Скачать fb2
Хмурый Вангур

Хмурый Вангур

Аннотация

    Автор этой книги, писатель Олег Фокич Коряков, немало бродил с геологическими партиями по Уралу. В результате и появилась повесть «Хмурый Вангур» — о тяжелой и порой опасной работе разведчиков недр.
    На берегу хмурой таежной реки Вангур горстка отважных людей ищет рутил. Так называется руда ценного, очень нужного для промышленности металла — титана.
    Геологам, героям этой книги, приходится пережить множество приключений, преодолеть большие трудности. В борьбе с природой люди проходят суровую проверку и в результате… Но прочтите книгу — и вам все станет ясно.


Хмурый Вангур

Глава первая

1

    Устланная ковровой дорожкой мраморная лестница была длинная-длинная, но Наташа взбежала по ней в одну минуту. Быстро, ничуть не запыхавшись, она прошла по всему коридору и только в конце его, у высокой массивной двери с аккуратной табличкой, задержалась. На табличке значилось: «Директор института». Это надо было понимать так: директор Горногеологического института уральского филиала Академии наук СССР.
    Когда тебе только девятнадцать лет, а в служебном удостоверении в графе «должность» стоит маленькое, скромное «лаборант», перед такой дверью, конечно, остановишься. Но надо сказать, что в этом учреждении Наташа Корзухина работала уже почти три года, все здесь было ей знакомо и привычно, а по характеру своему она не очень-то любила робеть и задерживаться перед чем-либо. К тому же сегодня, пока «по секрету», ей сообщили, что, по всей вероятности, ее переведут в старшие лаборанты. Старшая — это что-нибудь да значит!.. И уже через секунду высокая тяжелая дверь была распахнута, и Наташа вошла в приемную, с ходу выпалив все, что ей было нужно:
    — Заседание началось? Давно? Наш вопрос обсуждают? Здравствуйте!
    Секретарь директора, седая чопорная дама, не подняла головы, не кивнула, только скосила глаза. Она хорошо знала, когда надо кивать, когда вставать, а когда и вовсе не обращать на вошедшего внимания. На этот раз она все же снизошла до улыбки, похожей на приветливую, и даже произнесла с чуть томным выражением несколько слов:
    — Ты, как всегда, моя девочка, нарядна, порывиста…
    — …и непоследовательна, — грубовато закончил здоровенный взлохмаченный парень, сидевший на диване с книгой в руках.
    Седая дама бросила на него неодобрительный взгляд, поджала губы и уткнулась в бумаги. А парень, обращаясь к Наташе, с мрачноватым простодушием ответил на ее вопросы:
    — Здравствуй. Началось. Давно. Обсуждают.
    Это был Юра Петрищев, сотрудник того же профессора, у которого работала и Наташа. Впрочем, сказать о Юре Петрищеве «сотрудник» — может получиться, пожалуй, несуразица: еще подумают, что он состоит в высоком ранге научного сотрудника.
    Нет, но пришлось употребить это обтекаемое, неопределенное слово, так как круг занятий у Юры был тоже весьма неопределенным. Петрищев выполнял и обязанности техника-магнитометриста и радиометриста, и слесарничал, и бегал по поручениям своего шефа в различные городские учреждения, а в экспедициях таскал тяжелые мешки с минералогическими образцами. Привела его сюда нужда: умер отец, старый железнодорожный машинист; мать, никогда не знавшая никакой работы, кроме домашней, растерялась, и Юра скрепя сердце засунул подальше зачетную книжку студента второго курса Горного института и пришел наниматься в лабораторию профессора Кузьминых. Дорожка сюда была не совсем чужда ему: Юра явился к тому самому профессору, в геологическом отряде которого работал в свои первые студенческие каникулы.
    Наташа относилась к этому парню несколько покровительственно. Во-первых, работает он без году неделю, а у нее, что ни говорите, стаж; во-вторых, она уже кончает заочно второй курс института, а он… может, он вообще никогда больше не поступит в институт.
    Сейчас Наташа пренебрежительно махнула на Юру рукой, что должно было означать порицание его бездеятельности в данный момент, и, крадучись, чтобы не обратить на себя внимание дамы-секретаря, подошла к двери в директорский кабинет. Тут она приложила ухо к замочной скважине. Секретарь, женщина весьма бдительная, заметила это и была шокирована.
    — Товарищи! — сказала она, и это «товарищи» прозвучало, как «господа». — Это, знаете, все-таки нехорошо. Так, знаете, делать все-таки неприлично.
    Наташа незаметно для нее высунула язык и еще плотнее прижала ухо к двери…
    В кабинете шло заседание ученого совета. Совет обсуждал предложение аспиранта Плетнева. Директор института, седой, аккуратный, очень интеллигентного вида человек, был недоволен, что этот зеленый аспирант, пришедший в институт из Геологического управления совсем недавно, уже вторгается в хорошо продуманные, давно утвержденные где надо планы и добивается их ломки. Нужно, конечно, признать, что его рассуждения не лишены интереса, их стоит обдумать и проверить, но без этой горячности, без спешки. Директор слушал аспиранта холодно и не очень внимательно.
    А Николай Плетнев, молодой стройный крепыш, поминутно поправляя быстрыми движениями руки непослушные волосы, спадавшие на лоб, уже заканчивал выступление:
    — …Исходя из этой геологической характеристики, я к предлагаю провести предварительные поиски титановых руд в районе реки Вангур. Больше того… — Энергичным, сильным движением Плетнев поправил волосы и на секунду задержал руку на темени, словно размышляя, не слишком ли он поразит сидящих перед ним тем, что скажет им сейчас. — Больше того: я утверждаю, что там титановые руды в виде россыпей рутила должны быть почти наверняка. Железнодорожная ветка длиной в триста — четыреста километров, которую можно проложить от Ивделя, окупится почти моментально.
    — Так один мужик шкуру медведя делил, а медведь его… задавил, — без улыбки пошутил кандидат наук Пушкарев, примостившийся у отдельного столика в углу кабинета. И добавил уже совсем серьезно: — Рановато о железнодорожной-то ветке говорить.
    Сдерживая гнев, Плетнев укоризненно бросил ему:
    — Опять, Борис Никифорович, в вас говорит неверие!
    Директор воспользовался заминкой, придрался:
    — Уточним. Насколько я понимаю, вряд ли следует ставить вопрос так резко: о неверии Бориса Никифоровича. Просто в нем, видимо, говорит здоровый, необходимый ученому скептицизм. Я правильно понимаю вас, товарищ Пушкарев?
    Пушкарев отодвинул от себя кучку мелко изломанных спичек и встал, худощавый, подтянутый, опустив руки по швам. Заговорил он сухо, официально:
    — В основном, Владислав Викентьевич, правильно. В своем выступлении полчаса назад я уже говорил, что сомневаюсь в некоторых положениях, высказанных товарищем Плетневым. Данные Геологического управления, которыми он оперирует, страдают, на мой взгляд, существенными изъянами. Слепо опираться на них было бы ошибочно. Знаки рутила в шлихах[1] нижнего течения Вангура незначительны. Непроверенным остается и тот факт, что в районе этой реки простирается зона метаморфических пород.
    — Так вот и надо проверить! — воскликнул Николай Плетнев.
    Аспирант Векшин, секретарь комсомольской организации института, ободряюще кивнул Николаю. Ему нравился этот не очень-то выдержанный, задиристый парень, который не особенно считался с авторитетами и напористо отстаивал свою точку зрения.
    — Мало, мало у нас данных. — Пушкарев задумчиво покачал головой (и точно так же покачал головой директор), но закончил опять сухо, официально: — Впрочем, я сомневаюсь в существе идеи, высказанной товарищем Плетневым, но я не против ее проверки. — И сел.
    Глаза Николая неспокойно горели. «Эх, — можно было прочесть в их взгляде, — морочите вы мне тут голову!..»
    — Теперь, товарищ Плетнев, позвольте спросить вас. — Сложив два пальца в аккуратную щепотку, директор выставил их перед собой. — Геоморфологические данные района реки Вангур вы изложили нам довольно… гм… подробно. Но поясните, пожалуйста, почему, каким образом вы считаете возможным возложить именно на отряд профессора Кузьминых, кроме работы на Ключ-камне, обследование Вангура?
    Николай вопросу обрадовался:
    — Это же очень естественно и просто!
    Он стремительно подошел к висящей на стене карте, и головы всех повернулись за ним. И все — кто с симпатией, кто с завистью или неприязнью — заметили, как легко и четко шагает этот парень с рыжеватой, вызывающе буйной шевелюрой, как по-весеннему ярко цветет румянец на загорелой коже его лица, как уверенно, почти властно протянул он руку к карте.
    Ближе к верхнему краю большого зеленоватого листа, среди бескрайных лесистых болот, был воткнут красный флажок. В этой точке располагалась недавно созданная база филиала академии. На север от нее чернел малюсенький треугольник — одна из вершин Северного Урала, гора Ключ-камень. От Ключ-камня, прихотливо извиваясь, бежала на юго-восток голубая ниточка Вангура.
    — Взгляните. — Рука Николая коснулась карты. — Путь на Вангур как раз возможен только от Ключ-камня. Между базой вашего… виноват, старая привычка… базой нашего филиала и Вангуром — непроходимые летом болота. А мы пройдем на Ключ-камень и оттуда в район поисков спустимся по Вангуру на лодке. Дайте мне еще одного геолога, и мы вдвоем с помощью проводника сделаем всю работу!
    Это прозвучало так же вызывающе и гордо, как знаменитая фраза Архимеда о земном шаре. Но никто не улыбнулся, и даже директор института взглянул на молодого аспиранта почти сочувственно. Опытный и умный человек, он особым чутьем старого ученого вдруг почувствовал, что игра, предложенная Плетневым, стоит свеч.
    Предложение Николая было простым и смелым. Несколько лет назад, во время разведки на золото, в нижнем течении реки Вангур обнаружили в шлихах рутил, ценную титановую руду. Содержание рутила было незначительным, однако уже тогда кое-кто высказал мысль, что выше по течению реки и ее притокам вполне возможны богатые, промышленного значения руды. Именно на этом настаивал сейчас и Плетнев.
    Игра стоила свеч, потому что найди геологи такое месторождение, оно окажется очень выгодным. Промывай песок и получай руду — просто и дешево.
    Однако прав был и Пушкарев: дело представлялось вовсе не таким уж верным, и директор института счел нужным несколько охладить пыл молодого геолога.
    — Ну-ну, не так быстро, — сказал он и тонким холеным мизинцем легонько почесал бровь. — Признаться, я не большой сторонник подобных экспериментов, однако… Что скажет нам сам профессор Кузьминых? Как, Алексей Архипович?
    Сидевший неподалеку от директора крупный, тучный мужчина лет пятидесяти, с грубоватыми, топорной работы чертами лица коротко кивнул, давая понять, что он готов высказаться. Однако с места профессор не двинулся, лишь побарабанил пальцами по сукну стола. Потом заговорил — медлительно, не поднимая большой, тяжелой бритой головы:
    — Вангур мы не знаем. А знать надо бы. Геологические данные… — он задумался, подбирая слово, — действительно интересные. (Только тут Кузьминых поднял голову и взглянул на директора института.) Полагаю, что наш отряд, если поднатужится, с этой дополнительной задачей справится.
    Коротко похмыкивая и опять касаясь мизинцем брови, директор посмотрел на часы:
    — Вы кончили, Алексей Архипович? Что ж, если без нарушения плана, на ваш, так сказать, риск… Ну-с, а персонально? Впрочем, мы решим это в рабочем порядке. Да-да. Спасибо, товарищи. Мы решим. Возражений нет? Всего хорошего… Вас, — он кивнул Пушкареву и Кузьминых, — я попрошу остаться.

