Скачать fb2
Лгунья

Лгунья

Аннотация

    Эта книга о первой юношеской безоглядной любви, о двух современных глубоко противоположных характерах, о семнадцатилетней девочке-девушке — противоречивой, поэтичной, пылкой, лживой и вместе с тем безмерно искренней. Второй герой повести — будущий архитектор, человек хотя и талантливый, но духовно менее богатый.
    Написала повесть писательница Сусанна Георгиевская, автор многих известных читателям книг — «Бабушкино море», «Отрочество», «Серебряное слово», «Тарасик», «Светлые города», «Дважды два — четыре», «Портной особого платья» и др.
    В новом произведении писательница продолжает разрабатывать близкую ей тему судьбы молодого человека наших дней.


Сусанна ГЕОРГИЕВСКАЯ. ЛГУНЬЯ



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КИРА, ДОЛИНОВ, МАЯКОВСКИЙ И ПАСТЕРНАК


    Светлые капли дождя лениво ударялись об оконные стекла. Время было весеннее.
    Сева Костырик — студент последнего курса Архитектурного института имени зодчего Воронихина — циклевал пол в квартире Зиновьевых.
    Сам Зиновьев, Иван Иванович, с которым Сева не однажды ремонтировал квартиры тех, кто хорошо за это платит, — напевая и насмешливо щурясь, грунтовал стены своей новехонькой, только что полученной кооперативной квартиры.
    Он пел:
Ка-ак в степи глухой
По-о-омирал ямщи-ик…

    Маляр Зиновьев — первейший мастер своего дела, бывал в Чехословакии, Польше, Болгарии. Дочь его Кира не теряла надежды, что придет время и батю пошлют в Париж.
По-о-омирал ямщик…

    — Замерзал, а не «помирал». И что вам за охота, право, Иван Иваныч!
    — Ага… Значит, ты говоришь, Всеволод, чтобы стены в спальной — багровые?.. Ну, а годы куда? Лета свои куда, говорю? Может, в скрытую электропроводку?.. Или я похож на молодожена?.. Багряные! Ничего не скажешь — эффектно, броско!.. Э-эх, Всеволод, Всеволод, разве ты имеешь понятие, до чего я люблю красоту! Вот вырастешь ты… А к себе в маляры возьмешь ли меня, товарищ строитель?
    — Да будет вам! Вместе станем работать, художник… Мэтр!
    — Чего?
    — Мэтр, ну мэтр, мэтр… По-французски — учитель. Прибегу советоваться. Заломлю шапку. Не оставьте, мол, окажите такую милость зодчему сиволапому… Вместе халтурили у Пьятровского, у Шестопалова… Или запамятовали!..
    Дождь стал наотмашь биться о стекла окон. Комната потемнела. Пришлось зажечь электричество.
    Вплетаясь в бормотание дождя, послышались на лестнице шаги. Лифт, отнесенный к наружной стене, подальше от квартир — с целью смягчения шумов, — еще не начал работать…
    Кто-то быстро и нетерпеливо поднялся наверх.
    Зиновьев узнал шаги своей дочери Киры.
    Ее звали Кирой (она была глубоко огорчена, что Кирой и вдруг — Ивановной!). Ей пошел восемнадцатый год. Она была взбалмошна, как батя, и скрыто высокомерна.
    «Кем ты хочешь быть, Кира?» — дознавались у нее взрослые.
    Чуть расширив глаза, она, не задумываясь, отвечала:
    «Стервой».

    Отец ее баловал (тайно от матери), любовался броской ее красотой, значительностью лица и великолепной формой всегда чуть откинутой назад головы. С годами она дурнела. От быстрого роста стала сутуловатой… Но спросите любого школьника, он вам разъяснит, что сегодня важны не линии, не пропорции, как в отсталые времена греков. Сегодня женщина начинается с ног.
    Длина Кириных ног была поистине удивляющей. Тем более что год от года ноги ее становились все длинней и длинней. (Ведь она росла!)
    Но главным очарованием Киры было неколебимое сознание своей неповторимости на этой «пошлой» земле, в этом мире, начисто лишенном причуд и поэзии.
    Девочки говорили, что Кира умна, чуть ленива, много читала и все здорово помнит.
    Как все ее поколение, она была заворожена магией поэзии.
    …Рожденные после войны, откуда вам знать, что до войны стихи не имели спроса?
    Неужели мужество, смерть, горький запах пожарищ донесли до вас дыхание поэзии?
    Памятник грубо-элегантного Маяковского — место нынешних частых свиданий школьниц и школьников. Но кто помнит, что эти каменные, когда-то живые глаза не раз подергивались от обиды слезами?
    Кто знает, что, глянув однажды, в пролетке, на длинные свои ноги в американских полуботинках, памятник скорбно-насмешливо спросил своего попутчика: «А есть ли у вас та женщина, что готова без отвращения выстирать ваши носки?»
    Сегодня десятый класс любой школы почитал бы за честь простирнуть носки Маяковского.
    А ведь по вашим понятиям нелюбимый — слаб!
    Стихи… Они стали вашей школой чувств и вашей энциклопедией. Вы их бормочете по ночам, а иной раз поете тихим речитативом, и вашему голосу вторит гитара.
    …Москва. Литературные диспуты. (Конная милиция — не всегда бывала для вас преградой.)
    И вот однажды отцу пришлось вызволять из милиции свою Киру и двух ее кавалеров. Всех троих схватили за то, что Кира рванула за рукав постового.
    Кавалеры стояли подавленно рядом с ней. Она сидела на милицейской лавке. Лицо ее было бледно и высокомерно.
    — Ты что, ошалела? — строго спросил Зиновьев у Киры. — А вы? Неужто не можете разобраться, кто девица, а кто подонок?..
    — Извините, но она дернула за рукав постового.
    — Кира, сознайся, ты дернула постового?!
    Молчание.
    — А может, она не дернула. Мои дети — они, знаете ли, не приучены, чтобы дергать… И что ж получается: сегодня она в дежурке, а завтра у вас за решеткой? Извините меня, конечно, как старшего, но вы несолидно с ней поступили… Нехорошо!
    Киру вывели под руку из милиции. За всю дорогу она не сказала ни слова. Не возмущалась. И не оправдывалась.
    На ночь ее укрыли двумя одеялами, напоили горячим чаем.
    Мать на кухне тихонько всхлипывала.
    …Однажды Кира с подругами из десятого класса пробралась в университет на выступление поэта Долинова. Вырвавшись на эстраду, она преподнесла поэту цветы.
    Встав на одно колено, на европейский лад, поэт взял фиалки и дотронулся губами до руки своей юной поклонницы. Его шелковистые, легкие, как пух одуванчика, волосы коснулись ее ладони. От губ поэта шло сухое тепло, от тонкого запаха склоненной его головы перехватывало дыхание.
    — Руки не мой. Никогда! Слышишь? — шептали Кире девочки-десятиклассницы.
    И разболтали в школе об этом сверхзнаменательном происшествии.
    — Сам Долинов? Врете.
    — А я тебе говорю, говорю!.. Ведь он же при всех свидетелях.
    — Кира, правда?
    Она пожимала плечами. Она молчала.
    Вопли школьников докатились до Кириного отца.
    — Кира! Я тебе кто? Отец? Сознайся: вот так-таки бух на колени, при всем народе?
    — Ну и что тут особенного?
    — Нет, позволь… Как же так? Не кто-нибудь — сам Долинов!
    — Папа, я отказываюсь тебя понимать.
    — Ну извини, извини… Ты, конечно, девушка интересная. Если не ты, так какая тогда достойна? Но все ж таки на глазах у всех?! Мы в эти годы, надо сознаться, были поаккуратней.
    О коленопреклонении поэта стало известно всей рабочей бригаде Зиновьева.
    — Вот дочка-то у Иван Иваныча! — увлеченно рассказывали заказчикам маляры. — Сам Долинов увидел — и бух! — не снес. Зверь девка.
    …Кира любила грозу. В ливень, в дождь выходила одна на улицу, растрепанная, простоволосая.
    Откинув голову, подставляла дождю лицо, ступала в лужи чуть косолапо, большими своими ногами в коротких ботах.
    — Ты это куда собралась? Ополоумела? — кричала мать, увидев, что Кира опять норовит улизнуть из дому в грозу и дождь.
    — Мама, оставь. Отстань.
    И девочка громко хлопала дверью. Мать в тревоге бродила по дому.
    — Ну что ты с ней делать будешь?.. Драть, что ли? Так уж вроде бы великовата.
    Под проливным дождем Кира ездила в Переделкино, шла на кладбище и долго-долго стояла там, прислонившись к влажному от дождя стволу.
    …Мне снилось, что ко мне на проводы
    Шли по лесу вы друг за дружкой.
    Вы шли толпою, врозь и парами.
    Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня
    Шестое августа по старому…
    Мир вокруг становился мигающей пеленой дождя. Небеса рассекали молнии. Расширенными глазами смотрела девочка на сиянье серной огромной спички. Мир лежал у ног Киры весь в тающих облаках.
    …И вы прошли сквозь мелкий, нищенский,
    Сквозной, трепещущий ольшаник,
    В имбирно-красный лес кладбищенский.
    Горевший, как печатный пряник… —
    Встав на колени, она вытаскивала прихваченную из дома свечу, тихонько, влажными пальцами оправляла фитиль.
    Не колебалось робкое пламя на могиле поэта, его защищали стекла запотевшего от дождей фонаря.

    — Где ты была?
    — Гуляла.
    — Да какие-такие гулянки в грозу?! С ума от тебя сойдешь.
    — Мама, а я — лягушка. Сама меня такой родила, а теперь смеешься. Это же гены, мама!
    — Че-го?!
    — Гены, гены! — шутливо и нежно, словно недавно еще не захлопнула двери перед носом матери, отвечала Кира.

КИРА И ТО, ЧТО ЕЙ ХОРОШО УДАЕТСЯ


    Итак, Иван Иванович, насвистывая, готовил под клеевую стены и потолок, а Сева, его подручный, сосредоточенно циклевал пол.
    В комнату вошла Кира и увидела незнакомого юношу.
    Гроза и дождь в этот день пришли неожиданно. Облепившее Киру влажное платье выдавало ее резкую худобу. С волос стекала вода, лицо было мокрое, напряженное, как у ныряльщицы.
    — Ты словно чуешь грозу, — покачав головой, сказал отец.
    — Угу.
    — Поди-ка переоденься… Простынешь, Кира.
    — Ладно. Сейчас.
    Прислонилась к двери, скрестила руки по наполеоновски, задумчиво и небрежно перекинула ногу на ногу. (Ноги в больших туфлях, чуть искривленных. Походка у Киры была косолапая.)
    На светлой двери красиво вырисовывался силуэт девочки в юбке выше колен, с поэтическими ногами «тонколодыжной нимфы».
    Стояла, щурилась, разглядывая незнакомого малого. И вдруг сказала лениво:
    — Я знаю, что вы студент и что ваша фамилия — Костырик… А почему бы вам, собственно, не поменять фамилии?
    — Недосуг, — ответил студент.
    — Иди-ка лучше переоденься! — прикрикнул отец.
    — Иду. Ушла.
    — Мама! Если б ты только видела Фалька, — послышалось из соседней комнаты. — Нет. Ты не можешь себе представить, как это остро́!
    (Кирина мама, Марья Ивановна, только тем и была озабочена, как бы ей повидать Фалька. Она с ним, понимаете ли, пивала чаи. Она имела полное разумение о том, кто такое Фальк.)
    — Супу хочешь?
    — Ну что ты, мама.
    — А гречневой каши?
    — Да нет же. Какие каши?!!
    — Ты у нас вроде Кащея бессмертного. Отощала, одни мослы. Разве можно — с утра не евши?
    — Мама!.. Ну как ты можешь?!! Я… Я…
    Сделалось тихо.
    Минут десять спустя, подколов волосы и надев розовое платье с белым воротником, Кира снова вошла в ту комнату, где колдовали отец и его помощник.
    Студент был среднего роста, широк в плечах. Красивый? Пожалуй. Волосы — коротко стрижены, очень коротко, как соответствовало моде (архитекторы — свободные и перегруженные работой, развитые и ограниченные, — все, как один, — пижоны).
    — Костырик! Вы уже были на выставке Фалька?
    — Нет, — ответил он, не поднимая на нее глаз. — Я бывал у них на дому, у вдовы художника. Интересно, конечно… Но, говорят, на выставке он бедновато представлен…
    Сева был несколько озадачен. Но продолжал старательно циклевать пол. Видно, очень любил работать.
    Каждый любит то, что хорошо ему удается. Не иначе как студенту Костырику хорошо удавалась циклевка полов.
    …А Кире — обратить на себя внимание любого, пусть самого упрямого человека.
    Она уронила книгу.
    Сева не поднял головы.
    Задела стол. Лампа, стоявшая на столе, со стуком грохнулась о стул.
    — Кирилл, ты рехнулся? — спросил отец.
    — Я с ума сошел, — ответила Кира.
    Сева не оглянулся, не сдвинулся с места. Продолжал циклевать пол.
    «Он — корова!» — решила Кира, разглядывая красивое, хорошо слепленное, наклоненное к полу лицо студента. «Корова!.. Корова!..» — И вышла из комнаты.
    Эх, если б Сева видел, с каким аппетитом Кира хлебала суп и уписывала гречневую кашу с поджаренным луком.
    Он не видел этого… А вдруг он и гитары не слышал и грудного, неожиданно низкого голоса?
Мо-ожешь отнять покой.
Можешь махнуть руко-ой…

    — До свиданья, Иван Иваныч. До завтра. В половине шестого, так, что ли?
Мо-ожешь отдать долги.
Можешь любить други-их,
Можешь совсем уйти-и-и…

О ФРЕЙДЕ И О САДИСТАХ


    Из соображений практичности потолок в кухне решили окрасить масляной краской. Споткнулись на цветовом решении стен.
    — Пижон! — усмехался Зиновьев. — Ведь надоест, надоест… Утомит глаз. Ладно. Ну, а что там слышно новенького, как его… ну на вашем архитектурном фронте?
    — Я уже вам говорил про балконную дверь из сплошного стекла?
    — Действительно. Говорил… Нет! Для нас не пойдет… Во-первых, мы — север, а не Флорида. А второе — кое-кто задастся вопросом: «А не рехнулся ли, делом, Зиновьев на заграничной почве?» — «Он и до Запада был «с приветом», не замечали?..» Эх-эх… Ну был бы ты, Костырик, хоть со второго курса!.. Мы бы не только мою квартиру — мы бы, может, всю Москву перекомпоновали на новый лад. А так — втянусь… А дальше что? Спросят: «Где твой советчик, товарищ Зиновьев?» — «Где? Очень просто. Выбыл в архитектора…» — «Ребята, а мастер Зиновьев где?» — «А вон там. На своей стремянке. Остался с похлебкой… При бороде!»
    …Перед окраской кухонного потолка пол из пластика следовало тщательно застелить.
    Явилась Кира, внесла газеты и мешковину.
    Была она одета для этого случая следующим образом: узкая юбка, английская мужская рубаха (непрозрачный нейлон), широкая клетчатая жилетка. Жилетку Кира сшила сама. Очень свободная, она скрывала Кирину худобу и сутулость.
    — Какая досада, папа, — вздыхая, сказала Кира, расстилая по полу газету… — У меня на сегодня билеты в кино на «Красную бороду», а Зойку из дома не выпускают. Домострой! У ее матери мания преследования… Ее надо отправить к Фрейду. Вчера она побила Зойку по морде… Я бы на Зойкином месте с собой покончила.
    — Эко ты, дочка, дешево ценишь жизнь.
    — Да. Дешево… Но я завещаю, чтобы меня кремировали, а пепел развеяли над сосновым бором. Запомнил?
    — Костырик, слыхал, до чего умна?! Самая вредная изо всех из моих детей! Ну?! А как же с этим… с «Зеленою бородой»? — подмигнул он дочери с высоты стремянки. — Мне, что ли, прикажешь с тобой пойти, а то как бы твоим пеплом не пришлось удобрять леса?
    — При чем тут ты? — пожав плечами, ответила дочь. — Я просто делюсь, вот и все!.. Зойку жаль… Потому что Зойкина мать — садистка.
    — Зря не побьют. Это будьте спокойны. Небось знала, за что побила. Мать! Не чужой человек.
    — Папа, ты так говоришь, как будто бы избиваешь нас каждый день.
    — Не надо — не бью. Надо будет — так излупцую, как Сидорову козу, — рассеянно и певуче ответил Иван Иванович. — А сеанс-то какой?.. В часу, говорю, котором?
    — В девять тридцать.
    — Может, Сева пойдет на эту, как его… «Синюю бороду»? Пойдешь, что ли?
    — Да что вы! Некогда. Большое спасибо. Как-нибудь в другой раз.
    — Ладно, будет тебе… Всей работы все равно не переработаешь.
    Сева молчал.
    — Пойдет, Кируша. Что ж так… Нельзя, чтобы каждый день до самой, до поздней ночи.
    — Как хотите, Иван Иваныч.
    — Зачем ты его заставляешь, папа? Ведь ему совершенно не интересно!
    — Что-о-о?! Тебе интересно, а Всеволоду неинтересно? Да ты понимаешь, что говоришь?
    — Если б ты знал, как трудно было достать билеты. Как много желающих! До начала сеанса еще два часа с четвертью. Я кого-нибудь вызвоню!
    — Что-о-о?
    — Хорошо бы… А то я и переодеться-то не успею. Неудобно в рабочих брюках и куртке.
    — Да будет, будет тебе, Костырик, — огорчился Иван Иваныч. — Приоденешься как-нибудь в другой раз… Все гуляют, а ты работать?.. Весна! Гуляй. Я смолоду, как бы это выразить… Я вроде бы поэнергичней был. Мы хорошо гуляли. Красиво гуляли. А на нее ты внимания не обращай. Она ж не со зла. Просто набалована до невозможности. Да и какой тебе оппонент — школьник?

