Скачать fb2
Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

Аннотация

    Ныне в роду Бернадотов насчитывается, если идти от его родоначальника наполеоновского маршала Жана Батиста Бернадота, семь королей и еще около ста двадцати особ обоего пола — мудрых государственных мужей, храбрых воинов, скучных принцев, строгих хранительниц домашнего очага и прекрасных принцесс. А кроме того имеются лесорубы, продавцы пылесосов, дизайнеры и даже один из лучших шведских художников. Писатель и журналист Стаффан Скотт со знанием дела, а, главное, с юмором описывает королевскую фамилию, а заодно преподносит читателю совершенно неожиданный образ Швеции. Его книга заполнена фактами, которые прежде никогда не публиковались ни в прессе, ни в исследованиях, посвященных королевской семье.


Стаффан Скотт Династия Бернадотов: короли, принцы и прочие…

    Светит солнце! Светит солнце!
    Гнева гро́зы храбрый люд наш миновали.
К. Оссианнильссон[1]

Вступление
Наш миниатюрный королевский дом сегодня

Как такое случилось?
    Шведский королевский дом на редкость невелик. Всего семь человек: пять членов семьи короля плюс бездетная пара — принц Бертиль и принцесса Лилиан. Кроме того, согласно Государственному календарю, официально в него входят также датская королева Ингрид и принцесса Биргитта. В целом же род Бернадотов включает в себя еще пятьдесят человек.
    Династия Бернадотов восседает на троне дольше всех прочих королевских родов Швеции. Маршал Жан Батист Бернадот стал шведским монархом в ту эпоху, когда начали происходить основополагающие изменения в санитарном состоянии и условиях жизни западноевропейских стран. Прежние династии как в Швеции, так и в других государствах были недолговечны, поскольку сохранялась высокая младенческая смертность, а также опасность умереть от других недугов, не говоря уже о том, что взрослые члены королевской семьи зачастую усердно отправляли друг друга на тот свет с помощью мечей, кинжалов, копий или горохового супа. В результате королевские дома Европы сплошь да рядом вымирали, как вымирали знатные и прочие семейства, которые менее аккуратно вели счет своим представителям. Угасание королевского рода нередко было чревато войнами за престолонаследие и другими бедами, избежать которых можно было, лишь срочно посадив на трон какого-нибудь двоюродного племянника или иную дальнюю родню.
    В 1949 году Бернадоты побили прежний рекорд пребывания у власти, принадлежавший роду Васа и равнявшийся 131 году. Остальные династии были не более чем проходными: Фолькунги правили 114 лет, род Пфальцев — 66 лет, а Гольштейн-Готторпы — 67 лет. В году 1996-м от Рождества Христова исполнилось 178 лет с тех пор, как престол заняли Бернадоты, причем конца-краю их правлению не предвидится. Это стало возможно в первую очередь благодаря тому, что врачи и акушерки научились мыть руки.
    Так или иначе, все современные Бернадоты ведут свое происхождение от Оскара II (что справедливо и касательно многих лиц, которые не относятся к Бернадотам, однако это уже другая история).
    Вот как обстоят дела в этом отношении.
    У Карла XIV Юхана был всего один сын, Оскар I, составивший второе поколение Бернадотов.
    Третьим поколением стали четыре сына и единственная дочь Оскара I. Однако продолжил династию лишь один из сыновей, а именно Оскар II.
    Четвертое поколение составили четверо сыновей Оскара II, из которых трое — Густав V, принц Оскар и принц Карл — завели кучу детей, тогда как принц Евгений, наиболее талантливый после Карла XIV Юхана представитель династии, оставил лишь художественное наследие.
    В пятое поколение входили трое сыновей Густава V и дочери принца Карла, тогда как сын принца Карла утратил принадлежность к династии из-за своего брака, а детям принца Оскара и вовсе повезло родиться не престолонаследниками. Сын принца Карла, Карл-младший, вел происхождение не только от Оскара II (он был его внуком), но и от брата Оскара II, Карла XV (он приходился ему правнуком), и для того, кто намерен соблюдать генеалогическую точность, существует множество примеров подобных совпадений.
    Ниже мы ограничимся членами королевской фамилии, тогда как других представителей рода (как входящих, так и не входящих в число наследников престола) предпочтительнее оставить для более подробного изучения тем, кто хотел бы заняться ими и их древом.
    Итак, вернемся к собственно королевской семье. Из трех вышеупомянутых отпрысков Густава V женились и произвели потомство двое. Во-первых, Густав VI Адольф, у которого родились четыре сына и одна дочь. Во-вторых, его брат Вильгельм, у которого родился единственный сын, Леннарт. Но Леннарт вступил в брак, лишивший его права на престол, — так же, как двое сыновей Густава VI Адольфа. Больше в шестом поколении никого не было.
    Короче говоря, в нем осталось лишь два представителя мужского пола, входивших в королевский дом, — наследный принц Густав Адольф и его брат Бертиль.
    Прежде чем наследный принц Густав Адольф безвременно скончался в возрасте сорока лет, он успел завести четырех дочерей и одного сына, который является теперешним королем Карлом XVI Густавом; преданный королю Бертиль долго воздерживался от женитьбы, дабы у Швеции был законный кандидат на случай, если понадобится регент, пока Густав VI Адольф занимается раскопками в Италии, или на случай, если король умрет прежде, чем его внук Карл XVI Густав достигнет совершеннолетия.
    И Карл XVI Густав успел-таки достичь совершеннолетия, ему даже исполнилось двадцать семь лет, прежде чем он стал королем и возглавил род как представитель седьмого поколения, есть у нас теперь и продолжение династии, поскольку в королевской семье родились трое детей.
    Большинство из ныне здравствующих шведских представителей рода Бернадотов восходит к принцу Оскару (р. 1859), сыну Оскара II, хотя едва ли не больше потомков обязаны своим появлением на свет Леннарту Бернадоту, проявившему в этом деле завидную настойчивость.
    В общей сложности только пятеро Бернадотов мужского пола, родившихся с правом наследования престола, заключили браки, лишившие их такого права, тем не менее этого оказалось достаточно, чтобы в настоящее время за пределами королевского дома очутилось девять десятых представителей рода. Эту пятерку составили: принц Оскар, сохранивший титул принца (выход из числа престолонаследников произошел в 1888 году), а также принцы, у которых титул принца «отняли»: Леннарт (1932), Сигвард (1934), Карл Юхан (1946) и Карл-младший (1937). Впоследствии Карл-младший получил титул принца за границей, но если мы зададимся вопросом, на что годен такой титул, то ответить не сможем, поскольку неизвестно, для чего Карл-младший его использовал. Со временем Сигвард Бернадот получил титул принца обратно, что можно прокомментировать одним-единственным способом: делая это, он мог бы изобразить на лице больше радости.
    Для многих подданных короля все эти сведения не более чем любопытны. И среди тех, кто хотел бы сохранить монархию, и среди меньшинства, выступающего за республику, найдется крайне мало людей, интересующихся подобными деталями. Однако хотя начиная с Карла XV шведские короли постепенно утрачивали власть, нельзя сказать, что эти любопытные подробности о нашем королевском доме совсем уж неинтересны. В частности, они играют существенную роль для решения немаловажного вопроса, стоит ли нашему государству сохранять монархию, как полагает последние полстолетия большинство в три четверти населения, или же пора назначать главу государства по правилам, существующим в других демократических государствах, к коим мы уже почти столетие причисляем и себя (шестая часть населения упрямо хочет именно этого, хотя крайне мало кто из шведских подданных готов отстаивать сей тезис до последнего).
    Вдобавок всегда забавно посмотреть, каких разных людей объединяет род, ведь под одной и той же фамилией сосуществуют гении, сумасшедшие, мерзавцы, благородные натуры и т. д. Судя по всему, монаршие роды подчинены такому же математическому распределению, как и все прочие. Однако весьма необычные условия, в которых живет главное семейство страны, приводят к тому, что некоторые качества, подспудно существующие в роду, проявляются более наглядно. Учитывая требования, какие пытаются предъявлять к своим отпрыскам родители, некоторые качества могут создавать огромные проблемы, тогда как в иных обстоятельствах не играли бы мало-мальски важной роли. По-видимому, Карл XV страдал от незначительного умственного дефекта, который у большинства со временем проходит (у этого монарха он тоже прошел), а у нынешнего короля, как и у его отца, была выявлена сильная легастения (неспособность к чтению), от которой знающий педагог может сегодня избавить ребенка. Но если в многодетной семье крестьянина или арендатора эти личностные качества не имели бы значения, то для членов королевской фамилии они создавали, мягко говоря, значительные трудности.
    В наш демократический век принято твердить, что королевские особы — самые обычные люди. Разумеется, это верно в физическом смысле, по генам. Однако воспитание и отношение окружающих, несомненно, делали их весьма отличными от других. Одним из серьезнейших оснований для перехода к республике теперь, когда члены королевской семьи практически не мешают прогрессу, не в пример прапрапрадеду и прапрадеду современного монарха, является необходимость обеспечить королевским отпрыскам нормальное детство, пусть даже сегодня в этом отношении произошли значительные перемены по сравнению с прошлым.
    Сколько бы придворные, учителя, военные и сами королевские особы ни утверждали обратное, королевскую семью всегда окружали подобострастие, раболепие, угодничество и безудержные похвалы и восторги — зачастую со стороны толп народа. Если вы считаете, что человеческая натура не поддается подобным влияниям, то ошибаетесь. Честолюбивые родители из королевского семейства ставили себе целью, в частности, создание противовеса всему этому, однако полностью искоренить такое влияние было невозможно. Широкое распространение получила фраза, что Бернадоты «поздно взрослеют», но ведь в таком случае тут виновато воспитание. Среди Бернадотов, рожденных вне династии, в семьях, утративших право наследования, такого явления, как «позднее взросление», не наблюдается.
    Некая пышущая энергией женщина, которая на протяжении нескольких лет была замужем за одним из Бернадотов-престолонаследников и долго имела возможность наблюдать членов других королевских семей в Европе, называла принятое у них воспитание поверхностным и оглупляющим. Она, несомненно, была права: члены династии мужского пола проскакивали экзамены на аттестат зрелости «малой кровью», в том числе не проходя обязательных письменных испытаний по ряду предметов. Впоследствии многие из них доказывали, что они, как говорится, «не глупее других», и если бы им позволили учиться в школе на общих основаниях, предъявляя те же требования, что и к остальным ученикам, и доверяя не меньше, чем другим, то в большинстве случаев они бы наверняка справились с экзаменами без всяких поблажек. Однако получаемое ими весьма специфическое, «тепличное» воспитание и школьное образование нередко задерживали их развитие. То, что позднее часть Бернадотов приобретала подлинные знания и специальные навыки в определенных областях, ничуть не меняет вышесказанного — так же, как непринужденная, вызывающая симпатию, «демократичная манера поведения», усвоенная большинством королевских особ, не мешает им в глубине души быть уверенными, что возложенное на них бремя подтверждает их превосходство и избранность Судьбой или Богом (ненужное зачеркнуть).
    Когда Эрик Густав Гейер[2] в свое время сказал, что «история шведского государства есть история его королей», он имел в виду отнюдь не ту простую мысль, к какой зачастую сводят эту фразу. Он подразумевал, что, если тщательно изучать наших монархов и их род, можно обнаружить много интересного про эпоху, в которой они жили и которая их сформировала.
    Вдобавок чем больше занимаешься какой-либо исторической личностью, тем меньше наблюдаешь в себе склонность к осуждению (за исключением великих исторических монстров вроде Сталина или Гитлера, от которых мы в Швеции были избавлены). Республиканцы старшего поколения зачастую категорически отметают королей из рода Бернадотов под избитым предлогом, будто все они были нахалами, скрягами, хапугами и т. п., а всё потому, что такие их представители, как Оскар II и Густав V (в первые десять лет своего правления), возглавляли сопротивление демократии. Теперь, когда демократия и парламентаризм настолько привычны и общепризнанны, что многие не думают о них и не до конца понимают, в чем они заключаются, даже самый закоренелый республиканец может сказать, что Бернадоты были ничуть не хуже монархов других стран, скорее наоборот. Вот почему (среди прочего) у нас и сохраняется монархия.
    Что такое род? Это понятие трактуется по-разному в разных обществах и в разные эпохи. До 1978 года порядок престолонаследия в Швеции соблюдал строгие правила перехода трона по мужской линии с учетом первородства. Женщины принадлежат к роду, в котором родились, однако, если они выходят замуж в другой род, их дети будут представлять уже этот новый род. Наш отчет о роде Бернадотов основан на этом принципе — не потому, что он дарован нам природой, а потому, что в данном случае кажется наиболее подходящим.
    На самом деле фамилия Бернадот происходит от названия усадьбы, владельца которой звали Бернаром. История о сыне бедного адвоката с самого юга Франции, который, дослужившись до сержанта, не мог рассчитывать в плане карьеры на что-либо большее, а стал в конце концов королем далекой северной страны, весьма примечательна. В джунглях императорских, королевских и княжеских родов Европы Бернадоты долго считались выскочками, в частности, это заметно по тому, что на первых порах молодые представители мужского пола поневоле довольствовались в браке не только некоролевскими или полукоролевскими, но зачастую третьеразрядными партнершами. Только Оскар II решил, что завоевал достаточно высокое место для своего королевского дома, и его сыновья удостоились неплохих невест. Его сыну пришлось утешать себя тем, что после Первой мировой войны осталась всего горсточка королевских родов, которые в свое время свысока смотрели на выходцев из Южной Франции, занявших шведский трон и теперь закрепившихся на нем едва ли не лучше, чем другие династии на своих — за исключением разве что датской и британской. Как ни парадоксально, в значительной степени они обязаны этим социалистической партии, в программе которой стоит установление республики.
    Впрочем, история полна парадоксов, когда развитие шло вразрез с людскими ожиданиями. Династия Бернадотов — сплошной забавный парадокс.

