Скачать fb2
Контрразведчик

Контрразведчик

Аннотация

    Творчество Станислава Гагарина отличают занимательность, динамичность и глубокое проникновение в духовный мир человека. В романе «Контрразведчик» рассказывается об удивительной судьбе советского контрразведчика Леденева, его схватках с жестоким и коварным врагом.


РУССКИЙ ДЮМА

К выходу в свет романов Станислава Гагарина о русской контрразведке
    Шпионские романы… Кто из поколения сорокалетних не зачитывался мальчишкой похождениями героев «Голубой стрелы», «Над Тиссой», книгами серии «Сатурна»?
    Как передавали они друг другу знаменитый «Щит и меч», а потом представляли себя разведчиками, бесстрашно внедряющимися в тыл врага и переигрывающими противника! Все это было, было, было…
    В те годы советский шпионский роман создавался в лучших традициях отечественной литературы. Его герои, кристально чистые душой, несли в себе заряд того, что раньше мы совершенно справедливо называли коммунистической моралью. В схватку их вела не все поглощающая страсть к деньгам и сомнительным удовольствиям, а беззаветная любовь к нашему Отечеству, и мы нисколько не сомневались в превосходстве наших «шпионов» над врагом.
    К сожалению, детям сорокалетних «мальчишек» повезло куда меньше, чем им самим. «Застойные» издания Кожевникова, Воробьева и других талантливых представителей детективного жанра были полностью поглощены океаном читательского признания и… больше не переиздавались (?!). Им же на смену — на то было много причин — пришла «литература» совсем иного рода. Доминантой постперестроечного детектива стала откровенная эстетизация насилия.
    Ну ладно Джеймс Бонд с его «правом» убивать — о нем и говорить всерьез не хочется, манекен и манекен, только запрограммированный на убийство. А как быть с теми, кто вроде бы кроток, гуманен, не обижает братьев наших меньших, и лишь обстоятельства, лишь отчаянная несвободность в обществе «переходного периода» (географические границы для шпионских романов, согласитесь, очень условны — многие современные отечественные детективы будто списаны с зарубежных «коллег») заставляют их взять в руки «стечкин» или «Макаров», «магнум» или «беретту». И стрелять, стрелять и стрелять?..
    Вспоминаю нашумевший и по-своему талантливый фильм американского режиссера Майкла Уиннера, где главный герой — его играет обаятельный Чарльз Бронсон — мстит городу за убитую жену и сошедшую от потрясения с ума дочь, делает то, что не по силам «правоохранительным органам». Смотришь фильм и невольно ловишь себя на симпатиях к герою Бронсона: так бы и схватил пистолет и пошел уничтожать подонков, терроризирующих мирных жителей! По сути, мы видим прямую пропаганду насилия, умело закамуфлированную флёром социальной справедливости. И от героя Бронсона до героя Сильвестра Сталлоне из фильма «Первая кровь» — обиженного полицейскими властями бывшего «зеленого берета», который не подонков уничтожает — полгорода сносит, отлично наученный во Вьетнаме искусству убивать.
    У Рэмбо — так зовут персонажа из «Первой крови» — нет морали в общепринятом смысле слова. Его мораль сконцентрирована в несложной мыслишке: «Не тронь меня, а то хуже будет»! Кому хуже? Да всем, кто под руку подвернется. И неудивительно, что изгой общества, отринутый государственной машиной «герой» вьетнамской войны в следующем фильме — «Рэмбо-2» — вновь становится винтиком машины и убивает уже по ее приказу. И опять — всех, кто под руку подворачивается. В данном случае — вьетнамцев и советских граждан во Вьетнаме.
    Так детектив становится на сторону Сил Зла, а тут уже не до реалий бытия, не до попыток правдиво показать социальный фон. Наоборот: чем фантастичнее, чем невероятнее, чем, наконец, глупее — тем лучше. Косвенно помянутый здесь Ян Флеминг, Джон Ле Карре, тот же Маклин, умышленно не называю имена их соотечественных, откровенно слабых учеников-подражателей, пишут явно ради одного — достижения дешевой популярности. Неважно какими средствами, но как в можно более широкой читательской аудитории!
    И очень плохо, что их опыт бездумно — а я бы даже сказал: безумно — переносится на нашу российскую почву! Все более отчетливо звучащий гимн насилию и беспринципности калечит и души, и жизни граждан республики. Я убежден: небывалый доселе всплеск преступности — это, прежде всего, прямое следствие упущений на ниве духовной культуры. Если взять, к примеру, издательскую практику, то мы с горечью видим: большинство отечественных издательств, словно сговорившись, бросилось выпускать настоящую «чернуху» — бесконечных «бондов» и «терминаторов».
    Большинство… Но — слава Богу — далеко не все. Не опустились нравственно, например, «Терра», некоторые другие культурные издательства… А книгопечатное товарищество, возглавляемое известным русским писателем Станиславом Гагариным, пошло, что называется, дальше: выпускает только те книги, которые учат читателя лишь достойному — смелости, порядочности и, конечно же, беззаветной любви к Родине. Одна из таких книг — широко известный цикл романов Станислава Гагарина «Контрразведчик», который недавно был опубликован в третьем томе «Современного русского детектива» и планируется в очередном томе Библиотеки «Русские приключения»…
    Не советую читать его с вечера: возьмешь «Контрразведчика» в руки и… не сможешь оставить книгу до зари. Более увлекательного чтения, поверьте, представить себе трудно. Я, во-всяком случае, не могу, хотя прочитал за свою жизнь много самой разной литературы. Итак… О чем же он, «Контрразведчик»?
    …Цикл романов Станислава Гагарина сплетен из четырех увлекательных историй, которые, ступенька за ступенькой, поднимают читателя от случайного, неглубокого и по сути ленивого интереса к сложному труду контрразведчика до понимания всех его особенностей, страсти и даже его философии.
    Первая история — «Несчастный случай, или Последний шанс фрегатен-капитана» — рассказывает читателю о вроде бы случайном убийстве иностранного моряка, а затем выводит его на след бывшего капитана немецкой подлодки «Зигфрид-убийца». Этот капитан, Форлендер, сразу же после войны стал методически уничтожать собственную команду. А вот рулевого Клауса Шмеккера не уничтожил — счел его убитым. Раненый Клаус выжил, стал немецким боцманом Хилльмером и в советском порту Поморске узнал Форлендера. А последний уже давно числился норвежским моряком. Когда пришли арестовывать Форлендера, тот понял, что раскрыт, и решил свести счеты с жизнью…
    На этом, конечно же, можно было бы и закончить повесть. Но автор тут не развязывает, а еще туже затягивает сюжетный узелок. Оказывается, еще в мае сорок пятого Форлендер зарыл некий сейф в северной губе, где высадились последние фашистские пираты. Найденный в бумажнике Форлендера план этой губы показал, что губа — наша, Палтусова губа. И за местом, где зарыт сейф, установили наблюдение. Вдруг кто-то еще пойдет за ним? Это уже явная «перекидка» к следующей повести. Сейф кому-то должен понадобиться. Впоследствии выяснится, что в этом сейфе — списки немецких шпионов, заброшенных в СССР. И еще валюта. Желая добыть эти списки, американская разведка… Впрочем, сказанного уже достаточно, чтобы понять: природа отпустила Станиславу Гагарину счастливую и не очень-то распространенную способность создавать лихо закрученные сюжеты.
    Вторая история «Контрразведчика», «Бремя обвинения», не говорит, а буквально кричит об этом! Убийство диспетчера торгового порта Подпаскова позволяет нашим чекистам выйти на двух американских разведчиков и арестовать их. Сам Подпасков тоже оказывается разведчиком, только рангом пониже. Он-то и должен был опустошить тот сейф… Полнее, чем в предыдущей повести, раскрывается здесь образ офицера госбезопасности Юрия Леденева — впоследствии своего рода гагаринского Мегрэ. В первой истории Леденев был лишь намечен, «оконтурен». Во второй повести он слегка приоткрывается как сосед, как муж, как человек, интересующийся теоретическими вопросами уголовного права.
    Но именно приоткрывается — до раскрытия еще далеко! Что он думает о жизни, о людях, какая у него цель — не ближайшая цель в данной операции, а дальняя, духовная, так сказать, цель его жизни — читателю это пока еще не совсем ясно. Герои повести, в их числе и Леденев, думают пока что в пределах осуществления ближайшей оперативной задачи, не далее. Но это, на мой взгляд, вполне работает на тему. Постепенное нагнетание обстановки — увлекательнейший ключик не только для постановки, но и для решения — в следующей повести — «сверхзадачи», стоящей перед автором.
    Третья история «Контрразведчика» — «Десант в прошлое» — остросюжетнее — хотя, казалось, куда уж более — двух и написана на еще более высоком художественном уровне. Это уже детектив не столько «шпионский», сколько военный, антифашистский и с явной заявкой на исторический подтекст. «Десант» начинается вполне традиционно — с «обычного» уголовного преступления, с убийства в поезде. Однако, постепенно выясняется, что это не убийство, а самоубийство. Что не советского гражданина Миронова убили и сбросили с поезда, а бывший германский разведчик Герман фон Штакельберг, присвоивший себе имя Миронова, добровольно ушел из жизни, потому, что понял: расплаты за содеянное избежать не удастся.
    Есть в этой повести нечто от невероятных воскрешений когда-то широко известного лейтенанта Клосса. Помнится, Клосса сжигали, расстреливали, а лейтенант в каждом следующем киновыпуске воскресал. Вот и тут нечто в этом роде. Миронова расстреляли из автомата на краю могилы, похоронили, но в могилу ударил снаряд, выбросил из нее еще живого патриота, его подобрали занявшие город советские войска, выходили наши медики, и Миронов много лет жил, потеряв память, под чужим именем. Лишь случайная контузия вернула ему память и имя… Кому-то такой завив событий покажется, может, маловероятным. Но он вполне мог быть: война есть война. К тому же, главное — это то, ради чего рассказывается загадочная история.
    В «Десанте» уже отчетливо вырисовывается та философия современного чекиста, которая только-только намечается предыдущими историями. Расследование здесь ведет тот же самый Юрий Леденев, только находящийся в отпуске, на Черном море. Он случайно оказался соседом Лжемиронова по купе и уже не мог не ввязаться в эту историю, не мог отойти в сторону. Леденев действует здесь не по требованию службы, а по долгу совести, ему просто необходимо разобраться в происшедшем. И хотя, как прежде, Леденев немногословен, уже в самих поступках его отчетливо просматривается та философия, которая не доступна ни Бонду, ни Рэмбо, ни тем более Терминатору… Упомянутой философии следует не только один Леденев — многие. Например, его сосед по санаторной палате — военврач Иван Никитич Ковтун, кредо которого очень точно выражено в следующих его словах: «Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы снимать нагрузку, которую бытие изливает на человеческую психику, и каждый случай добровольного ухода из жизни — мое поражение…»
    Столь же близко все принимают к сердцу и другие герои «Контрразведчика»… Не все еще русские люди очерствели сердцами и живут по принципу «моя хата с краю». Далеко не все… И их, неочерствевших, будет куда больше, если к читателю придут не «Рэмбо» с Флемингом, а такие замечательные, написанные для ума и сердца, романы, как «Контрразведчик» Станислава Гагарина.
    Казалось бы, надо ли предлагать вниманию читателей книгу с приключениями, когда рука его, чего греха таить, сама собой потянется к ней, предпочтя порой лихо закрученный сюжет с головоломными разоблачениями серьезному раздумью о жизни и людях. Но вот цикл повестей Станислава Семеновича Гагарина, объединенных в книге под общим названием «Контрразведчик», требует вдумчивого комментатора: его новая вещь — несомненная удача как в области приключенческой, так и настоящей, Большой Литературы.
    Каждая из повестей, составляющих книгу, — «Несчастный случай, или Последний шанс фрегатен-капитана», «Бремя обвинения», «Десант в прошлое» и «На пляже убивают тоже» — представляет собой в общем-то самостоятельно разработанный сюжет и завершена настолько, что может существовать обособленно. Но в то же время все они, имея собственную хронологию и круг действующих лиц, собственную логику развития, безупречно выстраиваются в единый ряд повествования о делах и днях майора-контрразведчика Юрия Алексеевича Леденева, вступающего на «тихом фронте» в напряженные, невидимые подчас обычному глазу поединки с врагами нашей Родины и, если брать шире, всем тем, что олицетворяет собой Вселенское Зло.
    Истории, рассказанные в книге, привлекают не только непринужденно и увлекательно развивающимся сюжетом, оригинальной выдумкой, но и настойчивым желанием уйти от достаточно банальной схемы детектива о шпионах и убийцах, пристальным вниманием к человеческим судьбам и характерам, точностью и глубиной психологических мотивировок, сочной живописью словом там, где речь идет о подробностях нашего быта, о первозданной красоте природы южного края, передающих не только обстановку, но и саму атмосферу действия. Во всем этом сказывается уверенное мастерство одного из талантливейших представителей современной русской прозы.
    Очень важно подчеркнуть: в «Контрразведчике» объектом нашего пристального внимания становится не столько сама механика разоблачения преступников и шпионов, сколько та напряженная и во многом виртуозная работа мысли, которая предшествует выявлению и поимке хитрого и опасного противника, как, впрочем, предшествует она любому другому открытию, большому или малому. Профессии контрразведчика «по Гагарину» сопутствует не только романтика подвига, отчаянного риска, непреходящей опасности, но и постоянный творческий поиск, умение мыслить широко, вдохновенно, с исчерпывающей точностью и глубиной.
    Неслучайно писатель наделяет отважного майора чертами, которые свойственны представителям других творческих профессий — писателям, художникам, ученым, показывая тем самым внутреннее родство беспокойной работы контрразведчика и сосредоточенного пытливого труда какого-либо другого интеллектуала. Правда, расскажи автор об этой стороне жизни Юрия Алексеевича Леденева несколько подробнее и шире, и незаурядная натура героя раскрылась бы, на мой взгляд, еще ярче и определеннее. Хотя тут, конечно, могут — и должны! — быть самые разные мнения…
    И все-таки в обстоятельствах острых и необычных, в активном взаимодействии с самыми разными людьми на страницах «Контрразведчика» рождается характер деятельный, жизнеспособный и очень жизненный, предстает человек значительный и запоминающийся — офицер госбезопасности, майор Добра Юрий Алексеевич Леденев, увлеченный нужной профессией и страстно желающий очистить нашу жизнь от всевозможной нечисти.
    Майор Леденев беспощаден к врагу, но сердечен, внимателен и справедлив к окружающим его людям, стремителен, неудержим, даже азартен в действиях, но поразительно упорен и терпелив в их обдумывании, чуток, восприимчив, по-мужски находчив, смел и непоколебим. Его отличает не только проницательная зоркость глаза, тонкая, вдумчивая наблюдательность, редкая дисциплина ума, но некая особенная, оригинальная манера мышления, приводящая к умозаключениям, неожиданным на первый взгляд, но всегда выверенным с математической точностью.
    Если мы спросим себя: а за какие черты характера больше всего любит собственного героя Станислав Гагарин? — то, пожалуй, не ошибемся, предположив: за нетерпимость к шаблону, узкодогматическому подходу к происходящим событиям, за неприятие казенного отношения к человеку и его судьбе. Очень показательно, к примеру, в этом плане отношение Леденева к Хилльмеру, боцману с теплохода «Джулиус Пиккенпек», заподозрить которого в убийстве были все основания. Юрий Алексеевич «работает» с ним, ни на минуту не забывая о презумпции невиновности, для него это словосочетание — отнюдь не только юридический термин…
    Офицер госбезопасности Юрий Алексеевич Леденев относится к людям с большим вниманием и ответственностью. Это качество обнаруживает в коммунисте Леденеве нашего современника, которому «застойные» годы не могут помешать творить Добро, и в то же время позволяет сблизить его с другими героями Станислава Гагарина и, возьму на себя смелость утверждать, и… с ним самим.
    Разве Юрий Леденев не сродни доктору Бакшееву, который стечением парадоксальных обстоятельств попадает в секретную лабораторию профессора Накамура, не опускает рук, не смиряется с обстоятельствами, а в одиночку начинает собственную борьбу с фанатиком-изувером и побеждает? Или русскому штурману торгового флота, двадцатипятилетнему Олегу Давыдову, оказавшемуся в стенах шпионско-диверсионной школы ЦРУ и на собственный страх и риск начавшему смертельную партию с матерыми профессионалами-шпионами и убийцами? Или… Если мы пристальнее всмотримся в Леденева, бесстрашного и бескорыстного рыцаря истины, по-своему утверждающего коммунистическую — опять не побоюсь этого слова — мораль, нравственную чистоту и человечность, то мы, пожалуй, найдем в нем пусть и отдаленное, но очевидное сходство с… Евпатием Коловратом, легендарным борцом против татаро-монгольского ига и одним из самых любимых, удавшихся писателю образов.
    Если в жизни работники органов нередко рассматривают людей сквозь призму возникших у них подозрений, то Юрий Леденев, напротив, умеет полностью отвлечься от всех версий и предположений, внимательнейшим образом изучить человека, его склонности, привычки, образ жизни, родственные и дружественные связи, воссоздать в воображении психологический портрет подозреваемого и лишь после этого определить для себя возможность его участия в преступлении. В поисках и раздумьях майор идет от живого ощущения человека, в чем неоценимую помощь оказывает ему тончайший дар психолога и физиономиста, его жадный и неистощимый интерес к людям, то есть, все то, что свойственно и его Крестному Отцу — замечательному русскому писателю Станиславу Семеновичу Гагарину.
    В заключение — небольшая информация для тех, кто хотел бы познакомиться с другими произведениями автора «Контрразведчика». Российское товарищество «Отечество» — Товарищество Станислава Гагарина — проводит всеобщую подписку на двадцать томов уникального издания «Русский сыщик» и Библиотеку «Русские приключения».
    Увлекательные криминальные романы современных российских писателей! Каждый том — пятьсот страниц крутого текста с авантюрными ситуациями и погонями, стрельбой и психологической дуэлью сыщика и преступника!
    Гарантируется столетняя сохранность издания!
    Можно — и нужно! — подписаться на оба издания сразу!
    Романы невероятных приключений! Станислав Гагарин — «Убийство в долг» и многие, многие другие, Анатолий Безуглов — «Мафия», Валерий Поволяев «Лисица на пороге», Александр Марков — «Смерть на очной ставке», Сидор Артемов — «Мне выстрелить — что чихнуть»… Подписка не ограничена во времени и пространстве! Доставка в любой уголок Державы наложенным платежом!
    Товарищество Станислава Гагарина — единственная издательская фирма в России, которая опекает индивидуального подписчика.
    Сенсация!!! Каждый десятый подписчик получает БЕСПЛАТНО новый фантастический роман-детектив Станислава Гагарина «Вторжение». В двух томах и БЕСПЛАТНО! Только в Товариществе Станислава Гагарина! Гарантия качества — в добром имени известного русского писателя!
    «Русский сыщик» и Библиотека «Русские приключения» ждут встречи с вами, уважаемые товарищи книголюбы!
    Слава Отечеству!
    Русскому человеку сам Бог велел иметь в домашней библиотеке все сочинения Русского Дюма — Станислава Гагарина.
    Читать его книги — огромное удовольствие. Ручаюсь вам в этом, соотечественники…
ДМИТРИЙ КОРОЛЁВ

Станислав Гагарин
КОНТРРАЗВЕДЧИК

История первая
ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ФРЕГАТЕН-КАПИТАНА

Бутылка из-под «столичной»

    Пятнадцатого июля 1960 года в восемь часов тридцать минут по московскому времени господин Фридрих Шторр, капитан теплохода «Джулиус Пиккенпек», порт приписки — Гамбург, сделал официальное заявление о не вернувшемся вечером с берега радисте Оскаре Груннерте. Капитан просил портовые власти Поморска принять меры по его розыску.
    Через пятьдесят минут после заявления капитана Шторра полковнику Бирюкову доложили, что играющие ребятишки случайно обнаружили труп мужчины, укрытый в кустах. Прибежавший на крики испуганных детей постовой милиционер Федосеев немедленно сообщил по телефону о случившемся дежурному по горотделу милиции…
    Когда Юрий Алексеевич Леденев, получив соответствующее указание от полковника Бирюкова, прибыл на место происшествия, труп был уже убран в машину и его собирались отвезти в морг для проведения обстоятельной судебно-медицинской экспертизы. Район обнаружения трупа был оцеплен милицией. Она не подпускала чрезмерно любопытных прохожих к группе работников уголовного розыска и экспертов-криминалистов из городского отдела. Среди них Юрий Алексеевич узнал капитана Корду и направился к нему.
    — Здравствуйте, Леша, — Леденев пожал капитану руку, поздоровался с остальными ребятами. — Радист?
    — Он самый, — ответил Корда. — Конечно, мы сейчас сообщим на судно и проведем официальное опознание. Но судя по фотографии на удостоверении личности, которое у него нашли, это Оскар Груннерт.
    — Что с ним, доктор? — спросил Леденев у судебно-медицинского эксперта, розовощекого долговязого парня, тщетно пытающегося раскурить сигарету. Спички безнадежно ломались в его непостижимо огромных руках.
    Леденев щелкнул зажигалкой и поднес доктору огонь.
    — Удар ножом в область сердца, — ответил тот. — После вскрытия могу ответить точнее, но произошло это десять-двенадцать часов назад…
    — Ну что, ребята? Все сделали? — спросил Корда у товарищей. — Никаких следов больше нет?
    — Какие там следы, — пробурчал один из сотрудников, — Стукнули парня, и все шито-крыто… Чисто стукнули…
    — Убили его на дорожке, вот здесь. Видишь, сохранились следы волочения, не успели затоптать, — объяснил Корда Леденеву. — Отсюда радиста оттащили в кусты… Ребята, пусть один из вас останется и пошарит в кустах и в траве. Может, какая мелочь выпала у него из карманов или убийца что потерял… А мы поедем. Возьмете дело к себе в управление?
    — Не знаю, — сказал Леденев. — Убийство в городе — по вашей части. Я приехал только потому, что он иностранец.
    — А то забирай… Глядишь — и разгрузишь старых друзей.
    — На то будет воля начальства, — ответил Леденев, осторожно продвигаясь среди отмеченных оперативной группой следов.
    Вот место, где совершилось убийство, вот заметная борозда, оставшаяся потому, что труп тащили к кустам по песчаной аллее, обведенные следы ног — они могли принадлежать убийце или убийцам, а может быть, и случайным прохожим. На всякий случай эксперты сделали несколько гипсовых заливок.
    — Товарищ капитан, — обратился к Корде постовой милиционер, — тут вот я бутылку нашел, только донышко отвалилось.
    — Давай-ка посмотрим, — сказал Корда.
    Он осторожно поднял обнаруженную милиционером бутылку с отвалившимся донышком и принялся разглядывать этикетку.
    Потом передал бутылку Леденеву.
    — «Столичная» в экспортном исполнении, — сказал Юрий Алексеевич. — Такую можно достать только в баре Интернационального клуба моряков. Свежая?
    Корда понюхал.
    — Запах еще есть. Вчера разбили, не раньше. Драка здесь была, что ли?
    — Возможно, — отозвался Леденев.
    Заворчал мотор. Уехала машина с трупом радиста теплохода «Джулиус Пиккенпек» и судебно-медицинским экспертом.
    — Приобщите бутылку, — сказал Корда одному из своих помощников. — Проверьте на отпечатки пальцев. И у радиста не забудьте снять.
    — По принципу: он кого-то бутылкой, а его ножом? — спросил молодой сотрудник, которого Леденев не знал.
    — И так могло быть, Бессонов, могло быть и так, — сказал капитан. — Ну, Юра, поедем к нам, в горотдел? Там все и обсудим. — Майор Леденев пригласил Корду в свою машину.

Майор Леденев вступает в дело

    Интернациональный клуб, в котором встречались моряки иностранных кораблей, прибывающих в Поморск, находился на расстоянии полутора километров от проходной торгового порта и начинал свою работу со второй половины дня. Клуб организовывал для моряков экскурсии по городу, посещения театров, проводил встречи иностранцев с жителями Поморска, вечера дружбы — с танцами, играми и аттракционами. Здесь работал бар. В нем всегда был богатый выбор виски, джина, коньяка, пива и, конечно, русская водка, которую иностранные моряки предпочитали остальным напиткам. Заведовала баром Евдокия Абрамовна Савицкая, женщина около пятидесяти лет, которую все звали тетя Дуня. Зачастую моряки из других стран, уже бывавшие в Поморске, так и говорили: «Сегодня вечером у тети Дуни». Собственный штат у Интерклуба был невелик, и поэтому начальник клуба Семен Иванович Курбатов всячески привлекал общественные силы.
    Работе Интерклуба помогали в основном молодые женщины, знающие языки. Преподавательницы немецкого, французского, английского, аспирантки рыбного института, переводчицы из морского пароходства.
    Добровольная эта помощь приносила немалую пользу и самим переводчикам: отличная практика в разговорном языке.
    Когда майор Леденев пришел в Интерклуб, там было еще пусто и только в баре слышались голоса. Юрий Алексеевич заглянул туда и увидел Евдокию Абрамовну. Она принимала привезенные с базы продукты и напитки.
    Решив пока отложить разговор с барменшей, Леденев отправился в кабинет Курбатова.
    …Еще до того как Леденев и Корда прибыли в городской отдел милиции, к зданию, где он помещался, подъехала машина полковника Бирюкова. Когда же началось оперативное совещание по поводу убийства радиста западногерманского теплохода, начальник городского уголовного розыска подполковник Нефедов сказал:
    — Случай, товарищи, довольно сложный. Данных о мотивах убийства, личности преступника у нас пока никаких. Капитан теплохода «Джулиус Пиккенпек» Фридрих Шторр и ряд членов экипажа опознали в убитом радиста Оскара Груннерта. Судно поставлено в трудное положение: без радиста оно не может выйти в море. О случившемся сообщили в Москву и в посольство страны владельца судна. Скоро должен прибыть новый радист, и судно уйдет отсюда. Если убийца среди экипажа «Пиккенпека», в этом случае нам его никогда не найти. Но радист убит в советском порту, на нашей земле… Мы не имеем права оставить это преступление нераскрытым и не можем тратить на следствие слишком много времени. Возможно, в этом деле окажутся замешаны иные сферы, где наша компетенция кончается. Тогда к нам подключат других товарищей. А пока будем действовать в тесном содружестве с нашими коллегами из управления. Их представляет здесь майор Леденев, вы знаете его как нашего бывшего работника. Оперативную группу поручено возглавить мне. Расследование будет проводить наш отдел. Не забывайте, что работать придется с иностранцами. Это потребует особой осмотрительности. А что касается майора Леденева, его участия в деле, то считайте, будто Юрий Алексеевич снова вернулся к нам…
    — А может, он и насовсем вернется? — подал кто-то в углу реплику.
    — А я от вас будто и не уходил, — сказал Леденев, улыбаясь, — встречаемся чуть ли не каждый день.
    — А сейчас будете видеться все двадцать четыре часа в сутки, — сказал Нефедов, — времени у нас мало.
    Когда в кабинете остались лишь те, кому непосредственно предстояло заняться делом Оскара Груннерта, подполковник Нефедов сказал капитану Корде, которого он назначил своим заместителем:
    — Давай, Алексей Николаевич, доложи все, чем мы располагаем.
    — Вскрытие трупа радиста Груннерта подтвердило первоначальный вывод судебно-медицинского эксперта, — докладывал капитан Корда. — Смерть наступила около одиннадцати часов вечера в результате глубокого проникающего ранения сердечной мышцы острым предметом, по-видимому, ножом с узким длинным лезвием. В желудке и в крови радиста было обнаружено большое количество алкоголя. Следов борьбы, синяков, ссадин, повреждений одежды эксперты не нашли. При убитом было небольшое количество советских денег, часы, золотое кольцо на безымянном пальце правой руки. Убийство с целью ограбления как будто отпадает, хотя убийцу могли спугнуть и лишить возможности поживиться. Но с другой стороны, в этом случае он не стал бы терять время на укрытие жертвы. Словом, пока эту версию ни брать на вооружение, ни отбрасывать не стоит.
    После капитана Корды говорили другие работники уголовного розыска. Складывалась примерно такая картина.
    Найденная милиционером Федосеевым разбитая бутылка показала, что на корпусе ее есть следы пальцев, принадлежащие убитому радисту. На горлышке эксперты тоже обнаружили слабые и смазанные следы папилляров и сумели их закрепить. Но при тщательном сличении выяснилось, что Груннерту они не принадлежат. Следовательно, вряд ли Груннерт использовал бутылку как оружие, хотя можно было утверждать, что бутылка потеряла донышко при ударе о чью-то голову: на стекле были обнаружены мельчайшие кусочки кожи и два коротких волоска.
    Параллельно с проверкой найденных материальных следов и поиском новых велось изучение поведения радиста в последний день жизни: где он был, с кем, что делал.
    Вот что удалось узнать из беседы с капитаном и другими членами экипажа теплохода «Джулиус Пиккенпек».
    Радист Оскар-Эрих-Луиза Груннерт, 1925 года рождения, уроженец Гамбурга, женат, двое детей. Считается первоклассным специалистом. Судимости не имел. Характер мягкий, уживчивый, отличается веселым нравом, хороший товарищ. Любит крепко выпить, но только на берегу. В приверженности к женщинам не был замечен. Экипаж относился к нему уважительно, так как Груннерт был прост в обращении с рядовыми членами экипажа и мог при случае постоять за себя и товарищей перед начальством. Врагов, по крайней мере явных, у него не было. Особо близок он был со вторым штурманом Генрихом Штраухом, который в тот день стоял на вахте. Еще дружил радист со стюардом Иоганном Элерсом и боцманом Вернером Хилльмером. С этими двумя он был вечером в Интерклубе.

Вечер в Интерклубе

    — Вчера у нас был вечер дружбы норвежцев и англичан, — сказал Курбатов. — Было две группы моряков: с английского «Сильверсэнда» и с «Вестероллена» — норвежского судна. Последнее пришло вчера утром, оно стоит еще на рейде в ожидании места у причала. А для «Джулиуса» мы проводили мероприятие… Подождите, сейчас уточню.
    Начальник Интерклуба перекинул листок настольного календаря.
    — Вот, — сказал он. — Вечер встречи с моряками из Западной Германии. Тринадцатое число. Значит, это было позавчера.
    — Следовательно, вы можете утверждать, что вчера моряков с «Джулиуса Пиккенпека» у вас не было? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Не было организованных групп с этого судна. А одиночки, уже побывавшие у нас однажды и знающие дорогу сюда, заходят к нам, как говорится, «на огонек». У многих из них пользуется популярностью наш бар.
    — А вот этот человек был у вас вчера?
    Майор Леденев показал Семену Ивановичу фотографию радиста.
    — Знакомое лицо… По-моему, я его видел. Но вам лучше спросить у нашей тети Дуни. Уж если он у нее что-нибудь покупал, она запомнила его.
    — Вчера вы были в помещении Интерклуба в течение всего вечера?
    — Да, вчера я задержался до десяти.
    — Вы не допускаете какой-нибудь ссоры между моряками?
    — Допускаю. У нас бывают подобные вещи. Редко, но бывают. Особенно в баре… Мы, конечно, всегда начеку. Но вчера ничего такого не было. Во всяком случае, в моем присутствии. А если б что-нибудь случилось потом, мне бы уже доложили. Еще раз советую поговорить с Савицкой. Не забудьте спросить и тех переводчиц, что дежурили вчера вечером.
    «Молодец, — мысленно похвалил Курбатова Леденев, — четко все излагает. И даже не спросит, кто этот человек, которым интересуется уголовный розыск, зачем он нам. Выдержка…»
    — Сколько вам лет, Семен Иванович?
    — Двадцать семь, — ответил Курбатов и вдруг покраснел. — А что?
    — Да нет, я просто так. Трудно вам, наверно, бывает: сложная публика…
    — Бывает временами трудно. Но дело-то важное, можно и потерпеть.
    Он уже справился с замешательством и спросил деловым тоном:
    — Пригласить Евдокию Абрамовну?
    — Нет, я пройду к ней. Сейчас ведь посетителей не ожидается.
    — Первые прибудут через полтора часа, не раньше.
    — Мне, — сказал Юрий Алексеевич, — надо бы иметь списочек вчерашних переводчиц… Не составите ли, пока я буду говорить с Савицкой?
    — Список есть, — ответил Курбатов. — Вот он, возьмите.
    Рабочих в баре, когда майор вошел туда, уже не было. Евдокия Абрамовна возилась за стойкой, расставляя посуду и бутылки.
    — Если выпить, то я еще не готова, подождать придется, — сказала Евдокия Абрамовна Юрию Алексеевичу, видимо, приняв его за раннего посетителя.
    — Нет, нет, Евдокия Абрамовна. Мне надо поговорить с вами. Позвольте представиться — инспектор уголовного розыска. Зовут меня Юрий Алексеевич.
    — Очень приятно, — сказала буфетчица. — А меня звать Евдокией Абрамовной. Иностранцы, так они тетей Дуней кличут…
    Они сели за один из столиков в пустом зале бара, и Леденев достал фотографию Груннерта.
    — Не доводилось вам видеть здесь этого человека? — спросил он.
    — Видела, — сказала буфетчица. — Это немец из ФРГ. Был у меня здесь. Вчера и позавчера. Первый раз они всей командой были, а вчера он с двумя другими пришел. Пьет крепко, но головы не теряет. Зовут его Оскар, он вчера подходил ко мне, когда бутылку водки навынос брал, и все пальцем в грудь тыкал и приговаривал: «Оскар, Оскар…» По-русски не говорит.
    — Ну и глаз у вас, Евдокия Абрамовна! — восхитился майор. — А с кем он был вчера?
    — Один такой худощавый и черненький…
    «Стюард Иоганн Элерс», — отметил про себя Юрий Алексеевич.
    — А второй?
    — Второй — приметный парень. Здоровый такой и с рыжей бородой.
    «Это боцман, — подумал Леденев. — Значит, все трое были здесь».
    — И много они выпили?
    — Сначала вот этот Оскар заказал бутылку «столичной». Они ее все только и заказывают, хотя у меня полно заграничной выпивки. Так вот. Взяли они бутылку. В баре было пусто, норвежцы и англичане в большом зале проводили вечер дружбы. А эти заказали бутылку водки и черный кофе и распивали в углу. Потом еще брали по рюмке два или три раза за вечер.
    — Вы ничего не заметили странного в их поведении? Они не ссорились?
    — Вроде сидели смирно, по-своему лопотали.
    — Вы сказали, что этот человек, который называл себя Оскар, брал водку с собой?
    — Я как-то глянула в тот угол, где он сидел с друзьями, и увидела, что там уже другие ребята. Значит, решила я, ушел Оскар. Потом, минут, наверно, через десять, опять появляется он, плащ держит на руке.
    — Что, у него был плащ? — быстро спросил Леденев.
    — Да, был плащ. Он на руке его держал…
    «Плаща в районе убийства не обнаружено», — отметил Юрий Алексеевич.
    — Он подошел ко мне, — продолжала Евдокия Абрамовна, — и показал на бутылку «столичной», хочу, мол, купить. Я сделала знак рукой, что ему, наверно хватит, но Оскар… очень просил меня продать еще бутылку. Он благодарил меня, кланялся, потом купил два значка, памятных, с гербом нашего города, и один из них подарил мне. Вот он.
    «Верно, — подумал Леденев, рассматривая значок, — точно такой же был на лацкане пиджака убитого радиста».
    — Значит, вы видели, как уходили товарищи этого человека?
    — Нет, не видела.
    — Ну и что было дальше?
    — Я поставила бутылку на стойку…
    — Как поставили? Покажите… Вот на этой бутылке…
    — Хорошо. Вот так.
    Евдокия Абрамовна взяла бутылку «сенатора» за нижнюю часть корпуса большим и указательным пальцами правой руки, подняла над столом и вновь поставила на место.
    — В какой руке держал он плащ?
    — Не припомню. Сейчас… Кажется, в правой.
    — Так значит, бутылку он взял в руку и с нею ушел?
    — Нет. Он схватил ее и сунул во внутренний карман пиджака.
    — Понятно… А не заметили вы, чтоб кто-нибудь пошел за ним следом?
    — Нет, не заметила. Народу было много. Хлопот у меня и без того хватало.
    — Конечно, конечно, я понимаю, Евдокия Абрамовна… Тогда еще один вопрос, и я откланяюсь. Вы запомнили, когда Оскар покупал водку?
    — Да, было половина одиннадцатого…
    — Ну вот и все. Большое вам спасибо.
    — А если он сегодня придет снова?
    — Нет, — сказал майор, — нет, Евдокия Абрамовна. По имеющимся у меня сведениям, этот человек не придет к вам сегодня.
    Когда Юрий Алексеевич покинул Интерклуб, к зданию подъехал автобус. Он привез группу моряков с голландского судна, стоявшего на дальнем причале порта. Леденев решил пешком отправиться в городской уголовный розыск. Там капитан Корда и подполковник Нефедов допрашивали Элерса и Хилльмера, тех моряков, что были с Груннертом.

Друзья убитого радиста

    Элерс. Оскар любил выпить, но он почти не пьянел. Когда я увидел своего друга с английского судна и пересел к нему, Груннерт был навеселе, но не больше.
    Нефедов. А Хилльмер?
    Элерс. Примерно в том же состоянии.
    Корда. Как зовут вашего друга?
    Элерс. Джон Хьюстон, механик с «Сильверсэнда». Мы плавали с ним вместе на одной старой развалине под либерийским флагом в пятьдесят втором году. На ней и тонули вместе у Канарских островов. Я не видел его с тех самых пор.
    Нефедов. Расскажите подробно.
    Элерс. Хилльмер ходил к стойке, взял там три рюмки водки, мы выпили. И тут я увидел Джона. С минуту-другую глядел на него, боясь ошибиться. Но скоро понял, что это он. Я сказал об этом ребятам и пошел к столу Джона.
    Корда. И больше к Хилльмеру и Груннерту не возвращались?
    Элерс. Нет. Раза два я смотрел на них. Они сидели вдвоем. Потом к ним кто-то подсел.
    Нефедов. Кто? Вы запомнили этого человека?
    Элерс. Нет, он сидел ко мне спиной.
    Корда. Этот человек разговаривал с Груннертом и Хилльмером?
    Элерс. Не могу утверждать. Когда я еще раз глянул в их сторону, Вернера и Оскара там больше не было.
    Корда. И вы продолжали пить с новым другом?
    Элерс. Со старым, герр инспектор. Правда, я поднялся, когда увидел, что их нет, и вышел на улицу, обошел весь клуб.
    Нефедов. Почему вы это сделали?
    Элерс. Мне не хотелось идти одному по незнакомому городу ночью.
    Корда. И все-таки вы пошли один?
    Элерс. Нет, я вернулся в бар. Мы с Джоном еще выпили, потом, когда бар закрыли, подали автобус для норвежцев. На нем я и доехал до порта.
    Нефедов. Когда вы вернулись на судно?
    Элерс. Думаю, что уже за полночь. Я был довольно пьян и сразу лег спать, ведь мне необходимо рано вставать, чтоб успеть приготовить для кают-компании завтрак.
    Нефедов. Значит, сразу после того как обнаружили, что Хилльмера и Груннерта нет в баре, вы выбежали на улицу?
    Элерс. Именно так.
    Нефедов. Джон Хьюстон может подтвердить, что вы разговаривали с ним? И кстати, где вы расстались?
    Корда. Вас очень беспокоит правый карман, господин Элерс, достаньте то, что там лежит…

    Капитан Корда сунул руку под газету и вытащил оттуда складной нож. Он нажал пружину, и из рукоятки со звоном выскочило узкое и длинное лезвие.
    — Ничего себе игрушка, — сказал Леденев.
    — Вот это и было у него в кармане. Когда мы приехали за ними на судно, я заметил, что Элерс, собираясь ехать с нами, все хватался за карман, пытался избавиться от этой штучки.
    — Но нож сам по себе — еще не улика, — сказал Нефедов, — хотя доктор Хворостенко и говорит, что удар нанесен примерно таким ножом.
    — Таких ножей, как этот, в Гамбурге или ином иностранном порту полно в магазинах, — сказал Юрий Алексеевич. — А крови на нем нет?
    — Нет. Все чисто, — ответил Корда.
    — Интересно, Джон Хьюстон, механик с английского судна — его допрашивал Бессонов — говорит, что видел Элерса во сне, — произнес начальник уголовного розыска. — Он настолько перебрал в тот вечер, что спутал сон с явью. Где и при каких обстоятельствах он с Элерсом расстался, естественно, не помнит…
    — А что говорит обо всем этом боцман Хилльмер? — спросил Юрий Алексеевич.
    …Боцман теплохода «Джулиус Пиккенпек» Вернер Хилльмер, 1920 года рождения, гамбуржец, крепкий рослый мужчина с медно-рыжей бородой, рассказал, что в Интерклуб они пришли втроем, а до того бродили по улицам Поморска. Посетить бар тети Дуни предложил Оскар Груннерт, он и заказал первую бутылку водки. Они сидели, пили и разговаривали о разном. Затем Элерс увидел какого-то друга и ушел от них. Груннерт предложил выпить еще, но боцман считал, что выпили они достаточно, и сказал, что пора идти на судно. Они поднялись и ушли. Элерс остался в Интерклубе. Когда друзья отошли метров двести, Груннерт вдруг решил взять еще бутылку водки с собой. Он сказал, что догонит Хилльмера, повернулся и побежал обратно. А боцман медленно пошел через сквер по направлению к проходной порта.
    Он миновал сквер, остановился, ждал минут пять, но Груннерта не было, и Хилльмер опять не торопясь двинулся к порту. Так он дошел до проходной и, решив, что Оскар застрял в баре, пошел к причалу, у которого стоял «Джулиус Пиккенпек». А утром боцман узнал, что радист Оскар Груннерт на судно не вернулся.
    — Про человека, который, по словам Элерса, подсел к ним, вы ничего у Хилльмера не спрашивали?
    — Нет, Юрий Алексеевич, — сказал Нефедов. — Мы решили оставить этот вопрос до твоего прихода. Может быть, ты из Интерклуба чего принес, так мы все и объединим. Они оба здесь, мы решили их пока у нас подержать.
    — Но при таких уликах прокурор не даст нам санкции на задержание.
    — А мы их и не задерживали, — ответил Корда. — Просто попросили подождать — и все. Элерсу журналов натащили немецких, а Хилльмер играет в шахматы с. Васей Елиным. Ну, рассказывай, что узнал.
    — Немного, — сказал майор. — Буфетчица в основном подтвердила все, что говорили вам друзья убитого. Правда, она не видела, как уходил Элерс, но сложившаяся тогда, по ее словам, обстановка совпадает с их показаниями. Груннерт на самом деле ушел из бара, а затем вернулся за бутылкой. Ее мы и нашли разбитой на аллее.
    — Мы незаметно осмотрели головы Элерса и Хилльмера… — Начальник уголовного розыска поднялся из-за стола и стал ходить по кабинету. — Осмотрели, — продолжал он, — и пришли к выводу, что ни одна из этих голов с бутылкой не соприкасалась. У Груннерта, кроме раны в сердце, повреждений тоже нет. Но бутылкой кого-то явно били по голове… Кого?
    — И у Груннерта был плащ. Радист ушел с плащом на руке. Так сказала мне буфетчица.
    — Плащ? Куда он исчез?
    — Давайте начнем с боцмана, Алексей Николаевич, — сказал Нефедов Корде. — И переводчицу попросите сюда.
    — А кто у вас переводит? — спросил майор Леденев, полез в карман и достал список переводчиц, переданный ему Курбатовым.
    — Нина Самойлова. Молоденькая такая девчонка.
    — Постой, постой, — сказал Леденев, — так она вчера была на вечере в Интерклубе. Может быть, сначала ее поспрашиваем?
    — Можно, — согласился Нефедов.
    — Вы не возражаете, если мы спросим вас кое о чем? — спросил Леденев, когда переводчица вошла в кабинет.
    — Пожалуйста, — ответила девушка.
    — Скажите, Нина, вы видели боцмана и того, Элерса, в Интерклубе?
    — Да, позавчера они были там вместе со своим экипажем на вечере. А вчера я видела того, что с бородой… Хилльмера, в баре.
    — Не заметили ли вы странностей в их поведении?
    — Вроде бы нет…
    — А этого человека не помните?
    Нефедов показал фотографию Оскара Груннерта.
    — Да, и этот был в баре. Веселый такой немец. А позавчера он танцевал со мной на вечере дружбы.
    — Не приходилось вам замечать, чтоб кто-нибудь резко говорил с ним, ссорился, угрожал?
    — Нет, ничего такого я не приметила.
    — Ну хорошо, ладно… Спасибо, Нина, — сказал Нефедов. — Попросите, Юрий Алексеевич, боцмана.
    Вскоре они выяснили, что плащ у Оскара был. Когда Груннерт решил вернуться в бар, плащ был перекинут у радиста через руку. Что же касается подсевшего к ним человека, о котором сказал Элерс, то это, объяснил Хилльмер, был английский моряк.
    — Он подсел, не спрашивая разрешения, — рассказывал боцман, — и молча уставился на нас с Оскаром. Мы тоже молчали. Потом англичанин спросил: «Немцы?» Оскар заулыбался и ответил по-английски, что да, мы — немцы, и не хочет ли он выпить с нами. Но англичанин ответил, что он пьет только с джентльменами. Он был изрядно пьян, герр следователь. Оскар вспылил, он был добрым человеком, но довольно горячим, я толкнул его под столом ногой, успокойся, мол, ты не дома, и ответил этому типу, что в таком случае пусть поищет себе компанию в другом месте. Англичанин поднялся и, ни слова не говоря, ушел.
    — И вы больше не видели его? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Не видел.
    — А не мог Груннерт вернуться в бар, встретить этого англичанина и, вспомнив обиду, завязать с ним драку? — задал вопрос подполковник.
    — Вообще Груннерт не драчлив, но всякое могло быть, герр следователь…
    — Хорошо, посидите в соседней комнате, — сказал Нефедов.
    Когда привели Элерса, он испуганно оглядел все и, увидев незнакомого человека, заискивающе кивнул Леденеву, изобразив на лице подобие улыбки. Невозмутимый рыжебородый здоровяк Хилльмер производил по сравнению с Элерсом более выгодное впечатление.
    — Переведите ему, Нина, что этот господин, — Нефедов показал рукой на майора Леденева, — хочет знать, зачем стюарду Элерсу такой нож.
    — Он говорит, что всегда его носит, на всякий случай.
    — А известно ли стюарду Элерсу, что радист Груннерт убит таким ножом?
    Когда Нина перевела Элерсу вопрос Леденева, маленький стюард съежился на стуле, побледнел и закричал: «Найн, найн!»
    Затем он быстро заговорил, поворачиваясь то к Нине, то к майору.
    Девушка едва успевала переводить.
    — Нет, он никого не убивал, а нож всегда носит, он дружил с бедным Оскаром, ходил к нему домой, хорошо знает его жену и детей, как можно так думать…
    — Скажите, что мы не думаем обвинять стюарда в убийстве, пусть успокоится. Сейчас его отвезут на судно, но, возможно, нам придется еще раз пригласить Элерса сюда, если возникнут какие-то вопросы, — сказал подполковник Нефедов. — Вызовите, Алексей Николаевич, Бессонова, пусть он отвезет их обоих в порт на нашей машине. А вам, Нина, большое спасибо за помощь.
    — Надо подробно расспросить Хилльмера о внешности неизвестного англичанина, — сказал Юрий Алексеевич. — Я думаю, есть смысл составить словесный портрет незнакомца.
    — Займусь этим, — сказал капитан Корда. — Не хотите мне помочь, Нина?
    — Отчего же… Я готова.
    Когда немцев увезли, начальник уголовного розыска предложил Леденеву и Корде сигареты.
    — Дай огонька, — попросил Корда у Юрия Алексеевича.
    — А где же зажигалка, которую я тебе подарил?
    — Да знаешь, мы тут незаметно взяли отпечатки пальцев Элерса и Хилльмера, — ответил Корда. — Ну, Элерс — тот воды попросил, а боцман закуривал от огонька моей зажигалки. Вот она и исследуется в лаборатории.
    Все трое закурили и молча следили за струйками сизого дыма, наполнявшего кабинет.
    — Ну и дельце, — нарушил, наконец, молчание капитан Корда. — Скоро сутки, как парня убили, а у нас пока ни одной стоящей зацепки нет.
    — Не надо так мрачно, Алексей, — сказал Леденев. — Кое-что мы имеем…
    — Давай, Юрий Алексеевич, давай ты, — предложил Нефедов, — Подбей бабки. Чует мое сердце, что все равно ваша контора заберет это дело к себе целиком.
    — Ну что ж, могу и я, — согласился Леденев. — Начну с традиционного: кому выгодно? Каковы мотивы убийства? Грабеж? Тут только исчезнувший плащ говорит «за». Правда, грабителя могли спугнуть, и он сбежал, прихватив один плащ… Но кто в таком случае убрал труп? Неясно. Пьяная драка? Не исключено. Месть? Может быть, хотя Оскар Груннерт, как нам говорят, не имел врагов. Но это на «Пиккенпеке». А может быть, его выследил кто-нибудь с другого судна? Ведь сейчас в порту кроме «Джулиуса» еще четыре «иностранца». Значит, грабеж, драка, месть, устранение свидетеля…
    — И убийство без мотива, — подал голос капитан Корда.
    — Такое может быть тоже. Или, допустим, начало далеко идущей провокации, убийство из каких-либо политических соображений, — сказал начальник уголовного розыска.
    — Принимается, — отозвался Леденев. — Теперь посмотрим, кто мог убить радиста. Радист ушел из бара с Хилльмером, но затем вернулся обратно. Это подтверждает Савицкая. Буфетчица последняя из известных нам людей, видевших Груннерта живым. Радист вышел из бара с бутылкой водки во внутреннем кармане пиджака, должен был нагнать боцмана, но боцман пришел на судно один, а Груннерта нашли наутро мертвым. Все произошло несколько минут спустя после того, как он покинул бар.
    — Убийца мог выжидать, когда радист останется один, — сказал Нефедов.
    — Но если это был грабитель, то он мог стукнуть оставшегося в одиночестве боцмана, — заметил Корда. — В целях провокации могли убить того же Хилльмера…
    — Ну нет, не скажи, — ответил Леденев. — Если это провокация, то радист — козырь более крепкий. Без боцмана можно выйти в море, а без радиста нет. Нам еще хватит неприятностей с задержкой теплохода, даже если мы и найдем убийцу.
    — А может, его боцман того…
    Корда щелкнул пальцами.
    — Зачем? — спросил Леденев.
    — Действительно, по внешним признакам боцману это вроде ни к чему, — поддержал его подполковник.
    — Вообще-то, кандидатура Хилльмера на роль убийцы не исключается, — сказал Юрий Алексеевич. — Значит, он, потом Элерс, тот задира англичанин… У Алексея Николаевича теперь есть его описание со слов боцмана. Завтра надо попробовать англичанина поискать. Кто еще? Ну и тот неизвестный «Икс», о мотивах которого мы ничего не знаем. У Элерса есть алиби… Правда, он признал, что на какое-то время выходил из бара на улицу…
    — Будем держать обоих под подозрением, — сказал Нефедов. — И искать новые зацепки. Объявите, Алексей Николаевич, повсюду розыск плаща радиста. Кроме того, пусть люди вашей группы поищут свидетелей, которые, возможно, находились поблизости в тот вечер и что-нибудь сумели увидеть.
    — У меня есть предложение, — сказал Леденев. — Не пойти ли нам в бар Интерклуба? Посидим, попьем пива, а ближе ко времени убийства попробуем воспроизвести события по тем данным, которые мы имеем.
    — Нас как раз трое, — произнес Нефедов. — Как вчера… Что ж, дело ты предложил. А кто возьмет на себя роль жертвы?
    — Да хоть я, — засмеялся Корда. — Только учтите: буду защищаться. Как бы вам туго не пришлось.
    — Ладно, ладно, Аника-воин, — подтолкнул его в спину Леденев. — Пойдем уж… У тети Дуни сегодня отличное пиво. Чешское.
    — Двинемся пешочком, — сказал Корда. — Погодка отличная.
    — Да, можно и пешком, — согласился Леденев. — Время позволяет.
    — Но куда же девался этот чертов плащ? — вслух подумал подполковник Нефедов.

