Скачать fb2
Ликвидаторы. Чернобыльская комедия

Ликвидаторы. Чернобыльская комедия

Аннотация

    Мирное утро 27 апреля 1986 года. Жители городка Припять готовятся к первомайским праздникам, но в это время в город втягиваются колонны автобусов. Начинается всеобщая эвакуация Чернобыльской Зоны… Он – вчерашний выпускник химфака, а теперь офицер радиационной разведки. Она – местная жительница, первая красавица, вынужденная состричь наголо свои роскошные волосы. Но любовь, вспыхнувшая между ними, оказалась сильнее взрыва на четвертом энергоблоке…
    Чернобыльская трагедия обернулась комедией – смешной и драматической историей о реальной Зоне, где каждый может стать сталкером! Даже вопреки желанию…
    Новая книга о Чернобыльской Зоне от автора бестселлера «Живая сила. Дневник ликвидатора»!


Сергей Мирный Ликвидаторы. Чернобыльская комедия

    Думал, думал… «Жить – нельзя». Осмотрелся – «Можно!»
Украинская поговорка
    Роман написан на основе подлинных чернобыльских событий, обстоятельств, уровней радиации, доз облучения и их эффектов. Все упомянутые персонажи и учреждения выдуманы, их возможное сходство с реально существующими случайно.

Зачин
Веснянка

    Ранняя весна.
    День, полный прозрачного света.
    Солнышко согревает узловатые ветви старых дубов на холме. Снег уже начал подтаивать, в разрывах его белизны – гривки пожухлой травы, песчаная земля…
    На вершине холма стоит стайка девочек-подростков. На них – пальто, курточки из синтетики. Но в одежде каждой обязательно есть какой-нибудь старинный предмет этой местности – Полесья: на одной это бусы, на другой – вышитая рубашка, на третьей – наверное, еще бабушкина юбка…
    Девчонки здесь, похоже, неспроста.
    Подталкивают друг друга: «Ну, давай!» – «Нет, ты давай!» – «Ну, начинай!» – «Нет, давай ты!» – «Ну, начинайте уже!» – «Ну – вместе, что ли?!». Стоят, смотрят вокруг – на заснеженное село, на лес вокруг него, на реку с одной стороны, на бескрайнее водное пространство – с другой…
    …и, вдруг став серьезными, неожиданно во всю силу своих легких начинают орать веснянку.
    ОРАТЬ – потому что тут так заведено: уже тысячи лет на этом холме так выкрикивали в звонкое весеннее пространство свой «эндокринный взрыв» девочки-подростки, призывая весну – прийти…
    Пронзительные, наполненные дикой жаждой жизни звуки звонко звучат в пространстве…
    Девчонка-подросток с косичкой из каштановых волос, украшенной цветастой лентой, взобралась на кучу хвороста, присыпанную снегом, – выше всех!..
    …и – хрусть! – проваливается в эту подтаявшую кучу почти по шею!
    Ее растерянное раскрасневшееся личико среди обледенелых хворостин – и безудержный, звонкий хохот ее ровесниц…
    …над селом…
    …рекой…
    …холмом – над дубовыми крестами на нем, над пирамидками со звездами, над безымянными белыми бугорками с влажными темными проталинами наверху…
    Неукротимые, жаждущие новой жизни звуки чернобыльской веснянки звучат в пронизанном светом воздухе над заснеженными могилами сельского кладбища, на самом высоком месте Лебедич – древнего села у слияния рек Припяти и Днепра…
    – Окса-а-ан-а! Да иди ж обедать! – доносится издалека, от хаты голос бабушки…

    В этот день в 25 километрах на северо-запад от этого холма – в еще мерзлую землю был вбит первый колышек под строительство гигантского высокотехнологичного сооружения, которое изменит ход развития земной цивилизации…

Часть первая
Ликвидация последствий

    Я есть народ, и моей правды сила
    побеждена ни разу не была.
Павло Тычина

Новелла-вступление
Взрыв

    – Бог мой! И все это – всего лишь из-за одного частично разрушенного дома!
Роберт Гейл
    Ночь. Огромный пруд. На пологом песчаном берегу – рыбалка в полном разгаре.
    Клев – отличный! Еще одна большая рыбина, серебристо трепыхаясь, оказывается у рыбака и скользит из его рук, плеснув напоследок хвостом, в сетку с уловом в воде.
    Неподалеку двое его соседей тоже дергают одну за другой.
    ПЕРВЫЙ СОСЕД: Классная сегодня рыбалка…
    ВТОРОЙ СОСЕД: Сплюнь!..
    Опять клюет! Рыбак – весь внимание! Не упустить момент!
    …ЩЕЛК! – над водоемом эхом разносится громкий звук гигантских электрических переключателей…
    Все головы – в ту сторону!.. Там, за водоемом, на расстоянии – маячат большие темные индустриальные здания…
    …ВЗРЫВ! – Над строением огненно-черный шар взлетает к самому верху 150-метровой трубы!.. Словно выброс из вулкана… Земля содрогается…
    Грохот… Эхо по воде.
    Рыбак замирает. Его соседи вскочили на ноги.
    Секунда-другая – все напряжены…
    …БА-БА-А-АХ! Новый взрыв!
    Шар огня – вдвое выше трубы!..
    Грохот… Перекатывается над водой эхо. Снова содрогается почва…
    Облако над сооружением приобретает форму гриба…
    ПЕРВЫЙ СОСЕД (втянул голову в плечи): Атомный?
    РЫБАК (выходит из оцепенения): При ядерном – «нас бы уже тут не стояло»… (Быстро вытягивает снасть.)
    Гриб поднимается выше… распространяется в стороны, вверх… блекнет… Тишина. Над местом взрыва – отблески огня.
    Рыбак быстро вытягивает снасти, кое-как наматывает леску…
    ПЕРВЫЙ СОСЕД (успокаиваясь, к напарнику): Ничего себе бабахнуло…
    ВТОРОЙ СОСЕД (рыбаку): А что это?
    РЫБАК: У нас на станции… Сматывайте удочки, мужики… А то вы тут наловите… (Торопливо запихивает снасти в рюкзак.)
    ПЕРВЫЙ СОСЕД: Ты там работаешь?
    ВТОРОЙ СОСЕД (в шутку): Смотри – без рабочего места останешься…
    РЫБАК: Да если б только это…
    ПЕРВЫЙ СОСЕД: Э-э… А еще… будет?
    РЫБАК: Не знаю. Теперь – ничего не знаю… (Со злостью.) Сказал же – сматывайтесь!
    Оглядывается – не забыл чего? – рюкзак на плечи – и стремительно вверх.
    Соседи переглядываются.
    ПЕРВЫЙ СОСЕД: Н-ну… а мы как?
    ВТОРОЙ СОСЕД: Ему хорошо, он местный – у них этот пруд всегда под боком… А мы когда еще сюда выберемся? Такой клев… (С сожалением смотрит вокруг.) Везет им… Знаешь, сколько они здесь на АЭС зарабатывают? Деньги лопатами гребут!
    Размахивается и закидывает снасть.
    Его напарник, чуть посомневавшись, закидывает тоже.
    ПЕРВЫЙ СОСЕД: Перестало клевать…
    ВТОРОЙ СОСЕД: Такую рыбалку пересрали…
    …Феерическое зрелище – два горящих ядерных реактора: один – в темноте ночи, другой – в темной воде: огненное отражение…
    Год 1986. Месяц апрель, число 26-е. 1 час 24 минуты ночи.
    Пруд-охладитель, Чернобыльская АЭС, Украинская Советская Социалистическая Республика, Союз Советских Социалистических Республик.
    …Трепыхается на мелководье забытый в сетке улов…

    Утро. Светает. К комплексу индустриальных зданий Чернобыльской АЭС приближается вертолет, идет на снижение…
    Руина большого, высокого промышленного строения – раскрытая сверху, почерневшая, выгоревшая внутри; из нее торчат, как хворост, куски трубопроводов, стальной арматуры; рядом на крышах разбросаны обломки бетона, металлических конструкций, большие черные «кирпичи» блоков графита, огрызки удлиненных трубчатых топливных элементов; такие же обломки усеяли землю вокруг…
    Вертолет кружит над тем, что несколько часов тому назад было работающим 4-м ядерным реактором Чернобыльской АЭС. Щелкает затвор фотоаппарата.
    Черный пролом…
    …из него клубится дым…
    …струится горячий воздух…
    …на дне адски сияет раскаленная, обнаженная радиоактивная масса.

    Ясный весенний день. Весело мчится автобус.
    Оксана – двадцатилетняя девушка – выдвигается из окна, радуясь теплу, весне, молодости… На поверхность вырывается темно-русая коса – густая, тугая, она трепещется на ветру.
    Автобус мчится по трассе Припять – Чернобыль. С обеих сторон – густой сосновый бор. Проезжает поворот, на его обочине – бетонный несколькометровый раскрашенный факел – эмблема Чернобыльской атомной электрической станции. Над верхушками зеленых сосен белеет высокий и длинный турбинный зал атомной электростанции.
    Оксана ловит косу и прячет ее в узкое окошко, со смехом говорит что-то внутрь автобуса.
    Цветут яблони в садах села Копачи – роскошно, пышно, величаво.
    Какая тут красивая земля!

    Полдень. Юный современный город.
    По его улице между разноцветных легковых автомобилей движется… грязно-зеленая масса на колесах – большая и угловатая: броневик радиационной, химической и бактериологической разведки.
    На тротуаре молодой человек гуляет с дочкой. Обеспокоенно смотрит вслед бронемашине.
    Обращается с вопросом к двум милиционерам, которые идут навстречу. Те отвечают: «Да все нормально. А в чем дело, собственно?»
    Милиционеры одеты в серые резиновые защитные куртки и белые респираторы. Неспешно идут дальше по тротуару.
    Молодой человек оглядывается на них…
    Это документальные цветные кадры любительской съемки.
    Город Припять. Расстояние от пролома реактора – полтора километра.
    Население – почти 50 тысяч человек, в основном работники АЭС и ее строители, их семьи.
    26 апреля 1986 года. Суббота. Выходной день. Трудящиеся отдыхают.

    Из освещенного солнцем подъезда столичного номенклатурного дома выходит функционер от медицины, за ним – его жена и дети. Лица прикрыты беленькими респираторами-«лепестками». Садятся в черный лимузин.
    Обильно, розово-бело цветет яблоня у их подъезда.

    У стюардессы – круглые от удивления глаза…
    …комично контрастируют с окаменевшей «профулыбкой».
    «Члены семейств» быстро и молча проходят мимо – в черный овал входа. Стюардесса оглядывается на трап…
    …и ее глаза лезут уже даже не на лоб – а на затылок!
    …Ступеньками трапа, смешно переваливаясь с боку на бок, неторопливо поднимается еще один «член семейства» – кривоногая коричневая такса…
    …ТОЖЕ В РЕСПИРАТОРЕ!

    Документальные цветные кадры любительской съемки.
    Рассредоточиваются по городу автобусы «ЛАЗы»[3] – медленно, словно хищные щуки в зарослях: из красивейших зеленых проспектов – на улицы – в аллеи – к подъездам многоквартирных домов…
    Доносится из репродукторов объявление – неестественно-ровный, безжизненный голос женщины-украинки, старательно и четко произносящий русские слова:
    «В связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. С целью обеспечения полной безопасности людей и в первую очередь детей возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в близлежащие населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня, 27 апреля, начиная с 14 часов, будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется с собой взять документы, крайне необходимые вещи, а также на первый случай продукты питания.
    Товарищи! Временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключить электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны. Просим сохранять спокойствие, организованность и порядок при проведении эвакуации».
    Жители с вещами ждут подачи автобусов – столпились в подъездах домов. Здесь уровень радиации в десяток раз меньше того, который на улице.
    Цепочкой выходят – мимо цветущих яблонь – в раскрытые двери автобуса.
    Выходной день – воскресенье, 27 апреля 1986 года. Город Припять.

    Большой город за сотни километров от Чернобыльской атомной электрической станции. Хороший солнечный весенний день.
    К освещенному солнцем подъезду панельной 9-этажки подходит долговязый мужчина по прозвищу Пат – в тренировочном костюме с обвисшими пузырями на коленях, в руке сеточка-«авоська» с продуктами…
    Подъезжает такси, из него выходит офицер.
    ОФИЦЕР (тычет серую бумажку Пату под нос): Этот на каком этаже проживает? Фамилии не разберешь…
    ПАТ (удивленное лицо): Это же я…
    ОФИЦЕР: Распишись. (Протягивает ручку; Пат, будто загипнотизированный, расписывается.) Садись.
    ПАТ: Куда? У меня сегодня выходной!
    ОФИЦЕР: В машину! Ты что, читать не умеешь? (Встряхивает бумажкой.)
    ПАТ: Умею…
    ОФИЦЕР: Тогда читай!
    ПАТ: «Повестка…» Неужели… ВОЙНА? Ядерная? Да вы чо, ребята?!
    ОФИЦЕР: Да тихо ты, идиот! Дальше читай! «Специальные военные сборы»! В машину давай!
    ПАТ: Да я сейчас… Я ж забегу домой, переоденусь…
    ОФИЦЕР: В машину! (Толкает Пата к машине.) Знаешь, сколько еще у меня таких?!
    ПАТ: Да я сейчас… (Вырывается, тянет офицера за собой, цепляет к спинке скамьи авоську с продуктами, кричит вверх.) Надюша-а-а! Авоську здесь возьми! Меня на военные сборы забира-ают! Специальные!
    ОФИЦЕР: Да не ори ты на весь мир! (Тянет Пата назад.) Идиот!
    В окне появляется полная Надюша.
    НАДЮША: Какие еще сборы перед праздниками? Ты что, очумел? Мы ж к моим на праздники едем, мы же пообещали!
    ПАТ (в дверях такси): Я все купил, что ты написала! Вон, на скамейке…
    НАДЮША: Ты бы меньше с приятелями лясы под магазином точил! Опять вляпался!
    Буйно цветет яблоня у скамьи.
    Лица «нахватанных» мужчин за стеклом отъезжающего такси. Выглядывают, словно рыбки из аквариума.

    На поляне посреди соснового леса.
    Отдельными кучками на траве лежит «бэушное» (бывшее в употреблении) военное обмундирование – брюки, гимнастерки, ремни, сапоги, портянки, головные уборы, летние кальсоны, белые нижние рубашки, черные погоны…
    Мужчины всех возрастов, собрав себе комплект, уходят и переодеваются: снимают гражданское, остаются голыми, одеваются в военное, заталкивают гражданское в заплечные вещевые мешки из темно-зеленой ткани…
    Такси подвозит новых мобилизованных. Выходят, ошалело смотрят вокруг. Не веря тому, что видят, подходят к обшарпанным столикам.
    Называют свои фамилии, их отмечают в списках. Идут к кучам обмундирования, продолжая оглядываться…
    Пат обалдело хлопает глазами вокруг, чешет внизу живот и подтягивает обвисшие спортивные брюки.

    Мордастый заготовитель стоит на длинной грузовой машине-фуре.
    Под ней, на земле, – человеческая толпа бушует, и этот откормленный мужик возвышается над селом Лебедичи, как большой начальник на трибуне в день всенародного праздника.
    Рядом с ним установлена большая платформа – весы.
    По наклонным толстым доскам поднимается на машину упитанная корова.
    Заготовитель принимает от населения скот.
    ЗАГОТОВИТЕЛЬ (орет на всю деревню): Сдавайте, сдавайте! Пока принимаю! Пока деньги есть!.. (Потрясает пачкой тертых рублей, трешек, пятерок, десяток.) Сдавайте – пока еще деньги есть! (Смотрит на весы, двигает грузом по линейке туда-сюда, взвешивает…) Та-а-ак… 350 килограммов.
    ПОЖИЛОЙ КРЕСТЬЯНИН: Какие 350?.. Да ты что?! (Смотрит на линейку весов снизу, из-под платформы.) Она же все 450! Еще с чем-то… (Возмущенно.) Да ты вообще уже!.. Лучшая корова в селе!
    ЗАГОТОВИТЕЛЬ: Ну и оставляй ее тогда себе! «Первая корова на деревне»… Забирай! (Стегает корову прутом, сгоняя с весов к доскам эстакады.) Сдавайте, сдавайте! (Над головами людей, повернувшись к домам.) Пока у меня еще деньги есть!
    ПОЖИЛОЙ КРЕСТЬЯНИН: Да… (Опускает голову.) Да давай уже… (Себе под нос.) сукин сын… Куда денешься… Прощай, Веселая. Прости меня…
    Протянул заскорузлую ладонь вверх, не глядя, взял деньги, которые ему ткнула рука сверху, и, пряча взгляд и от коровы, и от людей, пошел прочь.
    В селе Лебедичи идет эвакуация.
    Во дворе, полном вишневых деревьев, возле дома – Оксана и ее бабушка спорят. Об одном и том же. В сотый раз.
    БАБУШКА: Поезжай, Оксана, ты еще молодая…
    ОКСАНА: А вы, бабушка? Все ж едут!
    БАБУШКА: А я останусь. За домом присмотрю.
    ОКСАНА: И я с вами!
    БАБУШКА: Ты уезжай. (Оксана делает лихорадочные движения.) А то прокляну. (Умоляюще.) Ну поезжай же, Оксанка. Не навек же это… Немцев – и тех пережили…
    Трижды целует Оксану, крестит, дает ей уже готовую сумку: «С Богом!»
    Возвращается домой, тренированно снимает котомку с гвоздя в притолоке.
    Без спешки, уверенно идет огородом по тропинке, привычно забрасывает котомку за плечи и, дойдя до опушки, словно испаряется в лесу…
    На центральной улице села автобусы тронулись. Из еще открытых дверей Оксана оглядывается…
    Из окон – высовываются лица детей…
    И дети, и взрослые смотрят назад: прижались к окнам, расплющили носы о стекло… Словно рыбки в аквариуме.
    На фоне их полупризрачных лиц в окнах автобуса отражается, уже как нечто нереальное, их и не их уже село…
    Нежно бело-розово цветут вишни в селе Лебедичи.

    Под лобовым стеклом автобуса ЛАЗа лежит полиэтиленовый пакет, в нем – кулич и крашеные яйца.
    Навстречу по асфальтовой трассе движется военная колонна: среди ясного дня горят фары БРДМов – бронированных разведывательных дозорных машин, – советских джипов УАЗов, армейских грузовиков с брезентовыми прямоугольниками-навесами для людей наверху, с полевыми кухнями на прицепе… В квадратике-окошке первой бронемашины мелькает лицо солдата-водителя…
    …Внутри передового БРДМа, под лобовым окошком, – сухой паек: пара буханок хлеба, большая жестяная банка тушенки, покрытая толстым неровным слоем светло-коричневой смазки и кое-как обернутая бумагой – грубой и серой, рядом несколько банок поменьше – «Хамса в томатном соусе».
    Навстречу движется колонна автобусов ЛАЗов: один за другим без конца-края наполненные людьми – мужчинами, женщинами, детьми…
    …Автобус и передовой БРДМ встречаются – колонны, как поезда, с шумом несутся одна мимо другой: первая – подальше от последствий взрыва, вторая – как можно ближе: в эпицентр…
    За мелькающими колоннами – на обочине стоит молодая женщина в домашнем халатике, рядом – мужчина в спортивных брюках и домашних тапочках на босую ногу. Женщина держит за руку ребенка, муж – эмалированный детский горшок… Это все. Больше у них ничего нет.
    Мужчина поднимает руку, голосует – снова и снова просит подвезти. Автобусы проносятся, не останавливаясь, – их тени мелькают по женщине, по мужчине, по ребенку…
    Город Припять эвакуировали одной колонной. В ней было 1100 автобусов. Она растянулась по трассе на тридцать километров.
    Пыль. Цветут сады у дороги.

    Огромное тусклое и низкое помещение. Влажный пар висит туманом. До самого потолка – белая блестящая плитка на стенах. Пол из красного кафеля, с множеством заплат из желтого кафеля и серых цементных «пломб», с выбоинами – незаделанными плоскими ямками.
    Это баня. Здесь моются эвакуированные женщины, мужчины, дети… ВСЕ ВМЕСТЕ!!!
    Никому ни до чего дела нет: все мылятся, моются, трут себя, своих детей – отмыться, немедленно, как можно быстрее отмыться![4]
    …В предбаннике на пол падают остриженные волосы – русые, черные, седые… Детские кудрявые… Куча разноцветных волос на полу.
    Мужчина отчаянно трет мылом остриженную наголо голову. Идет под душ… К выходу, к «звенелке»… Она звенит. Он возвращается, мылится снова…
    Оксана, завернувшись полностью в свою длинную распущенную каштановую косу, тоже подходит к «звенелке». Противный электрический зуммер…
    Грубым коричневым бруском мыла Оксана трет шелковистые каштановые волосы… Подходит опять к «звенелке» – металлическому контуру в форме дверного проема, – вся завернувшись в свою косу. Два дозиметриста-медика в белых халатах стоят с «чистой» его стороны. Загорается красная лампа, пронзительно взвывает звук зуммера…
    ПОЖИЛОЙ ДОЗИМЕТРИСТ: Состригай косу, дочка. Говорил же тебе сразу…
    Оксана упорно трет длинные волосы бруском мыла…
    Красное мигание, мерзкий звук зуммера…
    Низенькая широкая скамейка-столик из серой мраморной крошки. Оксана раскладывает на ней волосы и – прядь за прядью – трет их темным грубым мылом, – вся прикрытая водопадом своих освобожденных длинных волос. Похожа на русалку…
    Снова – красное мигание, пронзительный зуммер…
    …На разномастную кучу волос – на черные, седые, рыжие, на нежные детские, короткие мужские и длинные женские пучки волос – падают, сворачиваясь, как увядающие стебли водяной лилии, длинные каштановые пряди, покрывая собой эту гору…
    Оксана – красная от стыда и унижения, с девчачьим лицом и идиотски обчекрыженной прической – трет голову бруском темного мыла.
    Красное мигание, пронзительно-мерзкий зуммер…
    Машинка, жужжа, стрижет короткую гривку волос…
    Темным бруском мыла Оксана трет незагорелую безволосую голову.
    Красное мигание, отвратительный зуммер…
    Оксана, намылив голову, соскребает кожу на голове ногтями.
    Розово-красная кожа на голове Оксаны…
    …а на ее лице – пылающее безобразно-большое пятно! Раньше его не было! Похоже на родимое…
    Красная мигалка… не загорается! Зуммер – молчит.
    Оксана – стриженная «под ноль», в чем мать родила – проходит в узкие высокие ворота «звенелки». Мужчины-дозиметристы смотрят ей вслед.
    Из полутемной бани Оксана идет к дверям в ярко освещенное помещение.
    Там голые женщины, мужчины, дети разбирают себе одинаковую одежду. Она большими кучами лежит на длинных столах.

    Оксана с безволосым черепом, в дешевой уродливой одежде советского производства, в грубых не по размеру туфлях (именно это было «положено» после мойки каждому) выходит из дверей массивного серого дома, построенного в стиле конструктивизма, в эпоху торжества индустриализации.
    Складывает вчетверо какую-то официальную бумажку, втискивает ее в карман мятой, слежавшейся по сгибам казенной одежды. Ни одной вещи – личной, своей – у Оксаны больше нет.
    Идет по улице. Останавливается напротив магазина, зацепившись взглядом за экраны телевизоров, которыми заставлена большая витрина. Во множестве прямоугольников разных размеров – одно и то же: вещает функционер от медицины – упитанный, ухоженный мужчина лет сорока с чем-то.
    ФУНКЦИОНЕР ОТ МЕДИЦИНЫ: …для беспокойства нет совершенно никаких оснований. Исключительно в порядке профилактики рекомендуется временно воздержаться от употребления молока и кисломолочных продуктов и некоторых видов овощей и ягод, а также грибов. Окна и двери жилищ лучше держать плотно закрытыми. Несколько раз в день надо делать влажную уборку дома. Женщинам нежелательно выходить на улицу с непокрытой головой. И не выпускайте детей на улицу… Но я хочу еще раз авторитетно заявить, что никаких последствий для здоровья населения, и детей в частности, эта производственная авария на Чернобыльской атомной электрической станции иметь НЕ БУДЕТ… Так что абсолютно никаких оснований для паники нет…
    Стоя у витрины с телевизорами, Оксана трет красное пятно на щеке.
    ОКСАНА (обращается к прохожему): А где здесь можно купить… (В размышлении дотрагивается до своего оголенного черепа.) Наверное, беретик? Или платок? (Погружается в глубокое раздумье.)

Открытие[5]

    Год 1896. Париж. Темная комната, залитая тусклым красным светом от фонаря на столе в углу.
    Анри Беккерель – мужчина сорока с чем-то лет, с высоким широким лбом мыслителя, с большой аккуратной бородой – осторожно достает из ящика стола черный картонный конверт. На нем лежат два прямоугольных куска уранилсульфата калия – химического соединения урана. Под один из этих кусков подложен металл в форме мальтийского креста.
    Беккерель с сожалением рассматривает загубленный, так и не сделанный эксперимент… Было необходимо яркое солнце, а оно поздней осенью в Париже – большая редкость. Поэтому подготовленные для опыта вещества и фотопластина пролежали без дела долгое время. Свойства фоточувствительного слоя со временем меняются – и теперь, не зная их точно, эксперимент с этой пластиной сделать уже не удастся. Однако на этой испорченной фотопластине можно выяснить, как именно, насколько их свойства меняются со временем, – и это позволит в будущем делать более точные опыты…
    Беккерель колеблется: может, эта поправка будет совсем незначительной и не стоит даже и возиться? Нет, все же стоит убедиться…
    Освещенный багровым светом фонаря, Беккерель вытягивает из грубого черного пакета фотопластину, опускает ее в плоскую ванночку-кювету, в раствор проявителя. Рассеянно смотрит по сторонам, думая о более важных опытах завтра.
    …На фотопластине в растворе неожиданно появляется темный прямоугольник! И второй темный прямоугольник – рядом!..
    Беккерель изумлен! ОТКУДА?! На эту пластину свет так никогда и не попал, а темнеть фоточувствительный слой может только от него!
    …На втором темном прямоугольнике виден светлый силуэт мальтийского креста!..
    Беккерель не верит своим глазам! Этого не может быть, для этого нет никаких причин!
    Сравнивает изображение на фотопластинке с контурами кусков урана и мальтийского креста, лежащих рядом на черном картонном конверте. Очертания на фотопластинке точно соответствуют этим контурам! Значит, между темными областями фотопластинки и кусками урана и металла должна быть какая-то связь…
    Беккерель размышляет… Для такого потемнения фотослоя действительно нет никаких причин. ИЗВЕСТНЫХ причин
    Беккерель приходит к таким выводам:
    1. Из урана исходит что-то, что проходит даже через плотный картон.
    2. Это «что-то», подобно свету, вызывает потемнение фотопластины.
    3. Это «что-то» – не вещество, не газ[6]. Это – излучение.
    4. Металл является преградой для него: в металле это излучение частично задерживается – проходя сквозь его слой, оно ослабевает. Поэтому там, где на его пути был металл (например, в форме мальтийского креста), фотопластинка засвечена слабее, потемнела меньше – на нее попало меньше излучения.
    Излучение с такими свойствами Беккерелю уже было известно…
    Так была обнаружена
    ЕСТЕСТВЕННАЯ РАДИОАКТИВНОСТЬ – свойство тяжелых атомов вещества распадаться, испуская при этом рентгеновское излучение…

    Год 1898.
    Иоахимов, Моравия[7].
    В темном цехе рабочие выпаривают в огромных котлах раствор урановой руды, перемешивают его грубыми деревянными палками. Клубится пар. Как в аду.
    Париж.
    Обернутые рогожей большие стеклянные бутыли одну за другой вынимают из толстого слоя сена, которыми выстелены телеги, осторожно разворачивают… В этих бутылях – концентрированная жидкость, полученная в Иоахимове. Через двор их заносят в химическую лабораторию супругов Кюри.
    Лаборатория эта – местечко еще то! Принадлежит она Школе физики и химии города Парижа, расположена на узкой, темной и безлюдной улице – в самом ее конце, в тупике. Кривое деревце чахнет у забора, истерзанного непогодой. Сюда не долетает городской шум, тут всегда царит мертвая тишина. В ряд стоят застекленные сооружения, похожие на сараи, – длинные, низкие, с запыленные окнами… Когда-то медицинский факультет использовал это помещение для вскрытий, но уже давно признал его негодным даже для хранения трупов.
    Внутри «сараев» – полумрак. Пол – земляной, бугристый, местами с ненадежным слоем асфальта. Стены побелены известью, на одной – черная классная доска и несколько газовых рожков для освещения. Ветхие кухонные столы, на них – стеклянная аппаратура различных форм и видов, между ними горят маленькие острые огоньки газовых горелок. С крана падают капли воды. В углу старая железная печка с ржавой трубой. Холодно. Простой работяга не стал бы здесь работать ни за какие деньги.
    Зато этот сарай никому не нужен. Поэтому его и отдали супругам Кюри – Пьеру и Марии. И эта пара ученых – молодых, влюбленных, счастливых – работает тут с радиоактивными веществами.
    В этом помещении Мария Кюри-Склодовская длительными и чрезвычайно трудоемкими химическими операциями добыла из иоахимовского концентрата новое «что-то» – ранее неизвестный, очень радиоактивный природный химический элемент РАДИЙ.

    1900 год. Пораженная кожа. Первый в мире лучевой ожог. Он невелик по размерам.
    Удивленный тем, что увидел на правом боку собственного обнаженного живота, Анри Беккерель опускает рубашку, жилет, ощупывает правый жилетный кармашек… И достает из него маленькую запечатанную пробирку с невзрачным порошком. Это – радий, его химическое соединение. Беккерель изумленно уставился на этот обычнейший на вид порошок… Словно впервые его увидел…
    Подумав, берет свинцовую трубку со стенками толщиной миллиметров пять, засовывает пробирку в трубку и зажимает торцы плоскогубцами. Капсулу эту он кладет в левый карман жилета. Засекает время. Делает запись в лабораторном журнале.
    Через 40 часов вынимает свинцовую трубку с радием из левого жилетного кармана, оголяет живот и осматривает его…
    На правой стороне – старый ожог, он очень плохо заживает. А слева на животе, на месте, рядом с которым находилась два дня та же самая пробирка с радием – но обернутая свинцом, – нет ни малейших последствий такого опасного соседства. Нормальная здоровая кожа.
    Беккерель счастливо, широко улыбается, записывает итоги осмотра в лабораторном журнале и тут же набрасывает статью о новом важном открытии в «Доклады Академии наук».

    1903 год. У очень точных весов и калориметра (прибора, измеряющего количество выделенной энергии) – Пьер Кюри, высокий худой человек в маленьком потрепанном берете, с сединой в бороде, и его молодой сотрудник Альбер Лаборд, который заканчивает расчеты в лабораторном журнале… Лаборд поднимает голову – медленно, пораженно… Его удивлению нет предела.
    ЛАБОРД: Выделилось огромное количество тепла! Теплом, которое образец радия выделил за час, можно растопить кусок льда, равный ему по весу! И вес образца радия не меняется! Радий при этом совершенно не расходуется!!! (Растерянно.) Это… Это что же, радий – «вечный двигатель»?! Из радия можно брать энергию вечно?! (Трясет головой.) Не может быть! Это противоречит всем законам природы!
    ПЬЕР КЮРИ (улыбается): Ну, я бы сказал осторожнее: это противоречит всем известным нам законам природы! Вероятно, тут действуют другие законы природы, которых мы еще не знаем. Мы скорей всего в этом опыте даже нашими точными весами не можем определить уменьшение массы – настолько оно незначительное…
    ЛАБОРД: Но ведь столько энергии выделилось! Значит… Значит, тогда радиоактивный распад – это источник колоссальной – НЕВИДАННОЙ! – энергии!
    ПЬЕР КЮРИ (задумчиво трет нос): Да, похоже… Научиться бы ее еще добывать… И использовать – с умом, я имею в виду…
    ЛАБОРД (не слышит): Эх! И мы даже не можем вычислить, сколько именно энергии содержится в радиоактивном распаде. Точности не хватает!
    Он просто-таки стенает от отчаяния.

Новелла первая
Дорога в Чернобыль

    Круглые темные шарики различных размеров висят в одной плоскости в прозрачной среде.
    Среда начинает вращаться – и шарики вместе с ней, по круговым орбитам. Как Солнечная система…
    – Смотри, смотри!
    – Ух ты!..
    «Планеты» вращаются все быстрее…
    – О! Так хорошо! Оставь!
    «Планеты» движутся своими орбитами с постоянной скоростью…
    – Счас! Еще одно!
    Сбоку загорается свет – и в лучах «светила» одна сторона шариков начинает блестеть – там «день», – а другая матово-черная – «ночь»…
    – А ну, давай еще одно светило сделаем…
    – Давай!
    С противоположной стороны тоже появляется свет.
    – И другого цвета!
    …Светило-2 становится красным – шарики-планеты теперь вращаются, освещаемые разноцветными лучами с двух сторон…
    – Ну и для полной гармонии…
    Клик! Звучит музыка…
    Меняются цвета светил…
    «Планеты» вращаются – то быстрее, то медленнее…
    За пределами «вселенной» – два огромных образа, похожие на искаженно-распухшие человеческие лица.
    Довольный голос:
    – Кайф!
    Другой – иронический:
    – ТВОР-ЦЫ…