2

    Из кабинета директора Николай Плетнев вышел возбужденный и радостный: принято! Его предложение, как там ни крутили, принято.
    — Ну как, Николай Сергеевич? Здравствуйте!
    Перед ним сияли живые светло-карие глаза Наташи Корзухиной. Они говорили о явной заинтересованности тем, что решалось на ученом совете. Подошел и Юра Петрищев, с любопытством и некоторым смущением поглядывая на Николая. «Ну конечно, она пришла специально. И этот увалень Петрищев тоже». На сердце у Николая сделалось совсем светло.
    — Здравствуйте! Здравствуйте, Наташа! Ну, бой выдержан. Чуть не поцапались, правда, с Пушкаревым…
    — Пушкарев цапаться не способен: у него выдержка, — не скрывая насмешки, поправил Юра.
    — Выдержки у него действительно хватает. — Николай улыбнулся. — Но мне, кроме того, показалось — хватает и умения рассуждать в лад с директором института, а?
    — Ну, уж это неправда! — довольно горячо вступилась за Пушкарева Наташа и, смягчаясь, добавила: — Вы его мало еще знаете.
    — С вами, Наташа, не спорю, сдаюсь. — Николай шутливо поднял руки. — Да это и неважно. Важно, что поиски на Вангуре мне разрешили. Наша взяла! А?
    Хотя к предложению Николая Плетнева ни Юра, ни Наташа прямого отношения не имели, это «наша взяла» прозвучало как признание коллективного торжества, и Наташа и Юра почувствовали себя его участниками.
    Секретарь прислушивалась к разговору, как строгая классная дама. Что за тон? Что за фамильярность? Ведь он же все-таки аспирант!..
    Разговаривая, молодые люди вышли на улицу и остановились на широком, просторном крыльце филиала академии. Николай закончил институтский курс недавно, и ни работа в Геологическом управлении, ни переход в аспирантуру еще не дали привиться скучной солидности и высокомерию по отношению к младшим. Он ощущал себя почти студентом, и компания Наташи и Юры подходила ему больше, чем общество научных сотрудников.
    И, право, это было очень хорошо: стоять с ними вот так, запросто, щуриться на солнышко и чувствовать, будто ты только что выскочил с ребятами из учебной аудитории и никакой ты еще не специалист, — это и все другое впереди, а сейчас можно просто поболтать, порадоваться миру и этим вот большим светло-карим глазам, которые искрятся совсем близко от тебя.
    — Вы молодец, Николай Сергеевич! — Наташа тряхнула головой, и лишь ее первый в жизни перманент не дал рассыпаться светлому шелку волос. — Ведь если мы… если на Вангуре действительно обнаружится титан, да еще на Ключ-камне, это будет просто замечательно! Да? Ведь сколько у нас сейчас разговоров об этом металле! Как он нужен!..
    — Ты, кажется, намерена прочесть популярную лекцию? — осведомился Юра. — Лектор из тебя неважный.
    Наташа смутилась. Если бы здесь был только Юра, — ого, она сумела бы ему ответить! Но Плетнев… Все-таки он аспирант. И даже не в этом дело. Просто в его присутствии Наташа чувствовала себя «как-то не так». Она одновременно и воодушевлялась и была подавлена.
    Николай выручил ее:
    — А что, товарищи, если мы с вами организуем по этому случаю веселье? Возьмем такси — и в парк. Мысль?
    Но тут на крыльцо вышел профессор Кузьминых. Остановившись, Алексей Архипович оглядел молодежь из-под косматых бровей:
    — Ну-с, утрясли… Группу на Вангур поведет Пушкарев.
    Николай опешил:
    — Позвольте, но ведь…
    — Что? Хотите сказать, что коли это предложение ваше, то и вести группу…
    — Нет, но… Это связано с моей будущей диссертацией.
    — Ну, вы, естественно, будете включены в группу.
    — Но как же Пушкарев, человек, который сомневается в ценности моего предложения, будет это предложение осуществлять?
    — Вот так и будет. Ничего. Две разных головы — это хорошо. Еще и третью приспособим. Вот, например, эту. — Профессор ткнул в Юру Петрищева, приподнял шляпу и ушел.
    — Вот те и килограмм изюму! — первый опомнился Юра. — Вовсе я не собираюсь ходить под начальством этого сухаря Пушкарева.
    — Н-да, — растерянно пробормотал Николай.
    — А я буду проситься в эту группу, — весело сказала Наташа и повернулась к Плетневу: — Возьмете меня с собой?
    Он уже пришел в себя:
    — Вас? Обязательно! Уж тогда мы рутил найдем наверняка.
    — Найдем! — задорно откликнулась Наташа; ей хотелось как-нибудь утешить, подбодрить Плетнева.
    Николай задумался. Пушкарева, как, впрочем, и других работников Горногеологического института, он знал еще плохо, но слышал о нем немало. Уроженец знаменитой уральской Мурзинки, той самой, что прославилась по всему миру как кладовая изумрудов, Борис Пушкарев был сыном горщика. Уже одно это и кое-какой опыт в минералогии сразу выдвинули его в среде студентов-горняков, а после окончания вуза Пушкарев в рекордно короткие сроки стал кандидатом наук. Ему пророчили невесть какие успехи, но прошло три или четыре года, а он, казалось, не оправдал и десятой доли надежд, возлагавшихся на него. Два года он работал главным инженером, а потом начальником рядовой геологоразведочной партии где-то в глуши. Говорили, нашел интересный материал для докторской диссертации. Но вместо диссертации появилась лишь куцая, скупая заметка в одном из научных сборников. Благожелатели оправдывали Пушкарева, указывая на его похвальную требовательность к себе и неудовлетворенность найденными результатами. Однако многие полагали, что кандидатская диссертация была в научной деятельности Пушкарева успехом случайным и последним.
    И вот теперь руководство института сочло возможным доверить этому человеку новое, рискованное, но многообещающее дело.
    — Да-с, утрясли! — передразнил профессора Юра. — По случаю этого случая веселье, видимо, отменяется?
    Николай встряхнулся, резко отбросил волосы назад:
    — Это почему? Веселье состоится! Идемте атаковать такси…

