Скачать fb2
Марчук Год демонов

Марчук Год демонов



    ГЕОРГИЙ МАРЧУК
    Год демонов
    Роман
    Хоть убей, следа не
    видно,
    Сбились мы, что делать нам?
    В поле бес нас водит,
    видно,
    Да кружит по сторонам.
    А. С. Пушкин
    Конец ХХ века. До развала СССР остается меньше года.
    I
    С некоторого времени, пребывая в благожелательном безразличии ко всему и вся, он стал замечать странное состояние духа: пережитое вдруг перестало волновать его, а будущее абсолютно не манило радужными мечта­ми. Казалось, был близок к тому, чтобы уверовать в бессмысленность жизни. Каким ветром принесло уныние, апатию, нежелание сопротивляться депрес­сии? Воздействие на психику человека последствий чернобыльской аварии? Знакомый ученый с авторитетным именем как-то сказал, что пик этих самых пагубных последствий наступит через пять-шесть лет после катастрофы. Пока минул сумбурный, суматошный, израненный растерянностью год. А может, и ученый мыслит тоталитарно: всем все поровну, в указанные сроки, в одном месте. Он в этом мире ни с кем не сравним, неповторим и по-своему реаги­рует на все процессы матушки-природы. Впрочем, и беспокоиться нет веских оснований. Он по счастливой случайности в тот злополучный и последующие дни был далеко от Белоруссии, более того, после завершения турне умышлен­но задержался в Петрозаводске еще на неделю, тем самым будто уклоняясь от служебных (а он знал, что они непременно будут) командировок в пострадав­шие районы. Нашлись первопроходцы новой неоткрытой темы в редакциях других газет и журналов, а он как бы помимо воли остался в стороне, успока­ивал и знакомых, и себя тем, что еще рано, что он не привык с поспешностью скандалиста поверхностно освещать жизнь. Имя и статус не допускают легко­мыслия. Единственный сын жив-здоров, жена не изменяет (во всяком случае, убедительных фактов не было), хвори обходят стороной; в свои сорок он по-прежнему бодр, не слаб телом, уверенно контролирует рассудок и эмоции, талант его в расцвете, он чувствует, что многие, даже очень многие его поба­иваются, ему не составляет особого труда добиться любой женщины, но безо­глядного донжуанства он счастливо избежал, остановив свой выбор на двух любовницах. В его дом наконец-то пришел некоторый, по советским меркам, материальный достаток, благосклонно обещающий сытое спокойствие. Так отчего же, черт подери, это неведомое прежде чувство душевной тревоги и томительное ожидание чего-то недоброго? С юности закаленный неудачами, хранимый везением, он всегда сознательно готовил себя к худшему... потому неизменно весомыми оказывались малые удачи, значительными успехи и достойными зависти победы. Осторожный в словах и поступках — особенно после высокого служебного назначения, он не изменился в общении с колле­гами, незнакомыми людьми, с бывшими однокурсниками: он безошибочно распознавал суть и цену каждого, с кем приходилось побеседовать. Находясь в зените таланта и славы, он незаметно отстранился и от ненужных друзей, и от мелких врагов. Остались завистники, не понимающие, что одной завистью сыт не будешь. Он это и сам пережил в молодые годы, когда упорным трудом доказывал свое право на место под солнцем, удивлял работоспособностью, настойчивостью в достижении желаемого. Случалось, шутили с женою: она будила его среди ночи и засыпала вопросами. Он не открывал глаз, пре­возмогая сонное состояние, как компьютер выдавал на-гора информацию: в полуторамиллионном Минске ежедневное потребление воды составляет двести тысяч кубов, газа двадцать тысяч, хлеба четыреста пятьдесят тонн, картофеля семь тысяч тонн, яиц двадцать тысяч, мяса — шесть вагонов, рождений тридцать, смертей двадцать пять, зарегистрированных алкоголиков пятнадцать тысяч, парк машин ЦК — двести штук, Совмина — сто пятьдесят, инвалидов — восемь тысяч, жалоб поступает в Верховный Совет — шесть­сот, в прокуратуру двести, бюджет разовой помощи малоимущим двадцать тысяч рублей, в медвытрезвителе коек восемьдесят, больничных мест восемь тысяч, четыре смерти на каждую тысячу новорожденных, заболевают трип­пером ежедневно шестьдесят человек, сифилисом один, врачей пять тысяч, членов Союза писателей двести восемьдесят семь, разводов четырнадцать, браков одиннадцать, сберегательные книжки имеют тридцать пять процентов населения, академиков десять, членов-корреспондентов — сорок пять, боль­ших талантов, приближающихся к планке гения, нет, только один. «Кто?» — допытывалась удивленная и обескураженная его выстрелами-ответами жена. «Конечно я, — просто и уверенно отвечал он. — Собственный корреспондент в Белоруссии газеты «Правда» Любомир Григорьевич Горич».
    Это ее обидело. Гордая, она втайне рассчитывала, что муж назовет ее имя. Правда, досада ее быстро проходила, и уже утром жена к его самоуверенно­сти и самовозвышению относилась иронично, не забывая напомнить, что он так и не научился грамотно писать слова: интеллигенция, амбивалентность, экстремизм. Иного мнения был он сам. Быть может, несколько преувеличивая свой несомненный талант, он тем не менее знал себе цену и гордился, что в доперестроечные времена не заигрывал с совестью и отстаивал правду там, где других останавливала если не бюрократическая рука властей предержа­щих, то годами воспитанное чувство самосохранения. В том, что он не стал заурядным летописцем коммунистических буден, состоящих исключительно из праздников ударного труда и непреходящей радости от ожидания грядуще­го со дня на день счастья, была заслуга и его жены, самолюбивой, несколько надменной Камелии Юрьевны. Это она, воспитанная в интеллигентной семье своим дедом, репрессированным перед войной, увидела в нем, самовлюблен­ном, очень симпатичном юноше, жажду истины и справедливости. Более того, уже после их ранней женитьбы именно она отправила своему дяде в Москву его острые, нестандартные статьи, и родственник поспособствовал тому, чтобы они увидели свет не только в сатирическом журнале, но и в престиж­ной, имеющей репутацию относительно независимой «Литературной газете».
    Подковывали копыта Пегасу, указывали ему путь на Олимп, к нынешнему успеху сообща. Разговор о непростых, противоречивых семейных отношени­ях впереди, но, несколько опережая драматические события, надо отметить, что она никогда не упрекала мужа в том, что он всего достиг только благодаря ей, ее родне и связям со столичной элитой.
    Пытливый ум Любомира искал причину охватившей разом и сознание, и душу непонятной тревоги. Подвергал анализу бытовой и общественный хаос, желание порвать с опостылевшими и ненужными любовницами и невозмож­ность сделать это, преодолеть незнакомую раздвоенность, растерянность. Он старался мысленно вычислить негативное в ближайшей перспективе, определить хотя бы контуры причины упадка духа, дабы хоть как-то смягчить ожидаемые душевные раны. Неужели неминуем разрыв сносно-спокойных семейных отношений? Правда, они, эти узы, не всегда имели вид христи­анский, но и за пределы обоюдной терпимости все же не выходили. Может, у нее действительно намечается роман с этим молодым композитором? И почему, собственно, так тревожит ожидание грядущей беды? Раньше жизнь почему-то наполняло ожидание радости, сбывшихся желаний. А может, это обыкновенное пресыщение однообразием работы, серостью будней, предчув­ствием расставания с молодостью? Или причиной всему житейское, рядовое: два ночных телефонных звонка назойливого незнакомца-пенсионера. И поче­му он звонит, как запрограммированный, именно в половине двенадцатого ночи?
    — Уважаемый Любомир Григорьевич, я решил обратиться только к вам, к последней надежде, к последней инстанции.
    — Вы преувеличиваете. Последняя инстанция у нас суд и Господь Бог.
    — Я никому не верю. Никому. Прошу вас о встрече. Я пенсионер. Быв­ший преподаватель вуза. Это все, что я могу сказать по телефону.
    — Бог мой, к чему эта конспирация? Изложите суть дела в двух словах. Может, это не в моей компетенции, и тогда я вас переадресую своему коллеге Новикову, тоже из нашей газеты.
    — Знаю. Я всех знаю. Прошу вас о встрече. Умоляю. Я готов ждать. Месяц, два... Как вас устроит.
    Чувствовалось по голосу, что ночной собеседник-проситель искренен и не наигранно взволнован. Впрочем, чем он может удивить, какой тайной шокировать? Пришло время, когда злые люди, взяв к себе в подручные добрых, но наивных и обозленных от несправедливости собратьев, растащи­ли государство. Куда ни ткни пальцем — всюду оскорбленные, обиженные, обманутые, несправедливо забытые, униженные, отбывающие срок вместо других, разочарованные. Что ж, год на год не приходится. Есть день ангелов, есть день демонов. Он все больше склонялся к тому, что пером, как и оружи­ем, человека не переделаешь. Любомир, ссылаясь на чрезмерную занятость, просил позвонить через месяц. Подобные случаи были. Менялись обстоятель­ства, утихал воинственный пыл жалобщика, иногда все останавливала смерть просителя. Это первые месяцы в своей новой должности Любомир рвал и метал, суетился, носился на служебной черной «Волге» по всему городу, по области. Но очень скоро понял, что процесс, в который окунулся, бесконечен, как сама жизнь, и что ему просто не под силу соединить в себе надсмотрщика, судью, контролера, адвоката. Еще год, два назад смельчаков и новоявленных борцов с окостенелыми догмами тотального принудительного коммунизма были единицы. А нынче оторопь берет. Кто во что горазд. Все друг у друга пороки ищут. И чем больше их откопают в истории, тем больше зубы скалят, слюной исходят от удовольствия. Жалкие, робкие, до перестроечной истерии угодливые его коллеги из молодежных, союзных газет, как голодные шакалы, накинулись на дешевые сенсации. Нет, — он не опустился до жизнеописа­ния гомосексуалистов и лесбиянок. Это по душе его однокурснику Вовику Лапше. И пусть. Он далек от мысли осуждать товарища. Просто богу богово, а кесарю кесарево.
    Уходит, уходит из-под ног почва. Побрякушками, дешевкою, заигрывани­ем с примитивным, скотским вкусом недалекого умишком читателя все они, кто отсиживался как мышь под веником, растворили, размыли его былую славу, которой он и не успел как следует натешиться. «Вот, пожалуй, одна из причин», — с горечью подумал Любомир. Он надеяся на плаву респектабель­ности, с веслами академизма, под парусом зрелого профессионализма долго плыть к морям почета, к берегам каких-никаких, а все же привилегий. Этак до годков пятидесяти. А там без божьей помощи, при поддержке драгоценнейше­го старшего друга своего, второго секретаря ЦК Ивана Митрофановича, быть поставленным у руководства Союза журналистов, а еще лучше (единственная оставшаяся в живых мечта) законопатить себя представителем республики при Организации Объединенных Наций, если не получится осесть твердо и надежно по линии ЮНЕСКО в Женеве. А тут, гляди, как все круто разверну­лось. Неужели многоликая разновидность страха — потерять все достигнутое такими нервоуничтожающими усилиями — вцепилась и в его душу?
    Страх? И это у него, кто не боялся ни сильных, ни слабых? Неужто золо­тая пора жизни, едва одарив блеском, проходит? Да... голова его седа не по годам, видна едва заметная усталость в голубых глазах, но они по-прежнему проницательны, по-прежнему тренированное тело упруго, походка ровная, спортивная, он ростом невысок, но независимая поступь, размашистые дви­жения подчеркивают его независимость, уверенность в себе. Он не любит носить костюмы. Спортивная куртка, легкая спортивная обувь, старенькие, но приличные еще джинсы... добротное китайское кожаное пальто... всегда чистые разноцветные сорочки... в руках неизменный коричневый дипломат с цифровым замком. Когда-то он счастливо избежал подражания, хиппово-гряз­ный имидж был ему, провинциальному пареньку из глубинного полесского городка Житковичи, чужд и неприятен. Нынешним имиджем делового евро­пейского мужчины он был вполне доволен, хотя это был своего рода эгоизм, близкий к самовлюбленности, заносчивости, нарциссизму. Только в женском обществе он позволял себе отдушину, напуская на себя пленительную непо­средственность внимательного, корректного, и почему-то всем всегда каза­лось, очень ранимого человека. На самом деле сердце его уже ожесточилось, он был бесстрастен и безучастен внутренне ко всем проблемам, которые неис­тово волновали негодующих правдолюбцев, досаждавших ему жалобами, сигналами, письмами, ища защиты от несправедливости властей.
    Вот и этот, еще один непрошеный ночной собеседник. Что нового он может сообщить ему, чем удивить? Поди сталинист какой-нибудь. Не иначе, нагадил в молодые годы, а теперь ищет виноватых в своих неудачах, отмывает­ся. Однако же пунктуальный и настырный старикан. Ровно через месяц в поло­вине двенадцатого снова тактично напомнил о себе уже с некоторой мольбой в голосе. Наотрез отказался письменно изложить суть жалобы. Любомир сдался, назначил встречу через неделю. Сколько уже было у него ходоков? Они загова­ривали его, утомляли, забирали драгоценное время на пустое, незначительное, подчас такое, что росчерком пера могли и должны были решать в ЖЭСах, отделах исполкома, в заводоуправлениях, в отделе здравоохранения, в обще­пите. Скорее бы в отпуск, к морю, подальше от этой повальной неразберихи, безответственности, самооплевывания. Благо теперь у него появилась возмож­ность беспрепятственно воспользоваться путевкой в один из респектабель­ных санаториев на крымском берегу. И Камелия, может быть, еще больше и острее нуждается в отдыхе. После ухода сына на службу в армию она замет­но изменилась, как ему показалось, к худшему. Вздорила и нервничала по пустякам, все ее раздражало и в нем, и в людях. Впрочем, суеты, признаков сумбура в мыслях у Любомира еще не было, но вот сознание угнетало это чув­ство тревоги, ожидания чего-то нелюбимого, нехорошего, гадости, пакости. Это чувство странно обострялось и при встречах с любовницей. Вот «Тихая» вздремнула у него на плече. Они в однокомнатной квартире ее брата, который на сей раз подвизался в должности железнодорожного пастуха: сопровождает скот в восточные регионы страны, за Урал. Квартира холостяка запущенная, давно требующая ремонта. В ней противный специфический запах браги и вяленой рыбы. Тридцатилетняя «Тихая», робкая и застенчивая препода­вательница института иностранных языков, не встречается с ним в других «ненадежных местах», боится гнева и кулака мужа, тренера конно-спортив­ной школы. Их давнишняя, со студенческих времен, связь тянется аморфно, с перерывами в три месяца, полгода. При встречах с ним она, от природы молчаливая, незаметная, стеснительная, теряет дар речи и только слушает, слушает с широко открытыми глазами и нескрываемым интересом, как ребе­нок в детском саду, все, что бы он ни говорил. Он любил характеризовать женщин одним ярким, нестандартным, необидным словом: «Тихая», «Капризная», «Железобетонная», «Недосягаемая». Иногда получалось за­бавно.
    — «Тихая»? Это я, буйнопомешанный на страсти к тебе Любомир. Выпу­стили из клиники специально к тебе на исцеление. Спасай. Жду в переходе под памятником. Строго наказали одному наверх не подниматься... могу поку­сать прохожих.
    Она, безотказная, всегда, что удивительно, находила время для свиданий. Такая маниакальная преданность и верная служба импонировали ему. Он переступал через порог скуки, однообразия, духовной ее ограниченности, некоторой неряшливости и изредка тревожил ее скромные сексуальные фан­тазии своим доверительным, мягким приятно-манящим голосом.
    — Извини, я, кажется, вздремнула?
    — Самую малость, как комарик.
    — Всю ночь переводила срочную работу из Торговой палаты. Ты, как обычно, торопишься? — не иронизируя, спросила она.
    — На бал к сатане всегда успеем. Как мама? Брат, как погляжу, по-преж­нему без дела? — он равнодушно погладил ее маленькую головку.
    — Мама болеет. Сахарный диабет достал ее. Живого места нет от уколов. Брат все ищет работу. Сам знаешь — после тюрьмы, все оформляют времен­но. Муж если не на сборах, так на соревнованиях. Все на мне: дети, семья, мама, брат, работа. Ничего интересного. Будем одеваться?
    — Да, пожалуй, — он бесстрастно тронул ее лоб губами.
    — Извини. Отвернись, пожалуйста, я отвыкла от тебя. Стесняюсь, ей-богу. Разнесло меня, ты не смотри.
    — В этом тоже есть свой шарм. Да без очков я и не разгляжу, — пошу­тил он.
    — Пожалуйста.
    — Ладно, — он повернулся к стенке, обклеенной до потолка винно­водочными этикетками.
    — Мне обещали достать видеокассету с аэробикой Джейн Фонда. У тебя еще нет видео?
    — Нет. Аэробику не видел, но порнофильм в порядке живого интереса лицезрел. Эффектно снято, ничего не скажешь...
    — Мне кажется, я бы не смогла смотреть даже одна... неловко, стыдно.
    — Стыдиться нечего. Там мало нового. Как говорят в Китае, есть четыре основные позы и двадцать четыре производные от них... вот и вся механика.
    «Тихая» в последние два года стеснялась показывать ему свои упитанные ляжки, пышную, свисающую к овальному животу грудь.
    — Все, — она, уже в одежде, села на краешек старой, скрипучей тахты.
    «Да. Она подурнела», — подумал Любомир. Впрочем, она ему никогда
    особо и не нравилась. Подкупала безотказность и обязательность. Удивитель­но, но добиралась она к месту свидания всегда на общественном транспорте и никогда на такси. «Извини, я задержалась». Иногда он почти волевым уси­лием клал ей в ладонь три, пять рублей: «Прошу. Следующий раз приезжай на такси». — «Хорошо», — отвечала она и ехала автобусом, добиралась троллей­бусом. Она панически боялась садиться в такси, помня доверительный рас­сказ подруги, которую однажды один наглый таксист вывез за город к лесной зоне, изнасиловал и, пригрозив физической расправой, отвез к черте города. Преодолев испуг, женщина об этом чудовищном случае только «Тихой» и поведала. К нему у нее никогда не было никаких просьб: вывести в люди, сходить в кино, появиться на премьере в театре, попасть на открытие выстав­ки модного художника. Он сомневался, а бывает ли она вообще где-нибудь, кроме института, дома, поликлиник и магазинов? По выходным дням она, правда, ходила на курсы кройки и шитья в Дом культуры, со временем оста­вила это, записалась на курсы по вязанию в другой Дом культуры у черта на куличках, ездила полгода туда, но оставила и это кропотливое ремесло. Сла­бовольная, она не могла долго придерживаться рекомендаций (французских, польских, американских) по рациону питания. Голодание ее обычно прекра­щалось на второй день. Всякий раз, когда они расходились в спешке, почти как чужие, ненужные друг другу, она на остановке троллейбуса, как заклятие, повторяла одни и те же слова: «Следующий раз ты меня не узнаешь. Сажусь на жесткую диету. По рецептам тибетских монахов. Стану как балерина. Ты позвонишь?» — «Не обещаю. Если выкрою свободное время».
    Сухими губами он прикладывался к ее горячей пухленькой щеке и ухо­дил, не обращая внимания, что она, стоя у окна троллейбуса, еще долго гля­дит ему вслед.
    «Пора завязывать. Ни уму ни сердцу», — с грустью размышлял он. Ведь если, не дай бог, узнает об этой никчемной связи Камелия? Разрыв, скан­дал, развод... при ее-то повышенном эмоциональном запасе. Обидно. Ведь не докажешь, что все пустое, полумертвое. Пора завязывать. Без сомнения, «Тихая» в контрасте с «Капризной» — надежный и преданный партнер. Взбалмошный, экстравагантный экскурсовод городского бюро по туризму, тридцатипятилетняя «Капризная», с которой он познакомился в том злосчаст­ном турне по Карелии, являла собой полную противоположность «Тихой», но в крайностях была на нее похожа, как близнец. «У меня самая красивая грудь в Минске. Об этом говорят все без исключения. Надеюсь, ты не станешь отрицать. И не надо, как голливудские звезды, запускать под кожу силиконо­вые имплантаты. Все естественно. А талия? Семьдесят пять сантиметров. Следующий раз ты меня не узнаешь... Будет шестьдесят шесть, как у дочери английского миллионера». Желание быть на виду, в центре всеобщего внима­ния, желание флиртовать, казалось, и составляло основу ее сущности. В этих своих целенаправленных деяниях она проявляла капризность, находчивость, хитрость, во всем остальном мир воспринимала на уровне человека, который после многих лет вышел из джунглей. Непосредственность, глупость, с кото­рой она давала оценки всему, что происходило вокруг, доводили его подчас до гомерического хохота. Она умиляла детским наивом и все сводила к одному понятию: сколько произведено, сколько потреблено и как легко все и хорошо там, за бугром. Пиком ее мечты было найти недалекого, доверчивого умом еврея и эмигрировать с ним в Канаду.
    «Трудно будет тебе найти среди евреев такого простофилю. Они люди умные». На что она, хитро прищурив свой глаз, отвечала: «Поймаем. Каждая нация имеет своего дурака. Авось найду. А пока дай поцелую тебя в послед­ний раз», — и она повисала у него на груди.
    Это «в последний раз» было ее неизменным ритуалом. Она боялась раз­биться в аварии, обгореть, умереть, напиться и не проснуться (жаловалась на сердечную аритмию), просто забеременеть. Он искренне жалел, что так неосмотрительно, поспешно и глупо вступил с ней в постыдную связь без любви и страсти, да отступать было некуда. Раздробилась, измельчала сила воли. Правы французы: изменив один раз, изменишь не однажды. Иногда ему хотелось завыть от ее назойливости... но при первых же ее страстных, жарких поцелуях (а зацеловывала она его всего) он прощал эту «обезьяну».
    Возвращаясь в условленное место, куда должен подогнать к назначенно­му часу «Волгу» «извозчик» Фомич, Любомир лоб в лоб столкнулся со своим бывшим однокурсником, давнишним товарищем-другом Вовиком Лапшой. Давно не виделись. Даже обнялись.
    — Старик, ты с машиной?
    — Да.
    — Подбрось к исполкому. Свое дело пробиваю. Я, друг, решил порвать с советской журналистикой. Ухожу из молодежной газеты.
    — Напрасно. С твоим талантом в наши дни... Сейчас пришло время публи­цистов, фельетонистов, журналистов. Бывают времена вождей, пролетариев, летчиков, физиков-атомщиков, космонавтов, и вот черед нашей братии.
    — Вот именно, братии. Кликуш, которые провоцируют гражданскую войну. Мое дело вне политиканства, вне национальности. Звони. А то, как погляжу, возгордился, когда стал вхож к секретарям ЦК.
    — Я все прежний. Ты ведь меня знаешь.
    — Озабочен, как погляжу. Растворился в себе. Неприятности? — Вовик по-ленински, грациозно погладил свою лысину.
    — Нет. Весенняя усталость. Хандра.
    — Шебурши, старик. Спеши жить, радиация так бесследно не проходит, она укоротит нам жизнь годков этак на пять, десять. Благодарю. В общем, звони, — Вовик выпорхнул из машины и засеменил к крыльцу исполкома.
    — Куда? — спросил в нос гладко упитанный, так и хотелось сказать, похожий на боровик, Фомич.
    — Домой.
    Он обещал жене, что сегодня появится дома после обеда, словно заранее чувствуя, что ожидает его неприятный и непростой разговор с ней. Пример­ную схему предстоящего выяснения отношений он представлял; сценарий в последнее время не претерпевал изменений, пожалуй, в одном: жена стала менее ревнива, не так дотошно, как в молодые годы, контролировала его сво­бодное время. Его Камелия была красива собой, правда, красота ее носила оттенок строгости, недоступности... Она была горда, чрезмерно горда.
    — Скажи мне, ты влюблен? Признайся. Я отпущу, если она лучше меня. Ты влюблен? — допытывалась при всяком удобном случае и без оного.
    Он криво улыбался, оставаясь внешне невозмутимым.
    — Ты влюблен? — уже настаивала именно на положительном ответе
    она.
    — Да я забыл, что такое слово есть... «любовь», — ответил он.
    — В таком случае выходит, что ты и меня больше не любишь? — по ее карим глазам пробежала искра нервозности.
    — Это разные понятия, несоизмеримые вещи: любовь в семье, любовь вообще, любовь к жене. Я принадлежу тебе, значит, по-прежнему люблю, — изворотливо начал он. Это ее раздражало.
    — Все. Закончим. С тобой все ясно. Терпеть не могу твои философство­вания. Я чувствую, ты отдалился от меня душевно.
    — Не будем муссировать бесконечную проблему «муж, жена и любовь». Я просто устал душевно... ты правильно определила. Не хочу искать смысл понятий и их реальных проявлений. Будем, пока нечто объединяет, жить, про­сто жить.
    — Да. Тебя на откровение всегда не хватает.
    — Хорошо. Я не влюблен! Ты довольна? — процедил он сквозь зубы.
    — Довольна. Напиши сыну, — быстро перевела она разговор на свою больную тему.
    С горечью он подумал, что у него даже желание влюбиться отсутствует. Это стресс, депрессия. Вот и ушлый Вовик заметил, что у него мерзкий, угрюмый вид человека, который завидует тем, кто в могиле. Позвонили. К телефону, по счастливой случайности, подошел он. Звонила «Капризная» и через отработанный пароль назначила «жизненно необходимое» для нее свидание. Она, действительно, в экстренных случаях звонила домой. Обычно донимала его переливанием из пустого в порожнее по телефону в служебном «офисе».
    Камелия, которая никогда доселе не интересовалась его телефонными разговорами, на этот раз спросила:
    — Кто звонил?
    — Ошиблись номером.
    — Что-то часто стали ошибаться. На столе ручка и бумага.
    — Ты же знаешь, у меня уже аллергия к этим орудиям растления духа. И потом... только вчера ты говорила с сыном по телефону.
    Артем служил на границе в Бресте. В дни призыва она вся извелась: так было ей страшно отпускать единственного сына, пугал трагическими вестями Афганистан.
    — Напиши. Он любит получать письма. Дед, отец твой, каждую неделю пишет.
    — Ладно. Напишу. После программы «Время».
    — Ты теперь уже как партийный босс, не можешь заснуть без программы «Время».
    Оставшись одна, без сына, Камелия остро почувствовала вдруг свое одиночество, отчужденность, ненужность. Любомир понимал ее состояние и, странное дело, ничего не предпринимал, чтобы хоть как-то облегчить на первых порах разлуку, поднять жизненный тонус. Она искала любой повод, чтобы хоть чем-то занять свое свободное время, ибо работа не шла. Камелия еще на последнем курсе, когда они с Любомиром первыми из группы рас­писались, успешно переквалифицировалась в очень толкового музыкального критика: сказалась ее детская любовь к музыке, какое-то мистическое обо­жествление мировых корифеев Верди, Мусоргского, Моцарта, Баха, Чайков­ского. Это ей, исключительно ей, он обязан и своим приобщением к чарующей бессмертной классике. Правда, поначалу ему, поклоннику песен Высоцкого и дешевых быстро проходящих эстрадных шлягеров, было мучительно тяжело высиживать с ней по два часа в филармоническом зале на концертах имени­тых гастролеров. Но что не вынесешь, не вытерпишь, чтобы покорить сердце такой недоступной красивой студентки?
    Трижды за время службы сына он брал редакционную «Волгу», и они ездили проведать его, дважды Камелия ездила по собственной инициативе на поезде. Он не понимал ее благоговейного, болезненного материнского чув­ства к уже достаточно взрослому парню.
    — Пиши, — настаивала она. — Программа закончилась.
    Он молча, но резко, размашисто сел за пишущую машинку и нервно начал выстукивать первые слова письма. Минут через десять спросил у нее:
    — Прочтешь? Может, хочешь что-нибудь добавить?
    — Пусть не смеет уходить в самоволку.
    Он запечатал конверт и оставил его на столе.
    — Спрячь в дипломат.
    Случалось, он забывал опустить письмо целыми днями.
    Через минуту она выскочила из ванной, закрылась на кухне, хлопнув дверью. Любомир, приглушив на всякий случай звук телевизора, проверил в ванной краны: ни холодной, ни горячей воды не было. Знакомая и, увы, частая картина. После девяти к ним на пятый этаж вода не поступала. Он взял два ведра, спустился на второй этаж к соседке и, лелейно извиняясь, попросил воды, принес, открыл на кухню дверь.
    — Сделай хоть это для семьи. Позвони в водоканал, представься!
    — Бессмысленно. Надо уходить из хрущевки, получать новую квартиру.
    — Десять лет простоять в очереди. Мне смешно.
    — Почему же. Шеф обещал помочь. Всем собкорам «Известий», «Труда», «Советской культуры» в первый же год улучшить жилищные условия.
    — Меня не интересуют другие. О чем ты думаешь?
    — Да как-то ни о чем.
    — Вот именно. Ты принес мне два ведра холодной воды.
    — Извини.
    Он спустился уже на третий этаж, к другой соседке-пенсионерке. Долго звонил. Сонная и недовольная, она открыла дверь. Извиняясь и не переставая заранее благодарить, он попросил ведро воды. Подождал, пока она медленно что-то убирала из ванной в корзину и ящик для белья.
    «Да... все аукнется, — с горечью подумал он, вновь садясь к телеви­зору, — пощипал когда-то городские власти... запомнили... Трудно будет выбить квартиру, однако и ждать нет смысла. Завтра же после встречи с «Капризной» навещу мэра. Все не ладно и не складно. Пустой, никчемный день, из которого нечего и запомнить».
    Приблизительно в этот же самый день, тремя часами раньше угрюмый, уже на подпитии, столяр ЖЭСа № 22 вставлял в дверь квартиры нововыдво- ренного на пенсию Николая Ивановича Барыкина дополнительный (третий по счету!) врезной французский замок.
    — Вы шо, батя, наследство в Америке отхватили: мильенщиком стали, аль кооператив организовали?
    — Пора уже пенсию советскую охранять, не только миллион, — угрюмо ответил Николай Иванович.
    Столяр торопился, еще до начала работы он краем глаза заметил на кухне бутылку пива. Это была типичная, стандартная однокомнатная хрущевка на третьем этаже пятиэтажки, стоящей в глубине двора, вдали от шумной улицы, окруженной кустами сирени и жасмина. Впрочем, новому квартиросъемщику было безразлично, какой ландшафт вокруг дома. Спешил с разменом. Забрал себе тахту со старым выцветшим пледом, небольшой книжный шкаф, в кото­ром не уместились все книги и потому лежали хаотично в двух углах, рядом с ними стоял на полу большой портрет хозяина квартиры. Фотографировали, очевидно, в День Победы на Круглой площади. У Николая Ивановича тор­жественный вид, он в сером костюме, при орденах и медалях. Портрет ему понравился, закрепил его под стекло в рамку из позолоченного багета. Греш­ным делом подумал: «Лучше и не придумать, когда помру, это фото впереди гроба и понесут». Цветной телевизор «Горизонт» оккупировал своей мас­сивностью весь угол возле узкой балконной двери. Словоохотливый столяр разговорился:
    — У меня один клиент давеча всплыл. Музыкант. Вырвался на гастроли в Италию через посредничество одного польского еврея, нахапал там на халяву видеоаппаратуры, телефонов, барахла разного, так одурел от испуга. Вторую дверь вставил и обил жестью. Замки ни хрена не держат. Дверь из плитки легко вышибают плечом. Лучше укрепить рамы проема. Тут до вас семья жила. Трое детей, каждый месяц ключи теряли. Я замудохался замки менять. Живого места не было. Вам повезло. Как ветерану новую дверь поставили.
    Николай Иванович слушал молча, подавал столяру то отвертку, то моло­ток.
    «Видать, этот долго не протянет... руки дрожат... задыхается вроде. Под­теки под глазами... как от базедовой болезни все равно. Нездоровый вид у человека. Оплошал. Надо было бы ему подлатать до вселения старую дверь, а новую загнал бы в седьмой подъезд учительнице. Скупердяй, не иначе. Бутылкою пива отмахнется, червонца не даст, уж точно. Бутылки пустые, все больше из-под минеральной воды да молочные. Язвенник, поди, хрониче­ский. Хоть бы трояк урвать, и то день не пропал».
    — Сетку на кухонную форточку ставить будем? В соседнем подъезде случай был... через форточку в квартиру пролезли, обчистили обэхээсника, что смешно, на тысяч пять.
    — Не будем.
    — Понятно. Вам повезло. Не первый этаж и не последний.
    — Да. Повезло, — тихим усталым голосом ответил Николай Иванович, проверяя качество работы.
    — У меня, как у немца, брак исключен.
    Николай Иванович все же основательно проверил надежность и исправ­ность замка.
    — Спасибо. Хорошо.
    Не успел столяр произнести свое традиционное «спасибо на хлеб не намажешь», как Барыкин, глядя в его просящие глаза, опередил желание, про­тянул десять рублей. Столяр расплылся в улыбке.
    — Обращайтесь. Там перила на балконе подгнили. Заменим. Я с девяти до одиннадцати всегда в ЖЭСе. Стекло в кухонном окне треснуло. Через две недели достанем, — взглянув на часы, довольный столяр, забыв про пиво, заторопился: он еще успевал в ближайший винно-водочный магазин.
    Николай Иванович запер за ним дверь на все три замка, подошел к окну в кухне, взял старый, со времен, очевидно, войны бинокль и приставил к слабеющим глазам, приближая новое ограниченное отныне пространство. В детский сад спешили в скромных одеждах уставшие женщины, торопли­во разбирали своих детей, пролезая с ними через дыры в заборе. Спешили врассыпную к торговому двухэтажному центру и к остановке автобуса. Это похоже было на выход людей из бомбоубежища. У пивного ларька толпились мужики, пили пиво, стоя у ограды детского сада, на ступеньках крыльца, веду­щего к сапожной мастерской, пили, не отходя от бочки, и у газетного киоска. Два негра пили пиво, сидя у огромного котла, в котором утром варили смолу для заливки крыши соседних домов. Слева от пивной бочки у грязно-корич­невых мусорных ящиков, переполненных мусором, дети жгли костер, дразня попутно пьяную бабу, которая никак не могла дойти до очереди за пивом. Дети разогревали на дощечках смолу и гонялись друг за дружкой. Никто их опасную забаву не пресекал. Двое мужиков в коричневых куртках из болоньи, прикрывая один другого корпусом, не стесняясь женщин, стоящих в очереди за крестьянской колбасой, мочились прямо на колеса платформы, на которой крепились бочки с пивом. За школой, которая утопала в зелени, подсвечен­ной золотом заходящего солнца, одиноко, словно обиженный высотными зданиями, возведенными с трех сторон, рос красивый сосновый лесок. Это, пожалуй, единственное, что радовало глаз Николая Ивановича, по воле судь­бы попавшего в этот чужой, далекий от центра район города. Он отложил бинокль, сел на тахту, взял в руки газету, да поленился подойти к телевизору за очками, отложил газету. Все. Вот он и остался один в своей квартире и в своем противостоянии, противоборстве с обидчиками.
    Совсем недавно, в январе, он с женою скромно отметил свое шестидеся­тилетие. Единственная сестра по старости да болезни не приехала из Ленин­града. Был товарищ с женой по теперь уже прежней работе в Институте эко­номики, в котором кандидат наук Барыкин двадцать пять лет добросовестно читал лекции, да племянница-медсестра, с которой он поддерживал больше джентльменские, нежели родственные отношения. Вечер не был помпезным, но удался. Они с женою скрыли от присутствующих свой разрыв, стремитель­но двигаясь к быстротечному разводу и размену жилплощади. Тяжбу со своим главным врагом — он не боялся охарактеризовать таким крайним словом человеческих взаимоотношений ректора института Константина Петровича Злобина — он проиграл вчистую. Однако, если судить по той спешке, актив­ности, оперативности, с которой его выдворили на пенсию, он представляет для них если не прямую опасность — для апофеоза карьеры и приближения к высшей власти — то, вне сомнения, заметную, ощутимую помеху. Было вот только досадно, что его вторая жена, преподавательница немецкого языка в техникуме торговли Роза Мефодиевна, не выдержав кошмара этих последних пяти лет, устранилась, предала его. Они прожили, часто прощая друг другу несовершенство характеров, неполных семь лет, в меру сил помогая семье ее сына от первого брака и семье его дочери, живущей в Новополоцке. Было бы ошибкой думать, что в начале его конфликта с всевластным ректором Роза Мефодиевна самоизолировалась и не интересовалась ходом дела. Временами даже, вникнув в суть, она негодовала, упрекала супруга, которого беззастен­чиво и нагло втаптывали в грязь, унижали и преследовали. Она, воспитанная в традициях «справедливости» законов при социализме, была уверена, что муж выйдет победителем.
    Да правду в народе говорят: когда нет обороны, клюют сороки и вороны. А тут еще неурядицы в семье: сын оставил жену, ушел к другой женщине. Издерганный вконец тотальным преследованием, постоянным прессингом, сдал Николай Иванович, впервые обратился к психиатру за консультацией. И жена постепенно разуверилась в его правоте. Ведь если за столько лет ни одна дверь, в которые он стучался, не открылась, выходит, нет полной правды и объективности у Николая Ивановича. Когда же и ее фамилию некто неви­димый нагло вычеркнул из состава делегации на поездку в Японию, женщи­на поняла, что и она попала в немилость к «власти предержащей». У мужа участились бессонные ночи, которые и у нее вызывали неврозы. А тут еще слезная телеграмма от дочери. Девушка вышла замуж на последнем курсе института и уже получила распределение на пятом месяце беременности. Приехали с молодым, несмелым мужем-очкариком, полные надежд и радо­сти от наступившей самостоятельности и предстоящего рождения первенца. Администрация, узнав, что до родов осталось три месяца, под любым пред­логом, изыскивая всякие глупые и наивные причины, не оформляла в штат новоиспеченного специалиста. Кадровик пренебрежительно — был заносчив и хамоват — бросил в лицо непонимающему инженеру: «Нам такие специа­листы не нужны. Уйдете в декрет, а кто за вас работать будет? Одни убытки». Дочь со слезами в голосе каждый вечер звонила отцу в столицу, просила совета. Наконец он надел свой пиджак с орденами да медалями и подался в Новополоцк учить зарвавшихся бюрократов чести и человеколюбию. Любил это слово — «честь». Как память о своем предке, офицере царской армии. Дочь оформили на работу, предоставили комнату в общежитии, он, казалось, одолев «забронзовелых», должен был возвратиться в приподнятом настрое­нии и с новыми силами к основной борьбе, но приехал усталым, подавлен­ным, в расстроенных чувствах. Все меньше между ним и женою оставалось понимания, сочувствия, такта, все больше и больше рождалось нервозности, равнодушия, провоцировавших озлобленность и нетерпимость.
    Роза Мефодиевна, к слову сказать, никогда и не испытывала особой радо­сти от повторного брака. Николай Иванович показался ей человеком неза­урядным, и во всяком случае, не эгоистичным.
    Ах, если бы не это славянское упрямство, прямолинейность, это нежела­ние пойти даже на самый незначительный компромисс. С возрастом у него прямо до болезненности разрослась воинственность, жажда справедливости и правды. Как он не поймет, что человек по природе своей пока не способен жить в гармонии с обществом? Она втайне от него даже консультировалась с известным астрологом, футурологом, экстрасенсом.
    «Вне сомнения, движение планет не способствуют вашему душевному согласию». Она мечтала после пятидесяти лет наконец-то воплотить в жизнь свою мечту о путешествиях в далекие Китай и Японию, на Ближний Восток или хотя бы в страну тюльпанов... но вынуждена была томиться в четырех стенах. Он оказался тяжелым на подъем... а после всего случившегося и мысли не допускал о возможности путешествия. «Жить, присутствуя рядом и не присутствуя в жизни, тягостно, однообразно и скучно». Она проклинала тот день, 8 марта, когда согласилась на брак. Вскоре нашелся, к облегчению обоих, повод: ее сын не ужился со второй женой и перешел временно житель­ствовать в их двухкомнатную квартиру. Ту квартиру, которую получала еще Роза Мефодиевна, он благородным жестом оставил первой жене и ребенку. Мать жалела непутевого сына, прощала все его грехи и скандальный харак­тер. Боялась одного: только бы не спился, как его покойный отец, который тоже был нрава шаткого. «Брак чаще напоминает горящий бикфордов шнур, нежели канат, который указывает двоим дорогу в райский сад». И развод, и размен квартиры — все предложил он, Николай Иванович. Оба в тот вечер вздохнули с облегчением. Она охотно, с хорошим настроением, помогла ему переехать, просила звонить, держать ее в курсе всех дел. Больше порог его комнатушки она никогда не переступала. Оставшись один, он невзначай подумал, что вот так ведь можно нанять наемных убийц и спокойненько при­душить его в постели. И вот уже больное воображение рисовало ему угнета­ющие душу картины физического насилия. Неужели партия, членом которой он состоит с тысяча девятьсот сорок шестого года, не защитит его попранные честь и достоинство?
    Любомира Горича он «вычислил» давно, когда тот смело и доказательно вел бой на страницах «Литературки» с властолюбиво-жестоким председате­лем одного колхоза. И разбудил-таки запуганный до смерти колхозный люд: как ни удерживали, ни спасали своего ставленника и выкормыша аппаратчики всех уровней и рангов, пришлось деспоту и самодуру покинуть хозяйство навсегда. Этот случай запомнился Барыкину, да и другие хлесткие статьи- обвинения в коррупции, казнокрадстве, превышении власти, подписанные его именем, он уже не пропускал. Оказавшись на краю пропасти, Николай Иванович решил только Горичу открыть свою боль. Тянуть дальше было бы непростительно. В стенах родного института, в коридорах минвуза, в каби­нетах парткомов, райкомов, в прокуратуре, в апартаментах ЦК уже черной змеею полз ядовитый слух о его якобы психическом заболевании. Он будет и на этот раз хитрее. По наущению невидимого «дяди» психоневрологический диспансер назойливо предлагает ему пройти стационарное обследование. Наивные простаки. Им очень надо всеми правдами и неправдами поставить его на учет, и тогда уже сам Бог не вмешается. Он привезет им диагноз. Благо такая возможность есть. Он отправится в московскую клинику им. Кащенко к профессору Снежевскому и привезет диагноз от независимых экспертов. А пока как воздух нужна встреча с Горичем. Не дай бог ошибиться. Неужели и он, бескомпромиссный страж совести, единственный белорусский журна­лист-следователь, журналист-первооткрыватель, поборник правды и истины, ретируется и не вызовется ему помочь? Настораживало только то, что он третий раз переносит время встречи. Успокоил себя тем, что ждать осталось недолго: неделю.
    ІІ
    В тот же самый день, когда униженный и оскорбленный Николай Ивано­вич собирался в Москву на Дмитровское шоссе, а Любомир Горич маялся в предчувствии неприятностей (не подозревая, что судьба уготовила ему встре­чу с женщиной), ректора Института экономики пригласил на званый ужин в цековские дачи, обнесенные высоким зеленым забором в лесном массиве Дрозды, новоиспеченный второй секретарь Центрального Комитета Ком­партии республики Иван Митрофанович Горностай. Он переехал в неболь­шой деревянный двухэтажный дом, еще пахнувший свежей краской, совсем недавно. Не верилось, что он, пройдя путь от рабочего, инженера, секретаря парткома, горкома, обкома, к шестидесяти годам достиг желаемого благодаря подвижнической жизни партийного лидера, знающего людей, выделяюще­гося на общем фоне не только внушительным ростом, но и своей практич­ностью, даром проводить в жизнь нужные идеи, что заметно отличало его от других «теоретиков», «бумажных дел мастеров», «кабинетных крыс» и орто­доксальных «болтунов-демагогов». Он-то и смысла слова этого «ортодоксаль­ные» не знал толком, но хозяйскую жилку в характере имел. Все ждал своей очереди. Всегда коробило, что менее способные, бестолковые пробивались к номенклатурным благам и высотам раньше. И вот свершилось! Историческая сорокаминутная встреча-утверждение у самого Михаила Сергеевича Горба­чева, чью идею перестройки Иван Митрофанович воспринял безоговорочно и с вдохновением, потом утверждение на пленуме. Теперь обратной дороги нет: могут только повысить до первого или (что нежелательно) отправить на пенсию. Имея техническое образование, он тем не менее может ориен­тироваться в гуманитарных науках, в культуре и искусстве (тут больше по подсказке), блестяще знает историю партии и основополагающие цитаты да идеи классиков марксизма-ленинизма. И уж конечно, четко ориентируется в социальных вопросах, в умении укреплять слабые места надежными партий­ными кадрами, в быту скромен и, как говорится, «без жажды не пьет, а если по нужде и пьет, то мало». Только одно беспокойство сидело занозою в его сознании: абсолютное отсутствие ораторских способностей. Без бумажки проклятой ни в туалет, ни на трибуну не ходок. Это природное неумение отца долго и свободно импровизировать на заданную тему переживала вся семья: жена, бывшая учительница, а нынче, как большинство жен высокого началь­ства, домохозяйка, дочь-архитектор и старший сын, которого он успешно переправил в столицу, в международный отдел комсомольского «Спутника». Дочь пробовала давать уроки ораторского мастерства, и он охотно согласился, потом пробовал заучивать текст — тщетно. Чтобы запомнить страничку, он должен был зубрить ее весь рабочий день. Пробовали пересказывать напи­санное. Что-то получалось, но опять сбивался, терялась логика, торжествовал сумбур, из вроде правильных слов не складывались умные мысли.
    Жена, проявляя смиренную покорность, успокаивала: «Погляди на осталь­ных. Не всем дано так хлестко рапортовать, как несостоявшемуся адвокату Горбачеву. Леонид Ильич никогда отсебятину не нес. Андропов — пример педанта, вот тебе идеал, всегда выступал по написанному. Уж какой артист был наш покойный Петр Миронович, который и тебя приметил, трубадур, а вот ведь не рисковал на огромной аудитории импровизировать. Так, в своем кругу, на мелком совещании красовался. Пост обязывает. Одно лишнее слово, одно неправильное предложение — и уже не тот акцент, повод для домыслов, не та трактовка событий. Уж лучше по бумажке. Во сто крат надежнее.
    — Мама, выступление — это одно. А ему теперь на вопросы надо толко­во, грамотно и умно отвечать.
    — А он будет избегать вопросов или отвечать на них письменно.
    — В наше время это уже невозможно, — дочь была рада выдвижению отца и очень переживала за его имидж.
    — Умно, говоришь, надо. Этого у меня не отнять. Ответить могу похлеще Хрущева. Наложу запрет на местное телевидение: ответы руководителей не показывать, пусть их пересказывает диктор.
    — Лучше не насиловать себя, лучше по бумажке. Можно утверждать идеи Горбачева, но с разной степенью темперамента и умения, — рекомендовала хорошо поставленным голосом бывшая учительница.
    — Мама, — не могла успокоиться вспыльчивая, худая, высокая дочь, — нам надо повышать культуру слова. За трибуной он горбится, скован, такое ощущение, что долго вчитывается в текст, комкает слова, глотает окончания и говорит в нос. Теряется все: и смысл, и общее впечатление.
    — Он не артист и не диктор радио, — раздраженно ответила мать, — вни­мательно просмотрела отчет с партийного собрания в Союзе писателей и объе­диненного пленума творческих союзов, и эту... встречу с работниками высшей школы. Муха не пролетит. Все внемлют. В рот готовы заглядывать. Уважают.
    — Просто папа новый человек, — стояла на своем упрямая дочь, — люди надеются, что с его приходом все изменится к лучшему. Своеобразный кредит доверия.
    — Мать, не обижайся, но дочь права. Она чувствует дух времени, она из нового поколения. Надо учиться всю жизнь. Грош мне цена, если я засто­порюсь и забронзовею. Все. Идите, встречайте Злобиных. Как говаривал когда-то мой дед-крестьянин, «не возьмем умом, возьмем силою», — и он залихватски подмигнул жене.
    Первым на новоселье был приглашен доктор наук, профессор (ах, как он любил сочетание этих слов), с которым вместе работали в Совмине еще в конце пятидесятых, Константин Петрович Злобин, за семьей чопорный сановник Горностай послал служебную «тридцать первую Волгу» с угро­жающим номером «00-13 МИД». После беглого осмотра комнат, ландшафта вальяжный Иван Митрофанович подвел приятеля к окну кабинета и указал пальцем в сторону двухэтажного кирпичного особняка, который виднелся за редкими соснами метрах в восьмидесяти от них.
    — Ну вот, Костя, и приблизились к последней баррикаде. Это дача хозя­ина. Там все автономно. Своя обслуга: кухарка, уборщицы, киномеханик, охрана. Ему неуютно там после аварии... хоть и не по своей вине, как ты зна­ешь, а прошляпил вовремя проинформировать народ. Сбежит в Москву. Да на духовного отца партии и нации он никогда и не претендовал, упаси бог. Я знаю себе цену, не стану претендовать тоже, но предтечей быть осилю.
    — Я, Ваня, никогда не сомневался и не сомневаюсь и в твоем таланте руководителя, и в твоей силе воли, — густым баритоном ответил Злобин и для большей убедительности свел на переносье густые, похожие на зубные щетки, черные брови.
    Странные у них были отношения: при всей видимости неразлучной друж­бы, втайне они словно соревновались, до вспышек ненависти завидуя про­движению по служебной лестнице и успеху друг друга. До конца откровен­ными и искренними они не были никогда. Хуторской, скрытой, единоличной, эгоистичной замкнутостью веяло от временных владельцев дроздовских дач. Этого не мог не заметить наблюдательный ректор. Чувство «второго хозяи­на», а на своей территории и первого, заговорило в Иване Митрофановиче сразу и властно. На глазах поник духом тщеславный и самолюбивый Злобин, исчезла с широкого круглого лица вечная лукаво-ироничная ухмылка. Иван Митрофанович обошел его, а при нынешней нестабильности, перетасовке кадров действительно может оказаться в кресле первого секретаря! О време­на, о нравы! Злобин всегда считал себя на порядок выше и талантливее Ивана Митрофановича. Как блестяще выигрывают его жена и дочь по сравнению с женщинами второго секретаря. Не угнаться этой блеклой росомахе. Тешило ректора, что он одел своих во все импортное и модное. Наряды у супруги и дочери Горностая роскошные, дорогие, но выглядят на упитанных, раскорм­ленных фигурах аляповато, безвкусно, как на пугалах. Спесь и надменность выросли как на дрожжах. Особенно у матери: даже походка стала, как у гусыни. «Хорошо, что мои не робеют, не конфузятся, — мысленно похвалил он своих, — у власти постоянный минус — она всегда временна». У него в перспективе член-корреспондент, академик — это стабильно, это остается в истории. А параллельно, если захочется утереть нос Ивану да хорошенько ввязаться в политику, то нетрудно будет догнать его.
    Они бродили вокруг дачи, стараясь угадать сокровенные мысли друг друга. А в принципе, они были людьми одного поколения, надежно воспитанными одной системой, и нуждались один в другом. Иван Митрофанович, сколько себя помнит на партийных постах, всегда отвечал за кадры. Злобин подбирал, ковал, растил и воспитывал эти самые кадры. Расставляя их, пеклись не только о верности и преданности «основополагающей и направляющей роли партии», но и чтобы верно служили своим благодетелям, доморощенным патронам. Много, бессчетное количество лиц, возглавляющих по всей республике пар­тийные и хозяйственные органы, прошли сперва через институт Экономики, его аспирантуру и курсы повышения квалификаций, и уже после присово­купили дипломы об окончании партийной школы. Влиятельные посредники, несгибаемые руководители, они шли в одной связке давно и надежно.