Подводная лодка «Зигфрид-убийца»

    После нескольких дней шторма, взбудоражившего Северное море, установилась ясная и теплая погода.
    Едва стих ветер и улеглось волнение, из порта Гамбург вышел английский военный транспорт «Адмирал Ричардсон», направляющийся в Ньюкасл. В регистрационном журнале портовый чиновник в графе «Дата выхода» записал: «19 мая 1945 года».
    Одиннадцать дней назад капитулировала фашистская Германия. Война в Европе длилась почти шесть лет и унесла десятки миллионов человеческих жизней.
    Теперь, казалось, все позади. Никто не хотел умирать в эту прекрасную весну сорок пятого года. Стихли залпы орудий, засветились тысячами огней черные города, победные салюты расцветили майское небо, и потянулись эшелоны и транспорты с усталыми солдатами, которых так долго ждали дома. Вместе с ними возвращались и те, кто месяцы и годы провел за колючей проволокой концентрационных лагерей, испытал на себе все ужасы «нового порядка».
    Пассажиры «Адмирала Ричардсона» как раз и относились в основном к этим двум категориям людей. Здесь были солдаты и матросы американских, английских и канадских частей, находящихся в Германии. Они возвращались на Британские острова. Здесь были узники из лагерей, в основном бывшие военнопленные. Находились на транспорте и раненые вместе с обслуживающим их медицинским персоналом.
    Война окончилась, и транспорт «Адмирал Ричардсон» впервые за шесть лет вышел в море без эскорта конвойных кораблей. Пересечь Северное море — несложная задача для опытного капитана Фрэнсиса Спенсера, если при этом тебе не угрожают больше самолеты и корабли проклятых «джерри». Теперь все это, слава Богу, позади, и капитан Спенсер после обычных хлопот, связанных с отходом судна, погрузкой и размещением пассажиров, может позволить себе лишнюю рюмку виски и послеобеденный сон.
    На полуюте, где были установлены два банкета с еще не снятыми зенитными орудиями, расположилась группа американских солдат морской пехоты и английские коммандос. Они слушали, как высокий рыжеватый сержант — коммандос Стенли Бостон рассказывал о своих приключениях в Норвегии. Во время одной из диверсионных операций он попал к немцам в плен и чудом избежал расстрела. Бостон сумел уйти из концлагеря, добрался до побережья, оттуда вместе с норвежскими патриотами пересек на рыбачьей шхуне море и высадился в Шотландии, чтобы потом снова, с другой группой коммандос, быть заброшенным на Скандинавский полуостров.
    Да, Стенли Бостону было что рассказать друзьям, и они слушали его, раскрыв рты.
    Полуденное солнце старалось вовсю, и начальник медицинской команды распорядился вынести лежачих раненых на палубу. К солдатам, собравшимся на корме вокруг английского сержанта, подошла сестра милосердия и попросила четверых парней пойти с нею, чтобы помочь перенести раненых товарищей.
    Вызвались пойти все, но девушка выбрала двух американцев, канадца и англичанина. Сержант Бостон не попал в их число. Солдаты проводили сестру милосердия восхищенными взглядами, покачали головами, повздыхали, вспомнив ожидающих их жен и подружек, и вернулись к рассказам бывалого коммандоса.
    — Я не могу сказать вам, парни, что это был за объект, — начал Стенли Бостон, — поскольку и сам не знаю, но только получили мы задание его взорвать. Выброска предполагалась с воздуха, на парашютах. А был в нашей группе один малый, звали его…
    Но слушателям не суждено было узнать до конца историю Стенли Бостона. Он не успел договорить.
    У средней части корпуса «Адмирала Ричардсона» поднялся серо-зеленый столб. Он стремительно рос, нависая над мостиком, потом закрыл его, из разверзнувшейся палубы вырвалось багровое пламя. «Адмирал Ричардсон» развалился, обе половины корабля поднялись рваными краями, потом стали падать в пустоту, образованную взрывом.
    Уцелевшие от взрыва и оставшиеся на поверхности люди хватались за всевозможные обломки, плавающие на месте гибели транспорта. Бостон сумел добраться до сброшенного взрывом спасательного плота, взобрался на него, помог вылезти из воды и еще троим.
    Сержант родился под счастливой звездой. На второй день после катастрофы плавающий плот был обнаружен с английского гидросамолета. Спокойное море позволило летающей лодке сесть на воду и забрать с собой сержанта-коммандоса и еще троих солдат, единственных, кому удалось спастись после загадочной гибели военного транспорта «Адмирал Ричардсон».
    Расследование, проведенное британским адмиралтейством, установило, что в трюмах транспорта находились боеприпасы, по оплошности командования не выгруженные перед приемкой пассажиров. Эксперты пришли к выводу, что по причинам, установить которые не представляется возможным, произошел взрыв опасного груза, «Ричардсон» затонул так быстро, что никакого сообщения с борта судна о взрыве не последовало.
    Заключение комиссии было признано убедительным. Родственники погибших на «Адмирале Ричардсоне» получили извещения о смерти их близких при исполнении служебного долга, а военный транспорт был вычеркнут из списка кораблей британского флота.
    Никто не хотел умирать в мае сорок пятого года. Само понятие «смерть» казалось кощунственным в дни, когда наконец восторжествовала жизнь. Но люди продолжали умирать…
    …Барахтающиеся в холодной воде члены команды и пассажиры «Адмирала Ричардсона» не заметили стеклянного глаза подводной лодки, наблюдавшего за агонией корабля.
    В центральном посту управления к окулярам припал человек в форме офицера уже не существующего германского флота. В его коротко остриженный затылок смотрел другой офицер, в эсэсовском мундире.
    Эсэсовец потянул моряка за рукав.
    — Хватит, Эрни, разреши посмотреть и мне, — сказал он.
    — Посмотри, посмотри, Густав, — сказал тот, кого назвали Эрни, — посмотри, как эти победители глотают соленую воду… Всех бы их так!
    Он оторвался от перископа и рубанул кулаком в воздухе.
    Эсэсовец прильнул к окулярам.
    — Красиво, черт побери, — пробормотал он. — Ты достоин еще одного Железного креста, дорогой Форлендер! Такими, как ты, должна гордиться наша партия!
    Эсэсовец не преувеличивал. Нацистская партия с полным основанием могла гордиться фрегатен-капитаном германского военно-морского флота, командиром подводной лодки Эрнстом Форлендером. Его субмарина, прозванная «Зигфридом-убийцей», оправдывала свое имя. Эрнст Форлендер специализировался на уничтожении беззащитных торговых судов, идущих под флагами нейтральных государств, или тех кораблей союзников, кто не имел надлежащего в данной обстановке конвоя и представлял для субмарины легкую добычу.
    «Зигфрид-убийца» всплывал на поверхность перед курсом какого-нибудь «нейтрала» и приказывал судну застопорить машину.
    Специальная команда, вооруженная автоматами, поднималась на задержанное судно, выводила из строя радиостанцию и начинала самый настоящий грабеж, отбирая ценности у бегущих из воюющей Европы пассажиров и не забывая при этом очистить судовую кассу.
    Весь экипаж лодки, за исключением командира, который никогда не оставлял своего корабля, носила бороды для маскировки. Во время подобных операций, находясь на чужом судне, люди Форлендера не произносили ни одного слова на немецком языке.
    Ограбив пароход, пираты в форме союзников возвращались на субмарину, которая артиллерийским огнем уничтожала ни в чем не повинное судно и расстреливала из пулеметов тех, кто пытался спастись на воде.
    Торговые суда, вооруженные артиллерией, Форлендер торпедировал, не поднимаясь на поверхность и подкрадываясь к ним незаметно.
    «Зигфрид-убийца» выполнял и другие, более деликатные поручения во имя рейха, в частности высаживал немецких шпионов в Ирландии и доставлял в различные пункты секретные грузы.
    Разведки воюющих с Гитлером государств знали о действиях пиратской субмарины, но кроме факта ее существования ничего больше не было известно.
    Сообщение о капитуляции фашистской Германии застало «Зигфрида-убийцу» в Северном море. Форлендер только что взял на борт крупного эсэсовского офицера из службы безопасности, который оказался его другом детства Густавом Шеллингом, штандартенфюрером СС. «Зигфрид-убийца» со всем экипажем поступал в его распоряжение. Штандартенфюрер, прибывший на корабль с таинственным походным сейфом, приказал выйти в море и ждать. Но тут пришло извещение о крахе «тысячелетней империи».
    Тогда было решено идти в Южную Америку, затопить у тамошнего берега субмарину и затеряться где-нибудь в Аргентине. У нацистов были заготовлены там отличные убежища на случай провала их кровавой авантюры. Топливо для дизелей можно было получить по дороге в тайных подводных складах горючего, расположение которых было известно Форлендеру.
    Экипаж, которому командир объявил свое решение, в реакции на сообщенную новость был неоднороден. Конечно, молодчики из группы захвата, отъявленные бандиты, знали, что в Германии их ничего хорошего не ждет, и были готовы идти хоть к черту на рога. Остальным, не покидавшим стального чрева «Зигфрида-убийцы», надоела жизнь без просвета, они знали, что наступил мир, и не хотели забираться за тридевять морей от родины. Но субмарина продолжала оставаться военным кораблем, и его экипаж был осведомлен о том, как расправляется с ослушниками устав военно-морского флота.
    «Зигфрид-убийца» пошел на север, надеясь выйти в Атлантику между Британскими островами и Исландией, через Ла-Манш проходить было опасно, и тут путь субмарины скрестился с курсом «Адмирала Ричардсона».

Нашелся плащ

    …Он стоял на носу «морского охотника», неслышно идущего в густом тумане к притаившемуся, невидимому вражескому берегу, и ждал, когда шепотом переданная команда заставит его покинуть небольшую палубу катера и прыгнуть в ледяную воду, в неизвестность.
    Самым трудным было заставить себя перемахнуть борт и ринуться в черную воду. Потом будет скалистый берег, приглушенные вскрики часовых, снятых ударами ножей, неожиданные для врага разрывы гранат и автоматные очереди. Все это будни разведчиков, он к этому привык, если только вообще можно привыкнуть к шагающей рядом смерти, но вот к холодной воде старшина Леденев привыкнуть никак не может.
    Наконец шепот донес до него команду командира отряда, капитан-лейтенанта Бирюкова. Леденев всегда высаживался первым, и никто не знал, как боится разведчик холодной воды.
    Он перебросил одну ногу через лерное ограждение, потом поставил рядом вторую, подобрался и прыгнул…

    Юрий Алексеевич проснулся, но глаз не открывал. Он сразу вернулся в действительный мир и подумал, что сон этот останется с ним, Леденевым, до конца его дней.
    Из кухни послышался звук воды, бьющей из крана в кофейник, — это его жена готовила завтрак. Леденев рывком поднялся с постели, спустил ноги на коврик, потрогал пальцами шершавую поверхность и двинулся по комнате, разводя руки в стороны.
    Жена Леденева, Вера Васильевна, заглянула в комнату.
    — Вчерашний хмель выгоняешь? — улыбаясь, спросила она.
    — Какой там хмель, по рюмке выпили в баре, да и то один голландец пристал. Хочу, мол, с русскими моряками выпить… Не будешь же объяснять ему, что мы сидим не от нечего делать…
    — А чего это тебя в Интерклуб потянуло? — скорее из женской привычки к расспросам, чем из желания услышать ответ, спросила Вера Васильевна. Она знала, что Леденев никогда не делился с ней служебными новостями.
    — Надо было, Веруша, надо, — ответил Юрий Алексеевич. — А ты все же учуяла вчера…
    — А как же, — откликнулась уже из кухни жена. — Иди мойся да будем завтракать. Хочу сегодня в школу заглянуть. Мои питомцы к празднику сюрприз готовят, ко Дню Флота, вот и сообщили по цепочке, что хотят со мной посоветоваться.
    — Школа-то, поди, на ремонте, где вы соберетесь? Шли бы к нам домой, — сказал Леденев.
    — А у нас только встреча там. Потом наверно, к нам пойдем, а может быть, погуляем, дни-то какие, для нашего города — великая радость.
    Вера Васильевна преподавала литературу в школе. Своих детей у Леденевых не было, и она часто задерживалась в школе, иногда майор заставал дома с десяток мальчишек и девчонок, они читали стихи, делали стенгазету или репетировали пьесу.
    «Тебе легче, — подумал Юрий Алексеевич о жене, продолжая делать гимнастику, — тебе тайну сегодня раскроют, а мне мою никто на блюдечке с синей каемочкой не преподнесет. А утром — доклад у полковника Бирюкова».
    С Василием Пименовичем Бирюковым Леденева связала война. Юрий Алексеевич был старшиной в отряде специального назначения, которым командовал капитан-лейтенант Бирюков. Отряд совершал лихие рейды в тыл к немцам, проводил диверсионные и разведывательные операции, высаживаясь с моря на северном побережье.
    Перед окончанием войны Бирюков был неожиданно отозван в Центр, и следы его для Леденева потерялись. А Юрий Алексеевич демобилизовался и остался в Поморске. По путевке райкома партии пришел на работу в милицию, окончил Всесоюзный юридический заочный институт, отличился в городском уголовном розыске как мастер по раскрытию запутанных преступлений. Его уже собрались было забрать в Москву, но тут приехал в Поморск бывший командир отряда, теперь уже полковник Бирюков, назначенный возглавлять областное управление. Он-то и уговорил Леденева перейти на работу к нему.
    Смерть радиста Оскара Груннерта была первым серьезным делом, за которое он взялся. Впрочем, могло оказаться, что убийство радиста было заурядным уголовным преступлением, не больше.
    — Да, это возможно, — подтвердил полковник, когда Леденев закончил доклад. — Но не исключено, что тут совсем другое… Сегодня уже звонили из Москвы. Там держат расследование этого дела на контроле. Москва спрашивает, не нужна ли нам их помощь.
    — А чем они могут нам помочь? — недовольным тоном произнес Леденев. — Что мы тут, слепые, что ли?
    — Ты не кипятись, от помощи не надо отказываться. Но я сказал, что пока мы справляемся сами. Давай-ка посмотрим, что парни из городского уголовного розыска не успели еще сделать. Сосредоточим внимание на двух неясных деталях: бутылке и плаще.
    — С бутылкой, — запутанное дело, — сказал Леденев. — Следы пальцев буфетчицы и радиста на корпусе бутылки мы нашли. На горлышке след неясный, смазанный. Дактилоскописты утверждают, что этот след принадлежит кому угодно, но только не радисту. На горлышке отпечатался большой палец правой руки, а у Груннерта через папилляры этого пальца проходит шрам, который оставляет характерный след. Значит, за горлышко схватил бутылку и опустил на неизвестную голову кто-то другой, не радист. Значит, предполагается некий третий, скажем, «Игрек». Мы незаметно взяли отпечатки пальцев у Элерса и Хилльмера, их дактилограммы пока ничего дать не могут.
    — Кстати, что дал обыск в каюте радиста?
    — Ничего существенного. Следовало осмотреть каюты стюарда и боцмана, но без разрешения капитана судна этого сделать нельзя, а идти объясняться к нему, значит объявить, что подозреваются эти двое.
    — Вы правы, конечно, — сказал полковник. — И все же нужно посоветовать Нефедову убедить капитана Шторра, что такой осмотр необходим. Но эти двое, Элерс и Хилльмер, ничего не должны знать.
    — Сделаем, товарищ полковник. Вчера мы выявили всех, кто обращался в поликлиники и медпункты города с повреждениями головы. Оказалось четверо мужчин и одна женщина. Но тут мы вытянули пустышку. Травмы получены при обстоятельствах, исключающих причастность к этому делу, есть свидетели.
    — А тот таинственный англичанин? Что думаете делать с ним?
    — В эту версию я мало верю, Василий Пименович. Судите сами. По словам Хилльмера, англичанин после предложения боцмана поискать другой столик встал и ушел. Напоминаю, что это сказал не Оскар Груннерт, а Хилльмер. Радист как раз, наоборот, предложил англичанину выпить с ними, так что у того не должно было возникнуть недобрых чувств к Груннерту. И вот радист возвращается. Трудно предположить, что, увидев его снова в баре, пьяный англичанин, ни слова не говоря, выходит следом или пораньше и убивает Груннерта. А если б они стали ссориться в баре или в коридоре, это не осталось бы незамеченным в Интерклубе.
    — Верно, — сказал Бирюков. — Но вы все-таки отработайте эту версию. Возможно, они столкнулись у входа, когда их никто не видел. Кстати, как вам работается со старыми знакомыми?
    — Прекрасно, Василий Пименович.
    — Тогда все ладно, Юрий Алексеевич, — сказал полковник. — Теперь перейдем к плащу. Что вы скажете по поводу его исчезновения?
    Полковник Бирюков откинулся в кресле и приготовился слушать. Но едва Леденев попытался начать изложение своих соображений, на столе начальника управления низко зарокотал один из телефонов.
    — Да, это я, — сказал полковник, сняв трубку. — Здравствуйте, здравствуйте. Он здесь, у меня. Интересно, интересно… Хорошо, сейчас Леденев приедет.
    Бирюков положил трубку и глянул на насторожившегося майора.
    — Можете, Юрий Алексеевич, отменить доклад по версии «Плащ», — сказал он. — Звонил начальник горотдела милиции. Плащ радиста нашелся… На нем метка с инициалами Груннерта!

История Виктора Надеина

    — Зовут меня Наталья Степановна, а по фамилии Надеина. Работаю в торговом порту крановщицей. Нет, сегодня у меня выходной, на работу мне не надо. А с плащом этим вот как получилось. Вчера вечером пришла я домой со смены, гляжу, а Виктора, это сын мой, нету… Ну, думаю, в кино, верно, пошел или с ребятами гуляет. Вскоре приходит Виктор, чаю попил, потом одевает пиджак и собирается идти. Я была в комнате, а тут что меня толкнуло — выглянула в коридор. И увидела, что он со свертком на улицу собрался. «Что это у тебя, Витя?» — спрашиваю. Смотрю, а он смутился. Молчит. Я сверток у него из рук взяла, развернула, а там вот этот плащ! Ну я, конечно, Виктора в оборот: где взял, откуда и прочее. А он мне в ответ одно лишь твердит: «Нашел на улице». А зачем, спрашиваю, из дома сейчас несешь? Хотел, говорит, ребятам отдать, чтоб не держать дома. Тут у меня разные мысли пошли, не поверила я сыну. Сегодня, говорю, поздно, а завтра неси плащ в милицию. На улицу не пустила, а утром решила сама вам отнести и все рассказать… Отнесла в наше отделение, а оттуда меня сюда привезли.
    — Где ваш сын сейчас? — спросил капитан Корда.
    — Он на работе, на судоверфи.
    Подполковник Нефедов посмотрел на Бессонова, тот понимающе наклонил голову и вышел из кабинета.
    — Сколько ему лет? — спросил майор Леденев.
    — Да восемнадцать исполнилось недавно. После восьмилетки отдала его в профтехучилище, теперь токарем работает. В цехе говорят, что старается и в поведении замечаний не имел…
    — А раньше вы не обнаруживали в квартире вещей, не принадлежащих вашей семье?
    — Нет, такого не случалось… Не дай Бог!
    Алексей Николаевич Корда продолжал задавать вопросы Надеиной, а Леденев и Нефедов перешли в другую комнату.
    — Что думаешь по этому поводу, майор?
    — Посмотрим на парня, поспрашиваем.
    — Сейчас Бессонов привезет его.
    Дверь открылась и вошел Корда.
    — Закончил с Надеиной? — спросил Нефедов.
    — Попросил посидеть, подождать, пока привезут сына. Надеина показала сейчас, что в день убийства радиста они с сыном ездили к родственникам и даже остались там ночевать.
    — Куда ездили?
    — В Мурмино.
    — Ты послал кого-нибудь проверить?
    — Уже выехал Вася Елин, — ответил Корда. — На вашей машине.
    — Никаких новых «ЦУ» от своего шефа не получил, Юрий Алексеевич? — спросил начальник уголовного розыска у Леденева.
    — Советует вам обыскать каюты боцмана и стюарда.
    — А он прав, стоит там покопаться. Аккуратно, конечно… Ох, и не люблю я, когда замешаны иностранцы!
    Нефедов вздохнул.
    — А что делать, — сказал Леденев. — Разве что просить перевода в глубинный город, где их не бывает.
    — А того англичанина искать будем? — спросил капитан Корда.
    Постоянно озабоченный и хмурый, сегодня он выглядел еще более мрачным.
    — Надо бы, — сказал Нефедов. — А ты чего такой пасмурный, капитан?
    — Не спал всю ночь, — буркнул он. — Скарлатина… Трое лежат, одна Танька держится пока.
    У капитана Корды было четверо детей.
    Он очень хотел сына, но жена подарила ему двух девочек-близнецов. Алексей Николаевич рискнул во второй раз и получил еще двух девчонок. В управлении над ним подтрунивали иногда, советовали рискнуть еще, но Корда больше не решался на такой шаг, а острословам отвечал, что он тянет лямку за тех, кто вообще отказывается выполнять долг перед обществом.
    — Да, тяжело тебе, — посочувствовал Нефедов.
    — Что дал опрос людей, живущих у сквера? — спросил Леденев.
    — Ничего не дал, — сказал Корда. — Никто не слыхал, никто не видал… А англичанина дайте мне, я его поищу по словесному портрету.
    — Давайте подождем Виктора Надеина, — продолжил Нефедов. — Глядишь, через него и ниточку обнаружим.

    …Привезенный в управление внутренних дел Виктор Надеин рассказал, что плащ нашел на улице.
    — Он лежал в придорожной канаве, — сказал Надеин. — Сначала я думал, что это тряпка, но потом поднял и увидел совсем новый плащ. Импортный… Я взял плащ, по дороге купил в киоске газету и завернул. Когда вернулся домой, то сначала спрятал плащ, а потом договорился продать Сашке Фрею.
    — Кому-кому? — переспросил Леденев.
    — Ну, Короткову Сашке. Это у нас так зовут его — Фрей. Он всегда покупает иностранные штучки.
    — Значит, решил продать? Но ведь это не твоя вещь, Виктор… Про такую контору — бюро находок — ты слыхал? — спросил Нефедов.
    — Слыхал…
    Виктор покраснел и опустил голову.
    После того как установили факт несостоявшейся сделки с любителем заграничного тряпья Коротковым и выяснили, что Надеины действительно были во время убийства радиста в Мурмино, Нефедов крепко отчитал Виктора в присутствии Натальи Степановны, и расстроенная мать повела сына домой.
    Теперь загадка была в том, как плащ оказался на полдороге между местом убийства и проходной порта.
    — Если плащ нес убийца, а потом бросил, — размышлял майор Леденев, — значит, он шел в порт.
    — Опять все дороги ведут туда, — сказал Нефедов. — Надо искать в порту.

«Пусть бог пошлет нам теплоходик»

    После нападения на «Адмирала Ричардсона» Эрнст Форлендер повел субмарину к берегам Норвегии, чтобы лодку, хорошо видимую с воздуха, не смогли бы обнаружить самолеты. Он не знал, что на погибшем корабле не заметили следа движущейся торпеды, и в эфир никакого сообщения о появлении «Зигфрида-убийцы» не поступило, поэтому считал необходимым переждать несколько суток на случай, если в район гибели «Адмирала Ричардсона» ринутся корабли противолодочной обороны и самолеты, вооруженные глубинными бомбами.
    Но долго «сидеть» субмарина не могла, топливо было на исходе, кончились продукты питания, нечего было думать о переходе в Южную Америку, да еще кружным путем, без пополнения припасов.
    «Зигфрид-убийца» затаился у норвежского побережья и ждал новую жертву.
    — Нам нужен теплоход с хорошим запасом бункерного топлива, — сказал фрегатен-капитан Эрнст Форлендер Шеллингу. — Взять его необходимо так, чтоб не навлечь на себя свору охотников.
    — И ты уже придумал? — спросил штандартенфюрер.
    — Пусть бог пошлет нам теплоходик с горючим для наших дизелей, а как с ним справиться — это уже моя забота, — ответил командир субмарины.
    Оставалась еще одна торпеда, но применение ее в данной ситуации, разумеется, исключалось. Судно необходимо было Форлендеру целехоньким. Это был оживленный район моря, и вероятность встречи с каким-либо судном достаточно велика…
    Можно было всплыть и, заставив судно остановиться, высадить на него группу захвата, арестовать команду, закачать в лодку топливо, а затем спокойно отправить теплоход на дно.
    Но Форлендер не был уверен в том, что все корабли бассейна не получили предупреждение о пиратствующей лодке и что встречное судно не угостит его огнем.
    Нет, этот план не годится. Коварный ум Форлендера приготовил нечто другое, позволяющее свести риск для «Зигфрида-убийцы» до минимума.
    …Вахтенный штурман небольшого танкера «Шетланд айлс» Питер Лейтон заметил правее курса две точки на поверхности и доложил об этом капитану. Когда Эдмунд Грей, капитан танкера, появился на мостике, над морем, в том месте, где виднелись неясные предметы, взмыла красная ракета — сигнал бедствия.
    — Десять градусов право, — скомандовал Эдмунд Грей.
    Вскоре с танкера увидели две резиновые лодки. Люди в них размахивали руками и кричали, призывая на помощь. «Шетланд айлс» застопорил машину, люди на лодках что есть силы гребли короткими веслами, подгребая к борту, откуда уже сбросили штормтрапы и ободряюще кричали моряки танкера. Еще несколько минут, и спасенные, опираясь на дружески протянутые им руки, один за другим поднялись на борт корабля.
    И опять, как в случае с «Адмиралом Ричардсоном», никто в суматохе не заметил перископа подводной лодки. Впрочем, это можно было понять: все внимание команды было поглощено спасательными работами.
    И Эрнст Форлендер, злорадно ухмыляясь, наблюдал, оставаясь невидимым, как осуществляется его план. На двух резиновых лодках была выброшена специальная группа. Ею командовал лейтенант Курт Завадски.
    Изображая потерпевших кораблекрушение моряков, пираты, вооруженные автоматами, пистолетами и ручными гранатами, должны были проникнуть на борт танкера и, улучив подходящий момент, захватить судно. Когда с экипажем будет покончено. Курт Завадски, а если он погибнет, то его помощник, даст сигнальную ракету. Тогда лодка всплывет на поверхность и спокойно пришвартуется к борту «Шетланд айлс», чтобы принять топливо.
    Пока все шло так, как было задумано. Головорезов с «Зигфрида-убийцы» приняли на борт танкера, который продолжал следовать своим курсом, не подозревая о страшной опасности, нависшей над ним.
    Прошло условное время, но сигнал не появлялся.
    Эрнст Форлендер нервничал:
    — Что они тянут?
    — Может быть, лейтенант никак не выберет подходящий момент. Не волнуйся, Эрни, — успокоил Форлендера Густав Шеллинг.
    — Десять таких молодцов с автоматами, — они уже сами по себе подходящий момент, — сказал командир. — Но нам ничего другого не остается, как ждать.
    — Вот именно, — подтвердил штандартенфюрер.
    Когда пошел второй час ожидания, сменивший командира у перископа старший рулевой Клаус Шмеккер вдруг закричал:
    — Господин фрегатен-капитан! Он меняет курс!
    Эрнст Форлендер прижался к окулярам перископа и увидел, как «Шетланд айлс» разворачивается и ложится на обратный курс.
    — Что случилось? — спросил Шеллинг.
    — Он возвращается, что-то произошло, — ответил командир.
    — Наверно, Курт сделал свое дело.
    — Но где же сигнал?
    В круглом проеме двери, ведущей из отсеков лодки в центральный пост, показался радист.
    — Господин фрегатен-капитан, — сказал он, — я перехватил радиограмму с этого корабля. Он стучит шифром, который нам известен.
    Форлендер схватил листок с текстом радиограммы.
    — Проклятье! — воскликнул он. — Танкер возвращается на базу и радирует о том, что он обнаружил неизвестную субмарину. Просит выслать конвой!
    — А что же Курт? — спросил Шеллинг.
    — Курт, Курт… Откуда я знаю! Шмеккер, боевая тревога!
    — Что ты собираешься делать, Эрни? — вскричал штандартенфюрер. — Не забывай, что я тут с секретной миссией…
    — Твоя миссия, дорогой Густав, окончена. Здесь командир я! Приготовить торпедный аппарат.
    Подводная лодка выходила на боевой курс. Фрегатен-капитан знал, что у него последняя торпеда и промахнуться он не имеет права.
    В перископе появился силуэт танкера.
    Рассчитав торпедный треугольник, фрегатен-капитан отдал команду. Субмарина вздрогнула, освободившись от груза. Возник и потянулся хвостом за торпедой ее след.
    На танкере заметили торпеду, но слишком поздно.
    Оглушительный взрыв потряс корпус «Шетланд айлс», и он превратился в пылающий факел. Три тысячи тонн авиационного бензина многократно повторили взрыв, воспламенивший море.
    Эрнст Форлендер убрал перископ, всплыл в позиционное положение и взял курс на север, стремясь как можно скорее уйти от места нового преступления. Внизу стучали дизели, сжигая последние запасы топлива. Но они заряжали аккумуляторы, которые были так нужны, если придется уходить от погони под воду.
    Угрюмый Форлендер стоял на мостике и смотрел, как растут на море белые барашки и все темнее и темнее становится небо.

Капитан Шторр раздосадован

    Юрий Алексеевич Леденев еще с минувшей войны хорошо знал немецкий язык, постоянно практиковался в нем, и поэтому Нефедов решил идти с ним на теплоход «Джулиус Пиккенпек» без переводчика.
    Капитана Фридриха Шторра они не застали на борту, но его старший помощник Отто Зальцер, моложавый моряк непомерно высокого роста, предупредительный и вежливый, предложил подождать капитана в своей каюте.
    — Герр капитан должен прибыть с минуты на минуту, — сказал Зальцер.
    Погрузка на «Пиккенпеке» уже подходила к концу. Трюмы теплохода наполнялись последними тоннами руды, и если б не загадочное убийство радиста Груннерта, корабль уже сегодня в ночь покинул бы Поморск.
    А теперь его отведут на рейд, где «Пиккенпек» бросит якорь и будет ждать преемника Груннерта.
    Через четверть часа старпом сообщил о прибытии капитана.
    Разговор с Фридрихом Шторром не занял у Нефедова много времени. Капитан любезно принял посетителей. Узнав, что следователь хочет осмотреть каюты боцмана Хилльмера и стюарда Элерса, он, несколько поколебавшись, пригласил к себе старшего помощника.
    — Вот что, Зальцер, — сказал капитан, — эти господа из русской криминальной полиции должны видеть каюты Хилльмера и Элерса. Один только Бог ведает, что они намереваются там найти, но если это поможет отыскать убийцу Груннерта, я готов позволить сделать обыск в собственной каюте. Отошлите боцмана и стюарда по каким-нибудь делам на берег, а потом откройте каюты для господ своими ключами.
    — Господин следователь хотел бы, чтоб герр Зальцер оказал любезность и согласился присутствовать при осмотре, — сказал Леденев.
    — Окажите эту любезность, Зальцер, окажите. А пока он отправляет на берег этих людей, я хочу предложить вам, господа, рюмочку доброго коньяка…
    Спустя час с небольшим Нефедов и майор Леденев в сопровождении старшего помощника вновь вошли в каюту Фридриха Шторра. В руках Юрий Алексеевич держал средних размеров пакет.
    — Это мы нашли в каюте Элерса, — сказал Нефедов, — его ботинки. Я прошу вас, герр Шторр, держать наш визит в тайне от экипажа.
    — Да, да, понимаю, — сказал капитан. — Но ботинки Элерса…
    — Я обо всем поставлю вас в известность, герр капитан, а сейчас, извините меня, но я вынужден просить вас дать нам возможность допросить Иоганна Элерса.
    — Вы хотите его арестовать? — вскричал Фридрих Шторр. — Вы считаете, что Иоганн — убийца?
    — Ну что вы, герр капитан, зачем так сразу, — укоризненно произнес Леденев. — Мы хотим выяснить кое-какие обстоятельства, связанные со смертью радиста.
    — Простите, герр следователь, но мне это порядком надоело, — сердито заговорил капитан. — Я прихожу в ваш порт за рудой на мирном судне, у меня убивают радиста, целый день вчера вы держали у себя в полицай-президиуме двух членов моего экипажа, теперь снова забираете моего стюарда… И это вместо того, чтоб искать убийцу бедного Оскара! Вы попустительствуете вашим гангстерам и мешаете свободному торговому судоходству! Ведь я вынужден стоять в вашем проклятом Поморске до тех пор, пока компания не пришлет нового радиста! Вы…
    — Извините, герр капитан, — мягко, но настойчиво остановил Шторра Леденев. — Мы понимаем и с уважением относимся к вашим чувствам. Но, как вы знаете, закон есть закон. Интересы следствия требуют от нас пригласить вашего стюарда в уголовный розыск, поэтому я прошу…
    — Ах, оставьте меня, — сказал Шторр и устало махнул рукой, опускаясь в кресло. — Забирайте Элерса ко всем чертям. Только скажите ему, Зальцер, пусть он оставит кого-нибудь за себя понадежнее. Второй день мои офицеры едят кое-как и кают-компания превратилась в харчевню.

Ботинки Элерса

    Переводчица Нина Самойлова шла по Верхне-Портовой улице, направляясь к зданию городского отдела милиции, куда ее снова пригласили для участия в допросе свидетелей.
    «Сказать надо, — подумала она, — а может быть, не стоит? Будут смеяться, мол, тоже еще Шерлок Холмс в юбке… Собственно, ничего тогда особенного не произошло. Они ведь спрашивали, не видела я чего-нибудь странного в поведении этих людей. А я ничего и не видела. Правда, тот случай просто забыла, да, впрочем, ничего в нем странного и не было».
    Она не успела окончательно решить, как следует поступить. Позади послышался скрип тормозов. Нина обернулась и увидела остановившуюся «Волгу». Дверца машины приоткрылась, и капитан Корда пригласил девушку в кабину.
    — К нам, наверно? — спросил Алексей Николаевич, когда Нина Самойлова села с ним рядом позади водителя.
    — Да вот позвонили, — ответила она. — Попросили прийти.
    — Вы, Нина, молодец, — сказал Корда.
    Нина не ответила. Она снова подумала о том, что надо обо всем рассказать, неважно, если ее сведения и не нужны этим людям, и лучше пусть ее выслушает этот человек с усталыми глазами, к нему она чувствует особое доверие, он не станет смеяться над ее подозрениями.
    — Алексей Николаевич, — начала переводчица. — Хочу вам сказать… Я кое-что вспомнила про тот вечер в Интерклубе…
    Когда Корда и переводчица вошли в кабинет Нефедова, там сидел Леденев.
    — Вот и хорошо, — сказал Нефедов Нине. — Сейчас допросим Элерса. Очень важный с ним будет разговор.
    — Но ведь Юрий Алексеевич хорошо знает немецкий, — возразила Нина, — я слышала, как он говорит.
    — Да, но я-то знаю его неофициально, — заметил Леденев. — Мало ли что, могу ошибиться, не так перевести, а это используют потом как зацепку. А ваше участие в деле мы фиксируем особым протоколом.
    — Давайте сюда Элерса, Алексей Николаевич, — попросил Нефедов. — Ну что у тебя с англичанином?
    — Липа, — сказал Корда. — Нет там такого.
    — Гм, — хмыкнул Нефедов. — Может, на другом судне.
    — Сейчас в порту только одно английское судно, — сообщил Юрий Алексеевич. — Хотя англичанин может быть в составе экипажа кораблей, приходящих под другим флагом… Ладно, потом займемся этим. Сейчас главное — Элерс.
    Когда привели Элерса, Нефедов вежливо предложил ему сесть и задал первый вопрос:
    — Скажите, Элерс, вы никогда не ссорились с Груннертом?
    — Нет, мы всегда ладили с Оскаром.
    — А с другими членами команды «Пиккенпека»?
    — Всякое бывает, но, кажется, врагов у меня нет.
    — А если бы кто-либо смертельно оскорбил вас, вы смогли бы пустить в ход нож, который мы нашли в кармане вашего пиджака и с которым вы никогда не расстаетесь?
    — Не думаю, герр следователь…
    — А если б пришлось защищаться от нападения?
    — Не знаю… Может быть…
    Элерс испуганно смотрел на подполковника, пытаясь понять, к чему тот клонит.
    Наступила пауза. Вопросов Элерсу больше не задавали. Прошла минута, вторая, третья. Стюард нервно заерзал на стуле. Вдруг майор Леденев поднялся и вплотную подошел к Элерсу.
    — Ну вот что, — быстро проговорил он. — Хватит валять дурака, Элерс. Посмотрите сюда!
    Юрий Алексеевич резко сдернул лежащую на столе газету. Элерс отшатнулся. Это были его ботинки.
    — Это ваша обувь?
    — Да.
    — Так вот, на правом ботинке обнаружена человеческая кровь. Как она могла попасть туда? Отвечайте!
    Побледневшее лицо Элерса медленно наливалось краской. Он обвел всех глазами и вдруг улыбнулся дрожащими от страха губами.
    — Чему вы улыбаетесь, Элерс? — спросил Леденев.
    — Этих ботинок я не видел уже три дня. Их принесли мне только сегодня утром, — ответил стюард и облегченно вздохнул.
    — Кто их брал у вас? — спросил Нефедов, когда Нина Самойлова перевела ответ Элерса.
    — Боцман Вернер Хилльмер.
    Да, у этого коротышки Элерса были непропорционально большие ноги, и его ботинки приходились боцману Хилльмеру впору.
    Понадобилось совсем немного времени, чтоб выяснить, почему Хилльмер выпросил эти ботинки у стюарда. Как объяснил Элерсу боцман, он сильно поцарапал верх своей обуви о металлический трап и одолжил запасные ботинки у приятеля, чтоб пойти в них в город.
    Выяснив у стюарда все необходимое, работники уголовного розыска попросили его задержаться на случай, если понадобится очная ставка с Хилльмером.
    Когда за Элерсом закрылась дверь, Корда сказал:
    — А теперь пусть Нина повторит то, что рассказала мне о встрече боцмана Хилльмера с таинственным незнакомцем в Интерклубе.
    — Да, — озадаченно произнес Нефедов, когда переводчица закончила свой рассказ. — Вы сумели бы опознать того человека?
    — Думаю, что смогла бы, — ответила Самойлова.
    — Хорошо. Спасибо, Нина! Вы пока свободны… — сказал Нефедов, и переводчица оставила кабинет.
    — Все это далеко не в пользу боцмана, — сказал Леденев. — Зачем он скрыл это обстоятельство на допросе?
    — И англичанина выдумал, — сказал Корда. — Нет такого, чует мое сердце…
    — Что ж, надо опять ехать в порт… Может, ты, Юрий Алексеевич? — спросил Нефедов.
    — Так просто, без соответствующих санкций, капитан «Пиккенпека» не захочет со мной говорить.
    — Хорошо, — решил Нефедов. — Соберем все, что имеем, захватим Элерса как свидетеля, Нину тоже и махнем к прокурору. Сам поеду. Буду просить санкцию на задержание Хилльмера. Улик вроде хватает. Ложь на допросе, потом кровь на ботинке — пусть сам на все даст вразумительный ответ.

Выстрелы в машинном отделении

    Несколько суток неистовый зюйд-вест, объединясь с Гольфстримом, гнал беспомощный траулер в северо-восточном направлении.
    Неизвестно откуда попавшая вода залила машинное отделение, но вскоре, течь прекратилась, и судьба отпустила еще какое-то время фрегатен-капитану Эрнсту Форлендеру, рулевому Клаусу Шмеккеру, и еще трем матросам с подводной лодки «Зигфрид-убийца».
    …После неудачной попытки захватить танкер Эрнст Форлендер понял, что для субмарины все кончено. У нее не было возможности совершить трансатлантический переход из-за отсутствия топлива.
    Посоветовавшись с Шеллингом, Форлендер задумал захватить какое-нибудь рыболовное судно, уничтожить лодку, а самим пробираться к испанскому берегу, где можно было найти приют.
    — Во всяком случае, — говорил Густав Шеллинг, похлопывая по стальному походному сейфу, с которым он прибыл на борт субмарины, — оказаться в Испании с содержимым этого ящика будет совсем неплохо. Конечно, там не так спокойно, как в Аргентине, но можно пересидеть смутное время и за Пиренеями.
    Но штандартенфюреру не суждено было когда-нибудь еще раз заглянуть в свой сейф.
    …Неожиданно с мостика низко сидящей лодки заметили огни ведущего промысел траулера. Субмарина вплотную подошла к рыбакам. Очередями из пулемета были расстреляны все, кто находился на палубе, затем четверо матросов перепрыгнули на траулер, и через несколько минут все было кончено.
    Когда трупы рыбаков сбросили в море, Форлендер и Шеллинг перебрались в рубку траулера. Клаус Шмеккер обрубил рыболовные снасти, чтоб они не мешали движению.
    — Что ты думаешь делать с лодкой, Эрни? — спросил штандартенфюрер.
    — Сейчас увидишь, дорогой Густав, сейчас увидишь, — сказал Форлендер и посмотрел на часы. — Эй, Генрих! — крикнул он выбравшемуся из машины траулера механику Шульцу. — Как двигатель?
    — В порядке, господин фрегатен-капитан. Можно запускать!
    — Тогда давай вниз. Приготовиться дать ход!
    Шульц исчез в машинном отделении.
    Форлендер подозвал одного из матросов и приказал отдать швартовы. Потом он крикнул своему помощнику Максу Крюгеру, который оставался на мостике субмарины:
    — Хотим попробовать двигатель! Оставайся лежать в дрейфе. Скоро мы к вам подойдем!
    Траулер заскользил вдоль длинного узкого корпуса субмарины и, ускоряя движение, пошел вперед. Форлендер передал штурвал Клаусу Шмеккеру.
    — Держите на норд-ост, — сказал командир и дал полный ход.
    Они прошли этим курсом минут двадцать, и ветер принес звук далекого взрыва. Форлендер стащил с головы берет.
    Ошеломленный Шмеккер выпустил из рук штурвал, и траулер резко пошел в сторону.
    — Идиот! — заорал Форлендер. — Держи на курсе!
    Вдруг стихло в машинном отделении. Фрегатен-капитан звякнул телеграфом, но снизу никто не ответил. Форлендер дергал рукояткой, но из машины ответного сигнала не было. Потеряв ход, траулер стал медленно разворачиваться.
    — Заснул он там, что ли? — закричал Форлендер.
    — Успокойся. Я пойду вниз и расшевелю его, — спокойным голосом произнес Шеллинг и вытащил из кобуры парабеллум.
    Когда штандартенфюрер спустился вниз, из машинного отделения раздались выстрелы, затем послышался неясный крик. Форлендер схватил автомат, метнулся к открытому световому люку над двигателем, увидел мелькнувшую в полумраке фигуру с пистолетом в руке и выпустил в нее всю обойму.
    …Трупы механика Шульца и безымянного норвежского моториста оставили там, где они лежали, а раненного двумя пулями Шеллинга перенесли в кубрик.
    Штандартенфюрер умирал. С ним остался Эрнст Форлендер. Поднялся ветер, и беспомощный траулер несло все дальше на северо-восток. Четверо матросов молча стояли в рубке. Наконец из кубрика показался их командир. Палуба уходила из-под его ног. Форлендер, покачиваясь, пересек ее и поднялся в рубку.
    — Он умер, — сказал он. — Умер…
    Форлендер обвел глазами матросов, потом поискал взглядом стальной ящик штандартенфюрера, подошел к нему и два раза легонько стукнул ногой.
    — Кто из вас может запустить двигатель и управлять им? — спросил Форлендер матросов.
    …Никто этого не умел, но пытались все по очереди. Старания оказались тщетными. Видимо, норвежец-моторист успел вывести машину из строя.
    На третьи сутки шторм затих и пришел туман.
    Они жарили выловленную бывшими хозяевами траулера треску и ждали нового поворота судьбы. Больше им ничего не оставалось делать. Еще на лодке они переоделись в штатскую одежду, и сейчас Форлендер раздал всем документы солдат одной из частей вермахта, разбитой Красной Армией в Норвегии.
    — Если окажемся на этом берегу и нас схватят, говорите, что, сняв солдатскую форму, вы прятались в горах, а сейчас, не выдержав лишений, пришли сдаться в плен, — инструктировал своих матросов бывший командир «Зигфрида-убийцы».
    Туман не рассеивался. На четвертый день утром траулер заскрежетал днищем о подводное препятствие и стал валиться на правый борт.

Хилльмер отвечает: «Да»

    — Вот что, Хилльмер, — обратился к боцману Нефедов. — Мы хотим, чтобы вы снова повторили свой рассказ о всех ваших действиях в тот вечер, когда был убит радист Оскар Груннерт.
    — Но я уже обо всем рассказывал вчера…
    Вернер Хилльмер растерянно оглядел непроницаемые лица мужчин. Нина Самойлова собрала все силы, чтобы спокойно выдержать взгляд Хилльмера, но боцман не смотрел на нее, он пытался прочесть нечто только в глазах Нефедова, Леденева и Корды.
    — Я уже все рассказал, — повторил он.
    — Ничего, — заверил его Нефедов. — Переведите ему, Нина, что есть хорошая поговорка: повторение — мать учения…
    Когда боцман перестал говорить, некоторое время все молчали.
    — А теперь, Вернер Хилльмер, — сказал по-немецки майор Леденев, — я дополню ваш рассказ. Когда вы сидели с Груннертом в баре, то заметили одного человека из норвежского экипажа. Человек вышел в коридор, и вы последовали за ним. Там вы схватили его за рукав и произнесли такие слова: «Вы не узнаете меня? Но я не мог ошибиться!» Человек резко ответил вам что-то на норвежском языке и пошел прочь, но вы снова остановили его: «Неужели это не… Ведь такое сходство. Не узнаете? Клаус…» Но человек отвернулся от вас и вошел в зал, где были танцы. Вы, Хилльмер, некоторое время стояли, словно раздумывали, не пойти ли вам следом, затем вернулись в бар. Так все было, или вы поправите меня? Кто это был, Хилльмер? Что значит «Клаус»? Имя этого человека? Отвечайте!

    Вернер Хилльмер, испуганно смотревший на Леденева, пока тот говорил, опустил голову.
    — Не советую вам отказываться, — сказал Нефедов. — Вас видела с этим человеком и слышала разговор фрейлен, которая сейчас находится здесь. Вы подтвердите мой рассказ, Нина?
    — Да, — сказала Нина. — Все было так…
    — Кто был этот человек, Хилльмер? Отвечайте! — резко спросил Нефедов.
    — Вы его знали раньше? За кого вы приняли его? — задал вопрос Корда.
    — Почему не рассказали на предыдущем допросе об этой встрече? Зачем вам понадобилась выдумка о стычке с англичанином, которого не существовало? Чтоб направить следствие по ложному пути? — по-немецки задал вопрос Леденев.

    Нина Самойлова едва успевала переводить вопросы, сыпавшиеся на Хилльмера, но тот молчал.
    — Не хотите отвечать на эти вопросы, — заговорил с ним Леденев, — ваше дело. Но вот на что вы, может быть, мне ответите. Вы брали у Элерса ботинки, чтоб пойти в них в город?
    — Да.
    — Эти ботинки были на вас в тот вечер, когда был убит Груннерт?
    — Да.
    — На правом ботинке обнаружена человеческая кровь. Это кровь Оскара Груннерта?
    Хилльмер молчал. Все замерли в ожидании ответа и непроизвольно наклонились в сторону боцмана.
    Вернер Хилльмер судорожно глотнул воздух и в третий раз произнес:
    — Да…

Сейф спрятан

    Их стало меньше на одного. Клаус Шмеккер видел, как, соскользнув с резко наклонившейся палубы, Людвиг Вальдберг поднял руки над головой, сдавленно выкрикнул что-то и камнем ушел под воду.
    Покинув севший на камни траулер, они стали перебираться к берегу, едва видимому в густом тумане. К счастью, спасательная шлюпка уцелела.
    Высадились в небольшой бухте с узким пляжем и разбросанными по нему огромными валунами. Ближе к полудню туман рассеялся, и стало видно, что над бухтой нависли скалы, а с моря ее ограждают два мыса характерного профиля. Эрнст Форлендер тщательно зарисовал очертания мысов и бухты, потом выбрал под скалой место и приказал вырыть яму.
    Когда яма была готова, Эрнст Форлендер опустил туда стальной ящик штандартенфюрера Шеллинга.
    — Теперь засыпайте, — сказал он матросам.
    Вскоре стальной сейф был надежно укрыт под полутораметровым слоем песка и гравия.
    — Вот что, друзья мои, — сказал Форлендер. — Вы хорошо служили мне и рейху, я вами доволен. Скоро мы расстанемся. Будем пробираться поодиночке. Сейчас вместе поднимемся на перевал, а там разойдемся в разные стороны.
    Они разделили оставшиеся припасы, отдохнули перед дорогой и принялись подниматься в горы.
    Идти было трудно, но они не хотели, чтоб их обнаружили на побережье, и уходили все дальше. Незадолго до того как разойтись в назначенном месте, Клаус Шмеккер, который шел впереди, выбрался на открытую площадку и остановился, поджидая товарищей. Вот показался Отто Мюллер, за ним, не отставая, плетется Генрих Краузе.
    — А где господин фрегатен-капитан? — спросил Клаус.
    — Немного отстал, — сказал Генрих, — сейчас догонит.
    — Подождем его здесь…
    — Хорошо.
    Клаус развел руки в стороны, потянулся и вдруг увидел, как странно завертелся волчком и рухнул Мюллер. Клаус Шмеккер схватил приставленный к камню автомат, хотел укрыться за валун, но почувствовал удар в голову, и все исчезло.

Встреча в сквере

    — Да, это кровь Оскара Груннерта, — сказал Вернер Хилльмер, — но я не убивал его.
    Он пошарил по карманам, достал пачку сигарет, дрожащими пальцами сунул сигарету в рот, капитан Корда щелкнул зажигалкой, которая уже побывала однажды в руках боцмана, и поднес ему огонь.
    — Оскар на самом деле пошел тогда за бутылкой, — начал Хилльмер. — Уж лучше бы он этого не делал…
    Корда хотел задать боцману какой-то вопрос, но Нефедов сделал ему знак: не надо, пусть, мол, говорит все, что считает нужным, а спросить всегда успеем.
    — Мы вдвоем вышли из бара, — продолжал свой рассказ Хилльмер, — и ему захотелось взять еще бутылку. Оскар повернул обратно, а я медленно пошел вперед…
    Когда боцман оказался в сквере, он вдруг услышал шаги за спиной и пробурчал, не поворачиваясь:
    — Поторапливайся, Оскар. Не мог взять бутылку сразу…
    Человек поравнялся с ним, Хилльмер почувствовал, как его крепко ухватили за плечо, и он резко повернулся. Это был не Оскар Груннерт.
    — Так ты узнал меня, Клаус Шмеккер? — спросил человек.
    — О, майн гот! — воскликнул боцман. — Господин фрегатен-капитан…
    В следующий момент человек, которого он назвал фрегатен-капитаном, вдруг выхватил правую руку из кармана, раздался щелчок, и в свете фонаря сверкнуло лезвие.
    — Что?! — крикнул боцман, рука с ножом рванулась к нему, но Хилльмер успел ее перехватить. Свободной рукой человек ударил Вернера в лицо, удар пришелся в челюсть, борода смягчила удар, но боцман отпустил руку и пошатнулся.
    — Зачем? — крикнул он, когда нападавший снова занес нож, и тут между ними оказался человек. Он оттолкнул Хилльмера, схватил врага за горло, потом ахнул и грузно свалился на землю.
    Мгновение убийца и Хилльмер стояли друг против друга, и их разделяло лежащее на аллее тело Оскара Груннерта. Потом убийца, не выдержав, побежал прочь. Боцман бросился к Оскару, ощупал его грудь, ощутил липкое на пальцах, рука нашла бутылку, купленную радистом в баре Интерклуба, пальцы обхватили горлышко. Хилльмер выпрямился, перешагнул через Груннерта, в несколько прыжков догнал убегавшего человека и изо всех сил ударил бутылкой в коротко остриженный затылок.
    — Кто это был? — спросил майор Леденев.
    — Бывший командир подводной лодки фрегатен-капитан Эрнст Форлендер, — ответил боцман. — Мой командир…

    …Упав после ранения с откоса, Клаус Шмеккер сильно ударился головой о камень. Когда Клаус пришел в себя, то увидел трупы своих товарищей. Форлендера он не нашел, и до последней встречи с ним считал, что на них напали партизаны, захватившие в плен командира лодки.
    — Но когда я увидел в его руках нож, — сказал Хилльмер — Шмеккер, — то понял, что выстрелы на перевале — его работа. Он хотел избавиться от нас, последних свидетелей.
    — Как вы стали Хилльмером? — спросил капитан Корда.
    У Клауса Шмеккера были документы на это имя. Рядовой горно-стрелкового полка Вернер Хилльмер — вот кем стал бывший рулевой субмарины. Проплутав в горах трое суток без каких-либо припасов — рюкзаки его и товарищей оказались пусты, — он вышел к рыбачьей деревушке с поднятыми вверх руками.
    Так Вернер Хилльмер в качестве военнопленного очутился в России. Сочиненная им «легенда»[1] сработала без осечки, и под именем Вернера Хилльмера он был освобожден из плена и отправлен в Германию. В Гамбурге Хилльмер, будем называть боцмана новым именем, узнал, что все его родные погибли. Он остался один на белом свете.
    — Мне показалось, что нет смысла восстанавливать старое имя: никому уже Клаус Шмеккер был не нужен. Так я и остался Хилльмером. Устроился матросом на торговое судно, потом стал боцманом. Все эти годы я плавал по всем морям и почти забыл о прошлом, когда в вашем порту, в коридоре Интерклуба, встретил командира «Зигфрида-убийцы».
    — Тот человек, которого вы остановили в Интерклубе, был Эрнст Форлендер? — спросил майор Леденев.
    — Да. Но он не захотел признаться. А я не совсем был уверен, что это он. Сказал было Груннерту, но Оскар посмеялся надо мной. Мол, спьяну мне померещилось…
    — Значит, Форлендер был в составе экипажа норвежского судна? — спросил Леденев у Нины.
    — Да, кажется он из норвежской команды.
    — Я должен позвонить полковнику Бирюкову, — сказал Леденев вполголоса, наклоняясь к начальнику уголовного розыска.
    — Конечно, Юрий Алексеевич, конечно, — согласился Нефедов. — Иди звони, мы пока приостановим допрос.
    Когда Леденев вернулся, подполковник спросил Хилльмера:
    — Чем вы можете доказать правильность ваших показаний?
    Боцман задумался.
    — Не знаю… Мы были вдвоем… Он убил Оскара…
    Хилльмер замолчал, потом начал говорить снова, медленно, подбирая слова:
    — Когда я ударил Форлендера бутылкой, он сразу упал… Я нагнулся и вытащил из кармана бумажник, чтоб взглянуть на документы: мне подумалось, что я мог ошибиться.
    — И что вы увидели в бумажнике? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Я посмотрел его уже на судне. Там был заграничный паспорт. И еще разные бумаги… В паспорте было написано, что его зовут Оле Абрахамсен, старший штурман теплохода «Вестероллен». Увидев чужое имя в паспорте, я засомневался в том, что это он.
    — Моряки с этого судна были у нас на вечере, — сказала Нина.
    — Это интересно, — сказал Нефедову Леденев. — Значит, он стал норвежцем.
    — Что было потом? — спросил Нефедов у Хилльмера.
    — Я убрал с аллеи их обоих, Оскара и этого… Оба они были мертвы. Потом я побежал в порт. По дороге вдруг сообразил, что держу в руках плащ Груннерта. Я выбросил его…
    — Понятно, — сказал капитан Корда. — А как же все-таки с тем англичанином?
    — К нам и на самом деле подсаживался англичанин, он просто хотел прикурить, а потом ушел. Когда я говорил об англичанине, я видел перед собой лицо Форлендера и описал его вам. Считал, что власти решат, будто они убили друг друга в драке. Конечно, я готов нести ответственность за убийство этого дьявола… но когда я увидел убитого Оскара, то не владел больше собой.
    — Но все дело в том, что вы его не убили, Хилльмер, — сказал Нефедов. — В кустах нашли только труп Груннерта, и капитан теплохода «Вестероллен» не заявлял об исчезновении своего старшего штурмана.
    — Так значит, он жив! — вскрикнул боцман. — Арестуйте его немедленно! Это не человек, а дьявол! Он сумеет уйти невредимым из любого положения!
    — Не волнуйтесь, Хилльмер, — сказал майор Леденев, — от нас он не уйдет. Скажите, а куда вы девали бумажник Форлендера?
    — Он спрятан в форпике, на верхней полке по правому борту среди банок с краской. Одна из банок пуста. Я положил бумажник в полиэтиленовый пакет и опустил в банку. Вы можете взять его сами, я расскажу, как найти…
    — Зачем? — сказал Нефедов. — Проще вам прогуляться вместе с нами на «Джулиус Пиккенпек».

