил я. — Эвелин погибнет и не сможет свидетельствовать на слушаниях комиссии. Да и нас не будет, если Санд со своими солдатами окажется здесь раньше, чем придет корабль, так что какая, к дьяволу, разница? И сокровищ тоже не окажется, когда сюда доберется Комиссия… зачем же записывать?
    — Но если в гробнице все-таки что-то присутствовало? Если это вирус?
    — Ерунда, — отмахнулся я. — Санд их отравил. Если это вирус, почему не заболела бейя? Ведь она находилась с ними в гробнице, правда?
    — Быстро! — произнес кто-то, и мне на мгновение показалось, что говорит Эвелин. Но это оказалась бейя. Она вбежала в комнату, расплескивая воду из бутылки.
    — Что случилось? — спросил Лако. — Прибыл корабль?
    Бейя схватила его за руку.
    — Быстро! — выпалила она снова и потащила его за собой по длинному залу, забитому контейнерами.
    — Быстро, — как эхо, повторила Эвелин.
    Я подошел и наклонился над гамаком. Во тьме почти не было видно ее лица; это облегчало задачу. Заставив себя разжать кулаки, я сказал:
    — Это Джек, Эвелин. Я, Джек.
    — Джек, — повторила она.
    Звуки были почти неразличимы, хотя Лако прицепил микрофон к пластиковой ткани у самой шеи Эвелин. Она быстро слабела и снова начала хрипеть. Ей был необходим укол морфия. Тогда станет легче дышать, но если дать морфий сразу после дилаудида, она вырубится.
    — Я передал записку Санду, — сказал я, наклоняясь, чтобы расслышать ответ. — Эвелин, что было в записке?
    — Джек, — выговорила она. — Какой сегодня день?
    Пришлось задуматься. Казалось, я пробыл здесь несколько лет.
    — Среда.
    — Завтра, — произнесла она. Закрыла глаза и облегченно вытянулась.
    Я не собирался ничего из нее выуживать. Надел пластиковые перчатки, открыл коробку с принадлежностями для инъекций. Морфий отключит Эвелин через несколько минут, она освободится от боли и, может быть, придет в себя.
    Ее рука свешивалась с койки. Я придвинул лампу поближе и стал искать место для укола. Всю руку покрывала сеть белых наростов, похожих на пчелиные соты; некоторые выступали над кожей сантиметра на два. С тех пор как я впервые увидел Эвелин, наросты стали мягче и толще. Тогда они были тонкими и острыми, словно бритва. Не могло быть и речи о том, чтобы отыскать вену, но я заметил, как от тепла керосиновой лампы небольшой участок кожи на предплечье стал податливей, пятигранные соты почти исчезли, и мне удалось ввести иглу.
    Я дважды тыкал иглой, наконец в ямку вокруг места укола потекла кровь. Несколько капель упало на пол. Я огляделся, но вытереть кровь было нечем — еще утром Лако использовал остатки ваты. Пришлось воспользоваться страничкой из блокнота.
    Вернулась бейя — нырнула мне под локоть, держа кусок пластиковой ткани. Я сложил бумажку, бросил на пластик. Бейя осторожно, чтобы не касаться крови, свернула ткань, соорудив подобие пакета. Я молча наблюдал за ней.
    — Джек, — выговорила Эвелин, — ее убили.
    — Убили? — переспросил я, выключив запись. — Кого убили, Эвелин?
    — Принцессу. Ее убили. Из-за сокровищ.
    Сказывалось действие морфия. Речь стала внятной, но Эвелин явно несла чушь. Никто не убивал принцессу, она умерла десять тысяч лет назад. Я нагнулся пониже.
    — Эвелин, что было в записке, которую ты мне дала, чтобы я отнес Санду?
    Свет включился. Она прикрыла лицо рукой, словно хотела спрятаться.
    — Убили бейю Санда. Должны были. Чтобы спасти сокровища.
    Я взглянул на маленькую бейю. Она все еще держала пластиковый сверток, вертела туда-сюда. Руки ее казались грязными.
    — Никто не убивал бейю, — возразил я. — Вот она.
    Эвелин уже не слышала меня. Рука, закрывавшая лицо, расслабилась и соскользнула на грудь. Там, где рука прижималась ко лбу и щеке, на восковой коже остались глубокие отпечатки. Пятигранные соты на пальцах разгладились, и стало заметно, до чего она исхудала — кожа обтягивала косточки.
    Эвелин открыла глаза и отчетливо произнесла:
    — Джек… — В ее голосе сквозила такая безнадежность, что я выключил переводчик. — Слишком поздно…
    За моей спиной появился Лако, поднял полог и требовательно спросил:
    — Что она говорит?
    — Ничего, — ответил я, стащил с себя пластиковые перчатки и бросил их в ящик, куда мы отправляли все, чего касалась Эвелин. Бейя вертела в руках сверток с бумагой, испачканной кровью Эвелин. Я забрал сверток и тоже кинул в ящик. — Бредит. Я сделал ей укол. Корабль здесь?
    — Нет. Но здесь Санд.
    — Это Проклятие, — произнесла Эвелин.
    Но тогда я не поверил.
* * *
    К тому времени когда пришло сообщение от Лако, я уже накатал восемь столбцов о Проклятии и вместе с группой Лиси был на полпути через бесконечную пустыню на Колхиде. У меня как раз иссякли истории о невероятных находках группы, представлявших собою два глиняных горшка и кучку черных костей. Два горшка — это больше, чем группа Хауарда обнаружила в Спайни за пять лет, и меня донимали по прямой линии связи, чтобы я уехал на ближайшем рейсовом корабле.
    Я не думал, что они станут держать Брэдстрита на планете столь долго. Если кто-нибудь найдет сокровище, за которым все гоняются, на Колхиде тут же обнаружится «горячая линия» и первой передаст сногсшибательные новости. А пока можно публиковать хорошие репортажи, из которых — когда состоится наконец событие века — будет видно, что я в надлежащее время оказался в надлежащем месте. Поэтому я помчался на север, чтобы сварганить репортаж о ерундовом побоище между сугундули, а оттуда — к группе Лиси.
    Когда иссякла тема горшков, я принялся писать о Проклятии.
    Собственно, никакого особого Проклятия не ощущалось — ни убийств, ни лавин, ни таинственных огней, — но каждый раз, когда кто-то подворачивал ногу или кого-нибудь кусали кхраны, я выжимал из этого «события» по меньшей мере четыре столбца.
    После появления первой статьи, озаглавленной «Проклятие королей», Хауард прислал мне через Спайни такое послание: «Проклятие должно быть в том же месте, что и сокровище, Джек!».
    Я ответил: «Если сокровище там, почему же я торчу здесь? Найди что-нибудь, чтобы я мог вернуться».
    Ответа я не получил, группа Лиси больше никаких костей не обнаружила, так что мне пришлось снова расписывать «проклятие». С десяток камней скатились с лавового хребта, когда под ним проходили люди Лиси. Я озаглавил статью «Таинственный камнепад» и как раз скармливал ее аппарату «горячей связи», когда услышал зуммер сигнального устройства, подключенного к передатчикам консула. Репортерам «горячей линии» не полагается влезать в официальные передатчики; и Лако, консул в Спайни, сделал все возможное, дабы это Пресечь, но у «горячей связи» есть множество каналов, так что во время путешествия с Лиси у меня хватило времени, чтобы перепробовать все.
    Это был приказ космическому кораблю, снабженный кодом «Срочно!». Рейсовый корабль ушел только месяц назад, и Лако не мог его дожидаться. Мне стало ясно: что-то нашли.
    Я отправил статью. Затем по планетной связи послал Хауарду запрос: «Нашли что-нибудь?». Ответа не было. Тогда я пошел к археологам, спросил, не нужно ли им чего в базовом лагере? Мол, собираюсь туда: отремонтировать одну из моих схем. Составил список заказов, сложил оборудование в джип и направился в Спайни.
    По пути я сочинял заметки и гнал их по планетной связи на передатчик, оставшийся в моей палатке у Лиси, так что для Брэдстрита это выглядело, словно сообщения с места событий. Мне не хотелось, чтобы он заявился в Спайни. Он все еще находился на севере — дожидался следующего побоища, — но у него была «Ласточка», которая могла домчать его в Спайни за полтора дня.
    Поэтому я послал статью под названием «Кхраны грозят гибелью группе: снова Проклятие?» — о кхранах, похожих на клещей, которые сосут кровь у любого дуралея, сующего руки в их норы. У археологов Лиси, занимающихся именно этим, руки были покрыты белыми кругами мертвой кожи в местах, где яд проник в кровь. Укусы не заживали, кровь оставалась отравленной около недели, и кому-то из членов группы пришла в голову мысль поставить у палаток знак «Кусать не разрешается» с черепом и скрещенными костями. Об этом я, конечно, не написал. В репортаже я высказал предположение, что кхраны исполняют Проклятие мертвецов, мстя любому, кто осмелился потревожить сон древних колхидских королей.
    На другой день я перехватил сообщение с корабля. Это был грузовик компании «Аменти». Он находился довольно далеко, но шел к Колхиде и должен был прибыть примерно через неделю. Ответ Лако состоял из одного слова: «Торопитесь».
    Если я собирался пробиться на корабль, то нельзя было терять время на репортажи. Я вытащил и отослал несколько резервных записей, предусмотрительно не датированных: весьма комплиментарную статью о Лако, многострадальном консуле, который должен поддерживать здесь мир и делить сокровища; интервью с Хауардом и Борхардом; гораздо менее лестную статейку о здешнем диктаторе Санде и краткий рассказ о случайно найденных разграбленных гробницах в Спайни, из-за которых Хауард и его компания отправились именно туда. Я сильно рисковал, сочиняя все эти истории о Спайни, но ожидал, что Брэд стрит проверит пункт передачи и решит, что я пытаюсь оттеснить его. Если мне повезет, он на своей проклятой «Ласточке» кинется к Лиси и убедится, что группа нашла в куче мусора жемчужину, а я пытаюсь сохранить это в тайне, пока не опубликую первым сенсационную новость.
    Я примчался в деревню Санда через шесть дней после того, как покинул Лиси. До Спайни оставалось полтора дня пути, но когда ждут корабль, все должны быть здесь, у места приземления, а не в Спайни.
    В белом глинобитном поселке стояла мертвая тишина. Было пять часов с небольшим. Время послеобеденного сна. Никто не встанет, во всяком случае до шести, но я все-таки постучался к консулу. Здесь никого не оказалось, дом был крепко заперт. Я попробовал разглядеть хоть что-нибудь сквозь тканые занавески, но большого успеха не добился. Увидел только «горячий» передатчик Лако на столе, и это меня встревожило. Никого не было и в низком строении, которое археологи из Спайни использовали как жилище — куда они все, к дьяволу, подевались? Они не могут быть в Спайни, ведь завтра должен прибыть корабль!
    Я не отправлял репортажей с позавчерашнего дня. Записи кончились, а терять время на остановки и отладку оборудования нельзя — того и гляди опоздаешь. У Лиси я время от времени два-три дня молчал, затем отправлял сразу несколько статей, так что Брэдстрит не сразу догадается, что я пропустил назначенное время. Правда, он скоро поймет, в чем дело… но не сразу. Я решил не отправляться в Спай-ни, пока не поговорю с кем-нибудь и не узнаю, куда они все делись. И уж во всяком случае, не стоит ехать ночью. Словом, я сел на низкое глиняное крыльцо, наладил свое оборудование и проверил, как дела с кораблем. Судно на подходе. Должно приземлиться послезавтра. Ну и где же все? Дать сообщение: «Опять Проклятие?» Или «Группа исчезает»?
    Все это мне было уже поперек горла, поэтому я сочинил два столбца об Эвелин Херберт из группы Хауарда, хотя и не был знаком с ней. Эвелин появилась после того, как я уехал на север писать о побоище. Брэдстрит говорил, что она красавица. Вернее, не совсем так: он заявил, что Эвелин — самая красивая женщина из всех, кого ему доводилось видеть, но это было сказано, когда мы застряли в Камсине и приканчивали очередную бутылку джина.
    «Она выглядит, — вещал он, — как Елена Троянская. Рехнуться можно. — Слово было явно неудачным, поскольку здесь, на Колхиде, все были трехнутые. — Даже Санд без ума от нее».
    Я занял позицию скептика — даже после джина.
    «Нет, правда, — прочувствованно говорил Брэдстрит. — Санд делает ей подарки, отдал ей собственную бейю, предлагал переехать к нему в лагерь, но она отказалась. Ты должен ее увидеть. Она прекрасна».
    Поверить в это мне так и не удалось, но репортаж получился отличный. Вчерашняя порция строк была готова. Но о чем писать сегодня?
    Я обошел поселок и постучался во все двери. Никто не ответил, и Я вспомнил, на что это похоже — Камсин после боя. А вдруг истерические просьбы Лако поторопиться каким-то образом связаны с Сан-дом? Допустим, Санд, увидев сокровище, решил завладеть им?
    Я тут же соорудил статью о Комиссии. Где бы ни возникали споры по поводу археологических находок, приезжала Комиссия по древностям и работала до тех пор, пока оппоненты не уставали и не были готовы сдаться. Впрочем, многие относятся к Комиссии гораздо серьезнее, чем она того заслуживает.
    Однажды Комиссию пригласили решить, кому принадлежит планета, поскольку при раскопках обнаружилось, что ее так называемые аборигены прибыли сюда на космическом корабле несколько тысячелетий назад. Комиссия принялась за работу — хотя история была нелепая, как если бы неандертальцы потребовали вернуть им Землю.
    Члены Комиссии заслушивали свидетельства четыре года, затем объявили перерыв для осмотра вещественных доказательств, предоставив претендентам сражаться друг с другом. Перерыв этот длится по сей день (хотя прошло уже десять лет), но об этом я упоминать не стал. Написал, что Комиссия — рука справедливости, беспристрастная и суровая, и горе тому, кого заподозрят в алчности. Может быть, это заставит Санда дважды подумать, прежде чем он перебьет людей Хауарда и заберет себе все сокровища (если он этого уже не сделал).
    Здесь по-прежнему не было и признака жизни. Я еще раз обошел домишки, опасаясь, что найду распахнутую дверь и увижу за ней груду трупов. Но, в отличие от Камсина, здесь не оказалось никаких следов разрушения. Побоище исключалось. Наверное, все ушли к Санду делить сокровища.
    Заглянуть в его лагерь, обнесенный высокой стеной, было невозможно. Я погромыхал затейливыми железными воротами, и вдруг появилась не знакомая мне бейя. Она несла керосиновый фонарь — чтобы зажечь его снаружи, пока не закатилось солнце. Я не был уверен, что бейя слышала, как я колотил в ворота. Она казалась старой, хотя по поводу их возраста трудно сказать что-либо определенное: все они ростом с двенадцатилетнего ребенка. Черные волосы не седеют, черные зубы не выпадают. Эта бейя была одета в черные одежды, а не в обычную рубаху, что означало ее высокое положение при дворе Санда. Руки покрыты шрамами от укусов кхранов.
    — Санд здесь? — спросил я.
    Она не ответила. Повесила фонарь на крюк у ворот и смотрела, как в лужице керосина на дне фонаря разгорается пламя.
    — Мне нужно увидеть Санда, — сказал я, повысив голос. Наверное, у нее нелады со слухом.
    — Никого внутри, — ответила бейя; ее плоское лицо ничего не выражало.
    Означает ли это, что Санда нет? Или что ей не позволено никого впускать?
    — Санд. — повторил я. — Мне нужно его увидеть.
    — Никого внутри, — повторила она.
    У другой бейи добыть информацию было легче. Той я как-то подарил карманное зеркальце и стал другом на всю жизнь. Сейчас ее здесь не было; вероятно, это означало, что самого Санда тоже нет. Но куда же он пропал?
    — Я корреспондент, — сказал я и подал свое журналистское удостоверение. — Покажи ему это. Думаю, он захочет поговорить со мной.
    Она посмотрела на карточку, перевернула, потерла пальцем гладкий пластик.
    — Где он? Уехал в Спайни? — добивался я.
    Бейя повернула карточку лицевой стороной вверх. Потыкала тем же пальцем в голографическую надпись «горячая линия», словно пытаясь просунуть его между трехмерными буквами.
    — Где Лако? Где Хауард? Где Санд?
    Она повернула карточку на ребро и принялась разглядывать ее край. Щелчком перевернула, глядя на буквы, вновь поставила на ребро, наблюдая, как трехмерные буквы становятся плоскими.
    — Послушай, — сказал я. — Ты можешь взять это себе. В подарок. Только скажи хозяину, что я здесь.
    Она попробовала подковырнуть объемные буквы своим черным ногтем. Не стоило давать ей удостоверение.
    Я полез в рюкзак, достал бутылку колы и показал бейе. Она отвела взгляд от карточки и попыталась схватить бутылку. Я отступил на шаг и сурово спросил:
    — Где люди, которые копают? — И тут я вспомнил, что здесь все дела ведут женщины (если мелкие поручения сугундули и питье колы можно назвать делами). По крайней мере, они большую часть дня бодрствуют. Мужчины-бейи обычно спят, и женщины не обращают на них внимания, как и на любых других мужчин, если те не отдают прямых указаний. Но женщину они могут заметить.
    — Где Эвелин Херберт?
    — Большое облако, — ответила она.
    Большое облако? Что это может значить? Сейчас не сезон гроз, способных промочить пустыню насквозь. Что это — огонь? Корабль?
    — Где? — спросил я.
    Она снова протянула руку. Я позволил ей почти дотянуться до бутылки.
    — Где большое облако?
    Она указала на восток, туда, где лавовый поток образовал невысокий хребет. В плоской котловине за ним обычно приземлялись корабли. Что, если какой-то другой корабль откликнулся на призыв Лако? Или корабль уже улетел вместе с археологами и сокровищами?
    — Корабль? — спросил я.
    — Нет, — ответила она и просунула руку сквозь ворота за бутылкой.
    — Большое облако.
    Я отдал ей бутылку. Она отошла и уселась на ступеньки перед главным зданием. Глотнула колы и принялась вертеть в руках мою карточку, заставляя ее посверкивать на солнце.
    — Давно ли оно тут? — спросил я.
    Конечно, она ничего не ответила.
    По дороге к хребту я убедил себя, что бейя видела самум. Не хотелось думать, что судно уже ушло вместе с археологами. Если это корабль, то он еще здесь.
    Но корабля не было. Еще не добравшись до вершины хребта, я увидел круг выжженной земли около полумили в диаметре — здесь всегда приземлялись корабли. Круг был пуст, но я поехал дальше и увидел «большое облако» — пластиковый купол посреди котловины. За ним стоял «лендровер» консула и несколько гусеничных машин, на которых, очевидно, перевезли сокровища из Спайни.
    Я спрятал джип за лавовой стенкой и двинулся в обход, прячась за скалами, пока не увидел входную дверь. Перед палаткой на страже стояли два сугундули — лучшее доказательство, что сокровища там. Единственное постановление Комиссии гласило, что правительство, пославшее археологов, получает половину найденного, а аборигены — другую половину. Санд должен был обеспечить сохранность своей доли. Меня удивило, что Хауард, в свою очередь, не поставил стража, поскольку в постановлении говорилось, что любое жульничество лишает виновного всех прав на находки. У Лиси стражники буквально сидели на скелетах и глиняных черепках, чтобы не сомневаться: никто украдкой не сунет в карман большую берцовую кость, а если попробует, они заграбастают все находки, обвинив другую сторону в нарушении законов.
    Мимо стражей Санда пройти не удастся. Если мне нужен материал для репортажа, надо проникнуть через заднюю дверь. Я пополз назад, к джипу, прячась от стражников за грядой скал. Свое «горячее» оборудование оставил в машине — не был уверен, что попаду внутрь, и не хотел, чтобы аппаратуру конфисковали, объявив, будто передача репортажей приравнивается к жульничеству. Кроме того, черная лава была изрыта ямами с острыми краями, и не хотелось рисковать аппаратурой.
    Пока удавалось, я крался скрытно, затем метнулся по песку к той стороне палатки, что была подальше от консульского «лендровера», и нырнул под верхний слой ткани. У палатки не было заднего входа. Этого я не ожидал. У археологов Лиси имелась похожая палатка, где они хранили свои глиняные горшки, и там был вход сзади, под верхним тентом. А стенки этого «большого облака» оказались заставлены изнутри ящиками и оборудованием.
    Я медленно продвигался вдоль палатки, пока не нашел место, где пластик был немного надорван, и расширил отверстие ножом. Заглянув в щелку — обзор был очень плохой, на несколько футов, — я проскользнул внутрь.
    И насмерть перепугал маленькую бейю, которая сжимала в руках бутылку колы и боязливо жалась к одному из упаковочных ящиков. Я и сам испугался.
    — Ш-ш-ш, — прошептал я и прижал палец к губам. Она не вскрикнула, только изо всех сил сжала свою бутылку и попятилась.
    — Эй, — сказал я мягко, — не бойся. Ты ведь меня знаешь.
    Теперь стало ясно, что Санд в палатке — это была его бейя. Ту, пожилую, очевидно, оставили караулить лагерь.
    — Помнишь, я подарил тебе зеркало? — зашептал я. — Где твой хозяин? Где Санд?
    Она остановилась, глядя на меня широко раскрытыми глазами.
    — Зеркало, — сказала она и кивнула. Но не подошла ближе, только перестала сжимать бутылку.
    — Где Санд? — снова спросил я. — Где археологи? — Она молчала.
    — Где Эвелин Херберт?
    — Эвелин, — повторила она и вытянула грязную ручку, показывая в сторону пластиковой занавески. Я нырнул туда.
    Эта часть палатки была выгорожена пластиком, так что получилось подобие комнаты с низким потолком. У одной стенки стояли ящики, заслоняя проникавший в палатку вечерний свет, и рассмотреть что-либо было трудно. Около стены висело что-то вроде гамака. Слышалось тяжелое, неровное дыхание.
    — Эвелин? — спросил я.
    Бейя тоже вошла в комнатку.