    — Я тебе, Константин, наш буфет не показываю. Тебя, гурмана, удивить нечем.
    — Почему? А финский чернослив с орехами? А ликеры? Китайская тушенка, сушеные бананы, — вмешалась жена Горностая.
    — Нототения горячего копчения, — горделиво добавила дочь.
    — Мать, вы забываете, что всех директоров магазинов и баз учил Кон­стантин Петрович. Но что хочу отметить: у нас тут полная демократия. Свой ли ты, гость ли, переступил порог дачных ворот, покупай в буфете что душа желает. А воздух? Чувствуешь, как сосны озонируют? Перенаселения нет, как видишь, скученность повсеместная отсутствует. Секретари ЦК и заведующие отделами... вот и вся сановная публика. Охрана дежурит безотлучно.
    Всегда настороженные густо-коричневые глаза Злобина успевали видеть и замечать все: заколку в волосах жены друга, зад буфетчицы, которая на минуту выскочила из деревянного домика, выкрашенного в ярко-зеленый цвет, наполненные кичливостью и недоброжелательностью лица жен беста­ланных, как он считал, клерков из высших эшелонов власти, пребывающих на седьмом небе даже от таких, в сущности, примитивных в сравнении с Ротшильдами да Хаммерами земных благ, но завидных и недоступных для простого смертного, добирающегося на работу тремя видами транспор­та. Жена Горностая с радушием принимала гостей за богатым обеденным столом.
    — Полощите рот коньяком, чтобы не было парадонтоза, — шутил, будучи в радужном настроении, Иван Митрофанович, поглаживая рукой стенку ками­на, украшенного изразцами. — А после обеда приглашаю вас всех посмотреть закрытую итальянскую комедию. Как называется, дочка, подскажи, запамято­вал, — разливая коньяк, вещал Иван Митрофанович.
    — «Безобразные, грязные, злые», — подсказала дочь.
    — Вот-вот. С переводчиком.
    Выпили за новоселье, здоровье присутствующих, новую должность, успех перестройки.
    — Тут без меня кино не начинают. Отработанная система. Пока второй порог кинозала не переступлю, свет не гасят.
    — Все, что крутят на закрытых просмотрах в Доме кино, показывают и у нас, — прихвастнула дочка.
    — Такие шокирующие своей вульгарностью фильмы неловко смотреть, сидя рядом с детьми. Антипедагогично, — искала сочувствия у жены ректора жена Ивана Митрофановича.
    — Мы их и не пускаем в широкий прокат. Массовый зритель еще не дорос до такого откровенного восприятия действительности, — успокоил свою хранительницу нравов Иван Митрофанович.
    Отобедали в удовольствие. Не торопились. Пили кофе, разливая остав­шийся на дне бутылки коньяк в кофейные чашечки. Шустрый, насторожен­ный (а вдруг не придет «хозяин») киномеханик торговал билетами у входа в продолговатый, как амбар, клуб. Завидя приближающегося шефа с гостями, притворно-приветливо заулыбался.
    — Чем угощаешь сегодня?
    — Классная итальянская комедия, — отрапортовал киномеханик, приняв угодливый вид.
    — Итальянцы — народ веселый. Умеют делать комедии. Особенно этот, которого мы последний раз глядели... Феллинчик, — решил удивить своей киноэрудицией Горностай.
    — Феллини, — поспешил поправить киномеханик и пулей юркнул к себе в пристройку-аппаратную.
    Фильм, может быть, несколько и шокировал присутствующих своими откровенными эротическими сценами (правда, с юмором снятыми), но в целом аудитории понравился. Иван Митрофанович в знак благодарности лично пожал руку уставшей и вспотевшей от волнения переводчице. Прибе­жал и киномеханик за своей порцией похвалы.
    — Молодец. Такие фильмы заказывают через Матвеева, а то на наших впустую время теряем. Ни уму ни сердцу. Думаю, у нас на «Беларусьфильме» и режиссера не найдется, чтобы так смело, правдиво и смешно снять.
    — Может, и найдется, но дадут ли? — заметил Константин Петрович.
    — Большой талант прошибает любые запреты, я так думаю и лично буду поддерживать свежие идеи и любую творческую инициативу, — резюмировал Горностай. — Вы похлопочите там насчет кофе. А мы с Петровичем погуляем. И пусть подадут ликер.
    Неохотно вступал в свои права теплый вечер. Дышалось легко. Настрое­ние было приподнятое.
    — А может, давай, Константин, ко мне в аппарат. Возглавишь отдел науки и учебных заведений, и я буду увереннее себя чувствовать. Не торопись с ответом. Знаю твою осмотрительность, осторожность, умение просчитать будущее. Теперь время работает на нас. Подумай.
    — И думать не буду. Благодарю тебя за предложение. Полагаю, оно высказано в порядке вежливости. Приближаемся к седьмому десятку... вспом­ню — оторопь берет... страшные годы. Под занавес природа ничего не реко­мендует менять.
    — А как же перестройка? Лидер призывает всех в корне изменить отно­шение к жизни, к себе.
    — Мужик он башковитый, может, не совсем дальновидный, но ловкий. Лучше партийцам самим вовремя очиститься, нежели ждать, когда придут голодные и злые дворники и выметут метлою из кабинетов. Теперь вам труд­нее... нельзя жить дальше, создавая видимость работы. Два пути: или партия в конце концов откажется от руководящей роли в обществе, или самораспу­стится, или видоизменится... не знаю... так чувствую. Я не против перестрой­ки, но у меня всегда есть на все собственное мнение.
    — Хорошо. Назови мне надежную силу, кроме партии? Крестьянство? Профсоюзы? Армия? КГБ? Как масса — это сила, но они подручные пар­тии. Идеологически не самостоятельны. Вот и недавно мы направили около тридцати процентов наших кадров в органы милиции, КГБ. Что и говорить; не все оказались готовы: дрогнули, растерялись, повисли в безвременье. Я же, наоборот, чувствую себя уверенно. Мне перестройка по нраву. Я чув­ствую прилив сил. Чего тебе лично не хватает? Государственной премии? Пусть выдвигают ваш коллективный труд «История экономических учений в Белоруссии», и мне спокойно. Дадим премию. Возглавь работу коллектива над новой темой «Экономика и рынок при перестройке». Опережай события. Выдвинем и на Ленинскую премию.
    — Измельчали настоящие ученые. Старец, толковый ученый, с которым мы создавали последний научный труд, помер. Надо развивать научную базу.... вкладывать деньгу. А где ее брать? За последние пять лет ни одной докторской.
    — Выходит, белорусская земля не рождает ломоносовых-экономистов?
    — Экономисты есть, ломоносовых нет.
    — Будут и доктора, и кандидаты. Ты, главное, бди в другом. Сейчас отда­ем под суд проректора медицинского института. В Баку, как слышал, вообще институт распустили, разогнали к черту. Держи дисциплину. В твоем заведении соблазн колоссальный и поле деятельности для взяткодателей неограни­ченное.
    — Кто руку набил брать до перестройки, будет брать и во времена оной. Гласность, правда, прибавит жадности.
    — Она всегда была, как тебе известно. Но не все знали то, что знали мы. А теперь все полезло на страницы газет. Остановить процесс невозможно, дай бог силы хоть контролировать.
    — Боюсь, что поздно опомнились.
    — Будем надеяться на здоровые силы общества.
    Злобина тревожила, надо сказать, набирающая силу и агрессивность пресса. Гласность чудилась ему огромным дирижаблем, который завис над городом. Чем он начинен? А если взорвется? Что в нем: лепестки роз или навоз?
    — Модернизируй институт. Будь в авангарде перестройки. Давай закупим у немцев компьютерный класс, методологию обучения менеджерству. Чем смогу, тем помогу, — искренне советовал Иван Митрофанович. — Чем удру­чен? Пойдем выпьем. С нас взятки гладки. Когда Андропов ковырнул дачу Георгадзе, кто мог — даже с больной фантазией — предположить, что там обнаружат 100 золотых слитков, бриллианты, царские сервизы, 42 миллиона в рублях. А мы пришли к достатку собственным трудом, помня, как родители наши получали по 70 копеек на трудодень, бесхлебицу, голодные студенче­ские годы.
    Роднили их не только трудные годы юности. Перепадало — и немало — за услуги Константину Петровичу от благодарного друга и нужных ему людей. В свою очередь Горностай очень выручил Злобина в одном давнишнем нашу­мевшем деле. В столичном универмаге долго «налево» торговали коврами. В деле была замешана любовница Константина Петровича. Чертова бестия была красива, но ужасно болтлива и слаба духом. Исключительно благодаря связям Ивана Митрофановича ее буквально вытащили со скамьи подсуди­мых. Злобин отблагодарил своей преданностью, а семью завалил импортом. Косвенно Злобин не был замешан в сбыте неучтенных на фабрике ковров, но получал через любовницу свою долю барышей за покровительство и умелую расстановку на ключевых позициях надежных кадров. Тогда он в Совмине курировал всю торговлю республики.
    Может быть, теперь, так высоко взлетев и поймав удачу за хвост, Иван Митрофанович и сожалел о «тайных сделках и сговорах», да переиначить, незаметно отдалить от себя Злобина было поздно и невозможно. У одного рычаги власти, у другого рычаги связей: они дополняли друг друга.
    — Да, кстати, твой воинствующий ветеран не успокаивается. Вторую жалобу настрочил в ЦК, уже на мое имя.
    — Вот об этом я и хотел у тебя спросить. Видно, до смерти не угомонится.
    — Ты допустил ошибку. Перегнул палку. Не надо было его исключать из партии. Инкриминировать ему организацию групповой жалобы в Централь­ный Комитет рискованно и малодоказуемо. Он, судя по всему, чувствует свою правоту. Добивается у меня приема.
    — Я на полпути, как тебе известно, не останавливаюсь. Подонка, врага надо обложить со всех сторон и уничтожить.
    — Что ж... потянем волынку. Создадим одну комиссию, вторую на уровне райкома, обкома, минвуза. Хода жалобе не дадим.
    — Отлично. Это уже судороги, как перед кончиной. Ваня, пригласил бы ты как-нибудь в выходные на озера или там в Березинский заповедник своего ставленника, начальника областного управления КГБ.
    — Неужели тебя ветеран так напугал, что ты хочешь найти опору и в КГБ? — полушутя, полусерьезно спросил Горностай.
    — Как ты знаешь, — слегка обидевшись, ответил Злобин, — я акул сме­тал со своего пути, не то что эту мелкую рыбешку. Мне надо выяснить один щекотливый вопрос.
    — Хорошо. Подумаем. Не люблю я этот Березинский. Туда обычно пер­вый ездит на охоту. Неэтично лоб в лоб. Это его вотчина.
    — Поедем на Лепельские озера. У моего декана там брат ходит в пред­седателях богатого колхоза, — нашелся Константин Петрович.
    — Не нравится мне твоя паника. Даже если он и раскапывает твое уча­стие в партизанской борьбе, то кто его, будь он даже осыпан с ног до головы орденами, пустит в архивы КГБ? Наивно. Ты мне сфотографируй ситуацию.
    — Меня скомпрометировать и по этой линии трудно.
    — Тогда я не понял! Он все еще в институте?
    — С огромными усилиями, но выперли на пенсию.
    — Ну и всем спокойно. Пусть разводит кроликов и готовится к рыноч­ным отношениям. Пойдем выпьем. Это не стоит внимания. Мы хозяева жизни. Мы!
    Застолье сползало к завершению. Хозяева выжимали из себя последние знаки внимания и интереса к гостям. Подшофе, жена Горностая сама вызвала дежурную «Волгу».
    — Неужели прибудет вовремя? — делано не верила жена Злобина и нама­зала, еще за столом, яркой помадой губы.
    — Минута в минуту, — высокомерно ответила жена Ивана Митрофано­вича.
    Действительно, чистенькая белая «Волга» подкатила к крыльцу без пяти минут одиннадцать. Торопясь, но пребывая в приятном расположении духа, все расцеловались, хоть каждый думал о своем. Дочь Горностая вознамери­лась просить у отца во что бы то ни стало видеомагнитофон, жена Злобина решила накрутить мужу хвост: «Продавай старую «Волгу» и немедля поку­пай новую». Сам Константин Петрович нет-нет да возвращался мыслями к неугомонному Барыкину. «И уволили, и из партии исключили, и психушкой запугали, а он не утихомирился. Неприятно все же с откровенным врагом жить в одном городе».
    Только Иван Митрофанович, исполненный уверенности в собственной силе и значимости, был весьма доволен собой, с охотою погружаясь в сладо­страстие власти.
    В этот же самый день, в послеобеденное время врач центральной детской больницы Олеся Георгиевна Якунина с букетом роз не спеша возвращалась по проспекту к своему дому. Мягкий ветер ласкал ее слегка растрепанные воло­сы, осторожно тронутые сединой. Она была мила лицом, а сегодня, в свой день рождения, по-особенному привлекательна, красива, хоть знатной краса­вицей себя никогда не считала. Она не доводилась родственницей Николаю Ивановичу, понятия не имела о существовании ректора Института экономики и никогда не встречалась с партийным функционером Горностаем. Круг ее знакомств ограничивался исключительно медицинской сферой. Судьбе было угодно, чтобы они, врач и известный журналист, встретились и чтобы неожи­данная встреча эта повлияла на их судьбы и дальнейший ход событий. Удиви­тельное это дело, тайна жизни. Задержись Любомир в своем офисе на мину- ту-две, поговори Олеся с медсестрою дольше на три минуты — и, возможно, они бы никогда и не встретились. Любомиру позвонил из Житковичей отец, просил приехать на годовщину смерти матери. Опять придется долго убеж- дать-уговаривать Камелию, которая терпеть не могла поездок на его родину и холодно относилась к свекру. Он вышел на проспект, чтобы просто бесцельно пройтись, не подключая внимания к мимотекущей жизни, его трудно было чем-либо удивить. Холодный, расчетливый ум, взвешенные эмоции, умерен­ный ритм сердца, которое, как ему казалось, потеряло уже способность остро чувствовать, тем более кого-то, кроме себя, любить. Он считал себя отличным психологом, знатоком женских слабостей, а в нынешнем тотальном огрубле­нии нравов, чувств, где возвышенное слово «любовь», романтическая элегия исчезли из обихода, уступив место откровенному потреблению любви, он считал, что не стоит унижаться до страданий, душевных мук, томлений духа, сомнений и ревности. Пришло время сурового прагматизма, чеканного рацио­нализма, расчетливого удовлетворения сексуального инстинкта, и он с этим соглашался. Ограниченность современных «социалистических» женщин ино­гда пугала его своей беспросветностью. Одни и те же темы, знакомые слова в обращении, похожие жесты, ужимки. С грустью наблюдал он искусственные наслоения и в характере Камелии. Разуверился: настоящей женщины, некоего идеала город дать не способен. Как он мог до сих пор серьезно воспринимать всех этих «Тихих», «Капризных»? Общение с ними давит на голову, как свод­чатое подземелье. Может, прав Вовик Лапша, не раз утверждавший, что жен­щина рождена для похоти и только. Они раздражали его нечистоплотностью, мерзким подражанием и повальным восхищением иностранным, особенно американским. Сводить смысл прожитых дней к победе над женщинами, их коллекционированию — глупо. Он смодулировал для себя метод поведения: как бы самоустраняясь от окружающих, научился не подключать эмоции в любых ситуациях, все больше и со страхом веруя в несовершенство чело­веческой породы. Не только женщины, но вообще все люди недостойны его переживаний. Он все еще умел острым пером указать на несправедливость, недостатки, унижение личности, но только констатировать факты, его же соб­ственное отношение было расплывчато, позиция завуалирована. Он понял, что лучше всего, уютнее и спокойнее чувствовать себя между дбром и злом. Он любил шелест денег, но не откладывал их на «черный день», помнил изре­чение: «Когда деньги в обществе единственная мера всего — нельзя говорить о настоящей свободе». На социализм имел свой взгляд. Недостаток системы видел в неспособности к самоочищению от некомпетентного руководства. Жить по-старому, вооружившись, как дубиною, этим набившим оскомину словом «перестройка», он не хотел, жить по-новому (толком и не зная, что это значит) не решался. Он не обиделся бы, ежели бы некто умный назвал его нерешительным, промежуточным, растерянным человеком. Согласился бы и, возможно, под небом возрастного разочарования жизнью и даже цинизма признал бы, что он заносчив и зол.
    Незаметно в суете однообразных будней подойдя к своим сорока, Олеся Якунина успела вкусить по капле многое и не успела ничем желаемым насла­диться.
    Серые, похожие на пальцы рук будни начинали исподволь угнетать ее повторяемостью и кажущейся безысходностью, но еще не настолько, чтобы впасть в отчаяние и бессилие под грузом обстоятельств. Жизненное про­странство было до отказа заполнено работой, заботой о детях, — старшая Оля заканчивала школу, младшая, Светка, внешне и характером очень похожая на мать, была только в 5-м классе. Уход за больной сестрой: Екатерина Георги­евна была на двенадцать лет старше сестры и, страдая жестокой гипертонией, не могла дождаться пенсии. Кроме этих забот уйму времени забирали «нале­ты» на магазины, бесконечные очереди и кухня. Не признавалась в усталости и на вопрос коллег «Как жизнь?» отвечала: «Типичная жизнь рядовой совет­ской женщины, которой некогда задумываться об истоках, политике, истории и прочем». Среди сотрудниц она выделялась не только стройной фигурой, но и естественной непосредственностью и незлобивым остроумием. Крохи сво­бодного времени проводила в уединении — любила природу, ездила с млад­шей в ботанический сад, в парк, хорошо ориентировалась в названиях множе­ства цветов и трав. Если же случалось не выбраться из-за непогоды, болезни дочери — уединялась в своей двухкомнатной квартире, сидела допоздна на кухне, глядя на деревья под окном, пила чай или кофе со сливками, без осо­бого интереса пролистывая дневную прессу. Она не стыдилась признаваться коллегам, что так до сих пор и не прочла нашумевшего когда-то романа «Сто лет одиночества». Она покорно несла свой крест, не веруя в Бога, в спаситель­ную миссию церкви, в справедливость общества, полагалась исключительно на природный оптимизм и собственные силы.
    Ее муж Август Ключников занимал скромный пост в республиканском центре стандартов и метрологии. Она исключительно редко с ним ссорилась и не подвергала нервной ревизии их семейные отношения, смирившись с мыслью, что человека перевоспитать невозможно. Коль природа наделила упрямством, тугодумством, замкнутостью, уж лучше найти ключ, чтобы использовать эти качества во благо семье. Это благо долго держалось на грани постоянной нехватки денег, отказа от модных и дорогих вещей, вынуж­денного ограничения желаний. Возможно, в сравнении с описанными люби­мым ею Достоевским петербургскими женщинами она жила лучше. Опять же, не сетовала. Помечтает, помечтает, сидя на кухоньке за чашкою кофе, и хорошо на душе, вроде и мечта осуществилась. Четыре года она никак не могла купить себе приличную песцовую зимнюю шапку. Носила — благо зимы последние выдались не морозными, — старенькую фетровую шляпку, которую во дворе больницы стыдливо прятала в сеточку и покрывала голову сиреневым полушерстяным платком. У Августа несколько лет назад обна­ружилась язвенная болезнь, от которой он, напуганный до смерти, удачно излечился. Мучили — он был старше ее на три года — головные боли, пере­пады артериального давления. Донимал просьбами измерить давление после обильной еды, перед сном, после прогулки. Выводил для себя параметры и графики поведения, обложившись гороскопами, лунными таблицами, рас­писывая год на дни с биологически вредными ритмами и неблагоприятными магнитными полями. При малейшем недомогании амебою расплывался на тахте, и уже ни одна ее просьба, разве что пожар у соседей, на него не дей­ствовала. Они и не заметили, как их юношеская привязанность, похожая на любовь, переросла в обыденную привычку жить рядом. Он был партнером, а не супругом. Собственно, и она не назвала бы чувство к нему большой любовью. Пылко полюбила она в девятнадцать лет своего однокурсника. Обманывал он ее, не верил в искренность чувств, а может, по молодости не смог оценить ее порыва. Пользовался успехом у студенток и потому нагл был до предела. Она все же отказалась лечь с ним в постель до росписи в ЗАГСе. На что он дерзко ответил: «Да я сплю с каждой второй из группы. Наивная, я тебя год уговаривать не стану». — «Не верю!» — вырвалось у нее нечто подобное на крик. «А ты поинтересуйся у своей подружки Светы, от кого она беременна. Посмотри на свою худобу. Кого ты из себя корчишь? Не грудь, а прыщики». Она затравленно молчала. Выплакалась на груди у еще живой тогда матери.
    Светка родила мальчика, бросила институт, переквалифицировавшись в медсестру. Он на ней не женился, выбрал выгодную партию — дочь про­фессора.
    С Августом познакомились в поезде: она возвращалась из столицы с кур­сов повышения, он ехал из Смоленска в Минск по обмену опытом. Тогда его мать после развода с отцом еще жила в Смоленске, это уже позднее вышла замуж (опять же за военного, на этот раз отставника) и переехала в Могилев. Текла в его жилах частица литовской крови, русской, белорусской... но Август никогда всерьез и глубоко не интересовался корнями рода, фамильными гер­бами... Он уютно чувствовал себя в одежде «советской земли человека». Всю ночь они проболтали в тамбуре. Открытая, разговорчивая, бесхитростная, она оставила ему свой рабочий номер телефона. Он ей позвонил 25 мая, в день рождения. Она встретила его на вокзале.
    — Вот. Я выписался из Смоленска. Приехал к тебе. Выходи за меня замуж. Это серьезно.
    Кроткое женское сердце растаяло. Такая нестандартная откровенность, искренность сразили ее. Как, однако, разнятся эти два дня рождения. Тогда, когда он подарил ей гранатовое ожерелье, и сегодня, в день сорокалетия, когда он, лежа на тахте, почти безучастно предложил: «Давай пройдемся по лоткам и магазинам да купим тебе чего-нибудь на день рождения».
    Пошли. Изрядно устали. Он нервничал.
    — Это тебе не нравится?
    — Да так, — равнодушно отвечала она.
    — Хорошо. Тогда не будем зря выбрасывать деньги. Мне предстоит командировка в Вильнюс, я тебе оттуда настоящую вещь привезу. Там у меня сестра, как помнишь, по линии отца... она знает, где и что модное купить.
    На том и порешили. Вечером, возвращаясь с работы, он в переходе у филармонии купил пять тюльпанов. Она больше для приличия поцеловала его в холодную щеку. Удивила старшая Оля: впервые в жизни самостоятельно испекла торт, а младшенькая Лиля втайне от мамы вышила на платке боль­шую розу и на деньги из собственных сбережений купила букет гвоздик.
    Август за ужином между прочим заметил, что торт ему не понравился. Старшая дочь вспыхнула, до смерти обиделась на отца, всегда его недо­любливая и считая, что он недостоин мамы. Сказала грубое слово. Август вспылил и ушел к телевизору. Майский вечер заканчивался для нее обыден­но-привычно. Уложила детей, помыла посуду, приняла ванну и вернулась в кухню. Муж все еще досматривал второй международный матч по футболу на Кубок мира. Оставалось десять минут. Она терпеливо ждала. Наконец улеглась в постель. Он монотонно, не спеша начал гладить ее ногу выше колена. Она лежала недвижимо. Август, дыша винным перегаром и густым никотином, целовал мокрыми губами шею, грудь. Она, чтобы не слышать этого противного винно-табачного запаха, обхватив его руками, уткнулась своим курносым носиком в его ключицу. Он, втискивая губами сосок в грудь, гладил бедро.
    — Ты у меня стройна, как восемнадцатилетняя.
    Ей не хотелось отвечать, она устала. Желала одного: скорее бы у него все завершилось, да уснуть мертвым сном... Она, искренняя во всем, никог­да перед мужем не разыгрывала буйный темперамент и взрывную страсть, наоборот, с каждым годом все больше и больше считала себя холодной, если не фригидной женщиной. И Август старался явно не реагировать на ее холод­ность, просто, эгоистично, молча, без лишних ласк, изредка, когда этому спо­собствовали биологические дни, выполнял супружеские обязанности...
    Утром, по сложившемуся ритуалу, она взяла с собой на работу две бутыл­ки шампанского, килограмм мандаринов и два торта, чем расстроила свою заведующую, у которой день рождения ожидался через две недели и которой было уже негоже приносить одну бутылку вина.
    Собрались в третьем часу в ординаторской, заперли двери от чужого глаза.
    Заведующая, депутат районного совета, свято блюла все законы, а этот указ о трезвости особенно. Но как не сделать исключение для своих, особенно для отзывчивой и преданной ученицы Олеси. Имениннице преподнесли сорок одну розу и чайный сервиз. Каждый не скупился на похвалы, а медсестра удивила стихом-эпиграммой собственного сочинения. «Всё, миленькие, всё, родимые, разбежалися, пока администрация ничего не заметила», — по-матерински заботливо торопила заведующая отделением. Еще раз все расцеловали счаст­ливую Олесю. За воротами клиники ниточка душевного единства лопнула: одна, спохватившись, побежала к троллейбусной остановке, вторая круто взяла влево, третью ждал на мотоцикле молодой милиционер, четвертая задержа­лась у обочины в надежде остановить такси. Рассыпались как горох. Осталась Олеся одна, как бабочка на асфальте. Предчувствия, что именно сейчас, через каких-нибудь десять минут она встретит его, Любомира, не было. Профессия наложила свой отпечаток: постоянные контакты с больными, родителями, мед­сестрами сделали ее, и без того раскованную и общительную, внимательной к слову, к просьбе, отзывчивой, учтивой, однако в выборе друзей и знакомых она была осмотрительна. Может быть, поэтому некоторые сердцееды из клиники не решались заводить с ней нечто большое, нежели знакомство. Сказывалось положительное воспитание в семье, где почитались и ставились в пример добродетель, верность, понимание страданий ближнего. Элементарный стыд перед мужем удерживал ее от примитивного, пошлого флирта. Не завидовала некоторым своим знакомым, которые спокойно, свободно, без зазрения совести изменяли мужьям, годами держали рядом любовников. «Все лучшее позади, все лучшее позади». Ей пошел пятый десяток. Не хотелось верить. Она просто шла по улице с букетом роз, радовалась, что в ней многие нуждаются.
    Сперва Олеся и не расслышала его обращения, удивившись: откуда воз­ник рядом элегантно одетый, седой не по годам, симпатичный мужчина.
    — Ради бога, извините. Я ошеломлен. В наше неулыбчивое, хмурое время вы переполнены жизнелюбием и счастьем.
    Олеся виновато улыбнулась.
    — Вы учительница? Возвращаетесь с последнего звонка десятиклассни­ков? Разрешите мне пройти рядом с вами сто, двести метров, чтобы попри­сутствовать в благостном вашем магнитном поле.
    — Вы ошиблись. Я не учительница, а врач. И потом, вы опоздали ровно на ...аццать лет. Уже рядом один Ньютон ходит.
    — Врач? Значит, само Провидение послало мне вас. Помогите мне выбраться из состояния, близкого к коматозному. Избавьте от гнетущих мыс­лей о наступающей гнусной жизни. Научите жизнелюбию.
    — Опять вы обращаетесь не по адресу. Я детский врач. А вам нужна, если это не розыгрыш и не шутка, помощь психиатра или модного ныне экс­трасенса.
    — Я серьезно. Душа болит.
    — И я не шучу. Это у вас такой оригинальный способ знакомиться?
    — Нет. Это действительно такое состояние духа.
    — Да, но вы не подошли к постовому милиционеру пожаловаться на жизнь.
    — Взгляните на его усталый, одичалый вид. Не поймет. Подумает, псих...
    — Да. Но ваше отчаяние выглядит несколько комично.
    — От этого не легче. Я не пустобрех, поверьте. Я сам в некотором роде аналитик, психолог. Вы, действительно, поразили меня... на фоне озабочен­ных, злых, удрученных, озлобленных людей вы, как говаривал старик Добро­любов, луч света.
    — Я хоть и не робкого десятка, но, ей-богу, вы меня перехваливаете и ста­вите в неловкое положение, — на ее щеках вспыхнул стыдливый румянец.
    — Я искренен. Не интимофоб. Будем знакомы. Любомир Горич. Вам ничего не говорит эта фамилия?
    — Извините, ничего, — сконфузилась она.
    — Тем лучше. Вы будете абсолютно раскрепощены. Я собственный кор­респондент газеты «Правда» в республике.
    — Очень приятно, Олеся... — На секунду она растерялась и добави­ла: — Георгиевна.
    — Переходя улицу, я наблюдал за вами и подумал: вот твоя героиня. Рискни. Читателя повально приучают к отрицательному. Я всегда шел против течения. Хочу явить многомиллионной аудитории положительный пример женщины, которая еще умеет радоваться, быть красивой, уверенной. Примите мое предложение. Хочу заручиться вашим согласием.
    — Да как-то, — судорожно искала слова Олеся, — не знаю, что и ответить. Боюсь, ваши первые впечатления очень преувеличены. Просто в эту минуту у меня приподнятое настроение, можно сказать, счастливое. Но в жизни я рядо­вой, ничем особым не выделяющийся типичный советский человек.
    — Меня никогда не подводила интуиция. Почему-то из сотни спешащих мне навстречу людей захотелось подойти только к вам.
    — Мне, право, неловко. Моей серой жизнью страну не удивишь, в ней нет героического начала. Нынче в моде негативная сторона жизни: подворот­ни, тусовки да подвалы. Академики, народные артисты, спортсмены, что ни судьба — корабль приключений. За моей спиною серая жизнь, ничего инте­ресного. Может, оставьте эту затею?
    — Я устал от академиков, докторов наук, льстецов на Парнасе. Хочу написать просто о женщине, о ваших тонких и нежных руках, цветах, улыб­ке, глазах, будничной работе, о стирке белья в прачечной, о кухне... чем жив человек и что его держит на земле.
    — О боже, вы задумали комедию?
    — Не знаю. Я все так объемно увидел и представил. Условимся, без вашей визы, обещаю, я никогда не отправлю материал в редакцию.
    — Не знаю. Я растеряна и подавлена. Можно, я подумаю?
    — Я вам оставлю свою визитку.
    — Не стоит. Приходите ко мне на работу в детское отделение 1-й клини­ки. Каждый день, кроме выходных, с восьми до пятнадцати я там.
    Они прошли не сто и не двести метров, а все восемьсот к ее пятиэтажно­му дому, стоящему в глубине двора, ближе к параллельной улице, напротив бывшей автозаправочной станции.
    — Вот мы и пришли. Это мой дом.
    — А... — оглянулся Любомир, — это ничего, что вас могут увидеть с незнакомым мужчиной?
    — Нет. У меня безупречная репутация.
    — Похвально. Благодарю вас и за прогулку, и за доверие.
    — Я еще не сказала «да».
    — Все равно спасибо. До встречи.
    — До свидания, — с затаенной радостью ответила она.
    Дома она поставила разогревать на плиту тушеную картошку, затем достала из-под старенького с ободранными углами, кухонного буфета кипу газет в надежде отыскать среди них «Правду». Вскоре обнаружила, перели­став их, жалкую информацию за подписью: «Собкор Л. Горич». После ужина она отправилась в ближний магазин «Кнігарня пісьменніка», в котором всегда в избытке, хоть маринуй, лежали книжки местных авторов. Без труда нашла среди книжных терриконов пачку из двух десятков книг в броской черно­белой обложке с его фамилией. Купила одну. В книге были исключительно публицистические статьи, датированные семидесятыми—восьмидесятыми годами.
    Уютно расположившись у кухонного окна (Август по обыкновению дре­мал у телевизора), она жадно углубилась в чтение и вскоре разочаровалась. Было и остро, и метко, и смело, и характеры запоминающиеся, но она ожи­дала большего. Эти знакомства на улице — всегда непростительная глупость. «Не будь овцой, а то волк съест», — вспомнила почему-то слова старшей сестры.
    Муж, отвернувшись к стенке и укрывшись по уши одеялом, спал. Она выключила свет и осторожно, как мышка, юркнула под свое тоненькое оде­яло. Окно украшал огромный диск луны в расцвете полнолуния. Бледный свет падал на проигрыватель в углу, книжный шкаф, отчетливо высвечивая огромный семейный портрет: мать, отец и они, две сестры. Отец в военной форме с тремя орденами Славы на груди. Красивая мама в нарядной белой блузке. Одеты скромно, но празднично. Давно она так глубоко перед сном не задумывалась, осмысливая прожитый день. Жизнь словно бы расшири­лась, раздвинулась. В который раз возвращалась мыслями к мимолетной, сумбурной встрече с корреспондентом, отметив не без гордости, что хотя она и выслушивала его с жадностью и любопытством, но в глазах и ответах не было угодливости и робости. Вспоминала без каких-либо надежд, иллюзий, потаенных желаний. Предчувствия, что эта встреча резко изменит ход жизни, еще не было. Ее отзывчивая душа, лишенная на протяжении всего замужества мужской любви, заботы и ласки, была относительно спокойна.
    — Окно на кухне закрыто? Нет сквозняка? — запоздало опомнившись, сквозь сон спросил Август.
    — Закрыто, закрыто. Спи! — успокоила она.
    Он быстро, как кот лапой, почесал пятернею свои густые черные волосы и затих.
    Она уснула под шум скандала, доносящийся сверху: агрессивная и обо­ротливая бабенка Лера — страховой агент, в который раз «ремонтировала» своего аморфного непутевого мужа-пьянчужку Миколу.
    Наконец они встретились. Николай Иванович воротился из Москвы- матушки — он любил ее как истинно русский, — в приподнятом настроении. Немало передумал. Ведь не в санаторий левадийский ездил, а в психушку.
    Все оказалось на удивление по-домашнему, естественно и не страшно. И у людей в белых халатах нет изначальной подозрительности. Его поместили в отдельную палату, не брали на испуг, а очень деликатно наблюдали, беседовали, просили отвечать на всевозможные тесты и, надо сказать, сытно кормили. Он свыкся с атмосферой, словно бы и не чувствовал, что живет под пристальным, неназойливым наблюдением. Почувствовал, что заметно улучшилось душевное состояние. А то ведь местные спецы, усиленно навязывая ему обследование, определили чуть ли не вялотекущую шизофрению. За день до отъезда долго беседовал с милейшим, несколько болезненного вида Снежевским. Прощаясь, именитый академик подтвердил, что они не видят в психике заметных отклоне­ний, что имеющиеся особенности личностного плана не могут быть отнесены к заболеваниям и не препятствуют вождению автомашины. Из-за этого«можно водить — нельзя водить» — и разгорелся весь сыр-бор в минской поликлинике спецмедосмотров. «Каков окончательный диагноз?» — «Сутяжный синдром». Николай Иванович не знал и не мог знать, что всякий раз его гражданская активность, отправка телеграмм-жалоб, писем-протестов в советские, партий­ные органы и даже в прокуратуру республики не оставят без внимания, контро­лируют и фиксируют в картотеке психоневрологического диспансера.
    Это была последняя встреча с доктором. Чувствовалось, что какая-то невидимая болезнь подтачивает силы академика, он устал, сказал, что один экземпляр заключения выдает Николаю Ивановичу на руки. «Желаю вам успехов. По-человечески солидарен и завидую вашей настойчивости и смело­сти. Все, чем могу», — были последние слова доктора. Едва сдерживая слезы благодарности, Барыкин произнес тихо: «Спасибо».
    По возвращении тотчас же позвонил Любомиру. Корреспонденту в четвер­тый раз отказывать было против всех правил. До прихода Николая Ивановича оставалось два часа двадцать минут, и Любомир решил уделить их взбалмош­ной и напористой «Капризной» для «очень, очень, очень важного, жизненно необходимого разговора». Все равно не отстанет. «Надо решиться, наконец, и покончить раз и навсегда с этой связью, вспыхнувшей в минуту слабости. Духовное развитие ее остановилось где-то в начальных классах. Кроме секса, одежды, балдежа да кутежа «на халяву», ее, в сущности, ничто не волновало и не тревожило. «Государство, как орудие насилия, тем не менее, не мешает мне быть свободной и независимой в сексе», — повторяла она услышанные от кого-то слова. Он стыдился показываться с ней в кафе, в маленьких полу­подвальных закусочных, опасался, что она опозорит непристойной выходкой, грубым матерным словом и его, и себя. «Ну, ты прямо засекречен, как спут­ник, — сетовала она, когда он в спешке увозил ее на такси к ее подруге (или другу). — Прощаю, ладно. Потому как мне сладко в твоих темпераментных объятиях. Не знаю, как насчет гениальности в журналистике, я не читаю газет, но в сексе ты король». Его удивляло, как человек с такой примитивной эрудицией, работая экскурсоводом, может говорить что-то людям об истории города, знаменитостях, культуре.
    — Во-первых, все приезжие, пусть они будут из Прибалтики, Азии, Гол­ландии, — полные болваны в нашей истории, — находился у нее ответ. — Во-вторых, туристов, какого бы роду-племени они ни были, не интересует, кем построено это здание, в котором расположен магазин, а интересует, что в магазине. Узбеки покупают детские вещи, смоляне — харчи, литовцы — зап­части к автомобилям и ткани, поляки и евреи — золото. Меня никогда не спра­шивали: сколько получает рядовой сборщик на тракторном заводе, но инте­ресовались, где то место, где поляки сбывают товар. Все едут готовенькие, заранее уважая белорусский народ, сочувствуя его жертвам в Отечественную войну, а теперь еще разделяя чернобыльскую беду. Я их статистикой между глаз: сколько холодильников, тракторов, метров ткани, стиральных машин, в минуту, в сутки, и у них уже уши лопаются от избытка информации. До конца тему не раскрывают. Отвожу им час, два на ГУМ, ЦУМ, «Синтетику», «Электронику», — кстати у меня там связи, могу тебе устроить портативный цветной телевизор «Шилялис», — так вот, а сама бегу к тебе. Знакомый в кооператив приглашает. Восемьсот рублей обещает чистыми. Бутербродами торговать. Они скупают в столовых на окраинах продукты и продают втридо­рога в центре. Не хочу. Вкалывать надо. Мне дорого свободное время.
    Одета она была вызывающе-броско, любила яркую деталь на шее, на голове. Уставилась своими маленькими, хитрыми, как у гадюки, глазками, прямо ему в переносицу:
    — Я знаю. Это начало конца. Ты охладел ко мне. Не звонишь, не ищешь встречи. Не оправдывайся... я знаю. Как ты говорил, что там на кольце Соло­мона было написано?
    — Все проходит.
    — Вот именно. Не хочу реанимировать. Оставим все в зените. Жаль, мы не дотянули до пика. Я еще не исчерпала своих возможностей.
    — Все еще впереди. Не удалось пока найти шведа?
    — В нашу задрипанную республику шведы не ездят. Мои подруги-сику- хи налетали, брали живьем австрияков в Жодино, итальянцев в Гатово. Там кожевенный завод строят. Мелочевка. Шуму много, а привезли всего по сотне долларов, консервированных сосисок, пива, жвачек, одну-две джинсовые юбки. Опуститься до их уровня, значит подписаться под словом «проститут­ка». Я еще пока держусь, обхожу стороной негров у общежития политехниче­ского. И потом, ехать в Жлобин не с руки. Там меня с детства каждая собака знает. Все, — она закусила свои пухлые губки, — хочу, чтобы ты запомнил меня неповторимой. Сегодня я обниму тебя в последний раз.
    Любомир улыбнулся.
    — Ах, ты не веришь? Ты думаешь, женщина — примитивное и слабое существо, она не способна ни давать слово, ни держать его?
    — Именно так и считаю.
    — Я исключение.
    Лифт не работал, и они без привычки долго поднимались на одиннад­цатый этаж, осторожно, затыкая носы, обходили на темных лестничных площадках кучки человеческого дерьма. Она подала ему ключ, попросила открыть квартиру, так напоминавшую ему прокуренный, грязный старый вагон пригородного поезда.
    — Тебе неприятно? И я мечтаю о сексе под пальмами на берегу лагуны Тихого океана, но увы... за сто пятьдесят рублей не могу позволить себе купить даже импортное бельишко: лифчик паутинкой и трусики ажурные. Я тебя раздену сама. Это не стандартно. Обычно раздевают баб.
    Он покорно следовал ее желаниям, безвольно стоял в ванной, а она, довольная, терла его тело темно-коричневой, колючей, чужой мочалкою.
    — Ты не бойся. СПИД через мыло не передается. А полотенце я принесла свое.
    Ей нравилось ухаживать за ним, как за ребенком. Любила целовать его маленькие родимые пятна на шее, на мочке уха, на бедре.
    — Я несчастлива в отношениях с мужчинами, потому что родилась в год Змеи, осенью, ночью. Давай зажжем свечу и поцелуемся в последний раз...
    — Бог даст, свидимся, что уж так хоронить себя.
    — Нет. Ты демон. Ты обладаешь, как Гришка Распутин, гипнозом. Не хочу тебя видеть и слышать.
    Она впилась в его губы. Наигранно, закатывая глаза, стонала, силясь быть нежною, охала...
    Расставались сухо, по-деловому, не тревожась о дальнейшей судьбе друг друга. В словах искусственная забота, в глазах — пустота. Как он раньше не замечал, что и «Капризная», и «Тихая» безразличны и неинтересны ему. «Бесчувственное, бездуховное совокупление ведет к одичанию», — с грустью подумал он, открывая тяжелую массивную дверь своего офиса.
    В просторной приемной, обитой деревом, кроме секретарши (она же курьер, канцелярист, учетчик писем), милой и добродушной Антонины Михайловны, страдающей головными болями и никогда не обедающей в общественных столовых, сидел незнакомый мужчина с редкими седыми волосами на голове и усталыми глазами. Николай Иванович чем-то напо­минал Любомиру его отца, провинциального учителя. Они познакомились. Любомир по-деловому пожал вспотевшую ладонь Николая Ивановича, жестом пригласил в свой кабинет, любезно предлагая сесть на мягкий новый диван. Барыкин, однако, сел на стул у стола.
    — Слушаю вас внимательнейшим образом.
    Николай Иванович достал старинные карманные часы без крышки, поло­жил их на стол, вместительный портфель поставил на колени.
    — Каким временем я располагаю? — голос его едва уловимо дрожал.
    — Не будем ограничивать себя во времени. Сколько понадобится для выяснения сути дела, столько и будем сидеть.
    — Спасибо вам. Тогда я, пожалуй, начну с предыстории.
    — Пожалуйста, не выбирайте основное, не делите на важное и незна­чительное. Меня интересует все. Подчас мелочь, маленький факт дороже золота.
    Довольный такой расположенностью Любомира, Николай Иванович достал из портфеля три (!) внушительного объема папки, очки.
    «Да, не слабо. Если он начнет каждую страницу прочитывать, в четыре часа не уложимся», — с некоторой грустью подумал Любомир. В семь часов он твердо обещал Камелии быть дома, собирались в прачечную. Вскоре, однако, его профессиональное любопытство, схожее с любопытством разведчика, побе­дило, и он уже не обращал внимания на быстротекущее время. Говорил Нико­лай Иванович неторопливо, отчетливо, как и свойственно педагогу, внятно.
    «Родился я в центральной России, в многодетной крестьянской семье. Мать моя белоруска из соседней деревни, отец — россиянин из середняков. Поверил большевикам, принял революцию и нам, детям, внушал идеи о все­общем равенстве, социальной справедливости и светлом обществе, где не будет богатых и бедных, не будет звериной эксплуатации человека человеком. Я до сих пор не знаю и не понимаю, что можно было инкриминировать отцу, чтобы репрессировать? Умение и старание работать на земле? Может, мешала его совестливость и жажда до всего дойти собственным умом? Наступают времена, когда в обществе создается такая атмосфера, что не нужен человек честный, принципиальный, независимых суждений. Не оболваненный марио­неточной властью, прессой и теми, кому она служит и чью политику скрытно или открыто проводит.
    Исключительно благодаря усилиям родственника, сотрудника НКВД, я, старший в семье, перебрался в Москву на учебу. Выучился на слесаря. Тут война. Первый бой я принял в народном ополчении, чудом остался в живых. Пацан. Я себе приписал в военкомате лишних полтора года и запи­сался добровольцем на фронт. Война — дело мужчин, и не дай бог ее заново пережить. Парадокс: сражался за Отечество, а все ранения, легкую контузию получил за пределами нашей родины, закончив войну в госпитале в Австрии. Поскольку я был молод, то остался служить до сорок девятого года. Пробовал писать стихи. Да-да, как ни покажется вам странным, работал полгода даже в нашей брянской газете. Не все мои сестры остались в живых. Младшая умерла во время оккупации, старшая после войны уже... пережив горе утрат, гибель мужа... не выдержала, одним словом, ослабла духом и покончила с собой. Средняя, Нюра, доживает свой век в Ленинграде. Ее дочь, когда я уже закончил институт и работал в научно-исследовательском институте экономики и планирования, приехала ко мне в Минск, жила в нашей семье, выучилась на медсестру. Я полюбил Белоруссию. Освоил язык. Может быть, не в совершенстве, но ежели бы велось преподавание на родном языке, это не представляло бы для меня трудностей. Интересовался историей Средне­вековья, Великим княжеством Литовским, бытом, законами, дважды бывал на заседаниях клуба «Спадчына», слушал поэтов из полулегальной группы «Тутэйшыя». Я не чувствовал себя пришлым, чужим, умышленно оскверня­ющим самобытность белорусов и отрицающим их вклад в цивилизацию. Я закончил аспирантуру, диссертация — «Природные ресурсы Белоруссии и их использование в народном хозяйстве». Правда, в наши дни, когда мы распоя­сались в своем жестком отношении к природе, помаленьку вникнув в смысл слова «экология», моя работа шестидесятых годов не утратила актуальности. Мишуры и поверхностности в социалистической науке об экономии было и есть предостаточно. Не составляло труда получить степень кандидата по теме «Роль коммунистической партии в кооперативно-колхозном строительстве в Белорусской ССР» и прочее. В силу разных причин, одной из которых была ее измена, мой брак с первой женой распался. Ветреной была она от природы, шаловливого нрава. Я жил работой, был доволен своей профессией. Свою работу я любил, невзирая на расхожее ироничное высказывание экономиста- бизнесмена Паркинсона: «Пожив на свете, большинство из нас приходит к выводу, что почти все утверждения теоретиков-экономистов не соответству­ют истине». Я считал и считаю, что безопасно и стабильно чувствует себя государство, которое вовремя решает экономические проблемы. Возможно, братья Райн, Эдисон или нынешние молодые изобретатели персонального компьютера «Эпил» и не пользовались рекомендациями. Возможно. Изучать, познавать, выводить законы, теоретизировать — не менее важно. Ведь не зря первая волна оголтелой перестроечной критики ударила по основе — по экономике. Впрочем, я ушел в сторону, извините. Так вот... я любил студентов и принимал активное участие в общественной жизни своей кафедры, факуль­тета, всего института. Во времена Брежнева ветераны оживились, словно получив второе дыхание. Считалось престижным входить во всевозможные советы, быть членом парткома, бюро, разных комиссий. Я без лишней пом­пезности и претензий на незаслуженную славу и награды нес общественные нагрузки по долгу чести. Ректор во мне души не чаял, я был вхож к нему в кабинет без стука и предупредительного звонка. Всенародно, торжественно, искренне мы отмечали годовщины революции, Дня Победы, Первомая. Любо- дорого вспомнить. Духовой оркестр, вынос институтского знамени, вручение памятных медалей, почетных грамот, ценных подарков. Мы с ректором были самыми молодыми по возрасту участниками войны. И это сближало, объе­диняло как теперь говорят, «творцов счастья». Действительно, оборотная сторона такой благополучной внешне жизни не видна и не сразу открывается. Долго и я, увлеченный идеей коллективного руководства, не замечал невиди­мого щита ректора, нарождающегося угодничества, лицемерия и даже страха перед ним. Умер у нас скромный, неказистый с виду, замечательный ученый, трудяга. Удар случился с ним прямо в кабинете ректора перед заседанием рек­тората. После похорон, — я был председателем комиссии, — жена покойного, зная, что я был с ним в дружеских отношениях, призналась: «В смерти мужа я виню только ректора. Он его убил!» — «Как?» — усомнился я в жутком откровении. «Морально. Террором, запугиванием, унижением». — «Да, но ведь они были соавторами ряда научных работ». — «Мнимое соавторство с ретроградом, лжеученым, сотворившим из своей особы культ, вынудил мужа пойти на компромисс. Аркадию Моисеевичу от природы не хватало бойцов­ских качеств, он был нерешителен и труслив, малодушно поверил в обеща­ние тирана, мол, одному еврею ходу не дадут, а вместе получат Ленинскую премию. И мой сдался, а когда опомнился, было поздно. Я говорила ему: вон сколько Ленинских премий исключительно одним евреям и дают, что ты боишься его? А... что вспоминать. Старость, усталость... До чего доходило: ректор брал с машинки отдельные главы, что-то якобы редактировал, пыль в глаза пускал и отдавал на перепечатку, оригиналы не возвращал. И еще, изверг, заставлял моего рассчитаться с машинисткой. Верх наглости! К сожа­лению, ни посмертных записок, ни воспоминаний о зловещей роли ректора покойный не оставил».