ИЗБИТАЯ ЗОЙКА


    Сделав великое одолжение Иван Иванычу и согласившись пойти в кино с его дочкой, Сева съездил домой и переоделся: отутюжил единственную пару выходных брюк, начистил полуботинки (еще вполне элегантные, современной формы, с туповатыми и вместе вытянутыми носами), надел импортный пиджачок.
    Когда он вернулся к Зиновьевым, Иван Иваныч уже по третьему разу обрабатывал стены над чешским кафелем.
    — Учитель! Вот кнопки… Для детской. Гляньте! По-моему — блеск.
    — Ого-о-о! А где ты такими разжился?
    — На заводе у бати. Да и много ли надо для детской? Штук тридцать-сорок — у них небольшая дверь.
    — Не знаешь моих бандитов. Обивать будем с двух сторон, иначе не достигнуть звуковой изоляции.
    Замолчали.
    Отвернувшись от Севы, Зиновьев энергично орудовал щетками.
    И вдруг щетки в руках Зиновьева на минуту остановились.
    — Сева, а может, для стен светло?.. Светловато, а? Да ладно! Кухня — не филармония.
    Скрипнула дверь, вошла Кира.
    — Отец! У меня немыслимо болит голова.
    — То есть как это так «немыслимо»? Может, простыла? Ну так легла бы, сказала матери.
    — Нет. Не стану ее волновать. Сева! Привет. То есть, извините, пожалуйста, добрый вечер. Я все перепутала, перепутала… Так болит голова!
    Ее лицо искривилось, изображая боль. (Стало похоже, будто не Кира, а Сева купил билеты и долго-долго ее упрашивал… И она с трудом согласилась, что называется — снизошла, а теперь колеблется… Но отказать, если ты уже обещал, невежливо, нехорошо!.. Правда?)
    — Ну что ж… Я охотно пойду один. Отдыхайте, Кира. Хорошо бы, знаете ли, выпить малинки и пропотеть.
    — Я не пью малинок… И не потею!..
    — А что вы пьете, когда простужаетесь? Самогон?
    — Да вы не сердитесь! Не надо… — И шепотом: — Не в моих привычках ранить людей. Всем нужны тепло, доброта.
    — Ха-ха-ха! — глядя в лицо этой лгунье и фарисейке, не удержавшись, захохотал Костырик.
    — Ну как?.. Прошла там у вас голова, что ли? — спросил из кухни Зиновьев.
    — Не совсем, папа. Попробую погулять.
    Когда оба они, не глядя один на другого, спускались с лестницы, навстречу им поднялась девочка. Белокурая, толстощекая…
    — Здравствуй, Кирок!
    — Зойка, ты, как всегда, опаздываешь. Я уже отдала билет…
    — А может, мне зайцем, Кирочек, как в прошлый раз?
    — Не знаю, что тебе посоветовать… Нет! Я бы на твоем месте не стала этого делать.
    — Скажите, пожалуйста, Зоя, это вас сегодня избила мама? — спросил Костырик.
    — Меня?! За что?.. И как вам только не стыдно?.. Что я вам сделала? Вы меня видите в первый раз, в первый раз!
    И толстая девочка, разрыдавшись, сбежала с лестницы.
    — Это же совершенно другая Зоя, — огорченно сказала Кира. — У нас в классе — четыре Зои. Это жестоко, жестоко! У нее плохая фигура. Она так уязвима!
    — Кира! Ты скоро бросишь валять петрушку?.. Или я поверну домой. Отчего ты нас всех считаешь за дураков?
    — Зачем же всех?.. Не всех. Ну? Как ты решил? Домой?.. А если в кино, так давай побыстрей на троллейбусную остановку.
    — Могу тебе предложить такси. Не хочешь?.. А может, тебе желательно у меня на закорках? Ну так давай!.. Не стесняйся!.. Садись. Валяй!
    — Успокойся, Сева… Веди себя, как мужчина.
    Было видно, что он разъярен.
    …Но и то было видно, что парень он славный, «первого класса» — прямой, бесхитростный… И что бриться начал недавно. Остатки недобритого пушка проступали на щеках, на ямке у подбородка (другая — твердая часть подбородка была еще совершенно девственной: не тронутая бородой).
    — Пошли, — зевнув, сказала Кира. — Сева, этот зевок к тебе не относится. Я сегодня заснула в шестом часу, читала Цветаеву. Кого ты любишь больше всего? Я имею в виду из наших, из современных?
    — Знаешь ли, недосуг читать… Институт. Стенгазета. Работа…
    — А летом? Ах, да… Я забыла: у студентов летняя практика…
    — И вдобавок у нас садовый участок. Приходится помогать отцу.
    Он сиял. Каждое его слово сопровождала улыбка. Казалось бы, нет на земле ничего веселей, как помогать отцу сажать и полоть петрушку.
    Зажегся зеленый свет.
    Уверенно и спокойно он взял ее под руку, не раздумывая, инстинктивным, быстрым движением…
    — Ну а спорт? — лениво спросила она.
    — На лыжах хожу, конечно. Но как-то, знаешь ли, несерьезно… Разряда нет. Не стремлюсь. Нет времени для разряда.
    — Сева!.. Слабо́ сорвать мне вот эту ветку!
    — Нас оштрафуют. И прямиком — в милицию. Под конвоем.
    — По-одумаешь — невидаль. У меня уж есть привод.
    — Врешь.
    — Не вру. Спроси у отца.
    — Ну и фруктец же ты, Кирочек?
    — Сева!.. Ты любишь фрукты? Я люблю. Фейхоа. Ты ел?
    — Не те ли фейхоа, Кирок, что растут у вас на дворовой липе?
    — Нет… Настоящие. Южноамериканские. Я бы хотела в Африку… А ты?
    Задумавшись, она наклонилась к его лицу, он услышал ее дыхание.
    — Вся моя цель — это Африка!
    («Это она нечаянно или нарочно?.. С ума от нее сойти!..»)
    — Подожди, Кира…
    Она продолжала шагать опустив голову, подбрасывая носком искривленной туфли камень, валявшийся на дорожке сквера. Он нагнал ее. В руках у него была ветка.
    — На. Возьми.
    — Не хочу.
    — Отчего?
    — Сама не знаю… Должно быть, слишком долго пришлось просить.
    Наивное лицо его, не занятое тем, чтобы управлять собою, выразило растерянность. Рука играла веткой. Пальцы не знали, что делать с ней.
    Он кинул ветку на мостовую.
    И веточку, с чуть распустившимися весенними почками, тотчас затоптали люди. И пришла ее смерть. Но из четырех желтоватых почек заплакала только одна. У нее был скверный характер. К тому же, как самая молодая, она еще не знала слова «смирение». Почки вообще не знают слов…
    — Весна! — удивившись, сказала Кира. И вскинула голову. — Вчера еще не было… А сегодня — весна.

БЕЗ ВРАНЬЯ


    Да. Конечно. Весна. Эка невидаль!
    Ночью она подошла к деревьям и дыхнула на них зеленым своим дыханием.
    Пустынными были улицы в этот час, и никто не видал, как ложились первые отсветы дня на тихую поверхность рек; и как благодарно, и тайно, и счастливо подхватывали московские воды свет раннего, самого раннего утра; и как бережно мчали его вперед, все вперед-вперед, каждой каплей своей.
    А зубчатые стены Кремля, очерченные светлеющими небесами? Это лучший час Красной площади. В этот час кремлевские стены хороши до щемоты в сердце.
    Светлеет. Светло… Загорелись от первого солнца купола Василия Блаженного. Зевая, подхватывают отблески утра окна жилых домов. Пораженные, не понимая, что же это такое нынче с ними творится, стоят на постах молодые милиционеры, охваченные смутным предчувствием счастья.
    Минута! И вот уж выскочила из-за угла поливочная машина… Грузовик. И еще один.
    Побелел край неба. Звякнул трамвай. Хлынули на улицу москвичи.
    Они переполнят сейчас метро, троллейбусы и автобусы, заслонят Москву, заслонят утро.
    Но разве им заслонить весну?
    Она не спала всю ночь. Работала. Она снимет свой номерок в проходной года только тогда, когда повесит на табель свой номерок — лето.
    Она работяга, весна. Ни одно деревце, ни один лопух не обойдены ею.
    Набухла каждая древесная почка. А запахи?.. Плохо разве она поработала над их оттенками?.. А человечьи лица?
    Но она не тщеславна. Нет. Не честолюбива. А всего лишь старательна. Труд ее — труд высококвалифицированный. И темпов она не снизит, независимо от наших вздохов, влюбленностей и переэкзаменовок.
    — Весна! — сказала Кира.
    И на этот раз не солгала. Рядом с ней, над ней, под ее ногами — со сбитым каблуком левой туфли — была весна.

К ВОПРОСУ О ПОЦЕЛУЯХ


    — А нет ли билетика лишнего? — унижалась очередь.
    — Биле-етик. Биле-етик… Нет ли билетика?
    В фойе был джаз. Дирижер, искусно просияв унылым своим лицом, объявил солистку.
    Она вышла на авансцену, немолодая, усталая… И приступила к делу: улыбнулась губами, накрашенными нежно-лиловой помадой.
    Мы по палубе бегали, целовались с тобой…
    — Бедняга! Да кто ж это согласится ее целовать?
    — Странно ты говоришь, Кира. А вдруг она замужем?
    — Разве твои папа с мамой целуются?
    …?
    — И мои никогда не целуются. Мой папа любит только красивых и молодых.
    — Полно врать! Уж будто я не знаю Иван Иваныча!..
    — Нет. Ты не знаешь. Он любит цветы… И музыку. И балерин. Он мужчина, но здорово на меня похож!
    — Да будет тебе. И уж, во всяком случае, не он на тебя, а ты на него.
    — Пусть по-твоему. Я знаю, что говорю!
    Открылась дверь в кинозал. Подхваченные толпой, они вплыли в его полумглу, жуя на ходу пирожные с заварным кремом.
    Свет погас. Темноту рассек круглый глаз ручного фонарика Билетерша, пригнувшись, указывала места, зрители бодро ругали каждого опоздавшего. Тишина… Наконец-то!
    В зал вместе с юным самураем, облаченным в парадные шальвары хаканги, шагнуло искусство.
    …Опыт требуется не только для понимания какого-нибудь сложнейшего обстоятельства. Нет. Он нужен и для того, чтобы ощутить теплоту чьих-то пальцев, необходим, чтоб засечь едва уловимое: то, к примеру, что сидящий рядом с тобой человек прижался к тебе плечом чуть сильней, чем надо. Само собой разумеется, что люди, вообще не похожие один на другого, разнятся и врожденными темпераментами.
    Зрелость и та выбирает свои пути. (Один становится хорошим рабочим, другой — квалифицированным ухажером.)
    Картина «Красная борода» была экранизацией классического японского романа девятнадцатого столетия Плохие люди здесь были мерзавцами, хорошие — неуязвимы в своей победительной доброте. Одним словом — никаких льгот. Легко догадаться, что фильму предстояла счастливая концовка. (Вспомните о романах Диккенса. XIX век.)
    Нынче — мы шустрые. Мы знаем, что не все на свете кончается хорошо. И все же искусство сохраняет для нас свою магию, ибо в искусстве всегда есть магия — даже если оно печально.
    Кира вздрагивала; в том месте, где женщины склоняются над колодцем, посылая в его глубину имя больного мальчика для того, чтобы услыхала их просьбу Земля и сохранила ребенку жизнь, — ногти ее вонзились в Севину ладонь. Он ей ответил мягким пожатием и зашуршал оберткой от шоколада.
    Картина окончилась. Люди хлынули к выходу. В ярком свете Кира увидела спокойное, рассеянное лицо своего провожатого. Отгораживая Киру локтями, он вел ее сквозь толпу.
    …Вот и бульвар. В его центре — пенсионеры, в дальних углах — влюбленные. Ну, а может, это и не влюбленные новее?.. Ведь не только любовь, даже самые крошечные влюбленности далеко не всегда рассиживают на скамейках в скверах, точно так же, как подлинные влюбленности далеко не всегда «валяются на дорогах».
    Весна… Ее ловит глаз вон той одиноко шагающей по бульвару семнадцатилетней девочки. Ладони девочки скрещены на затылке. Она идет, рассекая весну, занятая только собой, собой, своими тревогами и сомнениями… (Если бы ей сказали, что эта прогулка, этот ее бессмысленный, торопливый шаг и есть счастье, что редко достанутся ей такие минуты, — потому что счастье, как и влюбленность, на улице не валяется, — она засмеялась бы вам в глаза.)
    …Бредет по бульвару женщина. Усталая, немолодая. И радуется весне. Нет у нее и не будет спутника. Ее спутник — весна. Но женщина знает — это вовсе немало. Она успела понять высокую ценность жизни, научилась признательности.
    Шагают, шагают, шагают люди. Шуршит под ногами песок и гравий… Зажигается красный, зеленый и желтый свет мигающих светофоров.
    Город не видит луны и звезд. Они — дети лесов и полей. Не снизойдут они до большого города.
    У городов свои звезды и полумесяцы.

    …Дошли до подъезда и остановились. Кира почему-то не протянула ему руки. Она чертила на тротуаре полосы и квадраты носком своей сбитой туфли.
    И вдруг — закрыла глаза и откинула голову.
    Потерянный, он стоял рядом с ней, не зная, что делать.
    — Ну!
    И Сева первый раз в жизни поцеловал девочку. Он не был тем человеком, которому дано изобрести поцелуй. Он не изобрел бы его, если бы эта форма человеческого общения не была бы открыта до нас, нашими прапрадедами.
    — А почему ты мне не сказал ни разу, что я красивая?
    — Красивая?! Ты?.. Да когда я увидел тебя в первый раз, мне показалось, что ты похожа на мокрого суслика.
    — А потом?
    — А потом, что ты худая… и очень бледная.
    — Значит, ты считаешь меня уродиной?! — в восторге сказала она. — Хорошо. Тогда доставь мне, пожалуйста, удовольствие — поволочись-ка за нашей Зойкой! Ну я же тебя прошу. Из человечности, из человеколюбия… Ну что тебе стоит! Мы за это тебе всем классом при жизни воздвигнем памятник.
    Она засмеялась. Свет фонаря осветил ее нежные щеки и рот.
    Очарование неведомое, очарование тонкой и вместе гордой, уверенной в себе красоты поразило Севу.
    — Кира…
    — Нет, Сева… Нет, нет!..
    Долог и нежен был их второй поцелуй.
    — До свиданья, Кира.
    — А наверх ты меня не проводишь?.. Не тресну — дойду одна?
    Медленно поднимались они на седьмой этаж. Он обнимал ее за плечи так осторожно, так бережно. Поди догадайся — а можно ли это? А вдруг обидится?
    — До завтра. Сева.
    — До завтра, Кира.
    …Стоял и глядел ей вслед, пока не раскрылась и не закрылась за нею дверь.
    Обыкновенная дверь. В самом что ни на есть обыкновенном подъезде.
    Стоял (как дурак!) и глядел, глядел на эту обыкновенную, закрывшуюся за девочкой дверь.