    — Здесь есть свет? — спросил я ее. Она проскользнула за моей спиной и включила одинокую электрическую лампочку, свисавшую вниз из клубка проводов. И снова отошла к дальней стене.
    — Эвелин? — повторил я, приподнял пластиковый полог и охнул.
    — Наверное, это прозвучало, как стон. Закрыв лицо рукой, словно пытаясь спастись от огня и дыма, я отпрянул, едва не упав на маленькую бейю и придавив ее к хлипкой стене так, что стенка чуть не прорвалась.
    — Что с ней случилось? — я схватил бейю за худенькие плечи. — В чем дело?
    Она страшно перепугалась. Я понял, что ответа не дождусь, отпустил ее, и она так вжалась в складки пластиковой стенки, что почти исчезла.
    — Что с ней? — настойчиво прошептал я и услышал, что в голосе звучит ужас. — Это какой-то вирус?
    — Проклятие, — сказала маленькая бейя.
    И тут погас свет.
    Я стоял в темноте, слышал тяжкое, мучительное дыхание Эвелин и свое собственное — частое, испуганное — и на какой-то момент поверил бейе.
    Затем свет снова зажегся, я увидел пластиковый полог гамака и вдруг понял, что нахожусь в нескольких шагах от самого сенсационного репортажа всей своей жизни.
    — Проклятие, — повторила маленькая бейя, а я подумал: «Нет, не Проклятие. Это моя удача».
    Я подошел к гамаку, двумя пальцами приподнял пластиковый полог, чтобы посмотреть на то, что осталось от Эвелин Херберт. По самую шею она была накрыта одеялом, а руки, лежавшие поверх одеяла на груди, были изуродованы пятигранными белыми наростами. Целиком, вплоть до ногтей. В углублениях между ними кожа настолько истончилась, что казалась прозрачной. Виднелись вены и пульсирующая в них красная жидкость.
    Такие же наросты покрывали лицо женщины, даже веки; они виднелись и во рту. На скулах белая сеть казалась тоньше и выше, кожа выглядела настолько тонкой, что удивительно, как не торчали наружу кости. У меня мурашки побежали по телу при мысли о том, что на пластике может быть вирус. Значит, я заразился, едва вошел в комнату.
    Женщина открыла глаза, и я так вцепился в полог, что чуть не сорвал его. Сеть крохотных наростов, не толще паутины, покрывала ее глаза. Непонятно, видит ли она меня.
    — Эвелин, — сказал я. — Меня зовут Джек Мертон. Я репортер. Вы можете говорить?
    С ее губ сорвался какой-то приглушенный звук. Она закрыла глаза и попыталась еще. На этот раз внятно проговорила:
    — Помоги мне.
    — Что нужно сделать? — спросил я.
    Она издала ряд звуков, которые представлялись ей словами, но разобрать их было невозможно. «Идиот, оставил переводчик в джипе», — подумал я с отчаянием.
    Эвелин попыталась приподняться, выгибая спину и даже не пробуя
    помогать себе руками. Закашлялась — резким, надсадным кашлем, — словно прочищая горло, и опять издала какой-то звук.
    — У меня есть аппарат, который поможет понять вас, — сказал я.
    — Переводчик. В моем джипе. Сейчас принесу.
    Она ясно произнесла: «Нет». Затем снова последовали невнятные звуки.
    — Не понимаю, — сказал я, и тут она схватила меня за рубаху.
    Я отскочил так, что ударился о лампочку. Бейя отлипла от стены и качнулась вперед.
    — Сокровища, — сказала Эвелин и с трудом перевела дыхание. — Санд. От… рава.
    — Отрава? — переспросил я. Лампочка все еще раскачивалась. Я взглянул на свою рубашку. Наросты на пальцах Эвелин рассекли ее на длинные полосы. — Кто вас отравил? Санд?
    — Помоги мне, — прошептала она.
    — Сокровища были отравлены, Эвелин?
    Она попыталась покачать головой.
    — Возьми… записку.
    — Записку? Кому?
    — Сан… — сказала она. Упала на гамак, кашляя и с трудом хватая воздух ртом.
    Я отступил, чтобы она не забрызгала меня слюной.
    — Зачем? Хотите предупредить Санда, что вас кто-то отравил? Почему я должен отнести ему записку?
    Она перестала кашлять. Долго лежала и смотрела на меня. И вдруг повторила:
    — Помоги мне.
    — Если я отнесу записку Санду, вы расскажете, что произошло? — спросил я. — Откроете, кто вас отравил?
    Она попыталась кивнуть и снова закашлялась. Подошла бейя с бутылкой, из которой торчала трубочка, и поднесла ко рту Эвелин. Немного воды пролилось на подбородок; бейя промокнула ее подолом своей несвежей рубахи. Эвелин снова попробовала подняться, бейя помогала, обняв ее за плечи, покрытые сеткой наростов. Они были такие же, как на лице, и, по всей видимости, не травмировали руку маленькой бейи. Казалось даже, что под нажимом руки они становятся плоскими. Бейя сунула трубочку в рот Эвелин. Та глотнула и опять закашлялась. Бейя подождала и снова попробовала ее напоить, на этот раз удачно. Потом больная легла.
    — Да, — произнесла она гораздо отчетливее. — Лампа.
    Я в очередной раз не понял.
    — Что мне передать, Эвелин? Что ему сказать?
    — Лампа, — повторила она и попыталась указать на нее рукой.
    Я обернулся. Керосиновая лампа стояла на покрытом пластиком картонном ящике. Рядом лежали два одноразовых шприца, из тех, какие бывают в наборе первой помощи, и пластиковый пакет. Бейя передала пакет мне. Я осторожно взял его, надеясь, что Эвелин к нему не прикасалась, а записку туда положила бейя. Затем взглянул на руки Эвелин и на свою изодранную рубаху, уразумев, что бейя не только положила записку в пластиковый пакет, но, очевидно, сама ее написала по просьбе Эвелин. Оставалось надеяться, что каракули можно будет прочесть.
    Я сунул пакет в мешочек с подкладкой из фольги, куда обычно клал запасной аккумулятор для передатчика, и постарался отделаться от навязчивого желания вымыть руки. Подошел к гамаку.
    — Где Санд? Здесь? Или у себя?
    Она снова попыталась покачать головой. Я начал понимать ее жесты, но не переставал жалеть, что со мной нет переводчика.
    — Нет, — ответила она и закашлялась. — Не здесь. Лагерь. Деревня.
    — Он в лагере? Вы уверены? Я недавно был там и никого не видел. Кроме его бейи.
    Она вздохнула: звук был ужасный, похожий на треск гаснущей свечи.
    — Лагерь. Скорее.
    — Хорошо, — ответил я. — Постараюсь вернуться до темноты.
    — Скорее, — прошептала она и снова начала кашлять.
    Я выбрался тем же путем, что пришел. По дороге спросил бейю, верно ли, что Санд в лагере. Она ответила:
    — Север. Солдаты.
    Это могло означать множество разных вещей.
    — Он ушел на север? — спросил я. — Его нет в лагере?
    — Лагерь. Солдаты.
    Задавать новые вопросы не имело смысла. Я осмотрелся, раздумывая, не попытаться ли найти Хауарда, или Лако, или кого-нибудь еще, прежде чем тащиться в лагерь на поиски Санда. Смеркалось. Если я задержусь, станет совсем темно, а кроме того, не хотелось попадаться на глаза разгневанному Лако с посланием, которое жгло мне карман. Во всяком случае, вернувшись к джипу, я смогу прочесть записку и, возможно, найду ключ к чертовщине, которая здесь происходит. Скорее всего, Санд в лагере. Если бы он ушел на север, то не оставил бы здесь свою бейю.
    Я вылез из прорезанной мною же щели и помчался со всех ног через открытое пространство к относительно безопасному месту — хребту. Очутившись там, вынул фонарь-карандашик и стал светить себе под ноги, чтобы не провалиться в расщелину. Остановился на полпути в т^ни длинного черного откоса, чтобы перевести дух и прочесть записку. Когда доберусь до джипа, ничего не будет видно. И так уже довольно темно. Я приготовил фонарик, вытащил из кармана рубахи мешочек и собрался его открыть, но тут внизу крикнули:
    — Назад!
    Я вжался в расщелину, как бейя, прислуживавшая Эвелин. Фонарик выскользнул из пальцев и провалился в дыру.
    — Ты не должен к нему прикасаться! Я сам!
    Я чуть-чуть высунул голову и взглянул вниз. Очевидно, лава давала какой-то аномальный акустический эффект. Лако и два коренастых человека в белом — сугундули — стояли у дальней стороны палатки, так далеко, что я с трудом различал их в сумерках, хотя голос Лако раздавался отчетливо, словно он был рядом, чуть ниже меня.
    — Я сам его похороню, во имя Господа. Все, что вам надо сделать, это выкопать могилу. — Лако обернулся и показал на что-то рядом с палаткой, голос его прерывался. «Какую могилу?» — подумал я. Посмотрел, куда он показывает, и различил на песке серовато-голубой предмет. Тело в пластиковом мешке.
    — Санд послал вас сюда сторожить сокровища, значит, вы должны выполнять мои приказания, продолжал Лако. — Когда он вернется, я…
    Дальнейшего я не слышал, но что бы Лако ни говорил, ему не удалось убедить их. Сугундули пятились от него, а через минуту повернулись и побежали. Хорошо, что в темноте их нельзя было рассмотреть. При виде сугундули у меня по телу мурашки бегают. У них под кожей, особенно на лицах, руках и ногах, видны клубки мышц, напоминающие грыжу. Когда Брэдстрит делал о них репортажи, то описывал эти мышцы как перекрученные веревочные узлы или клубки, похожие на змей. Санд выглядит получше — у него клубки на ступнях, которые, по словам Брэдстрита, из-за этого словно обуты в сандалии. Отсюда пошло прозвище «Сандалий», которое позже укоротилось до Санда.
    Санд. Он должен быть в лагере, потому что Лако сказал: «Когда он вернется». Никто не глядел в мою сторону, и я продолжал взбираться на гребень, стараясь производить как можно меньше шума — на случай, если эхо действует в обе стороны.
    На западе еще оставалась полоска света, и это позволяло вести машину. Я было решил остановиться на полпути, включить фары и в их свете прочесть записку Эвелин, но Лако мог увидеть мои фары и понять, где я. Лучше прочесть послание в деревне, прежде чем идти к Санду.
    Так я и ехал, пока стало невозможно различить руку, поднесенную к глазам, и лишь тогда включил фары, увидев, что едва не врезался в стену, ограждавшую деревню. Вдоль стены не было ни огонька, и я оставил джип с включенными фарами, сожалея, что не могу проехать на нем за стену.
    Оказавшись внутри ограды, я тут же увидел фонарь, который при мне повесила бейя. Это был единственный свет во всей деревне, и кругом стояла прежняя тишина — как после битвы. Может быть, они узнали, кто лежит в гамаке под пластиковым куполом, и бежали отсюда, подобно стражникам-сугундули.
    Я подошел к воротам Санда и посмотрел на фонарь. Можно было легко дотянуться, снять фонарь с крюка, уйти в проулок и прочесть записку, пока меня не видит никто, в том числе и Санд. Вряд ли ему понравилось бы, что кто-то вскрывает его письма. Я подобрался к забору и вытащил мешочек с запиской.
    — Никого внутри, — сказала бейя. Она все еще держала в руках мое удостоверение. Края карточки были обгрызены. Должно быть, бейя так и сидела на ступеньках, пытаясь выковырять трехмерные буквы.
    — Мне надо увидеть Санда, — заявил я. — Впусти меня. У меня для него сообщение.
    Она с любопытством смотрела на мешочек. Я убрал его.
    — Сообщение, — повторила она, наблюдая, как мешочек исчезает в кармане рубашки.
    Убедившись, что от разговоров толку не будет, я снова достал мешочек, вынул пластиковый пакет и показал бейе.
    — Сообщение. Для Санда. Впусти меня.
    — Никого внутри, — повторила она. — Я возьму.
    Ее рука протянулась сквозь железные ворота, а я отодвинул свою — с пакетом — подальше.
    — Это не тебе. Сообщение для Санда. Отведи меня к нему. Сейчас же.
    Это напугало бейю. Она попятилась к крыльцу.
    — Никого внутри, — снова сказала она и уселась на ступеньки, принявшись крутить в руках мою карточку.
    — Я тебе кое-что дам, — пообещал я, — если отнесешь, записку Санду. Лучше, чем карточка.
    Бейя вернулась к воротам, поглядывая на меня с подозрением. Я совершенно не представлял, что ей всучить. Порылся в рваном кармане, выудил ручку, по которой шла надпись трехмерными буквами и показал этой упрямице.
    — Это тебе. Скажи Санду: у меня для него сообщение. — Я помахал пакетом, чтобы она поняла, в чем дело. — Впусти меня.
    Она оказалась быстрой, как змея. Только что стояла, рассматривая ручку, а в следующий момент пакет уже оказался у нее в руках. Она подхватила фонарь и взбежала по ступенькам.
    — Не уходи! — крикнул я.
    Дверь за ней захлопнулась. В темноте ничего не было видно.
    Замечательно. Бейя сжует эту записку, а я так же далек от репортажа, как и был. Эвелин, скорее всего, умрет, не дождавшись моего возвращения.
    Я побрел вдоль стены, пока не увидел свет фар. Он стал более тусклым. Замечательно — ко всему прочему садится аккумулятор. Я бы не удивился, обнаружив Брэдстрита, сидящего за рулем моей машины и отправляющего репортаж по моей «горячей линии».
    Не было никакой возможности добраться до палатки без включенных фар среди черной, как деготь, колхидской ночи; оставалось только надеяться, что Лако не заметит меня.
    Рубашка изодралась в лохмотья; я бросил ее в машине и целую Вечность спускался в темноте с хребта, таща на себе переводчик и передатчик. Щель в стенке палатки оказалась маловата, чтобы пролезть через нее с двумя громоздкими ящиками. Я поставил их на землю, влез а палатку, втащил оборудование, и тут раздался голос Лако.
    — Ты что-то припозднился, Джек. Стражники Санда удрали часа Два назад. Не надо мне было звать их на помощь… Они, стало быть, ушли, а ты явился… Брэдстрит тоже здесь?
    Я обернулся. Лако выглядел так, словно неделю не спал.
    — Почему бы тебе не убраться тем же путем, что пришел? А я притворюсь, будто тебя не видел, — сказал он.
    — Я приехал за репортажем. Думаешь, я уйду теперь, когда напал на тему? Мне надо повидаться с Хауардом.
    — Нет, — отрезал Лако.
    — Должен тебе сказать… — начал я и автоматически полез за удостоверением. Подумал, что бейя, наверное, уже совершенно изглодала мою карточку, если не отвлеклась на послание Эвелин. — Короче, ты не имеешь права препятствовать сбору информации.
    — Он умер, — ответил Лако. — Я похоронил его сегодня вечером.
    Я пытался выглядеть так, словно просто собрался выдать очередной репортаж о сокровищах и, конечно же, не заметил то, что лежало в гамаке. Думаю, вел я себя правильно, поскольку непохоже было, что Лако что-либо подозревает. Может быть, он все еще пребывал в шоке.
    — Умер? — переспросил я, пытаясь вспомнить лицо Хауарда, но перед глазами стояло обезображенное лицо Эвелин… и руки, схватившие мою рубашку… они резали ткань, словно бритвы…
    — А Каллендер?
    — Тоже умер. Все умерли, кроме Борхарда и Херберта, но и те не способны что-либо произнести. Ты пришел слишком поздно.
    Лямка аппарата-переводчика врезалась в плечо. Я поправил ремень.
    — Что это? — спросил Лако. — Переводчик? Он может справиться с искаженной речью?
    — Да. Но что происходит? Что случилось с Хауардом и остальными?
    — Я конфискую твою аппаратуру, — сказал он.
    — Не имеешь права, — возразил я и попятился. — У репортеров «горячей линии» свободный доступ.
    — Не здесь. Дай сюда переводчик.
    — Зачем? Ты же сам сказал, что Борхард и Херберт не могут говорить.
    Лако пошарил у себя за спиной. Приказал:
    — Бери свой передатчик и иди вон туда.
    Он поднял керосиновый огнемет, сооруженный из чего-то, похожего на бутылку из-под колы, и зеркальца — одна из самоделок, которыми сугундули косили всех без разбора. Лако наклонил огнемет так, чтобы зеркальце оказалось йод висевшей над нами электрической лампочкой. Я поднял с земли передатчик.
    Он повел меня через лабиринт ящиков и коробок в центр палатки. Мы прошли мимо пластиковых занавесей, за которыми, подумал я, может лежать в гамаке Борхард. Если Лако надеялся, что я потеряю ориентировку, то он ошибался. Я легко мог найти Эвелин. Нужно было только следовать за паутиной электрических проводов.
    Центр палатки напоминал склад: в беспорядке стояли контейнеры, валялось археологическое оборудование. Тюки и спальные мешки были навалены кучей рядом с кипой пластиковых коробок. В центре оказалась проволочная клетка, напротив нее — опутанный сетью электрических проводов холодильник. Большой, с двойными дверцами, старого образца, явно промышленного типа. Скорее всего, он попал сюда с одной из фабрик, производящих кока-колу. Нигде ни следа сокровищ, разве что все уже упаковано. Мне стало интересно, для чего предназначена клетка.
    — Положи аппаратуру, — сказал Лако и начал снова возиться с зеркальцем. — Заходи в клетку.
    — А где передатчик? — задал я вопрос.
    — Не твое дело.
    — Послушай, — сказал я, — у тебя своя работа, у меня — своя. Все, что мне нужно — это репортаж.
    — Репортаж? — переспросил Лако. Он толкнул меня внутрь клетки.
    — Как тебе такая тема: ты только что подвергся воздействию смертельно опасного вируса и находишься в карантине.
    Сказав это, он протянул руку и выключил свет.
    Да, вот это везение. Сначала бейя Санда, теперь Лако, и в результате, я знаю о событиях ничуть не больше, чем когда был у Лиси, и, возможно, через несколько часов свалюсь от страшного недуга, который сжирает Эвелин. Какое-то время я тряс решетку и призывал Лако. Потом попытался открыть замок, но во тьме ничего не было видно, только слышалось урчание холодильника. Когда он затихал, становилось понятно, что электричество вырубилось; так повторялось раза четыре. Потом я привалился к углу клетки и попытался уснуть.
    Как только стало светло, я снял одежду и осмотрел себя — не появились ли наросты. Ничего не обнаружив, снова натянул брюки и ботинки. Написал записку на листке из блокнота и опять принялся трясти клетку. Пришла бейя. В руках она держала поднос с черствым куском местного хлеба, каменным сыром и бутылкой колы с вставленной в нее трубочкой. Хорошо, если это другая, не та, через которую пила Эвелин.
    — Кто здесь еще? — спросил я у бейи, но она испуганно молчала. Видно, я здорово напугал ее вчера ночью.
    Я улыбнулся.
    — Ты ведь помнишь меня? Я подарил тебе зеркало.
    Молчание.
    — Есть ли другие бейи?
    Она поставила поднос на картонный ящик и просунула хлеб в клетку.
    — Ты одна?
    Ей не удавалось просунуть бутылку сквозь проволоку. Понаблюдав минуту-другую за ее стараниями, я предложил:
    — Давай вместе.
    Я наклонился и принялся пить через трубочку, а она в это время держала бутылку.
    Когда я выпрямился, она проговорила:
    — Только я. Других бей нет. Только я.
    — Послушай, мне нужно, чтобы ты передала Лако записку.
    Она не ответила, но и не отошла от клетки. Я вытащил свою верную ручку с трехмерными буквами, но не стал протягивать ее бейе, боясь повторить ошибку вчерашнего вечера.
    — Я отдам тебе ручку, если ты отнесешь записку Лако.
    Она попятилась и прижалась к холодильнику; взгляд больших черных глаз не отрывался от предмета. Я нацарапал имя Лако на записке и сунул ручку в карман. Бейя проводила ее взглядом.
    — Я подарил тебе зеркало, — напомнил я. — Теперь подарю вот это.
    Она схватила записку и убежала, а я покончил с едой и прилег вздремнуть, время от времени пытаясь вообразить, какая судьба постигла послание, которое я отдал бейе Санда.
    Когда я окончательно проснулся, было совсем светло и вокруг оказалось множество вещей, которых я не заметил ночью. Моя аппаратура все еще находилась здесь, рядом со спальниками, но переводчик исчез. Около клетки стояла небольшая картонная коробка. Я просунул руку сквозь сетку и подтянул ее поближе, чтобы отодрать клейкую ленту. Интересно, кто прятал сокровища. Группа Хауарда? Вряд ли сугундули могли так аккуратно справиться с упаковкой. Похоже, это работа самого Лако. Но почему он лично этим занялся? Ведь его задача — охранять находки от посягательств со стороны.
    Клейкая лента, упаковочная ткань и мягкие прокладки — все сделано на совесть. Я далеко просунул руку сквозь проволочную сетку, слегка подтянул коробку другой рукой и сумел что-то нащупать. И вытащил какой-то предмет.
    Это оказалась ваза. Я держал ее за длинное, узкое горлышко. На ней была выгравирована серебряная трубочка. Сама ваза была сделана из голубой керамики, тонкой, как яичная скорлупа. Я завернул ее в пластиткань и положил назад. Порылся в коробке и добыл предмет, напоминающий маленький глиняный горшочек.
    — Это дверная печать, — послышался голос Лако. — По словам Борхарда, на ней написано: «Берегись Проклятия королей и кхранов, которые обращают человеческие мечты в кровь». — Он отобрал у меня «горшочек».
    — Ты получил мою записку? — спросил я, цытаясь высвободить руки из проволочной сетки. На правом запястье появилась царапина.
    Лако бросил мне изжеванный кусочек бумаги.
    — Некоторым образом, — ответил он. — Бейи проявляют крайнюю любознательность относительно того, что им даешь. Что говорилось в записке?
    — Я хотел заключить с тобой соглашение.
    Лако принялся укладывать дверную печать в коробку.
    — Я уже умею работать с переводчиком, — ответил он. — И с передатчиком.
    — Никто не знает, что я здесь. Я пересылал репортажи к археологам Лиси, на передатчик.
    — Что за репортажи? — спросил Лако, выпрямляясь. Он все еще держал в руках дверную печать.
    — Всякую ерунду. Местная природа, Комиссия. То, что интересует читателей.
    — Комиссия? — переспросил Лако. Сделал какое-то странное движение, словно чуть не уронил печать и поймал ее в последний момент. Я забеспокоился, все ли с ним в порядке. Выглядел он ужасно.