Часть I
Короли

Карл XIV Юхан, лучший из шведских королей, который предпочитал немного опаздывать
    Лучший из шведских королей во все времена — это Карл XIV Юхан, урожденный Жан Батист Бернадот. Едва ли многие отдают себе в этом отчет, однако, если предъявить соответствующие факты, мало кто станет возражать. Среди многочисленных благодеяний (и кое-каких более спорных шагов) он, в частности, совершил нечто крайне необычное для вождя нации, нечто, о чем мало задумываются и упоминают в лучшем случае мимоходом, но благодаря чему он занял уникальное место среди прочих королей, чья история, согласно старине Гейеру, составляет историю Швеции, даром что все наоборот.
    Показательно, что в посвященном Карлу Юхану забавном и поучительном стихотворении Эрика Акселя Карлфельдта[3] нет ни полстрочки об этом величайшем благодеянии для шведского народа. Над тем, что это за благодеяние, предлагаю тебе, любезный читатель, поразмыслить, пока ты читаешь эту главу про основателя династии Бернадотов.
    Следует признать, что короли (как и императоры) весьма редко начинают свой жизненный путь рядовыми солдатами, без большой надежды продвинуться по карьерной лестнице выше сержанта.
    Судя по Карлу Юхану, служба стала для него неплохой школой. Многое в той незаурядности, что проявилась впоследствии в его карьере и стиле жизни, основывается на пяти годах, проведенных в полку Руаяль-ла-Марин. Он явно обладал способностями к военному делу и был, что называется, хорошим служакой. Рядовые под его началом всегда были образцово вымуштрованы — как в смысле дисциплины, так и в смысле боевой подготовки. Подобно многим дельным военачальникам, тяжким трудом, потом и бранью добивавшимся порядка среди рядовых, он не хотел понапрасну рисковать своим безукоризненным воинством в таких глупых и рискованных мероприятиях, как сражения, и потому предпочитал немного опаздывать к началу битв и других грандиозных событий. Он пропустил сражение под Вюрцбургом, он опоздал к перевороту в революционном месяце фрюктидоре, он не участвовал в захвате власти Наполеоном 18 брюмера, он слишком поздно подошел к Йене, он пропустил битву при Эйлау, он не успел к сражению при Ваграме, он слишком поздно попал в Гросс-Верен, он опоздал к битве при Денневице, а после падения Наполеона даже не успел в Париж, упустив таким образом главный шанс своей жизни.
    Но если он попадал-таки на поле брани, где встречал потных, окровавленных воинов, обессилевших после долгих часов битвы в дыму и пыли, его отдохнувшие, дисциплинированные отряды нередко делали погоду, так что на следующий день Бернадот оглашал прокламации и приказы, в которых благодарил свои части, утверждая, что войска обязаны победой им и только им.
    Если вы считаете, что таким образом он приобретал популярность у других маршалов, то ошибаетесь.
    К сражению же при Аустерлице и отвратительной Битве народов под Лейпцигом, где решалась судьба Европы на многие годы вперед, он поспел вовремя и один раз выступал на стороне Наполеона, а другой — на противной стороне, в обоих случаях сыграв решающую роль в исходе боев.
    Карл XIV Юхан родился в городе По 26 января 1763 года под именем Жана Бернадота. После его отъезда в Швецию во Франции оставалось еще две ветви Бернадотов: одна, незнатного происхождения, вела свое начало от старшего брата деда Карла Юхана — Андре (р. 1680), другую, с наследственным баронством, представлял старший брат Карла Юхана — Жан (1754–1813). Одинаковые имена у двух братьев не были во Франции чем-то из ряда вон выходящим: того, кому предстояло стать Карлом Юханом, нарекли вторым именем — Батист (в честь его святого, Иоанна Крестителя), тогда как другой брат стал Жаном Эванжелистом, сиречь Евангелистом. Жана Батиста звали в семье «малыш Титу».
    Город По является столицей провинции Беарн, которая граничит с Испанией и славится прежде всего своим соусом. Однако Карла Юхана чаще называли гасконцем, чем беарнцем, ибо гасконцы — понятие совсем иного сорта, подразумевающее театральное рыцарство, витиеватые манеры и показную храбрость, как у д’Артаньяна из «Трех мушкетеров» или Сирано де Бержерака. Карла Юхана вполне можно отнести к когорте этих литературных героев с их хорошо подвешенным языком, рыцарскими замашками и неизменной заботой о своей репутации. Гасконь — понятие историческое. Если провести четкую границу, то Гасконь полукругом охватывает с севера меньший по размерам Беарн, однако в остальной Франции эти два района почти не различают. Так кем же был Бернадот — гасконцем или беарнцем? Задать такой вопрос — все равно что спросить, кем был Франс Г. Бенгтссон[4] — уроженцем Сконе или Йёинге[5]? Пожалуй, даже справедливее ассоциировать потенциального короля и основателя династии с д’Артаньяном, чем с не самым вкусным соусом.
    В городе По родились два будущих короля и основателя династий — помимо Жана Батиста Бернадота это Генрих IV Наваррский. Чтобы водрузить себе на голову корону, оба этих господина вынуждены были сменить религию, по-видимому без сколько-нибудь серьезных угрызений совести («Париж стоит обедни», — заметил по этому поводу Генрих). То, что Жан Батист Бернадот — уроженец Южной Франции, играет важную роль в его жизненном пути. Если посмотреть на его многочисленные портреты, нельзя не обратить внимание на то, что в Южной Франции нередко встречаются черты лица, свидетельствующие о происходивших в этих краях переселениях народов, когда к местному населению прибавлялись значительные массы пришельцев с другой стороны Средиземного моря. По ту сторону Пиренеев долго господствовали мавры. У многих жителей Беарна можно наблюдать те же крупные носы, карие глаза и кудрявые темные волосы, что и у основоположника шведской королевской династии Бернадотов.
    Впрочем, от природы ли вились волосы у Жана Батиста, не совсем ясно. Во всяком случае, он накручивал их на папильотки.
    Отец Жана Батиста был мелким адвокатом, ходатаем по делам — он умер, когда сыну исполнилось семнадцать лет. Проживи отец дольше, ему бы, возможно, удалось осуществить свое намерение — обучить сына адвокатской профессии. Теперь же осиротевший подросток немедля завербовался в полк Руаяль-ла-Марин и спустя пять лет, в 1785 году, наконец дослужился до сержанта. Продвинуться выше во Французском королевстве ему едва ли светило. Еще рядовым у Жана Батиста Бернадота случались приступы чахотки, которая преследовала его на протяжении всей отнюдь не короткой жизни. Однажды приступ был настолько острым, что служивого сочли умершим.
    Молоденьким сержантом он вступил в ряды масонов. Кочевая воинская жизнь заносила его то на самый юг французского Средиземноморья, то на Корсику (где он не встретил Наполеона), то в Гренобль, где он между делом заимел внебрачного ребенка, впрочем, умершего в младенческом возрасте. Бернадот был явно видным мужчиной — высоким, стройным — и заслужил прозвище Sergeant Belle Jambe, то бишь Сержант Красивая Нога (что речь шла об одной ноге — это особенность стиля, характерная не только для французского языка).
    Судя по воспоминаниям современников, Бернадот уже в это время проявлял присущие ему качества — был изящным, уверенным в себе гасконцем, склонным к театральным жестам, а в случае необходимости — к ненаигранным, хотя и сдержанным вспышкам гнева. Даже во Франции подобный гасконский склад характера привлекает к себе внимание, в Швеции же его тем более не понимали. Однако за причудливыми манерами и цветистой речью Жана Батиста Бернадота скрывался трезвый, здравомыслящий реалист. Наделенный обаянием, он легко входил в доверие к людям. Сержант с красивыми ногами был сильной личностью и производил впечатление на окружающих. Несмотря на цветистый язык, его вряд ли можно было назвать весельчаком. «Это высокий человек с темными волосами, белыми зубами и полным отсутствием живости ума, — разочарованно заметила светская дама, познакомившаяся с Бернадотом, когда его допустили в высшее общество, однако прибавила: — Но, повстречав такого человека на приеме, невольно обращаешь на него внимание и начинаешь выспрашивать, кто он».
    Когда в 1789 году во Франции вспыхнула революция, Жану Батисту Бернадоту было двадцать девять лет. При ее начале он служил в Марселе, затем на западном побережье, в Рошфоре, к северу от Бордо. До этой революции получить офицерский чин могла только молодежь из знатных семейств, теперь же возможность продвигаться по службе появилась и у простых людей вроде Жана Батиста Бернадота. В марте 1792 года его произвели в лейтенанты, и с этого года он по-настоящему вступает на военную стезю: летом он привел свой батальон в Страсбург, а во время революционных боев и наполеновского марш-броска сделал головокружительную карьеру. Как выразился в тот же период его друг Франсуа Марсо: «В 16 лет — рядовой, в 22 года — генерал». Эти слова выбили на надгробном камне двадцатисемилетнего Марсо.
    Жан Батист Бернадот продвигался вперед не столь быстрыми темпами, однако и он со временем добивается все больших успехов. В 1793 году, в возрасте тридцати лет, он дослужился до капитана, год спустя стал сначала майором, затем полковником и генералом, а в 1804-м, когда Наполеон провозгласил себя императором, бывший рядовой Руаяль-ла-Марин вошел в горстку высших военных чинов, которым присвоили громкий титул маршала Франции — звание, уходящее корнями к началу Средневековья, однако в наше время настолько скомпрометированное маршалом Петеном[6], что его более не возрождают. Слово «маршал» ведет свое происхождение из немецкого языка и означает примерно «конюший», поскольку слово «Mähre» означает «конь» (или современное «кобыла»), a «Schalk» — «слуга». Насколько гордый гасконец ценил свое звание, явствует из отнюдь не ироничной фразы, которую на закате своих дней произнес Карл XIV Юхан: «Когда-то я был французским маршалом, теперь же я всего лишь король Швеции». Ведь, хотя светские дамы и отказывали Бернадоту в живости ума, иногда он весьма неплохо формулировал свои мысли: без этого качества сделать карьеру во Франции, что светскую, что военную, невозможно.
    С 1792 по 1810 год жизнь Жана Батиста Бернадота состояла из войны и походов — за исключением периодов административной деятельности или пережидания опалы. Все знали, что на него можно положиться, его войска были неизменно дисциплинированны и вымуштрованы. Раздражала только дурацкая привычка опаздывать на само сражение. В 1798 году Бернадот женился на Дезире Клари, которая была пятнадцатью годами моложе и относительно недавно чуть не выскочила замуж за блестящего, пусть и не вышедшего ростом молодого офицера Наполеона Бонапарта. Хотя Наполеон переметнулся к вдове Жозефине Богарне, бывшие возлюбленные остались добрыми друзьями, и благодаря этому браку Жан Батист Бернадот породнился с Наполеоном, поскольку Жюли, сестра Дезире, была замужем за Жозефом, братом Наполеона. В былые времена такие связи играли более важную роль, чем теперь, да и в Южной Европе их значение было гораздо выше, нежели в наших северных краях.
    Это свойство́ наверняка имело большое значение для генерала Бернадота, так как ранее Наполеон всегда подозрительно относился к своему военачальнику. В 1797 году в Италии у них состоялась примечательная встреча, во время которой генерал Бернадот громогласно сетовал, что Наполеон заставил его унизительно ждать приема. По этому поводу Наполеон сначала извинился, а затем перевел беседу в другую плоскость, устроив подчиненному строгий экзамен по военной истории. Тридцатипятилетний генерал, хотя был на семь лет старше коллеги, растерялся. В отличие от Бернадота Наполеон провел молодые годы не среди солдатских низов и не на плацу; напротив, он учился в высших учебных заведениях, а потому знал историю стратегии и деятельность классических полководцев как свои пять пальцев. Впрочем, Бернадот тоже не остался в долгу: вернувшись домой, засел за книги и со временем приобрел обширную начитанность как в этой, так и в других областях знаний.