    …Речь пойдет о небезызвестном нам, современном характере.
    «Ты меня любишь?»
    «…А иначе почему бы я был с тобой?»
    Способность к любви — достояние не каждого человека (точно так же, как достояние не каждого — безоговорочная приверженность делу, которому ты отдал жизнь).
    Добросовестность, трудолюбие и страсть — вещи, или, вернее, понятия, разные.
    Костырик-младший рисовал с детства. На эту склонность ученика обратила внимание еще в пятом классе школы учительница рисования. Когда Сева перешел в седьмой класс, она показала его работы художнику-живописцу и, придя к Костырикам, переговорила о Севе с отцом…
    «Ну?.. И что ж из этого вытекает?» — спокойно сказал отец.
    …Кестырики не отличались ни широтой, ни «богемностью». Это были люди практические и замкнутые благодаря суровому характеру Костырика-старшего. Как говорится: «семья — в себе».
    В девятом классе Сева постановил, что будет строителем. Он решил податься в архитектурный.
    Шагая по улицам, он теперь останавливался у каждого красивого здания; замирал как будто его оглоушили; просиживал по вечерам в строительной библиотеке, знакомился с последними работами бразильца Нимейера (по Севиным понятиям, счастливца, ибо Нимейер спроектировал целый город — Бразилио).
    Как у многих будущих архитекторов, у Севы руки были умелые, «золотые». Если он обивал дверь — то не хуже подлинного обойщика; умел собрать из сучков красивую и добротную дачную мебель, отполировать ее не хуже краснодеревца…
    И все это не как-нибудь. Все это — преотлично.
    Расход душевных сил был велик. На влюбленность в девочек не хватало ни воображения, ни досуга…

    …И вот он стоит (как дурак!) и смотрит на обыкновенную дверь в самом что ни на есть обыкновенном подъезде.
    Стоял, стоял и глядел на эту обыкновенную, закрывшуюся за девочкой дверь…

    Кира разделась, не зажигая света, кое-как побросала одежку. Легла, подложила руки под голову.
    Не спалось.
    Мы уже говорили о том, что луна — гость полей и лесов. Но редким гостем бывает она пусть не на городских улицах, но в городских квартирах.
    Нагло — совершенно так, как бы сделала это Кира, не спросив разрешения, луна вступила в квартиру Зиновьевых.
    Кира вздохнула, забормотала:
    …И стон стоит по ясен земле.
    — Мой милый? Что тебе я сделала?!.
    То есть как это «что»?
    Разве ты не одна из тех девочек, для которых чужое спокойствие- нарушение общественного приличия? Разве мир — не твой раб? Весь! Братья, сестры, соученики; книги, музыка, ветки дерева… Даже трава и пыль.
    — Душно, — сказала Кира.
    Трубы парового отопления пиликали тоненьким звуком скрипок: «цвивирк-цвивирк…» Отец рассказывал, что будто бы там живет домовой (взял и переселился в щелку труб центрального отопления, потому что разве может такое быть, чтобы добрый дом и вдруг безо всякого домового?)… Под русской печкой домовой был, конечно, побольше, полохматей… А здесь… Здесь он маленький, серенький, с всклокоченными волосами и точечными глазами — синими, как два озерца.
    — Домовой! Дух огня, очага, семьи… Он старый, куда же ему, бедняге, деваться, если люди взяли и отменили печь?
    А вдруг в щелях тех печей, где нынче все еще топят дровами, живет не старик домовой, а молодая красивая девушка?.. А вдруг ее зовут Берюлюной, Милой или Огнивкой?
    — Душно, — сказала Кира и, прошлепав босыми ногами по полу, распахнула форточку.
    Она распахнула фортку, а оттуда, ясное дело, возьми и шагни весна. Шагнула и принялась переговариваться со своей старой знакомой — луной, лежащей отблеском на полу, в комнате.
    Луна:
    «Дрянь девка?!»
    Весна:
    «Больно просто… Знаешь что? Поживем, увидим…»
    Дело в том, что луна не особо опытна, поскольку она небожитель. Ну, а весна… Нет у нее прямого ответа на то, что хорошо, а что плохо в вопросах чувств. Милостивая к деревьям, травам, хлебам и будущему картофелю, она не всегда бывает милостивой к человеческим детям, но многоопытная — понимает: «дрянь-девки» (красивые и дурные) не что иное, как музы. Ради них воздвигают дома, мосты; открывают сложные физические законы; пишут книги, летят на Марсы.
    Несправедливо?
    Увы! Разумеется. Но что ж поделать?
    Такова жизнь.

О НОВОСТРОЙКАХ


    Если в квартире семь человек постоянных жильцов и если пятеро из них дети и к каждому, кроме младшенького, приходят товарищи, можно легко представить себе, что значит проходной двор.
    Если учесть, что мебель в доме еще не расставлена, что в квартире производится внутренняя отделка, если принять во внимание взбалмошный характер старшего из детей — Киры, чуть что — она принимается причитать, словно бы над покойником, по поводу каждого исчезнувшего чулка, косынки, штанов, обвиняя в этом своих сестер, — одним словом, если вообразить обстановку в доме Зиновьевых, легко догадаться: Иван Ивановичу здорово повезло — у его супруги, Марии Ивановны, многотерпеливый русский характер.
    Ей приходилось закупать и тащить на седьмой этаж продукты на всю ораву (лифты еще не работали). Приходилось готовить, мирить детей (младшие девочки, Ксана и Вероника, дрались часто и с необыкновенной энергией). Им было — одной восемь, другой девять лет. Они лупили друг друга коварно, тем способом, который свойствен только слабому полу, — мальчики, согласитесь, не царапают друг другу лица ногтями, не щиплются и не визжат так пронзительно, чтобы всю семью могли проклясть соседи с нижних этажей.
    Кешка лупил их обеих совсем иначе: усердно. Честно.
    Одним словом, всего лишь две недели живут в но- \. вом доме Зиновьевы, а их знает вся лестница.
    — Невозможная обстановка, невозможная обстановка!.. «Ты этого хотел, Жорж Дандэн, ты этого хотел, Жорж Дандэн!» — страдальчески говорила Кира. — У меня экзамены!.. Мама, скажи им, маа-а-а-ма…
    — Какому еще Даниле и что я, детка, должна сказать? — вопрошала Мария Ивановна.
    На водворенном в кухне большом столе она кормила своих и чужих ребят. Дети занимались в разные смены. По этой причине день супруги Зиновьева смахивал на уплотненный рабочий день подавальщицы из столовой.
    Ребята ели и громко переговаривались. Поспорив, ударяли друг друга — для краткости — ложкой по лбу. (Изобретение Вероники.)
    Недавно еще пустынны были эти квартиры… По лестницам дома спускались только женщины-штукатуры со строительными носилками, переругиваясь, каждая бригада только со своим (и редко с чужим) прорабом. В то давнее время лестница подхватывала только сиплые голоса строителей… Недавно (совсем недавно) водопроводчик Семен забыл в квартире тридцать четвертой несколько стульчаков. Хозяин квартиры — фрезеровщик Ксаверьев, умеющий уважать чужой труд, — лелеял забытые стульчаки. Он думал: «Строительство! А стульчак, как не говорите, вещь первой необходимости!»
    В то время окна и стены нового дома еще спрашивали себя: кто будет нашим хозяином! Стены знали, что люди вдохнут в них жизнь, что с приходом людей забьются сердца и у них, у кирпичных стен.
    И вот забились сердца у стен.
    Большой грузовик вывез из дома утильсырье.
    Во двор явилась весна. Следом за ней невесть откуда явился давно уж было пропавший лудильщик. Он громко запел:
    — Лу-удить — пая-ять, кастрюли; — паяйте нужные ве-ещи-и!
    А женщинам, которые мыли окна, показалось, что мужской, тоскливый голос поет:
    «Лю-юбить — стра-адать, поцелуи — объятья — нежные речи».
    «Маладой чел-авек!.. То есть дяденька… Пожалуйте на второй этаж.
    «Лю-юби-ить — страдать, поцелуи — объятья — нежные речи!»
    — На шестой!
    — На восьмой!
    — На третий!
    …Зазвенели под старым дубом острые в весеннем воздухе голоса детей, вздохнуло широким дыханием дерево (его сберегли потому, что: «Граждане, граждане, давайте-ка сбережем, давайте-ка сбережем зеленого друга!»).
    Ветки друга тянулись к солнцу. Солнце — к почкам и дереву.
    Это были почки и ветки очень старого и почтенного дуба. Право же, Сева Костырик ни за что ни про что нарек его сгоряча женским именем: «Липа».

ПОМЕР ЯМЩИК


    Звонок. Дверь распахнула младшая — Вероника. (Зиновьевы звали ее Вероничкой.)
    Вошла Кира с двумя ребятами, соучениками. Один из них нес за нею ее видавший виды портфель.
    Сидя на корточках, в углу коридора. Сева промывал керосином малярные кисти. Она вошла. Он сказал:
    — Здравствуй.
    Его лицу и шее сделалось жарко. Он почувствовал это. И ужаснулся.
    Она не ответила.
    — Ма-ама, есть хочу. Щец! Картошки! Быка! Цыпленка! Жареного оленя! А чаю можно?
    — Почему же нельзя. Ясно, можно. Ребята тоже, должно быть, проголодались.
    Пробежав мимо Севы, Кира чуть не задела его лицо юбкой форменного платья.
    — Здравствуй, Кира! («Что с нею?.. Оглохла, что ли?!»)
    Она громко смеялась, обнимала и целовала мать. (Двери в кухню были распахнуты.)
    Сева домыл малярные кисти, обернул их в бумагу и возвратился в спальню к Ивану Ивановичу.
    Зиновьев пел. Он заканчивал окраску четвертой, последней, стены.
    — Ну что ж… Я, пожалуй, займусь подоконником, — сказал Сева.
    — Да ладно. Чего уж там?.. Во всяком случае, на кухне и у детей перекрывать по третьему разу не станем, и так сойдет. Просвежу на другую весну.
    Сева, насвистывая, принялся подправлять голубоватой (венгерской) краской — белила «мат» — узкий сверкающий подоконник.
…Ка-ак в сте-епи глу-ухой
По-омира-ал…

    — Иван Иванович, вы правы! Он действительно не замерзал постепенно, а «помирал». Он взял и умер. Мгновенно.
    — Что случилось? У тебя нездоровые настроения, Всеволод. Ударился в меланхолию?..
    — Нет. Вы просто меня убедили… Давайте-ка на два голоса!
…Пе-ередай привет
Ро-одной ма-атушке;
Низко по-оклонись
Ро-одному ба-атюшке…

    Они пели очень прекрасно. Под их дружное пение была закончена внутренняя отделка квартиры — столь блистательная, что свободно могла при каких-нибудь международных (или не международных) соревнованиях получить приз. А впрочем, такие соревнования не вошли в жизнь. До них еще не додумались. Они, как говорится, «не привились».

О ЛЮБВИ И СТЕНДАЛЕ


    Каждый знает, что Стендаль написал знаменитую книгу. Она называется — «О любви». В этой книге, знакомой не первому поколению студентов и десятиклассников, умным Стендалем высказано: «надежда + сомнение = и родилась любовь».
    Гений Стендаля был гением мыслителя и художника. (А не палатой мер и весов.) Хотя сам Стендаль мнил себя к тому же и математиком. Однако Стендаль не сообщает в своей знаменитой книге, сколько надежд и какое именно количество разнообразных сомнений следует применять к различным индивидуальностям.
    Психологический закон, открытый великим французом, не вобрал в себя, как он, бедняга, этого ни желал, закона арифметического.
    К тому же его книга написана в другой век. В ней ни слова не сказано о «сублимации» (переводе духовной часовой стрелки). Стендалем не приняты во внимание законы, так сказать, социальные: например, законы учебы…
    У людей такого склада, как Сева, самолюбие, подшибленное девчонкой, ноет не больше чем полчаса.
    Жизнь полна другими радостями и заботами, иной любовью — более глубокой, более честолюбивой…
    И только когда вновь коснется его вихрь чужих причуд, он спросит себя: «А как же я жил без этого?! Отчего я сейчас так счастлив?!»
    Но сколько же надо истратить сил и воображения, чтобы стать неотъемлемой частью его души!
    …Готовясь к экзаменам, Сева забыл о Кире.
    Жизнь, ее темп, темперамент ее накала сдули с него случайность Кириного детского прикосновения.
    Сева вставал очень рано и поздно ложился спать.
    «…Кира?! Какая Кира?!. Кира?.. Ах, да…» Но оказывается, на свете славно живется без всяких Кир.
    Она была первой девочкой, с которой Сева поцеловался. (Неслыханно, но бывает!) Мы уже говорили о том, что склонность к влюбленности — достояние людей совершенно другого склада.
    Встретившись первый раз в жизни с таким особенным человеком, Кира не смогла подсчитать, с истинно математической точностью, количество надежды, которое следовало ему отпустить.
    Таким образом, «кристаллизация» (так называет зарождение любви писатель Стендаль) в данном случае не имела места. На почве экзаменов Севе пришлось отказаться не только что от влюбленности, но даже от славной «халтуры», которую ему предложил Зиновьев.
    Заботы, заботы, заботы…
    Жизнь шла…
    Из почек образовались листки. Кире минуло ровно семнадцать. В этот торжественный день соученики протащили ее на плечах и руках с верхнего этажа школы № 127 до нижнего этажа школы, а с нижнего этажа — на верхний. Вслед за мальчиками неслись и громко вопили девочки — десятый, девятый, восьмые классы.
    Время шло.
    Несмотря на «отсутствие условий», Кира благополучно вытянула экзамены. Заработала шесть пятерок. (Дело несколько осложнилось английским. К английскому Кира не подготовилась, но придя на экзамен, она разыграла обморок.) Весна! Напряжение, напряжение… Учительница поставила ей четверку.
    Время шло. Оно шло и шло…
    — Отец? Куда ты подевал Севу?
    — Подевал? Он не вещь, — усмехнувшись, ответил Иван Иванович и отхлебнул супу. — У него экзамены. А второе то, что скоро ему на военную службу… Строитель… Отслужит два месяца — отхватит звание младшего лейтенанта.
    Кира пожала плечами. И вдруг шепотом, твердо глядя отцу в глаза:
    — Скажи, пожалуйста, он теленок?
    — Что?
    — Теленок… Безрогий, безрогий — вот что!
    — Ты уж скажешь, Кирилл, — растерянно ответил отец. — Ты у нас мастер сказать… До Костырика, детка, ты еще не достигла. Он — талант, трудолюбец… Все вы — хиханьки-хаханьки, а он — кормилец семьи… А какой живописец? Видела его картину?
    — И что?
    — А то, моя детка, что помнишь, ко мне приходил договариваться художник? «Это чья ж, — говорит, — работа? Ваших детей?.. В высшей степени интересно!» А я: «Мои дети до таких талантов не доросли. Я бы условия создал. Но чего нет — того нет». Вот так-то, Кирилл.
    — Пра-авильно, пра-авильчо, — ответила вместо Киры Мария Ивановна. — Ей самое что ни на есть время выходить замуж. Нахваливай. Задуривай девке голову.
    — На что это ты намекаешь, мать? — изумился Иван Иванович. — Какое еще задуривание? Наша девушка и так без женихов не останется. Больно надо. Да и какое нахваливание? Просто другой характер… На другом, на серьезном, сосредоточенный человек.
    — Мама, ты странная… Он же абсолютно неинтересен. Нет у него темперамента! Ты женщина, неужели не ощущаешь?..
    — Чего-о-о? Только мне и заботы, дочка, что вникать в температуры твоих парней.
    — Мой?..
    Кира хлопнула дверью и вышла из комнаты.
    — Вот всегда ты эдак, — сказал с досадой Иван Иванович. — Все же надо мал-мала сознание иметь. Ведь она ж — девица.
    — Спи-ка спокойно. Твоя девица кого угодно затюкает. Не бессловесная. Чересчур разбитная и языкатая.
    …На том бы, может, дело и кончилось, но Сева достал для Ивана Ивановича сепию (Зиновьев отделывал квартиру композитора Лапина).
    И вот однажды вечером бедняга Костырик занес Зиновьевым банку с этим остродефицитным товаром.
    Был конец июня. Через три недели Костырик отбывал в лагерь.
    Они пили с Зиновьевым чай, Зиновьев, подсмеиваясь, рассказывал, что кабинет Лапина оклеили мешковиной.
    — Красиво, — прищурившись и отхлебнув чаю, одобрил Сева.
    — Красиво, кто спорит? Но как не учесть клопов?
    — Сева, здравствуйте, — выходя на кухню, сказала Кира. — А я про вас спрашивала. Папа, подтверди!
    — Да, да… Действительно. Она вроде справлялась. Кира присела к столу.
    — Знаете, Сева, мы в воскресенье всем классом ездили за город. Сплотили плот и вниз — по реке… Блеск.
    Он продолжал смиренно пить чай, не поднимая на нее глаз.
    — А гулять как хочется!.. А погода какая чудесная-расчудесная, — тихо сказала Кира.
    Сева молчал.
    Она уронила локоть на стол, прижалась щекой к опрокинутой тонкой голой руке… Из щелки глянули на него глаза — искрившиеся и вместе доверчивые, смеющиеся и простодушные.
    — А я все знаю. Вы едете в лагерь. (Она вздохнула.) Мне папа сказал.
    — Ага. Через три недели.
    — А гулять как хочется… Сегодня мы целый день занимались. Скоро опять экзамены. Папка, если я умру, не забудь мне в гроб положить книгу.
    — Скажешь тоже, — умилился Иван Иванович.
    — Когда будете уходить. Сева, — вставая и потягиваясь, сказала она, — пожалуйста, кликните по дороге: я провожу. Хочется хоть немного подышать воздухом.
    — Ага. Обязательно.
    Ленивым шагом вышла она из кухни. Это была походка усталого человека. Человека, подкошенного экзаменами.