    — У меня там передатчик. Репортажи идут через него, и Брэдстрит считает, что я все еще сижу у Лиси. Если перестану слать репортажи, он догадался о моем исчезновении. Сядет в «Ласточку» и будет здесь послезавтра.
    Лако осторожно положил печать в коробку, обернул упаковочным материалом, закрыл коробку и заклеил лентой.
    — Какое соглашение?
    — Я снова буду передавать репортажи, и это убедит Брэдстрита в том, что я все еще у археологов Лиси.
    — А взамен?
    — Ты расскажешь мне всю правду. Позволишь взять интервью у группы. Дашь мне возможность опубликовать сенсационный материал.
    — Но взамен я потребую, чтобы Брэдстрит появился здесь послезавтра, не раньше.
    — А что должно произойти завтра?
    — Ты выполнишь договор?
    — Да.
    Лако немного подумал.
    — Завтра утром придет корабль, — медленно произнес он. — Мне будет нужна помощь при погрузке сокровищ.
    — Я помогу.
    — Никаких частных интервью, никакого частного доступа к передатчику. Я буду просматривать все репортажи, которые ты намерен засылать.
    — Хорошо.
    — Ты не станешь писать о том, что увидел здесь, пока мы не улетим с Колхиды.
    Я готов был согласиться на все. Это ведь не просто история о том, как местный вождь отравил нескольких чужеземцев, не рассказ о туземных игрищах. Это был репортаж, какого у меня еще не случалось, и ради него я согласился бы поцеловать похожую на змею ногу Санда.
    — Согласен, — ответил я.
    Лако глубоко вздохнул.
    — Мы обнаружили сокровища в Спайни, — сказал он. — Три недели назад. Это гробница принцессы. Стоимость найденного… Не могу себе представить. Большая часть памятников сделана из серебра, а их культурная ценность не поддается исчислению. Неделю назад, через два дня после того, как мы расчистили гробницу и принесли все сюда, где можно работать с материалом, группа заболела… Наверное, это вирус. Заразились только наши. Ни представитель Санда, ни носильщики, которые перетаскивали находки из Спайни. Никто, кроме археологов. Санд заявил, что археологи открыли гробницу сами, не дожидаясь решения местных властей. — Лако замолчал.
    — Если это так, то последует конфискация, и все достанется Санду. А где находился представитель Санда, когда они якобы вскрыли гробницу?
    — Это была бейя. Она отправилась за Сандом. Группа осталась караулить сокровища. Хауард клянется, что они не входили, дожидаясь Санда и его носильщиков. Он говорит… говорил, что группа отравлена.
    «От… рава, — сказала тогда Эвелин. — Санд».
    Санд утверждает, что какой-то охранный яд, оставленный в гробнице древними, подействовал на археологов, когда они проникли туда.
    — А по словам Хауарда, что это было? — спросил я.
    — Он ничего не сумел сказать… Эта зараза в первую очередь поражает горло. Хауард потерял голос на второй день. Эвелин Херберт пока еще в состоянии произносить слова, но ее очень трудно понять. Вот зачем мне понадобился твой переводчик.
    Я задумался. Охранный яд в гробнице — в этом я немного разбирался. Мне уже приходилось писать о ядах, с помощью которых древние оберегали гробницы от разграбления. В основном это были контактные яды, нанесенные на различные предметы. А у меня в руках побывала дверная печать.
    Лако посмотрел на меня и сказал:
    — Я помогал переносить сокровища из Спайни. Носильщики тоже их таскали. И я касался трупов. Правда, надевал пластиковые перчатки, но это не предохраняет от воздушной или капельной инфекции. Каково бы ни было это заболевание, не думаю, что оно заразно.
    — Ты, как и Хауард, считаешь, что мы столкнулись с ядом? — спросил я.
    — Мое официальное мнение: в гробнице находился вирус, и когда ее открыли, вся группа, включая представителя Санда, подверглась его воздействию.
    — И сам Санд?
    — Бейя Санда вошла в гробницу раньше всех. За ней — археологи. Потом Санд. Моя официальная позиция — вирус был анаэробным. После того, как в гробницу проник воздух, вирус утратил свои болезнетворные свойства.
    — Но ты не веришь в это?
    — Нет.
    — Тогда зачем ты избрал такую версию? Почему не обвиняешь Санда? Если ты хочешь заполучить сокровища, это самый верный путь. Комиссия…
    — Тогда Комиссия прибудет на планету и начнет расследование по моему обвинению.
    — Ну и что?
    Хотелось спросить, почему его это так беспокоит, но я решил сначала выбраться из клетки, и лишь после этого задавать вопросы.
    — Но если это вирус, чем же ты объясняешь, что бейя не заболела?
    — Различием в химическом строении и размерах тел. Я объявил карантин, и Санд, в общем, согласился. Также он согласился дать нам отсрочку на неделю, чтобы проверить, нет ли инкубационного периода у вируса, подхваченного бейей, прежде чем он направит жалобу в Комиссию. Неделя истекает послезавтра. Если признаки заболевания появятся в ближайшие два дня…
    Вот чем объяснялось присутствие бейи Санда здесь, в карантине, вместе с археологами, тогда как никто больше, даже стражники Санда, не появлялись в палатке. Она была не сиделкой Эвелин, а единственной надеждой экспедиции.
    Непохоже, что она больна. Санд согласился на отсрочку, даже оставил бейю при археологах — он ни за что бы этого не сделал, если бы не уверенность, что у нее нет ни малейшего повода слечь. Значит, никакого повода и не было. Если только Эвелин не обнаружила яд. Если только не собиралась отравить бейю.
    — Почему он не перебил всю команду прямо в гробнице? — спросил я. — Ведь мог сказать, что они погибли под обвалом или выдумать что-нибудь еще.
    — В таких случаях всегда организуют расследование. Он не хочет рисковать.
    — Кстати, где он?
    — Отправился на север, в Камсин, собирать войска.
    Камсин. Так значит, Санда все же не было в лагере, а бейя, скорее всего, просто сжевала записку Эвелин. А если он прибыл в Камсин, могу поручиться, никакая сила не убедит Брэдстрита в том, что все идет своим чередом. Интересно, понимает ли это Лако.
    Он отпер клетку и сказал:
    — Мы пойдем к Эвелин Херберт, но я бы хотел, чтобы ты сначала написал репортаж.
    — Хорошо, — согласился я, довольно отчетливо представляя себе, каким будет этот репортаж. Обмануть Брэдстрита не удастся, но, возможно, я сумею удержать его на месте еще какое-то время и успею выдать свою сенсацию.
    — Сначала мне нужна распечатка, — сказал Лако.
    — У меня нет принтера, — ответил я, — но ты можешь придержать сообщение и стереть все, что тебе не понравится.
    — Хорошо, — согласился он.
    — Передатчик не включен, — сказал я, но Лако следил за мною все то время, пока я работал.
    Я набирал статью, предпослав ей сообщение: «Важные события в Спайни. Примерно 12 столбцов».
    — Ты пытаешься выманить его в Спайни? — спросил Лако. — Не пойдет. Он увидит купол. Кстати, может ли он выяснить содержание официального сообщения?
    — Конечно. Каким образом, ты думаешь, я узнал, что к тебе летит корабль? Но Брэдстрит не поверит сообщению. А вот этому поверит.
    Я набрал код местной связи и ввел файл — передатчик доложил, что информация не проходит. И не могла пройти, пока Лако не даст «добро».
    Он поднял руку к подбородку и стал изучать текст.
    Я подождал, прикидывая, не проигнорирует ли Брэдстрит местное сообщение, если оно не пойдет под грифом «срочно», затем все же решил отправить без грифа. «Вернусь так быстро, как сумею. Пока придержи», — набрал я и подписался: «Джеки».
    — Кому ты это посылаешь? — спросил Лако.
    — Никому. У меня в палатке стоит передатчик. С него сообщение пойдет в накопитель. Завтра напишу статью о Спайни, она будет передана отсюда, то есть с расстояния в один день пути от Спайни.
    — Поэтому он решит, что ты делаешь именно то, что сказал. Направляешься к Лиси.
    — Конечно, — подтвердил я. — Теперь я могу посмотреть на Эвелин Херберт?
    — Да.
    Лако двинулся назад по лабиринту ящиков и электрических проводов; я последовал за ним. На полпути он остановился и сказал, словно только что вспомнив:
    — То… чем они заразились — скверная штука. У них вид… я хочу, чтобы ты приготовился.
    — Я репортер, — буркнул я.
    И все же мне не пришлось прилагать усилий, чтобы казаться потрясенным. Эвелин выглядела ничуть не лучше, чем в первый раз.
    Оказывается, Лако установил у Эвелин на груди какой-то аппарат, подключенный к паутине проводов под потолком. Я включил переводчик. В сущности, я мало что мог сделать, пока Эвелин не сосредоточится на нас, однако немного повозился с переводчиком. Бейя во все глаза наблюдала за моими действиями. Лако надел пластиковые перчатки и подошел к гамаку взглянуть на Эвелин.
    — Я сделал ей укол полтора часа назад, — сообщил он. — Надо подождать еще минут десять.
    — Что ты ей даешь? — поинтересовался я.
    — Дилаудид и сульфамиды. Из аптечки первой помощи.
    Он говорил это спокойно, словно у него не вызывала ужаса необходимость делать уколы в руку, которая могла разрезать флаконы с лекарствами на куски. Казалось, он вовсе ее не боится.
    — Дилаудид вырубает ее примерно на час, потом к ней полностью возвращается сознание, но она испытывает боль. Против боли помогает морфий, но от него она почти сразу отключается.
    — Если время еще есть, я покажу бейе переводчик, хорошо? — спросил я. — Если я отнесу его в сторонку и все объясню, вероятность обнаружить его завтра утром на месте увеличится. Согласен?
    Лако кивнул и снова наклонился над гамаком, глядя на Эвелин.
    Я снял с аппарата верхнюю панель, подозвал бейю и начал свой спектакль. Вытащил все микросхемы, платы, шлейфы и разрешил бейе возиться с ними, подносить к свету, совать в рот и наконец уложить на место в надлежащем порядке собственными грязноватыми ручками. В середине этого занятия снова выключился свет, и мы минут пять сидели в полумраке, но Лако не пошевелился и не зажег керосиновую лампу.
    — Виноват аппарат искусственного дыхания, — объяснил он. — К другому я подключил Борхарда. Перегрузка генератора.
    Мне бы очень хотелось, чтобы горел свет и я мог видеть его лицо. Я готов был поверить, что генератор перегружен. Тот, что был у группы Лиси, то и дело выходил из строя без всяких аппаратов искусственного дыхания. Но я чувствовал, что Лако лжет. Всему виной был холодильник с двойными дверцами, стоявший напротив моего бывшего узилища, он-то и перегружал генератор, оставляя нас без света. Что спрятано в этом холодильнике? Кока-кола?
    Зажегся свет. Лако наклонился к Эвелин, а мы с маленькой бейей поставили на место последнюю микросхему и закрыли верхнюю панель переводчика. Я дал бейе перегоревший предохранитель, и она, отойдя в уголок, принялась его изучать.
    Лако позвал:
    — Эвелин!
    Она что-то пробормотала.
    — Думаю, мы почти готовы, — сказал он. — Что ты хочешь от нее услышать?
    Я достал микрофон, который можно было закрепить на пластиковом пологе над ее головой.
    — О холодильнике, — начал я, чувствуя, что захожу слишком далеко. Как бы мне снова не оказаться в клетке. — Пусть она скажет что-нибудь, чтобы я мог настроиться. Например, свое имя. Что угодно.
    — Эви, — произнес он неожиданно мягко. — У нас есть аппарат,
    который поможет тебе говорить. Я хочу, чтобы ты назвала свое имя.
    Она что-то произнесла, но прибор не уловил.
    — Микрофон далеко, — заметил я.
    Лако немного опустил полог, Эвелин снова что-то сказала; на этот раз прибор принял звук за помехи. Я покрутил ручки аппарата, но ничего не добился.
    — Пусть попытается еще раз, ничего не ловится, — сказал я и нажал кнопку «запомнить», так что удержал звук и смог с ним работать, но все равно получался только шум. Мне пришло в голову, что бейя могла вставить что-нибудь задом наперед.
    — Попробуй еще раз, Эвелин, — тихо произнес Лако и склонился к ней так низко, что едва ее не коснулся.
    Опять ничего связного — только шумы.
    — Что-то не в порядке с аппаратом, — сказал я.
    — Она не говорит «Эвелин», — отозвался Лако.
    — А что?
    Лако выпрямился и посмотрел на меня.
    — Она говорит: «Записка».
    Свет снова погас на несколько секунд, и я, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения, ответил:
    — Хорошо, годится и записка. Пусть повторит.
    Свет зажегся, и тут лампочки на панели замигали, и голос, теперь похожий на женский, произнес: «Записка», а потом: «Сказать».
    Наступила мертвая тишина. Было даже странно, что прибор не уловил моего дикого сердцебиения и не преобразовал его в слово «попался». Свет погас. Эвелин начала хрипеть, и хрип становился все сильнее.
    — Ты не можешь перевести аппарат искусственного дыхания на батареи? — спросил я.
    — Нет, — ответил Лако. — Сейчас принесу другой. — Он зажег фонарик; а затем в его свете — керосиновую лампу. Взял ее и вышел.
    Как только вдалеке между ящиками исчезли колеблющиеся тени, я на ощупь приблизился к Эвелин и чуть не упал, споткнувшись о бейю, которая сидела, скрестив ноги, рядом с гамаком и сосала перегоревший предохранитель. Приказал ей:
    — Принеси воды. — Потом придвинулся ближе к Эвелин, ориентируясь на ее хриплое дыхание. — Эвелин, это я, Джек. Я уже был здесь.
    Хрип прекратился, словно она затаила дыхание.
    — Я отдал записку Санду. В собственные руки.
    Эвелин что-то произнесла, но переводчик стоял слишком далеко, чтобы я мог понять слово. По звучанию оно напоминало «пошел».
    — Вчера ночью я пошел отсюда прямо туда.
    На этот раз было понятно, что она сказала: «Хорошо». Свет зажегся.
    — Что было в записке, Эвелин?
    — В какой записке? — внезапно отозвался Лако.
    Он поставил аппарат искусственного дыхания рядом с гамаком. Я понял, почему он не хотел использовать этот прибор: его трубку надо ввести в гортань, и это не даст говорить.
    — Что ты пыталась сказать, Эви? — спросил он.
    — Записка. Санд. Хорошо.
    — Все это бессмыслица, — вмешался я. — Может, она все еще под действием морфия? Задай ей вопрос, ответ на который ты знаешь.
    — Эвелин, кто был с тобой в Спайни?
    — Хауард. Каллендер. Борхард, — она на минуту замолчала, словно припоминая. — Бейя.
    — Прекрасно. Можешь не называть остальных. Что вы делали, когда нашли сокровища?
    — Ждали. Послали бейю. Ждали Санда.
    — Вы входили в гробницу?
    По тону было заметно, что Лако уже задавал эти вопросы, но на последнем его тон изменился, и я внимательно прислушался к ответу.
    — Нет. — Голос слышался совершенно ясно. — Ждали Санда.
    — Что ты пыталась мне сказать, Эвелин? Вчера… Ты все время хотела что-то сказать, а я не понимал. Теперь у нас есть переводчик. О чем ты хотела сообщить?
    Что она скажет ему? «Не беспокойся, я нашла другого, чтобы выполнить поручение»? Мне приходило в голову, тогда и потом, что она не могла нас различить еще и потому, что уши ее тоже закрывали «соты» и все голоса для нее звучали одинаково. Но это, разумеется, было не так. Она точно понимала, с кем говорит, понимала до самого конца. Я затаил дыхание, рука застыла на выключателе. И думал: она может сообщить Лако, что я был здесь раньше. Но может и поведать мне, что было в записке.
    — Что ты хотела рассказать о яде, Эвелин?
    — Слишком поздно, — выговорила она.
    Лако обернулся.
    — Я не понял, о чем она…
    — Мне показалось, она говорит о сокровищах.
    — Сокровища, — подхватила Эвелин. — Проклятие.
    Дыхание ее выровнялось. Переводчик перестал его воспринимать. Лако выпрямился, опустил полог и сообщил:
    — Уснула. Она никогда не остается долго в сознании после морфия.
    Наступил черед бейи: она схватила бутылку из-под колы с картонного ящика и протиснулась мимо Лако к гамаку.
    — Возможно, Эвелин права, — сказал он бесстрастно. — Может быть, это Проклятие.
    Я тоже смотрел на бейю, готовую дать Эвелин воды, едва та очнется. Пробовал представить себе, как она будет выглядеть, когда заболеет.
    — Иногда я ловлю себя на мысли, что способен на все… — буркнул Лако.
    — Ради чего?
    — Думаю, я смог бы отравить бейю Санда, чтобы спасти сокровища. Это ведь похоже на Проклятие, правда? Желать чего-то столь сильно, чтобы не остановиться перед убийством?
    — Да.
    Бейя сунула в рот предохранитель.
    — С тех пор, как я увидел сокровища…
    Я вскочил и гневно крикнул:
    — Ты бы убил ни в чем не повинную бейю за какую-то проклятую голубую вазу? При том, что ты все равно получишь клад? Ты ведь можешь взять анализы крови, можешь доказать, что группа была отравлена. Комиссия решит дело в твою пользу.
    — Комиссия закроет планету.
    — Какая разница?
    — Они уничтожат сокровища, — проговорил Лако, словно забыв о моем присутствии.
    — Что ты несешь? Они не дадут Санду и его дружкам даже приблизиться к сокровищам. Будут следить, чтобы никто не повредил находку. Конечно, потянут время, но свою Награду ты получишь.
    — Ты их не видел, — сказал Лако. — Ты… — Он безнадежно махнул рукой. — Ты не понимаешь.
    — Тогда, может, ты мне покажешь это несравненное богатство? — предложил я.
    Он сгорбился и ответил:
    — Ладно…
    Я взыграл духом: сенсация обеспечена!
    Он снова запер меня в клетку и пошел подключать Борхарда к аппарату искусственного дыхания. Я не попросил, чтобы он взял меня с собой. Я был знаком с Борхардом почти так же долго, как с Хауардом, но он нравился мне гораздо меньше. Однако такого конца я ему не желал.
    Было около полудня. Солнце стояло почти над головой и припекало так, что едва не прожигало пластик палатки. Лако вернулся через полчаса; он выглядел еще хуже, чем раньше. Сел на ящик и спрятал лицо в ладонях. Проговорил:
    — Борхард умер. Пока мы были с Эвелин, он умер.
    — Выпусти меня, — взмолился я.
    — У Борхарда имелась теория относительно бейев. По поводу их любопытства. Он видел в этом Проклятие.
    — Проклятие, — повторила бейя, сжавшаяся в комочек у стены.
    — Выпусти меня из клетки, — повторил я.
    — Он считал: когда пришли сугундули, бейям показались настолько любопытными эти существа, что они позволили пришельцам остаться. И сугундули поработили их. Борхард утверждал, что бейи были великим народом, обладали высокой культурой, пока не появились сугундули и не отобрали у них Колхиду.
    — Выпусти меня из клетки, Лако.
    Он наклонился и порылся в ящике, стоявшем рядом.
    — Этого никак не могли сделать сугундули, — сказал он, вытряхивая что-то из упаковки. — Серебряная пряжа с керамическими бусинками, такими крохотными, что их можно рассмотреть только в микроскоп. Пришельцам отроду не сделать такого.
    — Не сделать, — отозвался я.
    Это не было похоже на бусинки, нанизанные на серебряные нити. Это напоминало облако, большое грозовое облако в пустыне. Когда Лако стал поворачивать его в свете, проходившем через пластиковый потолок, оно заиграло розовым и зеленоватым. Необыкновенная красота.
    — Однако сугундули могут делать вот что, — сказал Лако, повернув пряжу другой стороной ко мне. Там она была сплющена и выглядела, как ровная серая масса. — Носильщик Санда уронил ее, когда выходил из гробницы.
    Лако осторожно положил раритет в гнездо из пластикового пузырчатого материала, закрыл и заклеил лентой ящик. Подошел к моей клетке и сказал:
    — Они закроют планету. Даже если удастся вырвать сокровища из рук Санда, Комиссии потребуется год или два года, чтобы принять решение.
    — Выпусти меня, — еще раз повторил я.
    Лако повернулся, открыл двойные дверцы холодильника и отступил на шаг, чтобы мне было видно содержимое.
    — Электричество отключается то и дело. Иногда на несколько дней.
    С момента, как я перехватил приказ Лако, меня не покидала уверенность, что происходит событие века. Кожей это ощущал. Так и оказалось.
    В холодильнике была статуя девочки, почти ребенка. Лет двенадцати, не больше. Она сидела на стульчике чеканного серебра; платье белое с синим, длинная бахрома по подолу. Сидела, склонившись к задней стенке камеры, опустив одну руку и склонив голову на другую, словно сраженная горем. Лица я видеть не мог.
    Черные волосы перетянуты той же материей, из которой было сделано серебряное облако, шею обнимает ожерелье из синих фаянсовых бусин, оправленных в серебро. Одна нога чуть выдвинута, и виден серебряный башмачок. Она была сделана из воска, белого и мягкого, как кожа, и я знал, что если бы она могла обратить ко мне печальный лик и взглянуть на меня, то я увидел бы лицо, о котором мечтал всю жизнь.
    Я вцепился в проволочную сетку, едва дыша.
    — Бейская цивилизация была весьма развитой, — пояснил Лако. — Искусство, науки, бальзамирование… — Я недоуменно поднял брови, а он улыбнулся. — Это не статуя. Перед нами бейская принцесса. Процесс бальзамирования превратил ткани в нечто, напоминающее воск. Гробница помещалась в пещере, где действовало естественное охлаждение, но нам пришлось привезти ее из Спайни сюда. Хауард послал меня вперед, чтобы разыскать оборудование, регулирующее температуру. Это все, что мне удалось найти. На бутылочной фабрике. — Лако приподнял сине-белую бахрому длинной юбки. — Мы не трогали ее до последнего дня. Слуги Санда стукнули ее о дверь гробницы, когда выносили, — закончил он.
    Воск на ноге был ободран, обнажилась чуть ли не половина черной кости бедра.