    В революционном месяце брюмере 1799 года, когда состоялся государственный переворот (9 ноября), Жан Батист Бернадот не находился на активной службе, а сидел дома, в нескольких милях[7] от Парижа, выздоравливая после очередного приступа туберкулезного кровохарканья. Наполеону в ту пору крайне требовалась поддержка генерала Бернадота, который еще два месяца назад числился его военным министром. «Почему вы не в форме?» — укоризненно осведомился он у Бернадота, и когда тот ответил, что в настоящее время находится в отпуске по болезни, Наполеон приказал ему немедля поехать домой и надеть мундир. Бернадот, однако, не послушался начальства: он ведь был, что называется, «осторожный генерал». Он продолжал скрываться в нескольких милях от Парижа в компании очаровательного молодого человека, при ближайшем рассмотрении оказавшегося его переодетой в мужское платье супругой, которая, кстати, несколькими месяцами ранее подарила ему наследника — Оскара.
    Кумовские связи способствовали тому, что Наполеон полагался на независимого Бернадота гораздо больше, чем делал бы это при других обстоятельствах, тем не менее в отношениях между двумя военачальниками всегда присутствовало недоверие. «Бернадот — потенциальный оппозиционер», — говорил Наполеон о гасконце, который так берег свое достоинство, что не стал бы пресмыкаться ни перед первым консулом, ни перед императором. Впрочем, со временем, когда Наполеон уже крепко стоял на ногах, военачальник не погнушался письменно заверить его величество в своем почтении и сообщить, что у того не было и нет более преданного слуги, чем он, Жан Батист Бернадот. Ибо Бернадот принадлежал к разряду добросовестных военных, которые не организуют государственных переворотов, хранят верность своему правительству или своему суверену и не торопятся приносить присягу новому суверену, а уж если принесли, держатся ее столь же твердо, как и предыдущей.
    Под началом Наполеона Бернадот испытывал в отношении себя смесь благоволения с недоверием, его заваливали подарками пополам с немилостью. Уже во время республики генералу из По давались поручения невоенного характера. Самым удивительным из них стали три месяца, когда он был послом в императорской Вене, где в 1798 году отнюдь не забыли, как Франция отправила на гильотину австрийку Марию Антуанетту. Когда Бернадот взметнул над посольством французский триколор, случились беспорядки, и генералу пришлось защищаться со шпагой в руке. Двести лет спустя трудно определить, был ли глупый поступок вызван приказом спровоцировать австрийцев или же посол совершил его по собственной инициативе, утомившись от скучной миссии.
    Вспоминал ли он этот эпизод спустя тридцать два года в Стокгольме, когда стал Королем Швеции, Норвегии, Гётов и Вендов?
    В 1799 году генерал был отозван из действующей армии. На два с половиной месяца он стал безумно дотошным военным министром, который за столь короткое время умудрился нагнать страху на сотрудников министерства, требуя, чтобы они работали по шестнадцать часов в день, и сам приходя на службу в четыре утра.
    Однажды он совершил нечто такое, о чем мечтали и мечтают многие министры, не решаясь, однако, последовать его примеру. Когда министр финансов отказал генералу в выделении средств, которые тот считал необходимыми, Жан Батист обнажил саблю и пригрозил изрезать казначея на куски. «Ох уж эти гасконцы!» — удовлетворенно говорили сотрудники министерства, не отвечавшие за финансы.
    Впрочем, будучи французами, оба министра скоро помирились и вдвоем пошли занимать деньги у итальянских банкиров.
    В 1801 году Бернадот должен был ехать послом в Северо-Американские Соединенные Штаты, однако так долго откладывал отъезд, что в конце концов, когда через несколько месяцев после назначения добрался до побережья, выяснилось, что его судно ушло, — как мы уже говорили, он имел привычку прибывать в назначенное место с опозданием. Когда он окончательно собрался в путь, выяснилось, что французскую Луизиану продали Соединенным Штатам и особой потребности держать Бернадота в качестве посла на той стороне Атлантики больше нет. В наказание он одиннадцать месяцев ходил без каких-либо поручений.
    Иногда Бернадот был занят на поле боя, иногда же сидел дома, не получая от подозрительного Наполеона новых заданий. Это входило в испытанную наполеоновскую тактику: сталкивать лбами ближайших сподвижников. Так поступали многие самодержцы. С другой стороны, еще будучи первым консулом и готовясь к походу через Альпы, Наполеон перед самым выходом назначил Жана Батиста Бернадота наследником престола (если самому ему суждено погибнуть).
    Впрочем, в свое время, в 1797 году, генерал Бернадот — подобно Ганнибалу, Карлу Великому, Александру Суворову и Наполеону — тоже ходил через Альпы. Однако у него не было с собой слонов, он не был будущим императором и, по обыкновению, настолько хорошо организовал свои дисциплинированные войска, что его переход через Альпы почти неизвестен, хотя и он, естественно, изобиловал головокружительными спусками и другими драматическими событиями. Наполеон не раз назначал Бернадота правителем захваченных областей: в 1804 году это был Ганновер, а в 1807-м — Гамбург, Бремен и Любек.
    Занимая должность военного губернатора Северной Германии, Бернадот по приказу Наполеона готовил вторжение в южную Швецию. В 1808 году его войска и планы нападения были готовы, а после импровизированного экзамена по военной истории, которому его некогда подверг Наполеон, Бернадот взял себе за правило читать теорию и теперь ознакомился со всеми материалами, какие нашел по Швеции — стране, отчасти знакомой ему по общению с пленными шведскими офицерами в Любеке.
    Вторжение не состоялось, а спустя два года после того, как Бернадот должен был прийти к шведам врагом и захватить их страну, она совершенно добровольно избрала его будущим королем. История, сами знаете, таит в себе много парадоксов.
    В начале 1809 года маршал Бернадот пережил очередной приступ легочного недуга, однако к битве под Ваграмом в июле месяце снова находился в строю. В этом сражении Бернадот проявил все свои типичные качества: пришел на поле боя в последнюю минуту, решительным вмешательством остановил поддавшихся панике солдат, издал подробное, в гасконском стиле, описание сражения, из которого его войска поняли, что французы вырвали победу исключительно благодаря им. Наполеон был крайне недоволен маршалом и отправил его домой «для поправки здоровья».
    Похоже, новоиспеченный самозваный император Наполеон с подозрением относился ко всем и вся, что само по себе неудивительно. Маршал Бернадот тоже неизменно вызывал императорские подозрения — за исключением тех случаев, когда военачальники оказывались вместе, поскольку тогда хорошо развитая интуиция Наполеона подсказывала ему, что подозрительный господин крайне осторожен и не берет на себя лишних рисков, не говоря уже об организации заговоров.
    В промежутках между сменявшими друг друга периодами мягкой опалы и весьма ответственных поручений Бернадот холил свое пошатнувшееся здоровье. И вдруг летом 1810 года объявился бесшабашный шведский лейтенант, предложивший маршалу стать королем Швеции. Бернадот не указал ему на дверь, как поступили бы многие в его положении. Он ведь был осторожным генералом.
    А может, он сам подсказал шведам эту замечательную мысль? Хотя никаких доказательств на сей счет не существует, кое-кто из знаменитых историков склоняется к такому объяснению как к наиболее правдоподобному.
    Между тем в Швеции произошло следующее: весной 1809 года был низложен Густав IV Адольф, всеми возможными способами продемонстрировавший свою некомпетентность и неумение оценивать ситуацию. Новым королем провозгласили дядю смещенного, Карла XIII, про которого даже доброжелатели могли сказать лишь, что он, конечно, не такой аргумент против наследственной королевской власти, как его племянник… однако вряд ли намного лучше. Карл XIII был слабоволен, высокомерен, бестолков и не слишком даровит, а в довершение всего начал впадать в маразм. Законных наследников он не имел.
    Преемником, как ни странно, избрали добродушного датчанина, но весной 1810 года с ним случился удар, от чего он упал с коня и умер. Это вызвало беспокойство, и по стране распространился слух, будто датчанина отравили, что повлекло за собой смерть обер-гофмаршала Акселя фон Ферзена, которого растерзала толпа при крайне неприятных обстоятельствах, чего в Швеции прежде почти не бывало.
    Главным кандидатом на пост престолонаследника стал теперь другой датский принц, и Карл XIII принялся слать Наполеону подобострастные письма, дабы удостовериться, что тот не воспримет такое развитие событий в штыки (!). Нарочным для доставки одного из писем избрали пехотного лейтенанта Карла Отто Мёрнера, который впоследствии объяснял, что его преследовала мысль взять у России реванш за потерю Финляндии, случившуюся годом раньше, а также за прочие неудачи во время на редкость нелепых шведских войн против России, имевших место в XVIII веке, уже после грандиозной катастрофы Карла XII.
    Вот почему Мёрнер считал, что опытный полководец из окружения Наполеона лучше всех подойдет на место шведского короля. Он сам спрашивал французских генералов, кого они полагают предпочтительнее. Бернадот приходил в голову не сразу, но имел определенные преимущества: во-первых, он не числился на службе и был свободен, во-вторых, ему на руку играла молва, распространившаяся среди шведских офицеров, которые были его военнопленными и с которыми он обращался весьма хорошо.
    Когда Мёрнер, более или менее на собственный страх и риск, совершил паломничество к Бернадоту, тот, как ни странно, выслушал юного сорвиголову, хотя и усомнился в реальности предложения, поступившего от простого лейтенанта. Однако на следующий день перед ним предстал шведский генерал Вреде, который находился в Париже в качестве посла, и отчасти подтвердил сделанное предложение: послы чисто рефлекторно поддерживают всё, что кажется им улучшающим отношения между своей родиной и страной, где они находятся в данное время. Бернадот постарался выяснить, как отнесется к такому развитию событий Наполеон. Тот отнесся подозрительно и дал понять, что только что одобрил как наследника шведского престола датского принца Фредерика Кристиана. С другой стороны, Наполеон, наподобие мафиозного крестного отца, уже пристроил ближайших родственников на теплые местечки в Европе, посадив их на королевские троны, и его вполне устраивал свойственник в роли короля Швеции.
    В Швеции же пока слыхом не слыхали о своей удаче. Вернувшийся на родину Мёрнер угодил под домашний арест, поскольку главнокомандующий остался недоволен странной инициативой подчиненного, предложившего шведскую корону французскому маршалу, который даже не был протестантского вероисповедания. Однако другие высокопоставленные лица, вроде министра иностранных дел фон Энгестрёма и гофканцлера фон Веттерстедта, сочли сию идею небезынтересной. Риксдаг, созванный в Эребру в середине лета, чтобы избрать шведским королем датского принца, через три недели избрал наследником престола бывшего сержанта французской армии.
    Ах да, у Бернадота был княжеский титул, поскольку Наполеон даровал ему титул «князя Понтекорво» (по названию небольшого итальянского поместья). Он почти никогда не пользовался этим титулом, но в гербе династии мост с тремя дугообразными арками и двумя башнями (на левом поле) остался в память о Понтекорво (это название означает «горбатый мост»). Строго говоря, королей, правивших в Швеции с 1818 года, следует считать не Бернадотами (людьми недворянского происхождения), а представителями «династии Понтекорво». Однако последнее наименование, по понятным причинам, в Швеции так и не закрепилось.
    В прежние времена заседания риксдага нередко проходили в провинциальных городах (например, знаменитые заседания в Арбуге и Евле). На сей раз местом проведения избрали Эребру, поскольку организаторы боялись беспорядков, которые могла учинить стокгольмская чернь, — у всех была еще свежа память об убийстве Ферзена. Занятно, что вокруг Бернадота развернулась агитационная кампания, где в ход пошли его портреты, похвалы и посулы. Разумеется, решающую роль в кампании сыграло то, что Жан Батист Бернадот, несомненно, был человеком сильным и энергичным, тогда как датский принц означенными достоинствами не обладал; помимо всего прочего, риксдаг рассчитывал, что теперь, при поддержке Наполеона, Швеции удастся отвоевать утраченную Финляндию. Сомневающихся уговорили, пообещав им, что маршал с его богатствами поставит на ноги расшатанную шведскую экономику: в ту пору личного состояния высокопоставленного французского военного вполне бы хватило на покрытие государственного долга Швеции. (Сей факт французским военным следовало бы выдвигать в качестве аргумента на переговорах о восстановлении прежнего уровня жалованья.)