ЕВГЕНИИ ОНЕГИН


    Среди шепотков, молчаний, среди миллионов и миллионов людей (каждому известно, что население Москвы — оно многомиллионное) шагают пары.
    Среди пар, соединяющихся и расстающихся; среди пар пожилых супругов; школьников; рабочих; студентов; спортсменов; среди пар и не слыхавших о влюбленности; среди пар, изобретших влюбленность; среди пар, постигших, что значит дружба; среди пар, усвоивших нынче вечером (именно нынче вечером!), что и дружба вечною не бывает, шагают (видите?.. Нет?.. А вы поглядите!) — это они!
    — …Я ждала, ждала. Я всю ночь в тот раз проревела. А ты даже не помнишь… Забыл, что мы целовались!
    Молчание.
    — Ну что ж, ну что ж… Все вы, ребята, одним миром мазаны.
    — Между прочим, Кира… откуда у тебя эта отвратительная привычка — не здороваться с человеком?
    — Не знаю… Иногда я словно какая-то сумасшедшая. Как будто бы меня нет.
    — До того вырождаешься, что забываешь такие слова, как «здравствуй» и «до свидания»?
    — Севка, брось!.. Я хотела тебе рассказать, пока не забыла… Помнишь Зойку?
    — И далась же тебе эта Зойка!
    — И вовсе она не «эта»… Я Зойку люблю и ею горжусь. Погоди, погоди… В общем, когда мы были в седьмом, нам задали Евгения Онегина. И она написала, что это произведение нереалистическое, потому что по настоящей правде активная роль в любви принадлежит самцу.
    Он остановился и захохотал. Хохотал так громко, так искренне, что все на него оглядывались.
    — Что с тобой. Ты с ума сошел?
    — Извини. Минутку. Ха-ха-ха-ха!..
    Широко раскрыв глаза, она озабоченно наклонилась к нему. И он ее бегло и быстро поцеловал.
    — Да ты что? Посредине улицы?.. На глазах у народа?.. Какой ты… циничный, циничный!
    — Прости, Кирок… В самом деле это нехорошо.
    Она зажмурилась и, прикрывая лицо, побежала прочь…
    Бодро мчались они вдоль улицы.
    Выбившись из сил, она ворвалась в чужой подъезд. Остановилась, раздавленная. Якобы подкошенная стыдом.
    Помолчали.
    — Поклянись, что больше ты никогда, никогда, никогда… Что это было в последний раз?
    — Клянусь! Если хочешь — пожую землю.
    Она сделала над собой усилие и расплакалась. У доброго малого сжалось сердце. Он принялся целовать ее плачущие глаза, платье, руки; гладил Кирины брови, влажные щеки.
    — Но ты же клялся… Клялся! Ты землю ел…
    — Да. Но что же мне делать, если активная роль…

    …Пустынными стали улицы. Тут и там раздавались чьи-то шаги, такие отчетливые в тишине городской ночи…
    Солдаты, несшие караул у Ленинского Мавзолея, стояли недвижные, бессменные, как мгновения, — ибо время движется, солдаты сменяются, но неизменны мгновения во времени: в каждых сутках — часы; а в месяцах — сутки; а год — дробится на месяцы… Такова жизнь.
    Дробятся темные воды Москвы-реки… Погасло одно окно, четыре, шесть, десять… Редкими стали световые дробящиеся дороги.
    Ночь. На смену ей, как оно и положено, грядет утро.
    — Сева, я пить хочу.
    — Здесь, Кирилл, понимаешь ли, где-то близко был автомат. Вот! Погоди, у меня в кармане есть мелочишка.
    Они пили воду с сиропом и без сиропа. Они чокались и, сталкиваясь носами, пили одновременно из одного стакана.
    Он все бросал и бросал в автомат трехкопеечные монеты… Подставив руки, она набрала в ладони пузырившейся воды, умыла лицо.
    Осторожны шаги городского солнца. Тихо выкатило оно на площадь. Проехал, твердо помня свои дневные обязанности, грузовичок, развозящий хлеб. Промчалась «Скорая помощь».
    Прохожий. Еще один…
    — Значит, сегодня вечером?
    Взмах ресниц.
    — Где?.. Давай на площади Пушкина.
    — Что ж. Давай.
    — В котором часу?
    — В шесть. Только, пожалуйста, не опаздывай, Севка…
    Она поднимается вверх по лестнице. Как ни странно, но двери распахиваются мгновенно. У дверей — одетая Мария Ивановна. Глаза ее сухи и страшны. А лицо заплакано.
    — Ты… Ты жива?!
    — Ой, мама… Какая ты скучная!
    — Знаешь ли, раньше сама народи детей… А потом, потом…
    Слов недостало. Мария Ивановна размахнулась и отпустила Кире увесистую пощечину.
    — А-а! — заорала Кира.
    …Сделалось тихо.
    — Погляди-ка в щель… Как же так, не узнала, не расспросила! Если что с ней случится, я… я… — бормотал подвыпивший от тоски и тревоги Зиновьев. — Ты думаешь, наша дочь — обыкновенная девушка?.. Нет!.. А ну погляди-ка в щель… Помнишь, в школе у них девчонка спрыгнула с лестницы! С четвертого этажа… Из-за матери. Крикнула: «Пожалеешь!» — и головой вниз… Пусть как хочет, что хочет… Пойди погляди-ка в щель! Тоже мать… Э-эх! Да лучше бы ты меня варом обварила!.. Да лучше бы ты у меня руку оттяпала… Правую. На, бери.
    — Пара пятак, — отвечала Мария Ивановна. — Яблочко от яблоньки недалеко катится. Отцова дочка — вот она кто, твоя «необыкновенная»!

О СОСТРАДАНИИ


    — Это ты, Всеволод? А мы-то думали, может ты укатил в Питер.
    — Надо будет — укачу в Питер.
    (Старик и Сева, одинаково властные, не давали друг другу спуску.)
    — Когда же и погулять-то, если не смолоду? — осторожно вмешалась мать. — Он ни разу не приходил выпивши. Нет у нас на него обиды.
    — Молчи! Ты ему не судья. Ты ему потатчик!.. Еще бы недоставало, чтоб выпивши!.. Не время вроде бы для гулянок… А ежели подоспело — пусть женится. Что ж!..
    — Ты уж скажешь, отец, — заскрипев пружинами, робко сказала мать.
    Сева, не соизволяя ответить, прошел к себе. Он хлопнул дверью так громко, что разбудил Катю.

    — Сева?.. Она меня била… Била!
    — Кто избил? Что случилось?! Говори толком. Тише, на нас оглядываются… Ну? Говори.
    Кира не в силах была говорить. Упав на скамейку, она заплакала и вдруг, — он не сразу понял это и от срама зажмурился, — прижалась с маху к его плечу.
    Они сидели в одном из самых людных городских скверов, в час пик. Он чувствовал сквозь рубаху тепло ее слез, она жалась к нему, как будто хотела в него вдавиться. И… такова уж беспримерная несправедливость жизни — в эту минуту первой (и полной) Кириной искренности ему захотелось отодрать ее от себя, как отдирают вцепившегося котенка… Только то он и видел, что ее сутулую спину и острые, шершавые, вздрагивающие локти.
    — Кира, тише… Ты соберешь толпу.
    — Наплевать! Пусть.
    Поморщившись, он вспомнил о Кате, своей сестре. Разве она могла бы — какое бы с ней ни случилось горе — так открыто его выплескивать? Нет. Их Катя… Одним словом, совсем, совсем другой она человек…
    …Никто из ребят никогда не бывал у Костыриков. К Кате не приходили в гости даже подруги. «Мой дом вам не проходной двор», — говорил отец.
    Однажды, возвращаясь с вечерней смены, старик Костырик застал внизу, у подъезда Катю с каким-то мальчиком. Мальчик робко держал в руках Катин школьный портфель.
    — Домой, непутевая! — заорал отец. И, сдвигая брови, поволок ее вверх по лестнице.
    Катя тихо плакала, но не сказала отцу ни слова. Перечить она не смела.
    Сева не подошел к сестре, чтоб утешить ее. Он считал, что отец поступил хоть и грубо, но по существу правильно. Девушка!.. Оба они несли за нее ответ.
    … — Кира, ты на меня не сердись… Неужто родители никогда и пальцем до вас не дотрагивались?..
    — Дотрагивались… Только не до меня… Я — старшая… И я думала, что меня в семье ува… уважают… Севка!.. Я целый день ничего, ничего не ела!
    Он с облегчением отстранился, слегал до угла и купил ей в будке хрустящий картофель.
    Отойдя в сторонку, Кира принялась есть. Съела все, до последнего ломтика.
    — Вытри! — И она протянула ему ладони.
    Он подобрал кулек, который она швырнула на мостовую, скомкал его, положил в урну…
    — Прошу! (Он подал ей сложенный вчетверо носовой платок.)
    — Целый день ничего-ничего-ничего… Даже кусочка хлеба…
    Он неторопливо зашагал к булочной и принес ей сдобы.
    На этот раз она ела медленно и лениво, повернув в его сторону задумчивые, совершенно детские, опухшие от слез глаза.
    — Сева, уйдем… Все отчего-то на нас уставились…
    — Еще бы! Ничего, Кириллка, не унывай! У меня как раз билеты в «Россию».
    — Нет, лучше куда-нибудь, где никого-никого. Я их всех ненавижу… Понял? Всех! Всех!

    * * *
    Погасшим взором глядела она в окна раскачивавшегося трамвая.
    Молчали.
    «Ничего не скажешь, славно развлекся перед экзаменом. Неплохо провел вечерок, Костырик!»
    Конечная остановка.
    Нежно и жалобно шелестели кроны деревьев, похожие на метелки. Голыми были их общипанные стволы. Вот надпись на старом ясене: «Саша + Таня = Любовь».
    Кира сидела, опершись о ствол, глядя злыми, невидящими глазами на эту дурацкую надпись. И вдруг, сощурившись, заговорила о матери… Говорила шепотом, проклиная ее, обзывая дурой. Лицо у девочки побледнело, ноздри раздулись…
    — Сева!.. Она меня бьет… Бьет, бьет!..
    Он слушал, не поднимая глаз, стиснув губы.
    По Севиному разумению, мать была понятием святым, неприкосновенным даже в тайное тайных мысли. За всю свою жизнь он никогда не повысил на нее голоса, «жалел», приносил ей с получки то пирожок, то конфету.
    Мать — это факт, обсуждению не поддающийся. Как луна и солнце. Если б она его и ударила… Что ж… Он бы жаловаться не смел.
    «Мать!.. Ударила?.. Стало быть — довел».
    … — Кира, ты ошалела?.. Ведь не чужая она тебе. Ждала. Беспокоилась… Разве можно не понимать?
    — Что ты сказал?.. А ну — повтори!
    И она приблизила свое побелевшее, яростное лицо совсем близко к его лицу.
    — А ну, повтори!
    Глаза ее сузились, волосы растрепались… Вскочила и злая, страшная, как колдунья, ударила его кулаком в грудь. Дрожащая от ненависти рука вцепилась в его парадную нейлоновую рубаху, дернула, оторвала пуговицу…
    — Иди-ка целуйся с ними!.. Обнимайся, целуйся. Пожалуйста. Хоть с матерью, хоть с отцом! Валяй! Иди… Ну? Чего ж ты сидишь?.. Иди.
    И, размахнувшись снова, яростно и беспомощно — совершенно по-детски — толкнула его кулаком в грудь.
    Он пытался перехватить ее руки. Когда она заорала: «Целуйся с ними», — вспомнил почему-то Ивана Иваныча…
    Хорошо… Ну, а что бы сказал отец, что бы сказал он сам, если бы кто-нибудь ни с того ни с сего уволок на всю ночь их Катю?.. По его понятиям о чести ему следовало сейчас же пойти к Зиновьевым и признаться, что это именно он, Костырик, Всеволод, бродил вчера по ночной Москве с его дочкой Кирой.
    «Некрасиво. Нехорошо. Нечестно», — говорило что-то в глубине его уязвимой совести.
    «Да ведь я не люблю ее вовсе!.. Или это зовется любовью?.. Жениться?.. Да как же я буду на ней женат?.. Она нас всех взбаламутит!.. Ну а работа?.. Я буду зависеть от ее вздорности, от ее причуд…
    А вдруг я все же люблю ее?!. Может, это зовется любовью?»…
    Кира, всхлипывая, лежала на выступающих из земли корнях.
    Пролетел шмель.
    С ужасом поглядела она на вспыхивающие под солнцем крошечные шмелиные крылья. Шмель кружился низко, над самой ее головой, почти касаясь ее лица.
    — Севка!.. Шмель.
    Он отогнал шмеля. Кира перевела дыхание… И вдруг ему стало так жалко ее, что он ее осторожно поцеловал.
    Стоило было Севе приблизить свое лицо к заплаканному, сердитому лицу Киры, как у них мигом нашлось и общее дело, и общий язык, и взаимное понимание. Они помедлили… И поцеловались опять. Худая рука, к которой пристали прошлогодние иглы хвои, обвила его шею. Он гладил ее нечесаные, жесткие волосы, потом, обняв, принялся осторожно и нежно ее укачивать…
    Кира уснула. Он сидел не дыша, боялся пошевелиться.
    Во сне лицо ее приняло знакомое ему, таинственное выражение. Растрепанная, заплаканная, — наперекор всему, — как она все же была хороша!
    Спала. А небо — темнело, темнело… И вот уж зажглась в его полотняной глуби первая точка: звезда.
    «…Марья Ивановна будет тревожиться… Как бы эдак поосторожнее разбудить Киру!»
    Он сорвал травинку, провел травинкой по ее лбу, глазам. Она поморщилась, но продолжала спать.
    Он прямо-таки страшился поглядеть вверх: над деревьями светлыми гальками прыгали звезды… Время от времени тишину прорезал дальний скрежет трамвая.
    Что делать?
    Он осторожно высвободил занемевший локоть, распрямил спину. Кира сонно перевернулась на другой бок.
    — Кира!
    Не слышит. Спит.
    Делать нечего… Приподняв, он взял ее на руки и понес. Кто бы думал, что она такая тяжелая?.. (И такая лукавая.) Притворяясь спящей, чуть приоткрыв глаза, она щекотала его шею ресницами.
    Нести ее, длинноногую и большую, было все тяжелей.
    Завиднелась улица. Сева осторожно поставил Киру на землю.
    Бедняга! — она продолжала спать: как конь — на ходу, стоя. Взгляд ее, как бы глядящий из глубины сна, сказал ему об ее беззащитной юности, об ее беспомощности… И Сева всей силой бережного, нежного чувства понял вдруг, что Кира не только лгунья. Он понял, что Кира — девочка.
    Сидя в трамвае, они перешептывались, почти касаясь друг друга лбами. Она:
    — Не прощу.
    Он:
    — Да полно тебе.
    А за окнами мелькали деревья.
    Вот улица. И еще одна… Фонари уже осветили город. Влюбленные молодые милиционеры, творя свой долг, энергично дирижировали движением легковых машин. «За город едут, черти!»
    Вот Кирин подъезд. Они обнялись и поцеловались, осторожно, бегло, как брат и сестра.
    — Поклянись, что будешь хорошо спать.
    — Клянусь!
    — Нет. Не так… Ты отмахиваешься. Давай по-серьезному.
    — Я по-серьезному. Хочешь, пожую землю!
    — До завтра, Кира.
    — Угу.
    — На том же месте! У памятника!
    (Легкий выдох.)
    — Только, пожалуйста, не опаздывай. Помни! Я не люблю ждать.