3

    …Очень трудно в этом разобраться и все объяснить. Или это и называют — любовь?
    Вот тысяча людей вокруг, и очень много красивых, и еще больше просто хороших, и с любым можно разговаривать, шутить, смеяться, а через минуту забыть о нем, и только. А об этом рыжеголовом хочется думать, об этом хочется вспоминать.
    Ох, и дура же ты, Наташка! Любовь… Словом-то каким играешь! Ты же и не знаешь его, человека этого, совсем не знаешь. И давно ли тебе казалось, что нет на свете лучше Пушкарева? Именно таким представлялись тебе герои — с суровым лицом, немножко замкнутые, молчаливые. А теперь тебе кажется, что герои должны быть другими: с буйной, непокорной шапкой волос, веселые, не унывающие, открытые.
    А при чем тут герои? Просто эти двое — хорошие люди, товарищи по работе. Хотя и старшие, а товарищи. Николай — тот даже и не очень старше. Николай… Как хорошо без отчества! Он такой простой и славный. И ты ему нравишься. Ты нравишься ему, Наташка, это факт…
    Так сама с собой, в душе, разговаривала Наташа Корзухина, возвращаясь из парка. Николай и Юра предлагали проводить ее, но она отказалась: хотелось побыть одной, «попереживать».
    Был вечер, и от света фонарей, от ярких реклам, от говора толпы и переплесков смеха улицы казались праздничными. И празднично, легко шагала Наташа, помахивая нежной веточкой сирени.
    Как всегда, стремительно вошла она в квартиру, еще с порога оглушив пожилую рыхлую женщину, открывшую ей дверь:
    — Теть! Можете поздравить. Обед, наверное, простыл? Меня переводят в старшие лаборанты.
    — Слава тебе… Вот что значит способности! И жалованье повысят?
    — Как будто это главное! — Наташа повела плечами. — Повысят. Понюхай, как приятно пахнет. Это я в парке была. И еще решено: на Вангур — это на севере, в тайге, река такая — посылают специальную группу. Я буду проситься туда.
    — Ну, вот это, Наташенька, ты неладное говоришь. Зачем же это тебе опять в тайгу? Если старшей будешь, можно и в институте, в городе, остаться… А прибавят сколько? Рублей сто, поди, не меньше?.. В тайгу-то другие пусть едут, которые младшие…
    Тетка говорила все это и суетилась, накрывая на стол, а Наташа уже не слушала ее, думала о своем. Ложка в ее руках чертила на клеенке букву «Н». Подошел и положил морду к ней на колени Томми, ее пес. Спохватившись, Наташа почти отбросила ложку и покраснела.
    А что краснеть? Вот глупая! Что тут особенного?
    Ничего особенного.
    И в своем секретном девичьем дневнике она в тот же вечер записала очень просто:
    «Вот уже два месяца, как у нас появился новый аспирант, Николай Сергеевич Плетнев. Симпатичный. (Она подумала и зачеркнула это слово, написала другое.) Славный человек».
    И все.
    Спрятав дневник, Наташа решительно взялась за учебник петрографии[2]. Но читалось плохо. На второй или третьей странице она поймала свои мысли совсем в другой стороне, попыталась вспомнить только что прочитанное — и ничего не вспомнила.
    Тетка, изредка поглядывая на племянницу, замечала, что взгляд ее устремлен не то на светящуюся напротив неоновую рекламу «Храните свои деньги в сберегательной кассе!», не то просто в высокое синее небо. «Размечталась девчонка, приятно, что по службе повысили», — решила старая женщина.

    Совсем в другом доме, на другой улице сидел у окна Юра Петрищев и небрежно-лениво перебирал струны гитары. Томные, нежные звуки как-то плохо вязались с широкими, богатырскими плечами музыканта и крупными, несколько расплывчатыми чертами его простодушного лица. Но Юра был в комнате не один, и присутствие второго человека, женщины, стушевывало это несоответствие.
    Вторым человеком была Юрина мама, сидевшая с вязаньем в руках на старой, потрепанной кушетке. Рядом с сыном она казалась совсем миниатюрной. В комнате стоял полумрак; свет из-под абажура-грибка падал только на сухонькие проворные руки женщины.
    Им обоим, матери и сыну, было хорошо и чуточку грустно. Эта маленькая тихая женщина и ее большой ласковый (она хорошо знала это: ласковый) сын очень любили такие минуты. Он всегда ревностно заботился о ней, не давал делать ничего тяжелого, но в такие вот минуты, без слов и жестов, они особенно остро и сладко ощущали, как близки и дороги друг другу.
    Стукнула входная дверь, и скоро в комнату скользнула длиннокосая Анютка, сестра Юры. В ту же секунду сна оказалась на коленях у матери, замурлыкала:
    — Мамочка, я еще погуляю.
    — Поздно, дочь.
    — Ну я минуточку. Во-от такую маленькую минуточку! Хорошо?
    Анютка мягко спрыгнула с материнских колен и, очутившись на подоконнике, зашептала брату:
    — Юрка, ты что туг сохнешь? Там, в саду, знаешь сколько ребят и девчат собралось! И эта… твое «счастье с глазами серыми»…
    Анютка прыснула и была такова.
    Ну, это уж слишком! Все-таки надо будет ее как-то проучить. И когда она подсмотрела? Ведь он так тщательно скрывал от нее свои стихотворные опыты и, уж конечно, вовсе не хотел, чтобы она узнала эти строки:
Там, в таежной глуши, у скал.
У седого лохматого дерева,
Встречу ту, что давно искал, —
Свое счастье с глазами серыми.