    Неудивительно, что первое слово, которое сказала мне Эвелин, было «быстро». Понятно, почему Лако только смеялся, когда я заверял, что Комиссия сумеет сохранить богатство. Расследование займет год, если не больше, мумия будет находиться здесь, а электричество то и дело выключается.
    — Мы должны вывезти ее с планеты, — прохрипел я и вцепился в сетку — проволока едва не рассекла кожу.
    — Да, — подтвердил Лако таким тоном, что я все понял.
    — Санд не выпустит ее с Колхиды, — сказал я. — Побоится, что Комиссия отберет у него планету. — А я-то передал статью о Комиссии именно затем, чтобы его напугать… — Эти люди ничего не смогут сделать. Не решатся доверить Колхиду компании детишек, которые тащат в рот все, что ни попадя.
    — Я знаю, — согласился Лако.
    — Он отравил археологов, — сказал я и обернулся посмотреть на принцессу, на прекрасное лицо, которого до сих пор не видел и которое, наверное, омрачала древняя печаль.
    Санд убил археологов, а когда вернется с севера со своим войском, то убьет и нас. И уничтожит принцессу.
    — Где твой передатчик? — спросил я.
    — У Санда.
    — Значит, он знает, когда прибудет корабль. Мы должны увезти ее отсюда.
    — Да, — согласился Лако. Выпустил из пальцев сине-белую бахрому и захлопнул дверцы холодильника.
    — Выпусти меня из клетки, — сказал я. — Я тебе помогу. Что бы ты ни собрался делать, можешь на меня рассчитывать.
    Лако изучал меня долгим, пристальным взглядом.
    — Хорошо, — наконец сказал он. — Но не сейчас.
    Задолго до того, как Лако меня выпустил, стало темно. Он бродил по палатке. В первый раз вытащил лопату из кучи инструментов. Во второй раз открыл холодильник, чтобы достать ампулы для инъекций. В третий добыл откуда-то моток электрических проводов. Я в это время бесился в клетке.
    В конце концов Лако смилостивился и отпер клетку.
    — Надо передвинуть холодильник, — сказал он. — Поставим к задней стене палатки, чтобы погрузить на корабль сразу же после приземления.
    Я подошел к электрическим кабелям и принялся распутывать их, не спрашивая Лако, откуда они взялись. Один из них был похож на провод от аппарата искусственного дыхания Эвелин. Мы соединили их все в длинный шнур, и Лако отключил холодильник. При этом, зная, что он всего-навсего собирается присоединить к холодильнику длинный провод и снова включить его, что вся процедура займет не больше тридцати секунд, я изо всех сил вцепился в этот провод. Лако осторожно включил холодильник, опасаясь, что от этого вырубится свет, но лампы даже не мигнули.
    Правда, свет слегка потускнел, когда мы с двух сторон подняли холодильник и потащили. Ноша оказалась легче, чем я предполагал. Когда мы пронесли холодильник через ближний ряд ящиков, я понял, чем занимался Лако без меня. Он передвинул столько контейнеров, сколько сумел, На восточную сторону палатки, выстроил их у стенки, оставив проход, достаточно широкий, чтобы пронести холодильник, и расчистил для него место. Еще он провел туда свет. Удлинителя не хватило, и нам пришлось поставить холодильник в нескольких метрах от стенки палатки — впрочем, довольно близко. Только бы корабль прилетел вовремя.
    — Санд уже здесь? — спросил я.
    Лако направился в центр палатки; я стоял и раздумывал, стоит ли идти за ним. Не хотелось снова сидеть в клетке и в конечном счете стать легкой добычей воинов Санда. Лако остановился и спросил:
    — У тебя есть магнитофон? — Он смотрел на меня в упор.
    — Нет, — ответил я.
    — Мне нужно, чтобы ты записал свидетельские показания Эвелин,
    — объяснил он. — Они понадобятся, если того потребует Комиссия.
    — У меня нет магнитофона, — повторил я.
    — Я не стану больше запирать тебя, — пообещал Лако. Сунул руку в карман и бросил мне висячий замок от клетки. — Если не доверяешь мне, можешь отдать это бейе Эвелин.
    — На переводчике есть кнопка записи, — сознался я.
    И мы пошли к Эвелин. Она сказала, что это было Проклятие, и я ей не поверил. И тогда появился Санд.
    Казалось, Лако не беспокоило то, что Санд разбил лагерь на горном хребте прямо над нами.
    — Я вывернул все лампочки, — сказал он, — и они не могут увидеть, что здесь делается. К тому же я положил на крышу брезент. — Он сидел спиной ко мне рядом с Эвелин. — У них есть фонари, но воины не отважатся спускаться с хребта ночью.
    — А что будет, когда взойдет солнце? — спросил я.
    — Думаю, корабль уже на подходе, — ответил Лако. — Включай магнитофон. — Он наклонился к Эвелин и сказал: — Эвелин, теперь у нас есть магнитофон. Ты должна рассказать, что случилось. Ты можешь говорить?
    — Последний день, — сказала Эвелин.
    — Да, — подтвердил Лако. — Сегодня последний день. Завтра утром прибудет корабль и заберет нас домой. Мы отвезем тебя к врачу.
    — Последний день, — повторила она. — В гробнице. Выносили принцессу. Холодно.
    — Я не расслышал последнее слово, — сказал Лако.
    — Похоже, «холодно», — сообщил я.
    — В гробнице было холодно, да, Эви? Ты это хочешь сказать?
    Она попыталась покачать головой.
    — Кола, — сказала она. — Санд. Там. Наверное, хотели пить. Кола.
    — Санд угощал вас колой? Кола была отравлена? Он таким образом отравил всю группу?
    — Да, — сказала она, и ее «да» прозвучало, как вздох, словно именно это она все время пыталась нам сказать.
    — Какой яд, Эвелин?
    — Кро…
    Лако бросил на меня быстрый взгляд.
    — Она сказала «кровь»?
    Я покачал головой и посоветовал:
    — Спроси еще раз.
    — Кровь, — отчетливо произнесла Эвелин. — Хран…
    — О чем она говорит? — спросил я. — Укус кхрана не может убить. От этого даже не заболеешь.
    — Да, — ответил Лако, — если это один укус. Вопрос в дозе. Я видел нечто подобное — замещение структуры клеток, мумификация. В древности бейи употребляли концентрированную кровь, зараженную кхранами, для бальзамирования трупов. «Берегись Проклятия королей и кхранов». Как по-твоему, Санд сам додумался до этого?
    Может быть, и нет, размышлял я. Возможно, он всегда владел этим ядом. Может, его предки, высадившись на Колхиде, были так же любознательны, как и бейи, у которых они собирались отнять планету. «Покажите, как происходит процесс бальзамирования», — могли попросить они, а потом, осознав, какие выгоды это сулит, сказали умнейшему из бейев, совсем как Санд сказал Хауарду, и Эвелин, и остальным археологам: «Выпей колы. Ты ведь хочешь пить».
    Я подумал о прекрасной принцессе. И об Эвелин. И о бейе Эвелин, которая сидела перед керосиновой лампой, ни о чем не подозревая.
    — Это заразно? — был мой последний вопрос. — Кровь Эвелин тоже ядовита?
    Лако заморгал, будто не сразу понял, о чем я спрашиваю.
    — Думаю, только если ее выпить, — сказал он через минуту. Посмотрел на лежащую Эвелин. — Она просила меня отравить бейю. Но я не сумел понять как следует. Это было до того, как ты появился здесь с переводчиком.
    — Ты бы сделал это? — спросил я. — Если бы знал, какой это яд, знал, что ее кровь ядовита, ты бы убил бейю, чтобы спасти сокровища?
    Лако не слушал меня. Он смотрел вверх, на кусок крыши, не прикрытый брезентом. Рассеянно спросил:
    — Уже светает?
    — Только через час.
    — Нет, — после паузы сказал Лако. — Я бы совершил все, что угодно, только не это. — В его голосе была такая тоска, что я почти не услышал слов.
    Он сделал Эвелин еще укол и погасил лампу. Спустя несколько минут сказал:
    — Осталось еще три дозы. Утром введу Эвелин все, что осталось.
    Я подумал, что, наверное, он смотрит на меня так же, как тогда, когда я сидел в клетке — прикидывая, можно ли мне довериться.
    — Это убьет ее? — спросил я.
    — Надеюсь, да. Мы не сумеем ее увезти. Никак не сумеем.
    — Понимаю, — сказал я, и мы долго сидели в темноте и молчали.
    — Два дня, — произнес он наконец, и в голосе звучала все та же тоска. — Инкубационный период длился только два дня.
    Потом мы сидели молча, дожидаясь, пока взойдет солнце.
    Когда оно взошло, Лако отвел меня в бывшую комнату Хауарда, где в пластиковой стене, выходившей на горный хребет, было прорезано окошко с клапаном, и я увидел, что он сделал. Воины Санда выстроились на вершине хребта. Они были так далеко, что я не мог разглядеть «клубки змей» на их лицах, но знал, что они смотрят вниз, на палатку и на землю перед ней, где были в ряд уложены трупы.
    — Давно они там лежат? — спросил я.
    — Со вчерашнего вечера. Я это сделал после того, как умер Борхард.
    — Ты выкопал Хауарда?
    Хауард лежал ближе всех. Он был не так страшен, как я предполагал. Наросты почти незаметны, и хотя кожа была воскообразной и мягкой, как на скулах Эвелин, он казался почти таким же, каким я его помнил. Причиной тому было солнце. Хауард слегка оплавился.
    — Да, — сказал Лако. — Санд использовал яд, но остальные сугундули ничего не знают. Они ни за что не перешагнут через трупы, опасаясь заразы.
    — Он им объяснит.
    — А ты бы поверил? — спросил Лако. — Перешел бы ты эту линию, если бы Санд сказал, что тебе нечего опасаться инфекции?
    На горном хребте что-то вспыхнуло.
    — Они стреляют в нас? — спросил я.
    — Нет, — ответив Лако. — Главная бейя Санда держит в руках какой-то блестящий предмет, и на него падает солнечный свет.
    Это была знакомая бейя из лагеря. Она вертела в пальцах мою корреспондентскую карточку, ловя солнечные лучи.
    — Раньше этой бейи здесь не было, — сказал Лако. — Санд, очевидно, хотел продемонстрировать воинам, что она совершенно здорова.
    — Как бы она могла заразиться? Мне казалось, что с археологами все время была бейя Эвелин.
    Он нахмурился.
    — Бейя Эвелин близко не подходила к Спайни. Это служанка, которую Санд уступил Эвелин. Разве могла она стать личной представительницей Санда? — Лако недоуменно посмотрел на меня. — Неужели ты думаешь, Санд подпустил бы нас к своей бейе после того, как мы выторговали несколько дней отсрочки? Да он бы ни за что не поверил, что мы не отравим ее, как он отравил нашу группу. Запер ее покрепче в своем лагере и отправился на север, — с горечью добавил он.
    — А Эвелин знала это, — сказал я. — Знала, что Санд уехал на север и оставил бейю здесь. Ведь так?
    Лако не ответил. Он наблюдал за бейей. Санд дал ей что-то похожее на ведро, бейя сунула мою карточку в рот, чтобы обе руки были свободны. Санд сказал ей что-то, и она начала спускаться с хребта, по пути расплескивая из ведра жидкость. Он оставлял бейю в лагере под охраной, но ее стражи разбежались, как и стражи палатки, а любопытная бейя в состоянии открыть любой замок.
    — Она не похожа на больную, правда? — невесело спросил Лако. — А наша неделя на исходе. Вся группа заболела через два дня.
    — Два, — повторил я. — Эвелин знала, что Санд оставил бейю здесь?
    — Да. — Лако не сводил глаз с хребта. — Я ей говорил.
    Маленькая бейя уже спустилась с горы и шла по котловине. Санд что-то крикнул, и она побежала. Ведро билось о ее ноги, жидкость расплескивалась все сильнее. Дойдя до ряда тел, она остановилась и обернулась. Санд снова закричал. Он был далеко, но горы усиливали голос. Я слышал его совершенно отчетливо.
    — Лей! — крикнул он.
    И маленькая бейя, наклонив ведро, пошла вдоль ряда.
    — Керосин, — произнес Лако без всякого выражения в голосе. — Она подожжет его.
    Часть жидкости проливалась на землю, но на бейю ничего не попало, чему я был рад. Хауарду досталось лишь несколько капель. Бейя бросила ведро и вприпрыжку побежала обратно, на секунду остановилась, обернувшись, взмахнула рукой.
    Тело Борхарда занялось, запылало желтым пламенем, словно свеча.
    Лако даже не заметил, как я исчез.
    Я почти бежал к Эвелин, ориентируясь по электрическим проводам. Бейя исчезла. Я включил переводчик, отдернул полог и спросил:
    — Что было в записке?
    Ее дыхание оказалось настолько громким, что переводчик не смог уловить ничего, кроме хрипа. Глаза женщины были закрыты,
    — Ты знала, что Санд уже отправился на север, когда послала меня в лагерь, правда?
    Переводчик ловил мой собственный голос и эхом возвращал его.
    — Ты ведь знала: я солгал, когда сказал тебе, что передал записку Санду. Но тебе было все равно. Потому что записка предназначалась не ему. Она предназначалась бейе.
    Эвелин что-то произнесла. Переводчик не сумел уловить это, но я и так знал, что было сказано. Она сказала «да», и я почувствовал внезапное желание ударить ее и посмотреть, как восковые щеки сплющатся и прилипнут к черепу.
    — Ты знала, что она сунет записку в рот?
    Эвелин открыла глаза.
    — Да.
    Снаружи глухо ревело пламя.
    — Ты убила ее, — сказал я.
    — Должна была. Чтобы спасти сокровище, — выговорила она. — Мне жаль. Проклятие.
    — Нет никакого Проклятия, — возразил я, изо всех сил сцепив руки за спиной, чтобы не ударить ее. — Ты придумала эту историю с Проклятием, чтобы обмануть меня, пока яд не начнет действовать, правда?
    Она закашлялась. Бейя протиснулась между мной и гамаком, держа в руках бутылку колы. Вставила трубочку в рот Эвелин и, приподняв ей голову, поддержала, чтобы Эвелин могла напиться.
    — Ты убила бы и собственную бейю, если бы понадобилось, разве не так? — крикнул я. — Из-за сокровищ. Из-за проклятых сокровищ!
    — Проклятие, — произнесла Эвелин.
    — Корабль здесь, — послышался за моей спиной голос Лако. — Но нам не прорваться. Остался только Хауард. Они еще раз послали бейю вниз с керосином.
    Я выключил переводчик. Вытащил из кармана нож и прорезал стенку палатки за гамаком Эвелин. Бейя Эвелин вскочила на ноги и подошла к нам. Бейя Санда прошла уже полпути по котловине, неся ведерко. В этот раз она шла медленнее, и керосин не выплескивался. Наверху, на гребне, воины Санда неспешно двинулись вперед.
    — Мы сумеем погрузить сокровища, — сказал я. — Эвелин об этом позаботилась.
    Бейя подошла к трупам. Наклонила ведро над Хауардом, затем как будто передумала и опустила на землю. Санд что-то крикнул. Она взялась за ручку ведра, снова ее выпустила и упала.
    — Видишь, — сказал я. — Все-таки это вирус.
    Бейя издала какой-то звук, похожий на прерывистый вздох. Воины Санда отступили от края гребня.
    Люди с корабля оказались в палатке прежде, чем мы успели отойти от щели. Лако показал им на ближайшие контейнеры, они принялись таскать их, не задавая вопросов. Мы с Лако подняли холодильник со всей осторожностью — словно боясь повредить ноги принцессы — и ТОйесли его к грузовому отсеку.
    Капитан велел остальным членам команды нам помочь.
    — Быстро! — приказал он. — Они тащат какое-то оружие на гору.
    Мы торопились. Мы вытаскивали ящики наружу, команда уносила их быстрее, чем бейя Эвелин успела бы выпить бутылку колы, и все же недостаточно быстро. Раздался легкий свист, что-то плеснуло сверху на купол, и через пластик потекла жидкость.
    — Он пустил в ход керосиновую пушку, — сказал Лако. — Голубую вазу вынесли?
    — Где бейя Эвелин? — крикнул я и бросился в комнату.
    Ткань полога уже почернела, сквозь нее, как острие ножа, блеснул огонь. Маленькая бейя прижималась к другой стене так же, как при нашей первой встрече, и не сводила глаз с огня. Схватив ее в охапку, я бросился к центру палатки.
    Пройти было невозможно. Ящики, стоявшие вдоль стенок, превратились в стену огня. Я снова кинулся в комнату Эвелин. Увидел, что нам не выбраться, но сразу вспомнил про щель, которую прорезал в стенке палатки. Зажал бейе рот, чтобы она не дышала дымом горящего пластика, сам задержал дыхание и двинулся мимо гамака к щели.
    Эвелин все еще была жива.
    Я не слышал хрипов из-за рева огня, но видел, как поднималась и опускалась ее грудь, прежде чем Эвелин начала таять. Лежа на боку в тлеющем гамаке, она повернула лицо в мою сторону, как если бы услышала мои шаги. Наросты на лице расплылись и разгладились, затем исчезли из-за жара, и на мгновение я увидел ее такой, какой она, наверное, была раньше, — красавицей, о которой говорил Брэдстрит, той, кому Санд отдал собственную бейю. Лицо, обращенное ко мне, было тем лицом, о котором я мечтал всю жизнь. Но увидел его слишком поздно.
    Она оплывала, как свеча, а я стоял и смотрел на нее, и к тому времени, когда она умерла, провалившаяся крыша погребла Лако и двух членов команды. Голубую вазу разбили при последнем безумном рывке к кораблю, когда пытались перетащить остатки сокровищ.
    Но принцессу мы спасли. А я написал свой репортаж.
    Репортаж века. Во всяком случае, именно так назвал его шеф Брэдстрита, когда увольнял его. Мой шеф заказывает мне по сорок столбцов в день. Я столько и пишу.
    Это прекрасные заметки. В них Эвелин — красавица-жертва, а Лако — герой. Я тоже герой. Как-никак, помог спасти сокровища. В репортажах, которые я строчу, нет ни слова о том, что Лако выкопал Хауарда и использовал его тело для защиты, или о том, что я обрек группу Лиси на смерть. В моей версии есть только один злодей.
    Я посылаю по сорок столбцов в день и пытаюсь сложить голубую вазу, а в свободное время записываю эту историю. Правда, ее я не пошлю никуда.
    Бейя играет со светом.
    Наша каюта снабжена чувствительной к движению воздуха системой переключения электричества. Лампы зажигаются и меркнут в зависимости от передвижений человека. Бейе не надоедает играть с ними. Она даже не мешает мне складывать голубую вазу и ничего не пробует на зуб.
    Кстати, я догадался, каково назначение этой вазы. И трубочки, выгравированной на ней. Я складываю из фрагментов бутылку колы тысячелетней давности. «Вот, возьми. Ты ведь хочешь пить».
    Возможно, бейская цивилизация была чудесной, но задолго до того, как туда явились предки Санда, они давали яд принцессам. Они убили и эту; она знала, что происходит, и потому ее голова склонена в таком отчаянии. Ради чего ее убили? Ради сокровищ? Ради планеты? Ради репортажа? И неужели никто не пытался спасти ее?
    Первые слова Эвелин, обращенные ко мне, были: «Помоги мне». Что, если бы я сделал это? Что, если бы, плюнув на репортаж, я связался с Брэдстритом, послал его за доктором и велел вывезти всю группу? А пока он был еще в пути, послал бы сообщение Санду: «Принцесса будет твоей, если ты дашь нам улететь с планеты»? А потом подключил к гортани Эвелин аппарат искусственного дыхания, который помешал бы ей говорить, но, возможно, сохранил ее жизнь до тех пор, пока не пришел корабль?
    Мне хочется думать, что я бы сделал это, если бы знал ее раньше, если бы не было «слишком поздно» — по ее собственным словам. Но не знаю. Санд был влюблен в нее до такой степени, что отдал ей свою собственную бейю, но потом, явившись в гробницу, предложил ей яд в бутылке из-под колы. И Лако знал Эвелин, но он вернулся и погиб не из-за нее, а из-за сокровища.
    — Это было Проклятие, — говорю я.
    Бейя Эвелин медленно идет по комнате, и свет то становится ярче, то тускнеет по мере ее передвижения.
    — Все, — говорит она и садится на койку. Над кроватью зажигается ночник.
    — Что «все»? — спрашиваю я и жалею, что при мне нет переводчика.
    — Все прокляты, — говорит она. — Ты. Я. Все.
    Она скрещивает на груди руки, которые всегда выглядят грязными, и ложится на кровать. Свет выключается. Совсем как в прежние времена.
    Через минуту ей надоест лежать, и она вскочит, а я снова примусь складывать фрагменты голубой вазы.
    «Все прокляты». Даже группа Лиси. Потому что из-за моего передатчика Санд решил, что они помогали мне увезти сокровища с Колхиды. Сжег археологов живьем в пещере, где они вели раскопки. Не сумел убить одного Брэдстрита, потому что «Ласточка» сломалась на пол-пути к Спайни. Когда Брэдстрит туда прибыл, на Колхиде уже высадилась Комиссия, и его уволили, а потом его нанял мой шеф писать репортажи о заседаниях. Санда арестовали за поджог палатки. Остальные сугундули сидят на слушаниях Комиссии, но бейи, судя по репортажам Брэдстрита, обращают на них мало внимания. Они гораздо больше интересуются судейскими париками членов Комиссии.
    К этому времени бейи уже успели украсть четыре парика.
    Бывшая бейя Эвелин встает и опять плюхается на кровать, пытаясь заставить свет мигать. Ей совершенно неинтересна история, которую я пишу, эта повесть об убийстве, яде и других Проклятиях, жертвой которых становятся люди. Возможно, ее народ навидался этого достаточно в древние времена. Возможно, Борхард был не прав, и сугундули вовсе не отняли у них Колхиду. Может быть, едва те приземлились, бейи сказали: «Вот. Возьмите ее. Быстро».
    Она заснула. Я слышу ее легкое ровное дыхание. Во всяком случае, она-то не проклята.
    Я спас ее и спас принцессу, хотя и с опозданием на тысячу лет. Поэтому, хочется надеяться, Проклятие овладело мной не до конца. Но через несколько минут я включу свет и окончу этот рассказ, а затем упрячу в надежное место. Вроде гробницы. Или холодильника.
    Почему? Неужели потому, что Проклятие королей окружает меня, как клетка, висит надо мною, как паутина электрических проводов?
    — Проклятие королей, — бормочу я, и моя бейя сползает с кровати, выходит из каюты, чтобы принести мне воды в неизменной бутылке из-под колы, словно я и есть ее новый пациент, который лежит, расставаясь с жизнью, под пластиковым пологом.
    Перевела с английского Валентина КУЛАГИНА-ЯРЦЕВА