АЛЕКСАНДР КИРИЛЛЫЧ


    — Напрасно думаешь, дочка, что все дело в красивой мордочке. Дело — в счастье.
    — Верно, мам. Какое может быть счастье, если славная мордочка и плохая фигура?
    — Зачем ты ее задираешь, мать? Все равно, кроме дерзостей, ничего от нее не услышишь. Вредная! Однако не беспокойся: при ней и хорошая мордочка, и хорошая голова.
    — И неплохие ноги, отец, что тоже имеет, не правда ли, некоторое значение!
    — Кира, как мужчина тебе скажу, — скромность самое первое украшение девушки.
    — Неверно, пап… Отметки ее первое украшение, а второе — скромность. Ну а в общем-то… давай-ка вместе прикинем… Ага! Все ясно: гибкость и артистичность.
    — Чего, чего?
    — Пап, ты воробышек! (И с глубоким тяжелым вздохом.) Я и о завтрашнем дне никогда не думаю, поскольку эпоха атома… Разве можно загадывать на сто лет вперед? Вот если я была бы гадалкой…
    — Полно врать. Надоела.
    — Отец, жениться бы тебе на цыганке, я подалась бы в театр «Ромэн»… Пап, а пап, сознайся, как ты насчет цыганок?
    …Но отцу ли было не знать, что на самом деле она далеко не так легкомысленно относится к своему будущему.
    Еще в десятом классе Кира настойчиво (и тайно!) просила его переговорить с профессором-экзаменатором, в чьей квартире он делал внутреннюю отделку.
    — Отец, пойми, без протекции нынче — хана. Ты идеалист, безнадежный идеалист!
    Когда-то, очень давно (еще до истории с пощечиной) Кира хотела в педагогический, на факультет по дефектологии.
    Об этом прослышали в школе, ребята стали ее дразнить: «Закон взаимного притяжения, Кирок!»
    Мало кто мечтал о такой профессии. Но в этом году, еще задолго до начала приемных экзаменов, пединститут объявил о повышении стипендий для дефекто-логов.
    Ладно. Пусть… Ей-то, ей-то какое дело?!. Кира жила затаившись, сделав свои какие-то тайные (и горькие) выводы… Она не станет держать экзаменов, у нее теперь совершенно другие планы.
    Если Зиновьева спрашивали: «Ну, как там твои пацаны?» — он, прищурившись, отвечал: «А чего ж им сделается? Живут — хлеб жуют. Старшая кончила, готовится в педагогический».
    Готовится? Как бы не так!
    Утром, объявив, что идет в районную библиотеку, она ленивым шагом отправлялась к кому-нибудь из ребят… Полеживая на тахте, курила, читала Ремарка и Хемингуэя…
    — Ребята!.. Я бы, пожалуй, выпила кальвадосу… Или, в крайнем случае, утомилась рюмкой ликеру…
    — До чего испорченная девчонка! — вздыхали матери.
    И невдомек им была полудетская, безупречная чистота Киры; невдомек им было, что она балаболка, не вникавшая в то, о чем говорит.
    — Поймите, мальчики, экзамены — это пошлость. Где ваша самостоятельность мышления? — насмешливо спрашивала у мальчиков Кира.

    …У книг бывает подстрочье. У действий человека, его слов и поступков тоже есть основа, подчас глубокая и таинственная. Люди попросту не дают себе труда разобраться в ней: не всякий так вдумчив и опытен, чтобы сказать себе правду о самом себе.
    Говоря по чести, все мальчики, кроме Севы, были Кире чуток скучны. Но вынести отсутствие подчинения себе от кого бы то ни было она не хотела и не могла.
    «Оставь его, Кира!.. Ему так плохо!»
    «Ты уверена, Зойка?.. А я хочу, чтоб ему было плохо!»
    «…Ни черта не жрет, — сплетничали за спиной у Киры девчонки, — сыта мужской кровью и мармеладками».
    У нее было много «подруг» — своеобразная женская армия преданных ей поклонниц. Но Кира уж как-то очень беспечно с ними рвала.
    «Что делать, девочки? Я, видимо, человек дуэльный».
    «Хорошо, Кирок. Ну вот, например, мы пошли на какую-нибудь вечеринку… Нас — двое. А мальчиков — десять. Все за тобой увиваются, приглашают, то-се… А меня какой-нибудь один — завалящий. Ты б рассердилась, да!»
    Взмах ресниц:
    «Он сразу станет мне нужен, Зойка. Именно этот мальчик».
    «А как же я?.. Ведь ты меня любишь, Кира?» «Люблю. Конечно. Но… ничего не поделаешь. Это нашему государству не надо чужого. Мне отчего-то «надо чужого»… И только чужого!..»
    По-настоящему Кира любила только своего младшего брата Сашку.
    — Поймите, он еще не успел научиться тупости! — наивно (и лживо) оправдывалась она.
    …Мать жгуче стыдилась старших своих детей, когда носила его.
    — Господи!.. Пропади он пропадом…
    — Ты слышал, Кешка?
    — Еще бы! Ничего, Кира. Мы над ним установим шефство… Ежели что, так есть, между прочим, охрана младенчества. Не кто-нибудь!.. Не собака. Родные сестренка или братишка!..
    Он родился слабый, чуть что не обреченный.
    Увидев Сашу, когда мать купала его в корыте, Кира зажмурилась. От жалости у нее перехватило дыхание. В носу защекотало, будто гусиным перышком… «Подслушал, должно быть, что мама его не любила и не ждала!..»
    Так думала Кира, которой было в то время тринадцать лет.
    На деньги от завтраков она принялась покупать ему апельсины. Апельсины Кира подкладывала в коляску, под Сашкино одеяло. Вечером, глубоко вздыхая, она съедала Сашкины апельсины… Они были согреты его теплом.
    И это она научила его смеяться.
    Ему шел пятый месяц, он уже неплохо держал головку… Мать носила его по комнате, на руках. Кира взяла братишку из маминых рук, подошла к окну. Прикидывая, чем бы его развлечь, тринадцатилетняя нянька побарабанила по стеклу пальцами, подергала листок герани. Когда пальцы ее коснулись листка, Саша беззвучно захохотал. Он смеялся, откинув назад тяжелую, полулысую голову, глаза у него сощурились.
    — Мама, мама, смотри… Гогочет…
    — Отстань! — ответила мать. — Какое-такое может быть гоготанье в четыре месяца.
    И опять протянулась вперед рука девочки. Кира щелкнула пальцем по вздрагивавшему листку…
    Что казалось ему смешным в трепете этой тощей листвы? Можно было подумать, что листки герани щекочут его. Когда бы Кира ни подходила к окну, держа на руках братишку, ей стоило протянуть руку и дернуть листок — как он заходился беззубым, беззвучным хохотом.
    Ему шел третий год. Он заболел дифтерией. Потом — воспалением легких.
    — Это ты виновата!.. Ты! Ты не хотела, чтоб он родился. Все вы, все вы его ненавидите!..
    — Бога побойся, Кира!
    — Не боюсь. Никого не боюсь, ничего не боюсь. Это вы боитесь, а я — не боюсь. Все взрослые — лицемеры и трусы, трусы.
    Саша поправился.
    — Сашенька!
    Ребенок не повернул головы на зов матери.
    Страшные предположения ее подтвердились: оглох.
    Кире сказали об этом самой последней. Она забилась в угол дивана… Слезы катились по ее вздрагивавшему лицу и попадали за ворот платья.
    Она учила его говорить, проявляя неслыханное для себя терпение.
    — Плюнь на них!.. Плюнь, моя детка, плюнь, плюнь… Он прижимался к сестре теплым лбом, щекой, подбородком.
    — Сашуня, запомни: все они стервы, стервы…
    Вот как хорошо, как красиво она учила его смыслу жизни и артикуляции.
    Он рос. Кира повсюду таскала его за собой, озлобленно приглядываясь, не заметил ли кто, что ребенок неполноценен.
    Редко кто это замечал. Всем было не до него.
    «Мой сын», — говорила Кира. (Увы! Ни один человек не верил ей.)
    Он был строптив (как она). Голос его был деревянным голосом, без модуляций.
    К тому же был он великий сплетник.
    — Сашенька, это — шампанское, — говорила Кира, приложив губы к его щеке.
    — Ма-а!.. Шапа-а-а…
    Что значило: «Мама! Они пили шампанское». (Донос по поводу кафе «Молодежное». По воскресеньям Кира и туда волокла его за собой.)
    Кому бы она простила такое! Ему — прощала.
    Отец задумал отдать малыша в специальную школу для глухонемых дошкольников.
    Опасаясь Сашиных унижений, Кира настроила против родителей Кешку, Ксану и Вероничку.
    — Вы хотите избавиться от него! — хором вопили дети.
    Отец поступил по-своему.
    — Мыть полы пойду, — угрожала Кира. — Дам объявление — и в домработницы, в домработницы!.. Все равно все они ни черта не умеют… Вот я выучусь, сделаюсь дефектологом, тогда дело другое, тогда…
    Если он плохо ел, Кира стучала кулаком по столу. Если заболевал — тревожилась сильней, чем Марья Ивановна.
    Маленькие Зиновьевы прозвали Сашку: «Александр Кириллыч» (Кирин Сашка).
    — Не троньте его! — говорили дворовым мальчишкам Ксана и Вероника. — Кира придет — он сейчас же наябедничает. Он — ябеда.
    Когда она возвращалась домой, он бежал ей навстречу, обхватывал ее ноги, утыкался носом в ее подол.
    Летом, по настоянию Киры, Сашу отдавали тетке — в деревню.
    …А Кира воображала, что выбрала «дефектологический» назло девчонкам из десятого класса. Она не догадывалась об инстинкте. О слухе души…
    Она им покажет, покажет!.. (Кому? Чему? Несущественно.) Все они от нее наплачутся!

О СЧАСТЬЕ


    — …Севка, я даже вообразить, вообразить не могу — утром я просыпаюсь и знаю: нету тебя!.. Ты — в лагере… Я — к Маяковскому… Тебя нет… И нет в нашем сквере, и нету во всей Москве… Я хожу по улицам, ищу, но ты мне не откликаешься…
    Чтобы лучше это вообразить, Кира остановилась, закрыла глаза кулаками.
    Не помогло. Не воображалось.
    — Кирилл, ты так говоришь, будто я отдаю концы! И не стыдно тебе? Каких-то жалких два месяца!.. Моргнуть не успеешь…
    — А я не хочу моргать! Можно мне будет хоть приезжать в лагерь?
    Он глянул искоса в ее сторону, польщенный, растроганный.
    — Разве что по воскресеньям… С мамой и Катей.
    И вдруг:
    — Кира, ты не обидишься?
    — Нет.
    — Ты это все придумала? Ну, скажи!
    — Да. Я — вру! Все я вру. И ты мне не верь, не верь…
    Он нежно и благодарно прижал к себе ее локоть.
    — Погляди: вот речка…
    Странная речка — без песка и без гальки на берегах. Высокие, влажные травы ее опоясывают. Ни души кругом. (Две души — разве это одна душа?)
    Раздевшись, «души» щупают воду пальцами разутых ног.
    Дно мягкое, топкое. На воде какие-то листки величиной с ноготь. Неспешно и величаво гнется к земле нежнейшее зарево, небо будто просвечивает.
    Вокруг много-много деревьев. Ни единой сосны: ольха, береза, клен, ясень.
    От земли поднимаются испарения. Остроголовый дымок улетает в лес, выглядывает из-за каждого дерева… Стоит и раскачивается.
    Сейчас уйдет солнце. Но небо не потемнело: светлое плывет оно над рекой и лесом. Вот стадо коров на том берегу. Пастух оперся спиной о дерево.
    — Ах, чтобы вы окосели, проклятые! — что есть мочи орет пастух.
    И должно быть, коровы со страху взяли да окосели. Ка-ак замычат — и домой, домой, опустив головы, тупо разглядывая длинные, влажные, колышущиеся стебли.
    Кто-то осторожно, протяжно запел на ветке.
    Кто это?.. Что это?
    Полно. Уж будто не знаешь, что соловей. Дрожит в соловьином горле память о всех на свете закатах. Откинул голову и предался воспоминаниям. Задохнулся, не снеся восхищения, — выгнул горлышко, закатил глаза…
    Это и был конец. Что же еще сказать? Он сказал все.
    — Сева, мне холодно.
    Он накинул ей на плечи свой пиджак.
    Они сидели в траве, прижавшись друг к другу, она — в его пиджаке, он — в рубахе с засученными рукавами.
    И вдруг, зажмурившись, сам не зная как это случилось, он прижался носом и подбородком к ее ногам Кира боялась пошевелиться. Он слышал сквозь платье тепло ее ног, она — его остановившееся дыхание.
    — Сева!.. Ты бы хотел, чтоб мы стали сиамскими близнецами?
    — Чего-о-о?!
    — Ну, чтоб у нас, например, одно туловище и два носа… Или — нет. Лучше вот как: чтобы мы плечами срослись… Мы — такие, как есть, но у нас одно общее кровообращение. Не хотел бы?.. Нет?
    — Кира, и откуда только у тебя силы берутся? С утра во рту ни росинки, а ты говоришь, говоришь…
    — Ты голоден, да?
    — А ты?
    — Мне бы хлебца.
    Голод погнал их к железнодорожной станции.
    …Ожидая поезда, они жевали булку, отщипывая кусочки от свежей плетенки. Пожевав, повздыхав, она вспомнила, что ей чего-то недостает. Воды, что ли?
    Нет. Вот чего ей хочется: целоваться.
    И глянув снизу на его движущийся подбородок, она осторожно принялась его целовать.
    — Ты что ошалела, Кира?
    — Да.
    Пассажиры, ждавшие поезда, проходя мимо них, останавливались и с большим интересом вглядывались в целующихся. При этом они горестно покачивали головами:
    — Тьфу! Ни стыда, ни совести… Экая нынче пошла молодежь!