    …Небольшая химическая лаборатория с широким светлым окном в торце. Над круглой колбой низко склонились два человека.
    Один – русый, атлетического телосложения – Сергей, лет двадцати пяти, в спецодежде – темно-синем халате, уже побывавшем в переделках, с «созвездиями» мелких дырочек, прожженных каплями едких растворов. Второй – старший, с залысинами, Саша – башковитый, крепко сбитый коротышка, в белом, давно несвежем халате, тоже с «галактикой» дырочек.
    На лабораторном столе – колбы в ряд, на их стекле синие рукописные номера «1», «2», «3»… – и у стены большой металлический прибор-шкафчик: циферблаты, переключатели, клеммы, разноцветные провода…
    На магнитной мешалке, внешне похожей на обычную электроплитку, стоит еще одна колба, от которой не отрывают глаз Сергей и Саша.
    Круглые темные шарики различных размеров, от нескольких сантиметров до едва заметных дробинок, слаженно двигаются в ней по круговым орбитам.
    Сергей любуется этой искусственной «вселенной» – и поворотом черной кругляшки-регулятора магнитной мешалки меняет скорость вращения «планет».
    По обе стороны от колбы – настольные лампы. Саша в такт мелодии меняет цветные квадраты стекла между ними и колбой, и капли-планеты, вращаясь, переливаются разными цветами.
    Сергей слегка покачивает колбу рукой: плоскость «вселенной» «дышит», качается влево-вправо: «вселенная», окрашиваясь в разные цвета, подвластна движениям руки человека… Шарики-планеты загадочно мерцают, путешествуя своими орбитами…
    САША: Нашли себе игрушку… Взрослые ж мужики! (Заинтересованно.) А как это у тебя получилось?
    СЕРГЕЙ (не отрывает взгляда от колбы): Раствор для эксперимента готовил… Налил сначала разведенную серную кислоту. Потом – органическую жидкость, она растеклась по кислоте каплями сверху. А потом дистиллированную воду долил, к нужному объему доводил…
    САША (подхватывает): И капли органики плавают на нижнем тяжелом растворе, они легче его – и тонут в чистой воде, они тяжелее ее! И висят в жидкости между этими двумя слоями…
    СЕРГЕЙ: Точно! Совпадет же так – по плотности трех жидкостей…
    «Вселенная» вращается дальше…
    САША: «Природа экономна на причины – и щедра на последствия».
    СЕРГЕЙ (заинтересованно): Кто это сказал?
    САША: Я, разумеется.
    СЕРГЕЙ: Ясно… А тебе кто сказал?
    САША: Да, был до меня один… Монтень, «Опыты»… А тебе много еще с этим опытов?
    СЕРГЕЙ (без особого энтузиазма): Да начать и кончить. Одних пробных серий еще неведомо сколько – чтоб в них перспективное направление определить… Если повезет. А потом уже – основные эксперименты…
    И только-только он возвращается к колбам готовить растворы дальше, как входит хорошенькая начальница канцелярии Люба.
    ЛЮБА (от двери): Сергей, тебя к телефону…
    СЕРГЕЙ: Сейчас… Вот так – только начнешь…
    САША (цитирует с чувством): «Вся моя жизнь – это рассказ о том, как я хотел работать и как мне это не удавалось».
    СЕРГЕЙ: А это кто?
    САША (с грустью): Ну, это уже только мое.
    ЛЮБА: Я у вас колбу свою помою из-под заварки, хорошо? Чем? Скажите, химики. (Поднимает колбу – внутри на стекле толстый слой коричневого чайного налета.) Говорят, это для цвета лица вредно…
    СЕРГЕЙ (идет мимо мойки к двери): Чтобы быстро – хромовой смесью. (Достает из самодельной этажерки возле умывальника широкую темную литровую бутылку, на которой надпись: «H2SO4 конц. + Cr2 (SO4) 3 насыщ.».) Держи. Только осторожно, чтобы брызги одежду не прожгли.
    Люба наливает в свою колбу темный тяжелый раствор. Взбалтывает его несколько раз, осторожно сливает назад… Стенки колбы очистились – медленно стекает с них коричневая вязкая жидкость…
    СЕРГЕЙ (голос из коридора): Алло… Так точно, Швайко… Сергей Владимирович… Так точно, лейтенант запаса. А зачем?.. А вы по телефону сказать не може… У меня времени именно сейчас нет… Ну, может, хоть завтра? Я уже опыт начал… Ну хорошо… Ну, хоть до двух… Да я просто не успею раньше!.. Спасибо. 14.00. Так точно. Е-есть. (Кладет трубку.) Черт бы вас всех забрал…
    Люба, заинтересованно оглядываясь в лаборатории, кладет пробку сверху на горло коричневой бутылки и лишь слегка завинчивает ее. Прополаскивает свою колбу под краном – она теперь блестит как новенькая…
    ЛЮБА: Ну, чистота! (Сталкивается в дверях с Сергеем. Преувеличенно-сочувственно.) В Чернобыль?
    СЕРГЕЙ: На Гавайи! С такой специальностью… И к тому ж как вовремя!
    ЛЮБА: Ну, ничё, ты у нас перспективный… (Оценивающе осматривает Сергея и выходит в дверь с сияюще-прозрачной колбой в руках.)
    Сергей, погруженный в мысли, поглядывает на часы, рассеянно берет и поднимает бутыль с хромовой смесью, чтобы поставить ее на место, держа за пробку …и сосуд отпадает от нее! Летит, переворачивается, из него брызгает коричневая хромовая смесь, бутылка с тяжелой жидкостью бьет тонкостенную химпосуду на столике – темный густой раствор разбрызгивается, льется на стол, вниз, на пол – летит на халат, штаны…
    Сергей первым же движением ловит бутыль – и в раковину ее! Сбрасывает халат с себя, взгляд на брюки – рукой черпает из белой фаянсовой чаши соду – на штаны! Сода вскипает, желто-зелеными пузырями пенится на ткани… Саша уже рядом, тряпками останавливает потоки коричневой хромовой смеси на столе, щедро сыплет на них соду – она мгновенно вскипает толстым слоем коричнево-желто-зеленой пены… Сергей расстегнул штаны, ящерицей выпрыгивает из них – и с кожи на ногах стирает белой фильтровальной бумагой-«промокашкой» соду, пропитанную бурой хромовой смесью. Бросив Саше «Доставай спирт», начинает промывать кожу под водой… Наконец, протирает ее пористой фильтровальной бумагой – сначала мокрой, потом сухими ее листами… Осматривает поврежденную кожу.
    СЕРГЕЙ: Вроде обошлось… (Протирает красные пятна на коже ваткой, смоченной спиртом; нюхает ее.) Такое добро переводим…
    На стене – шкафчик с красным крестом, в нем пузырьки, таблетки, банка с надписью «Крахмал от ожогов»… Из аптечки Сергей вытаскивает крем, смазывает им пострадавшую кожу.
    САША (ликвидирует разгром, кивает в сторону канцелярии): Так куда ты теперь?
    СЕРГЕЙ: Да в военкомат же… (Достает из одежного шкафа джинсы.)
    САША: Ты осторожнее, еще и джинсы здесь не прожги… А то в военкомат дойдешь в одних трусах.
    СЕРГЕЙ: Там оденут…
    Саша поднимает из раковины брюки, которые сбросил Сергей. То, что от них осталось, напоминает рыбацкую сеть.
    САША (с уважением крутит головой): Быстро выскочил… Ты попробуй отвертеться там…
    СЕРГЕЙ: Там отвертишься… (Ностальгически осматривает свои колбы, выключает магнитную мешалку, оглядывает лабораторию и выходит в дверь.)
    Под потолком помещения – портреты ученых, под ними фамилии: Анри Беккерель, Мария Кюри-Склодовская, Пьер Кюри, Энрико Ферми, Конрад Рентген…
    «Планетная система» в колбе постепенно замедляет свое вращение… Гаснет одно солнце, потом – последнее…
    «ЗАКОН СССР О ВСЕОБЩЕЙ ВОИНСКОЙ ПОВИННОСТИ».
    Это большой плакат под стеклом: крупный черный заголовок – и масса мелкого текста.
    Сергей в клетчатой рубашке и джинсах стоит под плакатом, в узеньком загоне для посетителей; синий деревянный барьер отгораживает его от остальной комнаты районного военного комиссариата.
    По другую сторону барьера за столом сидит долговязый капитан – замначальника отдела 3 «Офицеры запаса».
    КАПИТАН: Фамилия?
    СЕРГЕЙ: Швайко. Вы мне сегодня звонили.
    КАПИТАН: А-а, да.
    Встает, идет в дальний угол. Под стенами комнаты – темно-зеленые несгораемые шкафы: высокие, выше роста человека, доверху заполненные папками. Это личные дела военнообязанных офицеров запаса. Капитан перебирает несколько…
    КАПИТАН: Сергей Владимирович?
    СЕРГЕЙ: Да.
    Капитан возвращается с личным делом в руках, садится и начинает сверять анкетные данные. Чтобы нарушить однообразие этой стандартной процедуры, он спрашивает Сергея вразбивку, и острие его шариковой ручки прыгает с одного листа анкеты на другой.
    КАПИТАН: Судимости вы или ваши родственники имеете?
    СЕРГЕЙ: Нет.
    КАПИТАН: Родственники за границей?
    СЕРГЕЙ: Нет.
    КАПИТАН: Родители во время Великой Отечественной войны проживали на территории, временно оккупированной врагом?
    СЕРГЕЙ: Да.
    КАПИТАН: Нужно отвечать «Так точно», товарищ лейтенант… (Ручка капитана прыгает в начало анкеты.) Образование?
    СЕРГЕЙ: Высшее.
    КАПИТАН: Специальность?
    СЕРГЕЙ: Химия…

    …Большая университетская аудитория залита солнечным светом. За длинными черными партами – первокурсники химфака. Почти все – вчерашние школьники, с летним загаром на юных, еще не огрубевших лицах; у ребят вместо усов – выгоревший пушок. Первый день занятий в университете, первая лекция по их будущей специальности – химии.
    На кафедре – низенький пухленький пожилой преподаватель.
    ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: Что такое химия для вас?
    В аудитории наступает тишина: все задумались.
    КТО-ТО ИЗ ПАРНЕЙ (в шутку): Взрывы!
    Взрыв смеха…
    ДЕВУШКА (тоже в шутку): Нет! Яды!
    Смех еще пуще…
    ПРЕПОДАВАТЕЛЬ (спокойно, размеренно): Взрыв – это химическая реакция, которая идет с очень большой скоростью… Вы узнаете, какие факторы влияют на скорость химических взаимодействий, и научитесь ею управлять… (Посматривает в окно – там роскошный сентябрьский день.) А понятие яда в химии – это вопрос дозы. Съешьте пачку обычной поваренной соли – и вы отравитесь. А яд – скажем, мышьяк – в малых дозах используют как лекарство… Так что на самом деле все определяет ДОЗА.
    Посреди аудитории – юный Сергей, он впитывает эту мудрость.
    Рядом с ним какая-то «патологическая отличница» конспектирует в своей толстой тетради – строчит, как швейная машинка:
    «Одно и то же вещество может быть полезным или вредным и даже ядовитым в зависимости от его количества, от той ДОЗЫ (подчеркивает) от той ДОЗЫ, которая подействовала на организм»…

    КАПИТАН: Военное образование?
    СЕРГЕЙ: Военная кафедра университета…
    «СЛУЖБА В ВООРУЖЕННЫХ СИЛАХ – ПОЧЕТНОЕ ПРАВО И СВЯЩЕННЫЙ ДОЛГ КАЖДОГО ГРАЖДАНИНА СССР!»
    Под лозунгом в аудитории стоит за трибункой кудрявый интеллигентный полковник. За рядами столов – студенты-второкурсники: подстриженные, выбритые, в полувоенных костюмчиках защитного цвета. Конспектируют в секретные тетради – прошнурованные, с нумерованными страницами и печатью секретного отдела.
    ПОЛКОВНИК-ЛЕКТОР: Современный общевойсковой бой… есть бой, в котором принимает участие и пехота, и артиллерия, и танки, и авиация – исключительно интенсивный… В среднем солдат рассчитан на 40 минут такого боя… Дальше – или ранен, или убит. «Потерял боеспособность», короче. А на сколько времени в таком бою рассчитан офицер?
    Вопрос повисает над аудиторией. Все молчат. Кто там его знает, этот общевойсковой бой…
    ПОЛКОВНИК-ЛЕКТОР: …На 20 минут. Офицер рассчитан на 20 минут действий на поле современного боя. Вдвое меньше солдата действует в среднем на поле боя его непосредственный командир-офицер… Что абсолютно понятно: убить солдата – это убить одного солдата, а вывести из строя офицера противника – это дезорганизовать действия как минимум взвода, трех десятков солдат… Офицер – всегда более желанная цель для противника. Поэтому любой серьезной армии во время войны нужен огромный резерв младших офицеров… (Пауза – он осматривает юношей перед собой.) Вот поэтому мы вас тут и учим…
    Юноши-второкурсники в восторге от секрета, который им только что доверили. В головах проносится: «Надо за мир бороться, пока все не началось…» – и тут же куда-то исчезает.
    На стенах – скучные плакаты-стенды: «Ядерный взрыв», «Поражающие факторы ядерного взрыва», «Химическое оружие», «Бактериологическое оружие». Стерильно правильные люди в аккуратно пораженном мире…

    КАПИТАН: Военная специальность?
    СЕРГЕЙ: Командир мотострелкового взвода…

    Окоп – мокрый и грязный.
    К его передней стенке прижались – в сапогах, ватниках, ушанках – студенты, сейчас больше похожие на зэков-беглецов, с автоматами Калашникова в руках. Внизу окопа, под передней стенкой, перед каждым – или пенек, или перевернутое старое ведро, или просто большой камень, или упертая в стену палка.
    Старый, но стройный, подтянутый полковник-фронтовик Второй мировой стоит над окопами. Резко взмахивает рукой:
    – В атаку! Вперед!
    Ребята, уперев ногу во что перед кем есть – в камень, перевернутое ведро, пенек или кол, – выскакивают на земляной вал-бруствер, перепрыгивают его… И сразу же вязнут по колено в пышно взбитой грязи бескрайнего весеннего танкодрома…

    КАПИТАН: Вторая военная специальность?
    СЕРГЕЙ (без восторга): Командир взвода радиационной, химической и бактериологической разведки…

    Бескрайняя степь, раскаленная летним солнцем. По ней разъезжают остроугольные броневики БРДМы и мелкие зеленые «уазики»-джипы радиационно-химической разведки.
    Под лесополосой в тени стоят в три шеренги «партизаны»-резервисты, от 20 с чем-то до 40 с чем-то лет. Передний ряд держит в руках развернутые топографические карты – это командиры экипажей. На правом фланге – Сергей, с полевой офицерской сумкой на боку; он чуть ли не самый младший во взводе, которым командует. Перед строем расхаживает капитан, командир роты радиационной, химической и бактериологической разведки.
    КОМАНДИР РОТЫ: По продолжительности вспышки от ядерного взрыва рассчитывается его мощность в килотоннах тротилового эквивалента… Формула простая: время сияния в секундах умножить на коэффициент… (Показывает листочек бумаги с формулой.)
    Из задних рядов доносится хруст внимательно изучаемой карты, шепот: «Смотри-и! За винищем в село, оказывается, можно ходить оврагом! Так на патруль точно не нарвемся!»
    СЕРГЕЙ (беззвучно ругаясь, поворачивает голову назад, показывает кулак, шипит в заднюю шеренгу): Тише вы…
    КОМАНДИР РОТЫ (продолжает): …Поэтому при ведении разведки, заметив сияние ядерного взрыва на горизонте, вы должны сразу начать считать секунды, пока сияние не прекратится… Просто считать: раз, два, три
    СЕРГЕЙ (удивленно): Товарищ капитан! Заметив вспышку ядерного взрыва, нужно немедленно спрятаться в укрытии, чтобы не получить ожогов! И глаза закрыть! Чтобы от сияния не ослепнуть… Как же мы тогда вспышку сможем видеть?!
    КОМАНДИР РОТЫ (веско): Сияние от ядерного взрыва вы увидите и с закрытыми глазами…

    В комнате райвоенкомата капитан кладет на барьер серенький прямоугольник повестки.
    КАПИТАН: Распишитесь. (Сергей расписывается; капитан успокаивающе.) Там первые три дня в зону не посылают, в лагере будешь сидеть… Дают организму адаптироваться к радиации…

    Военный пересыльный пункт.
    Перед казармой на плацу – прямоугольником выстроилась масса новичков в хаки, еще без опознавательных знаков. Солдаты в разнокалиберном б/у, офицеры – в новой форме. На плече Сергея висит кожаная офицерская полевая сумка.
    С высокого тополя, кружась, слетает перышко сойки – в черно-белую полоску, с небесной голубинкой…
    СЕРГЕЙ (ловит перышко в руку, прилаживает к своему кепи; улыбнувшись, соседу): Будет вместо офицерской кокарды…
    Подъезжают три грузовика с большими брезентовыми будками наверху.
    «Зеленая солдатская масса» лезет в черные берлоги кузовов, подавая туда за лямки зеленые вылинявшие вещевые мешки… Темно-зеленые грузовики с людьми выезжают из ворот пересыльного пункта. За последним закрываются огромные железные ворота с пятиконечными красными звездами.

    Внутри грузовика все сидят поперек кузова – рядами на толстых досках. Дорога длинная. Идет бойкая беседа – свежие анекдоты…
    – Слушай еще! В больнице. Спрашивают у санитарки, которая мимо пробегает: «Где у вас тут рентген-кабинет?» А она: «Теперь у нас везде рентген-кабинет!»
    – Ха-ха-ха-ха…
    – А загадку слышали? Как киевлянина теперь узнать?
    – Не… Ну, говори!
    – Лысый… Импотент… С тортом «Киевский лучезарный»!
    – Ха-ха-ха-ха…
    Теплый летний вечер. Колонна проезжает село. Сидят у своих дворов, возле колодцев, задернутых толстым полиэтиленом, на скамьях, на табуретах местные жители. Точат лясы. Смотрят на дорогу – на колонну, в черные пещеры кузовов, освещенные красноватым заходящим солнцем…
    БАБУШКА: Солдатики бедные…
    МУЖЧИНА (солидно): Там и офицеры…
    БАБУШКА: Везут и везут на Чернобыль…
    МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА: Бедные! Это ж они потом…
    В проезжающем военном грузовике слышен взрыв хохота.

    В машине.
    – «Если хочешь стать отцом – заверни конец свинцом»…
    – Га-га-га! Вот почему у тебя сумка такая тяжеленная! Свинец прешь!
    – Да это продукты! Жена дала!
    – Когда-то ей еще придется тебе дать…
    – Да ты за меня не переживай!
    – За тебя или за твою жену?!
    – Слушай еще анекдот! Поехал, значит, мужик туда…
    СЕРГЕЙ: СЮДА… Это уже СЮДА, ребята.
    Все, словно очнувшись, бросают взгляд через задний борт на село, на кучки местных жителей на скамьях, на покрытые полиэтиленом привидения колодцев.
    – Представляешь, каково тут местным?
    От кучки сельчан раздается хохот: кто-то рассказал сочный анекдот…

    Рядом с трассой Киев – Чернобыль – огромный палаточный лагерь. Ряды квадратных палаток цвета хаки тянутся без конца и края – до темно-зеленой полосы леса на горизонте. Над нею уже поднимается синь ночи.
    С автотрассы три крытых грузовика съезжают на противоположную от лагеря сторону – вниз, на песчано-глинистую выровненную площадку; становятся передками под насыпь. Мужчины в хаки разных степеней полинялости выпрыгивают из грузовиков – сначала нехотя, поодиночке, потом сплошным «водопадом», – на земле разминают затекшие ноги… Оглядываются вокруг. Новая, еще слежавшаяся форма на Сергее – словно картонная упаковка…
    Из лагеря через насыпь ускоренным шагом идут, бегут – по одному, по несколько – мужчины в хаки.
    Едва не попав под колеса автомобиля, первым перебегает трассу худой долговязый лейтенант Пат. Его напарник – толстяк-коротышка сержант Паташон – задержался, пропуская машину.
    ПАТ (мрачно, к новичкам): В 25-ю бригаду?
    НОВИЧКИ (вразнобой): Как будто… Как ты угадал?.. Да наверное ж… Угу… Ну а как здесь?
    ПАТ (мрачно): Хуже не бывает.
    ПАТАШОН (на бегу, широко улыбаясь): Что, мужики? В 25-ю бригаду? Да ничё тут! Нормально!..
    ПАТ (сосредоточенно): Труба дело, мужики…
    Через трассу бежит еще один местный лейтенант.
    ЛЕЙТЕНАНТ (прямо с трассы, сверху): Кто в в/ч номер 38652?
    ЛЕЙТЕНАНТ-НОВИЧОК: Я…
    ЛЕЙТЕНАНТ: Ур-р-р-p-pa! (Подпрыгивает прямо на дороге; машина тормозит, объезжая его; он, не обращая на нее никакого внимания, ссыпается вниз.) Ура! Замена! Моя замена пришла! (Обнимает за плечи и забирает новичка, подхватывает его вещевой мешок и ведет через дорогу в лагерь так, словно новичок-замена – это такая невероятная драгоценность, что ее могут и украсть.)
    За этим наблюдают: Сергей – с удивлением, худой Пат – с завистью, толстяк Паташон – с нескрываемой радостью за местного лейтенанта.
    КОТКО-НОВИЧОК (осторожно): А сколько вы здесь служите?..
    ПАТАШОН: У нас в бригаде недолго служат: месяц-полтора – и домой…
    ПАТ: До шести месяцев, братва! Приказ министра обороны…
    ПАТАШОН: Какие шесть месяцев? Кто у нас шесть месяцев служил?
    ПАТ: Просто от взрыва еще и трех не прошло… Вот увидишь…
    ПАТАШОН (не слушая, продолжает): У нас все по дозе домой идут… Набрал за 20 рентген – 22–23 обычно – и все, отпускают…
    ПАТ: И все! Сажают тебя на фон, и в лагере здесь (кивает за спину себе) батрачишь… Днями и ночами!
    ПАТАШОН: А офицеры – те после 17 рентген рапорт на замену пишут…
    ПАТ: И потом месяцы этой замены ждут. (Оглядывается с тоской вслед ушедшему лейтенанту и его замене.)
    КОТКО: А как тут… Ну, радиация? Чувствуется как-то?
    ПАТАШОН: Да нет! За все время, пока ты тут, разрешено дозу не более 25 рентген – всего лишь половина того, что за сутки можно…
    ПАТ: …во время атомной войны… Мужики вон, что поехали, из дому пишут: водит их от радиации, как пьяных…
    ПАТАШОН: А за день вообще только 2 рентгена можно, и не более… 25 разделить на два – сколько? 12!
    ПАТ (упрямо, мрачно): 13.
    ПАТАШОН (продолжает): Так что и за две недели можно дозу свою заработать, если повезет. И – домой…
    ПАТ: Ага, дадут тебе дозу заработать! Вон уже и один рентген за день перестали писать…
    ПАТАШОН (новоприбывшему Котко): Ты не боись! Начальство само трясется – их же за переоблучение подчиненных знаешь как жучат! Поэтому…
    ПАТ: …дозы за работу занижают как могут…
    КОТКО: А работа здесь… Какая?
    ПАТ (мрачно): На АЭС на крыше реактора…
    ПАТАШОН (с энтузиазмом): Да всякая – и на самой АЭС, и везде по зоне, и в лагере… (Оптимистично.) Тут знаешь сколько работы!
    ПАТ: На веки вечные…
    ПАТАШОН: Батальоны спецобработки, БСО в основном дезактивацией занимаются на АЭС и села моют. А батальон разведки – тот и разведкой, и на АЭС работает…
    КОТКО (осторожно): А кормят как?
    ПАТАШОН (убежденно): Не сравнить с обычной армией! Хорошо кормят.
    ПАТ: Как на убой…
    ПАТАШОН: Да не переживайте вы, мужики! Все нормально…
    ПАТ: Эт точно! Все – как всегда… (Мрачно пророчит.) Вот увеличат еще максимально допустимую дозу до 50 рентген… А максимальную дозу за день срежут… И будет нам тут всем – полный каюк… ГОД.
    ПАТАШОН (Пат его допек): Да не каркай ты здесь! Ну, может, за день допустимую дозу и уменьшат… (Новичкам.) У военных это «защита от радиации временем» называется…
    ПАТ (мрачно): Ага. Защитят нас от радиации временем… Годом. Свинцовой крышкой…
    ПАТАШОН: Да что ты мелешь?!
    И он хватает Пата за грудки – сейчас биться будут!
    От трассы сбегает вниз худощавый энергичный парень – ефрейтор Коля: подвижное вытянутое лицо, живой блеск в глазах – и с ходу расцепляет Пата и Паташона.
    КОЛЯ: Опять про срок завелись? (Стоит между ними, крепко держа обоих под руки, и улыбается новичкам.) Девиз лесорубов знаете? «Врежем дуба раньше срока»! Кто здесь в в/ч № 45979?
    КОТКО: А чё вы все без респираторов?
    КОЛЯ: Да кто же их в лагере носит?
    ПАТ: В них и спать здесь надо…
    ПАТАШОН: За 35 километров от АЭС?!
    ПАТ (мрачно смотрит в сторону): А-а, все равно, какая разница…
    КОЛЯ: Ну не пугай ты людей! Так кто в в/ч 45979, спрашиваю?
    РОТНЫЙ-КАПИТАН (он в наглаженной форме): Я.
    СЕРГЕЙ: И я.
    КОЛЯ (радостно): О! Наконец-то! (Капитану.) Командиром роты? (Тот кивает.) А вы, товарищ лейтенант, – командиром взвода? (Сергей тоже кивает.) Ур-р-ра! А то нас без командиров затерли – ни на АЭС, ни в разведку не пускают, в лагере уже несколько дней отираемся… Дозу не дают заработать!
    КОТКО (осторожно): И я тоже… А что это за часть?
    КОЛЯ (с гордостью): Батальон разведки…
    КОТКО: Ну попал!
    РОТНЫЙ: Я танкист! Как я разведкой командовать буду?
    КОТКО: Ну, мне-то работа по специальности найдется…
    КОЛЯ: А ты кто?
    КОТКО: Военная специальность – повар… И гражданская тоже. (С гордостью.) Образование – кулинарный техникум!
    РОТНЫЙ (в сторону, с отчаянием): И почему я не повар? Почему не поступал в этот техникум? А хотел же… И мама говорила.
    Коля, Сергей, Котко и ротный переходят дорогу в лагерь. Оттуда из громкоговорителей несутся слова бодрой солдатской песни: «Не плачь девчонка, про-ойдут дожди – со-олдат вернется, ты только жди…»
    От лагеря бегут и бегут через дорогу мужчины в хаки, восклицая: «Кто в в/ч номер …? Кто в в/ч № …?»

    Следующее утро.
    Сергей, в своей новой невыгоревшей, необношенной форме, сосредоточенно и немного неуверенно оглядывается вокруг – на полосу чистой степи, на длинные ряды палаток лагеря поодаль.
    Перед ним стоит колонна грязно-зеленых БРДМов с большими белыми двузначными номерами на боках. Из нескольких машин Сергея зовут: «К нам, товарищ лейтенант!»
    КОЛЯ (машет руками с БРДМа № 80): К нам, товарищ лейтенант! Это командирский броник!
    СЕРГЕЙ (растерянно): Так у меня еще и респиратора нет!
    КОЛЯ: Дадим! У меня в бронике запасной есть!
    СЕРГЕЙ (с отвычки не очень уверенно влезает в броник № 80, бормоча под нос): «Три дня на адаптацию…» Знаток военкоматский…
    Колонна выезжает на шоссе и поворачивает направо. На Чернобыль.

    В бронике перед светлыми квадратиками передних окошек – Коля-водитель, ровесник Сергея, сухощавый, подвижный, и на командирском месте рядом – дозиметрист Петро, лет сорока пяти, небольшой, степенный. Сергей сел сзади, на скамейке вдоль борта, повернувшись лицом к темным очертаниям Коли и Петра на светлом фоне лобовых окошек.
    Колонна подъезжает к контрольно-пропускному пункту. Здесь что-то достраивают.
    КОЛЯ (притормаживает, на миг поворачивается к Сергею): КПП «Дитятки». Въезд в зону. Здесь всех останавливают, проверяют.
    СЕРГЕЙ: Всю колонну?
    КОЛЯ: Нет, военных вообще не останавливают. Ни туда, ни обратно. Так, притормаживаем…
    ПЕТРО: Вам какой респиратор – армейский или «лепесток»? Выбирайте, товарищ лейтенант.
    С ящичка под рацией он вытягивает два предмета: полиэтиленовый пухлый пакет и светло-коричневый квадратный бумажный конвертик. Из конверта Сергей достает что-то похожее на марлю с белыми завязками и какую-то плоскую конструкцию из пластика, похожую на большую матовую снежинку.
    ПЕТРО (вернувшись, показывает): Эту «снежинку» в середину вставлять, чтобы ткань форму держала, потом стянуть веревочками (показывает) вот так – и можно надевать, завязывать… (Имитирует у себя на затылке.).
    СЕРГЕЙ: Армейский как-то надежнее…
    Достает из своей офицерской полевой сумки перочинный нож, разрезает квадратный запаянный полиэтиленовый пакет, распухший от массы темно-зеленого поролона. Вытягивает армейский респиратор, рассматривает, надевает на лицо – примеряет… М-да, на жаре в нем будет не очень…
    Коля и Петро едут без респираторов. Сергей, глядя на них, тоже снимает свой и прячет обратно в полиэтилен и в карман.
    Сквозь окошко броника виден въезд в населенный пункт: большие бетонные буквы составляют слово «ЧЕРНОБЫЛЬ».
    А рядом, на бетонном заборе, кто-то метровыми буквами написал краской:
    «PARADISE LOST. 1986».
    КОЛЯ: Что это значит, не знаете? А то ездим, голову ломаем…
    СЕРГЕЙ: «Потерянный рай»… Год перевести?
    Броник едет околицей покинутого жителями городка Чернобыль.

    Стоянка бронемашин разведки в Чернобыле находится на его другой, ближней к АЭС, окраине. Это прямоугольник выгоревшей травы, заезженной колесами. Дальше колосится поле несжатой, осыпающейся пшеницы, зарастающей сорняками.
    Три шеренги разведчиков выстроились перед неровным рядом БРДМов.
    Мужчины – от молодых парней до пожилых мужчин – в пилотках и кепи, в одежде Советской армии разных времен, родов войск и степени изношенности, кое-кто в фуфайках цвета хаки; нечищеные сапоги, на некоторых – черные ботинки с застежками. Одно слово – «партизаны»… Сергей стоит в первом ряду, за ним Петро, Коля сзади болтает с соседом.
    Перед строем – два капитана: «старый» ротный командир заканчивает распоряжаться, рядом с ним стоит новый ротный, прибывший с Сергеем.
    СТАРЫЙ РОТНЫЙ: Кому какой маршрут – понятно? По машинам! (Строй вмиг преображается в муравейник: экипажи пошли кто куда – каждый к своей машине.) А ну, живей! БЕГОМ – МАРШ!
    Никто не побежал.

    Броники – кто как, без спешки и порядка – выруливают из ряда, стоявшие задом разворачиваются, выезжают из стоянки на дорогу и поворачивают вправо – к АЭС. На разведку.
    Перечеркнутое слово «Чернобыль» – дорожный знак, значение которого – «конец населенного пункта». Мимо него по трассе, в потоке другой крупной строительной и военной техники, по одному, по два проезжают броники.

    В машине Коля и Петро надевают респираторы: Коля – белый респиратор-«лепесток», Петро – зеленый армейский. Сергей смотрит на них и тоже надевает свой зеленый поролоновый респиратор.

    По трассе Чернобыль – Припять, по обеим сторонам которой – стены мертвого рыжего соснового леса, едет броник.
    На повороте дороги напротив факела – бетонной многометровой эмблемы ЧАЭС – останавливается на обочине. Из люка вылезает Петро в зеленом наморднике-респираторе, на шее на ремне висит ящичек дозиметрического прибора в свекольно-красном чехле.
    Спрыгивает, придерживая прибор, делает пару шагов в сторону… Замирает на месте с полминуты, держа на высоте пояса светлый дюралевый зонд на дюралевой же метровой трубке: меряет радиационный фон.
    Сергей, по грудь высунувшись из люка, смотрит сверху.
    ПЕТРО (кричит, не отрывая взгляда от шкалы): Фон – 12 рентген в час…
    СЕРГЕЙ (бормочет в респиратор): Ничего себе…
    ПЕТРО (опускает зонд почти до земли, снова нажимает кнопку «Измерение» на приборе, пристально смотрит на шкалу прибора): Земля… – 15 с половиной рентген в час… (Трусцой бежит к бронику.)
    СЕРГЕЙ (подсчитывает): Миллион нормальных уровней радиации…
    …Внутри броника, уже тронувшегося с места и резко набирающего скорость, мигает индикатор бортового рентгенометра. Сергей и Петро проскальзывают обратно мимо этого красного мигания. Хлопает люк, внутри становится темно.
    КОЛЯ (Сергею): Здесь, на повороте, у факела, – наивысшие уровни на этом маршруте… Ты маршрут запоминай, главное. Это работа командира – вести по маршруту. Я что? Я только машиной управляю.
    Петро коряво записывает цифры в согнутую пополам затасканную тетрадь в клеточку. К еще короткому столбцу из пар чисел добавляется новая: «12 р/ч / 15,5 р/ч».
    СЕРГЕЙ: Давай, буду записывать.
    ПЕТРО (передает тетрадь): Пишешь фон, а через косую черту – уровень на земле… Понятно?
    КОЛЯ (показывает вперед, в правое окошко): Вон, смотри, над лесом – это АЭС… А вон то – 4-й энергоблок виднеется…
    Над верхушками сосен видно высокую длинную белую индустриальную постройку – ее верхнюю часть; над ней виднеются коробки энергоблоков. Все словно целое, нормальное…
    Броник заворачивает в зеленый сосновый лес.

    Едет по широкой песчаной дороге на краю села, мимо домов, садов, палисадников… С другой стороны зеленеет мелкий молодой соснячок, он постепенно переходит в густой лес.
    Людей нет. Квохчут куры. Жара.
    ПЕТРО (залезает на броник после замера): 20 миллирентген в час. Земля – 27 миллирентген
    Под броником откуда-то возникает небольшая собачонка. Тявкает, смотрит вверх на людей. Экипаж высунулся из люков.
    ПЕТРО: Нечего тебе дать, бедный…
    СЕРГЕЙ (смотря на собачонку – по слогам, как ребенку): Не-ту… Не-ту ничего…
    КОЛЯ (с досадой): Ничего с собой не взяли! Надо же такому! Обычно всегда возим с собой что-нибудь перегрызнуть – кто знает, куда и на сколько нас занесет…
    Брошенная, одна во всем селе собака, задрав морду, смотрит на людей такими глазами…
    КОЛЯ (неожиданно): Стой! Кажется, у нас там когда-то… (Исчезает в люке.)
    Засохший бутерброд летит вниз – собака хряскает его на лету.
    Смотрит вслед уезжающему бронику…
    Идет обратно к своему дому.

    Броник на трассе, не доезжая пару сотен метров до следующего села (въезд в которое перекрыт полосатым черно-белым шлагбаумом), притормаживает. Останавливается, сдает задом на асфальтированный съезд к зеленому сосновому лесу, глушит мотор. Петро вылезает, за ним спрыгивает Коля, снимая респиратор; потом Сергей.
    ПЕТРО (в респираторе, меряет): 29 миллирентген в час… Земля – 32. (Закрывает чехол прибора, снимает его с себя, ставит на броню.)
    КОЛЯ: Конец маршрута. Перекур. (Достает сигареты.)
    Сергей записывает последнюю пару цифр – «29/32» и прячет тетрадь. Работа окончена.
    С облегчением снимает свой респиратор, убирает его в пакет из толстого полиэтилена, прячет в карман. Вытирает тыльной стороной ладони вспотевшее под респиратором лицо.
    Все заходят за броник, расстегивая штаны.
    Струится горячий воздух над разогретой зеленой броней. Льется жидкость.
    ГОЛОС СЕРГЕЯ: А чо мы прячемся? Все равно никого нет.
    Вокруг совершенно безлюдная дорога и местность.
    ГОЛОС ПЕТРА: Воспитание… Условный рефлекс.
    ГОЛОС КОЛИ: О, наконец-то могу считать себя ОЧЕНЬ воспитанным человеком! А ты кадровый офицер?
    Выходят из-за машины.
    СЕРГЕЙ: Нет. Из запаса. Тоже партизан.
    КОЛЯ: А чо ж у тебя сумка офицерская? Она здесь только у кадровых есть…
    СЕРГЕЙ: С прошлых военных сборов стянул. Как благодарность от командования… Привык к ней. Очень удобная оказалась…
    ПЕТРО: Жаль будет выбрасывать после Чернобыля…
    КОЛЯ: А по специальности ты?..
    СЕРГЕЙ: Химик… А ты?
    КОЛЯ: Шофер.
    СЕРГЕЙ: А дома?
    КОЛЯ: Шофер, он и в Африке шофер… Машины только разные… Я «Урал» дома вожу с будкой: бригада ездит по трассе газопровода, следим, ремонтируем… По всей Сумской области. Я в Ахтырке живу. А ты откуда?
    СЕРГЕЙ: Из Харькова.
    КОЛЯ: У нас в бригаде много офицеров-харьковчан… И с Днепра тоже. А в основном народ из Сумской, Черкасской, Черниговской областей.
    ПЕТРО: Из Полтавской…
    КОЛЯ: Да со всей Украины. Это в нашей бригаде, 25-й. А чуть ближе нас по трассе до зоны – 26-я, там москвичи. А в других направлениях от зоны – мы ездили, видели, – там другие военные округа: прибалты, молдаване… Весь Советский Союз, короче.
    ПЕТРО: А я из Черниговской, Коропский район. Село Попарница. Землемер. (Хмыкает.) И тут «землю» меряю… А также «фон». (Сергею.) Вот ты химик… Ты в радиации сечешь?
    СЕРГЕЙ: Учили.
    ПЕТРО: Ну а эти 29 миллирентген в час здесь – это как? Мало? Много?
    СЕРГЕЙ (пожимает плечами): С чем сравнивать… Много… (Прищурившись, высчитывает.) В 2000 раз больше нормального природного уровня радиации…
    ПЕТРО: Ого!
    СЕРГЕЙ (еще раз пожимает плечами): И мало, чтобы лучевую болезнь получить. Острая лучевая болезнь – это СОТНИ набранных рентген, начиная где-то от 200… Ну, от 100 – легкая форма… А 400–600 рентген – это уж точно… А нам здесь сейчас, чтобы всего лишь один рентген набрать на этих 30 миллирентгенах в час, надо 33 часа проторчать…
    КОЛЯ: Да, замечательное здесь место, что и говорить… Но все равно мы так долго торчать здесь не будем, ладно? (Отбрасывает окурок, надевает респиратор и выдирается на броник, за ним – Сергей.)
    ПЕТРО (в спину залезающему Сергею): А вот в еде эта радиация – ну, все эти… радионуклиды… Их кипячение убивает? Ну, как обычную заразу – при варке, жарке?
    СЕРГЕЙ (уже в бронике): Нет… Зараза, инфекция – это живое, оно от высокой температуры погибает. (БРДМ трогается.) А радиация – это свойство самого вещества, неживого, – его атомов… Их ядер – центров атомов, если уж быть совсем точным… И вся эта кулинарная жарка-варка их никак не затрагивает. И если пыль или вода с радиацией попали на продукты, готовить из них нельзя, есть их нельзя. Воду загрязненную пить нельзя… Поэтому колодцы и закрывают пленкой – защищают воду в них от радиоактивной пыли. И респиратор потому же носят: чтобы пыль в легкие – и в рот тоже, а оттуда в желудок – не попадала… Чтобы организм изнутри не облучался. Облучение внутреннее, изнутри – оно коварнее. Вот здесь, в разведке, мы проскочили высокий уровень радиации, какую-то дозу получили – и все, больше уже не получим. А вот то, что ты внутрь хапанул, – оно уже с тобой остается, внутри тебя все время облучает… Причем ни кожей, ни одеждой – ничем от облучения изнутри собственного тела ты уже не защищен…
    По пустынной трассе броник въезжает в зеленый лес.
    КОЛЯ (Сергею): Ты бы здесь уже надел респиратор…
    ПЕТРО: И что, вот то, что мы наглотаемся, – ВСЮ ЖИЗНЬ будет нас облучать?!
    КОЛЯ (лукаво блеснув глазами): Существенно ее сокращая…
    СЕРГЕЙ: Нет, только некоторое время – пока организм не выведет или само не распадется… Но зачем еще и это, изнутри, если от него можно легко защититься?
    Броник едет среди зеленого леса, потом рыжего… Проезжает поворот у факела… Как почти все новички в этом необычном месте, Сергей борется со своей неуверенностью, демонстрируя себе и другим свое – пока только теоретическое – «знакомство с вопросом».
    СЕРГЕЙ: Дети – те уязвимее взрослых: они быстро растут, у них клетки делятся чаще, чем у взрослых… А плод, тем более зародыш – еще уязвимее: у него деление клеток еще интенсивнее… И потом, одна ошибка при разделении может привести к куда более тяжелым последствиям… Чем ближе к моменту зачатия – тем опаснее. Хорошо, что все живое сделано «с запасом», может само себя защитить.
    ПЕТРО: Иначе, наверно, никакой бы жизни не было…
    Мертвый рыжий лес закончился. В зеленом сосняке на развилке трасс броник вливается в поток транспорта, который едет от АЭС прочь – в направлении городка Чернобыль, на выезд из зоны.
    Через лобовые окошки броника экипаж молча наблюдает, как навстречу мощно катит плотный поток транспорта – к АЭС.
    Коля курит, и дымок тянется в открытый люк наверху. Все уже без респираторов.
    ПЕТРО: Слава богу, мы взрослые… (Сергею.) А у тебя дети есть?
    СЕРГЕЙ: Не-а.
    ПЕТРО: У меня двое. Сын в седьмом классе. А дочке пять годков… Буквы почти все уже знает… Я ей письма пишу (улыбается) печатными буквами. Пусть читать учится. По письмам папы с Чернобыля…
    КОЛЯ (не поворачивая головы от трассы): У меня тоже двое спиногрызов: год и три… Малы́е, а фрукты уже те… В папочку…
    За окошком – тротуары городка Чернобыль, засыпанные грушами, яблоками, абрикосами – сплошным ковром никому теперь не нужных плодов земли…
    ПЕТРО: И откуда эта беда взялась на нашу голову?
    Центральная улица Чернобыля – влажная, вымытая, трава на газонах вычесана струями машин-поливалок. Толпа напоминает кадры из фантастического фильма: белые костюмы и чепцы «науки», защитные робы военных, разноцветные спецовки: Минэнерго, Минмонтажспецстрой, Мингео… Одни мужчины. Почти все без респираторов.
    И вдруг – нормально одетый мужчина! – простое загорелое лицо, клетчатая рубашка, пиджачок – невероятный пришелец из другого мира… Растерянно оглядывается в этой буднично-фантастической чернобыльской толпе…
    КОЛЯ: Инопланетянин!
    ПЕТРО (сочувственно): Местный… бывший…
    Проходят – в неуклюжих строительных спецовках – две женщины.
    СЕРГЕЙ: Да… Красивые женщины нам в Чернобыле не грозят…
    ПЕТРО: Говорят, что и после…
    КОЛЯ: Ну, это мы еще посмотрим… Если такая, что не на что смотреть, – то я тогда и до Чернобыля пару раз был тяжело облучен…
    СЕРГЕЙ (задумчиво трогает волосы, усы): А где тут можно ликвидировать эти пылесборники? В Чернобыле красоваться явно ни перед кем…

    Карие очи, каштановые брови вразлет. Сильные тугие руки. Уверенная осанка… Одно слово – красавица.
    В белом спецкостюмчике – брючки и курточка смотрятся на ней чрезвычайно элегантно – стоит девушка напротив большого зеркала в парикмахерской городка Чернобыль. Лица ее почти не видно: белая шапочка на голове, белая марлевая повязка.
    В парикмахерском кресле – Сергей, он повязан белой простыней под подбородок.
    Девушка уверенно поднимает машинку к его голове… Проводит аккуратный ровный широкий «меридиан» – от лба до затылка… Стрижет под ноль: проходами жужжащей машинки снимает полосу слева, полосу справа… Слева – справа… Волосы остаются лишь по бокам, и Сергей становится похожим на лысого пожилого мужчину.
    Стрижет девушка умело… Между белой шапочкой и повязкой – только глаза и брови…
    Сергей неотрывно смотрит… Отводит глаза, когда она смотрит на него в зеркало, оглядывая работу.
    Во всех движениях девушки и прикосновениях ее рук – столько женской теплоты и материнской жалости… Вот еще один парень прибыл сюда – на радиацию, на ликвидацию… Руки уверенно, четко поворачивают голову… Жужжит машинка, падают густые русые волосы на пол… Скользят теплые руки… Бездонные озера глаз под бровями вразлет… Девушка, остановившись, смотрит в зеркало, придирчиво рассматривает результат. Ноль внимания на примагниченный к ней взгляд Сергея.
    ДЕВУШКА: Теперь – усы. Пожалуйста…
    Чуть отклонив назад голову Сергея, ликвидирует его усы.
    Безволосое лицо Сергея выглядит еще моложе, почти по-детски – незагорелый белый округлый череп…
    Сергей поднимается. Целый день он сегодня видел грубые угловатые многотонные бронемашины, массы людей в измятом хаки, грязно-зеленый дозиметрический прибор, взлетающую стрелку… И ничего красивого
    СЕРГЕЙ: Спасибо… (Мнется.) А можно вас попросить… снять респиратор? Если можно…
    ДЕВУШКА: Это марлевая повязка.
    СЕРГЕЙ: Я знаю, я пошутил… И это защитное сооружение на голове?.. (Неуклюже шутит.) Здесь уровень позволяет… Заверяю как радиационная разведка.
    ДЕВУШКА: Больше ничего?
    Сергей, залившись румянцем, пожимает плечами, отрицательно трясет лысой головой… Как мальчишка, вконец растерявшийся в этом Чернобыле…
    ДЕВУШКА (горько хмыкнув своим мыслям): А не пожалеете?
    СЕРГЕЙ (встрепенувшись, удивленно смотрит на нее): Почему? Нет, конечно…
    Девушка резко стряхивает белую шапочку с головы…
    Короткие, как после тифа, волосы.
    …И срывает марлевую повязку…
    Безобразное красное пятно на лице.
    Это Оксана.
    СЕРГЕЙ (чуть растерянно): С-спасибо… (Пытаясь скрыть растерянность.) А вы откуда?..
    ОКСАНА (с вызовом): Ниоткуда. Я местная.
    СЕРГЕЙ: Но всех же выселили…
    ОКСАНА: Я вернулась. Домо… (И, вдруг что-то вспомнив, смолкает.)
    Безволосый Сергей, в робе защитного цвета, и Оксана, в белом костюмчике, с ореолом коротеньких каштановых волос, стоят посреди парикмахерской, на фоне открытых дверей на улицу, откуда льется свет… Везде люди, ждущие своей очереди, кто-то говорит по телефону, стоя у тумбочки: «Да… Да… Да нет… Хорошо… Ну сколько раз можно говорить? Нет…» Заходит с улицы Коля, ему надоело ждать.
    Сергей и Оксана стоят и смотрят друг на друга, за ними поодаль у дверей – Коля, с округлыми от удивления глазами…
    …Стриженный наголо молодой человек выглядит сейчас как подросток – и остриженная молодая женщина, тоже напоминающая девочку-подростка…
    Сергей оглядывается вокруг: Коля, люди кругом… Сказать ей?.. Что?
    Миг прошел.
    ОКСАНА (отворачивается к своему креслу): Вам – туда. (Пренебрежительно машет рукой к выходу.)
    Там, за столиком, сидит кассирша Юля.
    Она, мягко говоря, далеко не красавица.