    Я был потрясен ее гневными откровениями, насторожился. Однажды, накануне праздника Дня Победы, ректор, пригласив меня к себе и вскользь поинтересовавшись дачными планами — наш институт как раз отвоевал себе участок под строительство дачного поселка, — неожиданно предложил мне, как члену редколлегии институтской газеты «Экономист коммунизма», в связи с приближающимся праздником опубликовать ряд статей о наиболее прослав­ленных и почетных ветеранах Отечественной войны. «Так, скромно, никого не выпячивая из общего контекста и не перегружая количеством... пять-шесть талантливо пересказанных биографий». Свой портрет тактично, с комплимен­тами, «заказал» мне. Не спрашивая согласия, протянул папку со всеми необхо­димыми материалами. Не скажу, чтобы я возгордился и меня обуяло великое усердие. Да и отказать вроде причин нет. В нем бурлила дьявольская хитрость. Он так располагал к себе собеседника, так умел навязать свое мнение, свою оценку ситуации, так метко характеризовал окружающих, что приходилось невольно с ним соглашаться. Создавалось такое впечатление, что уже сама инициатива широко и всесторонне написать о нем исходила от меня. Воз­никал этакий негласный сговор, некий магический союз. До чего пронырлив, подлец. Я далек от мысли возводить себя в ранг прозорливых обличителей. Чего греха таить, я мало чем отличался от других преподавателей. Придержи­вался такой политики соглашательства, раболепия, желания угодить, чтобы взамен получить минимальные блага-привилегии: место для дачи, выплату в летнее время одновременно отпускных и «заработанных» денег. Проте­ста в душе ни на йоту. Не знаю, от природы это у меня или чисто русская черта — смирение и гордость на одном полюсе. Я с головой ушел в работу, но спеть панегирик не рвался. И все бы, может быть, вышло гладко, если бы не моя природная вдумчивость, неторопливость и дотошность. Я не мнил себя Светонием, описывая жизнь цезаря-ректора, но и не делал лишь бы как. Если человек достоин того, почему бы не показать пример подрастающему поколению, не дать образец для подражания: «делайте жизнь с таких людей, как ваш ректор». Углубившись в материалы и детально ознакомившись с «вехами биографии», — удалось день посидеть в архиве Института истории партии при ЦК КПБ, — я обнаружил ряд противоречивых фактов. Подтасов­ку, если хотите, обман. Мой герой приписал себе целый год сотрудничества с не существовавшим еще тогда партизанским отрядом, более того, утаил свою работу в качестве учителя на временно оккупированной территории своего родного района в школе, организованной фашистами. Дальше еще хлеще. Вступив в партизанский отряд, он в составе группы разведчиков дерзко осу­ществил операцию по подрыву эшелона с вражеской техникой. Любопытно, но нигде не названы участники этого «подвига», ни одной фамилии. Детально изучив летопись партизанского отряда в разных источниках, я обнаружил, что такого масштаба операций на железной дороге вообще не производилось до середины сорок третьего года. Идеала героя войны, первого белорусского борца никак не получилось. Не стал я писать донос в КГБ, мол, разберитесь... исправьте ошибку. Не в моих это правилах. Пришел к нему и чисто сердеч­но, без тени шантажа сказал, что я отказываюсь, мол, так и так — факты не согласуются, а если я в чем-то не уверен, то в это дело не ввязываюсь. Он побагровел, широкое лицо его, казалось, расширилось еще больше, как воз­душный шар, от негодования и нескрываемой злобы. Увольте, говорю, сочи- нительствовать не приучен, не умею. Он язвительно отвечает: «Я человек не мстительный, — это он-то! — но ты меня, Барыкин, кровно обидел. Не знаю, сможем ли мы сработаться. Свободен». И как мальчику, указал пальцем на дверь. Я не стал учить его элементарной этике. Я ведь не обвинял его в пре­дательстве, упаси боже, не был заносчив, не уличал во лжи. По-человечески, корректно объяснив мотивы, отказался. Ладно. Живем дальше. Без видимых причин профком вдруг находит основание заменить мне дачный участок на худший, и это когда я уже завез стройматериалы и почти начал строительство. Нашли ветерана, у которого больший стаж преподавания и больше заслуг. Я попытался протестовать, но получил от ворот поворот. «Не берете тот, кото­рый предлагаем, отберем и его, останетесь на бобах. У вас пенсия на носу, от вас институту пользы уже никакой». Не стал я спорить с хамами, а напрасно. И началось... Пришло время получить мне новую медицинскую справку. У меня старенький «Запорожец». И вдруг в поликлинике спецмедосмотров про­сто переполох, паника. Вы, мол, обращались за консультацией к психиатру, вам надо пройти обследование в психоневрологическом диспансере. Тут я, опешив, впервые сорвался, не выдержал. И пошло-поехало. Стал я замечать, что моя жизнь в институте под колпаком. Коллеги словно бы сторонятся меня, как прокаженного, начались какие-то странные налеты-проверки на мои лекции. Меня выводят из редколлегии газеты, исключают из состава парткома. Обида и горечь моментально переросли в протест, и я возьми да и с присущей мне доказательностью выступи на отчетно-выборном партийном собрании с жесткой, но аргументированной критикой ректора, зазнавшегося руководителя, которому все дозволено и который меня преследует открыто. В пылу спора приоткрыл завесу конфликта. Шумок негодования, удивления прокатился по залу. Выступлений в мою защиту и поддержку, увы, ни одного. Даже те немногие, кто считался друзьями, отмалчивались. В перерыве подхо­дили, суетливо хвалили за смелость, правду, были солидарны... на словах и не более того. Уверенный в своем всесилии, ректор мне нагло заявил: «Будешь копать мне яму, сгною в психушке». Я думал, мое выступление на партийном форуме, где присутствовали ответственные лица из горкома, обкома, минвуза, аппарата ЦК, возымеет действие. Ноль внимания. Я пробовал апеллировать к самым высоким партийным инстанциям — все возвращалось на круги своя — на стол секретарю парткома и ректору. Заколдованный круг.
    Удрученный безвыходностью положения, я поделился своей бедой со сту- дентами-заочниками, среди которых нашлось несколько заводил в хорошем смысле слова, и они без моего ведома сочинили гневное письмо в мою защи­ту на имя первого секретаря партии. И что же, в травлю ректор втянул все руководство факультета, профсоюз, партийного босса. Меня обвиняют в под­стрекательстве, наговоре на руководство, в аморальном поступке и решением профкома заочно исключают из партии, заготовив приказ об увольнении. А тут еще нелады в семье. Смерть моей одинокой матери... она осталась доживать в родной деревне... не знаю, что поддерживало меня. Шесть раз я безуспешно пытался попасть к нашему министру... с трудом, наконец, про­рвался. Оставили на работе, видите ли, сделали милость, но из партии исклю­чили. Полтора года назад, в срочном порядке издав приказ, выпроводили на пенсию на второй день после шестидесятилетия. Срок моих преподаватель­ских полномочий не истек. Мне оставалось до перевыборов еще полтора года. Представьте себе картину: создается комиссия из «своих» людей — записы­вается в протоколе графа о моей непрофессиональности, и «гудбай». Было такое ощущение, что страх расплылся по всему институту, как мазут по воде. Из моей персоны сотворили пугало, которое позорит институт, доброе имя ректора, жалуясь во все инстанции. Они запрашивали психоневрологический диспансер о состоянии моей психики. Кощунственно, жутко, предел травли... Тут уж меня задели до крайности. Ах ты, думаю, рыло мафиозное, да я под Москвою в рукопашную ходил, неужто успокоюсь, позволю тебе сытно есть, используя служебное положение в личных целях, глумясь над людьми! Пойду, думаю, на прием ко второму секретарю. А меня под всяческими предлогами не принимают. Большего позора я не переживал. Изгнанный из института, униженный, оскорбленный... так скверно, нелепо, гнусно завершать жизнен­ный путь... такого унижения прав человека уже, очевидно, нет и в претории. Тошно вспоминать, что пережил тогда и приходится переживать сейчас. Обвинения в антинаучности, непрофессионализме, глумливые проработки на заседаниях кафедры, на ученом совете факультета. Эпитеты, эпитеты какие! Бездельник, нарушитель дисциплины, пьяница, даже антисемит. Газету, кото­рую я редактировал, сожгли во дворе института. Еще деталь. На пятидесяти­летие института мой недоброжелатель пригласил в почетный президиум всю партократическую знать самого высокого уровня, и даже полковника КГБ, как его представили. Грешным делом я подумал, что весь этот маскарад галстуков собран для моего устрашения. Мол, знай, с кем тяжбу затеял, сотрем в поро­шок, все в наших руках. Значит, нечист ты, Константин Петрович. Боишься меня. Обложили тяжелой артиллерией. Ох, как их цербер, приставленный ко мне, заведующий кафедрой, подбивал студентов объявить мне бойкот, не ходить на мои лекции. Студенты не поддались на провокацию... Это прида­ло мне сил. Но пенсия отсекла меня от любимой работы. Есть, есть смелые, решительные люди... на них добро и справедливость опираются. Оставить все как есть? Значит расписаться в самоубийстве. Поздно. Да, вам я со стыдом признаюсь в бессилии. Но я еще жив, не сломлен и, как всякий смертный, надеюсь. Был бы верующим, уповал бы на бога. Жизнь моя подобна ныне мрачной и безлунной ночи. Горше не бывает. Вы — моя последняя надеж­да. Я на правах соблюдения закона, устава высшей школы, норм партийной жизни требую восстановить справедливость и попранные права, возобновить членство в партии, дать возможность доработать оставшиеся полтора года на кафедре до истечения срока преподавательских полномочий. Я теряю кон­троль над своими действиями. Они могут инспирировать мне психическое заболевание. Вы стоите на защите правды и чести. Люди должны знать, что иерархи власти и партии переродились в вампиров и демонов».
    Взволнованно исповедуясь, Николай Иванович словно бы в доказатель­ство истинности своих слов, доставал из папок всевозможные копии писем,
    приказов, ответов, постановлений и выписок из протоколов. Наконец, возбуж­денный, он снял очки и перевел взгляд на Любомира.
    — Хорошо, — уверенно и твердо начал Любомир, — меня заинтересова­ла ваша история. Я, пожалуй, возьмусь за дознание.
    — Спасибо, — с облегчением сказал Николай Иванович.
    — Я, правда, не большой охотник затевать дела в постфактуме, предпо­читаю антифактум, но здесь особый случай. Оставьте мне, если не возражае­те, основную из трех ваших папок. В процессе изучения документы должны быть под рукой.
    — Ради бога, ради бога. Я вам безоговорочно доверяю, — оживился Барыкин.
    — Необходимо, как понимаете, произвести дополнительное, уже журна­листское расследование. Настоящий журналист всегда немного разведчик. Спешить не будем. Придется что-то перепроверить, уточнить, дополнить информацию.
    — Я тут полагаюсь уже на ваш опыт. Оставлю вам свой номер телефона. Прошу звонить при надобности в любое время суток, — повеселел Николай Иванович, — спасибо.
    — Благодарить рано. Попробуем.
    Покидал корпункт Николай Иванович в приподнятом настроении, несмо­тря на то, что исповедь отняла много душевных сил. Покрутил в руках сте­клянный флакончик с валидолом, но таблетку под язык не положил.
    Любомир, сидя на стуле, потянулся, спрятал зеленую папку в нижний ящик стола. Тягостная атмосфера трудного разговора еще давила на него. Исподволь приятно начинало щекотать нервишки зарождающееся вдохновение.
    Ах, как давно он не щупал сытых, самодовольных акул. Только каркал у них над ухом, как ворона. Охотился за мелкими рыбешками... А тут мини­стры, ректор, зав. отделом ЦК, бывший первый секретарь горкома, а ныне второй секретарь Центрального Комитета. За год службы в центральной газе­те он и близко ничего подобного не печатал, подчиняясь негласному закону. Верхи партии и власти не подлежат гласной критике. Он бесхлопотно сидел на текущей информации, превращаясь в ходока по чужим заботам и мелким жалобам, в этакого «санитарного волка», сопровождал, случалось, иностран­ных гостей в Хатынь, в Заславль, спортивный центр «Раубичи». Пора, пора тряхнуть стариной. Шлюзы помаленьку открывают и в его «Правде».
    Вскипятил воду, насыпал две ложечки растворимого кофе. Любил за чашечкой кофе обмозговать новую тему, прикинуть план работы на ближай­шие дни. И тут вспомнил, что у Вовика Лапши, кажется, была любовница из этого самого Института экономики.
    Парадоксальный это был человек, его бывший однокурсник, от присут­ствия которого всегда веяло какой-то мерзопакостной неряшливостью, ехид­ством, недовольством. Ему удавались пародии, спортивные обзоры и язвитель­ные фельетоны. Скепсис по отношению к себе подавлял всевозрастающим самомнением. Если бы не ранняя лысина на темени, то фигурой он сошел бы за подростка. Из-за неуживчивого характера часто менял работу. В последнее время отбывал «каторгу» в молодежной газете, из которой его «ушли». По его вине случались казусы и ошибки, из-за халатности и невнимания просочились небезобидные опечатки. Вместо «предводитель дворянства» он написал «про­изводитель дворянства». На первый раз простили. Простили и во второй раз, когда он допустил ляпсус на двух страницах и вместо «стабилизация нашего общества» пропустил «стерилизация нашего общества». Третью ошибку ему не простили. Он, на свое несчастье, опять был дежурным по номеру и выдал перл: «В Алма-Ате накрылся (вместо открылся) съезд коммунистов Казахста­на». Впрочем, привыкший к смене мест службы, он не больно унывал. Его лысина мелькала у стоек баров Дома литератора, Дома кино, в гостиницах «Планета», «Юбилейная». Однажды на день рождения Любомира, тринадца­того января, он прислал двухтомник Брежнева и меню: «Икра зернистая, рас­стегаи. Лососина, балык с лимоном. Ассорти «Лесная быль». Мусс из индейки с фруктами. Овощи свежие, соления, крабы. Бульон-борщок. Суп-крем из цвет­ной капусты. Форель в шампанском. Филе фазана с вареньем. Пломбир. Кофе, миндаль. Фрукты». И приписал «Поздравляю тебя, будущее светило. Читай вождя-ленинца № 1, неустанного борца за мир, и ты развеешь окончательно все сомнения по поводу невозможности построения коммунизма в отдельно изъя­той из Европы стране. Пусть кремлевское меню украсит и твой стол».
    Любомир открыл записную книжку и позвонил Вовику по домашнему номеру. Недовольный, грубый женский голос ответил: «Не звоните по этому телефону больше никогда. Ваш полудурок-маньяк здесь больше не живет». Улыбнувшись, Горич, набрал номер телефона редакции газеты «Знамя юности» в надежде, что если он там и не появляется, то друзья подскажут, где его искать. Подсказали. Лапша обосновался в подвальном помещении, приспособив под «свой офис» две комнатушки с маленькими выпачканными грязью окошками.
    Восседал за столом в мягком огромном, как в авиасалоне, кресле с неиз­менной сигаретой в слюнявых губах. Он изменился. Если бы Любомира попросили в трех словах обрисовать его фактуру, он бы безошибочно сказал: «Вовик напоминает поношенную шляпку на голове стареющей проститутки. Или в лучшем случае колючку на заднице верблюда».
    Очень уж радушно и восторженно до неестественности встретил Вовик сотоварища. Очевидно, демонстрировал свои актерские способности перед двумя рослыми, тоже с сигаретами во рту, сотрудницами.
    — Когда Вовику было плохо, никто не заступился, когда Вовику хорошо, он понадобился даже таким мэтрам, как ты? — иронизировал Лапша.
    — Вольдемар, ты в тупик заводишь своей консервативностью и внезап­ными перемещениями. Мог бы и позвонить.
    — Шучу. Тебе я прощаю только за то, что ты единственный называешь меня именно так, как нравится моей маме (она была концертмейстером в филармонии, помнишь?) — Вольдемар. Ты удивлен? Да, пока здесь начинаю, как Форд. Но уже все готово. Вот проекты — он показал на планшеты, — все в деле, все в движении. Слышал фольклор? «Куй железо, пока Горбачев». У меня грандиозные планы. Размышления Рериха об идеале красоты — сущий пустяк, мечтания коммунистов о рае — абсурд. У меня идея самая земная, возвышенная, всем доступная, без идеологий. Да, ты пока стоишь в навозной яме, но дай срок, и я отберу у сытых комсомольских руководителей здания обкома, а может, ЦК или Дворца культуры. Не веришь? Садись. Только осто­рожно, на спинку не облокачивайся. И мебель будет. Шикарная. Девочки, птички мои преданные, вот вам термос... шакалы из домоуправления отклю­чили электроэнергию, но я их заставлю туалет в стене выдолбить... за деньги все сделают... принесите кофе. Пришло время, когда проснулось свойствен­ное каждому чувство вантажа. Начинаю более чем скромно: «Бюро по орга­низации знакомств».
    Женоподобное лицо его, редко знавшее бритву, просияло радостью. Он снял очки, потер пальцем вмятинку, оставленную тяжелой оправой на при­плюснутом носу.
    — Ближайшие планы — создание и выпуск собственной газеты. Тебя мне сам Бог послал.
    Любомир онемел от потока информации и увлеченности новоявленного пророка.
    — Помоги мне с высоты своего ранга зарегистрировать мое частное предприятие и мое бюро. У меня аллергия на чиновников и цензоров, только автомата Калашникова и не хватает. Тебе это плевое дело. Выступишь пору­чителем или меценатом перед дурами в исполкоме.
    — А какова идейная направленность твоей новой газеты?
    — Сатрап, забудь это слово «идея». Никакой идеи! Выбраны только осново­полагающие темы: эротика, потустороння жизнь души, связь с инопланетянами, азбука любви и фарш из интернационального секса. Секс по-японски, по-китай­ски, по-индийски, по-шведски, по-американски, ангольский секс, секс Зимбабве и папуасов Новой Гвинеи. На первых порах информационный бюллетень, а потом многотиражная газета «Эрос». Любите, раздевайтесь, звоните, ищите друг друга и находите, занимайтесь сексом грамотно и со вкусом. Начнем с древне­китайской азбуки. Дао любви. Эротические гороскопы, поиски партнеров для брака, для свиданий. Анонимные брачные объявления. Долой стыд!
    — Так и подмывает в унисон тебе сказать: да здравствуй разврат, — не без улыбки добавил Любомир.
    — Это примитивный подход, поверхностный. Разве ты и я мало развраща­ли умы своими тупорылыми статьями, дышащими верою в светлое завтра?
    — Я просто вспомнил слова твоего кумира Сахарова, что «общество в плохую сторону изменяется очень быстро». Из одной крайности в другую.
    — Да наплевать мне на всех кумиров, живых и мертвых. Ты же знаешь, сколько мы с тобой сами через прессу вдалбливали в сознание людей куль­тов и культиков. Я в самом себе почувствовал приметы мещанства с первым вдохом свободы. Люди устали, они уже не люди, а роботы лозунгов, жертвы экспериментов, и я их хочу вернуть к природе, к естеству. Все это Возрож­дение надо заменить перерождением. Тусовку националистов в Троицком предместье и тусовку комиссаров-интернационалистов у витрин с золотом я соберу под одной крышей и примирю. Надо слушать и внимать одному голо­су — голосу своего тела.
    — Неофрейдизм, что ли?
    — Не доставай из небытия пугал. Сейчас другие подходы. Мы выступили проводниками идей международного института души. Слышал о таком?
    — Впервые слышу.
    — Плохо, сатрап, отстаешь от идей перестройки. Про ауры хоть знаешь?
    — Откуда?
    — Нормальная, аномальная, проклятие, вампиризм.
    — Даже так. На практике проверено?
    — Мы семьдесят три года проверяли на практике возможность построения коммунизма, еле до него не дотянули. Биомасса с Венеры одному землянину нашептала, что мы, как космические частицы, нигде не нужны. Полно контак­тов с инопланетянами. У меня готово четыре интервью со свидетелями. Что ты, милый мой, дай только напечатать, оторвут вместе с моей газетой титьки у киоскерши. В нас накопились миллионы тонн грязной энергии. Она, ВЦ, Высшая Цивилизация, забирает энергию через Бермудский треугольник. Обо всех задумках и планах рассказать невозможно. Будет место гороскопам типа Хинди, предсказаниям, гаданиям... дали слово хиромантам и колдунам. Вот подборка, уже подготовленная к набору. «Как увеличить женскую грудь?» А? Свежо? «Сколько половых актов можно совершать за одну ночь?» А? «Размер полового органа — влияет ли он на половую силу?», «Что нового у датских гомосексуалистов?» Надо учитывать интересы не только национальных, но и сексуальных меньшинств. Или вот исторический крен, чтобы вернуть к родовым корням: «Кого любила Екатерина ІІ?» При нашем информационном голоде, когда выброшу в киоски свою газету, что сделают?
    — Помню, помню...
    — Да что там титьки, голову оторвут. Для нас не существует понятия ста­линист, репрессированный, герой оттепели или жалкий диссидент — они люди своего времени, для них своя программа: «Лекарства от импотенции», «Искус­ственный член, реален ли он в Советском Союзе?», очень умная, тонкая статья нашего сексолога «Половая жизнь после семидесяти лет». Повторяю — это только часть задуманного, а в мечтах, в радужных планах, — а я осуществлю их вплоть до самосожжения, — есть выход на создание совместного с ино­фирмой предприятия. Советы перед долларом не устоят, и мы откроем респу­бликанский центр Эроса. Это в перспективе. А пока газета. Нужен первичный капитал. Комсомол кинул на видеосалон десять тысяч, как голодному кость, но и за это спасибо. Найдем место сексуальным анекдотам, курьезам. Жизнь многогранна. Выступим инициаторами и спонсорами конкурса красавиц.
    Голова у Любомира шла кругом, лицо побелело, не хватало воздуха. В этом микроаду было страшно накурено. Девушки принесли кофе, подали и ему чашку с отпечатками губной помады на краю. Секунду-две помолчали.
    А вот ведь забыл показать самое забойное. В каждый номер, — не мог успокоиться вошедший в раж Вовик.
    — Что? — Любомир взял в руки книжку небольшого формата.
    — Подарок создаваемой сексуальной партии Польши. Любовные позы на каждую ночь. Уникальная книга. Она поможет любви набрать новые обороты. Знаешь, уйдя с головою в тему Эроса, я ожил, словно проснулся от летарги­ческого сна. Я был близок к помешательству... Как вспомню... Герои пятиле­ток, планы, планы... Отчеты с партийных собраний, выборы, перевыборы, снова выборы... Субботник, ударные вахты, встречные планы, конференции, пленумы, пленумы, съезды партии, Союза, республики, комсомола, отчеты, отчеты... Невыносимо.
    — Согласен. Время от времени в любом обществе наступает кризис общественной морали, — Любомир решил закрыть тему.
    — Вот именно. Люди по-своему ищут спасения от разочарований, пси­хологического однообразия. Кто в чем. Вот мы и будем подсказывать. Нена­вязчиво направлять. Знаешь, я раньше не верил в жидомасонство. Думал, что наиболее угнетенные и растерянные русские патриоты придумали себе врага. Нет. Они есть. Умнейшие люди. В массе своей народ — быдло, духовные недоросли. Надо изучить примитивные инстинкты у каждой нации и умело, тайно направлять. Как? Посредством богатства создать политику, политика создаст власть, и они вместе утроят вложенный капитал.
    — Друг мой, но в твоем благом желании осчастливить мир я вижу и обратную сторону медали. Свобода от морали — не приведет ли это к циниз­му, равнодушию к пороку у молодого поколения? Великие, предостерегая, оберегали. Помнишь, Достоевский говорил о вседозволенности, Гоголь о безбожии, Шекспир о необходимости противостоять злу. Не спровоцирует ли твоя «просвещенность» элементарный блуд, разврат?
    — Пуританин, как раз от разврата мы и спасем. Разве же развал, который охватил все структуры, — не разврат? Только сексуальная революция обхо­дится без крови. Выжили и Дания, и Швеция, и Германия, и Америка.
    — Не был, не знаю.
    — Не прикидывайся коммунистом. Я был вроде тебя, закомплексован на запасных частях для трактора «Беларусь», молодечненских баянах и правильном написании призывов на городских щитах к Великому Октябрю. Однажды, выйдя рано утром на пустынный проспект, я представил щиты с женской грудью и мужскими детородными органами, и все стало на свои места. Я очистился. Перестроился. Я избавился от невроза, забыл, какой я национальности, исчез страх. Это мое призвание. Стезя не легка. Я перво­проходец. Но кому-то всегда надо рисковать, быть первым. Нация вымирает. Каждый выбирается из дерьма по-своему. Тебе признаюсь. Мы напечатали ротапринтным способом, спасибо КГБ, еще разрешает, несколько экземпля­ров моей газеты «Эрос». Подпольно, как вождь «Искру». Ошеломляющий успех. На почтовый ящик пришли первые восторженные отзывы. Это утро­ило мои силы, объединило единомышленников. Вот некоторые выдержки: «Спасибо. Помогает нам в вопросах интима. Напишите, правда ли, что импортные презервативы увеличивают член?», «Кто читает вашу энцикло­педию секса, тот повышает свой моральный уровень. Прочитал вашу газету. Спасибо. Я был близок к изнасилованию своей классной руководительницы. Вы умными подсказками о пользе онанизма остановили мое желание. Уче­ник седьмого класса К.».
    Вот он, живой отклик читателей, критерий необходимости и успеха. А помнишь, в молодости... Мы ведь письма «мертвых» читателей инсценирова­ли сами, придумывали их сами, сами же и отвечали. Монополии лжи, завла­девшей массами, я противопоставляю правду. Интервью с проститутками, гомосексуалистами, лесбиянками — все это станет нормою. Надо нашему зашоренному человеку смелее и решительнее входить в Европейский дом с новым мышлением. Будет страничка и для самых маленьких. «Онанизм в дет­ском саду и надо ли с ним бороться?» В передовой Америке табу с детского секса давно снято. Есть деньги, выписывай себе из Филиппин или Бангкока семилетнюю лилию и наслаждайся. Вот, я понимаю, свобода! А какой капи­тал! А мы профаны. Пока не поздно, пиши заявление, переходи в мое пред­приятие. Отдам место главного редактора. Что, жалко расставаться с черной «Волгой», пятьюстами рублей, лечкомиссией, буфетом ЦК и магазином в подвале Совмина?
    — Боюсь, не осилю, уж больно обильный материал.
    — Давай, иронизируй. Погляжу через год-два, когда я буду ездить на мер­седесе, как ты запоешь. Хочешь на спор?
    — Верю. Вольдемар, разве я когда-нибудь сомневался в твоих способ­ностях?
    — Думаешь, деградирует, потеряет профессионализм? Безграничное поле для фантазии. Вот одни объявления о знакомствах. Чехов растерялся бы. Из-под моего пера должны выходить такие перлы, чтобы дышащий на ладан старикан, прочитав брачное объявление, крик души, откликнулся на сексуаль­ный зов и, можно сказать, из гроба, на всех парах вперед, к той единственной, о которой мечтал все последние пятьдесят лет. Вот оно, мое перо. Образчик послушай: «Отзовись! О, мой единственный, самый длинный, нежный, силь­ный! Это я, твоя Прекрасная Тамара. Мне надоело одиночество, ты приди, и я буду только твоя». «Доброжелательная, голубоглазая, играю на скрипке, гитаре, пианино. Познакомлюсь с порядочным мужчиной без алиментов, с образованием не ниже средней школы. Не склонна к полноте. Вкусно готов­лю. Умею ждать». А вот текст клиента: «Природой не обижен. Интеллигент до мозга костей. Ищу покровительницу яркую, эффектную, сексуально-агрес­сивную, мечтающую о нетрадиционных формах сексуального общения. Хочу быть в полном сексуальном подчинении. Скромных прошу не писать». Таких объявлений у меня пойдут сотни, тысячи.
    — Допустим, просветил ты всех — от вахтера до шахтера. Дальше что?
    — Наивный, по второму кругу. Детишки ведь подрастают. Диалектика жизни. Для нас старое, для них новое. Только вчера до полночи сидел, теперь мало отдыхаю, горю весь: закончил интервью с нудистом. Фанат. Семьдесят пять, а тело как у йога. Километров пять идет по берегу, находит укромное место, оголяется, очищает тело и разум от вредной энергии, роднится с при­родой. Его травили и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе. Выстоял. Хитер, бестия. Вместо плавок для конспирации сделал вокруг татуировку: все в овощах, фруктах, на ягодицах — виноград, а посредине огурчик. Остроум­но. Редко кто мог заподозрить, что он голый, сейчас боится глазастых прора­бов перестройки. Он был известным натурщиком в театрально-художествен­ном институте. Изображал партийных работников, сталеваров, космонавтов. Скафандр на голову и сидит. Если бы не склероз, он и по сей день позировал бы. Болезнь подвела. Как сидел однажды, так в одной татуировке и пошел по улице, сел в троллейбус, приехал домой и вспомнил, что одежду забыл в ауди­тории. Пришлось вернуться. Это подвиг. Это для книги рекордов. О нем дис­сертацию писать можно. А ты думаешь, оскудели мы на личностей, не героев дня? Замечаю, что народ почему-то звереет, как во времена раскулачивания. В борьбе за власть общаются в основном посредством ненависти. Разве не благородна моя миссия: обратить ненависть в любовь?
    Любомир, стараясь вникнуть в путаную связь слов, слушал очень внима­тельно, подчас подавляя смех. Не понимал: эйфория это маньяка, искреннее ли желание помочь людям, деградация духа, просто легкий способ разбогатеть за полгода, отчаяние, протест, патология, хитрая приманка для вербовки про­ституток? Что? Опьянение свободой? В голове все перемешалось, и он не мог определить истинной цели задуманного Вовиком Лапшой, который ошеломил и утомил его. Пора и свои дела решать, пока новоявленный миссионер не откопал очередной опус: «О влиянии лунного света на загробную жизнь импо­тента». Вроде до сорока он не страдал комплексом неполноценности. Втайне, может, и завидовал удачливым красавцам, потому как сам успехом у женщин не пользовался. Ему было достаточно быть себе на уме, неглупым, оставаясь всегда в тени. Принципиальный женоненавистник с «философским» подходом, он выливал в своих фельетонах пуды грязи на женскую половину человечества. И вот неожиданный крен, возвышение женщин и женского тела.
    — Теперь слушаю тебя. Чем обязан? — Вовик решил передохнуть, заку­ривая третью сигарету.
    — Хотелось бы тет-а-тет.
    — Сделаем. Птички мои безголосые, еще бы кофейку.
    Девушки нерешительно взяли со стола термос.
    — Понял, — Вовик достал из нагрудного кармана джинсовой курточки три рубля.
    — Мне нужна твоя помощь. Помнится, у тебя была пассия из Института экономики. Не мог бы ты познакомить меня поближе?
    — В двух словах исходную обрисуй, — попросил Вовик.
    — Я пообещал одному незаслуженно обиженному ветерану помочь вос­становиться в партийной организации этого института. Твоя бы дама пролила свет на атмосферу.
    — Как ты сказал? Помочь вернуться в партию? Вот образчик идиота совдепии. Сейчас из партии уже активно выходят, как крысы с корабля бегут, тысячи и миллионы, а ему свербит вернуться.
    — Каждому свое.
    — Если затуманят голову идеями — то это надолго. Ты знаешь... я пас, не смогу помочь в этой грандиозной акции. К моей бывшей вернулся из тюрьмы муж. Он сидел по мокрому делу, пришил одного. Он дебил. Ревнует, как три Отелло, вместе взятых. Мой тебе совет — обойди стороной. Сторожит ее... в замочную скважину подглядывает. Накрыть хочет. Она сама в ужасе. Боится с мужиком заговорить. Ему невтерпеж найти того, с кем она спала в его отсут­ствие. Не ходи. Я видел его глаза. Клинический случай Ламброзо. Впрочем, есть выход. Позвони.
    — Нет. Это не телефонный разговор.
    — Что там тебе уж такого тайного эта пешка может рассказать? Есть у нее там любовник. Она и меня за счет института возила в Крым, якобы к партнерам по внедрению научных разработок, так называемых хоздоговоров. Катаются, кто в милости у ректора, по всему Союзу: от Тихого океана до Балтийского моря.
    — Ладно. Коли так, будем искать другие пути.
    — Я бы помог, ей-богу. Секс — это высота, но жизнь дороже. Боюсь свя­зываться с больными. Ты волк опытный в этих делах, обойдешься и без нее. Впрочем, вот тебе номер ее телефона и фамилия, но при условии... не упо­минай моего имени.
    Любомир не взял листок с телефоном, пообещав ходатайствовать по делу Вовика в исполкоме. Покинул душные и грязные апартаменты новоиспечен­ного бизнесмена. Водитель служебной машины, выходец из деревни, кряжи­стый, пузатенький Фомич не скрывал обеспокоенности.
    — Я ужэ, Грыгорьевич, хотел вас шукать. Может, случилось што?
    — Все в порядке. Нах хауз. Захватим мою половину, сумки с бельем, под­бросишь к прачечной, и распишемся у Бога в ведомости, что день прожит без греха.
    Что-то едва уловимое расстроило Любомира. Он не любил, когда дело в самом начале давало осечку. Это было плохим предзнаменованием. Провере­но не один раз.
    — Лучше расписываться в ведомости, где выдают наличными. А то мы расписываемся с вами у Бога уже второй год, а повышения зарплаты няма, — соскучился по разговорам водитель.
    Фомичу под пятьдесят. У него две дочери, которых он никак не может выдать замуж, и скромная домоседка бухгалтерша-жена, которую он винит в том, что дочери до сих пор без пары. В глазах у Фомича услужливость, дви­жения торопливые, нос боксера. Он читает только «свою» газету и детективы, из которых собрал приличную библиотеку. По субботам ходит к магазину «Букинист» на улице Волгоградской и полдня ждет, выменивает новое чтиво. Ему очень нравится, когда шефы-начальники обращаются с ним запанибрата: «Фомич, давай жми к Дому правительства, к заводу холодильников. Увольне­ние на час». Была у него слабость: любил, успевал крутануть баранку налево, сшибить пятак, червонец. Но чтобы самовольно, без спроса, внаглую — этого себе не позволял. Любомир с Фомичом сразу нашел общий язык, но держал его на расстоянии, очень редко посвящал в перипетии своей личной жизни.
    К вечеру воротились очень усталыми, не включили даже телевизор — «третьего члена семьи».
    — Когда-нибудь я выберусь из этой чертовой хрущевки, из этого пресквер­ного микрорайона или нет? Или ты мне уготовил житие в этой дыре до смер­ти? — день утомил Камелию, ей надо было излить свою злость-раздражение.
    — Ты отлично знаешь, что членам Союза журналистов не положена, в отличие от членов Союза писателей, дополнительная жилая площадь под рабочий кабинет. Мы можем претендовать на улучшение условий: из панель­ного дома в кирпичный.
    — Кто тебе мешает улучшить? Сколько партийных нахлебников получи­ли по второму разу.
    — Жду. Шеф обещал ускорить.
    — Обидно. Ты не понимаешь, что значит жить в центре. Ты не минча­нин. Когда ты в командировке, я холодею от страха, возвращаясь с концертов домой, — ей хотелось, чтобы он посочувствовал.
    — Постараюсь меньше бывать в отлучках. Надо уметь временно подчи­няться обстоятельствам. Давай спать.
    — Это твое новое кредо? Раньше слышала от тебя противоположное.
    — В какой-то степени. Я ничем и никому не хочу быть обязан. У журна­листа имя до тех пор, пока он независим, а независимость — гарант моего жизнелюбия и вдохновения.
    — Неужели ты уверен, что мощный партаппарат не подчинит тебя своей власти? Вон, кающиеся ныне международники, борцы за мир не тебе чета, а как раболепствовали...
    — Партия теперь меняет стратегию. Да и я не рядовой клерк. Переждем безвременье... меня не оставляет предчувствие, что мы уедем с дипломатиче­ской миссией в Нью-Йорк.
    — Свежо предание...
    — В последние годы ты меня почему-то особенно недооцениваешь.
    — Между прочим, в этом мы с тобой квиты. Ты влюблен исключительно в себя и в свое творчество. Ты почти превратил меня в рабочую лошадку, ограни­чив мое творчество кухней, которая у меня уже ассоциируется с тюрьмой.
    — Разве я не был добр к тебе?
    — Не говори этих слов, не люблю. Это чужие слова. Так Сталин сказал у гроба Аллилуевой. Ты добр, может быть, но тогда, когда это тебе выгодно. Не могу здесь спать. Пойду в ту комнату, — она взяла свою подушку, одеяло.
    — Хорошо. Иди.
    — Ты, конечно, рад.
    Через минут десять-пятнадцать он пошел следом за ней в комнату Арте­ма, сел на тахту, гладил ее плечо, спину.
    — Не обижайся. Ты талантлива, умна, горда, — говорил он с натужной теплотой в голосе, уставившись глазами в старый ковер на полу.
    — Не трогай меня. Все это ложь. Все слова, движения. Ты умеешь тонко притворяться, но я чувствую ложь. Выключи свет. Я устала... от всего устала, даже кажется, устала жить.
    Он выключил свет и без тени сожаления вернулся на свой диван, накрыв­шись вместо одеяла большой желтой махровой простыней. Он думал об Олесе; ему хотелось услышать ее голос. Завтра же после поездки на завод холодильников (там запускали в производство новую модель) он встретит ее у входа в клинику. Без звонка, сюрпризом. Мысли о деле Николая Иванови­ча отошли на второй план. Прежний азарт, нетерпение, негодование, напор, желание «закрыть проблему» в течение трех-пяти дней угасли.
    ІІІ
    Олеся Якунина отца своего, прославленного партизана, героя войны, име­нем которого названа школа в его родной деревне, не помнила. Ей было три года, когда он умер от старых ран на руках у жены и старшей дочери Катери­ны. Уже после его смерти, благодаря стараниям друзей-партизан, семья быв­шего командира переехала из временного барака в центр, в двухкомнатную солнечную квартиру в трехэтажном кирпичном доме. В этом доме, у подъезда которого рос куст цветов, в простонародье называемых «сердце», счастливо прошли детство и юность пытливой и послушной девушки. Мать осталась верной мужу; второй раз замуж не пошла. Работая в военкомате, она ценила и воспитывала в дочерях чувство дисциплины, ответственности и заботы друг о друге. Катерина удивляла самостоятельностью, уравновешенностью. Она блестяще окончила политехнический институт и осталась в «альма-матер» преподавать, готовясь защитить диссертацию, однако помешали ей раннее замужество и рождение сына.
    Появление в доме чужого мужчины не могло разрушить этот трой­ственный «союз императриц». Олеся медицинский институт выбрала сама, потому как туда поступал Он, парень из параллельного «Б» класса, которого она тайно боготворила. Случилось им через два года на уборке картошки в Витебской области оказаться рядом, в соседних деревенских хатах. Работали студенты в охотку, хоть и тяжело, но добросовестно. Конец сентября, тем­ные холодные ночи, а все молодой крови не помеха. Брали корзину красного портвейна, разводили у редкого леска костер и под звуки гитары балдели до полуночи. Закусывали печеной картошкой, хлебом с солью да сигаретой. Она и не заметила, как осталась с ним у огня одна. Остальные незаметно парами рассыпались за кусты. Тревоги на душе не было. Не чужой. Ночь, безлюдье, догорающий костер — все это способствовало его смелости, подогретой вином. Он без слов хищно навалился всем телом на хрупкую Олесю и, целуя в шею, принялся стягивать с нее спортивные брюки. Испуганная, она начала сопротивляться, отталкивая его, стараясь высвободиться из рук-клещей. Бес­полезно. Оставалось последнее — звать на помощь. И она громко, истерично закричала. Голос «уперся» в глухую стену елок да сосен. Она теряла послед­ние силы. Что-то все же заставило его опомниться.
    — Не ори, дура! — фыркнул он. — Нужна ты мне. Вопит, как недорезан­ный поросенок. Разве я тебе не нравлюсь?
    — Нет, — зло ответила Олеся неправду.— Ну и ходи целкой до тридцати. Тебя за твое дурачество, закомплексо­ванность никто замуж не возьмет.
    Он схватил бутылку с оставшимся на дне вином, запрокинув голову, вылил себе в рот, бросил бутылку в костер, встал и пошел в сторону деревни. Она, не дожидаясь остальных и не теряя его из виду, но и не приближаясь к нему, осторожно пошла следом.
    Этот случай остался между ними. Будучи во всем откровенной с сестрою, даже от нее она все утаила. Удивительное дело — переменчивость, уже через две недели она готова была его простить и простила, с обидой наблюдая, как он ухлестывает за дочерью профессора. Тоска ее не грызла. Общитель­ная, непосредственная, что, впрочем, свойственно молодости, она решила серьезно заняться волейболом. Слава баскетболистов РТИ набирала раз­мах. Тренерша — оборотистая бабенка — взялась создать на базе института первоклассную команду. Тренировались упорно, до отупения. На полдороге к заслуженной известности Якунина неожиданно для всех оставила коман­ду. Был веский и убедительный повод: мать перенесла инфаркт, но была и другая, личная, скрытая причина. Разбитная тренерша, приласкав девушек, воспитывала из них что-то вроде девиц легкого поведения, превратив свою двухкомнатную квартиру в этакий микробордельчик. Якуниной «изысканные манеры» были не по душе. Она одной из первых раскусила планы тренерши и простилась со спортом. Уютно, свободно, безопасно она чувствовала себя только в семье, в которой, мужественно сражаясь с хроническим бездене­жьем, жили любовью и нежной заботой друг о друге. К слову, когда она уже работала в клинике и родила первую дочь, было в ее жизни одно мимолетное «искушение», вернее, комическое подобие его. На троллейбусной остановке он — высокий, статный, с сонными глазами — поинтересовался «как про­ехать в аэропорт». Она со свойственной ей игривой любезностью подсказала номер троллейбусного маршрута, указав остановку на противоположной стороне проспекта. Неожиданно он поехал вместе с ней, представился вул­канологом. Теперь уже его внимание (опаздывал в аэропорт, а проехал с нею целых пять остановок), таинственная профессия заинтересовали ее. Она при­няла предложение и пришла на безобидную, как ей думалось, встречу. Гуляли по набережной Свислочи. Путано и невнятно он, грациозно поддерживая ее под руку, говорил о сопках и вулканах Камчатки, часто переводя разговор на рестораны городов Дальнего Востока. Он, очевидно, долго просидел взапер­ти, соскучился по женскому телу. Усыпил бдительность, легко поцеловал ее в губы, которые она тотчас вытерла рукой. Это ему не понравилось. Да и она держалась напряженно. Поскучали еще минут двадцать и разошлись. Она оставила ему номер своего рабочего телефона. Исчез. Не звонил. Тогда ее еще не угнетало семейное однообразие.
    Психологический надлом произошел после смерти матери, которая не перенесла третьего инфаркта. На всю жизнь запомнились прощальные слова самого дорогого человека: «Не смогла я полюбить твоего мужа, извини. Не такого тебе желала. Недостоин он тебя. Держи семью... такая твоя доля. Будь внимательна в жизни... »
    К сорока годам она поддалась упадническим настроениям, считая, что золотая пора жизни миновала, не подозревая, что носит в себе огромную потребность любить. Любомир нес ей вместе с тремя первыми астрами разоча­рование: он раздумал писать очерк о ее буднях и праздниках. Видя в ней неор­динарного человека, он передумал лепить с нее модель типичного советского героя. Он боялся разочароваться, познакомившись с ее работой, вехами биогра­фии — ведь абсолютное откровение исключено. Его фантазия уже дорисовыва­ла ее образ. Сам был неординарным. Когда все начали зачитываться Маркесом, Пикулем, Паскалем, он умышленно цитировал максимы менее известного Люка Вовенарга. Он понял, то «найденное им сокровище» ему не хочется выставлять на всеобщее обозрение. Кажется, она ему понравилась: внешностью, голосом, синью в распахнутых глазах, движениями рук, походкой. Когда человек не видит недостатков в женщине, он начинает влюбляться в нее. Вот она идет, еще не видя его. Усталая, отрешенная. Но сколько в ней притягательной колдовской женственности. Не всем дано распознать, не всем. Его появление она встретила вежливо, но без особого восторга. Он побледнел.
    — Извините, ради бога, я без звонка, — он протянул ей цветы.
    — Ничего. Творчество непредсказуемо, но я не готова к разговору. Может, оставим эту затею?
    — Знаете, именно с этим предложением я и пришел к вам. Вы мне инте­ресны, говорю искренне, но почему-то не хочется выплескивать свои симпа­тии на страницы газеты.
    — И слава богу, — с печалью в глазах сказала она, — и у меня гора с плеч.
    — Вы не обижаетесь? — несколько подавленно спросил он.
    — Господи, я не настолько тщеславна, чтобы убиваться.
    — Разве вы не ранимы?
    — Это не беда. Пережили изобилие, переживем и разруху.
    — Умоляю вас, только не сводите все к ловкому трюку.
    — Ну что вы, сударь, мне, наоборот, приятно, что вы по-человечески про­сто признались.
    — У вас прежний маршрут?
    — Неизменный... Вдоль по Питерской.
    — Может, мы выкроим минуту на чашечку кофе?
    — Может быть.
    Они подошли к кафе с заманчивым названием «Паляўнічы». Спускаясь по лестнице вниз в подвальное помещение, он подал ей руку, и она охотно на нее оперлась.
    Кофе оказался недоброкачественным, пережаренным, оседал во рту горечью.
    — Я хоть и живу в двух шагах отсюда, а из-за суматошной жизни, беспрос­ветного быта не хожу ни сюда, ни в соседние кафетерии. На работе пьем чай.
    — Индийский?
    — Откуда? Второй сорт грузинского или азербайджанского.
    — Я вас угощу индийским.
    — Вы всегда такой сосредоточенный?
    — Нет. Временами только нападает блажь, съедает червь отрицания и осквернения всего, — ответил он, когда вышли на проспект.
    — Вспомнилась смешная история. Когда мы ходили надутые, недоволь­ные, профессор, который читал нам лекции, любил поучать: «Полощите рот коньяком — не будет пародонтоза». Извините, но мне надо, совмещая при­ятное с полезным, купить чего-нибудь на ужин. Может, у вас дела? Боюсь, в магазине будет очередь.
    — Я не тороплюсь. Составлю вам компанию. У вас семья большая?
    — По нынешним временам большая. Двое детей.
    — Станем в очередь и возьмем всего по два килограмма.
    — Боюсь, тогда вашей семье ничего не достанется, — ответила Олеся, поправив рукой густые волосы.
    — Мой единственный сын служит в армии. Овчарку забрал с собой на границу. Жена блюдет фигуру — килограмма не съедает.
    Они зашли в хлебный.
    — Я люблю самый черный... с маслом. Впрочем, я забывчива. Вы ведь передумали писать... к чему мне рассказывать.
    — Говорите обо всем на свете. Мне интересно вас слушать, — сказал он, задумчиво глядя на нее, — мне кажется, муж у вас военный?
    — Почему вы так решили? — она улыбнулась.
    — У вас точные движения, размеренный шаг, чеканные ответы.
    — Это плохо?
    — Да нет.
    — Муж у меня инженер. Папа некоторое время был военным. Я горжусь им. Он кавалер трех орденов Славы. Ну вот. Сосисок нет и в помине, — про­должала она на пороге гастронома, в котором стоял густой неприятный запах: пахло залежалой рыбой, гнилой картошкой.
    — Купите колбасы.
    — Осталась собачья радость — ливерка. Здесь после обеда колбаса редко бывает. Выметают с утра. Ладно, устрою своим разгрузочный день. Кефир, сливки, сырок, — она встала в очередь к кассе.
    Пенсионерка-кассирша медленно отпускала покупателей. Любомир стоял у кондитерского отдела и чувствовал себя и смешным, и неловким. Вышел из гастронома и увидел напротив, у овощного магазина, совсем небольшую очередь за апельсинами. Решение созрело молниеносно. Он успеет купить для нее килограмм цитрусовых. Усталая продавщица с тяжелым взглядом и морщинистым лбом выбирала из последнего ящика последние апельсины последним счастливчикам.
    — Не занимайте больше очередь, — предупреждала Любомира старушка с трясущейся головой.
    Горич все же подошел к весам, замер в неподвижности, глядя прямо в устало-недовольные глаза продавщицы. Она сгребла широкой ладонью мелочь со столика.
    — Чего уставился, я тебе не Софи Лорен.
    Он остался невозмутимым.
    — Выручайте. Мне надо всего три апельсинчика.
    — На троих? Нашли чем закусывать. Людям в больницу не хватает. Инця- лигент какой. Кильку купи, дешевле будет.
    — Умоляю. Спасите меня. Сегодня у меня день рождения. 13-е число и понедельник, — в голосе появились нотки мольбы.
    — Нехристь, уйди с глаз долой. Глаза как у варьята, — завелась продав­щица.
    — Вот вам два рубля. Не надо взвешивать. Всего три апельсина... будьте человеком, надо... Пусть это будет вашим подарком.
    — В такой день нормальные люди не родятся. Хиба чорт. Доставала настырный. Себе килограмм оставила, так готов из горла вырвать.
    Они остались у весов одни.
    — Умоляю, — гнул свое, не теряя надежды, Любомир.
    — От наглющий народ, спасу няма, — она нагнулась и достала из-под столика три апельсина. — На! Но коли берете для закуси, шоб вы ими рыгали два дня и две ночи.
    — Спасибо. За ваше великодушие вы оставшуюся жизнь проживете в достатке и комфорте!
    — Ага! Накаркай еще. В достатке только в животе у матери живут да в тюрьме за день до смерти. Иди. Не дури головы, больше не дам. Мне выручку посчитать надо. Иди.
    Олеся уже стояла у гастронома и искала его глазами.
    — Вот, угощаю. Из цепких рук кооператорши вырвал последние три.
    — Спасибо. Право, неловко. Возьмите один жене.
    — Только вам.
    — Хорошо. Тогда давайте один съедим, — с детской непосредственнос­тью предложила она и, передав ему сетку с продуктами, принялась очищать апельсин, оставляя в ладони кусочки кожуры.
    Они подошли к арке, ведущей во двор ее дома, выдержанного в архитек­турном стиле пятидесятых-шестидесятых годов.
    — Извините, надо торопиться. — Я вас предупреждала, что я женщина занятая. Вам со мной скучно, потому как всегда тороплюсь и постоянно что- то делаю, копчу небо.
    Он передал ей сумку с продуктами.
    — Извините еще раз, если обидел вас своим решением.
    — Ну что вы. Мне, наоборот, стало легко.
    — Не стану говорить «прощайте». Скажу «до свидания».
    — Вы думаете, оно нам необходимо?
    — Не знаю. До свидания, — он слегка коснулся губами ее руки.
    — До свидания, — она ушла, не оглядываясь.
    «Досадно», — подумал он, оставаясь стоять под аркой.
    Поднимаясь к себе на второй этаж, она с горечью подумала: «Он говорил сухо, учтиво, по-джентльменски. Неужели как женщина я ему не интересна? Будь на моем месте двадцатилетняя фифочка, уж расплывался бы в красноречивых комплиментах». Ей захотелось, чтобы он стоял под аркой. Она задержалась у окна на лестничной площадке. Под темно-серой аркой — никого. Едва она пере­ступила порог своей квартиры, как ежечасные, ежеминутные хлопоты надежно окольцевали ее. Август с замиранием сердца, не отрываясь от телевизора, помо­гал отважному итальянскому комиссару разгадывать злонамеренность спрута. Старшая, вся на взводе, нервная, торопилась на встречу с подругами, просила поутюжить ей единственное импортное платье. Сама она, не имея опыта, боялась его прожечь, как прожгла однажды чешские спортивные брюки отца. За что он ее и ударил. Младшая, нагулявшись во дворе — этой микротюрьме городских детей, — сидела на кухне, отщипывала кусочки хлеба, хотела есть.
    — Картошки начистили?
    Гробовое молчание.
    — Когда-нибудь кто-нибудь в этом доме будет что-нибудь делать без напоминания?
    — Мы делаем, — почти в один голос ответили дети, — подмели в кухне и вынесли мусор.
    Чем ответить на эту непосредственность? Улыбкой.
    — Мама, соседка купила в «Детском мире» на Калиновского тетрадей в клеточку. Она сказала, что их может первого сентября и не быть, — вспомни­ла с тревогой младшая.
    — Хорошо. Поужинаем и поедем. Магазин работает до восьми.
    — Я ужинать не буду. Я ухожу, — сказала старшая, Оля.
    — Может быть, ты привезешь тетрадей?
    — Еще чего. Я и так опаздываю.
    С картошкой не заводились. Поужинали в темпе, Августу она отнесла еду на табуретку к телевизору. На секунду он отвлекся.
    — Вы в магазин? Купи армянской минеральной воды. Эту дуру послал (он так «окрестил» старшую дочь), так она купила «минскую».
    Побежала со Светой, как на сдаче норм ГТО, к трамвайной остановке. В магазине, за последний год к этому привыкла, столпотворение. Такое ощу­щение, что если завтра и не конец света, то уж торговля обязательно прекра­тится, потому в душном, тесном отделе канцтоваров вьется змейка-очередь из согбенных женских спин. Повезло, выстояли, успели... Отоварились за пять минут до закрытия. Одну остановку шли пешком... невозможно было втиснуться в трамвай. Доехали. Только вышли из трамвая, как глазастая дочь увидела, что возле столовой общежития с улицы дают сгущенное молоко. Побежали, постояли в очереди и за молоком. Дома сюрприз. Поссорившись с другом, Оля заперлась в комнате, жалуется или выясняет отношения по теле­фону с подругой. Отец не любит, когда уносят аппарат из прихожей.
    Август на кухне. У него короткий перекур перед программой «Время».
    — На день рождения руководство подарит мне приемник ВЭФ последней модификации, — говорил он с намерением утешить жену.
    — Лучше бы они тебе подарили трехкомнатную квартиру.