Последний шанс фрегатен-капитана

    — Я проверил план, который мы нашли в бумажнике Форлендера, — сказал майор Леденев. — Это наша Палтусова губа. Боцман говорил, что на скале у того места, где они зарыли сейф, характерный рисунок трещин. Есть такой рисунок. Вот фотографии, мы сделали их, когда прелетели туда на вертолете. Приборы показали, что на небольшой глубине находится металлический предмет. Я оставил там пост наблюдений. Выкапывать сейф, согласно вашему приказу, мы не стали.
    — И правильно, — сказал Василий Пименович. — Он никуда не денется, сколько лет пролежал, пролежит и еще, а вот птичек приманить на него мы можем.
    — Словом, все готово к аресту Форлендера, — продолжал майор. — Люди Нефедова сумели побывать на «Вестероллене» и установили, что затылок тамошнего старпома залеплен пластырем. Но вот почему он не заявляет о потере паспорта? Странно.
    — Выжидает. Выжидает он, Юрий Алексеевич. Он знает, что боцман работает на «Джулиусе Пиккенпеке», и ждет, когда исчезнуть под чужим именем, вернее, под другим, ведь и это у него чужое. Возможно, здесь у него есть сообщник. В одиночку Форлендеру никак не добраться до сейфа в Палтусовой губе. Ничего удивительного не будет и в том, если такой план бухты есть и еще у кого-нибудь в Поморске.
    — Надо брать Форлендера, — сказал Леденев.
    — И как можно скорее, майор. Предварительно следует поговорить с капитаном «Вестероллена» Эвальдом Григом. По моим данным, он участник Сопротивления. Я пойду с вами, норвежский язык, кажется, еще не забыл. Учтите, Форлендер, возможно, вооружен. Надо быть настороже. Этот тип захочет дорого продать свою жизнь…
    …Капитан теплохода «Вестероллен» Эвальд Григ вот уже полчаса оживленно беседовал с полковником Бирюковым, у них оказались общие друзья в Норвегии еще с тех военных лет, и им было что вспомнить…
    Остальные участники операции, прибывшие на судно под видом работников порта, сидели за большим столом в салоне капитана и потягивали пиво, наливая его из жестяных банок.
    Был здесь и боцман Хилльмер. Бывший рулевой подводной лодки «Зигфрид-убийца» должен был опознать Эрнста Форлендера, ее командира.
    Наконец Василий Пименович перевел разговор на личность старпома.
    — У меня он недавно, — сказал капитан Григ. — Мой старый чиф мейт[2] по распоряжению фирмы ушел в отпуск, а Абрахамсена прислали ко мне на два-три рейса. Он новый человек у нас. Я раньше не встречал его на флоте. Говорит, что вырос в Соединенных Штатах. Это похоже: на своем родном языке Оле говорит с акцентом.
    — Сожалею, но вы ошибаетесь, капитан Григ, — сказал полковник, — норвежский язык никогда не был для вашего старшего помощника родным. Он — немец.
    — Немец? — вскричал капитан теплохода «Вестероллен». — Немец?
    — Да. И я пришел сюда, чтобы арестовать его по обвинению в убийстве. Вот ордер на арест.
    Василий Пименович протянул капитану ордер и его перевод на английский язык.
    — Но как же так? — рассеянно пробормотал Эвальд Григ, глядя то на листок бумаги, то на полковника.
    — Возможно, позднее я приглашу вас к себе и расскажу обо всем подробнее. А сейчас прошу вас показать нам Оле Абрахамсена, но сначала так, чтоб он нас не заметил.
    — Он на палубе, — сказал капитан. — Пойдемте на мостик.
    Все поднялись и вслед за хозяином вышли из каюты в рубку, а затем на крыло мостика.
    — Вот он, — сказал Эвальд Григ, протягивая руку в сторону полубака, — мой старший помощник Оле Абрахамсен. Я могу вызвать его сюда.
    Бирюков вопросительно глянул на Хилльмера. Боцман кивнул.
    — Не беспокойтесь, господин Григ, — сказал полковник Бирюков, — мы пройдем к нему сами.
    Абрахамсен — Форлендер стоял на самом краю сдвинутых к корме плит механического люка. Перед ним зиял провал трюма. Он отдавал последние распоряжения боцману, который с группой матросов заканчивал приготовления к приему груза на «Вестероллен». Он не видел спускавшихся из надстройки людей, так как стоял к ним спиной. Но когда капитан Григ, он шел впереди, затем полковник Бирюков с Кордой, переводчик из управления, представитель «Инфлота» и замыкавший процессию Леденев двинулись по палубе, старший помощник оборвал себя на полуслове, оглянулся.
    Эрнст Форлендер вздрогнул. Он все понял. Последний командир «Зигфрида-убийцы» стал пятиться. Затем он резко повернулся и, как опытный ныряльщик, бросился вниз головой, в пустоту раскрытого трюма.

Кто он?

    Полковник Бирюков стоял у окна и смотрел на заставленную кораблями бухту.
    — «Вестероллен» снимается с якоря, — сказал он и повернулся к майору Леденеву. — Садитесь, Юрий Алексеевич.
    Леденев сел к столу и попросил разрешения курить.
    — Курите, — сказал Василий Пименович. — Жаль, не сумели взять живым Форлендера. Значит, смерть его спишем пока на «несчастный случай», чтоб не спугнуть возможных сообщников бывшего фрегатен-капитана.
    — Да, он использовал свой последний шанс, — сказал Леденев.
    — Но если бы вовремя не вытянули из бородача эту историю с пиратством и кладом, Эрнст Форлендер отплывал бы сейчас в заморские края. И не исключено, что не с пустыми руками. Кстати, вы были снова в Палтусовой губе? — спросил Бирюков.
    — Был. Выставленный там пост продолжает наблюдение. Пока никто не появлялся.
    — Надо незаметно оцепить всю прилегающую местность, — сказал Василий Пименович. — Возможно, кто-нибудь в свою очередь наблюдает за постом наблюдения. Попробуем выкопать сейф, ознакомиться с его содержимым и вновь упрятать на старое место. Пока широко распространяйте версию о «несчастном случае» с Форлендером. Мы не знаем, где его сообщник. Возможно, и в торговом порту. Одновременно готовьте через Министерство иностранных дел представление в посольство Норвегии о том, что под личиной норвежского подданного Абрахамсена оказался военный преступник Форлендер. По завершении операции мы представим соответствующие материалы.
    — И надо спешить. В деле Форлендера, переданном для посольства, не упоминается история с сейфом, — продолжал полковник Бирюков. — Они не подозревают о том, что мы знаем про него. Сейчас у нас остается какое-то время, чтобы попытаться выяснить, был ли Форлендер один или у него есть в Поморске сообщник. А если он есть, то получил ли от Форлендера план. Главное, кто этот человек… Кто он?
    — Будем искать, — сказал Леденев.

История вторая
БРЕМЯ ОБВИНЕНИЯ

Дверь осталась открытой…

    Был конец августа, время, когда в Поморск приходили теплые ясные дни, которыми здешний климат редко баловал. В половине шестого вечера в подъезд дома, в котором жил диспетчер Поморского торгового порта Василий Подпасков, вошла молодая, хорошо одетая, привлекательная женщина.
    Ровно через четверть часа к подъезду подкатило такси. Нетерпеливый пассажир на ходу раскрыл дверцу, и машина еще не застопорила ход, а он уже стоял на ступенях, мгновение помедлил, поглядев по сторонам, и тут же исчез в дверях.
    Минут через пять входная дверь неожиданно распахнулась, из подъезда выбежала та же молодая женщина и стремглав бросилась по улице, но, заметив удивленные взгляды редких на этой тихой улице прохожих, она заставила себя сменить безудержный бег на быстрые шаги.
    Вскоре из дома вышел человек, приехавший на такси. Глубоко засунув руки в карманы плаща, он постоял в нерешительности у подъезда, словно раздумывая, куда пойти, затем повернулся и медленно побрел вдоль улицы.
    Но был еще и третий. Он прошел в дом после того, как ушел мужчина в плаще.
    Василий Подпасков еще третьего дня собирался прикрепить к входной двери цепочку и набить кусок кожи, чтоб дверь не открывалась самопроизвольно, когда она не заперта на ключ.
    Но в тот день его задержали в порту неотложные дела, вернулся он поздно, стучать молотком на весь дом было неудобно.
    На второй день Подпасков ждал жену старпома с теплохода «Уральские горы» Танечку Яковлеву — она покупала у него шубку. Тут уж было не до двери. А на третий… На третий день диспетчера Василия Подпаскова уже не было в живых.
    Дверь осталась незамкнутой, ночью отошла. А около семи часов утра следующего дня сосед из верхней квартиры спускался по лестнице за молоком. Приоткрытая дверь насторожила его. Смерть, по-видимому, умеет каким-то особенным способом заявлять о своем присутствии. Сосед потоптался у порога, крикнул негромко, «Дверь-то открыта, эй!..» — и, не получив ответа, полный еще неясных, но явно дурных предчувствий, вошел в квартиру. За молоком сосед не пошел. Он плотно затворил за собой дверь, а когда она вновь отошла, заложил в притвор свернутый кусок газеты из пачки, лежавшей в прихожей. Затем спустился вниз к будке с телефоном-автоматом, по «02» сообщил о случившемся и остался у подъезда ждать милицию.
    Через полчаса в квартире Подпаскова — впрочем, это была не его квартира, он снимал ее у хозяев, уехавших работать на остров Шпицберген, — уже работала оперативная группа.
    Судебно-медицинский эксперт закончил обследование трупа, криминалисты успели уже зафиксировать положение трупа во всех ракурсах, осмотрели одежду. Судмедэксперт разрешил отправить труп в морг, обратился к Леденеву:
    — Юрий Алексеевич, пролом затылочной части черепа, проникающее повреждение мозга осколками костей, смерть наступила мгновенно…
    — Когда? — спросил Леденев.
    — Часов десять-двенадцать назад.
    — И чем?
    — Твердым тупым предметом, довольно тяжелым и с гладкой поверхностью: мелких повреждений на коже черепа нет, соприкоснувшаяся с орудием убийства поверхность просто вдавлена. — Судмедэксперт замолчал и пожал плечами. — Диаметр пораженного участка составляет примерно пять сантиметров, форма округлая, — добавил он. — Большего пока, к сожалению, сказать не могу…
    Ему показалось, будто Леденев и не слушает вовсе, и врач обиженно поджал губы. Юрий Алексеевич встрепенулся, обменялся взглядом с капитаном Кордой, тот кивнул, и майор развел руками:
    — Извините, доктор… Я выслушал вас внимательно, большое спасибо. Учтем то, что вы сказали нам. Последний вопрос: в каком положении находился этот человек в момент убийства?
    — Он стоял, и, поскольку удар нанесен в верхнюю часть черепа, можно предположить, что убийца высокого роста, по крайней мере, сантиметров на десять выше жертвы, а ведь и этот парень не из малорослых…
    — Еще раз спасибо. Вы отправляетесь в морг?
    — Да, буду потрошить там голубчика, авось найду еще что-нибудь занимательное для вас, — со свойственным некоторым медикам цинизмом сказал врач.
    Он знал, что Леденев не любит такого тона, и это было его маленькой местью майору за пренебрежительный вид, с которым, как показалось эксперту, тот воспринял его медицинское заключение.
    Леденев не ответил, врач повернулся и вышел.
    Обследование места происшествия продолжалось. На бутылке шампанского, что стояла на столе, были обнаружены отпечатки пальцев. Оказались они и на стенках двух бокалов, один из которых был не допит, на нем виднелись следы губной помады. Специалисты из научно-технического отдела тщательно фиксировали следы пальцев, переносили их на следокопировальную пленку и аккуратно упаковывали для доставки в лабораторию.
    Обнаружили большое количество вещей иностранного производства: женские кофточки, нейлоновые сорочки, гибралтарские ковры, шубы из синтетического меха. В карманах куртки-пальто — она висела в шкафу — оказалась крупная сумма советских денег, сто двадцать пять английских фунтов и две сотни долларов.
    Один из сотрудников, прибывших с Леденевым, уже писал протокол осмотра места происшествия, начав, как обычно, с даты, должности, повода к осмотру, характера происшествия, фамилий участников и т. д.
    — Любопытная находка, — проговорил Алексей Николаевич Корда, подходя к Леденеву с картонной коробкой в руках.
    Майор открыл коробку и увидел, что она доверчу наполнена мужскими париками. Здесь были волосы блондина, шатена, брюнета и самых разных промежуточных оттенков. Леденев приподнял разноцветную кучу волос и обнаружил на дне коробки набор очков.
    — Да, — сказал он, — с таким реквизитом можно менять обличье по десятку раз в день…
    — Осмотрю двор, — сказал Корда Леденеву.
    — Попробуй, — откликнулся тот.
    Капитан вышел, а Юрий Алексеевич принялся перебирать на столе стопку специальной литературы.
    Здесь были учебники по грузовому делу, пособия по организации диспетчерской службы, внушительная монография «Морские карты», наставления, инструкции, сборник материалов по технике безопасности. Майор внимательно просмотрел все это, и вдруг руки его дрогнули: перед ним были «Правила обслуживания корпуса судна».
    Леденев помедлил, унимая волнение, и раскрыл брошюру, заранее настраивая себя на неудачу.
    Так оно и было. Страницы 23-я и 24-я оказались на месте.
    И все-таки интуиция подсказывала Юрию Алексеевичу, что ниточку он почти ухватил, что смерть Подпаскова каким-то образом связана с недавними событиями в Палтусовой губе.
    — Товарищи, — обратился майор, — никто из вас не видел здесь коробки с противоветровыми спичками?

    Домой Юрий Алексеевич возвращался поздно — задержался у полковника Бирюкова, где подробно изложил содержание проведенных им следственных действий. Самым существенным, пожалуй, было то, что в коробке противоветровых спичек не хватало ровно пяти штук. Спички были похожи на обнаруженные у Палтусовой губы. А когда капитан Корда совершенно случайно заглянул за дверь котельной, он нашел круглый медный шар. В него ввинчивалась ручка с ребристой поверхностью, другой конец ручки тоже имел резьбу, что позволяло предполагать наличие второго такого шара, словом, это была самодельная гантель весом шесть килограммов, без второго шара. Она и послужила орудием убийства, на поверхности шара эксперты нашли следы человеческой кожи и волос.
    Это было уже что-то, но тем не менее не отвечало на вопрос: кто убил и почему? Конечно, если это Бен, шпионский сообщник, которого, как было известно, собирались устранить, второй вопрос снимался перехваченной радиограммой резидента Морозова. Но является ли убитый тем самым Беном, определенно утверждать было пока нельзя. Коробок со спичками и парики ничего еще не означали, они шли по разряду косвенных улик.
    Шел уже десятый час вечера, когда Леденев в дурном расположении духа возвращался домой. Вечером это время можно было назвать лишь относительно, так как солнце лишь подтянулось ближе к горизонту и продолжало заливать светом разбросанные по сопкам и берегу залива разноцветные дома Поморска.
    Леденев открыл дверь своим ключом, чтоб не беспокоить жену. Но Вера Васильевна обычно слышала, как входил Юрий Алексеевич, и спешила в переднюю.
    На этот раз никто Юрия Алексеевича не встретил, и он решил, что жены нет дома, разулся и прошел в комнату. Тут-то он увидел Танечку Яковлеву, с опущенной головой, лицо закрыто ладонями, и жену. Она смотрела на соседку, и в глазах ее были и страх, и жалость, и сомнение.
    На звук открываемой двери Вера Васильевна обернулась, увидела мужа.
    — Юра, — сказала она, — наконец-то…
    Таня встала, отняла руки от заплаканного лица и вновь закрылась. Плечи ее вздрагивали.
    — В чем дело? — спросил Леденев. — Случилось что?
    Вера Васильевна подошла к нему и, взяв за лацкан пиджака, подвела к жене старпома.
    — Вот, — сказала Вера Васильевна, — она тебе расскажет сама. Говори, Таня, все говори, не бойся…
    И Таня, плача, заикаясь, бессвязно повторяя отдельные фразы, начала рассказывать.
    …Позавчера она условилась с диспетчером торгового порта Подпасковым прийти к нему на квартиру, чтобы взглянуть на заграничную шубу. Ее она хотела приобрести у диспетчера для учительницы, своей подруги по школе.
    При этих словах Юрий Алексеевич быстро глянул на жену, и Вера Васильевна пожала плечами.
    Таня продолжала рассказ.
    …Подпасков встретил ее весьма любезно, он вообще: слыл человеком в высшей степени обходительным. Показав шубу и назначив цену, диспетчер достал бутылку шампанского и предложил обмыть сделку. Яковлева заколебалась было, но потом решила, что ничего предосудительного в этом не будет.
    Она выпила половину бокала, когда в прихожей раздался мелодичный звонок. Звонок у диспетчера Подпаскова был музыкальный.
    Хозяин недовольно поморщился, встал из-за стола и вышел. Было слышно, как он открывает дверь.
    И в ту же минуту он вдруг вновь оказался в комнате, а из прихожей надвигалась на него огромная фигура Валерия Николаевича Яковлева.
    Таня никогда не видела мужа таким разъяренным. Старпом страшно глянул на нее — у женщины будто оборвалось внутри, она съежилась и похолодела.
    — Иди домой! — вскричал Валерий Николаевич. Едва не теряя сознания, Таня выскользнула из комнаты, скатилась по лестнице и: бросилась по улице стремглав.
    Как добралась домой, Таня не помнит. Весь вечер она просидела дома, в страхе ожидая мужа, но он не пришел. Наступила ночь. Ее Таня провела без сна. Но Валерий Николаевич так и не пришел. Утром Таня набралась духу и позвонила в порт, на «Уральские горы». Но на судне ничего о старпоме не знали. Кажется, сказали ей, он в пароходстве по каким-то судовым делам.
    А днем она узнала о том, что диспетчер Подпасков убит… Таню охватил ужас. Она поняла, что после ее бегства из квартиры диспетчера там произошло нечто страшное, и Таня чувствовала свою косвенную вину во всем случившемся.
    «Что делать?» — спрашивала она себя и не могла найти ответа.
    Вконец запутавшаяся женщина, раздавленная свалившимися на нее событиями, вспомнила о Вере Васильевне…
    И вот обе женщины ждали Юрия Алексеевича, надеясь на его совет и помощь…
    — Значит, вы не видели его больше? — спросил Леденев.
    — Нет, не видела, — сказала Таня. — Где он? Что с ним сейчас?
    — Это я и хотел бы знать… Скажите, Таня, Валерий Николаевич очень ревнив? Я хочу спросить: были ли подобные сцены в вашей жизни?
    — Вообще-то, он порой ревновал меня, — ответила Таня. — Но до сцен не доходило. Валерий знал, что оснований для ревности у него нет.
    — Что вы делали в тот момент, когда вошел ваш муж? Постарайтесь припомнить все мелочи.
    Таня задумалась, поморщила лоб.
    — Я сидела за столом… И пила шампанское… Ну, успела сделать глоток…
    — Вы поставили бокал снова на стол?
    — Подождите… не помню…
    — Понятно, — сказал Леденев. — Извините, мне нужно позвонить.
    Он вышел в комнату, где стоял телефон, плотно притворил дверь.
    Таня снова заплакала, и Вера Васильевна принялась успокаивать ее.
    Вернувшийся Леденев минуту помолчал и затем произнес, стараясь говорить помягче:
    — Вам придется поехать сейчас со мной, Татьяна Андреевна. Сейчас подойдет машина.
    — Вы… вы хотите… хотите арестовать меня? — пролепетала Яковлева.
    Она смотрела на Леденена широко раскрытыми глазами. Вера Васильевна сделала шаг по направлению к мужу и хотела что-то сказать, но Юрий Алексеевич успокаивающим жестом остановил ее.
    — Что вы, Татьяна Андреевна! — возразил он. — Просто необходимо уточнить кое-какие детали, и сделать это нужно в официальной обстановке. То, что вы рассказали мне, весьма важно. Поймите, вы можете очень помочь нам. Будьте мужественной, Таня!

    — Дактилоскопическая экспертиза подтвердила идентичность отпечатков на бокале с отпечатками пальцев Яковлевой. Следовательно, мы можем доверять ее рассказу, товарищ полковник.
    — Конечно. Какой резон этой женщине придумывать историю, которая, между прочим, отнюдь не возвышает ее. Кстати, вы ее отправили домой, Юрий Алексеевич?
    — Отправил. Только не домой, а к себе. Татьяна Яковлева дружит с моей женой. Пусть побудет с нею. Жену я предупредил… А мне, видать, до утра не выбраться.
    — Это точно, майор, не выбраться… Группа собралась?
    — Все в сборе.
    — Ну так давай всех сюда. Проведем оперативное совещание. Да, вот еще что. Необходимо выставить пост наблюдения за квартирой Яковлева. А лучше устроить засаду прямо на квартире. Возможно, старпом появится дома. Посылай туда людей, Юрий Алексеевич, с ордером на арест Яковлева. А товарищи из группы пусть заходят.
    Сотрудники один за другим входили в кабинет полковника Бирюкова.
    — Товарищи, — сказал Василий Пименович, — выяснились обстоятельства, которые не позволяют нам ждать утра. Майор Леденев доложит сейчас обо всем, затем пусть каждый выскажет свои соображения.
    Когда Юрий Алексеевич ознакомил собравшихся с показаниями Татьяны Андреевны Яковлевой и добавил, что экспертиза установила идентичность отпечатков пальцев, сотрудники стали задавать вопросы.
    — Что он за человек, этот старпом? — спросил капитан Корда.
    — Мой сосед, — ответил Леденев. — Человек не очень общительный. Хороший капитан. На «Уральские горы» пошел с понижением, но по собственному желанию, это мы уже уточнили.
    — Мотив? — спросил кто-то.
    — Хотел почаще бывать дома… И жена настояла, — ответил Леденев.
    — Эту причину легко выдвинуть как прикрытие, — возразил капитан Корда. — А подоплека могла быть и иной… Скажем, регулярное сообщение с иностранным портом.
    — Хорошо, принимается к сведению, — сказал полковник Бирюков. — Но мы уже стали высказываться. Тогда обменяемся сложившимися у присутствующих мнениями. Начнем с тебя, Юрий Алексеевич.
    — Показания Яковлевой и факт исчезновения старпома, — начал Леденев, — дают нам все основания для задержания последнего в качестве подозреваемого в убийстве диспетчера Подпаскова. Мотивы убийства? Возможно, старпома известили о визите его жены к Подпаскову, присовокупив при этом такие «подробности», которые привели к приступу бешеной ревности и последующему убийству. В этом случае мы имеем рядовое преступление, которое пойдет по разряду бытовых. И тогда Яковлев к радиограмме Мороза о ликвидаций Бена никаким боком не причастен.
    — Это как сказать, — не сдержался Корда и, встретив укоризненный взгляд полковника, смущенно улыбнулся.
    — Я не договорил, Алексей Николаевич… Так вот. Мы еще не можем со всей уверенностью утверждать, что Подпасков и приговоренный к смерти Бен — одно лицо. Если же это действительно Бен, то есть и другая версия. Яковлев — сообщник Мороза, возможно, и сам Мороз. Он приходит к диспетчеру, чтобы отправить его на тот свет, и вдруг видит, что здесь его жена… Разыграв сцену ревности, он убивает Бена и скрывается, резонно полагая, что жена покажет у нас то, что произошло у нее на глазах: муж из чувства ревности пришел в ярость…
    — Значит, вы полагаете, — сказал Бирюков, — что Яковлев либо человек, обладающий повышенным чувством ревности, либо Мороз?
    — Да, я так считаю, — сказал Леденев.
    — Скорее, Яковлев — Волк, — заметил капитан Корда. — Мороз — резидент, и вряд ли возьмется за роль исполнителя. А Яковлев к тому же работает на «Уральских горах».
    — Резонно, капитан, благодарю вас… Но не будем терять времени. Нужно задержать старпома «Уральских гор». Отправляйте, Юрий Алексеевич, людей к нему на квартиру. Объявите розыск Яковлева по городу. Размножьте немедленно фотографию старпома. Пусть особенно внимательно смотрят на вокзале, в аэропорту, на автобусной станции. Действуйте без промедления, времени у нас нет.
    Обыск в каюте старшего помощника капитана теплохода «Уральские горы» полковник Бирюков приказал произвести капитану Корде.
    Когда Корда вышел, чтобы во главе оперативной группы отправиться в порт, Бирюков подошел к Леденеву и положил руку ему на плечо.
    — Недоумеваешь, поди, майор? — сказал он. — Почему, мол, отставил меня полковник?.. Тут, Юрий Алексеевич, соображеньице есть в отношении тебя, а исходя из существа некоторых намерений моих, нельзя тебе и носа казать на «Уральские горы». Понял?
    — С одной стороны, — ответил Леденев.
    — Ничего, скоро поймешь со всех!..

    В эту ночь на теплоходе «Уральские горы» вахту нес третий штурман. Он объяснил капитану Корде, что старпома Яковлева не видел в течение всего дня, а на вахту заступил утром, в восемь ноль-ноль, с подъемом флага.
    Штурман был из молодых выпускников Поморской высшей мореходки, к визитам людей профессии Корды, да еще в сопровождении целой свиты сотрудников, не привык и очень смущался. И уж совсем растерялся, когда Алексей Николаевич предъявил ему ордер на обыск.
    Обследование такого судна, как «Уральские горы», — дело нелегкое. Люди Корды уже устали, когда он понял, что Яковлева на теплоходе нет, и решил приступить к обыску старпомовской каюты, у дверей которой с самого начала была выставлена охрана.
    Второй помощник капитана Нечевин, недавно вернувшийся с берега и свободный сегодня от вахты, был приглашен капитаном Кордой в понятые. Присутствовал при обыске дежурный представитель капитана порта, а также и вахтенный штурман.
    Когда в рундуке Яковлева нашли медную гантель и шар, отвернутый от второй, капитан Корда, тихонько присвистнув, записал в протоколе, что изымает ее, и дал осмотреть понятым. В это время Михаил Нечевин шагнул вперед и поднял руку, словно намереваясь обратиться к Корде.
    — Вы хотели что-то сказать? — спросил его Алексей Николаевич.
    — Нет, нет, ничего…
    Нечевин смешался и отступил к дверям старпомовской каюты, где теснились представители судна.
    — Нет, — повторил он, — я так…
    Новое совещание у полковника Бирюкова началось в седьмом часу утра. Капитан Корда вернулся из порта, доставив неопровержимую улику: вторую часть медной самодельной гантели, которая подошла к найденной на месте преступления.
    Алексей Николаевич не забыл тут же, на судне, предъявить гантели членам экипажа, которые подтвердили: да, они принадлежат их старшему помощнику Валерию Николаевичу Яковлеву — он по утрам выходит на палубу для разминки. Моторист Колотухин показал также, что эти гантели он и токарь Свинтицкий изготавливали в судовой мастерской для «чифа».

Полгода назад

«От мыса Линнее до залива Троихеймс-фьорд»
(Из лоции побережья Скандинавского полуострова)
    От мыса Линнее до залива Тофтевик и порта Скаген.
    Порт Скаген находится на юго-восточной части пролива Блю-фьорд, называемой бухтой Скагенсхамн. Западная граница порта проходит по условной линии, проведенной от мыса Колдернес на 2,5 мили к норду до мыса восточного берега пролива Блю-фьорд у селения Хелла. Порт окружен с трех сторон высоким горным массивом, на котором отчетливо выделяются пять гор высотой до 763 метров; западной из них является приметная с моря гора Людерхорн. Значительная часть акватории порта занята высоким полуостровом Дурнее, соединяющимся широким перешейком с северо-восточным берегом бухты Скагенсхамн. Полуостров выдается на 5 кабельтовых к зюйду и зюйд-весту, затем, резко сузившись, оканчивается мысом Дурнее. На полуострове расположена большая часть города Скагена; берега его оборудованы причалами.
    Порт Скаген является одним из крупнейших портов и важным центром судоходства Скандинавского полуострова; в порт может войти любое судно независимо от его размеров и осадки. Порт имеет четыре гавани — Нудде-фьорд, Логен, Санвик и Брейдвик. Гавани Нудде-фьорд и Логен являются главными. Первая предназначена для военных и больших судов торгового флота, вторая — для судов торгового флота и рыболовных.
    Порт располагает большой причальной линией, состоящей из мола, пирсов, набережных и пристаней, а также достаточным объемом складской площади для хранения грузов. Грузовые операции в порту в основном производятся судовыми средствами у одного из причалов или на рейде. На причалах порта имеются краны, а для рейдовых работ — лихтеры. В порту можно получить необходимое количество бункерного угля, жидкого топлива, пресной воды и приобрести техническое снабжение и провизию. Для ремонта судов в порту имеются плавучие и сухие доки, эллинги, верфи.
    Между портом Скаген, портами Европы, а также портами США поддерживается пассажирское и грузовое пароходное сообщение. Регулярное пароходное сообщение имеется с портами Гулль и Ньюкасл. Кроме того, порт Скаген является главным портом захода многих каботажных линий. Подход к порту днем не представляет затруднений; ночью для этого служат освещаемые знаки Кварвен и Мольтегрунскайен.
    Лоцман. При входе во внутреннюю часть гавани Нудде-фьорд или гавань Логен, а также при выходе из них лоцманская проводка обязательна. Лоцман принимается на борт на рейде или в порту по заявке капитана порта. Суда, приходящие с моря, должны ждать прибытия лоцмана на рейде или на якоре в гавани Нудде-фьорд или Санвик. В порту можно принять лоцмана для проводки судна шхерным фарватером.
    Спасательное судно стоит в порту Скаген.
    Штормовые сигналы поднимаются на мачте, установленной на форту Фредриксберг.
    Сигналы времени подаются днем на здании обсерватории.
    Лед. Порт замерзает только в очень суровые зимы.
    Карантин. Местом якорной стоянки судов, подлежащих карантину, является рейд Клурвог.
    Определение девиации компасов производится в порту штатными девиаторами.
    — Распорядитесь принять лоцмана, Валерий Николаевич, — сказал капитан, опуская бинокль. — Вон, торопится катеришко… Место нам в гавани Логен определили, как обычно, у мола Смольтерунскайен.
    «Уральские горы», крупнотоннажное грузопассажирское судно, стоящее на линии Поморск — Скаген — Поморск, почти погасило инерцию и едва двигалось по серо-свинцовой глади бухты Скагенсхамн. Теперь уже и невооруженным глазом можно было увидеть идущий к «Уральским горам» лоцманский бот, несущий четырехугольный флаг, верхняя половина которого была белой, а нижняя — красной. На белом борту лоцбота четко выделялись черные буквы: «LOS».
    Валерий Николаевич Яковлев, старший помощник капитана, перегнулся через фальшборт мостика и крикнул в мегафон, чтоб готовили штормтрап. Вахтенный штурман ответил с палубы, что все готово. Только вот с какого борта лучше выбрасывать трап?
    Старпом покрутил головой; ветра не было вовсе. Глянул на подходящего полным ходом лоцмана и передал вниз:
    — С левого!
    Лоцманский бот тихо развернулся на левом траверзе «Уральских гор», притерся к тому месту, где уходил с палубы вниз штормтрап, и тут же отпрянул, оставив на трапе быстро карабкающегося наверх лоцмана.
    Вахтенный штурман подал лоцману руку и помог прыгнуть на палубу.
    Высокий костлявый норвежец, с гладко выбритым бледным лицом, приветливо улыбался русским морякам, которых он уже знал по прошлым рейсам в Скаген.
    — Привет, Мишья! — поздоровался лоцман со штурманом. — Опьять нас гости? Карашо!
    — Здравствуйте, мистер Эйриксон, — отвечал штурман. — Рад вас видеть…
    Последнюю фразу он произнес по-английски.
    — Нет «мистер»! — вскричал лоцман и продолжал говорить на ломаном русском языке: — Нет «мистер»! Эйриксон тоже нет друзьям! Моя имя — Лейв! Я есть Лейв для русский моряк…
    — Капитан ждет вас, Лейв, — проговорил штурман.
    — О, кэптин Юкоф! — воскликнул лоцман и повернулся к мостику, подняв в приветственном жесте руку. — Скаген рад видеть ваш корабль, капитан!
    Еще через две-три минуты Лейв Эйриксон уже здоровался в рубке теплохода с капитаном Игорем Александровичем Юковым и старпомом Валерием Николаевичем Яковлевым, Не забывал он и о своих обязанностях. Раздались команды, тут лоцман перешел на английский, международный морской язык, и судно, набирая ход, двинулось к пассажирскому причалу в гавани Логен.

    …Вечером того же дня на одной из улиц Скагена, выходящих к площади кирки Санкт-Юхн, остановилось такси. Пассажир, сидевший рядом с шофером, расплатился, не спеша покинул машину и вошел в писчебумажный магазин напротив. В магазине покупателей не было. Человек приобрел у румяной хозяйки-толстушки два блокнота в кожаных переплетах, на которых было вытиснено изображение башни Валькендорф, и паркеровскую авторучку, затем кивком головы простился и вышел на улицу.
    Он постоял, огляделся, стараясь делать это незаметно, затем быстрыми шагами направился в сторону кирки Санкт-Юхн.
    Час был не поздний, но прохожих на улице совсем немного. Почтенные скагенцы, жители этого района, рано ложились спать, а тем, кому хотелось веселиться, городские власти отвели место в центре города, в кварталах, примыкавших к гаваням порта.
    Человек вышел на площадь, обогнул ее, не отдаляясь от окаймлявших площадь домов, и через сотню-другую шагов свернул в переулок у самой кирки.
    Сразу за поворотом, прижавшись к тротуару, стоял черный «мерседес». Может быть, автомобиль был темно-синим или вишневым, в сгустившихся сумерках рассмотреть было невозможно. Задняя дверца «мерседеса» была приоткрыта, фары стоп-сигнала погашены.
    По-видимому, человек, приехавший на такси, был уверен, что «мерседес» ждет именно его.
    Во всяком случае, он решительно распахнул дверцу и сел на заднее сиденье. Заработал двигатель, вспыхнули фары, машина дернулась и, набирая скорость, понеслась прочь от кирки Санкт-Юхн.

    — …Послушайте, Волк, мы редко кого хвалим, но вашей работой довольны. Хочу уведомить, что счет ваш увеличился именно на ту сумму, о которой уславливались. Добавьте еще четвертую часть в качестве премиальных. Как видите, мы заимствуем полезное у Советов…
    — Ваша фирма быстро прогрессирует, мистер Гэтскелл.
    — Просто Билл, дорогой Волк, просто Билл… Зачем вам обременять свою память… А это официальное извещение из банка о последнем состоянии вашего счета. Ознакомьтесь и уничтожьте при мне: этот сувенир из Скагена очень порадует парней из госбезопасности.
    — Вы правы, Билл, они будут в восторге и отнесутся с величайшей признательностью к тому, кто доставит им этот банковский счет.
    — Только им буду не я, Волк, только не я!
    Человек, который просил называть себя Биллом, расхохотался. Он сидел за рулем черного «мерседеса». Автомобиль стоял сейчас на берегу гавани Логен, в тени, отбрасываемой стенами форта Скагенхус, угрюмой громадой высившегося в километре от мыса Дурнес.
    Билл сидел, повернувшись к человеку, которого он называл Волком. Третий в этой компании занимал место рядом с Биллом. Он не поворачивался и сосредоточенно смотрел в сгустившуюся темноту прямо перед собой.
    — Вам предстоит провести в Поморске весьма важную операцию, — сказал Билл. — В двух словах суть ее в следующем. В окрестностях Поморска, на побережье, еще в сорок пятом году был зарыт сейф с ценными документами. Единственный человек, который знает это место, — наш человек. Он прибудет в Поморск на одном из иностранных судов и передаст план.
    — Передаст мне? Но ведь это…
    — Не беспокойтесь, в личный контакт с вами он входить не будет. Разве мы не понимаем, что вам совсем ни к чему встречи с иностранными моряками. Вы слишком ценный человек, Волк, чтоб неразумно вами рисковать… План вы получите через Мороза…
    — Опять этот Мороз! Простите, Билл, но мне как-то не по себе выполнять указания призрака…
    — Ха-ха-ха! Неплохо сказано, Волк! Если Морозу придется менять кличку, я предложу назвать его Призраком… Но к делу. Мороз по-прежнему остается вашим шефом, Волк, хоть вы его никогда не видели. Да и не к чему вам видеть его… Зато он вас видит, и довольно часто. Но теперь вы будете в Поморске не один. Мы придаем большое значение предстоящей операции и прикрепляем к вам помощника. Свое имя для России он сообщит вам в Поморске, а пока называйте его Беном.
    При этих словах человек, сидевший рядом с Биллом, повернулся и молча протянул Волку руку.
    — Бен поступает в ваше распоряжение, Волк, — сказал водитель «мерседеса», — а оба вы будете выполнять указания Мороза. Но он вступит в игру только в решительный момент. Со стороны вашему шефу будет лучше видно, как развивается операция. Мороз в нужную минуту скоординирует общие усилия. А для начала, Волк, вы должны помочь Бену перебраться в Россию и устроить его в Поморске на работу в торговый порт.
    — Каким образом?
    — О, на своем судне вы занимаете достаточно прочное положение, чтоб изыскать такую возможность. Специалист, знающий особенности конструкции судна, всегда найдет местечко для человека, даже такого крупного телосложения, как у нашего Бена. А для России у него самые чистые документы, не сомневайтесь, Волк. Легенда у вашего будущего помощника правдоподобнее, нежели сама действительность.
    — И все же, — перебил Волк, — как вы мыслите себе переход Бена?
    — В этот рейс «Уральские горы» берут из Скагена туристов, — сказал Билл. — Бен отплывает из Норвегии в качестве одного из них, но в документах числиться не будет. Это я беру на себя. До подхода к Поморску вы можете о нем не беспокоиться. Затем вы спрячете его в подобранное вами место, где Бен переждет проверку. Когда пассажиры сойдут и «зеленые фуражки» покинут судно, а вы станете под разгрузку, Бен осторожно выйдет из укрытия и смешается с грузчиками, от которых он внешне ничем не будет отличаться. Стоять в Поморске вы будете пять дней. За это время Бен «прилетит в Поморск из Ленинграда» с рекомендательным письмом «от вашего старого приятеля». Вы поможете Бену устроиться на работу. Вот, возьмите, это советские деньги на расходы. У Бена будут свои. Расписки не нужны…
    — Хорошо, я все понял. Хотелось бы только…
    — Узнать «русскую» биографию Бена? Он вам все расскажет «по приезде из Ленинграда». Заранее не стоит… Помните, Волк, об одном из законов разведчика — не обременять без нужды память…
    — Вы правы, Билл.
    — Хо-хо, — сказал водитель «мерседеса», — я всегда прав, дорогой Волк. А сейчас предлагаю пропустить по рюмке в «Сельдяном короле». Вы там еще не бывали, Волк, Бен тоже, хотя он и не новичок в Скагене. Хозяин «Сельдяного короля» — наш человек и устроит скромный ужин в отдельном кабинете. Едем…
    Вскоре все трое сидели в особой комнате, изолированной от общего зала, она служила местом для деловых трапез и буйных оргий. Ведь и то и другое желательно устраивать в узком кругу своих, без лишних глаз и ушей. Молодой официант, с тонкой талией, изящными руками и безразличным лицом, быстро расставлял на столе еду и напитки. Когда ему пришлось выйти в бар за тоником, он оставил дверь слегка приоткрытой. Официант скрылся за поворотом коридора, и в этот момент появился лоцман Лейв Эйриксон. Он жил по соседству, хорошо знал хозяина «Сельдяного короля» и, приходя сюда выпить рюмку хереса, единственный вид спиртного, признаваемого Лейвом, часто пользовался служебным ходом.
    Итак, лоцман Лейв Эйриксон, встретивший и проводивший в гавань Логен советский теплоход «Уральские горы», шел по служебному коридору ресторана «Сельдяной король».
    Услышав за приоткрытой дверью мужские голоса, он замедлил шаги, заглянул в щель и в удивлении приподнял брови.
    — Вот так встреча! — бормотал Эйриксон, проходя мимо двери, и повторял это, выпивая свой херес в баре.
    После двенадцати часов ночи второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин, стоявший приходную вахту, сидел в каюте, в который раз просматривая коносаменты[3]. Груз на «Уральских горах» всегда бывал генеральный[4], иногда до двухсот — трехсот наименований, потому и хлопот у второго помощника капитана было невпроворот. И пассажиры еще… На грузовых судах второй штурман хоть в море может отдохнуть, а здесь и в рейсе крутишься как белка в колесе. Правда, четвертый штурман помогает иногда, но четвертый сам ходит у старпома в помощниках, для второго штурмана его уже не хватает.
    Посетовав про себя на незадачливую жизнь второго штурмана, Михаил Нечевин отодвинул грузовые документы и поднялся из-за стола, решив обойти судно, посмотреть швартовы и проверить вахту у трапа. Он спустился на главную палубу, прошел на бак, глянул, перегнувшись через релинги, не гуляют ли концы и на месте ли противокрысиные щитки[5]. На баке все оказалось в порядке, носовые трюмы были готовы к разгрузке, хотя работы должны начаться лишь с утра. Нечевин двинулся к трапу и сразу увидел, что вахтенного там нет.
    «Черт побери! — выругался штурман. — Ведь сколько раз говорилось: от трапа ни на шаг!»
    Он занял место матроса на верхней площадке трапа, где висел спасательный круг и выброска[6], и поднял свисток к губам. В это время трап качнулся, на нижнюю ступеньку ступил человек. Он быстро поднимался опустив голову, а когда оказался наверху, Нечевин узнал в нем директора судового ресторана Митрохина.
    — Поздненько гуляете, Демьян Кириллович, — сказал второй штурман. — Без пятнадцати час уже.
    — Так то по-нашему будет, Михаил Иванович, — весело заговорил Митрохин, стараясь не встречаться с Нечевиным глазами, — а в Скагене совсем рань.
    Второй штурман пожал плечами.
    — Мне-то что, — сказал он, — хоть до утра. Смотрите только, чтоб помполит вас не засек.
    Директор ресторана ничего не ответил, шагнул на палубу и исчез внутри средней надстройки. Михаил хотел снова вызвать матроса свистком, но тот уже спешил к трапу, на ходу поправляя повязку.
    — Ты что же это, Коваленко, а? — грозно спросил Нечевин. — От трапа бегаешь!
    — Так я же в гальюн только, товарищ штурман! Минутное дело…
    — В гальюн, в гальюн… Меня б вызвал на подмену.
    — Так ведь неудобно, Михаил Иванович, может, вы отдыхаете, я ж с понятием.
    — Ладно, Коваленко, хватит трепа. Стоять у трапа — и никуда. Приспичит — звонком меня сюда. Усек?
    — Так точно, усек, Михаил Иванович! Будет все на «товсь!..»
    Михаил Нечевин вернулся в каюту и едва сел за стол, сплошь заваленный бумагами, раздался тихий стук в дверь. Затем дверь отворилась, и в каюту вошел директор ресторана. В руках у него был сверток.
    — Вахтишь, Михаил Иванович? — спросил он. — А я к тебе. Вот, глянь-ка, что достал.
    Митрохин развернул сверток и поставил на стол бутылку, две жестяные банки с тоником, большую банку с консервированными омарами и еще две — поменьше — с черной икрой.
    — Коньяк-то «фундатор», — сказал Митрохин. — Самый наилучший, почище «мартеля» будет…
    — Это по случаю чего? — спросил второй штурман.
    — А так, чтоб вахта шла веселей. Тебе спать нельзя, а мне не спится.
    — На вахте не принимаю.
    — Брось, Михаил Иванович, рюмку-то осилишь… Ведь «фундатор»!
    — Рюмку, пожалуй, приму, — согласился штурман. — Закуска уж больно на уровне.
    Когда они выпили, Митрохин, помявшись, проговорил:
    — Ты, Михаил Иванович, того… Ну, помполиту, значит… Не проговорись, что поздновато подгреб с берега. Знаешь, знакомого парнягу встретил, коком на «Мезеньлесе» ходит. Ну и поддали у него… Ты уж того, пойми… Лады?
    — Лады, старик, можешь спать спокойно. Зачем мне капать? Пришел на борт — и добро!

    …Через три дня теплоход «Уральские горы» принимал пассажиров. Когда были окончены все формальности, на борт прибыл лоцман и вывел теплоход на фарватер.
    «Уральские горы» вышли в Норвежское море. Игорь Александрович Юков проложил курс на север. Постепенно забирая к осту, теплоход совершал обычный рейс по маршруту Скаген — Поморск.
    А через полгода у Палтусовой губы прогремели автоматные очереди сержанта Гончарика.

Выстрелы в Палтусовой губе

    48 КН биллу тчк волк располагает возможностью провоза связника квч уральских гор квч тчк используйте его тчк 09 17 мороз тчк.
    — Стой! Стрелять буду! Стой!
    Загремели выстрелы.
    В тишине, наступившей вослед, был слышен шорох лиственных веток, срезанных автоматной очередью и упавших на мягкий ковер из пожелтевшей хвои. Сержант Степан Гончарик поймал в прицел мелькавшую меж стволов спину, и палец его был готов потянуть спусковой крючок. Но тут в памяти сержанта возникло лицо майора Леденева, его слова: «Только живым!», левая рука подбила автомат снизу — и пули снова ударили по верхушкам деревьев.
    Неизвестный уходил.
    Сержант знал, что выстрелы всполошили солдат, расставленных по границам оперативной зоны, и согласно инструкции они спешат сейчас к месту происшествия.
    Собственно говоря, автоматные очереди Степана Гончарика означали провал операции, задуманной полковником Бирюковым. Тот, кого ждали в Палтусовой губе, должен был беспрепятственно проникнуть в нее и извлечь из песка у подножия скалы сейф штандартенфюрера СС Густава Шеллинга, спрятанный там командиром субмарины «Зигфрид-убийца» фрегатен-капитаном Эрнстом Форлендером. Затем надлежало незаметно проводить неизвестного гостя до Поморска или иного населенного пункта и попытаться установить его связи.
    Но все случилось иначе.
    Сержант Гончарик и рядовой Завьялов обходили цепочку солдат, опоясавшую сопку, за которой лежала Палтусова губа, когда едва носом к носу не столкнулись с человеком, одетым в кожаную куртку, галифе, резиновые сапоги и светло-серую шляпу с короткими полями, надвинутую на глаза. Нижнюю половину лица незнакомца скрывали рыжая борода и усы.
    Встреча была неожиданной для обеих сторон. Гончарик потянул с плеча автомат, но, едва сержант шевельнулся, рыжебородый отпрянул в сторону, в руках у него оказался пистолет с длинным стволом и утолщением на конце.
    Раздалось пощелкиванье, и, шумно вздохнув, Завьялов ничком упал на хвою.
    Впереди замелькала кожаная куртка убийцы, и тогда распорола тишину автоматная очередь сержанта Гончарика.
    …На мгновение Степан потерял неизвестного из виду и снова ударил очередью по верхушкам лиственниц. Он знал, что у каменной гряды, в сторону которой несся стремглав неизвестный, затаились двое солдат, и они, услышав стрельбу, задержат его.
    На бегу незнакомец обернулся, выбросил руку — и, едва Гончарик успел отпрянуть за ствол дерева, пуля сбила с него фуражку. Прижав автомат к лиственнице, Степан примерился так, чтоб ударить человека с бесшумным пистолетом по ногам. «Калашников» задергался, пули подобрались почти к цели, взять еще повыше, и никуда он, гад этот, не денется, не убежит, чуток повыше, подумал Гончарик, и тут кончились патроны в магазине-рожке. И такое бывает…
    Пуля ударила на уровне груди сержанта и отщепила кусок коры. Он втянул живот и стал рвать из сумки на ремне запасную обойму.
    Но по сержанту больше не стреляли. Когда, снарядив автомат, Гончарик от ствола к стволу бросился к каменной гряде, кожаную куртку он больше не увидел. Через сотню метров навстречу вывернули солдаты его взвода. Был с ними и лейтенант Маслов, дежурный офицер.
    — Что случилось? Кто стрелял? — крикнул Маслов.
    — Завьялов, — задыхаясь, проговорил Гончарик. — Там… Помогите… Завьялов… Кожаная куртка! Где он?
    Не объясняя больше ничего, Степан бросился вперед. Лейтенант отрядил двух солдат посмотреть, что случилось с Завьяловым, и последовал с остальными за Гончариком.
    У каменной гряды они никого не нашли. Срочно прибывшие сюда два проводника служебно-розыскных собак обшарили фантастическое нагромождение громадных валунов и скальных обломков и минут через сорок обнаружили узкий, едва заметный в зарослях кустарника лаз. Потайной ход вел в хорошо оборудованное укрытие, сохранившееся, видно, со времен войны. На двухъярусных деревянных нарах поверх едва тронутых ржавчиной трех автоматов типа «шмайсер» и десятка гранат с длинными деревянными ручками лежали брошенные в беспорядке кожаная куртка, галифе защитного цвета и светло-серая шляпа с узкими полями. Резиновые сапоги валялись на полу.
    К тому времени, когда прибыл Юрий Алексеевич Леденев, лейтенант Маслов и солдаты нашли неплотно приваленный камнем второй ход. Он выводил на поверхность по другую сторону гряды, в ста пятидесяти метрах от асфальтированной дороги Мурмино — Поморск.
    Собаки легко взяли след, уверенно довели проводников до асфальта и тут засуетились, стали нервничать и заглядывать в лица хозяев виноватыми глазами.
    — Значит, ушел? — сказал Василий Пименович Бирюков. — А, Юрий Алексеевич?
    — Ушел, товарищ полковник… — Майор Леденев развел руками.
    — Как солдат? Операцию сделали?
    — Будет жить… Две пули в него всадил, но прошли удачно, выше и ниже сердца. Вот они, пули-то…
    Юрий Алексеевич придвинул Бирюкову небольшую коробочку. В ней на куске ваты мирно покоились две пули, извлеченные хирургом из тела Завьялова.
    Василий Пименович взял одну из них и повертел в пальцах.
    — Систему определили? — спросил он.
    — Двадцатизарядный пистолет-автомат специального назначения системы «говард», калибр шесть миллиметров. Небольшой калибр позволил конструкторам сделать «говард» многозарядным и достаточно компактным. Достоинства: относительно небольшие размеры и бесшумность стрельбы. Недостатки: слабая убойная сила на расстояниях более пятидесяти метров. Изготавливается преимущественно в Соединенных Штатах Америки, но бывают модели производства ФРГ и Англии. Во всяком случае, «говардом» может быть вооружен агент любой разведки…
    — Предваряете мои вопросы, майор, — усмехнулся Бирюков. — Ну-ну… Что ж, давайте все сразу, выговаривайтесь до конца…
    — Нет сомнения в том, что неизвестный шел к сейфу, спрятанному Форлендером, — сказал майор Леденев. — Но мы не знаем, на кого работал бывший фрегатен-капитан…
    — Но ведь его видели солдаты…
    — То, что они видели, осталось в убежище, — сказал Юрий Алексеевич. — Он переменил одежду, и не только ее. Уже перед тем как ехать к вам, я распорядился вновь прочесать с собаками местность. И вот что было обнаружено под кучкой мха и хвои.
    Леденев достал из портфеля сверток и развернул его. На бумаге лежала рыжая борода.
    — Значит, рыжебородого не существует, — задумчиво произнес Бирюков, подняв парик осторожно, за несколько волосиков, и осматривая его со всех сторон.
    — Рубит, дьявол, по всем концам рубит…
    — Это уже почерк, товарищ полковник, — сказал Леденев. — Сказывается неплохая выучка, умение предусмотреть все варианты. Кстати, на одежде нет ни одной марки изготовителя. Все аккуратно срезано. Конечно, можно установить, кто произвел эти товары, но на такую экспертизу уйдет уйма времени.
    — А что тайник? Все ли там проверили? Нет ли чего нового?
    — Эта территория, товарищ полковник, как вы знаете, во время войны была занята немецкими войсками. Возможно, они оборудовали убежище про запас с целью оставить в нашем тылу своих людей при отступлении. По-видимому, им никто не воспользовался. Между прочим, мы нашли там неплохой запас продуктов военного времени, консервы, сахарин, шоколад, хлеб в целлофане. Хлеб, кстати, хорошо сохранился, сам пробовал.
    — Несерьезно, майор, — нахмурился Бирюков. — Продукты могли оставить именно с расчетом на то, что вы их отведаете…
    — Тогда их не стали бы так тщательно прятать, Василий Пименович… Так вот… Продукты и оружие не тронуты. Судя по всему, и наш неизвестный побывал там впервые. Допускаю, что о тайнике знал Форлендер. Если он передал неизвестному план того места, где спрятал в сорок пятом году сейф, то мог рассказать и об убежище.
    — О нем мог знать и кто-то третий, — сказал полковник.
    — Допускается. Тогда мы имеем уравнение с двумя неизвестными.
    — Может быть, и с тремя, дорогой майор. И в таком серьезном деле ни одного просвета.
    — Кое-что есть, товарищ полковник. Вот, взгляните…
    — Что это?
    Василий Пименович с интересом смотрел, как майор Леденев разворачивал небольшой пакетик. В нем оказались спички. Пять спичек необычной формы. Они были массивнее простых спичек, головки из серы иного цвета. Каждая была завернута в лощеную бумажку.
    — Противоветровые спички, — сказал Бирюков. — Откуда они у вас?
    — Такими спичками снабжаются морские спасательные шлюпки, товарищ полковник.
    — Это я знаю. И что же?
    — А то, что их обнаружили под нарами в тайнике…
    — Может быть, оставили немцы?
    — Посмотрите листок, в который они были завернуты, Василий Пименович…
    Полковник расправил листок бумаги. Это были страницы, вырванные из какой-то книги, 23-я и 24-я страницы…
    Бирюков прочитал:
    «…При закрывании пайола необходимо тщательно следить за тем, чтобы на втором дне не оставался мусор, стружки и другие предметы, которые могут загнить или засорить приемные сетки осушительной системы.
    § 135. При каждом осмотре пайола следует проверять исправность и плотность лючин над горловинами двойного дна, периодически вскрывать эти лючины и проверять плотность закрытия горловин…»
    — Так это же какая-то флотская инструкция! — вскричал Бирюков.
    — Совершенно верно, товарищ полковник.
    Василий Пименович перевернул страницу и на обороте прочитал:
    «Водонепроницаемые двери, противопожарные двери, лацпорты, иллюминаторы.
    § 142. Постоянное наблюдение за исправностью действия водонепроницаемых дверей, лацпортов, иллюминаторов и противопожарных дверей и правильное использование их в аварийных случаях являются важнейшей обязанностью судового состава. Ответственность за их состояние возлагается на старшего помощника капитана…»
    — Это уже что-то, — сказал полковник Бирюков. — Надеюсь, вы узнали, откуда этот листок?
    — Да, — ответил Юрий Алексеевич. — Он вырван из «Правил обслуживания корпуса судна и ухода за ним». Эти «Правила» утверждены приказом министра морского флота за № 440 от 14 ноября 1955 года и в 1956 году выпущены отдельной брошюрой издательством «Морской транспорт». Значит, в убежище побывали уже и после войны. Данный экземпляр печатался в одесской типографии «Моряк», что находится на улице Ленина, дом 26. Но эти сведения нам уже ни к чему… Такие «Правила» есть на каждом судне торгового флота, по два-три экземпляра. И в первую очередь, у старшего помощника капитана, так как корпус судна проходит по епархии старпома. Ну и у капитана со стармехом такие конечно же есть тоже… Вот они, эти «Правила».
    Юрий Алексеевич достал небольшую книгу в синем картонном переплете и протянул Бирюкову.
    — Обратите внимание на седьмой параграф, товарищ полковник. Там как раз написано об ответственности старпома за правильное обслуживание корпуса судна, всех помещений, устройств и систем.
    — Судя по вашим словам, вы склоняете меня к мысли, майор, что листок, в который завернуты спички, был вырван из книги, принадлежащей некоему старпому.
    — Нет, я просто хотел подчеркнуть, что к этим «Правилам» чаще других обращаются старпомы. Только и всего, товарищ полковник.
    — Гм… Ну ладно. Если новую загадку вы считаете просветом, Юрий Алексеевич, тогда вам и карты в руки. Начинайте новую операцию. Назовем ее… Ну, скажем, «Шведская спичка». Помните такой рассказ у Чехова?
    — Помню.
    — Вот и действуйте. Что намерены предпринять в ближайшее время?
    — Думаю, что необходимо…
    — Нет, погодите, Юрий Алексеевич. Сейчас уже поздно, вы устали. Жду вас завтра в десять с планом проведения операции. Прикиньте, кого дать вам в помощники. Вы свободны, майор. Кстати, нет ли у вас спичек? Нет, не шведских, обыкновенных… Зажигалка барахлит.
    Выстрелы в Палтусовой губе раздались незадолго до того августовского дня, когда был убит диспетчер Василий Подпасков.