    Вечереет. От технических парков – огороженных колючей проволокой прямоугольников, внутри которых стоят «транспортные средства» воинских частей, – Сергей, Коля, Петро и другие разведчики входят в палаточный лагерь 25-й бригады. С репродукторов на столбах льется: «Через две зимы, через две весны – а-атслужу два года и вернусь…» Навстречу – подполковник.
    ПОДПОЛКОВНИК (обращаясь к Сергею): Славик…
    СЕРГЕЙ (удивленно): Меня не Славик зовут…
    ПОДПОЛКОВНИК: Я сказал «солдат». Солдат, как здесь в штаб бригады пройти?
    СЕРГЕЙ: Не знаю.
    КОЛЯ (живо): Вы не в ту сторону лагеря идете – это (указывает на ряд больших палаток) штабы батальонов… Во-он, товарищ подполковник (указывает в противоположную сторону), видите, за рядами палаток, дальше, видите – за генеральской линейкой, под лесом – три палатки? Это штаб бригады.

    В палатке офицеров роты разведки.
    СЕРГЕЙ: Старшина, мне надо звездочки на погоны… Я просил вчера…
    СТАРШИНА (обалдевший от забот, вспоминает): Ага, да…
    Лезет в карман, добывает и протягивает на ладони…
    …четыре тускло-защитные маленькие офицерские звездочки.
    СЕРГЕЙ: Еще б парочку…
    СТАРШИНА (улыбается): Думаешь, тебе тут так сразу старшо́го лейтенанта кинут?
    СЕРГЕЙ (смущается): Нет, я про запас – они вечно ломаются, теряются…
    СТАРШИНА: Береги! Прикрепляй надежно… Больше нет. Еле-еле и эти в четвертой роте выпросил. (Устало улыбается.) Тут только и смотри, чтоб звездочки не потерять. (Шутит.) А то разжалуют в младшие литёхи… Тогда лишние отдашь.
    СЕРГЕЙ: А за что?
    СТАРШИНА: Да хотя бы за незаконные объезды ПУСО… Что, еще не объезжал? Значит, все еще впереди… Или товарищу капитану тогда отдашь, ему пригодятся, он точно на повышение пойдет… (Пряча лукавую улыбку, кивает на капитана и подмигивает Сергею.)
    СЕРГЕЙ (сбрасывает с себя куртку военной формы ВСО[8], неловко): Товарищ капитан… м-м… а как их здесь приклепывать?
    РОТНЫЙ (неодобрительно поглядывает на Сергея – такое пренебрежение к святому для военных процессу! Вытаскивает из кармана спичечный коробок, размечает им чистые полоски-погоны, вшитые в плечи куртки Сергея): Отсюда коробка – по длине… Ширина – отсюда и отсюда тоже… А так – толщина…
    Сергей измеряет коробкой, ставит шариковой ручкой точки.
    Пожилой солидный прапорщик-зампотех (заместитель командира роты по технической части) лежит на кровати, задумчиво глядя в потолок.
    ПРАПОРЩИК-ЗАМПОТЕХ: Товарищ капитан, у меня к вам – вопрос насчет дозы… Мне б на АЭС завтра съездить, а? Контейнеры с мусором погрузить или еще что-нибудь? (Мечтательно.) Мне бы пару рейганов[9] поймать…
    РОТНЫЙ: А сколько у тебя?
    ПРАПОРЩИК: Да еле 10 – а я здесь уже больше месяца… Неужели мне здесь шесть месяцев постель казенную мять? (Кряхтит.) Попался старый…
    РОТНЫЙ: А на АЭС по сколько пишут?
    ПРАПОРЩИК: Да меньше рейгана оттуда не привозят.
    РОТНЫЙ: О, так езжай на АЭС за досками и проволокой для роты! Там, говорили, этого добра навалом! Ток сюда проведем, свет, столик здесь сделаем… На стройплощадке рядом с АЭС – всего столько есть… (Загорается.) И я тоже поеду! Обустроимся тут как надо!
    СЕРГЕЙ: Товарищ капитан, да оно же все радиоактивное!
    РОТНЫЙ: Ч-ч-черт! А я и не подумал…
    Шилом своего складного ножа Сергей дырявит отверстия в погонах, засовывает туда длинные ножки звезд. С нижней стороны погона разгибает их, разравнивает по ткани, расклепывает колодкой ножа…

    В это время на перекуре возле палаток роты.
    КОЛЯ (оглянувшись, не без гордости сообщает): А наш командир, ребята, ничего! Не успел в Чернобыль попасть, а уже бабу снял. Там парикмахерша с та-а-акой фигуркой!
    ПЕТРО (неодобрительно): Кому что! Главное – он, похоже, толковый…
    КОЛЯ: Так а я ж о чем говорю!

    Сергей надевает куртку, поводит плечами… То ли привыкает к погонам со звездочками, то ли хочет их с себя стряхнуть.

«Куча 1»[10]

    После открытия Беккереля прошло почти два десятилетия. Началась Первая мировая война – невиданная, немыслимая ранее, совершенно непохожая на все предыдущие войны на планете Земля. Прогресс науки и промышленности привел к росту скорострельности и огневой, взрывной мощи оружия, в новой войне употреблялись химические вещества – отравляющие, душащие, парализующие насмерть, – война впервые велась не только на суше и на только на поверхности морей и океанов, но и под водой, и над водой, и над землей – в воздухе. За четыре года только в боях Первой планетарной войны погибло 10 миллионов человек, и еще бесчисленные десятки миллионов умерли от ран, холода, голода, болезней… Война повергла планету в нищету, хаос и дикость, во многих странах произошли вооруженные захваты власти, революции, вызвавшие новые войны – уже внутренние, гражданские. Изменились границы, правительства, страны. В нескольких из них пришли к власти режимы, которые начали массово уничтожать своих собственных граждан, запретили им выезжать за пределы своих стран, стали лихорадочно, целенаправленно вооружаться, завоевывать соседей…
    Вот так, вначале незаметно, началась Вторая мировая война. В нее будут так или иначе вовлечены все страны, все население планеты Земля, и будет эта война куда более масштабной и кровопролитной: за шесть лет Второй планетарной войны только в боях погибнет больше 30 миллионов людей…
    Но этого еще никто не знает. Идут первые месяцы боевых действий.

    Год 1939.
    Нью-Йорк, Колумбийский университет.
    Здесь работает Энрико Ферми, физик. Ему недавно удалось сбежать из родной Италии, где начали править фашисты. Физик был награжден Нобелевской премией за достижения в изучении радиоактивных элементов, получил от итальянских властей разрешение поехать с женой в Швецию получать премию, и…
    Теперь за окном его кабинета – простор Манхэттена. Ферми напряженно, увлеченно заканчивает какие-то расчеты. Остолбенело смотрит на их итог. Поднимает голову от расчетов, изумленно складывает свои ладони чашей, завороженно смотрит на них, совершенно по-новому оценивая ограниченный ими объем… Он никак не может поверить чему-то.
    Потрясенный, берет с полки теннисный мячик и тоже рассматривает его так, словно видит впервые. Показывает коллеге.
    ФЕРМИ: Слушай! Кусок урана, меньше этого мячика, дает столько же энергии, сколько 15 тысяч тонн взрывчатки! ПЯТНАДЦАТЬ ТЫСЯЧ ТОНН! Нет, ты только представь себе эту гору – пятнадцать миллионов килограммов тротила! Такого даже не представишь! А тут – пожалуйста… Взрыв шарика урана таких размеров – и это все перестанет существовать!
    Ферми и коллега смотрят на огромный город Нью-Йорк за окном – и на маленький мячик… Вещи вроде бы абсолютно несоизмеримые. Однако расчеты Ферми точны!

    Год 1942. Вторая мировая война в разгаре.
    Город Чикаго, Соединенные Штаты Америки.
    Помещение небольшого цеха. Это, собственно, зал для игры в сквош[11], расположенный под трибунами стадиона университета Чикаго.
    Здесь должна состояться первая попытка пуска первого ядерного реактора, который называют во всех документах «pile 1» – «куча 1».
    Об этом эксперименте руководство университета ничего не знает. «Не надо говорить людям того, что они не могут понять… Потому что они это запретят» – так объяснил это один из физиков-организаторов и добавил: «И будут неправы».
    В углу сквош-зала – огромный куб высотой в несколько человеческих ростов, сложенный из блоков графита. Внутри его размещены шары из урана и его окиси.
    Организаторы эксперимента знают, что ядерный взрыв такой конструкции невозможен. Но они также знают, что если при работе реактора выделится слишком много энергии, то получится «обычный» взрыв, который разнесет на кусочки и саму эту «кучу», и спортзал, да еще и университетский стадион в придачу. А радиоактивные обломки и пыль загрязнят неизвестно какую территорию…
    Поэтому приняты серьезные меры безопасности.
    Если распад ядер урана пойдет слишком быстро и появится угроза взрыва, в «кучу» автоматически опустится предохранитель – стержень из кадмия, который затормозит распад.
    Какими бы надежными ни казались автоматы, они все ж безмозглые, поэтому следующий предохранитель от них не зависит: над «кучей» на веревке висит еще один кадмиевый стержень с грузом-болванкой внизу, рядом стоит инженер с топором. При необходимости этот квалифицированный человек перерубит бечевку, стержень упадет в «кучу» – и кадмий остановит цепную ядерную реакцию.
    Но и это еще не все! Наготове чрезвычайное средство – изрядные емкости с «тормозящим» раствором соли того же кадмия. Этот раствор выльется на «кучу», если опасная ситуация все же возникнет…
    У подножия «кучи» стоит техник и – понемногу, очень осторожно! – сантиметр за сантиметром начинает извлекать из нее управляющий стержень – грубую деревянную палку, обернутую кадмиевой фольгой: именно она сдерживала реакцию в «куче». Эксперимент начался.
    Чем дальше техник вытягивает стержень, тем чаще и чаще происходит в «куче» распад атомов урана: частицы распавшихся ядер разлетаются, разбивают следующие ядра, частицы от этих новораспавшихся ядер разбивают ядра следующих, их частицы – следующих, и так, «размножаясь» веерообразно, растет с каждым мигом число распадов ядер в «куче».
    Цепная реакция набирает силу.
    Чаще и чаще щелкают счетчики распадов…
    ШУМ В ТОЛПЕ ПРИСУТСТВУЮЩИХ: Пошла. Разгоняется…
    В группе ученых – одни мужчины. Энрико Ферми делает вычисления на логарифмической линейке – вычислительном устройстве, на первый взгляд похожем на обычную линейку. На ней в эпоху до компьютеров и калькуляторов делали расчеты впечатляющей сложности!
    ЭНТУЗИАСТ (к Ферми): Это начало новой эры, маэстро Ферми! Энергия, освобожденная из ядра атома, продвинет человека к другим планетам, к звездам! К внеземным цивилизациям, к другим мыслящим существам!
    ФЕРМИ (напряженно наблюдая за «pile 1», скептически): А есть ли они, эти внеземные цивилизации? Никаких вестей от них мы до сих пор не получили…
    ЭНТУЗИАСТ: Ну их же не может не быть, если рассуждать логически: Вселенная – бес-ко-неч-на! Значит, в ней есть – ВСЕ…
    ФЕРМИ: Трудно спорить с бесконечностью (он иронически оглядывает своего наивного собеседника) проявлений Вселенной… Но сигналов все же нет.
    ЭНТУЗИАСТ: Ну и как вы объясняете это противоречие, профессор?
    ФЕРМИ: Ну, хотя бы так… (Продолжает подсчеты.) Все цивилизации, которые достигают высокого технологического уровня, неизбежно уничтожают сами себя еще до того, как смогут подать весть о себе… (Задумчиво смотрит на «pile 1».)
    Энтузиаст морщится, словно съел кислую грушу… Смотрит на «pile 1».
    Техник в сером халате все дальше и дальше вытягивает из конструкции палку, обернутую в кадмий…
    Лавина распада набирает силу. Щелчки счетчика распадов становятся сплошным, непрерывным треском.
    Все больше атомов урана распадается каждое мгновение – и, значит, все больше и больше распадов происходит в каждый следующий миг… Лавина распадов атомов разворачивается.
    Треск счетчиков превращается в рев. Почти сразу – в визг.
    Их отключают. Для регистрации скорости распада включают самописец.
    В абсолютной тишине, неожиданно заполонившей цех, присутствующие неотрывно следят, как на разграфленной бумаге движущееся перо самописца карабкается все выше и выше – все круче и круче…
    Каждые две минуты мощность возрастает вдвое… Девяносто минут эксперимента в таком режиме, и мощность «кучи» достигнет миллиона киловатт! Мощности реакторов (того же чернобыльского), которые научатся строить через только десятилетия! «Куча» не выдержит такого бешеного выделения энергии…
    Затаив дыхание, все смотрят на Ферми.
    Он показывает технику – «стоп!», – и тот перестает вытягивать палку с кадмиевой фольгой из «кучи». Перо самописца, выписав по инерции «горб», плавно идет вниз и замирает на одном уровне: из-под пера идет абсолютно ровная горизонтальная линия – число распадов атомов не меняется со временем.
    ФЕРМИ: Господа, поздравляю вас! Цепная реакция в «куче» стабильна.
    Спокойно прячет логарифмическую линейку в добротный тертый кожаный чехол, делает знак технику у «кучи». Тот с готовностью кивает головой в ответ, закрепляет вытянутую наполовину палку. Демонстративно отходит от «кучи». Регулирующий стержень зафиксирован так, что он подавляет образование новых цепочек деления, и число распадов все время постоянно, о чем продолжает свидетельствовать самописец.
    Впервые на планете Земля осуществляется управляемая ядерная цепная реакция. Неистовая энергия распада ядер зависит от движений невзрачного техника в сером халате…
    ТОЛПА ПРИСУТСТВУЮЩИХ: Есть! Ур-ра! Это – как открытие огня!
    ЭНТУЗИАСТ (разочарованно): Но почему ни одного фотографа в этот исторический момент? (Чуть не плача.) Это же миг наивысшего триумфа гения человечества!
    ФЕРМИ (поглядывая то на «pile 1», то на стрелки измерительных приборов): Чтобы другие разумные существа не узнали… Требования секретности. Почему, вы думаете, это (кивает на ядерный реактор) во всех документах называется «куча 1»?

    Это было первое устройство, в котором была укрощена СКАЗОЧНАЯ, в 10 000 000 раз большая, чем энергия сжигания угля или нефти, энергия микро-Вселенной, находящейся внутри ядра атома.
    Впрочем, целью этого исторического события под трибунами стадиона Чикагского университета было совсем не использование этой фантастической энергии, не облагодетельствование всего человечества, а нечто совсем другое: производство металла плутония, образующегося при радиоактивном распаде урана.
    А металл плутоний был нужен для создания АТОМНОГО – или, что одно и то же, ЯДЕРНОГО, ОРУЖИЯ. Для мгновенного массового убийства невиданных ранее количеств людей…
    На Земле шла Вторая мировая – планетарная – война.

Новелла вторая
Пункт специальной обработки (ПУСО)

    Главное – АЗАРТ! Когда ни себя, ни других не жаль!
    Пролом 4-го реактора – рядом. Буквально на расстоянии вытянутой руки.
    Формы руины уже зализаны сотнями тонн свинца, песка, бора, доломита, которыми руину бомбили с вертолетов в первые дни, чтобы избежать еще одного взрыва ее расплавленного, уже неуправляемого радиоактивного содержимого.
    Черный и серый цвета.
    Мрачное зрелище.
    …Так летом 1986 года даже в солнечный день выглядит пролом 4-го реактора через мощный бинокль.

    Броник мчится по бетонной дороге над пологим песчаным берегом пруда-охладителя. За широкой водной гладью вдали виднеются сооружения Чернобыльской АЭС.
    На башне броника сидит, держась за поручень-скобу… голый по пояс Сергей!
    Загорает.
    Броник тормозит, из люка вылезает Петро, спрыгивает, подходит к воде, удобнее перехватывает ручку держателя зонда…
    ПЕТРО: Фон 2,6. (Меряет песок у самой воды.) Земля – 3,2. (Держит зонд над самой поверхностью воды.) Вода… 6 миллирентген в час. (Подходит к бронику, неодобрительно смотрит на Сергея.) Ну это ты уж слишком…
    СЕРГЕЙ (записывает еще одну строку в колонку уровней радиации): А чего? Тут уровень радиации меньше, чем у нас на стоянке… А в двух метрах от земли он еще меньше. Плюс два слоя брони под задом – дно и крыша! Каждый слой уменьшает в три раза. Трижды три – девять. Так что на верху броника, считай, в 10 раз меньше, чем у земли… А позагорать надо – лето проходит…
    ПЕТРО (выдирается на броник): Эх, зелени б, фруктов… Лето…
    Броник с загорающим Сергеем трогается, разгоняется на бетонке.
    Все происходит неторопливо, даже лениво… Как на пикнике.
    Виднеется на заднем плане АЭС.

    ПЕТРО (делает следующий замер поверхности воды у берега): Ну и ветер! Волна зонд забрызгивает… (Подумав, лезет в карман куртки, надевает на зонд полиэтиленовый мешочек от респиратора.) Годится. (Измеряет уровень над водой, уже не боясь брызг.)
    Броник трогается. Полукилометровый спурт по бетонке – остановка – прыжок – несколько шагов в сторону – замер – снова грохот мотора, шум трогающейся бронированной массы…
    С башни мчащейся машины видна синева пруда – огромное водное зеркало, все в солнечных блестках… А с другой стороны – полноводная Припять-река, за ней – зеленые луга, леса – до самого горизонта… Какие тут красивые места!
    Броник мчится по дамбе, по бетонке, огибая дальний от АЭС край пруда. Станцию почти не видно.
    СЕРГЕЙ (надевает белую нательную рубашку и куртку, забирает зонд и прибор у Петра): Передохни. На этом маршруте напрыгаешься… (Спрыгивает и уходит к воде.)
    …Ритм езды, хорошо налаженной работы разведки: прыжок – отход – замер – полукилометровый спурт по бетонке – визг тормозов – броник останавливается – Сергей спрыгивает – на лету извлекает зонд из чехла прибора – человек и броник одновременно откидываются назад и замирают – несколько шагов к воде – замер…
    …Навстречу – большой самосвал КамАЗ. Останавливается, из бокового окошка выглядывает водитель.
    ВОДИТЕЛЬ: Ну и сколько тут? Какой фон?
    СЕРГЕЙ: 4.
    ВОДИТЕЛЬ: Рентген?
    СЕРГЕЙ: МИЛЛИрентген! Разгуливал бы я так на 4 РЕНТГЕНАХ в час!
    …Полукилометровый спурт – визг тормозов – прыжок – замер…
    Броник приближается к АЭС и отворачивает от берега пруда-охладителя.

    Замер радиационного фона возле «Факела» на трассе Чернобыль – Припять – на маршруте первой разведки Сергея.
    ПЕТРО: Один рентген в час…
    СЕРГЕЙ: Ого! А было 12! Больше чем в 10 раз фон снизился!
    ПЕТРО (кивает головой): Вон! Те поработали…
    Рыжий Лес уже отступил от дороги: циклопические, фантастического вида чудовища – огромные мощные гибриды бульдозера-крана-тягача – ползают по ровной расчищенной плоскости.
    Одни чудовища корчуют, выдирают деревья, вторые снимают грунт, третьи роют ямы, сбрасывают в них рыжие большие сосны и верхний слой почвы, загребают их…
    Экипаж наблюдает за их работой через лобовые окошки и триплексы броника, движущегося дальше по трассе.
    ПЕТРО: Ну и уроды…
    СЕРГЕЙ: ИМРы – инженерные машины разграждения. Завалы в городах разбирать после атомных бомбардировок.
    КОЛЯ: И для мирного атома понадобились…
    ПЕТРО: Как и мы…

    Фруктовый сад на окраине города Припять. В нем работает бригада солдат – копают ямы под столбы забора из колючей проволоки.
    Броник останавливается на грунтовой дороге.
    ПЕТРО: Фон – 32 миллирентгена в час…
    Из сада заинтересованно выходят солдаты – кто в респираторе, кто без. Пожилые мужчины сельского вида, среди них офицер – старший лейтенант, молодой, тоже из запаса.
    СОЛДАТЫ (Петру): Сколько? А сколько здесь? (Сергею.) А? Сколько? Скажите!
    СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ: Да я ж мерил уже…
    СОЛДАТЫ (не отстают от Сергея и Петра – хотят удостовериться, что их не обманывают): А вы тоже скажите, сколько? А? Сколько?
    ПЕТРО (Сергею, вверх): Земля – 40…
    СЕРГЕЙ (сверху, солдатам): Фон – 32, земля – 40 миллирентген в час…
    Сзади к толпе подходит солдат…
    …вкусно надкусывая большое сочное зеленое яблоко!
    Яблоки в руках еще нескольких солдат – они тоже подносят их ко рту…
    СЕРГЕЙ: Вы что, сдурели?! Здесь же 40 миллирентген в час! Какие, к черту, яблоки? С ума сошли?
    Челюсти солдата, который только надкусил яблоко, замирают…
    СЕРГЕЙ: Вы что, хотите, чтобы то добро, что из реактора – вон, кто еще не разглядел! (указывает рукой) – что оттуда вылетело, чтобы оно вам внутрь попало, и неизвестно сколько вам потроха облучало?
    Солдат открывает рот – из его отверстия, как из корморезки, лезет полупережеванная зелень яблока и сыплется вниз, на сапоги…
    Сергей (спокойнее): Ну, даете! (Тихо, лейтенанту.) А ты… куда смотришь?
    Броник трогается.
    …За садом, на расстоянии полутора километров, виднеется руина 4-го энергоблока, ее повернутая сюда черная пасть…

    Броник № 80 съезжает с трассы на стоянку разведки. Окраина городка Чернобыль.
    БРДМы неровно стоят в ряд. На плоском носу одного стоят три темно-зеленых металлических бака-термоса с ремнями. Из них раздают обед: первое – в удлиненные зеленые солдатские котелки, второе – в их плоские крышки, кисель – в ободранные эмалированные кружки…
    Коля и Петро спрыгивают с броника и с котелками направляются туда.
    СЕРГЕЙ (вдогонку им): Сейчас подойду тоже! (Перепрыгивает из своего броника на соседний.)
    В его люке появляется лицо лейтенанта Миши, командира другого взвода разведки.
    СЕРГЕЙ: Ну как сегодня?
    МИША (высунувшись из люка по грудь): По Рыжему Лесу-2 не поехали!
    СЕРГЕЙ: Почему?
    МИША: Новички! Маршрут не знают. (Показывает на крайний БРДМ – возле него, как неприкаянные, слоняются двое из экипажа.)
    СЕРГЕЙ: Как же утром распределяли? А вчера приказ на разведку ты ж писал?
    Миша пожимает плечами – ну, бывает…
    СЕРГЕЙ (вспомнил, удивленно): Так ты ж по нему раньше ездил!
    МИША (прячась в темный люк): Понимаешь… Я уже на АЭС в душе помылся… Боюсь, простужусь…
    Свежее, розовощекое, полное здоровья молодое лицо Миши исчезает в темноте броника… Последними с края темной проруби люка исчезают белые присоски пальцев…
    СЕРГЕЙ: Хорошо-о-о… (С сомнением.) Я по нему когда-то раз ездил… (Кричит Коле и Петру, которые уже обедают.) Ребята! Я поехал. Один маршрут забыли. (Спрыгивает и уходит к экипажу новичков.)
    КОЛЯ (вдогонку): А поесть?
    СЕРГЕЙ: Да потом…
    Коля хватает из картонного ящика на БРДМе стограммовую светло-желтую банку яблочного сока, догоняет Сергея, втыкает ему на ходу в карман куртки. Сергей оборачивается, весело подмигивает Коле: «Мерси!»

    На маршруте разведки. БРДМ выезжает из хвойного леса и переезжает трассу. Из люка по пояс высунулся Сергей, крутит головой – лихорадочно ориентируется. Броник ныряет в тоннель лесной дороги.
    Сергей уклоняется от ветвей, они хлещут зелеными смолистыми ветвями по кепи, по куртке… На разветвлении лесной дороги броник едет вправо. Проехав несколько десятков метров, останавливается; сдает назад – осторожно, неуклюже… Едет по дороге налево.
    Зеленый сосняк переходит в рыжий.
    Уровни радиации возрастают.

    Пункт специальной обработки транспортных средств все здесь называют сокращенно – ПУСО. Название этого ПУСО – «Рудня – Вересня».
    Вечереет. У лесополосы, за которой шумит трасса Чернобыль – Киев, оборудовано место для курения: круглая яма и несколько лавочек вокруг нее. Курят все, кроме Сергея и Петра. Коли нет – водители сейчас у своих машин.
    ПЕТРО (наблюдает за тем, что делается на ПУСО): Последний наш броник на второй круг погнали!
    …На выезде из пункта спецобработки, перед шлагбаумом, пятится броник…
    СЕРГЕЙ: Ни один не отмылся…
    …Броник едет обратно в противоположный край ПУСО и становится первым перед очередью машин на мойку. Машин много – конец рабочего дня, все едут из зоны. Над ПУСО стоит мегафонный шум: лейтенант на вышке следит, какие места освобождаются, и, пригибаясь к мегафону, который стоит на поручне, то и дело командует, куда именно ехать на мойку.
    ЛЕЙТЕНАНТ НА ВЫШКЕ: По 1-й линии – 2-й пост! (БРДМ трогается, поворачивает на левый из трех насыпанных гравием проездов.) По 3-й – 3-й АРС… По 1-й – последний… По 2-й – 1-й… Все, ждите пока.
    Грязно-зеленые пятна БРДМов разбросаны на территории ПУСО среди больших автобусов ЛАЗов и маленьких «пазиков», военных джипов УАЗов, грузовиков… Броник стоит возле АРСа[13] – военного варианта машины-поливалки. Тот гонит из своих цистерн по гофрированной трубе моющую жидкость, с брандспойта вылетает мощная струя пенного раствора, ударяется в борт машины, сразу же с шорохом бьет в колесную нишу…
    Брандспойтом водит человек в резине с головы до пят – в толстом резиновом плаще и резиновых штанах-сапогах общевойскового защитного комплекта (ОЗК), на голове резиновый капюшон плаща, на лице – поролоновый зеленый респиратор и большие прозрачные защитные очки. Какое-то существо с другой планеты. Несмотря на вечер, жарко…
    Мойщик полощет броник № 80 – сначала сверху, потом наклоняется – снизу… «Рикошет» струи – брызги веером во все стороны! – на мойщика, на окружающих… Коля отскакивает в сторону – брызги пулеметной очередью ударяют по его ногам, по гравию, – он отходит подальше…
    На выезде из ПУСО, перед шлагбаумом, – еще один БРДМ с большим белым номером 73 на боку. Разворачивается и едет мыться еще раз…
    ПЕТРО: 73-й уже на третий круг погнали!
    К шлагбауму на дозконтроль подъезжает следующий БРДМ.
    По всем ПУСО зелеными тушами разбросаны броники.
    Броник от шлагбаума поворачивает назад…
    СЕРГЕЙ: Разгром…
    Рядом перекуривает мойщик с ПУСО – русый молодой парнишка.
    МОЙЩИК: Только полгода, как из армии вернулся, три месяца как женился, а тут – здрасьте! – в Чернобыль пажалте… Хорошо хоть на ПУСО нам за смену 0,6 радиков пишут… 12 часов смена – с восьми утра до восьми вечера или всю ночь до восьми утра… Ночью лучше – не так жарко и машин меньше, под утро поспать можно… Если здесь, на ПУСО, продержусь, дома буду уже через месяц-полтора… (Улыбается этой мысли.) Ваши броники уже на какой круг пошли?
    СЕРГЕЙ: Третий.
    МОЙЩИК (сочувственно): Плохи дела. (Успокаивающе протягивает Сергею сигарету с фильтром; Сергей, поколебавшись, берет ее.) Ты чо переживаешь? Ну, оставите их на ПУСО…
    СЕРГЕЙ (разгибается от огонька спички, возмущенно): Ты просто не знаешь, сколько в бронике всякого барахла напихано! Там одна артиллерийская буссоль кучу денег стоит… Я уже не говорю про все то, что с него можно скрутить… Ну, можем еще мы – в крайнем случае – оставить один броник у вас… (Затягивается, размышляет.) Ну, два… Потом как-то вытянем завтра: или отмоем, или договоримся как-то… Но оставить ВСЕ? Все машины разведки на могильнике?! (Отрицательно трясет головой, затягивается, решительно оглядывается вокруг.) А после трех раз у вас что?
    МОЙЩИК: Все. Сколько же можно… На могильник.
    …Несколько броников стоят колонной перед шлагбаумом на выезде из ПУСО. Это трижды помытые. Они накапливаются перед дозпостом. Сергей идет от хвоста очереди, смотрит на водителя каждого броника. Водители друг за другом отрицательно крутят головами: «Не отмывается», «1,8», «1,9 миллирентген в час», «2,2», «1,6», «Черт! Одна десятая всего лишняя!».
    Сергей идет дальше – к шлагбауму, к лейтенанту, начальнику дозпоста. Водители с надеждой следят за ним глазами.
    …Сергей притворно-беззаботно курит со старшим поста дозконтроля. Два лейтенанта дружески беседуют. Сзади шум мотора еще одного подъезжающего броника.
    ДОЗИМЕТРИСТ ПОСТА (кричит от броника, что только подъехал, своему лейтенанту): 1,7…
    СЕРГЕЙ (доверительно улыбается): Слушай, если все и дальше будет так идти, нам завтра на разведку не на чем ехать будет…
    ЛЕЙТЕНАНТ: Почему?
    СЕРГЕЙ: Ни один броник не отмывается, ты ж видишь…
    ЛЕЙТЕНАНТ (сочувственно): Плохи дела…
    СЕРГЕЙ: Нам же надо их еще до завтра заправить, проверить… Слушай, ты б нас выпустил, а? Что там на нас? Мелочи! Всего-навсего несколько лишних десятых миллирентгена… Наш же лагерь сразу за зоной, ты ж знаешь…
    ЛЕЙТЕНАНТ: Не могу. Вам завтра на разведку не на чем ехать, а меня начальство уже сегодня из-за вас – «иди сюда!».
    СЕРГЕЙ: Да кто узнает?
    ЛЕЙТЕНАНТ: Да на следующем же ПУСО, на «Дитятках», на выезде из зоны и узнают! Когда на вас намеряют больше того уровня, что я вам здесь напишу… И меня – «иди сюда»! На черта я здесь стою? ПУСО тогда на фига?
    СЕРГЕЙ: Нас на «Дитятках» не останавливают, ты что, не знаешь? Это ПУСО гражданское, там военных не трогают… Мы до их полмиллирентгена в час, с которыми они выпускают, сроду не отмывались…
    ЛЕЙТЕНАНТ: А если остановят?
    СЕРГЕЙ: Ну, не остановят… Короче, мы на него не попадем…
    ЛЕЙТЕНАНТ: Как?
    СЕРГЕЙ: Ну это уже наши дела…
    ЛЕЙТЕНАНТ: А если вас вдруг зацапают?
    СЕРГЕЙ: Да не зацапают.
    ЛЕЙТЕНАНТ: Нет, а если?
    СЕРГЕЙ: Да нет, я ж сказал!
    ЛЕЙТЕНАНТ: Нет, а если все же вдруг?
    СЕРГЕЙ: Ну хорошо… Пиши тогда нам в путевках, что вы там на нас намеряли, и пиши: «Выпущены на Чернобыль». Мы обратно в Чернобыль машины отгоним, на нашу стоянку.
    ЛЕЙТЕНАНТ: Ага, так я вам и поверил – в Чернобыль! Только за шлагбаум – и налево! Из зоны – фить! (И он крепче сжимает в руке охапку документов-путевок машин разведки.)
    СЕРГЕЙ: Правда! Мы действительно на Чернобыль поедем!
    Звучит неубедительно: врать Сергей не умеет.
    Лейтенант качает головой – «Нет»…
    СЕРГЕЙ: Приплыли… Ну, давай, пиши нам тогда на могильник, труженик такой старательный…
    ЛЕЙТЕНАНТ (пишет в путевках): Нельзя. Грязь. Из зоны. Развозить.
    Его ручка выводит: «Уровень радиации после 3-й обработки… Направлен на площадку отстоя техники. Начальник дозпоста ПУСО «Рудня – Вересня» л-т…» – и его подпись, фамилия…
    В нескольких метрах за шлагбаумом – трасса! Машины свободно несутся на выезд из зоны – одна за другой… Рабочий день заканчивается…
    СЕРГЕЙ (подчеркнуто мрачно): А мы – на могильник…
    ЛЕЙТЕНАНТ (торжественно вручает Сергею пачку путевок): На площадку отстоя техники!
    СЕРГЕЙ (издевается): Благодарю за службу!
    Идет неспешно вдоль своей колонны, раздает путевки. Что-то тихо говорит каждому водителю. Те наклоняются поближе, кивают понимающе. Что-то затевается…
    Броники – один за другим – подтягиваются к самому первому, командирскому 80-му – в плотную колонну…
    СЕРГЕЙ (со своего броника): ПА-А МАШИНА-А-АМ! Заводи! (Торжественно.) На могильник – вперед!
    80-й броник трогается, за ним вся колонна. Сергей склоняется в люк и – оглянувшись, не видит ли лейтенант с ПУСО, – надевает шлем, щелкает тангентой-переключателем на шее: «Я – 80-й. Как слышите? Прием».
    В брониках над люками торчат головы командиров, тоже в шлемофонах. Качаются длинные антенны… Броники один за другим отворачивают от самодельного шлагбаума. Колонна дисциплинированно, не растягиваясь, на хорошей скорости едет к могильнику, «площадке отстоя техники», огороженной колючей проволокой стоянке, прямо в ее раскрытые ворота: деревянные рамы, переплетенные колючей проволокой и сейчас гостеприимно растянутые в стороны…
    …и проезжает мимо! Мимо ограды из колючей проволоки скользит в щель между ней и лесополосой!
    За колючей проволокой в ряд стоят грузовики, легковые автомобили, автобусы.
    КОЛЯ: Прочь-прочь-прочь отсюда! «Напра-ас-но старушка ждет сы-ына домой…»
    СЕРГЕЙ: Ни одного БРДМа там нет!
    КОЛЯ: И наших там не будет… «…ей скажут – ана-а зар-рыдает…»
    …скользит мимо часового за колючей проволокой…
    …из-за плеча которого торчит штык карабина.
    Часовой внимательно смотрит на проезжающую колонну.
    ПЕТРО (прижался к боковому триплексу, забеспокоился): У него ж боевые патроны!
    КОЛЯ: Устав караульной службы забыл? «Часовой может применять оружие только при нападении на пост или на него самого»! А мы? Мы ж ни на кого не нападаем! Мы – мирные люди! Мы – наоборот!
    Голова Сергея над люком напряженно высматривает путь дальше, оглядывается на колонну…
    ПЕТРО: А нас военная прокуратура за это – не…
    СЕРГЕЙ: Обязательно – если поймаемся…
    КОЛЯ: Им же скучно – в тылу…
    Пути между забором и лесополосой уже наезжены – машины разведки явно тут не первые.
    Колючая проволока могильника уже позади! Теперь – вырубка под линией высоковольтных электропередач…
    КОЛЯ: По пням-колодам!
    ПЕТРО: Ну и ямищи!
    КОЛЯ (с азартом крутит руль – броник лихо виляет между огромными вывернутыми пеньками): Ничо! Проходим!
    Болотистая, с кочками земля вязко прогибается под машиной…
    ПЕТРО: Не увязнуть бы…
    КОЛЯ: Ничо! Проходим!