    — Ты отлично знаешь наши законы. У нас на одного человека более шести метров.
    — Что вы у себя в стандартах эти законы тридцатых годов не отмените?
    — Это дело Верховного Совета. Оля по недоумию никуда не поступит, пусть выходит замуж и уходит. Я не намерен кормить нахлебников. Сегодня разыгрывали на работе товары.
    — Какие?
    — Туфли, стиральную машину, утюг, кофемолку.
    — И что?
    — Не повезло.
    — Надо было левой рукой тянуть, — с опозданием посоветовала млад­шая дочь.
    — Тебя не спросили. Когда родители обсуждают свои проблемы, не лезь, сиди как мышь под веником.
    — Август, не срывай злость на ребенке.
    — Надоели. Собери-ка что-нибудь в дорогу. У меня в одиннадцать поезд. Еду в командировку в Витебск.
    — Почему ты раньше не предупредил? Позвонил бы на работу. Я бы поискала в магазинах колбасу.
    — Это решалось в конце дня. Ты не видела «Литературку»?
    — Ой, кажется, я ее оставила у себя в ординаторской.
    — Когда ты избавишься от этой врожденной несобранности и расхлябан­ности?
    — Если она врожденная, очевидно, никогда, — не обижаясь, ответи­ла она.
    — Уже какие-то узлы на ногах появляются. Может, лимфоузлы увеличи­ваются от этой радиации проклятой?
    — Покажись специалисту. Оля, — обратилась Олеся к дочери, — выскочи в магазин, может, колбасу выбросили. Купи отцу на дорогу.
    Оля — ноль внимания. Август подошел и резким движением нажал на рычаг, забрал телефон в прихожую.
    — Мне должны звонить по работе. Хватит попусту болтать.
    — Я не пойду. До закрытия магазина десять минут, — недовольно отве­тила Оля.
    — У нас остались какие-нибудь деньги?
    — Я их с собой не ношу. Они все в шкатулке, — ответила Олеся, доставая с антресолей старенький коричневый чемодан.
    — Я возьму сотню.
    — Возьми.
    — Очевидно, надо подыскивать новое место. Когда баба руководит — это угнетает психику. Говорю нашей Серафиме: что изменится, если я опоздаю на один день, полдня, выеду завтра? Нет, уперлась. Вы ответственны, вы основ­ной докладчик! По фазам Луны мне противопоказано сегодня выбираться в дорогу.
    — Ты же выезжаешь за час до полуночи. Разве это играет существенную роль?
    — Знала бы, что говоришь.
    — Пуловер возьмешь?
    — Да. Надо все же, пока мы здесь живем, договориться с газовиком и перенести плиту ближе к раковине. Кто конструировал эти кухни? Камера в Освенциме больше.
    — Разве не ваши стандарты утверждают размеры кухни, раковин, газо­вых плит?
    — Утверждают. Только я к этому не имею отношения. Мое дело — систе­ма и метод самой метрологии и стандарта. На местах должны решать и дей­ствовать нашими приборами согласно нашим инструкциям и разработкам. Мое дело сертификаты. А у нас по старинке: ломом да лопатою, прибора, определяющего степень воздействия власти на человека, нет.
    Позвонили. Первой подбежала Оля.
    — Это мне, это мне.
    Действительно, она не ошиблась. Поговорила три минуты и убежала счастливая.
    — Надо что-то с ней делать.
    — Занимайся этой дурой сама. К себе в стандарты я не поведу. Позор.
    — Она хочет год готовиться и поступать снова.
    — С ее мозгами десять лет мало для подготовки.
    — У меня есть возможность временно определить ее в регистратуру нашей поликлиники.
    — Определяй, если не забракуют по близорукости.
    Усилием воли она сдерживала раздражение. Разговор иссякал, ускорила его своим приходом соседка Лера, которая одной из первых со своей ползу­чей бесцеремонностью втерлась в доверие к Якуниным. Женщины уселись на кухне.
    — Сусидочко, пришла открытка на бобруйскую кухню, — грудным голо­сом начала Лера, вставляя в речь слова своей родной Черниговщины, — у кого, як не у вас, позычыть грошы. Грузчики с черного хода берут за нее две цены. Неизвестно, шо завтра будет. Дочка замуж пийде... кухня в приданое. Мне на тыждень две сотни всего. Вжэ мой непутевы чоловик едет асфальт лить на дорогах. Договор, кажэ, заключыли на двести тысяч. Безбедно, кажа, доживем до пенсии. Смеюся. Пока получат расчет, так в долг сто девяносто пять тысяч пропьют. От наказание. Как я завидую, что твой Август непью­щий, человек умственного труда. Весь у мыслях. Сперва, скажу тоби, я дума­ла: и шо у его морда вечно перекошана, як бы ён три раза уксус на день пьет. А когда ближе познакомилась, зауважала.
    Лера отличалась удивительной способностью вместить в короткий раз­говор уйму тем, искусно умела придать смысл всякой околесице и чепухе.
    — Я твоего чоловика свойму в пример ставлю. Говорю, коли ты вжэ возь­мешься за розум. А ён жартуе: жду вторую революцию, когда приезжие комис­сары подскажуть, как разам в одночасье стать счастливым и богатым. Хоть бы якоесь НЛО забрало его на обследование, я б за доллары отдала. У нем, як у зеркале, вся наша система. Грешным делом думаю, скорее бы год активности Солнца, может, случится шо, да попадет в клиническую смерть... Говорят, когда з ее выходят, прозорливыми становятся. Вроде колдунов, як у Гоголя. Преобра­зился бы в Вангу, ци якогось экстрасенса, на халяву хоть грошы заробляв бу.
    Когда-то Лера была неравнодушна к Августу, искала любой повод, чтобы наведаться к ним. Щеголяла безвкусными, но дорогими платьями. Угощала домашним — отменно пекла пирожки с капустой, мясом, вареньем. Чем побудила научиться печь и Олесю. Но упитанная и словоохотливая Лера не разбудила в замкнутой душе Августа симпатию. Вскоре, потеряв надежду, она перестала стесняться своей полноты.
    Олеся принесла на кухню две сотни рублей.
    — Спасибочко. Золотая душа, последнее отдашь. Скажу, шоб их теперь иметь, надо менять профессию. Две самые прибыльные. Кооперативша и рэкэтир. Если бы у моего не грыжа... я бы его в рэкэтиры определила. А вообще, признаюся тоби, няхай они позадушваются. Всэ. Жизнь летит, нос высморкать не успеваешь. Заводи любовника. У нас у одной: на «Жигулях» привозит, отвозит. Голубки. Не знаю, как твой, а мой олух забыл, что за женою надо ухаживать. Мой вжэ дидок. Спасибо. Пийду. Дай Бог тоби здоровья.
    Лера спешила откланяться.
    — Вспомнила. Мойму грузчик сказал, шо в наш гастроном привезли сер­велат. Давать будут с открытия.
    — У нас некому пойти.
    — Добре. Возьму палочку на твою долю. Куда идем? Уже, говорят, поро­шок стиральный пропал. Добре, шо я хоть солью успела запастись. Спокой­ной ночи. Авгу-уст, спокойной ночи. Микола передавал привет.
    — И ему передавай.
    Олеся убрала со стола чашки, вымыла их, вытерла, поставила в шкафчик, замочила в ванной на ночь белье.
    — Тебе в термос чай или кофе?
    — Чай, — ответил из туалета муж.
    Старшая дочь, проходя мимо туалета, умышленно громко сказала:
    — Для чтения газет есть тахта. Двадцать минут не могу попасть в туалет.
    — Август, опоздаешь на поезд, — торопила Олеся мужа, — учти, число автобусов вечером сокращено.
    — У нас есть какая-нибудь трава от запора? — спросил муж на пороге туалета.
    — Нет. Есть таблетки.
    — Таблетки не пью. Кристаллы откладываются в почках. Врач в доме — и нету целебных трав, — с укором заметил он.
    — Хорошо. Завтра куплю.
    Он еще долго стоял в прихожей, одевался, примерял кашне, шляпу.
    — Если позвонит Жорка Бутромеев, скажи, что я ему презервативы достал.
    — Зачем ты до сих пор с ним якшаешься? Это мерзкий человек, ради выгоды готов на любую пакость.
    — Он мне нужен.
    — Папа, — не спала младшая, — счастливой дороги. Купи жвачек.
    — Разве у нас нет?
    — Были эстонские, да вдруг исчезли, — ответила жена, стоя у зеркала. Она провела рукой по его плечу.
    — Паспорт не забыл?
    — Кажется, взял.
    — Кажется или взял? — она сделала шаг.
    — Не суетись, взял. Ты как будто и рада, что я уезжаю.
    — Устала. Хочу закрыть дверь и лечь.
    — Я позвоню. Двери пусть никому не открывают.
    — Господи, что у нас красть!
    — Ну, все. Пока.
    — Счастливой дороги.
    Ложилась в темноте. Не хотелось читать, сил не осталось, да и газету забыла в клинике. С какой-то потаенной радостью вздохнула, глядя на одино­кую яркую звезду, которая появилась в окне. «Каков этот день? Со смыслом или бессмысленный? Укрепил ее душевные силы или обессилил?
    Только теперь, за весь вечер, она впервые в мыслях вернулась к Любоми­ру. Ненадолго. Сон быстро накрыл ее сладкой негой.
    Любомир вспоминал о ней чаще, правда, в связи с анализом своего пове­дения. «Глупо. Любой женщине нельзя говорить правду. Сладкая ложь — вот для них бальзам». Тихо звучала музыка. В другой комнате под мелодию Вивальди Камелия, склонившись над письменным столом, «вымучивала» из себя рецензию на балетный спектакль. Она так и не смогла привить ему стой­кую любовь к симфонической музыке. Штраус! Вот гений, которому он готов поклоняться только за одну увертюру к «Летучей мыши». Великий музыкант. Сколько он душ вылечил своим искусством, сколько укрепил жизнелюбия и, кажется, имел право у Бога заслужить вечную жизнь... Ан нет... умер и он. Куда и кому нести эту бессмысленную эстафету, называемую жизнью? Неу­жели Вовик Лапша верит, что вернется из пыли, материализуется и пойдет по второму кругу?
    С ужасом он подумал, что и его труд — песок. Когда-то тешила надежда: вот он, мол, летописец. Суровый и правдивый. Изучайте жизнь по его статьям, книгам. Все «околотронные» народные и лауреаты, так называемые маститые писатели, исказили суть литературы, скучно описывая и восхваляя идеи, вме­сто того чтобы интересоваться человеком и его душой. Лжехудожественная мертвечина. Теперь он понимал, что и его, пусть полуправда, отомрет вместе с ним, как умрет поколение, а с ним и его газеты, деревни, автобусы, женщи­ны. Новое поколение установит свои порядки, и никому не будет дела, как и кто жил до этого. Память по наследству не передается. Бедная Камелия! Ведь спектакль, опера умирает еще при жизни рецензента. В миллионном городе читают ее статьи только те, о ком они написаны. Что-то мерзкое сидит в каж­дом человеке. Хочется их, людей, ненавидеть за то, что понимая, как никчемно, дико, тупо, живут они, не стремятся разнообразить жизнь духовно: пусть не склонностью к размышлениям над бренностью сущего, но хоть элементарным осознанием своей миссии. Все. Решено. Дело Николая Ивановича — послед­нее социально-политическое дело. К черту! Архитектура, охрана животных, природа... Надо иметь дело с неодушевленными предметами. От них зло не исходит. Что делать с ней? Милой, наивной внешне докторессой? На волне ее второй молодости найдется козел-уговорщик и ведь может, может уговорить, не пытаясь разгадать то, что он открыл в ее глазах, душе. Завтра же отнесу ей инкогнито в клинику индийский чай и пластинку Штрауса.
    Камелия еще долго втирала неприятный для него крем в ступни ног, паль­цы, пятки.
    — Я поставил будильник на семь. К девяти должен быть в Институте экономики. Не рано? Могу, если надо, перевести на полвосьмого.
    — Пусть остается на семи. Если не закончу рецензию, допишу ее утром.
    — Спокойной ночи.
    — Фи-и... Медведь в лесу сдох? Что это с тобой?
    Давно, считай, уже никогда, они не говорили друг другу перед сном «спо­койной ночи».
    На встречу с корреспондентом такой уважаемой и читаемой всю созна­тельную жизнь газеты секретарь парткома Института экономики Кузьма Федорович Дорофеенко откликнулся охотно, не поинтересовавшись сутью вопроса. Внешне в нем не было ничего от «монстра», каким его обрисовал Николай Иванович. Худощавый, с признаками язвенной болезни на лице, в мешковато сидящем на нем сером костюме, он встретил Любомира на крыль­це главного корпуса, ослепляющего стеклом и алюминием. Дорофеенко был назойливо предупредителен, осторожен. Начал с комплиментов, выставив на длинный стол бутылку боржоми и два стакана:
    — В старые добрые времена по такому случаю был припасен коньяк в сейфике... а нынче мы, рядовые партии, должны быть в первых рядах анти­алкогольной программы.
    Любомир уже не обращал в таких случаях внимания на лексику. Перешел сразу к делу. Так и так, мол, жалоба в «Правду», незаконно исключили из партии Барыкина Н. И. При первом слове «жалоба» лицо Дорофеенко иска­зила гримаса человека, которому ставят клизму. При слове «Барыкин» он уже облегченно вздохнул, почувствовал себя уверенно.
    — А... выходит, он и вас достал. Ясное дело. Одиозная фигура. Издержки начавшейся перестройки. Когда его законно попросили покинуть наш институт, мы все облегченно вздохнули. А то, поверьте, готов был Чернобыльскую ава­рию повесить на нас. Пять лет этот террорист не давал никому покоя. Ничего не помогало. Ни уговоры, ни партийные взыскания, ни просьбы. В нашей среде самая горькая участь — участь неудачника. Затаившие злобу на более талантли­вого, более удачливого — они готовы оклеветать весь белый свет. Поразительное свойство больного самомнения: не считаться с волей большинства, чему учил нас Владимир Ильич. Хватило с лихвой. Одних объяснительных во все инстанции я написал мешок. Человек противопоставил себя всему коллективу. Клеветал на профессорско-преподавательский состав, чинил правдами и неправдами, компрометируя, неприятности ректору. Мы, по наивности и доброте, цацкались с зарвавшимся товарищем, не подозревая, что он выжил из ума. Попросту гово­ря, психически ненормален. Он ведь состоит на учете в психоневрологическом диспансере. Вот здесь, в сейфе, у меня вся документация этого позорного дела. Бумажка к бумажке. Ни на букву, ни на йоту от партийного устава, от законов парткома не отходил. Исключили его единогласно при одном воздержавшемся. Заметьте, против не нашлось. Объективно. Перегибов, давления ректора — не было. Сейчас в прессе набирает силу кощунственное шельмование партии, ее идей и идеалов, но мы, преданные делу марксизма-ленинизма, должны выстоять. Я допускаю: бывший вор, даже бывший диссидент может вернуться в наши ряды, осознав ошибки, но чтобы психически ненормальному человеку возвращаться! Извините, нонсенс. Коммунистов всегда отличала чистота рядов. В основной своей массе — это монолитная, здоровая часть общества, объединенная всеоб­щей идеей равенства и социальной справедливости.
    Человечество на своем пути прошло все формации и движения к самой высокой. Извините за теоретическое отступление, но я не из тех, кто пере­страивается, готов туда, не знаю куда. Пока наша с вами партия у власти, госу­дарство будет сильным. Неформалы разжигают национализм, настраивают против нас рабочих, крестьян, интеллигенцию. Как вы думаете? Ведь это так?
    А такие, как Барыкин, компрометируют, подливают масла в огонь.
    Любомиру не хотелось оспаривать напыщенность и демагогический перехлест секретаря, он перешел к сути:
    — Итак, как я вас, внимательно слушая, понял, партком не собирается возвращаться к делу бывшего члена партии Барыкина.
    — Какой смысл? Что это, кроме позора, нам сулит? Нонсенс.
    — Отменить решение только Центральному Комитету под силу?
    — Формально да. Комиссия, райком — утвердит без вопросов.
    — А если подойти к вопросу с исключительно человеческой, гуманной стороны. Найти все-таки возможность помочь человеку. Ветеран труда, участ­ник войны... столько лет отдал институту.
    — Наша партийная организация — не детский сад, не богадельня. Нару­шил человек устав, этику, совершил антипедагогический поступок — будь добр, неси ответственность. Да вы бы почитали, что о нем коллектив говорит. Единодушное осуждение.
    — Вы разрешите мне познакомиться с протоколами, постановлениями?
    — Ради бога. У нас секретов нет. Возникнут неясности, что исключено, я к вашим услугам. При желании организую вам встречу с ректором. В насто­ящее время он у министра. Подтасовка фактов, заговор, злоумышленность, несправедливость — мы уже знаем, на что он жалуется, — исключаются. Располагайтесь поудобнее. Водичка. Курите. Я хоть некурящий, но в кабинете курить разрешаю. Оставлю вас на полчаса.
    Дорофеенко артистично, как балерун, как угорь, выскользнул из кабине­та. «Да. Тут ребята из когорты непробиваемых. Этот трусливый партийный функционер без ведома ректора, очевидно, и в баню не ходит».
    К встрече со Злобиным он пока не был готов. Надо посетить архив Институ­та истории и обязательно психоневрологический диспансер. А вот любопытная деталь. Он нашел несколько объяснительных заявлений от студентов, которые утверждали, что преподаватель Николай Иванович Барыкин умышленно под­стрекал их обратиться в ЦК с жалобой на ректора. Любомир переписал в свой блокнот фамилии и адреса студентов-заочников. В остальном — все гладко.
    Дорофеенко воротился ранее обещанного времени. Был он раздосадован и заметно напуган. Любомир мог только догадываться, что партийный босс пережил несколько тяжелых минут в кабинете у ректора, который по обыкно­вению злился и хамил.
    — Ты что, полный идиот? Зачем было ему предоставлять документы?
    — Я не знал, что сказать, — заикаясь, оправдывался Дорофеенко.
    — Надо было посоветоваться со мной.
    — Так кто же знал, что он по этому делу.
    — Сказал бы — все списано давно в архив. Не люблю газетчиков.
    — Виноват. Не подумал. Да там ведь, Константин Петрович, комар носа не подточит.
    — Впредь будь осмотрительнее. Он молод, горяч. Может, и с неформала­ми заигрывает. Ступай к нему. Никаких комментариев и отсебятины. Только ответы на его вопросы. Засомневаешься, заподозришь что... адресуй ко мне, радетеля непрошеного. Профорга не подключай. Мол, человек после инфар­кта. Никто не будет проверять — был у него инфаркт, не был. Я побуду в институте еще полчаса. Доложишь.
    — Обязательно.
    — А почему письмо, с которым обратился Барыкин к отчетно-выборно­му собранию коммунистов института, не было доведено до них? — спросил
    Любомир у потерявшего помпезную самоуверенность Дорофеенко. Тот съе­жился, насторожился, даже нос заострился от внимания.
    — А разве он обращался?
    — Да. Есть копия. Почтовая квитанция об отправке.
    — А-а... вспомнил. Он, кажется, звонил мне. Подготовку к собранию про­водил мой заместитель. Мне как раз подвернулась горящая путевка на воды в Друскининкай. Вот отделится Литва, как вражьи голоса обещают, и на воды некуда будет поехать. Точно. Я приехал за день до собрания. Слышал что-то, но письма сам не видел. Зам не включил в повестку дня.
    — Но письмо было отправлено в мае.
    — В мае? Что ж у меня было в мае? А, вот, партучеба. Я был на курсах. Оно, не иначе, затерялось в секретариате. По уставу нам не положено, даже если бы и нашлось письмо, вставить в повестку дня предложения не членов нашей парторганизации. Он к тому времени уже был исключен и отношения к нам не имел. Нонсенс. Если все жалобы — кто-то не получил льгот, кому-то отказали в жилплощади, сняли с очереди на машину, не дали путевки — все это бытовое — рядовое — житейское выносить на огромный кворум, то мы превратим партию в бюро коммунальных услуг, лишим ее основных задач по воспитанию и мобилизации на решение масштабных задач перестройки.
    — Логично. Пока спасибо. Кое-что я для себя прояснил. Извините. Буду звонить при необходимости.
    — Ради бога. Мы — звенья одной цепи. Люблю и уважаю наш печатный орган. Читаю от корки до корки.
    — До свидания.
    — Вам творческих успехов.
    Сидя в машине, Фомич дремал, смешно запрокинув свою кучерявую голову.
    — Давай, Фомич, прямехонько в психоневрологический диспансер.
    — Довели, гады.
    — Считаешь, я созрел уже? Пока со мной все в порядке. По другому делу.
    — А если там обед?
    — Там без обеда.
    — А где это?
    — Стоп! Вот и проспорил бутылку шампанского. Помнишь, говорил, нет в Минске улицы, переулка, чтобы ты не знал.
    — Помню. Сдаюсь.
    — Давай к фабрике детских игрушек «Мир».
    — Тьфу ты! Зараза. Знал же... хлебозавод там рядом. Тьфу ты... — при­жимистому Фомичу жалко было бутылки шампанского.
    Дорофеенко не стал дожидаться, пока тронется машина не понравивше­гося ему неулыбчивого корреспондента, и отправился с докладом к шефу. Злобин долго тер пухлой рукой упитанную шею.
    — А где сейчас Барыкин?
    — Кто-то мне сказал из наших, что видел его в военном госпитале в Боровлянах. Могу уточнить. Знаю, что он разошелся, разменял квартиру и живет один где-то в Зеленом Луге.
    — Уточни.
    Через десять минут счастливый Дорофеенко вернулся в кабинет.
    — У меня план, — выслушав внимательно секретаря, сказал Злобин, — я направлю в райотдел милиции сообщение об исчезновении старшего препо­давателя Барыкина. А ты и Гуркин под этим предлогом проникнете в его квар­тиру и отыщете все копии и другие документы. Может быть, там появились новые, короче, все, что порочит нас. Я вижу, он не хочет успокаиваться. И мы покончим с этим навсегда.
    Удлиненная и без того нижняя челюсть Дорофеенко отвисла. «Налет? Средь бела дня?»
    — Остроумно. Но по Конституции гарантирована неприкосновенность жилища граждан, и посторонние могут войти только с санкции прокуро­ра, — несмело возразил секретарь.
    — Плевать на Конституцию. Кто будет знать? Все на законном основа­нии. Искали необходимые кафедре разработки, которые он не сдал в институт. Никто по факту дело не возбудит. Откуда ему будет известно, что это были вы? Пойдет Гуркин. По долгу службы он должен вовремя представлять уче­ному совету (а я его назначу на завтра) все документы. Будем слушать отчет научно-исследовательского сектора за два последних года, в связи с критикой в его адрес в газете «Звязда». Начальник милиции мой друг... он выделит вам даже сопровождающего милиционера. Это не кража, а изъятие документов, которые принадлежат институту.
    Дорофеенко вытер вспотевший лоб, перевел дыхание: было ощущение, что грудь его провалилась, а пиджак держался на одних ключицах.
    «Хорошо еще, — подумал, почувствовав, что не выкрутиться, — что на грязное дело иду не один, а с Гуркиным».
    Злобин сел и набросал текст.
    — Отредактируй и передай машинистке. Лучше напечатай сам. Отнесешь в милицию, а я начальнику позвоню. Идите утром. Когда соседи будут на работе. Ищите, как собака наркотики. Бери все, что касается института, тебя, Гуркина, меня... Я за все отвечаю. В обиду не дам. Счастливо. Найди Гуркина, пусть зайдет ко мне.
    Начальник научно-исследовательского отдела пятидесятилетний Гуркин повязан был со всех сторон. Несколько лет назад он, «сексуал с нераскрытым талантом Казановы», глядя на более смелых молодых преподавателей, и сам решил замесить тесто любви. Выбрал себе (от природы он был очень осторо­жен и немного крохобор) в «жертву» и некрасивую, и запуганную, и неряш­ливую, и несмышленую студентку-заочницу. Начал неумело намекать, что вот-де часто многие студентки вообще не сдают экзамены, а переходят легко и непринужденно с курса на курс. Потому как знают и умеют найти подход к преподавателю. Замок на вид страшен, а ключик махонький, да сильнее его. Несообразительная Л. и ухом не повела, не догадываясь, о чем речь. Ключик, замок. Думала, может, харчей из магазина притащить.
    Изворотливый Гуркин, видя, что она намек не поняла, вернул ей зачетную книжку и попросил зайти завтра в эту же аудиторию, но уже в 18 часов. Ниче­го не подозревавшая Л. всю ночь и весь день зубрила до одурения. Пришла на экзамен в невменяемом состоянии. Конечно же, была не в силах ответить на его «каверзные вопросы». Он, сощурив близорукие глаза, пригрозил, что отчисление неминуемо. Она была близка к истерике. Он подошел к ней. Его тоненькие паль­чики коснулись ее литой и упругой ляжки. Гуркина охватило волнение, и он, к своему удивлению, начал заикаться. Намекнул, что если она будет с ним ласкова и уступчива, он не станет ее донимать вопросами, а поставит «удовлетворитель­но», более того, поговорит с Барыкиным, чтобы и тот не придирался к ней.
    Она, стесняясь и краснея, достала из лифчика конверт.
    — Вот. Здесь деньги. Возьмите. Никто не узнает. Я никому не скажу, честное слово.
    — Дитя мое, я взяток не беру. Вижу, что и ты не умеешь их давать. Я имел в виду совсем другое. Давай мы конвертик спрячем на место... — Он полез рукою за лифчик и начал сильно давить ей пальцами на сосок, целуя в шею, губы. Наконец до нее дошло, какую дань ей надо уплатить за положительную оценку.
    — Что вы? Не надо. Я боюсь здесь! Не надо! — сопротивлялась она для виду.
    — Канареечка моя... — лепетал потерявший над собой контроль и одур­маненный близкой победой Гуркин, — я закрыл уже дверь. Не бойся...
    — Выключите свет, — шепнула на ухо студентка.
    Конечно же, Гуркин и не думал просить за нее Барыкина или еще кого- нибудь, но вкусившему запретный плод, ему не хотелось терять этот «пирожок с вкусной начинкою», и он продолжал ей пудрить мозги, обещая златые горы и целевую аспирантуру. Жила Л. с мужем скандально. Расходились, сходились, снова расходились. Уезжал он на заработки за Урал, привозил большие деньги, пил и снова скандалил. Поднадоело унижение. Она, чтобы разорвать с ним навсегда, возьми, да и скажи, что беременна от профессора своего институ­та. Гуркин профессором, конечно, не был. Ему-то и кандидатскую почти за деньги купили. Взбесившийся муж решил отомстить неверной жене. Написал с ошибками, но эмоционально, во все инстанции и наделал немало шума в самом институте. Гуркина свалил микроинфаркт, казалось, не миновать позора и наказания. Но надежный, «нетребовательный» всесильный ректор взял его под свою могучую защиту. Все замяли. Гуркину не вынесли даже слабенького, для приличия, нравственного порицания. С тех пор Гуркин благоговел перед ректором, служил ему и локтем, и бедром. В тяжбе с Барыкиным Гуркин играл невидимую сразу и неслышимую в первых рядах, но не последнюю роль.
    В девять тридцать он и Дорофеенко подошли к двери квартиры № 19.
    — Надо бы для страховки позвонить соседям. А вдруг? — заметил Гур- кин, когда они убедились, что на звонок в квартире Николая Ивановича никто не отвечает.
    — Идея! — и Дорофеенко нажал на два звонка в соседние квартиры. — Подождем. Доложу тебе, мы своим примитивным инструментом три его замка, боюсь, не одолеем. Тут газом резать надо.
    Никто из соседей не открыл. Гуркин потянул дверь на себя, а Дорофеенко неумело полез ковыряться в замке металлической отверткой.
    — Отвертка надежное дело. Свою дверь я ею легко взламывал.
    И действительно, нижний замок поддался силе. Неизвестно, может, все и закончилось бы складно, если б взломщики не услышали за соседней дверью шаги, шорох. Еще минута и на пороге появился заспанный мужчина пре­клонных лет. Очевидно, услышав звонок, он по-стариковски долго собирался. Жулики, побледнев, замерли, как часовые у мавзолея.
    — Вы к Николаю Ивановичу?
    — Э...э... да. Мы его коллеги. Из института. По поручению профсоюзной организации, — нашелся Дорофеенко, — пришли проведать. Звоним, зво­ним... сутками никто не отвечает.
    — Он в госпитале ветеранов войны. Вот только что говорил с ним по телефону. Завтра уже будет здесь. Что передать? Кто был? — без задней мысли спросил старик.
    — Ничего. Информацию от вас получили. Жив-здоров наш ветеран, и хорошо.
    — Мы спокойны, — вставил слово и Гуркин, — спросит, передайте, что заглядывали из профкома. Хотели предложить путевку в санаторий.
    — Ага! Горящая путевка. Сегодня надо уезжать. Будем искать другую кандидатуру. Всего вам доброго, — спешил откланяться Дорофеенко.
    Только в машине секретаря, оставленной во дворе соседнего дома, и обмолвились.
    — Согласись, что это была авантюра чистой воды?
    — Рискованное дело-о, — затянул Дорофеенко, — да разве можно пере­убедить или ослушаться шефа. Врагом станешь на всю жизнь.
    — И не говори. Знобит всего, как в горячке. Мне вообще нервничать противопоказано. Я ценю гордость, честолюбие, сам с норовом, но до такой степени разойтись... это уже из области мести. Мотор, видно, у Барыкина крепкий. Столько лет травят, а он держится. Меня б давно похоронили.
    — И меня.
    — Тебя, как знатного партийца, на престижном Московском кладбище, а меня заперли бы в Чижовку.
    — Злобин из породы тех, кто не прощает. Я его за пятнадцать лет изучил. После пенсии — ни одного дня не задержусь, — откровенничал Дорофеенко.
    Общее унижение их сближало, они сочувствовали друг другу только в этот миг, потому как в обыденной жизни каждый из них завидовал другому.
    Презрительно сощурясь, Злобин выслушал доклад о «содеянном» Дорофе- енко, жалкий вид которого напоминал котенка, которого вытащили из помойно­го ведра. Надо отдать должное, Дорофеенко не изворачивался, говорил правду. Константин Петрович решил действовать сам, как говорят, на опережение. Созвонился с Иваном Митрофановичем. Сразу отметил для себя, что у того приподнятое настроение: ему предстояла поездка в Латинскую Америку, и не лишь бы какая, а на самом высоком уровне, и не в качестве рядового члена, а руководителем специальной партийно-депутатской группы.
    — Ваня, огради ты меня, ради всего, от этого неразборчивого и назойли­вого корреспондента «Правды» Любомира Горича.
    — А чем он тебе не угодил? По-моему, толковый, принципиальный жур­налист, — не понял сразу Горностай.
    — Этот мой недобитый псих Барыкин нашел в нем заступника и поборни­ка. Вскорости начнется кампания по выдвижению делегатов на Всесоюзную партийную конференцию, зачем нам эти лишние хлопоты и переживания. Еще раз возвращаться к этой пакости уже сил нет.
    — Я ему, как ты понимаешь, рот закрыть не смогу. Грифа «для служеб­ного пользования» на бумагах твоего парткома нет. Начну уговаривать, запо­дозрит неладное. Давай встретимся, я спешу к Первому, обмозгуем и примем компромиссное решение.
    — Переключи его на более важное для времени и партии дело. Дай пору­чение.
    В идеале хорошо бы отправить в длительную командировку... к белору- сам-эмигрантам в Канаду, например.
    — Ты что? К этим националистам, недобитым полицаям? Пока я отвечаю за идеологию, я не допущу контактов с этими ублюдками. Они мою мать рас­стреляли.
    Ректор понял, что сыпнул соль на давнишнюю рану, и ретировался.
    — Ты прав. А как у него жилищные условия? Можно ведь побеждать и от обратного. Ершистых и дюже гордых берут ласкою.
    — Я поручу это проверить своему помощнику. Теперь всяк нуждается в улучшении, это хорошая идея.
    — Хлопоты по переезду заберут у него полгода.
    — Логично. Я еще подумал: а может, давай восстановим этого разгневан­ного сталиниста в партии и снимем напряжение?
    — Ты уверен? Он же житья не даст. На всех партсобраниях только и будет дел, что утихомиривать его.
    — А кто тебя просит оставлять его на партучете при институте? Гони в парторганизацию по месту жительства, к одуванчикам-маразматикам в ЖЭС.
    — Подумаю над твоим предложением.
    — Бывай здоров. Звони домой. Я буду не раньше восьми.
    — Счастливо.
    Злобин подошел к окну, достал сигарету «Мальборо», закурил. Словно из невесомости, появились перед окном на подъемнике двое небритых рабочих в грязных спецовках. Они тащили наверх, к тринадцатому этажу, огромное красное полотнище. Рабочие не обращали на ректора ни малейшего внима­ния. Вот подъемник со скрипом пополз вверх. Вот вниз на подоконник упала скомканная пачка «Примы», удержалась на панели, осталась лежать.
    Злобин перевел усталый взгляд на улицу. Дымили выхлопными газами огромные «Икарусы», жались к тротуару, выстраиваясь в ряд, троллейбусы, плавился от жары асфальт. Гарь, копоть, смрад. «Надо будет с нового учеб­ного года перенести кабинет в другое крыло. С окнами во двор. И, может быть, этажом ниже. На второй. Да, именно на второй. И что это за фобия такая? Боязнь высоты. Перед чем или перед кем страх? Глупо думать, что кто-то придет и выкинет его из окна. Очень глупо. Но ведь вот чувствует едва уловимый страх, чувствует. Переход к старости? Первые сигналы для под­готовки к встрече со смертью? Черт его знает, что и думать. Уехать, что ли? В Москву. Ведь когда-то было предложение в Госплан. Дурак, не согласился. Шестьдесят два. Расцвет для общественного деятеля и политика. Попаду на партконференцию, присмотрюсь, а там видно будет. Все же кабинет перенесу окнами во двор».
    Темно-красное удостоверение, которое беспрепятственно открывало Горичу дороги в самые закрытые учреждения, здесь, в психоневрологическом диспансере, не произвело решительно никакого впечатления.
    — Нужен официальный запрос на имя главврача. По удостоверениям мы ничего никому не показываем. Если этот Барыкин ваш родственник, запиши­тесь на прием к врачу, и мы передадим карточку. Если бы я и могла дать вам ее — вряд ли дала бы. У нас под номерами. Вон идет главный врач, обращай­тесь к нему, я ничего не знаю.
    Он слышал не раз в радиоголосах, читал в самиздате и тамиздате о чудо­вищных больницах, психушках и представлял себе диспансер чуть ли не лагерем, а врача обязательно с кобурой на поясе.
    «Дураков от природы», безобидных и даже потешных, он видел в детстве в своем городке и в соседних деревнях. Обитателей палат с зарешеченны­ми окнами он представлял агрессивными. Неприятно было заходить в это четырехэтажное здание, утопающее в зелени. Главврач, внимательный, веж­ливо-тактичный очкарик, оказался одних с ним лет. Любомир представился, показал удостоверение и изложил просьбу интонацией человека, который не привык отступать. Идет дознание, журналистское расследование, он мог бы отпечатать официальный запрос на фирменном бланке, да к чему этот фор­мализм, на человека навесили ярлык психа. Нужно (он не сказал «можно»?) выяснить истинную правду. Без тени подозрения и предвзятости главврач пригласил к себе «непробиваемую регистратуру» и попросил принести, если таковая имеется, карточку истории болезни Барыкина Н. И. Чтобы гость пока не скучал, главврач сдержанно обрисовал картину в целом.
    — Курите?
    — Нет. Благодарю.
    — Завидую. А я по три пачки в день. Руковожу диспансером сравнитель­но недавно. Вы, замечаю, несколько подозрительно разглядываете меня? Нас, психиатров, показывают в карикатурном виде, особенно в комедиях. Замал­чиванием проблем психиатрии мы дезинформировали общество, на наших больных иначе как на прокаженных уже и не смотрят. Между тем во всем мире возрастает число больных. Ведь стресс, ступор, душевное угнетение, депрессия, нервное перенапряжение, даже радиоактивная фобия — все это наши проблемы. Явления временные и преходящие. Неизлечима пока только шизофрения. Может, оттого, что изменения в мозгу начинаются на молеку­лярном уровне. Заболел человек туберкулезом — естественно, его ставят на учет, все зависит от тяжести болезни, в диспансер на год, три, пять. Перенес человек инфаркт — на учет в кардиологическую поликлинику. Положена группа на год, два... Все определяет ВТЭК. Аналогично и у нас. Стоит вам раз обратиться к психиатру, и мы уже долго не будем списывать карточку с вашей историей болезни, если таковая обнаружится, в архив.
    — Значит, состоять на учете и быть больным, пройдя стационарное лече­ние, не одно и то же?
    — Конечно. Все зависит от диагноза. Вспомним недалекое прошлое. Возьмем историю болезни Сталина, Гитлера. Психически они здоровые или ненормальные? Все зависит от того, кто ставит диагноз и кому. Наука сейчас может доказать, что неполноценными психически были и Нерон, и Калигула, и Сталин. А возьмем Наполеона? В Германии мне доводилось слышать вер­сию, что император в конце жизни все больше и больше становился похожим на женщину. И сейчас мы только в начале пути. Поди распознай, а главное, предупреди скрытый период. Можно бездоказательно облить грязью, опоро­чить неугодного определенным силам товарища. Допустим, вы направляете в многотиражную газету вопрос: правда ли, что такой-то товарищ, известный телекомментатор, журналист, политический деятель, не служил в армии в связи с психическим нездоровьем?
    Ответ потонет в потоке информации, да он и не важен. Утка запущена. Коли так спрашивают, значит знают, что-то есть, считает большинство наи­вных читателей. К сожалению, повторяю, в обществе стригут всех под одну гребенку. Переступил порог диспансера — тебя уже не спрашивают: «Стресс, депрессия?»... Псих и точка.
    — А врач? Он не может поставить ошибочный диагноз? Перегнуть палку, так сказать?
    — Идеального нет ничего. Болезнь накапливается годами, проявляется часто мгновенно. Предугадать развитие, осложнение очень трудно. Все зависит от множества факторов, социальных, бытовых, служебных, семейных, лич­ностных, если хотите, и от мировых катаклизмов. Я верю в порядочность своих коллег, по подсказке, в подтексте я понял ваш вопрос, в приказном порядке у нас это не проходило... Я начинал в Министерстве, работал в НИИ в Новинках. Фигур, которые имели бы огромный вес в обществе, политиков, диссидентов, врагов коммунизма, от которых хотела бы себя оградить, скажем так, правящая верхушка, у нас в Белоруссии не было. Народ в подавляющем большинстве аполитичен. Священник, инженер, бухгалтер — критикующие Маркса и Лени­на... наивно. Думаю, что и с вашим подопечным закулисной игры не велось.
    В дверь постучали. Воротилась регистраторша.
    — Ну вот. Барыкин Н. И., 1925 года рождения. Читаем. Параноидальное развитие личности. Карандашом поставлен знак вопроса. Врач, очевид- но, еще сомневался. Предпочел процесс наблюдения. Первое обращение к врачу — март 1984 года. Лечащий врач Светлана Ветрова. Кстати, она уже у нас не работает. Два года как в Алжире.
    — Насколько этот предполагаемый диагноз серьезен?
    — Это первый звонок, по терминологии инфарктников. Какой-либо опас­ности с этим диагнозом больной Барыкин Н. И. для окружающих не пред­ставляет.
    — Можно ли водить машину с этим предполагаемым диагнозом?
    — Замечаю, что вы все время педалируете слово «предполагаемый». Домысливать можно двояко. Либо врач действительно сомневалась, либо по чьей-то воле поставила именно этот диагноз, в основе которого пугающее вас слово «паранойя», и, чтобы подстраховаться, приписала карандашом знак вопроса.
    — Известно ли вам, что Барыкин по собственной инициативе проходил обследование в столице, у академика Снежевского?
    — Лично мне ничего не известно. Может быть, главный психиатр Мин­здрава и знает. В карточке нет соответствующей записи.
    — В больнице им. Кащенко поставили другой диагноз.
    — Какой? — заинтересованно спросил главврач, всем видом дав понять, что в этом нет повода для осуждения его «фирмы».
    — Сутяжный синдром параноидального склада.
    Главврач всем массивным телом оперся на мягкую спинку своего кресла.
    — Возможно. В нашей профессии, как ни в какой, премного разночтений. Определить правильно и безошибочно аппендицит и то порой затруднитель­но. В принципе можно доказать, что этот диагноз не является противореча­щим поставленному Ветровой как параноидальное развитие личности. Никто же к принудительному лечению не приговаривает. Ради бога, получайте права и водите машину. К нам после своей поездки в Москву Барыкин не обращался за справкой для определения годности к вождению. Затребует поликлиника спецмедосмотров, мы переправим справку и не станем утаивать диагноз Снежевского. Результаты обследования все равно поступят к нам и по месту жительства. К сожалению, лично я не знаком с Барыкиным. Когда он впервые обратился к нам за помощью и когда его диагностировали, я находился в слу­жебной командировке в Западной Германии. Думаю, что и Ветрова не была исполнительницей чьей-то злой воли.
    — У нас за неправильно поставленный диагноз ведь не судят.
    — Да. Но совесть врача, клятва Гиппократа. Все подвержено коррозии в наше время, согласен... но хочется думать о людях хорошо, особенно если их неплохо знаешь. У нас корифеев психиатрии раз-два и обчелся.
    — А если временно поставить такой диагноз, чтобы запугать человека, шантажировать?
    — Несерьезно. Попахивает мафией. Мы лечим больных, а не пляшем с ними под чью-либо дудку. Запись есть, от стационарного обследования отказался, но это не должно наводить на мысль, что человек отказался толь­ко лишь потому, что испугался: а вдруг обнаружат шизофрению. Напрасно. Опять повторюсь: издержки закрытого от критики негатива общества. А поликлиника спецмедосмотров элементарно страхуется. Шлейф застойных лет, никто не берет ответственность на себя.
    — В таком случае, что мы посоветуем Барыкину?
    — Во-первых, надо показаться врачу. За четыре года могли произойти возрастные изменения в психике. Может, врач сочтет необходимым стереть вопрос или, наоборот, обвести его уже чернилами. У нас тут два запроса института, в котором работал Барыкин, о состоянии его здоровья. Руковод­ство обеспокоено его маниакальным подозрением насчет травли и преследо­вания якобы со стороны ректора института. Кроме того, что есть в истории болезни, мы ничего не добавили.
    — К сожалению, некоторым достаточно, чтобы опорочить имя человека, получить от вас отписку. И все. Значит, там, в психушке, в курсе дела, не зря, значит, человек наблюдается. Стоит на учете — псих, — с сожалением сказал Любомир.
    — Это из области общего морального климата общества. К нашей про­фессии, тем более к ее дискредитации, это отношения не имеет.
    — Какой ответ вы дадите на официальный вопрос: не стоит на учете и не наблюдается?
    — В данном случае за давностью лет, если Барыкин к ним больше не будет обращаться, по истечении положенного срока карточка будет передана в архив. Чтобы ускорить этот процесс, надо провести через комиссию. Но, по-видимому, с нашим диспансером он предпочитает не иметь дел. Что каса­ется получения водительских прав, то мы об этом уже говорили. Вот и все. Не так страшен псих, перефразируем поговорку, как его малюют. Все мы, кто считает себя относительно нормальными, подвержены комплексам. Особенно в наше нестабильное время, когда нарождающийся страх за завтрашний день угнетает и расшатывает нервную систему.
    Главврач не темнил, это импонировало Любомиру.
    — Вы удовлетворены информацией?
    — Спасибо. Вполне. Разрешите мне только правильно записать в свой блокнот диагнозы.
    — Пожалуйста. Хоть по-латыни, хоть по-русски.
    Главврач действительно был искренен в разговоре с корреспондентом, если не учитывать самую малость, одну деталь. Фамилия Барыкин была ему знакома еще в бытность его в Минздраве республики. Он запамятовал, а после ухода Любомира, еще и еще раз возвращаясь к прошлому, припомнил, что именно человек по фамилии Барыкин жаловался на предвзятость врача Ветровой, скандалил с главным психиатром, обвиняя и его в сговоре с кем-то из начальников. При первой же встрече с главным психиатром главврач дис­пансера без потаенной мысли вскользь сказал, что-де опять возник тот самый Барыкин. Главный психиатр нервно отреагировал:
    — Барыкин? При одном упоминании фамилии — одно желание: взять санитаров и насильственно госпитализировать. Какой диагноз мы ему поста­вили?
    «Почему мы? — задал сам себе вопрос главврач. — Какое к этой исто­рии я имею отношение? Возможно, этим «мы» он подключает к этой возне и меня?»
    — Параноидальное развитие личности. Под вопросом. Снежевский несколько оспаривает.
    — Никаких вопросов. Зачеркните вопрос. Снежевский умер. Да и плевать мне на всех. Тут пахнет шизофренией!
    Главврач смолчал, он относился к типу самостоятельных, осторожных руководителей и решил исключить себя из этой неблаговидной старой игры. Не стер вопросительный знак.
    Вечером того же дня Злобину позвонил его давнишний приятель и поин­тересовался: «Что ты там опять закрутил с этим Барыкиным? Пошло все по второму кругу. Только с подключением корреспондента «Правды»? Злобин, с благодарностью выслушав, успокоил друга, пообещав, что это уже пост­фактум, судороги мертвого, что Барыкина выпроводили на пенсию... и что эти запоздалые дознания никому не нужны, никого не интересуют и будут похоронены в республике. Константин Петрович, не теряя рассудительности, немедленно поехал к Горностаю. Пробил час: надо было ускорить действия по «отстранению» от дела Любомира.
    Камелия была опустошена отчаянием, граничащим с гневным протестом: она два часа простояла в очереди за колбасой. Любомир, как она считала, «праздно болтается» по городу, не подозревая, что по возвращении домой его ждет скандал. Она, сидя на кухне, пила безбожно кофе, курила сигареты (это случалось с ней очень редко), ждала его. Но и она, прозорливая и проница­тельная, не подозревала, что первые его слова погасят весь гнев и обрадуют ее несказанно. Чудеса, да и только! Каскад волшебных снов, перешедших в реальность. Его семье выделена трехкомнатная квартира в самом престиж­ном районе города, у набережной реки Свислочь, который в простонародье окрестили «квартал ондатровых воротников». Именно там «окопались» в последнее десятилетие чины из Центрального аппарата партии, Совмина, известные писатели и другие почетные и заслуженные деятели доперестро­ечного периода. Правда, квартиру ему выделили из фонда вторичного заселе­ния (там жил министр), но в богемном квартале в центре, а не где-нибудь на Юго-Западе или в Серебрянке. «В нашем подъезде живут дипломаты ГДР и Польши», — с естественной гордостью говорил он жене. Перед ее глазами, полными счастливых слез, стояли кастрюли, ведра, бачки, тазы, которые она ставила летом и осенью по всей квартире: в прихожей, в комнатах, на кухне... крыша извергала массу воды, как водопад. Неужели этому кошмару пришел конец? На сороковом году жизни ей не стыдно будет пригласить в гости музы­кантов, композиторов, иностранных гостей, да боже мой, не стыдно умереть. Четвертый этаж... мусоропровод, лифт... А переедут вечером или рано-рано утром, чтобы не пришлось краснеть перед соседями за скромный свой багаж. Не было у них модного антиквариата, дорогой посуды, живописи. Нет ее мечты — белой спальни, мягкой уютной финской мебели. Когда она появля­лась в продаже, не было этих заклятых пяти тысяч, когда деньги появились, исчезла мебель.
    Это оказалась, к ее изумлению, только первая новость из области несбы­точного. Другая новость была не менее приятна для Любомира и для нее. Любомиру позвонили из Союза писателей и поздравили: приемная комиссия «дала добро» на его прием в члены Союза, теперь осталась формальность... пройти через президиум. Год тому назад, когда появилась его первая книга публицистики, секция по очерку и публицистике, большого веса не имевшая, все же предложила рекомендовать талантливого журналиста в члены союза. Он без особого старания заполнил необходимые анкеты, написал биографию; в лучшем случае обещали продвинуть дело по сокрытой от посторонних глаз лестнице в течение трех ближайших лет, дескать, собралось «охотников» и кандидатов премного. И вдруг осчастливили, по личной просьбе одного из секретарей его кандидатуру выставили на приемную комиссию вне очереди. «Талантам надо помогать!» Когда же он, переведя дыхание, сообщил ей и третью новость, Камелия только развела руками. Она, может быть, впервые, гордилась своим мужем. Любомир летит в загранкомандировку, и не лишь бы куда, а в далекую страну, в другое полушарие. Две недели он проведет в Аргентине в составе делегации самого высокого уровня. Вот, вот первые результаты его подвижничества, таланта, упорного желания не стать пешкой в массе послушного и безликого большинства.
    Выпить предложила она. У них в загашнике оставалась бутылка насто­ящей крымской мадеры. Вышли на узенький балкон. Они уже прощались в душе с этим невзрачным пейзажем перед окнами.
    — Завтра же пойду и встану на очередь на новую кухню и прихожую.
    — Сумасшедшая. На импортную кухню теперь надо стоять в очереди пять лет, на спальню двадцать пять, на прихожую семьдесят лет.
    — Ты шутишь?
    — Абсолютно нет.
    — Идиотизм. Гетто. Как не восхищаться анекдотом: один выстрел «Авро­ры» и семьдесят лет разрухи. Где же выход?
    — Переплатить втридорога у нас нет средств. Пойдем другим путем, как учил молодой вождь. Хоть на мизерные привилегии я имею право, черт возь­ми. Идет время сорокалетних, идет!
    Через два дня он узнал, что дипломатов-то действительно в их подъезде разместили, только вот статус жидковат. Оказалось, что это просто-напро­сто семьи водителей служебных машин консулов. Говорить об этом Камелии не стал. До поры. Пусть потешится. Женщина слаба. Ей приятно козырнуть перед одноклассницей, бывшей однокурсницей. «Соседи по подъезду — ино­странные дипломаты. Дом престижный». «Ты знаешь, — откровенничала Камелия, — я бы, может, даже рискнула родить. Знаю, может, тебе это уже и не надо. Рискнула бы. Но я ужасно боюсь последствий Чернобыля. Может родиться урод... ведь нет гарантий, нет аппаратуры, чтобы распознать на ран­нем этапе: здоров ребенок или нет. Что мы потом будем с ним делать? Боюсь... Да и не подниму. Ты весь в делах... Боюсь. Я уже не покупаю продукты из зараженных районов.
    — Есть секретные карты загрязнения территории всей Белоруссии. Так что неизвестно еще, какие продукты чище: из Гомельской или Могилевской.
    — Ты видел эти карты?
    — Пока нет. Я знаю, что такое лейкемия. От белокровия умерла моя мать.
    — Вот видишь, и наследственность у нас плохая. Я верю в наследствен­ность. Остается ждать внуков. Тоже боюсь. Это старость. Мне кажется, ты тогда оставишь меня.
    — Глупости. Пока мы желаем женщину, она не имеет права называть себя старой.
    — Не скажи. Я же замечаю, как ты стреляешь глазами, глядя на улице на стройные ножки двадцатилетних.
    — Это твоя фантазия. Позвони родителям. Обрадуй их.
    — Артему новость привезем. Надеюсь, в эти выходные мы наконец-то съездим к нему? Или у тебя опять возникнет командировка?
    — Да, но мы обещали быть в Житковичах у отца.
    — Хорошо. Но я не поеду. Ты же знаешь, есть хороший повод. Я останусь с родителями готовиться к переезду на новую квартиру, а ты поезжай один. Но уж в следующие выходные к сыну обязательно. Ты даешь слово?