    Выходит, она знает и эти строки из заветной коленкоровой тетради, и то, что счастье-то уже отыскано, правда ни в какой не в глуши таежной, а в обыкновенном городском соседнем доме.
    Что ж теперь делать? Теперь и пойти туда как-то не хочется… Ну, полно врать: все равно хочется. А Анютка?.. Подумаешь, Анютка!
    — Мама, я, пожалуй, тоже… прогуляюсь.
    Мать спрятала улыбку, закивала:
    — Прогуляйся, Юрок, конечно! — И, провожая сына взглядом, мысленно поворошила его лохматую голову…

    Профессор Кузьминых отодвинул рукопись, откинулся от письменного стола и обеими руками потер лицо так, будто умывался. Грузно поднявшись, он побрел на кухню, к жене:
    — Мать, в черепной коробке заворот. Дай какую-нибудь работу полегче.
    — Полежи. Хорошая работа. Или, так и быть уж, популькай.
    Столь пренебрежительно — «популькать» — она называла любимые профессорские упражнения в стрельбе из духового пистолета. Этот совет Алексей Архипович пропустил мимо ушей. Молча подошел он к водопроводному крану, вымыл руки и молча отстранил жену от кухонного стола.
    — Ты что?
    — Посиди, мать, посмотри, как пирожки надо стряпать.
    — Ох, горе ты мое! И всю-то жизнь мешает мне на кухне! Угораздило же человека попасть на геологический рабфак! В повара надо было идти.
    — А что? Получается?
    — Глаза бы мои не глядели!
    — Ну и отвернись, не гляди.
    — Как вы там сегодня, решили хоть, когда ты наконец в тайгу свою ненаглядную отправишься?
    — Скоро, мать, скоро.
    — Бориса-то с собой берешь?
    — Пушкарева? Нет, любимца твоего мы в самую что ни на есть глушь думаем загнать.
    — Как же ты без помощника останешься?
    — А уж это, матушка, не твое дело — мое, служебное.
    — Ох, какой принципиальный!
    Записать бы их разговор на магнитофон да послушать — бранятся муж с женой… А они оба улыбаются и поглядывают друг на друга ласково, влюбленными глазами, почти как тридцать лет назад…

    А вот еще комната. В ней не очень уютно, но, в общем, удобно и чисто. Даже удивительно, что так чисто: ни на книжных шкафах, ни на столике, где разложены образцы минералов нет ни пылинки. Удивительно потому, что это жилье одинокого, холостого мужчины. А таковые, как известно, считают себя неприспособленными к столь тяжкому труду, как вытирание пыли… Впрочем, и в этой комнате не все на своем месте: недопитый стакан чая, сахарница и чайник стоят на письменном столе, рядом с пожелтевшей от времени фотографией, на которой изображены бородатый мужчина и худенькая крестьянка с застывшими лицами.
    Одетый по-домашнему, в пижаме, Пушкарев сидит на краешке стола и задумчиво смотрит на фотографию, не на ту, пожелтевшую, — на другую. Вот он осторожно коснулся бумаги… не то погладил, не то убрал малюсенькую соринку.
    Эх, Наташа, ничего-то ты не знаешь! Ведь в руках Бориса Никифоровича твой портрет…
    В дверь постучали. Пушкарев поспешно сунул фотографию в лежавший под рукой том «Избранного» Ферсмана, встал:
    — Да!
    На пороге, снимая шляпу, стоял Николай Плетнев.
    — Добрый вечер, Борис Никифорович. Не ожидали? А я вот нагрянул… О, новое издание! Я еще не видел. — Николай протянул руку к «Избранному».
    Вспыхнув, Пушкарев чуть не выхватил том у Плетнева и тут же убрал в шкаф:
    — Извините, я не просмотрел еще сам.
    Николай в недоумении замялся.
    — Я, собственно, на одну минуту. Можно? — Он придвинул к себе стул; чтобы хозяин пригласил сесть, тут, видимо, не дождешься.
    Пушкарев остался у книжного шкафа, в тени. Вспыхнувший румянец быстро сползал с его щек. Плетнев сел, покрутил шляпу и, преодолевая неловкость, заговорил:
    — Борис Никифорович, я люблю напрямик. Поиски на Вангуре вверили в ваши руки. Я уважаю ваши знания, опытность, но то неодобрительное отношение, которое вы… В общем, понимаете, успех моей диссертации…
    Пушкарев сдержанно прервал:
    — Понимаю, Николай Сергеевич. Скажу вам тоже прямо. — Глядя через окно на вечерний город, он чуточку подумал. — Меня интересует не столько успех вашей диссертации — это дело второе, сколько успех работы на Вангуре. Сомневаюсь я в нем или нет, поскольку на меня возложили определенные обязанности, я их выполню до конца. — Тут он взглянул на Николая в упор. — В этом вы можете быть уверены.
    Пушкарев замолчал и начал раскуривать трубку. В пижаме он выглядел еще более худощавым, и эта простая одежда не придавала ему уютного, домашнего вида. Лицо его, остававшееся в тени, было видно плохо, низкий голос звучал монотонно, словно он произносил заученные фразы.
    «Задевает как-то его моя диссертация, что ли? — неприязненно подумал Николай. — Вот и попробуй поговори с таким по душам!» Однако, не давая себе распалиться, он сказал как можно спокойнее:
    — Ну что ж, спасибо и на этом… Собственно, у меня все. — Николай, помедлив, встал. — Извините, что потревожил.
    Пушкарев поклонился:
    — До свидания.
    Видимо, у него и в мыслях не было хотя бы для приличия предложить гостю остаться.
    Уже на пороге, небрежно, будто о чем-то малозначительном, Николай спросил:
    — Да, а как вы решили насчет третьего? Кто пойдет с нами? Я думал, может быть, есть смысл взять на Вангур Корзухину? Все-таки студентка, ей было бы полезно.
    — Не знаю. Это будет зависеть от профессора Кузьминых: кого выделит он.
    — Ну да, понятно… Всего хорошего. — Николай плотно закрыл за собой дверь.
    Пушкарев долго стоял, сосредоточенно посасывая трубку, потом достал из книжного шкафа «Избранное» и раскрыл там, где лежала фотография. Но тут же задумчиво и вместе с тем решительно захлопнул книгу…