    Из-за кустов выныривает 80-й броник – и выезжает на асфальтовую трассу среди густого соснового бора. Останавливается на обочине. Смеркается.
    КОЛЯ (вылезает из люка): Пор-рядок. (Вытирает вспотевший лоб.)
    Броники один за другим выезжают на трассу из-под линии электропередачи. Пристраиваются сзади на обочине. Экипажи вылезают на броню. Все довольны – и тем, что вырвались, и самим приключением.
    КОЛЯ (придает лицу строгое выражение – и голосом учительницы, читающей классу диктант): По-мы-ты-е, но так и не от-мы-ты-е броники смылись с мой-ки… Смы-лись… (И он широко улыбается и подмигивает Сергею.)
    СЕРГЕЙ (голова над люком – обернувшись назад, нажимает тангенту-переключатель под шеей): Быстрее! Быстрее на трассу!
    ПЕТРО: Быстрей! А то будет начальство из Чернобыля ехать – а мы тут ПУСО объезжаем…
    КОЛЯ (задумчиво смотрит на Сергея; голосом кондуктора в троллейбусе): Следующее ПУСО – «Дитятки». (Спокойно прикуривает, дает закурить Сергею.) Какие будут пожелания?
    СЕРГЕЙ (выпускает струйку дыма, рассуждает): В лоб?
    КОЛЯ (с улыбкой): Или по лбу? Прямо по трассе – через «Дитятки»?
    ПЕТРО: А если поймаемся?
    СЕРГЕЙ: Если этот осел с ПУСО «Рудня – Вересня» (кивает назад) им позвонит…
    На брониках позади бойцы курят. Ждут решения командира. Несколько человек отошли от колонны до края кювета – с сигаретами в зубах, лицами к лесу, мочатся:
    – Ну что, командир, куда?

    Ночь. По темной автотрассе движется колонна броников с включенными подфарниками. Подъезжает к лагерю с противоположной от зоны стороны, с «тыла» – пришлось набросить огромный круг, чтобы из зоны выбраться… В свете фар встречной машины – на главном бронике мелькает номер 80.
    В нем Сергей и Коля только что закурили. Напряжение спало.
    СЕРГЕЙ: Всё. Добрались наконец.
    ПЕТРО: Не говори гоп…
    СЕРГЕЙ (зябко поеживаясь, оглядывается): Ватник не взял…
    ПЕТРО: Замерз? Мою фуфайку дать?
    СЕРГЕЙ (неуверенно): Да мы уже приехали, не надо, спасибо…
    КОЛЯ: Ватник всегда с собой бери. Здесь не знаешь, где ночевать придется… Бывает, как отправят куда-нибудь…
    СЕРГЕЙ: На пруду наверху броника ветрено было…
    КОЛЯ (с юмором): Перебрал солнечных ванн?
    ПЕТРО (неодобрительно): Два маршрута разведки за день…

    Солдатская столовая. Темноту прорезает свет карманного фонарика. Он лежит на грубом подобии стойки: длинные узкие сосновые доски на высоте груди прибиты к закопанным в землю столбам. В свете фонариков среди узких зеленых солдатских котелков – три открытых жестянки рыбных консервов, буханка хлеба и еще один батон, уже разваленный ножом на большие ломти; огурцы, порезанные вдоль пополам; на клочке газеты – белая горка соли; алюминиевый чайник с компотом, белые эмалированные кружки…
    Вокруг – человек семь разведчиков: ложками достают рыбу из томатного соуса, «разводягой»-половником срезают пласты застывшей каши в десятилитровой кастрюле из толстого алюминия.
    То же самое – за соседними стойками.
    Обычный ужин разведки.
    Из темноты возникает усталое лицо представителя пищеблока Котко.
    КОТКО: Еще что надо, ребята?
    КОЛЯ: А что есть?
    КОТКО: Есть пара рыбных консервов – в масле… Огурцы еще есть.
    СЕРГЕЙ: Консервы – давай! Сейчас поделим на всех – премия! (Осматривает стол.) А огурцов пока достаточно. Хотя… Неси.
    Соседи кивают, соглашаясь. На отсутствие аппетита никто не жалуется.
    ГОЛОС: Луковицу бы…
    КОТКО: Сейчас принесу лука. Кашу еще будете?
    ГОЛОСА ОТ СОСЕДНИХ СТОЕК: Нет, пока хватит. Спасибо. (Пренебрежительный голос.) А-а, холодная…
    КОТКО: Да я и так держал ее укутанной… Вы говорите, если что еще надо… Компота? (Идет.)
    Пол длинной темной палатки-барака – земляной, неровный, местами скользкий. Фонарики освещают только несколько стоек ближе к окошку раздачи.
    …Ночной ужин закончен, в руках разведчиков появляются сигареты, спички. Оглядываются – можно прямо здесь курить?
    КОЛЯ: Да давай! К утру выветрится… (Прикуривает.)
    Огоньки зажженных спичек в палатке. Разведчики наконец-то расслабились. Как в экзотическом стильном баре…
    СЕРГЕЙ (тоже прикуривает, Коле): А ты и дома обычно по столько куришь? (Кивает на сигарету в руках Коли: на указательном и среднем пальцах – желтые пятна никотина.)
    КОЛЯ: Дома?! Да я дома вообще не курю! У меня гастрит.
    ГОЛОСА ПОЧТИ ВСЕХ ПРИСУТСТВУЮЩИХ: И я… И я тоже… И я.
    Сергей ошеломленно обводит взглядом курильщиков. В палатке не курит только один Петро.

    Непроглядно-черная ночь. Квадратик яркого света – окошечко в стене удлиненной палатки-барака. Это так называемая ленкомната (Ленинская комната).
    В ней за длинным столом, грубо сбитым из досок и обтянутым полиэтиленом, а сейчас совсем загроможденным бумагами, – сидят Сергей, командир другого взвода Миша, молодой лейтенант-замполит[14], тоже из запаса, и старшина роты, уже в годах.
    Перед Сергеем на столе – море листочков. Эти бумажки – документы на дозы, полученные за день экипажами разведки и бригадами на АЭС. Сергей разбирает их, сортирует, раскладывает на отдельные кучки. Миша пишет список на завтрашнюю разведку в большой бухгалтерской «Книге приказов» роты. Старшина, то и дело поглядывая на разные листы вокруг себя, пишет в свою бухгалтерскую книгу сразу несколько списков – где, кто, когда и что будет делать завтра в лагере. Замполит старательно выводит буквы на листочке с заголовком «Политдонесение», у него – свои списки…
    Заходит ротный командир: оживленный, явно после выпивки с приятелями-офицерами.
    РОТНЫЙ: Приказ на разведку готов?
    МИША: Вот почти закончили…
    Ротный осматривает стол. Работы здесь еще надолго…
    РОТНЫЙ (Мише): Ну, хорошо, ты и распишись тогда за меня. (Разворачивается, чтобы уйти.)
    СЕРГЕЙ: Товарищ капитан, с ПУСО надо что-то делать. Сегодня еле выскочили. Договориться надо с их начальством, чтобы нас выпускали… Мы ж всего в пяти километрах от зоны и дальше никуда не ездим – так что грязь из зоны, по сути, не развозим… (Ротный рассматривает дальний угол.) Или в Чернобыле оставлять броники на стоянке. Надо что-то решать. (Ротный ничего не говорит.) А то в один прекрасный день нас таки поймают при объезде, и тогда… Или на ПУСО всю разведку на могильник поставят – как сегодня хотели, – и что тогда? А, товарищ капитан?
    РОТНЫЙ: Да. Надо что-то решать. (Идет к выходу.)
    Офицеры молча переглядываются. Сергей начинает суммировать дозы в секретном «Журнале доз радиоактивного облучения 1-й РРР[15]» – еще одной толстой бухгалтерской книге с прошнурованными у корешка страницами.

    Утро в лагере.
    Еще с помятыми после сна лицами, мужчины без аппетита завтракают – как агрегаты перед работой заправляют: одни – сидя, в светлой и просторной офицерской столовой-палатке, остальные – стоя, в солдатской, темноватой и заполненной людьми…
    Напротив технического парка батальона разведки идет заправка броников: к машине-бензовозу выстроилась их очередь. Дальше заправляется техника других частей: вдоль обочины пока еще свободной подъездной дороги тянутся бензовозы и очереди машин к ним – до самого конца огромного лагеря, до темно-зеленой полоски леса вдали…
    …С бензовоза снимают шланг…
    …с котла с кашей поднимают крышку…
    …открывается горловина на броне…
    …открывается рот…
    …вставляется штуцер-пистолет…
    …ложка с кашей исчезает во рту…
    …нажатие кнопки – по трубе пошел бензин…
    …горло – глотательное движение…
    …льется желтоватый бензин в горловину…
    …желтоватый жиденький чай…
    Скоро начнется рабочий день в зоне.

    Сергей зачитывает список-приказ, стоя перед тремя шеренгами разведчиков у колонны броников, нацеленной на выезд на трассу.
    По ней поток машин уже льется в сторону Чернобыля.
    Колонна БРДМов втягивается в этот поток и мчится в нем… в зону.
    Из потока машин на обочину вдруг вылетает оранжевый милицейский автобус «пазик» – переворачивается, катится в кювет – дальше, под лесополосу…
    Несколько машин тормозят, из них прыгают мужчины, бросаются к изувеченному ПАЗу, вытягивают, спасают – быстро, лихорадочно.
    Поток на Чернобыль течет, не останавливаясь.
    Несколько десятков минут – и под лесополосой лишь заброшенный, неподвижный, искореженный автобус, кровь на металле, коже кресел, земле…
    Поток машин мчится на Чернобыль.

    На стоянке в Чернобыле.
    СЕРГЕЙ: Коля, вот «Наука»… (Показывает глазами на высокого молодого человека в белой робе и шапке.) Просит надежного водителя. На саму АЭС. Там у них работы «по пылеподавлению»… Поедешь? Говорит, с дозой вопросов не будет: два рентгена гарантирует… (Коля кивает.) Давай. А мы с Петром новым экипажам маршруты покажем. (Набрав воздуха, кричит громко.) В три шеренги – ста-а-ановись! (Достает из полевой сумки большой блокнот, разворачивает его.) 73-й экипаж (смотрит на ровную шеренгу людей, выстроившихся перед изломанным рядом зеленых бронемашин) – Рыжий Лес-1…

    Сергей в бронике с новым экипажем – на трассе к АЭС.
    Привычно лезет в карман, в другой…
    Выражение лица меняется: сначала удивлен, потом растерян…
    СЕРГЕЙ (раздраженно): Доперекладывался…
    ВОДИТЕЛЬ: А что?..
    СЕРГЕЙ: Нет респиратора. (Еще раз ощупывает все карманы куртки, перебирает в своей полевой сумке все до самого дна.)
    ВОДИТЕЛЬ: Как же это вы?
    СЕРГЕЙ: Да вот так! Доперекладывался… Из куртки – в сумку, из сумки – в ватник… А ватник сейчас в моем бронике едет…
    ВОДИТЕЛЬ: Здесь вроде в бардачке какие-то есть…
    Сергей роется в панели перед собой – в проеме «ящика для перчаток», среди всякого добра-хлама, который неизбежно заполняет его в любом транспортном средстве. Находит несколько респираторов – белых «лепестков». Точнее, когда-то белых – сейчас они уже сероватые, бывшие в употреблении. Даже с выразительным мазком пыли один…
    Оценивающе смотрит на горсть нечистых респираторов. Надевать?
    Решительно запихивает всю горсть назад в ящик.
    Водитель, посмотрев на него, притормаживает – разворачиваться…
    СЕРГЕЙ: Ты чего? Поехали. ВПЕРЕД. На этом маршруте уровни должны быть небольшими – с полсотни миллирентген в час.
    Плотно смыкает рот…
    …И держит его плотно закрытым, когда броник едет по стройплощадке 4-го и 5-го энергоблоков.
    Голова Сергея над люком: высматривает маршрут, бросает короткие приказы внутрь броника. Дозиметрист выпрыгивает, делает замеры…
    На стройплощадке, полной людей, Сергей – единственный человек без респиратора.

    В сумраке задраенного броника, едущего под зданием АЭС, вдоль энергоблоков, за рулем Коля. Рядом, на командирском сиденье, – длинный «Наука» в белом костюме, чепчике и белом «лепестке». У него вытянутое чистое лицо, интеллигентные решительные черты.
    «НАУКА»: Так. Еще раз повторяю. Сейчас подъедем под строение. Остановишься. Я выскочу по своим делам. Пять минут. Ты спокойно ждешь. Мотор не глушишь.
    КОЛЯ (чуть обиженно): И так ясно.
    «НАУКА»: Стой! Тут. (Набравшись решимости, на выдохе.) Ну – я пошел!
    КОЛЯ: Давай!
    «Наука» поднимается под самый люк, согнувшись, становится на спинку командирского кресла, открывает люк, откидывает его, – выскакивает опрометью. Через триплексы видно: побежал в дверь в белой высокой стене АЭС.
    Коля сразу же закрывает люк, садится на свое место, рычагом опускает броневую крышку на окошко перед собой.
    Темнота наглухо задраенного броника. Мигает красная лампочка бортового рентгенометра, на панели приборов светится циферблат часов.
    Коля вытягивает ноги, отбрасывает голову, прикрывает глаза. И – минуту? полминуты? две? долго! – так и сидит, ничего не делая.
    Тикают часы.
    Мигает красная лампочка бортового рентгенометра.
    Течет время.
    Ничего не происходит.
    В человека натекает доза.
    Вдруг Коля резко тянется к рентгенометру…
    Выключает его. Красная лампочка перестает мигать.
    Усаживается опять на своем сиденье – полулежа, удобно… Закрывает глаза. Полулежит. Красная лампочка не мигает. Мрак. Как в гробу.
    Движется зеленовато-мерцающая стрелка часов.
    Коля неожиданно открывает глаза.
    Включает тусклое освещение, начинает разглядывать броник.
    Над триплексом водителя – фотография 10-месячного Колиного сына.
    Коля достает из-под сиденья отвертку и маленькую аккуратную жестянку из-под яблочного сока. Шилом своего ножика дырявит отогнутую крышку банки, затем откручивает винт в углу панели, подсовывает туда крышку, завинчивает…
    Шум снаружи!
    Коля мгновенно тянется правой рукой вверх, открывает люк.
    Сверху всыпается «Наука», тут же прикрывает, задраивает люк.
    «НАУКА»: Готово! Погнали!
    Коля включает передачу – и сразу же рентгенометр, мигание красной сигнальной лампочки.
    «НАУКА»: Ну как ты тут? (Переводит дыхание.) В штаны не наложил? Я там почти в два раза дольше пробыл.
    КОЛЯ (все его внимание – на маневре, который он сейчас исполняет): А? Я и не заметил. (Непонятно, шутит он или всерьез.) За работой время идет незаметно. Вот, пепельницу приладил. (Указывает на прикрепленную баночку.) Сейчас закурим.
    Машина мчится из-под нависающей тени АЭС – прочь.

    Сапог, до половины голенища погруженный в грязь…
    Рядом второй сапог уходит в нее же.
    С чмоком вынимается первый, шаг – он снова погружается… Где ж дно?.. Упирается во что-то твердое.
    Второй сапог – глубже и глубже… Масса грязи сдавливает голенище, ногу – выше, выше… Сейчас черпнет через край… Наконец, дно.
    Снова ныряет в грязь…
    …На уровне радиации 14 миллирентген в час, погружаясь в пышно взбитую техникой радиоактивную грязь, Сергей с двумя новичками идет под высоким забором, за которым – строения АЭС.
    С боковой дороги выруливает родной 80-й броник!
    СЕРГЕЙ (орет): Стой! СТОЙ! СТО-О-ОЙ!
    80-й поворачивает в противоположную сторону.
    Сергей бросается вдогонку, выдирая ноги из грязи. Новички, которые только что остановились, тоже бегут за Сергеем, разбрасывая брызги грязи по сторонам, горланя: «Стой! Да сто-о-о-ой!»
    Броник удаляется.
    СЕРГЕЙ (на бегу машет руками, в одной – полевая сумка): Стой! Да стой же! СТО-О-ОЙ!
    …Коля в бронике обращает внимание на какое-то мельтешение в триплексе, присматривается сквозь него на зеркало заднего вида…
    Броник останавливается.
    КОЛЯ (показывается из люка): Физкульт-привет! Сдача нормативов комплекса «Готов к труду и обороне»? Какую дистанцию бежим?
    СЕРГЕЙ (замедляет движение и выдыхает миролюбиво): Ну… тебя… к черту… В Лесу… Рыжем… (переводит дыхание) мотор за… ф-фух… заглох.
    КОЛЯ (с уважением): Неслабо… И сколько там?
    СЕРГЕЙ (переводя дыхание): Да там… ничего особенного… 250 на 300 миллирентген в час… (Залезает на броник.) Ф-фух…
    КОЛЯ: А чо ты платком лицо перевязал?
    СЕРГЕЙ: Да респиратор же – у тебя, в моем ватнике здесь… Пришлось морду себе замотать… когда на сотню миллирентген в час выехали… А возвращаться вообще пришлось через полосу с рентгенами в час… (Вниз, к новичкам.) Чё стоите – залезайте!.. (Заканчивает на выдохе.) …пешком.
    КОЛЯ (уверенно): Ничо. Броником мигом проскочим! (Опускается в люк.) Зацепим, дотянем, я потом на стоянке посмотрю, что там у него с мотором… Я вас счас к крану подвезу, сапоги отмыть. Побудьте пока наверху…
    Рывком БРДМ с тремя разведчиками на броне трогается с места.

    По улице Чернобыля 80-й броник на толстом танковом тросе тянет своего собрата-неудачника. Поворачивает с центральной улицы в узкую боковую – и острием своего носа 80-й чиркает встречную машину-поливалку!
    Ливень – на броник! Брызги – в люк!.. Крышки, лязгнув, вмиг захлопываются. Внутри ждут, пока «водная феерия» утихнет…
    Водитель поливалки, открыв дверь, смотрит назад на цистерну. Идет по своей машине – по горизонтальной плоскости сбоку – до пробоины… Сергей и Коля вылезают на БРДМ, идут по броне на край носа, смотрят…
    ВОДИТЕЛЬ: А-а, мелочи…
    КОЛЯ: Заварят.
    Махнув руками на прощание, расходятся. По чернобыльским меркам, ничего не случилось. Машины разъезжаются.

    Главный военный штаб в Чернобыле находится в трехэтажном здании, обложенном светло-желтым кафелем. В таких стандартных строениях в СССР располагались районные комитеты партии (одной-единственной, существовавшей в стране, – Коммунистической партии Советского Союза) и райисполкомы. И в этом здании до эвакуации был райком КПСС и райисполком Чернобыльского района.
    На крыльце стоит дозиметрист – пожилой обшарпанный партизан, лицо покрыто глубокими морщинами, – и внимательно наблюдает, как Сергей водой из черного резинового шланга обмывает свои сапоги…
    Сергей поднимается на крыльцо. Дозиметрист-партизан приставляет к блестящей кирзе его мокрого сапога зонд.
    ДОЗИМЕТРИСТ: 10 миллирентген в час! Ты что? (Зондом машет прочь, словно желая сбросить Сергея с крыльца.)
    СЕРГЕЙ: Ну и что? Грязи ж и пыли на них нет!
    И нагло проходит в двери штаба, пока дозиметрист озадаченно соображает…

    В отделе радиационной разведки листочек с колонками данных переходит из рук Сергея в руки капитана. Тот лежит животом на карте, расстеленной на нескольких столах. Еще несколько офицеров в таких же позах – рядом. Наносят радиационную обстановку.
    Кивнув Сергею «Спасибо», капитан кладет перед собой белый листочек с данными и, поглядывая в него, наносит на карту красной ручкой точки, рядом с каждой пишет уровень радиации.
    Сергей сосредоточенно рассматривает карту. От 4-го реактора идет на север сгущение красных изолиний радиации.
    КАПИТАН: Что ты в этот отрог высоких уровней так уставился?
    СЕРГЕЙ: Мы его пешком только что переходили. Броник заглох в Лесу. (Тычет в карту.) На АЭС шли за подмогой. Хорошо, на наших сразу попали.
    Входит подполковник – начальник разведотдела, мелкий красавчик с черными кудряшками. За ним – коренастый буровик в гражданской спецовке.
    ПОДПОЛКОВНИК (продолжает разговор): Я таких подробностей не могу помнить. (Небрежно указывает в сторону карты.) Это к ним… (Идет в угол к своему столу просматривать бумаги.)
    БУРОВИК (Сергею, который стоит ближе всех): Я с бурового управления… Нам нужна радиационная обстановка участка между прудом-охладителем и рекой Припять. Будем скважины там бурить: защита подземных вод… Нужно знать, по сколько времени там нашим людям работать.
    СЕРГЕЙ: Да там немного. Земля – максимум 20 миллирентген в час. Это с того края, ближе к АЭС. А дальше – там вообще до пяти… даже меньше… Фон – еще меньше…
    БУРОВИК (удивленно): Ты что, везде так помнишь?
    СЕРГЕЙ: Нет, только там, где мерил… (Неожиданно, с удивлением.) Да я тут, собственно, уже везде мерил, по всем маршрутам…
    БУРОВИК (достает записную книжку, ручку): Точнее… Еще раз.
    СЕРГЕЙ: Точнее – вон туда. (Кивает на карту.) Вас к ним направляли. Я тут просто так стою, товарища подполковника жду… (Идет к нему, подает ему еще одну бумажку.) Нашу дозу сегодняшнюю за разведку надо подписать…
    ПОДПОЛКОВНИК (вертит в руках бумажку): Ну, сколько вам написать?
    СЕРГЕЙ: Ну, за маршрут Рыжий Лес… Один и восемь.
    ПОДПОЛКОВНИК: Чо так много?
    СЕРГЕЙ: Пришлось сегодня там повозиться.
    ПОДПОЛКОВНИК: Хитришь, лейтенант… (Подозрительно прищурившись, он с усмешечкой покачивает головой.)
    Сергей молча пожимает плечами.
    Подполковник начинает искать ручку. Поднимает бумаги на столе, пересматривает под ними… Нет. Прощупывает для проверки бумаги на краю стола… Тоже нет.
    Сергей тренированным движением вытягивает из полевой сумки на своем боку шариковую ручку. Протягивает ее подполковнику.
    Но эту ручку тот ну совсем не видит: озабоченно ощупывает свои карманы, набитые индивидуальными дозиметрами: куртку, потом штаны…
    …В руках у Сергея – обычная белая шариковая ученическая ручка. Она немного потемнела, затаскалась в разведках…
    Подполковник закончил проверку карманов.
    ПОДПОЛКОВНИК (не поднимает головы): Никто не видел моей ручки?
    Сергей молча держит перед ним свою.
    Подполковник приступает к ревизии ящиков стола.
    Безрезультатно.
    Сергей молча держит перед ним свою.
    ПОДПОЛКОВНИК: Кто видел мою ручку?
    Ему нужно взяться за отполированную пальцами, потемневшую в разведках пластмассу и написать сегодняшнюю дозу своим разведчикам.
    ПОДПОЛКОВНИК: У кого здесь вообще ручка есть?
    Ручка Сергея буквально под его носом.
    Взгляд подполковника уклоняется в сторону, к составленным вместе столам. Обтянутые хаки зады лежащих штабных офицеров торчат вокруг них, как лепестки какого-то гигантского постъядерного цветка-мутанта, в центре которого – карта радиационной обстановки… «Лепестки» ворчат: «Нет ручек. Фломастеры уже еле пишут…»
    Подполковник поднимает взгляд на Сергея.
    Они смотрят друг на друга.
    На лице Сергея сам по себе возникает смешливый зайчик: неудержимый и ненаказуемый. Сергей ждет. Ручка перед ним в руке.
    ПОДПОЛКОВНИК (берет ручку): Ну, так и быть, ради хорошего солнечного дня… (Выводит цифру в бумажке, расписывается.)

    Сергей выходит из дверей штаба на крыльцо, хохоча, – не может поверить в то, свидетелем чему только что был. Его уже поджидает обманутый дозиметрист.
    ДОЗИМЕТРИСТ (мстительно): Ты в своих сапогах и через ПУСО не пройдешь!
    СЕРГЕЙ (смеясь, бросает через плечо): Перелечу!

    В воздухе мелькают колеса броника – и семитонная машина грохается ими о песок, скатывается дальше по песчаному склону оврага…
    Посредине склона стоит Сергей – напряженно провожает взглядом броник, который съезжает вниз, на ровное. Броник останавливается, его люк откидывается, и появляется Колино лицо – раскрасневшееся, довольное, с блестящими глазами. Оглядывается, подмигивает вверх Сергею.
    КОЛЯ: Все в поряде! (Вылезает, не отрывая взгляда от края оврага.) Давай!
    СЕРГЕЙ: Давай! (Машет рукой вверх.)
    Второй броник слетает с обрыва, как с трамплина, и грохается на песчаный склон…
    СЕРГЕЙ (вверх следующему): Разгоняйся хорошо!
    Группа разведчиков, стоявшая у обрыва, расходится: водители – к машинам, остальные спрыгивают вниз, а кое-кто остается на месте, наблюдая…
    …Семитонные броники с обрыва – один за другим – ударяются своей массой, колесами о песчаный склон…
    К краю обрыва подъезжает броник – медленно, нерешительно…
    СЕРГЕЙ (орет): СТОЙ!
    …в последний момент вихляет передними колесами…
    СЕРГЕЙ: Люк закро-о-ой!!
    …косо отрывается от края…
    …уже в воздухе заваливается – боком приземляется на песчаный склон – переворачивается – еще раз, еще – и кубарем катится вниз, вращаясь все быстрее…
    …из открытого люка вылетает зеленый солдатский котелок – на песок, – гигантская масса броника накрывает, прокатывается по нему…
    Внизу броник на ровном замедляет обороты – и, тяжело вздрогнув, становится на колеса. Крышка люка, которую сорвало со стопора, лязгнув, падает, накрывает темную прорубь люка.
    Сергей вылетает на броню – рывком отворяет люк…
    …Люк поднимается сам. Из него медленно высовывается водитель – раскрасневшееся помятое лицо… Трясет головой.
    СЕРГЕЙ: Целый? (Мгновенно вытаскивает его за плечи.)
    ВОДИТЕЛЬ: Да вроде… О-ой! Осторожнее…
    СЕРГЕЙ: Что?
    ВОДИТЕЛЬ: Да… не… Не, вроде целый… (Делает, морщась, несколько пробных движений телом; морщится, но уже увереннее.) Ничо вроде… Повезло. (Смотрит на свои занемевшие пальцы.) Я там руль вроде… руль, наверное, треснул. (Успокаиваясь, трясет головой.)
    …Ободранный, сплющенный, помятый листок жести – все, что осталось от солдатского котелка и его крышки…
    ВОДИТЕЛЬ (увидев на песке свое раздавленное добро): Котелок мой… и там же еще кружка и ложка…
    СЕРГЕЙ: Да не переживай! Новый раздобудем…
    Песчаный склон яра сильно разбит брониками. «Площадка приземления» теперь круче, опаснее.
    На краю обрыва стоит последний броник.
    Из люка вылезает его пожилой водитель.
    ПОЖИЛОЙ ВОДИТЕЛЬ: Я. НЕ. ПОЕДУ.
    Тишина. Все смотрят вверх.
    ПОЖИЛОЙ ВОДИТЕЛЬ: Убьюсь я здесь – моих детей ты, что ли, кормить будешь? Или эта власть? А у меня их четверо…
    Взрослый человек, который уже твердо знает, что почем в этой жизни, – спокойно и уверенно стоит наверху.
    Сергей смотрит на него снизу. Соображает.
    СЕРГЕЙ: Спускайся. (Начинает подниматься сам.)
    КОЛЯ (спрыгивает с броника и, догнав Сергея, хватает его за рукав, останавливает): Твое дело – руководить разведкой. (Быстро выдирается вверх, опережая Сергея.) А мое – машиной. Устава не знаешь?
    …Последний броник – с хорошего разгона…
    …прыгает в яр…
    …скатывается-соскальзывает по песчаным колеям вниз.
    Люк откидывается, появляется довольная физиономия Коли…
    КОЛЯ (подмигивает): Учитесь, пока я жив! (Спрыгивает с двухметровой высоты БРДМа на песок.) Й-е-е-е-х!

    Красно-пурпурное солнце клонится вниз, скрывается в степи за автотрассой Чернобыль – Киев.
    От технического парка в лагерь входят разведчики, неся под мышками и в руках ватники и фуфайки цвета хаки; Сергей перебросил свой ватник через ремень полевой сумки. Казенный военный лагерь встречает их… ударной дискомузыкой Modern Talking! Новинка и хит 1986 года в СССР проник даже сюда?!
    ПЕТРО (оторопело кивая на репродуктор): Это еще что такое?!
    КОЛЯ: А и где же мои любимые «пуговицы в ряд»? И где же моя (перекрикивает) «Не-е-е пла-а-ачь девчо-о-онка, пра-а-айдут дажди, са-а-алдат вернется, ты то-о-олько…»
    ПЕТРО: Жди-пожди! Здесь дождей не бывает – облака еще на подходе к зоне разгоняют, сам знаешь…
    КОЛЯ: Главное, чтобы дожди шли там, где нас ждут. (Умело и смешно пародируя, дергается в ритм Modern Talking.) А тут – чего ждать?
    Ударно звучит над лагерем хит Modern Talking:
    «You can win if you want» – «Если захочешь – победишь!»

    На месте палатки Сергея – ничего нет: песчаная земля. На ней уже частично возведены стены зимней палатки – большой, утепленной. Рядом на песке – куча из вещевых мешков.
    ПЕТРО (оторопело): «Пуговицы в ряд…»
    КОЛЯ (в рифму): «…трамвай переехал отряд октябрят».
    СТАРШИНА: Мужики, разбирайте свое! Сейчас распределим вас по другим палаткам, кто где спать эту ночь будет…
    Разведчики начинают выискивать свое. Подходят озабоченные ротный и замполит, что-то живо обсуждают на ходу.
    РОТНЫЙ (Сергею): Ну, как сегодня?
    СЕРГЕЙ: Шабаш. С объездами ПУСО. Сегодня чуть не убились. В овраг прыгали. К черту. Сколько раз говорил: броники надо в Чернобыле на стоянке оставлять! Зачем их туда-сюда гонять? Чтоб с ПУСО воевать?
    ЗАМПОЛИТ: Обязательно поставлю этот вопрос на собрании коммунистов батальона…
    РОТНЫЙ (примирительно, обоим лейтенантам): Ну-ну…
    СЕРГЕЙ (продолжает): Все. Я больше ПУСО не объезжаю. Поставят все броники на могильник – значит, поставят. «Забастовка по правилам». Может, кто-то почешется.
    РОТНЫЙ (глядя на своих подчиненных, чешет затылок): Может… Надо что-то таки решать…
    Разведчики вытаскивают из кучи свои вещи.
    Поодаль на стене только что возведенной зимней палатки-барака висит красный транспарант:
    «ЗАКОНЧИМ СТРОИТЕЛЬСТВО ЗИМНЕГО ЛАГЕРЯ НА ДВА ДНЯ РАНЬШЕ СРОКА!»
    Звучит хит Modern Talking «You can win if you want».

    В полутемном шатре – бане – блестит мокрое лицо Сергея. Жиденькие струи воды скупо и неровно брызгают сверху. И вдруг – воды нет! Сергей поднимает взгляд на конус-разбрызгиватель цвета хаки, привинченный к трубе такого же цвета.
    ГОЛОСА В БАНЕ: Где вода? Ну, твою налево… Во зараза!.. Мужики, дайте ему по морде! Раз в пять дней в баню успеешь – и то, гля…
    ГОЛЫЙ В МЫЛЕ (подбегает к окошку в брезенте): Гвардеец, воду давай! Опять уснул? Получишь-таки по морде! Доспишься…
    За окном с провисшим крестом брезентовых лямок стоит АРС, из его цистерны вода гофрированной трубой подается в дезинфекционно-душевой автомобиль (ДДА) – металлическую будку на базе армейского грузовика-вездехода «ГАЗ-66». В котле ДДА вода подогревается и по шлангу попадает в брезентовый шатер. Солдат на дэдэашке дергает рычаги, пытаясь отрегулировать подачу…
    Из дырочек душа выстреливают струи пара – все отскакивают, ошпаренные…

    Пятки человека, лежащего лицом кверху. Их кожа огрубела, отполировалась до блеска. Ступню перечеркивают зеленые штрипки военных брюк. Живот и грудь человека покрыты солдатским ватником. Под головой вместо подушки лежит коричневая кожа офицерской полевой сумки. Лицо прикрывает кепи с пером сойки.
    В ярко освещенной Ленкомнате на длинном столе, обтянутом полиэтиленом, крепко спит Сергей.
    Над ним высится гипсовый белый бюст Ленина на свекольно-красной тумбе. Под Лениным на земляном полу стоят сапоги, на их голенища намотаны портянки – просыхают. Из штабной палатки рядом – там писари еще работают – с чьего-то кассетного магнитофона тихо доносится нежная обработка Modern Talking «Everybody needs someone to hold»[16]. Сергей переворачивается на бок, умащиваясь поудобнее…
    На столе – пепельница из куска картона, полная ночных окурков.
    «Everybody needs someone to hold»…

    Тонкая, плавная, прозрачная струя воды из шланга омывает букет полевых ромашек.
    Ромашки – в руках Сергея. Он стоит под кирпичной стеной гаража Сельхозтехники, напротив «базы разведки» на окраине Чернобыля.
    Неподалеку – поляна ромашек. Ясное летнее утро.
    Сергей сушит букет, размахивая им в воздухе. Прячет его в полиэтиленовый мешочек – и в сумку.