МЕТЕОРИТ


    …Садовые участки отгорожены друг от друга заборами и заборчиками. Меж них — переулки. Глубокие колеи заросли травой. Тонко пахнет медовой пылью.
    И вдруг осторожно дрогнула огнистая полоса, небо сделалось стеклянно-зеленое. По левую сторону встала первая темнота. Около домиков появились другие — вторые домики. Это были тени от настоящих домов — приплюснутые и кривые.
    Посредине сада, наклонившись над грядкой, орудуя садовыми ножницами, стоит девчонка лет эдак шестнадцати. Увидев их, неожиданно выступивших из мглы, девочка растерянно выпрямляется… Беспомощно и робко звенят у нее в руках садовые ножницы.
    — Знакомься, Катюша.
    — Кира.
    — Катя. Очень рада… Он мне говорил.
    В доме быстро распахиваются двери. Белеют, будто освещенные изнутри, березовые поленья, тянет нежным запахом бересты.
    На пороге — старик: маленький, лысый, с мягкими волосиками, едва прикрывающими голое темя.
    — Тебя Кирой звать? Ладно, чего ж топтаться, раз пришла — заходи, — весело разглядывая ее, говорит старик.
    …В комнате над столом неяркая лампа без абажура. Вокруг, наподобие сиянья, вьется белая мошкара. Из кухни в комнату прорублено небольшое окно («архитектурные» новшества Севки). Среди грубо сколоченной, самодельной мебели на столе — драгоценный подсвечник с модной свечой. Подсвечник — старинный, бронзовый, потемневший от времени, местами позеленевший.
    В шезлонге — высокая, рыхлая женщина, похожая на крестьянку.
    — Я… Я — Кира, — опустив глаза, говорит Кира.
    — Очень даже приятно, — отвечает женщина, сияя добрым взглядом голубых глаз. («…Красива? Ничего не скажешь — красавица!.. Божья матерь. Словно сошла с иконы. Только больно уж молода. И худа… А брови-то, брови!.. Воистину соболиные. Зарделась. Застрамотилась… Скромница».)
    — Садись-ка, детка. Чего ж стоять.
    Кира садится на краешек стула, опускает глаза, теребит платье.
    И вдруг глаза ее, глядящие исподлобья, соединяются с глазами шустрого старика.
    — Ай-да девка, — смеется он. — Не подкачала, не подкачала!.. Кира?.. Я что-то такого имени не слыхал. Не русское это имя. А ты, видать, удалая… Удалая и развеселая. В глазах у тебя — и болото, и черти.
    — Я… я должна была родиться Кириллом. Так папа хотел… И вдруг родилась Кирой.
    — Уж право! А так-то чем ты ему не потрафила? — вздыхает мать. — Садись-ка поближе, детка. (Ты бы чаю, Катюша!) Вот и я тоже со Всеволодом с твоим намаялась бог знат как… Двое было у нас парней. Грудных… Полненьких, чернобровых. Нарекали Сергеями. Померли, один за другим. Я — к святому отцу: так, мол, и так, мол… А он: как меня, давай нареки — Всеволод… Трудолюбец родился. (Мать утерла глаза.) Всем вышел. Жаловаться грешно…
    — Ма-а, — сказала Катя, и за Кириными плечами сердито звякнули ножницы. — Ма-а, зачем вы расхваливаете своих?
    — Расхваливай не расхваливай, — вмешался отец, — а характер у Всеволода претяжелый… Другой раз по целым дням и слова не вымолвит… Это — раз… А второе — что «ихнему святейшеству» не перечь. Они обсуждению не поддаются.
    — Весь в папашу! — сердито сказала мать.
    — Дорогие родители!.. Может, вы перестанете в моем присутствии обо мне разговаривать, как о покойнике?! Или мне удалиться, а вы меня «осветите» Кире?
    — Да чего там, сиди!.. Куда ж тебе удаляться? — сердито глянув на старика Костырика и покачав головою, сказала мать.
    В окошечке, соединявшем кухню с жилым помещением, появились хлеб, сахар, маринованные грибы.
    Кира с готовностью принимала то, что выбрасывало окошко.
    — Ты где учишься? Или работаешь? — дознавался старик.
    — Знаете ли… У меня одна мысль, никому я еще про это не говорила. Хочу устроиться на одну интересную для себя работу… На днях разведаю почву и начну хлопотать.
    — Ну что ж… Почему ж не похлопотать, обязательно хлопочи, раз у тебя идея. У молодых, погляжу, все идеи, идеи… Борись! Достигнешь.
    — Спасибо, — сказала Кира.
    Глядя на нее глазами родителей. Сева, все время молчавший и дувшийся, оценил ее такт: она была воплощением искренности и скромности.
    Из кухонного оконца глядели на Киру восхищенные глаза Кати. «Надо же!» — говорили эти детские восторженные глаза. — До чего красивая!»
    Из двери в сад тянуло душистым дымом вишневых сучьев, где-то, видимо, жгли костер. Ветви яблонь живою сеткой волновались от легкого ветра. Звенели чашки и блюдца, вились вокруг электрической лампы ошалевшие бабочки. Иногда одна из них, получив инфаркт, падала прямо на белую скатерть.
    — Очумелые! — проворчал старик, размышляя что-то свое. — Право же, очумелые… Словно люди!..
    Брови его шевелились все живей и живей.
    — Ты, стало быть, Зиновьева?.. Верно? Зиновьева дочь? Твой батька — Зиновьев, Иван Иваныч?
    — Да, — сказала она, лучась и плавясь от мнимой застенчивости.
    — Неплохой, говорят, человек… Только люди сказывают, маленько чудаковатый. С амбицией…
    — Па-а-а! — громко ахнула Катя.
    — Не знаю, — сказала Кира. — Как мне судить отца?
    — Это правильно, что ты отца уважаешь, — одобрил старик. — Без уважения к родителям нет и не будет благословения. Мастер первой статьи, говорят. И состоятельный. Стало быть — работяга…
    — Наверно. Только не «работяга». Отец у меня — художник.
    — Хорошая ты, погляжу, дочь. Это ты — хорошо, хорошо… Он маляр, сказывают. Со Всеволодом работает… Маляр, рабочий… А ты говоришь — художник? Как тебя следует понимать?
    — Па-а-а? — простонала Катя… — Па-а-а… Пожалуйста…
    — Вот тебе и уважение к родителю. Не пикни и не спроси.
    — Маляр-художник, — веско сказала Кира. — Мне, однако, пора. Дома будут тревожиться. Они не привыкли, чтоб я опаздывала.
    — Что же ты так мало поела, детка? — засуетилась Севина мать, — Попили бы еще чайку.
    — Да что вы! Дома я и того не ем. Как у вас хорошо… А сад, сад…
    — Ну так ты давай наезжай, — предложил старик. — Сева — в армию, а ты — наезжай.
    — Спасибо большое, — обрадованно сказала она. — Можно мне с младшим братом?.. Он до того забавный! Сашкой зовут.
    — Чего ж нельзя?.. В это же воскресенье бери его под мышку и приезжай.
    Они выбрались на дорогу сквозь шелестящую зелень сада.
    Свинцово отсвечивали в темноте стекла в доме Костыриков. Теплое небо над домом было, как темный, тяжелый полог.
    Костырик-старший вышел их провожать. Он зажег фонарь. Луч фонаря уперся в обочину проезжей дороги, вспорхнул, погас.
    Прижавшись друг к другу, шагнули они во мглу, оступаясь, побрели по полю, заросшему росистой травой.
    Во тьме, к которой они пригляделись, стал смутно виден далекий лес.
    Что-то вокруг гудело так глухо, так сонно, что казалось, уж никогда не наступит утро.
    Свет впереди, на станции, — они знали, — должен был им открыться мгновенно.
    Задрожала земля. Дрожь перешла в грохот. Где-то пронесся поезд.
    Кира прыгнула в электричку. От быстрого бега стекла вагонов начали перезваниваться.
    Забившись в угол и опустив голову, она задремала. И приснилось ей вот что.
    Сева достал халтуру — рисунки какой-то странной кухонной мебели. За эту работу он должен получить сто рублей. Он спрашивает ее: «Скажи мне, Кира, есть ли такой дурак, чтобы отказаться от сторублевого заработка!» Она отвечает: «Ты их отдашь старикам!» А он: «И немножко тебе на мороженое. Ты и Сашка, кажется, любите шоколадное!» И она отвечает: «Да».
    Во сне она понимает, что он ей сдался, ослабел, стал частью ее… «Ты теперь работаешь на меня? — смеясь, говорит Кира. — А мороженое настоящее? Шоколадное?.. Я тебе кусочек оставила. Вот! Осторожно… Не урони!..»
    И вдруг во сне вместо Севы появляется какой-то странный метеорит. Кира вздрагивает от страха и напряжения.
    …Качаясь на бегу поезда, она чувствовала сквозь сон, как в сердце ей заползает тоска. Все вокруг грохотало, ломко и звонко.
    К небу рванулись комья земли. «Это — лава!» — решила Кира. Сумрак какого-то странного острова переполнился голубоватым свечением. В небе замелькали красные молнии.
    Она быстро укрылась в воронке. Наверху, над ней стояло чистое небо. Она даже видела Млечный Путь.
    Радость, страсть и, вместе, отчаяние достигли в ней такого сильного напряжения, что она проснулась.
    За окном показался тоненький полумесяц. Арки лунного света, ломаясь, лежали на крышах одноэтажных строений. Вагон раскачивало.

ЗАКОН ПРИТЯЖЕНИЯ


    — Я слушаю, — сказала трубка.
    — Разрешите справиться, не нужен ли Институту дефектологии лаборант?
    — Минуточку… Сотрудница, у которой есть единица, вне института. Попробуйте позвонить завтра.
    Звонить она больше не стала. На следующий день — пришла в институт.
    В кабинете, куда ее провели, сидела женщина лет пятидесяти.
    Сочетание тяжелой нижней части лица и лба, широкого и большого, делали эту голову чем-то похожей на голову льва.
    — Прошу. Садитесь.
    Кира присела на краешек стула, переплетя пальцы, обхватила колени. Ноги, длинные, голые ноги (платье было выше колен), пришлось подобрать под стул.
    — Я вас слушаю.
    — Мне сказали, что вам нужна лаборантка.
    — Нужна. Вы хотели бы поступить непременно к нам?
    — Да.
    — У вас есть на это свои причины?
    — Есть… У вас неважные дефектологи…
    — Сколько вам лет?
    — Семнадцать.
    — Когда окончили школу?
    — В этом году.
    — Ну что ж… Готовитесь к конкурсному экзамену в педагогический?
    — Нет, не готовлюсь. В этом году я не собираюсь держать экзаменов. Решила пойти работать.
    — Можно, знаете ли, совместить и то и другое… Извините… Не знаю, как вас величать.
    — Зиновьева, Кира Ивановна… Если хотите, вы можете говорить мне «ты».
    — Спасибо. Я действительно ищу молодого помощника. У меня уже два заявления. Одна из девушек окончила институт. Другая — студентка третьего курса.
    Кира вздохнула.
    — Ты не могла бы коротенько мне рассказать, почему твой выбор пал на дефектологию?
    — Причина, должно быть, очень смешная… И странная. У меня глухонемой брат. Но когда я сделаюсь дефектологом… В общем, дела будут обстоять иначе.
    Пожилая женщина внимательно рассматривала ее. И вдруг улыбнулась…
    — Знаешь ли ты о том, уважаемая Кира Ивановна, будущий дефектолог, что ты вовсе не Кира Ивановна, а Мадонна Веласкеза!
    — Да. Я знаю.
    — Гм… Я бы сказала, скромностью ты не грешишь! Ни скромностью, ни притворством, ни лицемерием.
    — С вами я не лицемерка.
    — Спасибо… А с кем ты… как бы это… ну, даешь себе, что ли, этот неблагодарный труд?..
    — Со всеми! Кроме тех, кого люблю.
    — Извини меня за интимный вопрос… Но сколько же их, примерно?..
    — Брат Сашка… И, кажется… В общем, еще один человек.
    — Этот «один человек», погляжу, — счастливец!
    — Нет… Потому что я ему часто лгу. Глаза ученой женщины хохотали.
    — Девочка, а отчего ты такая худенькая?
    — Я — вегетарианка… Ненавижу рыбу и мясо.
    — А икру?
    — Не знаю.
    Улыбка ученой стала как-то еще отчетливей. Лицо ее выразило нескрываемое расположение.
    — Из какой ты семьи?
    — Я? Из обыкновенной.
    — Превосходно! Что может быть лучше обыкновенной семьи! Но я, знаешь ли, то имею в виду, кем работает твой отец и сколько вас ребятни. Ты и брат?
    — Нет. Нас пятеро… Папа — рабочий. Маляр. В общем, художник… У него превосходный вкус.
    — Это замечательно, Кира, что у твоего отца отработанный вкус. Твоя мать, должно быть, красивая женщина?
    Кира опустила глаза. Потом подняла глаза.
    — Нет. Некрасивая. И никогда не была красивой.
    — Ах вот оно что! Ты еще в том возрасте, когда дети и матери антагонисты?!
    — Что вы! Ведь я вам уже сказала, что мне семнадцать лет.
    — Да, да… Я вижу, что ты растешь и что это случай бурного роста… Не чувствуешь ли ты себя утомленной по временам?
    — Чувствую. А все надо мной смеются. Все говорят, что я человек с ленцой.
    — Напрасно смеются. А что ты читаешь, Кира? Нет ли у нас случайного совпадения вкусов?
    — Я читаю вообще порядочно… Больше всего, пожалуй, люблю стихи…
    — Да?.. Значит, у тебя, как и у твоего отца, отработанный вкус?.. А кого ты любишь больше всего?..
    — Пастернака… Цветаеву… Из молодых — Юнну Гравиц.
    — И хороший поэт эта Юнна Гравиц!
    — Обещающий. Но пока она печаталась только в «Юности».
    — Надо бы подписаться на «Юность»! Ну что ж… Может быть, ты расскажешь мне в двух словах, что с твоим братом, Кира?
    — Он родился… То есть не совсем так… Он говорит немного. Мы научили его говорить.
    — Кто именно?..
    — Я и Кешка. И детский сад для глухонемых, Кешка — это мой старший брат.
    — Значит, ты не самая старшая из детей?
    — Я старшая. Кешка идет за мной.
    — Все дети у вас здоровы?
    — Да… Младший, Сашка, тоже, может быть, родился здоровым. Родился он семимесячным, а когда ему было два года — он заболел. У него был ужасный жар. Вот тогда, мне кажется, это случилось… Мама вообще не хотела, чтоб он родился.
    Женщина слушала, не перебивая, чуть сощурив глаза. Помолчали.
    — Отчего ваш институт называется «Дефектологический»? Кто же хочет быть дефективным? Сами подумайте!.. И вообще все не так берутся за дело… Я бы…
    — Очень правильно, Кира. Твои соображения — соображения гуманиста. За границей таких детей называют «особыми». Они действительно отличаются от других, но часто оказываются наделенными замечательными способностями… У нас, к сожалению, нет времени для более пространного разговора. Ты очень любишь братишку?
    — Больше всех! — Ив потупленных глазах Киры сверкнул недобрый огонь. — Иногда я смотрю на него, и мне хотелось бы отомстить. Всем! Всем! Я знаю, что это глупо, несообразно… Но я так чувствую и все спрашиваю и спрашиваю себя: «Почему же он?.. Вот именно — он… Почему?.. Почему?.. Это такая большая беда… Иногда мне кажется…
    — Полно, Кира. Полно, дружок… Жизнь — величайший дар, даже в тех случаях, когда человеку приходится испытывать всяческие страдания. А глухонемые — они жизнерадостны.
    — Нет! Уж лучше вовсе не жить…
    — Юность, Кира, легко расшвыривает богатства — свои и чужие. Наивно, что зрелые люди завидуют юности…
    — Скажите, пожалуйста, вы заметили, что люди вообще не умеют думать? Они любят брать друг у друга — готовенькое.
    — Нет, признаться, я этого не заметила… У тебя серьезные основания, Кира, быть зачисленной в Дефектологический институт. Я думаю, и более того, уверена, что ты бы работала хорошо… Но прикинь — смею ли я сделать выбор по внутреннему своему чувству?.. Вот если ты была бы студенткой, хоть вечернего факультета… Кстати, время еще не упущено. Ты могла бы попробовать… Конкурс в этом году большой, но что-то мне говорит…
    — Лгать не стану… Не буду держать экзаменов. У меня на это есть веские основания.
    — Не хочу быть назойливой. Подумай. Решишь сама.
    — Я уже решила. Решила твердо. Значит, вы меня не берете?
    — Нет. К сожалению, сейчас зачислить тебя не смогу… А кстати, тебе известно, что здесь зарплата невелика? Шестьдесят рублей. Может быть, это покажется маловато твоим родителям?
    — Да что вы! Папа вообще и думать о том не думает, чтобы я работала. Он и мама хотели, чтоб я училась. Именно я… Мы… В общем, мы не нуждаемся. У нас даже квартира кооперативная. У меня отдельная комната. Но жить со своими я не хочу. И не буду… Мать третирует мое право на самостоятельность.
    — Ага, — ответила женщина. — Разумеется, очень обидно, если тебя третируют. По-видимому, перед тем как тебя зачислить, мне бы следовало поговорить с твоими домашними. С отцом или матерью?
    — Нет!.. Прошу вас. Я этого не хочу. Мне семнадцать… Своей судьбой я распоряжусь сама.
    — Ну что ж… Понимаю, Кира. До свиданья. Рада была с тобой познакомиться…
    — Я тоже! — улыбнувшись, сказала Кира и, опустив голову, тихо пошла к двери.
    Когда, открывая дверь, она оглянулась, ученая, словно забыв о ней, продолжала дописывать ту страницу, от которой Кира ее оторвала.
    «Отделалась!» — пожала плечами Кира.
    — Дружок, — сказала женщина, поднимая голову, — оставь-ка свой адрес у секретаря… И не уходи такая сердитая… Надеюсь, мы еще встретимся. Если захочешь, можешь как-нибудь привести брата.

«СЕКСУАЛЬНАЯ ОЗАБОЧЕННОСТЬ»


    — Скажи мне, Кира, по-доброму, как отцу: откуда ты вербуешь толпы этих мальчишек?
    — Во-первых, я вовсе их не «вербую»… А во-вторых, в моем возрасте совершенно естественна некоторая сексуальная озабоченность… «Я очень, очень, очень сексуально озабочен. Не до шуток мне те-перь, не до-о стихо-ов…»
    — Чего-о-о?!
    — «Сексуальная озабоченность»! Не понимаешь?
    — Понял! Настолько-то я тяну… Так вот: нет у тебя никакой… такой озабоченности. Все врешь. Вы-ыдумают: «сексуальная озабоченность»!.. Пойди проспись.