«Искать надо в порту»

    Василий Пименович Бирюков предложил Леденеву отправиться домой и подумать по поводу нового дела, связанного с выстрелами в Палтусовой губе.
    …Он прошел в спальню, лег в постель и попытался заснуть.
    В первое время в сознании плыли образы, созданные впечатлениями дня, усилием воли Юрий Алексеевич отгонял их, они, сливаясь друг с другом, медленно ворочались и возвращались снова…
    «Все внимание порту, — размышлял Юрий Алексеевич, — чует сердце, там связник Форлендера. В Поморске почти все связано с портом».
    Он стал прикидывать, за какой бы потянуть конец, чтоб начать с него развязывать сложное дело. Вспомнились морские спички, листок из «Правил обслуживания корпуса судна», обнаруженные в тайнике. Надо будет негласно проверить все служебные экземпляры этих «Правил», успех маловероятен, но попробовать стоит. Сейф Форлендера теперь можно изъять, вряд ли «гость» придет снова, хотя недельку можно подождать.
    В сознании возникали самые фантастические версии, и Юрий Алексеевич не изгонял их. Он понимал, что действительность более разнообразна, чем самый изощренный набор предполагаемых вариантов.
    И все-таки кое-какие соображения Леденев решил считать стоящими и закрепил их в памяти. Вера Васлльевна давно уже спала. А Юрий Алексеевич, изменивший своей привычке думать о серьезных вещах с утра, продолжал размышлять, лежа на спине с открытыми глазами.

    …В ту ночь и в наступивший за нею день Баренцево море было спокойным, и потому теплоход «Уральские горы» пришел в порт точно по расписанию. Пассажирский причал, на который принимали судно, был заполнен родственниками и друзьями команды, праздными зеваками, представителями портовых властей и общественных организаций города.
    Таня Яковлева стояла в толпе встречающих и смотрела, как, подхваченное двумя мощными буксирами, медленно разворачивается долгожданное судно… Рядом с Таней встречал «Уральские горы» красивый седой старик. Впрочем, называть стариком Василия Тимофеевича Еремина, санитарного врача Поморского порта, было, пожалуй, рановато. Вот разве что седина, естественно, добавляла годы. А вообще-то, Еремин обладал хорошей спортивной выправкой — всю зиму ходил на лыжах, был заядлым туристом и даже ведал портовской секцией «моржей».
    Одинокий человек, его семья погибла в годы войны, Василий Тимофеевич нерастраченный запас любви к близким перенес на тех, кто окружал его на работе. Справедливый и принципиальный Еремин очень часто становился третейским судьей в самых различных спорах, опекал обиженных, направлял на путь истинный заблудших. К нему шли за советам и жены моряков, и сами моряки, да и начальство прислушивалось к словам доктора, когда он начинал борьбу за улучшение бытовых условий рабочих порта. Свои обязанности санитарного врача Еремин понимал широко, и основания для конфликта с руководством у него всегда находились.
    С семьей Яковлевых Василий Тимофеевич был знаком уже достаточное время, «Уральские горы» он встречал и провожал по должности, и сейчас говорил Тане, что на судно ее мужа он мог бы и не ходить, у Валерия Николаевича всегда порядок, у всех бы так…
    Таня отвечала невпопад, она искала глазами рослую фигуру мужа на мостике, а «Уральские горы» тем временем приближались к причалу.
    Наконец на берег завели швартовы, теплоход прижался к стенке причала, стали майнать трап. По трапу на борт поднялся пограничный наряд, за ним таможенники, кто-то из пароходства и санитарный врач. Таня стояла уже у самого трапа и благодарно улыбнулась Василию Тимофеевичу, когда он крикнул, что сейчас сообщит Яковлеву, мол, жена, у трапа встречает…
    Прошло какое-то время, и вот Таня уже в каюте старпома, прижимается головой к широкой груди мужа. Валерий Николаевич мягко отстраняет ее — дел у старпома, да еще пассажирского судна, на приходе невпроворот, сейчас к нему то и дело будут забегать и из команды, и береговые.
    — Посиди, Танюша, поскучай. Вот развяжи эти пакеты, там все для тебя и Олешки, а я документы оформлю, постараюсь освободиться скоро, и тогда — домой…
    Яковлев пошел к капитану и там обнаружил, что неприятности, связанные с приходом судна в Поморск, уже начались. Почин сделал доктор Еремин. Он обнаружил отклонения от нормы в помещении ресторана и уже составил акт, который держал сейчас в руках капитан Юков и потрясал им перед лицом вызванного «на ковер» директора.
    Митрохин разводил руками, прижимал их к груди и клялся, что немедленно примет меры.
    — Вот, — сказал Юков, — смотрите, старпом. Прищучил нас дорогой доктор. А ведь ресторан тоже по вашей части…
    — По моей, — спокойно ответил Яковлев и взял акт из рук капитана.
    — Спору нет, — начал капитан, оставив Митрохина в покое и обратясь к Еремину, — вы, доктор, великий дока в своем деле и, в общем-то, справедливо поступаете. Но знаете ли вы, что теплоход «Уральские горы» на министерское знамя выходит? А если этот несчастный акт попадет в пароходство, могут нам знамя задробить. Это вы понимаете?
    — Понимаю, — сказал Еремин, — только не акт, Игорь Александрович, а акты… Во множественном, так сказать, числе.
    — Это еще что! — взревел капитан. — Какие такие акты?!
    — Извольте.
    Василий Тимофеевич раскрыл папку, и на стол легли еще два листа.
    — Акт о просрочке дератизационного свидетельства, — сказал доктор, — это будет раз. И акт об антисанитарном состоянии камбуза команды — это два. А всего, стало быть, — три…
    — Ну знаете…
    Юков задохнулся от ярости. Мгновение он пытался подобрать слова, побагровел и вдруг выпалил:
    — Вы… Вы старый бюрократ, черт бы вас побрал!.. Крючкотвор! Волосан!
    Еремин вспыхнул, молча сложил листки в папку, взял из рук старпома и первый акт, так же молча повернулся и вышел из каюты. Капитан медленно отходил. Наконец он сдавленным голосом обратился к Яковлеву:
    — Как же это так, Валерий Николаевич, а?
    Тот пожал плечами:
    — Разберусь тотчас.
    Тут он увидел директора ресторана и взорвался снова:
    — А вы что стоите здесь?! Марш к себе! Наведите полный марафет да готовьте доктору угощение на высшем уровне! Глядишь, и уломаем упрямого черта. Идите!
    Демьян Кириллович опрометью бросился из капитанской каюты и едва не сшиб подходившего второго штурмана.
    — Что, фитиль? — спросил второй штурман.
    — И не говори, Миша, — ответил Митрохин. — Доктор подкузьмил… Бегу!

    Таня Яковлева рассмотрела подарки, поскучала, а муж все не шел, и тогда она решила выйти на палубу. Когда Таня подошла к кормовым релингам ботдека[8], ее окликнули. Обернувшись, она увидела знакомого диспетчера, его звали Василием, а фамилия была Подпасков.
    — Здравствуйте, Таня, — сказал Подпасков. — Встретили мужа?
    — Конечно.
    — Это хорошо, когда тебя встречают… Или ты встречаешь… Завидую вам, Таня.
    — Что хорошего!.. А я к вам с просьбой, Василий. Помните разговор о шубе? Нужно мне еще такую, как вы доставали, только на размер больше, сорок восьмой.
    — Это можно. Для вас всегда расстараюсь, Таня.
    — А когда?
    — Давайте я завтра позвоню вам. Вы когда будете дома?
    — После обеда.
    — Вот часика в три и звякну. Договорились? А сейчас побегу, ведь я на службе.
    Подпасков ушел, а Таня начала смотреть вниз, как суетятся люди на главной палубе, и если б она в эту минуту оглянулась, то увидела бы внимательные глаза человека, который стоял за трубой вентилятора и слышал их разговор с Подпасковым. Но Танино внимание было поглощено тем, что происходило внизу, и человек осторожно отодвинулся от вентилятора, шагнул к открытой двери надстройки и исчез.

Бен обречен

    — …Значит, говорите, туго пришлось… А я-то надеялся, что следующим рейсом доставлю Биллу и «посылку», и вас, — сказал Волк.
    — Едва ушел… Хорошо, что вы рассказали об этом убежище. Если б не тайник, мы бы не встретились больше. По крайней мере, вне кабинета следователя.
    Волк промолчал, подумав, что если б Мороз не подсказал ему в одном из своих писем о существовании тайника, то как раз у следователя они б и встретились с Беном. Волку не понравился тон, каким его подручный говорил с ним, он неприязненно взглянул на Бена, ругнул про себя Билла — мистера Гэтскелла, — так расхваливавшего Бена когда-то, но вслух ничего не сказал.
    — Чем вы можете объяснить такую встречу, Бен? Считаете, что район оцеплен или это случайность?
    — А что делать в Палтусовой губе солдатам внутренних войск? Насколько мне известно, закрытых объектов там нет.
    — Они могли прочесывать местность в поисках бежавшего заключенного. Вам не приходило это в голову? А вы с вашей фальшивой бородой были достаточно подозрительной личностью. И надо было не открывать пальбу, а спокойно предъявить документы, выдать себя за грибника, ягодника или черт знает кого…
    — Если б не моя борода, то меня б давно опознали. А что касается ваших советов по поводу стрельбы, то я бы рекомендовал вам заткнуться, Волк. Мне, старому разведчику, доводилось бывать и не в таких переделках, а вы всего лишь…
    — Тихо! Мне плевать на ваш опыт, если он не приносит результатов. И потом, вы забыли, Бен, кто кому подчинен. Может быть, сообщить обо всем вездесущему Морозу? Связь с ним поддерживаю все-таки я…
    — Ладно, Волк, я погорячился, извините.
    — Оставим это, Бен. Что вам удалось разузнать о несчастном случае на «Вестероллене»?
    — Сдается мне, что старпом «Вестероллена» Абрахамсен не случайно упал в трюм. Матросы с «норвежца» болтали между собой, что это произошло в тот момент, когда группа русских явилась к капитану, а затем вместе с ним направилась к старпому. По-видимому, Абрахамсен и был нашим связным. Мороз вам ничего не сообщал?
    — Нет. Он передал только план. Но если план прибыл с этим норвежским старпомом, а его собирались арестовать — пути в Палтусову губу для нас больше нет.
    — И я так считаю, — сказал Бен.
    — Вот что. Готовьтесь еще раз проверить подходы к этому месту. Но сначала запросим Мороза, узнаем его соображения на этот счет. Что у вас по части сведений о базе атомных подводных лодок?
    — Туго идет. Военные моряки приучены держать язык за зубами. Выпить с тобой выпьют, анекдоты слушают, сами умеют потрепаться, но о настоящем — ни слова. Денег я на эти кабаки извел — пропасть.
    — Денег не жалейте. Нуждаетесь в средствах?
    — Пока нет. Делаю заход через жен, те будут послабее. Тряпки любят, блестящие штучки — сороки, одним словом… А вот по комбинату «Поморскникель» кое-что можете передать Биллу.
    С этими словами Бен протянул Волку небольшой тюбик голубой помады.
    — Микропленка, — сказал Бен. — Материалы операции «Никель».
    — Хорошо, — ответил Волк. — Не совсем удачный футляр… Как бы судовые девочки не утащили для использования по прямому назначению. Небось перламутровая?
    — Точно, — сказал Бен, — у меня всегда дефицитный товар.
    …На стоянке такси было человек десять, но машины подходили часто. Он дождался своей очереди, открыл заднюю дверцу подошедшей к стоянке машины и, спокойно усевшись, сказал: «В Мурмино и обратно, шеф». Водитель помялся, но лишь секунду — сообразил, что пустого пробега не будет, а артачиться по поводу маршрута резона вроде бы нет.
    Светло-серая «Волга» покрутилась по улицам Поморска, вывернула к берегу бухты, вдоль которого проходила дорога, переходящая в Ленинградское шоссе, и вскоре уже мчалась в потоке других машин в поселок Мурмино, любимое место загородного отдыха поморцев.
    Пассажир молча сидел позади водителя, но, когда такси выбралось из города, оживился, раскрыл коричневый саквояж и вытащил из него транзисторный радиоприемник. Заметив, что шофер глянул на пассажира в зеркальце, человек на заднем сиденье улыбнулся и, выдвигая антенну радиоприемника, сказал:
    — Еле достал такую штуку… Племяннику на день рождения везу… Маленькая, а берет ого-го, как хорошо берет.
    С этими словами пассажир включил приемник, и в кабину ворвались разноязычные голоса, обрывки мелодий, писк морзянки. Водитель одобрил подарок, добавив, что чересчур даже хороший подарок, дорогой, на что пассажир заметил, что дети сестры ему, как родные, поскольку своих у него нет, и дело не в деньгах, Лишь бы вещь была стоящая, а такая своих денег стоит, это точно…
    Разговаривая, он крутил колесико настройки, не задерживаясь подолгу на одной волне, но минут через пятнадцать занятие это ему надоело, пассажир щелкнул выключателем, сложил антенну и убрал радиоприемник в саквояж.
    Машина тем временем подобралась к крайним домам Мурмино, затем проскочила к центральной площади, где высилось здание санатория «Рыбак», а дальше шли кварталы новой застройки, пятиэтажные коробки.
    — Я сейчас, — сказал пассажир, — подарок отдам, рюмку хлопну и назад.
    — Только недолго, — пробормотал шофер.
    — Что вы, шеф! — сказал пассажир. — На восемь утра отход заказали, а я к тому ж с ноля часов на вахте.
    С этими словами он подхватил саквояж и исчез в подъезде.
    Через восемь-десять минут человек подошел к машине. Саквояжа с ним не было.
    — Знаешь, браток, — виновато заговорил он с водителем такси, — упросили-таки родичи остаться. Отправим, говорят, к вахте-то… Ты уж поезжай один, а дорогу назад, как обещано… Вот, держи монеты!
    «Волга» развернулась и пошла к центральной площади, где была стоянка такси — шофер надеялся подцепить попутчика в Поморск.
    Еще через четверть часа из подъезда дома, к которому подъезжало такси, вышел давешний пассажир. В руках он держал саквояж. Пассажир неторопливо огляделся и медленно направился к площади. Неподалеку пофыркивал длинный «Икарус».
    В автобусе было немного народу. Бывший пассажир светло-серой «Волги» сел на заднее сиденье, в левый угол, поставил саквояж на колени и, приподняв воротник плаща, отвернулся к окну.
    Так он и просидел не двигаясь до самого Поморска.

    — …Это четвертая передача такого типа за последние шесть месяцев, — сказал полковник Бирюков. — Если верить нашим экспертам, именно в этой передаче ключ к шифру. Так что они вам объяснили, майор?
    — Видите ли, товарищ полковник, это особый шифр, который не может быть разгадан до тех пор, пока в руках дешифровальщика не будет определенное количество текста. В данном случае необходимо было дождаться четвертой передачи… Теперь она перехвачена нами, и расшифровка ее — вопрос времени.
    — Ну, положим, времени у нас на это немного, прямо скажем, нет у нас времени, Юрий Алексеевич.
    — Понимаю, товарищ полковник, но все сейчас в руках товарищей из научно-технического отдела.
    — Кстати, что они говорят о характере этих радиопередач?
    — Первые две запеленговать не удалось, хотя они были успешно записаны на пленку. Что же касается двух последних, то их пеленг очень нечеткий, похоже, что радиопередатчик перемещался с большой скоростью. В первом случае передача производилась где-то севернее Поморска, во второй раз — южнее. Кроме того, по мнению экспертов, для передач был использован новейший радиоавтомат. Агенту, обладающему им, нет теперь необходимости отбивать ключом свое сообщение. Он записывает текст на пленку, заправляет ее в аппарат, настраивается на необходимую волну, включает автомат, и тот с любой скоростью выдает в эфир закодированное послание. Вот и с этими передачами… Люди из НТО изрядно повозились, пока сумели подобрать скорость движения пленки, при которой передача переставала быть бессмысленным набором звуков.
    — Когда обещаны результаты расшифровки? — спросил Василий Пименович.
    Леденев взглянул на часы:
    — Жду с минуты на минуту.
    — Итак, Юрий Алексеевич, можно сказать, что у нас кое-что есть…
    — Будет, товарищ полковник… Надо подождать. Ведь может оказаться, что события в Палтусовой губе и перехваченные радиопередачи не находятся в связи между собой. И тогда…
    — Тогда у нас будет новое дело, — подхватил Бирюков.
    Дверь кабинета бесшумно открылась. Вошел капитан из приемной Василия Пименовича.
    — Товарищ полковник, к вам из НТО…
    — Давайте-давайте! — оживился Бирюков. — Вот и наши корифеи, Юрий Алексеевич, надеюсь, что им удалось прочитать текст.
    Расшифрованная в научно-техническом отделе радиограмма выглядела так:
    84 РД биллу тчк операция квч сорок пять квч сорвана связи гибелью моряка тчк подозреваю зпт что моряк был на грани провала тчк целях безопасности убираю бена тчк материалы операции квч сорок четыре квч передаст волк очередным рейсом тчк 03 49 мороз тчк.
    — Ого, — сказал Бирюков и положил расшифрованную радиограмму на стол текстом вниз. — Спасибо, товарищи, великую службу вы сослужили нам…
    Полковник крепко пожал руки специалистам из НТО.
    Когда они остались вдвоем, Бирюков сказал Леденеву:
    — Видал, майор? Ждите трупа, дорогой товарищ Леденев, в этом деле уже третьего. Бена уберут, а мы и помешать не сможем.
    — Можем и не узнать даже, что это произошло, — сказал Леденев, — если надежно упрячут концы.
    — Ну нет, — возразил Василий Пименович, — тут уж будет наша промашка, Юрий Алексеевич. Ведь посуди сам. Этот Бен находится сейчас у нас на легальном положении, что самое вероятное. И если он неожиданно исчезнет, это неизбежно вызовет толки, дойдет в конечном счете и до нас. Хотя…
    Бирюков замолчал, и Юрий Алексеевич закончил его мысль:
    — Они могут послать его в командировку или в отпуск, а по дороге убрать…
    — Верно. Поэтому немедленно взять под контроль всех, кто в ближайшее время неожиданно покинет Поморск, ну и все несчастные случаи, происшествия, разумеется.
    — Будет сделано, товарищ полковник.
    — Твою группу, майор, увеличиваю вдвое. Подбирай людей сам, бери кого хочешь, тебе работать, как, впрочем, и отвечать за успех дела. Держи наготове двух-трех парней, которых выпустишь на первый же сигнал о трупе, лишь бы не прозевать, лишь бы он попал к нам в руки. Но главное в другом. Благодаря перехваченной радиограмме мы знаем клички почти всех участников игры. Ну а что касается Билла, то это, по-видимому, старый знакомый, мистер Гэтскелл, специалист по нашей зоне. Бывал он и в Поморске, правда вполне легально, в конце войны. С его людьми мы уже встречались.
    — Значит, этот самый Мороз — явно резидент, судя по тому, как он распорядился судьбой Бена. И он что-то сумел пронюхать в порту.
    — Да, — сказал Бирюков, — и он меня смущает больше остальных. Это, Юрий Алексеевич, зубр, чует мое сердце.
    — И операцию «Сорок четыре» он, видимо, уже завершил. Готовит передачу материалов. Как они собираются передать их? Судя по словам «очередным рейсом», речь в радиограмме идет о судне, которое регулярно ходит в иностранный порт. Таковым у нас является теплоход «Уральские горы». Остальные суда бывают за границей от случая к случаю. Будем искать Волка на этом теплоходе.
    — Загадочки, черт побери! — выругался Бирюков. — Юрий Алексеевич, подбей бабки, ты это умеешь…
    — Хорошо, — сказал Леденев. — Итак, их трое. Кто Мороз и где он — нулевая информация. Бена собираются уничтожить. Очевидно, с ним мы познакомимся раньше, нежели с другими. С Волком тоже полегче. По-видимому, он находится в составе экипажа «Уральских гор». Ведь наших пассажиров в очередном рейсе на Скаген не будет, за исключением нескольких человек, направленных в заграничную командировку. Их мы немедленно возьмем на контроль.
    — Вы забыли об иностранных туристах.
    — Нет, товарищ полковник, я попросту еще не добрался до них. В Скаген на «Уральских горах» пойдут две группы иностранных туристов: шведы и финны. Программа их пребывания в Поморске составлена так, что прямо с границы их везут в автобусах в город. Город туристам покажут, и они все будут оставаться на местах, затем — порт, посадка на теплоход, обед на борту и — отход. Практически ни с кем, кроме сотрудников «Интуриста», эти люди общаться не будут…
    — Ну а как этот самый Мороз и есть сотрудник «Интуриста»? — с усмешкой спросил Бирюков.
    — Гм, — замялся Леденев, — подловили-таки, товарищ полковник. Что ж, усилим наблюдение. И все-таки сдается мне, что и Мороз, и Волк глубоко внедрены здесь, в Поморске, и именно в торговом порту. Удобно для закордонных контактов — раз, для внутренних связей — два, при необходимости можно попытаться уйти на иностранных судах — три. И вообще…
    — Вообще, резон в ваших логических построениях есть, Юрий Алексеевич. Для «Уральских гор» и тех, кто связан с ними по службе, выделяйте особую группу. Попробуем офлажить этого Волка. О нем мы, правда, пока ничего не знаем.
    — У нас есть только две вещи, если не считать радиограмм, — сказал Леденев. — Листок из инструкции и морские противоветровые спички.
    — Начните плясать пока от них, — устало проговорил полковник Бирюков и поднялся из-за стола. — Операция «Шведская спичка» продолжается…
    «Волку. Бен знает слишком много и уже на подозрении. Его следует как можно быстрее устранить. Попытайтесь сделать это до вторника. В случае провала действуйте по варианту «Два». Мороз».

В это же время

    Этот двухэтажный коттедж в селении Штрудисхамн, стоявший на берегу фьорда в нескольких милях от Скагена, мало чем отличался от загородных домов подобного типа. Некое удивление мог вызвать высокий глухой забор из дикого камня, ограждавший дом, но скандинавы люди сдержанные, привычки совать нос в чужие дела за ними не наблюдается, и, если хозяину по душе отгораживаться от мира таким барьером, что ж, это его право.
    Впрочем, хозяина дома почти никто не видел. Он постоянно жил в городе и лишь изредка приезжал сюда один или в компании друзей. Они не стреляли в пустые бутылки, не устраивали потасовок друг с другом и, главное, не привозили с собой женщин.
    Они приезжали на одной, двух или трех автомашинах, железные ворота пропускали их, захлопывались, окна коттеджа освещались, иногда доносилась из дома музыка, музыка серьезных людей, обладающих вкусом, — Бах, Шуберт, Лист, Эдвард Григ.
    Рано поутру гости и хозяин покидали дом на берегу фьорда, все погружалось в покой и тишину, изредка нарушаемую звуком открывающейся рядом с воротами двери, через нее выходили за продуктами в лавку постоянные обитатели коттеджа: садовник Юхан и его жена Хелен, горничная и кухарка. Эти люди не отличались разговорчивостью, а впрочем, никто и не пытался через них узнать что-либо о доме с забором, в скандинавских странах не поощряется чрезмерное любопытство.
    Скаген не так уж далеко расположен от Поморска, порядка девяти градусов по широте. И в тот ясный, солнечный день нежаркое в Скандинавии солнце смотрелось и в воды пролива Блю-фьорд, и в воды Поморского залива, и сопки здесь были похожие, и судов в гаванях порта, пожалуй, не меньше, только вот в положенное время наступила в окрестностях Скагена ночь — ведь он не был, как Поморск, расположен за Полярным кругом.
    В этот раз хозяин коттеджа, которого знали как мистера Гэтскелла, а определенный круг людей называл Биллом, принимал необычного гостя. В Берген прибыл эмиссар центра, инспектирующий работу разведывательных резидентур и выступающий в этой командировке под именем Джона Хелборна.
    — Итак, — сказал Хелборн, закуривая сигарету от любезно протянутой Гэтскеллом зажигалки, — вы определенно считаете, что на сейфе этого эсэсовца Шеллинга можно поставить крест?
    — Так считает Мороз, а я склонен верить ему.
    — По словам Моряка, там должна быть и валюта, — сказал Гэтскелл.
    — Мы планировали использовать ее как гонорар для Моряка — Форлендера. На этих условиях он и согласился отправиться в самое пекло, хотя ему очень не хотелось этого. Видимо, предчувствовал свой конец.
    — Я поручил Морозу выяснить подробности его провала, — сообщил хозяин дома.
    — Да, Мороз… — задумчиво проговорил Джон Хелборн. — Мы не виделись с ним лет пятнадцать… Мой старый товарищ, вместе начинали, и не одно дело провернули вдвоем. Вы довольны им, Гэтскелл?
    — Еще бы! — ответил Билл. — Я докладывал уже вам, мистер Хелборн, что Мороз передает через Волка материалы операции «Сорок четыре». Надеюсь, это в какой-то степени смягчит удар, который нанесли нам в связи с провалом «Сорок пятой». Пришлось пожертвовать Беном…
    — Не расстраивайтесь, Гэтскелл, — сказал эмиссар центра. — Не моя задача — утешать вас, но неофициально скажу вам, что история с сейфом свалилась на нас неожиданно, в связи с предложением Форлендера. Она не планировалась заранее и носила характер экспромта. А наши боссы сейчас все чаще и чаще призывают аппарат центра перенимать у русских их приверженность к плановому началу в любом деле. «Сорок четвертая» как раз и проходит по разряду плановых, заметьте, плановых, стратегических операций. Гигантский горнорудный комбинат «Поморскникель» имеет для Советов большое оборонное значение. Куда там тягаться с этим комбинатом нескольким паршивым агентам военного времени, половина из которых, пожалуй, уже на том свете или пришла с повинной в органы госбезопасности. Никель, редкие металлы — вот тема, достойная такого мастера, как Мороз! В очередной передаче сообщите, Гэтскелл, что он представлен к повышению в звании и премирован крупной суммой. Но не раньше, конечно, чем мы получим материалы по операции «Сорок четыре». Когда приходит теплоход «Уральские горы»?
    — Не позднее пятого сентября…

    …На второй день стоянки теплохода «Уральские горы» старший помощник капитана Валерий Николаевич Яковлев появился на судне рано утром, распорядился по всем заведованиям и вскоре ушел, передав второму штурману, что до вечера будет занят делами в конторе. Вновь на борту он появился уже в половине пятого и сразу приказал вызвать к себе директора ресторана. Из каюты они вышли вдвоем и направились осматривать помещения, находящиеся в ведении Митрохина. Когда Яковлев возвращался обратно, в пассажирском коридоре он встретил Еремина.
    — Здравствуйте, чиф! — приветствовал доктор Валерия Николаевича. — Иду глядеть хозяйство Митрохина. Не хотите ли со мной?
    — Здравствуйте, доктор. Загляну на минутку в каюту и присоединюсь к вам.
    Дверь каюты старпом закрыл неплотно и, стоя к ней спиной, не заметил, что она приоткрылась. Подошедший в это время второй штурман Михаил Нечевин успел увидеть, что Яковлев распечатал конверт и, вынув из него листок бумаги, прочитал. Затем старпом медленно опустил руку с листком, снова поднес его к глазам и, вдруг яростно скомкав, сунул в карман кителя. Возбуждение старпома некоторым образом передалось Нечевину, ему почему-то стало не по себе и совсем расхотелось встречаться сейчас с Яковлевым, хотя он и шел к нему по делу. Михаил отступил назад, свернул по коридору вправо и вошел в гальюн. Стоя за тонкой дверью, он слышал, как старпом стремительными шагами прошел мимо.
    Когда все стихло, второй штурман направился к трапу. С палубы он увидел, как Валерий Николаевич быстро идет в сторону проходной порта.
    — Старпом что-нибудь передал? — спросил Нечевин матроса. — Ну, мол, пошел куда… Или, может, меня спросил?
    — Ничего не было, товарищ штурман, — ответил матрос. — Пробежал молча — вот и все.

    Ресторан «Дары моря» располагался на главной улице Поморска. Несмотря на исключительно рыбный ассортимент блюд, ресторан пользовался популярностью у возвратившихся с Атлантики промысловиков, всегда был полон, и часто в зале слышался усиленный микрофоном голос руководителя оркестра:
    — По просьбе моряков бэ-эм-эр-тэ[10] исполняется… и т. д.
    Было здесь тесно и в этот августовский вечер. Оставалось уже менее двух часов до полуночи, а у входной двери продолжали стоять человек десять, кто жаждал отведать окуня в кляре, бельдюгу по-саамски или фирменное блюдо из рыбы «капитан».
    За столиком, что неподалеку от служебного входа, сидели двое. На пустовавшие рядом места находилось немало охотников, но один из сидевших за столом неизменно вежливым тоном отклоняя их притязания, заявляя, что эти места заняты, они ждут друзей.
    Через три стола сидел второй штурман с теплохода «Уральские горы». Михаил Нечевин плохо слушал, что говорит ему его приятельница Марина, переводчица из «Инфлота», отвечал невпопад. Дело в том, что в одном из двух мужчин, сидевших у служебного входа, второй штурман узнал директора судового ресторана Демьяна Кирилловича Митрохина. Танцуя с Мариной и приблизившись к столу Митрохина, он увидел, как тот украдкой передал своему соседу небольшой сверток. С этого момента Михаил не выпускал Митрохина из поля зрения и даже танцевать уходил с неохотой.
    Но он был не один в своем интересе к поведению директора ресторана. За Митрохиным наблюдал молодой человек, сидевший неподалеку. Но в отличие от Нечевина этот парень умел скрывать свою заинтересованность и потому, вроде бы не обращая никакого внимания на директора ресторана, весело проводил время в обществе симпатичной девушки.
    Вечер для Михаила Нечевина, взявшего на себя нелегкое бремя сыщика, был безнадежно испорчен. В одиннадцатом часу Митрохин и его приятель расплатились по счету, причем второй штурман успел заметить, что платил митрохинский собеседник, и направились к выходу.
    Михаила так и подмывало подняться и направиться следом, и потому он нервничал. Девушка разобиделась, и вообще все летело кувырком.
    Утром следующего дня Михаил Нечевин попросил прибывшего на борт капитана принять его. Оставшись с Игорем Александровичем в каюте наедине, второй штурман поделился своими подозрениями в отношении поведения директора ресторана.
    Юков взволновался, дотошно выспросил обо всем своего помощника, поблагодарил за бдительность и велел держать язык за зубами, а он, капитан, дескать, официально проинформирует кого следует, пусть второй не тревожится больше и без нужды за Митрохиным не следит, поскольку может насторожить его и спугнуть, тут уж справятся соответствующие товарищи сами, мешать им не нужно. На том они и закончили разговор. Об убийстве диспетчера Подпаскова никто еще не знал.

Версия старпома

    За квартирой Яковлева следили сотрудники из группы Леденева. Но старпом не появлялся. Засаду решено было оставить, за женой Яковлева продолжать наблюдение.
    От многочисленных постов никаких сообщений не поступало. Старпом «Уральских гор» как в воду канул.
    — Что ж, это могло случиться тоже, — сказал Василий Пименович, когда кто-то из работников высказал предположение о самоубийстве.
    — Сомневаюсь, — возразил Леденев. — Не такой он закваски, этот помор, чтоб наложить на себя руки. Слишком сильно в нем жизненное начало. Забился в какую-нибудь дыру… А может быть, Мороз решил, что нечисто сработана ликвидация Бена, и убрал исполнителя. Спутаю, мол, все карты.
    — Надо еще раз допросить его жену, — предложил Корда. — Не является ли она сообщницей во всех этих делах? Напрасно мы оставили ее на свободе.
    — За ней установлено наблюдение, — сказал Леденев. — Взять недолго. Но через нее можно выйти на мужа. Да и не думаю я, что Таня к таким делам причастна.
    — Все может быть, — согласился с Кордой Василий Пименович. — Но для выводов у нас мало фактов. Оружия в квартире Подпаскова не обнаружили?
    — Нет, — ответил Юрий Алексеевич.
    — Распорядитесь сделать повторный обыск на его квартире. Смените людей на постах, и всем, кто работал ночью, спать до одиннадцати ноль-ноль. В половине двенадцатого быть у меня. Свободны, товарищи.

    Вторая бессонная ночь вконец измотала Таню. Обессиленная, она едва забылась к утру. И конечно, Тане ничего не было известно ни про обыск на «Уральских горах», ни про начавшееся рано утром совещание у полковника Бирюкова, ни про дальнейшую судьбу мужа.
    Когда Вера Васильевна поднялась с постели, Таня Яковлева спала, изредка вздрагивая и судорожно всхлипывая во сне. Леденева сочувственно поглядела на нее, покачала головой, вздохнула и направилась в кухню готовить завтрак. Хлопоча у плиты, она думала о муже, который так и не пришел ночевать, о его нелегкой работе. Конечно, хлопотно с таким мужем, и у нее душа не на месте, когда он ночами пропадает на службе, а служба такая, что и нож, и пулю получить можно, и жена не спит: голова раскалывается от недобрых предчувствий и страха за него. И все-таки Вера Васильевна гордилась профессией мужа, ее необычностью.
    Она услыхала шаги за спиной, повернулась и в дверях кухни увидела Таню.
    — Далеко ли собралась, Танюша? — спросила Вера Васильевна.
    Она видела, что Татьяна Андреевна одета и причесана. Лицо ее, бледное, осунувшееся, было спокойным.
    — Хочу пройтись, — сказала она. — Душно мне… Сердце как-то жмет.
    Вера Васильевна подумала, что и в самом деле не мешает Тане проветриться, кивнула головой:
    — Пройдись, милая, развеешься малость… Только ненадолго. Скоро будет готов завтрак, кофе хоть выпьешь. Нельзя же вот так, впроголодь, третий день! Может быть, и Юрий Алексеевич к завтраку подойдет, новости какие будут…
    Но Вера Васильевна ошиблась. Напрасно в то утро ждала она к завтраку и мужа, и Таню.

    Получив приказание спать до одиннадцати, майор Леденев вышел из управления. Он отказался от машины, решив добраться до дома пешком, чтоб на свежем воздухе не спеша обдумать все случившееся за последние два дня. Не торопясь, шел он по улицам Поморска. Вспоминая Яковлева, Таню, обдумывая жизнь старпома «Уральских гор» на Кольском полуострове до капитанства на рудовозе, последнем перед «Уральскими горами» судне Яковлева, знал все, казалось бы, вехи на жизненном пути этого человека. И никак не мог поверить, что у какой-то из этих вех поморский сын вдруг свернул на путь предательства и измены. Эмоции, конечно, к разряду доказательств не причисляются, но весь облик этого человека не совпадал с представлением о подонке, предающем Родину. К сожалению, факты говорили обратное. И если не будет доказано, что убийство Подпаскова совершено из-за чувства ревности, остается один вывод: Яковлев — убийца своего сообщника, вражеского агента по кличке Бен… И чтоб как можно скорее узнать это, нужен сам Яковлев.
    Юрий Алексеевич почувствовал, как першит в пересохшем горле — ночь не спал и вторая пачка сигарет на исходе, — остановился, чтоб прикинуть, где ближайшая торговая палатка.
    До нее оказалось меньше квартала. Быстрыми шагами Леденев подошел к палатке и встал в очередь ранних посетителей.
    Стоять пришлось минут пятнадцать, тяжелых пятнадцать минут, когда видишь, как отходят от стойки счастливцы с пенящимися кружками и, едва добравшись до круглых высоких столов, погружают губы в янтарную жидкость.
    Наконец и Юрий Алексеевич вышел из очереди с кружкой в руках.
    Он, не отрываясь, залпом выпил несколько глотков, опустил кружку и огляделся. За спиной Юрия Алексеевича спросили:
    — Не помешаю?
    Он ответил: «Пожалуйста», и рядом с его кружкой встали еще две. Затем показался и их хозяин. Леденев мельком взглянул на него и мысленно ахнул: это был Валерий Николаевич Яковлев.
    Поначалу Леденев усомнился. И встреча была уж очень неожиданной: его ищут но всем вокзалам, а он спокойно пьет пиво в центре города. Внешность Яковлева несколько изменилась: щеки и подбородок обросли щетиной, лицо осунулось, под глазами черные круги, а на голове вместо неизменной флотской фуражки с большим козырьком «гамбургского» покроя была мохнатая кепка.
    Яковлев Леденева не узнал. Юрий Алексеевич стоял спиной к окнам, да старпом и не глядел на него.
    «Вот так встреча! — подумал Леденев, спрятав лицо за кружкой с пивом. — Его надо брать. Но вдруг он вооружен? Затевать стрельбу здесь, в зале, набитом людьми? Нет, так не годится… Но что делать? Пусть пока он выпьет свое пиво».
    Когда Яковлев допил свою вторую кружку, он осторожно поставил ее на стол и с высоты своего роста оглядел собравшихся в зале людей. Потом перевел взгляд на пустые кружки, вздохнул, поднял глаза и встретился с внимательно следящими за ним глазами майора.
    Леденев напрягся. Несколько секунд старпом с каким-то неуловимым сожалением смотрел ему прямо в глаза, затем отвел их, рослая фигура его поникла и вроде бы разом усохла, что ли…
    — Здравствуйте, Валерий Николаевич, — спокойно сказал Леденев. — Вы, оказывается, любитель пива…
    Яковлев не ответил и лишь махнул рукой, но Леденев ждал от него первых слов, ему было очень важно это — услышать первые слова.
    Пауза затягивалась. Наконец Яковлев выпрямился, легонько оттолкнулся от столика и сказал:
    — Ладно… Спасибо, что дали выпить пива. Куда надо следовать? Я готов.

    Татьяна Андреевна медленно брела по улицам Поморска. Она шла опустив голову, но ничего не видела под ногами. А ноги как-то сами привели Таню Яковлеву к зданию, в котором работал Юрий Алексеевич Леденев. Она не могла бы объяснить, зачем пришла сюда.
    Растерянно оглядываясь, Таня стояла на тротуаре, когда вдруг увидела двух мужчин, подходивших к большим металлическим воротам, закрывавшим вход в арку в середине здания. Глаза Тани расширились: она узнала в одном из них своего мужа. На шаг позади шел Юрий Алексеевич Леденев.
    Таня попыталась крикнуть, побежать через улицу. Но неведомые силы приковали ее к месту, и она видела, как те двое подошли к железным воротам. Юрий Алексеевич нажал кнопку, распахнулась калитка. Леденев жестом пригласил Яковлева войти. Старпом нерешительно шагнул за ворота, Юрий Алексеевич вошел следом, и калитка захлопнулась.
    К Юрию Алексеевичу подошел дежурный офицер и передал приказание полковника Бирюкова срочно прибыть к нему.
    — Прямо сейчас? — спросил Леденев.
    — Арестованного приказано доставить тоже.
    В приемной полковника дежурный офицер предложил Юрию Алексеевичу пройти в кабинет, а арестованного с конвоирами поместил в комнату, примыкавшую к приемной.
    Бирюков разговаривал с человеком средних лет. Едва Леденев показался в дверях, полковник поднялся со стула и направился к нему:
    — Входи-входи, Юрий Алексеевич! Вот представляю тебе директора судового ресторана. Товарищ Митрохин, Демьян Кириллович. Работает товарищ Митрохин на теплоходе «Уральские горы».
    Бирюков выглядел бодрым, посвежевшим, говорил веселым тоном.
    — Когда вы были последний раз в отпуске, Демьян Кириллович? — спросил полковник.
    Директор ресторана удивленно заморгал глазами.
    — С полгода назад, — ответил он.
    — Полгода, — повторил Бирюков. — Что ж, придется вам еще разок отдохнуть… Ну вот что, Демьян Кириллович, поскучайте еще часок.
    Директор судового ресторана кивнул.
    Василий Пименович позвонил.
    — Проводите товарища Митрохина, — сказал он дежурному офицеру, — устройте так, чтоб он отдохнул часок-другой. Вы еще понадобитесь мне, Демьян Кириллович, но немного позднее…
    Директор ресторана и сопровождающий его офицер вышли. Бирюков подошел к столу и придвинул к Леденеву пачку «Любительских»!
    — Закуривай, майор…
    — Спасибо, я — сигареты…
    Они оба закурили, помолчали.
    — В девять утра появился здесь товарищ Юков, капитан теплохода «Уральские горы», — начал Бирюков. — Просил принять его по важному делу. Ну, поговорили мы с капитаном, интересный он человек…
    — А как же приказание спать до одиннадцати, Василий Пименович? — улыбаясь спросил Леденев.
    — Так это приказание для вас, — сказал Бирюков, — которое, кстати сказать, ты, дорогой майор, нарушил. Ведь не спал, признавайся?
    — Не спал… А лег бы, так и Яковлева в вашей приемной сейчас не было бы.
    — Гм… допустим… Этот самый капитан Юков, узнав, какой переполох устроил Корда на его корабле ночью, тотчас же примчался ко мне. Мы с ним знакомы немного…
    Василий Пименович замолчал, брезгливо оглядел дымящуюся папиросу, сунул в пепельницу и тщательно загасил окурок.
    — Ну и гадость, — сказал он, — накурился так, что уже язык щиплет. Бросать надо, майор.
    — Надо, — согласился Леденев и отодвинул от себя пачку с сигаретами.
    — Так вот, — продолжал полковник. — Приходит, значит, этот самый Юков, Игорем Александровичем его зовут, и заявляет, что имеет намерение сообщить вам важные сведения. Я насторожился и, признаться, почувствовал легкое разочарование. Думаю, выложит он мне сейчас все, над чем мы ломаем голову, ведь с «Уральских гор» капитан, и завершится операция «Шведская спичка». Шучу, конечно, но нечто подобное в голову мне приходило… И вот капитан рассказывает, что явился к нему второй штурман Нечевин и доложил о странном поведении директора судового ресторана.
    — На стоянке в Скагене, — продолжал Василий Пименович, — Митрохин поздно пришел с берега, пытался задобрить штурмана Нечевина, просил, чтоб он не докладывал об опоздании по начальству. Затем Нечевин видел в ресторане «Дары моря», как Митрохин передал неизвестному подозрительному человеку таинственный пакет. Словом, штурман взял на себя роль частного детектива и принялся выслеживать директора ресторана. Собрав, по его мнению, достаточный материал, Нечевин доложил обо всем капитану. Тот выслушал и обещал довести его подозрения до сведения соответствующих инстанций. И вот сегодня утром, узнав про обыск на теплоходе «Уральские горы», капитан тут же отправился к нам… «Может быть, здесь ничего нет, но согласитесь, что я должен был немедленно сообщить вам о подозрениях моего штурмана». Я, конечно, поблагодарил его, попросил никому ни слова не говорить, и Юков ушел.
    — И вы послали за директором судового ресторана? — сказал Леденев.
    — Точно. Меня заинтересовал пакет, только пакет, ибо все остальное о Митрохине я знал сам. Демьян Кириллович — наш старый работник. Сейчас он на пенсия за выслугу лет, да и со здоровьем у него неважно: в сорок шестом году Митрохина расстреливали бандеровцы. Всадили в грудь очередь из автомата, а он, видишь, живет до сих пор… И тут случилось так, что товарищи из другого отдела вышли на кока с одного из судов нашего пароходства. Подозревали его в махинациях с иностранной валютой. Демьяна Кирилловича и попросили помочь, потолковать по-свойски с парнем. Помоги, мол, Митрохин, по старой памяти. Тогда он и опоздал в Скагене на судно. И в ресторане с тем же коком сидел. А про пакет я не знал. Вот и пригласил Митрохина. Да и из-за тебя тоже.
    — Из-за меня?
    — Ну да. В пакете знаешь что было?
    — Валюта, документы?
    — Век не угадать. Билеты…
    — Лотерейные?
    — Экзаменационные. Они оба, и тот, кого мы подозревали, кстати подозрения с него уже все сняты, и Митрохин, учатся заочно в Институте народного хозяйства, на товароведов, что ли… А для заочников, сам знаешь, что такое билеты. Как-то они их раздобыли и стали оделять друг друга. Этот штурманец с теплохода «Уральские горы» вытащил пустышку, все осталось по-прежнему, но, видимо, наблюдательный, глазастый парнишка. Да… Что ж, теперь у нас есть Яковлев. Это уже много. Его доставили?
    — Здесь он, Василий Пименович, — ответил Леденев.
    — Хорошо. Тогда давайте сюда вашего соседа, Юрий Алексеевич, — сказал Бирюков.

    Когда за Яковлевым и майором Леденевым захлопнулась вырезанная в глухих железных воротах дверь, Таня очнулась от оцепенения, и первым порывом ее было рвануться вслед за Валерием Николаевичем, стучать в эту дверь, требовать, чтоб ей разрешили увидеться с мужем.
    И женщина пересекла улицу. Но, едва оказалась перед металлической дверью, решимость покинула ее. Таня остановилась и попыталась заставить себя поднять руку и коснуться кнопки звонка.
    Прошла минута-другая, а Таня продолжала стоять у ворот. Наконец она решила дождаться Леденева, ведь это он привел сюда ее мужа. Да, самое верное дело — дождаться Леденева.
    Истек первый час ожидания, начался второй, а Леденева все не было… Таня ходила от угла до угла, нервно оглядываясь.
    А Юрий Алексеевич и Яковлев тем временем в сопровождении конвоиров уже прошли в здание управления, которое сообщается со следственной тюрьмой внутренним ходом.
    Через два часа бесцельного ожидания Таня вдруг увидела знакомую. Она почему-то решила, что весь город уже знает о преступлении ее мужа, к которому причастна и она сама, и ей захотелось поскорее уйти, чтоб не встречаться со знакомой, да еще здесь, у этих ворот.
    Быстрыми шагами она направилась прочь. Домой идти было страшно — с ума можно сойти в четырех стенах, — беспокоить Веру Васильевну снова, да и как общаться с женой человека, арестовавшего мужа и, наверно, ведущего теперь следствие по его делу.
    Таня поравнялась с входом в парк и свернула туда в надежде, что уж здесь ей не грозит встреча с кем-либо из знакомых. Но не успела пройти и сотни шагов, как ее окликнули:
    — Таня! Танечка!
    Она повернулась и увидела доктора Еремина.
    — Здравствуйте, Танечка, — сказал он. — Далеко ли направились?
    Таня промолчала. Еремин внимательно поглядел на нее и осторожно взял за локоть:
    — Что это с вами? Вы больны? Так почему же разгуливаете? И как это только Валерий Николаевич выпустил вас из дома?
    Едва Еремин упомянул имя мужа, Таня судорожно вздохнула и вдруг зарыдала, припав головой к плечу Василия Тимофеевича. Еремин растерялся.
    — Что вы, что вы, Танечка… Успокойтесь, — заговорил он, пытаясь отвести ее в сторону и усадить на скамейку. — Сядьте вот тут, успокойтесь, возьмите себя в руки, нельзя же так… Что случилось? Расскажите… Может быть, я смогу вам помочь.
    Всхлипывая, прерывающимся голосом Таня поведала Василию Тимофеевичу о событиях последних дней. Рассказала и о встрече, которая произошла сегодня утром.
    — Так-так! — сказал Еремин, выслушав Танину исповедь. — Значит, Валерия Николаевича арестовали… Это плохо. Арест означает, что его считают виновным в смерти диспетчера.
    — Да ведь у нас-то и не было ничего с Подпасковым! — вскричала Таня.
    — А разве я вам не верю? — с горечью сказал Еремин. — Я давно знаю Валерия Николаевича, кристальной честности человек, умница, выдержанный и тактичный, настоящий интеллигент, одним словом… Нет, здесь, Таня, что-то не так. Вам сообщили об аресте мужа?
    — Нет, ведь я же не была дома…
    — Тогда отправляйтесь домой и ждите от меня вестей. Никуда не выходите. А я отправлюсь в порт, в пароходство, если надо — обращусь в прокуратуру. Необходимо, наверное, подумать и про адвоката. Возьмите себя в руки, Таня, будьте мужественны. Я уверен, что это недоразумение.