    — Даю.
    — Впрочем, ты всегда легко даешь слово и так же легко его забираешь.
    — Ну, не дуйся. Все замечательно.
    — Да, если бы ты не отдалялся от меня.
    — Идем отдыхать. Сегодня редкий на удачу день. Спас. В Житковичах несут в церковь освящать плоды. До сих пор помню запах яблок, груш...
    Утром он позвонил в клинику Олесе; ему ответили, что Якунина на кур­сах повышения квалификации в институте на улице Бровки. Он знал этот институт, зашел в учебную часть, узнал номер аудитории и поднялся на тре­тий этаж. Выйдя в перерыве в коридор, она опешила, увидев его.
    — У вас определенно талант на сюрпризы. Здравствуйте. Я еще не успела выпить весь индийский чай, — голос ее приятно дрожал.
    — Здравствуйте. Я скупой человек — берегу сюрпризы только для избранных. Вам понравился Штраус?
    — Очень. Я знала эту мелодию и раньше. Только не знала, что это Штраус. Хочу попросить у вас послушать «Литургию» Чайковского, «Всенощную» Рахманинова.
    — Нет проблем. Бах, Малер, Глюк... У нас богатейшая коллекция. Вас здесь маринуют без обеда?
    — Повышаем уровень до двух. У себя в аудитории в двенадцать устраи­ваем чаепитие.
    — Я думал о вас.
    — И я. Телепатия, наверное. Я прочла половину вашей книги.
    — И хватит. Это проба пера. Сейчас я половину бы переписал. Публици­стика — это сестра правды. А я все грешил, писал полуправду.
    — Я поняла.
    — В жизни я искреннее. Потому и говорю: думал о вас с испугом. Думаю, вот направят ее в командировку в зараженные районы.
    — Да. Мы как солдаты. Несколько наших медсестричек отправили.
    — Но у вас двое детей.
    — Вы действительно обеспокоены? Я ведь не уезжаю.
    — Вы предупредите. У меня есть надежные связи. Мы не отпустим вас.
    — Спасибо за заботу. Давайте о другом.
    — Хочу быть полезным вам.
    — Тогда вот что... Принесите нам к чаю торт. У нас женщины из Тюме­ни, Кургана, из Донецка. Вчера посыльного отправляли, а она вернулась ни с чем.
    — Айн момент.
    — Я не прощаюсь.
    — И я.
    В буфете ЦК он упросил-умолил продавщицу отпустить из «невидимых» запасов килограмм конфет «Красная Шапочка», попросил Фомича тормоз­нуть у кафе «Весна», купил торт «Наполеон».
    — Что это у вас, Любомир Григорьевич? — удивился наблюдательный Фомич.
    — Ничего. Я тебе кого-нибудь напоминаю?
    — Да.
    — Кого?
    — Не обидитесь?
    — Нет.
    — Напоминаете певня1, который радостно взлетел на соседский плетень и высматривает, не видать ли поблизости этих симпатичных курочек.
    — Остроумно.
    Он по-юношески взлетел на третий этаж, приоткрыл дверь, заглянул в аудиторию.
    — Якунину к телефону.
    Ее удивительно чистые голубые глаза, подернутые дымкою, излучали тепло и доброту.
    — Вы прямо как Фигаро.
    — Это вам, — он протянул торт и целлофановый пакет с конфетами.
    — Сколько мы должны?
    — Не обижайте. Примите по случаю праздника... э... годовщины основа­ния компартии Эквадора.
    Она улыбнулась.
    — Я самостоятельная и независимая женщина. Право, вы потратились. Возьмите деньги.
    — Народы Африки мне не простят.
    — Почему?
    — Потому что в августе день освобождения Африки от колонизаторов.
    — Уговорили.
    — Может, мы увидимся в два часа?
    — К сожалению, не получится. Я обещала дочери, что пойдем в ателье заказывать ей платье.
    — Тогда буду ждать вас завтра в это же время.
    — Завтра может быть зачет. Могут задержать. У вас много дел. Давайте отложим.
    — Я подожду.
    — Спасибо. Тронута вашей учтивостью.
    — До завтра, — он постарался произнести слово с особенной теплотой. Она не уловила искусственности интонации.
    — До свидания.
    Решение созрело молниеносно, когда шел по длинному коридору с низким потолком. Он отпустит с обеда Фомича и сам сядет за руль «Волги». Коллеги его из других газет подобное практикуют: корреспондент «Труда» не вылеза­ет из-за руля, словно вкалывает на две ставки. Фомич скорчит недовольную мину, но за бутылку коньяка подобреет... Не тянуло в офис. Он жил ожида­нием завтрашней встречи. Ах, эти женщины: загадочные, манящие создания. Сколько прочитано об их вероломстве, их спасительной целебной миссии. Да все без толку. Кольцо Соломона, и на нем надпись: «Все проходит», но с обратной стороны и другое: «Ничто не проходит». Так чего же больше оста­вили встречи с ними: разочарований или радостей? Опротивела «Капризная», угнетало однообразие «Тихой». А там, в детстве, в далекой юности? Была ли первая любовь, очищение первыми слезами?
    Подвыпившие солдаты, возвращаясь из Германии после «дембеля», дари­ли подросткам на железнодорожной станции Житковичи заграничные жур­налы с цветными вставками, на которых бесстыдно красовались обнаженные блондинки и брюнетки, белолицые и чернокожие. Подростки, ехидно улыба­ясь в кулак, подсовывали «импортное диво» одноклассницам. Была среди них второгодница с грубыми ужимками Валя О. Глянула Валя О. на непристойные журналы да и говорит без смущения:
    — Нашли чем хвастать. Мне так сфотографироваться — раз плюнуть.
    Поспорили на духи «Красная Москва». Наблюдательный Любомир замечал
    в ней бахвальство и раньше. Он подговорил товарища, который занимался в фотокружке, оба они купили в универмаге духи и подошли к Вале. Договорились встретиться на кладбище. Шли тайком. Она впереди. Они через двадцать метров семенили следом. За массивным памятником-плитой, окруженным акациями, она быстро оголилась и смело вышла к ним, поставив ногу на надгробную плиту
    «Че рот раззявили? Фотографируй!» — вызывающе рявкнула она.
    Любомир стоял в метре от нее, видел красивую линию бедер, выпуклую грудь, стройные ноги, не замечая черной грязи под ногтями... от нее пахло потом, но он не обращал на это внимания. Обхватил ее рукой за талию и пытался прижать девушку к себе. Она сильно толкнула его.
    — Дурак! Разве мы так договаривались? Не подходи, сосунок, а не то рас­скажу Корчу, он тебе морду набьет.
    Упоминание имени местного уголовника, который только что воротился из колонии, остудило его животный порыв. Друг Любомира, не менее напу­ганный, только один раз и щелкнул своим «Фэдом». Они стояли между могил, ошеломленные и униженные, ждали, пока она наденет свое единственное ситцевое платье на бретелях.
    — Духи! — она протянула руку.
    Любомир покорно передал ей красную коробочку. Разошлись.
    Любомир словно оправдывался перед другом:
    — Шалава. Ты видел ее грязные ногти на ногах и руках? Попробовала с Корчом.
    — А то нет, — согласился конопатенький товарищ.
    До отъезда в Минск на учебу Любомир жил словно бы в тревоге: а вдруг рассказала Корчу и тот пьяный отомстит? Пронесло.
    За свою первую женщину он жестоко поплатился. Уже на первом курсе в университете он втерся в столичную элиту «творцов». Заприметила сим­патичного провинциала одна экзальтированная художница, пригласила в мастерскую своего отца. Все без исключения этюды, которые она ему показы­вала, Любомир восторженно хвалил. Похвала до слез тронула непризнанное дарование. Поделилась сокровенным. Она мечтает создать серию портретов ярких личностей, одаренных, талантливых двадцатилетних. Для истории. Потомки скажут ей спасибо. Она предложила ему позировать, не сомневаясь в его блестящем будущем журналиста и поэта. Он успел напечатать несколько своих стихов в русскоязычной газете «Знамя юности». Это ему польстило. Они засиживались в мастерской допоздна. Иногда она угощала его сухим вином, один раз даже шампанским. Близость возникла естественно, обыден­но, пришла, как приходит по расписанию электричка. Он не знал, что она замужем, если бы знал, очевидно, был бы осторожнее и осмотрительнее. Ее муж, скульптор с мускулистыми руками, плечами в три сажени, просто «нево­время» постучал в дверь мастерской. При нем он мощным ударом в челюсть отшвырнул ее в угол, к «шедеврам времен заката абстракционизма». А его, крепко сжимая руку в своей, вывел на улицу.
    — Показывай, где твоя остановка, — приказал сиплым, злым голосом.
    — Там, — ответил Любомир.
    — Идем.
    Не успел Любомир сделать шаг, как не менее мощный удар слева уложил его в снег. Так и двигались к остановке, как в замедленном кино: шаг, два... удар в челюсть, Любомир, как отработанная ступень ракеты, отлетал в сугроб. Темнело. Одиночество на тротуаре подчеркивало шуршание шин по мокрому асфальту.
    — Помни, жаба, сладость женского тела, — наставлял обманутый муж начинающего донжуана, который после последнего удара упал на урну, опро­кинув ее.
    Неделю он провалялся в общежитии, стыдясь показать изувеченное побоями лицо. Стыдно было перед однокурсницей Камелией, которой он уже восхищался, особенно когда она выступала на торжественных собра­ниях. Однажды даже с самой высокой трибуны у памятника вождю в день Октября. Она долго не замечала не только его таланта, но и внимания. Получилось, что все ее поклонники оказались бездарями, кто-то спился, кто- то ушел в академический отпуск. Она, не привыкшая быть одна, приблизила к себе провинциала Любомира и, к своему удивлению, открыла в нем «много положительных качеств», которых как раз не хватало тем, другим. Он заста­вил ее влюбиться. Ах, эти женщины! Он не опасался их как огня, но и не лип к ним, как пчела к меду.
    Устроили проводы его «холостяцкой жизни». Подстрекатель Вовик Лапша, когда они проходили мимо морга мединститута, предложил проверить себя на «вшивость»: смогут ли заглянуть в это «общество», которое избавлено от душевных сомнений и борьбы за хлеб. Вовик подбадривал: патологоанатом свой парень, сосед по дому. Любомир с удалью откликнулся. Зашли. Спьяна и трупы, которые лежали с бирками на шее, не вызывали брезгливости и страха. В другой камере труп старика лежал на каталке, а труп женщины на столе для вскрытий. Уже у входа, почти у ног, лежал совсем не похожий на мертвого человека труп мужчины в грязной одежде. Было ощущение, что пьяный по ошибке забрел в подвальчик и, поджав ноги, уснул. В уголке у столика сидел знакомый Вовика и пил кофе.
    — Здорово, князь. Познакомься. Любомир Горич — в будущем светило журналистики. Изучал многогранность жизни, решил проверить силу воли. Скажем, таким методом: сможет ли он отрезать голову человеку. Маньяки отрезают живому... а он мертвому, — с черным юмором предложил Вовик.
    — А что, и попробую, если разрешат, — Любомир чувствовал себя героем.
    — Разрешаю. Вот скальпель. Подойдите к трупу женщины и попробуйте. Не все ж журналистам в судах сидеть, а вдруг и о нашей профессии репортаж выдадите.
    Ноги у Любомира налились свинцом. Ум прояснился. Он с ужасом поду­мал: «А вдруг очнется?» Не верилось, что это труп.
    — Действуй. Я потом пришью. Начинай с шеи.
    Незнакомка была чертовски красива, даже мертвая. Длинные черные воло­сы. «Да они живые!» — подумал он. Осторожно тронул лоб рукой. Странный холод. Он проник через всю ладонь до основания, до самой мелкой косточки и «поселился» в ней. Любомир Коснулся скальпелем шеи и перевел взгляд на «публику», мол, как видите, действую легко и непринужденно. Острое орудие патологоанатома уперлось в шейные позвонки, как тупой нож в дерево.
    — Надо сломать позвонки руками. Смелее, — подсказывал врач.
    — Во дает! — тянул Вовик.
    Любомир не знал, как это делается, попробовал. Руки дрожали. «Помог» специалист своего дела. Любомир намотал длинные волосы на руку и поднял голову — видел такой трюк в каком-то фильме. Даже не предполагал, что голова человека такая тяжелая. Вовик аплодировал. Любомир раскланялся, но не выдержал, вышел на воздух, он задыхался...
    Долго, лет десять, по меньшей мере, являлась ему эта сцена в жутко-кош­марных снах.
    Ах, женщины! Так кто же счастливее — тот, кто требует от них взаимности, или тот, кто холодно и бесчувственно владеет ими? Иногда и ему было без них скучно, а с ними муторно. А эта Олеся — кто она? Игра воображения? Ведь он давно позабыл душевные муки. Любовь к Камелии была сдержанной. Чувства под гнетом разочарований атрофируются. Если в лодке жизни правит женщи­на, это чревато неопределенностью. Ведь даже за каждой красивой женщиной, как шлейф, тянется ее некрасивое прошлое. Имидж стороннего наблюдателя нравился ему. Все кончилось как бы в расплывчатом сне-тумане, не принеся душевных переживаний. Он спокойно ходил на похороны известных деятелей культуры, музыкантов, поэтов... Стоял в траурном карауле, думал о сюжетном ходе статьи, о предстоящей встрече с «Тихой». Он знал, что Олесю идеали­зирует. Временами и к ней просыпалась неприязнь. Потому как она создание этого греховного племени и он ясно видит в ней типичные черты, свойственные и всем остальным. К чему так восторженно реагировать на черную «Волгу», на то, что он за рулем? Почему не поинтересоваться, для чего он привез ее на Минское море, к молодежно-туристическому центру «Юность»? Хотя бы для приличия засомневалась. «Далеко. Боюсь ехать за город... » и прочее. Они спустились вниз, к воде, к настилу, отдаленно напоминающему пирс. Он сжал ее лицо в ладонях и поцеловал в губы... один раз, второй... третий. Ему показа­лось, что она ждала этого с молчаливой покорностью. Почему она держит его руку в своей руке? Почему идет рядом, подавленная, ручная? Хоть бы ускорила шаг, бросила слово в укор, осудила, что ли?
    «Боже, неужели и она, как все, рада-радешенька, что ее обнимают, целуют? Жаркий поцелуй сорокалетней женщины — предвестник победы над ней».
    Разговор не клеился. Он питал к ней недоброе. Она почувствовала измен­чивость его настроения.
    — Извините меня, ради бога. Я боялась, что вы меня увезете к черту на кулички. Наверное, я слабая. Простите. Но ваш поцелуй мне приятен. Я его ждала... очень, — открыла она ему правду, когда он остановил машину рядом с ее домом у антикварного магазина.
    Он подобрел:
    — Не унижайте себя. Меня простите за мальчишеское озорство. Тогда мне хотелось вас целовать, хочется и сейчас. Дайте мне руку. Еще тридцать секунд. Я понимаю, положение замужней женщины обязывает быть осмотри­тельной. Я хочу запомнить ваши глаза.
    Он нежно поцеловал ей руку.
    — До свидания.
    — До встречи.
    Не уезжал, ждал, пока она войдет в арку. Она повернулась, помахала рукой. И он понял, что был не прав. Ему не хотелось, чтобы она уходила, очень не хотелось.
    В этот день у Олеси все валилось из рук. Разбила свою любимую корич­невую чашку. Взялась было стирать трусы, носки, майку мужа... Передумала. Оставила в ванной до вечера. Пошла со старшей дочерью пить чай. Ей не хотелось оставаться одной... мысли о нем преследовали ее.
    Оля с подружкой, тоже неудачницей, — обе не поступили на библиотеч­ный факультет Института культуры, — устроились ученицами на завод теле­визоров. Август не интересовался судьбой дочери. Сказал только, что в его роду «таких тугодумов не было».
    — Хорошо. Она пошла в мой род, и закончим этот разговор, — раздра­женно оборвала его Олеся.
    Дочь была довольна. Она получила первую ученическую стипендию: шестьдесят рублей.
    — Трудно там, дочка?
    — Не так трудно, как скучно и нудно. Берешь плиту, капаешь олово и паяльником, пшшш... следующая плита. Конвейер, одним словом. Мы реши­ли с подружкой пойти на вечерние подготовительные курсы при университе­те. Будем поступать на биологический.
    — Держись ее. Она серьезная. Мне нравится. Не увлекается как сумас­шедшая этими панками и металлистами.
    — Мама, что в этом плохого. Ты уже становишься похожей на отца. У вашего поколения были свои кумиры, у нашего свои. Пойду спать. Глаза сли­паются.
    — Отдохни.
    На час раньше обычного пришел раздраженный Август, не включил даже телевизор. Проголодался. Ел молча, быстро.
    — Баб к руководству подпускать — преступление, — по обыкновению начал он, закуривая. Она знала: пока не выскажется, не отстанет, будет ходить за ней следом и вещать, как пионервожатый.
    — Наша дура дала указание через секретаршу забронировать в Бресте шестьдесят гостиничных мест. Секретарша, тюфяк, не перезвонила, не уточ­нила, кто будет, кто не может приехать. Бронь осталась на все семь дней. При­ехали половина участников семинара. Кто в этих номерах? Никому нет дела. Транжирят государственные деньги. Я, естественно, по приезде сделал втык безмозглой секретарше. Так она в позу. Давай учить меня, жалуется Сера­фиме. А эта пава сыторылая в ФРГ на семинар ездит, валюту нашу с тобой сжирает, поучает меня. Дерьмо.
    Он неожиданно зло и строго, впервые за совместную супружескую жизнь, спросил:
    — Может, и у тебя есть любовник?
    — Нет. Прямо меня в краску ввел, — она растерялась.
    — У нас через одну. Вырываются в командировки, лишь бы с глаз долой, и в гостиницах сношаются по-черному. Без разницы. Шестидесятилетние ста­рики, двадцатилетние юнцы... Дерьмо. За них всю работу делаю. Я им пробил диагностические центры на двух крупных заводах. Заключил три договора. Сам на машинке текст печатаю. Внедрил три методологии.
    — Обещали ведь тебя повысить в должности, — решила взбодрить его Олеся.
    — Они все недолюбливают меня. Выдры эти общипанные. Я купил туа­летной бумаги, — перешел он на темы быта и хворей, — полчаса стоял в очереди. Дожились с этой перестройкой. В туалет идешь без удовольствия. У нас есть растирания для спины?
    — Меновазин? Есть.
    — Просифонило, видно, в поезде. Пристали в купе две наглые бабы и почти силой заставили уступить нижнее место женщине с трехлетним ребен­ком. Полудебил, на нем уже воду возить можно. У тебя знакомого стоматоло­га нет? Как ни схожу к нашей маразматичке-пенсионерке, так через неделю пломба вылетает.
    — Есть. Позвоню.
    — Только заранее спроси: есть ли у нее фээргэшный импортный материал.
    — Спрошу.
    — А где маленькие ножницы? Опять на место не положили?
    — Состриги ногти другими.
    — Ты же знаешь, на ногах ногти я стригу маленькими ножницами.
    — Хорошо. Я поищу их.
    Она выключила за мужем в туалете свет, постелила младшей, перекрыла на кухне газовую трубу и принялась растирать меновазином широкую спину мужа. Долго терла. Наконец он повернулся на спину, провел рукою по ее ноге выше колена и неожиданно больно ущипнул за ягодицу.
    — Сумасшедший! Больно же.
    — С годами не ползешь. Все еще упругая: и ягодицы, и животик.
    — Стараюсь.
    — Для кого?
    — Для себя... и для тебя.
    — Ну-ну.
    Позвонили. Она взглянула на настенные старые часы — половина один­надцатого. Кто бы это? Может, у сестры что случилось?
    — Слушаю вас.
    — Это я, — она обомлела, услышав знакомый голос, — еще раз прости за грубость. Спокойной ночи.
    Она замерла с трубкою в руках.
    — Кто это? — обычно он редко интересовался телефонными звонками.
    — Ошиблись номером, — она не поворачивалась к нему, чтобы не выдать себя румянцем на лице.
    — Не забудь спросить про эвикрол.
    Она не слышала его слов; мысленно была там... на пирсе. «Возможно ли это? Повторится ли?» В нежной тревоге забилось сердце. Она и сама не верила в то, что зарождалось в душе. Подумала: подойди он к ее окну, кликни, ведь вышла бы, нашла бы любой повод.
    Любомир знал, что завтра Олесю не увидит. Камелия рыдала, она была близка к истерии. Сын в письме сообщил, что решил связать свою судьбу с армией и остаться на сверхсрочную службу на границе. Для нее, живущей ожиданием сына, это было шоком. Она настаивала ехать в Брест немедля, он уговорил отправиться утром. По всей вероятности, как догадывалась мать, Артем узнал от друзей (а может, недругов), что его любимая девушка ходит по вечерам в валютный бар гостиницы «Юбилейная» и продает себя ино­странцам. Камелия узнала об этом от подруги, однако ничего пока Любомиру не говорила. Девушка заболела венерической болезнью и втайне от родителей лечилась у соседки, подруги Камелии. «В атмосферу стыда и позора сын не хочет возвращаться».
    — Господи, да разве в его возрасте женщина играет существенную роль?
    — Она никогда не должна играть этой роли, — согласился с женой Любомир.
    Всю дорогу до Бреста, в длинных паузах между короткими разговорами с
    женой, он думал не о сыне, а об Олесе.
    В нервном напряжении ждали два часа на КП, пока пограничники не воро­тились с кросса. Забрали сына в город, угостили сытным обедом в ресторане и уже там, сидя за столиком, а потом на прогулке, когда шли по набережной Мухавца долго, убедительно, сочувственно и заботливо уговаривали (больше мать) не торопиться с решением. Артем повзрослел: его юношеское упрям­ство переросло в мужскую твердость. Да, он знает историю с девушкой. Сей­час душа его свободна. Он передумал поступать в физкультурный институт, чемпиона из него не выйдет, упущено время. Ему по душе служба на границе. Он просит признать и его право на самостоятельность. Родители поняли, что уговарить сына невозможно. Раздосадованная, обозленная Камелия молчала всю дорогу, как никогда болезненно воспринимая свое одиночество.
    — Мать, надо смириться. Ведь как невозможно остановить одуванчик, взрывающий асфальт, так же невозможно удержать под своим крылом дитя. Брест не Владивосток. Почти рядом, — сочувствовал Любомир жене, помогая ей подниматься на пятый этаж, — пройдет год, два... Приедет он в отпуск в новую квартиру. Может, передумает. Все это поиски своего «я». Мы просто забыли младые годы, молодые желания.
    — Помолчи. Меня все раздражает. И твое притворное сострадание тоже.
    Два месяца Любомир не прикасался к зеленой папке Николая Ивановича.
    IV
    Особого рвения поехать в выходные дни в живописные полесские места Гомельской области уже никто не выказывал. Ехали разве что по нужде: навестить родительский дом, помочь с уборкой урожая, схоронить близкого человека. Правду о Чернобыльской катастрофе до конца никто не знал. Одни знали совсем небольшую ее часть, другие — еще меньшую, третьи — боль­шинство — черпали скупую информацию исключительно из газет и коротких сообщений по телевидению. Просачивались факты и от комиссий разных уровней, и факты эти часто были противоречивыми. У секретаря ЦК Ивана Митрофановича был персональный дозиметр, но не было абсолютно никакой персональной ответственности за ликвидацию последствий аварии. Он понял одно: все подчинено целям пропаганды. Партии и правительству, ученым и атомщикам стыдно признаться перед народом в своей вине. Не потому ли в молчании, оговорках, проволочках и казуистике потонули, как в болотной трясине, пути спасения. Большинство некомпетентных руководителей ждало, какой вердикт вынесут компетентные мужи, а те, в свою очередь, выжидали, какое решение угодно и удобно этим влиятельным некомпетентным. Бла­гие намерения уступили место закулисной борьбе сил, которые правдами и неправдами отводили от себя ответственность.
    Злобин без труда уговорил Ивана Митрофановича выбраться на выходные в чистый Лепельский район на голубые озера. У секретаря была суматошно­неприятная неделя. Обнаглели до крайнего неприличия, как он их называл, недоспелые националисты из клубов «Спадчына», «Тутэйшыя», БНФ. Тоже мне придумали Народный фронт. С кем воевать? С ним — таким же белорус­ским крестьянским сыном? Какое отношение имеет герб литовских князей и белорусских националистов «Погоня» к булочной «Троицкий пряник»? По личному указанию Ивана Митрофановича этот герб — всадник на коне — городские службы сняли с вывески над кафе. Амбициозные руководители клуба «Спадчына» засыпали его слезными жалобами. Да, по его подсказке клуб тактично и буднично выживали из всех закутков и полуподвалов. Ведь и надежная, мудрая писательская интеллигенция, народные писатели, лауреаты Ленинских премий далеки от этой мышиной возни. Ни одного телефонного звонка к нему со словом защиты, ни одного протеста. Значит, самозванцы, спекулирующие на словах «национальное самосознание», натравливают на русских и украинцев, и пора их просто разогнать, чтобы не будоражили умы доверчивых. Власть должна иметь настоящее величие и силу, а не подобие их. Первый секретарь — трус. Он это понял по незначительной житейской мелочи. Совершали после аварии облет наиболее пострадавших районов: Брагинского и Хойницкого. Определенной конкретной цели еще не было, так, для общего ознакомления с обстановкой, для поддержки духа. Самым неулыбчивым, хмурым и суровым был Первый. Глядя на его обеспокоенное лицо, и остальные члены десанта поубавили спеси и официоза. По издавна выработанной привычке местное партийное руководство рапортовало одно: «Жалоб нет. Все сделаем своими силами. Медики не подвели. Солдаты дезак­тивацию проводят. Паники в народе нет».
    К вечеру вернулись в столицу, обессилевшие от усталости. И вот тут-то Первый, что вызвало полнейшее недоумение, выбросил свои туфли с ради­ационной пылью на аэродроме возле вертолета. Остальные, и Иван Митро­фанович в том числе, не рискнули повторить подобный жест. Дома, правда, он снял рубашку, туфли, брюки, трусы, попросил жену все это где-нибудь тайком сжечь. Вне сомнения, Первый знает больше всех, коли уже на третий день после аварии прислуга на даче обмывала водой из брандспойтов сосны у особняка. Не помнил Иван Митрофанович, чтобы Первый по собственной инициативе снова предпринял поездку в Гомельскую область. Сам же он вызвался стать чем-то вроде негласного руководителя зонального семина­ра на базе облученной деревушки Белоуша в Брестской области. Это был выдержанный в старом духе показательно-образцовый семинар по умелому и надежному методу дезактивации почвы и растительности. Впервые Иван Митрофанович увидел в тамошней школе бледнолицых, не по-детски пассив­ных, усталых ребятишек. Учительница белорусского языка и литературы одна из всех пожаловалась секретарю, что у детишек на уроках из носа идет кровь, что хорошо бы по примеру других областей вывозить их на оздоровление в чистые зоны на все лето. Он обещал «профильтровать» этот вопрос, дать ему «подвижку». Рвения его хватило на один сезон. Детей не вывезли ни к Черно­му морю, ни к Азовскому, а повезли за двести километров от родной деревни в лагерь под Кобрин. Ждали рекомендаций и решений Союзного руководства. Год тысяча девятьсот восемьдесят восьмой обещал стать значительным и поворотным. Ходили слухи, что Первого все же вернут назад в Москву.
    На этот год пришлись свободные выборы народных депутатов. Плох тот хозяин, который не готовит сани летом. Сын крестьянина, Горностай ценил и любил эту присказку. Надо было выйти на финишную прямую перед выбора­ми с безупречной репутацией и надежным запасом добрых дел. Иван Митро­фанович больше всего на свете боялся компрометации своего партийного реноме. Он боялся опорочить свое имя даже косвенно, потому решил осто­рожно отделить себя от дел Злобина, не подозревая поначалу, что и у ректора зародилась лихая идея пробиться в народные депутаты Союза.
    В личной «Волге» Злобина (он сам сидел за рулем) ехали Иван Митро­фанович и заместитель начальника областного управления КГБ по области подполковник Валерий Валерьянович — высокий, с располагающей улыбкой и хитроватыми настороженными глазами человек лет сорока, бывший коллега Ивана Митрофановича по работе в обкоме. В «Жигулях» кроме Дорофеенко сидел зав. кафедрой института, к брату которого, председателю колхоза, и отправилась на отдых высокая делегация. Председатель колхоза более осталь­ных был заинтересован в создании комфортного отдыха высшего класса, конечно, по его представлениям. Водка, рыбалка, шашлык, коньяк, охота, водка, баня, пиво, раки, коньяк, уха, водка. Обжираловка за счет богатого местного дяди. Председатель колхоза, обтрепанный, похожий на разбойника, взяв в подручные бессловесного трудягу Дорофеенко, лихо управлялся по части закусок и фирменных блюд: ушицы да шашлыка по-лепельски. Никто и понятия не имел о таких кулинарных изысках. Хутор (скорее всего, родовое имение председателя) был на самом краю бедной деревеньки, состоявшей из одной улицы, которую украшали подступавшие с двух сторон полянки пшеницы. Горбились ветхие избы, утопая в садах. Только в некоторых хатах доживали свой век одинокие, полуслепые, согбенные старушки, от осталь­ных домов веяло неприятным безмолвием. Впрочем, гостей это не занимало, они рады были, что председатель привез их в умирающий уголок колхоз­но-совхозной действительности, подальше от завистливых и недоверчивых глаз. Забавы ради высокие чины, кто из надувной лодки, кто из деревянной шлюпки, кто с берега, удили рыбешку. Услужливый и проворный Дорофеенко вытопил баньку, наносил дров для костра, пока распорядитель «бала» готовил провиант для ухи. Не больно он рассчитывал на удачливость рыбаков. Отмен­ные сазаны, внушительных размеров окуни, пугающие своим змеиным видом угри выловлены сетью еще ночью. Все было готово. Даже мясо нанизано на шампуры. Дорофеенко и председатель маячили на берегу, как дружинники на улице, выказывая своим видом готовность и нетерпение. Наконец рыболовы, каждый со своей скромной удачей, подошли к костру, высыпали в таз рыбеш­ку. Председатель поставил рядом и свой таз, снял мешковину: «А вот это мой улов». — «У-у-у!» — затянули в один голос удивленные гости. Счастливая улыбка не покидала председателя, как космонавта, даже тогда, когда он голы­шом, показывая пример остальным, бегал из бани в озеро. Дорофеенко попал в такую экстремальную ситуацию впервые. Во-первых, его хилому здоровью парилка была противопоказана, во-вторых, из сахарской жары бежать сломя голову в холодное озеро было чревато если не воспалением легких, то свире­пой простудой. Но что делать? Уже дважды бегали в воду все, даже с опаской и осторожностью сам Иван Митрофанович. Тела их, налившись малиновым румянцем, напоминали разгоряченный металл. И он, превозмогая страх, побежал, как мышка, следом. Зажмурив глаза, закрыл уши руками и прыгнул с кладки под кувшинки. В компаниях часто бывает, что слабого здоровьем, неуклюжего выбирают объектом критики. Выбрали таким клоуном его. Сми­рившись, он терпел. Шутили без злорадства, а когда он случайно проколол гвоздем ногу, и вовсе сочувствовали. Объедались ухой, растягивая удоволь­ствие, пили спиртное небольшими стаканчиками. «Хорошо рассуждать, дис­кутировать в среде понимающих и внимающих тебе», — со сладострастием думал Иван Митрофанович. Говорили секретарь, Злобин и Валерий Валерья­нович. Остальная троица жадно внимала. Дорофеенко, зав. кафедрой, пред­седатель — те вообще сидели как заколдованные: они впервые общались так близко с подполковником КГБ.
    Похвалили озеро, повосхищались прелестью заката, белизной лилий, выразили удовлетворение чистотой воздуха, но вскоре перешли к более вол­нующему и интересному. Они относились к тому типу людей, которые не умели, а может, не хотели, расслабиться. Продолжали жить проблемами рабо­ты, в последние годы уступавшей место исключительно политике и всему, что связано с ней. Постепенно разговор завертелся вокруг необыкновенного события, которое произошло у памятника Янке Купале. Несанкциониро­ванный митинг провели активисты БНР и некоторых других неформальных объединений и групп, которые не боялись властей, заявляя о своем рождении критикой идеологии, партии, коммунизма. Ненависть в их чувствах еще не поселилась, но пренебрежение и высокомерие уже дали всходы.
    — Что могу сказать? Народ наш всегда до слухов охоч. Помните, у Высоц­кого? Это была чисто гражданская акция. Нечто похожее на общественную панихиду. Всех, правда, собрали в одну кучу: и будущих жертв Чернобыля, и поэта, и убиенных в сталинских лагерях. Противоправных, противозаконных действий не было. Просто нас шокирует новизна. Мы отвыкли от стихийных, неорганизованных митингов и шествий.
    — Согласен. Но ведь слышались провокационные призывы: «К ответу партийное руководство республики!» Требование полной правды и защиты населения пострадавших от аварии районов, — важничал Иван Митрофано­вич.
    — Моя дочь была на этом митинге. Злость. Ненависть. Будущие под­стрекатели и провокаторы беспорядка. Напрасно вы, Валерий Валерьянович, уж больно спокойно реагируете. Дай им волю, они начнут вскорости и вашу организацию щипать, да еще как, — поддержал друга Злобин.
    — Мы контролируем обстановку. Наша система не подвластна времен­ным веяниям и коррозии дестабилизации. Общество должно учиться плюра­лизму, так думаю.
    — Да нет. Оплевывание идеалов отцов и дедов. Кощунство над самым святым... Это надо пресекать. Если каждый начнет в своих бедах искать виновных... Хаос и братоубийственная война, — решил выглядеть радетелем советской власти Злобин.
    — Мы отходим от идеологии. Призывов к свержению государственно­го строя не было. Если сам генеральный секретарь да остальные высокие мужи не прочь поупражняться в критике. Персонально обидели, незаслу­женно — подавайте в суд. Каждая партия на Западе борется за свою честь и достоинство.
    — Не хватало мне с сопляками-недоучками судиться. Два еврейчика заво­дят толпу, и это называется плюрализм, — рассердился и надулся то ли от водочки, то ли от чванства Иван Митрофанович.
    — Там были не только евреи. Выступали и белорусы.
    — Они требуют от меня покаяния. За то, что я с родителями после войны жрал лебеду и получал на трудодень шиш. За то, что я сад, выращенный отцом, порубил, чтобы с матери налоги не брали. За то, что я и сейчас ровно в девять в кабинете и редко когда ровно в девятнадцать дома. Разве что в футбольные дни.
    — Очевидно, Иван Митрофанович, они считают, что неважно, какой дорогой ты шел, важен общий результат. И я не верю, что они — неврасте­ники, полупижоны — смогут составить когда-нибудь конкуренцию партии своими неформальными организациями.
    — Да глупости. Партия семьдесят лет создавала свои структуры, под­держивала организованность. Это самая передовая и мобильная сила обще­ства, — с напускным спокойствием провидца говорил Горностай.
    — Я приказом предупредил, чтобы ни один студент моего вуза не уча­ствовал в этих несанкционированных сборищах. Ждать чего-нибудь путного от этих петухов — самообман. Национализм разрастается бурьяном в универ­ситете и театральном институте, — резюмировал Злобин.
    — А вот любопытно мнение глубинки, так сказать, людей от сохи, без комплексов, — Иван Митрофанович повернулся к председателю колхоза, — скомпрометировала ли себя партия коммунистов в такой степени, в какой это раздувается?
    Председатель откашлялся, вытер тыльной стороной ладони рот:
    — Без партии нельзя. А воду кто мутит? Отдали газеты да телевидение евреям — они и распоясались.
    — Вот, КГБ, куда вы должны обратить взоры, слушать, что делает про­стой хлебороб, — с живостью поддержал председателя Иван Митрофано­вич, — к сожалению, народ наш темный в политическом отношении. Суще­ствует государство — будут партии и будет власть. На нашей памяти сколько уже политических убийств? А сколько еще будет! Допустим, заняли наши кабинеты демократы, социал-демократы, христиане, масоны... и что же, разве у них не будет своих латышских стрелков? Не будет машин, охраны, привиле­гий? Будут! — Иван Митрофанович застыл с выразительной миной.
    — Отец как-то мне толково сказал, — напомнил о себе подполковник, — долго, говорит, живет та власть, которая успевает замечать и решать жалобы и беды народа до того, как их сам народ вынесет на площадь. Горбачев, мне кажется, разгадал трагедию статичности и мертвечины.
    — Кто же против лидера? Среди нас таких нет. Мы против шельмова­ния партии как таковой. — Ивану Митрофановичу развивать мысль дальше уже не хотелось, да и шашлык дошел. Давненько они не едали такой вкус­нятины. Мясо таяло во рту даже без помощи коньяка. Никто не угадал, из какого мяса этот редкий на вкус шашлык. Сверхдовольный председатель открыл тайну. Вчера в Березинском заповеднике его люди уложили двух кабанчиков, и уже дома жена вымочила свеженину по своему рецепту. Пред­седатель рад был стараться, чтобы угодить гостям, раздобыл бы и страуса. Отрабатывал. До того еще подарки и провиантом, и деньгами были вручены кому следует. Сына его зачислили в Институт экономики студентом первого курса сравнительно легко. По чужому аттестату медалиста. Единственный экзамен сдавал подставной человек. Уплетали шашлык молча. Было не до разговоров. Не переставали подхваливать председателя. Дорофеенко очень опьянел. От волнения, усталости, переживаний решил отличиться чем- нибудь глубокомысленным:
    — Всякое живое существо за жизнь сражается до конца. А из всех живых существ рыба самая безобидная. Нет ни ног, ни крыльев, штоб от человека убегти. Жалко.
    — Чего жалеть! — взялся поучать его ректор. — Пущай на Бога обижа­ются. Человек должен убивать, чтобы жить.
    — А вегетарианцы? Монахи?
    — Позеры.
    Обильная еда и спиртное тянули в сон. Вполглаза посмотрели программу «Время» и улеглись. Две старые тахты отдали Ивану Митрофановичу и под­полковнику. На широкой деревянной кровати нашел приют своему внуши­тельному животу Злобин. Председатель уехал ночевать к себе домой, пообе­щав, что, как и просили гости, в пять утра поднимет их на рыбалку. Бедному Дорофеенко досталась раскладушка, которую он вынужден был поставить в просторных холодных сенях, где нашли пристанище сотни голодных кома­ров. Искусанный до пят, измученный бессонницей, он под самое утро убежал «нести муку за дело ректора» в еще хранящую остатки тепла баню. Напрас­но наивный председатель мягкой рукой влюбленного постучал ровно в пять минут шестого. Никто на его зов не откликнулся. Более того, зав. кафедрой, который спал на полатях за печкою и один из всех вышел по нужде во двор, недовольно предупредил:
    — Не надо будить. Хрен с ней, с этой рыбой. К обеду подготовь по кило­граммов пять на брата, и весь сыр-бор.
    — Подготовил уже. Угри каждому и сазаны.
    — И молодец. Пивка часам к десяти привези.
    Подавив мелкотравчатый гонор, председатель все исполнил в срок. Есть не хотелось. Похмелились пивком. Загрузили в багажники рыбу, мешки со спелыми яблоками. Константин Петрович Злобин, улучив момент, сумел выяснить у сотрудника спецслужб интересовавший его вопрос.
    Редко, но бывают дни, когда человеку все удается. Любомир знал, что Олеся вот уже несколько дней работает на новом месте — участковым врачом в детской поликлинике. Новое семиэтажное здание, в котором разместили поликлинику, приятно удивило его. Вместительные лифты, богатство зелени в просторном холле, модернизированная система информации, пристойная мебель, приветливые регистраторши. Он нес к ее кабинету № 22 скромный букет бледно-желтых роз, которые купил в государственном цветочном мага­зине недалеко от поликлиники. В уютном небольшом кабинете за столом сидела широколицая, с неброскими чертами медсестра, которая на его вопрос об Олесе мягко ответила, что доктор Якунина до двенадцати на вызовах, а с двух будет в поликлинике. Ответом он был слегка раздосадован: уж больно хотелось видеть ее.
    — Передайте, пожалуйста, доктору эти цветы.
    — От кого? — без улыбки спросила медсестра.
    — От... скажите: от капитана подводной лодки.
    До двух оставалось сорок пять минут; он решил подождать ее на улице. Правду говорят: разлуку лечит поцелуй. Он, спрятавшись за ствол красавицы ивы, окликнул ее. Под длинными ветвями, которых еще не коснулась рука осени, заключил ее послушное тело в объятия. Они без слов выбрали эту вер­ную форму проявления чувства — поцелуй. Она сделала шаг назад, к дереву, оперлась на ствол и замерла.
    — Не надо. Я боюсь... Это ведь моя поликлиника... Родители детей...
    — Знаю. Спасибо, что вы есть, что вы рядом.
    — Я чувствовала, что встречу вас. Зачем вы добиваетесь меня? Мы ведь не подростки... все отлично понимаем.
    — Я не добиваюсь. Мне кажется, я не могу без вас.
    — Не скрою, ваши ухаживания мне приятны. Я отвыкла. Но... у нас ведь у обоих обязательства перед семьями... Я не смогу. После наших встреч суще­ствую в каком-то непонятном доселе напряженном спокойствии, в ожидании. Я смирилась уже с надоедливой обыденностью: семья, работа, сестра, отпуск, опять работа, иногда цирк, театр, ботанический сад, затем опять магазин, прачечная, семья, кухня, работа. Казалось, все уже в прошлом. Мы люди взрослые. Думала, что до старости не выйду из этого однообразного круга. Не преследуйте меня, я боюсь привыкнуть к вам, к вашему вниманию, доброте. Я отвыкла жить чувствами, порывом, страстью. У нас мало, почти нет пер­спективы. Я не хочу сводить все к блуду.
    — Не говорите ничего — это не поддается анализу. Прошлое мертво. Буду­щее не прожито. Говорить о нем бессмысленно. Реальность, вот она: ваша рука, лицо, улыбка, слова, губы... — он слегка коснулся своими ее губ, — прав один Шопенгауэр: «Надо сознательно наслаждаться каждой сносной минутой, свобод­ной от неприятностей и боли». Я без насилия над волей, без подсказки разума, без принуждения бежал, спешил к вам, просто ради этого одного поцелуя.
    — Вы идеализируете меня. Вы ошибаетесь.
    — Нет. Не думаю ни о победах, ни о поражениях. Мне безумно приятно быть рядом с вами.
    Договорились, что он подождет ее и проводит домой. Сперва направи­лись к кафе «Бульбяная». Олеся обещала еще раз навестить больную девочку. Она, как опытный детский врач, за диагнозом ОРВИ подозревала у худенькой малышки еще и ацетономическую рвоту. И не ошиблась. За день ослабленный ребенок не притронулся к еде, не выпил и полстакана дефицитной воды «Бор­жоми», которую хлопотливая мама с трудом одолжила у знакомой продавщи­цы ЦУМа. Девочка не дышала, а прямо пыхтела ацетоном. Вялость, аморф­ность переходили в бессилие. Мать не выполнила просьбы врача, заставила ребенка выпить антибиотик, который, не исключено, усугубил ацетономию. Якунина сама вызвала «скорую помощь». Мать разволновалась, заплакала.
    — Не волнуйтесь так. В нашем отделении (по привычке она еще говорила наше), особенно после праздников, до десяти детей с таким диагнозом. Три, пять капельниц...
    — Боже мой. Куда же ей колоть? И вен-то не отыскать на ручках.
    Якунина не ушла, пока «скорая помощь» не увезла девочку в клинику.
    — Извините, сударь, я задержалась.
    — Ну, что вы, сударыня, мне ждать вас — наслаждение. Я хочу вас поцеловать.
    — И я. Мы сумасшедшие. Боюсь, что небо не дает согласия.
    — Вы верите в Бога?
    — Нет. Никто — ни семья, ни школа, ни институт — не привили мне веру. Вам неинтересно?
    — Отчего же? Я ведь тоже оболванен атеизмом. Два сапога пара. Я оста­новлю такси?
    — Зачем?
    — Хочу вас увезти. Показать свою новую квартиру. Правда, там, кроме тахты, которую я вчера купил, да чайника, ничего нет.
    — Не сегодня. Не надо, не уговаривайте. Вам скучно?
    — Ради бога... О чем вы!
    — Меня ведь дома ждут... Давайте погуляем по набережной у Генштаба. Это одно из моих любимых мест.
    — И мое тоже.
    Они шли рядом, касаясь друг друга плечами. Ветер играл ее зелено-чер­ным крепдешиновым платком. Странное состояние переживали они оба. Мир, который дышал, двигался, был рядом, но как бы и отсутствовал напрочь. Их глаза ничего не замечали, они искали руки друг друга. Попадись им навстречу ее Август или его Камелия, они миновали бы их, не заметив. Он ей сказал, что вскоре собирается в Аргентину.
    — Завидую. Я никогда не была за границей.
    — Признаться, и я еду впервые. Не буду ханжой: еду с интересом. Хотя понимаю, что ничего нового, особенно в природе человека, нет. Щурят глаза от солнца одинаково, плачут по умершим, как и мы. Кто научился наблюдать и ценить движение собственной души, тому мир служит. Можно и должно испытывать неописуемое счастье от одной только мысли, что ты существу­ешь. Ведь уже миллионы людей не в состоянии совершить экскурсию в Древний Египет, в Древний Рим, в Киевскую Русь. Когда заграница станет доступнее, интерес к ней упадет. Мы так зашорены, что думаем — там нет горя, нет смертей, нет проблем. Все просто. Мир занят поисками сырья и дешевой наемной рабочей силы. Даже посещение самого рая не способно избавить меня от душевных мук, от печали, что состарюсь и умру, от тревоги. Мне нравится целовать твои руки, волосы, глаза.
    Они воровато оглянулись, коснулись друг друга губами. Трижды, четыреж­ды они желали друг другу спокойной ночи и не находили сил для расставания, целуясь до головокружения. Он обошел ее дом и вышел к окнам кухни. Она заметила его и, стоя у окна, приветливо помахала рукой. Ему казалось, что он все еще слышит ее милый голос: «Я буду ждать, сударь, вашего звонка».
    Назавтра он не успел встретить ее, задержался, позвонил домой. О, как она ждала звонка! Как сумасшедшая. Выключила радио, перенесла аппарат на кухню и дважды поднимала трубку, проверяла: работает ли.
    — Здравствуй. Я не вовремя?
    — Нет-нет... Я одна. Здравствуйте.
    — Как одна?
    — Август вчера по авралу уехал на два дня в Оршу. А дети с сестрой на даче. Я пообещала, что вечером приеду к ним.
    Он уловил, что голос ее едва заметно дрожит.
    — Я рядом... у дома. Я поднимусь к тебе?
    — Я обещала детям, что скоро приеду.
    — Я провожу тебя на вокзал. Третий этаж... дверь налево или направо?
    — Налево... ой, господи, направо... что я говорю...
    Сердце ее забилось учащенно. Наспех поправила прическу, убрала лиш­ние вещицы, газеты, книги... перенесла из детской комнаты, включила про­игрыватель, потом выключила его. Любомир не звонил, постучал по ручке двери. Она открыла.
    — Я старался, чтобы меня никто не видел.
    — Поздно... Это уже не имеет никакого значения.
    — Прости.
    Казалось, их страстный поцелуй будет длиться бесконечно...
    Уже в постели, касаясь губами ее по-девичьи выпуклой груди, тонкой шеи, едва заметно тронутой двумя морщинками, красивого изгиба плеча, он сказал, что они забыли запереть дверь. Обернувшись длинным махровым полотенцем, она побежала в прихожую, закрыла дверь, пошла на кухню, сварила кофе и принесла в комнату две чашечки. Руки у нее дрожали. Он заметил это.
    — Твои руки дрожат.
    — Не могу совладать... Я падшая женщина... очевидно, так... Я действи­тельно внутренне долго не решалась... но, увы, не могла совладать с собою. Вечного борения быть не может. За долгие годы я опять почувствовала себя женщиной, счастливой женщиной. Может, мне просто не хватало поцелуев и ласки? Я ваша очередная победа? Скажите мне правду...
    — Сударыня моя, я не могу прийти в себя, не знаю, что происходит со мной. У меня тоскливо и нудно на душе, если я день-два не слышу твой голос, не вижу тебя.
    Она не решалась перейти на «ты».
    — Я считала себя мечтательной и послушной, совершить поступок для меня сплошное наказание. Оказывается, я сама себя не знала, ограничив существование рамками быта. Может, это жажда огромной свободы, что захлестнула общество, спровоцировала и меня. Вот так состарилась бы и умерла, не узнав, что с мужчиной может быть так приятно, легко и радостно. Моя жизнь, сударь, шла по прямой, почти бесцельно (если не считать работу и воспитание детей), и вдруг вы... Я в плену... воображения ли, мистики... Порыв безумства это или ощущение вечности?
    — Сударыня моя... все реально. Я боюсь назвать это высокими словами, но не сомневаюсь, что мы еще способны чувствовать, переживать. Я, кажется, начинаю понимать слова Франса, что ад там, где мы уже не любим.
    — Я, грешным делом, подумала, что вы скажете: «Седина в голову, бес в ребро». Мы ведь в зените. Не осуждайте меня.
    — Бог мой, зачем ты принижаешь себя. Я, может, недостоин тебя. Любовь годы не считает.
    — Ну что вы! Вы талантливый, умный, добрый.
    — Перехвалите, сударыня, — он нежно привлек ее к себе, целовал без устали. Ей так нравились его мягкие, нежные движения рук, его губы. Они спешили насладиться «упоениями и восторгами» любви, не обращая внима­ния на холодный липкий пот их тел...
    Они не рискнули вместе выйти из подъезда. Можно было уловить тень волнения на его лице. Она же была и внутренне, и внешне спокойна. Любомир проводил ее на вокзал, купил билет до станции Олехновичи, провел в много­людный вагон и — чего она не ожидала — проехал с ней до окраины Минска.
    — Береги себя. Знай, я думаю о тебе.
    — И я тоже.
    — До завтра.
    — До послезавтра. Мы вернемся, по всей вероятности, в воскресенье.
    — Значит, до послезавтра.
    Она все еще пребывала в свято-радостной отрешенности. Вечером того же дня без утайки открылась сестре:
    — Ты не осуждаешь меня, сестричка?
    — За что же... если так душа поет... кто же вправе осуждать. Знак свыше.
    — Но ведь ты сама... устояла тогда.
    — Не любила, поэтому и устояла.
    Сестра Катя была в разводе уже пять лет. Единственный сын ее служил в Мурманске офицером-подводником. Еще до развода за ней ухаживал ее кол­лега по институту, вдовец. Женщина не ответила взаимностью. На лето она забирала к себе из северного города внучку-второклассницу. Сестры в своей трогательной заботе друг о друге всегда делились не только хлебом-солью, но и радостями, и горестями. Охотно исповедуясь одна перед другой, они под­держивали друг друга духовно.