ФАКТЫ

*********************************************************************************************

Великая загадка неандертальцев
    Их истребили? Они вымерли?
    Новые археологические находки неоспоримо свидетельствуют: на протяжении десятков тысяч лет неандертальцы и современные (с анатомической точки зрения) люди жили рядом в одном и том же регионе. В свете этих фактов гипотеза об истреблении выглядит невероятной, а сама проблема исчезновения этих якобы примитивных созданий становится еще более таинственной. Ученые всерьез обсуждают вопрос: а не продолжает ли неандерталец свое существование… в генах современных европейцев? «Классические» неандертальцы, жили 120-30 тыс. лет назад и имели характерную внешность: резко выраженные надбровные дуги, плоский лоб, вытянутую верхнюю часть черепа, нижнюю челюсть без подбородка. Эти анатомические отличия было принято считать архаичными, свидетельствующими об отсталости. Тем не менее объем черепа неандертальца (до 1700 куб. см.) превышает средний показатель современного человека (около 1500 куб. см.)! Новые факты опровергают также аргумент о культурной отсталости этих массивных особей ледниковой эпохи. Вот далеко не полное их изложение.
    Неандертальцы нисколько не уступали кроманьонцам в охотничьих навыках и в строительстве жилищ. Они умели ухаживать за больными и стариками. Калеки, нуждающиеся в постоянном уходе, продолжали жить в племени. Неандертальцы первыми среди гоминидов стали погребать своих умерших. При погребении сородичи иногда осыпали умершего цветами, что свидетельствует о наличии представлений о загробном мире.
    Неандерталец был способен к членораздельной речи.
    Остается вопрос: почему же около 30 тыс. лет назад умных и удачливых охотников ледниковой эпохи неожиданно сменяют современные хомо сапиенс?
    Возможный ответ дают компьютерные демографические модели, разработанные в 1989 г. американским антропологом Эзрой Зубровым: при более высокой, чем у кроманьонцев, детской смертности (что подтверждено археологическими данными) эта разновидность человека всего за несколько тысячелетий уходит с экрана монитора и из истории.
    Но не могли ли они смешаться с перекочевавшими в их края кроманьонцами? Австралийский антрополог Алан Торн и его американский коллега Милфорд Уолпофф полагают, что генетический реликт неандертальцев несут в себе исключительно европеоиды! Действительно, существуют факты, говорящие в пользу этой гипотезы.
    Некоторые особенности строения черепа, а также отверстие с внутренней стороны нижней челюсти присутствовали лишь у неандертальцев и (по крайней мере, вплоть до неолита) у европейцев.
    Из всех современных человеческих рас волосяным покровом на теле наделены лишь европеоиды. Для неандертальцев, живших в ледниковую эпоху, сильный волосяной покров на груди, животе и плечах был очевидным эволюционным преимуществом.
    По некоторым данным, кожа неандертальца была почти лишена пигмента. Европеец же, как известно, самый белый человек на Земле.
    В германском Биологическом институте уже начали искать фрагменты ДНК в костном материале Homo sapiens neanderthalensis; возраст изучаемых останков составляет десятки тысяч лет. И если эти поиски принесут удачу, то специалисты сопоставят ДНК неандертальцев и современных людей, и вполне вероятно, что одна из величайших загадок истории человечества в конце концов разрешится.