    Сергей входит в парикмахерскую…
    …и видит от дверей, как Оксана колдует над прической невзрачного офицерика в кресле – младшего лейтенанта Шлепанцова…
    ОКСАНА (наклонившись к Шлепанцову): Так сойдет?
    Сергею в зеркале кажется, что ее щека на миг касается гладко выбритой щеки офицера… Оксана и офицер встречаются взглядами в зеркале…
    Сергей резко поворачивается.
    Оксана замечает его в зеркале – и, небрежно бросив офицерику: «Я сейчас», бросается вслед…
    …горлицей слетает с крыльца парикмахерской – и с размаху чуть не бьется грудью о броник, что сорвался с места…
    Ее фигурка в белом костюмчике – на фоне грязно-зеленого корпуса с белым номером 80 на броне…

    Узкий коридор разведотдела. Сергей заходит и в дверях неожиданно сталкивается с Оксаной! Сияя, она выпорхнула из отдела. У нее в руках – импортный дозиметр с цифровым индикатором.
    СЕРГЕЙ (пораженно): Привет! (Не может оторвать взгляд от дозиметра.)
    ОКСАНА (смущенная, с напускной самоуверенностью): О, и ты тут! Привет.
    СЕРГЕЙ (не отрывая взгляда от дозиметра, негромко): Нет, это и ты тут. Я здесь работаю.
    ОКСАНА (следит за взглядом Сергея, обиженно): Что ты на него так уставился? Не видел импортного?
    СЕРГЕЙ (поднимает взгляд на Оксану): Почему же – видел. Мне его (указывает на дозиметр) даже в разведку не дали – когда хотел узнать, сколько же мы действительно на маршрутах получаем… Такая вот большая ценность. Импортная вещь…
    ОКСАНА (растерянная, прикрывает неловкость резкостью): Конечно! Я ж личность! А ты – лейтенант из запаса…
    У «лейтенанта запаса» глаза лезут на лоб.
    Через плечо Оксаны в открытые двери он видит: подполковник из-за стола в углу умиленно ласкает взглядом ладные задние формы «личности». Оксана резко оглядывается.
    ПОДПОЛКОВНИК (одухотворенный зрелищем и вниманием Оксаны, провозглашает в сторону Сергея, глаза – на Оксане): Лейтенант, я сегодня САМ выезжаю в разведку!..
    Оксана, дернув плечом, выходит, мелко стуча каблучками.
    ПОДПОЛКОВНИК (тихо, уже только Сергею): Начштаба приказал, ч-черт…

    Броник № 80 съезжает с дороги на стоянку разведки и останавливается. Легкая пыль за ним оседает. Из люка водителя на броню опрометью выскакивает Коля, делает резкие взмахи руками вверх, как дирижер, поднимающий оркестр: «Подъем! Подъем! Шухер!» С командирского люка вылезает подполковник – начальник разведотдела, за ним Сергей.
    Бойцы неспешно спрыгивают с броников, вылезают из-под навесов, из-под будок, сложенных из досок и рубероида. Самодельные укрытия-«пещеры» прилеплены к штабелям огромных металлических ажурных конструкций, что в два человеческих роста сложены на краю стоянки (потом их уложат в тело Саркофага). Кое-кто из разведчиков протирает глаза после дремы. Из будки-навеса появляется и ротный – тоже заспанный. Увидев подполковника, сразу же придает движениям энергичности, а глазам – оживленного блеска.
    РОТНЫЙ (обводит взглядом стоянку): Ста-ановись! (Направляется к подполковнику.)
    Тянется, строясь, грубая мужская масса, одетая в заношенное, разной масти, военное шмотье… «Партизаны».
    РОТНЫЙ: Равняйся! Равняйсь! Сми-ирна! (Поворачивается, подбрасывает руку к козырьку кепи.) Тарщ полковник…
    ПОДПОЛКОВНИК (машет ему рукой, обрывая доклад): Здравствуйте, товарищи разведчики!
    СТРОЙ (бодро): Здрав-желам, тарщ-ковник!
    Ротный становится рядом с подполковником, Сергей – с другой стороны, немного позади.
    Начальник разведотдела – впервые лицом к лицу со своим развед-воинством… Он единственный тут в респираторе: белый кружочек закрывает низ его лица…
    ПОДПОЛКОВНИК (тычет пальцем в крайний экипаж): Маршрут разведки Рыжий Лес-1! К машине!
    Экипаж, обалдев, смотрит на подполковника…
    …и остается на месте.
    Ротный орлино ведет взглядом по строю, словно не замечая таких мелких подробностей… То есть самого грубого нарушения военного устава – «невыполнение приказа»!
    ПОДПОЛКОВНИК (следующему экипажу): Вы! Рыжий Лес-2! К машине!
    Второй экипаж не трогается с места.
    Разведчики переглядываются между собой, пытаясь понять, что здесь происходит: кто это такой, чего он тут командует.
    Командиры экипажей, которые видели подполковника в штабе, поворачивают головы назад, объясняют шепотом: «Это начальник разведотдела…»
    Ротный блестит круглыми детскими глазами, озабоченно переводит взгляд: из строя – на подполковника – и обратно; на лице – старательная готовность… неизвестно к чему.
    Строй недовольно бурчит…
    ПОДПОЛКОВНИК (продолжает): Вы – на Пруд-охладитель!
    РОТНЫЙ (к солдатам): Прекратить разговоры!
    КОМАНДИР ЭКИПАЖА (из строя, растерянно): Мы же этого маршрута не знаем…
    ПОДПОЛКОВНИК (не слушает, следующему экипажу): Вам – Кольцо вокруг АЭС!
    ГОЛОСА ИЗ СТРОЯ (все громче): Куда мы поедем? Это не наш маршрут… У нас его никто не знает!
    Взгляды бойцов переходят с подполковника на ротного – и обратно. Все в изумлении… Смотрят на Сергея…
    Сергей сам ошарашенно смотрит на ротного: почему он не вмешается, не остановит? Начальник разведотдела сейчас же всю разведку на сегодня перегадит! А потом что?
    ПОДПОЛКОВНИК (к первому экипажу, который продолжает стоять): К машине! Чего стоите! Бегом – а-арш!
    Экипаж нехотя начинает двигаться к своему бронику, обернувшись назад и огрызаясь: «Да это не наш маршрут!», «Что мы там намеряем?».
    ПОДПОЛКОВНИК (второму экипажу): А вы чо стоите? К машине! Арш! (Второй экипаж делает нерешительные шаги, останавливается… подполковник – всем.) Па-а машинам!
    Кто-то, пожав плечами, направляется к своей машине. Другие, оставшись на месте, упорно начинают объяснять подполковнику: «Мы ездим своими маршрутами…», «Мы же там не знаем…».
    ПОДПОЛКОВНИК: Р-разговорчики а-атставить! (Следующему экипажу.) Маршрут…
    СЕРГЕЙ (ротному, тихо): Товарищ капитан… («Да сделай же ты что-то – ты ж командир роты!»)
    Ротный делает вид, что ничего особенного не происходит, и ревностно «ест глазами начальство»…
    Сергей – неожиданно для себя – делает шаг вперед и становится рядом с подполковником.
    СЕРГЕЙ (подполковнику, негромко): Товарищ подполковник. Извините, но… ЗДЕСЬ КОМАНДУЮ Я. (И не обращая на подполковника и ротного больше никакого внимания.) А-ат-ставить! Ста-ано-овись! (Пока все подтягиваются назад и строятся, достает из своей полевой сумки на стороне блокнот, листает его до нужной страницы.) Рыжий Лес-1–73-й БРДМ! (Смотрит на экипаж; его командир в первой шеренге слегка кивает.) Рыжий Лес-2–84-й… Пруд-охладитель…
    Подполковник делает вид, что ничего особенного не случилось.

    …Броники – большие, мощные, семитонные грязно-зеленые машины, похожие на катера, – задирая носы на подъеме, выезжают на трассу – и один за другим поворачивают вправо.
    К АЭС. На разведку.
    «You can win if you want…»

Бомба[17]

    Лето 1945 года. Вторая планетарная война на Земле закончилась. Но только в Европе и Африке. Еще воюют десятки миллионов людей на Азиатском континенте и в омывающем его Тихом океане: объединенные союзники, среди которых и США, – и фашистская Япония, которая упорно не желает капитулировать. Она имеет мощные армию, флот, промышленность, захватила обширные территории, поработила целые народы и заставила их работать на свою гигантскую военно-государственную машину…

    4 августа. Тихий океан, Северно-Марианский архипелаг, остров Тиниан. База 509-й объединенной группы военно-воздушных сил США.
    Идет инструктаж. Перед полковником Тиббетсом сидит несколько десятков офицеров – экипажи тяжелых бомбардировщиков, «Летающих крепостей» Б-29.
    На стене – три аэрофотоснимка: три крупных города. Первый расположен в дельте реки и похож на раскрытый веер: от центральной части, где живет и работает большая часть населения города, расходятся шесть секторов-островов, между ними – рукава реки. Второй вытянулся вдоль узкой бухты, прикрытой грядами холмов с обеих ее сторон…
    ПОЛКОВНИК ТИББЕТС: Это основная, запасная и резервная цели. Порядок их поражения зависит от погодных условий на момент подлета к целям. Один вылет – одна бомба… Объяснения сейчас даст ответственный за вооружение капитан Парсонс. Задача ответственная. Я хочу, чтобы вы поняли четко: наши действия закончат эту проклятую войну. Точка. У вас не должно быть никаких сомнений. Я горд, что именно нашей 393-й эскадрилье тяжелых бомбардировщиков и мне лично доверена эта историческая миссия. Порядок действий такой: три самолета-разведчика летят вперед, докладывают погоду над тремя целями, два будут сопровождать самолет с бомбой на борту, наблюдать и фотографировать результаты, еще один самолет – в резерве. Бомба очень мощная… Я знаю, что все, кто сидит здесь сейчас в этой комнате, – лучшие экипажи нашей авиации. Но все, что любой из нас, и я в том числе, сделал до сих пор, – детские игрушки по сравнению с этой задачей. Капитан Парсонс, прошу.
    КАПИТАН ПАРСОНС: Господа офицеры, такой большой бомбы я еще никогда не видел. И это не просто БОЛЬШАЯ БОМБА. Описать словами боевой эффект этой бомбы невозможно. Без сомнения, нам доверено настоящее чудо сложнейших современных наук и точнейших инженерных разработок. Сейчас я покажу вам документальные кинокадры о ее первом испытании…
    И он включает кинопроектор…
    …который начинает мять пленку, рвет ее и, наконец, останавливается…
    Отремонтировать кинопроектор так и не удалось. И капитану Парсонсу пришлось своими словами описывать сказочный эффект этой бомбы. Летчики увидят его только в натуре – после того, как сами воссоздадут. Уже на живых людях…

    6 августа 1945 года. Летнее погожее утро. Большой город.
    Уже трижды после рассвета выли сирены воздушной тревоги – что, впрочем, для жителей постоянно бомбардируемой Японии дело привычное. Последний раз тревога была вызвана каким-то самолетом-одиночкой – наверное, разведчиком погоды… Когда он развернулся и полетел прочь, прозвучал сигнал отбоя тревоги.
    Впрочем, почти сразу же, в 8 утра, наблюдатели противовоздушной обороны заметили две или три американские «Летающие крепости» Б-29. Но сигнал тревоги не подали: для действительно опасного налета в небе должно быть много бомбардировщиков. Так что необходимости всему населению города спускаться в убежища нет. Громкоговорители просто призвали жителей следить за самолетами, которые приближаются. Ситуация стала еще спокойнее, когда на город полетел всего один самолет.
    Этот самолет-одиночка – американский бомбардировщик Б-29 с написанным на нем именем «Энола Гей» (так звали маму командира этого самолета полковника Тиббетса) – сбросил одну-единственную бомбу по прозвищу «Малыш».
    Немаленький этот «Малыш» имел 3,5 метра в длину, 70 сантиметров в диаметре, и весил он 4 тонны. На бомбе «Малыш» американские военные, как это было заведено, сделали несколько надписей, среди них – «Привет императору Японии!»
    Падая в воздухе, сигарообразная бомба сначала вихляла из стороны в сторону, – но, набрав скорость, выравнялась.
    На высоте 600 метров бомба взорвалась.
    6 августа 1945 года.
    8 часов 16 минут 2 секунды.
    Город Хиросима.

    Бомбардировщик «Энола Гей», который в этот момент уже был на расстоянии 20 километров от взрыва, озарило ярким светом. Экипаж к этому готов – все в черных очках.
    Следующее, что видит сидящий в хвосте самолета стрелок, – помутнение воздуха: гигантский шар с мглистой оболочкой, быстро увеличиваясь в размерах, распространяется от точки взрыва – идет ударная волна, разрушающая все на своем пути. Она догоняет самолет так быстро, что стрелок даже не успевает предупредить экипаж.
    Воздушное судно гнется и трещит – командир пилот Тиббетс орет: «Зенитки!» (он решил, что это в них попала сразу батарея тяжелых зениток) – экипаж чувствует себя словно в пустой жестянке, которую молотят бейсбольной битой – самолет кидает из стороны на сторону… Треск такой сильный, как будто разрывается обшивка фюзеляжа…
    И сразу – тишина. Полет продолжается. Взрывная волна прошла. Все спокойно.
    Экипаж парализованно молчит.
    И вдруг начинают говорить – все вместе, выплескивая эмоции…
    Бросаются наблюдать, что ж происходит на земле. С самолета это удобно.
    Внизу – гигантский столб дыма. Он быстро поднимается, у него красная, пламенеющая сердцевина. Пурпурно-серая кипящая масса с огненно-красным ядром внутри бурлит, разрастается, распространяется… Вокруг ее «ноги» на земле выстреливают огни пожаров – острячки пламени рядом с гигантским костром в центре – их все больше и больше… Уже не сосчитать – сплошной огонь. Столб дыма и огня приобретает грибовидную форму… Разворачивается – выше, шире… Уже около трех километров в ширину, с километр высотой. И растет, растет – выше, и выше, и выше… Уже вровень с самолетом – и все растет, растет вверх – еще, еще…
    Мрачно-черная, изнутри подсвеченная пурпуром грибовидная огромная туча. Ее черную широкую основу из дыма и пыли простреливают полыхания пожаров. Весь город покрыт слоем пламени и дыма – он вспухает, распространяется все дальше и дальше, поднимается волнами, закручиваясь, покрывает подножия холмов… Целиком прячет холмы в себе…
    ВТОРОЙ ПИЛОТ (вне себя, орет, толкает командира Тиббетса в плечо, показывая): Ты только глянь на это! И на это! А вот на это! А сюда посмотри!.. Слушай, я чувствую вкус радиации! Как свинец!
    БОМБАРДИР: Хотел бы я знать, мы все станем от этой радиоактивности импотентами?
    ПАРСОНС (шутит): Нет, только я! Я же оружейник – был к бомбе ближе всех, в «последний путь» снаряжал…
    ВТОРОЙ ПИЛОТ (вопит, указывая): О Боже! Ты только посмотри на это чертово зрелище!
    Однако, все еще под непосредственным впечатлением, второй пилот оставил несколько иную запись в своем бортовом журнале: «О Боже, что ж мы натворили?»

    Когда 4-тонный «Малыш» взорвался над Хиросимой, солнце для ее жителей поблекло. В самом прямом смысле: по расчетам, взрыв был в 10 раз ярче сияния солнца…
    Жар излучения мгновенно зажигает город.
    Все находившиеся под взрывом на земле в круге диаметром два километра мгновенно, ничего не почувствовав и не поняв, – еще до того, как загорелись здания рядом с ними, – превратились в поразительно «маленькие куски угля животного происхождения» (так безэмоционально-сухо это было названо в одном из отчетов). Тысячи и тысячи таких маленьких черных куч покрывали улицы и переулки города.
    Неслыханный никогда ГРОМ С ЯСНОГО НЕБА! Взрывная волна плющит, сравнивает с землей сооружения в круге диаметром в километры, – все дальше и дальше крушит, разрушает, валит строения! Словно кольцо какого-то мистического тумана, она расходится вокруг, ослабевая постепенно… Даже в 35 километрах от эпицентра взрыв отдается оглушительным громом.
    Пожары города сливаются в один гигантский невиданного размера костер, его острие под местом взрыва взвивается вверх – на километры! – потоки раскаленного воздуха, дым, пыль, горящие предметы, пепел поднимаются все выше и выше – и, охлаждаясь постепенно вверху, клубятся, формируют шапку гриба, – а его нога, которая объединяет все пожары города, становится все шире и шире на земле…

    В 8 часов 17 минут утра оператор японской радиовещательной компании заметил, что станция города Хиросимы исчезла из эфира. Связаться с ней ему не удалось.
    Двадцать минут спустя телеграфный центр токийской железной дороги зафиксировал, что линия телеграфа перестала работать приблизительно в двадцати километрах от города Хиросима. Из ближайших железнодорожных станций поступили сообщения телеграфистов, что город Хиросиму поразил массированный рейд авиации противника.
    Информация была передана в Генеральный штаб. Его офицеры не смогли связаться с пунктом управления в Хиросиме.
    Младший штабной офицер получил приказ полететь к Хиросиме оценить разрушения. Через три часа он увидел картину, в которой уже никто бы не узнал первый аэрофотоснимок из тех, что полковник Тиббетс демонстрировал своим пилотам за несколько дней до этого.
    Рапорт японского офицера был короток: «Хиросимы больше нет». Под его самолетом вместо города была черная выжженная пустыня, покрытая обломками и очагами пожаров.
    Стерта с лица земли был почти вся Хиросима – 90# города. Вследствие сбрасывания одной-единственной ЯДЕРНОЙ БОМБЫ были убиты, ранены и пропали без вести сто тридцать тысяч (130 000) жителей города Хиросима и военнопленных корейцев из размещенного здесь лагеря.
    За первые сутки в город не поступило никакой помощи. Жертвы бомбардировки – раненые, обгоревшие, облученные (о влиянии облучения на человека никто из японцев тогда никакого представления не имел) – дождались помощи только на вторые сутки, – те из них, что не умерли в первые…

    Через три дня, 9 августа 1945 года, на японский город Кокура должна была быть сброшена вторая американская атомная бомба. Но Кокуре невероятно повезло: она не попала в историю земной цивилизации. Помешала погода: город покрыли сплошные тучи, и прицельное бомбометание с большой высоты оказалось невозможным.
    Поэтому бомба по прозвищу «Толстяк» – круглая, раздутая, похожая на гигантскую каплю с оперением-стабилизатором, – полетела на запасную цель. Город Нагасаки.
    Результаты:
    – более трети города Нагасаки разрушено дотла;
    – убиты, ранены, бесследно исчезли 75 000 его жителей[18];
    – Япония капитулировала, когда самолет, сбросивший «Толстяка», еще был в воздухе, возвращаясь на базу.
    Вторая планетарная война, которая тянулась почти 6 лет и унесла около 60 миллионов жизней солдат и мирного населения, закончилась. Радостная новость сразу же разошлась по всей планете Земля…
    Два миллиарда долларов – сумма по тем временам совершенно фантастическая, огромная! – были израсходованы с невиданным до того эффектом…
    Так впервые были использованы сказочные возможности ядерной энергии.

    Мощность взрыва и «Толстяка», и «Малыша» была приблизительно одинаковой: около 20 килотонн. То есть равной взрыву 20 тысяч тонн (двадцати миллионов килограммов) обычной взрывчатки – тротила, тола. Это – бомбовая нагрузка двух тысяч (2000!) «Летающих крепостей» «Б-29»! И одновременно – мощь одной-единственной атомной бомбы весом всего 4 тонны!
    Со временем атомные бомбы стали еще совершеннее. Каждая из новейших атомных бомб – это, по разным оценкам, то же самое, что миллион (1 000 000), миллиард (1 000 000 000) или даже триллион (1 000 000 000 000!!!) бомб из обычной взрывчатки…[19]
    Впрочем, политикам и военным и этого было мало.
    И тогда была изобретена ТЕРМОядерная бомба.
    Еще более мощная.
    НАИмощнейшая…

    30 октября 1961 года. Союз Советских Социалистических Республик.
    Северный Ледовитый океан, Арктика.
    Остров Новая Земля.
    Мрачный безжизненный скалистый массив в океане, покрытом льдом. Над мрачным островом – хмурое небо.
    В разрыве облаков появляется бомбардировщик Ту-95, к которому подвешена невиданная в мире бомба.
    Она имеет 8 метров в длину, 2 метра в диаметре и весит более 20 тонн. Бомба не входила в бомбовый люк самолета, пришлось вырезать куски его обшивки…
    Самолет выходит на расчетную точку… Щелк! – срабатывают фиксаторы – и освобожденная громадина 20-тонной бомбы срывается вниз… Избавившийся от такой огромной массы самолет резко подбрасывает вверх.
    Расчетная мощность этой пробной мегабомбы – 50 МЕГАтонн. То есть 50 миллионов тонн – пятьдесят миллиардов килограмм (50 000 000 000 кг) – тротила.
    В свободном падении находятся 25 ТЫСЯЧ (25 000) БОМБ ОБРАЗЦА ХИРОСИМА – НАГАСАКИ.
    «Царь-бомба» – с гордостью назвали ее разработчики.
    Над бомбой раскрывается парашют – тоже еще невиданных на планете Земля размеров. Поговаривают, что этот «царь-парашют» поглотил все запасы шелка Советского Союза, и в стране на время приостановилось производство женских капроновых чулок…
    Падение царь-бомбы замедляется, давая самолету возможность улететь подальше от взрыва…
    …Оранжевый шар огня и аннигиляции! ЦАРЬ-ШАР! – колоссальных размеров, невиданный адский шар…
    Его размеры даже трудно постичь! Взрыв еще самого первого американского термоядерного устройства, в пять раз более слабого, породил шар огня диаметром 6 километров!
    А этот новейший супершар несравненно мощнее, он самодостаточен и самодоволен, как сам бог богов…
    Специалисты-ядерщики – их обычные, ядерные взрывы, которые они наблюдают на полигонах, уже только бодрят и наполняют творческой энергией («А вы знаете, как хорошо пахнет озоном после ядерного взрыва?!» – сказал один из них, причем не самый худший[20]), – эти тренированные специалисты сжались: их охватил животный, неподвластный человеку УЖАС. К такому не привыкнуть никому и никогда…
    Медленно, еще в полной тишине (пока не пришла взрывная волна) поднимается шар огня, переливающийся изнутри… Пробивает тучи… Все растет, растет в размерах, будто он впитывает, поглощает, переваривает в себя всю Землю, и самой планеты уже не существует – только этот самодостаточный, самодовольный шар огня и уничтожения…
    Зрелище совершенно фантастическое, нереальное, неестественное… СВЕРХестественное… АНТИестественное…
    Сияние от взрыва видно даже за 1000 (тысячу) километров от места испытаний! Сквозь толстый сплошной слой облаков! Согласно расчетам, от жара этого огненного шара ожоги 3-й (тяжелой) степени тяжести можно было получить на расстоянии 100 (сто) километров! Даже в 250 километрах от эпицентра люди чувствовали – что называется, «на собственной шкуре» – тепло излучения этого шара огня.
    По предварительным расчетам, должны были быть разрушенными все постройки в радиусе 25 километров, значительные разрушения должны были охватить зону радиусом 35 километров. Но атмосферные условия сфокусировали ударную волну, и зона разрушений достигла еще более отдаленных мест: в селах за сотни километров от эпицентра деревянные дома развалились, с каменных домов посрывало крыши. Земля сразу стала чистой – выжженной, ободранной, выметенной…
    Каменный остров в эпицентре был сровнен, в самом буквальном смысле слова. Его новая идеально ровная поверхность – расплавленная и вновь застывшая горная порода – стала блестящей, как каток! Воистину НОВАЯ ЗЕМЛЯ…
    …К радости организаторов испытаний, взрыв превзошел все их ожидания: его мощность оказалась больше расчетной и составила около 57 мегатонн. То есть эффект от этой бомбы был как от одновременного взрыва 57 миллионов тонн – 57 миллиардов килограммов – тротила… Это в 10 раз больше, чем вся взрывчатка, использованная за все шесть лет самой разрушительной Второй планетарной войны…
    Причем эта термоядерная «царь-бомба» была облегченной, пробной, специально ослабленной в 2 раза: мощность ее проектного боевого варианта – 100 мегатонн…

    Это был большой успех советской науки и техники, венец усилий всех народов Советского Союза, всего его многомиллионного населения (о каковом «венце», впрочем, само это население и народы и понятия не имели).
    Но руководство страны было разочаровано: для военных целей «царь-бомба» оказалась малопригодной. Сбросить ее на другой континент с самолета – невозможно: даже самый мощный бомбардировщик Ту-95 с царскими двадцатью тоннами на борту не долетит так далеко (точнее, долететь долетит, но вернуться не сможет)… Сбросить «царь-бомбу» на своем континенте, в Европе или Азии, Советский Союз тоже не мог. Ею можно было, конечно, за раз «стереть с лица Земли» такие страны, как Бельгия, Голландия и Дания. Но если ее сбросить, скажем, на Западную Германию, то смертельные дозы радиации получит население самого Советского Союза… Лидеры ядерного (теперь уже термоядерного) военного соревнования – СССР и США – встали перед новой проблемой…
    Новые возможности ТЕРМОядерного оружия требовали новые средства для своего использования.

Новелла третья
Лебедичи

    Дорожный указатель с названием населенного пункта – ЛЕБЕДИЧИ.
    Броник разведки № 80 несется мимо него, мимо холма с тенистым сельским кладбищем…

    Ясный день. Травка под небольшим кустом. Женская рука кладет на нее белую легкую куртку. Сверху – белые брюки. Затем бюстгальтер, потом – трусики. Все такое нездешнее, интимное, уязвимо-ажурное… Эдакий стриптиз без тела…
    Над нежной кучкой одежды висит американский дозиметр. Дозиметр показывает уровень – небольшой, с десяток нормальных, – и коротко пикает, насчитав очередной кусочек дозы.
    Шорох отдаляющихся шагов.
    За кустом – обрыв над заливом Днепровского водохранилища.
    Плеск воды внизу…
    …где мимо рыбацкой лодки с еще мокрыми веслами Оксана заходит в воду, – расталкивая ее каждым шагом, движением крутого бедра… Зрелище притягивает, завораживает… Чудо природы, способное привлечь, зачать, носить в себе, пустить в свет новое такое же чудо… Шаг за шагом погружается все глубже и глубже… Оттолкнулась и поплыла, раздвигая воду своим тугим телом.
    Над гладью воды, на фоне гигантских грозовых сине-черных туч – огромные цветные арки: радуга небывалых размеров. На подступах к 30-километровой зоне самолеты специально обрабатывают облака, там льет ливень. А в зоне – солнечно…
    Оксана плывет под радугу.

    СЕРГЕЙ: Какие вишни!
    Вишни – большие, сочные, спелые до черноты – на обильных деревьях в уютном дворе, поросшем спорышем. В глубине двора – деревянная рубленая хата под крышей, умело сделанной из очерета[21]. Такие крыши стоят по полвека, зимой под ними тепло, а летом прохладно (не то что ширпотреб-шифер). У хаты – буйство ярких, сочных цветов.
    ПЕТРО: А цветы какие! (Упускает зонд и рассчитанно-точным движением ловит край его метровой ручки за миг до касания травы зондом.) «Земля»… 0,8 миллирентгена в час. (Поднимает зонд на высоту пояса.)
    СЕРГЕЙ (удивленно): Меньше миллирентгена в час! Мы же таких уровней никогда не мерили! Таких маленьких! Почему их выселили? (Удивляясь, записывает в блокнот эти маленькие, до смешного, уровни.)
    КОЛЯ: Чего нас сюда вообще послали?
    ПЕТРО: Фон – 0,7… Села при 0,7 миллирентгена в час выселяют… Вы еще просто не ездили… Стена дома – 0,4… Крыша… 0,6…
    КОЛЯ (оглядываясь): Какое раздолье!
    СЕРГЕЙ: Ни радиации, ни начальства…
    Стягивает с себя куртку-хаки, бросает ее на узенькую деревянную лавку… В белой легкой нательной рубашке с треугольным вырезом спереди – стоит посреди зеленого двора, поросшего сочной травой. Трое разведчиков – одни на весь этот двор – на все село – на невесть сколько сотен квадратных километров вокруг… Гудят пчелы-шмели…
    Словно охмелев от этого мира и покоя, налетают разведчики на вишни…
    СЕРГЕЙ (выплевывает косточку, фыркает, как над шуткой): 0,7 миллирентген в час!..
    ПЕТРО (озабоченно): С собой надо нарвать…
    КОЛЯ: Подавим – спелые…
    ПЕТРО: Нам бы сюда еще раз попасть. Раз послали, могут еще раз… Если село мыть будут…
    КОЛЯ: Дезактиваторы тогда все обнесут.
    СЕРГЕЙ: Или гадостью своей обрызгают…
    Разведчики рвут вишни, все ладони уже в фиолетовых пятнах – поглощают нежную сладкую сочную мякоть, наслаждаясь вкусом, чистым воздухом, зеленью, шумом рощи, игрой теней на зеленом спорыше двора…
    …и не замечают, что…
    …за домом, под крышей деревянного амбара – натянута веревка, на ней вялится рыба…
    …на огороде – картошка аккуратно прополота и окучена…
    В руках у разведчиков – большие, черные, брызжущие соком вишни…
    ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: А кто это хозяйничает в чужом дворе?
    От неожиданности разведчики вздрагивают, поворачиваются – в горстях вишни…
    Бабушка Оксаны стоит в дверях дома, как уродилась, – по-хозяйски уперев руки в бока, среднего роста, крепкая, уверенная, в выгоревшем платье… Одно целое со всем этим миром вокруг нее – надежным, укорененным, проверенным временем…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Ни тебе «здрасьте», ни разрешения спросить…
    ПЕТРО (смущенно): Да тут же никого…
    БАБУШКА ОКСАНЫ (с укором): Ага, кроме хозяйки…
    СЕРГЕЙ (растерянно): Мы не знали…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Где вишни – знали, а где хозяйка…
    КОЛЯ (рассматривает свою горсть, полную вишен, и поднимает наигранно-заискивающий взгляд на хозяйку): Хозяюшка, будьте добры, можно солдатикам немного вишен поесть?
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Да ешьте, хлопцы, разве жалко…
    КОЛЯ: От спасибо.
    ПЕТРО: Спасибо. Дай вам Бог здоровья.
    КОЛЯ (отправляя вишню в рот): А как вы сюда попали?
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Я?! Это я сюда попала?! (Лишается речи от возмущения.) Это вас надо спросить, как вы сюда попали! А я здесь живу! (Кивает головой себе за спину, обводит взглядом двор.) Моя хата. Мое хозяйство…
    ПЕТРО (извиняющимся тоном): Так… всех же выселили…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Всех не выселишь.
    СЕРГЕЙ: Так ездят же, проверяют, кого находят – выселяют…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Ха! Видишь – котомка на гвоздике?! Как в ту войну: только немцы на дороге, я за сумку – и в лес. А там уже никто не…
    ПЕТРО: А чо ж вы от нас не ушли? Не видели?
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Ха! Я не видела?! Да я вас еще на въезде в село засекла – одна машина, броник разведки. Значит, не выгонять едут…
    КОЛЯ: Не немцы… (Сплевывает косточку.)
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Нормальные хлопцы, меряют… Надо же с кем-то и поговорить…
    ПЕТРО: И вы тут одни?
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Почему одна? Вон – кум, через два села от нас. Дал расписку – «Я самолично отвечаю за свою жизнь» – да и живет себе с жонкой. В гости ходим: когда я к ним, когда они ко мне… И наши, с Лебедичей, наведываются…
    ПЕТРО: Как?! А зона?
    СЕРГЕЙ: Здесь же посты, вокруг колючая проволока…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Не смешите, ребята, – какие посты от местных! Лесами-болотами – тропинки еще партизанские, с войны знаем… Картошку посадили – ее же полоть надо… Приходят, заходят, рассказывают… Эвакуировали их, значит. Привезли сначала в село, говорят: «Вот выселенные из-под Чернобыля, их надо по хатам разобрать пожить, пока им найдут где жить»… Так некоторые в хаты боялись пустить – «Радиация!», «Зараженные»… Но и хорошие люди были – пустили и, говорят, очень хорошо приняли… И все, спасибо им, очень хорошо… Ну и сколько так можно жить – две (а было и по три) семьи в одной комнате?.. А правда, хорошие вишни в этом году? Ну, несколько дней, ну неделю… А людям же самим нужно жить, по хозяйству что-то делать, отдохнуть – это же их дом… «Утром матрас сверни – и под шифоньер, и на весь день иди из дому – гуляй или на лавочке сиди»… Чужая хата, одним словом… А некоторым начали квартиры давать в городе… Квартиры казенные, бетонные… Ни дела, ни места привычного… «С хозяйством управляемся, а с Душой – не… Голосит денно и нощно», – соседка говорила… Приходила огород полоть, плакала – рассказывала. (Махнула рукой, презрительно.) Да сколько здесь той радиации… Вот вы померили – и вишни же едите? Значит, можно?
    СЕРГЕЙ (в сомнении): Да раз-другой, может, и можно…
    Рассматривает в ладони вишни – темно-красные… На их липкой черной кожице – светло-серая пыль…
    Есть вишни разведчикам уже не хочется.
    КОЛЯ: И вы так и будете здесь жить?
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Чего – «буду»? Я живу.
    ПЕТРО: Так зона ж…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Э-э, ребята, здесь в войну еще та зона была – а партизаны все равно жили. И мно-огих чужаков пережили… (Улыбается уголками губ.) Свои ж места, родные…
    Хрусть! Ветка за домом… Все повернули головы.
    За огородом в просвете лесной тропы идет Оксана – вещи и сумка в руке, мокро блестит тело: только с реки, из воды… Смотрит в сторону огорода – все ли там в порядке?
    ОКСАНА: Ой! (Отскакивает в кусты.)
    БАБУШКА: Ты хоть бы оделась!
    КОЛЯ: О! Русалка! А я думал, они уже перевелись…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Типун тебе на язык! «Русалка»… Она и так без воды не может…
    ОКСАНА (выходит уже одетая в простенькое платье, щеки покраснели): У нас гости…
    СЕРГЕЙ (изумленно Оксане): Ты тоже здесь жить собираешься?
    ОКСАНА (обиженно): Почему «собираюсь»? Я – живу.
    ПЕТРО: Так зона же!
    ОКСАНА (с достоинством улыбаясь): Была уже здесь одна зона – в войну! А люди жили… И ту зону пережили.
    БАБУШКА (с нескрываемой гордостью смотрит на Оксану): Не осталась, так вернулась! Не, ну не упрямая девчонка! Точно как я в молодости! (Оксане.) Ты хлеб принесла?
    ОКСАНА (обиженно): А как же!
    БАБУШКА: Круглую паляницу? Или забыла какую?
    ОКСАНА (обиженно): Да что я, не знаю? Пока ее достала! Сейчас же здесь нигде круглого не пекут…
    БАБУШКА ОКСАНЫ: А чо так долго не приходила?
    ОКСАНА: Да работы много!
    БАБУШКА ОКСАНЫ: Знаю я твою работу! Мужиков по голове гладить!
    ОКСАНА (искренне обидевшись): Бабушка! Ну как вам не стыдно!
    БАБУШКА: Да-да, не рассказывай! Тебе лишь бы из дома вырваться!
    СЕРГЕЙ (Оксане): Ты парикмахер по специальности?
    ОКСАНА: Не-а… Другой работы не нашлось здесь. А ты?
    СЕРГЕЙ: Тоже «не-а». Тоже здесь другой работы не нашлось… Классно стрижешь.
    КОЛЯ (сверкнув глазами): …под ноль…
    Сергей мечет на него испепеляющий взгляд.
    БАБУШКА ОКСАНЫ (решительно выпроваживает разведчиков): Так! Все, мальчики: померяли, вишен поели, поговорили – и спасибо, будьте здоровы… Не весь же день лясы точить… У нас еще работы сегодня много…
    И, подняв со скамейки куртку Сергея, тычет ее ему под локоть, почти выталкивает в спину – за деревянную калитку из штакетника.
    Сергей оглядывается…
    …Оксана на пороге хаты, на фоне темного проема оглядывается…
    БАБУШКА (решительно толкая Сергея в спину): Ты мерить село приехал? Так меряй! Понравилось тут лакомиться… (Закрывает калитку и накидывает крючок.)

    Сумерки в полесской хате. Пятница перед Троицей.
    Загорается спичка – бабушка зажигает свечу на столе. Там уже стоит постный ужин. Оксана готовит канун – поминальную еду: вареную пшеницу с медом.
    БАБУШКА (переступает за порог хаты на двор): «Просимо, наши ридные, заходите до мэнэ в хату на вечеру, что Бог паслав. Можа каму нэма куда йти, все приходьте».
    Испокон веку так в этот день тут призывали души своих умерших родных[22].
    Возвращается домой и выкладывает на стол еще ложки – для умерших душ. Садится рядом с Оксаной, берет со стола миску с кануном – раскладывать по тарелкам…
    И вдруг останавливается…
    БАБУШКА: Мы же одни на нашем угле… (Ставит миску обратно.) А ну, Оксана… Метнись по соседям…
    Оксана подхватывается…

    В разведотделе листочек с уровнями радиации села Лебедичи переходит из рук Сергея в руки штабного офицера.
    Листочек кладут на карту местности на столах, красным наносят на карту данные…
    С этого же листочка плакатным пером переписывают уровни на большой лист ватмана – в сводную таблицу населенных пунктов зоны.

    На стене хаты, в мерцающих отблесках свечи, фото Оксаниных покойных молодых отца и матери, молодых деда и бабушки, прадеда и прабабушки. Все женщины похожи на Оксану. Род…
    ГОЛОС БАБУШКИ: «Просимо, наши ридные, заходите до мэнэ в хату на вечеру, что Бог паслав. Можа каму нэма куды йти, все приходьте».
    У стены сидят бабушка и Оксана: древний полесский род жив.
    Горит свеча.
    На всей плоскости стола разложены ложки, ложки, ложки…
    Рядом – по несколько одинаковых: из одной семьи.
    Бабушка и Оксана торжественно начинают ужинать. Набирают канун, пробуют. Еще раз. И еще. После третьего раза продолжают ужин: картошка, рыба, зелень с огорода – все, что дают здешние земли, воды – и работящие руки…

    Ночь. Ярко освещенная комната. На стене – большая топографическая карта с радиационной обстановкой. Рядом – большой лист ватмана: таблица уровней населенных пунктов. У карты заканчивает свой доклад интеллигентный, сдержанный полковник-начштаба. Во главе длинного стола, полуобернувшись к карте, сидит председатель. Идет заседание Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС.
    ПОЛКОВНИК-НАЧШТАБА (заканчивает): И еще предлагаю включить в список на дезактивацию завтра Лебедичи (показывает). Село выселено, но там уровни колеблются в пределах от 0,4 до 1,1 миллирентгена в час… Так что есть шансы. (Кладет указку на стол.)
    Члены комиссии один за другим кивают в знак согласия.
    Луна в черном окне.