    Весь воскресный день провел Любомир у отца, в тихих, отдалившихся от него за двадцать лет Житковичах. Скромный, наспех сделанный в чисто совет­ской манере четырехугольный камень-надгробие отец, не дожидаясь сына, поставил на могиле матери собственными силами. Любомир и денег-то на памятник не передавал, да независимый мужик Григорий Горич и не взял бы у сына денег. Любомир вез с собою три бутылки коньяка, два килограмма сухой колбасы, дыню, виноград, сустак мите, мазь випратокс, а еще самые, может, дорогие сердцу отца подарки: держатель для косы и ручку. Бывший сельский учитель географии, истории, немецкого, белорусского, русского языков — какие только уроки он не вел, — выйдя на пенсию, не менял выработанного за сорок лет сельского образа жизни. Лучшей музыкой для него была музыка сенокоса, лучшей картиной — цветущее картофельное поле. В свои семьдесят жил хло­потно, на подворье — куры, пес, кот, индюки, кролики и грациозные козы. Эти любимицы были для него священными животными. Был он почетным ветера­ном Отечественной войны, гвардейцем 13-й армии, не знавшей поражений. Не кичился наградами, но себя в обиду не давал, воспитывал и у своих учеников гордость и достоинство. Любил повторять: «Я воспитывал у них совесть и патриотизм». Он склонялся к славянофильству, но без дешевой помпы и кли­кушества, одинаково сильно любил своих предков, украинцев и белорусов. В речи его как-то естественно соседствовали наряду с русскими белорусские и украинские слова. Следуя давней привычке, он успевал следить за союзной и республиканской прессой. Нельзя было утверждать, что он обрюзг и отвык от людей. Одиночество, правда, состарило его. Свой талант наставника Григорий Артемович перенес на внука Артема, которого «ревнивые» родители не остав­ляли надолго в дни каникул у дедушки. И всякий раз дед возил любимого внука на Князь-озеро (переименованное при Советах в Красное) в разные поры года. «Мы, полешуки, гордимся и помним, — ненавязчиво просвещал ум подростка Григорий Артемович, — что наша земля дала Кирилла Туровского и неистово­го Святополка». Дед разыскал в старой книге Ластовского фотоснимки, монеты двора Святополка и переснял их, бережно храня в семейном альбоме. Благо­даря «пропаганде» деда, Артем серьезно увлекся нумизматикой, филателией (конечно же, собирал исключительно марки по истории, географии), историче­скими книгами. То, что Григорий Артемович недобрал в воспитании Любоми­ра, он решил, очевидно, восполнить в нежном внимании к внуку. Теперь вот и внук, незаметно убежав из детства, улетал к независимой самостоятельности. Одно утешало — не в пример сыну, проведать свое Князь-озеро уж обязательно вернется.
    Отец соскучился по сыну, обнимал, едва сдерживая слезы. Поехали на могилу, помолчали, помянули. Разговор не клеился, сухо обменивались быто­выми репликами. Домой возвращались пешком. Любомир до вечера отпустил Фомича (у которого нашлись дела в соседнем Турове). Дом осел, и палисад­ник, как прежде, уже не украшали, гордо вскинув темно-вишневые головки, георгины. Под окнами росла трава, и вездесущие одуванчики царствовали от калитки до крыльца.
    — Ты не обижайся, не получалось у меня приехать, помочь тебе, — начал в свое оправдание Любомир, — заела работа.
    — Стыдить тебя грешно, да и похвалить не за что. Нанял я троих рабочих да и установил памятник.
    — У тебя утомленный вид. Как сердце?
    — Хвалиться нечем. Держусь, работаю. Есть возможность лечь в госпи­таль ветеранов войны.
    — Я могу тебя положить в лечкомиссию. Меня и жену взяли под посто­янное наблюдение. Все по высшему классу.
    — Ишь ты... Дослужился.
    — Поедем в Институт кардиологии, там у меня друг — отличный специ­алист Романович. Я попрошу, он сделает все в течение дня, двух.
    — Хорошо бы. Он в годах?
    — Моих лет. Может, старше на год, два.
    — Мое поколение уходит. Мы проиграли идеологию, но мы выиграли войну. Не давай в обиду защитников Отечества. Такое пишут, что боюсь читать, чтобы сердце не остановилось. Гитлер шел, чтобы освободить страну. Войну выиграть можно малой кровью, большой... Враг пришел на мою землю с оружием и должен умереть.
    — Не обращай внимания. Люди ищут полную правду и о войне в том числе, чтобы не повторить ошибок.
    — Вздор. Вся жизнь человеческая — ошибка, исправление их, подготовка к новым. Ни одно поколение еще не прожило свою жизнь гладко. Я жил чест­но, твой дед Артем жил честно, исторического оптимизма нет.
    Григорий Артемович бережно хранил вещественную память о своем отце, организаторе одной из первых коммун в уезде в тысяча девятьсот восемнадца­том году. До сих пор на стене висели на почетном месте семейные реликвии: фото, многочисленные грамоты с силуэтами вождей. По ним Любомир «изу­чал» историю колхозного строительства в республике: «Основание коммуны 6 октября, главное занятие — хлебопашество, животноводство, птицеводство, количественный состав коммуны:
    1. Семейств — 10
    2. Работоспособных мужчин — 13
    3. Работоспособных женщин — 15
    4. Военно-больных — 4
    5. Детей — 15
    Коммуна организована Артемом Горичем, Тимофеем Богдановым, Ильей Шульцем.
    Какой уровень социалистической сознательности членов коммуны? Все истинные сторонники Октябрьской революции.
    Хозяйственно-экономические вопросы, количество земли
    а) пахотной — 100 дес.
    б) луговой — 100 дес.
    в) под садом — 12 дес.
    г) усадебной — 6 дес.
    е) под лесом — 180 дес.
    з) неудобной (болота) — 100 дес.».
    Далее шел перечень живности, орудий обработки урожая и мертвого инвентаря. Эти слова «мертвый инвентарь» очень понравились подростку Любомиру, он их запомнил на всю жизнь. Как и первую встречу своего отца с внуком.
    — Как назвал малого?
    — Артемом. В честь деда-коммунара.
    — Может, и не стоило. Он меня дюже бил.
    Как общественного деятеля, отца своего Григорий Артемович ценил высоко и в обиду его имя никому не давал.
    — И ваша газета — мямля. Ты уже и сам не борец, а бумагомаратель. Что ж ты позволяешь другим журналистам угнетать волю? Начитаешься газете­нок, и только два желания в душе — или бери автомат, иди ищи виноватого, или стреляйся сам. Я уже не говорю родину — жизнь любить не хочется. Оставьте человеку право на идеал. Не понимаю, почему ты замолчал?
    — Обдумываю себя и общество во времени и пространстве.
    — Дед твой не обдумывал, а действовал. Пахал землю, растил хлеб.
    — Да... уж напахались с этими коммунами да колхозами, — без надрыва ответил сын.
    Отец вспылил.
    — И ты туда же? Что, у тебя мыслей своих нет, опыта?.. На тебя ведь равнялись. Да! Да! Тогда нужна была коммуна, чтобы выжить, нужен был и колхоз. В Америке, которую хвалят на все лады, десять тысяч хозяйств коллективной собственности, и никто не требует их распустить, не понукает. Нечестным человеком не может быть сказано честное слово. Ты или растерял бойцовские качества, или струсил.
    — За эти годы было наговорено и обещано столько, что уже перестаешь верить в слова. Выигрывает всегда одна оппозиция: критикуй постоянно все и везде и никогда не принимай решений.
    — Оппозиция — это моська. Надо пахать землю, варить сталь, делать дело. Бездельники-критиканы зовут к двум классам: богатых и бедных. А роль остальных? Рабы и предатели?
    — А разве ты сам под дождем гласности, когда открылось столько страш­ного, нового, ужасного, не пересмотрел свою позицию, идеалы, которым слепо поклонялся?
    — Я никогда не путал чиновников и отечество.
    — Это, кажется, Салтыков-Щедрин?
    — Он самый.
    Любомир видел, что отец стал к старости раздражителен, упрям и уж очень вспыльчив. Зная о его больном сердце, он решил смягчать конфликты в этом уже запоздалом споре двух поколений.
    — Был бы счастлив, отец, если бы все думали, как ты, но масса неодно­родна, увы. Духовная работа души на нуле. В столице приблизительно 80 процентов рабочих-алкоголиков. Общество деградирует.
    — Сказки. В народе всегда есть и будут здоровые силы. Ты самоустранил­ся от мобилизации этих сил. Обидно.
    — Все еще впереди. Давай о другом. Я получил трехкомнатную квартиру. В центре. Лучшего и желать не надо. Если тяжело будет зимой — милости прошу.
    — Спасибо, сынок... ты знаешь, я однолюб... не смогу себя вольготно чув­ствовать вне дома, хоть в райский сад посели. Я на один день своих животных оставлять боюсь.
    — Чем я могу помочь, облегчить? Говори.
    — Слава богу... газ привозят исправно... Дров на три зимы хватит. А сена козам накосил.
    — И все же тяжеловато тебе одному.
    — Труд в удовольствие, были бы силы. Вот что попрошу. Сможешь достать новый сорт бульбы-скороспелки, привези.
    Любомир уютно уселся на старом диване, расстегнул воротник, снял гал­стук. Отец (и это была семейная традиция) включил электрический самовар. Все в доме оставалось, как при жизни матери, на прежних местах. Буфет, книжный шкаф, круглый стол, черно-белый телевизор «Горизонт», фикусы, ее белые салфетки на спинках стульев. Парадокс. Всю жизнь работая, как любил он говорить, от гимна до гимна, не смогли разжиться, не то что разбо­гатеть; не баловала их советская власть. На стене рядом с портретами деда и бабки появился большой портрет матери. После этого снимка отец забросил свое давнее хобби — фотографию. Когда-то Любомир задался мыслью втайне от отца-атеиста, уплатив в церковную кассу триста рублей, заказать помина­ние по матери на десять лет вперед. Не заказал. Чего не хватило — времени, решительности, денег, желания?
    Попили в охотку чаю со свежесваренным клубничным вареньем.
    — Ты отдохни часок. А я пройдусь по городу.
    — Походи.
    Особого желания увидеться с бывшими одноклассниками, которых в горо­де осело человека три-четыре, не было. Ноги сами несли его к новому зданию почты. Он позвонил ей домой, хотя знал, что она еще не вернулась с работы. Рассчитывал на чудо. На вокзале, где ветер доносил с путей знакомый запах угля, дыма, металла, он купил у тети Дуси пирожок с мясом. Был рад, что никто не попался навстречу, говорить не хотелось. Прислушался к нескладной, неблагозвучной песне птицы провинции, горлицы — «ту-ту-ту», постоял у кинотеатра, равнодушно рассматривая аляповато намалеванную афишу амери­канского боевика. Зашел в универмаг. Камелия просила купить, если попадет­ся, постельное белье. На полках белья не было. Продавщицы — молоденькие девочки с сонными глазами — не знали его, и он не рискнул просить дефицит­ный товар. Городок существовал сам по себе, без него и своей отстраненной замкнутой жизнью не затрагивал душевных струн.
    Любомир был далек от нужд и интересов города своего детства, он не поддерживал отношений даже с коллегами из районной газеты, не боясь, как ни странно, их суда. Милая, тихая родина перестала вдохновлять. Были вре­мена, когда сердце радовалось от встречи с земляками, от их говора, одежды, от телег на площади, скромных женщин, торгующих на перроне овощами да фруктами, даже тополиный пух был свой, родной.
    Похоже было, собирался дождь. Центр опустел. Кружили, как когда-то он, на велосипедах мальчишки, а ему уже не хотелось сесть на велик и поколесить по площади. Ему хотелось заглянуть в церковь, но постеснялся, не подошел к ней.
    Отец не прилег. Подоил козу и угощал Фомича целебным молоком. От роду водитель не пробовал козье молоко, однако услышав слово «целебное», на дармовщинку выжлуктил литровую банку и бровью не повел. Любомир к молочным продуктам относился равнодушно, но чтобы не обидеть родителя, кружку выпил. Похвалил.
    — Надо было тебе одному приехать, переночевал бы. А так человеку неудобство. Забрал выходные.
    — Получит отгул. Он привык. В гараже ЦК привычных выходных нет. Скоро я пересяду на последнюю модель «Волги». Ты из яблок и смородины вино поставил?
    — Яблоки дозревают. А из вишен и смородины настойку зачехлил. Что же ты про внука ни слова?
    — Что говорить. Ты, очевидно, первым узнал о его решении. Камелия пыта­лась протестовать, уговаривать, как каждая мать. Я согласился. Помню, и ты не стал уговаривать, настаивать, чтобы я подался в военное... пошел мне навстречу.
    — И правильно сделал. Ты был бы никудышный военный. Из Артема офицер выйдет. Из него не выбьют чувство веры и верности.
    — Кажется, эти слова Петр І выбил на ордене Андрея Первозванного?
    — Именно. Хорошо, что хоть это не забыл.
    — Кому теперь до этого есть дело?
    — Так чему ты радуешься?
    — Я не радуюсь и не огорчаюсь. Констатирую факт. А может, давай с нами сегодня? Переночуем, а поутру в клинику.
    — Негоже. Придешь к человеку, а он не ждет, неудобно, стыдно. Хозяй­ство же надо на соседку определить, договориться. Ты выбери день, лучше в конце октября.
    — Тогда будем ориентироваться на середину ноября. Мне предстоит поездка с делегацией в Аргентину.
    — У-у, в такую даль? — с некоторой гордостью воскликнул отец.
    — Играть, так по-крупному. Я позвоню. И сам не пропадай за работой. Станет хуже... немедленно звони, в этот же день и положим... что ждать обследования?
    — Да я ведь слежу за собой. Пива боюсь выпить. Счастливой дороги. Тут варенье, яблоки, груши. Возьми жене.
    Обнялись на дорогу. Любомир с печалью подумал о неуловимости и быстротечности времени. Казалось, всего-то минута и пролетела, как они обнимались при встрече. Куда оно растворилось, где, кому подвластно? Как мгновенно то, что произошло утром, обратилось в далекий сон. Когда выеха­ли на окраину, к станции техобслуживания, почувствовал нечто похожее на душевное облегчение. На автозаправочной станции, с дежурной, сидящей в домике за окном, окованным решеткой, как раздобревшая и уставшая баба- яга, не оказалось 93-го бензина. Растерянные водители «Жигулей», «Запо­рожцев», мотоциклов заправляли свои машины семьдесят шестым. Крутнул­ся Фомич около окошка, что-то шепнул настороженной заправщице, гляди и выпросил два ведра девяносто третьего бензина.
    — Да-а, Фомич, всякий раз убеждаюсь, что для тебя нет безвыходных ситуаций.
    — Так их же ни для кого нет. Безвыходная, тьфу, одна смерть. Вашим высоким положением воспользовался.
    — То есть?
    — Прямо говорю: корреспондент «Правды» товарищ Горич. Срочная командировка по письму из ЦК Москвы. На простой люд действует безотказ­но. Я-то возил и членов ЦК, и членов Совмина, знаю, что ничто человеческое им не чуждо, но простому люду ввели в уши, что не на иконы надо молиться, а на портреты членов Политбюро.
    — Остроумно. Уважают или боятся?
    — Трошки дрейфят. Отучили уважать работу учителя, хлебопека, водите­ля. Как Щукарь говорил: «Я вступлю в партию, а ты мне сразу должность». Мать моя темная женщина, можно сказать, а так говорит: «Толку не будет, пока человека не начнем уважать, а не должность».
    «Ты гляди, простачок, простяга Фомич, а глаз имеет острый», — думал Любомир, погружаясь в свои думы.
    Приехали поздно. Усталости не чувствовалось, наоборот, ощущалась приподнятость. Он жил завтрашней встречей с Олесей, спешил насладиться чувствами. Она своим присутствием оттеснила все в его жизни на второй, если не на третий план. Он охотно уступал внезапной неодолимой страсти.
    Время напоминало Николаю Ивановичу тяжелогруженую телегу, которая увязла в мокром песке. Подобно тому, как начинающий поэт ждет свою пер­вую публикацию и бегает к газетному киоску по несколько раз в день, так и Барыкин спешил купить первым газету «Правда». Страницы, пахнущие цин­ком, хранили молчание.
    После встречи с Любомиром он терпеливо ожидал. Правда, два раза все же выходил сам на помощника второго секретаря ЦК партии и министра высшего и среднего образования. Встречу с секретарем изощренно отменили под лавиной нелепых доводов: то просили записаться в очередь, то отменяли в связи с заседа­нием бюро, поездкой в область, то отсылали к завотделом науки и учебных заве­дений, то переносили на неопределенный срок в связи с поездкой Горностая за границу. Министр, будучи доступнее и менее занят, уступил, не смог инсцениро­вать карусель, но условился, что примет всего на пять-десять минут, потому как в пятнадцать ноль-ноль коллегия. Года два тому назад они встречались, когда дело только-только заворачивалось. Министр сразу пожурил Николая Ивановича.
    — Поверьте, Николай Иванович, все это уже превращается в какой-то скверный анекдот. Когда-то мы оградили вас от незаслуженного гонения рек­тора и кафедры, пожалели.
    Николай Иванович тотчас перебил:
    — Не пожалели, а согласно закону восстановили истину.
    — Как вам угодно. Чего вам не хватает сейчас? Вас с почетом проводи­ли на пенсию. Насколько я знаю, состояние вашего здоровья, мягко говоря, ранения... возраст. Что вам дает этот год преподавания даже из чисто амби­циозных соображений? Лишнюю трату нервов? Партийная организация про­тив вас. Я поставлен сюда партией. Как же мне идти против коммунистов института? Мягко говоря, неэтично. Вы настроили против себя весь трудовой коллектив — это факт. Если я стану настаивать на отмене коллективного решения — несерьезно, нездоровый оттенок. Вас ведь никто не лишил права преподавать. Идите в техникум, в ГПТУ, школу... Требования там ниже.
    — Спасибо за заботу. Вас руководить поставила партия. Защитите меня как коллегу по партии. Ведь ничто так не унижает человека, как несправедли­вость по отношению к нему. Лжерешение совета надо отменить, потому как он укомплектован исключительно преданными ректору людьми.
    — Уважаемый Николай Иванович, мы ведь не в ликбезе. В обществе гово­рить о мифе социальной справедливости — утопия. У кого власть, тот и распре­деляет социальную справедливость. Как я смогу доказать, что решение необо­снованно и несправедливо? — с натужным бодрячеством ответил министр.
    — Поверьте моему честному партийному слову. Иезуитским решением я унижен смертельно.
    — Помилуйте, уважаемый Николай Иванович, десятки, сотни препо­давателей разных рангов ежегодно выставляются на конкурсы, и многие не получают «добро», но никто еще не лишил себя жизни из-за этого житейского дела. Не впадайте в панику, найдите новое место применения сил. Возглавьте партийную организацию при ЖЭСе.
    — Опять вы не понимаете меня или не хотите понять. Когда-то, будучи еще замминистра, когда сфабриковали досрочные выборы, вы возглавили комиссию и отстояли меня.
    — Помню. Мы тогда не дали совершиться несправедливости, не вняли наветам. Но, мягко говоря, меняются времена, меняются люди. Мы стареем, многого уже не понимаем в смене декораций. Что и говорить, перестройка потребует жертв. Грубо говоря, не имею в виду вас, так, к слову. Наше поко­ление, хочешь не хочешь, а должно уступать место молодым без ненависти.
    — Не о том речь, не о том. За честное служение отечеству, науке мне позорно наплевали в лицо, вышвырнули на улицу с клеймом неполноценно­сти. Признать все это, согласиться, значит расписаться в собственном дегене- ратизме.
    — Не усугубляйте, так ведь действительно можно довести себя черт знает до чего. Я бессилен! Институты получили полную самостоятельность. Мини­стерство стоит как бы сбоку.
    — Но вы ведь не дворник, а министр!
    — Повторяю: я бессилен.
    — Что вы мне посоветуете? Писать жалобу на вас?
    — Ваше право. Скажу только, что жалобами я завален по самые уши. Система трещит, дала крен... Корабль тонет, независимо от того, добрый капи­тан или жестокосердный.
    — Боитесь вы ректора, боитесь, — понуро сказал Николай Иванович. Хотел еще добавить: «Платит он вам, что ли?»
    — Извините, в таком тоне я не смогу продолжать разговор. Меня ждут на коллегии. Всего хорошего.
    Они не подали друг другу руки. Безлюдная, огромная площадь, за кото­рой присматривала каменными глазами внушительных размеров статуя вождя, пугала его. Казалось, что он не сможет пересечь ее, дойти до метро. За грудиною болело, жгло. Как никогда он почувствовал себя одиноким и без­защитным человеком в этом просторном, красивом городе. Злость забирала к себе. Он начинал ненавидеть всех, а своего обидчика готов был убить. Как глупо, дико, несообразно и смешно заканчивается жизнь. Время какое при­шло — никому до тебя нет дела, никому ты не нужен, никому! Неужели таков удел рода человеческого? Его духовность атеиста держалась исключительно на жалости к каждому человеку, потому как человек должен умереть, только за это он его жалел. И вот расплата в час сатаны.
    С трудом поднялся он на свой пятый этаж: невыносимо кололо в затылке. Развернул почту. Среди газет лежал конверт Министерства обороны СССР. Вскрыл. На бланке — перечень орденов и медалей. Одиннадцать штук. Его фамилия. Все правильно. Но чего ради? Еще один листок с коротенькою при­пискою: «Уважаемый Николай Иванович! В связи с запросом администрации Института экономики Белорусской ССР о действительности имеющихся у вас наград, полученных во время Великой Отечественной войны, отправляем и в ваш адрес копии документов, подтверждающих ваши награды. С уважением начальник... »
    Сил читать до конца не осталось, стало трудно дышать.
    «Негодяи, христопродавцы! Они усомнились в истинности моих наград. Какой позор! Ладно ректор — вероломный недруг, но вы совет ветеранов. Собратья по оружию».
    Он вызвал «скорую помощь», боясь умереть не от сердечного приступа, а от вселенского чувства несправедливости и беззакония, сотканных невидимой рукой в обществе. Весь мир против него! Врач, подозревая микроинфаркт, предложил госпитализировать. Барыкин согласился. Дня через два позвонил из клиники Любомиру и предупредил, что находится на излечении, оставил телефон дежурной медсестры. «Если возникнет необходимость, звоните!»
    Николай Иванович все еще надеялся на корреспондента. В скомканном ответе Николай Иванович услышал: «Дело на плаву. Оно постепенно, но верно про­двигается к финишу».
    Любомир, успокаивая Барыкина, искусственно тянул волынку, ловчил. У самого же созрела мысль: передать материалы Вовику Лапше и, пообещав золотые горы, попросить его состряпать хлесткий фельетон для «Вожыка». Ради приличия. Лапша не должен отказать. Ведь год тому назад, после аварии на АЭС, Любомир спас Вовика от командировки в опасную зону. Вовик слу­жил в армии в роте РХР (радиохимическая разведка) и был одним из основ­ных и первых кандидатов в команду ликвидаторов.
    «Да. Это неплохая идея. Завтра же разыщу Лапшу». Подумал об этом и тотчас забыл. Он был уже далек от бестолковых мытарств Николая Иванови­ча. Чувствами Любомира всецело завладела Якунина.
    Все было, когда он увидел друга: удивление, смятение, восторг. Вовик отрастил густые широкие бакенбарды, которые несколько скрадывали его лопоухость. Из руководителя кооперативного предприятия «Эрос» перло кичливое желание уравняться в красоте и манерах по меньшей мере если не с Делоном, то с Депардье. Куртка из натуральной кожи, фирменные джинсы, золотая цепочка на шее, импортные часы, очки в импортной дорогой оправе (как у члена ЦК).
    — Проходи, проходи! Я... я это, — вальяжно пригласил Любомира друг.
    Вовик снимал-арендовал огромный зал и несколько больших комнат. От
    того полуподвала остались одни воспоминания. Сносная мебель, телефоны, деловое окружение — в основном представительницы женского пола, — рекла­ма, газеты, компьютер, телевизор, видеомагнитофон... фирма набирала вес.
    — Что-то ты растерялся. Не шушера мелкая, а советский бизнесмен. Ты ведь себе не можешь позволить за три месяца справить такую одежду. Я смог. И каждый должен одеваться, как я. Вокруг все блекло, серо, как в гетто. Что не запрещено законом — все дозволено. Твоя «Правда» залежами лежит, а мою газетенку рвут с потрохами. Вона как дело пошло, любо-доро­го. Центр «Эроса» в проекте готов и уже реализуется. Ты улыбаешься. Центр политпросвещения есть, Музей революции есть, Музей атеизма и религии есть, вписывается и мой центр. Молодые люди, убеленные сединами ветера­ны — все в гости к нам. Все, кто хочет получить необходимые рекомендации, милости прошу.
    Любомир заметил новое лицо у одного из столов. Это была «Капризная». Ему было не до нее, да и не хотелось завязывать разговор. Он встал с мягкого кресла и сел спиной к залу.
    — Значит, твоя мечта почти реализовалась. Секс-салон по-японски создан?
    — Не совсем. Я противник открытого публичного дома. Нет условий. Наша задача — подводить человека к состоянию эротического напряжения и все. А уже где ему, с кем и когда снять это напряжение, проявить полученные знания — его дело. В принципе, конечно, каждая женщина — проститутка, только страх и стыд сдерживают ее сокровенные желания. Все у нас дышит эротикой. Ты заметил у входа скульптуры, напоминающие мужской фаллос? Тебя не посещала мысль, почему ракеты, шпили так напоминают мужской член? Любопытное наблюдение. Пришел к нам давеча человек, страдающий бесплодием. Побыл у нас на одном сеансе, двух, трех... окунулся в атмосферу, глядишь, жена и забеременела. Справа зал для сексуального массажа. Выходим на совместные идеи с европейскими государствами. Два датских гомосексуа­листа, которые счастливо живут семьей уже десять лет, едут делиться опытом. Мы ведь закомплексованы на идеях Маркса и прочих распределителях произ- веденного, а наши несчастные женщины, они не то что за кое-что, а за руку мужа держать не научились. Позор. Я тебе обещаю, придет время, когда мы вернем человека из реанимации, и первое, что он скажет после клинической смерти, не «да здравствует КПСС», а «дайте мне женщину!». Ты по первым шагам видишь, как все эффектно. Дизайн, атмосфера интима, кофе, цитрусо­вые. Никаких разговоров о сионизме, шовинизме, сепаратизме... разговоры об одном: какие из поз наиболее удобны и почему. Кафе-бар уже работает. С сем­надцати. Легкие закуски. Опять же оригинальные названия: салат «За секунду до поцелуя», коктейль «Лимонный сосок». Не возражай. Новизна отпугивает. Кто нас, белорусов, когда отделимся, пустит в Европейский дом без богатства и эротической культуры? Да никто. Для особенно закоренелых бюрократов и пар­тийных деятелей, политиков своя метода. Этим «политическим алкоголикам системы» предложат гороскопы, составленные моей группой на основе горо­скопов тибетских монахов, изгнанных из Тибета за ревизионизм. Нечто вроде сонника. Пример: «Боль вокруг ушей, мигрень, шум и звон в ушах, избыточное слезотечение — это первый признак измены жены».
    Возьмем канал мочевого пузыря. «Частое мочеиспускание с малым коли­чеством мочи, отечность половых органов, геморрой — жди выборов в пре­зидиум».
    Или: «То запоры, то поносы, тошнота со рвотою и без оной — к вам неравнодушна секретарша». «Озноб, насморк, сыпь, зуд, горечь во рту — смена руководства». «Метеоризм — повышение заработной платы». Так постепенно от пластов общественного сознания мы подведем пациентов к дао любви. «Боязнь высоты, утомляемость, депрессия — смените любовную позу». Придет угрюмый, уставший от грамот и почета, отяжеленный думой о сокращении штатов, а мы ему — сто сексуальных анекдотов. В кафе офи­циантки, естественно, в трусиках. Во-он, одна сидит, просится на работу. И таких уже десятки. Будет конкурс.
    Вовик показал на «Капризную».
    — Мне нужны звезды стриптиза, а не коровы. Хватит пуризма. Не надо идти в водолечебницу КГБ, к нам надежнее. Вот, скажем, как лечить близо­рукость? Черника, голубика. А у нас? «Поставьте обнаженную натуру, жену, любовницу у окна в лучах заходящего солнца на расстоянии трех метров и обозревайте ее без очков десять минут поочередно одним глазом, потом вторым». Или как лечить грыжу? Пить молоко? Ерунда. «Два половых акта при полной иллюминации». «От варикозного расширения вен — акт при включенном телевизоре». Каждый выходит из духовного тупика по-своему... Не делай меня счастливым против моего желания. В нашем центре культ желаний. Обнаженному телу — это мое открытие — не нужна националь­ность. Человек из «Памяти» кричит: «Евреи контролируют средства массо­вой информации, уничтожают национальное сознание». Вздор чистой воды. У любой нации одно сознание: выпустить либидо, скорее раздеть женщину. Мы воспитаем у членов нашего Центра аллергию к общественной жизни, апатию к словам «революция», «экстремизм». Мир болен... давно. Работай, учись и живи для полового акта, советской страны пионер! Пролетарии всех стран — влюбляйтесь! — на восторженном мелком лице Вовика промель­кнул петушиный апломб. — Будет культура чувств без насилия.
    — Идея мне кажется абсурдной.
    Любомиру надо было что-то ответить.
    — Идея полезная, она снимает вопросы. Бывает, легкоатлеты бегут к финишу спиною. Абсурд? Нелепость? Но ведь и это человеку интересно.
    — Все. Убедил. Сдаюсь. Планы грандиозные.
    — Работа адовая, но уже делается. Понаблюдай за собой. Всегда ли ты проживаешь день по воле чувств?
    — Не всегда.
    — Отрекись от мишуры, от ненужного. Найди объект вожделения и познавай дао любви. И ты будешь всегда прав.
    Наконец сексуальный соловей допел свою песню до конца. Приятной внешности девушка с модной прической (выстриженными волосами над затылком и возле ушей) принесла какую-то бумагу шефу на подпись.
    — Вольдемар, у меня к тебе исключительная просьба, — перешел к сути Любомир. — Я по доброте своей и чести журналиста пообещал одному про­сителю вмешаться в его тяжбу с ректором института.
    — Какого института? — насторожился Вовик, с трудом включаясь в раз­говор.
    — Экономики.
    — А-а, смерд ты окаянный, опять за свое. Ты ведь уже приходил ко мне по этому делу. Зарапортовался, позабыл, что ли? — с легким укором ответил Лапша.
    — Да, помню. Суть в другом. Я не окончательный подонок. Еще перед самим собою несу ответственность за данное слово. Новая квартира, мебель, проблемы с сыном. Закрутка.
    — На хрена тебе заниматься самобичеванием? Подумаешь, дал слово, взял слово. Время диктует поведение. Он что, этот твой тугодум, не понимает, что партия катится к нулевому рейтингу?
    — Он защищает свою честь.
    — Ложными идеалами не защитить.
    — Я с тобой согласен. Выслушай. Время идет, я ничего не сделал, кроме того, что кое-что проверил и собрал материал. Он действительно любопытен. Тут у меня вдобавок наклевывается двухнедельная поездка в составе деле­гации в Аргентину. Я физически не успеваю, да и охладеваю к теме, знаешь ведь, иногда перегораешь и не идет. Из-под твоей талантливой руки вышел бы хлесткий фельетон для «Вожыка». С редактором я переговорю, беру на себя, обещаю, дадут вне очереди. Выручай. Я в долгу не останусь, ты ведь знаешь.
    — Пожалей ты меня, прошу. Я год ничего не писал. Кому нужны и кто читает эти фельетоны? Мани, мани, мани, как их делать — вот стимул жизни. А для чего ты живешь и для кого ты живешь — тьфу, никому нет дела, — ска­зал, не дослушав, Вовик.
    Любомир прирос к стулу.
    — Там есть проблески сексуальной темы?
    — Нет. Гражданский пафос. Неблаговидная роль парткома, горкома, ЦК... невидимая власть партократии и администрации...
    — При слове «партия» у меня почечная колика. Не могу насиловать свои желания и волю.
    — Надо, друг, надо.
    — Железный Феликс. Если меня нитратами не отравили, так ты добьешь своей просьбой. Да только я склонюсь над столом с ручкою — чревато инсуль­том. У меня любовь. Юная бестия полонила сердце, как Афродита Зевса.
    — И Зевс отдыхал после любовных утех. Все, что тебе надо, сделаю.
    — Ладно. Считай, что «смертельный приговор» подписал. Из Южной Америки привезешь видеокассет, хорошо бы один-два порнофильма. Не отка­жусь от магнитофона «Шарп».
    — По рукам.
    — И еще. Это для тебя пустяк. Мне в центр нужна тачка. Я откопал одного ветерана, поставили его в очередь при райисполкоме на получение «Жигулей». Надо подтолкнуть дело. Курирует распределение автомашин зампредсовмина.
    — Знаю. Фамилия ветерана? Он инвалид?
    — Надо будет, сделаем инвалидом. Карась Юлий Александрович.
    — Исполком?
    — Фрунзенский.
    — Заметано. Еще до отъезда в Аргентину я побываю там. Сделай фелье­тон к моему возвращению.
    — Убийца. Дай хоть запастись витаминами. Как у тебя хватает сил десять лет переставлять одни и те же слова из одного отчета в другой? Ты в своем роде гений. Не забудь, ради бога, за славою, путешествиями, деньгами, любовницами мою жизненно необходимую просьбу. Это важно, как ближне­восточная нефть Америке. Карась Ю. А.
    — Я записал. Мне приятно, старик, что ты верен старой дружбе.
    — Человеческие отношения не должны девальвироваться от девальвации любой власти. Разочаруешься в своей галиматье, приходи в мой Центр. Кстати, появились первые смельчаки из рабочих, которые, не боясь преследований, добровольно выходят из партии. Возьми интервью у нашего молодого активи­ста. Не убоялся облить мавзолей вождя на Красной площади чернилами.
    — Милый мой, таких случаев в течение года пять, семь. Пока.
    — Счастливого пути.
    — Спасибо. Я тебе завтра привезу материал.
    — Я буду во второй половине дня. Пробиваем на нашей базе независи­мую киностудию, речь идет о миллионах. Один чудик сочинил экстравагант­ный оригинальный сценарий с дивным названием «Дети лесбиянки». Касса обеспечена. Жду, — и Вовик протянул Любомиру свою потную ладонь.
    Как ни старался Любомир «увильнуть» незамеченным, а все же стол­кнулся с «Капризной». Она наконец-то переболела им и не проявила особого восторга.
    — Привет.
    — Салют.
    — Ты похорошела.
    — Это искренне? — удивилась она.
    — Искренне.
    — Да. Мне все это говорят. Ты знаком с шефом?
    — В некоторой степени.
    — По-моему, клевый мужик. Башка варит. Мне его задумки по душе. Он так легко и убедительно умеет уговаривать. Я согласилась сняться в стиле «ню» для их настенного календаря. Фотограф, милая мордашка, ошизел от моей груди.
    — Не сомневаюсь.
    — Ты искренен?
    — Абсолютно.
    — Я тебя видела с женщиной в кафетерии. По глазам вижу, тебя она не волнует. Скажи правду.
    — У тебя зоркий глаз.
    — Обещай мне, что ты не расскажешь шефу о том, что периодически воз­никало между нами. Все мужчины — эгоисты.
    — Обещаю.
    — Искренне?
    — Да что с тобой? Все «искренне», «искренне»...
    — Не знаю. Какое-то жуткое состояние неверия. Ты считаешь, что у меня жизнь не удалась?
    — Ну, ты уже комплексуешь. Чего ради в тридцать пять подводить итоги?
    — Женщине трудно самой делать жизнь. Рано или поздно она должна попасть в зависимость. Я себя не терзаю сомнениями. Манит блаженство полнокровного существования.
    — Похвально.
    — Я подарю тебе свой календарь. Надеюсь, ты не приклеишь его в туа­лете?
    — Не приклею.
    — Искренне?
    — Да.
    — Ладно. Не буду дарить. А то еще твоя мымра скандал устроит. Пока. Я в метро.
    — Пока.
    Она впервые не подставила кокетливо щеку для поцелуя, а подала руку. Минут десять Любомир ждал Фомича, который по обыкновению отлучился «на миг». Думал о Вовике: «Неужели он опьянел от предоставленной свобо­ды мыслей и действий? Как все обернулось по-глупому. Еще два года назад считал его жертвой судьбы, неудачником. А теперь он таковым считает меня. Отец без колебаний назвал бы Вовика новоявленным певцом пороков; дьяво- лиада под венцом добродетели. Это отец, а я? Если бы пришлось озаглавить статью об идеях и центре Лапши, без желания угодить левым и правым, ате­истам и верующим, очевидно, назвал бы осторожно «Раскрепощение челове­ческого «я»». Ах, это многоликое человеческое «я»!
    Тихо, незаметно подкатила к задумчивому Любомиру машина. Фомич с виноватым видом сидел молча, не оправдывался.
    — Ладно. У меня сегодня хорошее настроение. Давай на минуту к поли­клинике, а затем в архив партии.
    — К лечкомиссии?
    — Нет. К Комаровскому рынку.
    Ему хотелось увидеть ее, обмолвиться словечком и просто поцеловать на лестнице ее пунцовые губы.
    V
    Приблизительно в это же самое время занятому разработкой стратегии на ближайшее будущее Константину Петровичу Злобину позвонил его давний друг, товарищ по работе в Госплане при Совмине, секретарь партбюро Институ­та истории партии при ЦК КПБ и спокойно сообщил, что корреспондент «Прав­ды» Горич уже третий день изучает все, что связано с созданием партизанского отряда имени Суворова бригады Барановичского объединения. «Дотошно изу­чает твою и твоих боевых товарищей жизнь на оккупированной территории».
    — Бояться мне нечего. Крамолы он там не откопает. А за предупреждение спасибо. Обязан. И вообще, Николай, негоже раз в полгода перезваниваться. Надо чаще встречаться. Свалит, не дай бог, хворь, так локти кусать будем, что с друзьями редко сто грамм коньяка на грудь брали. Стареем. Я виноват. Обе­щаю исправиться, — разглагольствовал ректор, а мыслями был уже далеко от бывшего коллеги, который, как оказалось, долго помнит добро. Его дочери с помощью Злобина «выбили» квартиру.
    Ректор думал о Любомире. «Наивный мальчик. Годков этак тридцать тому назад надо было ворошить тему оккупации. А ныне... почитай, все свидетели, которые могли из зависти очернить-оклеветать, поумирали. Все в точности восстановить даже самому въедливому кагэбисту не под силу. Но вот вопрос, неужели Иван Митрофанович блефанул, убоялся откровенно одернуть товари­ща? Каков гусь! Подстраховаться, что ли, еще раз... чтобы уж наверняка. Ведь никого из своих не убивал, не предавал по большому счету. Сумасброд, столько крови выпил. А тут еще тщеславный дурак объявился, зарабатывает на гласно­сти дивиденды. Лишняя обуза... твою мать». Ему захотелось грубо выругаться. Сигнал секретаря не выбил Злобина из привычного ритма, но немного рас­строил. Он помаленьку забывал и о своем прошлом, и о Барыкине. Но так уж устроена его натура, что самая незначительная проблема, которая отвлекала от основной цели, мешала, вносила нервозность, должна была быть немедля раз­решена. «Надо забывчивому Горностаю еще раз напомнить, чтобы приструнил корреспондента. Скажи ты, какая наглость и самоуверенность! Квартиру дали, мебель по нашим каналам приобрести помогли, включили выскочку в делега­цию на поездку в Аргентину, нет... зарвался щеголь. Урезонить надо, припуг­нуть». Дрогнул Горностай, дрогнул, факт.
    В живых (во всяком случае, до Нового года) оставался основной и главный свидетель его туманного прошлого, бывший секретарь подпольного райкома, командир отряда, Герой Советского Союза Степан Степанович Зайцев. Только
    этому человеку во всей Белоруссии ректор звонил сам в дни праздников, все остальные — и товарищи, и партийные члены, и государственные мужи — пер­выми поздравляли Злобина. Уверенным жестом ректор набрал номер телефона в небольшом районном городке Логойске, где доживал свой век восьмидесяти­летний почетный ветеран.
    Ответила жена Зинаида Михайловна, что Степан Степанович во дворе.
    — Кто его спрашивает?
    — Зинаида Михайловна, не узнали? А я ваш голос и через тысячу верст распознаю. Это Костя Злобин.
    — Костя? Милый, добрый Костя. У нас горе. Степан Степанович перенес тяжелый инсульт. С трудом, но, слава богу, постепенно выздоравливает.
    — Понял. Все понял, Зинаида Михайловна, не надо больше слов. Буду у вас примерно к пяти. На словах огромный привет. Обнимаю. Еду.
    В одночасье он позвонил директорам гастрономов «Вильнюс», «Рига», отправил посыльного за отборной свининой, бараниной, колбасой, ветчиной, консервами, конфетами, шампанским и коньяком. Позвонил жене, попросил зайти в аптеку лечкомиссии к знакомой и взять все необходимое для послеин- сультного лечения. Жена пыталась отнекиваться:
    — Надо же знать что, нужен рецепт лечащего врача.
    Он недовольно ответил:
    — Черт, возьми витамины... посоветуйся с заведующей, что в этих случаях рекомендуют. Действуй. В четыре я буду дома, заберу.
    Пожалуй, он впервые, едва переступив порог двухкомнатной тесной квар­тиры на втором этаже, ужаснулся старости и немощности, увидев тяжелого, словно наполненного водой, с огромной львиной головою Степана Степанови­ча, стеклянные глаза которого навсегда сковала печать страха. Движения быв­шего бравого командира были замедленны, он прихрамывал, тянул левую ногу. В уголках сине-белых губ скапливалась слюна. Отвечал он тихим голосом, с трудом подбирал или вспоминал слова. Память его была неустойчива. Злобин подбадривал стариков, искусственно привнося в атмосферу встречи веселье.
    — Что же делать, Костя, такова жизнь. Старость видна только со стороны, а обратной дороги к молодости нет.
    Они выпили с Зинаидой Михайловной по бокалу шампанского за здоровье Степана Степановича.
    — Это еще, благословение Богу, что хоть понемногу, но начал самостоятель­но передвигаться. Уж думала, не справлюсь одна. Дочь на Урале. Повеселел. Тай­ком от меня ухитряется курить. Не дай бог, помру... с кем останется, не знаю.
    — Государство героев своих чтит. Определим в лучший Дом ветеранов, гарантирую. Да и вам умирать не надо. Живите долго.
    — Я раньше умру... я раньше, — с трудом выговорил Степан Степанович.
    Злобин заметил на его небритой щеке слезинку. «Бежать, бежать от старо­сти. Бассейн. Прогулки. Импортное питание и вон из радиационной Белорус­сии. Тут некого и нечего жалеть».
    Еще минут десять поговорили о житье-бытье. Он прихвастнул: ректор, профессор, лауреат Госпремии, награжден Почетной Грамотой Верховного Совета.
    — Мы со Степаном Степановичем всегда гордились и гордимся тобою, Костя, — искренне, не скрывая радости, ответила Зинаида Михайловна.
    Прокуковала в настенных часах кукушечка, как бы напоминая ему, что пора перейти к цели его визита. Проведал, угостил, посочувствовал, нравственно поддержал — все складно. Он достал из папки лист бумаги и сказал, что та справка, которую когда-то давал ему Степан Степанович, затерялась в архивах и что еще нужна копия, новая справка в связи с будущим выдвижением канди­датом в народные депутаты.
    — Я без очков не прочитаю. Что подписать, Костя? — вяло поинтересовал­ся Степан Степанович.
    — Вы подписали ее тридцать лет тому назад. Записка, в которой подтверж­даете, что я был связным в вашем отряде в начале войны.
    — А-а... — затянул Степан Степанович, — помню... У тебя ранение? Ты на инвалидность подаешь?
    — Да нет. Бог миловал. За всю войну я был однажды легко ранен.
    — Где подписать?
    Константин Петрович достал свою перламутровую китайскую ручку.
    — Вот здесь.
    С трудом, с огромным усилием, не слушались пальцы, ничего не читая, Степан Степанович поставил свою подпись. Дело было сделано. Этой подпи­сью Злобин подворовал так необходимые ему полгода. Пора было найти зацеп­ку, чтобы культурно откланяться. Дома, уставший, но довольный, он дописал год — тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Только на следующий день обнаружил в дипломате коробку с лекарствами, которые забыл вчера передать Степану Степановичу. Попросил супругу отправить дефицитные лекарства по почте. Впрочем, более к этому вопросу не возвращался, не интересовался: отправила она их или нет. В душе Злобин ждал с легким озлоблением, безгра­ничной решимостью встречи с Любомиром.
    «Я и только я поставлю его на место, сбив спесь и самоуверенность». Зло­бин был больше чем уверен, что эта встреча один на один скоро состоится.
    Любомир дальше Мурманска и Симферополя не летал. А тут — через Вен­грию, Италию, Алжир, остров Зеленого Мыса, бразильский Сальвадор и, нако­нец, полоса аэропорта Эссейна. 25 часов Его Величество Страх увеличивал количество адреналина в крови. Все смешалось в сознании: авиакатастрофы по всему свету, постоянные угоны самолетов, бомбы, террористы, ненадеж­ность отечественного авиалайнера. Не утешало, что делегации отданы лучшие места первого класса в носовой части самолета, что вместо простого вина в экономическом классе здесь можно опрокинуть не один шкалик марочного коньяку, что отношение бортпроводницы напоминает заботливость медсестры, которой хорошо заплатили. Не радовала экзотическая пища Алжира, Санта- Мария-до-Сол, удивительный яркий мир дождя, сменяющегося солнцем, и солнца, уступающего место дождю, вечной зелени, сошедшей с картинок вре­мен детства. Он так и не открыл блокнот. Все думал: «Вшивые конструкторы. Неужели нельзя придумать, чтобы самолет, потерпев аварию, мог спокойно сесть в океане? Глупо. По вине техники или чьей-то безответственности лечь на дно на съедение акулам? Жутко представить. Умереть и не видеть больше ее. Ранее такой концентрации страха он в себе не наблюдал. А тут еще каприз по-аргентински: в связи с ремонтом главной полосы буэнос-айресского порта самолет посадили в Монтевидео, на землю Уругвая. Через час, измученных дальностью перелета, жарою, нервозностью, количеством выпитого спиртного, их (советских пассажиров) наконец пригласили в «Боинг-707». Долетели. Пере­вели дух. Радушие, внимание, дружелюбие и забота встречающих несколько развеяли усталость. Ивану Митрофановичу выделили резиденцию Санта-Фе в старом здании советского посольства, там же нашлось место и для Любомира, остальных членов делегации разместили в отеле в центре города.
    Уже на следующий день пошла, как говорится, программа визита при непо­средственном участии посла и сотрудников посольства. Прием в муниципалите- те у местных властей: встреча с представителями компартии, краткая экскурсия по городу, из которой от обилия, своеобразия и новизны труднозапоминаемых на слух испанских слов крепко запомнилось одно — центральная магистраль Карриентас и мелодичное слово «Ла-Плата», так почему-то напоминавшее Любомиру имя полоцкой речки Полота. Не видно было, судя по шикарным витринам, броской рекламе, множеству машин самых последних марок, улыб­чивым клиентам в черно-желтых такси, по количеству кафе, театров, баров, ресторанов, что страна, как просвещали их в Минске сведущие лекторы, вот уже двадцать лет переживает глубокий экономический кризис.
    — Это аристократические кварталы, а как рабочий люд живет-борется? — поинтересовался тоном проверяющего секретарь ЦК.
    Повезли к рабочим в район текстильщиков. И там бойкая торговля и множество торговых точек по типу «тысяча мелочей». Удивило, что короли города — пешеходы. За ярким внешним фасадом наблюдательный Любомир улавливал и суть характера аргентинцев, и традиции, и чувство собственного достоинства, которого так не хватало его землякам и в столице, и в родных Житковичах. И уж совсем приятно была удивлена делегация, когда увидела огромную рекламу советского цирка. Лицо Ивана Митрофановича озарилось естественной гордостью, когда директор программы (его старый друг) не без почтения доложил, что в программе несколько номеров белорусского цирка. Общительные аргентинцы, малоосведомленные о Республике Беларусь, и эту делегацию из Минска воспринимали как просто советскую или из России. При каждой новой встрече в мэрии, с представителями прессы и телевидения, с латифундистами приходилось уточнять понятие «Белая Русь». Роль царя с удовольствием «играл» Горностай, очень скоро сообразив, что представляет не только и не столько республику, сколько весь Союз, потому с глубокомыслен­ным видом не забывал повторять тезы генерального секретаря о «перестройке и гласности». Неподдельное внимание было для его души бальзамом. Дома редко кто так напряженно и внимательно слушал его выступления.
    «А этот третий мир не так уж и плох и вовсе не беден», — говорил он Любомиру, и тот соглашался. Любомир выкроил для себя несколько часов. Сносно владея испанским, он без помощи любезного корреспондента «Литера- турки» посетил розовый дворец Национального музея, кафедральный собор на площади Июня, проехал на метро, обменяв один аустраль на фишку. Устал щел­кать своим «Зенитом», вспомнил, что слайдовая пленка на исходе, а он так сам себя на площади Конгресса и не запечатлел. Не рискнул попросить сделать это первого встречного, использовал последний кадр на дворец Кабильда. Предпо­следний день был посвящен знакомству с местным сельским хозяйством — это километрах в шестидесяти от столицы. Крестьянский труд всюду тяжел, он так считал всегда. Нелегок он и в Аргентине. Он без особого восторга рассчитывал, что встретит земляка-полешука, но судьба не благоприятствовала такой встре­че. Не было его среди фуэгинов, пуэльге, патагонцев, правда, назвался один поляком, скупо припомнил свое далекое прошлое. Расхожие беды, о которых они уже были наслышаны: высокие кредитные ставки, неслыханная инфляция, и конечно, постоянный дамоклов меч — угроза банкротства. Иван Митрофа­нович толкнул в бок Любомира:
    — У нас колхозник менее богат, но более защищен.
    «От этого самого богатства и защищен», — подумал Любомир.
    Удивило, что фермеры запрягают в свои кибитки породистых лошадей попарно в четверки, и никто не запрягает, как славяне, тройкой. И уж совсем недоумевали члены делегации, когда им показали кладбище лошадей, которые в разные годы приносили славу и честь аргентинскому коневодству.
    — По-моему, это выпендреж. Мол, коль нигде в мире нету прецедента, пусть будет у нас? — как бы советовался Иван Митрофанович с Любомиром.
    Горич воздержался от комментариев, решил не заводить шефа, который уже взбодрился чудным вином из долин Мендосы и Рукумана.
    В чужой стороне дни быстротечны. Ни к чему не обязывающий, беззабот­ный, ознакомительный, оздоровительный и познавательно-туристский визит приближался к финишу. Улыбчивые члены делегации (странно, что среди них не было ни одной женщины, — это отметили и аргентинцы) запечатлели на прощание свои улыбки на фоне водопада реки Сукия в лучах удивительно яркой радуги. Осталась последняя, завершающая визит пресс-конференция в редакции кардабской газеты «Ла Вос дэль интерьер».
    Кардаба — второй после Буэнос-Айреса город, но по представлениям гостей, все же Минск после Москвы — провинция. На дежурные вопросы каж­дый отвечал спокойно и с достоинством — это успокаивало Ивана Митрофа­новича. Расспрашивали об аварии на Чернобыльской АЭС, о последствиях для пострадавших районов. Горностай владел нужной, а для несведущего человека и обширной информацией. Отвечал, словно орешки щелкал. Но вот прозвучал никак не ожидаемый в этой аудитории вопрос рыжего журналиста:
    — Как относится руководство коммунистической партии к неформальному объединению «Народный фронт» и к его лидерам?
    «Не иначе, агентура ЦРУ», — зло подумал Иван Митрофанович и по- отцовски положил свою руку Любомиру на плечо, мол, давай отвечай, держи марку:
    — Представитель творческой интеллигенции ответит на этот вопрос.