    Допрос подозреваемого в убийстве старшего помощника капитана теплохода «Уральские горы» Валерия Николаевича Яковлева начался, как обычно, с вопросов, касающихся его личности.
    Яковлев спокойно отвечал, иногда поглядывал на записывающего ответы Леденена, сидевшего в стороне. Вопросы задавал Бирюков. Яковлев сидел лицом к нему, но смотрел куда-то мимо, сквозь стены, не встречаясь с полковником глазами.
    — Вам известно, что вы подозреваетесь в убийстве диспетчера Подпаскова? — спросил Василий Пименович.
    — Да, — сказал Яковлев, — диспетчера Подпаскова убил я.
    Наступила тишина.
    Яковлев по-прежнему смотрел куда-то за спину полковника Бирюкова и казался спокойным. Василий Пименович рисовал фигурки на листе бумаги, а Леденев не торопясь раскрывал новую пачку сигарет, поддевая ногтем красный целлофановый хвостик. Хвостик не поддавался, ноготь майора скользил по пачке, и Юрий Алексеевич начал тихо злиться.
    Полковник Бирюков вздохнул, выпрямился, перевернул испещренный рисунками лист бумаги чистой стороной и спросил:
    — Вы отдаете себе отчет, Яковлев, в том, что сказали нам?
    — Отдаю.
    — Что ж… Тогда расскажите, как все это произошло.
    По словам Валерия Николаевича, выходило, что все произошло случайно и неожиданно для него самого. Он никогда не проявлял явной ревности к своей жене, но в глубине души, как, наверное, и многие мужчины, а особенно те из них, которые часто и подолгу отлучаются из дому, допускал некоторые сомнения…
    — Все-таки я старше ее на десять лет, — сказал Яковлев. — И характеры у нас разные. Таня любит шумные компании, общество, как она говорит, а мне предпочтительнее домашний уют, тишина, возможность побыть с Таней. Извините, я, наверное, не то говорю…
    — Продолжайте, продолжайте, — сказал Бирюков.
    — Словом, я бывал с ней там, где мне не по себе… Иногда мне не нравилось, когда какой-нибудь хлюст был чересчур внимателен к жене, но неудовольствия своего я не высказывал. Не хотел выглядеть старым ревнивцем… Но видимо, какой-то червячок внутри существовал. Да… Можно мне закурить?
    — Курите.
    Яковлев затянулся дымом, с минуту молчал, затем продолжал снова:
    — Все началось с записки. Я вошел к себе в каюту и увидел на письменном столе листок. Печатными буквами там было написано: «Яковлев! Ты — рогатый козел! Твоя жена — шлюха…» Ну и дальше в том же духе. Что она с диспетчером Подпасковым в его квартире…
    — Где эта записка? — спросил Леденев.
    — Тогда, в каюте, я сунул ее в карман… Потом, после всего этого, вспомнил о ней, обшарил все карманы, но не нашел. Вероятно, обронил где-то…
    — Жаль, Яковлев, жаль, — сказал полковник. — Эта записка сейчас была бы как нельзя кстати.
    — Какое это имеет значение? — возразил старпом. — Разве я отрицаю свою вину?
    — Так-то оно так… Но продолжайте.
    — Прочитав записку, я потерял самообладание, будто шарахнули чем по голове.
    — И вы ни на миг не усомнились в истинности сообщенного вам? — спросил Леденев.
    Яковлев опустил голову:
    — Я понимаю ваш вопрос… Потом… Уже после случившегося, когда остыл маленько, тогда думал… Думал, что могли ведь и наплести на Таню…
    Старпом поднял голову и посмотрел на Юрия Алексеевича, затем перевел взгляд на Бирюкова.
    — Но ведь я видел, как она распивала шампанское с этим типом! — выкрикнул он.
    — Успокойтесь! — сказал полковник Бирюков. — Продолжайте рассказ и старайтесь не пропустить подробностей.
    — Ну, я, значит, выбежал на причал и направился к проходной, чтобы их… проверить…
    — Вы знали, где живет Подпасков?
    — Знал.
    — Откуда?
    — В позапрошлый приход я поздно уходил с судна, уже после часу ночи. В диспетчерской порта мне дали дежурную машину и попросили заехать к Подпаскову, чтобы передать записку. Я знал, где он живет…
    — А до этого вы были знакомы?
    — Конечно. Он закреплен за нашим судном и по приходе «Уральских гор» всегда бывает на борту.
    — Какие у вас были отношения с диспетчером Подпасковым? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Нормальные отношения. Дело он знал, работал четко…
    — Хорошо. Значит, вы отправились к нему на квартиру, — уточнил Василий Пименович. — В котором часу это было?
    — Около восемнадцати часов. У проходной я схватил такси и поехал прямо туда…
    — У вас были какие-то определенные намерения?
    — Не знаю… Кажется, нет. Мне надо было самому во всем убедиться… Я поднялся по лестнице. Рванул дверь, но она была заперта. Позвонил. Открыл Подпасков. Мне показалось, что он удивился моему появлению, но отступил в сторону, приглашая войти.
    — Удивился или испугался? — задал вопрос Василий Пименович.
    — Нет, испуганным я бы его не назвал. Потом я задумывался над этим, и меня смущала его готовность, с которой он приглашал меня войти.
    — Вы хотите сказать, что застигнутые врасплох любовники так себя не ведут? — спросил Леденев.
    — Да, именно это я хотел сказать… В комнате Подпаскова я увидел Таню. Она держала в руках бокал. На столе стояла открытая бутылка шампанского и второй бокал. Увидев меня, Таня побледнела… Я велел ей тотчас уходить. И она вышла. Мы остались с Подпасковым вдвоем. Я хотел показать ему записку и потребовать объяснений. Но он меня опередил. Он сказал… Лучше б ему не произносить этих слов…
    Яковлев замолчал и потянулся за сигаретой. Василий Пименович и Леденев ждали, когда он закурит.
    — И что он оказал?
    — Он сказал мне: «Что ты бегаешь, чиф, за своей бабой, как ошпаренный пес? Это такая порода: захочет, так у тебя на глазах отдастся кому угодно… Садись, выпьем лучше».
    Старпом глубоко затянулся, потом еще и еще… Тщательно загасил в пепельнице сигарету.
    — Если б он не сказал этого, возможно, все бы обошлось. Но от этих слов разум мой снова помутился. Я ударил Подпаскова…
    — Чем ударили?
    Яковлев удивленно глянул на Бирюкова:
    — Как «чем»? Кулаком.
    Он сжал пальцы правой руки в кулак.
    — Вот этим, — сказал старпом.
    Бирюков и майор переглянулись.
    — Да-а, — протянул полковник. — И что же вы, хотите всерьез уверить нас, что отправили Подпаскова на тот свет кулаком? Кулак, правда, у вас приличный… И все же…
    — Нет, конечно! — ответил Яковлев. — Кулаком, наверное, не убьешь. Но двинул я его крепко, и он, по-моему, упал. Ну и мог удариться головой обо что-нибудь. Поверьте, я не хотел убивать, но когда узнал, что убил Подпаскова, сразу подумал, что так уж сложились обстоятельства.
    — А может быть, это и не вы убили? — спросил Василий Пименович.
    Поначалу Леденев подумал, что Бирюков задал не тот вопрос, но затем решил, что психологически такой поворот в допросе будет верным.
    — А кто же еще мог убить? — удивился Яковлев, и Юрий Алексеевич отметил, что удивление старпома было искренним.
    «Или очень профессионально играет», — подумал он, преодолевая то внутреннее сопротивление, которое приходило, когда он думал о Яковлеве как об убийце.
    — Что вы делали потом? — спросил он старпома.
    — Я выбежал из квартиры… Почему-то мне противно было от мысли оказаться дома, требовать объяснений у жены… Я бродил по городу, дважды подходил к своему дому, но войти не решился. Затем купил водки и отправился на такси в поселок Гремячий Ручей. Там работает на барже шкипером мой родственник из нашей деревни. Баржа у него была на отстое, а сам он на борту. Там мы напились… Утром стали опохмеляться, — словом, пьянка началась по новой… Мне показалось, что жизнь кончилась, я снова и снова вспоминал содержание записки, и перед глазами моими вставала жена с бокалом шампанского в руках. А к вечеру приехал баржевой матрос из Поморска. Он и рассказал об убийстве Подпаскова… Я перестал пить и рано утром первым автобусом поехал в город. Сразу хотел идти в милицию и обо всем рассказать, но после выпитого мучила жажда. Решил выпить пива. В последний, так сказать, раз… Ну и встретил там, в палатке, вот…
    Он повернулся к Леденеву и добавил:
    — Соседа…
    Яковлев замолчал, потянулся было к сигарете, но спохватился, отдернул руку и вопросительно посмотрел на Бирюкова.
    — Курите, курите! — сказал полковник. — Что вы еще можете добавить к своему рассказу?
    — Больше ничего.
    — Хорошо. А теперь мы зададим вам несколько вопросов. Давайте вы, Юрий Алексеевич.
    — Шкипер баржи может подтвердить ваше пребывание у него?
    — Конечно.
    — Кто-нибудь, кроме вас, знает о том, что вы получили записку?
    — Нет, я никому не говорил. Сами понимаете, что такой информацией не делятся…
    — Понимаю, а шкиперу, вашему родичу, вы говорили о случившемся?
    — Нет.
    — А как вы объяснили ему неожиданный визит и пиршество?
    — Ну… Как вам сказать… У моряков не принято доискиваться до причин, по которым их товарищ решил «дать газ» — загулять, значит… Сказал, что пришел с рейса, давно не видел земляков, решил навестить… Этого ему было достаточно.
    — Понятно, — оказал Бирюков. — А теперь посмотрите сюда. Ваши гантели?
    — Да, — растерянно сказал Яковлев. — Это мои гантели. Я держу их в каюте, чтоб иногда размяться.
    — Посмотрите внимательно, Валерий Николаевич. Гантели эти кустарного производства, но и такие изделия могут быть похожими одно на другое.
    — Да нет же, это мои гантели, — сказал старпом. — Вот здесь, видите, две каверны рядом и царапина на другой. Я хорошо знаю свои вещи.
    — Это похвально — знать свои вещи… Ваше утверждение запротоколировано… Дело в том, что одной из этих гантелей был убит диспетчер Подпасков.
    — Как?! — вскричал Яковлев. — Но я…
    — Вот именно вы… Вы могли использовать один из этих снарядов в качестве орудия убийства. Видите, как легко отвинчиваются шары с рукоятки! Один такой шар вместе с рукояткой был обнаружен за дверью черного хода у котельной. На шаре нашли следы волос и кожи. Да и форма травмы на голове Подпаскова соответствует форме и размерам шара на гантели. Второй шар, свинченный за ненадобностью, сегодня ночью был найден во время обыска в вашей каюте. Там же была и другая гантелина. Члены экипажа признали это вашей собственностью, как только что признали и вы сами… Не так ли?
    — Так, — глухо произнес старпом. — Но как… Как могло попасть туда?..
    — Мы и пытаемся выяснить, — продолжал Бирюков. — Подпасков убит гантелью — в этом сомнений у нас нет. Но кто ее принес? Если не вы, следовательно, и обвинять в убийстве вас нельзя. При всем уважении к вашему крепкому телосложению я не могу согласиться, чтоб с помощью кулака можно было бы отправить к праотцам такого здоровяка, каким был диспетчер. Ведь он, пожалуй, не уступал вам, старпом.
    — Так что же произошло? — сдавленным голосом спросил Яковлев.
    — Пока не знаю, — сказал Бирюков. — Значит, если не вы принесли гантель, вы — не убийца. А если убили вы, то вашему искреннему признанию, которое вы сделали нам сегодня — грош цена. Вы далеко не мальчик и, конечно, понимаете, что одно дело убить так, как, судя по вашему рассказу, это сделали вы, а убийство с заранее обдуманным намерением — совсем другое дело. Вот, послушайте.
    Василий Пименович раскрыл небольшую книгу, лежащую у него с левой стороны стола, под рукой.
    — «Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, — прочитал он, — наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет со ссылкой или без таковой или смертной казнью». Ну, пока отягчающих обстоятельств в вашем деле не усматривается. А теперь, посмотрите, как оценивается уголовным законодательством ваш рассказ. «Умышленное убийство, совершенное в состоянии внезапно возникшего душевного волнения, вызванного насилием или тяжким оскорблением со стороны потерпевшего… — наказывается лишением свободы на срок до пяти лет или исправительными работами на срок до одного года». Видите, как разнятся правовые нормы?
    — Вижу, — сказал Яковлев. — Только зачем все это? Я признал свою вину… Чего же еще?
    — Весь вопрос в том: какую вину? Надо выяснить: как гантели разделились между вашей каютой и домом убитого? Пока на этот вопрос вы не ответили, да и у нас нет объяснения. И записочку потеряли… Неудачно все складывается. У вас больше ничего нет, Юрий Алексеевич, к Яковлеву?
    — Нет.
    — Тогда отправьте подозреваемого. Яковлев, подумайте обо всем в одиночестве, может быть, вам придут на ум какие-то мелочи, которые вы упустили. Подумайте. Если вспомните что-то новое, требуйте у надзирателя свидания со мной.
    Яковлев ушел.
    Некоторое время Леденев и полковник молчали. Затем Василий Пименович подошел к окну и принялся что-то выстукивать по стеклу.
    — Что скажешь? — спросил он наконец, резко поворачиваясь к Юрию Алексеевичу.
    — А что сказать?.. И так можно прикидывать и эдак. Я со вчерашнего вечера, как узнал от его жены обо всем, да еще после обыска на судне особенно, прикидываю Яковлева на роль Волка или кого другого из людей Мороза…
    — И как?
    — Не ложится он на эту роль, ну никак не ложится, Василий Пименович!
    — Эмоции, дорогой майор… А факты?
    — Факты, конечно, упрямая вещь. Пока они свидетельствуют против него. Гантели… И эти страницы из «Правил» в тайнике… Какая-то связь между Яковлевым и убитым Беном, конечно, есть. Но какая?
    — Это нам и надлежит выяснить. Какие у тебя соображения в целом, Юрий Алексеевич?
    — Мне представляется сложившееся положение таковым. Разберем два варианта. Первый: Яковлев — человек Мороза, может быть, и не тот Волк, о котором Мороз радировал Биллу, но из той же компании. Что получается в этом случае?
    — Давай, изложи, Юрий Алексеевич…
    — А получается вот что. У Мороза вышел из игры помощник. Передача материалов завершенной ими операции «Сорок четыре» затрудняется, если не срывается вовсе. Мороз попытается проинформировать об этом Билла. Значит, следует ждать выхода резидента на связь. Возможно, на теплоходе «Уральские горы» есть и другие сообщники Мороза. В любом случае этому судну — самое пристальное внимание.
    — А если Яковлев не причастен к этой компании? — спросил Василий Пименович.
    — Тогда его арест успокоит Мороза, и материалы поедут в Скаген на «Уральских горах». Я думаю, что Мороз, узнав об аресте Яковлева в связи с убийством Подпаскова, решит, что мы клюнули на живца. Надо быть начеку, опять-таки все внимание «Уральским горам». Если Волк там, то туда не замедлит явиться и Мороз, хотя они могут встречаться и не на судне.
    — А что будем делать с Яковлевым?
    — Искать факты, которые бы прояснили его участие во всей этой истории. Ведь это мы обвиняем его в убийстве с заранее возникшим намерением, значит, и обязанность искать доказательства его виновности возлагается на нас. Подозрения по поводу его участия в группе Мороза ведь не снимаются…
    — Конечно, — сказал полковник. — Все это на нем остается. Прикажите, Юрий Алексеевич, еще раз тщательно обследовать одежду Яковлева. Пусть вообще заменят ее на казенное платье. Если он — Волк, не исключена попытка уйти от нас, как это сделал Эрнст Форлендер.
    — Будет исполнено, товарищ полковник.
    — Теперь по поводу ваших размышлений. В принципе я согласен со всем. Конечно, главное сейчас — «Уральские горы». Все внимание переключаем туда. Рейс мы, разумеется, не задержим. Я свяжусь с пароходством и условлюсь, чтоб безо всякого шума дали на теплоход «Уральские горы» нового старпома из резерва. А Митрохина, Юрий Алексеевич, заменишь ты…
    — Я?! — удивился Леденев.
    — Да, ты. Потому я и задержал Демьяна Кирилловича Митрохина, чтоб вы при моем участии договорились о передаче дел в ресторане. Для Митрохина мы организуем отпуск по семейным обстоятельствам и отправим из города на две недели. Он тебе передаст все полномочия: ключи, людей, а также расскажет о производственных деталях, особенностях своей работы — прямо здесь. С береговым руководством Митрохина я уже договорился, так что все будет в порядке…
    — Боязно, — сказал Леденев, — за такое дело никогда не брался. А вдруг под растрату попаду?
    Бирюков рассмеялся.
    — Эх, ты! — сказал он, продолжая улыбаться. — Растраты испугался… Ведь директор прямого выхода к материальным ценностям не имеет, только через буфет и заведующего производством, из рук которых продукты идут к пассажирам. Разве сие тебе не известно?
    — Известно, конечно, а все же…
    — Судят тех, кто махинации затевает, — сказал Василий Пименович. — А у тебя просто времени на махинации не хватит, на один ведь рейс идешь… Ну ладно, шутки долой, давай о деле… На судне будьте осторожны, — уже официальным тоном продолжал Бирюков. — Если мы и допустим, что Волк — старпом Яковлев, то нет гарантии, что его подручные не остались на судне. Вы попытаетесь привлечь кого-то для оказания вам помощи, а окажетесь в объятиях кого-нибудь из той банды.
    — Это мне понятно, — сказал Леденев. — Когда отправиться на судно?
    — Завтра с утра. Сегодня — беседа-инструктаж с Митрохиным, затем домой — отдыхать… В восемь часов я жду вас, Юрий Алексеевич, у себя. Будет большой разговор по вашей работе в рейсе и, если понадобится, в Скагене. Да! Кстати, где-то там еще со времен войны у меня остался хороший друг. Активный участник Сопротивления, подпольщик, был в отряде коммандос… Попробуйте справиться о нем. Может быть, разыщете… Он вам пригодится.
    — Это уже что-то, — отметил Юрий Алексеевич.
    — Постой! — воскликнул Бирюков. — Да ведь ты его должен знать! Помнишь высадку в районе Тромсё?
    — Зимнюю? — спросил Леденев.
    — Ну да. Когда нас окружили егеря, и если б мы не сумели выйти к берегу моря, то нам была бы крышка…
    — А ведь я не был тогда с вами, — сказал Юрий Алексеевич. — В госпитале лежал…
    — Верно говоришь, — разочарованным тоном произнес полковник. — Тогда ты его не можешь знать. Он ведь как раз и вывел отряд к морю. Кажется, сейчас он работает в Скагенском порту лоцманом. Его зовут Лейв Эйриксон…

Теория и практика

    На следующий день в порту и в городе распространились слухи, что убийцей диспетчера Подпаскова оказался не кто иной, как старший помощник капитана теплохода «Уральские горы» Валерий Николаевич Яковлев. Эта весть поразила всех, кто знал старпома, и разделила всех обсуждающих эту тему на несколько лагерей. Одни с негодованием отвергали саму возможность такового, другие допускали ее, возможность эту, но присовокупляли обстоятельства, которые, очевидно, вынудили Яковлева решиться на жестокое преступление. Третьи многозначительно намекали на загадочные взаимоотношения между убийцей и жертвой, четвертые злорадно подчеркивали, что вот, мол, и такие проверенные люди, а вот поди же ты — до чего могут докатиться. Словом, недостатка в досужих вымыслах и предположениях не было.

    …После встречи с полковником Бирюковым Юрий Алексеевич Леденев направился в порт, к теплоходу «Уральские горы». Ему предстояло принять судовой ресторан, заняться делом, о котором Юрий Алексеевич до вчерашнего дня и понятия не имел. Долгая беседа с Митрохиным несколько просветила его, но предстоящих хлопот Леденев побаивался. Правда, Демьян Кириллович написал записку заведующему производством Юлию Степановичу Кадомскому, который, по словам директора, был хорошим специалистом и честным, добрым человеком.
    — Он все возьмет на себя, все хлопоты, — успокаивал Леденева Митрохин. — Вы, Юрий Алексеевич, с виду будьте построже, обходите время от времени свои владения. А Юлий Степанович и в курс вас введет, и подскажет, ежели что… Я написал ему, что вы мой старый товарищ по торговой, конечно, работе, но ресторанно-морского опыта у вас нет. Не тушуйтесь. Понравится — так и совсем к нам в «Морторгтранс» перейдете.

    Проснулся Леденев в шесть часов. В восемь его будет ждать полковник Бирюков, а до того надо было собраться в дорогу, какие-то вещички прихватить — ведь после разговора с начальством он сразу отправится на судно и останется там вплоть до отхода. Значит, надо проститься с женой, которая еще спит и не подозревает о предстоящем отъезде мужа.
    Он вспомнил, как сетовал в шутку, что не моряк и его никто не провожает и не встречает, было это за день до прихода «Уральских гор». А теперь вот он сам отравляется в рейс на этом судне, и опять его никто не будет провожать… Вера Васильевна и не узнает, что ее муж выходил в море. Такая уж работа, что делать. Ведь и сам не подозревал еще несколько дней назад, представить не мог себя в такой роли.
    Стараясь двигаться тихо, чтоб не разбудить жену, Юрий Алексеевич вышел из спальни, в прихожей подставил стул, чтоб снять с антресолей саквояж, с которым он всегда отправлялся в дорогу. Обтерев пыль, он открыл саквояж и стал собирать необходимые вещи. Подошел к письменному столу, где лежала стопка чистой бумаги, а верхний лист был исписан наполовину. Справа лежали десятки два листков, тесно заполненных неровным почерком. Это был недописанный доклад Юрия Алексеевича «К вопросу об исторической эволюции принципа onus probandi — бремени доказывания». Доклад Юрий Алексеевич готовился прочитать своим коллегам, с которыми занимался в научном обществе «Теория и практика права», организованном в их управлении.
    События последнего времени заставили забросить доклад, и сейчас Юрий Алексеевич с сожалением перелистал страницы незавершенной работы.
    «Не взять ли все это с собой?» — подумал он и тут же усмехнулся несуразности такой мысли: что-то нечасто попадаются директора судовых ресторанов, интересующиеся теоретическими вопросами уголовного процесса.
    Леденев вспомнил свои вчерашние слова о том, что бремя обвинения Яковлева в убийстве возложено законом на них, и это им необходимо искать доказательства вины, и, подняв листок к глазам, прочитал утверждение английского юриста Стифена: «He who affirms must prove» — «Утверждающий что-либо должен доказать это».
    «Наша обязанность — доказать вину, — подумал Леденев. — Но если нет внутреннего убеждения в виновности данного человека, могу ли я вместе с обвиняющими его фактами искать те, которые снимают вину?»
    Еще в древние времена, полнее всего в римском государстве, были разработаны принципы обвинительного процесса, по которым обязанность или бремя доказывания возлагалась на обвинителя: actori incumbit probatio — на действующем, т. е. предъявляющем какое-либо утверждение лежит обязанность доказательства. В Риме право обвинения предоставлялось не только специальным государственным органам, но и любому свободному гражданину.
    «Мы должны во всем следовать фактам, и только фактам, — подумал Юрий Алексеевич, продолжая просматривать доклад о природе бремени обвинения. — А интуиция, подсознательное приятие или неприятие данного человека в качестве преступника? Следователь не имеет права поддаваться чувству, но и отбрасывать он такое чувство не должен. Необходимо разобраться в природе того, что рождает подспудное убеждение: этот человек мог быть или не мог быть убийцей. И главное орудие в анализе случившегося — факты, верное их осмысление. Я обвиняю — мне и доказывать вину…»
    Леденеву показалось, будто он слышит шорох в спальне. Он поднял голову, прислушался. Тихо. Перевернул еще несколько страниц.
    «Текст новых Основ уголовного судопроизводства в настоящее время полностью исключает бытовавшую во время оно ошибочную точку зрения, что на прокуроре в советском уголовном процессе, и только на нем, лежит обязанность доказывания виновности подсудимого.
    Согласно статье 17 Положения о прокурорском надзоре и статьям 20 и 40 Основ уголовного судопроизводства, а также статьям 25 и 248 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР обязанность доказывания лежит одинаково на прокуроре, как на представителе органа охраны законности, и на суде, как на органе правосудия.
    Что же касается обвиняемого, то он имеет право защищаться, но статья 14 Основ уголовного судопроизводства запрещает перекладывать на него обязанность доказывания, лежащую на государственных органах».
    Часы пробили семь раз.
    «Да, — подумал Юрий Алексеевич, — мы обязаны добыть доказательства вины Яковлева. На месте преступления обнаружено орудие убийства, которое хранилось у обвиняемого в каюте и принадлежало ему. Примерно в то время, когда наступила смерть Подпаскова, подозреваемый находился в его квартире и расположен был к нему отнюдь не дружески. Это все по поводу причастности Яковлева к убийству. Связь его с группой Мороза — дело другое… Значит, он находился в его квартире в то время, когда наступила смерть. Кто-то должен был запомнить время, когда Яковлев ушел с судна. Вахтенный, например. Вахтенный в проходной, если он знает в лицо старпома. Да! Таня… Но ее свидетельство не может иметь такой силы… Хотя… Ее тоже следует допросить. Наконец, шкипер баржи, к которому уехал Яковлев. Вот кто может быть полезен! Судебно-медицинский эксперт сказал, что смерть наступила 10–12 часов назад. Мы прибыли в половине восьмого. Если двенадцать часов назад, значит, Подпасков был убит в семь — в половине восьмого. В это время и был в квартире диспетчера Яковлев, плюс — минус тридцать минут. А если десять часов?.. Значит, убийца пришел к диспетчеру двумя часами позже. Где был в это время Яковлев?..»
    Размышляя об этом, Юрий Алексеевич укладывал вещи и не заметил появившейся в дверях спальни жены.
    — Далеко собираешься, Юра? — спросила она, и от неожиданности Леденев вздрогнул.
    — Ну, — сказал он, — напугала… В командировку, Веруша, деньков на десять.
    — Что же ты с вечера не сказал? Я бы сама тебя собрала.
    — И не спала б всю ночь, — проворчал Юрий Алексеевич. — Знаем мы эти предупреждения с вечера. Так вот, экспромтом, оно лучше…

    Утром в разговоре с Василием Пименовичем Леденев поделился своими соображениями.
    — По-моему, — сказал он, — следует точно определить время смерти Подпаскова. И мог ли в это время находиться там Яковлев. Ведь дверь-то была открыта… До соседа тоже мог кто-то зайти. Если это обвинение отпадет, то легко снимается и подозрение о связи старпома с Морозом. Разумеется, версию эту отбрасывать сразу нельзя… Но уж больно все по нотам выходит — записка эта…
    — Послушать тебя, Юрий Алексеевич, так ты прямо защитником к Яковлеву назначен, — усмехнулся Бирюков.
    — Если мы во что бы то ни стало будем искать только факты, компрометирующие Яковлева, то нам легко будет оказаться в плену ошибочной версии. А это приведет к осуждению невиновного или, по меньшей мере, к потере времени, на что, возможно, и рассчитывает наш противник. Значит, надо искать также факты, снимающие вину с Яковлева.
    — В Гремячий уже отправился Корда, — сказал Бирюков.
    — Именно такой, как Корда, там и нужен, — проговорил Леденев.
    — Как видишь, где-то мы с тобой идем параллельно… Правда, я послал его вообще проверить показания Яковлева, но Алексей Николаевич уточнит и время прибытия старпома на баржу. Назначим повторную судебно-медицинскую экспертизу, попросим строго уточнить время смерти Подпаскова.
    — Да, Юрий Алексеевич, — обратился Бирюков к Леденеву, — миссия твоя на теплоходе «Уральские горы» будет иметь решающее значение. Гляди в оба на судне — присматривайся ко всем и ко всему. На всякий случай ты имей в виду этого парня, второго штурмана. После заявления капитана о его повышенной бдительности мы проверили его. Михаил Нечевин — надежный человек, ежели что — можешь опереться на него…
    Вот, возьми. Это вид Скагена, довоенного Скагена. Подарок Эйриксона. Видишь, на обороте надпись на норвежском языке: «Жизнь и смерть — поровну». Написано рукою Лейва Эйриксона. При встрече с ним покажи фотографию и назови мою фамилию. Он немного говорит по-русски и знает немецкий, общий язык вы найдете. Разумеется, на «Уральских горах» никто не должен знать о ваших встречах. Лейву надо рассказать о том, что нас интересует неизвестный член экипажа, связанный с иностранной разведкой. Может быть, он сумеет узнать что-нибудь там, куда тебе, Юрий Алексеевич, в силу своего положения попасть никак нельзя. Понимаешь?
    — Понимаю…
    — Желаю удачи. До отхода сиди на «Уральских горах». Осматривайся. С женой простился?
    — Простился.
    — Если возникнут какие вопросы до отхода судна, звони из порта или выходи на сотрудника, обслуживающего ту территорию. До самого выхода рядом с тобой будет кто-нибудь из наших… Ну, давай и мы простимся…
    Бирюков подошел к Юрию Алексеевичу, и они, обнявшись, троекратно расцеловались, по доброму русскому обычаю…
    Через час после ухода Юрия Алексеевича в порт дежурный офицер доложил полковнику Бирюкову, что прибывший в управление второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин просит встречи с «самым главным начальником», которому он хочет сообщить нечто важное в связи с убийством диспетчера Подпаскова.
    — А, тот самый, детектив-любитель! — сказал Василий Пименович. — Что ж, пригласите его ко мне. Послушаем, на какой след вышел юный Шерлок Холмс… Сдается мне, неспроста явился этот парень.

В новой роли

    Юрий Алексеевич отправился в порт. Когда он проходил мимо здания управления пароходства, то увидел Татьяну Андреевну Яковлеву. Она разговаривала с каким-то мужчиной. Мужчина стоял к Леденеву спиной, и лица его Юрий Алексеевич не рассмотрел.
    Он хотел пройти незамеченным и ускорил шаги.
    Но Таня заметила его, может быть, заметила и попытку пройти мимо, и, когда глаза их встретились, она лишь кивнула. Леденев ответил на приветствие и направился к проходной порта. Дойдя до угла, он почувствовал, спиной почувствовал чей-то взгляд. Очень хотелось оглянуться, но Юрий Алексеевич решил, что это Таня провожает его глазами, и свернул за угол, ни о чем не подозревая.

    Теплоход «Уральские горы», стоящий на грузопассажирской линии Поморск — Скаген — Поморск, отошел от причала точно по расписанию.
    В судовом списке экипажа, составленном четвертым штурманом и переданном портовым властям, значились две новые фамилии: старшего помощника капитана, его звали Евгением Александровичем Федоровым, и нового директора судового ресторана — Юрия Алексеевича Леденева.
    Полковник Бирюков решил, что имя Юрию Алексеевичу менять не стоит.
    «Волку. Новый директор судового ресторана направлен для работы против вас. Он является следователем по делу Бена. Во избежание провала операции «Сорок четыре» ликвидируйте его при первой же возможности. Мороз».
    Он грыз черный соленый сухарь, изредка отхлебывая из высокого стакана. На столе лежал лист бумаги, исчерканный причудливыми геометрическими фигурами. Юрий Алексеевич аккуратно зачеркивал их и тут же рисовал снова.
    За иллюминатором шумела вода. Теплоход огибал мыс Нордкап, который почему-то во всех учебниках географии считается самым северным мысом Европы, хотя рядом с ним находится мыс Кнившероден, протянувшийся к северу на три мили дальше, чем Нордкап.
    В дверь каюты постучали.
    Леденев убрал листок в ящик стола и сказал: «Войдите!»
    Это был заведующий производством. Юлий Степанович Кадомский вошел с папкой в руках.
    — Здесь накладные на отпуск продуктов, — сказал он. — Надо подписать их, Юрий Алексеевич. Утром не хочу вас беспокоить спозаранку…
    — Это ничего, — ответил Леденев, — вы беспокойте, не стесняйтесь… Ну давайте, что там надо подписать…
    «Наподписываю на свою голову, — весело усмехнулся Леденев. — И поделом полковнику, не будет «бросать» меня в сферу общественного питания…»
    Юлий Степанович собрал подписанные документы, закрыл папку и напомнил:
    — Через пятнадцать минут обсуждение меню у старпома.
    — Меню?
    — Ну да. В двадцать ноль-ноль мы, то есть вы, доктор, шеф-повар, я, собираемся у старшего помощника и докладываем, чем будем кормить пассажиров на завтра. Я тут приготовил свои соображения. Вот, извольте взглянуть. И ваши коррективы, пожалуйста.
    Юрий Алексеевич просмотрел проект меню, сделав вид, что внимательно изучает отдельные места довольно длинного списка. Замечаний, или «корректив», как выразился Кадомский, у него не было, и вскоре они оба были уже в каюте старшего помощника, где собрались и остальные.
    …Через полчаса Юрий Алексеевич стоял на прогулочной палубе лицом к корме и смотрел, как уходит к горизонту светлая дорога, проложенная «Уральскими горами».
    День был теплым и солнечным. Надстройка защищала его от встречного ветра. Здесь, на палубе, было тихо и спокойно. Неподалеку, накрыв ноги темно-красным пледом, сидел в шезлонге пожилой мужчина в вязаной шапочке. Он курил трубку и так же, как Леденев не отрываясь, следил за кильватерной струей. На правом борту расположилась компания спортивного вида ребят в тренировочных костюмах. На их куртках значилось желтым Suomi. Леденев вспомнил, что среди пассажиров есть финская футбольная команда. К нему подошли две девушки и спросили что-то. Юрий Алексеевич уловил, что язык шведский, но дальше этой догадки дело не пошло. Он сказал по-немецки, что не понимает. Оказалось — девушки знают этот язык, а спрашивали они, верно ли, что теплоход обогнул уже мыс Нордкап и повернул к югу.
    — Верно, — сказал Леденев.
    Затем он вежливо раскланялся и стал спускаться вниз, чтоб взглянуть на свои владения, все ли там идет как надо, хотя он и смутно представлял себе, как именно надо.
    В ресторане танцевали.
    Юрий Алексеевич постоял в дверях, посмотрел, как работают официанты, и остался доволен их ловкостью и неназойливой виртуозностью обслуживания. Во всяком случае, ни в одном из поморских ресторанов такого класса он не видел.
    Подошел к буфету. Высокий рослый буфетчик приветливо улыбнулся шефу и спросил, чего ему налить.
    — Пива кружку, Георгий Иванович, — сказал Леденев, взбираясь на высокий круглый табурет у стойки.
    Тут шло все своим чередом, организованно, без срывов. Леденев допил пиво, надел халат и прошел на камбуз, заглянул в разделочные цеха — везде чисто, и люди при деле…
    Он вернулся в зал и подумал, что надо бы глянуть на складские помещения. Митрохин говорил, что ему влетело от капитана за них: санитарный врач составил акт о непорядке. При этом предупредил Леденена, что если тот попадется на зуб капитану Юкову, то пусть готовится к хорошему разносу. «Интеллигентный человек Игорь Александрович, — сказал Митрохин. — Одна беда: как сорвется — матом сечет, ну прямо боцман с парусного флота… Будь готов к этому, Юрий Алексеевич». Леденев еще днем взял у завпрода ключи от овощехранилища и теперь решил посмотреть, какой там порядок сейчас. Быть обруганным ему не хотелось.
    В овощехранилище можно было спуститься по металлическому трапу и грузовому лифту. Леденев выбрал первый путь, так как завпрод говорил ему, что лифт часто заедает, и просил Юрия Алексеевича поставить в известность электромеханика. Да и по технике безопасности пользоваться грузовым лифтом для перевозки людей запрещалось, и не резон ему, руководителю, подавать дурной пример.
    Трап вывел его на обширную площадку перед дверью лифта. На площадку выходили двери хранилищ с отбитыми через трафарет надписями черной краской: «Свекла», «Морковь», «Капуста», «Фрукты». Здесь же была дверь с надписью «мука». Влево уходил узкий коридорчик, рядом была нарисована стрелка и надпись: «Картофель».
    Вдоль переборок высились ряды ящиков с картофелем. В хранилище было чисто. Пустые ящики завпрод аккуратно сложил в углу. Их было немного — рейс только начался. Леденев поймал себя на мысли, что он уже и думать начинает как настоящий директор ресторана, по-хозяйски, «вхожу в роль», и в это время вдруг погас свет.
    «Вот незадача, — подумал Юрий Алексеевич. — Лампочка перегорела, что ли…»
    Но, обернувшись к двери, ведущей в коридор, он понял, что дело не в лампочке. В коридоре света не было тоже, значит, отключен весь этот отсек.
    Леденев обшарил карманы и вспомнил, как давал прикурить недавно старпому и коробок со спичками положил на стол, так они там и остались…
    Тьма вокруг стояла кромешная. Юрий Алексеевич осторожно двинулся к выходу из хранилища, вытянув руки вперед и медленно переступая ногами. Вот, кажется, и дверь… Рука было промахнулась, ушла в проем, в пустоту, но тут же нащупала металлический край. Леденев высоко поднял ногу, чтоб не споткнуться о высокий комингс, перешагнул его и оказался в коридоре.
    Теперь он шел, ведя рукой вдоль стены, шел к трапу, чтоб подняться наверх и вызвать вахтенного электрика, пусть разберется со светом, наверно, полетели предохранители на этой линии, или что другое, это уж их, электриков, дело.
    Дойдя почти до конца коридора, Юрий Алексеевич вдруг почувствовал, что он здесь не один.
    Он замер и прислушался. «Показалось, — подумал Леденев, — в такой тьме немудрено…» И тут он явственно услышал чужое дыхание не далее чем в полутора метрах от своего лица.
    — Кто? — спросил Леденев и резко присел. Он не видел, как его приготовились ударить, но непонятным образом понял это и присел, даже не осознавая еще, зачем так поступает.
    Над его головой невидимый предмет рассек воздух, и следом грохнула металлическая переборка.
    Не раздумывая больше, Юрий Алексеевич рванулся вперед, вытянув перед собой руки, чтобы обхватить неизвестного ниже пояса и резким толчком свалить с ног.
    Но тот, видимо, разгадал этот маневр и немедленно переместился. Руки Юрия Алексеевича встретили пустоту, тело его в стремительном броске долетело до переборки, и Леденев крепко ударился головой.
    Ушиб на какое-то мгновение оглушил его, но в ту же секунду Леденев был на ногах и, прикинув, что противник где-то рядом, послал прямой удар правой руки. Кулак попал во что-то мягкое, неизвестный всхрапнул, и в то же время Юрий Алексеевич почувствовал на себе тяжесть его тела. Леденеву показалось, что он ощутил шею противника, и попытался рубануть ее ладонью. Неизвестный в момент удара повернулся и подставил плечо, о которое Леденев сильно ушиб пальцы. Он вдруг понял, что его поднимают и сейчас бросят об пол. Леденев обхватил руками голову нападавшего, уходя от захвата, скользнул вниз.
    Оба они оказались на полу, нанося друг другу беспорядочные удары. Борьба шла с переменным успехом. Оба молчали, лишь хрип и тяжелое дыхание раздавались в темноте.
    Леденев извернулся, и в то мгновение, когда к его лицу прижалась нога нападавшего, изо всей силы укусил ее.
    Неизвестный вскрикнул и с утроенной энергией набросился на Леденева. Силы оставляли Юрия Алексеевича, он попытался ударить насевшего на него противника о переборку и вдруг почувствовал, как тот отпрянул. Послышался чей-то голос на трапе. Леденев быстро откатился в сторону, и пальцы его неожиданно нащупали деревянную рукоять.
    «Молоток!» — мелькнуло в голове Юрия Алексеевича.
    Он с трудом поднялся на ноги, гудела ушибленная голова, отступил на шаг и поднял орудие над головой, готовясь отразить новое нападение.
    — Есть тут кто? — спрашивали с трапа. — Отзовись! Эге, да тут темно…
    Вдруг Леденев услышал звук движущегося лифта. «Ушел, — подумал он, — ушел…» Возникшее было намерение броситься вслед Юрий Алексеевич подавил. Лифт ушел, а пока он поднимется по трапу…
    Вспыхнул луч электрического фонаря.
    — Что с вами? — спросили опять, уже близко, и Леденев узнал голос второго штурмана.
    — Кто был здесь? — спросил Леденев.
    — Не видел…
    — На лифте поднялся… Сейчас… Кто?
    — Не разобрал, — ответил штурман. — Вы ранены?
    Юрий Алексеевич почувствовал слабость и опустился на пол. Но тут же поднялся и, пошатываясь, держась рукою о стену, двинулся по коридору. Нечевин бросился к нему, поддержал. Шагов через десять штурман нащупал выключатель и повернул его.
    Яркий свет заставил Леденева сощурить глаза и напрячься.
    На площадке перед лифтом никого не было. Леденев глянул на правую руку, сжимавшую деревянную рукоять, и увидел, что в руке у него не молоток, как ему показалось в темноте, а кирка, которой на судах оббивают ржавчину с корпуса судна и переборок. Раскроить голову такой штуковиной — пара пустяков.
    «Волк! — подумал Юрий Алексеевич. — Вот и встретились… Значит, за мной следили. Он спустился по трапу, приготовил лифт, выключил свет и ждал меня…»
    Леденев внимательно осмотрел все вокруг, не оставил ли его противник каких следов, но, кроме кирки, так ничего и не нашел. Во время схватки Леденев понял, что нападавший одет в облегающий спортивный костюм, и сейчас тщательно искал обрывки ткани или хотя бы нитки…
    Но ничего обнаружить ему не удалось.
    «Заметочку я ему, положим, оставил, — подумал он, — только не раздевать же весь экипаж. Вот если б случайно увидеть… Но и он не дурак, не пойдет со мной в баню мыться…»
    — Ты, парень, молчи, — сказал Леденев штурману. — Спасибо, что выручил, но никому ни слова. Понимаешь?
    — Что я, маленький, да? — обиженным тоном произнес Нечевин. — Может, к доктору вас?
    — Ну вот, а говоришь, что все понимаешь… Нельзя, чтоб кто-нибудь знал об этом.
    — А в чем другом вам не надо помочь?
    — Нет, брат, пока не надо…
    Они закрыли овощехранилище, и Нечевин проводил Леденева до каюты. Они старались идти только служебными переходами и никого не встретили по дороге.

    …Сотрудник научно-технического отдела положил на стол Василия Пименовича зеленую папку.
    — Ну как? — спросил полковник Бирюков. — Готово?
    — Так точно, товарищ полковник. Радиограмма расшифрована. Передавалась, как и обычно, с движущегося объекта, из южной части пригорода.
    Василий Пименович открыл папку и прочитал расшифрованный текст:
    ФН 59 Биллу тчк груз идет тчк будьте осторожны приемке тчк на судне находится след тчк получение груза подтвердите распиской тчк мороз тчк.
    — Так, — сказал Бирюков. — «Груз», значит, идет на теплоходе «Уральские горы»… Четко работает фирма «Мороз энд компани». «На судне находится след». След?
    — Так точно.
    «Значит, разгадали Леденева, — подумал он. — Леденев в опасности. Раз Мороз знает о его присутствии на борту «Уральских гор», то об этом знают и те, кто везет сейчас «груз» для Билла. Как предупредить Леденева?»
    — Запишите текст радиограммы и передайте на «Уральские горы», Леденеву. Только сделать это надо частным порядком, сходите на почту. Пишите: «Дорогой Юра. Неожиданно прибыла тетя Белла из Новосибирска. Узнала про твой рейс и расстроилась, что не застала тебя. Будет ждать возвращения. Береги себя. Целуем. Дядя Вася». Записали? Отправьте немедленно.
    — Прибыл капитан Корда, товарищ полковник.
    — Пусть войдет.
    Когда Алексей Николаевич Корда вошел в кабинет, полковник Бирюков сидел за столом и перебирал фотоснимки, доставленные из научно-технического отдела.
    — А, капитан! — сказал он. — Как я понимаю, вернулись не с пустыми руками…
    — Так точно, товарищ полковник. Кое-что действительно есть. Можно докладывать?
    — Докладывай. Пока нет Леденева — руководство группой лежит на тебе, вот и действуй и за себя и за него.
    — Повторная судебно-медицинская экспертиза, которую мы провели по инициативе Юрия Алексеевича, уточнила время наступления смерти диспетчера Подпаскова: двадцать один час тридцать минут, плюс — минус полчаса, но никак не раньше. Значит, в девять вечера Подпасков был еще жив. Эксперты же уверяют, что смерть наступила мгновенно. Значит, ударили его гантелью в это же время. А как показывает шкипер баржи из Гремячего Ручья, Яковлев был у него в девять. Точность этого показания проверена. В двадцать один десять портовый надзиратель портпункта делал осмотр местного флота и произвел в журнале обхода запись, что в этот момент посетил баржу МБНС-23, ту, на которой находился Яковлев. Я беседовал с надзирателем. Он утверждает, что в каюте шкипера видел человека. Судя по его описанию, это был старпом «Уральских гор».
    — На чем можно добраться до Гремячего в кратчайший срок? — спросил Василий Пименович.
    — На такси. Из города машина идет тридцать — сорок минут, самое меньшее. Минут десять — пятнадцать ходьбы от проходной, где останавливаются машины, до причала с баржами. Двадцать минут я кладу на магазин: Яковлев привез земляку водку и закуску, а время было пиковое. Да и машину в нашем городе поймаешь не сразу. Словом…
    — Словом, у Яковлева есть алиби… Вы это хотите сказать?
    — Вроде того. За час добраться до Гремячего Ручья из Поморска можно, но только с трудом. Значит, Яковлев выехал до двадцати часов, а убит Подпасков был часом позже. И еще…
    — Что «еще»?
    — Ну… Как сказать… Я тут по своей инициативе поставил экспертам вопросик.
    — Какой «вопросик»?
    — Был там среди экспертов профессор Горохов — я ему в прошлом судебную медицину сдавал, — ну, значит, по старому знакомству и спросил: «Можно ли определить, был ли удар кулаком по лицу, если видимых следов не осталось?»
    — И что же Горохов? — спросил Бирюков.
    — Он ответил, что можно. Ведь от удара может возникнуть внутреннее кровоизлияние в мышце, которое на поверхности иногда никак себя не проявляет. Тогда я попросил определить, не получил ли покойный перед смертью удара в челюсть. И вот заключение…
    — Что в нем?
    — Был такой удар, товарищ полковник, был!
    — М-да… То, что вы рассказали, очень интересно. Но придется старпому еще погостить у нас. До тех пор, пока не вернется Леденев. Его возвращение снимет многие вопросы.
    Василий Пименович собрал фотографии, которые рассматривал перед приходом капитана Корды, сунул их в пакет, потряс им в воздухе.
    — Вот, — сказал он, — вещественное доказательство, которое выведет нас на одного из «героев» этой истории. А может быть, и на «режиссера».
    — Вышли на Мороза?! — воскликнул капитан Корда.
    — Возможно, — ответил Василий Пименович, — возможно… Да… Как-то там Юрий Алексеевич?
    — Вестей от него никаких?
    — Пока нет. Без особой нужды он не будет выходить на связь.
    Бирюков снова взял пакет и передал его Алексею Николаевичу:
    — Знакомься… Самое интересное в том, что добыл для нас эти материалы человек, совершенно не причастный к нашей работе.
    — Кто же он? — спросил Корда.
    — Второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин.

Лоцман Эйриксон

    Леденев понял, что истинная цель его пребывания на «Уральских горах» раскрыта. Он не стал ломать голову над тем, как это оказалось возможным, но решил принять все меры предосторожности. Во второй раз легким испугом не отделаешься.
    Готовясь лечь спать, Юрий Алексеевич тщательно проверил надежность запора, взял с постели подушку и устроился на диване не раздеваясь.
    Ночью ему снился кошмарный сон.
    Некто преследовал Леденева, постоянно меняя обличье. Юрий Алексеевич осознавал, попадая в очередную ловушку, что это только сон, который рано или поздно закончится пробуждением, но облегчение не приходило, он просыпался и снова погружался в забытье, а поутру трещала голова и ощущалась разбитость во всем теле.
    С началом нового дня косяком пошли служебные хлопоты. Юрий Алексеевич занимался самыми различными делами по своей неспокойной должности, встречался со многими людьми и, приглядываясь к каждому, думал: «А не ты ли вчера вечером пытался раскроить мне голову?»
    Кирку он спрятал в каюте: могла пригодиться как вещественное доказательство.
    Так проходило время. Никто из находящихся на судне людей пока не вызывал у Юрия Алексеевича никаких подозрений. Все люди как люди — и в команде, и среди пассажиров… Леденев допускал, что Волком или его сообщником могут оказаться самые неожиданные лица, но от осознания этой истины легче ему не становилось.
    Когда после обеда Леденев вышел на прогулочную палубу и, стоя у левого борта, смотрел на синеющие вдали берега Норвегии, к борту подошел начальник судовой рации Колотов. Это был плечистый человек лет тридцати пяти.
    — Дышите озоном, уважаемый товарищ? — несколько развязным тоном обратился Колотов к Леденеву. — Вы, кажется, вместо нашего Митрохина пошли в рейс?
    — Да вот, подменяю, — с готовностью ответил Леденев. — Семейные дела у Демьяна Кирилловича, он и взял отпуск на рейс…
    — Значит, временно, — сказал Колотов и бесцеремонно с ног до головы оглядел Леденева. — Раньше плавали?
    — Нет, — смутился Леденев, — не приходилось… Мы больше по сухопутным точкам: столовые там разные, кафе… Общепит, одним словом.
    — Сухопутный, значит, товарищ, — не скрывая насмешки, протянул Колотов. — Ну-ну… Травите?
    — Как это? — недоуменно спросил Леденев.
    — Ну, харч за борт кидаете? — уточнил Колотов. — Я про морскую болезнь спрашиваю… Укачивает?
    — Ага, понятно, — сказал Леденев. — Не доводилось испытать. Море-то тихое пока. Не слыхать про ураганы?
    — Пока бог миловал, — сказал радист. — Ну, бывай, общепит…
    Он еще раз насмешливо оглядел Леденева, тот добродушно улыбался, явно не понимая, что над ним смеются. Радист помахал ему рукой и неторопливо зашагал в сторону ходового мостика.
    Леденев решил обойти верхнюю палубу. Он считал для себя необходимым больше двигаться, старался встретиться с возможно большим числом людей, заговаривать с ними: может быть, их поведение, интонация, случайно оброненные слова, особенным образом построенные фразы подадут ему конец нити, которая приведет к разгадке вчерашнего приключения.
    Возвращаясь к средней надстройке, Леденев почувствовал чей-то взгляд. Он поднял глаза и увидел, что сверху на него смотрит начальник судовой радиостанции. Заметив, что его обнаружили, Колотов отпрянул назад и скрылся за высоким ограждением крыла ходового мостика.
    Обойдя судно с бака до юта, Леденев вернулся в каюту, и, едва присел на диван, чтоб собраться с мыслями, в дверь постучали.
    — Войдите! — сказал Юрий Алексеевич.
    В дверях показался незнакомый молодой парнишка.
    — Вы Леденев Юрий Алексеевич? — спросил он.
    — Я самый, — ответил Юрий Алексеевич.
    — Вас просит зайти Рудольф Иванович.
    — А кто это — Рудольв Иванович?
    — Как это кто? — Посланец был искренне изумлен. — Наш начальник рации. Рудольф Иванович Колотов. Он ждет вас в радиорубке. Я провожу вас.
    — Ну что ж, пойдем, коли так…
    В радиорубке Юрий Алексеевич удивленно ахал, тихонько прищелкивая языком и озираясь в заставленном и завешанном аппаратурой пространстве.
    Играть роль впервые попавшего в радиорубку и несколько ошарашенного необычностью обстановки человека ему нравилось все больше, хотя он и допускал, что его собеседником может оказаться сам Волк.
    Он даже, казалось, поначалу не заметил сидевшего в углу на кривом диванчике хозяина всей этой радиопремудрости.
    Колотов посмеивался, глядя на ошарашенного общепитовца.
    — Видел, — сказал он, переходя уже на «ты», — какая техника? Это тебе не на камбузе командовать…
    — Сейчас и у нас внедряют механизацию процессов приготовления… — примирительно начал Юрий Алексеевич, но радист не слушал его.
    — Радиограмма тебе, начальник. Вон там, на столике, возьми бланк да распишись в журнале. Олег, распорядись.
    Молодой парень, приходивший за Леденевым, подал ему журнал. Юрий Алексеевич расписался, принял из рук Олега бланк с текстом радиограммы и прочитал:
    «Дорогой Юра. Неожиданно прибыла тетя Белла из Новосибирска. Узнала про твой рейс и расстроилась, что не застала тебя. Будет ждать возвращения. Береги себя. Целуем. Дядя Вася».
    «Спасибо, — подумал Юрий Алексеевич, — спасибо, «дядя Вася». Правда, я уже знаю про «неожиданный приезд тети Беллы» и даже едва не лишился из-за этого головы, но все равно приятно узнать о том, как вы все там заботитесь обо мне. Спасибо…»
    — Вот незадача какая! — вслух сказал он. — Разминулись мы с теткой…
    — Так она ждать будет, — сказал радист. — Или ты не понял, что там написано?
    — Как не понять, понял… А все же нехорошо.
    — Что это за тетя у тебя такая? Уж больно печалишься за нее, — спросил Колотов.
    — Хорошая женщина.
    — Молодая?
    Колотов подмигнул своему помощнику.
    — За шестьдесят уже, — мстительно сказал Леденев, — и горбатенькая при том…

    Весь рейс думал Юрий Алексеевич о встрече с лоцманом Лейвом Эйриксоном, о том, как и где его будет разыскивать, но все сложилось наилучшим образом: боцман сам прибыл на борт «Уральских гор», как обычно, вести судно в Логен — одну из четырех гаваней Скагенского порта.
    Когда теплоход ошвартовался у мола Мольтегрунскайен, капитан Юков по старой флотской традиции распорядился угостить лоцмана добрым русским обедом.
    Он вызвал к себе по этому поводу Юрия Алексеевича, распорядился также в отношении прощального банкета, который судовая администрация давала в честь прибывших в Скаген иностранных туристов и встречающих их городских властей.
    Юрий Алексеевич улучил момент, когда они остались с Эйриксоном наедине, и сунул в руки лоцману старую фотографию, врученную ему в Поморске полковником Бирюковым.
    — Привет от Василия, — сказал Леденев и произнес по-норвежски: — Жизнь и смерть — поровну.
    Эйриксон вздрогнул, взял фотографию, глянул на нее и длинное лицо его озарилось светлой улыбкой.
    — О, — сказал Лейв, — Василий… Вы говорите по-норвежски? Русский я плохо знать, трудный язык, учу ваш язык много лет и ломать язык все время. Нет практика.
    — Давайте говорить по-немецки. Я знаю этот язык, и вы его, как говорил мне Бирюков, знаете тоже.
    — Хорошо, друг… Василий Бирюков… Как давно это было, а будто только вчера. Капитан Бирюков…
    — Он уже полковник, камрад Эйриксон, и просит о помощи.
    — Полковник? Помочь ему? О, конечно!
    — Мне хотелось бы встретиться с вами за пределами судна.
    — Понимаю.
    Эйриксон сразу подобрался, словно он уже знал, о какой помощи просит его далекий друг из России.
    — Через час приходите в кафе «Морской язык», это рядом с морским вокзалом. Я буду там ждать.
    — Хорошо, — сказал Леденев. — Я приду.
    Они сидели в «Морском языке» друг против друга за кружками с пивом и разговаривали. Леденев рассказал Эйриксону о том, что привело его сюда. Лейв внимательно выслушал Юрия Алексеевича и сказал:
    — Кажется, я могу помочь вам. Мне знаком человек, которого вы ищете среди экипажа. Я знаю, кто он…
    — Знаете?! — воскликнул Леденев. — Кто?
    — Потише, пожалуйста. Здесь, правда, все свои, но не надо волноваться…
    — Вы мне должны сказать, кто этот человек, Лейв.
    — Нет, — сказал Лейв Эйриксон, — вам в это трудно будет поверить… Мне надо сделать так, чтоб вы все увидели сами. И, я думаю, они, этот Гэтскелл, господин Билл, и ваш соотечественник, захотят встретиться сегодня.
    — Прошу вас, Лейв, не называйте этого человека моим соотечественником.
    — Вы правильно сказали. Так и у нас, в Скандинавии, думают настоящие патриоты. Вот моя рука.
    Лоцман протянул Леденеву руку, и тот крепко сжал ее.
    — Почему вы считаете, Лейв, что они обязательно встретятся сегодня?
    — Соображения есть у меня на этот счет… Как вы мне сообщили, этим господам теперь известно о вашем пребывании на корабле. Такое обстоятельство заставит их поторопиться с передачей материалов — затягивать завершение операции опасно, им ведь неизвестны ваши планы. Может быть, у вас есть такие полномочия и улики, что вы захотите обратиться к нашим властям… И тогда им крышка. Хотя наши власти побаиваются тех, на кого работают Билл и его люди.
    — К сожалению, у меня нет ни таких улик, ни таких полномочий, — сказал Юрий Алексеевич.
    — Вот видите… Пейте пиво, друг, в Скагене хорошее пиво. Или вы не любите его?
    — Что вы! — широко улыбнувшись, возразил Леденев. — Очень люблю, и пиво у вас прекрасное.
    Он залпом осушил половину литровой кружки.
    — И кружка добрая, — добавил он.
    — Такие держат для постоянных клиентов, — пояснил Эйриксон. — Я здесь ветеран. Жаль, что у нас с вами мало фактов. Но мы добудем их. Для русского друга в Скагене будет много друзей. Скандинавам не безразличны также и враги русских. Они для нас тоже враги, и потому здесь найдутся патриоты, которые помогут вам справиться с этим делом. Когда у нас будут доказательства и мы сумеем убедить власти в том, что эта банда занимается в нашей стране темными делами, то их выставят отсюда, и это будет нашей общей победой.
    — Еще раз спасибо, Лейв.
    — Тогда слушайте меня. Я узнал, что хозяин ресторана «Сельдяной король» готовится к встрече особых гостей. Заказ поступил от Гэтскелла. По-видимому, там они и встретятся. Сейчас мой друг Олаф приедет на машине. Мы займем наблюдательный пост неподалеку отсюда. Там такое место, с которого видны все подходы к порту. Когда человек, которого ждет Гэтскелл…
    — Так кто этот человек? — не выдержав, спросил Юрий Алексеевич.
    — Потерпите, Юрий. Возможно, я ошибаюсь и навлеку ваше подозрение на ни в чем не повинного человека. Ведь может так случиться?
    — Может. Извините меня, Лейв. Продолжайте, пожалуйста.
    — Так вот. Из машины мы увидим его и попытаемся проследить путь до встречи с Гэтскеллом. У меня много друзей. Олаф, у которого я возьму машину, — настоящий скандинав, капитан траулера. Он был в Сопротивлении тоже и поможет мне в этом деле.
    — Отлично. «Жизнь и смерть — поровну». Не так ли?
    — О, да! — сказал Лейв Эйриксон. — Жизнь и смерть — поровну, — повторил он. — Но лучше — жизнь. Смерть мы еще успеем поделить…
    Когда Юрий Алексеевич Леденев минутами пятью позже Эйриксона покинул «Морской язык», он неожиданно столкнулся на улице с начальником рации.
    — А, общепит! — натянуто улыбнулся Колотов. — Обмениваешься опытом со скандинавами?
    — Полезное всегда надо перенимать, — ответил Леденев, стараясь обойти Колотова, ведь его ждет в машине Эйриксон.
    Но радист явно пытался задержать директора ресторана.
    — Куда спешишь? Зайдем, по кружке пива дернем. Пиво у них, чертей, преотличное…
    — В другой раз, — сказал Леденев. — Как-нибудь потом…
    — Ну смотри… Тебе жить, — проговорил Колотов, пропуская Юрия Алексеевича.