    Ни одной из надежд не суждено было осуществиться — это касается и поддержки со стороны Наполеона, и отвоевания Финляндии, и вложения средств кронпринца в шведские финансы. Однако и того, что Швеция получила, оказалось достаточно: оздоровлению шведской экономики способствовали, в частности, хозяйственный нюх Жана Батиста и его опыт распутывания армейских счетов.
    Жан Батист Бернадот стал престолонаследником и в знак уважения к усыновившему его Карлу XIII прибавил к своему имени французское Шарль. Правящий монарх был очарован речистым военачальником, который пользовался в Швеции таким успехом, что привел в восторг даже несчастную вдову Густава III. Очень скоро Шарль Жан был преобразован на шведский манер в Карла Юхана. Духовенство, с тревогой думавшее о том, как справиться со сложной задачей привития кронпринцу протестантизма, обнаружило, что тот уже неплохо подкован и по этому предмету, а также давно прикипел душой к Аугсбургскому исповеданию.
    Восемь лет Карл Юхан считался престолонаследником. Он не только не заручился поддержкой Наполеона в борьбе за отвоевание у России Финляндии, но, свободный от многовекового заблуждения шведов, сказал себе, что сражаться с весьма сильным в тот период Российским государством бессмысленно. Он также отчетливо понимал, какая судьба ожидает честолюбивые планы Наполеона. В конце августа рокового 1812 года, когда наполеоновская Великая Армия уже пересекла российскую границу, Карл Юхан имел встречу с царем Александром I. Свидание состоялось в Або[8] (городе, который находился под юрисдикцией России). Александр I проникся доверием к Карлу Юхану и какое-то время подумывал о том, чтобы назначить его главнокомандующим российской армией, не говоря о других планах, которые он лелеял в отношении своего новообретенного франко-шведского друга. В небольшом абоском доме, в котором они встретились и который сохранился до сих пор, внешнеполитический курс Швеции был повернут на сто восемьдесят градусов и приняты новые внешнеполитические установки, действующие до сих пор, — к несказанной радости шведов и в качестве освобождения России от хотя бы одной из многочисленных проблем, какие сами правители этой страны нередко создавали вдоль ее протяженных границ.
    Как наследник шведского престола Бернадот тотчас стал главнокомандующим и автоматически приобрел звание генералиссимуса. С годами это звание делалось все более редким, и в XX веке его носили лишь Чан Кайши, Франсиско Франко и Сталин — не приходится удивляться, что оно снискало дурную славу. Карл Юхан начал играть важную роль в коалиции против Наполеона, причем его гасконская гордость от этого отнюдь не пострадала. Одно время казалось, будто он обижен на товарищей по оружию, но его сотрудничество ценилось ими столь высоко, что, посовещавшись, русский царь, австрийский император и прусский король независимо друг от друга спешно отрядили курьеров с высочайшими военными наградами своих стран, дабы умаслить несговорчивого шведского наследника из По. Ход был грубый, и Карл Юхан, вероятно, украдкой усмехнулся, — однако он сработал.
    Наследнику престола в знак благодарности за содействие позволили выступить в поход для завоевания Дании и Норвегии, что и было им сделано в течение нескольких дней.
    В разгар этих событий Карл Юхан едва не стал французским королем. Сказать по правде, шведский престолонаследник, участвуя в борьбе против Наполеона с целью захвата для Швеции Норвегии, имел в виду и эту, куда более крупную, добычу. Карл Юхан старался щадить не только шведских солдат — не менее осмотрительно, дабы не скомпрометировать себя, обходился он и с противником, с представителями его собственной нации. Еще на встрече в Або двумя годами ранее Александр I намекнул Карлу Юхану на хорошие перспективы. Однако когда дошло до дела, осторожный генерал проявил излишнюю осмотрительность, так что его добрая старая привычка везде опаздывать сыграла с ним злую шутку.
    После встречи в Або царь Александр подумывал посадить Бернадота на французский трон. Эта мысль по-прежнему импонировала ему… но не импонировала Талейрану и Меттерниху. Если бы в 1814 году Карл Юхан явился в Париж чуть раньше, принимал бы царя Александра во французской столице он, а не Талейран, и тогда, возможно, королем Франции стал бы Бернадот, поскольку заправлял Европой в то время Александр I и все делалось по его хотению. В таком случае Швеции пришлось бы в третий раз искать наследника престола. Но Бернадот припоздал, так что Талейран успел сказать: «Не хватит ли с нас военных на этом посту?»
    Может, для Карла Юхана так было лучше? После 1789 года французским правителям редко позволяли достаточно долго оставаться у власти.
    С тех пор как Жан Батист Бернадот стал шведским королем, он изрядно утратил добрую славу, какой пользовался во Франции. «Чаще всего его считают предателем», — объясняли опытные французы интересующимся шведам.
    В свое время Густав II Адольф так и не стал германским императором: он умер, прежде чем этим планам суждено было осуществиться. Карл XIV Юхан так и не стал французским королем: он опоздал в Париж.
    Карлу Юхану пришлось удовлетвориться Норвегией, завоевание которой произошло легко и быстро. Норвежцы избрали королем принца, которого Бернадот однажды уже вывел из игры (в 1810 году, в Эребру) и который теперь был вынужден с позором отречься. Между тем 17 мая 1814 года норвежцы успели принять собственную конституцию. Ее Карл Юхан милостиво им оставил, в благодарность за что норвежцы сохранили имя своего победителя и захватчика в названии главной улицы столицы, и даже его конная статуя уцелела. Это напоминает Хельсинки (бывш. Гельсингфорс), где после освобождения 1917 года остались и улица имени русского царя Александра II, и его статуя на Сенатской площади.
    Итак, Карлу Юхану пришлось удовольствоваться титулом шведского (и норвежского) короля, что он в минуты грусти по понятным причинам считал менее престижным, чем быть французским маршалом. Даже будучи всего лишь наследником престола при Карле XIII, волевой Карл Юхан, по сути, правил Швецией, хотя всячески старался выказывать свое почтение слабоумному Карлу XIII (это входит в гасконский кодекс чести). В 1818 году престарелый король, проведший на престоле девять лет, отошел в мир иной, и Швеция обрела нового короля — единственного из своих правителей, чье имя запечатлено на Триумфальной арке в Париже.
    В соответствии с принятым в 1809 году законом о формах государственного правления власть в Швеции следовало разделить между королем и риксдагом, однако Карла XIV Юхана это не очень-то смущало. Правил он в основном по собственному усмотрению, и его авторитет был настолько высок, что все сходило ему с рук. Но, как утверждают даже современные историки, это все-таки была просвещенная монархия. Константин Понтин, который перевел на шведский язык работу Алексиса Токвиля[9] «О демократии в Америке», получил от самодержца награду за то, что сделал сие демократическое сочинение доступным шведам.
    В 1810–1844 годах было осуществлено много важных реформ. Торговая политика развивалась в сторону свободной торговли и либерализации экономики, была приведена в порядок финансовая система. Сидевший на троне великий полководец время от времени ронял фразу: «Возможно, в Швеции найдутся военачальники куда лучше меня, но хозяйственника лучше меня здесь не найти», — это качество экономный француз ценил превыше всего. Карл Юхан строил каналы. Он происходил из страны с древней культурой сооружения каналов (достаточно вспомнить фантастический Южный канал[10], построенный в XVII веке неподалеку от его родных краев) и изо всех сил поддерживал идею Гёта-канала — это грандиозное предприятие, как и многие другие подобные проекты, оказалось куда более дорогостоящим, чем поначалу рассчитывали руководители. Разумеется, главной реформой в правление Карла XIV Юхана стал недостаточно оцененный современниками закон 1842 года о народной школе. Закон был принят не по инициативе короля, но при активной поддержке его прогрессивно настроенного сына Оскара и составлял часть Бернадотовой просвещенной деспотии. Что большинство шведского народа на столь раннем этапе умело читать и писать, подтверждает такой знаток истории техники, как профессор Ян Хульт из Высшего технического училища в Гётеборге: грамотность стала предпосылкой того, что мы легко присоединились к индустриализации, начавшейся сразу после эпохи Карла Юхана. Батрак, сменивший плуг на завод или фабрику, мог прочесть инструкции к станку и следовать им. Да и многие простые новшества в области здравоохранения, приготовления пищи и т. п. внедрялись теперь гораздо быстрее.
    В 1810 году, когда Карл Юхан стал кронпринцем и главнокомандующим, он ввел в Швеции всеобщую воинскую повинность, перенеся в Скандинавию опыт, который приобрел в результате революционных войн во Франции. Эта мера вызвала серьезные волнения по всей стране, особенно в провинции Сконе, где в 1811 году около 40 человек были убиты во время бунта в Клогерупе. В общей сложности по всей Швеции приговорили к смертной казни 34 человека, однако подверглись ей трое — здесь мы опять имеем дело с решительными и широкими жестами гасконца, который считал нужным сначала внушить к себе уважение, а затем переходить к более умеренным действиям, чтобы не возбудить слишком злых чувств. Ведь после убийства Ферзена минуло всего два года. Карл Юхан постарался разузнать все возможное об этом ужасном событии, а заодно и об убийстве Густава III, которое произошло в 1792 году. Естественно, его подозрительность только усиливалась оттого, что он не владел шведским языком. Похоже, его «тайное разведывательное управление» сосредоточило внимание на докладах столичных трактирщиков: очевидно, то, что выбалтывали в буйстве и подпитии завсегдатаи стокгольмских кабаков, достаточно верно отражало настроения в стране.
    Беспорядки возобновились в 1838 году, когда за пасквили против короля арестовали Магнуса Якоба Крузенстольпе[11] и погибли несколько человек. Одновременно на улицах Стокгольма разразились антиеврейские волнения, к счастью, крайне редкие в Швеции, поскольку к тому времени, когда евреям в конце концов разрешили селиться в Швеции, королевство достигло определенной степени цивилизованности. Волнения возникли потому, что правительство отчасти ослабило запреты на проживание в Швеции последователей Моисеева закона, — в результате отмена запрета отодвинулась еще на некоторый срок.
    И все же по сравнению с Европой в Швеции было на редкость тихо и спокойно. Уважая независимость судов, Карл XIV Юхан, с другой стороны, несколько изменил закон о свободе печати и затем попытался использовать его для запрета неугодных ему газет и журналов. Это привело к забавному эпизоду в истории шведской печати, когда запрещенная газета «Афтонбладет» сначала вышла как «Вторая Афтонбладет», а в конечном счете как «Двадцать шестая Афтонбладет», после чего король уступил — вместо того чтобы, как настоящий деспот, прибегнуть к более грубым мерам. Гас конская дистанция между начальной громогласностью и завершающей умеренностью необычайно наглядно проявляется в случае с основателем Драматического театра Андерсом Линдебергом[12]. Его приговорили к смертной казни за оскорбление величества (выпад против короля в бумаге, направленной властям). Король простил Линдеберга и заменил казнь трехлетним заключением в крепости. Линдеберг отказался от помилования, требуя, чтобы ему отрубили голову; тогда власти придумали примечательную амнистию — по случаю двадцать четвертой годовщины вступления Карла Юхана на берег Хельсингборга в качестве только что избранного престолонаследника! О подобной амнистии в Швеции дотоле слыхом не слыхали. Затем строптивого бунтаря, виновного в оскорблении монарха, выманили из камеры на ежедневную прогулку по тюремному двору, одновременно оставив открытыми ворота к свободе. Неизвестно, удалось ли Карлу Юхану достаточно напугать таким способом других журналистов.