Глава вторая

1

    Пролетали по земле легкие рваные тени от паровозного дыма. Торжествующе, победно ревел гудок. И все убегала, стремительно убегала назад сплошная зеленая стена за окном.
    Второй день поезд мчался на север.
    Второй день Наташа и Юра осаждали профессора Кузьминых в его купе.
    Алексей Архипович слушал их, склонив большую круглую голову вперед и чуть набок, насупив косматые брови. Рядом, неотрывно глядя в окно, дымил трубкой Пушкарев.
    — Ведь это так просто, Алексей Архипович! — почти умоляла Наташа. — Кто-то из нас должен с Ключ-камня уйти на Вангур. Ведь вам все равно — кто. Если я — даже лучше: вам спокойнее. Ну Алексей Архипович, миленький…
    — Какой же я вам «миленький»?
    — Извините! — Наташа страшно смутилась, но тут же лицо ее сделалось очень решительным. — Хорошо. Значит, вы считаете, что я работник неполноценный, да? Что я еще легкомысленна и совсем не подхожу для трудной экспедиции. Так ведь? Я понимаю вас, но…
    Не раздвигая бровей, профессор искоса кольнул ее взглядом:
    — Если понимаете, так что тогда плачетесь?
    Наташа прикусила губу, беспомощно оглянулась на Юру. Юра приосанился, расправил плечи, зачем-то тронул комсомольский значок и мягко, но с силой положил перед профессором свою огромную руку, прикрыв ладонью лежащие на столе книги.
    — Алексей Архипович, — решительно начал он, — вы только взгляните: ведь она же горит желанием… Моральный фактор! Она же там горы свернет. А у меня… наоборот. Очень хочется работать на Ключ-камне. Пусть уж она с ними плывет, а я с вами останусь.
    Профессор вскинул брови, внимательно, остро взглянул на Наташу, на Юру, покрутил головой:
    — Детишки… А еще комсомольцами значатся! Вы мне который день работать мешаете? — Алексей Архипович сдвинул Юрину руку с книг. — Распустили нюни! Этой лично интересно быть на Вангуре, этот лично хочет работать на Ключ-камне. А может, я лично хочу сейчас варенье варить с женой?..
    Он сердито замолчал. Юра засопел: и совестно и сдаваться не хочется. Наташа повернулась к Пушкареву:
    — Борис Никифорович, ну почему же вы-то молчите? Замолвите за меня хоть словечко! Я буду помогать вам изо всех сил. Верите?
    — Верю. — Пушкарев смущенно улыбнулся, и сухое, суровое лицо его сделалось чуточку растерянным; он отвел взгляд в сторону. — Конечно, верю, но вое же считаю, что Алексей Архипович прав: с нами на Вангур должен идти Петрищев.
    Кузьминых молча взял руку Юры и руку Наташи и положил их рядом, две руки: большую, сильную, крепкую — и маленькую, с неясными белыми пальцами.
    — Сравните. Которая нужнее на Вангуре?.. Вот так. Идите-ка лучше в шахматы сыграйте, что ли. А я поработаю. — Профессор придвинул к себе книги и записи. — Идите, идите…
    Понурившись, они вышли в коридор. Коридор был длинный, прямой, строгий. От одного из окон навстречу шагнул Николай:
    — Ну как?
    Наташа ткнулась лбом в стекло, сердито ударила кулаком по раме:
    — Вот ведь упрямый!
    — Упрямый, — сокрушенно согласился Николай; он не знал, как ее утешить. — Я пытался его уговаривать…
    — И Пушкарев этот… — Обычно спокойный, Юра от злости не мог подобрать слова. — Ему-то не все равно?
    Николай посмотрел на Юру, на Наташу — и расхохотался:
    — Да вы их всерьез готовы загрызть — и Пушкарева и Алексея Архиповича. Бросьте. Перетерпим.
    — Николай Сергеевич! — В сердце Наташи шевельнулась ревнивая обида. — Как легко вы об этом говорите! Вам хорошо, вы-то на Вангуре побываете, а я… так мечтала… — Наташа снова уткнулась в окно.
    Юра испугался, как бы дело не дошло до слез, и потому, почесав затылок, побрел в купе. У него было вечное, всегдашнее средство от всех печалей — книги.
    Николай молча стал рядом с Наташей.
    Над дальними лесистыми увалами, где-то на краю хвойного моря, угасал последний отблеск неяркой северной зари. В лесу, под густым переплетом мохнатых лап, уже царил тяжелый, плотный сумрак.
    За окном пролетал паровозный дым. Белые клубы его, казалось, ударяли в лесную стену и толкали ее назад.
    Потом солнце исчезло совсем. Постепенно лес, сквозь который прорывалась грохочущая вереница вагонов, сделался черным. Из облаков выплыла луна, осветила землю, и от белых клубов дыма упали и побежали назад темные тени.
    — Как красиво!.. — прошептала Наташа.
    Николай все молчал. Неожиданно он сказал, чуть склонившись к ней:
    — Вот взять бы вас за руку — и вдвоем по этим просторам!..
    Наташе сделалось радостно и страшно. Как неопытному пловцу на большой глубине. Сама того не ожидая от себя, она вдруг повернулась к Николаю и лукаво прищурилась:
    — А если под руку?
    — Под руку в лесу опасно, — усмехнулся он, — можно о бурелом споткнуться.
    Своих слов Наташа испугалась, но какое-то веселое ощущение превосходства, чуть ли не власти озорно вытолкнуло из нее:
    — О, да вы трусишка!
    Она засмеялась и тут же прижалась лицом к стеклу. Лицо было очень горячим. Сердце сильно билось. Хорошо, что колеса стучали все-таки чуть громче…

2

    А потом все они ехали на грузовиках. Дорога шла по лежневке. Две нескончаемые узкие полоски досок — для колес — протянулись по таежному, поросшему лесом болоту.
    Машин было две. В них разместились и научные сотрудники, и рабочие, и весь походный скарб. Руководил укладкой вещей сам Алексей Архипович. Все тяжелые и громоздкие предметы уложили вниз, а сверху прикрыли тючками с палатками и спальными мешками, потом застелили брезентом. «Хоть спи, хоть песни пой», как сказал Николай. И то и другое было дельно, и тем и другим советом воспользовались: и спали и пели.
    Лишь Томми, пес Наташи, спать не хотел, а петь, как выяснилось, не умел, хотя его хозяйка, когда ратовала за то, чтобы Томми взяли в экспедицию, утверждала, что умеет он все.
    Шоферы на северном Урале водят автомобили по лежневкам так же лихо, как кавказские — по горным дорогам. Только ветер бил в уши, и было удивительно, почему это машины до сих пор не обрушились в жадную гнилую топь, раскинувшуюся без конца без края по обе стороны лежневки. Совсем близко, почти рукой достать, мелькали стволы сосен, но иногда лес отходил в стороны, и тогда вдали были видны бугры гор.
    Ехали час, два, три… Неожиданно лежневка оборвалась, и лес чуток расступился вокруг небольшой кучки домов. Машины остановились. В этом мансийском поселке была база филиала Академии наук.
    Жители высыпали из домов и спешили к приехавшим. Раньше всех к машинам подошел могутный мужчина с большой черной бородой — старший рабочий отряда Степан Крутояров, неизменный спутник профессора Кузьминых во всех его экспедициях. Сюда он был послан заранее.
    — С благополучным прибытием! Добро пожаловать! — гудел Степан, а сам зорко вглядывался в приехавших: все ли на месте, всё ли у них благополучно?
    — Здорово, Степан, здорово! — Профессор крепко тряхнул его руку. — Как тут у вас?
    — А все готово, Алексей Архипыч. Хоть ныне в путь. И проводников сыскал. — Он повернулся к двум манси, стоявшим в толпе, которая уже успела окружить профессора и его спутников. — Вот Михаил Куриков, из Никляпауля.
    Небольшого роста старый манси с выщипанной, по старинному обычаю, бородой, быстро окинув профессора цепким, настороженным взглядом, молча протянул ему руку.
    — Он, значит, на Вангур поведет. А вот этот, — Степан, не оборачиваясь, молча ткнул в стоявшего рядом чернявого парня, — сын его, Василий, тоже, значит, Куриков, до Ключ-камня пойдет.
    Василий улыбнулся приветливо и смущенно и тоже, как отец, протянул профессору руку.
    — А Ключ-камень отсюда видно? — не утерпела Наташа.
    Степан скосил на нее свои цыганские глаза, подмигнул профессору — дескать, вишь, какая молодежь-то прыткая, — но ответил вполне уважительно:
    — Отчего не видно? Видно. Эвон, — и указал на еле видневшуюся в далекой дымке гору.
    — Семь дней ходить надо, — пояснил Василий Куриков и для верности показал на пальцах: семь.

3

    Урман — так зовут на севере тайгу — штука серьезная. Урман не одолеешь ни на машине, ни на лошади, особенно летом. Ни дорог, ни троп. Нетронутый, дикий лес, чаща, бурелом, болота. Слабому нет здесь пути. Слабых урман губит.
    Отряд упрямо шел на северо-запад. С базы профессор взял несколько носильщиков, но все равно каждому приходилось тащить за плечами пуда по два груза. Все явственнее становились следы пребывания в тайге: рваные дыры на одежде, царапины на лицах и руках, кровавые расчесы — от мошкары.
    Алексей Архипович потел, сопел… и улыбался: он был в любимой стихии. По утрам, обливаясь ледяной водой горных ручьев, гоготал, как леший:
    — Го-го-го! Еще два килограмма жиров за сутки долой!
    Пушкарев суховато охлаждал его восторг:
    — Зимой супруга пирожками вернет.
    — Ох, вернет! — вздыхал профессор и принимался яростно рубить дрова.
    У Николая оказался острый и памятливый глаз. Наташа с удовольствием слушала его, чтобы научиться еще лучше определять горные породы. На ходу это было трудно, и, когда однажды во время перехода она отстала, увлекшись интересным обнажением гранитопорфиров, Кузьминых рассердился и потребовал прекратить «баловство». После этого Николай умудрялся по пути набирать десяток-два образцов и давал девушке уроки петрографии на привалах. Брезентовая сумка с камнями, которую он таскал, была тяжелой и как-то раз чуть не наделала беды.
    Перевалив через небольшую скалистую вершину, отряд спустился в глубокий лог и остановился перед горной речкой. Переходить ее нужно было по камням. С шестом в руках вперед двинулся Василий. Он должен был перенести на другой берег конец веревки, чтобы протянуть ее над перекатом. Взгляд его напряженно шарил по камням, шест щупал дно. Бешеный, от пены белый поток бурлил у самых ног. Прыжок. Еще прыжок. Еще… На последнем камне Василий долго топтался и наконец показал: проток слишком широкий, не перепрыгнуть.
Николай повис над бурным потоком.