    Любомира трудно было застать врасплох, хоть он и не был готов к такому
    вопросу. Откуда в Аргентине, в какой-то газете, могут знать о Народном фрон­те, если в самой республике о нем знают немногие.
    — Пока движение неформалов так называемого Народного фронта не стало массовым, по-настоящему народным движением. И общество, и партия отно­сятся ко всем демократическим движениям, в том числе и к Народному фронту, положительно. Идет процесс активной политизации народных масс, чего нам не хватало все предыдущие годы, особенно в последнее время до перестройки. Это положительное явление. В целом многое в этом движении отвечает духу времени и новому мышлению.
    Рыжий корреспондент не рискнул уточнять детали, которых, скорее всего, он и не знал.
    В таком же контексте прозвучали и два последних вопроса:
    — Правда ли, что прибалтийские земли оккупированы Советами? И как вы относитесь к интеллигенции, которая покинула страну в годы застоя?
    На первый вопрос недовольный Горностай отвечал сам, а на второй — предоставил слово заместителю председателя Верховного Совета. В целом Иван Митрофанович был доволен ходом пресс-конференции, если бы только не этот ляпсус Любомира.
    — Ну, брат, не ожидал я от тебя такого пассажа. Это где же ты слышал, читал о том, что партия и ее руководство открыто заявили о своей поддержке неформалов и так называемого «Народного фронта»? Недобитый полицай, сын его националист, небось, агент ЦРУ, задает тебе провокационный вопрос, а ты и расклеился идеологически, расплылся, как мазут по воде. Националисты, деструктивные силы, радикалы не могут быть нашими соратниками. Что ска­жут в центре, в Москве? Что мы лояльны и способствуем сепаратизму и анти­коммунизму? Так выходит? Неужели ты не читал пасквили, листки Народного фронта? Ложь, грязь на партию, на народ, на светлые идеалы. У себя дома, там... мы можем позволить некоторый либерализм, но представляя партию на международной арене, следует быть ой каким осмотрительным. Мы в единой связке. Взвешивай все, думай, прежде чем говорить.
    Любомир весь «кипел», с трудом сдерживал эмоциональный взрыв: «Какое вы имеете право указывать мне, что, о ком и как говорить?»
    Он догадывался, что его включили в состав делегации исключительно ради прямолинейной роли летописца. Первая официальная республиканская делега­ция в Аргентину за все семьдесят лет советской власти. Горичу отводилась роль, как в свое время Аджубею при Хрущеве в дни поездки в Америку. Горностай не мог рассчитывать на отдельную книгу, но тайно ждал от Любомира брошю­ры или (уже была договоренность с главным редактором «Звязды») дневника этого исторического визита. Неизвестно, хватило ли бы сил у Любомира выска­зать слова протеста обнаглевшему демагогу, если бы не вмешался в разговор кагэбэшник, который сопровождал делегацию и как охранник-секретарь, и как «недремлющее око госбезопасности». К Горностаю прибежал директор цирка с трагическим известием. Думали, случилось нечто на родине. Оказалось, ЧП произошло в цирке: один из акробатов беспричинно исчез, пропал без записки и телефонного предупреждения.
    — Скорее всего, попросил политического убежища, — сбивчиво лепетал напуганный до смерти директор. Это было его первое зарубежное турне.
    — Предпринимали попытки отыскать его? Может, напился где-нибудь в кафе, в баре, в ресторане, — побледнев, сердито отозвался Иван Митрофанович.
    — Эту версию мы не прорабатывали. Вообще-то, он любитель спиртно­го, — директор все еще не мог прийти в себя.
    — Думайте. Отправляйтесь на поиски. И чтоб завтра цирк вылетел на родину в полном составе. Распустил, понимаешь, тут всех. Небось, партийные собрания так и не проводил? Хороший ты мне сюрприз под конец официального визита устроил. Долго помнить буду, — шантажировал Иван Митрофанович.
    — Мы... Я отправлю людей на поиски. Самому нельзя. Он знает в лицо всех. Черт... хоть бы язык кто знал, — растерянно бормотал директор.
    — Вот Любомир Григорьевич знает испанский. Он пойдет с вами. Такое дело... надо помочь.
    Любомир не нашелся что ответить, кроме растерянного:
    — Я пойду, но нужен от вас человек, который знает акробата.
    — Будет человек, — оживился директор. — Инспектор манежа. Способ­ный, как пудель. Наклеит бороду, усы...
    Сотрудник посольства, который вызвался помочь, предложил разбиться на две группы: кагэбэшник и он сам отправятся по улице Пуэйрадон в район Онсэ, а Любомир с инспектором манежа учинят облаву от Авенида дэ Майе и по обе стороны от проспекта.
    — Перетрясите весь город и притащите мне подонка на аркане, — требовал Иван Митрофанович.
    Инспектор оказался неглупым малым, смелым и артистичным. Только в одном месте на них с опаской посмотрели и хозяин бара, и посетители. Стран­но, не наркоманы, не торговцы наркотиками и вроде на доморощенную мафию не больно похожие... Ретировались. «Как глупо. Как все глупо. Идиотизм. Человек захотел остаться... его силою обратно и под суд». Скоморошество начинало унижать и раздражать Любомира. Уже ноги болели от усталости. Уже не надо было утомленному, обклеенному бородой с усами инспектору разыгрывать старческую походку. Бессмысленно было продолжать поиски... Ночь хоть и тепла, но в чужом городе темнота особенно неприятна. Жались к светлому центру, пошли по второму кругу. Акробата нигде не было. Это была наивная, смешная идея. Если человек попросил политического убежища, он уже надежно упрятан. Иван Митрофанович сердился на Любомира, словно тот подзуживал артиста остаться в Аргентине. Директор предлагал заявить о про­паже властям.
    — Заявите, — зло буркнул Горностай, — на самотек поставил идейное вос­питание. Одни доллары на уме?
    Директор, понурившись, молчал. Вся его фигура уже напоминала не громо­отвод, а скорее старую усохшую оглоблю.
    — Так ведь не угадаешь, что у них на уме. На политзанятиях щелкает марк­сизм-ленинизм в одну кассу... если б рентген придумать.
    — Пустые разговоры. Дома заслушаем вашу партийную организацию по идейному и нравственному воспитанию кадров.
    С неприятным осадком на душе все разошлись. Полдня было отведено на отоваривание выделенной суммы долларов. Любомир запомнил этот приказной тон секретаря, этакое самоуправство. «Я зависим, зависим от него. Ведь стоит захотеть верхушке аппарата, и мне предложат другую работу. Вот «известинцы» битые волки, очень осмотрительны и осторожны в выборе объектов для крити­ки. Или берут уже отработанные прокурором, судом, народным контролем дела и раскручивают их, делая выводы и поучая читателя. Все они повязаны связя­ми, льготами и привилегиями. На чьем коне едешь, тому и песенку пой. Как он нагло и самоуверенно заявил: «Мы будем возражать и не допустим публикации материалов, которые порочат имя настоящего коммуниста ректора Института экономики... кандидата в члены ЦК. Республика с трудом переходит на новые этапы перестройки. Нужны положительные эмоции, примеры. Озлобленную критику, антикоммунизм оставьте “Огоньку”». И он не нашел ничего, чтобы возразить Ивану Митрофановичу. Раздвоенность, которую Любомир замечал за собою, крепла в нем с каждым днем. Гордо плыть по реке независимости не получалось; его лодка то там, то тут давала течь. Приблизив к себе, Горностай давал понять, что он его не поставил рядом с собой, а именно приблизил.
    Она была довольна, что Август не приставал к ней с пустыми вопросами, с жалобами на самочувствие. Он сочинял лекцию к очередному семинару по ИСО или МКА. Назвал ей только тему — «Сертификат средств передвижения». Воспользовавшись временным затишьем, она посидела на кухне за чашкой кофе, предаваясь воспоминаниям. Любомир был далеко, за тридевять земель, и ей было грустно. Она считала дни до его возвращения. Сшила новое платье, и ей очень хотелось поскорее показаться в нем. Пришла непрошеная вездесущая Лера и, увидев сосредоточенное лицо Августа, не стала его отвлекать новостя­ми. Уединилась с Олесей на кухне. Втихомолку закурили «Мальборо» — уго­щала Лера.
    — А тоби, Георгиевна, возвращаю сто пятьдесят... а сотню отдам с получ­ки. Хоть бы собак разрешали страховать, не могу план выполнить. Слышала, на таможнях Бреста и Гродно аврал — поляки все вывозят: электротехнику, белье, водку и особливо цветные телевизоры. Я побигла в ЦУМ та купила про­стыню и пододеяльник. Твой трудяга пишет, пишет все... А мое алкогольное наказание не одумается до могилы. Хоть бы, подумала учора, клиническую смерть напоткав, говорят, некоторые, когда з йё выйдуть, прозорливыми стано­вятся, як Ванга. Хоть бы на грошы взбился. Повезла бы в Польшу товар якись, там долларов нажыла б, дык няма за что тут товар купить. А коли и купить, рэкетиров боюсь. Чула? У одного кооперативщика рэкетиры забрали «Волгу». Що вин робить. Едет в Чернигов, привозить дужых козаков, тоже рэкетиров, добро им заплатив. Гэтыя черниговския поднимають сярод ночи того, хто машину забрав, везуть до леса и примушають могилу копать. Бьють. Стоят с автоматами и кажуть, що могила останется не закопанной... Коли не оддаш «Волгу», найдем тебя и закопаем. Злякався. Отдал машину кооперативщику. Твой умница, домосед, интеллигент. Я своего сватаю в бригаду на поездку в Чернобыльскую зону. Ему не страшно. Вин и без той радиации импотент. Ой, что скажу... Страховала я одному машину «Запорожец». Таки гарны мужчина. Высокий. Петр Петрович. И так мне его захотелось поцеловать, хоч ложися ды помирай. Я аккурат соби спиральную завивку зробила... дама будь-будь. При- глянулася ему. Встретились у него. Так мне знов захотелось поцеловать Петю... коли зуд во всем теле, как говорит знакомый стоматолог, уже не обращаешь внимания, какие зубы у мужика, желтые или гнилые. Задрожал Петя весь... ну я... уступила... согрешила. В общем, перестроилась. И не жалею... еще год, пять — и старость, никакие духи не спасут кожу от запаха старости... Я раньше тебя начну стареть, я полная...
    Вышел Август, помешал откровениям Леры.
    — Август, здравствуй, светлая голова. Ты футбол будешь смотреть?
    — Обязательно.
    — Возьми и моего. Полез, алкаш, чинить телевизор и сломал. Да. Когда ты ездил в Оршу, там были в продаже масло, мыло, стиральный порошок, зубная паста?
    — В Орше, как и в столице. Ничего нет.
    — Во-от дожились. Нащо такая перестройка. — Лера поднялась, провела руками по своей внушительной груди, талии.
    — Так я пригоню своего к футболу. Ты, Олеся, ему кричать не дозволяй. Гол забьют, так он дуреет.
    Соседка, плавно покачивая бедрами, как перекормленная гусыня, ушла к себе.
    — Ты мои спортивные трусы выстирала?
    — Да. И трусы, и носки, — ответила Олеся.
    — Меня к телефону не зови. Поставь его на кухне, чтобы не отвлекал. Позвонит Жорка Бутромеев, передай, что я ему достал презервативы.
    — Складирует он их, что ли?
    — Каждому свое. Может, на нос цепляет для устрашения.
    Позвонили. Никита был трезв. Перед футболом ему захотелось посмотреть
    еще и программу «Время». Он расположился в мягком кресле, вытянув свои длинные костлявые ноги в рваных на пятках носках.
    — Август, тебя не узнать. Ты усыхаешь. Бросай командировки, а не то на могиле твоей напишем: «Жертва социалистического общественного пита­ния». — У Никиты было приподнятое настроение.
    — В принципе, Никита, ты прав. Куда только власти смотрят. Нет насто­ящей гласности. А пресса, пресса... ужас... все как при Хрущеве и Брежневе. Вахта урожая, будни шахтеров, ночи космонавтов. Где, где научные разра­ботки? Ведь существует НИИ Минздрава. Что может предложить наука для облегчения стула? Где схемы? Где отруби пшеничные, рисовые? Длительность цикла? Попробуй долбать уголь в забое шахтеру с расстройством желудка. О народе не думают. Здоровый народ, как у американцев, здоровая система.
    — Во всем перегнули палку. Сто граммов водочки выпить, пивка — про­блема. Очередь, как в мавзолей. Говорят, скоро талоны введут, — Никита был польщен, что Август поддерживает с ним беседу. — Сколько спиртное давало в казну грошей, ого-го! Нету порядка!
    — Его по-настоящему никогда и не было. А еще этих недоучек баб к руко­водству и власти подпускают.
    — О чем речь? Да они говядину от свинины отличить не умеют. У тебя в холодильнике пива нет?
    — Нет.
    — Жаль. Сделай громче. У меня в правом ухе серная пробка... заложило, не слышу. Как думаешь, одолеем венгров?
    — Должны одолеть, если Алейников будет в ударе.
    — Дай бог, дай бог.
    Август сообразил, плотно закрыл дверь комнаты. Еще минута и Олеся бы не выдержала, сделала это сама. Не зная почему, вдруг села писать Любомиру письмо. «Любименький мой сударь! Не знаю, чем и как объя­снить мое обращение к эпистолярному жанру, который я основательно подзабыла. Что бы я ни делала, будучи на работе, занимаясь ли бытом, я постоянно мыслями возвращаюсь к нашей встрече и думаю только о вас. Непонятное наваждение. Умом понимаю, что это во всех отношениях грех. Я забираю вас от семьи. Прошу Бога, чтобы он простил мне это. В вас я открыла неведомые мне доселе качества мужчины, человека. Мне очень импонирует то, что вы понимаете меня. Я с радостью переживаю томле­ние, ожидание, надежду, волнения. Жду встречи. Вы мой праздник в море серых будней. Я грущу и мысленно желаю вам счастливого возвращения домой. Целую вас, сударь». Ее осенило вдохновение, она взяла с полки в прихожей сборник Северянина и дописала любимый ею в последние меся­цы стих. «Всех женщин все равно не перелюбишь, всего вина не выпьешь все равно, неосторожностью любовь погубишь: раз жизнь одна — и счас­тье лишь одно. Не разницу характеров, а сходство в подруге обретенной отмечай, побольше верности и благородства, а там и счастлив будешь невзначай. Не крылья грез — нужней земному ночи. С полетами, бес­крылый, не спеши, не лучше ли, чем понемногу многим, немногой много уделять души. В желании счастья — счастье. Повстречались. Сошлись. Живут. Не в этом ли судьба? На голубой цветок обрек Навалис, ну что ж, и незабудка голуба».
    Она загорелась желанием немедленно опустить конверт в почтовый ящик. Вышла незамеченной в домашнем халате, пробежала почти квартал к почто­вому отделению, опустила конверт на адрес его офиса. Ах, как ей хотелось, чтобы оно попало к адресату как можно скорее. До возвращения из Аргентины оставалось долгих три дня.
    Истосковавшись друг без друга, они были ненасытны в любви, спешили, как выражались французские романтики, насладиться ее упоеньями и востор­гами. Ритуал расставания становился неизменным: бессчетное количество раз они осыпали друг друга поцелуями.
    — Мы, очевидно, побили все рекорды.
    — Не поняла.
    — За такое короткое время тысяча поцелуев.
    — Вы сосчитали?
    — Прикинул. Может, восемьсот, может, девятьсот.
    — Удивительно.
    — Догоним до тысячи и передохнем.
    — Тогда вы оставите меня? — наивно-настороженно спросила она.
    — Нет. Хотя говорят, ничто не вечно под Луной. Когда-нибудь...
    — Не говорите. Не хочу. Не надо.
    — Не буду говорить.
    — Я боюсь этого дня. Дня утраты.
    — И не будем об этом думать. Мы чувствуем, значит, живем. До сумерек далеко.
    Ее по-детски удивленные глаза готовы были пролить слезу. Это льстило ему. Она не задумывалась более над участью страстной любовницы. Покорно готова была следовать за ним на край света. Втайне он побаивался этой открывшейся вдруг ее уступчивости. Не исключено, что и кто-то другой сможет уговорить ее. Он понял, что ревнует ее. Где эти полузабытые фурии «Тихая» да «Капризная»? Канули в Лету, не оставив даже мизерного желания возвращаться к пережитому с ними. Он спешил к Олесе, и она торопилась на свидание к нему. Ее неловкость, совестливость, стыд, окончательно испарились. Никогда она еще не чувствовала себя такой уверенной, самостоятельной, красивой. Да узнай обо всем Август — ей уже не страшен его гнев. Захочет уйти — пусть уходит. Животворное начало для нее отныне — безоглядная любовь, в которой она уже не сомневалась.
    Любомир воспрял духом, что и говорить. Все бы хорошо, да вот беда — донимало его все же незаконченное дело с Барыкиным. Дальше откладывать было и подло, и грешно. В республиканской партийной газете пошел его сухой, в стиле застойного времени «Аргентинский дневник». То же самое, слово в слово, не удосужившись изменить сюжет, повторил он и на телевидении. Иван Митрофанович остался доволен: позвонил, поздравил, поблагодарил. Его фами­лия фигурировала несколько раз. Позвонил и Николай Иванович (как быстро он узнал новый номер телефона), сказал, что не торопит, знает про Аргентину, читает дневник, но сообщает, что у него появился еще один обличительный факт вседозволенности ректора.
    Любомир сухо пообещал, что и без этого материала достаточно, факты проверены, многое открылось и прояснилось, и что в ближайшее время пойдет первый материал в журнале «Вожык». Растроганный Николай Иванович не стал более докучать, только поблагодарил. Любомир вспомнил про свой должок и отправился на встречу с председателем исполкома, о котором неделю спустя выпустил очерк. Благодарный председатель, который, может, и не считал себя прорабом перестройки, был счастлив, ведь не о каждом пишет «Правда», и обещал дать подвижку этому вопросу. Любомир позвонил Вовику, который по непонятной причине сам не поднимал телефонную трубку.
    — Ты от кого прячешься, Вольдемар, от кредиторов или от женщин? Три дня не могу дозвониться. Я твою просьбу выполнил, где твои обещания?
    — Я в курсе дела. Дай мне сроку еще две недели, три... На солнце вспыш­ки... и у меня полная творческая импотенция. К тому же участились посещения душ с других планет. Девушки, исключительно девушки. Обещали мою душу забрать в космическое путешествие, — Вовик был в своем амплуа, проворачи­вая неосексуальную революцию по-белорусски.
    — Я тебя с ними познакомлю. Ты пока не готов к высшему космическому существованию. Ты бациллоноситель, ты в плену братоубийственных идей, лжи, поклонения чужим идеалам. Ты далек от божественного начала. Но мы тебя спасем.
    — Хорошо, я тебя понимаю, но, друг мой расчудесный, пока суть да дело, пока твои души выбирают, куда лучше лететь и с кем, мне нужен фельетон, через три дня. Компрене?
    — Убийца. Ты бы нашел себя во времена красного террора.
    — Попроси у своих небесных посетительниц, чтобы они принесли тебе вдохновение.
    — Так ты не веришь? Все. Я, бля, без шуток. Через три дня, ровно в пят­надцать ноль-ноль будет фельетон твой, — вспылил Вовик.
    — Вот это мужские игры.
    Осталось загадкой, кто же вдохновлял Вовика, но сделано это было безу­пречно. Фельетон был написан к сроку, да вот оказия, пролежал он все мыс­лимые и немыслимые сроки в портфеле редакции. Как говорят: то чума, то холера, а все человеку не легче. Близорукий главный редактор сатирического журнала встретил Любомира, как доброго старого приятеля, хоть они и не были особенно дружны. Не дожидаясь, главный редактор начал сам оправдываться без хитрости и недомолвок.
    — Старик, не крыўдуй! Я тоже хочу кушать. Поверь. Еще у нас в республи­ке сильны консервативные силы, это, старик, не столица-матушка. У нас, как говорят, еще бдят неусыпно у Красного Знамени. Фельетон мощный. Я от этого пижона не ожидал. Но велено фельетон не пущать. Не только учитывая пер­сону автора, который сотворил себе имидж сексуального диссидента, правда, несколько запоздало. В конце концов, мы могли дать и под псевдонимом. Дело в другом. Фельетон категорически не понравился в верхах. Особенно второму, не исключаю, что ознакомлен с ним и Первый. Сам понимаешь. Кастрировать его, переписывать, редактировать нет смысла. Мне лично звонил Иван Митро­фанович. Так что уволь, братец, в противном случае уволят меня. Жена на пенсию не вышла, дочь не устроена, дача не достроена, здоровье подорвано... потом не отмоешься... запрут рядовым редактором в издательство «Беларусь», и кукуй на свои сто пятьдесят.
    Любомира покоробило:
    — Я все могу предположить, но как он узнал о фельетоне? Ведь существу­ет редакционная тайна?
    — Старик, с этим вопросом обратись в другое ведомство. Успокой Лапшу. Он малый говнистый, тщеславный, начнет звонить, бузить. Я остаюсь твоим другом, помни. На съезде буду предлагать твою кандидатуру в первые секрета­ри Союза. Говорю искренне. У нас кризис лидерства во всех сферах. Ты недо­волен? Тогда давай так... Пусть фельетон полежит три месяца, полгода. Все быстро меняется. Вон уже и на Первого бочки катят за Чернобыль.
    — Дорога ложка к обеду.
    — Не обижайся. Хоть и нет зон, не подлежащих критике, да плюрализм до нас еще не дошел. Сегодня чин, а завтра пыль. Читаю с удовольствием твою «Аргентину». Очень образно, зримо. Я всегда удивлялся твоему умению через яркую деталь выходить на обобщения. Молодец, — он удачно перешел на дру­гую тему, дав понять, что суть разговора исчерпана.
    Уже на пороге главный редактор изрек любимое выражение:
    — Журналист — политик. И его кредо — гибкая мудрость. А главное, не навреди. Самому себе.
    «К черту, к черту всех, — негодовал Горич. — Какое-то нервное, переко­шенное общество». Он не находил оправдания и собственной пассивности и осторожности. И решил разрубить туго завязанный узел.
    Злобин ждал звонка от корреспондента. Они условились встретиться в институте в одиннадцать. Горич рвался в бой, приехал раньше на пятнадцать минут. Неприятная секретарша в больших очках на мелком лице доложила о его приходе шефу. Константин Петрович умышленно задерживал в кабинете декана, который отвечал за поездку студентов на сельхозработы. Любомир, скрывая раздражение, переступил порог кабинета в начале двенадцатого. Рек­тор пребывал в характерной для него спокойной надменности. Сидел человек- крепость, без тени робости в недобрых глазах.
    — Любомир Горич. Будем знакомы.
    — Так это вы и есть? День добрый. Присаживайтесь. Извините, заставил ждать. Слушаю вас самым внимательным образом.
    Любомир чувствовал: начни искать обтекаемые фразы, дипломатические ходы с таким львом, только делу навредишь. Ректор под его натиском должен дрогнуть.
    — В редакцию «Правды» обратился с жалобой на вас бывший преподаватель Николай Иванович Барыкин. Очевидно, суть жалобы вам хорошо знакома.
    — А-а... так вы по этому делу? Да уж знакома, не приведи господи, и суть, и муть. Еле отбились... У меня его телеграмм десятка два будет: куда только доносы не строчил — от райкома до генерального секретаря. Не жаловался разве что патриарху, а так был бы полный перестроечный набор. Решение администрации за подписью и. о. директора, я был в отпуске. Ученый совет института по этому вопросу давно, года два, три назад принял постановление, я бы, честно говоря, не хотел возвращаться к этой истории. Исключительно из уважения к вам готов выслушать.
    — Спасибо. Постараюсь быть краток. Всесторонне ознакомившись с жалобой и изучив документы, касающиеся сути конфликта, я усмотрел две про­блемы. Административную и нравственную. По отношению к преподавателю Барыкину была нарушена законность. Отправив человека в спешке на пенсию, даже не поставив его в известность, институт отказал ему в праве преподава­тельской деятельности за год до официального назначения, конкурса. Насколь­ко я осведомлен, министерство на стороне Барыкина и готово издать приказ о восстановлении его на работе.
    — Одну минуту. Извините. Если вы дотошно изучали все перипетии этого неприятного случая, тогда вам известно, что была создана комиссия в связи с жалобами от студентов на непрофессионализм товарища Барыкина. Комиссия дала отрицательный отзыв. Досрочное назначение выборов — это наше право.
    — Из пяти жалобщиков четверо — мертвые души. Их не существует в природе.
    — Да? Возможно, кто-то за это время и умер. Не могу знать. Я не входил в комиссию и не проверял. Даже если сейчас, допустим невозможное, министер­ство спустит приказ, и что же? Коллектив опротестует, не согласится с мини­стерством... И люди правы, они не хотят подвергать себя опасности, находясь рядом с психически неустойчивым человеком.
    — Я знаком с заключением академика Снежевского, был и в нашем психо­неврологическом диспансере. Ловко придуманная игра с якобы необходимым заключением врачебной комиссии не имеет под собой серьезных оснований. Человек не настолько болен, чтобы им серьезно занимались психиатры.
    — Не знаю, не знаю. У нас были другие данные. Может, у него и лучше со здоровьем... тогда же по всем признакам человек был просто невменяем.
    — Даже тогда, когда пришел к вам, скажем так, с повинной и просил оста­вить его на этот злосчастный год? Тогда он был нормальный. Чисто по-челове­чески мне любопытно: почему вы отказали?
    — Я вправе и не отвечать на ваш вопрос, но повторяю, я чист перед со­вестью и, уважая вас, отвечу. Воля коллектива, воля ученого совета мне дороже всего. Попроси он у меня в долг денег, пособить приобрести машину — это еще куда ни шло.
    — Это был единственный такой случай в истории института?
    — Отнюдь нет. Пять лет тому назад мы также назначили досрочные выбо­ры. Это практикуется во всех вузах.
    — Любопытно, что министр был близок к тому, чтобы отменить новые выборы, но по вашей просьбе не вмешался.
    — Вы несколько преувеличиваете мою способность влиять на решения министра. Сейчас вы меня можете упрекнуть, коль мы коснулись человече­ского фактора, что я лично ненавижу Николая Ивановича и преследую его за критику моей деятельности на посту ректора. Я даже готов согласиться и с этим. Знаете, я человек битый, все в жизни сколотил умом, талантом и силой воли. Согласитесь, это более чем неприятно, когда тебе отказывают в таланте, в заслуженном авторитете. Поставьте себя на мое место. Каково мне слышать принародно необъективную критику в свой адрес? Не только он не спал от якобы моего незаслуженного преследования, но и я призывал сон посред­ством снотворного. Вижу, вы сомневаетесь. У вас заготовлено нечто ударное, чтобы повергнуть меня окончательно?
    — Вы угадали, Константин Петрович, Барыкин знал, что вы, мягко говоря, утаивали свое партизанское прошлое.
    — И что же я утаивал? — голос Злобина слегка дрогнул.
    — Барыкин выявил некоторое расхождение в фактах, которое ставит под сомнение ваше участие в партизанской борьбе в сорок первом году. Вы запи­сали себе сотрудничество с партизанским отрядом имени Суворова с августа 1941 года, тогда как по всем документам отряд создан только в июле 1942 года. Нет ни одного свидетеля, который подтвердил бы, что вы с группой партизан организовали диверсию на железной дороге, в результате которой были взор­ваны и повреждены вагоны с военной техникой и убито около двадцати фаши­стов. Барыкин нашел копию документа 1948 года, в котором вы признавались, что работали на оккупированной территории учителем в немецкой школе. Вот всего этого, как мне кажется, вы и не могли ему простить.
    — Продолжайте, продолжайте. Я весь внимание.
    — Обескровленный преследованием, Барыкин написал об этом в Прези­диум Верховного Совета, узнав, что вас представили к награждению Почетной Грамотой Верховного Совета. И это переполнило чашу. Он всюду стал гони­мым. Остается одно, восстановить свои права через суд. Основание — пре­следование за критику. Правда, на моей памяти таких судебных процессов не было. У меня к вам просьба. Давайте не допустим этого процесса общими усилиями. Перед тем как готовить материал к печати, я рискнул встретиться с вами, будучи уверенным, что можно и нужно разрешить все миром, без вмеша­тельства газеты. Дайте ему возможность спокойно дослужить этот год, тогда и ваша совесть, и моя будут чисты перед невинным человеком. Я согласен, у него есть странности, свое понимание меры ответственности. Мы счастливее, удачливее в жизни. Давайте пожалеем его. Мне, ей-богу, не хочется выливать ушат грязи на республику в такое нелегкое время. Барыкин устал, он одинок, ожесточен, растерян, издерган, как говорят, нет мочи далее гнев нести. По- моему, это единственный выход из тупика.
    — Спасибо за подсказку. Вы жалеете Барыкина и имеете на это право. Но правда исключает жалость. Будь Барыкин более осведомлен в тактике и стратегии партии, он бы не делал скоропалительных, провокационных заявлений о моем якобы сотрудничестве с врагом. Да, отряд был создан официально в сорок втором. Но с чего начинается отряд? С одного человека, двух, группы. Группу возглавлял Степан Степанович Зайцев, мой боевой командир, Герой Советского Союза.
    — Я знаю. К сожалению, мне не удалось встретиться с ним... Совсем недавно он умер.
    — Неужели? Какая потеря. Я был в Крыму на отдыхе... очевидно, меня не нашли. Пусть земля ему будет пухом. Мужественный был человек. Мне было восемнадцать лет. Я умышленно пошел в школу учителем, чтобы не убили. Я никого не предал, не убил. Почему бы и не работать у врага, налаживая связь с партизанами? Логично? Таких примеров много. Мы в сорок третьем вербовали полицаев. С войной до конца не разберутся никогда! Вон, живой пример. Для нас долгое время генерал Власов был предателем, а ныне дело повернули так, что, почитав нашу прессу, оказывается, его предали. Он герой. Так он генерал, а я рядовой партизан. Но коль скоро вы, сочувствуя «жертве», углубленно изучали документы, то покажу вам и вот эту бумажку, которую я не сдал в партийный архив, а приберег у себя, знал, что мир состоит из завистников. Справка подпи­сана командиром отряда; в ней четко и однозначно называется дата моего сотруд­ничества с подпольем — август сорок первого. — Злобин с лукавым прищуром взирал на растерянного Любомира. — Я ведь мог сказать, что был подослан в школу с целью получения разведывательных данных. Поди докажи обратное. Признаюсь, у меня есть одна особенная черта — не знаю, достоинство это или недостаток, но я никогда не меняю своих решений. С чем бы это ни было связано. С престижем, с бытовыми хлопотами, с методами воспитания детей.
    Всем своим видом Любомир напоминал человека, который оперся на ружье, а оно помимо его воли выстрелило. Злобин тактично наступал.
    — Мы не научились ценить настоящих героев. Испохабить святое дело, очернить незаслуженно, во-от этому научились хорошо. Как бы вы отреаги­ровали, если бы я, к примеру, стал копаться в грязном белье? Начал бы писать во все инстанции, что вы, член партии, тайно крестили в Житковичах своего сына. Я не представляю вашей реакции по жалобе в народный контроль о том, что вы вне очереди получили трехкомнатную квартиру в пятьдесят квадратных метров в престижном районе, обставили мебелью, купленной с черного хода, да мало ли каких грехов можно отыскать у нас, грешников, но ведь никто из здравомыслящих людей не берет их на вооружение и не спекулирует, зараба­тывая себе капитал правдоискателя угнетенного народа. Поверьте, не того вы защищаете. Это месть неудачника, завистника. Обидно, что вы должны тратить драгоценное время и недюжинный талант на столь незначительную хлопушку, именно хлопушку. Знаю, не понаслышке, как вас ценят в центре, как вас по- отцовски опекает Иван Митрофанович. Так стоит ли плевать в колодец? Ведь кроме всех остальных в жалобах Барыкина фигурирует и Горностай. Основная масса народа нуждается в том, чтобы ею руководили. Барыкин свое отжил. Мне и вам еще долго жить. Нами создана наука о подборе и расстановке кадров. В нашем единстве сила духа и успех перестройки. Николай Иванович — пена перестройки. Его смелость проявилась после пленума восемьдесят пятого года, а остальные семнадцать лет сидел как мышь под печью. За одно это я его не уважаю. Где была его совесть, когда вводили войска в Чехословакию, в Афга­нистан? Охаивать да чернить ума не надо. И еще. Он активно поддерживал общество «Память». Зачем вам наживать врагов среди еврейской прессы? Я не деспот. Понимаю и ваш долг журналиста, и вам честь дорога. Мы пойдем вам навстречу. Так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Я лично позвоню Ивану Митрофановичу, и мы восстановим лжестрадальца в партии, но о пре­подавательской деятельности не может быть и речи. Пока я жив, его ноги не будет в институте.
    «Да, он чертовски осторожен, хитер, немного напуган, но патологически самонадеян и коварен», — подумал Любомир.
    «Что, мальчишка, спесь сбита? Потерян, подавлен? Ах, как бы хотелось уложить на обе лопатки», — с сарказмом подумал Злобин.
    — Восстановить в партии — это уже полдела. Есть смысл, — вяло ответил Горич.
    — Вот именно! Рад, что у нас выработался консенсус. Верю в ваше блестя­щее будущее.
    — Спасибо за добрые пожелания.
    — Надеюсь, мы подружимся. Приходите в институт, познакомимся побли­же. У нас есть что показать миру.
    Встреча и прощание разнились, как соль и сахар. Злобин покинул свое удобное мягкое кресло, подал Любомиру руку, проводил в приемную и еще раз подал на прощанье руку.
    — Искренне рад, что у нас появилось много общего во взглядах на это дело. Легкого вам пера и заслуженного успеха.
    — Спасибо.
    Любомир чувствовал себя гадко. Было такое ощущение, что ему наплевали в душу. Впервые задался мыслью: «А может, он прав? Игра не стоит свеч? Не на того ставлю? Как, бестия, ловко шантажирует. Закрыт основательно. Даже приказ об увольнении не им подписан. Ах, если бы не Камелия. Не унижался бы из-за квартиры, мебели... Жуткое общество. Надзор, контроль, групповщи­на. Социальная справедливость. Кто внушал, что она возможна через кучку распределителей вечного дефицита? Ненавижу людей! Ненавижу! Надоело! Все мерзопакостны. Бежать к ней, к Олесе. Ее руки, губы, глаза, бескорыстное сердце, естественность во всем. Боже, не дай мне ошибиться, неужели и она временно?
    Фомич уловил неважное настроение шефа, решил подбодрить:
    — Вчера дочка из школы принесла частушку: «В шесть часов поет петух, в восемь Пугачева. Магазин закрыт до двух, ключ у Горбачева». А? И эту. «Леня Брежнев, открой глазки, нет ни водки, ни колбаски. Нет ни мяса, ни вина. Радиация одна». Во дают детки. Или еще вот это... «Перестройка мать родная, хозрасчет — отец родной, на хер мне семья такая? Проживу и сиротой!» В мою молодость за такие слова — за шиворот да золото на Колыме мыть.
    — Демократия гуляет, как пьяная баба на бульваре, — ворчливо ответил Любомир.
    Фомич лихо рулил к центру. Вдруг Любомир заметил на тротуаре женщину в красно-белом клетчатом пиджаке. Она, тщетно вскидывая руку, голосовала, но «жигулята» летели мимо.
    — Возьмем? — Фомич знал, что Любомир не проезжает мимо беременных женщин, женщин с детьми и инвалидов.
    — Что? А?.. Нет, — Любомир умышленно повернул голову в сторону води­теля, чтобы не встретиться глазами с женщиной. Не хочу никого видеть и слы­шать. И вообще, Фомич, надо выращивать овощи, садить бульбу, косить сено и доить корову. Политики и власти предержащие всегда будут лгать, а десять тысяч освобожденных секретарей парткомов будут им подпевать. Общество никогда не добьется гармонии, потому как сам человек по своей природе несо­вершенен. Отвези-ка меня домой. Чертовски болит голова.
    Камелия собиралась в Болгарию, ей предстояла поездка от Союза компози­торов на музыкальный фестиваль.
    — Ты с машиной?
    — Нет. Отпустил в офис. Поработаю дома.
    — Я хотела подскочить в Театральное общество.
    — Я могу вызвать. Минут через десять позвоню.
    — Не стоит. Подъеду автобусом.
    — Золотые Пески вам покажут?
    — Надеюсь.
    — Ты по-новой загоришь. У тебя тело смуглое, загар берется быстро.
    — Тебя уже и мой загар, и мое тело давно не волнуют.
    — Ты не права. Я устал жить.
    — Устал так жить, как мы живем, или вообще жить?
    — Не знаю. Духовно устал.
    — Послушай Штрауса, Моцарта. Навести отца. С тех пор, как ты почти перестал дарить мне внимание, я научилась сама избавляться от тоски и оди­ночества.
    — Не хочется ехать в Житковичи.
    — Понимаю. Ты остаешься в квартире один. Ты приведешь эту даму. Я знаю. Прошу, не оскверняй нашу, мою постель.
    — Глупости, — он решил не ввязываться в спор, зная, что жену не пере­убедить. — Тебе помочь?
    — Не надо. Завари кофе. Себе можешь разогреть отбивные. На гарнир возьми помидор. Я поленилась отварить рис.
    Выпили кофе. Она уехала, а он прилег на диван. Вспомнилось детство. Огромная, глубокая лужа, наподобие той, которую они объехали полчаса назад, всегда появлялась на его улице после сильного дождя. Он с хлопца­ми брал в руку полкирпича и становился у края калюги , поджидая жертву. Увидев шкета лет семи-десяти, нежно подзывали: «Эй, иди сюда. Разговор есть». Доверчивая жертва подходила к противоположному краю лужи в ожидании разговора. Вот тут Любомир с ехидной улыбочкой первым запускал в воду свой кирпич к его ногам. Вслед летело еще с полдесятка каменьев. Жертве не удавалось увильнуть, отскочить в сторону. Вода с грязью окатывала ротозея с головы до ног. Малыши и те, что спокойнее, попав впросак, часто уходили домой в слезах. Особенно не везло довер­чивому и незлобивому Троне. Минуло два года, три, и вот случилось ему встретиться с Любомиром на одной свадьбе. Были они к тому времени уже в десятом классе, могли и умели выпить стакан-другой вина. Закатил удалой оркестрик вечные «страдания», с пылом и жаром рванулись гости в круг, давай плясать. Любомир был легок на ноги. Само по себе возник­ло соревнование. Слабые духом, а также те, кто прилично взял на грудь спиртного, сошли с дистанции. Только две пары под возгласы и свист зрителей продолжали показывать удаль и прыть. Троня со своей девуш­кой и Любомир с подругой. Любомир первым почувствовал, что дыхалка подводит, ноги уже выше колен сводит, но не показал вида, очень не хоте­лось ему уступать Троне, который хоть и пыхтел, как паровоз, но плясал отменно. «Давай, Троня! Покажи наш род невесте! Давай!» Вышла из круга партнерша Любомира, еще минута — и он покинул площадку. Каза­лось, сердце вот-вот лопнет. Любомир пошел в сад, чтобы его не видели, оперся на яблоню и не мог отдышаться, кололо в груди. Троня танцевал под аплодисменты еще минут пять в гордом одиночестве. «Глист, глист, он меня победил!» Больше у него не было желания оставаться на свадьбе. На свинцовых ногах, с шумом в голове он ушел домой.
    Прошло столько лет, а он недолюбливал Троню и ныне. И почему эти два эпизода возникли в его сознании? Не находил причины.
    Чтобы снять усталость, принял душ. Вспомнил «Тихую». Как он мог до Олеси целовать огромный рот «Тихой», с целым рядом вставных зубов? И «Тихой» и «Капризной» он отказывал в высоком женском начале. Теперь он и их презирал. Олеся... ее нежная покорность еще властвовала над ним, удержи­вая от цинизма и нелюбви к окружающим.
    Не позвонил и ей, не хотел передавать любимой женщине свое прескверное настроение. Провалился в сон и спал добрых два часа. Разбудила жена. Достала из сумки письмо от сына и бутылку красного сухого вина.
    — Что пишет?
    — Пока, слава богу, все по-старому, — утешительно ответила Камелия, — прочти.
    Без особого интереса прочел он коротенькое, информационное письмо.
    — Ты так и не разогревал отбивные?
    — Нет.
    — Хорошо. Давай ужинать вместе. Если хочешь, можем открыть вино.
    — Давай откроем. Обычно ты ищешь повод.
    — Сегодня выпьем без повода. За мой отъезд. Ты перенервничал, у тебя что-то не получается?
    — Разве что-нибудь когда-нибудь у меня не получалось?
    — Я так почувствовала.
    — Твоя интуиция на этот раз тебе изменяет, — он разлил вино в фужеры. Выпили без тоста, не чокаясь.
    — Да, звонил отец. Он управился с осенними работами и готов на будущей неделе приехать.
    — А, черт. Я и забыл. Напомни, чтобы я утром до девяти позвонил Рома­новичу.
    — Хочу тебе в Болгарии купить турецкий свитер.
    — Будут лишние левы, купи.
    — Почему тебя все раздражает?
    — Тебе показалось. Что там сегодня по телевидению?
    — Очередная борьба с мертвецами — Сталиным, Брежневым.
    — Надоело. Лучше почитаю.
    — Как знаешь. Я пока замочу белье. Не буду заводиться со стиральной машиной.
    Он взял с собой в спальню телефонный аппарат. «Интересно, ждет моего звонка или нет? Наберу-ка номер... если поднимет она, значит, ждет». Он набрал знакомый номер, трубку подняла старшая дочь и долго алекала, даже подсказывала: «Нажмите кнопку». Он нажал на рычаг. «Значит, не ждет».
    Он еще не распознал и половину ее натуры. Ошибался. Она тосковала по нему и ждала телефонного звонка весь день и вечер. Удивил Август. На него такое нападало раз в три года. Принес букет роз и бутылку шампанского.
    — Цветы тебе. Вино на стол.
    — Спасибо. Не ожидала. Неужели наступил день, когда все планеты выстроились в один ряд? — Олеся улыбнулась.
    — Не дай бог. Будет, наоборот, катаклизм. Разве я раньше не приносил цветы? Мне повысили зарплату аж на двадцать пять рублей. Все. С команди­ровками покончено. Перехожу в другой отдел. Упаду на тахту и буду полгода отлеживаться. Все. Пора переходить, как у нас шутят, из ИТР в ИТД.
    — Не поняла?
    — В категорию индивидуально-трудовой деятельности. Ну вот, опять нет минеральной воды, — он открыл холодильник, — заставляй ты их работать (он имел в виду дочерей). Хочу шампанского.
    — У меня все готово, — она привычно засуетилась, — есть голубцы. Достоялась в очереди за окороком.
    — Скажи, у нас вылечивают отложение солей? — на минуту он вернулся к своей любимой теме, выйдя из ванной в трусах и майке.
    — Пока нет.
    — Только кричали, что по медицине мы на первом месте в мире. Очковти­ратели. Что-то на меня все навалилось: остеохондроз, пародонтоз, радикулит. Может, в санаторий поехать? Ведь подсунут путевку в третьеразрядный дом отдыха, и не пикнешь. Надо было раньше протестовать против этой системы. Двадцать лет мы с тобой прослужили — ни на машину, ни на хорошую мебель, ни на ковры, ни на дубленки не смогли заработать. Куда все уходит? Столько нефти, газа, леса, золота... Меня ненависть разъедает.
    — Обида, наверное.
    — Ненависть. Я зол. Здоровье к сорока пяти положил, в общественных столовках гастрит нажил. Для чего? Чтобы дети жили в социалистической пустыне?
    Олеся только слушала.
    — Теперь этот великий деятель создал кооперативы. С бухты-барахты. Без контроля, без системы налогов. Скупают бутерброды у нас в столовой, везут на проспект и продают за рубль. Бизнес бизнесом, но это грабеж средь бела дня. Мы сидим за столами с девяти до шести и не видим, что творится в городе. Такое ощущение, что никто не работает. Куда ни сунься, очередь. Слышала, из Мозыря выехали все евреи? Значит, республика облучена основательно. Все ведь скрывают. Если ты истинная власть, обеспечь народ чистой пищей без нитратов и радионуклидов. У нас на работе уже заболел один сальмонеллезом.
    — Ваша фирма стандартов должна следить.
    — Нет. Это дело эпидемстанций, но все развращены бездельем. Все!
    Он счел, что разговор на животрепещущую тему исчерпан.
    — Открой шампанское сама. У меня руки дрожат. Боюсь, половину про­лью.
    — Я не умею.
    — Я буду подсказывать. Наклони бутылку. Да не в меня целься. В сторо­ну. Открывай заглушку. Они, шаромыжники, гонят шампанское через сутки. Никаких стандартов. Настоящее шампанское должно годы лежать в подвалах, а у нас едва успевают мыть бутылки. Потом живот пучит полночи. Отклеивай фольгу. Осторожно. Пробку крутани и подай вверх. Видишь, начинает пробку выталкивать.
    — Да.
    — Я подставлю фужер.
    — Боюсь.
    — Я подставил, а ты сразу наливай.
    Пробка взлетела пулею вверх и, отколов попутно кусочек старой люстры, упала в салат. Шампанское побежало через край фужера. Август быстро отпил, облизал руку, нагнулся и слизал пролитое вино с клеенки.
    — Отлично. У нас на работе, помню, Семыкина так вот полбутылки про­лила.
    — Надеюсь, ты там с клеенки не слизывал.
    — Во-первых, я далеко сидел. Во-вторых, там все мне завидуют.
    — Что ж, выпьем за твой успех. После переаттестации обещали повысить зарплату и мне. Если бы не дочь, школа, я бы пошла на полторы ставки.
    — Она уже выросла. Пускай учится самостоятельности.
    Они с удовольствием опорожнили фужеры с вином. В дверь позвонили. Августа перекосило.
    — Как закон, только сядешь к столу, соседка тут как тут. Нюхает она, что ли, стоя у двери, черт ее знает!
    — Я открою.
    — Открывай. От нее и в бомбоубежище не схоронишься, — вяло ответил Август.
    На Лере было новое платье и новые замшевые — с базара — босоножки.
    — Ой, извиняюсь, я невовремя. Приятного аппетита. — Она заглянула, чтобы поздороваться и с Августом. — Боже мой, шампанское!
    — Проходи, присаживайся, — пригласила Олеся.
    — Спасибо. Что бы я без вас делала. От бокала шампанского никогда не откажусь... сто лет его не пила. Я к тебе по делу. Мне босоножки немного жмут. Примерь. Отдам по той же цене, за шо и купила.
    В последние месяцы Лера читала только и исключительно рекламные объя­вления; она с успехом превращалась в женщину-бирку, женщину-компьютер, держала в своей маленькой головке, сидящей на широких плечах, банк данных: что, где, как продается и меняется.
    — А вы еще на свой телевизор декодер не поставили?
    — Милая моя, зачем он нам. Сорок лет надо стоять в очереди на видеомаг­нитофон «Электроника».
    — А я пригласила кооперативщика и поставила. Позже будет дороже. Одна моя знакомая брала напрокат видео с кассетами... у знакомого. Пригласила меня... Доложу вам... це гарно. Я прошла огонь, воду и медные трубы, но на их Западе, особливо немцы, такое выделывают, шо нашим бабам еще ой як далеко. Вот прибыльное дело. За сутки сто рублей возьми да и выложи. А оце кажуть, большие деньги можно настругать за компьютеры. Ну, как босоножки?
    — Жмут.
    — Жалко. Ты в них просто куколка, как Тэтчер. За что пьем?
    — За что теперь модно пить? За успех перестройки, — подсказал Август.
    — Нехай так. Мой уже перестроился. С товарищем сделали на заводе само­гонный аппарат, пронесли через проходную и установили в ванной. Боже мой, из чего только они эту заразу не гонят, всэ идет в ход — пшено, сухари, сахар, перловка. Вот ей-богу, налей конскую мочу, и из нее выгонят самогон. Намая- лася с ним, жуть. Сосед на пятом, над нами, — цемент в дом, плитку черную в дом, стекло в дом... а мой веревку для белья на балконе повесить не умеет. Я бы его почку продала, если бы за СКВ купили. Ей-богу. Мечтает уже о безработи­це, хочет постоянное пособие получать. Пропьет за один день.
    — Наивный или глупый... кто ему до пенсии пособие платить будет? — посочувствовал Август.
    — Шо об нем говорить. Чокнулся человек. У вас добре. По-человечески. Выпили, поговорили, посмотрели телевизор, — Лере не хотелось уходить, она ждала еще шампанского, но раздался телефонный звонок. Леру искал Никита. Она его успокаивала: — Хорошо, хорошо. Не паникуй. Я все помню. Не забы­ла. Не паникуй. Чакай, я позвоню. — Лера вернулась к кухонному столику.
    — Уже неможется. Пять минут потерпеть не может. Я ведь пробовала его бить. Вот этой рукой. Колотила, як Степан Аксинью, когда она з Гришкой слюбилася. Так вин бегае по хати и кричит: тильки не би по голови, бо дурнем зробишь, и я буду какать по всей квартире. Смех. В гробу легче было бы лежать, як с ним жити. А как все приятно начиналось. Мы разом пели в детском хоре Дома пионеров. И он, мой кареглазый Никитка, ангельским голосочком выво­дил: «Знают горы, равнины и реки, знает каждая травка в пути: Ленин с нами, он с нами навеки, он в суровой борьбе впереди». Благодарный зритель рыдал от умиления. Я втюрилась в солиста по самые уши. Если бы он знал, куда при­ведет его эта борьба... Принес вчера домой бутылку «Даляра». Меня такое зло взяло. Я его послала за бульбою, а он нясе вино. Хвать я эту бутылку, думаю, вылью в туалет к чертовой матери. Он за мной: «Отдай, не переводи добро».
    Бутылка тут упала и пробила в унитазе дырку. Пошел он в домоуправление. На складе запасных унитазов нету. Обещали через неделю. К соседям наверх он стесняется ходить. Должен червонец. В строительное общежитие его уже не пускают. По пьянке там с кем-то побился. В филармонию ходить, там чистый туалет, ему нравится, но надо билет покупать на концерт. К рынку совсем далеко... едва добежал один раз. Думаю, вы люди самые добрые, все же это житейское, думаю, пойду попрошу у вас... Он придет со своим дезодорантом. Я купила в галантерее около Генштаба. Уже завтра, он звонил знакомому сантех­нику, что дома Совмина обслуживает, тот обещал притащить унитаз. Акрамя вас няма до кого и звярнуться. Альбо жлобы вокруг, альбо эгоисты. Да что там туалет, они воды из туалета жалеют. Сидит, бедняга, терпит, ждет меня. Ой, мне шампанским голову закружило, забыла про него... Это дело житейское.
    Олеся глянула на Августа, тот пожал плечами.
    — Пусть приходит.
    — Спасибо. За угощение спасибо.
    — Только, Лера, предупреди, что мой туалет не вокзальный, он круглосу­точно не работает, — пошутил вдогонку Август.
    — Конечно, конечно! Я яго после двенадцати на улицу выгоняю. Няхай с собаками на кустах метки ставит.
    И они все рассмеялись. Пятясь к дверям спиной, Лера ушла.
    — Соседей, как и родителей, не выбирают, — сказала Олеся, убирая со стола.
    — Они меня уже начинают своей назойливостью раздражать. Я и сам не цаца, несовершенен... Я, может, и тебя не достоин... Но я боюсь остаться один, боюсь тебя потерять. Тебе со мной скучно? Меня не хватает на многое. Я поздно опомнился, что все бежит мимо меня... и я не протестую. Не называй меня, ради бога, неудачником. Мне будет тяжело это пережить. Если у тебя есть любовник... тоже не говори. Отрицай. Мне часто снится сон, что я еду с тобой в «скорой помощи»...