    Несмотря на спорадические попытки, выучить шведский Карл Юхан так и не сумел, хотя со временем стал разбирать многое из того, что говорилось на нашем жестковатом языке. Зато кронпринц Оскар быстро освоил чужой для себя язык — он ведь приехал в Швецию ребенком — и помогал отцу разучивать наиболее важные речи. А вот королева Дезире (сиречь Дезидерия) долго отсутствовала в новой стране; она лишь на короткое время приезжала в Скандинавию в качестве кронпринцессы, но вскоре покинула эту, по ее выражению, «родину волков», причем покинула в раздражении, как утверждают историки, которые затем удивленно констатируют, что после многих лет жизни в Париже, утомленная от «порханий» с предположительно платоническим возлюбленным, который тоже устал от нее, возвратилась в 1823 году на эту самую родину волков и более-менее успокоилась.
    Возможно, в 1823-м на ее расположении духа отразилось то, что она успела стать первой дамой королевства, тогда как десятью годами ранее была третьей по рангу после королевы Гедвиги Шарлотты и вдовы Густава III.
    Похоже, отношения между супругами сохранялись хорошие — согласно проверенной французской модели, по которой партнеры не вмешиваются в дела друг друга, пока дела эти, как говорится, ведутся аккуратно. Дезире порхала по Европе за своим благородным платоническим возлюбленным (а возможно, между ними были и более теплые отношения); у Карла Юхана всегда были знакомые дамы — и когда он был французским военачальником, и когда стал шведским королем. Затем он переметнулся (ох уж эти французы!) к фаворитке Карла XIII — красавице по имени Марианна Коскулль, из рода Магнуса Браге[13]. По рассказам, она была не только очаровательна, но к тому же талантлива и образованна — качества очень важные, если не сказать более важные, нежели очаровательность.
    Спустя несколько лет Карл Юхан утратил популярность, которую имел как наследник престола и человек, расширивший Швецию за счет Норвегии (между прочим, практически самостоятельной державы). Он правил как ему вздумается, из спальни, нередко вставая с постели уже во второй половине дня. «Фаворит» граф Магнус Браге настолько поднаторел во французском языке, что у него не было проблем даже с гасконским диалектом Карла Юхана; он сидел подле монаршего ложа, получая указания, как управлять страной, это называлось «спальной сессией». На самом деле привычка проводить значительную часть дня в постели осталась у Карла Юхана от военных походов, где он выучился писать, положив бумагу на задранные колени за неимением письменного стола. Однако, если слегка расширить перспективу, можно сказать, что он правил Швецией примерно так же, как в бытность военным наместником правил отдельными частями покоренной Германии, хотя то, что выглядит вполне гуманно и цивилизованно со стороны командующего иностранными оккупационными силами, не всегда представлялось уместным в мирной, избалованной и независимой Швеции, тем не менее все функционировало. Историки не выдвигали обвинений против «фаворита Браге», который, похоже, свои карманы особо не набивал, но работал до потери пульса. Действительно, в Швеции наступили тишина и спокойствие — после неразберихи периода свобод, после театрализованного самодержавия Густава III, который в свое время прервал так или иначе многообещающий демократический процесс, после катастрофической безрассудности и старческого слабоумия Карла XIII, каковое в конечном счете запросто могло привести к большому ущербу для державы.
    Карл Юхан ни на минуту не забывал, что он пришелец на этом троне. Его крайне интересовал вопрос, существует ли стремление восстановить на престоле прежний королевский род. И неудивительно, что человек, сделавший карьеру во время революции, террора, при капризном императоре, испытывал тревогу, а что старые королевские роды могут вернуться, любой француз прекрасно знал.
    Когда Карлфельдт в своем стихотворении «Карл Юхан» пишет: «Слова, как гром небесный, гремят из этих уст. /Приказ отдать он может на языке любом — /Придворные и слуги исполнят их бегом», — он намекает на знаменитые вспышки гнева Карла Юхана, конечно же, превратно трактовавшиеся в Швеции, где подобное поведение означает совсем другое, чем в Южной Франции. Но старый вояка перебрался в Швецию в возрасте сорока семи лет и стал королем в пятьдесят пять; он был человеком средних лет, уже сложившейся личностью. Одной из наиболее сильных сторон этой личности была способность останавливать бегущих в панике солдат, что он делал бурными вспышками гнева — вполне осознанными и точно дозированными. Так почему бы не прибегнуть к испытанной тактике для управления странным государством, населенным меланхоличным, пахнущим водкой и не слишком понятным народом?
    Что чахоточный Карл Юхан предпочитал сидеть в заботливо натопленных покоях большого и холодного Стокгольмского дворца, тоже вполне понятно: таким образом туберкулезник из Южной Франции сумел дожить до восьмидесяти одного года — неплохое начало для легендарного долголетия Бернадотов, да и вообще большой успех для всякого жителя страны.
    Он имел привычку брызгать одеколоном на тех, от кого пахло табачным дымом. Сейчас, когда ширится осознание вредности табака, выглядит это, пожалуй, не столь эксцентрично. Впрочем, Карл Юхан вообще привык разбрызгивать вокруг себя одеколон; Ханс Бьёркегрен[14], изучавший его и не принадлежащий к числу его поклонников, считает, что по этой причине он постоянно находился в состоянии алкогольного опьянения. Может, и так. Однако запах одеколона все же приятнее многих других, преобладавших в ту пору. Кстати, крепкие напитки король употреблял умеренно.
    Временами история позволяла себе иронически усмехнуться, как в 1830 году, когда в Стокгольм прибыл французский посланник — сын его собрата по оружию и вечного противника Нея. После Июльской революции Франция вернулась к триколору, но, когда Ней младший вывесил сей революционный национальный символ перед французской миссией, Карл Юхан сделал ему реприманд. Сине-бело-красный стяг убрали, ибо в монархической Швеции он был неприемлем. Однако что думал в глубине души король Карл Юхан, который тридцатью двумя годами ранее, как посол Французской республики генерал Бернадот, вызвал в Вене беспорядки, самолично вывесив триколор в родном городе Марии Антуанетты?
    А как насчет самой большой иронии, ведь Карл Юхан якобы никогда не позволял никому присутствовать, пока он одевался, из-за татуировки «Смерть королям!»? Как говорят итальянцы, «если это и неправда, то хорошо придумано», и люди сведущие с ними согласны, причем по нескольким причинам. Но не менее громко свидетельствуют сохранившиеся газеты 1797 года, как французские, так и английские, где генерал Бернадот пишет: «Республиканец по принципам и убеждению, я до самой смерти буду сражаться с роялистами». Возможно, легенда о татуировке берет начало отсюда?
    Эта длинная глава о прародителе королевского рода Бернадотов, князе Понтекорво, открывалась замечанием, что он лучший шведский король всех времен, а сей факт не только малоизвестен, более того, он даже не упомянут ни в школьных учебниках, ни в иных письменных источниках.
    Почему же он в Швеции король номер один по всем статьям?
    Потому что после его восхождения на трон в 1818 году у нас в стране всегда царил мир.
    На шведской территории не было ни вражеских войск, ни военных действий с тех пор, как в 1810 году он ступил на берег в Хельсингборге, а мир, если быть точным, царит со времен пустякового похода против Норвегии в 1814 году. Даже столь закоренелый республиканец, как автор этой книги, слегка сдерживается, сознавая, что при Бернадотах Швеция всегда жила в мире. Здесь налицо связь меж двумя совершенно разными феноменами, напоминающая ситуацию на Гибралтаре: пока живы единственные европейские обезьяны, гибралтарские макаки, эти скалы, по легенде, останутся британскими. В нашем случае причинная связь (после Карла Юхана) приблизительно столь же сильна. Однако британцы лелеют своих макак.
    Все деяния, политика и настрой Карла XIV Юхана соответствуют этому сознательному курсу. Хорошая дисциплинированная армия, максимально возможное — лучше всего полное — невмешательство в чужие дела. Его сын и старший внук подвергали риску эту сознательно мирную политику, но Карл XIV Юхан приучил шведский народ жить в мире — в мире, обеспеченном целенаправленной политикой и наличием достаточно многочисленной собственной армии; обходится она недешево, но лучше свои войска в стране, нежели чужие. «Война — самая большая беда из всех, какие можно помыслить», — внушал он своему сыну; обдумывая военные законы, надо хорошенько помнить об этом.
    Став в 1818 году королем, Карл Юхан сделал классическое по формулировке заявление (сегодня эта формулировка, встреться она в каком-либо сочинении, вызвала бы нарекания стилистов из-за отсутствия согласования, хотя в других языках и в других традициях она вполне приемлема), что «в силу расположения обособленная от прочих частей Европы, наша политика должна как особое преимущество постоянно обязывать нас никогда не участвовать в распрях, чуждых скандинавским нациям». Как комментировал это высказывание умница Кристер Вальбек с учетом того, чему мы успели (или должны бы успеть) научиться к концу XX века, данное программное заявление исходило из того, «что европейские распри касались проблем, которые либо не затрагивали Швецию, либо (что подразумевается) для Швеции было слишком рискованно в них встревать. Оба эти постулата ставились под вопрос при целом ряде важнейших решений относительно позиции Швеции после Карла Юхана. Однако же второй подразумеваемый постулат в конечном итоге всегда перевешивал».
    Дать народу прочный мир, положить начало рекордно продолжительному мирному периоду, который вполне достоин упоминания в «Книге рекордов Гиннесса», — подвиг, который трудно превзойти. Обиды Карла Юхана на прессу и прочие недостатки, вокруг коих незачем поднимать шум, если вспомнить, как в ту эпоху вообще управляли странами, — все это блекнет перед его уникальным в истории Швеции подвигом.
    Почему же именно об этом в исторических трудах пишут так мало?
    Потому что шведы есть шведы: такие же люди, как все, не способные оценить лучшее, что имеют, склонные считать чудесные дары обычным порядком вещей, а зачастую не способные и понять, что этот долгий мирный период в жестоком мире мы имели не только благодаря изрядной порции везения, но и благодаря армии, с международной точки зрения непомерно многочисленной. Такое впечатление, что нет даже серьезной исторической работы о том, как Швеции удалось почти две сотни лет прожить в мире со своим окружением, об этой сложной, запутанной, часто неосознанной, причудливой и благословенной сказке.
    Вскоре после того, как в 1844 году Карл XIV Юхан в восемьдесят с лишним лет отправился к праотцам, как все старые короли, любимый народом, был написан один из самых знаменитых приключенческих романов во французской литературе. От своего отца, генерала Тома-Александра Дави де ла Паллетьер Дюма, автор наверняка слышал рассказы о гордом, щедром, отважном, словоохотливом, не отличавшемся живостью ума, а порой напыщенном гасконце Бернадоте, весьма известном среди французских революционных вояк; ведь отец-генерал вместе с Бернадотом сражался в 1797 году при Тальяменто и Изонцо.
    Короче говоря, д’Артаньян из «Трех мушкетеров» — портрет молодого Жана Батиста Бернадота.
    Тридцать четыре года Швецией правил четвертый мушкетер.
    Но подвиг реального Бернадота куда больше подвигов вымышленного д’Артаньяна.
КАРЛ ЮХАН
Далекарлийская картина
Карл Юхан, наш Карл Юхан! — кричат со всех сторон.
И вот король из замка выходит на балкон.
На Стрёммен он взирает, высок, черноволос.
И всех нас восхищает его орлиный нос.