    Белое солнце стояло над самой головой Киры.
    Жара.
    Москвичи служащие, сидя за письменными столами, обмахивались газетами, тетрадями, бухгалтерскими отчетами; в учреждениях посолидней включали электрические вентиляторы. Ветер, бегущий от вентиляторов, вздымал листки на столах.
    Осоловев от летнего зноя, взмокшие люди внимательно следили за часовой стрелкой.
    Жарко дышали московские мостовые. Не шелестели листья деревьев, припорошенные желтоватой пылью. Все ныло, все поджидало ночи, с ее обманчивой прохладой.
    Неподалеку от рек, ручьев, луж легковые машины теснили друг друга. На пляжах и пляжиках молодые и старые москвичи безропотно и беззлобно касались один другого — задами и голыми пятками.
    Хорошо окунуться, нырнуть и плыть, плыть, не глядя на берег, похожий на консервную банку с аккуратно выложенной штучной продукцией.
    Словно крыло какой-то большущей птицы мелькает вдалеке парус… Бывают на свете яхты! Есть на земле нехоженые пути, есть верблюды и мулы.
    И вот, допустим, остановился мул. Наклонил голову. А верблюд глядит своим личиком, древним и маленьким, печальным верблюжьим личиком вперед, вдаль. Покорны верблюжьи глаза. А ноги — шарк, шарк…
    Приходит ночь. И вот, допустим, загораются над пустынями и над тайгой звезды.
    Двое — лежат у костра. Расседланный мул бродит тихо по сочной лесной поляне. Нет! По горному кряжу в Кастилии… Нет!.. В Ламанче. В Ламанче… Только в Ламанче!
    Ночь-ночь; хруп-хруп.
    Спят белки, медведи… Тигры и все такое.
    А люди не спят.
    Отчего?
    Вы думаете небось, они не спят потому, что готовятся к конкурсу: решают задачи, изучают классиков — Шолохова и др…

    …Кира шла, не глядя по сторонам, и все говорила себе: «Я, кажется, что-то забыла, забыла… Но что же, что?..»
    Ей накануне приснилось страшное межпланетное одиночество — великая чернота неба.
    «Не нужно мне стратосфер. Я хочу умереть на земле, чтоб меня хоронили под кленом или каким-нибудь старым вязом».
    И вот она умерла. И ее хоронят. «Как убивается бедная мать!» — говорит учительница английского.
    Нежно-голубой (или розовый) гроб несут мальчики. Сева поддерживает отца. Нет! Лучше пусть отец поддерживает Севу. «Иван Иваныч, — говорит Сева, — я вашу дочь любил, но ни разу ей не сказал «люблю». — «Уж больно вы все учены! Ты что же думал, моя дочь какая-нибудь обыкновенная девочка? Нет. Она от этого умерла».
    Кира идет по улице. Она размахивает голубой сумкой.
    …Вот и метро. Подумав, Кира заходит в метро.
    Спускается вниз. Поднимается вверх. И тот эскалатор, что бежит вниз, видит девушку в белом платье — правой рукой она опирается о перила, левой размахивает красивой голубой сумкой.
    Воробьевы горы… Здесь где-то неподалеку дом ее друга — артистки Ржевской.
    Ржевской пятьдесят лет. С Кирой они познакомились зимою этого года.
    Девочка шла по улице и вдруг заметила женщину в шубке из светлой норки. Женщина задыхалась. Она оперлась рукой о дерево.
    — Что с вами?
    — Астма.
    — А меня зовут Кира, — сказала Кира.
    — Если хочешь, девочка, ты можешь меня проводить. Я — актриса… Меня зовут Валентиной Петровной.
    Они подружились.
    — Запомни, Кира, величайший женский успех — это один-единственный муж. Не два и не три… О д и н… Человек, который сделается твоим родственником; отношения, которые перерастут масштабы обычной влюбленности, — с ее болью и недолговечностью… Тяжко бремя любви — даже если его несет не один, а двое… Но, к сожалению, постоянная, глубокая, истинная привязанность достается женщинам необаятельным, для которых чужое внимание — дар. Брак — терпение-Счастье — когда много-много детей. Ни один, ни два… Недаром же Чарли Чаплин… Ты знаешь историю Чаплина?
    — Знаю.
    — Ты — молодец! Ты все знаешь… Дети, дети, много детей!.. Чтобы радовались с тобой, волновались во время твоей премьеры. Дети, Кира, — единственная возможная форма бессмертия. И молодости. (Ржевская была бездетна.) Я знаю, ты меня слушаешь и думаешь: мир — велик, я его обуздаю. Верно?
    — Нет. Что вы? Где мне его обуздать!
    — Кира, ты, должно быть, очень нравишься мальчишкам?
    — Никому я не нравлюсь. С мальчиком я еще ни разу даже в кино не была…
    — Ну знаешь ли, Кира… Это — немыслимо. Это — глупо.

    Ржевская лежала на низкой тахте, почти совершенно раздетая — в лифчике и трусах.
    Окна были завешаны шторами из соломы. На шестой этаж рвался дальний говорок улицы. За каждой шторой — Москва…
    — Это ты, моя девочка? А я-то думала — ты уехала в лагерь.
    — Да что вы! В этом году я окончила школу. Ой, если б вы знали, как я по вас соскучилась!..
    …Вечером были гости: артист из Малого, актриса-танцовщица из театра оперы и балета.
    Взрослые болтали, актер рассказывал анекдоты.
    Скромно, неторопливо, опустив ресницы, отчего ей на щеки ложились тени, Кира сервировала стол, наливала чай.
    — А нельзя ли чего-нибудь эдакого?.. Я, знаешь ли, давненько вышел из чайного возраста, — ворчливо сказал актер.
    Кира принесла рюмки, достала из шкафа коньяк.
    — Девочка, ты не заметила, нет ли в холодильнике чего-нибудь веселого на закуску! — поинтересовалась Ржевская.
    — Есть. Сейчас принесу крабов.
    Она на самом деле такая славная или это мне кажется от пристрастия? — спросила Ржевская, когда Кира вышла из комнаты. — Иногда я смотрю на нее и мне грустно… Что-то есть грустное в правильной красоте.
    — Хороша! Ничего не скажешь, — выпив рюмку и крякнув, с готовностью подтвердил актер.
    Включили магнитофон. В комнату ворвалась музыка из «Шербурских зонтиков». И вдруг к горлу девочки подступила тоска. Большая. Огромная. Полетели бумажки по мостовой. Пошел гулять ветер.
    И эти двое — они продолжали жить? Нет! — кричало в Кире. Нет, нет!..
    Два голоса утешали друг друга. Юные. Рвущие сердце.
    «…Значит, я все же люблю его? Но кто же такое «я», которая его любит? Что такое «я»? Ответа не было.
    «Пусть, если я люблю, если это значит «люблю», — загорится внизу костер! Сейчас же. Сию минуту!»
    И вдруг с балкона напротив полетел фейерверк.
    «Если… если он мне скажет «люблю», пусть мальчишка с того балкона зажжет еще одну бенгальскую свечку!»
    Кира ждала… Но мальчишка больше не зажигал никаких свечей.

О ВЕСЕЛЬЕ


    Москва была охвачена пожаром экзаменов.
    Время от времени у памятника Пушкина собирались подростки и сообщали друг другу темы по сочинению. Дома абитуриентов подкармливали кто как мог: сырыми желтками, сливками, апельсинами.
    Родители со связями разворачивались. Некоторые матери (с высшим образованием), плача, рассказывали подругам об интригах и несправедливостях. С другого края земли прибыла свежая партия негров. У миловидных полек, поступавших в Московский университет, было торжественно-задумчивое выражение лиц. Такое лицо покорит любого профессора. Не правда ли? Особенно немолодого.
    С Белого моря вернулся Кешка, он томился бездельем, приставал к Кире.
    Однажды вечером Кешка вышел во двор и там — эдак, примерно, через полчасика — провалился в тартарары! — Отодвинул крышку от люка и свалился в подвал.
    Пенсионеры рассказывали, что первые минуты после падения было тихо. Кешка, видимо, потерял сознание. Потом раздался истошный вопль. Преисподняя источала стоны.
    Доктор из неотложки, вызванный Кирой, установил сохранность Кешкиных рук и ног. Кешке забинтовали колени. На этой почве он двое суток безвыходно просидел дома, всячески изводя Киру.
    Когда он уснул, Кира в припадке задумчивости схватила ножницы и выстригла ему плешь.
    Разразился скандал. Кира сообщила матери, что дня четыре тому назад столкнулась на Трубной площади с гадалкой, цыганкой, и та якобы ей предсказала вот что: если ты не выстрижешь волосы старшему своему брату — худо будет. Как бы не заболел.
    Мать вытаращила на Киру глаза и сплюнула. Слушая Кирины враки, она беспомощно взмахивала руками. Кешка нудил: «Погоди-ка, ведьма!.. Ты у меня напла-чешься!»
    Вокруг Киры образовалась непривычная пустота. Было весело. Весело и разнообразно…
    От нечего делать в сквере, напротив, она познакомилась со студентами-чехами. Один из чехов, пожилой и дородный, принялся дежурить на улице против Кириных окон.
    Мария Ивановна, увидев чеха, сказала дочери:
    — Женат! По глазам вижу. Не спровадишь — дам телеграмму отцу. (Отец был в Киеве.)
    Становилось все веселее и веселее.
    …Ночью, перед тем как заснуть, оживала Кирина комната.
    Через улицу, напротив их дома, было кино.
    Неоновая зеленая надпись над этим кино то вспыхивала, то угасала. Ее отсвет врывался в комнату Киры. Комната превращалась в аквариум. Над аквариумом слышался шепот: «Кирилл!.. Кирюшка».
    …Однажды (не вечером — утром) Кира заметила, что небо подернуто тучами. Комната потемнела.
    Она выбежала на улицу и пошла в грозу.
    Пригород. Ноги Киры тонут в какой-то прелой листве. Кира шла под темными сводами леса, склоняя от ветра голову.
    Что-то в лесу стонало так тихо и одиноко: «Я сыч, но я совершенно в этом не виноват».
    …У запахов есть язык. Запах свежих трав рассказывал Кире, что жили-были на свете два человека, которые ели когда-то на станции свежую булку.
    Кира шла. А земля ей нашептывала про некоего сиамского близнеца с одним туловищем и двумя головами… Ну а может, лучше два туловища и одна голова? Ладно! Пусть будет общая голова.
    Все вокруг говорило Кире об одиночестве, о высокой девочке — одной среди полей. О девочке в коричневых тапках и розовом платье. О девочке, чьи мокрые волосы растрепал ветер.
    «Экая большущая тишина!»
    Кира вскинула голову, поглядела в небо и тихо сказала:
    «Ма-ама!»
    «Кира! Вытри лицо и обдерни платье, — вздохнула мама, — тебе холодно. А я-то — жду, жду…»

ПРИЗНАНИЕ


    «Глубокоуважаемая Анастасия Дмитриевна! Когда я ушла от Вас (это было две, три недели тому назад), около Вашего института стояла белая машина. Я ею залюбовалась, и шофер — Вы легко догадаетесь, что это был Георгий Васильевич, — он ехал развозить Вашу почту, — предложил захватить с собой и меня. От него я узнала, что Вы крупнейший специалист мира в области дефектологии и что Вы отказались от должности директора института ради той научной работы, которую считаете делом всей своей жизни.
    — Она меня не берет к себе, Георгий Васильевич.
    — А ты нажимай, нажимай… Она того… Она, надо сознаться, добрая…
    И вот я «жму». Я пишу Вам ночью. Знаете, как это бывает — ночью решаешься думать и делать то, на что не решишься днем. Дела мои следующие:
    Вскоре по окончании школы мама меня ударила. Я ее возненавидела, решила воспользоваться аттестатом зрелости, уйти из дома, работать и стать совершенно самостоятельной. Поэтому я и не готовилась в институт. Мне было не до экзаменов. Я ненавидела свою маму, свой дом. Когда я к Вам пришла, до конкурса оставалось всего пять дней. Я понимала, что как следует подготовиться не успею, а дерзнуть — не хотела. Я знаю, что излишне самолюбива, часто ложно самолюбива. Когда я была у Вас и с Вами поговорила, мое желание стало еще сильней. Эта работа захватила бы меня. Она мне по сердцу. Есть много хороших профессий. Но Ваше дело мне нравится! Должна признаться, что я нетерпеливый человек. А работа с такими ребятами, — я это знаю, — требует большого терпения. И вот я прочла в трудах об Ушинском, что он был тоже очень нетерпелив. Уроки вели его ученики. Он подслушивал и, когда кто-нибудь чего-нибудь не понимал, грыз ногти от нетерпения. Это меня успокоило… Хочу Вам сознаться еще в одной, очень тяжелой черте своего характера: это началось примерно с шестого класса. Я чувствовала себя взрослее других ребят, все говорили, что я умная (должно быть, неэтично об этом помнить, но что ж поделать!). Я и сама понимала разницу между собой и своими сверстниками и начала, как бы это выразить? — в общем, я начала «придуриваться» — у нас говорят: «придуряться».
    Зачем я «придуривалась»? Не знаю. Прошли годы, и жизнь меня покарала. Со мной случилось вот что: я сделалась той, второй Кирой, которой хотела стать. А не той, которой родилась. Но вернуться в свою старую шкуру оказалось не так-то легко. И стала я настоящей дурой. Вот это — главное мое признание Вам. И себе.
    Анастасия Дмитриевна! Примите меня на работу, я вас очень прошу. Вы не раскаетесь. Я Вам обещаю. А со мной и мамой за это время случилось вот что: я простила ее. Разжигала себя. Не хотела прощать. А оно простилось. В будущем году я поступлю в институт (потеряв год!..) Эка дура!
    Я бы на вечерний могла пойти, тогда бы вам проще меня оформить? Верно? А в этом году — возьмите меня хоть уборщицей. Я — согласна.
    Не оставляйте меня, пожалуйста.
    Вот мой адрес, который я тогда не оставила Вам. От злости.
    С величайшим уважением
    Ваша Кира.
    Три часа ночи.
    Светает».
    Профессор Тюленева не ответила на письмо. Она находилась в командировке, в Лондоне. Кириного письма не раскрыли, на его конверте стояло: «Лично».
    Слово «лично» было трижды подчеркнуто.

СВИДАНИЕ


    На листке из общей тетради — несколько слов, таких бедных, таких холодных… (Кира еще не знала, что облечь свои чувства в слова — наука, требующая беззастенчивости и опыта.)
    И это все?! Все?.. Неужели ему больше нечего мне сказать?..
    …Вот наша улица, сквер. На коленях вон у того парнишки в голубой майке — транзистор. Транзистор орет… Вот двое супругов. Женщина вынула из сумочки бутерброды. «Питаются». Дышат воздухом.
    Все вокруг — живут! А я, я…
    — Товарищ дежурный, пожалуйста, вызовите солдата Костырика. Всеволода Костырика. Скажите ему, что сестра приехала… У нас заболела мама!.. Только вы не прямо ему скажите, а как-нибудь поосторожней, ладно?!

    …Они успели отвыкнуть один от другого за двадцать дней. Кира почти не узнала его. Лицо его с округлившимися от страха глазами сказало ей: «Это я — Сева!»
    А слова:
    — Что с мамой? Кира!.. Говори правду.
    — Если хочешь, ударь меня! Я солгала. Клянусь, давай пожую землю. Сева, на нас смотрит вон тот… с винтовкой.
    Они отошли в сторонку.
    — Давай-ка уйдем подальше.
    — Кира, ты будто маленькая… Не хочешь понять, что без увольнительной мне уходить нельзя. Я — солдат.
    — Хорошо, хорошо… А если я тебя при нем поцелую, как ты думаешь, ничего?
    …Если б она была в силах думать, то, пожалуй, солгала себе, что все эти дни только то и делала, что не ела и не спала, а бежала, бежала навстречу этим рукам, глазам, этой шее, так беспомощно торчавшей из ворота гимнастерки…
    — Отчего ты не приехала вместе с Катей… В воскресенье… Я ждал.
    — Не хотела. Я бы при ней расплакалась.
    …За высокой изгородью военной части — поля, уже голые по-осеннему. Вдалеке неровная полоса деревьев.
    Прижавшись друг к другу, они шли и шли, удаляясь от части, — не один человек с двумя головами, а два существа, два сердца.
    — Кира! Мне нужно назад.
    — Хорошо. Я пойду с тобой.
    Их окружал прелый запах озябшего леса. Они шагали, шурша по листве. И мнилось Кире, что только теперь все вокруг приобрело свой истинный лик, перестав притворяться, едва дождавшись тьмы и тишины ночи. Она слышала под ногами хруст опавших сучков, ее обдавало душным теплом толстоствольного дуба… И вдруг, наверху, будто чиркнуло лунной спичкой и подожгло деревья.
    Они остановились и обнялись.
    Сияя глазами, она глядела вверх задумавшись, перекусывая стебелек.
    — Как ты думаешь, кто мы. Севка, «земляне» или «дети Земли», как Иенох?..
    — Какой такой евнух?.. Кирилл, идем… Нам надо назад… Надо — в часть.
    — Хорошо. Ладно.
    Слепо и отчаянно она целовала его пилотку, стянув ее у него с головы, по-детски прижимая пилотку к себе…
    — Я устала. Сева. Я посижу. Ладно?
    «Что со мной?.. Неужели ее беспримерная наглость заставила меня полюбить ее?..»
    — Хорошо. Давай посидим, Кира. Только одну минутку…
    Они присели на мшистую землю.
    — Севка, мне очень холодно!
    Но ему не во что было ее одеть… Костер бы! Да где ж разживешься спичками?
    Ему было жаль ее покрытых пупырышками от ночной свежести худеньких плеч, ее нежного подбородка, ее ситцевого платьишка, к которому прилипли сухие листья; жалко было стоптанных туфель на ее голых, детских, больших ногах… И он не знал, что эта нелепая жалость имеет кличку, имя, название…
    Во влажном мху осторожно зашевелились желтоватые искры. Стало видно, что листки у деревьев желтые. Где-то запел петух. Раздалась осенняя птичья трель.
    И пошло, и пошло. Лес верещал чириканьем и жидкими трелями. Это проснулись птицы.