Две зажигалки

    Поздним вечером того дня, когда теплоход «Уральские горы» вошел в гавань Логен и пришвартовался у мола Мольтегрунскайен, по горной дороге, ведущей в пригородный район Штрудисхамн, двигались два автомобиля. Первый — вместительный элегантный «мерседес» — вел человек, которому, видно, некуда было торопиться. Машина его шла со средней скоростью, притормаживая на поворотах.
    Следовавший за «мерседесом» второй автомобиль — маленький юркий «фольксваген» — держался на почтительном расстоянии от первой машины, но и не выпускал ее из виду. Чувствовалось, как «фольксвагену» хочется рвануться вперед, но шофер подавляет это желание и продолжает идти за «мерседесом» на прежнем расстоянии.
    В первой машине пассажиров не было. В «фольксвагене» ехали двое.
    Наконец начались каменные дома Штрудисхамна с островерхими черепичными крышами и продолговатыми узкими окнами, которые кое-где еще светились, несмотря на довольно позднее время.
    Штрудисхамн во все времена населяли рыбаки и те, кто скупал у них рыбу. Строились здесь прочно, складывая стены домов из дикого камня, призванного стоять века. В Скатене рассказывают, что когда иностранные туристы, а было это уже в наше, мобильное и неустойчивое время, спросили одного из рыбаков Штрудисхамна, начавшего строительство нового дома, почему он продолжает по старинке класть стены из камня, не проще ли, скажем, выстроить кирпичный дом, то рыбак ответил: «Дом из кирпича стоит только восемьсот лет».
    Правда, последние годы изменили и самих рыбаков Штрудисхамна, и социальный состав населения. Все чаще и чаще старинные дома прежних обитателей переходили в руки состоятельных людей из Скагена, которые стремились проводить свободные от бизнеса часы за городом. Это стало модой, следовать которой могли лишь немногие. Они перекраивали старые дома на современный лад, создавали себе все удобства цивилизованного мира и гордились тем, что живут, «как наши славные предки в старое доброе время».
    «Мерседес» миновал селение и повернул к одному из таких домов, превращенному в комфортабельный коттедж и стоявшему несколько в стороне от въезда в Штрудисхамн.
    Вторая машина замедлила ход у крайнего дома, и водитель «фольксвагена» сказал, обращаясь к сидевшему рядом пассажиру:
    — Видишь, Олаф, он свернул вправо, к тому особняку, о котором я тебе говорил. Машину мы оставим здесь, а дальше ехать опасно. Теперь вся надежда на Юхана. Он предупрежден, но все же надо быть ко всему готовыми.
    Когда «мерседес» подкатил к высоким железным воротам, раздался сигнал и ворота стали медленно открываться. Машина въехала во двор. Навстречу ей спешил садовник Юхан.
    — Добрый вечер, — сказал водитель «мерседеса», вылезая из кабины с небольшим портфелем в руках. — Передайте Хелен: ванну и постель. Я буду ночевать здесь. И проверьте входные двери, сигнализацию. Мне говорили в Скагене, что участились случаи квартирных грабежей.
    — Так то в Скагене, — проворчал Юхан. — Город он и есть город. А у нас, слава господу, никогда о таком не слыхали… Будет исполнено, хозяин.
    Он передал жене распоряжение приготовить ванну и постель господину, поставил «мерседес» в гараж и направился к воротам, рядом с которыми была еще и дверь, она так же, как и ворота, открывалась и закрывалась автоматически, по сигналу из дома.
    Юхан несколько минут возился у специального щитка, налаживая, очевидно, сигнализацию, затем вернулся в дом и поднялся на второй этаж, в кабинет хозяина. Постучав в дверь и получив разрешение войти, Юхан переступил порог и сказал:
    — Все готово для вас, хозяин. Что подать на ужин?
    — Я не буду ужинать. Ванну и постель! Разбудите меня в шесть утра. К этому времени приготовьте кофе и машину.
    — Будет исполнено. Что-нибудь еще?
    — На сегодня все. Можете отдыхать, Юхан.
    Когда хозяин остался один, он вынул из кармана пиджака зажигалку, повертел в руке, подбросил в воздухе, поймал, довольно ухмыльнувшись, снова спрятал в карман, снял пиджак, повесил на спинку стула и распустил галстук.
    Садовник Юхан тем временем снова вернулся к щитку, пощелкал там переключателями, затем подошел к темной металлической двери и, отодвинув ее в сторону, застыл на пороге. Кругом была темнота, пониже, на улицах Штрудисхамна, горели редкие ночные огни, еще ниже чернела вода фьорда, испещренного огнями стоящих на рейде траулеров.
    Юхан легонько свистнул.
    Из ближних кустов поднялась фигура человека. Мгновение — и тень его, скользнув к двери, слилась с чернотой дверного проема.
    — Быстрее, Лейв, быстрее! — шепнул Юхан.
    Молча пожав руку садовнику, человек проник во внутренний двор коттеджа, и тень его растворилась.
    Юхан медленно побрел к дому. Дверь осталась открытой. Через несколько минут окно в кабинете хозяина, не закрепленное шпингалетом, стало медленно раскрываться. Лейв внимательно осмотрел комнату, легко перелез через подоконник и подошел к столу, на котором лежал портфель.
    Послышался неясный шум внизу, и Лейв моментально отскочил к окну. Прислушался. Шум не повторился, и он вновь приблизился к столу…
    Он раскрыл портфель и быстро обшарил его. Но не нашел там того, что искал. Он снова осмотрел внутренность портфеля, затем оставил его, не забыв привести все в прежний вид, и шагнул к висевшему на спинке стула пиджаку. Опустил руку в карман, во второй, третий… Наконец вытащил зажигалку. Затем снова осмотрел пиджак и из четвертого кармана достал вторую зажигалку такой же формы, что и первая.
    Какое-то время Лейв рассматривал их, затем решительно сунул обе себе в карман, тихо ступая, двинулся к окну и исчез за ним.
    В ту же минуту в комнату вошел хозяин с халатом в руках.
    Побывавший в его кабинете человек не оставил никаких следов, но, видимо, существует нечто такое, чему мы и сами еще не нашли определение, — невидимое, непостижимое шестое чувство, подсказывающее нам приближение беды, опасности…
    Хозяин коттеджа замер на пороге, продолжая держать халат в руках. Он оглядел комнату, будто впервые попал в нее, затем встрепенулся, словно уловил какой-то сигнал, отбросил халат, подскочил к пиджаку и быстро обшарил карманы.
    Зажигалок там не было. Из двери потянул сквозняк, и незакрепленное шпингалетом окно стало медленно раскрываться…
    …В это время Лейв был почти у самого выхода.
    Он услыхал раздавшиеся в доме крики, звук сирены и побежал к двери. Дверь уже начала закрываться, отрезая ему путь к отступлению.
    Лейв бросился к ней, протиснув тело в оставшийся проем, почувствовал, как край двери, неудержимо движимый электромотором, сдавливает грудную клетку, напрягся и вырвался из капкана.

    …По горной дороге, ведущей из селения Штрудисхамн в Берген, на бешеной скорости мчались два автомобиля. Впереди — маленький юркий «фольксваген». Его преследовал мощный и элегантный «мерседес».
    — Быстро спохватился! — крикнул водитель «фольксвагена» своему пассажиру, когда они заметили погоню. — Будто кто сообщил ему о нашем визите…
    — Ничего, — возразил пассажир. — Главное мы сделали…
    И он похлопал себя по левой стороне груди.
    — Тут они, голубушки, — произнес он на русском языке, и водитель, мельком взглянув на спутника, улыбнулся.
    Они пролетали поворот за поворотом, но преследователь не отставал, а боковых дорог здесь не было, свернуть в сторону, сбить «мерседес» со следа они не могли.
    Они мчались мимо небольшой группы домов, когда заметили впереди еще один автомобиль. Через две-три мили водитель «фольксвагена» понял, что эта машина идет впереди не случайно. Их взяли в клещи. Очевидно, хозяин коттеджа как-то связался с этим поселком. Но почему они не задержали их в поселке?
    — Теперь они зажали нас с обеих сторон, — сказал водитель. — Проверю, так ли это…
    Он стал понемногу сбрасывать скорость. «Мерседес» тоже замедлил движение. Сохранил прежнюю дистанцию и первый автомобиль.
    — Я понял, что они хотят, — сказал водитель. — Впереди есть скала, она выходит прямо к дороге. С другой стороны — пропасть. Там они остановят первую машину, она не даст проехать нам, а вторая прижмет сзади.
    — Может быть, бросим машину? — предложил пассажир.
    — Нет. Надо сделать так, чтобы они не искали нас. Ведь им неизвестно, сколько человек в машине. И потом, у меня есть план. До скалы будет еще переезд…
    — Кажется, «мерседес» прибавил скорость, — сказал пассажир.
    Его спутник глянул в зеркальце и покачал головой.
    — Вот что, — сказал водитель «фольксвагена», — сейчас я устрою маленькую аварию на переезде. Там рядом полицейский пост, и я сделаю все, чтоб их задержать как можно дольше. Главное — не дать им предупредить того, кто сейчас на судне.
    — Я доставлю это на борт и расскажу обо всем нашему другу, Лейв.
    — Хорошо. Товарищи предупреждены и следят за нами. Как только я устрою эту комедию на переезде, они начнут действовать по другим каналам. Возможно, удастся предъявить этой шайке соответствующие обвинения. А ты, Олаф, уходи… Тебе надо доставить зажигалки. Сейчас я приторможу. Вываливайся из машины в обочину. Но не поднимайся, пока они не проедут. Внизу тропинка. Она выведет тебя на железнодорожную станцию. Там возьмешь такси. Если нет машин на станции, вызови из города по автомату. Приготовься! Внимание! Торможу!
    «Фольксваген» прижался к обочине, резко сбавил ход, открылась дверца, пассажир вывалился наружу и кубарем покатился по откосу, покрытому жесткой травой.
    Он слышал, как рванулся, набирая скорость, «фольксваген», затем над его головой прошелестел шинами «мерседес», и все стихло.

    Текст расшифрованной радиограммы, переданной майором Леденевым для полковника Бирюкова с борта возвращающегося в Поморск теплохода «Уральские горы»:
    «Задание выполнено. Операция «Сорок четыре» сорвана. Личность Волка установлена. Он находится на борту. Волку о срыве операции, по-видимому, ничего не известно. О своем раскрытии он тоже не подозревает. Леденев».

Волк идет в западню

    Лоцманская проводка в Поморский порт была обязательной для всех судов, и наших, и иностранных, и потому, сообщив с моря расчетное время подхода, «Уральские горы» добрались до Тюркиной губы и сбавили здесь ход, чтоб принять лоцмана на борт.
    Едва громада теплохода замаячила на траверзе входа в губу, оттуда выскочил бойкий катеришко и резво помчался к судну.
    С мостика было видно, как по штормтрапу поднялись на палубу двое.
    — А кто второй? — спросил капитан Юков у старпома Федорова.
    — Не знаю, — ответил тот. — Сейчас выясню.
    Когда государственный лоцман Поморского торгового порта и сопровождавший его человек поднялись на борт, все разъяснилось. Спутником лоцмана оказался московский корреспондент, имевший задание написать очерк о «встречающих корабли» — морских лоцманах.
    — Что ж, это хорошо, — сказал капитан. — Располагайтесь как дома, вы — наш гость.
    Лоцман занял свое место и, передавая команды рулевому, повел теплоход узким заливом в порт. Ходу до гавани было не менее двух часов, и журналист, поскучав на мостике, попросил разрешения осмотреть судно.
    Капитан не возражал, и гость в сопровождении четвертого штурмана покинул рубку.
    Осматривая помещения и службы «Уральских гор», журналист и его проводник как-то случайно оказались рядом с рестораном, и, обнаружив это, гость вдруг вспомнил, что не успел сегодня позавтракать.
    — Так это мы организуем! — сказал штурман, проводил журналиста в малый банкетный зал, усадил за стол, а сам отправился за директором.
    Леденеву передали, что на борту гость, журналист из Москвы, которого надо накормить по высшему разряду. Когда он вошел в банкетный зал, человек, сидевший спиной к выходу, повернулся, и Юрий Алексеевич увидел сотрудника управления лейтенанта Самсонова.
    Оставив «московского журналиста» в ресторане, уверенный в том, что теперь тот в надежном месте, четвертый штурман извинился и поспешил к себе готовить приходные документы.
    — Как видите, — сказал Самсонов, когда они остались с Леденевым вдвоем, — все в порядке: я вышел к вам навстречу за два часа до прихода судна в порт.
    — Спасибо, — сказал Юрий Алексеевич, — это хорошо. Понимаешь, надо сделать так, чтобы Волк и Мороз не смогли связаться друг с другом. Возможно, Билл сумел сообщить в Поморск о провале операции «Сорок четыре», и тогда Мороз даст знать об этом Волку. Как бы они не придумали какой-нибудь финт!
    — Полковник просил передать, что он вместе с нашими ребятами будет на борту «Уральских гор» в составе пограничного отряда. Увидите его в форме старшины-сверхсрочника. Разжаловал себя наш Василий Пименович… Ну а у вас какие соображения? Я в вашем распоряжении. В качестве журналиста могу бродить по всему судну и приставать с вопросами к каждому.
    — Это удобно. Поручу тебе самого Волка. Твоя задача — по приходе в порт вертеться возле него и не оставлять ни с кем наедине. Смотри также внимательно за всеми, кто будет входить с Волком в контакт. Он не должен встретиться с Морозом…

    Полковник Бирюков в форме старшины пограничных войск сидел в каюте Леденева и молча рассматривал своего помощника, стоявшего перед ним.
    — Ну, здравствуй, — сказал он наконец, — с приходом тебя…
    Василий Пименович поднялся, шагнул к Ледеиеву и крепко обнял его.
    — Живой и здоровый, — констатировал полковник, — это главное…
    — Пытались сделать мертвым или больным, — улыбаясь сказал Юрий Алексеевич, — вывернулся…
    — Все-таки пытались? Ну ладно, давай по порядку. Я договорился, чтоб без моей команды пограничники никого на судно не впускали и не выпускали, даже портовые власти… Слушаю тебя, Юрий Алексеевич…
    — Наши предположения оказались верными, — сказал Леденев. — Волк действительно находился на теплоходе «Уральские горы». В Скагене он встретился с Гэтскеллом и передал ему материалы операции «Сорок четыре».
    — Передал? — вскричал Василий Пименович.
    — Да, передал. Но они вот здесь, эти материалы…
    Юрий Алексеевич протянул полковнику Бирюкову две зажигалки.
    — Одна из двух, — сказал Леденев. — Я не стал выяснять, какая именно. Возможно, там непроявленная пленка, и я засветил бы ее, пытаясь извлечь из зажигалки.
    — Прекрасно, Юрий Алексеевич.
    — Я видел, как одна из этих зажигалок переходила из рук в руки. Теперь Волк в наших руках.
    — Только ты не очень-то зазнавайся. Мы тут тоже не дремали. Вышли, брат, на самого Мороза…
    — И он арестован? — спросил Леденев.
    — Пока нет, — спокойно сказал полковник.
    …Пограничные власти осмотрели теплоход «Уральские горы», проверили документы команды и прибывших в Поморск пассажиров и, поскольку все было в порядке, разрешили вход и выход с судна — «открыли границу».
    Портовые власти принялись за оформление прихода судна, на борт поднимались родственники и друзья членов экипажа, грузополучатели, диспетчеры, грузчики, — словом, недостатка в посетителях на теплоходе «Уральские горы» не было.
    Капитан Юков принимал береговое начальство в салоне своей просторной, четырехкомнатной каюты. После традиционной бутылки коньяку и легкой закуски на западный манер Игорь Александрович предложил перейти в кают-компанию, где гостей ждал обед.
    Капитан вышел из каюты последним и запер дверь.
    И почти сразу у этой двери возникла человеческая фигура. Едва слышно скрипнул замок, и дверь в каюту капитана отворилась. Человек вошел и направился к шкафчику с книгами. Быстрым движением он вытащил учебник по мореходной астрономии, достал из кармана конверт и, вложив в книгу, поставил ее на место.
    Человек двинулся к выходу и был уже у порога, когда услышал голос за спиной:
    — Извините, пожалуйста, можно вас на минутку?
    На мгновение человек замер, затем резко повернулся и увидел в дверях капитанской ванной комнаты лейтенанта Самсонова.
    — Извините, — сказал Самсонов, — я тут посторонний, корреспондент из Москвы, хотел спросить вас, вы ведь из экипажа…
    — Простите, но я тоже посторонний и сейчас спешу.
    Он решительно шагнул к двери, но уйти ему не удалось.
    В дверях капитанской каюты показался Леденев в сопровождении Корды и лейтенанта Рябикина.
    — Куда вы так спешите, Василий Тимофеевич? — спросил Леденев. — Я не путаю ваши имя и отчество, доктор Еремин?
    — А в чем, собственно говоря, дело? — спросил Еремин.
    В это время лейтенант Рябикин зашел Василию Тимофеевичу за спину и неожиданно закинул свою правую руку так, что она обхватила шею Еремина, а локоть уперся в грудь, не давая голове доктора шевельнуться.
    Одновременно с этим Леденев и Корда сорвали с Еремина пиджак и надели наручники.
    — Отпустите его, Рябикин, — сказал Леденев и развязал доктору галстук, ощупав также уголки воротника сорочки.
    — Извините, доктор, это мы на всякий случай. В последнее время наши клиенты так и норовят использовать последний шанс: чистенькими уйти на тот свет. Так что, извините…
    — Это беззаконие! Я буду жаловаться! Кто вы такие? По какому это праву! — закричал, придя в себя, Еремин.
    — Разрешите представить вам моих коллег, — сказал Юрий Алексеевич. — Капитан Корда, лейтенанты Рябикин и Самсонов. А я — майор Леденев.
    — Что все это значит, майор?! — заметно успокаиваясь, спросил Еремин.
    — Это значит, что вы арестованы, арестованы по мотивам, о которых я скажу вам несколько позже. А теперь отвечайте на мои вопросы. Что вы делали в каюте капитана?
    — Вошел посмотреть, нет ли здесь старпома. Мне нужно было подписать акт санитарного осмотра.
    — И для этого вскрыли отмычкой запертую каюту?
    — Я не вскрывал ее!
    — Рябикин!
    Лейтенант Рябикин опустил руку в карман пиджака Еремина и извлек оттуда отмычку.
    — Это мне не принадлежит, — сказал доктор. — Вы подсунули ее!
    — Фу, как вы не солидно ведете себя, доктор! — брезгливо поморщился Леденев. — Ну ладно. Осознание случившегося к вам придет позднее. С каких пор вы состоите с капитаном в тайной переписке?
    — Ни в какой переписке ни с кем я не состою!
    — А конверт в «Мореходной астрономии»? — спросил лейтенант Самсонов, подошел к шкафчику и постучал пальцем по корешку книги. — Достать?
    — Не нужно, — остановил его Леденев. — Пусть достает письмо тот, кому оно адресовано.
    При этих словах Еремин быстро взглянул на Юрия Алексеевича.
    — А вот и он, легок на помине, — сказал Леденев.
    Дверь каюты отворилась, и вошел капитан теплохода «Уральские горы».
    Он застыл у порога, оглядывая собравшихся здесь незнакомых людей. Обнаружив среди них Леденева, Юков набросился на него:
    — А вы какого… здесь околачиваетесь? Что за люди? Откуда?
    — Извините, капитан, но я больше не работаю у вас. С этого момента я для вас не директор судового ресторана, а майор Леденев.
    — Майор? И что вам угодно, майор?
    — Мне хотелось бы, чтоб вы прочитали письмо, которое написал вам этот гражданин.
    Юрий Алексеевич показал на сидевшего в кресле Еремина. На руки, сцепленные наручниками, лейтенант Рябикин набросил перед приходом капитана салфетку.
    — Доктор? — спросил Юков. — А вы чего расселись здесь, как у себя дома?
    — Пусть, пусть посидит, — сказал Леденев. — Берите письмишко, капитан, оно в обычном месте, в «Мореходной астрономии», берите, не стесняйтесь.
    Он подвел капитана к шкафчику и настороженно смотрел, как тот извлек из книги конверт, распечатал его и вынул листок бумаги.
    — Читайте, — сказал Юрий Алексеевич. — Читайте вслух.
    — Уничтожь! — крикнул вдруг Еремин, срываясь с кресла.
    Лейтенанты разом насели на него, а Леденев выхватил из рук капитана листок.
    — Кретин! — крикнул Еремин, откидываясь в кресло. — Кретин…
    — Вот, слушайте: «Волку, «Сорок четвертая» завалена. Кругом горячо. Уходите. Мороз». Это письмо написал вам сей гражданин. Оказывается, его зовут Мороз…
    Капитан вздрогнул.
    — Мороз, — прошептал он, растерянно озираясь. — Мороз… Он — Мороз?
    — Совершенно верно, — сказал Леденев. — Не ожидали встретить его здесь?
    Юков молчал.
    — Сядьте! — вдруг резко скомандовал майор. — Сядьте в кресло, Юков!
    Игорь Александрович послушно присел.
    — А теперь заверните левую штанину, — приказал Юрий Алексеевич. — Быстро! Ну!
    Юков не двигался.
    — Самсонов, — сказал Леденев, — помогите гражданину Юкову.
    На обнаженной левой ноге капитана виднелось овальное пятно, в котором еще можно было распознать следы укуса.
    — Значит, это вы хотели угостить меня киркой? — спросил Леденев. — Ну и шуточки у вас, капитан… И все-таки, хотя Волком зовут вас, зубы у меня оказались покрепче… Наденьте ему наручники, Самсонов, чтоб не задурил ненароком. И можно увести обоих. Незачем привлекать внимание команды и гостей.
    Юрий Алексеевич и Корда остались вдвоем.
    — Ну вот и все, — сказал Леденев, когда Волка и Мороза увели на причал, где ожидала их спецмашина.

Точки над «и»

    — Что ж, товарищи… — Бирюков помолчал, обводя собравшихся взглядом. — Думается мне, что операцию можно считать завершенной.
    В кабинете собрались люди, которые были заняты в операции, и каждый из них вложил свою долю труда в это нелегкое и опасное дело. Теперь, когда все было позади, можно подвести итоги, отметить удачные моменты в своей работе и просчеты, да и проинформировать сотрудников о всем ходе операции, так как отдельные работники занимались своими участками и не знали всего в целом.
    — Пусть начинает Юрий Алексеевич, — сказал Бирюков, — а если понадобится, по ходу дела добавлять будут другие. Кстати, майор Леденев поведает нам о своих приключениях в рейсе. Давайте, Юрий Алексеевич, вам слово.
    — Ну что ж, я готов… Если позволите, начну с характеристики тех людей, которых мы арестовали на «Уральских горах» и следствие по делу которых теперь закончено.
    Леденев подвинул к себе пачку с сигаретами, но, заметив, как улыбнулся Василий Пименович, закуривать не стал.
    — Начну с Мороза, — сказал майор. — Василий Тимофеевич Еремин, санитарный врач торгового порта, пятьдесят пять лет… Действительно, существовал такой человек. Но его уже нет в живых. Военный врач Еремин попал в плен в 1943 ходу. До конца войны он находился в лагере военнопленных и в мае сорок пятого был освобожден войсками союзников. Но вернуться на родину Еремину не пришлось. Он оказался в лагере для перемещенных лиц, подвергался обработке, которую вели тогда в этих лагерях работники западных секретных служб с целью воспрепятствовать возвращению советских людей домой. Но Еремин продолжал настаивать, требовал встречи с представителями советской военной администрации, предпринимал все меры к тому, чтобы вернуться в Советский Союз.
    Изучив его данные, руководители секретной службы решили использовать Еремина в своих далеко идущих целях. Под видом товарища по несчастью к нему подключили матерого разведчика, который и всплыл потом в Поморске под кличкой Мороз. О нем я скажу позже.
    — Так вот… Мороз прикинулся таким же военнопленным, как и Еремин, тоже рвущимся на Родину. Постепенно он завоевал доверие военного врача, разузнал всю его подноготную и вскоре был готов принять обличье доктора. Затем Василий Тимофеевич был уничтожен, а его место в этом мире занял будущий Мороз… Он был заброшен в нашу страну…
    Настоящая фамилия Мороза — Блувбанд, Иосиф Рудольфович Блувбанд. Сын немецкого колониста с юга России, Блувбанд еще до второй мировой войны был зачислен на службу в германскую разведку под именем Эрнста Брука. Выросший в России, он прекрасно владел русским языком, знал обычаи и нравы, поэтому и считался хорошим специалистом по «русским делам». С начала Великой Отечественной войны оберштурмфюрер Брук выполнял самые различные задания, действуя и в оккупированных гитлеровцами районах, и по эту сторону фронта.
    Как организатор сети провокаторов и предателей в подполье Н-ской области, Брук, носивший тогда имя Альберта Ивановича Троицкого, был приговорен патриотами к смертной казни, но чудом избежал возмездия и был вскоре переброшен на Западный фронт.
    Там штурмбанфюрер Брук и встретил конец войны, явившись к союзникам, которым он предложил свой опыт и знания специалиста по «русским делам».
    После необходимой подготовки, заручившись легендой, сутью которой была прошлая жизнь Василия Тимофеевича Еремина, человека, потерявшего в войну всех родственников, Блувбанд — Брук — Троицкий стал вживаться в свою новую роль.
    Некоторое время он осматривался, поездил по стране, проверяя, нет ли за ним слежки, менял места жительства и работы, затем прочно осел в Поморске с намерением создать здесь разведывательную сеть шпионской резидентуры.
    Но дело подвигалось у Мороза с трудом. Напрасно пытался он завербовать кого-либо из наших советских людей. Уже предварительные, проверочные контакты говорили мнимому Еремину, что на них рассчитывать ему нельзя. Со своей стороны, Блувбанд — Брук — Троицкий — Еремин постарался завоевать репутацию доброго и отзывчивого человека, честного и принципиального специалиста.
    Оставшись в одиночестве, без помощников, Мороз забил тревогу. И тогда хозяева Мороза вывели его на Волка.
    Волк… Игорь Александрович Юков, сорок пять лет. Юков — его настоящая фамилия. В сорок первом году Юков был штурманом на советском судне, которое война застала во время стоянки в немецком порту. Пароход был интернирован, команда взята под стражу. Но в первые дни охрана была недостаточно суровой, и у экипажа возникла реальная возможность отбить свое судно и бежать на нем в Швецию. Моряки были готовы на все, на смертельный риск, лишь бы избежать фашистской неволи.
    Так думали все. Кроме одного…
    Штурман Юков понимал, что их могут перестрелять раньше, чем они отойдут от причала. Да в море их немедленно догонят самолеты и военные корабли, которые легко отправят пароход на морское дно. И Юков предпочел отсидеться на берегу. Но как это сделать? Сказать товарищам? Но, узнав о его нежелании идти с ними, товарищи сочтут его предателем, еще, чего доброго, прикончат. И штурман Юков выбрал свой путь: сообщил немцам о готовящемся побеге. Экипаж судна немедленно отправили в концлагерь, где за годы войны почти все моряки погибли.
    Конец войны застал Юкова в лагере для военнопленных. Компрометирующих сведений на Юкова не было, и он возвратился домой как жертва войны, наивно считая, что все для него в прошлом.
    Но Юков не знал, что вместе с другими агентами секретной службы бывшего рейха он перешел по наследству новым хозяевам. Они нашли его в Поморске и подключили к Морозу под кличкой Волк. Резидент не вступал с Волком в личные контакты — это было обусловлено. Свои указания Мороз передавал либо посылая их почтой, либо звонил Юкову по домашнему телефону. В силу специфики своей работы Мороз всегда мог находиться рядом с Волком, негласно контролировать его работу. А Юков, зная, что Мороз где-то рядом, и не имея возможности догадаться, кто он, находился постоянно в напряженном состоянии, которое исключало, во-первых, отлынивание от своих обязанностей, и, во-вторых, Волк в случае провала не мог выдать Мороза.
    Когда появился Форлендер с планом места захоронения сейфа с подводной лодки «Зигфрид-убийца», их было уже трое. Третий — Василий Подпасков, диспетчер, — носил кличку Бен и предназначался для грубой работы — выуживание сведений у подгулявших болтунов, заманивание дефицитными вещами, тряпками офицерских жен, с последующим шантажом, устранение неугодных лиц и т. д. Кроме клички и фамилии, мы о третьем из этой группы ничего не знаем. Бен мертв, а сообщникам его о прошлом Подпаскова ничего не известно.
    Снабженный планом, который передал ему Форлендер, Бен попытался проникнуть в Палтусову губу, но наткнулся на сержанта Гончарика и рядового Завьялова. О том, что Палтусова губа оцеплена, он не подозревал, так как считал, что с Форлендером действительно произошел несчастный случай.
    Выстрелы в Палтусовой губе насторожили Мороза. Лично ему это ничем не грозило. В случае провала Подпасков мог выдать только Волка, так как знал лишь его. Но Морозу нужен был Юков, чтобы передать Гэтскеллу — Биллу материалы операции «Сорок четыре», шпионские сведения, собранные Беном, Волком и самим Морозом. Поэтому мнимый доктор Еремин решает ликвидировать Подпаскова. Но как это сделать? Мороз поручает убийство Юкову, но в последний момент случайно подслушивает на «Уральских горах» разговор Тани Яковлевой и Подпаскова. Диспетчер приглашает жену старпома к себе на квартиру.
    На второй день старпом обнаруживает в своей каюте записку. Яковлев действительно потерял ее, но мы сумели прочитать текст, хотя и не видели записки.
    Запасшись гантелью из каюты Яковлева, бывший штурмбанфюрер Брук следил за домом Подпаскова. Он видел, как туда ворвался Яковлев, как выбежала Таня, как покинул дом вслед за нею сам старпом. Выждав час, в квартиру Подпаскова направился Мороз. Бен оказался живым и невредимым. Он впустил резидента в квартиру и был убит гантелью старпома. Затем Мороз оставил дверь квартиры незапертой и исчез черным ходом, бросив за дверью, ведущей в котельную, орудие убийства, полагая, что теперь все подозрения в убийстве падут на ревнивого старпома теплохода «Уральские горы».
    Узнав о смерти Подпаскова, Яковлев счел себя виновным в убийстве. Убедившись, что старпом арестован, Мороз решил, что партия выиграна. Но тут, за день до отхода «Уральских гор», меня угораздило столкнуться с резидентом в тот момент, когда он разговаривал с Татьяной Яковлевой. Ни о чем не подозревая, она поздоровалась со мной, а на вопрос Мороза, кто я такой, сказала — следователь… В день отхода санитарный врач увидел меня на судне в роли директора судового ресторана. Опытному разведчику не понадобилось долго соображать, что все это означает. Он тут же информирует об этом Волка и требует от него ликвидировать «ресторатора», а затем радиограммой сообщает об усложнившейся обстановке Биллу.
    В море Волк попытался отправить меня на тот свет.
    С большими предосторожностями встретился он с Биллом в ресторане «Сельдяной король» и передал зажигалку, в которой находилась микрофотопленка. Как выяснили наши специалисты, зажигалка устроена так, что, в случае попытки зажечь ее, особое устройство поджигало пленку, и та моментально сгорала. К счастью, мне не пришло в голову прикурить от этих зажигалок…
    — Разве их было несколько? — спросил Самсонов.
    — Лейв передал мне две.
    — Кстати, товарищи, — перебил Леденена полковник Бирюков, — сообщаю вам, что Лейв Эйриксон и его друзья из Национального комитета ветеранов Сопротивления сумели представить своим властям неопровержимые доказательства, мягко говоря, нелояльного поведения Гэтскелла и его друзей. Как стало известно, вчера вся эта компания выдворена из Норвегии.
    — В то время как я плавал на «Уральских горах» и «одалживал» зажигалки у мистера Гэтскелла, здесь, на берегу, шла работа по установлению личности Мороза. Во-первых, наши радисты, караулившие каждый его выход в эфир, с помощью передвижных радиопеленгаторных станций сумели засечь очередной радиосеанс Мороза и перекрыли шоссе, с которого велась передача. В зоне оказалось одновременно двенадцать автомашин разных марок, на которых ехало в двух направлениях тридцать восемь человек…
    — Хорошо, хоть ни одного автобуса не попалось, — негромко проговорил капитан Корда.
    — Да, в этом случае объем работы значительно бы вырос, — сказал Леденев. — Так вот… Все тридцать восемь человек — владельцы машин, водители и пассажиры — были взяты под наблюдение. Среди них оказался и санитарный врач торгового порта Василий Тимофеевич Еремин. Одновременно произошло событие, которое позволило резко сузить круг поисков. В управление обратился второй штурман теплохода «Уральские горы» Михаил Нечевин. В беседе с полковником Бирюковым штурман рассказал, что видел, как доктор Еремин писал что-то в каюте старпома, затем наблюдал реакцию Яковлева на эту записку. «Старпом прочитал записку, скомкав, сунул в карман и помчался убивать диспетчера», — сказал Нечевин, любитель разгадывать всевозможные тайны. На этот раз Нечевин оказал следствию большую услугу. Когда старпом выбежал из своей каюты, штурман вошел туда и снял со стопки бумаги, на которой писал Еремин, верхние листки. Он читал в детективных романах о том, что по вдавленным следам можно прочитать текст. Эти листки Нечевин и принес в управление, где специалисты действительно немедленно восстановили содержание записки, адресованной Яковлеву.
    Теперь за Ереминым было установлено постоянное наблюдение, и, когда он, по своему обыкновению, выехал на такси за город, чтобы передать очередное сообщение в эфир, по пятам за ним следовала специальная машина, оборудованная аппаратурой, которая окончательно подтвердила, что и нынешняя, и все предыдущие радиопередачи — дело рук Еремина.
    Решено было дождаться прихода «Уральских гор» и взять Мороза в тот момент, когда он будет пытаться передать что-либо Волку. О Волке мы уже знали и по приходе судна в порт устроили ловушку для обоих. Так была завершена операция.
    — Ну, — сказал в заключение Леденев, улыбаясь и вновь пододвигая к себе сигареты, — могу еще прибавить, что после схватки в темноте с Волком я на всех смотрел… волком, ждал опасности со всех сторон. Исключая, конечно, штурмана Нечевина, который выручил меня в трудную минуту, сам того не подозревая.
    — Это не совсем так, — заметил Бирюков. — Нечевину было поручено наблюдать за вами и при случае прийти на помощь. Он видел, как вы подались в трюм, и через какое-то время решил прогуляться туда тоже. Нечевин знал о том, что «директору ресторана» угрожает опасность, хотя и не мог даже предполагать, как и все мы, откуда она может прийти.
    — Спасибо, что позаботились обо мне… Сильно подозревал я, — продолжал Леденев, — начальника рации Колотова, прямо-таки был уверен, что он и является тем, кто хотел разбить мне голову киркой. Сомневался в нем, пока Лейв Эйриксон не показал мне настоящего Волка. Он его как-то видел в компании с Гэтскеллом, а уж про Билла Лейв и его товарищи знали многое. Отличный он человек, этот ваш фронтовой друг, товарищ полковник.
    — Да, — сказал Василий Пименович, — Лейв Эйриксон из тех людей, с которыми можно дружить по принципу: «Жизнь и смерть — поровну».

История третья
ДЕСАНТ В ПРОШЛОЕ

Труп на обочине

Акт
    Мы, ниже подписавшиеся, инспектор Дресвинского дорожного отдела милиции старший лейтенант Кудинов В. А., путевой обходчик 7 дистанции Белозеров К. М., дорожные рабочие Селиверстов К. И. и Дорохин Е. В. составили настоящий акт в том, что 12 сентября 1963 года путевым обходчиком Белозеровым был обнаружен, а остальными осмотрен мужской труп, находящийся у километрового столба с отметкой «219». На трупе светлый костюм шерстяной, на ногах желтые туфли.
    На голове трупа видна рана, от которой, вероятно, и наступила смерть. Лицо обезображено. В карманах пиджака обнаружен бумажник, а в нем сто двадцать три рубля и документы на имя Миронова Сергея Николаевича, начальника отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота. На металлическом дорожном столбе виднеются следы крови…
Рапорт
    Доношу, что на вверенном мне участке в 06 часов 40 минут 12 сентября 1963 года путевой обходчик Белозеров К. М. обнаружил у железнодорожного полотна, на 219-м километре мужской труп, о чем известил меня. Когда я прибыл на место происшествия, там уже были рабочие дорожной бригады, ремонтирующие путь, но, по их словам, к трупу никто не прикасался. Мною была вызвана оперативная группа и составлен акт первоначального, поверхностного осмотра места происшествия и самого трупа.
    Согласно обнаруженным документам, погибший был начальником отдела техники безопасности Понтийского управления тралового флота Мироновым Сергеем Николаевичем. Идентифицировать личность по фотографиям на паспорте и удостоверении не представилось возможным, так как лицо трупа сильно обезображено, очевидно, при ударе о километровый столб при падении с поезда. В бумажнике, помимо денег (123 рубля) и документов, находился посадочный талон на поезд № 14, Москва — Понтийск, вагон седьмой, место восемнадцатое. Поезд Москва — Понтийск проходил на этом участке в 22 часа 30 минут.
    Прибывший с опергруппой судмедэксперт Волчанинов А. Т. констатировал, что смерть Миронова наступила примерно в то время, когда проходил указанный поезд, от сильного удара в области головы, приведшего к разрушению головного мозга.
    Можно предполагать, что погибший был сброшен с поезда неизвестными преступниками. По линии следования скорого поезда 14, Москва — Понтийск, отправлена срочная телеграмма…
Инспектор уголовного розыска Дресвинского доротдела милиции старший лейтенант (Кудинов)
    Леденев не любил приходить на вокзал слишком рано и потом ждать, когда станут появляться соседи по купе, такие смешные в своей суетливости и заботах поскорее и поудобнее устроить чемоданы, как будто едут их вещи, а не они сами. Попутчики затем сядут, окруженные родными и друзьями, будут передавать бесчисленные поклоны близким, посыпятся последние просьбы, наставления, советы и даже расспросы, хотя, казалось бы, обо всем переговорили дома. Тут самое время выйти на перрон курить, так как места всем не достанется. За пять минут до отхода, когда проводница сурово удалит «посторонних», — снова взрыв человеческих эмоций, всплескивается суета, последние выкрики с перрона. Но вот поезд трогается, страсти постепенно утихают, люди начинают замечать, что в вагоне есть и попутчики, звучит традиционное: «Вы до конца?», и дорожная жизнь входит в обычную колею.
    Юрий Алексеевич Леденев приходил к поезду за несколько минут до отхода. А если располагал временем, то предпочитал побродить по вокзалу, рассматривая пассажиров и пытаясь угадать, кто они, куда и зачем едут. Вещей у него всегда бывало немного, лучшего места в купе для чемодана он не искал, провожающих не имел, поэтому и позволял себе не торопиться.
    Но в этот раз он изменил своим привычкам. Поезд из Поморска, на котором Леденев приехал в Москву, прибыл рано утром, ближайший на Понтийск уходил в девятнадцать часов. Весь день Юрий Алексеевич колесил по Москве, дважды побывал в кино и когда в половине седьмого оказался на Курском вокзале, ходить по его залам настроения не было. К тому же вокзал принялись перестраивать, теперь и залов-то как таковых не оказалось здесь вовсе.
    Состав только подали, когда Леденев появился на перроне. У него был седьмой вагон. Через два вагона — ресторан. Пассажиров на перроне собралось много — курортный, «бархатный», сезон был в разгаре. Но когда Юрий Алексеевич разыскал семнадцатое место в пятом купе, то там никого не оказалось. Шевельнулась мысль, что придется ехать в одиночестве. «Это не так уж плохо», — подумал Леденев, но тут же обозвал себя наивным чудаком. Разве идут на юг пустые поезда в сентябре?
    Он смотрел в окно, наблюдая, как суетились на перроне пассажиры, когда за спиной послышался звук отодвигаемой двери. Юрий Алексеевич повернулся и увидел улыбающегося мужчину. Он был примерно одного с Леденевым возраста, плотный, выше среднего роста, в легкой летней шляпе и светлом костюме тонкой шерсти. В руках мужчина держал чемодан и увесистую дорожную сумку.
    — Здравствуйте, — сказал он. — У меня восемнадцатое место.
    — Добрый день. Это здесь, — ответил Леденев, — проходите.
    — Тогда будем укладываться, — отозвался попутчик.
    Прежде чем Леденев пришел ему на помощь, он без видимых усилий забросил чемодан наверх, а сумку они устроили в ящик под нижней полкой.
    Потом сосед Леденева снял шляпу и, продолжая улыбаться, присел напротив.
    — Вы до конца? — спросил он.
    Леденев кивнул головой.
    — Отдыхать к нам в Понтийск или по службе?
    — Еду в санаторий «Волна», — ответил Юрий Алексеевич.
    Попутчик принялся жаловаться на московскую суету, от которой странно устаешь, на бешеный темп, в котором живут а этом городе, на небывалую для сентября жару, — словом, обо всем, о чем говорит провинциал, покидающий Москву после двухнедельного пребывания в столице.
    Юрий Алексеевич город этот любил, но уставал он в нем тоже, и поэтому согласился с соседом в том, что Москва, конечно, великий город, но без соответствующей тренировки простому смертному существовать в нем трудновато.
    В их купе по-прежнему оставались свободными два места, и так было до тех пор, пока, оборвав бодрую музыку, равнодушный голос не возвестил из репродуктора о том, что до отхода скорого поезда 14, Москва — Понтийск, осталось пять минут. Тогда, вместе с первыми тактами отходного марша, в купе вошел худощавый парень в измятом, не первой свежести хлопчатобумажном костюме, в кепке с пуговкой и в клетчатой рубахе, воротник которой он выпустил поверх пиджака.
    Парень не поздоровался, поставил на вторую полку самодельный, сработанный из фанеры, с уголками из жести, чемоданчик с висячим замочком и, не произнеся ни слова, повернул в коридор, на ходу вытаскивая из кармана непочатую пачку «Прибоя» и спички.
    Наблюдавшие за ним Леденев и пассажир в светлом костюме переглянулись и одновременно пожали плечами. Они обменялись какими-то незначительными фразами, и тут перрон медленно поплыл назад, замелькали за окном напряженные лица провожающих, поезд, добавляя ход, миновал перрон и, покачиваясь на стрелках, побежал к теплому морю, южному солнцу и фруктам.
    Четвертого соседа они не дождались, а парень в кепке курил в коридоре, когда сосед Леденева выложил на стол свертки и сказал:
    — Не успел пообедать в этом вавилонском столпотворении. Давайте ужинать. Пива вот только нет… Времени не было захватить. И разрешите представиться: Миронов моя фамилия, Сергей Николаевич…
    — Пиво найдется, — сказал Леденев. — А меня зовут Юрий Алексеевич…
    Они пожали друг другу руки, Миронов принялся разворачивать многочисленные кульки с закусками, а Леденев приподнял полку, на которой сидел, и достал объемистый портфель, из которого вытащил несколько бутылок пива.
    Юрий Алексеевич почувствовал явную симпатию к попутчику и внутренне порадовался, что поездка складывается гладко, вспомнил о третьем их спутнике и сказал:
    — А где же сосед? Надо его позвать.
    — Конечно, конечно, — согласился Миронов, приоткрыл дверь и позвал:
    — Эй, земляк, заходи!
    «Земляк» повернулся, увидел заставленный стол, сунул погасший окурок в пепельницу, вошел в купе, присел на полку и стал снимать туфли. Затем, не вымолвив ни слова, он забрался наверх, пододвинул чемодан к изголовью, лег, не снимая костюма, кепка тоже продолжала оставаться на голове, и отвернулся к стене.
    Миронов и Леденев вновь переглянулись, Сергей Николаевич безнадежно махнул рукой и жестом пригласил Юрия Алексеевича сесть поближе к столу.
    Они пили пиво, закусывали барабулькой и вели неторопливый дорожный разговор. Впрочем, больше рассказывал Миронов. Леденев узнал, что Сергей Николаевич много лет живет в Понтийске, работает начальником отдела техники безопасности Управления тралового флота, жену его зовут Еленой Федоровной, сын и дочь — двойняшки, им по семнадцать лет, закончили в этом году школу и поступили в рыбный институт. Тут же была извлечена на свет семейная фотография, и Юрий Алексеевич мог засвидетельствовать, что Игорь и Марфа очень похожи на отца.
    — Надеюсь, будете нашим гостем в Понтийске, — сказал Миронов. — Возьму вас с собой на рыбалку, в подшефный совхоз съездим, там винограду вдоволь поедите, прямо с лозы… У вас, небось, в Поморске за таким продуктом не разгонишься…
    — Самолетами и к нам возят, — возразил Леденев. — Ну, конечно, все больше детям идет, взрослые без винограда обходятся…
    — Тяжеловато вашему брату, — вздохнул Сергей Николаевич. — Вы ведь военный? Уж если в «Волну» едете, то…
    — В этом ведомстве, — уклончиво откликнулся Юрий Алексеевич. — Хороший санаторий?
    — «Волна»? Самый лучший в нашем округе. И место хорошее, и врачи известные. Сердчишко отказывает?
    — Да, небольшой ремонт надо, и профилактика не повредит.
    — Это точно. У меня жена — врач, так я только и слышу от нее, что хворь легче предупредить… Ну, в «Волне» вас сделают в лучшем виде. Вообще в нашем городе сам воздух целебный. Говорят, что еще до нашей эры, когда в этом краю колония древних греков была, то и тогда в Понтийске курорты существовали. Из Афин на гребных судах больные прибывали и санаторный курс проходили. А ведь в те времена пересечь Черное море посложнее было, чем нынче на Луну отправиться. А плыли… Вот какие знаменитые у нас места!
    За окнами посинело, в купе стало темнее, и Леденев, задернув штору, включил свет. Миронов продолжал расхваливать свой город, перечислял его достоинства и примечательные места, Юрий Алексеевич вставлял фразу-другую, а их сосед так и не повернул головы. Не отозвался он и на вопрос проводницы по поводу постели.
    — Дал жене телеграмму, — говорил Миронов, — чтоб встретила. Везу всем подарки, люблю дарить… А у вас в Поморске как дела в рыбной промышленности? У вас флот большой… Но вы не связаны, конечно, с рыбаками?
    — Как не связаны? — сказал Леденев, улыбаясь. — А рыбу в магазинах разве не покупаю?
    — Кстати, мы под рыбку сейчас еще по стакану, — подхватил Миронов. — Ба! Да ведь уже последняя бутылка!
    Он открыл ее, разлив пиво, отпил половину из своего стакана и полез в карман пиджака.
    — Вы уж извините, Юрий Алексеевич, что я ваше пиво выдул, — сказал Миронов, доставая бумажник, — сейчас побегу в ресторан и куплю еще.
    Сергей Николаевич открыл бумажник, пошелестел кредитками. Леденев поднял взгляд и увидел, как их молчаливый сосед смотрит сверху на бумажник Миронова. Юрий Алексеевич встретился с ним глазами, и парень отвернулся.
    — Может быть, и мне с вами, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вместе и принесем.
    — Не стоит, — отозвался Миронов — Чего нам обоим по вагонам болтаться. Оставайтесь. Я ваше пиво ополовинил, мне и нести, моя очередь.
    Из купе вышли они оба. Сергей Николаевич направился по коридору в сторону вагона-ресторана, а Леденев остался у окна, чтобы выкурить сигарету. Когда он решил пойти на место, из купе вышел их попутчик. Юрий Алексеевич посторонился, пропуская его, и принялся наводить порядок: пустые бутылки опустил вниз, рыбные кости и крошки хлеба завернул в бумагу. Вскоре он справился с этим и сидел в одиночестве, просматривая газеты, купленные еще утром в Москве.
    Через полчаса он вновь вышел в коридор, закурил и, затягиваясь дымом, смотрел, как коротали время обжившие вагон пассажиры.
    «Сосед где-то застрял», — подумал Юрий Алексеевич. Он вспомнил, что в поезде едут сослуживцы Миронова и, наверное, Сергей Николаевич заглянул в их вагон. Дело естественное, но Леденев почувствовал некую обиду от того, что его оставили в одиночестве.
    Через некоторое время Юрий Алексеевич решил заглянуть в ресторан. Захлопнув дверь пустого купе, он миновал служебное помещение, где два бравых морячка с буквами «ЧФ» на белых форменках атаковали молоденькую проводницу, и потянул на себя дверь, ведущую в тамбур.
    В тамбуре стояли молодой солдат с девушкой. Они даже не шевельнулись, когда Леденев прошел мимо них.
    Он помнил, что от ресторана его отделяет два вагона. Юрий Алексеевич миновал первый, уже притихший, — время близилось к одиннадцати часам, — потом прошел на площадку второго вагона. Там была распахнута наружная дверь, за которой летела мимо невидимая в ночи земля, Леденев ругнул про себя нерадивую проводницу, захлопнул дверь и повернул запор.
    В ресторане Леденев внимательно оглядел столики, но попутчика своего не обнаружил.
    Работники ресторана торопились свернуть свою деятельность. Директор, худой мужчина средних лет, скуластый и горбоносый, в белой поварской куртке, щелкал на счетах и перебирал пачку документов, видимо, накладные. Официантки торопили клиентов с расчетом, буфетчица поначалу не хотела ничего отпускать, но потом сдалась на уговоры и выдала Леденеву три бутылки «Рижского», а высокому седому пассажиру, что подошел к буфету вместе с Юрием Алексеевичем, разрешила унести с собой бутылку сухого вина.
    Юрий Алексеевич спрятал две бутылки в карманы брюк, третью оставил в руке, расплатился и повернул к себе, машинально отмечая в памяти седого пассажира.
    «Пропал попутчик», — подумал Леденев, возвращаясь в свой вагон.
    Исчезновение Миронова почему-то не обеспокоило Юрия Алексеевича. Он снова подумал, что находившийся на легком взводе Сергей Николаевич встретил кого-нибудь из земляков и засел в чужом купе.
    Когда Леденев вошел к себе, в купе горел лишь синий ночник. Молчаливого парня еще не было. Леденев разделся, открыл бутылку пива, выпил стакан и принялся укладываться, не заперев дверь, чтоб припоздавшие соседи могли без помех вернуться к своим полкам.
    Уже среди ночи сквозь сон ему послышалось, будто кто-то вошел. «Вернулись», — подумал Юрий Алексеевич и снова уснул. Спал он крепко, без сновидений, до самого утра, когда его разбудил голос проводницы: «Кто будет пить чай?» — и ответ: «Оставьте два стакана».
    Леденев открыл глаза и увидел, что солнце заливает купе, напротив сидит парень в клетчатой рубашке, а на столике дымятся два стакана с чаем.
    — Доброе утро, — сказал Юрий Алексеевич, поднимаясь, и услышал в ответ нечто среднее между «здравствуйте» и «привет».
    Он быстро встал и увидел, что постель над ним, принадлежащая Миронову, не разобрана.
    — Вы соседа нашего не видели? — спросил Леденев. Теперь его второй попутчик был без кепки, и Юрий Алексеевич внимательно оглядел его крупную и коротко остриженную голову.
    — Нет, — ответил парень, — может быть, отстал…
    Он выглянул в коридор и увидел очередь в туалет. Ждать бы пришлось не менее получаса. «Надо сказать проводникам про Миронова», — подумал Юрий Алексеевич и тут заметил, что поезд сбавляет ход, а за окнами пробегают строения. По всему было видно, что идет к большой остановке. Это не преминула подтвердить проводница, уже другая, не та, что любезничала вечером с матросами, менее симпатичная и постарше.
    — Стоянка десять минут, — сказала она, проходя мимо очереди жаждущих умыться. — Туалет закрываю, граждане.
    Юрий Алексеевич вернулся в купе, где коротко остриженный парень пил чай и ел печенье, обмакивая его в стакан. А поезд все тянулся и тянулся пригородами и наконец остановился перед зданием вокзала. Здание было легкое, современное — после войны в этих краях не осталось ни одной целой железнодорожной станции.
    Когда поезд встал, Юрий Алексеевич раздумывал, не пойти ли ему на перрон, но тут же рассудил, что неумытому, едва отошедшему ото сна появляться на люди негоже, да и что, собственно, делать на вокзале: еда у него есть, чай носят, а там и в ресторан можно пойти, на второй завтрак.
    Сосед безучастно смотрел в окно и медленно опустошал пачку печенья, перейдя уже ко второму стакану чая.
    Так они и сидели вдвоем, пережидая остановку, и тут дверь распахнулась, показалось лицо проводницы, потом оно исчезло, и в купе вошли трое мужчин: начальник поезда, старшина милиции и штатский.
    Штатский шел последним, он и задвинул дверь, потом они сели, и тогда начальник поезда сказал:
    — Вот, граждане пассажиры, товарищи хотят с вами поговорить…
    — Документы надо предъявить, граждане, — заявил старшина, — беседа будет потом.
    Леденев сразу подумал, что этот визит связан с исчезновением Миронова. Он молча повернулся к пиджаку, висевшему за его спиной на крючке, вытащил паспорт и отдал старшине, хотя и понимал, что главный здесь, конечно, не он, а другой, тот, что в штатском.
    Старшина раскрыл паспорт, мельком глянул на первую страницу, передал человеку в гражданской одежде и выжидающе посмотрел на второго пассажира. Тот долго копался в бумажнике, Леденев смотрел на его дрожащие пальцы и был уверен, что парень вытащит справку с фотографией, какие выдаются вместо паспорта лицам, освободившимся из заключения.
    Так оно и оказалось. Едва увидев этот документ, старшина сразу подобрался, будто охотничья собака, почуявшая дичь, и многозначительно глянул на коллегу. Но тот и ухом не повел: выдержки у него было побольше. Он внимательно изучил документы Леденева и его соседа, потом сложил справку, положил в паспорт и опустил все в карман летнего пиджака с короткими рукавами.
    — Нужно побеседовать, гражданин, — обратился он к Леденеву. — Я инспектор уголовного розыска. Пойдемте. А вы побудьте здесь.
    Они прошли коридором к служебному купе, которое открыл им начальник поезда.
    — На сколько задержат поезд? — спросил инспектор.
    — Дали команду на полчаса сверх расписания, — ответил железнодорожник.
    — Этого хватит. Садитесь, гражданин Леденев, и расскажите все, что вы знаете о третьем вашем соседе, Миронове Сергее Николаевиче.
    — Поскольку времени у вас немного, инспектор, давайте в открытую, — сказал Юрий Алексеевич и протянул свое служебное удостоверение.
    — Отлично, товарищ майор, — заулыбался инспектор. — Рад познакомиться с вами — старший лейтенант Еланский…
    — Так что же случилось с нашим соседом? — спросил Леденев.
    — Мы получили телеграмму по линии, что рано утром на 219-м километре обнаружен мужской труп с документами на имя Миронова. Там же указывалось, что, согласно найденному у него посадочному талону, он ехал в вашем купе. Есть подозрения, что погибший сброшен с поезда. А может быть, и сам прыгнул… Хотя вроде и ни к чему.
    — Да, — протянул Леденев. — Ну и дела… А я весь вечер пиво с ним пил. Потом он пошел в ресторан еще принести и не вернулся… А деньги с ним были?
    — Ничего не сообщают.
    Юрий Алексеевич вдруг вспомнил, как смотрел на бумажник второй сосед, и рассказал об этом Еланскому.
    — Это уже что-то, — произнес старший лейтенант, набрасывая фразы на страничке бланка допроса свидетеля. — Мы это зафиксируем, а парня, его зовут Курнаков Федор Матвеевич, мы снимем с поезда: больно он подозрителен, а времени разбираться у нас нет.
    «Что ж, — подумал Леденев, — и выхода у нас другого нет — зацепка стоящая, проверить надо… Эх, Сергей Николаевич, как же тебя угораздило?»
    — А его жена будет встречать, — сказал он.
    — Кого? Курнакова?
    — Да нет, погибшего…
    — Печальный случай, — отозвался Еланский. — Начальник поезда передаст его вещи семье. А вы вот здесь распишитесь, товарищ майор.
    — В ресторане не интересовались?
    — Там другой товарищ работает. Да, трудно, у нас примет всего — костюм светлый да туфли желтые, а фотографию с паспорта не успели переснять.
    — Когда я пришел в ресторан, его там не было… Но он мог побывать там раньше или не дойти совсем…
    — Все может быть.
    — Постойте! — вдруг спохватился Леденев. — С какой стороны полотна его нашли?
    — С правой по ходу поезда.
    — Ну так и есть, — сказал Юрий Алексеевич. — Именно правая наружная дверь была открыта. Значит, в нее он и вылетел.
    Старший лейтенант резонно возразил, что если б Миронова выбросили из поезда злоумышленники, то они не забыли бы закрыть дверь.
    — Тоже верно.
    — А может быть, он сам? Взял — и того…
    — Человек, отправляясь в ресторан за пивом, думает о чем угодно, только не о самоубийстве. И потом, я провел с ним вечер в разговорах, и он совсем был не похож на человека, задумавшего такое…
    — Да, повесили нам дельце. Правда, доводить до конца будем не мы, а ребята из дорожного отдела, на чьей территории обнаружили труп, но все же… А вам спасибо, товарищ Леденев. Пойду захвачу Курнакова, пусть старшина отведет его в отдел, а сам схожу в тот вагон, где была открыта дверь… Проводниц надо поспрашивать, может быть, и видели что…
    Еланский поднялся, пропустил Леденева вперед. Они вместе дошли до купе, где оставались старшина с Курнаковым.
    — Вот что, гражданин Курнаков, — сказал инспектор, — вы вещички свои возьмите и со старшиной пройдите в вокзал. Надо с вами поговорить, а времени нет, поезд ждать не может. Мы вас на следующем отправим.
    Леденев ждал, что сосед его начнет спорить, ругаться, но тот, не произнеся ни слова, надел пиджак, натянул на стриженую голову кепку, снял с полки чемодан и шагнул в коридор. Старшина милиции вышел за ним следом.
    — До свиданья, товарищ майор, — сказал Еланский. — Пойду я… Невеселое дело.
    «Да, — подумал Юрий Алексеевич, когда остался один и увидел в окно, как по перрону старшина провел Курнакова. — Был человек… Нет, самоубийство исключается. Несчастный случай? Но не по крышам же вагонов решил он добираться к ресторану?! Значит, преступление… Хотели отнять деньги, раздеть, в поездах такое встречается редко, но встречается… Деньги в бумажнике Миронова видели только Курнаков и я. Правда, деньги мог увидеть кто-нибудь в ресторане, когда он расплачивался. Тогда его должны были там запомнить… Но дошел ли он вообще до ресторана? А Курнаков куда исчезал? Странно все это. Миронов… Как же он так? Шутил, смеялся, радовался, что домой едет. Вот и доехал. Надо подумать… О чем подумать? Товарищи уже занялись этим делом. А ты? Ты едешь в отпуск…»
    Когда поезд тронулся, в купе пришел начальник.
    — Я решил до самого Понтийска не занимать эти места, — сказал он. — Тут и вещи погибшего, и следы, может быть, какие остались… Да и вам будет спокойнее. Его встречать будут?
    — Да, он говорил, что дал телеграмму жене…
    — Значит, мне придется сообщать ей и вещи отдавать… Я уж вас попрошу со мной тогда побыть. Знаете, как-то не приходилось мне такие новости людям сообщать.
    — Хорошо, — согласился Леденев.
    — Вот спасибо, — сказал железнодорожник. — У меня рейс в этот раз суматошный. Здесь человека убили, в соседнем вагоне женщина родила. Вчера вечером… Так, значит, пусть его вещички тут и лежат.
    — Пусть, — сказал Юрий Алексеевич, и начальник поезда вышел.
    За многие годы работы в уголовном розыске, а затем в органах государственной безопасности Леденев научился отключаться от расследуемого дела, когда ему необходимо было заняться решением другой проблемы. Бывало зачастую и так, что на нем «висело» сразу несколько нераскрытых преступлений, расследование которых Леденев вел одновременно. Умел Юрий Алексеевич и отодвигать в сознании все дела, если нужно было попросту отдохнуть, выспаться, набраться сил перед ответственным допросом или сложной операцией.
    Но как-то получалось обычно, что в повседневной, житейской действительности вне работы Юрий Алексеевич не сталкивался ни с хулиганством на улице, ни с карманной кражей, ни с дорожным происшествием.
    И вдруг свалилось такое… Буквально в нескольких метрах от него произошло преступление. Завтра утром поезд будет встречать жена человека, с которым он весь вечер пил пиво и вел дорожные разговоры…
    «Стоп! — пробилась вдруг мысль. — Отпечатки на ручке двери…»
    Но тут же Леденев сообразил, что в первую очередь там остались следы его пальцев, когда он закрывал дверь, а потом, до утра, когда в поезд пришла оперативная группа, сколько раз открывали и закрывали эту дверь…
    Задержку в связи с допросом свидетелей поезд нагнал в пути и прибыл на конечную станцию в восемь утра, но Леденев был на ногах часа за два до конца маршрута. Спал он плохо, часто просыпался, лежал с открытыми глазами в пустом купе, прислушивался к перестуку колес и думал о случившемся, о судьбе Миронова и стриженном наголо парне со справкой об освобождении из колонии.
    Перед приходом поезда в Понтийск Юрий Алексеевич помог проводнице перенести вещи Миронова в служебное купе, и вместе с начальником поезда они принялись ждать той минуты, когда придется им сказать страшную правду ничего не подозревающей женщине. Они условились, что дождутся выхода всех пассажиров, чтоб можно было создать более удобную обстановку для выполнения невеселой миссии.
    Жену Миронова Юрий Алексеевич увидел сразу. Она стояла несколько поодаль от толпы встречающих, и глаза ее с нетерпением смотрели на дверь вагона. Рядом с нею никого не было, и Леденев, вспомнив фотографию близнецов, решил, что они, видимо, не смогли прийти. Но это даже лучше.
    Юрий Алексеевич увидел вдруг, как начальник поезда, ходивший нерешительно возле женщины, резко повернулся к ней и заговорил. Женщина кивнула, в глазах ее появился страх. Начальник поезда шагнул к двери вагона, Миронова пошла следом. Леденев вздохнул и поторопился зажечь сигарету.
    Когда в купе вошла Миронова, Леденев предложил ей сесть. Недоумевая, растерянно глядя то на Юрия Алексеевича, то на железнодорожника, со скорбной миной на лице стоявшего в дверях, она осторожно присела на краешек вагонной полки.
    — Вы супруга Сергея Николаевича Миронова? — начал Леденев.
    — Да… Где он?
    — Видите ли, я ехал с ним вместе… В одном купе.
    — Что случилось?
    — Крепитесь, — сказал Леденев и скривился, почувствовав, как неестественно, по-книжному прозвучало это слово. — Крепитесь, — снова повторил он и вдруг разом, словно прыгая в холодную воду, сказал:
    — Сергей Николаевич погиб…