Ричард Каупер

ВЕЛИКАЯ ИГРА


    За завтраком, на второй день, Роджер впервые заметил этого седого бородатого человека. Он сидел за столиком в дальнем углу, полуприкрытый собранной прозрачной газовой занавеской. Идеальное место, чтобы следить за теми, кто шел по улице мимо длинного окна, или же разглядывать посетителей, входящих в ресторан при отеле. Однако бородач не занимался ни тем, ни другим. Он просто сидел, уставясь прямо перед собой, — словно мог видеть за легкой стенкой, отделявшей ресторан от бара, лазурную бухту на другой стороне города, где гигантские клипперы разворачивали металлические паруса, выходя на Северо-восточный торговый маршрут.
    — Не глазей, Роджер. Это неприлично.
    Покраснев, мальчик занялся салфеткой, развернув и пристроив ее на коленях.
    — Я же не глазел, — пробормотал он. — Я просто смотрел.
    От буфета отошел молодой официант со шрамом-серпиком над левой бровью и почтительно остановился за плечом матери Роджера, подмигнув мальчику, который ответил ему застенчивой улыбкой.
    — Наверное, сегодня в круиз, сеньор?
    Роджер качнул головой.
    Миссис Герцгейм подняла взгляд от меню.
    — А рыба действительно свежая?
    — Si, принесли только сегодня утром.
    — Значит, заказываем рыбу. Но сначала грейпфруты. И кофе.
    — Si, сеньора, — молодой официант махнул Роджеру салфеткой, вновь подмигнул и заторопился прочь.
    Склонив голову набок, миссис Герцгейм самую малость поправила одну из жемчужных сережек.
    — Какие у тебя планы? — осведомилась она.
    — Не знаю, мама. Наверное, я мог бы…
    — Эй-эй, Сюзи! Сюда!
    — Привет, Бэбс! Привет, Роджер. Вы уже заказали завтрак, милочка?
    — Да. У нас сегодня рыба. А где Гарри?
    — Возится со своими бумагами.
    Ресторан заполняли посетители, взад и вперед сновали официанты с подносами, разносилось благоухание свежего кофе и горячих булочек. Стройная девушка в наброшенном на плечи лимонно-желтом кардигане вошла в ресторан. Глаза ее скрывались за темными очками, а блестящие, до плеч, волосы отливали только что вылущенным из кожурки каштаном. Пройдя за креслом Роджера, она направилась между столиками в угол, где сидел бородач. Отодвинув от стола кресло, она уселась рядом с мужчиной, лицом к окну и боком к посетителям.
    Роджер украдкой наблюдал за парой. Мужчина наклонился вперед и что-то шепнул девушке. Та кивнула. Тогда он взмахнул рукой, и словно паривший в ожидании этого жеста официант немедленно порхнул к их столику. Пока оба делали заказ, появился другой официант, доставивший Роджеру и его матери полный кофейник и корзинку с булочками. Когда он расставлял все это на столе, Сюзи Фогель кивнула ему.
    Официант почтительно склонился к ней. Сюзи дернула коротким носиком в сторону углового столика.
    — Это тот самый? — прошептала она.
    Официант быстро оглянулся.
    — Si, сеньора.
    — Когда он прибыл?
    — Вчера поздно ночью, сеньора.
    Приняв от Сюзи заказ, официант торопливо удалился в сторону кухни. Налив в чашку кофе, миссис Герцгейм передала ее Роджеру. Тот потянулся к чашке, и тут появился Гарри Фогель. Пожелав Роджеру и его матери доброго утра, он занял стул напротив жены.
    Сюзи без промедления поведала новость.
    Гарри повернул голову и окинул взглядом сидевшую в углу пару.
    — Ну-ну, — заметил он. — Значит, и Джулио неподалеку. Вот будет встреча!
    Роджер спросил:
    — А кто это, мистер Фогель?
    Круглое лицо Гарри Фогеля изобразило пародию на полное удивление.
    — Приехали… — вздохнул он. — Неужели вас, ребята, совсем перестали учить истории?
    Покраснев, Роджер зарылся носом в грейпфрут.
    — Ну ладно, ладно, сынок, — запротестовал Гарри. — Помоги старику сохранить в целости иллюзии. Конечно же, даже двенадцатилетние слыхали об «Икаре»?
    Роджер кивнул, остро ощущая жар, охвативший уши.
    — Вот тебе и объяснение! Перед тобой мистер Икар собственной персоной. Единственный и неповторимый. Решил, наверное, добавить шика нашему турниру.
    Роджер рискнул еще разок глянуть на угловой столик и, к собственному удивлению, обнаружил, что бородатый мужчина смотрит прямо на него. Их взгляды встретились на мгновение, и, поспешно пряча глаза, Роджер заметил, что старик чуть-чуть подмигнул ему левым глазом.
    В десять часов Роджер отправился вместе с матерью в салон красоты. Подобные путешествия ему приходилось совершать раз в две недели, на несчетном числе курортов. Он пока еще не жалел об этом — так какой-нибудь пудель или чихуахуа не задумывается о своем усыпанном алмазами поводке. Если бы кому-то пришло в голову спросить мнение Роджера, он, пожалуй, ответил бы, что искренне любит теплую и таинственную атмосферу салонов, с их мягкими коврами, ароматными мазями и лаками, шепотом негромких признаний, тянущих свои экзотические щупальца к его ушам из глубин анонимных шлемрв для сушки волос, пока незаметным мышонком он листает страницы журналов с картинками.
    Но сегодня у самого входа он вдруг объявил:
    — А знаешь, мама, я хотел бы сходить к гавани и поглядеть на клипперы.
    Миссис Герцгейм в сомнении нахмурилась.
    — Совсем один, мой милый? Ты уверен? То есть это — ну…
    Роджер улыбнулся.
    — Все будет в порядке, не беспокойся.
    — Но мы можем прогуляться туда вместе, днем, — возразила она. — Мне тоже хочется посмотреть на корабли.
    Улыбка Роджера не дрогнула, и до его матери вдруг дошло, что на этот раз она сумеет затащить его в салон только силой. И открытие это глубочайшим образом потрясло ее. Закусив нижнюю губу, она искоса глянула на своего двенадцатилетнего сына, выбравшего именно этот момент, чтобы мягко оспорить ее абсолютную власть. Взглянув на часики фирмы «Картье», она едва слышно вздохнула и неожиданно сдалась.
    — Хорошо. Но только чтобы ты был на этом самом месте ровно в полдень. Обещай мне!
    Роджер кивнул.
    — Конечно, мама.
    Миссис Герцгейм расстегнула сумочку, извлекла из нее купюру и протянула сыну. Роджер аккуратно сложил бумажку и спрятал ее в кошелек на поясе.
    — Спасибо.
    Мать и сын постояли на месте, внимательно изучая друг друга. Мйссис Герцгейм наклонилась и прикоснулась губами к его лбу.
    — Обо всем расскажешь за ланчем, — попросила она. — Я рассчитываю на это.
    Ухмыляясь и кивая, Роджер проводил взглядом мать, исчезнувшую за дверью салона, и вприпрыжку направился по мощеной улице к га-ванн. Уже через несколько секунд он перешел на рысь, которая, ускоряясь, превратилась в бурный танец с прыжками, закончившийся только тогда, когда он, запыхавшись, пролетел сквозь тень над старинной аркой и очутился возле причалов.
    Мальчик оперся о каменный столб, дожидаясь, пока успокоится дыхание. Солнечные лучи, отражаясь от мелких гребешков на воде, оплетали трепещущей сеткой рыбачьи лодки, сам воздух кружил вместе с чайками, то взмывавшими, то нырявшими за плавающими на поверхности рыбьими потрохами. Темноглазые женщины в ярких накидках, сверкая медью гребней, утопающих в черных волосах, перекрикивались над водой, стоя на причудливых чугунных балконах прибрежных домов. Запряженные осликами тележки громыхали по брусчатой дороге. Коренастые смуглые мужчины в кожаных фартуках, поблескивая усеивавшей обнаженные руки рыбьей чешуей, спешили мимо, удерживая шаткие пагоды корзин на головах и обращая к мальчику белозубые улыбки. Стая лихих дворняжек выстроилась было, чтобы задрать ножку возле угла прилавка с моллюсками, и с визгом бросилась прочь, когда сердитый торговец рыбой, ругнувшись, швырнул в их сторону пустую коробку. Рассмеявшись, Роджер припустил к рыбакам и зевакам — мимо мрачных и гулких складов, в сторону маяка на молу внутренней гавани.
    Добравшись до намеченного места, он сел, и глубоко, с искренним восторгом, вздохнул. Метрах в десяти под ним на скользком карнизе рыбачили двое мальчишек. Ненадолго задержав на них взгляд, Роджер обратил глаза вверх — к мрачным вулканическим горам. Вот отблески солнечных генераторов «подсолнух», вот далекий купол обсерватории; вот выбеленные известью домишки лезут вверх по крутому склону, опираясь друг на друга; а вот и опрятные отели, уместившиеся на самом верху.
    Вдруг он обнаружил, что думает о старике и девушке с каштановыми волосами. Роджер попытался вспомнить то, что читал об «Икаре», но обнаружил в своей памяти немногое: этот корабль оказался последним. Вот и все, но, правда, история никогда не была его любимым предметом.
    Далеко в море солнце играло на приспущенных топселях восьмимачтового клиппера. Выставив перед собой мизинец, Роджер попытался оценить скорость корабля, исчезнувшего за пальцем и вновь появившегося из-за него. Двадцать четыре секунды. А восьмимачтовик — это по крайней мере 200 метров длины. Значит, он проходит… 30 узлов! Средняя скорость на Северо-восточном торговом маршруте. Невольно и негромко он затянул мелодию «Попутного ветра», хита прошлого или позапрошлого года, мечтательно провожая огромный корабль, нырявший носом во впадины между валами. Роджер дал себе клятву, что однажды он будет командовать подобным судном.
    Мальчик долго смотрел на море, после того как огромный корабль исчез за горизонтом. Потом, вздохнув, поднялся на ноги и отправился назад вдоль причалов, смутно сознавая, что какая-то его часть осталась там, в океане; он еще не настолько узнал себя, чтобы понять, какая именно.
    Полуденный звон стайкой серебряных птиц порхнул над городскими крышами с колокольни, выросшей на склоне горы. И тут, вспомнив о своем обещании, Роджер бросился бегом.
    У миссис Герцгейм в салоне разболелась голова. Раньше такого не случалось. После ланча она отправилась в спальню, предоставив сыну возможность проводить день возле бассейна. Мальчик получил в свое распоряжение всю «акваторию»: большая часть гостей уехала на экскурсии, выбрав ту или иную из местных красот, или же, подобно матери Роджера, решила поспать перед вечерней прогулкой.
    Проплыв восемь раз установленную для себя дистанцию, Роджер выбрался из воды и направился к лежаку, возле которого оставил свою одежду и микомикон. Чем же заняться? Он сел, вытер влажные волосы, открыл микомикон и пробежал взглядом знакомый список. Нельсон, Камалот, Кеннеди, Пастер, Алан Квотермейн, Гек Финн, Тарзан, Фродо, Титус Стон[2]… Палец его шевельнулся, и глубоко в голове зазвучал шепот: «Каждый камешек — это холодная голубая строфа восторга, каждое перышко — это жуткое…» Мальчик поежился и собрался было достать агатовые наушники, но тут за его спиной раздался плеск… Обернувшись, он увидел, как из-под воды вынырнула та самая девушка, которая сидела за одним столиком со стариком. Маленькая загорелая ладонь отвела от глаз мокрые волосы; девушка перевернулась на спину и, поднимая сверкающие брызги, поплыла вдоль бассейна к мальчику.
    Не доплыв метров пять, она свела ноги и по инерции скользнула к стенке бассейна. В последний момент девушка ухватилась за облицованный плитками желоб. Голова и плечи вынырнули над краем бассейна. Задумчиво поглядев на Роджера, она улыбнулась.
    — Привет.
    — Здравствуйте, — ответил мальчик.
    — Не сказать, чтобы здесь было много народу, правда?
    — Одни уехали на экскурсии, — сказал он, отметив про себя, какие у нее яркие, васильковые глаза. — А другие отдыхают.
    — А мы — нет.
    — Да, — согласился он, — мы — нет.
    — Как тебя зовут?
    — Роджер Герцгейм.
    — А меня Анна. Анна Гендерсон.
    — Я видел вас сегодня за завтраком. Вы сидели вместе…
    Она по-кроличьи наморщила нос.
    — С мужем. Мы тоже тебя видели.
    Роджер торопливо оглянулся.
    — А он… тоже решил поплавать?
    — Пит? Нет, он наверху, в обсерватории.
    Роджер кивнул.
    — Вы здесь на отдыхе?
    Она окинула его коротким оценивающим взглядом.
    — Что-то вроде того. А ты?
    — Мама играет в турнире. Она партнерша мистера Фогеля.
    — А что здесь делаешь ты, Роджер?
    — Наверное, просто путешествую. У меня каникулы.
    — И тебе не скучно?
    — Скучно? — переспросил мальчик. — Нет, что вы.
    Девушка подплыла к ступенькам и выбралась из воды. На ней был прозрачный, скорее, символический купальник золотого, словно вино, цвета, да и вся она будто сочилась солнцем. Подойдя поближе, девушка присела на корточки.
    — Можно посмотреть? — Она показала на микомикон.
    — Конечно, — дружелюбно ответил Роджер. — Должно быть, для вас тут все очень старомодное.
    Проглядев список записей, она вдруг сказала:
    — Эй! А у тебя и мое выступление!
    — Ваше?
    — Ну да. Я играла в «Титусе» леди Фуксию для Универсала. Поглядев на нее — сосредоточенно и внимательно, — словно рассматривая редкую статуэтку дрезденского фарфора, Роджер с трудом вымолвил:
    — Вы… Вы — леди Фуксия?
    — Была ею, — рассмеялась она, — семь лет назад. Моя первая большая роль. Гейл Фергюсон. Посмотри в списке исполнителей… А сколько тебе лет, Роджер?
    — Двенадцать с половиной.
    — Значит, тебе нравится «Титус»?
    — Моя любимая вещь. Правда.
    — А как Фуксия?
    Он отвернулся, вроде бы разглядывая далекие алюминизированные диски солнечных генераторов, уже не смотревших в зенит, а провожавших клонящееся к западу солнце.
    — Знаете, я… — начал он и умолк.
    — Что?
    — Ничего, — ответил он.
    — Не бойся. Мне можно сказать все.
    Повернув голову, он вновь поглядел на нее. Улыбка девушки чуть потускнела.
    — Давай, я не обижусь.
    — Ну, я просто хотел, чтобы вы не говорили этого… О том, что были Фуксией.
    — Так, — сказала она и кивнула. И добавила после долгой паузы:
    — А знаешь, Роджер, еще никто не делал мне лучшего комплимента.
    Роджер заморгал.
    — Комплимента? — повторил он. — Правда?
    — Правда. Ты сказал, что моя Фуксия стала для тебя реальной. Так?
    Мальчик кивнул.
    — Наверное.
    — Ну-ка, закрой ненадолго глаза, — попросила она. — Послушай.
    Голос девушки изменился, сделавшись чуточку суховатым.
    — Подсолнух, — пробормотала она с легкой хрипотцой, — сломанный подсолнух, я нашла тебя, попей воды и не умрешь — во всяком случае так быстро. Но если ты все-таки погибнешь, я похороню тебя. Укрою. Пентакост даст мне лопату. Но если ты не умрешь, оставайся…
    Девушка внимательно вглядывалась в лицо Роджера.
    — Видишь, — продолжила она уже обычным голосом. — Фуксия существует во мне и отдельно от меня; существует в тебе и отдельно от тебя. Словом, вне времени; она не становится старше в отличие от любого из нас.
    Глаза Роджера округлились, он с удивлением сказал:
    — Вы говорите о ней, как будто она на самом деле существует.
    — Существует! — в голосе девушки прозвучала внезапная горькая нотка. — Не знаю, что означает это слово. А ты?
    — Конечно, знаю, — проговорил он, озадаченный ее тоном. — Вы существуете, я тоже. И все вокруг, — он повел рукой в сторону бассейна и отеля за ним.
    — Ты уверен в этом?
    Роджер решил, что она смеется над ним.
    — Да, к этому я могу прикоснуться…
    — И это делает и вещи, и людей реальными?
    — Конечно.
    Подняв руку, она протянула ему ладонь.
    Прикоснись ко мне, Роджер.
    Неловко улыбнувшись, он легко притронулся правой рукой к ее прогретому солнцем плечу.
    — Вы реальны, все в порядке.
    — Приятно слышать, — сказала девушка. — Нет, я не шучу. В иные дни я совсем не кажусь себе реальной. — Она рассмеялась. — Спасибо тебе.
    Девушка встала, подошла к краю воды, привстала на пальцах с коралловыми ноготками и нырнула — профессионально, без плеска.
    Стройное тело мерцало золотом под рябью воды над кафельным дном. Захлопнув микомикон, мальчик бросился к воде и нырнул следом за нею.
    Турнир должен был начаться в восемь часов. Миссис Герцгейм трепетала: недавно выяснилось, что им с Гарри Фогелем в первом круге предстоит встретиться с фаворитами их секции.
    — Как по-твоему, нам повезло, Роджер? — спросила она. — Только говори честно.
    — Конечно, мама, в худшем случае — блок-переход.
    — Разве это не чудесно? Уверена, Гарри справится. Как в тот раз в Рейкьявике, помнишь? Я уже готова была умереть! — Она нагнулась к зеркалу на туалетном столике и принялась подкрашивать ресницы. — Ты будешь смотреть по Со-Ви?
    — Конечно.
    Миссис Герцгейм критическим взором окинула свое отражение и вздохнула:
    — Ну, девушка, как ни старайся, лучше не выйдет. Из овцы ягненка не сделаешь. Как я выгляжу, малыш?
    — Просто великолепно.
    — Спасибо, дорогой, — положив кисточку на место, она застегнула молнию на косметичке. — Ну, а теперь пожелай мне удачи, милый.
    — Удачи тебе, мама.
    Она подошла к постели, где лежал сын, и поцеловала его.
    — Я прошмыгну мышкой и не разбужу тебя.
    Роджер с улыбкой кивнул, и мать вышла, послав ему с порога воздушный поцелуй.
    Он полежал на месте несколько минут, подложив под голову переплетенные пальцы и глядя в потолок. А потом встал с постели матери и отправился к себе в комнату. Там, достав из шкафчика магнитофон, прокрутил запись назад и начал слушать письмо отцу, которое надиктовал вчера. Добавив описание своей прогулки в гавань, Роджер уже собрался перейти к встрече с Анной Гендерсон, когда вдруг передумал. Отключив магнитофон, мальчик вернулся в комнату матери и извлек микомикон. Вставив на место кассету с «Титусом», он надел наушники. Лег на кровать, протянул руку к кнопке и надвинул на глаза визо-очки.
    И вновь началось знакомое волшебство. Сотканные из молочно-белого тумана призраки разлетелись в обе стороны, корявые силуэты древних деревьев возникли и побрели мимо него, приноравливаясь к медленному шагу коня; он услышал звон уздечки и шепот водяных капель, барабанивших по кучам мертвых и гниющих листьев. Вот-вот он окажется наверху склона и, поглядев вниз, в болезненном свете торопливой луны увидит колоссального каменного зверя — замок Горменгаст. А потом словно какая-то огромная и безмолвная ночная птица нырнет в воздушную пустоту, стремясь к крошечной искорке света наверху заросшей плющем стены, и заглянет за оконную решетку, внутрь освещенной свечой комнаты Фуксии… Захрустел под копытами предательский гравий, и туманная завеса превратилась в тонкое полотно. Он добрался до края леса. Конь осторожно шагнул вперед и замер, ожидая приказа. Он наклонился вперед, собираясь заглянуть в Долину-которой-никогда-не-было, и вдруг видение померкло, через какой-то миг превратившись в полную тьму.
    Роджер стащил очки и поднял аппарат с пола возле кровати. Рубиновый огонек «включено» горел, как раздутая ветром искра. Мальчик нажал кнопку, и огонек погас. Он мрачно поглядел на едва заметную нить, включил механизм перемотки и достал из гнезда узкую кассету. Быть может, в городе найдется ремонтная мастерская? Отключив наушники, он вернул их в мягкое гнездо возле очков и закрыл контрольную панель. А потом вышел в коридор и спустился на лифте вниз — в холл.
    Роджер приободрился, узнав у регистратора, что в городе есть магазин «Универсал электронике». Роджер поблагодарил дежурного и уже собрался было отправиться к лоджии, где находился Со-Ви, когда, повинуясь внезапному порыву, передумал и вышел на террасу.
    Солнце закатилось уже четверть часа назад, однако на западе над горизонтом еще горел бледно-фиолетовый ореол, сгущавшийся в индиго. Прямо над головой мальчика трепетали экваториальные звезды, подобные каплям на ветвях незримого дерева. Подойдя к бассейну, Роджер принялся рассматривать дрожащее у ног отражение незнакомых созвездий. Ласковый и теплый воздух благоухал пряными ароматами. Где-то на темном склоне внизу играла гитара, пел девичий голос. Завороженный мальчик вдруг неожиданным образом обнаружил себя в тисках смутной печали, особенно горькой оттого, что он не мог определить причину. Непривычные слезы защипали глаза; он вслепую направился к спасительному парапету, отделявшему бассейн от крутых, засаженных цветущими растениями террас.
    Ступеньки, затянутые побегами какого-то мелкого ползучего растения, вели вниз — к каменной скамье, где утром ему удалось заметить гревшуюся на солнце зеленую ящерку. Спустившись в утешительный сумрак, мальчик обогнул куст жасмина; ступая осторожно, потому что глаза его еще не приспособились к темноте, он пробирался вперед. Скамья оказалась занятой.
    Неожиданное открытие заморозило рвущийся из груди всхлип. Сердце болезненно подпрыгнуло в груди, и Роджер с открытым ртом уставился на внезапно обнаружившийся перед ним рдеющий кончик сигары. Из тени донесся басовитый смешок, и густой голос проговорил:
    — Здравствуй, сынок. Роджер, кажется?
    Проглотив комок, мальчик выдохнул:
    — Простите, сэр. Я не знал…
    — Конечно. С чего бы вдруг. Так что садись рядом, сынок. И не задень бутылку.
    Помедлив мгновение, Роджер осторожно продвинулся вперед и присел на самый краешек скамьи.
    — Не тебя ли я видел за завтраком? — проговорил голос и, как бы поясняя, добавил: — Кстати, моя фамилия Гендерсон.
    — Да, сэр, — отозвался Роджер. — Я знаю. Вы Мастер.
    — Ага, — задумчиво молвил голос и после долгой паузы добавил: — А теперь скажи мне, почему ты бродишь один по ночам?
    Роджер промолчал.
    — Ну а я вышел поглядеть на звезды, — проговорил старик. — Как ты думаешь, нелепое занятие?
    — Нет, сэр.
    Сигара пыхнула ярко-алым цветом и поблекла.
    — Многие считают иначе, — голос снова стал бестелесным.
    — Только не я, — сообщил Роджер, удивившись своей уверенной интонации.
    Рядом звякнуло стекло о стекло, булькнул глоток.
    — Вина не хочешь?
    — Нет, спасибо, сэр.
    Последовало молчание, звякнул о камень бокал.
    — Кажется, сегодня днем ты разговаривал с Анной?
    — Да, сэр.
    — Она тебе понравилась?
    — Да, сэр.
    — Прекрасна, правда?
    Роджер не сказал ничего, отчасти потому, что не мог найти нужных слов, отчасти потому, что вдруг понял: именно прикосновение к прогретому солнцем плечу Анны явилось основной причиной его внезапного одиночества.
    — Прекрасна, сынок, — повторил Мастер. — И позволь мне заверить тебя, что я знаю, о чем говорю.
    — Я ведь не спорю, — пробормотал Роджер, гадая, где сейчас может находиться Анна.
    — Но, красота, мальчик, это не только форма. Это еще и дух. Сладостная гармония. Ты знаешь это?
    — Я… я не совсем понимаю вас, сэр.
    — Ладно, обратимся к Игре. Какой у тебя разряд, Роджер?
    — Тридцать второй, сэр.
    — А в центральную звезду когда-нибудь попадал?
    — Однажды… Почти попал. Около года назад.
    — Ну и как? Что ты почувствовал?
    — Не знаю, сэр. Просто это случилось. Я даже не думал…
    — Конечно. Все происходит само собой. Ты растворяешься в игре. В этом и заключается ее тайна, мальчик. В том, что ты теряешь себя.
    — Кончик сигары выписал в воздухе розовую ароматную арабеску и остановился, указывая в небо. — Вон там, за Эриданом, я понял это. Можно было и не отправляться так далеко.
    Бокал вновь звякнул.
    — Сколько тебе лет, сынок?
    Роджер ответил.
    — А знаешь, сколько мне?
    — Нет, сэр.
    — Так догадайся.
    Роджер попробовал.
    — Шестьдесят.
    Мастер коротко и пренебрежительно хохотнул.
    — Ну, Роджер, скажу тебе: польщен! А говорят ли тебе что-нибудь фамилии Армстронг и Олдрин?
    — Нет, сэр.
    Мастер вздохнул.
    — Действительно, с какой стати? Но когда мне было столько же, сколько тебе сейчас, на всей планете не знали более знаменитых людей. Это произошло в шестьдесят восьмом — и тогда все мальчишки в нашей округе за одну ночь выросли на десять футов.
    Он еще раз безрадостно фыркнул.
    — И мы, Роджер, именно мы воплотили в жизнь эту проклятую мечту… мечту о звездах: всю, целиком, от хвостало ушей. И в конце концов, кое-кто из нас там и остался. Стадо избранных. Отборные экземпляры. А знаешь, как нас называли? Рыцари Грааля!
    Старик сплюнул во тьму, и мгновение спустя крошечное пятнышко сигары вспыхнуло ярким и сердитым огоньком — собеседник глубоко затянулся.
    — Как сэра Ланселота и сэра Гавейна? — робким голосом предположил Роджер.
    — Наверное, — ответил Мастер. — Я знаю только то, что нам предложили осуществить извечную мечту человечества за его счет. И мы поверили. Парень, мне было тогда тридцать девять лет, и я попался на крючок! Ну не дураки ли мы были?
    Какая-то мелкая зверушка хрустнула сухой веткой под жасминовым кустом и снова затихла. Где-то внизу, в тени, шалью окутавшей склон горы между отелем и мерцающими огоньками городком, вновь послышался девичий голос, которому со сладкой печалью вторил гитарный перебор.
    Роджер спросил:
    — А как было на самом деле, сэр?
    Последовала столь долгая пауза, что мальчик уже засомневался, услышал ли собеседник его вопрос.
    — Есть первое мгновение истины, когда ты не можешь отличить солнце от остальных звезд — даже ради жизни своей. Тогда-то и лопается ниточка, и ты попадаешь прямо к Богу. Но если тебя хорошо учили или же тебе просто везет, ты проходишь сквозь это и выныриваешь с другой стороны. Только с тобой уже что-то случилось. Ты просто не знаешь теперь, что на свете реально. Ты начинаешь раздумывать о природе времени и о том, сколько же тебе лет на самом деле. Ты сомневаешься во всем. И ни в чем. А в конце концов, если ты такой человек, как я, ты понимаешь: тебя одурачили. И в этом второе мгновение истины.
    — Одурачили?
    — Да, сынок. Одурачили. Надули. Околпачили. Погляди-ка. — Вынув изо рта сигару, он принялся дуть на тлеющий пепельный конус, пока тот не зардел. — Какого цвета огонь?
    — Конечно, красного.
    — Нет, ты ошибаешься. Я говорю тебе, что синего. Ярко-синего.
    — Но ведь это не так, — возразил Роджер.
    — Что «не так»? — спросил Мастер. — Ты говоришь, будто огонь красный, лишь потому, что тебе объяснили, каков красный цвет. А синий цвет, с твоей точки зрения, что-то другое. Но если наберется достаточно людей, которые скажут, что твое красное — это синее, то подобный цвет будут называть синим. Правильно?
    — Но на самом-то деле он останется красным, — ответил Роджер с нервным то ли кашлем, то ли смешком.
    — Все есть то, что есть, — грустно сказал Мастер, — а не то, что о нем говорят. Вот это я и узнал. Там. Иногда мне кажется, что ничего другого мне не удалось открыть.
    Роджер неуютно поежился на каменной скамье..
    — Но вы сказали… — начал он и умолк. — Ну, когда вы говорили о духе… о том, что он прекрасен…
    — Да, — согласился Мастер. — Но ведь это одно и то же.
    Действительно? Роджер не мог проверить.
    — Дух это просто другое обозначение «качества» — нечто знакомое всякому и тем не менее неопределенное. Ты можешь заметить качество, Роджер?
    — Я… я не совсем уверен, сэр.
    — Разве? Ты ведь узнал качество в Анне, правда?
    — О, да.
    — И я подозреваю, что именно его ты искал сегодня утром — внизу в гавани. Именно оно и выгнало тебя сюда сейчас, вечером, когда можно было сидеть, оцепенев и со стеклянными глазами, перед Со-Ви вместе со всеми остальными тупицами.
    — У меня микомикон сломался, — пояснил, не скрывая правды, Роджер.
    Мастер усмехнулся.
    — Ты победил, сынок.
    — А вы знаете, что Анна играла леди Фуксию в «Титусе Стоне»?
    — В самом деле?
    — Да. Она сказала мне сегодня утром. И я хотел проверить, изменится ли мое отношение к ней теперь, когда я узнал об этом.
    — Так, — сказал Мастер. — И разница обнаружилась?
    — Не знаю. Кассета отключилась раньше.
    — Такова жизнь, сынок, — пояснил Мастер, вновь взорвавшись своим фыркающим смешком. — Сплошной рад отключившихся кассет… Ты здесь на турнире, так?