    Николай, сбросив рюкзак, быстро двинулся к манси. Он стал рядом с ним на скользком камке, оглянулся на товарищей и, растопырив руки, помахал ими. Это означало: надо перелетать подобно пичуге. И это было смешно. Но в ту же секунду Николай резко оттолкнулся от камня и прыгнул. Наташа зажмурилась. Все кругом закричали, Наташа открыла глаза и увидела, что Николай, судорожно уцепившись за корень прибрежной сосны, повис над бурным потоком. Тяжелая сумка с камнями тянула его вниз, освободиться от нее, не опуская рук, он не мог.
    По камням уже прыгал Пушкарев.
    Но манси не стал дожидаться помощи. Упершись шестом в дно, он перемахнул через поток вслед за Николаем. Шест помог. Ухватившись за руку Василия, Николай выбрался на берег.
    — Ай-ай, торопишься! — Бледный, но улыбающийся манси покачал головой.
    Николай молча пожал ему руку.
    Пушкарев перебросил им топор. Подрубленная сосна упала в воду, стремительный поток прижал ее к камню. По этому мостику перешел весь отряд.
    Снова шли непролазной чащей урмана. Когда останавливались передохнуть, воздух начинал звенеть: это плотными серыми тучками над людьми вилась мошкара. Накомарники и дымокуры помогали мало.
    Ключ-камень то скрывался за ближними увалами и лесами, то, все разрастаясь, вставал на горизонте.
    К его подножию они подошли вечером шестого дня. Наутро двинулись к вершине.
    Запрокинув голову, Наташа долго смотрела на угрюмую громаду. Томми, вертевшийся у ног, вдруг начал злобно лаять на гору. Сзади подошел Кузьминых:
    — Ну, как оно… поближе-то?
    — А ничего! — Наташа тряхнула головой.
    От поляны, на которой остались примятая трава, пепелище костра да кучка пустых консервных банок, отряд уже уходил в гору.
    Шли цепочкой, один за другим. Склон быстро набирал крутизну. Даже Михаил Куриков, старый, опытный ходок, задышал тяжело. Пропуская мимо себя Юру, на спине которого громоздился особенно большой рюкзак, манси шутливо похвалил парня:
    — Гора на гору пошла гулять.
    Наташа чувствовала, как дрожат, преодолевая кручу, ноги.
    — Давайте помогу. — Николай взялся за ее рюкзак.
    — Еще ваш могу прихватить! — почти со слезами крикнула Наташа и рванулась вперед.
    Началась каменная осыпь. Большие и мелкие валуны, обкатанные друг о друга, шлифованные ветрами и водой, заполнили, казалось, весь склон. Ноги срывались с камней, застревали между ними. Еще хуже было, когда валуны, потеряв опору, с грохотом летели вниз, слепо угрожая всему, что попадалось на пути.
    Но все ползла вверх упрямая цепочка.
    И все ближе подступала неприветливая скалистая вершина.
    Призывно замахал накомарником вырвавшийся вперед Николай:
    — Наша взяла!
    Еще десяток метров. Еще!.. Вот и вершинный шихан — врезавшаяся в небо неприступная, обрывистая скала. К ней стянулся весь отряд.
    Отсюда было видно чуть ли не полмира. Сползая по склону горы, неоглядным разливом уходила в синеющую дымку тайга. Среди нее, будто ленты на ветру, вились реки. Над болотами висли туманы. В бескрайные дали выстилалась на восток Сибирская равнина. А по западному горизонту синела главная линия горного хребта — будто разбежались в яростном порыве и, как в сказке, застыли, окаменели гигантские волны древнего моря.
    Ветер обдувал разгоряченные лица, трепал волосы.
    — Вот он, Каменный пояс, батюшка наш Урал! — негромко сказал профессор.
    Что ж, теперь-то уж можно, сбросив тяжелую ношу, по-настоящему отдохнуть. Юра, как плохой актер, став в позу завоевателя, провозгласил:
    — Здесь будет город заложен!

Глава третья

1

    Ни у Юры, ни у профессора Кузьминых не было волшебной палочки, но палаточный лагерь-городок возник, словно по ее мановению. Его разбили не у вершины, а ниже, выбрав на склоне более пологое место, близ небольшого, струящегося меж камней ручья. Несколько сосен — полусухие, скрюченные ветрами горные ветераны — встали вокруг лагеря на страже.
    Как всегда, с первых же минут лагерь охватило деловитое движение, сегодня оживленное тем более, что геологи устраивались здесь не на день, не на два, а надолго. Одни еще выверяли растяжку палаток и копали ровики вокруг них, другие уже заготавливали топливо и разжигали костры, третьи разбирали вещи, натягивали антенну для радиоприемника. Ухнули в лесу выстрелы: это старший Куриков и Пушкарев успели начать заготовку мяса.
    Пристроившись у входа в палатку, Юра вытаскивал из рюкзака и сортировал его содержимое.
    — Э! — неожиданно услышал он над своей головой. — Это у тебя что такое?
    Не только голос — и вид у профессора Кузьминых был сердитый.
    — Это? — С невинной физиономией Юра ткнул в футляр прибора. — Радиометр, Алексей Архипович.
    — Не изображай из себя младенца! Я спрашиваю тебя вот про эту… штуку.
    «Штука» представляла собой нечто длинное, обернутое в брезент и перемотанное бечевкой. Профессор вытащил ее из рюкзака, и сразу стало ясно, что это гитара. Ведь надо ж было ухитриться замаскировать ее в заплечный мешок!.. Ну, замаскировать замаскировал, а теперь вот, музыкант, объясняйся.
    — Это, Алексей Архипович, значит… инструмент. Для подъема морального духа.
    — Все бы забавляться! Сколько минералогических образцов можно унести вместо этого… духа. Геолог!
    Рассерженный профессор потопал от палатки. Юра сконфуженно поморгал, огляделся и увидел, что Николай, сидящий у костра, одобрительно подмигивает ему: дескать, молодец, Петрищев, не робей! Тогда Юра расплылся в улыбке и проворно сунул гитару в палатку.
    На горы опускался вечер. Потемнела зубчатая громада шихана, лишь с запада освещенная угасающей зарей. Расплывался сумрак, и с каждой минутой ярче казался огонь костра.
    Наташа в рабочих брезентовых штанах и сапогах хлопотала над ведрами с варевом. Как у заправской хозяйки, возле нее лежал целый набор баночек и мешочков с надписями: «Соль», «Перец», «Лавр. лист». Николай взялся помогать ей. Сидя на сучковатых поленьях, он ощипывал принесенных к ужину глухаря и тетерку. Работа не из очень почетных, зато она не мешала ему разговаривать с Наташей.
    — Я от этой экспедиции многого жду. Найдем на Вангуре рутил… а я уверен, что найдем, хоть кое-кто сомневается… найдем, и сразу же я сажусь за диссертацию.
    — Только побыстрее, Николай Сергеевич, побыстрее.
    Он удивленно поднял на нее глаза, потом, сообразив, в чем дело, засмеялся:
    — Это про птицу — побыстрее, а я…
    — Слушай, Наташа, — прервал его подошедший Юра, — выдай ты мне что-нибудь такое… пожевать. Ведь не дождешься твоего ужина.
    — Бедненький!.. Ох, Юрий, выведешь ты меня из терпения! Третий раз подходит клянчить. Займись этой своей… контрабандой. — Наташа изобразила, как играют на гитаре.
    — Да… займешься! — Юра кивнул на профессора, который копошился у костра манси.
    Откуда-то из-за палаток раздался голос Пушкарева:
    — Томми, ко мне!
    Пес, дремавший у костра, сорвался с места и исчез в сумерках.
    — Что это он так льнет к Пушкареву? — Николай спросил это будто между прочим.
    — Ну как же! Они старые друзья. Мне его Борис Никифорович еще вот таким щеночком подарил. В прошлом году.
    — Значит, и вы с Пушкаревым… старые друзья?
    — Мы? — Под испытующим взглядом Николая Наташа чуть смутилась. — Ну, какие же мы друзья! Я лаборантка, студентка, он кандидат наук. И потом… знакомы мы с ним уже больше двух лет и он мне нравится, но… как бы это сказать… он со мной как-то особенно сух, официален, вот так себя держит. — Наташа показала, как: рукой как бы отгородила, не допуская к себе, кого-то. — Не знаю. — Она задумчиво покачала головой, потом, спохватившись, принялась размешивать варево.
    Юра тем временем подошел к профессору. Тот разбирал свои вещи, вытаскивая из рюкзака походный несессер, компасы, одеколон, трусики, какие-то склянки. Подойдя, Юра наблюдал нехитрую работу начальства и вдруг сказал:
    — Э! Это у вас…
    — «Шипр». — Кузьминых деловито ткнул в одеколон. — Рекомендую. Прекрасное…
    — Нет, Алексей Архипович, я спрашиваю вот про эту… штуку. — И Юра вытащил из рюкзака коньячную бутылку.
    — Ну-ну! — угрожающе буркнул профессор, но тут же, вспомнив недавний разговор, перестроился: — Это, молодой человек, особый препарат для подъема морального духа.
    Тут оба они расхохотались.
    Так была отомщена гитара.
    И надо сказать, что, когда все они собрались у костра, она пользовалась несомненно большим успехом, чем профессорский «препарат». Усердно приложился к бутылке лишь старый Куриков. Осоловев от выпитого, он смешно щурил глаза и, оглядывая шумную компанию, одобрительно кивал:
    — Много раз, однако, геологов вижу. Всегда смеются, всегда веселые. Почему смеются, почему веселые?
    — А потому, папаша… — Неожиданно с силой Юра ударил по струнам и запел сочиненную им еще в беззаботный год студенчества песню:
Потому что мы, геологи, такой народ:
Ни беда нас и ни горе никогда не берет.
Горевать нам некогда,
Тосковать нам некогда —
Надо нам шагать, шагать… Куда? Вперед!
Потому что мы, геологи, такой народ!