Кто прячется в катакомбах?

    «Денек выдался! — подумал Леденев. — Однако пора спать!..» Он знал, что долго не сможет уснуть, но считал необходимым с первого дня подчиниться режиму, иначе не стоило сюда ехать. В назначенное время он разобрал постель, хотел закурить на сон грядущий, раздумал, спрятал пачку сигарет в ящик тумбочки, с интересом глянул на пустовавшее место. Соседа своего — сказали, что он военный врач, — Леденев еще не видел. Юрий Алексеевич щелкнул выключателем настольной лампы и вытянулся под простыней, чувствуя, как все сильнее болит голова, утомленная размышлениями о смерти Миронова. Леденев понимал, что лишь сон снимет нервное напряжение, в котором пребывают его душа и тело.
    Окно, выходившее к морю, было открыто, легкий ветерок изредка залетал в комнату, и тогда Леденеву казалось, что он лежит сейчас в рыбацкой избушке среди скал одной из многочисленных губ — заливов, изрезавших побережье, куда он часто приезжал порыбачить в свободные дни. Летом суровое северное море пахло так же, как это, южное, лежащее ближе к экватору на двадцать пять градусов.
    Леденев вздохнул, поморщился, опять и опять вспоминая лицо женщины, которой он сообщил трагическую весть.
    «И это называется: человек поехал на курорт поправить нервную систему, — подумал Юрий Алексеевич. — Превосходная складывается ситуация».
    Сон не приходил. По-прежнему проникали через окно запахи моря, и Леденев поднялся, не зажигая света, закурил.
    «Отпуск пропал, — окончательно решил он, затягиваясь дымом. — Где-то здесь Иван Сергеевич служит, Нефедов. Говорили, что именно в Понтийск его направили начальником горотдела. Завтра и поищу».
    Иногда Леденев задумывался над смыслом работы, которой он посвятил жизнь, но никогда не рассуждал о ней.
    Да и остальные сослуживцы Леденева делали свое незаметное для широкого круга людей, но такое важное дело — без внешнего пафоса, без громких слов о «щите и мече». Все это считалось естественным — защита завоеваний социалистического отечества и карательные санкции против тех, кто на эти завоевания покушается.
    Эти люди постоянно сознавали величайшую ответственность, взятую ими на себя, и доверие, которым облекли их народ и партия, и не могли быть равнодушными ни к одной ненормальности нашего бытия.
    И Леденев, еще не зная, что он конкретного предпримет в связи со смертью Миронова, понимал, что не сможет просто отмахнуться от свершившихся событий и завтра непременно заглянет к бывшему начальнику уголовного розыска Поморска подполковнику Нефедову.
    Ему вдруг вспомнилось дело о таинственном исчезновении художника Воронцова, которое в уголовном розыске окрестили с легкой руки Юрия Алексеевича «Голубой Пикассо». Леденев был тогда капитаном милиции, и Нефедов, переведенный недавно к ним из Саратова, назначил его старшим группы расследования.
    Перед мысленным взглядом Юрия Алексеевича поплыли стены квартиры-мастерской Воронцова, увешанные картинами, потом картины слились в один многоцветный фон, и вяло пробилась последняя мысль о том, что дверь он, кажется, не закрыл, соседу стучать не придется…
    Утром Юрий Алексеевич проснулся поздно и сразу обратил внимание, что сосед дома не ночевал.
    На второй день пребывания в санатории полагалось пройти врачебный осмотр, получить назначение на процедуры, заполнить всевозможные карты и анкеты. Словом, до самого обеда Леденев был занят по горло, а когда вернулся из столовой в палату, на соседней койке лежал плотный мужчина средних лет с короткой шотландской бородкой и серебристым ежиком волос на голове. Одет он был в голубую распашонку и белые репсовые брюки. Коричневые сандалии-плетенки стояли на полу у койки.
    — А, соседушка! — гулким голосом заговорил он. — В милицию обо мне не заявляли?
    — Если хотите, могу и заявить. Не знаю только, кого разыскивать.
    — Извините, не представился. Полковник медицинской службы Ковтун, Иван Никитич.
    Леденев назвал себя.
    — Только что приехал, Юрий Алексеевич? А я уже третий день и только одну ночь. Сегодня ночевал в соседнем селе у фронтового дружка, крестника своего: операцию ему в Понтийске во время войны делал. Он тут директором совхоза работает в Бакшеевке. Вы ночью не храпите?
    — Кажется нет. Жена не жаловалась.
    — Это хорошо. Я храпунов не выношу. Из-за них и в санатории почти не езжу. В городе уже были?
    — Ехал через него на автобусе вчера, вот и все…
    — Если не возражаете, буду вашим гидом: Понтийск знаю хорошо, еще до войны здесь бывал. Сердце, нервы?
    — Всего понемногу.
    Леденева уже начинал раздражать слишком разговорчивый и, на его взгляд, бесцеремонный сосед, и вдруг тот, будто почувствовав это, сказал:
    — Все. Ставлю точку. Вижу: вы готовы вынести мне приговор, зачислив меня в старые болтуны. Не возражайте, дорогой сосед, моя специальность — психиатрия. Оставлю вас одного и советую вздремнуть после обеда. Прекрасное средство для восстановления сил и для нервной системы, а я пойду прогуляюсь, к морю наведаюсь.
    — Нового пока к тому, что ты знаешь, добавить не могу. Утром у меня была Миронова. А что я ей могу сказать? И дело это ведут те органы милиции, на территории которых обнаружен труп.
    — Позволь, Иван Сергеевич, — возразил Леденев, — но по закону за дело берется тот, на чьей территории совершено преступление. Труп у железнодорожного полотна — лишь следствие преступления, совершенного в поезде, а скорый № 14, как мне известно, формируется в Понтийске, и люди на нем работают ваши, значит, и дело ваше.
    — Силен ты, Юрий Алексеевич, — рассмеялся Нефедов. — Хочешь по старой дружбе подкинуть мне гиблое дело? Силен…
    Они сидели в полутемном кабинете начальника городского отдела милиции. Послеполуденный зной не проникал сюда из-за плотно закрытых тяжелыми шторами окон, дышалось легко и свободно; бутылки с нарзаном, извлеченные полковником из холодильника, облицованного красным деревом, покрылись сизой изморозью.
    Нефедов совсем не изменился за те два или три года, которые они не виделись. Порой Леденеву казалось, что Нефедов несколько переигрывает, стараясь казаться проще, чем был он в Поморске на должности начальника отдела уголовного розыска, чтоб, упаси бог, Леденев не подумал, будто с получением третьей звезды он вроде бы зазнался.
    — Да нет, — возразил Леденев, наливая себе нарзан, — никаких лишних хлопот я для тебя не хочу… Но ведь человек из вашего города, попутчиком моим был…
    — А я и не собираюсь отмахиваться. Пусть дело числится за теми парнями со станции Дресва, а работать будем вместе. Я уже выделил человека. Есть у меня такой хват-парень, старший инспектор Аркаша Китченко. Сегодня вечером едет на место, а пока допрашивает поездную бригаду. А ты думал: Нефедову лишь бы дело столкнуть?
    — Брось, Иван Сергеевич, ничего такого я не думал. Сам понимаю: нелегкая история. Ехал я с ним вместе да вещи жене передавал. И осталось такое чувство, будто сам перед ней виноват — не уберег человека…
    — Его я не знал, — проговорил полковник, — а у Елены Федоровны супруга моя лечилась. Ее многие в Понтийске знают, хирург отменный… Сегодня поедет с моим Китченко за телом. Сам-то что думаешь? Ведь видел Миронова в течение нескольких часов и буквально за какие-то минуты до смерти разговаривал с ним…
    — Самоубийство тут, к примеру, никак не вяжется, — сказал Леденев. — Уж больно цветущий и жизнерадостный вид был у моего соседа. Да, деньги у него были?
    — Бумажник в целости, ограбление как будто отпадает. Может быть, затеял ссору с каким-нибудь хулиганом?
    — Все может быть. Ты прав, дело из категории гиблых.
    — Хочешь послушать, что мой Аркаша раскопал? — спросил Нефедов. — Он должен уже закончить допросы. Сейчас узнаем.
    Полковник позвонил. Заглянувшей в кабинет секретарше сказал, чтоб пригласила капитана Китченко.
    Когда Китченко вошел к начальнику милиции, Леденев подумал про себя, что этот инспектор, видимо, лихой парень, из тех, про которых когда-то говорили, будто они «на ходу подметки рвут».
    — Слушаю, товарищ полковник, — сказал Китченко, мягко, по-одесски, произнося шипящие звуки.
    — Садись, Аркадий Маркович, и доложи нам, что ты узнал по делу Миронова.
    — Сущую малость, товарищ полковник. Ни грамма света на это темное дело, — быстро заговорил инспектор, искоса поглядывая на Леденева и явно принимая его за «деятеля» из Центра. — Если позволите, я разложу вам все, что имею, по своим полкам… Из Дресвы доставили протокол обнаружения трупа, акт судебно-медицинской экспертизы и больше ничего. Есть, правда, и бумажка с их версией, но что они пишут? «Считаем, что сбросили с поезда № 14». Ха! У него же посадочный талон в кармане на этот поезд был… Не надо долго думать! Судмедэксперт пишет, что накануне погибший выпил много пива, а смерть наступила от удара о придорожный столб. Это все. Конечно, я поеду сегодня в Дресву и буду искать, но…
    — Не надеешься на успех? — спросил Нефедов.
    — А на что надеяться? Ведь не стянули же его арканом с поезда дресвинские мужички? Если его кидали, то преступники остались на поезде, на нем и следы какие-то должны быть.
    — А тот парень, что ехал с Мироновым в купе? Бывший заключенный, Федор Курнаков, — вступил в разговор Юрий Алексеевич.
    — Ха! — воскликнул Китченко. — Теперь он герой, этот Федор Курнаков. Прямо статью в газету с него пиши…
    Нефедов и Леденев переглянулись.
    — Ну, что ты узнал? — сказал полковник. — Выкладывай…
    — У него железное алиби, у Курнакова. Пока Миронов ходил в ресторан, Курнаков принимал роды в соседнем вагоне! Во как!
    Китченко торжествующе оглядел собеседников, будто бы он сам отличился.
    — Этот Федор, оказывается, фельдшер. Работал в Бакшеевке, в совхозе на медпункте. Сидел по двести шестой, части первой. Подрался, кажется, с кем-то. Он вышел из купе покурить, а мимо девчонки-проводницы бегут и охают: женщина рожает. Он за ними. Все и сделал как положено. Благодарные пассажиры прислали кучу писем в «Понтийское знамя», просят разыскать героя. Ведь он никому не назвался, и если б его не сняли по дороге, никто бы и не узнал…
    — Я видел, как его снимали. Он ни словом не возразил. Молчал все время, — вступил Леденев в беседу.
    — Этот человек, Аркадий Маркович, ехал с Мироновым в одном купе, — сказал Нефедов. — Знакомьтесь. Юрий Алексеевич Леденев — мой старый сослуживец, можешь поспрашивать его. Но учти: он отдыхающий, так сказать, не у дел, не мучай его…
    — Как можно, товарищ полковник, мы тут только и занимаемся тем, чтоб отдыхающим легко отдыхалось. Да и говорить особо не о чем. Если б товарищ Леденев знал что-либо конкретно, то и я бы это знал, а так… Вот допросил я десятка полтора людей из поездной бригады. А толку? Никакого. Не видели, не знаем…
    — И все-таки: что вы думаете об этом деле, капитан? — спросил Леденев.
    — Тут может быть три варианта. Первый: его сбросили с поезда. Судя по данным судебно-медицинской экспертизы, сбросили живым. Мотив? Грабеж или хулиганские побуждения. Второй вариант: самоубийство. Мотив? Тут надо поломать голову, изучить личность Миронова, его окружение, частную жизнь, положение на службе и прочее, словом, разработать его досконально. И третий вариант: нечто такое, о чем мы еще и не подозреваем, что находится за пределами нашего воображения. Надо искать любые следы. Поездную бригаду я опросил, работников ресторана тоже. В ресторане Миронов не появлялся, буфетчик говорит, что такой человек ничего не покупал. Значит, все произошло на пути между вагоном номер семь и рестораном. Мне переслали ваше свидетельство по поводу открытой двери, товарищ Леденев. Я его приобщил. Вот, пожалуй, все, чем я располагаю. Может быть, в Дресве нападу на что-нибудь. Кроме того, я поручил стажеру Воловику проверить пассажиров из седьмого, шестого и пятого вагонов. По приезде пройдемся широким бреднем, глядишь, чего и заловим…
    — А что ты скажешь, Юрий Алексеевич?
    — Что ж, капитан Китченко хорошо изложил суть дела, да и версии, предложенные им, любопытны. И с третьим вариантом неплохо придумано. Это значит, что он всегда готов допустить, что выбранная им версия несостоятельна. Только к первому варианту я добавил бы еще один мотив.
    — Какой? — спросили одновременно Нефедов и Китченко.
    — Месть.
    — Но кто может так мстить Миронову? — сказал инспектор.
    — Послушай, Иван Сергеевич, — решительно вмешался в разговор Леденев, — а что, если этим делом займусь и я? Не возражаешь?
    Нефедов внимательно посмотрел на Леденева.
    — Ты? — спросил он после некоторой паузы. — А на кой тебе это нужно?
    — Я бы взял на себя отработку версии о самоубийстве или мести. Хочется мне разузнать, каким он был человеком. Сам понимаешь, какой мне теперь отдых…
    — Понимаю, — сказал Нефедов. — Так тебя, что ж, в оперативную группу включить?
    — Нет, не надо. Я схожу к Миронову домой, на службу, к соседям. Словом, разберусь в его жизни и поищу там зацепку. Конечно, буду держать вас в курсе. Годится?
    — Что ж, давай попробуй. Правда, непосредственно дело на нашей шее не висит, но все равно окажешь по старой памяти помощь милиции. Как думаешь, Аркадий Маркович?
    — Как можно сомневаться, товарищ полковник, это ж такие кадры, что нам и не снилось. Премного вам благодарны, товарищ майор.
    Аркадий Китченко и не пытался скрыть усмешку, и Юрий Алексеевич хорошо понимал капитана милиции, которому совсем не улыбалось вмешательство в его дела этого «сыщика на отдыхе». Леденев поднялся, подошел к инспектору уголовного розыска и взял его за локоть.
    — Не злитесь, капитан. Мешать вам не буду… Только стоять в стороне от этого дела тоже не могу. Бывает же…
    — Да я что, — уже дружелюбнее заговорил Китченко, — я не против…
    — Вот и хорошо, — оживился Нефедов. — Значит, оформляй бумаги и кати в Дресву. Не забудь про Елену Федоровну.
    Когда Китченко вышел, полковник сказал:
    — Ежели какая будет накладка, сразу звони мне. А вечером мы с женой даем в твою честь ужин. Впрочем, сейчас я закончу кое-что по службе, ты поскучай немного, и поедем ко мне.
    Через сутки Юрий Алексеевич уже многое знал а Сергее Николаевиче Миронове, но сведения эти носили в основном анкетный характер. Леденев побывал в отделе кадров Управления тралового флота, беседовал с главным инженером, которому непосредственно подчинялся погибший, со старшим инженером-наставником отдела техники безопасности Нестеренко, замещавшим Миронова, с секретарем парткома тралфлота Дашковым.
    Понтийский тралфлот был одной из самых крупных организаций города, испокон веков населенного рыбаками. Большинство жителей так или иначе было связано с морем и рыбой. Два года назад реконструировали рыбный порт, построили новые холодильники, промысловый флот постоянно оснащался новыми кораблями, среди которых основное место занимали большие морозильные рыболовные траулеры Николаевского судостроительного завода и траулеры-морозильщики, поставляемые из Германской Демократической Республики. Такие же суда были и в Поморском траловом флоте, потому Юрий Алексеевич без труда ориентировался в сложном хозяйстве Понтийского рыбопромыслового управления.
    Из личного дела Миронова Леденев узнал, что Сергей Николаевич родился 29 марта 1917 года в селе Рыжики, на Смоленщине, в семье сельского учителя. В 1936-м поступил в Московский университет, на физико-математический факультет. В 1938 году был призван в ряды Красной Армии и направлен в артиллерийское училище, которое окончил в канун войны и начал службу в одной из артиллерийских частей Западного округа.
    «Летом сорок первого года, — писал в автобиографии Сергей Николаевич, — наш артиллерийский полк попал в окружение, но после тяжелых боев, ценою больших потерь пробился через линию фронта и вышел к своим…»
    В 1942 году старший лейтенант Миронов был откомандирован в распоряжение Центрального штаба партизанского движения и до конца войны выполнял различные задания, о которых в анкетах отдела кадров не пишут. Сразу по окончании войны он женился на Елене Федоровне Синицкой. В 1946 году у них родилось двое детей: Игорь и Марфа. В рыбной промышленности Миронов стал работать с организации разрушенного войной хозяйства тралового флота, когда на старых, чудом уцелевших сейнерах понтийские рыбаки принялись ловить в едва очищенном от мин море хамсу, скумбрию и ставриду.
    Сергей Николаевич занимал в управлении разные должности, но последние десять лет постоянно «сидел» на технике безопасности.
    — Думающий был мужик, — сказал о нем главный инженер, — и строгий. Капитаны и старшие механики прятались, едва вахтенный штурман сообщал, что идет с осмотром Миронов. Зато у нас и травматизм наименьший по министерству, охрану труда Сергей Николаевич поднял высоко. На две недели послали на ВДНХ обмениваться опытом. Послали на свою голову… Что там произошло? Не выяснили еще?
    — Идет следствие, — ответил Юрий Алексеевич. — По его окончании вас известят, конечно.
    У преемника Сергея Николаевича, угрюмого высокого мужчины лет сорока, обладавшего крючковатым носом и обвисшими усами пшеничного цвета, узнать что-либо обстоятельное было трудно.
    Нестеренко отвечал односложно, неопределенно хмыкал, и самая длинная фраза, которую Леденев выжал из него, состояла из трех слов: «Справедливый был человек…»
    Более обстоятельный разговор состоялся у Юрия Алексеевича с секретарем парткома Дашковым.
    Едва этот разговор начался, машинистка принесла секретарю отпечатанный текст.
    — Вот, — сказал Дашков, протягивая Юрию Алексеевичу листок бумаги. — Завтра будет в бассейновой газете.
    Леденев прочитал о том, что администрация, партийный и профсоюзный комитеты Управления тралового флота с прискорбием извещают о трагической смерти начальника отдела техники безопасности Миронова Сергея Николаевича и выражают соболезнование семье покойного.
    — Елену Федоровну жалко, чудесный она человек. И дети вот…
    — А Миронова не жалко? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Я не так, наверно, выразился. И его жалко, только ему уж ничем не помочь, а вот о семье надо думать.
    — Не могли бы вы рассказать о покойном подробнее? Не анкетные данные, они у нас есть, а о том, что он был за человек вообще? Могли, скажем, быть у него сложности, ну… счеты с жизнью, какая-то безвыходность?..
    — Ну это уж зря! Если бы вы знали Миронова, никак не подумали бы такое. Веселый, жизнерадостный человек, мы ему всегда поручали организацию отдыха работников управления. Правда, суров он был, когда нарушали правила охраны труда, порой приходилось его сдерживать, палку, бывало, перегибал по отношению к нарушителям, а в остальном: душа человек. Хороший семьянин, служба шла у него как часы, принципиальный, честный… Нет, не вижу никаких оснований для ваших предположений.
    — Это не предположения. Просто мы считаем необходимым проверить все версии. Ведь Миронов погиб при крайне загадочных обстоятельствах. Вы давно с ним знакомы?
    — Да уж лет пятнадцать.
    — Может быть, вам приходилось говорить об отвлеченных вещах?.. Не замечали ли вы что-нибудь странное, несвойственное обычному душевному состоянию Миронова?
    — Гм, надо подумать… Конечно, за эти годы всяко бывало. Мы не то чтобы друзья, но добрые знакомые, это точно… В разговоре он вот, бывало, вдруг замыкался, будто мысль прерывалась, и смотрел в одну точку. Потом будто через силу продолжал говорить. Но ведь он фронтовик, был контужен, так что… Да и случалось такое редко…
    — Вы не помните, куда был ранен Миронов? — спросил Юрий Алексеевич.
    — Вам лучше спросить об этом у Елены Федоровны. Ведь она выходила его в госпитале, там они и встретились. Миронов был тяжело ранен при освобождении Понтийска, его подобрали без сознания на улице, и он попал сразу на стол к своей будущей супруге.
    — Это интересно, — сказал Леденев, намереваясь закончить беседу.
    Но Дашков протянул ему сигареты:
    — Давайте закурим.
    Он помолчал несколько мгновений.
    — Вот вы про странности спрашивали… Это тоже сложно по-разному понимать. Один раз Миронов немного удивил меня. Были мы с ним как-то в одной охотничьей компании. Охочусь я от случая к случаю, да и Миронов тоже, хотя ружьишки у нас есть, и в обществе состоим. Поехали в горы, обещали нам кабанов организовать. Рано утром я решил до завтрака пройтись. Вышел на площадку перед обрывом и увидел на самом краю Миронова. Он стоял и смотрел вниз, туда, где грохотала горная речка. Я хотел окликнуть его, но подумал, что могу испугать и он от неожиданности потеряет равновесие. Так и стоял позади, ожидая, когда Миронов повернется. И вдруг слышу, как он что-то сказал, слов не разобрал, но говорил Миронов по-немецки. Потом шагнул назад и только тогда повернулся и увидел меня. «Это ты, — сказал он. — Доброе утро». Равнодушно так сказал, каким-то неживым голосом. «Хорошее местечко, — говорит он мне. — Один шаг вперед — и никаких проблем…» — «А какие такие проблемы? — говорю я ему. — Не выспался ты, что ли?» Стало мне чуточку жутко, вот я и обозлился на него. «А у тебя разве их нет?» — спросил он. «А ты бы, — отвечаю, — выбрал место побезопаснее для упражнений в немецком языке». — «Не бойся, — говорит мне Миронов, — ведь я отвечаю за технику безопасности. А «Фауст» Гёте только здесь и читать, над такой пропастью…» Язык он действительно знал прекрасно, во время войны в тыл к немцам ходил… Вот такая история. Я ее потом и забыл.
    — Благодарю вас, — сказал Леденев. — Значит, его что-то заботило…
    — А разве найдется на этом свете человек, которого ничто и никогда не заботит? — перебил Юрия Алексеевича секретарь парткома. — Не встречал таких… А к вам у меня будет просьба. Держите меня в курсе расследования. В пределах возможного, конечно.
    — Постараюсь, — ответил Юрий Алексеевич. — Надеюсь, мы с вами увидимся еще.
    …А в санатории майора Леденева ждал неприятный разговор с главным врачом, которому доложили, что вновь прибывший пациент нарушает режим, не является к обеду, не сдал всех анализов, не посещает предписанные процедуры и вообще неизвестно, зачем сюда приехал… Взяв с Юрия Алексеевича слово, что перестанет нарушать дисциплину, главный врач отпустил его.
    — Что, — сказал сосед Леденева, когда тот вернулся в палату, — задал вам Пашка трепку?
    — Какой Пашка? — спросил Юрий Алексеевич.
    Ковтун сидел у тумбочки и подбривал бороду опасной бритвой, заглядывая в круглое зеркальце, приставленное к флакону одеколона «Шипр». Разговаривал он с Леденевым, не поворачивая к нему головы.
    — А наш главный, — отозвался Иван Никитич. — Он же мой племянник. И учился у меня. Мог бы стать хорошим психиатром, а вот взялся за курортное дело… Тоже надо, конечно, но…
    Он закончил бритье и стал мыть прибор в раковине умывальника. Леденев сел на койку и развернул купленные в городе газеты.
    — А верно, где вас носит все время? — спросил полковник. — В городе вы впервые, знакомых у вас быть не должно, на ловеласа не похожи, хотя успехом у женщин должны пользоваться, ваш тип их привлекает… Если б вы не были отдыхающим, я б вас не спрашивал, понятное дело, а так… Впрочем, можете не отвечать — и извините меня за любопытство.
    — Нет, отчего же, — сказал Юрий Алексеевич, — я действительно в отпуске и на самом деле приехал подправить здоровье в санаторий. Но по дороге сюда произошло вот что…
    И Леденев рассказал Ивану Никитичу Ковтуну о дорожном происшествии.
    — Да, загадочная история, — проговорил полковник, убирая бритвенные принадлежности в ящик тумбочки.
    — Вот я и пытаюсь независимо от работников милиции проникнуть в ее суть…
    — Послушайте, — сказал Ковтун, — а вам не приходило в голову, что все эти события как раз по вашей части, по линии органов государственной безопасности?
    — Что вы хотите этим сказать? Уж не считаете ли вы убийство Миронова делом рук иностранной разведки?
    — А почему бы и не так? Может быть, его необходимо было устранить. Скажем, отказался работать на своих хозяев, и еще какие причины… По крайней мере в литературе о шпионах вы найдете кучу таких примеров. Так что вам, Юрий Алексеевич, прямой резон этим заняться, а я бы с удовольствием стал помогать…
    — Вам, по-видимому, не дают покоя лавры доктора Ватсона, — сказал Леденев. — А мне вы, конечно, отводите роль Шерлока Холмса?
    — Безусловно, — подтвердил Иван Никитич и рассмеялся. — Нет, попросту говоря, меня заинтересовала эта история. И как врача, и как любителя детективной литературы. Судя по тому, что вы рассказывали о Миронове, я не могу согласиться с версией самоубийства.
    — Я тоже.
    — Знаете, Юрий Алексеевич, мне приходилось встречаться с подобными аномалиями в человеческой психике неоднократно. Меня не раз привлекали к участию в дознании по таким делам, беседовал я и с покушавшимися на свою жизнь, когда освидетельствовал их на предмет психической полноценности.
    — И что вы думаете об этих самых аномалиях? — спросил Леденев.
    — Видите ли, самоубийство — привилегия разумного существа. Очевидно, разум обладает силой, способной одолеть главный фактор любой жизни — инстинкт самосохранения. По всей вероятности, в основе каждого случая самоубийства лежит точный расчет, трезвый подход к тому, что должно совершиться. Случаи самоубийства в состоянии аффекта, когда решение приходит мгновенно, крайне редки и нетипичны. Обычно такое намерение обдумывается, взвешиваются все «pro» и «contra»[12], выбирается способ лишения жизни, сочиняется письмо и так далее.
    — И вы считаете этих людей нормальными? — спросил Леденев.
    — Вы лучше спросите, существуют ли вообще нормальные люди… В психике любого человека есть отклонения от нормы в том или ином аспекте. Но имеется круг медицинских показаний, определяющих критерий нормальности в общежитейском плане. Например, спасенных самоубийц мы не зачисляем в категорию душевнобольных, но, как правило, направляем на стационарное исследование в психиатрическую больницу.
    — И все-таки, что это за люди? Можно ли по предшествующему поведению судить, что человек уже намеревался покончить с собой?
    — Вы хотите знать это применительно к поведению Миронова, когда он пил с вами пиво в купе?
    — Конечно, — сказал Леденев.
    — Веселящиеся кандидаты на тот свет по своей воле — это бывает не так часто. Обычно задумавший самоубийство начинает избегать людей, по-видимому, их присутствие мешает ему вести расчеты. И надо сказать, что принятое решение бывает удивительно стойким. Случайно спасенные нередко снова повторяют свои попытки, на этот раз учитывая предыдущие промахи. Несколько раз пытались покончить с собой Гаршин, Хэмингуэй, вспомните попытку молодого Джека Лондона утонуть в реке.
    — Мне известны эти примеры, — сказал Леденев.
    — С моим другом была такая история. Он — классный хирург, может из кусков сшить человека. И однажды доставили ему мужчину, перерезавшего себе горло бритвой. Тот остался жив лишь потому, что после разреза голова его склонилась на грудь и рана закрылась. Мой друг спас его. И когда тот выписывался, хирург возьми и скажи ему, что если бы он откинул голову на спинку стула, то спасти бы его не смог и господь бог. И что же вы думаете? Ровно через месяц этот несчастный поступает с учетом слов врача… И теперь его ничто уже не могло спасти.
    — Вы сказали «несчастный». Значит, вы не осуждаете самоубийц?
    — Как вам сказать… Если человек отказался от борьбы, значит, не видел иного выхода, кроме ухода из бытия… Я не жалею их, но мне обидно, что все мы, и я как психиатр в первую очередь, просмотрели такие повороты человеческого существования, которые привели к фатальному результату. Вся моя жизнь посвящена тому, чтобы снимать нагрузку, которую бытие взваливает на человеческую психику, и каждый случай добровольного ухода из жизни — мое поражение.
    — Значит, вы допускаете, что Миронов мог покончить с собой, выбросившись из поезда на полном ходу?
    — Допускаю. Вопрос только в том, что предопределило этот поступок. А это уже по вашей части, дорогой товарищ криминалист. И по моей тоже, конечно. Так что вам, Юрий Алексеевич, от доктора Ватсона не отделаться.
    На следующий день Леденеву пришлось добросовестно выполнять все санаторные, назначенные ему, предписания, и он сумел освободиться лишь к вечеру. А утром Иван Никитич договорился, что обедать они будут в Понтийске: пусть, мол, не отмечают их отсутствия в столовой.
    Они взяли такси и поехали в сторону Балацкой бухты, где в пещерах скалистого берега укрывались во время войны понтийские подпольщики и партизаны. От секретаря парткома тралфлота Леденев знал, что тот после освобождения Понтийска принимал участие в извлечении и транспортировке больных и раненых из этих пещер.
    Тут, во время посещения Балацкой бухты, с Юрием Алексеевичем и случилось происшествие, которое заставило его по-иному взглянуть на дело, за расследование которого он взялся, так сказать, на общественных началах.
    Собственно, этот первый факт можно было бы отнести к категории случайного стечения обстоятельств, но…

    Словом, они с Ковтуном потеряли друг друга. Когда Юрий Алексеевич проходил мимо отвесной стены крутого обрыва, наверху зашуршало, шум быстро усилился, и Леденев едва успел прижаться к стене, как упал град камней величиной с голову.
    Он не шелохнулся. Когда все стихло, Леденев медленно двинулся вдоль гранитной стены, останавливаясь и прислушиваясь.
    Солнце садилось, обрыв перекрыла длинная тень, Леденев двигался вдоль стены, раздумывая, где сейчас может быть Ковтун, и вдруг оказался перед входом в пещеру.
    Вход чернел прямо перед ним, и Юрий Алексеевич увидел, что козырек над входом надежно предохранит его от каменного ливня. Он шагнул в пещеру, темнота окружила его, Леденев обернулся, посмотрел на светлое пятно выхода и сделал еще несколько осторожных шагов.
    Когда Юрий Алексеевич остановился, он вдруг почувствовал, что в пещере он не один. Он отступил вправо, ощупал рукой холодную стенку и услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.
    — Кто здесь? — негромко спросил Леденев.

Субмарина ложится на грунт

    Жители Понтийска, не успевшие эвакуироваться при подходе германской армии, и сейчас помнят те жестокие бои, которые развернулись в их округе летом 1943 года при освобождении города частями Красной Армии.
    За месяцы оккупации немцы значительно укрепили подступы к городу и порту, и советское командование, располагавшее разведывательными данными об усиленной обороне Понтийска, задолго до штурма приступило к тщательной разработке предстоящей операции.
    Освобождению города придавалось большое значение. С его утратой гитлеровцы лишались крупного порта, на котором базировались их корабли. Через Понтийск также снабжались армии, сосредоточенные на полуострове. С переходом Понтийска в наши руки германское командование было бы вынуждено спешным порядком выводить войска с полуострова, так как идущие с северо-востока армии могли отрезать понтийскую группировку.
    Освобождение Понтийска привело бы к выходу нашей армии на ближние подступы к южной границе, позволило бы в перспективе замкнуть сухопутную и морскую блокаду придунайских государств, сотрудничающих с гитлеровцами.
    По разработанному плану операции ответственность за нанесение главного удара возлагалась на крупный морской десант, призванный захватить неподалеку от Понтийска плацдарм, достаточный для приема основных частей, участвующих в освобождении города.
    Три магистрали шли из города, и все три находились в руках врага: восточная и западная железные дороги и северное шоссе.
    Западная дорога пересекала порт, основание мыса Нитрибат, закрывающего бухту от норд-вестовых ветров, и через десяток километров, вплотную приблизившись к морю, круто поворачивала в глубь полуострова.
    Восточная сразу выбегала из Понтийска, и через туннель в горе Лысая Голова, изрезанной катакомбами и карьерами каменоломен, уходила в солончаковые и степные районы.
    К Балацкой бухте эта дорога не выходила, но из бухты можно было попасть по ту сторону Лысой Головы через катакомбы. Разумеется, без опытных проводников этот путь недоступен. Советскому командованию было известно, что в катакомбах укрывается большой отряд понтийских партизан, с которыми немцам так и не удалось справиться, несмотря на неоднократные карательные операции. В последнее время, повинуясь указанию Центра, отряд «Красное Знамя» почти свернул свою деятельность, так как в недалеком будущем ему отводилась особая роль.
    Согласно секретному плану операции по захвату Понтийска часть морского десанта высаживалась в Балацкой бухте и, сняв береговые посты противника, соединялась с партизанами «Красного Знамени». Затем десантники подземными карьерами выходили на другую сторону Лысой Головы и перерезали восточную дорогу.
    Западнее мыса Нитрибат выдвигались на огневую позицию корабли Черноморского флота и ударами своих главных калибров уничтожали железнодорожное полотно второй магистрали.
    Автомобильное шоссе севернее Понтийска оседлывал воздушный десант, а чтобы немецкие войска, расположенные на полуострове, не ударили на юг с целью уничтожения десантов и восстановления коммуникаций, сухопутные части Красной Армии другого фронта начинали широкие наступательные действия в юго-западном направлении. Одновременно все подходы к Понтийской бухте с моря блокировали советские военные корабли, исключающие любую возможность эвакуации солдат, офицеров и боевой техники германской армии.
    Таким образом, гарнизон Понтийска оказывался полностью изолированным от остальной армии. Предполагалось предъявить гитлеровцам ультиматум, где констатировалась бы безвыходность их положения и ставился вопрос о сдаче в плен во избежание бессмысленного кровопролития. В случае отклонения ультиматума Красная Армия при поддержке флота и морской авиации начинала штурм города и порта.

    Взбаламученная тяжелым телом опустившейся на дно субмарины вода постепенно прояснилась.
    Густой ил и обрывки водорослей медленно оседали вокруг замершей подводной лодки. Лодка лежала неподвижно, и вскоре осмелевшие стаи рыб, неуклюжие крабы и иные морские рачки-паучки перестали обращать на субмарину внимание, покинули укрытия и занялись своими делами.
    На крутых скалах, составляющих берег Балацкой бухты, располагались немецкие наблюдательные посты. Скалы были труднодоступны сами по себе. В бухте был лишь один небольшой причал-пирс, принимавший катера. Горная дорога вела от него к Понтийску вокруг Лысой Головы. Гитлеровцы держали здесь гарнизон, чтобы воспрепятствовать высадке десанта, могущего угрожать восточной железной дороге. Бухту перегораживали плавучие заграждения — боны, их немцы поставили для защиты от налета торпедных катеров, хотя, как уже говорилось, в самой бухте не было никаких объектов военного характера. Причал же в ней выстроили до войны в связи с тем, что решено было разместить в Балацкой бухте учебный водолазный отряд Черноморского флота. Каменные корпуса водолазной школы, укрепленные сейчас огневыми точками, белели среди покрытых кустарником скал.
    О визите субмарины немцы, вероятно, и понятия не имели. Субмарина легла на грунт у южного мыса бухты, неподалеку от того места, где начиналась линия бон, и потому появление ее осталось для немцев незамеченным.
    Прошел час, другой… Старый бычок, прислонившийся к борту лодки, вдруг ощутил сильный толчок и опрометью бросился в сторону.
    Из открывшегося носового торпедного аппарата показалась голова человека, одетого в легкий водолазный костюм. Человек выбрался наружу, огляделся и потянул за собой трос, за которым пошел из аппарата продолговатый ящик. Приняв ящик, водолаз осторожно опустился с ним вместе на дно, затем подобрался к лодке и трижды стукнул в борт рукояткой ножа, висевшего у него на поясе. Через несколько минут он уже помогал выбраться из торпедного аппарата второму человеку, который появился, толкая перед собой еще один ящик.
    Появление живых существ насторожило обитателей моря. Но люди не задержались здесь долго. Закрепив, помогая друг другу, ящики на спинах, они направились к загражденному бонами входу в Балацкую бухту.
    Через час после их исчезновения субмарина тихо приподнялась на грунте и на малых оборотах двигателя отправилась в открытое море.
    Оставленные ею люди тем временем пробрались в бухту и приблизились к тому ее берегу, который круто обрывался в воду, представляя собой отвесную скалу, подняться по которой человеку было не под силу.
    Но люди с субмарины и не собирались карабкаться по скале. Никто, по крайней мере среди гитлеровцев, не подозревал, что за неприступной стеной скалистого берега находится громадная пещера, вход в которую — на дне Балацкой бухты. Эту пещеру обнаружил инструктор водолазной школы Панас Гордиенко незадолго до начала Великой Отечественной войны. Смекалистый, не склонный к болтливости, мичман доложил о находке по начальству, высказав предположение, что пещера может соединяться с катакомбами Лысой Головы. Предположение мичмана Гордиенко собирались проверить, но тут грянула война. О подводной пещере знали немногие. Когда в катакомбах сформировался партизанский отряд, составленный из участников понтийского подполья и части гарнизона города, была предпринята попытка разведать ход через пещеру в недра Лысой Головы. Для подкрепления необходимо было забросить в отряд, которым командовал секретарь горкома партии Щербинин, опытного разведчика. Вместе с Мужиком, такова была кличка разведчика, в путь отправился Панас Гордиенко, теперь уже старший лейтенант. Вдвоем с Мужиком они обследовали пещеру и нашли ход в катакомбы. Дальше Мужик добирался один. Появление Мужика в отряде вызвало законное подозрение у командира: все посты, прикрывавшие выходы на поверхность, были разведчиком обойдены. Но Мужик посвятил Щербинина в тайну Балацкой бухты. Кроме этих двоих, никто в отряде о существовании подводного хода не подозревал. И сейчас Мужик в кромешной тьме сидел в резиновой лодке, над входом в пещеру, ожидая, когда появится свет фонаря Гордиенко, который, согласно шифровке, должен был подняться со дна бухты, доставленный сюда подводной лодкой.
    Старший лейтенант меж тем уже был у входа в пещеру. Он снял с пояса моток тонкого линя и подал конец его своему спутнику, чтобы тот обвязался им. Затем Гордиенко шагнул в темный провал в скале. Следом тянулся едва заметный линь. Вот он натянулся, дернулся, спутник старшего лейтенанта помедлил в нерешительности и тоже шагнул.
    Выплывая на поверхность, старший лейтенант включил фонарь, и Мужик увидел поднимающееся снизу светлое пятно. Он тоже зажег фонарь, укрепленный в лодке, и взялся за короткое весло, чтоб подойти к всплывавшему в пятнадцати метрах Гордиенко.
    — Значит, останешься с нами до конца? — спросил Мужик.
    — Да, ждать уже недолго. Нет смысла за мной одним присылать лодку. Товарищ Клименко когда-то строил этот туннель, ему и взорвать его — пара пустяков.
    — За войну я из строителя превратился в разрушителя, — сказал Клименко, и при свете «летучей мыши» было видно, как горько усмехнулся он.
    — Ничего… — Гордиенко похлопал его по плечу. — Добьем фрица и начнем строить, второй, строительный, фронт откроем…
    — Ладно, товарищи, давайте к делу, — сказал Мужик.
    — Задача такая. Разведка показала, что туннеля вам в лоб не взять. Поляжете — и только. А фрицев никак нельзя выпустить по восточной дороге. Тогда вот объявился товарищ Клименко. Он знает, как подобраться к туннелю по катакомбам, да и взрывник он отменный, фугасы мы с собой приволокли…
    — Есть ход, который подводит совсем близко к туннелю, — сказал Клименко. — Ежели в том месте пробить еще метров пять, сделать горизонтальный шурф, то от взрыва этих двух ящиков туннель рухнет. Факт!
    — Мы этим и займемся. — Гордиенко рассмеялся. — Придется водолазу Панасу Гордиенко переквалифицироваться в шахтера. Что ж, у меня батько и браты проходчики, управлюсь и я.
    — Как же мне вас объяснить, ваше появление? — задумчиво произнес Мужик.
    — И думать не моги! — встрепенулся старший лейтенант. — Мы тут с товарищем Клименко, так сказать, в роли «инкогнито», секретно, значит…
    — Я знаю местечко, где мы можем укрыться, — сказал Клименко. — Там даже подземный источник имеется, а провизии у нас на неделю, больше не понадобится.
    — Когда намечен десант?
    — Точной даты, сам понимаешь, нам не сообщили, но приказано подготовить взрыв к первому августа.
    — Понятно… Осталось шесть дней.
    — Лев просил сообщить также, что он встревожен бездействием немцев.
    — Да, они уже недели две как прекратили всякие активные действия. Сторожат выходы — и все.
    — Связь с подпольем поддерживается?
    — У нас сохранились ходы, которые не известны немцам. В город направляем самых проверенных людей.
    — Лев советует еще раз проверить и ходы, и этих самых связных. Есть предположение, что гестапо проникло и в подпольную сеть.
    — Да… Бездействие немцев действительно неспроста. Видно, они что-то серьезное затевают. Хотят покончить с ними одним ударом. Что еще передавал Лев?
    — Приказ о взрыве туннеля последует по радио. На обычной волне открытым текстом будет передано: «Покупайте бычки в томате!»
    Мужик рассмеялся.
    — Узнаю старика Льва! Все не может забыть родную Одессу! Ну что ж, бычки так бычки.
    — После этого сигнала мы взрываем туннель, а отряд тут же выбирается на поверхность, ликвидирует немецкие посты и занимает позиции на Лысой Голове, препятствуя отходу немцев из города.
    — Все ясно. Можно идти. Ящики тяжелые?
    — Ничего, терпимо. Двинулись?
    — Пошли. До Голубой галереи я вас доведу сам, а потом пусть товарищ Клименко показывает дорогу. Мы и не знаем даже, как подобраться к туннелю.
    — Никого твоих не встретим?
    — Нет. Уже отбой. А постов в этой части катакомб мы не выставляем, никто ведь и не подозревает о пещере.
    Камуфлированный легковой автомобиль подвернул к подъезду особняка, где размещалось гестапо. Стоявший на ступеньках оберштурмфюрер СС стремительно сбежал вниз и распахнул дверцу.
    — Шестой прибыл, Рильке? — спросил вылезавший из машины высокий плечистый офицер, рядом с которым оберштурмфюрер казался мальчиком.
    — Так точно, штандартенфюрер! Ждет…
    — Это я его жду, — ворчливо заметил штандартенфюрер, поднимаясь по лестнице и шагая через две ступеньки сразу. Адъютант шефа понтийского гестапо Вайсмюллера семенил за ним.
    — Это я его жду, — повторил Вайсмюллер. — Вряд ли у этого типа есть желание встречаться со мной, и потому он совсем меня не ждет, Рильке, совсем наоборот, Рильке… Ну! Где он? Давайте Шестого ко мне!
    Когда агента по кличке Шестой ввели в кабинет начальника гестапо, Вайсмюллер сидел в низком кресле, у такого же низкого столика, на котором стояли две рюмки, бутылка с коньяком и сигареты.
    Не ответив на приветствие Шестого, Вайсмюллер жестом предложил сесть в кресло рядом с ним. Молча налил он присевшему на краешек худощавому человеку с болезненным нервным лицом коньяку и придвинул сигареты.
    — Пейте, — тихо сказал он. — Пейте, Шестой…
    Когда агент проглотил коньяк и стал закуривать сигарету, сосредоточив на ней внимание, штандартенфюрер вдруг резко поднялся. Его двухметровая фигура неожиданно взметнулась над низко сидевшим агентом. Эффект был разительным, и Шестой в испуге отпрянул на спинку.
    Вайсмюллер довольно хмыкнул. Он нередко применял этот трюк, для чего и усаживал очередную жертву на низкое кресло рядом с собой.
    — Вы готовы? — резко спросил шеф гестапо. — Сидите! Можете налить себе еще…
    Последние слова звучали как приказ, и Шестой дрожащей рукой налил в рюмку коньяк.
    — Да, господин штандартенфюрер, готов…
    — Тогда слушайте внимательно. Это наша последняя с вами встреча. Передайте Угрюмому, что настало время приступить к операции «Монблан». Запомнили? «Монблан»…
    — Так точно, «Монблан». Это гора в Альпах…
    — Да, ведь вы учитель географии… Бывший учитель географии. Так вот — операцию «Монблан» провести в удобное для Угрюмого время, но как можно скорее. Сюда вам больше ходить не стоит. Останетесь у партизан… В целях консолидации сил армии фюрера, мы, по-видимому, оставим Понтийск, а вы предназначаетесь для работы в будущем. Угрюмому передайте, что он может использовать вас в качестве исполнителя в «Монблане». Обещаю вам Железный крест и крупную премию за это дело. Передайте также Угрюмому, что мы с интересом отнеслись к его последнему сообщению и непременно окажем содействие всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Новые люди у партизан не появлялись?
    — Нет, господин штандартенфюрер. Разве что в мое отсутствие.
    — Мы держим под контролем и те ходы в катакомбы, которые большевики считают надежными. В отношении понтийского подполья, с которым вы якобы связаны, сообщите, что часть явок провалена, но вам удалось встретиться с надежным человеком, оставшимся вне поля зрения гестапо. Я имею в виду нашего агента, которого мы внедрили к большевикам, они его не подозревают, хотя и не слишком доверяют. Впрочем, проверить вас партизаны не смогут: сегодня, сразу после вашего ухода в катакомбы, все, кто нам известен, будут арестованы.
    — Благодарю вас, господин штандартенфюрер.
    — Ваша благодарность мне ни к чему, Шестой, я пекусь об интересах рейха, а не о вашей шкуре. Надеюсь, что наши помыслы едины. Действуйте!
    — Конечно, господин штандартенфюрер, моя жизнь принадлежит Великой Германии!
    — Ну-ну, — сказал Вайсмюллер. — Идите, Шестой, в катакомбы, вас ждут партизаны, Угрюмый, и… бессмертная слава. Хайль Гитлер!
    Вайсмюллера так и подмывало добавить, что Шестого ждет в катакомбах и безвестная, бесславная гибель, которая давно уже была запрограммирована в расчетах гестапо. Ему очень хотелось бы посмотреть на выражение лица этого ублюдка, а ублюдками Вайсмюллер считал всех, кто на него работал.
    — Идите, Шестой, да сопутствует вам непобедимый гений фюрера! — напыщенно, усмехаясь в душе, сказал начальник гестапо, и агент вышел.