    С виноватым видом, в простом спортивном костюме, в тапочках на босу ногу, порог несмело переступил Никита.
    — Добрый вечер.
    — Добрый вечер, Никита. Как жизнь?
    — Так. С Доски почета да прямо в безработные.
    — Остроумно, — повеселел Август.
    — Я... можно, покурю у вас в туалете?
    — Давай. Только не проси, чтобы тебе подали зажигалку, — острил Август.
    Он удалился в свою комнату. Олеся — в детскую, где допоздна засиде­лась за уроками младшая дочка. Вскоре дочь, уставшая и чувствующая легкое недомогание (сопливилась), улеглась в постель. Олеся, набросив на плечи куртку, вышла на балкон. Удивительной красоты и таинственности звездное небо открылось ее взору. С детства она любила наблюдать, учась распозна­вать созвездия, за пленительно-мерцающим светом ночных светил. Ей всегда почему-то казалось, что она родом если и не из семнадцатого столетия, то, вне сомнения, оттуда, с неизвестной планеты. У большинства людей ориентация в бездне звезд скудна: Млечный Путь, Большая и Малая Медведицы, Поляр­ная звезда, Венера — вот, пожалуй, первичный и самый распространенный набор. Она находила созвездия Водолея, Креста, Стрельца и Козерога, всякий раз поражаясь постоянству и расстоянию мерцающих, манящих к себе точек. Узнав, что космос, дорога в нем — это путь в постоянной кромешной темноте, не верила, вот чувствовала, и все тут, что должен быть светлый коридор, веду­щий к той звезде, где ждут душу. Она не была подавлена бессмысленностью, невозможностью постичь поражающий и пугающий сознание человека звезд­ный шатер. Она была счастлива, что ночное небо побуждало ее и к удивлению, и к размышлению, притягивало к себе. Теперь она все старалась сверять с их с Любомиром отношениями. «Интересно, что делает он в эту минуту? Глядит ли на небо? Восторгается ли красотой звезд? Почему не позвонит, не скажет об этом? Почему?» Неискушенная в сердечных делах, она еще не знала, что роль любовницы (или любимой) сопряжена с душевными муками.
    Давно ушел Никита, незаметно уснул безмятежным сном Август, а она, дожидаясь дочь со второй смены, все еще надеялась, что Любомир порадует ее таким родным голосом: «Спокойной ночи. Думаю о тебе, ручеек мой про­ворный».
    Для влюбленного человека время замирает, он не стареет. Она решила, эко­номя на питании, во что бы то ни стало обновить свой гардероб. Ей хотелось чаще выглядеть в его глазах нарядной.
    Любомир, встретив в десятом часу отца на шумном вокзале, сразу повез его в четвертую клинику к знакомому кардиологу. Григорий Артемович от устало­сти был раздражен.
    — Как ты находишь Минск? Хорошеет?
    — Где-то я вычитал, что славянский город украшают золоченые церковные кресты. Ты на два дня договорился?
    — За день капитально проверим твой мотор, у них импортная аппаратура. Подоит твою козу соседка, если и заночуешь. Камелия в Болгарии... я один.
    — Катаетесь вы уже по всему свету, — нельзя было понять, с гордостью сказал это отец или с легкой иронией.
    — Пал железный занавес. Народ взбодрился.
    — А мне кажется, что народ, сам того не подозревая, смирился с тем, что его подталкивают к самоубийству. Пстрички, подписанные твоим именем в газете, стыдно читать. Диву даешься: как на дрожжах растут озлобленность, неуравновешенность.
    — Возможно, это трансформация в биоэнергетике человека после Черно­быльской аварии. И в Библии, оказывается, есть о ней предупреждение.
    — Что мне до Библии, до астрологии. Спустись на землю. В Житковичи. Приезжает к нам один полоумный агитатор и давай бунтовать народ: кажет, вы не на том языке говорите, надо разговаривать на старом и вообще в перспективе весь район надо Украине передать. Через неделю уже другой варяг — кричит, что это исконно польские земли... надо срочно реставрировать костел и всех так называемых тутэйшых перекрестить в поляков. Ему возражает молодой человек с бело-красно-белым флажком в руках, кричит: «Долой Российскую империю. Все зло от русских!» Пять евреев осталось, так и те хотят создать свое общество, собирают деньги на синагогу, мол, Житковичи, как и Мозырь, Слоним, Бобруйск, чисто еврейские местечки. Кошмар. Демоны сеют зерна человеческой ненависти, а где твое слово? Почему ты в стороне? Торгуют роди­ной! Что-то там затеяли в Карабахе? Не могу правду историческую ни в одной газете прочесть. Все оплевывается. Я попробовал выступить на митинге... Кто- то из толпы обругал: «Сталинский, уступи микрофон другому!»
    Любомир заведомо предполагал, что отец будет насторожен и подозрителен. Он и прежде с трудом принимал новации в политике, экономике, культуре.
    — Отец, ты преувеличиваешь опасность брожения умов. Это естествен­ное раскрепощение, поиски новой политической ориентации. Ваше поколение перестраивается медленнее, оно более консервативно.
    — И ты туда же. В Англии есть партия консерваторов, и никто не ругает за консерватизм. Нельзя подвергать демонтажу структуры, которые защищают человека, нельзя разрушать вековые традиции.
    — Ай, ей-богу, где ты их видишь у белорусов. Деревенские вечерки только и остались.
    — Хоть деревенские вечерки защищай, но тебе, как посмотрю, все безраз­лично.
    — Я вращаюсь во всех сферах и знаю больше тебя, извини. Партия, кото­рой ты служил верой и правдой, находится в глубочайшем кризисе — вся, от Москвы и до окраин. Моя газета, может быть, самая консервативная, самая революционная. Хорошо еще то, что начала давать полярные взгляды на одну и ту же проблему. Мои возможности и способности ты преувеличиваешь. Таких, как я, по всему Союзу полсотни. Для руководства я рядовой корреспондент из провинции, как для меня сотрудник житковичской районки. Написал я острый очерк о нашей таможне, нашлось в нем место и собакам, которые ищут нарко­тики. Сейчас это практикуется. Ты не знаешь, что прежде чем собака начнет распознавать наркотики, ее приучают нюхать порошок, то есть самым насто­ящим образом делают из собаки наркомана. Это несчастные животные. И что же? Мой очерк завернули.
    — Пса жалко, согласен, но ты забыл о людях. Тебя подменили.
    — Отнюдь. Я нащупываю точку опоры.
    — Долго ищешь. Твое поколение должно брать ответственность за родину на свои плечи. Заморочили голову модными оппозициями: правые, левые, кон­серваторы, демократы. Выбьют из мозгов опору и надежду, и все покатится к анархии. А вы какие-то аморфные, неустойчивые, холодные.
    — Прежде чем лечить, надо поставить диагноз, разобраться в механизме.
    — Болтовня. Сломалось колесо у телеги, — мужика не надо учить. Берет бревно, подвязывает, и поехали.
    — Отец, это долгий спор. Вечером за чаем продолжим. Ты так меня, едва ступив на асфальт, прижал в угол, как профессиональный боксер. Я устал от слов, хочу жить чувствами.
    — Может, перед смертью спешу выговориться.
    — Не дадим умереть.
    Седой ус у Григория Артемовича дрогнул.
    Пока энергичный, внешне беспечный и разговорчивый доктор водил деда из кабинета в кабинет, Любомир стоял у окна в небольшой ординаторской и наблюдал за тихой улицей. Когда-то отец любил говорить: «Упала, не дожида­ясь захода солнца, роса на травы, загорелся темно-коричневым цветом дикий щавель, запели свои первые песни за болотом волки, значит осень пришла». В урбанизированном огромном городе кроме желтых кленов да спелых каштанов, рассыпанных на тротуарах, других примет нет. Сколько он живет в столице, никогда не видел в ее осеннем небе стаи улетающих на юг журавлей, аистов или робких уток. Для него осень всегда была неулыбчивой, кроме этой. Уди­вила Олеся: принесла на свидание пшенную кашу в стеклянной банке, сунула ему в руки ложку и просила попробовать сие блюдо, не забывая похвалить: «Готовила на сливках, учти!» Каша удалась на славу. Олеся заслуживала похва­лы. Счастливая улыбка не покидала ее лица. Он решил ответить сюрпризом. Притащил ей на работу в кабинет огромную дыню. Они, в отличие от большин­ства любовников, увлеченные друг другом, наполняли минуты, часы завидным богатством чувств, не скупясь на ласки и нежность. Находили друг в друге безобидные странности и, утрируя, иронизировали по этому поводу. Ее лицо всегда озаряла счастливая улыбка. Тревога задевала изредка, но очень больно.
    «Это не может продолжаться бесконечно. Я, увы, не смогу ему родить, даже если бы и пожелала. Остается ждать, пока вырастут дети. Ужас».
    Ей казалось, ситуация тупиковая. Слезы катились градом. Она делилась своим пессимизмом и с Любомиром.
    Он отвечал одно и то же:
    — Положимся на волю судьбы. Ничего не загадывай.
    Стоя у окна, ему вдруг захотелось спуститься вниз, выйти во двор и собрать для нее в карман первые каштаны. Что он быстро и сделал.
    Вскоре деловой доктор привел в ординаторскую отца, у которого на висках проступила испарина. Доктор говорил скороговоркой, как всегда он торопился:
    — Сердце действительно дало сбой, но не такой уж угрожающий. Типич­ная для возраста ишемия. В районной больнице диагноз поставлен правильно. Желательно ограничить до минимума физические нагрузки. Выпишу лекар­ства.
    — Мед можно? Сосуды не размягчит? — спросил Григорий Артемович.
    — Что организму хочется, все в пищу употребляйте, только в меру. И мед в том числе. Даже пятьдесят граммов коньяку.
    Размашистым почерком он выписал рецепт и отдал его почему-то Любо­миру.
    — Не уверен, все ли есть в аптеках, но постарайся раздобыть.
    — В лечкомиссии будет?
    — Там будет.
    Григорий Артемович с особой признательностью пожал руку доктору, который, вне сомнения, ему понравился. Дед, почувствовав уверенность после осмотра столичными светилами, рвался на вокзал, ехать обратно. Любомир с трудом уговорил его хоть квартиру новую оценить, остаться. Взяли обратный билет на первый утренний рейс. В холодильнике была баранина, на столе дары крымских степей и кавказских гор. Григорий Артемович и районом, и кварти­рой, и ужином остался доволен.
    — Елки-палки, все основное, необходимое для жизни в городе у тебя есть, сынок, не отсиживайся в кустах, трудись бессмертия ради. Возвращаясь к нашему утреннему разговору, признаюсь, никогда мне еще не было так больно за отечество. Ради чего так унижаться, доказывать всему миру, что мы уже ни на что не годны. Да славянская цивилизация одна из самых могучих. А ты мол­чанием потакаешь ухудшению человеческой породы и глумлению над нацио­нальным сознанием и духом народа.
    — Ой, господи, где ты видишь национальное сознание?
    — Пока песни свои не забыли, значит, сознание живет.
    — Теперь не до песен. Структура власти, экономика, рынок, начинается борьба партий.
    — У нас борьба партий приводит к гражданской войне. Я боюсь свободы, которая требует человеческих жертв.
    — Где же выход, подскажи, ты много прожил?
    — Значит, вот это я и буду исповедовать. Живу ко всем лояльный, и очень легко, оказывается, так жить.
    — Тебе нельзя так жить. Ты совесть, можно сказать, народа. Мы, простые, может, и толпа. Хоть я и не люблю этого слова, но ты защитник добра и спра­ведливости.
    — Отец, ты вещаешь, как в добрые застойные времена секретарь обкома.
    — Да уже переучиваться поздно.
    И жалел, и сострадал, и сочувствовал отцу Любомир. «В нем сидит учитель, моралист, максималист, ничего не попишешь. Возможно, он и прав, когда говорит, что добро в богатство переводить не надо, оно само переходит, но многие новые веяния и новые идеи он уже не способен гене­рировать».
    Под конец затянувшейся беседы Любомир вспомнил, что Артем прислал им несколько своих фотографий уже в ранге курсанта военного училища. Дед достал очки и внимательно, влюбленным взглядом, всматривался в знакомо­незнакомое лицо внука.
    — А мне таких еще не прислал.
    — Пришлет. Тебя он больше любит, — с теплотою в голосе успокоил отца Любомир.
    Утром, в спешке проводив отца, Любомир немедленно набрал номер поли­клиники. Они условились о встрече. Эти два часа, проведенные в его квартире (ох, как ей стыдно было подниматься на третий этаж, ждать у двери, пока он возился с замком) были особенно счастливыми и светлыми. Жар в поцелуях не затухал.
    — Ты знаешь, что мне говорят на работе?
    — Что?
    — Вас, Олеся Георгиевна, не узнать. Вы так похорошели, вы вся светитесь красотой.
    — Они правы.
    — Это правда? — смутилась она.
    — Правда.
    — Извини, может, я поступила опрометчиво, но мне безумно захотелось поделиться своей радостью. Двум подругам я открылась, что влюблена.
    Любомир поступил наоборот: все замкнул на себе. Никому о ней не рас­сказывал. Да, по сути, и некому было говорить. Оказавшись без настоящего друга, он начал замечать свою замкнутость, настороженность, замшелость. Он уже готов был видеть плохой знак и в гармоничном торжестве их чувств. «Если уж все слишком гладко, тоже плохо, жди беды». Беды, которую он себе нафантазировал, не было, как не было повода для его буйной ревности. Только однажды он больно уколол ее:
    — Бальзак, знаток женщин, говорил: «Одного мужчины женщине доста­точно, двоих уже мало».
    — Сударь, если бы я испытывала непреодолимое желание гулять, я бы делала это до вашего появления. Но почему-то Господь удерживал меня без особых усилий. Я ждала вас, сударь.
    В тот день они расстались сухо и нервозно. Любомир, однако, нес в себе еще и огромный заряд примиренчества, раскаяния, побуждавшего пере­оценить поступок. Он позвонил и сказал одно слово: «Прости». Этого было достаточно, чтобы она еще больше прониклась к нему чувствами. Иногда он делился с ней забавными, интересными фактами из своей практики, приоб­щая ее к специфике своей работы. Иногда зачитывал ей письма трудящихся: грустные, смешные, негодующие и умоляющие о помощи. Утаивал лишь одно, сам не понимая до конца, почему. Дело Николая Ивановича Барыкина. Может, ему было немного стыдно, что так и не довел его до конца. В послед­нее время, правда, он очень сомневался в нужности таких понятий, как долг, совесть, порядочность. Какова их квинтэссенция, если утверждается противо­положное: каким путем заработаны деньги, не должно никого интересовать. Сместились акценты, видоизменилась сущность ценностей, затушевалась грань между ангелами и демонами. Он уже не был первым, но не стал еще и вторым. Ах, милая Олеся, целуй, целуй еще... крепче... вот так бы и уснуть, забыться в твоих сладостных объятиях.
    В этот же день, когда, воспользовавшись отсутствием Камелии, Любомир спешил насладиться любовью, Николай Иванович Барыкин получил копию постановления Бюро Центрального Комитета Компартии Белоруссии. «Про­токол № 61, Параграф 14. 1. Учитывая, что т. Барыкин Николай Иванович явля­ется участником Великой Отечественной войны, его положительную научно­педагогическую работу в прошлом, активное участие в общественной жизни в настоящее время, а также то, что обвинения, предъявлявшиеся ему ранее, отпали, ограничиться обсуждением его персонального дела и сделанными ему замечаниями.
    Секретарь ЦК Компартии Белоруссии И. Горностай».
    Николай Иванович прочел это выстраданное, вымученное, долгожданное письмо без радости, победного ликования триумфатора, а скорее наоборот, спо­койно, как будто читал рецепт блюда из книги «О вкусной и здоровой пище». В нем почти все уже перегорело. Он перестал ходить к киоску покупать по утрам «Правду». Чувствовал, что Любомир недоговаривает, темнит. Это очень раздосадовало Барыкина. Любомир позвонил, поздравил с восстановлением в партии, с победой. Сказал, что это все, что он смог сделать, употребив слово «пока», что, мол, не теряет еще надежды одолеть министерство, а с ним и рек­тора. Барыкин сухо поблагодарил и выразил желание забрать свою зеленую папку, обосновав просьбу тем, что документы ему понадобились. Любомир быстро согласился, не уговаривал и не настаивал оставить у него все матери­алы: «Хорошо. Приезжайте завтра. Если мне что-нибудь понадобится, я вас найду».
    Судьбе было угодно, чтобы они больше не встретились. Когда Николай Иванович приехал в редакцию, Горича не застал, а зеленую папку ему передала учтивая и любезная секретарша. Он еще не думал, как распорядится материа­лами, куда их определит. Укрепилось недоверие ко всем институтам власти. На Любомира он не затаил зла. Вроде человек старался помочь, во всяком случае, делал вид, что старается. Заставил ЦК дрогнуть. Только поздно. Барыкин разу­верился в «уме, совести и чести» организации, в которой состоял сорок лет. Теперь он полагался только и исключительно на собственные силы.
    Последние пять лет зима посещала Минск неохотно. Случалось, что ново­годние елки, которые по традиции устанавливали в оживленных местах горо­да, сиротливо мокли под частым дождем. Песня настоящей вьюги слышалась разве что в зимних эпизодах художественных фильмов с экрана телевизора, где ее искусно имитировали звукооператоры. Снег не успевал закрепиться на асфальте: его или съедала оттепель не без помощи тысяч шин автомобильно­го хозяйства, или разносило поземкой к оградительным щитам новостроек, к кромке тротуара. «Опухали» от мокрого снега только электрические провода.
    Притаилась на время любовь. Они встречались реже, чаще перезванива­лись. Но все еще не могли друг без друга. К тому же, заболела Камелия. У нее беспричинно начались частые головные боли, сопровождавщиеся постоянным (особенно по вечерам, среди ночи) шумом в голове. Она проходила лечение в барокамере. А он нежданно-негаданно был вовлечен в грандиозное по разма­ху и небывалое доселе мероприятие. Бесснежной, сырой зимою восемьдесят девятого года исподволь, с оглядкою, с опаскою, несмело началась избиратель­ная кампания на новый манер. Несведущие в политике простаки, зашоренные неустроенным бытом последних лет домохозяйки, рабочие, лояльная к власти интеллигенция — все открыли для себя новое, доселе непонятное иностранное слово «альтернатива». Свободные, всенародные, демократические — это при- вычно, проходили, а вот альтернативные выборы — это уже напускало туману, требовало расшифровки. Именно это слово вскоре клином врезалось в созна­ние избирателей, стало едва ли не основополагающим. Все остальное не имело значения, ушло в тень. Кажется, еще совсем недавно Иван Митрофанович, не жалея сил, мотался из одного конца республики в другой, с одного отчетно­выборного собрания на другое. Престиж партии угасал, выборы оставляли последний шанс возродиться, укрепить доверие. Надо было показать, что и в партии начинаются здоровые процессы. При непосредственном участии Гор­ностая и с его тонкой подачи было заменено более одной трети руководителей всех рангов в райкомах и обкомах, наполовину обновили состав цехкомов и парткомов. Впервые он остро почувствовал нездоровое брожение умов — не всюду удалось провести на руководящие должности своих проверенных кан­дидатов. Зачастую все решалось спонтанно, остро, бурно и хаотично. Что поделаешь, он соглашался с мнением рядовых коммунистов, поддерживая их выдвиженцев. Время подбора депутатов окончилось, а чтобы выиграть выбо­ры, надо просчитать много вариантов. Он был доволен поездками: отлично знал настроение своих будущих избирателей и проблемы, которые их волнуют. «Все, все надо будет учесть в предвыборной платформе».
    Он был в списках кандидатов, которых должны выдвинуть от обществен­ной организации — республиканской Коммунистической партии. И вдруг, когда выходили на финишную прямую, Первый снял его кандидатуру, отго­ворившись тем, что и без того много претендентов из центрального аппарата. Что толку сетовать, Иван Митрофанович привык действовать, добиваться своих целей. Путь в депутаты через прямые тайные альтернативные выборы не усыпан ни розами, ни ромашками. То там, то тут он слышал иронию простого народа, что это будут не выборы, а пощечина руководителям. «Да найдем мы тебе альтернативную пешку», — успокоил друга Злобин. А тут еще оказия. Опьяненные гласностью, некоторые ретивые коммунисты требовали правды о бюджете Компартии республики. Такого не было никогда. Иван Митрофанович немедля отреагировал, не дав зародиться буре, подготовил с управляющим делами ЦК обширную информацию о бюджете и попросил Любомира дать ее в «Правде». Приход и расход были составлены безупречно и надежно. О при­вилегиях и льготах ни слова. В конце сногсшибательный финал: «В связи с аварией на Чернобыльской АЭС с целью содействия ускорению по ликвидации последствий исключить из плана строительство центральной поликлиники, а также зданий под райкомы в семи районных центрах». Московские партий­ные иерархи информацию отметили как умную и своевременную. Ему позво­нил один из самых высоких и приближенных к первой особе. Вот тут Ивана Митрофановича на волне похвалы и осенило. В доверенное лицо он определит себе Любомира Горича! Умница, талантливый человек, он не только составит предвыборную программу, но и с блестящим ораторским искусством будет представлять его на встречах с избирателями. Он пригласил корреспондента к себе в кабинет и по-отцовски, сердечно, уважительно изложил Любомиру свою просьбу. Горич опешил. Он не знал, что за этой просьбой кроется, но простота Ивана Митрофановича развеяла сомнения.
    — Ты первый, к кому я обратился за поддержкой. Поверь, это не ответная просьба за восстановление в партии Барыкина, о котором ты хлопотал... Не вижу, кроме тебя, на кого можно опереться. Все мы, аппаратчики, немного заскорузлые, прямолинейные. Мало личностей. В тебе есть, наблюдаю давно, умение видеть явление, проблему человека в контексте других проблем и реа­лий. Высшие чины, у нас в этом плане тупоумие, должны опираться в своей деятельности на мудрых советников. Если меня выберут, я уйду в парламент, возможно, возглавлю Верховный Совет. Хочется послужить не словом, а делом. Уж что-что, а чем живет народ, как он живет, я знаю. Так я могу рассчитывать на твою помощь?
    Взгляд его излучал благодушие.
    — Я согласен, — словно находясь под гипнозом, ответил Любомир, не испытывая, однако, радости от этого сговора.
    — Спасибо, друг. Я не ошибся. Тут я набросал некоторые тезисы... про­смотри, оцени их своим ясным умом. Сфотографируй ситуацию. Вот тебе мой дачный телефон. Кстати, у моей дочери в эту субботу именины. Я вас пригла­шаю с супругой к себе. Часиков этак в пять. Ты бывал в Дроздах?
    — Не доводилось.
    — Я пришлю за вами машину. Оставь мне свой новый адрес.
    Любомир положил на стол свою визитную карточку.
    — О, и по-английски на карточке? Правильно. Надо выходить на междуна­родную арену. Значит, договорились. В субботу встречаемся у меня.
    Камелия восприняла эту новость восторженно. Он и не подозревал, что в ней, независимой, иногда просыпалась зависть к женам и детям властей предержащих. Ее отец, крупный профсоюзный лидер, все же чувствовал себя среди кандидатов в ЦК и Политбюро мелкой рыбешкой, она это помнила. В семье часто говорили о том, какую обслугу имеют высокие чины, охраняе­мые кагэбистами. Камелия уговорила мужа по этому поводу купить новый костюм. «К такому человеку едем. Папа когда-то в молодости работал с ним вместе». Любомир невольно поддавался ее восторженному настроению, не пытаясь урезонить, мол, это человек средних способностей, службист, кото­рый по отработанному ритуалу партии к шестидесяти достиг полагающейся ему по возрасту и выслуге лет партийной высоты. Трагедия поколения отца, да и его, в том, что они боготворили высших партийных чиновников, не задумывались об их таланте. Априори казалось, что утвержденный на пост первого секретаря обкома талантлив, как лауреат государственной премии, а уж первый секретарь ЦК мудрец, гений, цвет нации. Лицемеры всех рангов возносили имидж борцов за идеалы до космических высот. Сколько востор­гов излили политические обозреватели центрального телевидения казенным целовальникам! Он за всю свою журналистскую практику столько эпитетов не использовал, сколько они умудрялись выпалить за неделю визита вождя в зарубежье. Должность и талант: как часто замечал он в этом сочетании дисгармонию. Камелия... что уж судить... женщина остается женщиной. Но ведь и в нем идолопоклонство до конца не изжито. За вечер он состряпал Горностаю предвыборную программу: кратко, доходчиво, с полным набором нужных фраз. Разместил по абзацам.
    «Цель политической платформы кандидата в народные депутаты СССР:
    1. Социальная справедливость.
    2. Благосостояние народа.
    3. Экологическое равновесие.
    4. Духовная свобода граждан.
    Средства:
    1. Демократизация политических структур.
    2. Обеспечение социальной справедливости и гарантированная оплата по труду.
    3. Возрождение рынка как оптимального регулятора экономики».
    К месту вставил отрывки из якобы состоявшегося где-то выступления кан­дидата: «Экономика, развивающаяся в ущерб социальной сфере, по существу бессмысленна. Всякие экономические и социальные реформы обречены на неудачу, если не сопровождаются реформами в области права и политики».
    Нашлось место и лирике: «Уважаемые товарищи избиратели! В канун ответственного момента в жизни нашей страны, в период революционной перестройки убедительно прошу Вас найти несколько минут времени, чтобы ознакомиться с тем, что меня до глубины души волнует».
    Любомир в пересказе биографии кандидата на первом месте поставил фразу о том, что дед секретаря ЦК пал жертвой сталинской коллективизации. Затронул проблему отношения к инвалидам, воинам-афганцам, женщинам и детям-сиротам, роль семьи в общественном воспитании подрастающего поко­ления. Это было подчеркнуто в тезисах Ивана Митрофановича красным каран­дашом. Заканчивалось это развернутое воззвание перечнем заслуг и наград кандидата, его обязательностью следования выдвинутым обещаниям:
    1. Быть всегда с людьми. На деле реализовать свою позицию, свои убежде­ния, твердо отстаивать их, уважая оппонентов.
    2. Выработать и принять дополнительные меры по выполнению програм­мы «Жилище—2000». Только социалистический путь развития республики в составе обновленной федерации. Каждой семье в Белоруссии — индивидуаль­ный радиометр — дозиметр! (И это было подчеркнуто красным карандашом.)
    Работой своего доверенного лица Иван Митрофанович остался доволен. Пока все ладилось. Одно настораживало: где баллотироваться? Идти наобум по нынешним временам было рискованно. Могли запросто прокатить высокий партийный чин. Хотелось быть уверенным в победе. И вот когда они со Зло­биным, похожие деятели, но не похожие темпераментами, сошлись за рюмкою коньяка, ректор обрадовал:
    — Попытаешь счастья на периферии. Есть альтернативная пешка. На роди­не моего двоюродного брата. Его сына выдвинули кандидатом. Не знаю, какую попросят мзду...
    — Не без этого.
    — За два дня до голосования он снимет свою кандидатуру.
    — Железно?
    — Думаю, надежно. Ты останешься в бюллетенях один.
    — Кто он?
    — Механизатор. Работник толковый. Быть политиком, депутатом ведь не всем дано, это искусство. Он четыре года стоит в очереди на квартиру и пять лет на «Жигули». Да помоги ты ему в житейском плане, он самолично пойдет по хатам местечка агитировать за тебя.
    — Г арантии?
    — Девяносто девять процентов. Я уже переговорил с ним.
    — Меня не подключай. Я не должен участвовать и что-либо предприни­мать.
    — Уж как не знать. Он ради машины лыжи навострил в депутаты.
    — С машиной поможем. С квартирой сложнее. Будем прорабатывать. Как ты себя чувствуешь?
    — Дел невпроворот. И время, и силы — все отдаю предстоящим выборам.
    — Моя помощь в чем заключается?
    — Через своих людей в избирательной комиссии определи мою канди­датуру в спокойный территориально-избирательный округ. Только чтобы не было конкурента из священнослужителей. Наш народ наивен, думает, что попы смогут накормить его. Казна государственная будет чахнуть, а ихняя богатеть.
    И вроде протестовать грешно, к любви зовут, к смирению, к обузданию грехов­ных страстей. Вот ведь хитро — и народного контроля нет, никто не в силах проверить эффективность их программ. Они были гонимы, по ним соскучи­лись, мы набили оскомину, потому во всех округах попы победят. Так что уволь меня от соперничества с ними, остальное беру на себя.
    «Свои люди» подобрали Злобину округ в районе автомобильного завода. Округ, в котором были расположены два общежития института, два ресторана, восемь магазинов, общежития кооперативного техникума, устраивал ректора. Группа поддержки, возглавляемая преданным Дорофеенко, широким фрон­том наперегонки кинулась агитировать слои населения за своего кандидата, который в случае избрания обещал наконец-то всем счастливую и бесхлопот­ную жизнь. Компьютерная и множительная техника института работала без выходных. Листками-воззваниями, обращениями к избирателям, биографией с огромным портретом, программами кандидата засеяли не только округ, а почи­тай, полгорода.
    Барыкин вдумчиво, как он привык делать все, знакомился с программами.
    «Хозрасчет без демократии — утопия! Голосуйте за К. П. Злобина. Извест­ный экономист, профессор, лауреат Государственной премии, ректор института знает, как безболезненно для рабочих и интеллигенции перевести экономику на рыночные отношения».
    Лавируя, соглашаясь с диаметрально противоположными определениями, Злобин, умело варьируя тезисы в зависимости от обстановки и аудитории, убийственно критиковал линию партии, обещал восстать против привилегий партийных боссов. Это всегда проходило под аплодисменты. Как правило, воз­гласы одобрения вызывало и это: «Без демократизации политической структу­ры некому будет отнять власть у бюрократов и перестройка неизбежно закон­чится новым застоем!»
    Злобин умел чувствовать аудиторию, не робея, не колеблясь, быстро нахо­дил с нею общий язык. Диктовала атмосфера — он призывал: «КПСС — в рав­ные условия», а ветеранам, пенсионерам бросал клич: «Не позволим шельмо­вать КПСС!» Он обещал оставить половину заработанной валюты у предпри­ятий, студентам обещал повысить стипендию вдвое. Не забывал подчеркнуть, что он будет требовать полной хозяйственной самостоятельности предприятий. Злобин входил в раж. Вся семья жила ожиданием выборов, дочь и жена пооче­редно дежурили у телефона. Квартира превратилась в еще один штаб кандида­та. Вскоре на предвыборных щитах появились и первые портреты конкурента Злобина. С иезуитским спокойствием Дорофеенко на собственной машине проехал по вечерним улицам и левой рукою начертал на портретах соперни­ка своего шефа одно-два убийственных слова: «Болтун», «Пьяница», «Агент КГБ», «Антисемит». Писал на тех плакатах, которые не смог сорвать. Два рай­кома партии поддержали кандидатуру ректора. Начинающие только осознавать всю трагедию афганской авантюры, воины-интернационалисты, пригретые райкомом и военкоматом, выступили со своим обращением в поддержку ректо­ра: «Мы, воины-интернационалисты, хорошо знаем вклад тов. Злобина К. П. в развитие нашего движения, увековечивания памяти наших товарищей, борьбу за права инвалидов и семей погибших. Мы поддерживаем его кандидатуру в народные депутаты. Призываем отдать свои голоса за К. П. Злобина, который достойно представит и защитит наши интересы».
    Константину Петровичу приснился вещий сон: будто он на белом коне въезжает в актовый зал своего института. Предчувствия были самые светлые и омрачились только однажды: когда Дорофеенко доложил, что не к месту и нево­время всплыл у избирательных участков Барыкин.
    Иван Митрофанович, наоборот, решил пролезть в депутаты без шума и показухи, тихо и незаметно. У Горностая не было злобинской уверенности. Просыпался среди ночи в холодном поту: а вдруг, негодник, не глядя на пода­ренную машину, возьмет да и не снимет свою кандидатуру? Председатель избирательной комиссии и тот клятвенно успокаивал: «Снимет! Не сомневай­тесь!» Чванливый провинциал уповал на высокий чин Горностая, веруя, что тот поможет разом решить все проблемы.
    Он угодливо раскрыл и тайну выборов:
    — Мы, Иван Митрофанович, в кабинах положим только карандаши. Пущай вычеркивают, потешаются. А мы, актив, заинтересованный в вашем избрании, резинкою сотрем. Гарантируем необходимое количество голосов.
    Идея понравилась Горностаю, и он поделился ею со Злобиным, на что ректор не без улыбки ответил, что эту методу он подсказал председателю комиссии. И они оба остались довольны друг другом. Подсознательный страх, нечистоплотность, подлог еще больше сблизили их. Решительность, надмен­ность и самоуверенность больше были присущи Злобину.
    За два месяца до выборов Любомиру позвонил Барыкин и, все еще надеясь, что корреспондент не оставил дело ректора, сообщил, что в институт зачислен сту­дентом племянник Дорофеенко по чужому аттестату и чужой характеристике.
    — Это свежий факт и веская улика. Будем думать. Пока с этой избиратель­ной кампанией до всего руки не доходят.
    — Так в том-то все дело, что ректор рвется в депутаты! — не выдержал Николай Иванович.
    — Неужели? Я и не знал, — признался Любомир.
    — Вмешайтесь в это дело. Самоубийство допускать таких людей к власти. Это будет похлеще итальянской масонской ложи.
    — Будем думать. Спасибо, что предупредили.
    Факт этот уже не возымел прежнего действия на воинственную натуру Любомира. Нечто подобное когда-то исследовал Вовик Лапша, и Любомир надолго запомнил не возымевший силы фельетон. Вовик крыл матом всех. Ему хотелось насолить ректору, проректору, но все осталось за семью печатями и почти безнаказанным. Виновны члены приемной комиссии, приглашенные на время сдачи экзаменов педагоги со стороны. И в коридорах власти тихо пога­сили конфликт.
    Он давно не виделся с Вовиком и потребности во встрече не чувствовал. Вовик заметил одиноко стоявшего на троллейбусной остановке Горича и забрал его в свою старенькую, но от того не менее престижную «Хонду».
    — Старик, ты пехом? Уволился из газеты?
    — Пока нет. Наша машина на ремонте.
    — А... Я свою не жалею. Гоняю и зимой, и летом. Мне тебя по-человечески жаль. Не знаю, чем ты живешь?
    — Как ты учил, любовью.
    — Отлично. Я для себя сделал открытие: любовь управляема страстью, а страсть недолговечна. Меня с одной хватает на год, и адью — без слез и санти­ментов. Зажигай сердце новым увлечением.
    — Не все такие любвеобильные.
    — Приходи в мой центр. У нас уже готовы разработки в этом направлении.
    — Я немножко другой. Доверяюсь природе. Не хочу, чтобы кто-то вмеши­вался и направлял мои эмоции, корректировал их.
    — Чудак. Мы помогаем природе.
    — Не уговаривай. Тайна двоих — это священная тайна, тут меня не пере­убедишь. Всякое вмешательство — от демона.
    — Да ты на себя давно в зеркало глядел? Какой ты ангел? Твой портрет пора в роддоме вешать. Глядя на него, женщины скорее будут рожать, от страха.
    — Остроумно. Разве не способен кто-то, кроме самого человека и Бога, вернуть его назад, в ангельское состояние?
    — Заумно вещаешь. Я тебе подскажу другой путь. Начни с того, что сперва выйди из партии, ты сразу почувствуешь облегчение.
    — Для меня последние года три уже роли не играет, в партии я или нет.
    — Выйди. Конформизм — явление положительное, но он не может длиться бесконечно, до пенсии. Выбирать надо из трех зол и всегда помнить, что бомба убивает не только царя, но и мальчика с корзиной.
    — Из каких?
    — Пожалуйста. Раньше, в старину, обществом правили три С — Сенат, Синод и Синагога. А сегодня тоже три С — Свободноконвертируемая валюта, Секс и Синагога. Лови момент удачи, ориентируйся среди этих направлений. Куда тебе?
    — Давай к зданию ЦК.
    — Подъезд перекрыт, я тебя высажу у Дома офицеров.
    — Добро.
    — Пока, старик, и помни: место главного редактора моей эротической газе­ты пока еще тебе обеспечено, но времени у меня мало.
    — Не понял?
    — Хочу мир поглядеть. Соблазн велик: неужели все до примитивизма оди­наковы и ничего нового в природе человека нет?
    Раньше Любомир с иронией воспринимал друга, а в эту последнюю встре­чу в его филиппиках видел и трезвые мысли. Идущий позади пожилой человек шумно высморкался. Любомир оглянулся и узнал своего университетского про­фессора. Ускорил шаг, до противного не хотелось выдавать себя и о чем-либо говорить с добродушным старичком. Отупение, отстранение от мира, что ли, не мог понять. Уже неделю он не звонил и Олесе.
    Хлопоты обрушились на нее лавиной. Шла первая волна гриппа. Как назло, на ее участок приходилось пятьдесят процентов больных детей. До десяти-пятнадцати больных принимала она в поликлинике да еще столько же навещала на дому. А тут еще занемог и Август. Десять дней он лежал в боль­нице. Обострилась язвенная болезнь. «Уж не знаю, не мои ли грехи падают неприятностями на семью», — подумала она, с особенной заботой ухаживая за мужем. Успевала, находила свободную минутку, привозила ему домашнюю пищу, сидела рядом в больничном холле у огромного фикуса. «Грешно ведь вдруг так оставить его и уйти к Любомиру? Ведь грешно. Господи, за что мне такая сладкая мука послана?»
    Август, напуганный болезнью, — ему все мерещилось, что хворь его пере­рождается в рак, — пригорюнился, позабыв свою чванливость, потянулся к жене.
    — Ты устаешь, вижу. Вот выпишусь... помогать буду. Все. Отныне чтобы картошку из магазина не носила. Ты хотела норковую шапочку. Мне там пре­миальные идут. Купишь.
    — Да где ее теперь найдешь? Когда они в продаже свободно лежали, денег не было, а теперь их с огнем не сыщешь.
    — Купи на рынке шерстяной платок.
    Она сочувственно улыбалась. Очень редко в эти дни возвращалась мысля­ми к Любомиру. Подумала невзначай: «Если бы не встречались, не звонил вот так месяц, два... смогла бы забыть? Наверное, да».
    Но вот он звонил на работу, и она, позабыв обо всем на свете, с учащенным сердцебиением начинала жить ожиданием сладкой неги, удивляясь, что, оказы­вается, ничто в ее душе не умерло, а только притаилось на время.
    До выборов оставался месяц. Николай Иванович садился у «Детского мира» на трамвай и полчаса ехал в район Серебрянки, еще пять минут шел к крыльцу большого универсама. Часа два присматривался, «прицеливался» и рискнул в одиночку агитировать избирателей не голосовать за его обидчика. Метрах в двадцати от него, за столиком у рекламного щита молодые люди (оче­видно, студенты) из группы поддержки ректора раздавали прохожим листки с биографией и программой своего шефа. К тихому протесту Николая Ивановича мало кто прислушивался. Чудак? Юродивый? Бывший зек? Не понимали, кто он и чего конкретно хочет.
    — Кончай, старик, горло надрывать. Все равно гады партийные победят. Пойдем пивка попьем, — уговаривал Барыкина человек средних лет в летней кепке (зимой) и ветхом пальтишке. Постояли минуту около Николая Ивановича две домохозяйки, послушали, в знак согласия закивали головами и удалились. Может, и не слушали, а передохнули, поставив к ногам по две больших сумки с провизией.
    Злобин «пускал пыль в глаза». Снабжение универсама улучшилось на гла­зах.
    Николай Иванович протоптался на одном месте часа три. Начинало смер­каться. Он замерз. Не рассчитал. Надо было ехать все же в валенках. Утреннее солнце ранней весны обманчиво. На следующий день оделся по-северному. Митинговать пришлось недолго. Трое подвыпивших парней нагло турнули его с крыльца, едва удержался на ногах, не упал. Перед этим один из них больно ударил под дых. Зародилось сомнение: а не подосланы ли они группой под­держки? Выяснять отношения не было сил и желания. С головной болью он с трудом добрался домой в переполненном трамвае. Жить не хотелось, но и умирать было рано. Он составил лаконичное обращение с доказательной кри­тикой в адрес кандидата в депутаты, заключив крик души словами: «Если вы проголосуете за К. П. Злобина, вы совершите ошибку, вы откроете дорогу к власти карьеристу, приспособленцу и аморальному человеку, для которого не существует суда совести. Подумайте!»
    Весь вечер он стучал на пишущей машинке как одержимый, словно пред­чувствовал, что опаздывает. Нездоровый был у него сон, неглубокий, беспокой­ный, раза три просыпался, глядел на будильник — скоро ли утро? Так ему не терпелось вернуться к универсаму и действовать!
    Выехал раненько. Спешил опустить свои листки в почтовые ящики изби­рателей до утренней почты. К девяти часам обошел домов десять и, казалось, не устал. Слегка болела голова да ныла старая рана в бедре. В задубелых от утреннего холода руках оставалось еще пять экземпляров его послания. Девя­тиэтажный дом стоял в глубине двора. Ему очень хотелось, чтобы оставшиеся пять листков попали в почтовые ящики и этого огромного дома. Может, тот, кто прочтет, передаст другому. Только теперь, на полдороге к дому, он почув­ствовал, что страшно устал. Движению мешало все: тяжелая обувь, шарф пере­хватывал дыхание, кожушок сковывал руки, шапка сжимала голову... к тому же мокрый снег слепил глаза. Он успел опустить один листок. Дошел-таки до цели. В безлюдном подъезде почувствовал вдруг острую боль за грудиной... Он осел у почтовых ящиков и уже не смог самостоятельно подняться. На его беду долго, минут пятнадцать, никто не входил и не выходил из подъезда. Пробежа­ли двое ребятишек и не обратили внимания — может, пьяный лежит.
    Обнаружила его в беспамятстве почтальонша. Позвонила в квартиру на первом этаже, и они со старушкой-пенсионеркой вызвали «скорую помощь». Увы, «завести» его остановившееся сердце старательному молодому реанима­тору было не под силу.
    Через два дня Николая Ивановича Барыкина хоронили за казенный счет силами домоуправления. Дочь приехала за час до последнего прощания, а вторая жена, сославшись на недомогание и высокую температуру, вовсе не пришла. Секретарь парторганизации договорился с военкоматом, и по просьбе последнего выделили в помощь солдат, которые не только вынесли гроб, но и произвели над могилой оружейный салют.
    Любомир узнал о смерти Н. И. Барыкина из короткого некролога-соболез­нования в газете «Вечерний Минск». Первая реакция: «Может, однофамилец?» Вечером, с трудом различив цифры (он зачеркнул номер телефона) в запис­ной книжке, позвонил. В квартире покойного засиделись дочь, племянница и соседка. Не представляясь, Горич поинтересовался Николаем Ивановичем. Ему подтвердили, что Николая Ивановича похоронили, больше ни о чем он не стал расспрашивать. Камелия включила телевизор, и по странному стечению обстоятельств с экрана зазвучала его любимая увертюра из оперетты Штрауса «Летучая мышь». Стыда, что не исполнил долг перед Николаем Ивановичем, не чувствовал. Эхо слабенького звоночка совестливости едва доносилось до его души. Любомир все еще не мог выйти из восторженного состояния, с кото­рым воротился из совместной поездки с Иваном Митрофановичем. Выступил Любомир перед огромной аудиторией просто блестяще, очень убедительно и эмоционально живописал трудовые и человеческие качества будущего депу­тата. Представил Горностая как жертву, а не соучастника застойной системы. Растрогал своим выступлением Ивана Митрофановича:
    — Умница. Я ведь вышел из простого народа, как я могу быть ему врагом. Плоть от плоти. Надо, надо противостоять желтой прессе. Нет безгрешных людей. Лидер тот, кто, впитав горький опыт истории, не повторит ошибок. Это мое кредо.
    Лучи чужой славы, оказывается, тоже греют. Уже на второй план отходит роль Горностая в уничтожении Барыкина. Все помаленьку забывается. Смерть облегчила груз ответственности. Позабыть бы все поскорее. Хотелось больше времени проводить с Олесей. Как долго они не виделись, как соскучились. Он забывал прикосновение ее губ, доверительно-добродушный взгляд, бело­зубую улыбку. И эти постоянные при встрече приятные ему слова: «Может, вы, сударь, разлюбили меня? Я вам наскучила?» — «Нет, сударыня, и еще раз нет! — поглаживая ее густые пепельные волосы, отвечал он. — Я утомлен предвыборной кампанией и безучастен к простой жизни. Вы мой праздник, мое вдохновение».
    Сестра Олеси Катя уехала в санаторий, и они спокойно провели в ее квар­тире два часа. Ласки Олеси не потухли, были так же естественны и горячи, но он уловил едва заметное волнение. Что-то ее беспокоило. Заварил кофе он, а она сделала бутерброды с адыгейским сыром.
    — Что случилось, сударыня, вы поссорились с Августом?
    — Мы с ним почти не ссоримся. Ничего изменить нельзя. Я заранее опла­кивала день, когда мы должны расстаться. Вам нужна молодая девушка... Она вам родит... Я смирилась со своей незавидной участью. Мне несладко. Я нере­шительная. Я готова ко всему. Если мой узнает, он, скорее всего, уйдет. Может, изобьет. Вы вернули мне радость жизни... не хочу вас терять.
    — Ни к чему этот пессимизм. И это все тревоги?
    — Не совсем. Случай, о котором поведала мне моя медсестра, потряс меня до глубины души. Я без вашего, сударь, согласия дала ей слово.
    — Интересно. Я слушаю.
    — Я впервые столкнулась с подобным, хоть она сказала, что это уже не имеет никакого значения, не играет роли, потому как человека уже нет в живых. И сама медсестра унижена, разочарована в людях, в справедливости. Я ее понимаю. Я ей пообещала, не называя, сударь, вашего имени, что у меня есть отличный знакомый, умница, талант непревзойденный, смелый журналист, который в силу своего характера и принципиальности не оставит дело этого человека без огласки невзирая на то, что человек умер. Для него, сказала я ей, нет запретных и закрытых тем, нет авторитетов, даже если сам Бог поступит неправильно, против правды, он восстанет и против Бога.
    — Умно. Мне приятно слышать это от тебя. Как никогда я чувствую в себе прилив сил и вдохновения.
    — Я знала. Я ее убедила. Я с трудом, но убедила, она никому не верит. И она поверила. Во-от, — Олеся достала из целлофанового мешочка папку. — Она ее принесла вчера. Вот эту папку с бумагами умершего, как она сказала, убиенного системой. Это ее родной дядя. Я весь вечер читала эти обжигающие листы и ужаснулась. Неужели такое возможно в нашем обществе? Неужели наш человек бессилен и беззащитен перед сильными мира сего? Я думала, оговор, мафия, террор — это все там, за бугром, в загнивающем капитализме. Чили, Южной Африке, Италии... Вы должны помочь. Я знаю, уверена, что это потрясет и ошеломит вас, как и меня.
    — Что бы там ни было, я гарантирую, что это увидит свет через семь дней на страницах моей газеты, — спокойно и уверенно подвел он черту после ее темпераментной речи.
    Олеся (почему-то руки ее дрожали) развернула газету, в которую была завернута зеленая папка. Ему показалось, что он где-то эту папку уже видел.
    — Вот. Здесь вся жизнь человека, который верил, что правда и истина должны торжествовать. В конце телефон его племянницы, моей медсестры.
    Любомир развязал серо-белую завязку, открыл и опешил: на первой стра­нице было написано «Н. И. Барыкин», номер телефона и домашний адрес.
    — Я почему-то верю в успех. Мы должны победить, — загорелась Олеся.
    Он заметил для себя, что она употребила слово «мы».
    — Ты умница. Хорошо. Я детально со всем ознакомлюсь, и мы... все обмоз­гуем.
    Он и не заметил, что тоже употребил слово «мы». Обычно он заключал коротким самоуверенным «я». Ему было стыдно признаться, что он с этим делом великолепно знаком.
    — Я горжусь вами, сударь.
    Она поцеловала его.
    — Не перехвалите.
    — Нет, горжусь и все...
    До выборов оставалось две недели. Он не советовался с Камелией, она потеряла интерес к его работе. Пелена идеологической химеры развеивалась, к нему возвращалась решительность. Он просчитывал разные варианты: и оста­новил свой выбор на старом друге, корреспонденте «Литературки», который совсем недавно вышел из партии. Позвонил ему и вкратце обрисовал свою будущую статью. «Если принесешь завтра, она увидит свет за два дня до выбо­ров. Через неделю этот номер уже будет сверстан». В третьем часу ночи статья была готова и начисто отпечатана. Всю ее пронизывал мощный эмоциональ­ный заряд, который не смогла вытеснить оголенная, суровая правда... Он писал, как в былые времена, душой и сердцем. Рефреном проходила боль за жизнь простого человека, который прожил ее честно, с верою и ответственностью перед Богом, не сомневаясь, даже в горькие минуты унижения, что найдутся другие, которые будут жить по тем же законам. На них, совестливых и гордых, держится Отечество.
    Эпилог
    Теперь уже, дорогой читатель, трудно судить: возымела ли действие статья Горича, или предопределил исход Его Величество Случай.
    Попалась писулька Николая Ивановича в руки бузотеру, завсегдатаю пив­ных ларьков заводскому грузчику, успевшему и в тюрьме посидеть, и страну поглядеть. Его с корешами со ступенек гастронома не столкнуть, неровен час, и зубов недосчитаешься. Не понравился крутому грузчику кандидат в депутаты «сытой мордой и хитрыми глазами», понравилось предупреждение Барыкина, в котором местный скандалист распознал, очевидно, знакомый и ему крик души. Грузчик смело и открыто в присутствии группы поддержки «выдавал» перед собравшимися кандидату. Никто не знает, из чего складывается неудача, удача распознается и самим человеком. Кандидатура Злобина в первом туре не набрала необходимого количества голосов. Последовало переголосование, в котором он проиграл беспартийному инженеру двадцати шести лет. Отно­сительно чисто, без альтернативы — сдержали слово, — прошел в депутаты Горностай, как и большинство его коллег из аппарата. И это, не исключено, добило завистливого ректора. Быстротечная форма рака, саркома, в одночасье свела его в могилу. Пережил он Барыкина всего-то на каких-нибудь полгода. Возглавить комиссию в Верховном Совете Горностаю не удалось, его не избра­ли и в состав этого совета. Унывать не пришлось. К осени он, к радостному удивлению семьи, получил от партии новое назначение: послом в одну из азиатских стран. Остался доволен, но не простил Любомиру, что тот, как пре­датель, изрядно пощипал и его в той предвыборной статье в «Литературке». И Любомир не больно-таки убивался, потеряв расположение и покровительство секретаря. Его негласно отдалили от партийной верхушки, слегка пожурил шеф, мол, надо было посоветоваться с ним, но и это не играло существенной роли. Горич подошел к зениту жизни. Он не искал в себе новое, неизвестное, он медленно возвращался к естественному своему «я». Переписал, чтобы пом­нить, в свой блокнот мудрое изречение Николая Ивановича: «На земле есть суд гражданский, людской, есть суд совести и суд Бога. И не прожить никому и дня, чтобы не ответить за свою жизнь перед этими тремя судами».
    Любомир не сомневался в истинности этих слов, трагизм был в другом: как поздно приходят люди к пониманию их смысла.
    Перевод с белорусского Натальи МАРЧУК.
Top.Mail.Ru