    — Мама участвует в нем.
    — А отец?
    — Он в Европе — в Брюсселе. Они с мамой в разводе.
    — Понятно, — в интонации почудился сочувственный кивок.
    — Два раза в год я гощу у него на каникулах. Нам хорошо вместе. Он подарил мне микомикон. А следующей весной мы поплывем на клиппере!
    — Ты ждешь этого путешествия, так?
    Роджер восторженно вздохнул, вновь увидев мысленным взором среброкрылую морскую птицу, ныряющую между склонами атлантических холмов и выныривающую наверх в окружении радуг.
    — Ты любишь море?
    — Больше всего на свете, — признался Роджер. — Когда-нибудь у меня будет свой собственный клиппер.
    Окруженный ароматным дымком огонек сигары указал куда-то в сторону далекого Эридана.
    — Такова, значит, твоя мечта?
    — Да, сэр, — просто ответил Роджер.
    — А как насчет Игры?
    Прежде чем Роджер успел ответить, с террасы над ними позвал голос:
    — Эй, Пит! А тебе не пора одеваться?
    — Наверное, раз ты так говоришь, — отозвался Мастер.
    — Джулио уже в зале. А кто это там с тобой?
    — Один из твоих почитателей, как мне кажется.
    — Роджер?
    — Добрый вечер, — отозвался мальчик.
    Со сладким стоном Мастер поднялся со скамьи, бросил недокурен-ную сигару на каменную дорожку и раздавил ее каблуком. А потом взял бокал и почти опустевшую бутылку вина. Уже совсем привыкший к темноте Роджер увидел, что старик самым серьезным образом кланяется ему.
    — Прошу прощения, однако, как ты понимаешь, долг требует. Наш разговор оказался весьма занимательным. Мы непременно продолжим его. Быть может, завтра?
    — Спасибо, сэр. Удачи вам.
    — Удачи? — Мастер, похоже, какое-то время обдумывал пожелание. И вдруг улыбнулся. — Роджер, мне так давно никто не желал удачи. Спасибо.
    Благословенная тьма скрыла яркий румянец стыда, окрасивший щеки мальчика.
    Мастер и претендент, Джулио Романо Амато, сидели лицом друг к другу на приподнятом помосте в одном конце турнирного зала, отделенные от других игроков широким пологом красной ковровой ткани и символическим барьером — толстым золотым шнуром. На стене над их головами огромное электронное табло фиксировало ходы, сделанные в очередной, третьей сессии тридцать третьего чемпионата мира по калире.
    Кроме двух соперников на помосте находились еще семеро человек: Верховный арбитр, два секунданта Мастера, секунданты Амато и два официальных судьи-секретаря, одним из которых являлась Анна. Все они сидели, скрестив ноги на подушках, чуть поодаль от главных действующих лиц. Если они и осознавали, что каждое их движение, каждая перемена выражения лица передается спутником в миллион храмов калире, рассеянных по всему миру, то ничем не выдавали этого. Люди эти существовали в одиночестве, не соприкасаясь друг с другом, покоренные не знающим времени чудом Игры Игр, даром звезд.
    И в эти безмолвные, неизмеримые межзвездные просторы, одна мысль о которых некогда повергла в ужас Паскаля, человек посмел запустить свою руку. Через два полных столетия, когда Гендерсона давно уже считали покойником, он возвратился на Землю, доставив на родную планету непостижимый Грааль, за которым и отправлялся в космос.
    Вернувшись, он обнаружил мир измученным и истощенным, и в этом мире миссия «Икара» сделалась всего лишь неловким воспоминанием о самом чистом и красноречивом из наиболее безрассудных поступков, когда-либо предпринимавшихся человечеством во всей его сумасшедшей истории.
    Когда огромный звездолет, обожженный, покрытый шрамами, охваченный пламенем, вывалился из небес и, словно легкое перышко, приземлился на месте своего старта, на берегу озера Окигоби, немногие из присутствовавших при этом событии могли до конца поверить в реальность происходящего. Огромный почерневший серебряный столп, появившийся среди ржавеющих останков и руин стартовых башен, напоминал о временах, давно канувших в прошлое, — в те времена люди еще умели надеяться.
    Спешно собранный комитет вышел приветствовать возвратившихся путешественников. Собравшись живым полукругом на растрескавшемся и поросшем растительностью бетоне древней стартовой площадки, делегация ожидала, когда раскроется люк и аргонавты выйдут наружу.
    Люк приоткрылся и медленно пополз назад, являя собравшимся одинокую фигуру, замершую в портале и смотрящую на них сверху вниз.
    — Кто это? — шептались встречающие. — Далглиш? Мартин? Нет, клянусь, это сам Гендерсон!.. Боже, да он и на день не стал старше, чем на портрете, правда?.. А вы уверены, что это действительно он?.. Ага, точно, Гендерсон. Христе Боже, да это же невозможно!
    Кто-то зааплодировал. И через мгновение все последовали его примеру, ударяя ладонями в сухом, безразличном воздухе.
    В тридцати футах над ними Питер Гендерсон, командир «Икара», услыхав странные рукоплескания, медленно поднял левую руку в знак приветствия. И тут какой-то остроглазый наблюдатель отметил, что в правой руке прибывший держит нечто вроде продолговатой деревянной коробки.
    Поначалу Гендерсона не принимали всерьез, и чему здесь удивляться? Тем не менее банк памяти «Икара», похоже, подтвердил многие из его слов. Однако главное заключалось в том, что там, позади Эридана, на планете, которую назвали Дектир III, люди наконец обнаружили именно то, что и отправлялись искать. Объект этот имел облик сказочного города, получившего имя Эйдотея; город этот, если верить Ген-дерсону, воплощал собой все мечты человечества. Его населял кроткий, словно олени, народ, отличавшийся от людей только андрогенной природой и лишним пальцем на каждой руке. Еще, с человеческой точки зрения, их можно было считать бессмертными. Эйдотейцы пылко поклонялись гермафродической богине по имени Калиринос, которая властвовала над половиной существующей Вселенной. Другая половина принадлежала ее сопернику (а некоторые утверждали — близнецу) Ариманосу. Калиринос и Ариманос были заняты бесконечной игрой в калире, где фигурами служили галактики, звезды и планеты всего космоса. Достигнув Эйдотеи, человечество в лице экипажа «Икара» засвидетельствовало тем самым, что готово вступить в Игру, совершив новый шаг по пути эволюции.
    Примерно шесть месяцев ушло на обучение земного экипажа основам калире, после чего лишь Гендерсон получил самый низший эйдотеанский ранг, примерно равный первому году начального отделения. После этой победы он предстал перед Верховным Советом, получил одеяние посвященного, доску, разделенную на сто сорок четыре квадрата, в каждом из которых были выгравированы его имя и идеограмма, и коробочку со ста сорока четырьмя священными фишками, синими с одной стороны и красными с другой — нотами, из которых составляются божественные гармонии Игры Игр. А после ему сказали:
    — Теперь возвращайся на родную планету, чтобы стать учителем собственного народа. Вскоре, если мы не ошиблись в суждении, твой мир будет готов занять место в не знающей времени федерации, и Калиринос улыбнется тебе.
    Гендерсон принялся с жаром возражать, утверждая, что недостоин подобной чести, однако правда заключалась в том, что он и помыслить не мог о расставании с роскошью здешних чудес, которые — подобно знаменитому лотосу — навсегда забирали душу вкусившего их. Однако эйдотеанцы были вполне готовы к подобной реакции. Командира погрузили в неглубокий гипнотический транс, доставили на борт «Икара», и компьютер корабля получил приказ доставить его на родную планету. Остальным членам экипажа любезно позволили остаться в Раю.
    В терминах вечной символической борьбы между Калиринос и Ариманосом (и безусловно, вопреки всем ожиданиям) обращение Земли произошло с быстротой, необходимой, чтобы перевернуть одну-единственную фишку на доске. Через двадцать четыре часа после того, как нога его ступила на родную почву, командир Гендерсон дал интервью по Со-Ви. И там перед изумленным взором целого миллиарда скептиков раскрыл свою доску, выставил на ней в предписанном порядке четыре начальные фишки и дал озадаченному миру первый урок калире.
    Японцы с их долгой традицией зен и го первыми увлеклись бесконечными тонкостями игры, так что уже через несколько недель огромные фабрики игрушек начали штамповать наборы для калире. За японцами скоро последовали русские и китайцы. А потом — едва ли не за одну ночь — весь мир свихнулся на калире. Игра перешагивала через все политические и языковые барьеры; ничего не требуя, она предлагала все. Перед ней были бессильны армии, бесполезными стали освященные временем и корыстью ценности, древние предрассудки, окостеневшие логические схемы — все оказалось тенью, а калире сделалась всем. Но была ли эта игра религией, философией или непрерывным развлечением? Наверное, и тем, и другим, и третьим, и еще многим и многим. Чем глубже погружался в нее игрок, тем более тонкой и сложной оказывалась калире. Посвященного ожидали все новые откровения, но каждый понимал: в какие глубины ни погружайся, дна не достигнуть никогда.
    Вскоре начали организовывать международные турниры, появились и первые чемпионы. Они сражались между собой за право бросить вызов Питеру Гендерсону. Первым претендентом стал мастер го Катумо. Он сыграл с Гендерсоном шесть игр и все проиграл. Начиная с этого мгновения, Гендерсона стали звать коротко — Мастер. Он путешествовал по всему миру, давая демонстрационные сеансы и читая лекции восхищенной аудитории. Кроме того, он основал в Пасадене академию
    Калиринос, где наставлял своих учеников в фундаментальных духовных дисциплинах, жизненно важных для овладения искусством калире. Гендерсон написал книгу под названием «Игра Игр», предварив ее эпиграфом, взятым из «Парадоксов отрицательного пути» Св. Иоанна от Креста[3]: «Чтобы стать тем, кем ты не являешься, нужно пройти путем, которого не знаешь…»
    «Игра Игр» сделалась бестселлером еще до того, как попала в книжные магазины, и за шесть месяцев была переведена на все языки Земли.
    Но Гендерсон старел. И теперь, на тридцать четвертом году после возвращения, физически находясь в возрасте семидесяти восьми лет, он снова защищал свой титул. Претендент Джулио Амато, двадцативосьмилетний неаполитанец, считался лучшим выпускником Академии Калиринос. В игре своего ученика Мастер впервые заметил намек на тот внутренний блеск, который остальные приписывали гениальности, однако сам он рациональным образом счел высочайшим «качеством». А заметив его, позволил себе роскошь надежды на то, что долгое бдение наконец приближается к концу.
    Пока они сыграли две игры из шести — одну в Москве, другую в Риме. Мастер выиграл обе. Но в каждой, чтобы добиться победы, ему приходилось глубже, чем когда-либо прежде, обращаться к своим внутренним ресурсам в поисках ключа к стратегии собственного ученика. Теперь третья игра близилась к критической последней четверти. В случае победы Мастера (а кто сомневался в ней?) титул останется за ним. Даже если каким-нибудь чудом Амато сумеет выиграть остальные три партии, ничья оставит титул за обладателем. И прибегая к терминам, полностью чуждым духу состязания, — чтобы сохранить шансы, Амато должен был победить в третьей игре.
    Вот в такой ситуации войдя в зал, Мастер поклонился Верховному арбитру, сел, протянул над доской руку претенденту и принял запечатанный конверт с ходом Амато. Вскрыв его, он пробежал взглядом бумажку, кивнул ученику и позволил себе, быть может, самую призрачную улыбку. Мастер рассчитывал увидеть именно этот ход. Наклонившись вперед, он поставил синюю фишку на заранее выбранный квадрат. На демонстрационной доске над ними моргнул и отключился голубой огонек. Тихий вздох пробежал по залу. Борьба возобновилась.
    Сразу после завтрака Роджер отнес свой микомикон в мастерскую — вниз, в город. Получив уверения в том, что забрать исправный аппарат можно будет уже через час, он решил повторить маршрут вчерашнего дня — вдоль мощенной камнем пристани к молу, перекрывавшему вход в гавань.
    Утреннее солнце проливало столь же ослепительные лучи на склоны вулканических гор; на беспокойных волнах в заливе трепетали такие же отражения; стоя на тех же вычурных балконах, женщины в ярких накидках перекрикивались друг с другом на той же самой тарабарщине; чайки с прежними воплями кружили и ныряли за отбросами… на первый взгляд все было в точности как вчера. И тем не менее мальчик сознавал, что каким-то не вполне определенным образом все вокруг слегка изменилось. Что-то стало иным. Хмурясь, он поискал на горизонте клипперы, следующие тем же самым торговым маршрутом, но ничего не заметил. А потом, поддавшись порыву, перепрыгнул через парапет и спустился по камням к карнизу, на котором вчера видел двух юных рыбаков.
    Кусочками слюды на камнях поблескивали присохшие рыбьи чешуйки, и мальчик сковырнул ногтем одну или две из них. Бегло глянув на них, он бросил чешуйки в зеленую воду внизу. А потом присел на корточки, подпер подбородок руками, разглядывая тени мальков, сразу засуетившихся вокруг блестящих пластинок.
    Ему представилась Анна, золотой рыбкой скользящая по глади напоенного солнцем бассейна, затем память мальчика перепорхнула к разговору со стариком. Начиная вспоминать беседу, Роджер внезапно понял, что как раз этот ночной разговор вносит раздор между ним и солнечным миром вокруг. «Все есть то, что есть, а не то, что о нем говорят». Что должна означать эта фраза? И как красное может оказаться синим? Пусть все зовут огонь синим, он все равно останется красным. Или нет?.. Острый лучик солнечного света, отразившись от гребешка волны, уколол его прямо в глаза. Мальчик прикрыл их руками, и вдруг яркий отпечаток, оставшийся на сетчатке, превратился в рдеющую искру сигары Мастера. И пока Роджер провожал огонек взглядом, цвет его начал меняться, сделавшись сперва лиловатым, потом пурпурным и, наконец, превратившись в яркий ультрамарин. И все же — вне сомнения — искорка осталась сама собой.
    Он открыл глаза пошире, моргнул и огляделся. И тут услышал окликающий его голос. Поглядев вверх, он увидел на фоне высокого синего купола неба чью-то голову. Мальчик прищурил глаза, улыбнулся и качнул головой.
    Мужской голос послышался снова, и Роджер решил, что это, должно быть, один из официантов отеля. Беспомощно пожав плечами, он сказал:
    — No habba espanol, senor. Scusi. Esloy americano[4].
    Человек засмеялся и ответил на идеальном английском.
    — Я просто спросил, хорошо ли там внизу.
    Роджер пожал плечами.
    — По-моему, ничего. Если вы любите сидеть на камнях.
    — Прекрасное занятие. Можно присоединиться к тебе?
    — Конечно.
    Переступив через невысокий парапет, мужчина уверенными шагами спустился вниз. Там он огляделся, выбрал камень поглаже и сел, свесив над водой длинные ноги. Набрав полную грудь воздуха, он глубоко вздохнул и пробормотал:
    — Великолепно, просто великолепно.
    Краешком глаза Роджер изучал соседа. Под темными волосами на загорелом лице от уголков глаз и рта разбегались веселые светлые морщинки. Роджер решил, что незнакомцу около тридцати.
    — Вы здесь на турнире? — спросил он.
    — Да.
    — Я так и думал.
    — Отчего? Я ведь хорошо говорю по-испански? Правда?
    — Наверное. Но ведь вы не испанец?
    — Нет.
    — И откуда же вы?
    — В основном из Калифорнии.
    Роджер поднес к носу мизинец и задумчиво поскреб кожу. А потом поглядел на незнакомца, убрал от лица палец и сказал:
    — А если я задам вам вопрос, вы ответите?
    — Ну, это зависит от вопроса. Я хочу сказать, что вопрос вопросу рознь.
    — Это не личный вопрос, — поторопился Роджер.
    — Тогда должен признать, что мои шансы ответить тебе уменьшаются. Но продолжай.
    Роджер указал на противоположный берег гавани — на женщину в огненной накидке, склонившуюся к рыбаку.
    — Видите вон ту женщину в красном?
    Человек всмотрелся.
    — Вижу.
    — Что будет, если я скажу, будто на ней синее одеяние?
    Мужчина поглядел на него, и в карих глазах его проглянуло удивление.
    — Повтори, кажется, я не расслышал.
    Роджер повторил. Темная голова молодого человека повернулась к женщине:
    — Синее одеяние? И это твой вопрос? Что это за безумие, скажи, ради Бога?
    — Не знаю, — признался Роджер. — Но прошлой ночью Мастер сообщил мне, что если много людей назовет красное синим, тогда оно и впрямь сделается синим.
    Молодой человек повернулся и внимательно посмотрел на него.
    — Кто это сказал, повтори.
    — Мастер. Я вчера беседовал с ним после ужина — в саду возле отеля. И я подумал о том, что будет, если есть только два человека: один говорит, что вещь красная, а другой, что синяя…
    Человек задумчиво посмотрел на своего собеседника.
    — Так он заявил, что красное это синее?
    — Ну не совсем… Он сказал: все есть то, что есть — не красное и не синее, а просто само по себе.
    Глаза молодого человека странным образом утратили прозрачность, и хотя Роджер видел, что они обращены к нему, однако же нисколько не сомневался, что глаза эти его не замечают.
    — По-моему, все это довольно странно, — сказал наконец мальчик, — однако почему-то смущает меня.
    — Как так?
    — Просто не отпускает, и все.
    — Понимаю, — молодой человек кивнул. — И на какой же ответ ты рассчитываешь?
    — Не знаю.
    — А как тебя зовут?
    — Роджер. Роджер Герцгейм.
    — Ну, Роджер, не знаю, чем помочь тебе. Однако начать можно вот с чего. Понимаешь, существуют вещи, а есть имена этих вещей. Имена определяют наши представления о предметах. Понимаешь?
    Роджер кивнул.
    — Хорошо. И если достаточно долгое время иметь дело с этими представлениями, то, ей Богу, мы начинаем верить в то, что наши представления суть эти самые вещи. Но это не так. Совсем не так. Вещи, действительно, сами по себе. Они существовали всегда и, пожалуй, будут существовать вечно. На деле это глубочайшая истина. Во всяком случае именно это, по-моему, он и хотел сказать. Но, черт побери, Роджер, я ведь могу и ошибаться.
    Мальчик кивнул с сомнением, и тут внимание его привлекла внезапная серебряная вспышка далеко у восточного горизонта.
    — Эй! Поглядите! — воскликнул он. — За сегодняшний день это первый! Как он идет!
    С широкой ухмылкой молодой человек повернулся и поглядел на море.
    — Действительно, настоящий красавец, — воскликнул он. — По-моему, класса «Левиафан».
    — «Левиафан»? — с пренебрежением бросил Роджер. — С пятью брамстеньгами? Это, скорее, «Эолиец», он тоже ходит до Барбадоса. А вам известно, что у этой птички средняя скорость тридцать узлов?
    — Тридцать узлов… — с уважением в голосе повторил человек. — Сразу и не скажешь. Невероятно.
    Через полчаса они направились назад в город забирать микомикон Роджера. И когда оказались на главной улице, мальчик вдруг услышал чей-то голос.
    — Джулио! Где тебя черти носят? Я уже прочесал весь этот поганый городишко. Туомати проделал анализ мардонианского сектора и уверяет, что у нас обнаружились вполне реальные контршансы.
    — Великолепно, Гарри, — отозвался молодой человек (как показалось Роджеру, без особого энтузиазма в голосе). — Ладно, ciao, Роджер. И конечно, я больше не ошибусь, приняв «Эолийца» за «Левиафана».
    Улыбнувшись, Роджер застенчиво помахал рукой, но Джулио Романо Амато уже поднимался вверх по склону, углубившись в разговор со своим секундантом.
    Роджер провел весь день возле бассейна, надеясь, что Анна появится снова. Но этого не произошло. Не вышла она и к ужину в столовую. Роджер проводил мать до спальни и в ответ на ее вопрос о том, каким образом намеревается он проводить сегодняшний вечер, ответил, что, наверное, побудет на зрительской галерее.
    — Искренне польщена, дорогой. Но разве сегодня по Со-Ви не показывают клипперы?
    — Показывают, но после десяти. Поэтому я подумал, что сперва можно закончить письмо папе, а потом посмотреть турнир. У тебя ведь 58-я доска, так?
    — Правильно, мой хороший. Сектор 7, доска 58. Я помашу тебе.
    И лишь после того, как, наделив его обязательным поцелуем, мать оставила номер, мальчик принялся думать, почему не рассказал ей о своих встречах с чемпионом и претендентом.
    В девять часов он спустился на первый этаж и, следуя указателям, прошел на галерею для зрителей. На табло значилось ТОЛЬКО СТОЯЧИЕ МЕСТА, однако Роджер умудрился протиснуться внутрь и присесть на одну из крутых рамп. Общий турнир шел уже более часа, однако Мастер и претендент только что заняли свои места, и красный огонек, отмечавший запечатанный в конверте ход Мастера, еще мигал на демонстрационной доске. Амато изучал доску, а в зале царило заметное напряжение.
    Роджер поглядел на один из видеоэкранов, показывающий лицо молодого человека. Оно вполне могло бы сойти за маску смерти, столь неподвижным было. А потом изображение переключилось: на экране появилась рука Амато, которая потянулась к чаше с фишками. Весь огромный зал окутала такая тишина, словно на всех разом легло тяжелое снежное одеяло.
    Тонкие пальцы Джулио медленно поворачивали и поворачивали фишку. Красное, синее; красное, синее; красное, синее; наконец, протянув руку, он спокойно опустил ее на доску. Кончик указательного пальца задержался в задумчивости на фишке и оставил ее.
    На экране вспыхнул синий огонек; и по залу пробежал звук — шепот ли, вздох, — зрители, затаившие дыхание, выпускали воздух из легких. А потом откуда-то снизу, из невидимого Роджеру сектора, где располагались игроки премьерского класса, донеслись одинокие рукоплескания. Через мгновение рукоплескания распространились по залу, словно лесной пожар, и прошло не менее минуты, прежде чем страстные призывы распорядителя утихомирили зрителей.
    — Что случилось? — Роджер обратился к соседу. — Что он сделал?
    — Не знаю, сынок. С моей точки зрения — сущее безумие. Однако, коли премьеры так восхитились, значит, в этом ходе есть нечто особое.
    Обернувшись к экрану, Роджер увидел крупным планом лицо Мастера. Он улыбался… как мог бы улыбаться конкистадор, который, спустившись с гор, обнаружил прямо перед собой Эльдорадо. Склонившись над доской, он что-то шепнул бесстрастному Амато. Скрытые микрофоны немедленно уловили голос, и весь мир услышал единственное слово:
    — Великолепно!
    В полном соответствии с правилами Мастер потребовал тридцатиминутную паузу, которая немедленно была ему предоставлена. Часы остановили, соперники обменялись рукопожатием, Мастер поднялся со своей подушки и, жестом пригласив Анну, исчез вместе с нею за занавесом по другую сторону помоста.
    Микрофоны уловили шепот: Амато переговаривался со своими секундантами. Камера показала сразу обоих, и Роджер заметил, что оба мужчины взирают на Джулио с выражением, которое можно было назвать трепетом. Молодой человек пожал плечами, как бы показывая, что все это к нему не относится.
    Этот ход Амато вполне справедливо заслужил название «бессмертного», хотя по нынешним стандартам его следует признать достаточно легкомысленным. Дело в том, что даже по прошествии тридцати лет просто невозможно передать, насколько исключительным был этот ход в момент своего совершения. Чтобы оценить его в полной мере, нужно воссоздать заново наэлектризованную атмосферу турнира и как будто бы неприступную позицию, которую Мастер, казалось, обеспечил себе в том матче. Девяносто второй ход Амато в третьей игре тридцать третьего турнира на первенство мира дал известное основание утверждать, что человечество наконец созрело. Однако, наверное, ближе всех к истине был сам Амато, сказавший по завершении матча одному из репортеров:
    — Видите ли, я просто понял, что через дверь, на которой написано ВХОД, можно и выйти.
    Через двенадцать лет в предисловии к своему монументальному труду «Тысяча игр» Джулио так развил эту тему: «В тот момент я понял, почему Мастер выбрал в качестве эпиграфа к своей «Игре Игр» именно эти слова Св. Иоанна от Креста. Вплоть до того самого мгновения мое отношение к калире основывалось на всепоглощающем желании победить. Чтобы стать тем, кем я не являлся (в данном случае победителем жизненно важной третьей партии), мне нужно было пройти путем, которого я не знал. И мне был доступен лишь один подобный путь. Мне нужно было желать не победы, но достижения такого состояния ума, когда победа или поражение перестают иметь какой-либо смысл. Иными словами, я должен был занять такое положение, откуда Калиринос и Ариманос кажутся одним существом. В то бесконечное мгновение, когда я вертел фишку в пальцах, я успел понять смысл утверждения, брошенного Мастером мимоходом и услышанного мною тем утром: «Нет ни красного, ни синего, есть только сама вещь». И сама эта вещь оказалась не чем иным, как чистой квинтэссенцией Игры — вечной гармонической красотой, повинующейся кодексу собственных законов, чью возвышенную и бесконечную утонченность мы, быть может, замечаем всего лишь раз или два за всю жизнь. Назовем эту истину просто «правдой Игры». И в тот миг я заметил ее и опустил фишку на место, повинуясь лишь одному желанию — навсегда сохранить этот рисунок для своего умственного взора».
    Так вихрь времени рассеивает и заново соединяет формы. Все меняется — и остается неизменным. Теперь мы знаем, кем являемся, и кое-кто предполагает, что имеет представление о том, какими будем.
    Прошло тридцать четыре года с тех пор, как Джулио Романо Амато победил Мастера и сам стал Мастером. Он удерживал свой титул семь лет, а потом уступил его Ли Чену, но через два года вернул в эпической битве 57-го года. В 62-м году учредили звание Универсального гроссмейстера, и Игра приняла свой нынешний облик.
    Теперь остается лишь коротко рассказать о последующей истории лиц, упомянутых в этом коротком мемуаре.
    Сперва о самом Мастере. Он мирно скончался в своем собственном доме в Пасадене через три года после расставания с титулом. Мастер умер в возрасте 273 лет, если считать по календарю, или в 91 год, если говорить о его физическом возрасте. Невзирая на завещание, в котором он просил избавить его тело от погребальных церемоний, похороны ознаменовались недельным трауром вс всех мировых столицах, а заупокойную службу, состоявшуюся в Академии, посетили лидеры и послы двухсот стран.
    Джулио Амато оставил активное участие в соревнованиях в 61-м году и после этого посвятил всю свою энергию надзору за работой Академии, которую возглавил после смерти Мастера. Лучшей среди известных его работ — если не считать уже упомянутую «Тысячу игр», — вне сомнения, являются комментарии к «Чемпионским играм» самого Мастера, представляющим, наверное, самое глубокое исследование игры в калире на Земле.
    После смерти Мастера Анна Гендерсон вернулась в театр, где пользовалась успехом вплоть до второго брака, состоявшегося в 59-м году. Теперь она живет в Италии со своей семьей. Ее восхитительные «Мемуары о Мастере» были опубликованы в 64-м году.
    Роджер Герцгейм так и не стал капитаном клиппера. В пятнадцать лет он поступил в Академию, где обнаружил выдающиеся способности к Игре. Свой первый крупный турнир он выиграл в 21 год, на целых четыре окна опередив всех соперников. В 25 он уже был признанным Мастером и стал секундантом Джулио Амато в его последнем чемпионском матче. Мантию гроссмейстера он заслужил в 67-м году и неудачно претендовал на мировой титул два года спустя. Добился его в 71-м году и с тех пор был бессменным чемпионом мира. Но его дни тоже, конечно, сочтены. Sic itur ad astra[5].