В руке король сжимает державный скипетр свой.
Его он простирает над нами и страной.
Да, важных птиц немало слетало с дальних сел.
Карл Юхан, он — царь-птица, и ворон, и орел.

Он честь на поле брани и славу заслужил,
Гнездо уппландских Васов в Стокгольме заселил.
Стоит король Карл Юхан на Мурском берегу,
Коль он протянет руку — пожать ее могу.

Он мне, простому парню, улыбку подарил
И тонкими устами со мной заговорил.
Пусть он не далькарлиец (и я ведь не француз!),
Слова, как гром небесный, гремят из этих уст.

Приказ отдать он может на языке любом —
Придворные и слуги исполнят их бегом.
А если улыбнется, увидят все вокруг,
Что доброту он прячет от свиты и от слуг.

Но знает наш Карл Юхан, что весь честной народ
Добро его заметит, любовь его поймет.
Он рад бы в авантюры со всех пуститься ног,
Но, долг свой исполняя, себя он превозмог.

Карл Юхан! О Карл Юхан! Тебя забрал Господь.
Твоя душа на небе, земле досталась плоть.
Картину погребенья хранит старинный холст:
Несут под марш «Карл Юхан» героя на погост.

Несут далекарлийцы гроб тяжкий на плечах.
Печаль навек застыла в заплаканных очах.
Тебя мы не забудем, наш сказочный король.
В старинной шведской саге твоя прекрасна роль.

Ты словно птица Феникс из пепла восстаешь,
Сквозь войны и пожары спасенье нам несешь.[15]