    Наташа и Николай, а за ними долговязый техник-магнитометрист Кеша с азартом подхватили песню, замычал ее себе под нос профессор, и Василий Куриков, еще с трудом осваивая мелодию и слова, начал подпевать, оживленно оглядываясь на окружающих и очень довольный собой. Даже пламя костра, казалось, начало приплясывать в лад песне, и тьма отпрянула от этой молодой, здоровой и очень бодрой компании.
    А Юра не растерялся — поймал момент, перешел на плясовую. Как тут усидишь? Наташа вскочила, крутнулась и пошла в пляс. Подлетела к Пушкареву:
    — А ну, Борис Никифорович!..
    Он только головой помотал и — руки вверх: дескать, не способен, не могу.
    Тут с лихим па вышел в пару Наташе Николай, свистнул молодецки, топнул — она, должно быть, этого и хотела, только постеснялась сразу вызвать его, — и вместе они понеслись, закружились у трепетного костра…

2

    Только позавтракали — Наташа куда-то исчезла. Уже люди ушли на работу и профессор давал последние указания дежурному по лагерю, когда она появилась, возбужденная, раскрасневшаяся.
    — Товарищи, тут недалеко, на том склоне, пещера! Кто со мной? Алексей Архипович, можно?
    — А почему это вы оказались «на том склоне»? Вы же с Крутояровым должны быть.
    — Просто я… ходила размяться. Ну, Алексей Архипович, можно? Я с Васей схожу.
    Василий Куриков уже готов был вскочить, но его отец, оторвавшись от куска дерева, из которого он что-то вырезал, поспешно и недружелюбно возразил:
    — Вася со мной ходить будет. Место смотреть надо, птицу кушать стрелять надо. Сиди, Вася, покури… Манси под землю гулять нельзя. Там духи. Шибко злые. Нельзя духов дразнить. Шайтан сердиться будет.
    Наташа хотела ему возразить, но Куриков не замолчал — он просто перешел на мансийский язык.
    — Понятно? — Кузьминых чуть приметно улыбнулся. — Духи. Давайте-ка… на свое рабочее место. Двинулись. — Он легонько подтолкнул Наташу.
    — Но, Алексей Архипович, это же безобразие: на тридцать восьмом году советской власти — и вдруг духи! И Василий его слушает!
    — А вы что, и в шайтана не верите?
    Профессор спросил это очень серьезно. У него такое бывало: скажет что-нибудь — и не знаешь, смеяться или плакать. Наташа рассмеялась.
    — Ох, и возьмусь я за этого старика!
    — Перевоспитаете?
    — Обязательно.
    Увы, проверить талант Наташи на ниве культурного просвещения не удалось: Пушкарев заявил, что уже завтра они выходят в путь, на Вангур. А вести их туда должен был старый Куриков.
    С утра группа Пушкарева еще помогала геологам на Ключ-камне, а после обеда занялась своими делами. Николай и Юра проверяли инструмент и снаряжение. Пушкарев засел вместе с Куриковым за карту: решил еще раз уточнить детали маршрута. Особенно интересовали его притоки Вангура. Куриков рассказывал о них скупо, некоторые он не знал вовсе. Про среднее течение Вангура сказал:
    — Не знаю, не ходил.
    — Может, слышал от других? Берега там какие?
    — Не ходил. Тут ходил, там — не ходил. Манси не ходят. Худое место.
    В урмане есть такие уголки, куда манси действительно не заглядывают. Трудно ли туда попадать, нет ли там зверя или все еще, по старой памяти, действует древний запрет шаманов — и то и другое старики объясняют одним понятием: «худое место».
    — «Худое»… — Пушкарев усмехнулся. — Вот мы и посмотрим, что это за место.
    Куриков взглянул на него с недоверием и затаенным страхом, но промолчал. Послышались громкие голоса: с работы возвращались Кузьминых и его помощники. В маленьком полотняном городке сразу стало оживленно.
    Наташе не терпелось, и тут же, у палатки, она разостлала брезент и мигом оборудовала что-то вроде походной лаборатории. Все смешалось здесь — и образцы горных пород, и склянки с препаратами, и спиртовка, и лупы, и микроскоп.
    — Ой, товарищи! — Она подняла голову от лупы, лицо ее сияло. — Смотрите…
    Профессор увидел, как разом повернулись к ней Пушкарев и Николай.
    — Смотрите, Николай, — заключила Наташа, — какое интересное включение!
    Николай сразу вскочил и подошел к ней, и сразу потускнел Пушкарев.
    Профессор отвернулся. Пушкарев нахмурился и начал разжигать дымящуюся трубку.
    — У тебя все готово? — повернулся он к Курикову, забыв, что этот вопрос задал ему всего лишь час назад.
    — Все, все, — закивал старик. — Нож есть, ружье есть, порох, ноги — все готово.
    Пушкарев встал. Лицо его сделалось прежним — спокойным, суровым, и только чуть глубже обозначилась складка между темными неровными бровями. Он подошел к Юре и молча наблюдал за его работой.
    — Это выбрось. — Пушкарев взял и повертел на ладони складной столовый нож с вилкой. — Лишняя тяжесть. — Юра согласно кивнул. — И гитару не забудь оставить здесь.
    Юра вскинул на него гневные глаза:
    — Ну да!
    — Да, да. Придется, друже, оставить здесь, — твердо сказал Пушкарев.
    Юра посмотрел на него как-то странно и неожиданно смирился:
    — Понятно…
    В этот вечер уже не было того веселья, что шумело здесь вчера. Ужинали быстро, деловито. А потом долго сидели у костра и говорили о чем-то совсем незначительном, неважном.
    В стороне, привалившись к большому валуну, грустил с гитарой Юра, рассеянно перебирая струны. Подошла и присела на валун Наташа. Она переоделась в платье и потому выглядела необычно нарядно. Помолчала, потом тихо попросила:
    — Юрочка… что-нибудь на прощание…
    — Изволите желать веселенького?
    Вопрос звучал явно саркастически. Но Наташе было не до этого, и возразила она вяло:
    — Не надо веселого. Что-нибудь такое… Ну, понимаешь…
    Конечно, Юра понял. И все у костра замолчали.
    Это была песня. Никто не знал ее, но это была песня. Потому что Наташа запела.
    Песня была про любовь, вернее — про мечту о любви, мечту страстную, свежую и туманную. Как юность. В песне говорилось о любимом, которого девушка еще не знала, но который должен прийти. И должен быть он сильным и большим, очень хорошим, храбрым и умным. Самым хорошим на свете. Она не знала, кто он, когда и как к ней придет, но знала: придет.
    Может быть, Наташа притворялась? Кто скажет! Такие были у песни слова.
    Николай слушал ее так, будто знал: слова о любимом относятся к нему. Светло задумался о чем-то Пушкарев. Насупил косматые брови профессор; рассердился, что ли, на свою давно прошедшую молодость?
    Пушкарев взглянул туда, откуда доносилась песня. Красиво и четко на фоне догорающей зари темнел силуэт Наташи. Вдруг силуэтов стало два. Борис Никифорович оглянулся: место Николая у костра стало пусто…
    Томми понял своего друга: посмотрел на хозяйку, на Пушкарева и, словно хотел утешить, уткнулся мордой в его колени.
    Песня оборвалась. К костру подошел Юра.
    — Пойдемте-ка, дядя Степан. Кое-что передать надо. — Юра выразительно помахал гитарой.
    Вдвоем они ушли к одной из палаток, в густые синие сумерки.
    Без гитары, без песни стало как-то пусто, неуютно. Пришла ночь. Люди разбрелись по палаткам.