ВДОВА


    «Если мама меня ударит, я выброшусь из окна», — решила Кира.
    Думая так, она вошла в какой-то маленький сквер, пристроилась на скамье… И уснула.
    — Эй, девка, ты что?
    Против Киры стояла женщина в белом фартуке с огромной метлой в руках.
    Кира посмотрела ей в глаза и задумалась.
    — У меня сегодня умер жених! — сказала она. Встала, схватилась за голову и пошла прочь.
    За ее плечами раздался то ли стон, то ли выкрик женщины-дворника:
    — Уф ты!.. Горе-то, горе какое!.. Молодые, красивые, а вдовицы…
    Дверь Кире открыла мама. Не сказав ни слова, прошла к себе. Но девочке показалось, что у материнской спины тревожный и скорбный лик.

ДИСЦИПЛИНА


    Все спят. В огромной комнате, что зовется казармой, слышится равномерное дыхание тридцати молодых людей.
    Стоящие в ряд кровати, аккуратно сложенная на стульях одежда напоминают дневальному… Да, да!.. Разумеется. В детском саду кровати были короткие, там не было верхних нар. Но так же торжественно и спокойно обходил дядька Сон в сиянии лунной ночи свои покои. В сердце каждого спящего вспархивали глубоко спрятанные секреты этого спящего. Кто летал над крышами, кто проходил военные дисциплины; кто сражался с врагом; кто удирал из дому, кто плакал, а кто целовался с девочкой.
    Властно ступал дядька Сон огромными, черными, меховыми ногами меж кроватей (коек), где лежали солдаты. Кто-то вздохнул, кто-то перевернулся на другой бок. А кто-то, вздрогнув, раскрыл глаза, стал оглядываться…
    Одна кровать (то есть койка) была пуста. Костырик ушел на десять минут и не возвратился.
    Час, полтора… Все спит. Пустует одна-единственная кровать.
    Тревоги грызут дневального. Обязан ли он доложить, что во время его дежурства смылся Костырик?.. Ну а как же с долгом товарищества, с долгом «недоносительства»?
    Как быть? Военная служба все же… Не шутка, не детский сад.
    И вот случись, что именно в эту ночь офицер обошел казармы.
    — Товарищ лейтенант! Во время ночного дежурства обнаружено отсутствие наличия рядового Костырика.
    — То есть как это так — «отсутствие наличия»?.. Он же был на поверке?
    — Был… «Сергеев, я на минутку! С мамой что-то случилось!» И вышел. И вот… Пропал.
    — Пропал?
    — Так точно.
    — Сколько времени, Сергеев, как Костырика нет в казармах?
    — Три часа.
    Офицер связался по телефону с местным отделением милиции и военной комендатурой.
    Костырик отсутствовал без малого пять часов.
    Утром, еще до поверки, лейтенант доложил о происшествии старшему офицеру подразделения.
    Когда Сева вернулся в часть, его тотчас вызвали в кабинет полковника.
    — Рядовой Костырик по вашему приказанию явился.
    — Доложи, где был. Солдат опустил глаза.
    — Молчишь?! А как же! Кто я тебе? Всего лишь начальник! Ты «всего лишь» в армии на военных сборах. Молчи, молчи!
    — Разрешите обратиться, товарищ полковник?
    — Да.
    Но Костырик молчал.
    — Что ж… На наших плечах устояла Родина. Я и такие, как я, преподнесли тебе на блюде твое высшее образование… Я… я солдат! Солдат. А ты… Как ты думаешь, кто ты сейчас, Костырик?..
    — Извините, товарищ полковник, я бродил по опушке леса… Обдумывал свой диплом… Это было, практически, на территории нашей части.
    — Опушка леса!.. «Территория нашей части»!.. Зачем ты лжешь?.. Как стоишь?.. В каком состоянии гимнастерка?! Где твоя совесть? Ведь ты уже принимал присягу?.. Понятие о том имеешь, что значит военный долг? Нет мужества сознаться в своем поступке?.. Храбрецы!.. Защитнички… Смена. Надежда. «Детки»!..
    Полковник схватился за сердце. Его захлестнуло невыразимо горькое, жгучее чувство…

    Не столкнись командир части так непосредственно с солдатом Костыриком, он бы остался при убеждении, что это мягкий, старательный молодой человек. Полковнику не пришло бы в голову, что Костырик невыносимо высокомерен (такого рода высокомерие называют в просторечии «амбиция»).
    Самодур, как отец, Костырик-младший полагал, что имел большие основания для самовлюбленности… «Талант». Он слыхал эту кличку с четвертого класса школы.
    Сын — поздний, — «Божье благословение», — единственный, жданный, любимец и баловень матери. Сева был так тих, так трудолюбив…
    Он считал, что нет у него товарищей потому, что на «трепотню» у него не хватает времени. Дела, однако, обстояли сложней. Товарищи подозревали его в недостаточной общей культуре, столь необходимой для архитектора.
    …Сева чувствовал это… И что-то в нем восставало.
    «Общей культуры» не наберешься ни в день, ни в два. Его товарищи были детьми родителей интеллигентных. Он — сыном рабочего. И Сева этим гордился. Тем малым, что было при нем, он был обязан только себе самому. Ни отцу, ни матери.
    Успокаивая себя, он не раз вспоминал великого зодчего Воронихина, чьим именем был назван их институт. Вряд ли крепостной зодчий владел такой уж широкой общей культурой. Вряд ли те мастера, что построили храм Покрова на Нерли, владели иностранными языками… Однако здания, воздвигнутые ими, бессмертны.
    Сева был отличным живописцем и рисовальщиком. В этом смысле — намного сильней ребят со своего курса… Ну, а как известно, владение кистью навряд ли может так уж особенно «повредить» зодчему.
    То, что было его, — то было при нем. Он был удивительно неуступчив в спорах. Товарищи из-за этого подсмеивались над ним, и он угадывал неполноценность их отношения к тому, в чем сам был непоколебимо тверд.
    Если критиковали его проект, сдвинуть его «с мертвой точки» было нельзя.
    Дарования на свете бывают двоякие — один талант поражен, как говорится, «червем сомнения», колеблется и легко готов уступить. Другой — непоколебимо стоек, ибо видит в наброске «зерно» еще не развернутого решения.
    Снисходителен к Севе был только их руководитель — Петров, сам человек недюжинного дарования.
    …За пределами института ребята встречались, как это бывает принято у школьников и студентов.
    У Совы на это досуга практически не было никогда. Это раз. А второе то, что семья Костыриков жила замкнуто.
    …И так уж оно повелось в институте, что Севу недолюбливали товарищи. Задетый, он платил им с лихвой: был грубоват и высокомерен. А старательность и трудолюбие — пожалуй, не те черты, что пленяют товарищей… Высокомерие Севы питалось воспоминаниями о том, как на третьем курсе (когда в институте организовали выставку живописи) лучшими работами оказались его работы — работы Севы Костырика. Он их практически недосчитался, когда закрывали выставку. «Сперли» — и вся недолга! Из всего курса «стибрили» у него одного, единственного.
    В семье он был «сынок, кормилец, опора на старости лет». В институте — «дуб» и «гений Костырик»!
    …И вот, когда полковник глянул в глаза рядового Костырика, его захлестнуло невыразимо горькое и жгучее чувство…

    Мы:
    Первый трактор.
    Мы:
    Ордер на галоши и косоворотку.
    Мы:
    «Кто взорвет мост?»
    И выступает вперед весь ряд.
    «Спасибо, солдаты. Спасибо, ребятки!..»
    Голод. Обморожения. Вши. Свист мин. Жить!.. Я — молод.
    «Батарея — огонь!»
    Огонек в печурке.

    «Подвинься, браток… Ничего! Дойду. Вот только отдохну малость…»
    Берлин.
    И я плакал… Плакал от радости… За тебя.
    Я твой отец. Я тебя родил.
    Почему ты не поздравляешь меня девятого мая?
    Я отстоял твою молодость. Твою нейлоновую рубаху. Твою любовь.
    Я не ждал «спасиба»!
    Но знай: землю под твоими ногами я прикрыл своей молодостью. Кровью. Своей любовью.

    На следующий день, во время поверки, рядовому Костырику был перед строем зачитан приказ:
    «…за нарушение воинской дисциплины… трое суток гауптвахты».
    О поведении Костырика в военной части довели до военной кафедры института.
    Севу вызвал декан.
    — Хоть бы лето прошло без нареканий на наших студентов… Позор! Ху-удожественные натуры! Зо-од-чие! Не буду возражать, если вас отчислят из института… Так и передайте всем… э-э-э… нашим гениям! Экая низость! Забыли, что все мы, ваши профессора — бывшее народное ополчение. Отдавали здоровье, жизнь… Э-э-э… сражались, «унизились» до портянки!.. А вы… Да что там! Ступайте, Костырик. Мне стыдно. Мне больше нечего вам сказать!.. Но знайте — мы примем по отношению к вам и… прочим строжайшие… да! — строжайшие дисциплинарные меры.

СЕСТРЫ


    Тяжела любовь.
    В руках — кошелка. Тяжелая. (Тяжела любовь.)
    Есть на земле один-единственный человек, для которого Кира будет таскать и таскала кошелки… Ведь он один никогда и ни в чем ее не упрекал!..
    Кроме продуктов, в кошелке — альбом и «пересни-мательные» картинки. Они сядут с Сашкой — она возьмет его на руки, поставит рядом, на табуретку, блюдце с водой.
    В прошлый раз он долго смотрел на движущуюся тень от грушевой ветки. Кира это заметила и очень красиво ему сплясала, подражая движению ветки.
В цирке быть
Весьма приятно!
Вы бывали.
Вероятно!

    Остановка. Галоп.
В цирке быть…

    Галоп, галоп…
    Он откинул голову и захохотал.

    Саша сидит у берега, под зонтом. Пикейная шапка держится на резинке от Кириных трусиков.
    Он ходит босой, потому что так приказала Кира.
    Над пикейной Сашиной шапкой летают стрекозы. Жара. Все вокруг стало желтое. Это — осень.
    Река — блестит. Саше виден косячок рыб. Им весело, потому что их много, много…
    Все вокруг заворожилось, заколдовалось: солнце над Сашиной шапкой; небо — далекое, голубое, жаркое.
    А вдруг и оно говорит?.. Хорошо бы узнать у Киры, что говорит небо?
    Вон крыши домов. На дальней крыше большая птица. Стоит на одной ноге. Как зовут эту птицу? Может, Сашкой — как Сашу?.. Надо спросить у Киры.
    Кура — глупая. Зачем уезжает?.. Ей надо играть в пирожки. Ей нужен совок. И ведерко. (Точно такие же, как у Сашки.) Кира должна купаться, оглядываться и шевелить губами…
    Вот уж люди пошли от речного трамвайчика — потащили хлеб, помидоры… А Киры — нет.
    Саша смотрит вперед на дорогу. Нету. Нет ее…
    И вдруг — вот она!
    Толк в калитку. Присела на корточки, раскинула руки.
    — Ки-я!
    — Са-шенька!

    — Кира, он у меня приболел, — спокойно говорит тетка. — Простыл, стало быть… Лежит, а шейка совсем неподвижная, как деревянная… Гляжу, а у него на глазах — пленки.
    — Что-о-о?
    — Да ты не пугайся, зачем пугаться? Ведь он поправился. Ты же сама сказала: «Лицо у него опухло»… Жаль ребенка. Великомученик, не только что глухонемой, а слабый. По вечерам, перед тем как уснуть, все головкой ворочает… Чего ревешь-то? Уж будто можно так вырастить — чтоб ребенок ни разу не заболел?..

    Мать спустила с кровати босые ноги, поморгала глазами. Глаза у нее были ясные, голубые… Сашкины.
    Кира плакала.
    — Доченька! Злосчастье мое — не твое злосчастье. Мне — горевать. Ты еще со своими успеешь нагореваться… Надо съездить, забрать ребенка… И поскорей, поскольку Вера — человек темный.
    Дуб!.. Дорогой дуб. Самый красивый на свете дворовый дуб! Спасибо тебе, что ты разговариваешь с малышом.
    «Вот еще? Это мы перемигиваемся. С вами мне неинтересно. А для него так весело танцевать листками. Листки — мои дети. Они тоже глухонемые. Это вы слышите, что они шумят, а им ваши «ахи-охи — до Фени» Ясно?»
    Жил-был дуб. В лесу.
    А под дубом жили-были маленькие человечки. Они были сердцем сердца больших дубов.
    Мальчик в пикейной шапке — тот, что живет у нас во дворе, — сердце сердца дворового дуба.
    Его глаза — как небо над нашим деревом.
    …Жил-был дуб. В дупле у него притулился маленький человечек. Человечек собирал камешки. Над ним смеялись, его дразнили. Он принимался мычать. Заслышав голос глухонемого, выбегала во двор девчонка, которую звали Кирой. Она лягала обидчиков.
    — И не стыдно тебе? — спрашивала у нее Зиновьева-старшая. — Толпа кавалеров, а человек затевается с малолетками.
    — Я их убью, убью!
    — Пуляй!.. Пусть сгинут… Они подкованные. Разумные. Старшенькому лет десять-одиннадцать. А может, и все двенадцать! Рази, рази его, умница, наповал.
    …Мать укладывала Сашу в восьмом часу. Кира накупила ему картинок. Его крошечные ладошки двигались над картинками. Казалось, что пальцы мальчика разговаривают с картинкой.
    Иногда он бормотал свое таинственное, беззвучное:
    — Кия, Кия!..
    «…А что это значит — «не слышать?» Что?! Что?!» Терзая себя, она не желала знать, что слух частично заменен у глухонемого зрением и осязанием. Его рука ложилась на ее горло, когда она разговаривала и пела: так сильно развито было осязание малыша, что он пытался слышать руками.
    — …Кира! К тебе пришли.
    — Кто!
    — Какая-то девушка. Стоит на лестнице и не хочет переступить порога.

    — Катюша-а!.. Ты?.. (До чего похожа на Севу!) Идем. Скорее. (Нет!.. Не совсем похожа… Нос у Кати совсем другой, чуть сплюснутый, с очень широкими, подвижными крыльями.) Катя!.. Что с тобой?.. Ты расстроена?
    Раздулись и дрогнули ноздри говорящего Катина носа. Катя стала похожа на козочку.
    — Видите ли… В общем, я принесла письмо.
    — Спасибо. Давай. Я отвечу. Мигом… Ты подождешь?.. Что-нибудь случилось?.. Что-то плохое?
    — Пустяки. Севу из-за вас чуть было не отчислили из института.
    — Чего ты врешь? Ведь он на военных сборах?
    — Кира, почему на вашей двери нет почтового ящика!.. Я бы… опустила письмо…
    — Катя, ты что?.. Чем я тебе не почтовый ящик? Отдай. Сейчас же!
    — Не смейте орать на меня! Я вам не наш дурак.
    — Девочки, — сказала Мария Ивановна, выглядывая на лестничную площадку, — вошли бы в квартиру, право… Шумите, а люди обидятся…
    — Мама, уйди… Пожалуйста. Я прошу тебя.
    — …И еще я хотела вас предупредить, — грозно сказала Катя, когда Мария Ивановна захлопнула дверь, — чтобы вы к нам не смели ездить… Слышите! Никогда!
    — А когда это я к вам ездила?! Порога вашего не переступлю. Отдавай письмо и — катись. Проваливай. Надоела.
    — Ладно. Сейчас отдам.
    Катя вынула из-за пазухи голубой листок, аккуратно сложенный вчетверо. Посмотрела на Киру прекрасными, открытыми, юношескими глазами… И… надорвала листок.
    — Вот!.. Пожалуйста. Вот вам… Вот, вот!
    — Перестань! Отдай!..
    С маху швырнула Катя голубые клочки на лестничную площадку, не оглядываясь, побежала прочь. Она спускалась с лестницы легким и быстрым шагом профессионального бегуна-спортсмена.
    Исчезла.
    Кира зажмурилась, положила локти на лестничные перила. Ее подташнивало.
    Когда она открыла глаза, перед ней была, разумеется, все та же лестничная площадка, усеянная клочками бумаги.
    Переведя дыхание, девочка наклонилась и ч невыразимым чувством обиды и горечи принялась собирать ошметки Севиного письма.

    Буквы были большие. С нажимом. Твердые. С наклоном в левую сторону. Не Севин почерк!..
    «Злая, жестокая»… «голубые куклины…» «топтали эти глаза…» «черные лестницы…» «целовались»… «мальчишки»… «Сева»… «Не смейте!..»
    Как ни старалась Кира склеить разорванное письме, ей это не удалось.
    Не письмо, а загадочная картинка.
    Неправда! Кира отлично знала — письмо от Кати… Знала, кто топтал и чьи это были глаза…
    Но ведь глаза-то не настоящие, а стеклянные?..

КАРМЕН И ДОН ХОЗЕ


    — Товарищ дежурны