Эрик Аксель Карлфельдт
Оскар I, у которого нет конного памятника
    Оскар I — самый неприметный, самый блеклый из Бернадотов. Конные памятники его отцу и его старшему сыну красуются на центральной площади Стокгольма. Но где же памятник Оскару I?
    Одни ученые мужи считают его человеком слабым и достойным сожаления, другие же, не менее ученые мужи, наоборот, причисляют его к «нашим великим и значительным королям», выдвигая мотивацию, с которой не поспоришь, — все его реформы. Тем не менее среди королей династии Бернадотов Оскар I остается самым неприметным. Он сменил на троне одного из ярчайших и наиболее значительных королей, каких имела страна, а наследовал ему один из самых малозначительных, зато самый любимый народом. Судьба не благоволила благородному и даровитому Оскару I. И конного памятника он, как сказано выше, не имеет.
    Правил он пятнадцать лет, меньше всех Бернадотов, чуть дольше сына, Карла XV, который, кстати, в течение двух последних лет жизни Оскара I был регентом. Ныне об Оскаре I, вероятно, знают, что он благосклонно относился к прогрессу и имел детей с актрисой и что Стриндберг[16] полагал, будто он заразил ее сифилисом и сам умер от этой болезни. То и другое не соответствует действительности, на самом деле король скончался от опухоли мозга.
    Заслуги его вправду значительны. Многие важные реформы и в последние годы правления его отца, и в собственное его правление стали возможны именно благодаря ему. Ради монархии он успешно предпринял важные усилия: обеспечил дальнейшее продолжение династии, оставив четверых сыновей, и подобно отцу продолжал править под либеральным флагом, но вдали от парламентаризма.
    Имя Оскар стало в Швеции обозначением целой эпохи, как имя Виктория в Англии. Марки обуви, крепости, названия населенных пунктов, средней руки анекдоты — повсюду обнаруживается Оскар. Виной тому не всегда Оскар I, столь же часто это Оскар II, его сын, но как раз с Оскаром I (1799–1859) это имя вошло в шведскую историю. Родился он на улице Сизальпин в Париже. «Это я придумал назвать его Оскаром!» — говорил на старости лет Наполеон, поскольку в то время, когда его бывшая пассия родила будущего шведского короля, будущий император Франции с огромным восторгом читал французский перевод шотландской подделки — «Поэм Оссиана». В ту пору эти стихи совершали триумфальное шествие по Европе. Их считали подлинными героическими сказаниями древности, тогда как на самом деле их сочинил Макферсон[17].
    По мнению историков, претензии Наполеона были столь же необоснованны, сколь и утверждения Макферсона, будто «Поэмы Оссиана» — подлинная древность. Но если некто напишет, что Оскар — «имя скандинавское», то фактически не погрешит против истины. Прежде чем в Шотландии появился Оскар, в Исландии имелось вполне скандинавское имя Асгейр, по-шведски Асгар, а по-англосаксонски Осгар, не говоря уже о том, что существовала и латинизированная форма Ансгарий.
    Маленький Оскар Бернадот был идеальным кронпринцем. Да, сначала, разумеется, кронпринцем был его папенька Карл Юхан, Оскар же стал наследным принцем только в девятнадцать лет. Высокий, элегантный, красивый, одаренный, он получил основательное образование и имел, пожалуй, лишь один изъян: как и отцу, ему недоставало живости ума. Отец очень его любил: сохранилась нежная переписка, не по годам серьезная со стороны сына, как часто бывает в высокопоставленных семьях. Юным кронпринцем он порой изрядно хворал. Однажды, когда он слег в «лихорадке», даже опасались за его жизнь. Потрясенный Карл Юхан заперся в своих покоях, плакал от отчаяния и молился.
    Отношения между отцом и сыном отличались не только доверительностью и нежностью. Перед нами один из тех любопытных случаев в истории, когда сильный и деспотичный отец сознательно воспитывал у многообещающего и даровитого сына куда более либеральные взгляды, чем позволял иметь себе самому.
    Хотя Карл Юхан не был этаким восточным деспотом, шведский народ все ж таки роптал под его решительной, пусть и просвещенной деспотией. Признанно либеральный кронпринц Оскар стал надеждой нации. Во многих тогдашних свидетельствах о том, как его любили, сквозит искренность, это не просто обычные реверансы перед королем. Кронпринц подавал надежды, что удастся избежать тревоги и нестабильности, какие последовали за низложением Густава IV Адольфа и продолжились, когда искали преемника Карлу XIII. То, что во многих уголках мира преобладает наследственная монархия, объясняется простым обстоятельством: при наследственной передаче власти есть риск получить плохого короля, но куда хуже хаос, который может возникнуть при передаче трона иным способом.
    В молодости кронпринц Оскар пел, танцевал и скакал верхом — при всеобщем одобрении. Публиковал прогрессивные статьи и трактаты за вполне прозрачной подписью, а его книгу о желательных аспектах тюремных реформ перевели на многие языки. Когда оппозиционная пресса рассуждала о «Будущем», порой это был псевдоним для кронпринца. Некоторое время даже поговаривали о том, не заставить ли Карла Юхана отречься от престола, дабы поскорее посадить на трон Оскара. Но Оскар был идеальным кронпринцем: он и внушал либеральные надежды — что одновременно их успокаивало, ведь «Будущее» рано или поздно непременно наступит, — и оставался лояльным и преданным сыном, который нежно любил отца. И скорбел, когда отец, старый и наконец-то вновь любимый народом, приказал долго жить.
    Есть в Швеции песня под названием «Королевский гимн». Раньше, давным-давно, ее знали все, но даже моему поколению не довелось учить ее в школе (я пошел в приготовительный класс в 1950 году). Она производит особенное впечатление, ее с воодушевлением поют честолюбивые монархисты, когда король выступает официально, а большинству населения она прежде служила главным образом для проверки полноты карточной колоды, потому что «Из шведского сердца глубин» и т. д. содержит ровно пятьдесят два слога. Попробуйте сами на новой колоде, без джокеров, и убедитесь.
    Но если учесть, что сей гимн написан в тот год, когда Оскар I взошел на шведский трон, все-таки становится интересно. «Будь верен ему и роду его» — н-да, род тогда состоял из четверых маленьких мальчиков и одной девочки. «Не делай бременем ему корону /И веру всю свою отдай ты трону» — речь идет о тяге народа к стабильной династии, чтобы молодой либеральный любимец народа оправдал надежды, какие все на него возлагают.
    Финал «…народ обвеянного славой племени» — напоминание, что этот молодой, рожденный во Франции отпрыск рода, который шведская знать в своем кругу по-прежнему именовала выскочками, прибыл в страну, гордую своими предками-разбойниками (викингами) и тем, что она одна из старейших в Европе (ну-ну).
    Это не делает «Королевский гимн» высокой поэзией. Однако стихи К. В. А. Страндберга[18] некогда были чуть ли не боевой песней прогрессивных либералов, а не просто консервативным прославлением монархии.
    Династия, преемственность трона зависели от Оскара, ведь он был единственным сыном. Когда пришла пора молодому принцу самому продолжить династию, в его жизни начинается один из тех жениховских периодов, что отражены в записях лояльных хронистов. Конечно, он разъезжал по Европе, смотрел молодых благорасположенных принцесс (точнее, принцесс с благорасположенными родителями) и вдруг — нашел самую лучшую, самую красивую, самую умную и влюбился, а она, разумеется, тоже не могла не влюбиться в чудесного молодого принца. Такую историю рассказывают не обо всех королевских помолвках, в иных случаях обстоятельства вопиюще жестоки, чтобы приукрашивать их подобным образом.
    В современных сказках продолжение решающей влюбленности слишком часто звучит так: и жили они счастливо, пока адвокаты не развели их. Для давних королевских особ финал зачастую гласил: и жили они счастливо, она — с все новыми детьми, он — с все новыми любовницами.
    Род Бернадотов был выскочкой среди королевских особ Европы, и как нельзя более удачно, что столь же красивая, сколь и одаренная юная дама, в каковую влюбился Оскар, оказалась дочерью Евгения де Богарне[19], который хотя и был отпрыском французского аристократа, но в остальном сделал карьеру, похожую на карьеру Карла Юхана. Евгений достиг при Наполеоне высоких военных чинов. И его карьера не сказать чтобы пострадала от того, что Наполеон женился на его матери Жозефине; папеньку Богарне гильотинировали в 1794 году за военные неудачи.
    Родился Евгений «всего-навсего» виконтом и некоторое время был вице-королем Италии; однако женился он на дочери баварского короля, что помогло ему неплохо преуспеть и после падения Наполеона. Тесть-король сделал его «герцогом Лейхтенбергским», и позднее это имя всплывет в российском императорском доме, куда после удачного брака приняли одну из ветвей Лейхтенбергов: они числились в придворном календаре, в перечне членов царской фамилии, однако не имели права наследовать престол, и потому обладатели оного права называли их «The Half Sovereigns», то бишь «полусуверенами». Вот что касается Богарне и Лейхтенбергов.
    О Жозефине, пожалуй, шведский народ — не в пример ее сыновьям — ничего особенно дурного сказать не мог. Ее свекровь Дезире, мягко говоря, популярностью не пользовалась, выставляла себя на посмешище своими затеями и причудами. Жозефина явно получила куда лучшее воспитание. В первую очередь она озаботилась продолжением династии.
    Через три года после свадьбы она родила первенца, будущего Карла XV. В наше время три года без детей не срок, но в ту пору господствовала иная точка зрения. Поговаривали даже, что столь долгая задержка обусловлена одним или несколькими выкидышами. Однако после рождения Карла 3 мая 1826 года дети рождались один за другим: 18 июня 1827 года — Густав, 21 января 1829-го — Оскар, 24 апреля 1830-го — Евгения и 24 августа 1831-го — Август. Желающий может подсчитать на пальцах. Оскар был не из тех, кто после очередных родов надолго оставлял жену в покое; впрочем, ее жизненная задача в том и состояла, чтобы рожать детей.
    Поддерживать жизнь династии — дело не самое простое, сколько бы ни родилось мальчиков, особенно в былые времена. Все четверо сыновей выросли и достигли брачного возраста, но мужскую линию рода продолжил лишь один — Оскар.
    У старшего сына, Карла XV, был ребенок мужского пола, однако же умерший в младенчестве, а что единственная его дочь играет немаловажную роль в дальнейшей генеалогии монаршей Европы, для продолжения рода Бернадотов значения не имело.
    Принц Густав умер молодым, не успев оставить детей, — в противном случае перечень шведских королей выглядел бы совсем иначе!
    Младший, Август, дожил до сорока двух лет, но он и его маленькая чудачка-жена, которая пережила его на четыре десятилетия, вообще не имели наследников.
    Стало быть, все зависело от третьего сына, Оскара, и он чин чином произвел на свет четверых мальчиков; трое из них имели многочисленное потомство, составляющее ныне довольно многочисленный род Бернадотов. Иными словами, все шведские Бернадоты ведут свое происхождение от Оскара II (и детей принца Карла, ну и, как упомянуто выше, от Карла XV).
    Вернемся теперь к Оскару I.
    Поскольку родился не шведом, он в частной жизни был таким же французом, как и его отец. Среди множества его юношеских пассий самой пламенной оказалась скорее француженка, чем шведка, — юная Жаккетта Лёвенъельм, которую описывают так: «Добросердечная и легкомысленная, красивая, элегантная, знающая языки, струящая вокруг себя атмосферу густавианской ветрености, она не страшилась опасностей вроде обмана и клеветы. Еще в юности ее отличала жажда жизни, превозмогавшая все препоны». Звучит как описание идеальной возлюбленной для молодого кронпринца французских кровей; с обидой эту связь воспринял единственный человек — ее муж. Он был старше ее, офицер, дипломат, граф и как будто бы питал привязанность к Оскару, но очень терзался из-за сложившейся ситуации.
    Жаккетта родила от кронпринца дочь, которую крестили Оскарой. Лёвенъельма отправили послом в Константинополь, а когда нежная страсть Оскара остыла, Жаккетта утешилась с другими. Осуждать ее, может, и не стоит, однако граф Лёвенъельм, простив жене роман с членом королевской фамилии, не простил ей других утешителей и добился развода, который из уважения к королевскому дому обошелся без огласки пикантных подробностей; разведенная супруга вышла за Уно фон Тройля, который опять-таки стал шведским послом в Константинополе. Она последовала за мужем в этот город и там умерла.
    Самым знаменитым из любовных романов Оскара была связь с Эмилией Хёгквист, которая уже имела дочь от сына английского посла, когда кронпринц примерно в 1834 году угодил в ее сети. Вскоре она перебралась в квартиру подальше от королевского дворца, точнее, на площадь Густав-Адольфс-торг, в дом, где ныне помещается Средиземноморский музей; теперь у кронпринца Оскара было две семьи, между коими он делил свое время. Пожалуй, на Густав-Адольфс-торг ему жилось веселее, вероятно, светская жизнь там была свободнее и непринужденнее.
    Эмилия Хёгквист, успешная актриса, дочь простого официанта, родилась в 1812 году. Она пользовалась большой популярностью, но, как говорят, привлекала поклонников скорее красотой и шармом, чем талантом. От Оскара она родила двух сыновей, так называемых принцев Лапландских: Яльмара (р. 1839) и Макса (р. 1840). Яльмар скончался в Лондоне после бурно прожитой жизни, Макс стал коммерсантом в Китае.
    Связь Оскара с Эмилией закончилась через несколько лет после рождения сыновей. Эмилия умерла в 1846-м, и совсем не по той причине, какую выдвигал Стриндберг, а от рака.
    Стоило ли жалеть Жозефину, когда Оскар ушел к Эмилии? Трудно сказать. Возможно, она действительно так огорчалась, как говорят; однако многие монаршие супруги вполне трезво принимали условия своего возвышения. Следует отметить, что после пятерых детей, которых она родила одного за другим, в возрасте от девятнадцати до двадцати четырех лет, других детей больше не было. И почти тогда же появляется Эмилия. Возможно, Оскар, решив, что Жозефина выполнила свою задачу касательно престолонаследия, избавил ее от дальнейшего сожительства, сопряженного соответственно с изнурительными родами (что в ту пору было небезопасно), и подумал, что имеет право на зрелые мужские радости в другом месте?
    Жизнь Оскара I совпадает с началом новой эпохи. Как сообщалось, импорт каменного угля за три года утроился: новомодный пар открывал широкие перспективы, не то что ветер и энергия воды.
    Оскар ступил на свою стезю как долгожданный либерал, но, как бывало с многими королевскими особами, начинавшими так же, со временем прогрессивность его поостыла. Тем не менее в общении он явно был проще, чем его отец, и не отличался такой напыщенностью. Это привело к консервативному культу памяти Карла Юхана. «Мысль о том, что Карл Юхан может осерчать, держала народ в узде, сколько бы король ни донимал его. При появлении монарха наступала тишина; здесь же стоял шум», — сетовал недовольный майор Эрик Флак во время поездки в Норвегию в 1846 году. Когда Оскар однажды отправился в Норрчёпинг морем, что в ту пору было обычным делом (когда эти превосходные линии будут восстановлены?), консервативные круги очень досадовали, что на корабле он сидел «среди приличных людей и всякого сброда», сбежавшегося посмотреть, как скромно ведет себя обожаемый король.
    Как гласит английская поговорка, на всех не угодишь.
    Кронпринцем Оскар пользовался всеобщей любовью, но, став королем, изведал всеобщее недовольство. Подобно многим либеральным монархам, он был горячим поборником реформ — во всем, кроме собственной державной власти. Если быть точным, он — последний король, который всерьез правил Швецией по собственному усмотрению; преемник пытался, но попросту не сумел.
    Реформы и прочие новшества, введенные при Оскаре I, плохими отнюдь не назовешь — железные дороги, экономические перемены с принятием закона об акционерных обществах, упразднение цеховой системы, в итоге облегчившее работу ремесленников, более современная система образования в учебных заведениях, введение десятичной системы мер, что упростило контакты с окружающим миром, где она давным-давно прижилась. Кроме того, и непротестантам стало в Швеции чуть полегче, хотя эта реформа и некоторые другие, подготовленные Оскаром, были проведены уже при его сыне.
    В давнем четырехсословном риксдаге две крохотные группы населения (знать и духовенство) имели вдвое более веский голос, чем преобладающее большинство народа (крестьяне), а великое множество людей даже в третье сословие не попадало. Сословный риксдаг давно пора было ликвидировать. Оскар хотел, но не смог осуществить целый ряд разумных преобразований, в том числе упразднение сословного риксдага, которое было для него важнейшей из общественных реформ.