    (Этот фрагмент автобиографии был обнаружен среди бумаг экс-чем-пиона мира Роджера Герцгейма. Он умер 23 марта 2182 года в возрасте 68 лет.)
Перевел с английского Юрий СОКОЛОВ

Грегори Бенфорд

ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ


    Я в это не верю, — жестко сказал Кент.
    Клер взяла его за руку и потянула за собой по дремучему, пропахшему плесенью коридору.
    — Ну, давай же, выключи Голос. Я свой уже выключила… Я ведь показывала, помнишь?
    — Какая-то мазня на стенах! Как она может что-то?..
    — Здесь нужно свернуть.
    Узкий и темный коридор привел их к углублению в глухой стене.
    — Видишь: еще один знак.
    — Вот это? Какие-то царапины… А что такое «знак»?
    — Тут сказано… — она пристально вгляделась в буквы, шевеля губами, — ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН.
    Кент нетерпеливо ткнул пальцем в сенсор Голоса. И моргнул.
    — Но… Голос именно это и сказал.
    — Вот видишь!
    — Понятно: ты уже была здесь раньше и спросила у Голоса.
    — Но ведь ты сам выбрал этот коридор! Все по-честному.
    — Ты сжульничала.
    — Нет! Я это прочитала!.
    Прочитала. Выговорив это странное слово, Клер почувствовала, как зачастило сердце.
    Кент смолк на несколько секунд. Она знала, что Кент снова обратился к Голосу.
    — Я все понял. Слово «читать» означает «что-то распутывать, прояснять». А этот «знак» сказал тебе: ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН. Но как?
    — Видишь, это буквы. Я знаю каждую, хотя их довольно много, так что пришлось долго запоминать. Вместе они образуют слова.
    — Чушь, — упрямо возразил Кент. — Слова произносят!
    — А я знаю иной способ!
    Он покачал головой, и ей пришлось отвести его к другому знаку и повторить представление. Кент скривился, когда Голос подтвердил, что эти значки и в самом деле означают СЕКТОР АЛДЕНТЕН.
    — Это трюк. Все тебе сообщает Голос. Ты просто подключила по-хитрому сенсорную панель…
    — На, возьми мой разъем. — Она сунула его в руку Кента и заставила подойти к следующей надписи. — ПРОИЗВ СЕК… Путь в ту сторону.
    — Уж стрелку я всегда распознаю, если увижу, — ехидно проговорил он. — Но вот остальное… Что означает СЕК?
    Она надеялась, что Кент не спросит.
    — Может, какое-то место?
    — Район?
    — Возможно… Да, точно! Сектор. Если не хватает места, они сокращают слово.
    — Кто — «они»? Волшебники, что ли?
    — Древние.
    Кажется, он начинал ей верить.
    — Древние делали пометки на стенах? Но зачем, ведь Голос…
    — А если они это делали до Голоса?
    — Да какой смысл…
    — Я научилась этому, когда нашла в Историческом секторе старые бумаги. Они назывались «Транспортные накладные», но там оказалось достаточно слов, чтобы…
    — Откуда ты знаешь, что, и в самом деле что-то «прочитала»? То есть не советуясь с Голосом?
    — Знаю, и все. Буквы надо читать группами, и возникает смысл, понимаешь? Видишь первые три? Они читаются как «про». Две перечеркнутые палочки — это звук «и», а три палочки…
    — Не так быстро.
    Он опять поморщился, потому что все это ему явно не нравилось. Сам он был специалистом по биологии, а с ее интересом к древностям лишь кое-как мирился. Наконец он попросил:
    — Ладно, покажи еще. Не скажу, что я в это поверил, но…
* * *
    Следующие несколько дней они провели в древнем районе Исторического сектора, отыскивая коридоры, которые Империум не подключил к Голосу. Клер читала знаки, и Кент стал понемногу усваивать ее метод. Дело двигалось медленно — чтение оказалось трудной задачей. Сперва буквы, слова, потом понимание того, что предложения и абзацы имеют собственную логику и свои намеки на то, как извлекать из них смысл.
    Но все же Кент доказал, что он не какой-нибудь там уошник. Клер очень кстати вспомнила, как на занятиях говорили, что официально уошники называются Умственно Отсталыми. И если взять от каждого слова по первой букве, то сразу становится понятно, как появилось обозначение «уошник».
    Отношения между ними окончательно наладились, и постепенно им понравилось отключать Голос во время прогулок по древним коридорам, где они искали и читали знаки.
    При необходимости Голос был всегда доступен. Вживленные возле ушей сенсоры связи улавливали вездесущие волны Компцентрали. Пока им был доступен лишь базовый канал без расширенных возможностей, зато с постоянным доступом. Как и все, взрослея, они все больше и больше использовали Голос — ведь это так просто.
    Но чтение позволило им прикоснуться к прошлому и обрести немного тишины. А она воистину была для них искушением.
    Прежде они постоянно держали Голос включенным. Было так легко привыкнуть к передаваемой Голосом негромкой и ненавязчивой рекламе и объявлениям. Если оплатить дополнительные услуги, то от рекламы можно избавиться, но никто из друзей так не поступал — слишком дорого. К тому же многие объявления были интересны. Например, сообщение о банке спермы и яйцеклеток, приглашающее участвовать в меритократической программе по сохранению генов. Голос предлагал развлекательные программы, путешествия и вообще множество всего. При желании его можно было усилить и прослушать целое шоу. Бесплатно. Но все же они были рады от него избавиться.
    Умение читать древние знаки имело свои преимущества. Клер и Кент продемонстрировали это нескольким друзьям, но никто так и не поверил, что они и в самом деле умеют читать странные символы. Тут наверняка скрывался какой-то трюк. Клер и Кент лишь понимающе улыбались и переводили разговор на другую тему.
    Впрочем, чтение приносило не только пользу. На одном из старых перекрестков Кент предпочел уважить не Голос, а загоревшийся на светофоре сигнал ИДИТЕ. Как выяснилось, светофор давно вышел из строя, и Кента едва не задавил роллеркар.
    Они заспорили, не рассказать ли о своем знании кому-нибудь из властей. Ведь не исключено, что никто больше не умеет читать.
    — Нет, — решил в конце концов Кент. — Взгляни на это так: миром правят стервятники. Потому что никого это не волнует, ведь никто не хочет питаться тем же, что и они.
    — И поэтому мы совершим глупость, научив других читать?
    — Когда спрос увеличивается, запасы уменьшаются. А что если всем понадобятся старинные книги, которые ты нашла?
    Ей пришлось признать, что Кент, возможно, прав. Хотя бы отчасти. Аналогию со стервятниками ему подсказала биология, и он не удержался, добавив:
    — Это умная стратегия. Когда времена становятся трудными для других видов, у стервятников появляется больше пищи.
    Подобная мысль показалась ей омерзительной, но Клер смолчала.
    Они завели привычку бродить по окраинам Мегаполиса, вытягивая секреты из древних знаков. Влюбленные нередко придумывают для себя ритуалы, и этот приобрел для них особую прелесть.
    На стене одного из складов они обнаружили инструкцию о том, как надо покрутить колесики замка на двери, чтобы ее открыть. Им пришлось некоторое время повозиться, но в конце концов все сработало. Заскрипев на примитивных петлях, дверь распахнулась, и они прошли анфиладой помещений, где попахивало плесенью. Осмотр лишь нагнал на них скуку — они увидели только ряды запертых отсеков, не помеченных никакими надписями. Но скучно им было до того момента, пока не появился охранник с оружием на изготовку.
    — Как вы сюда попали, ребята?
    — Дверь была открыта, сэр, — ответил Кент. Он всегда соображал быстро, и Клер решила, что его ответ формально правдив. Ведь дверь открыла она.
    — Но как, черт побери?.. Ладно, уходите отсюда. Быстро!
    Охранник был смущен и встревожен, а потому лишь кое-как обыскал их. Кент попросил его показать оружие, прикинувшись туповатым искателем приключений, и охранник быстро вытолкал их за дверь, все еще озадаченный.
* * *
    До этого Клер не понимала, что ее столь тяжело доставшееся умение есть нечто большее, чем восхитительный секрет. Она обладала научным складом ума, и ей доставляло большое удовольствие изучать ветхие бумажные листы, найденные в архивах Исторического сектора.
    Она узнала, что толстые пачки листков назывались «книгами» — о них даже отыскалась статья в Учебнике. Голос прочитал эту статью мягким тоном, избранным Клер для повседневной работы. Более витиеватый вариант она использовала для общения, а звонкий и четкий — для получения указаний. В нормальной жизни большего разнообразия не требовалось.
    Когда Клер запросила информацию о книгах, Голос почти мгновенно отыскал и поведал ей удивительные сведения. Оказывается, существовали различные виды книг, включая «романы» или «новеллы». Слово «новелла» некогда означало «новый», пояснил Голос, однако единственный роман, который Клер удалось отыскать в сыром и темном Хранилище Древностей, оказался ужасно старым. И Клер поняла, что в работе исследователя подобные конфузы неизбежны.
    В некоторых древних источниках книги также назывались словом «бук», рассказал ей Голос. Было такое в эпоху, когда существовали голоса-конкуренты. Вернее, даже не голоса, а различные методы речи — до того, как был установлен Стандарт.
    Те времена историки назвали Эпохой Узости. Тогда господствовали всевозможные ограничения, а прогресс был безнадежно линейным и медленным. Люди же были разделены по принципу доступа к информации. Разумеется, ныне всяческие ограничения отсутствуют.
    Сейчас люди живут в Развитую Эпоху. Голос же появился в результате эволюции старинных Разумных Агентов, существовавших в компьютерах и выполнявших поручаемые им задания. Постепенно люди стали позволять агентам делать все больше и больше. Слияние же агентов привело к повышению их возможностей, и в конце концов было создано общество, где все открыто и ясно для всех. И доступно — с помощью Голоса.
    — Какая жалкая подачка! — сказал на это Кент, и она с ним согласилась. Эпоха Узости, когда все могли читать множество книг, казалась им восхитительной. А какой трепет восторга охватывал ее от самой мысли о том, что можно взять в руки столько слов, сколько Голос не произнесет и за год, открыть книгу в любом месте и читать, сколько пожелаешь! Книги буквально притягивали ее.
    Разумеется, она знала, что Голос превосходит книгу. Ведь он мог мгновенно предоставить любую справку. Мог объяснить что-либо лично тебе, так что создавалось впечатление, будто прямо в голове говорит некто чрезвычайно умный. И к Голосу могли обратиться все.
    В одной из древних книг она отыскала упоминание о Голосе. Текст оказался трудным для понимания, и ей сразу захотелось отыскать какой-либо способ выяснить значения слов. А произнести их вслух было еще труднее, потому что даже если она встречала знакомое слово, то переход от букв к звукам нередко подчинялся хитроумным правилам.
    — Какой в этом смысл? — спрашивал в таких случаях Кент, но продолжал учиться вместе с ней.
    Из книг она узнала, что Голос создали в помощь людям, которых называли «неграмотными». Клер изумилась, потому что сейчас «грамотных» не было вовсе — кроме нее и Кента.
    Выяснилось, что когда-то читать умели многие. Но постепенно Голос стал весьма популярен, пользоваться им было признано «хорошим тоном». Независимость от «печатного рабства» — так тогда говорилось. В конце концов, ведь Голос умел быстро давать нужную информацию и сообщать только то, что тебе действительно необходимо.
    Клер было очень приятно обладать тайным знанием, о котором никто из ее друзей даже не подозревал. Она планировала устроить вечеринку и поразить всех, но однажды увидела крупные буквы на стене бульвара Стремлений, и все разом усложнилось.
* * *
    Кент вгляделся в надпись.
    — Я прочел бы это так: ВСЕ ПОНЯЛ? МЯСО 13:20 @ Y.
    Он вновь недоверчиво скользнул взглядом по кривым ярко-красным буквам на синей стене.
    — Это называется «написать от руки», — сказала Клер.
    — От руки? В смысле — рукой? Но как?
    — Я думаю, это просто образ. Ведь буквы создаются машинами, разве не так?
    — Но ты прочитала кучу книг по истории. И сама говорила, что печатные машины уступили место Голосу.
    Клер провела-по буквам ладонью.
    — Очень похоже на рисование. Надо лишь постараться имитировать машину, понимаешь? Допустим, буквы — просто маленькие картинки.
    — Но здесь не художественный салон!
    — Конечно, это какое-то сообщение. Но может, я смогу…
    К счастью, в ее сумке лежало недавно обретенное сокровище — толстая книга под названием «Словарь». Она содержала гораздо больше слов, чем употреблял в своей упрощенной речи Голос. Длинных слов, которыми никто не пользовался так давно, что даже Голос их не знал. Словарь сообщил ей даже, что значок «@» читается как «at», то есть «в», но не объяснил, почему.
    — Вот. — Клер ткнула пальцем в единственную строчку. — Мясо — это плоть животных.
    — Да, животные питаются мясом. Я слыхал, что люди когда-то его тоже ели.
    — Какая гадость! — фыркнула она.
    — Хоть тут и написано «meat», то есть «мясо», но читается это слово совсем как «meet» — «встреча».
    — Может, кто-то ошибся? Перепутал звучание с написанием?
    — И этот некто хочет, чтобы те, кто сможет прочесть надпись, встретились с ним?
    — Или с его друзьями.
    — Но где? — Кент нахмурился.
    — Видишь: Y? Это не слово.
    — Может, сокращение? Как ПРОИЗВ СЕК?
    — Нет, слишком коротко.
    Кент щелкнул пальцами.
    — Помнишь то место, где бульвар Стремлений разветвляется? Если взглянуть на эту развилку сверху, с балкона, то она выглядит в точности как эта буква.
    — Пошли!
* * *
    Они пришли на развилку, но там их никто не ждал. Зато на стене они увидели новую надпись, сделанную кривыми буквами:
    МЯСО КОРИДОР 63,
    13:30 ЗАВТРА БЛОК 129
    Они вернулись домой и отключили Голоса. Многие пары отключали Голоса только во время близости. Такой поступок был лишь проявлением деликатности, ведь нынче, когда все перешли на новые, нейроактивируемые модели, никто не мог знать, отключен ли у другого человека Голос.
    Сначала они обсуждали прошедший день, потом стали читать вслух толстую древнюю книгу под названием «Волшебная страсть» (что-то подобное Кент видел на сенсо). Но книга оказалась совсем не похожа на сенсо. В ней вообще не оказалось секса — лишь глаза, полные тоски, тяжелое дыхание, учащенный пульс и тому подобное. Тем не менее Клер ощутила, что прочитанное как-то странно тронуло ее душу.
    Забавная штука — чтение.
    Увиденная надпись никак не давала им покоя. Кент даже немного вышел из себя, обозлившись на тот факт, что и другие умеют читать. Некоторое время повозмущавшись, он нашел какой-то предлог и сменил тему.
    Клер же не рассматривала умение читать как собственность. В конце концов, гораздо лучше этим умением поделиться. Чтение подталкивало к уединению. Может, именно поэтому ей так нравилось читать? Читающий оказывался в одиночестве и слышал внутренний голос, который не мог услышать никто. А это приводило к борьбе мнений, трениям, ссорам.
    И все же притягательность чтения — или вслушивания в доносящиеся из дали веков слова — была слишком… наверное, правильным словом тут станет — «возбуждающей».
    И возможность познакомиться с другими читателями тоже возбуждала. Поэтому они и оказались в нужное время в нужном месте.
    Мужчина, подпиравший стену неподалеку от надписи, выглядел не очень впечатляюще. Среднего роста, в красном комбинезоне, вышедшем из моды года три назад, с жесткими вьющимися волосами. Он молча протянул им листок, исписанный с двух сторон кривоватыми
    строчками. Клер прочитала первый абзац, и этого ей хватило.
    ТАЙНОЕ СООБЩЕСТВО ЧИТАЮЩИХ ДОЛЖНО ОБЪЕДИНИТЬСЯ! У НАС ЕСТЬ ТАЛАНТ, КОТОРЫЙ МАССЫ ПОНЯТЬ НЕ СМОГУТ. ЕСЛИ ОНИ УЗНАЮТ О НЕМ, ТО НАЧНУТ НАС БОЯТЬСЯ. ТАЙНОЕ БРАТСТВО ЧИТАЮЩИХ — ЕДИНСТВЕННАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ ВЫЖИТЬ!
    — Какая чушь! — Она сунула листок обратно.
    — Но это правда.
    — Вы просто скажите, что вам… — резко начал Кент.
    — Никогда нельзя знать точно, не подслушивает ли тебя Голос, — таинственно произнес незнакомец.
    — И почерк ужасный, — заметила Клер.
    — Получше, чем у вас, — жестко парировал мужчина.
    — Дело не в этом, — начал Кент. — Мы требуем ответа…
    — Пошли. И заткнись, ладно?
* * *
    Мужчина молчал, пока они не пришли в парк.
    — Меня зовут Марк. Здесь нет микрофонов Голоса. Во всяком случае, на схемах они не обозначены.
    — Вы инженер? — спросила Клер, восхищаясь могучими дубами.
    — Я философ. А работая инженером, я лишь получаю деньги.
    — И давно вы умеете читать?
    — Уже много лет. Нашел старые технические описания, с них и начал. Всему учился сам, с нуля.
    — Мы тоже, — сказал Кент. — А это очень трудно, когда нельзя попросить помощи у Голоса.
    Марк кивнул:
    — А я попросил. Глупо, правда?
    — И что случилось?
    — Ко мне зашли Спекторы. Поговорили вроде бы ни о чем, но я-то Знал, зачем они приходили.
    — Искали улики? — с тревогой спросила Клер.
    — Когда я спросил Голос, то он ответил, но после маленькой паузы. Приоритетный запрос — я знаю, как их отслеживать. Поэтому я сразу отключился и спрятал все свои книги. А когда вернулся, меня уже ждали Спекторы. Спокойно сидели у меня дома и осматривались.
    — И вы; им не сказали?.. — спросила она.
    — Я должен был что-то им отдать. У меня была одна книга, которую я плохо понял. Там тоже что-то было написано про книги, и называлась она «451° по Фаренгейту». Я прятал ее в пластике, закопанном в клумбе, под псевдокустом. Они стали на меня давить, вот и пришлось отдать книгу. Жаль…
    Клер испуганно моргнула.
    — И что они сделали? Арестовали вас?
    Марк криво усмехнулся:
    — Закон не запрещает читать. Просто это считается антисоциальным. Я сравнительно легко отделался — шесть недель групповой терапии.
    — Терпеть ее не могу, — сказал Кент.
    — Это лучше, чем тюрьма, — пожал плечами Марк. — Мне здорово капали на мозги, пришлось прикинуться, будто я осознал, и все такое…
    — А вы смелый, — заметила Клер.
    — Я просто болван. Потому что спросил Голос.
    — А мне казалось, что Голос должен поощрять умение читать, — искренне признался Кент. — Ведь это способно помочь при разных происшествиях. Например, если Голос вдруг отключится, то люди сумеют прочесть нужную информацию.
    — По-моему, Голос и сам читает, — кивнул Марк. — Ему попросту не нужны конкуренты.
    — Но Голос — это машина, — заметила Клер.
    — Ну и что? — Марк снова пожал плечами. — А кто знает, насколько он умен?
    — Это же услуга, и не более того, — сказал Кент.
    — А ты заметил, что он не запоминает то, что мы говорим? — ехидно улыбнулся Марк.
    Кент кивнул:
    — Он говорит, что таким способом старается улучшить нашу память.
    — Но ведь чтение было изобретено в качестве заменителя памяти,
    — вставила Клер. — Я узнала это из книги по истории.
    — И значит, это должно считаться правдой? — Марк иронично пожал плечами. Этот его жест уже начал раздражать Клер.
    Она ненавидела политику, а эта история явно ею попахивала.
    — Сколько у тебя книг?
    — Много. Я отыскал коридор, ведущий в Хранилище. И могу попасть туда в любое время.
    Кент и Клер только ахали, поражаясь его дерзости, пока Марк рассказывал, как годами проникал в запертые помещения, где хранилось множество ветхих документов и переплетенных томов. Он говорил об экзотических вещах, которые им еще не довелось увидеть, о томах, бывших для них лишь символами из Словаря: энциклопедии, тезаурусы, атласы, альманахи. Он даже прочел легендарную «Британскую энциклопедию»!
    Согласен ли он меняться книгами? Или одалживать?
    — Конечно, — тепло ответил Марк.
    Так началась их дружба — поначалу слегка настороженная и опасливая, но затем холодок растопили общее знание и тайная страсть к чтению.
    А через три года восторженного чтения Марк исчез.
* * *
    Он не пришел на обычное место встречи. Даже через три года они так и не узнали, где он живет, где берет бесчисленные книги. Марк упорно хранил свои секреты.
    Кент и Клер бродили по бесконечным коридорам жилых комплексов, опасаясь запросить у Голоса любую информацию о Марке.
    Как раз в то время начались Игры Большинства, и людей вокруг ощутимо прибавилось. Очень многие, возбужденные и нетерпеливые, почти постоянно находились на улицах, с радостью вливаясь в заполняющие площади огромные толпы. Игры отнимали у людей все время — не считая, разумеется, трех часов обязательного труда по рабочим дням. Клер и Кент разделились, чтобы осмотреть как можно большую территорию, и потратили на поиски целую неделю. Клер множество раз винила себя за то, что не заставила Марка сказать, где он живет, но тот был одержим секретностью.
    — А если тебя схватят и выудят сведения обо мне? — всякий раз возражал он.
    Теперь она гадала, как поступят Спекторы, обнаружив у Марка множество книг. Пошлют его на Усиленное Перевоспитание? Или есть нечто худшее?
    После дня напрасных поисков она вернулась домой, но Кента там не оказалось. В тот вечер он так и не пришел. Проснувшись утром, она разрыдалась. Не пришел он и в этот день, и на следующий.
    Возвращаясь с работы, она размышляла, не обратиться ли к Спек-торам. Еще окончательно не утратив надежды, она всматривалась в толпу в поисках Марка или Кента, и именно поэтому, пересекая Площадь Обещания, увидела трех мужчин и женщину, двигавшихся параллельно ей. Вроде бы они просто глазели по сторонам, но с отработанной четкостью блокировали ее.
    Она прибавила шаг — они тоже. Выглядели «попутчики» сурово и решительно, и ей не удалось оторваться от слежки даже в лабиринте улиц и коридоров возле двухкомнатной квартирки, которую она делила с Кентом. Они прождали пять лет, прежде чем получили квартиру с крошечным балкончиком, она находилась всего на два этажа выше грязной крыши воздушной шахты. Зато выйдя на балкон, можно было, если хорошенько вытянуть шею и посмотреть направо, увидеть кусочек неба.
    Клер продолжала бесцельно петлять, но четверо не отставали. Разумеется, ей не хотелось идти домой, где она окажется в ловушке. Но она устала, и ничего другого не приходило в голову.
    Она заперлась и рухнула на кровать, а через две минуты услышала стук в дверь. Клер надеялась, что преследователи дадут ей передышку, но ошиблась. Распахнув дверь, она увидела того, кого меньше всего ожидала, — Марка.
    — Ты не поверишь… — сходу заявил он, протискиваясь мимо нее.
    — Что? Где ты был?
    — Мы оказались нужны Меритократам.
    — Для чего?
    — Для чтения!
    — Но ведь Голос…
    — Избавляет людей от проблем и делает их счастливыми. Отличная идея — но, как выяснилось, нельзя управлять обществом, полагаясь лишь на Голос. — Он моргнул и сделал еле заметную паузу. — Кто-то должен добывать информацию на более высоком уровне. Помнишь, мы сами это нутром чувствовали? То, что чтение — умение особенное.
    — Да, но Спекторы…
    — Они не дают людям высовываться, вот и все. — Краткая пауза.
    — Зато любой, у кого хватило ума увидеть знаки и терпения, чтобы самостоятельно научиться составлять из букв слова, а потом извлекать из них смысл… именно такие и нужны Меритократам.
    Клер моргнула. Новость ошеломила ее.
    — Но почему они забрали тебя и Кента?..
    — Хотели убедиться. — Он привычно пожал плечами. — Хотели проверить наше умение и удостовериться, что мы не фокусничаем. Ведь можно лишь сделать вид, будто умеешь читать, сама понимаешь.
    — Ясно… — В поведении Марка ощущалась какая-то странность. Прежде он никогда не делал паузы в разговоре… потому что не прислушивался к Голосу?
    Клер попятилась.
    — Замечательная новость. А когда вернется Кент?
    — О, скоро. Уже скоро. — Марк приблизился, и она отступила на балкон.
    — Так какую работу мы будем выполнять? Для чего требуется умение читать?
    Он тоже вышел на балкон, и Клер прижалась к перилам. Привычные бормотание и шорохи, доносившиеся со стороны воздушной шахты, на мгновение наполнили ее ощущением безопасности. Здесь с ней ничто не может случится, разве не так?
    — Работы куча! Чтение старых документов, сравнение, и все такое.
    А ведь не очень-то и высоко. Перемахнуть через перила, приземлиться на ноги…
    — Честно, это хорошая работа.
    Но сумеет ли она сбежать, если спрыгнет? Марк явно не атлет, и она не сомневалась, что если приземлится в грязь на крыше шахты, то не вывихнет лодыжку. Обувь у нее подходящая, и убежать от него она сумеет. Если удачно спрыгнет.
    Клер быстро и оценивающе взглянула на Марка. Он один? Нет, наверняка за дверью караулят Спекторы, дожидаясь, пока он уговорит ее. Да, он пудрит ей мозги. Тут сомнений нет.
    — Но работа не тяжелая?
    — Жаловаться не станешь, — ухмыльнулся Марк. — Ты им нужна всего на три часа в день, как обычно. А со временем тебе установят выключатель этого церебрального сектора.
    — Выключатель? Я…
    — Чтобы тебе не нужно было больше читать. Только во время работы, и все. Ты и так вволю начитаешься. А потом — свободна!
    Клер задумалась. Спрыгнуть, сбежать… Помощь Голоса станет недоступна, потому что ее, несомненно, выследят, если приемник будет включен. Сможет ли она выжить, полагаясь лишь на древние надписи?
    Допустим, сможет. И что потом? Отыскать друзей, которым можно довериться? Постоянно прятаться? Но как? И на что ей тогда жить?
    — Так и в самом деле будет намного лучше. Скоро вернется Кент, и…
    Она посмотрела на крышу воздушной шахты. Стоит ли прыжок того, что ждет ее потом?
* * *
    Ты выплываешь из иллюзии, и бац! — оказываешься в тесном коконе. Автоматические сенсоры возвращаются на места, с легким покалыванием «целуя» на прощание кожу. Ты вновь ощущаешь прохладные обволакивающие поверхности кокона. Потом поворачиваешься и спрашиваешь:
    — Эй, а где остальное?
    Мирф пожимает плечами, деловито отсоединяя свои сенсоры:
    — Это все, что там было. Я же тебе говорила.
    — Может, запись повреждена?
    — Нет, мы просмотрели куб до конца. Должен быть другой куб с окончанием истории, но в шкафу я нашла только этот.
    — Но как она кончается? Что сделала девушка? — Ты подаешься к ней, втайне надеясь, что тебя просто дразнят.
    — Не знаю. А ты бы как поступила? Прыгнула?
    Ты моргаешь — вопрос застает тебя врасплох.
    — Э-э… это… как там его… чтение? Что это такое?
    Мирф хмурится.
    — Это нечто вроде Голоса, но своего, личного.
    — Так это правда? Можно на самом деле научиться читать?
    — Никогда о таком не слышала.
    — Тогда, выходит, это не исторический фильм, а фантастика…
    — Должно быть… Я никогда не видела значков на стенах.
    Ты задумываешься.
    — Но даже если бы знаки на стенах и были, го давно бы уже стерлись от старости.
    — Наверное. А любопытно было бы узнавать что-то не от Голоса, верно?
    Ты прикусываешь губу, размышляя. Иллюзия пребывания в теле той женщины уже начинает слабеть, ускользая из памяти. Умея читать, она обладала чем-то вроде личного могущества. Тебе это нравилось.
    — И все же… как она поступила?
    — Слушай, это просто фильм.
    — А ты бы что сделала?
    — Зачем об этом думать? Фильм есть фильм.
    — Но тогда для чего он нужен?
    — Это лишь иллюзия. Просто чья-то выдумка. К тому же не хватает второго куба, — огрызается Мирф.
    — А может, он был единственным?
    — Слушай, я хочу, чтобы иллюзии меня развлекали, а не напрягали!
    Ты вспоминаешь про чтение и связанное с ним могущество.
    — Тогда… можно мне его взять?
    — Куб? Конечно.
    Мирф бросает его тебе. Куб на удивление тяжелый, полупрозрачный, с округлившимися от старости некогда острыми углами. Ты смыкаешь вокруг него пальцы, и тебе нравится его вес.
    С этого все и начнется. Ты уже знаешь, что будешь бродить по коридорам, высматривая знаки на стенах, и что нечто новое — к добру или к несчастью — вошло в твой мир и никогда уже его не покинет.
Перевел с английского Андрей НОВИКОВ



ВИДЕОДРОМ

Приглашение к разговору

ВОСПОМИНАНИЕ ИЗ БУДУЩЕГО


*********************************************************************************************
    Популярный актер Мел Гибсон несколько лет мечтал об экранизации романа «451° по Фаренгейту» Рэя Брэдбери. Может, это неожиданно для многих — хотя его режиссерские работы «Человек без лица» и «Храброе сердце» все-таки отличаются от ролей в боевинах. И, кажется, Гибсону удастся осуществить свой замысел, поскольну новая картина с конца августа уже значится в подготовительном периоде, а в Интернете упоминается как «451° по Фаренгейту» (2000).
*********************************************************************************************
    Узнав о начале работы над второй экранизацией знаменитого произведения Брэдбери, я решил заново посмотреть фильм «451° по Фаренгейту», созданный в Великобритании в 1966 году французским режиссером Франсуа Трюффо. Иногда полезно возвращаться к старым лентам — не только для того, чтобы спустя десятилетия скорректировать свое мнение о той или иной картине, которая, как и время, меняется: что-то утрачивает, а что-то, наоборот, приобретает. Благодаря давнему фильму вдруг постигаешь, как стремительно все изменилось вокруг нас — и то, что казалось далеким будущим, внезапно превратилось в ностальгическое прошлое.
    Вновь посмотрев картину, я не без изумления обнаружил, что воспринимаю фантастическую ленту как своеобразное ретро. Дело не в том, что спустя два с лишним десятилетия после первого знакомства могли нахлынуть какие-то личные воспоминания о дорогом сердцу фильме. Напротив, тогда работа Трюффо показалась излишне рассудочной, суховатой и эмоционально невысокой по «температуре». Как ни странно, ныне она трогает сильнее — и именно ностальгически, вызывая чувство чего-то безвозвратно утраченного.
    Думаю, объяснение следует искать в том, что во второй половине 70-х (а тем более в год создания фильма), несмотря на широкое внедрение телевидения, «Гуттенбергова галактика» представлялась еще вполне могущественной и владеющей умами читателей. Распространение видео и персональных компьютеров только-только начиналось за рубежом. О виртуальной реальности еще и не слыхивали! Печатные страницы не были вытеснены на обочину, книжный текст не превратился в телетекст или компьютерный файл.
    Вы скажете, что книги до сих пор имеют повсеместное хождение, и даже эту статью вы читаете на страницах традиционно изданного журнала… Но ведь она уже успела пройти стадию компьютерного существования, будучи набранной и запущенной в печать с использованием экрана монитора. И мы все чаще общаемся с миром и другими людьми при помощи телевизора, видео, персонального компьютера, Интернета — познаем действительность через визуальные образы, а не при посредстве печатного слова. Само слово поневоле визуализируется в процессе экранной обработки реальности. Кстати, задолго до кибер-фильмов «Джонни-Мнемоник» и «Матрица» в финале «451° по Фаренгейту» люди, как бы ставшие книгами, по сути превратились в своеобразные файлы и микрочипы, живые матрицы памяти.
    Замечательно, что эта сцена с многоголосицей разных наречий, со снующими под неожиданным снегопадом людьми, твердящими любимые строки, звучит и пророчески, и утопически. Вряд ли найдется столько желающих запомнить для потомков целую книгу — да и нет, как теперь выясняется, в этом особой необходимости, когда Интернет заменяет всемирную библиотеку. На самом-то деле, еще 33 года назад Франсуа Трюффо, большой любитель книг, но и одержимый кинофил, угадал по наитию, что последние читатели — это как отверженные, чудаки и блаженные, люди не от мира сего, удалившиеся прочь от цивилизации. Им на смену идут зрители, которые, не выходя из дома, с утра до вечера поглощают изображение 25 кадров в секунду. На один кадр больше, чем в кино. Но, кажется, что именно в этом «лишнем кадре» как раз и заложена зомбирующая программа, превращающая людей в роботов.
    Так что же — долой прогресс, поломаем все машины подобно луддитам?
    Но все-таки в романе Рэя Брэдбери и фильме Франсуа Трюффо речь идет не о том, что надо изо всех сил противиться всему новому в истории человечества. В принципе, человек сам позволяет другим сделать себя послушным автоматом. И от него же зависит, захочет ли он пренебречь всеми достижениями мировой культуры. Между прочим, даже не акцентируется внимание на том, что пожарный Монтаг, который беспрекословно уничтожал книги, а потом вдруг проявил любопытство и пристрастился к чтению, став одним из бунтарей, вообще умел читать, если раньше он только разглядывал комиксы, то. есть картинки. Значит, эту подспудную тягу к слову можно принять за что-то инстинктивное, природное, изначальное. Нуда, это все та же жажда познания, стремление к неизведанному, а тем более запретному.
    Дело не в том, при какой температуре загораются книги, сколько кадров в секунду проходит перед зрителем, какое количество мегабайтов вмещает ваш персональный компьютер, а сколько гигабайтов — микрочип в мозгу очередного Джон-ни-Мнемоника. Сам носитель информации и ее пользователь определяет для себя, способен ли он воспринять то, что находится внутри: будь то книга, фильм, видеозрелище, компьютерный текст или виртуальная реальность.
Сергей КУДРЯВЦЕВ

Анонс

МАРС АТАКУЮТ!


*********************************************************************************************
    Именно так: атакуют кинематографисты. Трудно предрекать, когда на Красной планете высадятся первые космонавты, но то, что в ближайшее время мы станем свидетелями беспрецедентного американского «кинодесанта» на старейший и излюбленный полигон научной фантастики, несомненный факт!
*********************************************************************************************
    На ближайшие два года обещаны сразу два блокбастера и, как минимум, один телесериал, посвященный первой пилотируемой экспедиции на Марс. Дело дошло до форменной «давки»: одна из студий срочно сменила название снимаемого фильма, чтобы оно не ассоциировалось у потенциальных зрителей с аналогичными проектами конкурентов. Газета «Los Angeles Times» в статье от 29 сентября полагает, что из-за подобного перебора у зрителя от этой «марсианской одиссеи» может голова пойти кругом.
    Самое поразительное, что все указанные проекты задуманы в том жанре, который наши читатели помнят под именем «фантастики ближнего прицела». То есть безо всяких там полетов фантазии, супернаворотов с декорациями, монстрами и комическими «пиф-пафами» — одна голая и суровая межпланетная правда. Словом, рутина…
    Общее настроение кинематографического бомонда ярче всего выразил триумфатор «Титаника» Джеймс Камерон, выступивший в августе перед Марсианским обществом (Mars Society — есть в Америке и такое). Его речь, в частности, содержала следующий пассаж, поразительно напоминающий разносы в адрес отечественной научной фантастики полувековой давности:
    «Надеюсь, что мои слова не прозвучат ересью, но десятилетия, прошедшие под знаком «Звездного пути» и «Звездных войн», на самом деле сослужили плохую службу делу межпланетных исследований. Показывая галактику, кишмя кишащую самыми разнообразными формами жизни, а также планеты других звезд, до которых можно долететь за дни и даже часы, постановщики таких картин внушают молодежи совершенно беспочвенные надежды, — я бы назвал их абсурдными! — не имеющие ничего общего с реальностью космонавтики… Фильмы, которые мы сейчас снимаем, представляют собой попытку показать реальную сторону проекта, связанного с освоением Марса, реальный вызов человечеству — и реальную же отдачу, на которую мы можем рассчитывать. В этих картинах не будет ни руин таинст