    В комнате Оксаны. Луна в черном окне.
    В лунном сиянии на столе – миска кануна.
    И – рядами – родами, семьями – ложки, ложки, ложки…

    В розовом утреннем свете – огромная гора (настоящий Монблан!) полукилограммовых бумажных пачек, напоминающих обычный стиральный порошок. «Монблан» высится перед бывшим коровником – черные открытые ворота, крашенные известью белые стены, шиферная крыша, нацеленные вверх острия громоотводов… Сейчас это склад.
    На пачках надпись: «Вещество для дезактивации СД-2».
    Из «Монблана» берут коробки, отсчитывают, складывают в кучи поменьше…
    Разрывают, высыпают белый порошок в металлические бочки с водой…
    Расколачивают жидкость в них длинными деревянными палками – ее поверхность покрывается пышной шапкой пены…
    На солдатах возле бочек – респираторы, защитные очки, резиновые плащи: раствор для дезактивации едкий… На полосках кожи, не прикрытой резиной, – брызги пены, пот…
    На земле рассыпан белый порошок…
    К бочке подъезжает поливалка-АРС, гофрированным шлангом засасывает пенный раствор в свой бак.

    После завтрака бабушка и Оксана «провожают покойные души к их дому». Выходят с хлебом из дома, идут к воротам, Оксана открывает калитку…
    БАБУШКА: «Идить сабэ вже на свое месце с Богом, де ви були». (После паузы.) Оксана, отдай ложки соседям. И собирайся – едь себе с Богом…

    Колонна АРСов въезжает в Лебедичи мимо холма кладбища.
    Бабушка Оксаны, через забор увидев нашествие военных, быстро идет к хате – не входя в нее, протягивает руку в темные сени…
    Идет огородом, забрасывает котомку за плечи. Быстро растворяется в лесу.
    Село оккупируют АРСы…
    …Из брандспойта вылетает тугая, резкая струя – на крышу… в стену дома… Пенные потоки веселым весенним дождем стекают вниз, капли переливаются на солнце, радужные блики сияют на пузырьках…
    Брандспойт держит солдат, одетый с головы до пят в серо-защитную резину комплекта ОЗК, его лицо скрыто под капюшоном, грубыми очками, респиратором…
    Белые брызги пены на черно-спелых вишнях.
    Пена на зеленом спорыше, на земле перед хатой. Раствор чрезвычайно агрессивного поверхностно-активного вещества всасывается в землю. Пена высоким толстым слоем остается на поверхности, лезет из калитки на сельскую улицу… Словно какая-то инопланетная протоплазма оккупирует землю…

    После полудня. С двух сторон улицы, почти напротив друг друга, – два АРСа домывают последние дворы: две дуги – струи из брандспойтов – направлены в противоположные стороны, веера мелких брызг на их краях переливаются радугой…
    На центральной улице Лебедичей, возле крохотного сельмага, который спрятался, словно сказочная избушка, под ветвями старого вяза – колонна АРСов и уазик начальства ждут последних. Солдаты курят, балагурят – в кабинах, возле машин, на лавочках возле хат.
    Дождавшись, колонна трогается из села.

    Броник № 80 останавливается на песчаном берегу. Вечереет.
    Сергей и Петро вылезают из люков. Коля развалился на своем месте за рулем. Торжественно кладет руку на небольшой черный клюв-переключатель на панели…
    КОЛЯ (кричит вверх, в люк): Обозначение контрольных точек села Лебедичи закончено! Последняя – «Юг»! (Поворачивает клювик на одно деление – «щелк»!)
    Снаружи броника раздается хлопок: БРДМ выстреливает в землю желтый стальной прут-«дротик» с желтым флажком. Специальное устройство на бронике, сзади, заряжено дюжиной таких «дротиков». Эта «стрелялка» сейчас повернута остриями «дротиков» вниз. Обычно же «в походном положении» она зачехлена и повернута вперед и тогда похожа на реактивную «катюшу»; именно так выглядит сейчас второе такое устройство на другой стороне БРДМа.
    СЕРГЕЙ (наигранно-небрежно Петру): Я схожу пока замеры сделаю (достает из люка буханку хлеба в полиэтиленовом кульке), а ты «стрелялку» зачехли.
    КОЛЯ (вылезая, лукаво): Давай-давай… Может, у бабки гости будут… Поменяешь хлеб на что-нибудь послаще…
    Сергей делает вид, что не слышит. Спрыгивает, направляется в боковую улочку.
    А Коля сбрасывает куртку и направляется на бережок.
    ПЕТРО: Ты что? Загорать будешь?
    КОЛЯ: А что? (Стягивает белую нательную рубашку.) Это же не пруд-охладитель АЭС (иронически кивает в сторону Сергея), там только командиры экипажей загорают… (Срывает ромашку.)
    Петро на БРДМе поворачивает «стрелялку» в походное положение. Стоя во весь рост, стряхивает, расправляя, длинный брезентовый мешок и натягивает его на заостренные копья-дротики…
    На берегу Коля в идиллической обстановке гадает, общипывая лепестки ромашки…
    Тишина, покой… Заслуженный отдых после работы.
    КОЛЯ: Любит – не любит…
    С улицы стремглав вылетает Сергей.
    СЕРГЕЙ (кричит на бегу, дозиметрический прибор придерживает рукой, хлеб – в другой): ПА-МАШИ-И-ИНАМ!
    КОЛЯ (не может оторваться от захватывающего занятия, медленно поворачивает голову к Сергею – а взгляд приклеен к лепесткам): Что? Я тут как раз насчет тебя выясняю… К сердцу прижмет…
    СЕРГЕЙ: Заводи! (Петру.) Бросай! Потом зачехлим!..
    Лепестки летят по ветру…
    КОЛЯ (мчится к бронику, голый по пояс – куртка, белая рубашка в руке): …к черту пошлет… (Два прыжка – и он уже в люке.)
    ПЕТРО (влезает в люк, к Сергею, что подбегает): Выбросы? (Быстро исчезает.)
    БРДМ дергается, заревев, стартует, – Сергей на броне, его бросает назад – хватается за скобу на башне, запрыгивает в командирский люк…
    Броник мчится переулком – мимо двора бабушки Оксаны…
    …В пыли перед калиткой валяется брошенный телевизор…
    КОЛЯ (мрачно): Выбросы…
    В конце переулка удирает, поднимая хвост из пыли, автомобиль «Жигули» с трубами свернутых ковров, торчащих из окон задних дверей. Калитки дворов в переулке раскрыты настежь, еще недавно уютное сельцо – изгаженное и пустое…
    «Жигули» выворачивают из переулка на улицу. Катер БРДМа нацеленно мчится за легковушкой, на неровностях мощно покачиваясь с носа на корму… На песчаной почве сельской улочки «Жигули» пробуксовывают – расстояние сокращается…
    На центральной улице грунт тверже, «жигуль» и броник мчатся с одинаковой скоростью. Проносятся мимо маленькой избушки с вывеской «Сельмаг» под мощным вязом. Перед ее деревянным крылечком из трех ступенек торчит желтый флажок… «Центр деревни».
    Мчатся мимо желтого флажка – «Восток» – возле холма сельского кладбища…
    Мимо дорожного указателя с перечеркнутым «ЛЕБЕДИЧИ»…
    И выскакивают из деревни на трассу, на асфальт. «Жигуль», хоть он и нагружен, начинает отрываться – у него все же максимальная скорость 160, а у броника – только 110 километров в час…
    Мчатся по шоссе, которое рассекает болотистую равнину, – влетают в перелесок…
    Расстояние между легковушкой и БРДМом увеличивается.
    Рука Сергея на клювике черного переключателя на панели, немного поколебавшись, решительно поворачивает черный клюв на одно деление. «Щелк!»
    Хлопок!
    Броник влетает в перелесок, выстреливая вперед заостренным желтым стальным копьем…
    …Копье расщепляет ветку дерева на обочине…
    «Щелк!» – «клюв» еще на одно деление.
    …Копье глубоко входит в ствол, вибрирует… Автоматически на конце копья пружина раскрывает желтый флажок с черной трафаретной надписью «ЗАРАЖЕНО»…
    …«Жигуль» выскакивает из перелеска…
    Исчезает за поворотом трассы…
    Скрылся.
    …БРДМ, домчавшись к повороту… не поворачивает, а спрыгивает с шоссе! – прямо на две песчаные колеи, едва заметные в траве у леса…
    Галопирует дальше между лесом и болотом, по выбоинам, ямам-лужам проселка, срезает углы по болотистой, упругой земле… На бешеной скорости его швыряет, как катер на волнах штормового моря…
    Впереди ров… Когда-то его вырыли именно для того, чтобы машины не ездили. Неужели – «все, приехали»? – броник тормозит…
    …Мародер мчит «Жигулями» по шоссе среди соснового леса. Торчит трубой ковер из окна. Смотрит в зеркало заднего обзора – шоссе чистое… Довольно хмыкнул, закурил. Удалось смыться.
    …Из-под боковых листов брони – медленно, с ворчанием – выходят две пары дополнительных колес… БРДМ становится похожим на металлическую гусеницу. Медленно переползает ров…
    …«Жигуль» выезжает из леса. Жмет полторы сотни километров в час, перелетает над выбоинами в асфальте… Ветер свистит в трубах ковров.
    …А броник застыл перед речушкой… Погоне – конец…
    …За «жигулем» – уже километры пустой трассы. Перед ним – тоже…
    …Коля, как белка, пробегает по крыше броника назад – гаечный ключ в руке. Спрыгивает, за ним Сергей…
    …Довольная рожа мародера…
    …Согнувшись, Коля и Сергей что-то откручивают сзади. Разводят в стороны полукруги небольших броневых листов, оголяя отверстие изрядной трубы…
    Броник осторожно въезжает в воду – сразу глубокое – и… плывет. Водомет-движок прокачивает воду, выбрасывает ее из трубы назад, – реактивная энергия этой толстой шумящей струи толкает броник – вперед, вперед… Боевая разведывательная дозорная машина уверенно форсирует «водную преграду».
    …«Жигуль» огибает поворот дороги – и перед ним… нос и передок броника-БРДМа! – он с ревом выдирается на трассу, наполовину загородил ее своим бронетуловищем…
    Визг тормозных колодок «Жигулей» – руль в сторону…
    Броник выдирается на трассу – ну, еще немного!
    «Жигуль» лихорадочно разворачивается.
    БРДМ вдруг просел, соскользнул вниз… Под тоннами его массы насыпь подалась, съехала – щебень летит из-под колес броника, мотор ревет, газуя…
    «Жигуль» почти развернулся. Остановка на миг, еще один поворот руля – и…
    …БРДМ стоит на шоссе.
    Несколько секунд – и «Жигули» уйдут от него по трассе… Торчит труба ковра из заднего окна.
    Рука Сергея на черном «клюве»-переключателе с хрустом прокручивает все положения… До упора.
    БРДМ дает залп дротиками.
    Желтые, в палец толщиной, заостренные стальные копья косо втыкаются во все стороны вокруг «жигуля» – словно дождь брызнул.
    Желтое копье втыкается перед лобовым стеклом, и перед очумелым водителем сам по себе разворачивается флажок… «ЗАРАЖЕНО».
    Расправляются вокруг «жигуля» флажки – «ЗАРАЖЕНО»…
    БРДМ, скрежеща коробкой передач, – неторопливо, неизбежно, как возмездие, – трогается с места.
    У мародера сдают нервы: он открывает дверь, выпадает в пыль обочины, вскакивает, бросается к обрыву над рекой, спрыгивает с него вниз, ныряет в воду – в быстрину Припяти…
    МАРОДЕР (выгребает резкими, отчаянными взмахами рук): Вр-р-ре-е-ешь – не возьмешь!
    Увеличиваясь в размерах, броник горой надвигается на «Жигули» – неотвратимо, как возмездие…

    В кабинете Правительственной комиссии.
    ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ (решительно): С этими безобразиями нужно покончить!
    ГЕНЕРАЛ (кивает, соглашаясь): Так точно! Грабежи в зоне надо прекратить!
    ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИССИИ: Лебедичи как? Ниже 0,7 так и не отмыли?
    Генерал отрицательно качает головой.

    Двигается, как гора, мощный ИМР…
    …его огромный бульдозерный нож, отполированный до зеркального блеска, приближается неумолимо, как смерть…
    …к подворью, дому Оксаниного рода.
    Дом, срубленный на века ее предками, – из векового дуба, который даже в сырой земле, когда из него делают фундамент, основание, лежит мощно и прочно веками… И вековечный тем более, когда он над землей, обшит досками, обмазан – для себя же, своих детей, внуков, пра-пра-пра-(кто там знает?)…
    …Бездушное железное чудовище надвигается…
    …Стоит дом…
    Дерево – и металл…
    Падает вниз блестящее, поцарапанное зеркало ножа ИМРа…
    …На опушке за огородом, неприметная, невидимая сразу – партизанка-лесничка! – Оксанина бабушка, отклоняя ветвь вереска рукой, смотрит…
    …на свой дом.
    …Вот ИМР наехал своим стальным ножом на дом… Уперся…
    И заревел, заскреб гусеницами, заелозил… Зазвенело стекло от вибрации…
    БАБУШКА (неодобрительно крутит головой): Не уследила старуха – рассохлось окошко…
    И – затих ИМР. Ничего он не смог. Дом сделан крепко.
    На лице Оксаниной бабушки морщины, что мучительно было сжались в напряженном ожидании, распрямились, словно из-за туч проглянуло солнце… «Таки добрая хата…»
    ИМР, перестав газовать, откинулся назад – дом словно оттолкнул его от себя. Поднял тогда ИМР гнутую битую сталь ножа над землей выше и уперся ею в стену, словно пробуя… Как подросток-шпана, получив отпор, начинает толкать в грудь, пытаясь выиграть время и сообразить, что ж дальше делать…
    Вновь болезненно сжалось лицо старой женщины…
    Треснула, отпадая, доска… Затрещала хата…
    И – выдержала!
    «Держишь. Стоишь…» – не верит своим глазам старая женщина. Словно даже удивлена этим.
    Вновь газует, ерзает, истерически скребет гусеницами железное чудовище… Зря.
    Весело, почти насмешливо смотрит старая женщина на этого чужака на своем подворье, и гордость в ее глазах: «Хата-то стоит! Не абы как сделана!»
    …ИМР, газонув, дернувшись, сдает назад, поднимает нож высоко – на уровень человеческого роста, выше – и, хрустнув переключателем коробки скоростей, угрожающе с разгона бросается на дом…
    И вмиг слетает вся храбрость с Оксаниной бабушки: испуганное – по-бабьи, по-звериному, до самой последней черты – испуганное лицо человека, дом, пристанище, семейный очаг которого – вот сейчас…
    Глухой удар…
    Кр-р-ряк! – и на высокой ноте рвется то главное, на чем держится дом, – главная связка дома и всего, что в ней и с ней… рвется жизнетворная пуповина человека с его родным домом, – которой, может, и сама Оксанина бабушка так больно никогда раньше и не чувствовала…
    И бывшее жилище с треском всех сочленений, как старый, уставший от жизни человек, клонится в сторону, едет по земле – уже хлам, складывается, как картонная коробка…
    …И только качается сломанная ветка там, где только что стояла старая женщина.

    Прибор висит на шее у Сергея.
    Он опускает зонд к земле.
    Земля – это стертая в пыль траками ИМРов субстанция; некогда родила все то богатство, что на ней было, – была когда-то грунтом
    Из серой перетертой трухи торчит край ободранной таблички – дорожного указателя с перечеркнутой надписью «ЛЕБ…»
    Сбоку застыл броник. У него мертвый, нежилой вид.
    Броник стоит одиноко посреди выглаженной траками пустыни. Кажется, эта безжизненная плоскость тянется к горизонту.
    Сергей – лицо как посмертная маска – записывает в свой блокнот уровни радиации. Залезает на броник.
    Машина отъезжает, открывая за собой…
    …желтый флажок на желтом металлическом копье…
    «ЗАРАЖЕНО».

Ракета

    Ночь. Ярко освещенная, праздничная ракета, на ее стороне видно начало надписи: «СС…» Бодрая, наступательная мелодия времен СССР: «Время, вперед!»
    Таймер ведет обратный отсчет времени.
    Большой зал, похожий на Центр управления космическими полетами.
    В нем масса добротно одетых мужчин – солидных, упитанных, крепкошеих. Как на официальном приеме. Много военных. Заслуженные люди, у многих на лацканах – почетные награды СССР, самые высшие из них, Золотые Звезды: Героев Социалистического Труда и Героев Советского Союза. Из репродуктора слышны предстартовые команды.
    …Ракета на старте. Над пусковой площадкой из громкоговорителя звучат те же предстартовые команды…
    На табло бегут технические данные:
    Стартовый вес – 100 тонн.
    Таймер приближается к нулю…
    Команда – «Ключ!»
    Длина – 30 метров.
    Из-под ракеты – клубы пыли и огня!.. Ракета медленно, словно нехотя, начинает двигаться вверх, ускоряясь.
    Таймер начинает прямой отсчет секунд.
    Скорость – 8 километров в секунду.
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРА: Первая степень сработала… нормально!
    В зале – группа солидных мужчин чуть не прыгает от радости: их «изделие» сработало! Радуются, как дети… Их обнимают, приветствуют, похлопывают по плечам.
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРА: Вторая ступень сработала… нормально.
    Все поворачиваются – кто обнимать, кто сдержанно, солидно приветствовать – вторую группу во главе со старшим.
    СТАРШИЙ (после нервного напряжения не в силах сдержать эмоций): Сработало наше изделие!.. Порядок! Не зря хлеб жуем! (Гордо осматривает всех в помещении… особенно тех, чьему «изделию» еще только предстоит «сработать».)
    Схема траектории ракеты над плотными слоями атмосферы – желто-горячая линия над голубым шариком Земли.
    Ракета в космосе вблизи… На ее боку – не «СССР», а «СС-20»! Это военная межконтинентальная баллистическая ракета!
    Табло:
    Дальность – 11 000 километров.
    Ракета нацеливается вниз и начинает спуск. То есть атаку. На землю. На Землю
    Желто-горячая линия льнет к голубому шарику – по тщательно просчитанной лучшими математическими умами страны – ниспадающей ветви баллистической траектории…
    Вспышка.
    Сотрясение…
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРОВ (радостно): Цель поражена!
    В «Центре управления полетом» – всеобщая радость. Объятия, поздравления…
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРА: Изделие сработало в целом!
    С земли, постепенно разворачиваясь, словно в замедленной съемке, вырастает ядерный гриб…
    В Центре управления полетами – бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Триумф науки и техники…

    На экране в темном зале, битком набитом стриженными наголо солдатами-новобранцами, – документальные черно-белые кадры учебного фильма Вооруженных сил СССР «Действия личного состава при применении ядерного оружия» – избитая, заезженная фильмокопия, узенький, почти квадратный формат изображения на экране.
    Степь. На горизонте вырастает гриб наземного ядерного взрыва.
    Окоп. Военнослужащие в противогазах вжимаются в его дно – прячутся от испепеляющего, выжигающего глаза сияния взрыва…
    Их скукоженные фигуры обсыпает сверху пылью и всяким хламом – прошла ударная волна…
    Сразу же – команда: «В атаку – ВПЕРЕД!»
    Солдаты и офицеры в форме образца 1943 года (сапоги, брюки-галифе, гимнастерка), в противогазах вылезают из окопов и – винтовки наперевес, блестят штыки – бегут вперед, к ядерному грибу на горизонте… «В атаку – вперед!»

    Соединенные Штаты Америки.
    Совещание о возможности применения ядерного и термоядерного оружия.
    Идет жаркий спор.
    ГЕНЕРАЛ ДЖИМ ВЭЛШ (кричит на профессора Кауфмана): Есть только один способ атаковать Советский Союз – замочить их всем, что у нас есть! Так, чтобы у них яйца поотскакивали!
    ПРОФЕССОР КАУФМАН: Простите, но в ответ советские могут точно также замочить и кастрировать нас!
    ПРОФЕССОР ГЕРМАН КАН (елейным голосом): Действительно, господа, война – вещь ужасная… Но мир, увы, еще опаснее. Из-за избытка комфорта наше общество теряет жизненную силу. И немножко ядерных разрушений могут быть полезными для нации. После войны можно ожидать всплеска энтузиазма среди тех, кто уцелеет. Страна увидит их полную самоотдачу на восстановительных работах… часов по 12 ежедневно. Это будет стимулировать нашу экономику, наше единство, наш боевой дух! Нация сплотится, как никогда! Вот тогда наступит момент невиданного торжества нашей страны! Америка – превыше всего!
    ГЕНЕРАЛ ТОММИ ПАУЭР: Согласен полностью! (К Кауфману.) Почему вы сдерживаете НАС? Суть в том, чтобы победить их! Даже если в конце войны останется один советский и двое американцев – все равно: МЫ ПОБЕДИЛИ! Неужели это трудно понять?!

    Советский Союз. Украинская Советская Социалистическая Республика.
    Город Днепропетровск.
    Предприятие со скромным мирным названием «Южмашзавод» – «Южный машиностроительный завод».
    «Машины», которые этот завод строит, называются стратегическими межконтинентальными баллистическими ракетами.
    Идет внеочередное сверхсекретное совещание с участием гостя – генерала из Москвы.
    ГЕНЕРАЛ: Трезвый анализ возможной Третьей мировой войны должен охватывать все варианты ее течения. В том числе и такой, что – предположим невозможное – противник опередил нас: нанес первым термоядерный удар, и он – ну, допустим – достиг цели… Мы должны предусмотреть адекватный ответ и для такого варианта развития событий…
    …Оплавленная земля, сверху присыпанная радиоактивным пеплом. Земля страны, побежденной в третьей планетарной войне.
    Страна-победитель, впрочем, выглядит ненамного лучше.
    Но есть существенная разница: на территории побежденных не уцелело ни одного человека.
    Не осталось также ни одного животного, ни растения, ни простейшей инфузории или даже бактерии или вируса. Ничего живого. Полная стерильность. Наконец-то сбылась многотысячелетняя мечта всех завоевателей: «ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО РАСЧИЩЕНО!» Полностью и абсолютно…
    Правда, несколько усложняет дело то, что на этой зачищенной территории, на побежденной части планеты нет никакого органического вещества – все сожжено-испепелено, вернулось к тому минеральному состоянию, которое было на планете Земля много миллиардов лет назад… И даже вода стала сильнорадиоактивной – то есть непригодной для жизни, во всяком случае, в «довоенных», известных ранее ее формах…
    Как бы там ни было, а в другой части планеты победители празднуют. Сколько их там ни осталось…
    Но что это? На мертвой, сожженной, омертвленной, «побежденной» земле все-таки что-то движется! Движется сама земля!!!
    Громыхая, разъезжаются в стороны толстенные слои поверхности…
    Под ними открывается глубокий наклонный тоннель, в нем рельсы, шпалы… Железнодорожное полотно! Где-то дальше, глубже, грохочут еще одни бронедвери… Из абсолютного мрака, неспешно, ритмично погромыхивая, движется к поверхности, к ее тусклому после бомбардировок свету какой-то… монстр?!
    На свет Божий – на то, что от него осталось, – выкатывается поезд: безлюдный, полностью автоматизированный, роботизированный…
    И по всей сожженной и, казалось бы, побежденной пустыне происходит такое же движение…
    Поезда-роботы тормозят, каждый тянет за собой платформы, на них – межконтинентальные баллистические ракеты с термоядерными царь-боеголовками…
    Ракеты на платформах автоматически сбрасывают чехлы, одна за другой поднимаются в стартовое положение…
    Среди мертвой материи планеты Земля, отброшенной назад на миллиарды лет – навсегда назад, – сейчас состоится залповый пуск вершинного – и окончательного – чуда техники ее цивилизации. Гений человека таки торжествует!
    Но что это? За миг до пуска…
    …из громкоговорителей на поездах разносится бодрая, энергичная музыка: «ВРЕМЯ, ВПЕРЕД!»
    Традиция пережила своих создателей!
    – …Понимаете, нас уже нет – но мы их все равно победили! – возбужденно заканчивает генерал ставить техническое задание на новое изделие ошарашенным руководителям и конструкторам «Южмашзавода»[24].

Новелла четвертая
Крыша

    – Да ты, наверное, преувеличиваешь?
    – Да есть немного… Но как же я их ненавижу, кум!
Из анекдота
    Бойцы сидят и пишут письма в палатке-ленкомнате. Вечер, солнце еще не зашло. Из репродукторов лагеря несется бодрая музыка Modern Talking.
    КОЛЯ: Ребята, не забывайте: мы – в Советской армии.
    ПЕТРО: Да брось ты! Не те времена – перестройка же! Что ты на самом деле…
    КОЛЯ: Ну смотрите… «Предупрежден – вооружен», как наш учитель истории говорил…
    И он берется за свое «письмо»: достает из ученической тетради «докатастрофную» открытку с видом ЧАЭС и бюстом Ленина перед админкорпусом и…
    …заглядывая в газету, в статью «МЕСТО ПОДВИГА – ЧЕРНОБЫЛЬ», пишет! При этом страшно довольно и ехидно улыбается.
    ПЕТРО (ужасается): Ты что, списываешь?
    КОЛЯ: Нет. «Набираюсь вдохновения».
    Петро – аккуратный семьянин, лицо сельского интеллигента, правильные черты которого уже начали укрывать морщины, – пишет письмо дочери. Рисует броник.
    Коля закончил заглядывать в газету. Увидел рисунок Петра – и, шкодливо просияв лицом, тоже дорисовывает что-то на лицевой стороне своей открытки.
    Все пишут – любимым, матерям, друзьям…
    Сергей, сидя над чистым листом бумаги, думает, его отсутствующий взгляд – на стене палатки. Улыбается теплой «внутренней» улыбкой: что-то вспомнил… Быстро начинает писать…
    ГОЛОС ОТ ВХОДА: Командир, тебя ротный ищет!
    СЕРГЕЙ: Черт! Сейчас… (Быстро заканчивает предложение, добавляет строку, подписывается, на ходу заклеивает языком конверт.)

    Тыльная линейка лагеря. В нескольких шагах от ленкомнаты на коротком свежеобтесанном столбе – грубо сбитый деревянный ящик. В щель – широкую, темную, криво выпиленную – Сергей вбрасывает белый прямоугольник конверта.

    В палатке ротного.
    СЕРГЕЙ (недоверчивое лицо): …И разведку?
    РОТНЫЙ: И разведку. Выметай всех до единого. На АЭС!
    СЕРГЕЙ: А в разведку кто ж поедет?
    РОТНЫЙ: Поедут. Я договорился.
    СЕРГЕЙ: Кто?
    РОТНЫЙ: Ну, завтра – с автобата.
    СЕРГЕЙ: А послезавтра – с банно-прачечного отряда? Что эти автомобилисты там намеряют? И где? Они что, маршруты знают? Хорошо, если на приборе показания прочитают без ошибок…
    РОТНЫЙ: Лейтенант! Надо выполнять разнарядку по людям на АЭС. Пока пополнение не придет – так и будет.
    СЕРГЕЙ: Ну хорошо… (Еще не веря, с надеждой.) Ну хоть не всю разведку?
    РОТНЫЙ (раздраженно): Я же сказал – ВСЮ!
    СЕРГЕЙ: Товарищ капитан, завтра на дезактивации АЭС экипажи получат свою дозу – и все, потом некому будет в разведку ездить… А пополнение придет – кто их научит, по маршрутам провезет, покажет?
    РОТНЫЙ: Раз-на-ряд-ка, Швайко. Панятно?
    СЕРГЕЙ: Паня-атна… Так что, с роты – всех?
    РОТНЫЙ (в ярости): Всех ходячих. Я же сказал – до единого!
    СЕРГЕЙ: И официанта из столовой, что ли?
    РОТНЫЙ: И его тоже! Успеет к обеду вернуться. А нет – без него как-то обойдемся. Повар раздаст! Все. Давай. (Тихо, сам себе.) И почему я не стал поваром?

    Мужские руки вкидывают письма в ящик из сосновых досок. Загорелые и пока еще нет, большие и не очень, грубые и чуткие – множество разных мужских рук просовывают светлые прямоугольники с адресами в темный широкий и неровный проем. Есть и открытка – одна, Колина.
    СЕРГЕЙ: Где Котко искать?
    КОЛЯ: Ты что, не знаешь? Только давай лучше я – и перед самым выездом…

    Коля – в темноватой палатке продовольственного склада; через дырочки в крыше и стенах его освещает розовое, еще низкое утреннее солнце.
    КОЛЯ (шепотом): Давай-давай! И этот ящик бери!.. (Скребет ногтем по картонному ящику, с интересом осматривает помещение.) Тушенку бери! И хлеб…
    ГОЛОС, СЛОВНО ИЗ МОГИЛЫ: Кто здесь?
    Скрип из угла… Коля с улыбкой смотрит туда. Палатка заставлена картонными ящиками с консервами, тушенкой, маслом, деревянными ящиками с луком и проросшей картошкой. В углу, на земле, лежит сбитый из досок прямоугольник темно-зеленого цвета…
    …который неожиданно откидывается! Это длинная крышка зарытого в землю ящика из-под какой-то амуниции, похожего на гроб.
    В «гробу», отрывая голову от засаленной подушки без наволочки, поднимается с матраса заспанный Котко.
    КОТКО (недовольно): Кто на складе?
    КОЛЯ (не может поверить): Ты что, так и спишь там?
    КОТКО (недовольно): Ну да. В земле же радиации меньше…
    КОЛЯ: Зато радикулита больше!
    КОТКО (обиженно): Здесь песок, сухо…
    КОЛЯ: Трупы мумифицируются… Давай, пошли.
    КОТКО: Куда это «пошли»? Я на посту – продукты стерегу!
    КОЛЯ: Сдавай пост. Сегодня все на АЭС едут.
    КОТКО: И я? Не может быть!
    КОЛЯ: Может. Коммунистическая партия и Советское правительство приказали. Все ходячие – на АЭС…
    КОТКО: Да я почти повар батальона! Старый вот-вот на дембель пойдет…
    КОЛЯ: Даже разведка – и та на АЭС. Не то что труженики подноса и половника. Пойдем. Машина ждет.
    На Котко больно смотреть. Человек, еще не попав на АЭС, уже инвалид. Кому это надо? Разве он виноват, что трусоват?
    КОТКО (жалобно): Вот, официанта батальон теряет… (Вылезает.)
    КОЛЯ (повернувшись к выходу, через плечо бросает взгляд назад): Уже потерял.
    Котко начинает страдальчески собираться. Берет ватник… Думает, что ж еще… Не забыл ли чего… Коля наблюдает. Его глаза неожиданно загораются.
    КОЛЯ: Слушай анекдот. (Рассказывая, он инсценирует, достает нужное из ящиков.)
    Собирается хохол на войну.
    Кусок сала – под одну мышку…
    Хлеб – под другую.
    Лук – в один карман…
    Чеснок – во второй.
    Кольцо колбасы – на шею под рубашку.
    Застегнул воротник, чтоб никто ж этих сокровищ не увидел.
    Оглядывается по комнате – что еще взять?
    Жена спрашивает: «А куда ж тебе письма писать?»
    «Да, наверно, пиши сразу – «В плен»…»
    КОТКО (обиженно): Ну, так уже сразу и «в плен»…

    Разведчики влезают в крытую бортовую машину. Она трогается.
    Выезжает из лагеря вверх на трассу, ее передок задирается – и сзади виден весь кузов, заполненный разведчиками. На ухабах людей на поперечных досках-лавках бросает, как мешки: одну лавку – весь ряд бок о бок – в одну сторону, второй ряд людей – в другую… Как волны на море. Сергей и Коля сидят на крайней лавке, возле заднего борта.
    Машина поворачивает вправо, на Чернобыль.

    Грубо сбитый деревянный ящик для писем. Их забирают в брезентовый мешок с надписью «ПОЧТА СССР».

    Из палатки через окошко видно колючую проволоку, глухие стены палаток, поставленных вокруг вплотную друг к другу. Это лагерь «особого отдела», задача которого – бороться со шпионами и всячески оберегать тайны… То есть то, что власть по каким-то причинам желает скрыть.
    Внутри палатки на стене – написанная плакатным пером табличка «ЭКОНОМЬ ЭЛЕКТРОЭНЕРГИЮ» и стандартный советский плакат с рисунком-карикатурой «БОЛТУН У ТЕЛЕФОНА – НАХОДКА ДЛЯ ШПИОНА».
    На полу, как мешки с картошкой, свалены мешки с черной трафаретной надписью «ПОЧТА СССР».
    Из крайнего мешка особист, младший лейтенант[25] Шлепанцов, вытягивает двумя руками письма – как ворох кленовых листьев.
    На стол выпадает открытка.
    Шлепанцов включает на столе аппарат с лампочкой, чем-то похожий на кофеварку. Открывает сверху крышку, доливает воду – все уютно, по-домашнему.
    Вкладывает письма – одно за другим – в щель аппарата.
    Читает открытку.

    По развилке трассы – на атомную станцию и в город Припять – крытый грузовик с разведкой поворачивает к АЭС.

    «Считать секретной всю информацию, касающуюся:
    – радиационной обстановки в зоне аварии и на всей территории СССР;
    – технологии работ по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС;
    – техники, используемой для ликвидации последствий аварии;
    – персонала, задействованного в работах по ликвидации, включая личный состав воинских частей и подразделений, сосредоточенных в зоне аварии;
    – морально-психологического состояния личного состава, принимающего участие в работах по ликвидации…»

    Шлепанцов перекладывает открытку на другой конец стола. Пропущено.
    С отверстия «прибора» выпадает первое «отпаренное» письмо.
    Шлепанцов пробегает его взглядом. Хмурится. Небрежно, не заклеивая, бросает в корзину.
    2-е… Тоже в корзину.
    3-е… В корзину…
    4-е, 5-е… В корзину, в корзину, в корзину…
    ШЛЕПАНЦОВ: Не о том пишут!

    Грузовик с разведчиками приближается к строениям Чернобыльской атомной станции.

    АЭС. Мрачная огромная руина бывшего 4-го энергоблока.
    Рядом с ней над землей выступают первые сантиметры толстенных стен будущего саркофага.
    …Поток бетона выливается из черной круглой дыры бетоновоза «КамАЗа» – с характерным шелестом ссыпающегося материала.
    …Поток людей в хаки «вытекает» из темной пещеры крытого грузовика – с тем же характерным шелестом ссыпающегося материала.
    …Саркофаг: стена стала чуточку выше.
    …Еще «КамАЗ» бетона…
    …Еще машина людей…
    …Саркофаг: стена немножко выше.
    …Еще бетон…
    …Еще люди…
    …Еще немного выше…
    На АЭС – напряженный темп хорошо налаженного процесса.

    Два босса-полковника в новых формах и респираторах стоят у стены админкорпуса АЭС и наблюдают за этим.
    УПИТАННЫЙ БОСС (философски): Что такое народ? Природный ресурс, который воспроизводит сам себя…

    …Письмо летит в корзину.
    В корзину, в корзину, в корзину…
    Шлепанцов останавливается, чешет затылок, размышляет.
    Продолжает…
    Еще одно письмо… Рисунок броника посреди текста.
    ШЛЕПАНЦОВ (аж шипит): Ну по-о-олный идиот!

    Новая порция людей в хаки «сливается» с заднего борта крытого грузовика вниз…
    Это радиационные разведчики.
    Динамичный налаженный ритм ломается: на площадке перед админкорпусом АЭС бурлит людское море.
    Слишком много людей.
    Затор.
    Разведчикам надо ждать на краю этого моря homo sapiens‘ов в хаки и респираторах.

    Еще одно письмо.
    Резкое движение руки – письмо летит в корзину.
    Один за другим – все – в корзину…
    ШЛЕПАНЦОВ: Не о том пишут!
    Смотрит на мешки, на часы – что-то рассчитывает…
    Решительно берет всю корзину – и высыпает содержимое обратно в мешок «ПОЧТА СССР». Все пропустит?
    На столе сиротеет забытая открытка.
    Несет весь мешок к выходу из палатки. Все-таки пропустил!

    Под бетонной стеной АЭС, на пропыленной площадке, – бригада разведчиков в ожидании. Скучает.
    КОЛЯ: А давай в «жучка»!
    Отворачивается спиной, прикладывает ладонь тыльной стороной к уху, другой рукой подпирает локоть… Сразу начинается любимая народная забава: позади образуется полукруг – шепотом, жестами договариваются между собой – и один с размаху лупит Колину ладонь.
    Коля вмиг поворачивается…
    …перед ним – частокол выставленных вперед кулаков с задранными кверху большими пальцами, над кулаками – невинные рожи с глазами, полными смеха… Все – в респираторах.
    КОЛЯ: Ты!
    ГОЛОСА: Не угадал! Поворачивайся!
    Коля отворачивается. Со второго раза – оборачивается, как пружина, и безошибочно тычет пальцем на того, кто его грохнул и не успел «замаскироваться»… Неудачник занимает Колино место… Все входят в азарт. Игра в разгаре.
    ГОЛОС: Разведба-ат, ста-а-ано-овись!
    ИГРОК-1 (это его должны были вот-вот «прижучить» в ухо – мигом сбегает с места): Да-да-да, мальчики – на крышу уже пора!
    НЕДОВОЛЬНЫЕ РАЗВЕДЧИКИ: Ну зараза! Вечно ему везет! Только дело себе нашли! (Нехотя прерывают игру, медленно строятся.)
    ИГРОК-2: Ну, подожди, я еще на тебе отыграюсь!
    ИГРОК-1: НА КРЫШЕ!
    Строй хохочет.

    В черно-белом плохоньком мониторе – безлюдная крыша 3-го энергоблока, ближайшего к пролому его аварийного неудачника-близнеца номер 4. Расплавленный после пожара битум, обломки, что-то похожее на строительный мусор, совковые лопаты, кирки…
    «ЗАДАЧА:
    Убрать мусор и куски графита. Сбросить их лопатами вниз.
    Пробить до конца отверстие в крыше для вывода кабеля.
    Уровень радиации в месте работ – 60 рентген в час.
    Время работы – 2 минуты.
    Доза облучения личного состава – 2 рентгена (максимально допустимая суточная доза).
    Переоблучение личного состава выше указанной дозы категорически запрещено. За переоблучение личного состава командиры несут личную ответственность».