    А утро разыгралось ясное, солнечное, и палатки нежились, купаясь в потоках света. Но их стало на одну меньше. Там, где было жилье Пушкарева и его товарищей по походу на Вангур, остался ясно видимый на траве четырехугольник.
    Все столпились у края палаточного лагеря. Пушкарев с редкой у него ласковой улыбкой поглядывал на своих спутников — как старший брат. Николай не мог, да, наверное, и не хотел скрыть свое возбуждение: ведь это по его предложению уйдет сейчас группа на Вангур, и цель близка. Лицо Юры Петрищева было довольно унылым.
    — Ну, найти вам во-от такое месторождение! — Широко раскинув руки, Наташа улыбнулась Николаю. — А вам, Борис Никифорович, что пожелать? Ведь вы сомневаетесь, что на Вангуре титан есть. Значит, пожелать, чтобы не найти? — Она смотрела то на Пушка-рева, то на Николая, лукавинки так и плясали в глазах.
    — Вот коварная девица! — добродушно буркнул Кузьминых.
    — Пожелайте найти истину, — ответил Пушкарев, и от его короткого, быстрого взгляда Наташе почему-то сделалось неловко.
    Юра завертел головой, кого-то выискивая.
    — Дядя Степан, гитара, значит, будет в порядке?
    — Это уж точно, будет, — загудел Степан и ухарски подмигнул. — В полном порядке.
    На минуту все умолкли.
    — Ну… — Пушкарев сделал знак: пора двигаться.
    — Что ж, — профессор протянул ему руку, — ни пуха вам ни пера.
    И сразу все заговорили, зашумели:
    — Ни камня ни глины!
    — До встречи, товарищи! Успехов!
    — Вам также! Всего лучшего!
    Даже Томми, присоединяя свой голос к этим возгласам, залаял.
    Старый Куриков молча пожал руку сыну и отошел.
    Взмахи руками, кепками, накомарниками, обычное возбуждение, за которым скрывается невольная грусть.
    Дольше других взлетал платочек над головой Наташи. До тех пор, пока ушедшие не вступили в таежную чащу. Шагавший позади Николай обернулся — она все стоит и машет, машет…

Глава четвертая

1

    Снова вокруг был урман, глухие таежные дебри. После горного простора, раздольной шири земли и неба мир казался съежившимся и помрачневшим. Земля угрюмо щетинилась буреломом, небо исчезло: деревья, теснясь, не давали увидеть его людям.
    Они шли по урману напрямик, напролом. Чуть в сторонке бежал Вангур. Они часто выходили к его берегам. Речушка была еще маленькой и бурной. Как молодой беззаботный зверек, она прыгала с камня на камень, урчала и разбрасывала клочья пены. Иногда, решив отдохнуть, она затихала, а потом снова бежала вприпрыжку, резвилась безобидно и весело.
    А урман был тих и хмур. Лесные великаны, почти не расступаясь, пропускали мимо себя эту расшалившуюся речонку, прибежавшую с гор. «Ничего, — наверное, думали они, — подождем: еще умаешься, завязнешь несколько раз в наших болотах — и присмиреешь».
    Молчаливый, нахохленный, как старый воробей в непогодь, Куриков неутомимо шагал впереди. Или старик очень уж хорошо знал эти места, или было у него какое-то особое чутье — он выбирал путь самый удобный и скорый, ловко минуя болотца, бурелом и завалы.
    Идти было трудно, очень тяжелой оказалась поклажа. Пушкарев настоял, чтобы взяли и палатку (она была маленькая и называлась двухместной, но в ней могли поместиться четверо), и спальные мешки, и пилу, и два брезентовых полога, не говоря уж о снаряжении более необходимом. Его расчет был прост: как-нибудь дотянуть до водного пути, а там тяжесть не страшна.
    Постепенно Вангур терял задор и резвость и делался все более солидной речкой.
    — Дня через два поплывем? — поинтересовался Пушкарев у проводника.
    Куриков помолчал, зачем-то оглядел кроны деревьев и подтвердил:
    — Через два дня, однако, поплывем.
    Николай шагал, пересвистываясь с бурундуками или напевая полюбившуюся ему удалую, чуть хвастливую песенку:
Потому что мы, геологи, такой народ:
Ни беда нас и ни горе никогда не берет…

    Оглядываясь назад, он видел сосредоточенное и довольно угрюмое лицо Юры.
    — Эгей, геология! Приуныла?
    — Печенка твоя приуныла! — пробормотал под нос Юра и вдруг подхватил почти свирепо:
Горевать нам некогда,
Тосковать нам некогда —
Надо нам шагать, шагать… Куда? Вперед!
Потому что мы, геологи, такой народ!

    Русло Вангура становилось шире и глубже, течение — спокойнее. Берега начали расползаться по урману болотиной. Появились заросли багульника. Лес стал мельче.
    Второй день путники шлепали по болоту, среди нюра — низкорослого, чахлого сосняка. Бродни[3] легко уходили в жижу, она чавкала, пузырилась, жадно охватывала ноги. Брюхо у лайки Курикова не просыхало от воды и грязи.
    Юра, шедший в хвосте цепочки, споткнулся о коряжину, упал и чертыхнулся. Николай остановился, хохотнул:
    — Ты кого там цитируешь?
    — Да так… из геологической литературы. — Не утерпев, Юра чертыхнулся еще. — Ну, прорва! Второй день обсохнуть не могу!