Почему совершаются преступления?

    Когда Юрий Алексеевич отступил вправо и ощупал рукой холодную стену, он услышал, как рядом кто-то шумно вздохнул.
    — Кто здесь? — негромко спросил Леденев.
    Он осторожно продвинулся вперед и коснулся при этом шершавой известняковой стены пещеры. Известняк раскрошился под пальцами и с легким шорохом упал вниз. Вдруг рядом зашумело, захлопало, волна затхлого воздуха, кисловатого и терпкого, ударила Леденеву в лицо. У выхода, где было светло, появились хлопающие тени. Леденев понял, кого он потревожил в подземелье.
    Это были летучие мыши.
    «Вот черти, — подумал Юрий Алексеевич. — Напугали».
    Он подумал еще, что неразумно в одиночку углубляться в пещеру, и надо выбираться наружу. Затем пришла мысль, что летучие мыши не могли устроить обвал и, следовательно, загадка неожиданного камнепада остается нераскрытой. Надо пройти другой стороной и попытаться незаметно подняться наверх, посмотреть, кого там носит нелегкая. О случайном падении камней Леденев почему-то не подумал.
    Леденев осторожно подошел к выходу из пещеры и поглядел по сторонам. Вокруг было тихо. Он повернул направо и двинулся по неширокой тропе, которая постепенно поднимала его к вершине Лысой Головы. После поворота Юрий Алексеевич увидел внизу синий краешек Балацкой бухты и ползущий вокруг горы поезд от Понтийска. Новая восточная дорога проходила теперь на поверхности, неподалеку от бухты, где была сооружена и станция.
    Теперь Юрий Алексеевич повернул влево и был метров на пятьдесят выше того места, где его едва не настиг каменный обвал.
    Здесь он увидел редкий кустарник, который цеплялся за скалы вокруг большой осыпи, из нее и посыпались, судя по всему, камни. Леденев подумал, что стоит ему попытаться сейчас пройти осыпь, и тотчас он вызовет новый обвал. Но как миновать ободранный, зыбучий участок горы? Может быть, пройти еще выше?
    Леденев поднял голову и, внимательно осмотрев склоны, подумал, что попытаться стоит.
    Потом он и сам не мог понять, зачем ему понадобилось лезть в гору, но сейчас Юрий Алексеевич поднялся на уступ, ухватив рукой куст, подтянулся и принялся карабкаться наверх, нацеливаясь на то место, где осыпь была опушена кустарником.
    Леденев взял слишком быстрый темп и вскоре остановился, чтобы перевести дух.
    Синий кусок Балацкой бухты сейчас расширился, стали видны и входные мысы, а за ними — море и море, до самого горизонта. Железная дорога исчезла, ее закрыл склон Лысой Головы. Юрий Алексеевич подумал, что вид отсюда открывается чудесный, мечта туристов, только не каждому под силу забраться на гору, а вот подвесную дорогу Лысая Голова давно заслужила. Еще он подумал о сигарете — неплохо бы ее раскурить «с чувством, с толком, с расстановкой» на этой высоте — и решительно взялся рукой за свисавший над его головой куст.
    Когда Юрий Алексеевич уже обошел верхнюю часть осыпи и стал осторожно спускаться, правая нога его неожиданно встретила пустоту: камень, на который ступил Леденев, вдруг подался, выскользнул из гнезда и помчался вниз. Чтоб сохранить равновесие, Юрий Алексеевич ухватился за куст, но куст оказался высохшим, ветви его слабо хрустнули в кулаке, Леденев рухнул на осыпь. В таких переделках Леденев еще не бывал, но чутье подсказало ему, что попытайся он сейчас ухватиться за что-либо в этом зыбучем месте, тотчас же он увлечет своим телом массу камней и лавиной рухнет к подножью Лысой Головы. Спасение в том, чтобы не двигаться… А дальше? Дальше будет видно.
    Юрий Алексеевич, лежа на осыпи ничком, раскинув в стороны руки, осторожно повернул голову и увидел, что до кустов, растущих на твердой почве, метра два, не больше.
    «Попытаться прыгнуть? — подумал Леденев. — Всего два метра. Но мне не во что упереться для прыжка. Я пришпилен к этой проклятой осыпи, как жук в коллекции энтомолога. Идиот… Зачем меня понесло сюда? Что же делать? Что делать?»
    Пытаясь нащупать хоть какую-то опору, Леденев осторожно подтянул ногу и стал носком ботинка искать место понадежнее. Ему показалось, что нога уперлась во что-то, но едва Юрий Алексеевич перенес на эту ногу тяжесть тела и стал медленно отрывать тело от осыпи, как вдруг упор сорвался, и Леденев заскользил вместе с камнями и щебнем вниз.
    На склоне он пытался задержаться. Движение замедлилось, но не остановилось, и не было никакой гарантии, что оно не ускорится, чтобы превратиться затем в стремительное и беспорядочное падение.
    «Позвать на помощь? — лихорадочно думал Леденев, испытывая и злость за свою беспомощность, и стыд, что свалял дурака. — Но кто может меня услышать?! Да и неловко вроде такому дяде, как я, кричать: «Спасите!» Добраться бы до кустов…»
    Скосив глаза вправо, Леденев увидел, что камневым потоком его поднесло к кустам, но до них оставалось еще более метра. Казалось, протяни руку — и ты спасен. Но чтобы оторвать руки, надо встать на ноги, а тогда — вниз на большой скорости. Хотя попробовать стоит…
    «Рискну, — решил Юрий Алексеевич. — Если рывком выскочить и метнуться к кустам… Может быть, я успею ухватиться за них руками прежде, чем обрушусь вниз…»
    Он больше не двигался, готовился к прыжку, который мог оказаться для него последним. Вспомнились неизбежные прыжки в ледяную воду фьордов, у тех, далеких отсюда берегов. Прыжок с борта катера, высаживающего на занятом немцами норвежском берегу диверсионную группу. Но те прыжки имели смысл… Были предусмотрены для дела… А сейчас? Как глупо! Но прыгать все-таки надо… И он прыгнул.
    Ему не хватило доли секунды. Земля ушла из-под ног, когда пальцы успели ухватить лишь мелкие жесткие листочки. Леденев стал сползать вниз и тут увидел у самого лица чью-то ногу, в белой парусиновой туфле.
    — Держись! — закричали сверху, и Юрий Алексеевич, не успев удивиться, ухватился за ногу неизвестного.
    Неведомый спаситель держался обеими руками за куст, а тело свое выбросил навстречу Леденеву, помог выбраться на твердую почву. Леденев отдышался, отряхнул от белой каменной пыли брюки, с усилием распрямился и увидел перед собой дорожного попутчика, которого сняли с поезда по подозрению в убийстве Миронова.
    Курнаков стоял в стороне и бесстрастно наблюдал, как спасенный им человек приводит себя в порядок. Казалось, он не узнавал бывшего соседа по купе.
    Юрий Алексеевич шагнул к нему и крепко стиснул парню руку.
    — Здравствуй, Федор, — сказал Леденев. — Не думал встретить тебя при таких обстоятельствах. И спасибо тебе…
    Курнаков махнул рукой.
    — Чего там, — сказал он, — обычное дело…
    Леденев улыбнулся.
    — Для тебя, конечно. Ты вон, оказывается, и в поезде, между делом, спас жизнь сразу двоим.
    Федор покраснел.
    — А, — сказал он, — вы про то… Нормальные роды. Больше шуму было.
    — Да, повезло нам с тобой на дорожные происшествия!..
    Федор взглянул на Леденева и тут же отвел глаза.
    — А я тогда еще понял, в вагоне, что вы… В общем, от Хозяина, — сказал он. — И вижу, что угадал. Вот и имя мое знаете, и за что сидел, поди, известно…
    Юрий Алексеевич рассмеялся.
    — А ты, Федор, голова. Глазастый да смекалистый парень. Считай, что ты угадал, только не употребляй слово «хозяин» в том смысле, что сейчас. Хозяин у нас с тобой, Федя, один, русский народ наш, Федя, хозяин. И тебе, и мне хозяин. Усек?
    — Усек, — сказал Курнаков и впервые улыбнулся.
    — А что ты здесь делаешь? — спросил Леденев. — И не ты ли тут часом камни мне на голову едва на свалил?
    — Нет, не я, — ответил Федор. — В этих местах мне ходить не впервой, родом из этих мест. Из Бакшеевки. А здесь, в бухте, дядька мой работает, начальником водолазной школы, Панас Григорьевич Гордиенко, вот и гощу у него.
    — Гостишь ты, как видно, в основном на Лысой Голове, — сказал Леденев. — Понимаю, Федор, понимаю тебя. Неохота бывать на людях, так?
    — Так, — сказал Курнаков и отвернулся.
    Леденев хлопнул его по плечу.
    — Ну ладно. Это пройдет, Федор. Значит, камни на меня сами свалились. И так бывает.
    — Постойте! — сказал Федор. — Когда я поднимался сюда, а здесь, у осыпи, я уже с полчаса или больше, то заметил человека, он спускался отсюда и, как мне показалось, спешил.
    — Близко его видел, Федор?
    — Не очень.
    — Как он выглядит?
    — Волосы сплошь седые… Да! На лбу шрам интересный, как полумесяц.
    — Полумесяц, говоришь? Приметный шрам. Как будто бы и я такой видел недавно… А он тебя видел?
    — Кажется, нет.
    Расстались они на причале Балацкой бухты, откуда Леденев по совету Федора — «не пыльно, и быстрее опять же» — уезжал на «Ракете».
    По дороге к причалу Курнаков рассказал Юрию Алексеевичу свою историю.
    Вместе с соседом поехал Федор в Понтийск. Сосед встретил дружков, и те напоили его, что называется «до положения риз». Курнаков увидел его затеявшим пьяный скандал и драку в магазине. Бросился разнимать, получилась свалка, разбили витрину. Прибывшая милиция арестовала всех участников, Федора в том числе. У соседа было трое детей, мал мала меньше, да и парень он отличный, во хмелю лишь терял разум, все водка проклятая… Словом, взял Федя все на себя, «потянул» срок за соседа. Вот сейчас вернулся, не по себе ему, все кажется, что люди смотрят, как на прокаженного… Тогда вот и в поезде увидели работники милиции, что из колонии едет, сразу и сцапали…
    Леденев слушал Федора и не спорил, слова сейчас парню ни к чему, спросил только, как с работой, на что Курнаков ответил:
    — В совхоз не пойду… Работает там дивчина... Вот дядя зовет к себе в школу, водолазам фельдшер нужен. Обещает из меня классного подводника сделать. Интересный он человек, в каких морях только не опускался… Вот и здесь, в этих катакомбах, бывал, к партизанам пробирался подводным ходом.
    — Подводным ходом? — переспросил Юрий Алексеевич.
    — Ну да. Здесь, со дна бухты, есть ход в пещеру, а оттуда в катакомбы. Дядька все хлопочет перед властями, чтоб подводный туризм организовать.
    — И что?
    — Говорят, утопленников, мол, в курортный сезон нам и неорганизованных хватает…
    Они были уже на причале, и Юрий Алексеевич крепко пожал Курнакову руку.
    — И не хандри. Смело иди к людям. Только неумный человек помянет прошлое, а с тех какой спрос… На работников милиции не обижайся. Сам посуди — убийство, обнаружили труп… Ты помнишь нашего попутчика?
    — Конечно. Я его и в Понтийске, и здесь, в бухте, встречал. По-моему, у дядьки его видел, в школе.
    — У дядьки? Гм… Так вот, раз нашли труп — естественно, милиция должна проверить всех подозрительных… И в зоне их внимания оказываешься ты, со своей справкой об освобождении из заключения.
    — Я понимаю, — сказал Курнаков. — Потом они извинились и тут же отправили меня в Понтийск. И здесь, в гормилиции, извинились, хотя наши-то вроде ни при чем, не они ведь задерживали.
    — Это они за всю милицию извинялись, Федя, такие теперь люди в нашей милиции. Так ты говоришь, что видел Миронова у дядьки?
    — По-моему, видел. А чего это я? Вы сами и спросите у него, у Панаса Григорьевича. Пойдемте к нему, он гостей любит, ему б только свежего человека, он его начисто байками затравит. Идемте? А утром вас отправлю…
    — Нет, Федор. Во-первых, без предупреждения неловко, ты все-таки Панасу Григорьевичу скажи обо мне, про Миронова ты, верно, уж рассказал…
    — Говорил, только я фамилии не знал…
    — Во-вторых, я соседа по палате потерял. А мы условились, если растеряем друг друга, сразу двигаться в город. Не вернусь вовремя, он будет беспокоиться. Давай так. Ты завтра или послезавтра, как тебе будет удобно, придешь ко мне, и мы вместе отправимся сюда. И еще раз — спасибо тебе.
    — Да будет вам, — сказал Курнаков, хотел что-то добавить, но тут крикнули от трапа «Ракеты»:
    — Эй, на причале! Вы таки едете, да?
    Леденев снова стиснул Федору руку, крикнул на ходу: «Жду тебя!» — и вбежал на борт.
    Когда «Ракета» приняла на траверс южный входной маяк Балацкой бухты, Юрий Алексеевич увидел вдруг, как открылась светлая проплешина осыпи на Лысой Голове, где он совсем недавно беспомощно распластался, боясь шевельнуться, и только сейчас до конца осознал всю рискованность тогдашнего своего положения.
    Ему стало не по себе, и тут пришло в голову, что осыпь скорее не плешь напоминает, а седую прядь на голове, недаром ведь сопку Головой зовут, и по ассоциации вспомнился стройный седой человек, которого видел Курнаков.
    «Случайна ли эта встреча?» — подумал Леденев, и вдруг почувствовал, как его тронули за локоть.
    — А я вас знаю, — услышал он женский голос.
    Юрий Алексеевич повернулся и увидел рядом с собой белокурую девушку в платье горошком. Она держала в руке темные очки, которые сняла, по-видимому, затем, чтобы Леденев ее узнал, и улыбалась.
    — Вы из нашего санатория, верно, — сказала девушка, и Юрий Алексеевич, видевший ее раньше не иначе как в белом халате, понял, что перед ним дежурная медсестра Зоя.
    — Здравствуйте, Зоя, — сказал Леденев, и девушка, довольная тем, что ее узнали, заулыбалась еще больше.
    — На экскурсии были? — спросила она.
    — Да так вот, — ответил Леденев, — бухту смотрел, бродил по горам…
    — Купались?
    — Нет, как-то не удосужился.
    — А здесь вода, в бухте этой, особая. Теплее, чем в Понтийске.
    — И вы сюда забираетесь, чтобы искупаться?
    — Нет, что вы, у нас и в Понтийске неплохо, — возразила Зоя. — Брат у меня здесь, в школе, водолазный инструктор. Малышка у него народилась, вот я и ездила проведать. У меня выходной сегодня…
    В разговорах время пролетело незаметно. Вскоре «Ракета» подваливала к причалу местной пассажирской линии, расположившейся в отдалении от пирсов, принимавших солидные лайнеры. Узнав, что Зоя спешит в санаторий, Юрий Алексеевич вызвался сопровождать ее, хотя у него на остаток этого дня были иные планы.
    Но из провожатых Леденева отставили, едва он подошел с Зоей, держащей его под руку, к проходной порта.
    К ним приблизился высокий рыжеватый парень в шелковой офицерской рубашке с погонами капитана Военно-Воздушного Флота, и Юрий Алексеевич почувствовал, как Зоя, отпустив его руку, так вся и подалась навстречу капитану.
    — Знакомьтесь, — сказала она. — Это Павлик, тоже наш, из санатория, второй срок уже… А это…
    Леденев назвал себя и усмехнулся, видя, как сердито косится на него парень, нелюбезно буркнувший ему: «Капитан Горбачев».
    Он отвел Зою в сторону и принялся шепотом выговаривать ей за что-то. Девушка возражала, разговор затягивался, и Леденев решил вмешаться.
    — Теперь, — сказал он, подойдя к молодым людям, — теперь, Зоя, у вас есть более надежный спутник, нежели ваш покорный слуга. Если не возражаете, я вас покину, у меня в городе кое-какие дела.
    — Не возражаю, — с вызовом ответил Горбачев, Зоя удивленно глянула на него, а Юрий Алексеевич подумал, что вежливости у капитана не избыток, не мешало б и поучить «летуна» правилам хорошего тона.
    Оставив свою попутчицу по «Ракете» и ее капитана-летчика, Юрий Алексеевич направился в городской музей. Директор музея встретил Леденева радушно, он много занимался историей понтийского подполья и был рад, когда судьба сводила его с такими внимательными и серьезными собеседниками.
    — Вы говорите, что весь отряд погиб?
    — Это странная и запутанная история. Из катакомб Лысой Головы выбрались считанные единицы. Работники музея, те, что были здесь еще до меня, я работаю пятый год, сумели разыскать шестерых партизан, спасшихся оттуда. Это оказались бойцы понтийского гарнизона, из той части, которая не ушла из города при эвакуации, а укрылась в Лысой Голове. Все они жители других мест, ни одного понтийца, связь поддерживать с ними было трудно. Но все они утверждают, что огромной силы взрыв засыпал все входы и выходы, а также большую часть партизан. Оставшиеся в живых в кромешной тьме искали спасения, но натыкались лишь на камень. Из тех шестерых, о которых я говорю, двое были на посту у входа. Взрыв был где-то позади, внутри катакомб. Их засыпало, сильно контузило. Когда они очнулись, то обнаружили, что вернуться в катакомбы не могут, ход туда был закрыт. Тогда поползли наружу и оказались на склоне Лысой Головы. Там отлежались в кустах до утра, а днем их подобрали санитары и спасательные отряды, которые были направлены командованием, уже знавшим о взрывах в катакомбах.
    — Вы сказали — «взрывах»?
    — Да. Ранним утром раздался второй взрыв. Он обрушил своды туннеля на головы удирающих из Понтийска гитлеровцев. Взрыв был такой силы, что туннель перестал существовать вовсе. В момент взрыва в горе проходил воинский эшелон с фашистами. Все вагоны, набитые гитлеровцами, так и остались в Лысой Голове навечно. После освобождения города туннель не взялись даже восстанавливать, это оказалось нецелесообразным, и дорогу пустили по поверхности Лысой Головы.
    — Ну, а остальные четверо?
    — Поначалу их было семеро. После взрыва они долго и тщетно искали выход на поверхность. Вскоре стало трудно дышать. Люди совсем отчаялись увидеть когда-нибудь белый свет, и вдруг раздался второй взрыв. Когда оглушенные партизаны пришли в себя, то почувствовали приток свежего воздуха. Значит, решили партизаны, где-то образовался новый ход. Так и было, ход отыскали и через него выбрались к жизни. Но теперь их оставалось только четверо. Трое партизан остались под грудой камней. Такие вот дела…
    — И это все, кто спасся?
    — Нет. Я знаю одного коренного понтийца, тоже спасшегося из катакомб. У него есть сведения, что кое-кто выбрался в других местах. Но он был контужен во время первого взрыва и помнит все весьма смутно. Рассказывает, что его все время кто-то тащил на себе, вроде бы его дружок по отряду и сосед по улице, оба они были рыбаками, но друг его числится без вести пропавшим.
    — А руководство отряда?
    — Вроде бы все погибли. Правда, совсем недавно я узнал, что в Понтийске со времен войны остался еще один человек, кажется, он был заброшен в катакомбы с Большой земли и ведал у партизан разведслужбой. Он был тяжело ранен при освобождении города, по ранению демобилизован и остался в Понтийске. Мне не было известно, где находился этот человек во время взрыва — в катакомбах или в городе, и я написал ему письмо с просьбой посетить музей. Он заходил однажды, но очень торопился, обещал зайти еще и вот не зашел до сих пор.
    — Как его зовут?
    — Миронов. Сергей Николаевич Миронов.
    — Он не придет к вам больше, — сказал Леденев. — Миронов погиб.
    — Как «погиб»? — вскричал директор музея. — Но ведь…
    — Несколько дней тому назад Сергей Николаевич Миронов погиб. Несчастный случай.
    — Да… Как же так? А я надеялся с его помощью прояснить кое-какие детали, — сказал директор. — Оборвалась еще одна ниточка. И человека жалко. Он был такой веселый, жизнерадостный.
    — Жалко, — согласился Леденев. — Я тоже его знал, Юрий Иванович. Но мне кажется, что я смогу вам помочь. В ответ на вашу любезность, с какой вы позволили мне ознакомиться с музейными документами, я, по-видимому, найду для вас человека, который кое-что добавит к раскрытию тайны катакомб Лысой Головы.
    — Буду вам весьма признателен. У меня при высадке десанта в Понтийске погиб отец, старший лейтенант морской пехоты Гавриков, его имя есть на мраморной плите у братской могилы. Иван Яковлевич Гавриков. Потому-то все, что связано с освобождением города, — для меня кровное дело в самом буквальном смысле, — сказал директор. — Буду рад любой информации. А к нам вы можете приходить прямо с утра. Папки с документами я для вас отложу. Можете завтра прямо и приступать.
    — И верно, сейчас уже поздновато.
    — Да я и не заметил, как прошло время. Тогда — с утра. Хорошо?
    — Договорились, — сказал Юрий Алексеевич. — Утром я буду у вас.
    Уже на улице Леденев подумал, что одним музеем ему не обойтись. Рассказ о взрывах привлек внимание Юрия Алексеевича. Допустим, думал он, туннель взорвали наши саперы. Но известно, что он рухнул, когда десант еще не добрался до Лысой Головы, не перерезал восточную дорогу. Туннель взорвали партизаны? Но как быть с первым взрывом, закрывшим партизанам выход на поверхность? Судя по всему, этот взрыв явился для отряда «Красное Знамя» полной неожиданностью. Кто и как опередил партизан? И если весь отряд погиб, кем тогда взорван железнодорожный туннель?
    «Погоди, — сказал себе Леденев, — это само по себе интересно и загадочно, но какое отношение ко всему этому имеет Миронов и его не менее загадочная смерть?»
    В санаторий Юрий Алексеевич шел пешком. Солнце медленно шло к горизонту, его лучи вызолотили спокойное море.
    Улицы Понтийска были заполнены людьми. Приближался вечер, и многочисленные курортники и туристы спешили покинуть пляжи, приготовиться к вечеру. Загорелые до черноты старожилы и смущающиеся белой кожи новички обтекали Юрия Алексеевича со всех сторон, а он шел, погруженный в мысли, иногда спохватываясь, что приехал сюда вовсе не затем, чтобы ломать голову над загадками, ругался про себя, но теперь уже пойти на попятный никак не мог.
    «Конечно, связь есть, — думал Леденев. — Какая — мне еще неясно. Но Миронов был в катакомбах. Надо уточнить, при каких обстоятельствах его подобрали санитары, и где подобрали, в каком месте. Потом поинтересоваться историей подполья в городском комитете партии. Не мешает заглянуть и к коллегам из Понтийского управления госбезопасности. Операцию делала Миронову его будущая жена. Зайду к Елене Федоровне. Она, наверно, пришла немного в себя. Посмотрю, как жил Миронов, с детьми познакомлюсь. И вот еще что. В Балацкую бухту поеду, к этому курнаковскому дядьке-водолазу. Федор неспроста сказал, что Панас Григорьевич знает подводный ход в катакомбы и бывал там, ходил к партизанам. А вот музейный директор про Гордиенко ничего не знает. Нет, туда ехать надо обязательно…»
    В вестибюле санатория к Леденеву подбежала Зоя.
    — Ой, — сказала она, — вот и вы! А там сосед ваш, полковник Ковтун, все переживает, где вы, спрашивал. Я уж ему трижды растолковывала, что вы со мной на «Ракете» ехали и в городе задержались…
    Со ступенек лестницы на них смотрел сумрачный Зоин летчик. Когда Леденев проходил мимо него, то не удержался и весело подмигнул ему. Но капитан, продолжая хмуриться, отвернулся.
    Иван Никитич Ковтун сидел на краешке аккуратно заправленной койки и читал книгу. Увидев Леденева, он захлопнул книгу и встал.
    — Фу, — сказал он. — Наконец! Явился, пропащая душа… Я уж тут сам не свой…
    — А что со мной сделается?
    — Мало ли что… Заставил старика волноваться…
    — Да нет, — сказал Леденев, — ничего не случилось.
    — Ну, что нового, мистер Холмс? — уже спокойным тоном спросил психиатр у Юрия Алексеевича.
    — Ничего, дорогой Ватсон, — в тон доктору ответил Леденев, — пока топчемся на месте. Сплошные окружности, как говорится, вокруг да около и ни одного зигзага, не за что зацепиться. Хотя нутром чую: тут что-то есть…
    — Что ж, нутро — это не последнее дело в детективной деятельности, — сказал Ковтун.

Операция «Монблан»

    Глухие удары металла о камень. Еще, еще раз.
    Звуки доносились из темного отверстия, пробитого в стене небольшой пещеры. Пещера была освещена скупым светом фонаря «летучая мышь», он стоял в углублении, выдолбленном сбоку от отверстия. Рядом сидел Панас Гордиенко.
    Удары стихли. Старший лейтенант шевельнулся и тронул лежавший на его коленях конец троса. Трос дернулся, Гордиенко встал перед отверстием, поплевал на ладони и принялся выбирать трос.
    Вскоре показался металлический короб, наполненный выбранной из шурфа породой. Гордиенко отнес его в дальний угол пещеры, уже засыпанный битым камнем, и опрокинул.
    Когда он вернулся к отверстию, оттуда показалась голова Клименко.
    — Все, Панас, — сказал он, — готово… Можно закладывать взрывчатку.
    Клименко принялся очищать одежду, хлопал руками по брюкам и куртке и окутался облаком белой каменной пыли.
    — Что делаешь, бисов сын?! — вскричал Гордиенко. — Чи не понимаешь, шо эта каменюка так в нас въелась, что ее неделю надо выколачивать? Не пыли, дорогой товарищ, и так дышать нечем…
    Клименко рассмеялся и сел под «летучей мышью».
    — Закурить бы, старлейт, — сказал он. — Махорочки бы, моршанской…
    — Не трави души, Николай Петрович, у меня аж уши завяли — так курить охота… Да нельзя здесь, сам знаешь, не та вентиляция, браток… Значит, говоришь, отбой шахтерской доле?
    — Можно снаряжать фрицам «гостинец». Отдохнем — и за дело.
    — Погодь, — сказал Гордиенко. — Погодь пока. Должен Мужик явиться. Сегодня у него сеанс связи со Львом. Про бычки в томате будут балакать, затем Мужик к нам подгребет и скажет, как быть.
    — Давай подождем, — согласился Клименко, и они замолчали.
    Командир отряда резко повернулся к Мужику, вгляделся пристально в его лицо.
    — Когда очередной сеанс радиосвязи? — спросил Щербинин.
    — Радист отбил в конце сообщения «двадцать девять». Это означает приказание ждать сообщения завтра в двадцать часов тридцать минут.
    — А пока, значит, объявлена готовность номер один?
    — Да, Лев передал: «Готовьтесь к продаже бычков в томате».
    Щербинин шагнул к Мужику и стиснул его руку.
    — Что ж, спасибо тебе, Мужик, скоро, значит, увидим солнышко над головой. Без малого год я не видел солнца, неба и нашего моря, без малого год…
    Щербинин, командир партизанского отряда «Красное Знамя», был до войны секретарем Понтийского горкома партии. Впрочем, и сейчас, командуя партизанами, он оставался партийным вожаком понтийских коммунистов. Щербинин родился и вырос в этом городе, и потомка известной рыбацкой династии знали в Понтийске от мала до велика. Сейчас его портрет был расклеен по указанию гестапо повсюду, и потому еще в первые дни оккупации решением бюро подпольного горкома Щербинину категорически воспрещался выход на поверхность и участие в каких-либо операциях в дневное время. Так он и не видел солнца с того дня, когда во главе отряда понтийских партизан и присоединившихся к нему бойцов гарнизона Щербинин спустился в недра Лысой Головы.
    — Пойдешь туда? — спросил командир у Мужика.
    — Пойду. Надо предупредить товарищей, чтоб были готовы. Они должны закончить работу сегодня.
    — Будь осторожен. Помни о предупреждении Льва. Мы так и не установили, кто из наших людей является гестаповским агентом.
    — Плохой я контрразведчик, товарищ Щербинин. Вроде всех тщательно проверили…
    — Когда вернешься от Гордиенко, попробуем провести еще одну операцию по выявлению шпиона. В городе остался наш человек, по кличке Пекарь. Он хорошо законспирирован. Именно от него имеет Лев информацию о гитлеровском агенте в нашем отряде. Сейчас тот случай, когда надо рискнуть и выйти на Пекаря. Поскорее возвращайся, и мы будем готовить к вылазке в Понтийске твоего заместителя — Николая.
    — Нет, — сказал Мужик, — в город пойду я сам.
    — Постой, ты здесь мне нужен, ты осуществляешь связь с Гордиенко.
    — Во-первых, я вернусь до утра, а во-вторых, вы не хуже меня знаете, как добраться до них, и Гордиенко вас знает, вы ж его в партию принимали перед войной, так что мне идти — полный резон. Николай — головастый парень, только разведчик он еще зеленый, а дело ответственное…
    — Ну, хорошо, хорошо, — сказал Щербинин. — Иди к ребятам. А вернешься — тогда и решим окончательно, кому идти.
    Они расстались. Вскоре Мужик, соблюдая все меры предосторожности, пробрался в пещеру, где его ждали Гордиенко и Клименко. Он передал им приказ Льва, а когда собрался в обратный путь, товарищи стали готовиться к закладке зарядов в пробитый ими шурф.

    Шарфюрер Груббе начал службу в войсках СС еще до польской кампании. Он был ревностным и исполнительным служакой, и потому именно его команде было поручено наблюдение за тайным ходом из подземелья, которым, по данным гестапо, могли воспользоваться партизаны отряда «Красное Знамя».
    Ночью, когда дежурил сам Груббе, в расщелине, куда выходил тайный лаз, появилась человеческая фигура. Партизан двигался осторожно, стараясь держаться в тени, отбрасываемой стеной расщелины, замирая и припадая к земле при подозрительных шорохах. Но его заметили, и теперь Груббе, зловеще ухмыляясь в темноте, ждал, когда партизан достигнет намеченной им, Груббе, черты.
    Когда это случилось, шарфюрер нажал кнопку, и яркий свет залил человека с головы до ног. Партизан застыл на месте. Раздался окрик: «Бросай оружие! Руки вверх!»
    Груббе ожидал сопротивления, и по его команде четыре солдата выдвинулись вперед, едва не уперлись стволами автоматов в партизана. Но человек стоял с поднятыми вверх руками, не помышляя, видимо, о борьбе. Человеку приказали идти вперед, но он не шевельнулся, и понадобился удар прикладом, чтоб заставить его двигаться.
    Когда захваченного в плен партизана доставили в находившееся в километре от расщелины помещение поста, охранявшего туннель со стороны Понтийска, он, не проронивший до того ни слова, вдруг на чистейшем немецком языке потребовал представить его какому-нибудь офицеру. Груббе поначалу опешил, но вывести шарфюрера из равновесия было не просто.
    Он молча смерил партизана тяжелым взглядом с головы до ног и, не поворачиваясь, сказал стоявшему у двери эсэсману:
    — Послушай, Фридрих, сообщи унтерштурмфюреру Клодту, что с ним мечтает встретиться большевик из подземелья.
    Когда появился низенький, приземистый здоровяк унтерштурмфюрер, Груббе доложил ему, что захваченный его командой партизан пожелал видеть непременно офицера…
    — Шарфюрер ему, видите ли, не годится, черт возьми, — добавил Груббе. — Но по-немецки он говорит вполне прилично, унтерштурмфюрер.
    — Помолчите, Груббе! — тонким, писклявым голосом приказал офицер и обратился к партизану. — Ну, что тебе нужно? Говори!
    — Прикажите шарфюреру оставить нас вдвоем, — спокойно сказал партизан.
    — Вы его обыскивали, Груббе?
    — Так точно, унтерштурмфюрер! Нашли пистолет. Вот он!
    — Больше ничего нет? — настороженно поглядывая на партизана, спросил унтерштурмфюрер.
    — Нет, — ответил Груббе.
    — Тогда оставьте нас вдвоем, шарфюрер…
    Когда Груббе по приказанию Клодта вернулся в помещение, он поразился той перемене, что произошла с партизаном. Шарфюрер был поражен надменным видом, с которым захваченный им человек, развалившись на стуле, поглядывал на вытянувшегося перед ним толстяка Клодта и пускал при этом дым сигареты прямо в лицо унтерштурмфюреру.
    — Вызовите машину, Груббе! — приказал Клодт и покосился на партизана. — Необходимо доставить…
    Тут он замялся.
    — Партизана, унтерштурмфюрер, — насмешливо подсказал человек.
    — …Доставить в гестапо! Приказ самого Вайсмюллера.
    — Это нижнему чину сообщать необязательно, — строго заметил «партизан». — Поедемте, шарфюрер. Я надеюсь, что лучшего провожатого, нежели этот бравый эсэс-шарфюрер, у меня никогда не будет.

    — Нет, — сказал Вайсмюллер. — Шестого не трогайте, штурмфюрер. Он нужен как исполнитель в операции «Монблан». Вы ведь знаете, что это роль кандидата на тот свет, а вы еще нужны нашей партии на грешной земле, штурмфюрер.
    — Что же вы предлагаете? Ведь Пекарь погиб от бомбы? Я могу, конечно, сообщить об этом Щербинину, но это его не успокоит, он будет по-прежнему искать в отряде агента гестапо. А мне для завершения операции нужны спокойная обстановка и развязанные руки.
    — Я дам вам выход. Можете раскрыть моего человека, которого я ввел в отряд без вашего ведома. Вот материалы на него.
    Вайсмюллер протянул Угрюмому папку. Тот раскрыл ее и стал рассматривать фотографию.
    — Значит, контролировали и меня, — усмехнулся штурмфюрер. — Шпион шпионит за шпионом… Ловко!
    — Дорогой мой, — сказал Вайсмюллер. — А как же иначе? И дело вовсе не в том, что я, скажем, недостаточно доверяю вам, нет. А вдруг у вас провал? Что тогда? Бедный Вайсмюллер лишается и глаз и ушей в отряде Щербинина.
    — Резонно, — согласился собеседник штандартенфюрера. — Значит, мне позволительно выдать его Щербинину?
    — Да. Вернувшись в отряд, вы сообщите Щербинину, что вышли на Пекаря в тот момент, когда он был смертельно ранен во время бомбежки, но успел передать вам установочные данные на вайсмюллеровского агента. Затем вы вместе с командиром хватаете этого типа за горло, а так как теперь вы, Угрюмый, знаете о нем все, он заговорит, и Щербинин успокоится — вражеский шпион разоблачен и обезврежен. После этого приступайте к операции «Монблан». Вообще-то, я недоволен вами, Угрюмый…
    — Чем именно, штандартенфюрер?
    — Вам не следовало покидать катакомбы. Мы обо всем договорились через Шестого. Зачем лишний раз рисковать? Вы слишком крупная фигура в игре…
    — Благодарю, штандартенфюрер, но так уж получилось. Пришлось на поверхность идти мне.
    — Хорошо, оставим это. Берегите для нас главное, Угрюмый. Партизаны хотели нанести нам удар в спину. Ваша задача — не только отвести удар, но и подставить им подножку. Ну, с богом! Сейчас вас доставят обратно.
    — К этим кретинам, Клодту и Груббе?
    — Нет. Они не узнают, что вы вернулись в катакомбы. Не беспокойтесь, Итак, штурмфюрер, действуйте, и да не оставят вас старые боги германцев! Я возлагаю на вас большие надежды, мой мальчик.

    Теплой августовской ночью боевые корабли Черноморского флота, подобравшись на заранее намеченные позиции в открытом море, открыли ураганный артиллерийский огонь по береговым укреплениям гитлеровцев в Понтийске и его окрестностях.
    Часть эскадры отошла северо-западнее и взяла под контроль железную дорогу, готовясь начать ее обстрел по команде адмирала, руководящего всей операцией.
    На одном из аэродромов Таманского полуострова занимали места в транспортных самолетах воздушные десантники. Им отводилась задача перерезать автомобильное шоссе, ведущее от Понтийска на север.
    Между эскадрой и ощетинившимся стволами орудий понтийским берегом накапливались под покровом темноты катера и баржи. Они доставили сюда морскую пехоту, ее оружие и боеприпасы и сейчас готовились сразу после артиллерийского обстрела высадить на захваченный врагом родной берег.
    Морской десант… Известно, что при обычном наступлении, при наступлении на суше, число нападающих должно превышать число солдат, занявших оборону. Таков закон войны. Те, кто сидит в обороне, обжили и пристреляли здесь каждый куст, каждый камень, им нет нужды бежать под ураганным огнем, пытаясь достичь позиций противника.
    При высадке же морского десанта все усложняется многократно. К высадке готовятся задолго до намеченного срока. Подбирается оружие большой эффективности при малом весе, готовятся плавсредства, отбираются смелые из смелых. Их обучают всем приемам рукопашной борьбы, они должны уметь плавать, видеть в темноте.
    Еще и еще раз взвешено и вымерено все. Налажены деловые контакты между моряками и армейцами, Корабли флота приготовились выйти в заданные квадраты для прикрытия десанта артиллерийским огнем с моря. Бомбардировочная авиация и выделенные для ее сопровождения истребители вместе со всеми участниками ждут часа «икс».
    И вот он наступил, этот час. Допустим, что метеорологи не ошиблись в прогнозах, и стихия позволила подобраться десанту к вражескому берегу, не разметав его суда штормами. Допустим, сторожевые посты противника и его патрульные корабли не обнаружили подбирающихся к месту высадки раньше времени. Допустим… Словом, их много, этих допущений, потому что морской десант — это морской десант.
    Залпы орудий главного калибра были сигналом для решительного броска основных сил десанта.
    Баржи, катера и мотоботы устремились к берегу. Находившиеся на них морские пехотинцы вели огонь по противнику, еще не достигнув берега, бросались в воду, толкали перед собой плотики с боеприпасами, пулеметами, минометами и другим снаряжением.
    Фашистские катера и быстроходные десантные баржи, сумевшие уцелеть от артобстрела, завязывали абордажные бои с нашими десантными судами.
    Море в Понтийской бухте и по обе стороны мыса Нитрибат, который командующий десантной операцией выбрал в качестве основного плацдарма, где должны были закрепиться передовые отряды, кипело от разрывов снарядов — береговые укрепления вели жестокий огонь.
    Но десант продолжал рваться к желанному берегу, родному берегу, занятому пока врагом.
    Руководство отряда «Красное Знамя» уже получило приказ взорвать туннель восточной железной дороги, как только гитлеровцы побегут из Понтийска. Преждевременный взрыв мог принести вред десанту, ибо поставил бы гарнизон города в положение обреченных людей и удесятерил их силы. И Щербинин ждал, когда первые части десанта закрепятся на понтийской земле, командование предъявит гитлеровцам ультиматум, а радист отряда получит приказ в отношении «бычков в томате».
    Заряды были уложены и ждали своего часа.
    Но тот, кого штандартенфюрер Вайсмюллер называл Угрюмым, снова вернулся в катакомбы, чтоб сообщить Щербинину о выявленном якобы с помощью Пекаря вражеском агенте: Угрюмый вернулся, чтобы выполнить последнее задание Вайсмюллера — завершить операцию «Монблан».
    И потому события развернулись несколько иначе, чем думал Щербинин, так мечтавший увидеть наконец солнце.

Неожиданная находка

    На второй день после посещения Балацкой бухты Юрий Алексеевич хотел сразу после завтрака мчаться в Понтийск, чтобы зайти в городской комитет партии и посетить Елену Федоровну Миронову. Да и к Нефедову, в горотдел милиции, следовало давно зайти, поразузнать, что нового у ребят из уголовного розыска, как вперед продвинулось расследование у бравого одессита Аркадия Китченко.
    Но планы его были сорваны самым тривиальным образом: врач перехватил Леденева, когда он собирался улизнуть в город, и самым категорическим образом потребовал выполнить все назначенные им для Юрия Алексеевича процедуры. В противном случае он грозился подать рапорт начальнику санатория, Пашке, как упорно называл своего племянника полковник Ковтун.
    Оставалось лишь подчиниться. Леденев отправился в процедурное отделение. В вестибюле Юрия Алексеевича окликнула Зоя.
    — Вот иду принимать муки, Зоя, — пожаловался Леденев. — На процедуры…
    — Так ведь для вашей же пользы, — сказала девушка. — Для вашего здоровья… Вы на вечер придете?
    — Какой вечер?
    — Вечер отдыха. Будут танцы. Я вас приглашаю.
    — А как же ваш лихой капитан?
    — Он будет само собой. И вы приходите. Хорошо?
    Леденев не ответил. Он увидел вдруг, как по лестнице, ведущей в их отделение, спускался седой человек. Человек спустился по лестнице. Кажется, он не заметил Леденева и Зою, во всяком случае, не смотрел в их сторону.
    — Осторожно повернитесь, Зоя, — сказал Леденев, — и посмотрите на того человека.
    Девушка повернулась.
    — Кто он? — спросил Леденев.
    — Отдыхающий, из новеньких. Красивая такая у него седина.
    — Он из нашего отделения?
    — Нет, что вы! Своих я всех знаю по именам. Он, наверно, из третьего отделения, из того, что во внутреннем корпусе.
    — Скажите, Зоя, а близко вы его видели?
    — Вроде… Да! Дорогу в кабинет заведующего отделением показывала.
    — Когда?
    — Минут пятнадцать тому назад. Вы его знаете?
    — Кажется, знаю. А на танцы я приду. Вальс за мной, Зоенька!
    Последнюю фразу Леденев выкрикнул уже на бегу, он спешил в процедурное отделение.
    — Значит, ничего? — спросил Леденев.
    — Глухо, Алексеевич, начисто глухо, — ответил Нефедов. — А что у тебя?
    — Накапливаю материал. Накопил уже кое-что, а вот полочки, по которым расположить все, никак не сколочу.
    — Чего так?
    — Понимаешь, каких-то связующих нитей не хватает. И по личности Миронова не все ясно, но неясность эта больше в области предчувствий, интуиции, нежели в области фактов. Чувствую, что ниточка уводит в прошлое, в историю понтийских катакомб, в годы войны, а вот ухватить не могу.
    — Ну, Алексеевич, ты что-то уж больно крупный замах сделал. Рядовой случай, несчастный случай, можно сказать, я, кстати, именно за эту версию, а ты поехал вон куда. Катакомбами после войны не одна комиссия занималась, да и сейчас при горсовете есть постоянно действующая группа. Время от времени находим останки солдат и матросов, расследуем, кто и откуда, ищем родных, торжественно хороним. А тут, как сказал бы мой Китченко, «труп свежий, как огурчик». При чем тут катакомбы?
    — И сам еще не знаю. Известно лишь, что Миронов был в отряде «Красное Знамя», который почти весь погиб в катакомбах.
    — И про это мы знаем. А взрыв учинили немцы, они давно до этих ребят добирались. И газами травили, и прямой наводкой из орудий по ходам били. Это все история, Алексеевич.
    — А бывает, история вдруг повторяется, прошлое бьет по настоящему. Или мы не вместе с тобой расследовали дело об убийстве радиста Груннерта в Поморске? Вспомни Форлендера и субмарину «Зигфрид-убийца», Иван Сергеевич. — сказал Леденев.
    — Ведь я тогда сразу сказал, что это дело ты возьмешь на себя, так оно и вышло. Чует мое сердце, что здесь тот же случай.
    Леденев рассмеялся.
    — Да, постой! Когда же ты в гости ко мне нагрянешь? Жена покою не дает: «Где Леденев? Подай мне сюда моего поморского земляка!»
    — Сегодня вечером приду, — сказал Леденев и вспомнил, что обещал Зое быть на танцах.
    «А может, так оно и лучше, — решил он. — И печенка у летчика будет в порядке…»
    — Сегодня вечером приду обязательно, — повторил Юрий Алексеевич и, пожав полковнику руку, направился к двери.
    — Я пришлю машину в санаторий, — сказал ему Нефедов. — В девятнадцать часов, будь на месте.
    — Лады, — сказал Леденев и вышел.
    Он пересек площадь, заглянул в операционный зал новехонького почтамта, заполненного многоцветной толпой курортников, взял бланк телеграммы и, пристроившись на низком подоконнике, написал:
    «Дорогая Веруша воскл жив здоров отдыхаю лечусь врачи хвалят организм немного скучаю безделья много ем загораю пляже часто думаю о тебе тчк целую твой Леденев».
    Когда Юрий Алексеевич выходил из здания городского комитета партии, он заметил на противоположной стороне улицы седого человека, которого видел утром в здании санатория.
    Седой стоял у дерева и держал перед собой раскрытую газету так, что она закрывала его лицо. Леденев резко повернулся, отошел к киоску «Союзпечати» и остановился за его стеклянными стенами.
    «Что это значит? — подумал Юрий Алексеевич. — Не слишком ли часто Седой, — он уже окрестил его так, — попадается на моем пути?»
    Леденев наблюдал еще минут пять. Он увидел, что Седой сложил газету, посмотрел по сторонам, затем взглянул на часы, снова огляделся, на этот раз, как показалось Леденеву, с некоторым беспокойством, опять посмотрел на часы и решительными шагами направился к подъезду горкома.
    «Если ты надеешься найти там меня, то напрасно», — почти весело подумал Леденев и осторожно вышел из укрытия, чтобы быстро свернуть за угол и смешаться с уличной толпой.
    Мысль о странных встречах с этим человеком не оставляла Юрия Алексеевича до самого дома Мироновых.
    «Случайно ли я с ним сталкиваюсь? — думал Леденев. — Главное — он был на Лысой Голове в то время, когда начался обвал и камни едва не отправили меня на тот свет. Хотя это могло быть совпадением. Седой мог не видеть, что внизу кто-то есть, и случайно столкнув ногой камень, вызвать обвал. И тогда в поезде, в ресторане…»
    Так думал он, подходя к двухэтажному коттеджу Мироновых, стоявшему в глубине ухоженного сада.
    Леденев толкнул калитку и оказался на посыпанной измельченным ракушечником дорожке, которая вела к дому.
    Едва он приблизился к ступеням крыльца, из дверей вышла женщина. Это была Елена Федоровна.
    — Здравствуйте, — сказала она приветливо.
    Она усадила гостя в просторной передней комнате в кресло у столика, где стоял сифон с фруктовым соком и лежали сигареты.
    Леденев понимал, что хозяйка, возможно, не узнала его, она видела Леденева мельком да еще в ту минуту, когда страшное горе заслонило от нее белый свет, и Юрий Алексеевич решил, что ему следует представиться и объяснить цель своего визита.
    — Вы, конечно, не помните меня, — начал он. — Я ехал в одном купе…
    — Нет, отчего же, помню, — спокойно и быстро сказала Елена Федоровна. Леденеву было видно, с каким трудом дается ей это спокойствие. — Помню, конечно. Бы передавали мне Сережины вещи. Я даже не успела тогда поблагодарить за участие. Большое вам спасибо…
    — Ну что вы, Елена Федоровна! — воскликнул Леденев. — Я выполнял долг.
    — Я ждала этой встречи, — сказала Миронова. — Надеялась, что вы придете. Ведь вы видели моего Сережу последним, разговаривали с ним.
    — Да, все было так спокойно тогда и хорошо.
    Из внутренних комнат вышла высокая девушка. В ее лице явно просматривались черты Сергея Николаевича.
    — Знакомьтесь. Моя дочь Марфа.
    Леденев встал и наклонил голову.
    — Мама, я к Лиде должна забежать, — сказала девушка.
    — Иди, доченька, иди.
    — Тоскуют дети по отцу, — сказала Елена Федоровна. — Особенно Игорь переживает. — Елена Федоровна помолчала. — Должна признаться, что ждала вас.
    Леденев удивленно взглянул на нее.
    — Мне звонил сегодня полковник Нефедов. Предупредил, что вы зайдете. Вы ведь коллеги с Иваном Сергеевичем?
    «Вот, старый хрыч, — подумал Леденев. — Расчищает мне дорогу».
    — Да, коллеги, Елена Федоровна.
    — Он сказал мне, что вы жертвуете отпуском, чтобы помочь понтийской милиции расследовать это преступление.
    — Невелика тут жертва, Елена Федоровна, но Иван Сергеевич сказал правду: мне не дает покоя смерть вашего мужа и как человеку, и как криминалисту.
    — Благодарю вас, Юрий Алексеевич, и от себя и от имени детей. Я готова ответить на ваши вопросы.
    — Расскажите, Елена Федоровна, с самого начала… Как вы познакомились с Сергеем Николаевичем?
    — Это произошло на второй день после освобождения Понтийска. Как военный врач, хирург, я была во втором эшелоне. Нас доставили в отбитый у немцев город на кораблях. Мы тут же развернули временный госпиталь. Город еще горел, а мы уже приступили к обработке раненых.
    У Миронова сильная контузия наложилась на осколочные ранения головы и бедра. Он был без сознания. Я распорядилась готовить его к операции.
    — Как прошла операция?
    — Операция была трудной, особенно встревожила меня рана на голове. Но все обошлось. Правда, когда Сергей пришел в себя, в течение двух недель у него сохранялась стойкая амнезия.
    — Потеря памяти?
    — Он не мог вспомнить ни имени, ни фамилии, ни тех событий, которые предшествовали его ранению и контузии. Долгими часами я рассказывала ему о Понтийске, приносила фотографии, знакомила с обстоятельствами оккупации и освобождения города.
    — Елена Федоровна, а когда к нему вернулась память?
    — Память вернулась к нему, когда я рассказала о взрыве, уничтожившем в Лысой Голове партизанский отряд и железнодорожный туннель. При слове «туннель» он тогда страшно вскрикнул и потерял сознание. А когда пришел в себя, то все уже помнил.
    — Туннель? — спросил Юрий Алексеевич. — Он вспомнил все при слове «туннель»?
    — Да, это я хорошо заметила. Но, простите, зачем это?
    — Елена Федоровна, в таком деле интересны и важны все подробности.
    — Хорошо. Но я хочу вас спросить… Что думаете вы о его смерти?
    — Видите ли, тут либо преступление, либо… самоубийство.
    — Самоубийство? Нет! — вскричала Елена Федоровна. — Я знаю Сережу лучше всех! Я не могу в такое поверить!
    Леденев пожал плечами.
    — Извините, Юрий Алексеевич. Извините… Но подумайте сами: зачем ему было убивать себя?
    — Вот именно это я и пытаюсь выяснить. Равным образом исследуется и версия о преступлении. Скажите, Елена Федоровна, в госпитале Сергея Николаевича никто не навещал?
    — А кому особенно навещать? Родных у него в Понтийске нет. Деревню на Смоленщине, где жили его старики, спалили фашисты вместе с жителями. Хотя… Когда он вспомнил свое имя, я сообщила об этом в комендатуру. И в этот же день прибыл в госпиталь морской офицер, кажется, капитан второго ранга. При их беседе я, правда, не присутствовала, но потом Сережа говорил, что это был его начальник из Особого отдела флота. Ведь Сережа не просто воевал, он был разведчиком.
    Последние слова Елена Федоровна произнесла с гордостью.
    — И больше никого не было?
    — Приходили еще матросы с подарками. Но их посылал тот Сережин начальник.
    — А имени его Сергей Николаевич не называл?
    — Он говорил, что и сам толком не знал, тот все больше под псевдонимом был известен. Его звали Лев.
    — Лев?
    — Да, Лев, точно!
    — И еще один вопрос, Елена Федоровна, заранее простите, вопрос, так сказать, личного порядка. Не замечали вы каких-либо странностей в поведении мужа? Только не торопитесь с ответом, подумайте вначале.
    Миронова задумалась. Потом она протянула руку и взяла сигарету.
    — Я курю редко, но иногда сигарета помогает сосредоточиться, — пояснила она. — Итак, странности в поведении… Знаете, он был веселым, жизнерадостным человеком. Любил работу, вот этот дом, где мы с ним поселились у отца, тогда он был еще жив, мой отец. Сережу комиссовали из-за ранений, он был одно время даже на инвалидности из-за сильных болей в голове. Родились дети, наши близнецы, он души в них не чаял…
    Она затихла, погрузившись в воспоминания.
    — Иногда я случайно заставала его — в общем-то человека веселого, общительного — в таком, состоянии тоски или отчаяния… Я пугалась, когда приходило это, но Сережа тут же брал себя в руки и на мой вопрос, что с ним, отвечал: «Голова немного болит, Ленок, не волнуйся, родная». А ведь я сама латала ему эту страшную дырку на голове и знала, как может «немного» болеть у него голова.
    За дверью, ведущей во внутренний двор, послышались быстрые шаги, и в комнату влетел рослый парень.
    Юрий Алексеевич понял, что это и есть Игорь.
    — Мама! — крикнул он. — Мама! Ты только посмотри, что я