    Комната для переодевания в спецробы перед выходом на крышу.
    МЕСТНЫЙ СЕРЖАНТ: Скорее, скорее, разведка! Не задерживай про́цесс!
    СЕРГЕЙ (надевает кожано-свинцовую робу, похожую на средневековые латы, шипит): Чудеса науки и техники… Полная механизация… Тумблер «Лопата» в положение «Включено»…
    СЕРЖАНТ: Быстрее! Не задерживай!
    КОЛЯ (бодро-издевательски): Ничо, командир! Пофиг нам мороз – мы на велосипедах! Правда, Котко?
    СЕРЖАНТ: Скорее, разведка!
    СЕРГЕЙ: Сержант, заткнись! Мы еще не на крыше!
    Все нервно переодеваются.

    Голая, ободранная комната – накопитель перед выходом на крышу. Бойцы, уже одетые в робы, ждут, прислонившись спинами к стенам по обе стороны от массивных железных дверей. Сергей проходит вдоль ряда, еще раз проверяя, надежно ли застегнуты робы, – больше для того, чтобы чем-то занять себя и бойцов. Подходит к игроку-1, проверяет.
    ИГРОК-1 (мечтательно смотрит на часы): А в тюрьме в это время обед…
    Сергей подходит к Котко.
    КОТКО: Э-э… командир, можно тебя на минутку?
    СЕРГЕЙ: Только чтоб мы наш выход на сцену не пропустили… (Отходит с Котко.)
    КОТКО (драматический шепот): Командир, куда мы премся? (Ему перехватывает дыхание.) Смертники!
    СЕРГЕЙ: Ну, если оступишься и полетишь с крыши, то точно.
    КОТКО: Да там… (заикается) тысячи рентген в час! Это ж все говорят!
    СЕРГЕЙ: Ну, даже на тысячи рентген в час от минуты не умирают. А я тебе обещаю (осматривает разведчиков в комнате) – если там хоть немного больше 60 рентген в час… (Дальше не слышно.) Понятно?
    КОТКО (сопит): Угу.
    Сергей подходит к двери на крышу, рядом с ними стоит Коля.
    СЕРГЕЙ (тихо): Слушай, велосипедист… Что они нам об уровне на крыше наговорили – это… (Дальше не слышно.)
    Коля рассеянно водит глазами по комнате, слушает, кивает. Удивленно поднимает взгляд на Сергея.
    КОЛЯ: А наша задача на крыше?
    СЕРГЕЙ: А это уже мое дело.

    Шлепанцов, стоя в прикрытом стенами особистских палаток дворике, хлопает себя по карманам… Мешок у его ног.
    Ругнувшись, идет обратно в палатку.
    Мешок с почтой на земле.

    В комнату-накопитель влетает низкий-тонкий-юркий «Наука» в белой робе и чепце.
    «НАУКА»: В/ч номер 45797? (Несколько разведчиков кивают.) Половине группы – красную таблетку, половине – белую…
    ГОЛОС ИГРОКА-2: Мы сейчас выходим…
    «НАУКА»: Ничего, успеете! Фамилии – у кого какая таблетка – потом запишу… (Раздает.) Ф-у-ух, хорошо – успел… а то весь эксперимент загнулся б… Замахаешься здесь! «Наука таки требует жертв» – чистая правда! Меня одного на сколько народа бросили… Никому ничего не надо. Командир, проследи, чтобы выпили. Обязательно кровь потом раз в три дня сдавать в лагере. Мы вас отмониторим! (Идет.) Все, я дальше побежал! Командир, ты проследи!
    Все провожают его глазами.
    СЕРГЕЙ: Та-ак. Все дружно взяли таблетку в правую руку… И положили в левый карман.
    ПЕТРО: А пить?
    СЕРГЕЙ: Батальон спецобработки уже попил. От красной потом тошнит. А белая – ничо. Кто хочет, белую может заглотнуть. (Пожимает плечами.) Но кровь из нас они все равно не получат: днем, когда микроавтобус приезжает в лагерь брать кровь, мы уже на разведке…
    ИГРОК-2: Или на АЭС здесь вожкаемся…
    КОТКО: Воды б…
    КОЛЯ (рассматривая таблетку в руке, мечтательно вспоминает): Я один раз в жизни в больнице был. В 9-м классе – гланды вырезали. Так там всем таблетки прописывали. И потом приносили всей палате – на одном подносе. Кто б там помнил, что кому прописали! Так один выбирал себе таблетки побольше, – другому, наоборот, нравились маленькие…
    КОТКО (заинтересованно): А ты какие?
    КОЛЯ: Мне тогда нравились красные…

    …Красный флаг – затрепанный, слинявший – на грубом флагштоке из тесаной сосны. Под ним – Шлепанцов. Рядом на колючей проволоке сложены пустые мешки «ПОЧТА СССР».
    Шлепанцов зажигает хорошую импортную сигарету, затягивается, выпускает дым…
    …небрежно бросает спичку вниз…
    …на гору писем в яме – большой, круглой, аккуратной.
    Письма загораются.
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРА: ПОШЛИ!

    На АЭС.
    ГОЛОС ИЗ РЕПРОДУКТОРА: ПОШЛИ!
    СЕРГЕЙ: ПОШЛИ! (Выскакивает первым, уже в дверях осматривается.) Еще раз – ближе двух метров к краю не подходить… Пошли они! (На бегу поправляет респиратор.)
    …Горит его письмо.
    …Сергей бежит проходами к выходу на крышу. Все происходит как в замедленной съемке:
    ГОЛОС СЕРГЕЯ (звучит его письмо): «Здравствуй, Оксана!..» (Треск сгорающей бумаги.)
    …Коля выталкивает Котко в коридор.
    …Горит письмо Котко.
    …Котко, припадая на одну ногу, бежит тоннелем на свет в его конце.
    ВОПЛЬ КОТКО: Василина, ты меня любишь?
    …На одном из писем – рисунок броника, кольца пламени съедают его.
    ГОЛОС ПЕТРА: Здравствуй, дочка! Утром мы встаем рано… (Письмо быстро обугливается.)
    …Пожилой Петро неуклюже спрыгивает с металлической лестницы на крышу.
    …Шлепанцов курит импортную сигарету, о чем-то озабоченно размышляя. От пламени лицо его раскраснелось, капельки пота… Горячий труд.
    …Полыхают письма.
    …Разведчики бегут по коридору.
    Голоса, знакомые нам, звучат как из лабиринта, пещеры, пропасти – «Дорогая Люда! Дорогие папа и мама! Дорогие… Дорогие…» И, не дозвавшись, смолкают…
    …Шлепанцов – зажатая в углу рта сигарета, под мышкой пустые мешки «ПОЧТА СССР» – идет в палатку.
    Там на столе – одинокая Колина открытка.
    …Коля – последний в дверях – неожиданно наклоняется, подхватывает припрятанный дозиметрический прибор – и опрометью бросается вдогонку. Пустая комната.
    …Горят письма.
    …Разведчики – один за другим – спрыгивают с железной лестницы на крышу.
    …Особист бросает Колину открытку в пустой мешок.
    Игриво перевернувшись несколько раз в воздухе, она падает на дно мешка…
    …цветным фото Чернобыльской АЭС вверх.
    На крыше АЭС – пририсованные фигурки людей приветственно машут трехпалыми ручонками.

    На крыше АЭС кипит работа… В напряжении все двигаются неестественно, рублено-рвано, это похоже на хронику первых времен кинематографа, всегда почему-то смешную и одновременно грустную…
    Разведчики подхватывают совковыми лопатами мусор, бегут к краю крыши, отбрасывают хлам через низенькое металлическое ограждение, – мусор шлейфами пыли срывается с высоты 70 метров вниз – на кучи далеко на земле…
    Сергей бьет киркой бетон в центре крыши.
    Коля, спрыгнув с лестницы, вместо того чтобы хвататься за лопату, которая валяется тут же, начинает мерить уровень радиации.
    ГОЛОС КОЛИ (веселый, издевательский текст одной-единственной пропущенной цензурой весточки – Колиной открытки): «Дорогая Валя! Я жив-здоров. Здесь все нормально. Кормят хорошо. Подобралась отличная компания. Время пролетает незаметно…»
    Откуда-то на АЭС – сначала тихо, незаметно, а потом все громче звучит ударная, бодрая мелодия – Modern Talking «You can win if you want»…

    В «командном пункте».
    БОССЫ ВОЗЛЕ ТЕЛЕМОНИТОРА: Что они творят?!

    На крыше две минуты разрешенного времени заканчиваются, – разведчики один за другим убегают, отшвыривая лопаты прочь.

    ШЛЕПАНЦОВ (осматривает импортный окурок, с раздражением отбрасывает его в яму): Сдохнуть в этом Чернобыле можно… от скуки! (Его физиономия проясняется.) Хотя…
    У его ног – серая, немая куча пепла.

    На крыше остался только Сергей, он продолжает долбить киркой, как заведенный.
    И со временем вдруг что-то происходит! Оно замедляется – становится густым, вязким, ощутимым, и кажется, его можно резать, как масло…
    Сергей долбит бетон.
    ГРОМКОГОВОРИТЕЛЬ: Бросай!
    Сергей долбит, как заведенный.
    Издалека – мелодия Modern Talking.
    Долбит киркой.
    ГРОМКОГОВОРИТЕЛЬ: БРОСАЙ!
    Долбит…
    You can win if you want…
    Как в замедленной съемке – кирка проваливается в бетон, в пробитый проем…
    Сергей вытаскивает острие из дыры, отбрасывает кирку прочь.
    …И она, красиво прокрутившись в воздухе несколько раз в горизонтальной плоскости, ударяется о крышу, медленно вращаясь, скользит – у стены замирает…
    А человек ШАГАЕТ прочь.
    Идет.
    По крыше 3-го энергоблока Чернобыльской АЭС.
    ШАГАМИ.
    Неспешно идет усталой походкой человека, хорошо сделавшего свое дело.
    И кажется, что таких людей радиация не берет. Во всяком случае, не должна…
    Пинает ногой какой-то хлам на своем пути: «Насорили тут!»

    В «командном пункте».
    БОССЫ ВОЗЛЕ ТЕЛЕМОНИТОРА: Что он творит?!
    В щели приоткрытой двери – лицо Коли, его взгляд приклеен к монитору.

    Сергей идет по крыше. Расправляет плечи, разминает уставшие лопатки.
    Подходит под железную лестницу, хватается за ступень… Взбирается вверх, постепенно, естественно, ускоряясь.
    И уродливые кожано-свинцовые прибамбасы не могут скрыть мощь, красоту, грацию человеческого тела…

    Комната для переодевания.
    Разведчики снимают робы. Влетает подполковник с АЭС.
    ПОДПОЛКОВНИК: Кто этот остолоп?
    КОЛЯ: Вы кого-то ищете, товарищ подполковник?
    ПОДПОЛКОВНИК: Где этот герой, который последним с крыши УХОДИЛ? Я из-за этого придурка под трибунал попаду!
    СЕРГЕЙ: Если вы, товарищ подполковник (отворачивается, стягивая робу с левого плеча), еще раз нехорошо меня обзовете (стягивает с правого), то вам будет угрожать скорее лазарет… (Свинцовая кольчуга с грохотом падает на пол.)
    Сергей говорит весело и с симпатией – не только к подполковнику, а ко всему миру вообще. Ему сейчас все пофиг. Он доволен.
    СЕРГЕЙ: Ребята, там что – кто-то пересидел? (Все отрицательно крутят головами.) Часы у вас тут заржавели от радиации…
    ПЕТРО (хочет разрядить обстановку, предупредительно объясняет подполковнику): Ну, намагнитились от радиации… Извиняюсь – спешат.
    КОЛЯ (поучительно): Да, товарищ подполковник, от радиации все магнитится… Наукой доказано. Вот, смотрите. (Лепит монетку себе на лоб.)
    ПОДПОЛКОВНИК: Слушай, факир, это не ты там иллюзион на крыше с прибором творил?
    КОЛЯ (со злостью): Я выполнял приказ.
    ПОДПОЛКОВНИК: Так. Достаточно. Кто командир этого балагана?
    СЕРГЕЙ: Что вы здесь называете балаганом?
    ПОДПОЛКОВНИК: Та-а-ак… Кто командир группы?
    СЕРГЕЙ: С вашего разрешения – я.
    ПОДПОЛКОВНИК: Какая часть?
    СЕРГЕЙ: Двадцать пятая бригада. Разведбат. (И, мгновение поколебавшись – нельзя ли этого как-то избежать, представляется согласно военному уставу.) Командир взвода радиационной разведки лейтенант Швайко.
    ПОДПОЛКОВНИК (очень серьезно): А ну, лейтенант Швайко, пойдем со мной.
    Разведчики пересматриваются, смотрят вслед.
    ИГРОК-1 (присвистывает): Вот это Серега влип.
    МЕСТНЫЙ СЕРЖАНТ (приободрился): Скорей, скорей, разведка! Скорее давай! Давай-давай! Не задерживай про́цесс!
    КОЛЯ: Сержант, заткнись!
    КОТКО: Мы уже не на крыше!

    Специальной штатной кочергой Шлепанцов шевелит пепел: брызжут последние оранжевые язычки пламени…
    Аккуратно прикрепляет кочергу в спецзажим на свежеобтесанном столбе флагштока.
    Идет со двора.

    Подполковник заводит Сергея в «свою» маленькую комнатку. Тет-а-тет.
    ПОДПОЛКОВНИК: Садись. Пиши. Ручку дать?
    СЕРГЕЙ: Обижаете. (Тренированно вытягивает свою ручку из полевой сумки.) Орудие труда. Кирка – это так, хобби… по выходным дням. Выходным от разведки…
    ПОДПОЛКОВНИК: Пиши: «Донесение. Я, лейтенант фамилия-имя-отчество…»
    СЕРГЕЙ (пишет, не очень боясь – знает, что в любой момент может остановиться и никто его не заставит писать дальше; иронически комментирует): «Недаром я всегда пера, бумаги и чернил боялся больше пары пистолетов…»
    ПОДПОЛКОВНИК: Не паясничай.
    СЕРГЕЙ: Это Дюма.
    ПОДПОЛКОВНИК (хмыкает): Дюма… «Граф Монте-Кристо»… Часть первая, где-то там в конце, по-моему… (Сергей удивленно смотрит на подполковника, тот продолжает.) «…проводил спецработы…» Успеваешь?
    СЕРГЕЙ: Так точно. (Склоняется, удивленный, над бумагой.)
    ПОДПОЛКОВНИК: «…по разведке 3-го энергоблока ЧАЭС. Абзац. Полученная доза облучения… 2 рентгена». Больше, сам знаешь, не могу. Дату поставишь сам, когда понадобится. Давай подпишу.
    От неожиданности Сергей делает глотательное движение, будто давясь; опускает взгляд, голову, щурит глаза, сдерживая готовые вот-вот навернуться слезы… Похож на незаслуженно наказанного и неожиданно обласканного ребенка, утратившего от этого перепада эмоций контроль; он досадует на себя, на свою слабость, глупость – и нелепость всего вокруг…
    СЕРГЕЙ: Извините, товарищ подполковник. Прошу прощения…
    Ему стыдно.

    В светлом брезентовом шатре Шлепанцов закончил бриться перед зеркалом и заботливо втирает в кожу лосьон, обрызгивает себя одеколоном. Примеряет улыбку… Упражняется в разных импозантных выражениях лица.

    ПОДПОЛКОВНИК (заходит в «командный пункт», уверенно докладывает): Меры приняты. Крыша у парня поехала… Отправлен в лазарет.
    Два полковника одобрительно кивают (лишние проблемы здесь никому не нужны) и возвращаются к экрану монитора. Там, на крыше 3-го энергоблока, неуклюже суетится свежая бригада рыцарей лопаты и кирки.

    Разведчики спускаются по узкой бетонной лестнице после своего рабочего дня – двухминутной смены. Сергей, Коля, Котко, остальные… Все выглядят уверенными, довольными жизнью и собой.
    На ступеньках у стен стоят мужчины – в очереди: один за другим, бригада за бригадой… Работать на крыше третьего реактора.
    Лица, лица, лица, лица, лица, лица этих людей – ни конца им, ни края…
    Наши герои курят, и дымок облачками относит им за спины.
    ГОЛОС ИЗ ОЧЕРЕДИ: Вы какая часть?
    КОТКО (гордо): Разведка!
    ГОЛОСА ИЗ ОЧЕРЕДИ: Везет этой разведке! Всегда они первые! А нам еще часов пять здесь торчать!
    КОТКО (Сергею и Коле): «Влияние предсмертного состояния мойвы на качество фарша из нее»… Я такой реферат в техникуме писал.
    СЕРГЕЙ: Как очередь к зубному врачу.
    КОЛЯ: Нет, к ветеринару. (И, отвечая на немые вопросительные взгляды друзей, поясняет.) У нас в Ахтырке кастрацией занимается ветеринар.

    Возле палаток особистов. Шлепанцов садится в «уазик».
    ШЛЕПАНЦОВ (шоферу): В Чернобыль.

    Дорожный знак «ЧЕРНОБЫЛЬ».
    Мимо проезжает «уазик» – старательно выбритое лицо младшего лейтенанта Шлепанцова за лобовым стеклом.
    Навстречу «уазику» – крытая бортовая машина на выезд из зоны.
    На лавке возле заднего борта сидят Сергей и Коля.

    Двухэтажное общежитие в городке Чернобыль.
    Шлепанцов выходит из «уазика» – наглаженный, в руке бутылка шампанского в хрустящей белой бумаге.
    Из окна второго этажа выглядывает взволнованное лицо Оксаны.
    Шлепанцов заходит в общежитие.

    За спинами Коли и Сергея в темноте брезентовой будки белеют лица разведчиков. Уютно шумит, двигаясь по шоссе, грузовик. Сергей наблюдает за серой лентой шоссе, вылетающей из-под колес.
    КОЛЯ: А ты ничо, красиво там шел…
    СЕРГЕЙ: А ты что, видел?
    КОЛЯ: По монитору.
    СЕРГЕЙ: Рентген туда – рентген сюда… (Пренебрежительно машет.) Разница небольшая.
    КОЛЯ (заинтригованно): А че эт ты решил там прогуляться?
    СЕРГЕЙ (неожиданно резким движением ловит муху): Бегать надоело. (Выбрасывает надоедливую муху за борт.)

    Из окна второго этажа общежития вперед задом вылетает, расставив ноги и держа перед собой руки, словно кого-то еще обнимая, младший лейтенант Шлепанцов…
    …и тяжело грохается в клумбу.
    Вид у него до того непонимающе-смешной и растерянный, что его становится искренне жаль.
    Следом на веревке для белья опускается бутылка шампанского. Покачавшись перед лицом Шлепанцова, бутылка опускается на землю – как раз между его ног. Стоит. Затем падает.
    Шлепанцов решительно снимает петлю с горлышка бутылки – и набрасывает ее себе на шею.
    Петля затягивается… Но вдруг движения веревки становятся легкими, призывными, игривыми! Лицо Шлепанцова расцветает от надежды, он поднимает взгляд…
    Второй конец веревки заброшенно свисает с виноградной лозы.
    А дергает ее рука женщины – совсем рядом, на первом этаже. В затененной глубине окна белеет лицо Юли.
    ЮЛЯ (призывно подмигивает Шлепанцову): Иди сюда, лейтенантик, пока хочется и можется… Или уже не можется? Упал неудачно? Отбил?
    Звонкий смех другой женщины и мужчины из комнаты.
    МУЖСКОЙ БАС ИЗ КОМНАТЫ (на манер оперной арии): Так р-р-радиация ж кр-р-ругом!
    Юля заливается смехом, ей вторит звонкий женский смех.
    Шлепанцов идет. Точнее, отдав сначала бутылку в темный прямоугольник окна, отряхивается и залезает, потирая отбитый зад, в это доступное окно…

    Утро. Лагерь особистов.
    Шлепанцов вылезает из «уазика». У него темные круги под глазами и вообще усталый, измученный вид.
    ЧАСОВОЙ (подхалимски): Вы и ночами трудитесь, товарищ лейтенант! Где же это вы?
    ШЛЕПАНЦОВ (с чувством выполненного долга): В Чернобыле!

    На дороге уже льется густой поток техники с людьми. На Чернобыль.
    Новый день ликвидации последствий начался.

Часть вторая
Последствия ликвидации

    Глад-мор, чума-беда меня косила! —
    а сила снова расцвела.
Павло Тычина

Рентген[26]

    Год 1895. Вюрцбург, Германия.
    Лаборатория Физического института местного университета. Поздний вечер.
    Профессор Конрад Рентген заканчивает свой рабочий день – тушит освещение, делает шаг к двери, снимает с вешалки шляпу…
    …и замирает! Где-то в темноте, за черными контурами устройств, – загадочное зеленоватое мерцание!
    Удивленный, Конрад Рентген осторожно идет в темноте на этот слабый источник света.
    Зеленовато мерцает… кусок картона!
    Он, впрочем, не совсем обычный: накануне его покрыли флуоресцентным химическим составом – платиноцианатом бария.
    Но почему он сейчас светится?! Флюоресценция – мерцание, которое Рентген сейчас видит перед собой, – возникает только тогда, когда на соответствующее вещество попадают какие-то лучи. А какие могут быть лучи в полном мраке совершенно темной лаборатории?!
    Кусок картона, словно издеваясь, разливает вокруг себя слабое загадочное сияние… На светящейся поверхности – темная линия тени, похожая на лукавую ухмылку…
    Рентген внимательно оглядывается. С чего бы это флуоресцентному составу светиться?
    – Забыл отключить!
    Источник высокого напряжения! От него провода идут к газоразрядной трубке Крукса… Но ведь она надежно прикрыта толстым черным картоном, который не пропускает – не может пропускать в принципе! – видимый свет…
    Рентген отключает трубку Крукса – сияние платиноцианата бария тут же исчезает.
    Включает – зеленоватая флуоресценция картона появляется вновь…
    Трубка испускает невидимое излучение?
    Рентген выключает ее – сияние исчезает.
    Включает – вновь мерцание…
    Неужели эти лучи проходят сквозь толстый непрозрачный картон? Пронизывают его насквозь? Но для этого они должны иметь огромную энергию!
    Между картоном и трубкой он ставит на ребро деревянную доску…
    Картон сияет почти так же, как и раньше. Ну, может, чуть слабее… Или это только кажется?
    – Да мощность этих лучей просто колоссальная! Не только сквозь картон – сквозь древесину проходят! Сквозь твердый, плотный, толстый материал!
    Вставляет между источником лучей и картонкой пластину из свинца несколько миллиметров толщиной…
    Мерцание ослабевает заметно…
    Ага!
    Вытягивает свинец – свечение возобновляется с предыдущей силой.
    Рентген в раздумье опускает руку… Ее кисть попадает в пространство между трубкой и зеленовато сияющим картоном, и… ЧТО ЭТО?! На картоне появляется тень, по форме похожая на кости руки человека! В абсолютно темной комнате на слабо сияющем картоне тень воспроизводит движения его руки!
    Рентген снимает пиджак, засучивает рукава… Весь в охотничьем пылу. Какой там ужин!
    ТАК ЗА ГОД ДО ОТКРЫТИЯ ЕСТЕСТВЕННОЙ РАДИОАКТИВНОСТИ БЫЛИ ОБНАРУЖЕНЫ НЕВИДИМЫЕ, НО ОЧЕНЬ МОЩНЫЕ ЛУЧИ, КОТОРЫЕ ПРОХОДЯТ ДАЖЕ СКВОЗЬ ТВЕРДЫЕ НЕПРОЗРАЧНЫЕ МАТЕРИАЛЫ.
    Через 50 суток напряженной работы…
    Заседание физико-медицинского общества Вюрцбурга.
    Конрад Рентген заканчивает на трибуне доклад о своем открытии.
    ОВАЦИИ.
    Рентген выполняет демонстрационный эксперимент: делает снимок кисти руки председателя общества анатома Альберта фон Кёлликера. На изображении отчетливо видны кости, частично – очертание всей кисти руки и кольцо на безымянном пальце председателя.
    Бешеная овация аудитории. Возгласы «Браво!», «Невиданно!». Рентген улыбается в бороду. Для него такой снимок «через живую плоть» уже не новость: первым человеком на земле, за месяц до этого увидевшим изображение костей собственной руки, стала его жена Анна-Берта.
    Альберт фон Кёлликер предложил в честь первооткрывателя назвать лучи рентгеновскими.
    СВОЙСТВО НОВЫХ ЛУЧЕЙ ПРОНИКАТЬ ЧЕРЕЗ МЯГКИЕ ТКАНИ ТЕЛА БЫЛА СРАЗУ ЖЕ ИСПОЛЬЗОВАНО ДЛЯ МЕДИЦИНСКОЙ ДИАГНОСТИКИ.
    На экране рентгеноскопа – «живое» рентгеновское изображение туловища человека: видно кости, позвоночник, дыхание легких, биение сердца…
    …а над экраном – голова владельца всего этого живого богатства, беседующего с врачом-рентгенологом.

    Через неделю после доклада Рентгена.
    Чикаго, США. Физическая лаборатория. Женщине облучают грудь.
    ПЕРВАЯ ПОПЫТКА ПРИМЕНЕНИЯ РЕНТГЕНОВСКИХ ЛУЧЕЙ ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ ЗЛОКАЧЕСТВЕННОЙ ОПУХОЛИ МОЛОЧНОЙ ЖЕЛЕЗЫ.
    ЗА ОДИН ТОЛЬКО СЛЕДУЮЩИЙ 1896 ГОД БЫЛО НАПЕЧАТАНО БОЛЬШЕ ТЫСЯЧИ (1000!) НАУЧНЫХ ТРУДОВ, ПОСВЯЩЕННЫХ СВОЙСТВАМ И ПРИМЕНЕНИЮ РЕНТГЕНОВСКИХ ЛУЧЕЙ…
    …И БЕССЧЕТНОЕ КОЛИЧЕСТВО СТАТЕЙ В МАССОВЫХ ГАЗЕТАХ И ЖУРНАЛАХ ПЛАНЕТЫ.
    Лондон. Передовая статья газеты «Пелл Мэлл»:
    «Лучшее, что могут сделать цивилизованные страны, – объединиться и сжечь все рентгеновские лучи, казнить всех изобретателей, а оборудование утопить в океане. Пусть рыбы рассматривают свои кости, если им это интересно, – но не мы, люди».
    Вена. На стену дома полицейский наклеивает распоряжение полицмейстера:
    «В связи с тем, что не поступили официальные данные о свойствах новых лучей, в дальнейшем строго запрещается делать любые опыты с ними до выяснения и особого указания полиции».
    Штат Нью-Джерси, США. Заседание законодательного собрания штата.
    ДЕПУТАТ (на трибуне): Вношу на рассмотрение законодательного собрания штата законопроект… Тише, господа!.. Законопроект, который бы защитил, наконец, наших детей! Вообще все будущие подрастающие поколения… Это законопроект о запрете использования рентгеновских лучей в театральных биноклях… по морально-этическим соображениям!

Новелла пятая
Возвращение

    Мать моего жениха, когда узнала, что я из чернобыльской семьи, из переселенцев, удивилась: «Милочка, разве вы сможете родить?»
Из рассказа эвакуированной девочки. Светлана Алексиевич. Чернобыльськая молитва
    Большое фото Сергея. В красивой застекленной рамочке, на столике с букетами красивых цветов. На полу у стола – еще цветы…
    Фото перечеркивает широкая черная траурная лента.
    В фойе института напротив фото стоит… сам СЕРГЕЙ! – с дорожной сумкой в руке, он остолбенело смотрит на фото, на черную ленту…
    На Сергея натыкается юноша-лаборант в белом халате. Изумленно:
    – А почему ты живой?

    Из солидных дверей, обитых черным дерматином, с надписью «ПАРТКОМ»[27] выходит Тамара Игоревна, крашеная блондинка лет за 40, со старомодной прической «ракушка».
    По коридору идет Сергей. Гражданская одежда после длительного лежания на складе военного пересыльного пункта еще не расправилась и сидит на нем коробом, как картонная.
    Тамара Игоревна хочет вcкользнуть в дверь обратно.
    СЕРГЕЙ (с юмором): О, здравствуйте, Тамара Игоревна! Как я за вами соскучился! Па-азвольте вас обнять!
    ТАМАРА ИГОРЕВНА (в ужасе шарахается прочь): Сергей! (Овладев собой, притворно-радостно.) О, Сережа!.. мм-м… В-в… в-вы, оказывается… (Сглатывает.) Вы вернулись!
    СЕРГЕЙ (разводит руками): Ага! Так уж получилось…
    ТАМАРА ИГОРЕВНА (оглядывается вокруг, склоняется к Сергею – и шепотом): Ну… и как там… ситуация?
    СЕРГЕЙ (пожимает плечами): Нормализуется. Уровни понемногу падают… Саркофаг строят.
    ТАМАРА ИГОРЕВНА (вдруг отшатывается от Сергея): А-а… Сережа… (Мнется.) А рядом с вами не страшно?
    СЕРГЕЙ (на мгновение немеет): Тамара Игоревна! Вы ж студентам курс «Строение вещества и радиоактивность» читаете!
    ТАМАРА ИГОРЕВНА: Ну, одно дело – читать… (Ждет ответа.)
    СЕРГЕЙ: Безопасно. (Тамара Игоревна не верит; Сергей добавляет.) Я померялся.
    Тамара Игоревна облегченно вздыхает.
    СЕРГЕЙ (идет дальше, недовольно): Зачем соврал? И правда надо было себя померить… Интересно.

    Сергей переступает порог канцелярии.
    Люба опрометью вскакивает – бросается от него прочь, забивается в угол.
    СЕРГЕЙ (как ни в чем не бывало): Любочка, привет. А ты тут все цветешь!
    ЛЮБА: Ой… (Сглатывает.) Ой… ты… ой (сглатывает) уже из Чернобыля – ой!.. вернулся! А говорили… (сглатывает) ой! что ты… ой!.. (нашлась, наконец, что сказать) будешь там очень долго!
    СЕРГЕЙ: Слухи были преувеличены.
    ЛЮБА: Ой… (Глотает.) Ой! (Глотает.) Ой! И какая там ситуация?
    СЕРГЕЙ: Значительно лучше. Ой.
    ЛЮБА: Ой. (Глотает.) То есть?
    СЕРГЕЙ: То есть (широко улыбается) «там хорошо, где нас нет»… Слушай, Люб, там из моей воинской части должно на работу письмо прийти – «Руководству»… Сделай так, чтобы оно прямо ко мне попало, а?
    ЛЮБА: Ой… (Сглатывает.) Были неприятности? На работу напишут?[28]
    СЕРГЕЙ (шутит): Бла-го-дар-ность… Ой! (Выразительно смотрит на нее.) За Чернобыль – всем же благодарности пишут, правда?

    …По военному лагерю, залитому солнцем, в широком проходе между палаток идет Сергей: бывалый, тертый, битый командир взвода чернобыльской радиационной разведки. Торчит из кепи перо сойки. Все его знают, и он тут знает всех… Льется из репродукторов тонизирующая музыка Modern Talking. Из палатки выныривает молодой капитан – командир другой роты разведки.
    МОЛОДОЙ КАПИТАН (изумлен): Ты еще здесь? (Шутит.) Личный состав собой облучаешь! (Дружески пожимают руки.) А мне говорили, ты на разведке вчера 25 рентген набрал и – привет!
    СЕРГЕЙ: На разведке – набрал. А в лагере – еще нет…
    МОЛОДОЙ КАПИТАН (удивлен): То есть?
    СЕРГЕЙ (с сожалением): У меня больше 25 вышло…
    МОЛОДОЙ КАПИТАН (понимающе): А-а, черт! И начальство теперь…
    Над лагерем – мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking.

    В пустой прохладной ленкомнате ротный командир Сергея впервые потеет над журналом доз. Неумело разбирается, листает страницы…
    Перед ним стоят «смирно» два разведчика-новичка.
    РОТНЫЙ (не поднимая головы от журнала): Водитель кто?
    ВОДИТЕЛЬ: Я.
    РОТНЫЙ (второму бойцу): А ты был дозиметристом экипажа?
    ПОЖИЛОЙ ДОЗИМЕТРИСТ: Так точно.
    РОТНЫЙ (обрадованно – сообразил!): А-а! А он же командир экипажа! Значит, из машины не вылезал! А в бронике уровень в 3 раза меньше внешнего! Делим его дозу за вчера на 3 – и нет уже у него не то что переоблучения, а ему еще и до 25 рентген – ого-го-го! Он у меня в лагере еще Родине послужит! Я ему последний рентген на 50 суток растяну – по 20 миллирентген – «0,02 р.» – за день! Он еще и меня тут переслужит, шустрый такой! (Счастливо потирает короткопалые руки.) Ведь точно? (Дозиметристу.) Ты ж сам мерял!
    ПОЖИЛОЙ ДОЗИМЕТРИСТ: Никак нет. Мы вдвоем вылезали, он мне маршрут, точки показывал… А где уровни выше были – там вообще сам вылезал, я сверху смотрел… Сказал: «Ты присматривайся пока. Точки запоминай, а то будешь на высоких уровнях с прибором возиться, лишнее время облучаться»…
    ВОДИТЕЛЬ: Так точно. Он сам вылезал, мерял…
    Из репродукторов звучит мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking.

    РОТНЫЙ (виновато докладывает начальнику штаба): Товарищ майор… Он сам вылезал, мерял…
    Звучит мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking.

    НАЧАЛЬНИК ШТАБА (с досадой докладывает комбату): Товарищ полковник… Он сам мерял, вылезал из БРДМа…
    Мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking.

    Пауза. Думают…
    …Ротный-капитан…
    …Начштаба-майор…
    …Комбат-подполковник…
    Над лагерем – мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking.

    Сергей входит в палатку штаба своего батальона. От удивления останавливается: «Ого!»
    Такой толпы здесь никогда не бывало! Офицеры из всех четырех рот батальона разведки стоят, сидят за двумя длинными столами, большинство занятость только имитирует – каким-то придуманным и вот именно сейчас нужным вопросом или якобы деловой беседой… Почти все пришли понаблюдать за тем, что здесь сейчас будет, – и это сразу видно опытному глазу.
    Сергей, с ходу оценив обстановку, направляется в конец палатки – к начальнику штаба батальона, сидящему за столом.
    СЕРГЕЙ (прикладывает руку к фуражке): Товарищ майор, лейтенант Швайко по вашему приказанию…
    НАЧШТАБА (отрывает голову от бумаг с видом сверхзанятого человека): А-а-а, Швайко. (С угрозой.) Сейчас мы с тобой поговорим!
    Мяться тут нечего, и, не спрашивая разрешения, Сергей бесцеремонно садится напротив начальника. Снимает кепи, кладет его на стол.
    СЕРГЕЙ: Здравья желаю, товарищ майор.
    НАЧШТАБА: Почему форму одежды нарушаешь? (Кивком указывает на кепи Сергея на столе.) Перо это твое дурацкое!
    Сергей молча убирает кепи вниз, на скамью.
    НАЧШТАБА: Рукава не по Уставу…
    Сергей спокойно откатывает, застегивает рукава куртки.
    НАЧШТАБА: Прическа неаккуратная… Самоуправствуешь! Хочу – на разведку езжу, хочу – не езжу!
    СЕРГЕЙ: Нет. Я на разведку всегда езжу… Ездил…
    НАЧШТАБА: Дозу получаю, сколько хочу…
    СЕРГЕЙ: Извиняюсь, сколько получается, товарищ майор. (Задумчиво касается на голове ежика выгоревших волос – отросли уже… – и прямо приступает к делу, из-за которого они сейчас с начштабом разговаривают и собралось столько «болельщиков».) Товарищ майор, вы так со мной говорите, словно я к вам с ножом к горлу пристаю: «Давайте мои 25 рентген и блага на всю оставшуюся жизнь»… Ничего подобного. Посмотрите. (Показывает бумажку.) Это вторая моя доза за вчера. После первой разведки, «Кольца вокруг АЭС», я еще по маршруту «Просека» ездил. 0,15 рентгена… Я ее никуда не отдаю, эта доза нигде не учитывается, и все – у меня нет 25 рентген, а у вас в части – переоблучения…
    НАЧШТАБА: Ага! Это ты сейчас такой добрый! А бумажку себе эту оставишь…
    СЕРГЕЙ: Да просто на память! У меня же нет ни одного фото отсюда! Секретность проклятая! Как и не был здесь…
    НАЧШТАБА: …бумажку оставишь и, как только отсюда смотаешься, сразу жалобы строчить начнешь, кляузничать, писать – добиваться… Я вас знаю! А мне и комбату тогда – «за переоблучение личного состава!» – что? Трибунал? Ротный твой у меня теперь попляшет!
    СЕРГЕЙ: Вот, при всех говорю. (В палатке народа еще набилось битком.) Пишите мне «24,99 р.» – и все: я иду отсюда, и никуда жаловаться я не буду…
    ПАТ (у стены палатки): Одна сотая рентгена! Заработок за полгода отдал! Который за «25,00 р.» платят!
    КОТКО: А за переоблучение еще знаешь сколько льгот дополнительных!
    СЕРГЕЙ: А держать меня здесь – даже на лагерном фоне – уже не имеете права: у меня предельно допустимая доза… А за ее превышение, сами знаете…
    НАЧШТАБА (резко): Только не надо меня пугать, ладно? А то заладили: «переоблучение», «переоблучение»…
    СЕРГЕЙ (устало): Да кто кого пугает…
    НАЧШТАБА (примирительно): Ну, хорошо, хорошо, Швайко. Я погорячился… Будем считать, что договорились… Я только попрошу: ты все-таки напиши мне одну бумажку – просто так, чтобы я спал спокойно… А то ты потом вдруг передумаешь…
    СЕРГЕЙ: Да не передумаю…
    НАЧШТАБА: Ну, ты все-таки напиши, чтобы я был спокоен. И мирно разойдемся.
    СЕРГЕЙ (пожимает плечами): Ну, давайте…
    НАЧШТАБА: Ручку дать?
    СЕРГЕЙ: Обижаете. (Тренированным движением достает ручку из своей полевой сумки.) Орудие труда…
    НАЧШТАБА: Пиши: «Начальнику штаба батальона радиационной разведки…» (Иронично.) Мои звание и фамилию знаешь?
    СЕРГЕЙ (в тон): На всю оставшуюся жизнь…
    НАЧШТАБА: «…Рапорт. Докладываю, что я, лейтенант Швайко…»
    СЕРГЕЙ (пишет, иронично): Недаром я всегда пера, бумаги и чернил боялся больше, чем пары пистолетов…
    НАЧШТАБА (морщится): Тебе этот бандитский жаргон не идет… (Подчеркнуто-буднично продолжает.) «…Я, лейтенант Швайко, 15.08.86…»
    СЕРГЕЙ: Это Дюма!
    НАЧШТАБА (глядя на Сергея, тихо цедит себе под нос): «Граф Монте-Кристо»… Пишешь? (Сергей кивает, не поднимая головы.) Та-ак… «Рапорт… Докладываю… (Сергей пишет.) «15-го 8-го 86-го поехал в разведку… по маршруту Кольцо вокруг АЭС…» Есть? «…самовольно. Лейтенант – фамилия – подпись». Ну, это ты сам знаешь… Дату – сегодняшнюю, чтобы я был спокоен… Есть?
    СЕРГЕЙ: Так точно. (Протягивает через стол листок бумаги.)
    НАЧШТАБА: Давай.
    Листок бумаги переходит из рук в руки.
    Начштаба, мельком взглянув на подпись, удовлетворенно кивает и прячет руку с листком под столом.
    НАЧШТАБА (триумфально): А вот теперь, Швайко, будешь служить здесь столько, сколько я и комбат посчитаем нужным… Иначе, лейтенант Швайко, пойдешь ты под военный трибунал. За членовредительство… «То есть умышленное нанесение военнослужащим телесных повреждений себе». А это, чтобы ты знал, – от трех до семи лет… А в боевой обстановке – от пяти до десяти. Или вообще расстрел. И черт его знает, какая тут у нас обстановка! Это уже как трибунал посмотрит… Вот так. Распоясались вы там в зоне! Вольница казацкая… Пора разведку подтянуть! (Он пробегает глазами текст бумажки… и меняется в лице.) Ты что тут написал?!
    СЕРГЕЙ: Все, как вы диктовали…
    НАЧШТАБА: Как это – «как я диктовал»? «Уехал в разведку» – КАК?
    СЕРГЕЙ: Да так, как вы и сказали…
    НАЧШТАБА: Нет. Я говорил иначе!
    СЕРГЕЙ: Я вроде точно пытался…
    НАЧШТАБА: Ты схитрил!
    СЕРГЕЙ: Да все точно! Слово в слово!
    НАЧШТАБА: Нет. Одно слово не то!
    СЕРГЕЙ: Ну, может, несколькими буквами ошибся…
    НАЧШТАБА (с укором): Обманул…
    СЕРГЕЙ (пожимает плечами): «Честный человек врет без удовлетворения», товарищ майор.
    НАЧШТАБА (вскакивает): То есть как – «врет»?
    СЕРГЕЙ (пожимает плечами): Да так. Моя фамилия – в книге приказов роты, в списке на разведку. Этот приказ на разведку с моей фамилией подписан командиром роты, моим прямым начальником. А это значит: я поехал в разведку, выполняя приказ.
    НАЧШТАБА: Ты и его обманул!
    СЕРГЕЙ (спокойно): Вы хотите сказать, что у вас в батальоне командиры рот подписывают приказы, не читая?
    Пауза.
    НАЧШТАБА: Ну, признайся – просто по-человечески интересно – ты все же выехал в разведку САМОВОЛЬНО? Ну, между нами, по секрету?
    Народу в палатке стало еще больше.
    СЕРГЕЙ: Признаюсь… по секрету… при полусотне свидетелей… Я поехал в разведку по приказу и с ведома ротного. И именно так оно и было в действительности. И всегда я так ездил. Все. Я свое отработал. (И уже другим, «гражданским» тоном.) У меня на гражданке куча дел на работе… Это ж вы: и здесь сейчас на службе – и там на службе… А за меня дома мою работу кто сделает?
    Начштаба и Сергей смотрят друг на друга.
    НАЧШТАБА: Можешь идти, Швайко. Боишься ты настоящих трудностей…
    Сергей пожимает плечами. Молча встает, надевает кепи и, козырнув, переступает через лавку. Идет мимо зрителей, стоящих под стенами, к выходу-тамбуру. Несколько мгновений, и темный контур его фигуры растворяется в ярком прямоугольнике дня.
    В штабной палатке – немая сцена. Все поворачиваются от выхода, искоса поглядывают на начштаба.
    НАЧШТАБА: Граф Монте-Кристо… Выскочил-таки отсюда! (С завистью.) Повезло!
    Ему, как и всем присутствующим, до чертиков хочется домой.

    Зрители выходят из шатра.
    ПАТ (переживает): Такие деньги! Заработок за полгода!
    КОТКО: Такие льготы! Пожизненно!
    ПАТ: Отказался!
    КОТКО (успокаивает сам себя): Он поступил благородно.
    Им обоим становится легче. «Благородный» – это почти как инопланетный, к реальной земной жизни никакого отношения не имеющий. По крайней мере, так это понимают…
    Над лагерем – мажорная, тонизирующая музыка Modern Talking – «You can win if you want…»

    Сергей в парикмахерской в Чернобыле. Навстречу выпархивает Юля.
    ЮЛЯ (радостно): А ее нет!
    СЕРГЕЙ: Как нет?!
    ЮЛЯ: Поехала!
    СЕРГЕЙ: Куда?
    ЮЛЯ: А в никуда. У нее ж больше нигде никого нет… И слова не сказала. Кроме «Счастливо всем!»
    СЕРГЕЙ (не может опомниться): Насовсем?
    ЮЛЯ: Ага. Рассчиталась…
    Сергей размышляет.
    ЮЛЯ: Вот мой номер телефона. Он у нее тоже есть. Позвони – может, она у меня появится… (Окидывает оценивающим взглядом.) И вообще, заходи – мы же в одном городе живем…
    СЕРГЕЙ: В Чернобыле?

    Прохладным коридором института Сергей подходит к двери своей лаборатории, дергает… Закрыто. Открывает ключом, заходит…
    Снаружи окно окутал дикий виноград, и затененная лаборатория от этого стала еще уютнее… Тихо. Нет нигде никого: лето – отпуска…
    Рядом с дверью – зеркало. Сергей разглядывает себя – каким он стал…
    ГОЛОС ЛЮБЫ (из-за неплотно прикрытых дверей слышно, как она говорит в канцелярии по телефону): …Такой стриженый, загорелый… (Сергей согласно кивает, довольный.) Голос стал хриплый – курит, наверное, много… (Сергей недовольно морщится.) Но ему идет. (Его лицо проясняется.) В президиуме будет теперь сидеть – «герой»! (Сергей улыбается скептически, но не без приятности.) Но в постели он теперь, сама понимаешь… (Сергей растерянно замирает.) Нет, не проверяла, но я ж вижу!

    Сергей сидит за своим столом в лаборатории – старинным, большим. Рядом – окно, виноград… Уютно, прохладно.
    На столе под стеклом – календарь. Он вытаскивает его, фломастером обводит контур, похожий на радиационное пятно на карте – время, которое он провел в Чернобыле. Заштриховывает его.
    Осматривается.
    Пронумерованные колбы с коричневато-желтым раствором покрыла пыль, он проводит по стеклянному сосуду пальцем – остается след…
    СЕРГЕЙ: Что в этих колбах? (Напрягается.) Что за эксперимент я делал? Не помню. Я ничего не помню!
    Сложные научные приборы на столах: шкалы, переключатели, кнопки… Что ими делают?
    На полках – книги. О чем они?
    Под потолком на полках – пачки ксерокопий статей на разных языках, картонные коробки, коробочки с принадлежностями – помещение битком набито огромной массой необходимых химику-экспериментатору вещей…
    СЕРГЕЙ: Я – химик-экспериментатор? Я ж ничего не помню… НЕУЖЕЛИ ЭТО НАВСЕГДА?!
    На столе, под стеклом – с большой репродукции Врубеля ему лукаво улыбается Пан: заросший, полный таинственной жизни человекобог с дудочкой лезет из лесной топи… Еще один абориген чернобыльских болот.
    Ругнувшись, Сергей вертит радиоприемничек на столе…
    Мажорная, тонизирующая музыка: Modern Talking – «You can win if you want…»

    Оксана идет по длинной пустой улице заводского пригорода.
    Одна-одинешенька между двумя бесконечными заборами.
    Стены заканчиваются. Порыв ветра гонит пустырем лавину бесцветных шаров высохшего перекати-поля, лишенных корней…
    Ветер стихает. Оксана перебирается через безжизненный поток этих мертвых мигрантов…

    Центральная улица большого города. Вечер. Праздничная толпа – длинноволосые юноши с кассетными магнитофонами, хорошо одетые девушки.
    Оксана, что-то шепча, идет со своей сумкой.
    Сторонится людей. На нее оглядываются.
    Толпа молодежи оттесняет Оксану к обочине. Оксана отступает, делает шаг на проезжую часть… Вздрогнув, проводит взглядом машину, прошелестевшую рядом…
    Идет дальше.
    Вокруг звучат обычные разговоры: что сколько стоит, где что можно купить, кто кого бросил, кто сколько выпил, кто с кем теперь спит…
    Оксана не видит этого и не слышит…

    Оксана останавливается возле гостиницы, задирает голову – «МИР». Уютно сияют окна… Колеблется. Заходит.
    Швейцар иронически осматривает ее с головы до пят… но, столкнувшись с ее взглядом, отступает в сторону. Оксана проходит.
    На стекле над окошком надпись «Администратор». Рядом – тоже краской по стеклу, навсегда – «МЕСТ НЕТ».
    Оксана молча стоит у окошка. Смотрит на администраторшу. Молчит.
    АДМИНИСТРАТОРША (нервно): Вам что надо?
    ОКСАНА: Крыша… над головой. На время.
    Администраторша насмешливо поднимает брови, внимательно смотрит на Оксану… Изменяет выражение лица.
    АДМИНИСТРАТОРША (шепотом): Вы из Чернобыля?
    Оксана кивает.
    АДМИНИСТРАТОРША: А вы… ты не заразна?
    Оксана молча вынимает из сумки справку. На листочке-четвертушке – подпись, печать, ее имя-фамилия и всего три слова: «РАДИАЦИОННОЙ ОПАСНОСТИ НЕТ».
    АДМИНИСТРАТОРША: Их там что – всем выдают?
    Оксана кивает.
    Администратор возвращает Оксане справку – и ключ от комнаты вместе с бланком регистрации…

    Оксана заходит в комнату. Не зажигая света, опускается на стул.
    Открывает свою котомку. В ней – жалкая кучка дамских мелочей, паспорт… Все движимое и недвижимое имущество Оксаны.
    ОКСАНА (оглядывается по комнате): И переодеться не во что…

    В ванной Оксана – без всякого выражения лица, как робот, в чем мать родила – стирает свои вещи.
    Развешивает по номеру выстиранное.
    В ванной включает горячий душ и становится под струю воды…
    …и долго, долго так стоит в струях этого главного дара природы, который, согласно учебнику, «не имеет цвета, запаха и вкуса»… И еще, оказывается, цены.

    …Удлиненный холмик свежей влажной земли – на поляне сельского кладбища Лебедич.
    Перед могилой стоит Оксана, опираясь рукой на обцарапанную, разбитую ИМРамы лопату с налипшей землей. Последний homo sapiens на земле своих предков.
    Бросает лопату в кусты, поворачивается и уходит.
    За ее плечами – бабушкина котомка…

    …Оксана выключает струю воды в ванной, открывает глаза. Впервые замечает запотевшее зеркало. Протирает его рукой – и замирает:
    У нее девичье тело и старческое лицо!
    Уголки губ опущены – кожа сморщилась, посерела – неживые, мертвые глаза…

    Мертвые глаза совы на ветке. Чучело на шкафу отеля уставилось вниз – на огромную двуспальную кровать. Пустую.
    Оксана скрутилась калачиком в большом кресле, укутавшись покрывалом – спит. На карнизе над окном на кольцах-прищепках, рядом с совой, сохнет вся ее одежда…

    В коридоре отеля.
    УБОРЩИЦА (стучит в номер Оксаны): Вы живы?
    ОКСАНА (из-за двери): Да, все в порядке.
    УБОРЩИЦА: А чо второй день не выходите?
    ОКСАНА: Некуда… А что, нельзя?
    УБОРЩИЦА: Почему? Не выходить не запрещается… Вы ж заплатили… Вы там грязь не нанесли? А то проверят, мне нагоняй будет…
    ОКСАНА: Нет. «Грязи» нет. У меня справка. Я показывала.
    Разбуженная Оксана, под окном, на котором досыхают брюки и куртка, укладывается в кресле спать дальше…

    Оксана выходит из своей комнаты в коридор…
    ДЕЖУРНАЯ ПО ЭТАЖУ: Вам не туда! Это черная лестница, там закрыто.
    ОКСАНА: Ой! Это я как в Чернобыле в общежитии иду… Памяти не стало совсем.
    ДЕЖУРНАЯ (уборщице, сидящей рядом на низеньком диванчике): Вот сумасшедшая из Чернобыля!
    УБОРЩИЦА (с сожалением качает головой): Такая молодая… А ей же еще рожать…
    ДЕЖУРНАЯ: Здесь, в отеле? Только не на моем дежурстве!
    УБОРЩИЦА: Да не… Я вообще…
    ДЕЖУРНАЯ (с облегчением): А-а, вообще… (Презрительно.) Вообще – они уже не… (Брезгливо кривит рот и начинает что-то шептать на ухо уборщице.)
    Эхо в просторной гостинице, усиливая, доносит все ее слова – к Оксане, замершей этажом ниже…
    ОКСАНА: Всенародное внимание… Спасибо огромное. Съехать бы отсюда… Куда?

    Комната общежития уютно обжита человеком. Полированный стол, под побеленной стеной – узкая кровать с металлическими перилами. Всю противоположную стену, от пола до потолка, занимают книги.
    В белых дверях щелкает замок – и из темного коридора Сергей переступает порог. Ставит дорожную сумку возле себя, закрывает дверь, осматривается вокруг…
    Проводит по столу пальцем – на слое пыли остается след… В прозрачной колбе недопитый чай высох, зацвел, и плесень уже тоже высохла. На полу лежат линии пыли, которая высыпалась из потолка, из межплитных щелей… Пауки наплели сети по углам, в оконном проеме… Как быстро все пустеет без человека…
    Идет к окну, открывает его. Берется за веник, идет через коридор в «санблок» – намочить веник в грязной раковине умывальника.
    Открывает кран…
    – Черт побери!
    Нет воды. Ржавый пустой воющий звук…

    – Р-р-р-рота-а-а – па-а-а-адйом!
    Сергей открывает глаза.
    Часы – к глазам…
    6.00.
    Внутренне собирается – вставать…
    …И вдруг вспоминает – ОН УЖЕ НЕ В ЛАГЕРЕ! И сладчайшая улыбка вспархивает на его лицо!
    Он лежит в одежде – все в той же мятой клетчатой рубашке – на газетах, расстеленных на голом матрасе. Матрас – на полу, на подложенных газетах. На голой сетке кровати рядом – стопка чистого постельного белья.
    Под головой Сергея вместо наволочки тоже лежит газета. Большой жирный заголовок – «Герои Чернобыля».

    В «санблоке» Сергей крутит кран. Воды нет. Ругнувшись, он делает «сухое умывание» – протирает глаза.

    Достает из своей дорожной сумки изрядный мешок защитного цвета.
    Высыпает из него в темный полированный стол…
    …огромную кучу белых прямоугольников-писем.
    Сортирует их – так же методично, как в ленкомнате сортировал документы на дозы…
    Море писем… Постепенно разделяются на кипы, стопы и отдельные письма… Наконец – в несколько больших благоустроенных кучек.
    Вкладывает крайнюю кипу в полевую офицерскую сумку. Кладет туда же респиратор.
    На выходе хлопает себя по лбу и выкладывает респиратор.

    Идет по родному городу. Выделяется из толпы своей нездешностью – и этим похож на коренного чернобыльца, которого он видел когда-то на улице его родного Чернобыля. Гражданская одежда на нем сидит как чужая. Короткие выгоревшие волосы, крепкий загар лица, кистей жилистых рук… Оглядывается вокруг, как будто он впервые в этом городе. Рука привычно лежит на ремне полевой сумки на боку.
    Сергей разносит письма по городу. Мелькают улицы, дома, подъезды…
    Старые строения центра, одноэтажный «частный сектор», новостройки – ободранные подъезды, закопченные лифты…
    Кнопки самых разных звонков… Открываются двери. За ними – лица людей, самых дорогих для разведчиков, которые сейчас в БРДМах едут по зоне в Чернобыле…
    …И звучат, звучат знакомые нам голоса из писем – «Дорогая Люда! Дорогие папа и мама! Дорогие… Дорогие…» Из писем, дошедших-таки из Чернобыля до этих самых родных людей… Они дошли – потому что их донесли.

    В «санблоке» вечером Сергей открывает кран…
    Шипение… Которое сразу же стихает. Словно отходит душа умирающей воды.
    Не раздеваясь, Сергей падает спать – на матрас, застеленный газетами «ГЕРОИ ЧЕРНОБЫЛЯ».

    Сергей пробует кран. Воды нет. Делает утреннее умывание – вынужденно сухое. Кладет в сумку последнюю пачку писем. Перед дверью останавливается, сосредоточенно вспоминает – не забыл ли чего? Привычно берет со стола респиратор…
    Радостно чертыхнувшись, оставляет его на месте.

    …Два гигантских арбуза на столе.
    Стол – в центре казармы, заполненной мужчинами. Это пересыльный пункт; через него пролегает дорога в Чернобыль – и дорога из Чернобыля: обратно, домой.
    У стола – полнокровный, крепкий мужчина, похожий на сельского учителя, лишившегося на время необходимости выглядеть строго.
    ПЕРВЫЙ: Мужики, налетай! У кого нож есть большой?
    ВТОРОЙ (с сожалением): Да тебе же самому ничего сейчас не останется!
    ПЕРВЫЙ: Есть арбуз одному?!
    ТРЕТИЙ (смеется): Для этого дела нужна компания… Это как выпить.
    ВТОРОЙ: А почему арбузов два?
    ПЕРВЫЙ: Да разве одним наешься?
    Мужчины толпятся у стола – в расстегнутой форме, голые по пояс, в сапогах и босые, кто еще в штатском, кто с загорелым в Чернобыле лицом, а какой-то горожанин еще совсем бледный, – уминают за оба уха арбузы…
    Красная, брызжущая жизненным соком плоть спелого арбуза…
    Голый до пояса Сергей с полотенцем на плече идет мимо этого банкета. Берет кусок. Пробует – так, словно это не обычный арбуз, а какой-то суперэкзотический фрукт из совершенно другого мира. Из другого космоса…

    В амбаре – складе пересыльного пункта – пыльный воздух пронизывают тонкие лучики из дырочек в крыше. Гора вещмешков цвета хаки высотой чуть ли не под самую крышу барака. «Апофеоз войны»[29]
    Сергей, уже в слежавшихся джинсах и клетчатой рубашке, широко размахивается и со всей силы швыряет вещмешок со своим армейским обмундированием! Темно-зеленая сумка с лямками, вращаясь, перелетает за хребет горы…
    …и над Монбланом вещмешков в лучиках солнечного света кружит-вьется, плавно опускаясь, перо сойки.
    Черно-бело-полосатое, с небесной голубинкой…

    …В своей комнате Сергей открывает чемодан из серой фанеры. В ней – дозиметрический прибор: светлый, хрупкий, лабораторный, с белым пластиковым зондом.
    – Для начала – фон на улице…
    Идет к окну своей комнаты. Держит зонд на подоконнике, смотрит на шкалу прибора… И глаза Сергея лезут на лоб!
    – Фон 0,3 миллирентген в час! Как в лагере? Тут, за пятьсот километров от АЭС? Не может быть!
    …На улице прохожий останавливается и смотрит, задрав голову, на окно первого этажа, на пораженное лицо Сергея, который делает замер радиационного фона…
    Сергей отходит от окна…
    – Не может быть! Здесь этого не может быть!
    Замеряет фон в комнате… Стрелка на шкале прибора показывает то же значение.
    Сергей внимательно осматривает прибор… Все вроде исправно. Осматривает пластиковый зонд… На белом пластике – чуть-чуть заметная грязь, какие-то разводы. Берет со стола бумажную салфетку, плюнув на нее, тщательно оттирает пластик. Вторую салфетку…
    Меряет снова фон в комнате… Теперь он нормальный.
    Влажные салфетки – на них теперь находятся те микроколичества радиоактивного вещества с какого-то образца, в который когда-то неосторожно ткнули зондом, – летят в пластиковый темный пакет для мусора в углу.
    СЕРГЕЙ (меряет свой рабочий чернобыльский блокнот – и светлеет лицом): Чуть выше фона – но ничего, нормально! А вот офицерскую сумку точно придется выбросить, она ж со мной во всех разведках была… (Опускает зонд внутрь сумки; удивленно.) Нормальный уровень! Считай, что обычный фон! (Держит зонд у наружной стороны сумки, у гладкой, блестящей кожи.) Тоже почти ничего… (Меряет наплечный ремень сумки, его мягкую внутреннюю сторону, потертую-заеложенную посредине.) О плечо терлось… Тут побольше – но все равно мелочи. А часы? Фон… А это? (Прикладывает зонд к книге, обернутой в газету.) Фон. (Передвигает зонд к корешку книги, захватанному руками.) Пара-тройка нормальных фонов. (Снимает газетную обложку, она летит в черный кулек для мусора; оглядывается вокруг.) Ну, вот и все. Последний контрольный замер фона снаружи… (Идет к окну, высовывает зонд…)
    …Перед окном – огромная толпа, в ее центре – первый прохожий, он нервно жестикулирует, показывая на окно…
    …в котором появляется Сергей с прибором и зондом в руках.
    ТОЛПА (хором): Выбросы? Из Чернобыля?
    СЕРГЕЙ: Так точно! (И выбрасывает черный кулек – тот летит по длинной дуге в груду мусора; широко, радостно сообщает.) Я из Чернобыля вернулся!
    Толпа мгновенно исчезает.
    Сергей удобно усаживается в оконном проеме, закуривает.
    Курит, ни о чем не думая… Наблюдает завитки дыма, которые текут, растворяются в прозрачном воздухе…
    Отстреливает окурок по длинной дуге – на кучу мусора. Туда же летит вслед вся пачка, из нее на лету сыплются сигареты… В мусор.

    В «санблоке» Сергей открывает кран.
    Из крана – какие-то плевки, противно-ржавая жидкость, хрип, трубный кашель…
    И наконец, постепенно, все прозрачнее и прозрачнее – чистая, нормальная ВОДА…

    Дверь с табличкой – белая эмаль, синие буквы: «Душевая комната».
    Внутри – крохотное помещение. Потолок и стены – темные, сырые, словно закопченные; тусклая лампочка под колпаком в углу. Плитка на стенах, когда-то белая, стала желтоватой; на полу она красная и щербатая. Везде разводы плесени: светлые – на темном, темные – на светлом.
    На сиротском алюминиевом крючке – прозрачный кулек с чистой одеждой, мылом, белым полотенцем.
    Сергей снимает часы, на запястье – белая незагорелая полоска.
    Включает воду, берет мыло… Что-то ищет в пакете… Не находит: старую мочалку после Чернобыля выбросил, а новую забыл купить.
    Ногтями под струями воды он соскребает с тела чернобыльскую грязь.
    Помещение наполняется паром, теплом…

    В светлой футболке, мягких вельветовых джинсах, кроссовках Сергей выходит в прохладный затененный холл общежития. Сталкивается с приятелем.
    ПРИЯТЕЛЬ: Привет! Ну, где был летом? Я только с моря, классно отдохнул. А ты?
    СЕРГЕЙ: В Чернобыле…
    ПРИЯТЕЛЬ (запинается): Н-н-ну… Ты теперь не умрешь? Я имею в виду в течение года…
    СЕРГЕЙ: Я? Умру?

    Выходит на улицу.
    Зеленая травка газона… Чистый прозрачный воздух… Кожу согревает ласковое солнышко…
    Сергей вдыхает полной грудью. Впервые за долгое-долгое-долгое время.
    Под футболкой, на которой парусный корабль, вырисовываются мышцы. Легкие наполняются чистым воздухом. Нежно греет кожу солнышко…
    Сергей замирает, раскинув руки в стороны…
    «Гомеостаз» – полная гармония того, что внутри человека, и того, что снаружи. Сияющая, невесомая, легкая оболочка – в эту минуту не разъединяет, а объединяет человека и среду, в которой он обитает…

    Сергей в телефонной будке – вертикальной стеклянной коробке (впрочем, стекло в ней давно выбито) – набирает номер, заглядывая в бумажку.

    Трубку поднимает Оксана.
    ОКСАНА: Алло.
    ГОЛОС СЕРГЕЯ ИЗ ТРУБКИ: Привет. Это я.
    ОКСАНА: Здра…
    В трубке – шум, удар – тишина…
    ОКСАНА: Сергей! Сережа? Где ты? Что с тобой? Сереж!

    Телефонная будка пуста.
    Шнур тянется вниз – к трубке, зажатой в руке Сергея. Сам он – еще ниже… Рядом проходит пенсионер – аккуратный, во много раз стиранной рубашке в мелкую красно-зеленую клетку, с орденскими колодками. Смотрит с осуждением на лежащего Сергея.
    ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ИЗ ТРУБКИ: Сережа! Сережа! Где ты? Сереж!
    Пенсионер не выдерживает, мелкими шажками подбегает и пытается взять трубку. Рука Сергея не отпускает, держит ее железно… Пенсионер приседает, не достает до трубки. Тогда он становится на четвереньки, как собака.
    ПЕНСИОНЕР (в трубку): Как только вы можете с такой пьянью водиться! Еще ж и порядочной себя считает! Путевые люди подвиги делают – в космос летают, Чернобыль тушат! А тут пьяни развелось…
    ТРУБКА: Пи-пи-пи…

    Оксана тихо, медленно кладет трубку…
    …И телефон тут же бьет пронзительным звонком! Она подхватывает ее…
    ГОЛОС ПЬЕРА ЭЛМСА (с акцентом): Привет. Это я.
    ОКСАНА (механически): Здравствуйте.
    И не кладет трубку…

    …За несколько недель до этого первый иностранный корреспондент, Пьер Элмс, был допущен в зону.
    Дождливым утром Элмс садится в вертолет на аэродроме. Позади – трое сопровождающих. Все надевают респираторы на лицо, шлемы на головы, поправляют дозиметры… Вертолет взлетает.
    ПЬЕР ЭЛМС: Так мы точно в Чернобыль летим? (Лихорадочно щелкает двумя кнопками переговорного устройства.) Нас точно уже не завернут больше? Sure?[30]
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ (устало смотрит за борт): Sure-sure…
    Туман постепенно рассеивается.
    Под вертолетом – красивая многоцветная равнина, широкие зеленые долины рек, текущих между песчаных берегов… Сосновые леса, березовые рощи в голубых прожилках ручьев, проток, речушек, блестящих под солнцем… Ниже вертолета пролетает стая гусей. Какая тут красивая земля…

    …Полевой аэродром на окраине Чернобыля: стоят несколько вертолетов, десяток военных палаток, вагончик. Вертолет приземляется. Двое сопровождающих сразу идут к вагончику.
    С его порога начальник этого «аэропорта» уже отчаянно машет руками: «Забери, забери его отсюда!»
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Хм… Мы покажем вам пока город Чернобыль. Это рядом.
    ПЬЕР ЭЛМС: А АЭС? Мне ж обещали АЭС!
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ (с ударением): Сначала мы покажем вам город Чернобыль…
    Посматривает в сторону вагончика. Перед ним идет оживленное обсуждение, что же делать с корреспондентом иностранной прессы дальше.
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Вот ваш персональный транспорт. Он только для самых важных визитеров…
    Под лесополосой стоит огромный БТР – бронетранспортер БТР-60ПБ, – по очертаниям похожий на броник-БРДМ, но в несколько раз больше его: восьмиколесный, четырехосный, рассчитанный аж на 10 человек в полном вооружении… А этот к тому же еще и полностью освинцован, обернут снаружи толстыми серыми пластинами свинца. Даже для зоны редкостное чудовище…
    Элмс залезает внутрь, за ним – сопровождающий.
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ (продолжает): Мы покажем вам здесь все, как оно есть…
    ЭЛМС (смотрит в боковой триплекс): Я ничего не вижу! Все закрыто свинцом!
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Это для защиты. Для вашей личной безопасности…
    Глухой стук в броню: «Вылезай! Вылезайте! Летим!»

    Вертолет подлетает к реактору.
    Уже виден пролом.
    ЭЛМС: Бог мой! Такое сравнительно небольшое разрушение! Всего лишь части здания… После – tornado… смерчей то есть – я видел гораздо более ужасные, масштабные traces… следы… разрушения. А тут – всего-навсего одно здание, один взрыв, один пожар – и вся планета… как вы говорите? ага – «на ушах»… Планета на ушах, меня из отпуска срывают… Пилот, мы можем подлететь поближе?
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Только не снимать…
    ЭЛМС: Помню…
    ПИЛОТ (Элмсу): Вы действительно этого хотите? You sure?
    ЭЛМС: Да, офицер. Не бойтесь.
    ПИЛОТ (перед тем как нажимать на рычаг, поворачивает голову к Элмсу): Вы смелый человек.
    ПЬЕР ЭЛМС: А вы что, не летаете так близко?
    ПИЛОТ (выполняет маневр): Почему? Летал. Прямо над проломом. Мешки туда сбрасывали…
    ПЬЕР ЭЛМС: О-о! Один раз?
    ПИЛОТ: Да раз, наверное, сто. Я не считал. На земле точно считают.
    Вертолет начинает по кругу со все меньшим радиусом облетать выгоревший 4-й реактор… Элмс хватается за фотоаппарат.
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Не снимать!
    Элмс, чертыхнувшись, с досадой откладывает камеру в сторону.
    Разрушенное здание, груды хлама рядом – и море маленьких человеческих фигурок на земле.
    ЭЛМС: А где же японские работы?
    Неожиданно – совсем близко! – на крышу 3-го энергоблока выскакивают рыцари в чудной кожано-свинцовой амуниции, лихорадочно суетятся на крыше с лопатами и носилками…
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ (лицо перекашивается; сразу же указывает рукой в сторону; сладким голосом профессионального гида): Смотрите! Вон Припять…
    Видно пустой город Припять за километр с чем-то от руины.
    ЭЛМС: А туда… можно?
    СОПРОВОЖДАЮЩИЕ: Да можно, можно. Только не снимать! (Оглядывается, на крыше ли еще военнослужащие, и машет пилоту за спиной Элмса: «Лети! Лети отсюда подальше!»)

    Вертолет пролетает над Припятью…
    …И на лице Элмса впервые появляется испуг. Настоящий, откровенный испуг. Страх не за себя – за всех нас… Внизу обычный – нет, необычно красивый! – город… Белые высокие дома, прямые улицы, парки, школы… Только они совсем мертвые. Без людей. Пустые. Как после нейтронной бомбардировки. Белые простыни и разноцветные пеленки на балконах забыто покачиваются на ветру…
    Грязно-зеленым тараканом – движется что-то внизу по земле. Это бронированная машина радиационной разведки объезжает Припять по своему маршруту…

    Вертолет делает круг над Припятью и поворачивает обратно, на город Чернобыль.
    Летит над зеленым сосновым лесом, над асфальтовой трассой, которую пересекает широкая полоса рыжего, лишенного жизни леса, тянущегося от АЭС, от ее бывшего 4-го энергоблока – на запад.
    По просеке мертвого Рыжего Леса ловко и быстро несется грязно-зеленый прямоугольник – броник радиационной разведки…
    ГОЛОС СОПРОВОЖДАЮЩЕГО: Только не снимать!

    …Сергей, высунувшись из люка и высматривая маршрут, исподлобья поглядывает на вертолет, пролетающий наискосок над просекой…

    Вертолет стоит на полевом аэродроме, его лопасти еще вращаются, замедляясь…
    ЭЛМС (пилоту): Спасибо, офицер. Можно вам презентовать? Новейшее средство от радиации… (Достает упаковку таблеток.) Мне в этот trip… поездку то есть… редакция обеспечила.
    ПИЛОТ (ужасно рад): О, спасибо! (Сопровождающему.) Переведите ему, что я очень рад! (Напрягается.) Иц… иц… мост… точно – мост! – во! мост! – мост кайнд оф ю! Во, помню! (Ужасно горд собой, жмет руку Элмсу, тот тоже сияет.) Спа-си-бо! Гуд… во! гуд лак! Во! Удачи!
    Элмс, помахав на прощание рукой, направляется к освинцованному БТРу.
    ПИЛОТ (сияя, придерживает сопровождающего): Нет, вы только посмотрите! (Запускает руку в кабину, с гордостью.) Какая коллекция! (Достает что-то наподобие альбома для марок, с кучей прозрачных кармашков, в них торчат упаковки таблеток.) Посмотрите, сколько набрал! (Листает его, любовно вкладывает в свободный кармашек свое новое приобретение, любуется.) Такая красивая – первая! Импортная! Витька-штурман с «двадцатки» (показывает на вертолет с номером 20 поодаль) – Витька застрелится! У него такой нет!
    ЭЛМС (залазит в БТР – сопровождающему, немного стесняясь): Э-э… Знаете, после полета оно как-то дискомфортно (касается волос). Их бы постричь… Так тут же негде…
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ: Да без проблем! В Чернобыле есть парикмахерская!

    Под крыльцом парикмахерской в Чернобыле топчется злой сопровождающий. Сердито отбрасывает окурок в сторону – на изрядную кучу таких же.
    ЕГО НАПАРНИК (подходит): Ну?
    СОПРОВОЖДАЮЩИЙ (яростно): Что «ну»? Русалка чертова! Приворожила! (С отчаянной веселостью.) Он теперь, видите ли, не хочет из Чернобыля ехать! Что нам, тут теперь оставаться?

    Сергей спит на белоснежной подушке. Усмехнувшись чему-то хорошему, просыпается. Смотрит на часы – 6.00.
    СЕРГЕЙ (весело сам себе командует): Р-р-рота – падйом!
    Потягивается сладко – это не военный лагерь!
    Рядом сразу возникает… медик!
    МЕДИК: Молодой человек, вы проспали 36 часов.
    СЕРГЕЙ: Не может быть!
    МЕДИК: Что вы пили?
    СЕРГЕЙ (удивленно): Ничего.
    МЕДИК (с интересом): Хм. А что кололи?
    СЕРГЕЙ (еще более удивленно): Тоже ничего.
    МЕДИК (оглядывая его, уверенно): Ну, дихлофосом вы не дышали… Мне просто профессионально интересно. Такого сна, как у вас, я еще никогда не видел…
    СЕРГЕЙ: Ну, теперь увидели. Отлично выспался! (Отбрасывает одеяло, встает, оглядывается.) Э, а где это я?
    За спиной у медика стоит милиционер: невысокий плотный брюнет, сверхаккуратно причесанный – волосок к волоску.
    МИЛИЦИОНЕР (с ударением): Вы не «выспались». Вы проспались, молодой человек…
    Сергей обводит взглядом помещение, в котором на белоснежных постелях покоятся всклокоченные лица мужского пола…
    СЕРГЕЙ: Да я трезв как стеклышко!
    МИЛИЦИОНЕР: Еще бы! Полтора дня сна!
    МЕДИК: Относительной трезвости – мы это здесь от каждого слышим.
    СЕРГЕЙ: Да я не пил совсем! Какие 36 часов сна! Я только что прилег… (Осекается, растерянно.) Где? (Пытается вспомнить.) Где ж я прилег? Ну, не важно… Я третий день как из Чернобыля! Письма разносил, помылся вода наконец пошла, потом вышел… Куда ж я вышел? Только расслабился…
    МЕДИК: М-м… Как медик, я б вам не советовал расслабляться таким образом… До потери памяти.
    МИЛИЦИОНЕР: Гражданин, мы сейчас оформим протокол, вы заплатите за обслуживание – и вы свободны.
    СЕРГЕЙ: Какое обслуживание? Какой протокол?
    МИЛИЦИОНЕР (кивает гордо на белоснежное покрывало, на медика, на себя): Комплексный сервис! Полтора суток… Наше учреждение на самоокупаемости, вы же знаете…
    СЕРГЕЙ: Какой вытрезвитель? Я вообще не пил!
    Лохматые лица на кроватях рядом попросыпались: «И я! И я! И я тоже не пил!»
    МИЛИЦИОНЕР (лицам): А ну цыц! (Те вмиг стихают.)
    СЕРГЕЙ: Спокойно. Сейчас разберемся. Только дайте в туалет сходить. Куда?
    МИЛИЦИОНЕР (кивает головой): По коридору, первая дверь направо.
    Врач и милиционер смотрят вслед Сергею.
    МЕДИК: Сколько работаю – такого похмелья не видел. Что же он принимал? Просто интересно… А доза?
    СЕРГЕЙ (поворачивает голову, с гордостью победителя): Доза – 25 рентген!
    МИЛИЦИОНЕР: Нахватался… Так это он и нас облучает!
    МЕДИК (не слушает): И чтобы так водило…
    МИЛИЦИОНЕР: Всем им капец!
    МЕДИК (думает о своем): Да непохоже…
    МИЛИЦИОНЕР (озабоченно): А что он там затих?
    МЕДИК: Только не на моем дежурстве!
    Милиционер быстро идет по коридору, энергично сжимая в руке черный резиновый бублик-эспандер – заходит в туалет… Опрометью выскакивает.
    МИЛИЦИОНЕР: Он спит!!

Жрецы науки[31]