    Отношению Оскара к России, где тогда правил Николай I (1825–1855), свойственна большая сложность и запутанность. С одной стороны, исполненные доверия связи с Россией являлись предпосылкой мирного существования Швеции, ибо так разумно все устроил папа Карл Юхан. С другой стороны, Оскар, куда больше швед, чем его папенька Карл Юхан, не мог не испытывать чувства вины и злости по поводу потери Финляндии и был готов при всяком удобном случае вступить в заговор против той же самой России. С одной стороны, стремление ладить с царем не позволило Оскару допустить, чтобы царский подданный Рунеберг[20] стал членом Шведской академии. С другой же — во время Крымской войны симпатии Швеции были не на стороне России (само собой!), а французских и английских военных, появлявшихся на шведской земле, чествовали как героев. Французскую эскадру, которая в 1854 году уничтожила мощную русскую крепость на Аландских островах у Бомарсунда, в Стокгольме встретили овациями. Имелись планы военной кампании. Кронпринц получил приказ передать английским военным чертежи крепости Свеаборг у входа в Гельсингфорс, то бишь в Хельсинки. У Швеции традиционно давние сложности касательно последовательности в выступлениях против великих держав. С другой стороны, может статься, последовательность — лучший способ с ними рассориться?
    Намного более солидную поддержку Оскар оказал Дании, когда в 1848 году послал значительные военные силы на остров Фюн — как демонстративную помощь в конфликте с Германией. Но дело кончилось благополучно. Для Швеции.
    В те годы процветает и скандинавизм[21]. Раздаются невыполнимые обещания, и потомки не без причин сыпали по этому поводу сарказмами. Но в 1856 году, когда Оскар I перед собранием скандинавских студентов на Дроттнингхольме произнес знаменитую фразу: «Отныне война меж братьями-скандинавами невозможна», — история признала его правоту. Пожалуй, заслуга тут не вполне Оскарова, но честь ему и хвала, что он столь проникновенно это констатировал. Как подумаешь, что происходит меж «братьями» в других уголках земного шара, у самого на глаза набегает слезинка при мысли о скандинавском миролюбии. К невероятным преимуществам шведа относится и то, что живет он в стране, окруженной Финляндией, Норвегией, Данией и Исландией (насколько вообще можно быть окруженным Исландией).
    Последние годы Оскара I были сплошным страданием для него самого и испытанием для окружающих. Опухоль мозга не сделала его полным паралитиком, но близко к тому, что, разумеется, и лежит в основе столь твердого мнения Стриндберга и многих других касательно причин смерти. Временами беднягу короля, крепко привязанного ремнями, вывозили в экипаже на «увеселительные прогулки». Ни один рассказ о нем не обходится без непременного описания знаменательного дня накануне летнего солнцестояния 1858 года, когда он откомментировал рождение своего внука, будущего короля Густава V: «Как здорово, что это миновало». При сем присутствовала его маменька, бывшая невеста Наполеона, вдовствующая королева Дезидерия. Этот миг двумя дугами соединяет год 1777-й, когда в Марселе родилась Дезире, и год 1950-й, когда Густав V скончался во дворце Дроттнингхольм.
    Если монархия и не имеет иных плюсов, то она тщательно следит по крайней мере за ходом лет и событий в королевском семействе, что куда реже имеет место в других родах.
Карл XV, король, который задал работы акушеркам
    Карл XV — король отнюдь не неприметный. Он живет в сознании шведского народа как великий дамский угодник. Разъезжая по державе, он повсюду соблазнял служанок без особого разбору, иной раз прямо-таки возникает впечатление, будто Карл XV в одиночку ответствен за изрядный прирост населения в XIX веке, а в итоге за приток населения в города и эмиграцию в Америку.
    В остальном он большей частью предстает как не очень-то дальновидный солдат, раздававший широковещательные обещания, выполнить каковые не мог.
    На самом деле Карл был человек весьма сложный, с непростым детством и нехваткой уверенности в себе, вдобавок и умер рано — во многих отношениях самый трагический из Бернадотов на шведском троне. Жил он в эпоху, полную разнообразных драматических перемен и реформ, и хотя сам являлся скорее сугубым консерватором, поддержал и реформу риксдага, и строительство железных дорог, и многое другое. Но его чисто королевская деятельность, с точки зрения монархии, была коротким интермеццо.
    По времени он сидел на троне меньше всех Бернадотов, только тринадцать лет, и хотя был, как говорят в народе, «плодовит», династию не продолжил, поскольку в браке имел всего двоих детей и сынок его умер, не дожив до двух лет. Дочь Ловиса вышла за датского короля и в свое время стала матерью первого короля современной самостоятельной Норвегии и одного из королей Дании, но это уже совсем другая история.
    Портрет элегантного и статного щеголя-солдата Карла, который до смерти «затанцовывал» дам из общества, занимался любовью с женщинами из низших слоев населения (и не только), в промежутках терзал отупевших штабс-офицеров суровыми маршами, а в свободное время был прост и грубоват, — этот портрет останется неполным, если не знать, что он, как говорится, «компенсировал».
    Оскар I на всякий случай обзавелся четырьмя сыновьями. Старшим был Карл, однако Густав и Оскар, по мнению окружающих, намного превосходили его одаренностью. Естественно, не слишком приятно сознавать, что хотя милостью Божией властителем Соединенных королевств избран именно ты, но твой младший брат Оскар в свои девять лет превосходит тебя, двенадцатилетнего, в школе по всем дисциплинам. Лишь младший брат Август, по общему мнению, всю жизнь был определенно глупее Карла.
    Как нередко бывает в амбициозных королевских семействах, учили детей высококвалифицированные преподаватели, нередко профессорского ранга, но по крайней мере маленький Карл чувствовал бы себя куда лучше с чутким учителем труднообучаемых детей. «Ему с трудом удавалось добиться ясности мысли или четко сформулировать оную, на это уходило много времени. Умственные способности, что называется, вербальными не были», — так считали его учителя. Ему стоило больших усилий усидеть на месте и сосредоточиться, он легко впадал в болезненное возбуждение и взвинчивался. Зато в физической активности никаких изъянов не наблюдалось, при несчастных случаях и в иных ситуациях, требующих быстрой реакции, он выказывал присутствие духа.
    Вероятно, он страдал легкой формой нарушения, которое современная наука называет MBD/DAMP (Minimal Brain Dysfunction/Deficits in Attention, Motor Control and Perception)[22] и вовсе не обязательно связывает с низкими умственными способностями; однако данное нарушение нередко путают с бездарностью и в старину, естественно, приписывали плохим задаткам. В своей беспомощности ребенок, страдающий таким нарушением, частенько начинает выдумывать и изворачиваться. Карл был вруном и бахвалом, говорили учителя, — тому, кто в видел в школе детей с MDB, подобная картина более чем знакома.
    Положение мальчика ухудшалось еще и оттого, что королева Жозефина была матерью строгой и взыскательной, хотя и обожаемой. Все дети боялись ее, и лучшим способом утихомирить четверку мальчишек учителя считали угрозу «рассказать маменьке» — в результате слезы и отчаяние.
    Особенно высокие требования, разумеется, предъявлялись к Карлу как престолонаследнику. Он был заикой, досадный изъян для человека, от которого в будущем ждут выступлений перед важными собраниями и большими скоплениями народа.
    Вероятно, Карл был вовсе не глуп, но ему сильно навредили полученное воспитание и плохие отношения с матерью. От заикания он весьма энергично избавился. После выпускного экзамена просто-напросто купил немецкую работу о заикании и лечении оного. Один из предложенных способов — читать вслух стихи; и тогдашняя поэзия, выстроенная ритмически и регулярно, принесла отличные результаты, всю оставшуюся жизнь Карл мог декламировать длиннющие стихотворения до бесконечности, да в таких масштабах, что поражал окружающих даже в то время, когда читать стихи наизусть было самым обычным делом.
    С заиканием Карл совладал, хотя оно и возвращалось, когда он волновался или горячился, поэтому публичные речи он произносил подчеркнуто медленно. Тех, кто писал ему речи, предупреждали, что им следует избегать труднопроизносимых слов вроде «отчизна» — «родина» выговорить легче. При его неугомонности и неприятных ощущениях ввиду публичных выступлений он всю жизнь питал отвращение к официальным речам в отличие от младшего брата Оскара, прирожденного оратора.
    Карл XV всю жизнь предпочитал простое окружение и, как раньше говорили, простой народ. Даже после роскошной и торжественной коронации он быстро переоделся в будничное платье и с сигарой во рту, об руку со своим добрым другом, прогуливался среди толп народа, теснившегося вокруг королевского дворца в Стокгольме.
    Эти черты, разумеется, — реакция на воспитание и на претенциозность, высокомерие и искусственные манеры кругов, в которых он вырос и к которым принадлежал. Предъявлявшиеся к нему требования, в том числе умение вести себя так, как от него ожидают, обеспечили ему ярлык «глупца». Он повернулся в другую сторону и среди простого народа чувствовал себя увереннее. Физическое самоутверждение посредством бешеных скачек, утомительных гребных походов, маршей по пересеченной местности, лазанья в опасных руинах или многотрудной жизни в войсковых лагерях было, конечно, отличным лекарством от недостатка уверенности в себе, возникшего в детстве. Кронпринц Карл не первый и не последний юноша, которому физически сильное тело помогло восстановиться после нелегкого детства. А он был силен, статен и внешне более всех других Бернадотов походил на Карла Юхана. В военном мундире он выглядел превосходно — что в пешем строю, что на коне.
    Здоровое молодое тело способно обеспечить массу возможностей создать уверенность в себе. Когда пятнадцатилетний наследный принц как-то раз сидел, читая катехизис, пришла горничная с сообщением, что его желает видеть маменька. Он последовал за горничной по коридорам дворца, и в одном из темных закоулков она посвятила его в тайны физической любви.
    Случившееся в темном коридоре сыграло важную роль в развитии неуверенного юноши и много значило для его чувства собственного достоинства, по крайней мере так утверждал он сам двадцать лет спустя, рассказывая об этом своему другу. Звучит более чем правдоподобно.
    Со временем Карл стал увереннее в себе и снискал такую популярность в широких слоях народа, как, пожалуй, ни один другой шведский король, но это отнюдь не означало, что он преодолел последствия своего детства. По натуре он был добросердечен, мягок и сентиментален, однако скрывал это от большинства окружающих, притворяясь «суровым солдатом», как говорили те, кто хорошо его знал. С раннего детства он робел перед людьми, а учителя превратили робость в недоверчивость; официально появляясь на публике, он никогда не выказывал ни ловкости, ни оживления, всю жизнь оставался угловатым и скованным. По отзывам современников, он «игнорировал приветствия, проходил мимо приветственных депутаций, не удостоив их даже взглядом, и не обнаруживал ни малейшего уважения к труду, какой взял на себя народ, украшая дома и сооружая триумфальные арки». Невольно приходят на ум комментарии, звучавшие на заре правления нынешнего короля.
    В 1840-х годах дошло даже до того, что венерсборгские офицеры, встречавшиеся с молодым кронпринцем Карлом по какому-то делу, после назвали его «спесивым и ограниченным грубияном».
    В неофициальной обстановке Карл XV был предупредителен и любезен. Под воздействием пунша мог сделаться поразительно фамильярным. Даже людей с большим жизненным опытом это порой совершенно обезоруживало. Не кто-нибудь, но Виктор Рюдберг[23] как-то раз имел с Карлом XV долгую беседу, во время которой «сигары и пунш потреблялись в огромных количествах». Король откровенно доверил большому писателю свои «сердечные дела, свои связи с Евиными дочерьми, свои взгляды на женщин, свои промахи и мечты. Причем оказался в высшей степени мечтательным. Не могу отрицать, в течение нашей двухчасовой беседы он раскрыл приятную сторону своего характера, о коей я совершенно не подозревал. Почти ни следа цинизма, зато сколько на редкость поэтичного восприятия».
    С годами Карл похорошел и стал увереннее в себе, но способностей у него отнюдь не прибавилось. Стремясь избавиться от заикания, он так долго декламировал рифмованную поэзию, что теперь мог и сам сочинять длиннющие стихи, охотно экспромтом импровизировал. Сам он их не записывал, диктовал адъютантам или другому подручному персоналу, поскольку знал, что не в ладах с правописанием. Увы, стихи очень плохие — не с точки зрения техники стихосложения, но по содержанию. Он мечтал сделаться «по-настоящему великим скальдом», но, когда его более смекалистый младший брат Оскар снискал лавры как поэт, Карл забросил сочинительство и занялся живописью, где младший брат не составлял ему конкуренции. Его любовь к поэзии была несчастливой и безответной, любовь к живописи — тоже безответной, но более счастливой. Искусство он поддерживал во многих отношениях — и отдельным деятелям помогал, и сыграл решающую роль в том, что было построено новое здание Национального музея.
    Детские проблемы Карла XV — то, что ему было трудно сосредоточиться, усидеть на месте и одолеть абстракции, его хвастливость и вранье — привели к предвзятому мнению, что будущий правитель Швеции глуп. Однако итоговая характеристика Карла XV такова: на самом деле он был достаточно умен, вполне хорошо разбирался в людях, обладал хорошей интуицией, но отличался излишней импульсивностью и опрометчивостью. Хотя один из его норвежских министров писал, что внутренне Карл XV «унаследовал от своего отца куда больше осторожности, чем предполагало его окружение…». Несмотря на ошибки и легкомыслие, суждениям его свойственны здравость и правильность, подытожил на старости лет норвежец.
    При своей бодрости, сентиментальности и «добром сердце» он постоянно сам себя подводил. Ни один шведский король, в том числе даже Густав IV Адольф, не попадал впросак так часто, как он, — и в частной жизни, и в политике. Но в подобных случаях он обычно говорил: «Все уладится!» — собственно, это и есть его подлинный девиз.
    Он не стал исключением из правила, каковое гласит, что живость ума не есть отличительная черта Бернадотов. Шведских роялистов, как нарочно, тянуло собирать в письменном виде остроумные высказывания наших монархов; в результате обыкновенно появляются незначительные статейки или даже тома, где соль заключается не столько в остроумности сказанного, сколько в том, что окружающие или объект заливались краской.
    Кличек и прозвищ у него множество, например Крон-Калле или Калле Горбоносый. Сам он любил молодецки подписывать частные письма — Калле-в-Квадрате. Почему? Потому что стокгольмский королевский дворец, от которого начинается нумерация всех улиц в городе, находчиво и метко прозван кварталом Квадрат. Вопрос в том, мыслилось ли это изначально как шутка.
    Многие педагоги, представители разных культур, отмечали, что маленькие дети стремятся в языке к симметрии, особенно что касается мамы и папы. Раз существуют мамонты, должны быть и папонты, раз существуют папоротники, должны быть и маморотники.
    Самая легендарная шутка Карла XV относится именно к этому жанру. В студенческие годы (давно оставив позади означенный возраст от двух до пяти) он объявил: странно, что мы говорим «mor-al» (мораль), почему не называть это «far-al»[24]?
    Многие потом так и звали его до самой смерти — «faral».
    Фрейдистски настроенные читатели, возможно, обнаружат в этой не слишком остроумной шутке бессознательную злость на мать. В данном случае они правы. Конфликт детских лет усугубился, когда она отлучила от двора придворную даму, в которую Карл был очень влюблен. После этой стычки 1850 года он возненавидел мать. Вообще-то бурные сцены случались и раньше. Полученное им протестантское воспитание, а в результате укоренившаяся ненависть к католицизму обратились против матери, которая на всю жизнь сохранила католическую веру и имела во дворце собственную капеллу и духовников.
    Отважного донжуана кронпринца Карла женили на голландке, внучке короля Нидерландов Виллема I. Звали ее Луиза, но имя переделали на шведский лад в Ловису. Рослая дама, не красавица, способности не выше среднего, она была «как большинство людей, только значительно лучше обучена», как гласит превосходная формулировка. В том, что говорили о ней при жизни и после кончины, сквозит главным образом стремление сказать что-нибудь приятное из сочувствия к бедняжке, состоявшей в браке с Карлом XV. Но, судя по всему, Ловиса была лишена обаяния, в обществе скучна, одевалась уныло; единственная мало-мальски примечательная черта — не сказать чтобы редкий изъян: за глаза она любила говорить о людях гадости, в ее случае — как только они выходили из комнаты. Она попросту была чванлива, скажут одни. Другие, возможно, примирительно заметят, что она компенсировала на свой лад.
    Брак с голландской принцессой вызвал в Швеции огромный энтузиазм, ликовали оттого, что, по рассказам, ее отец владел огромными капиталами, а они бы пришлись весьма кстати, ибо финансы у Карла XV хронически пребывали в плачевном состоянии. Приданое между тем оказалось гораздо меньше, чем могло бы, поскольку Оскар I был выше таких вещей. (Тою же, кто, напротив, принес в семью большой достаток, стала не кто иная, как ненавистная Карлу XV маменька, Жозефина, получившая солидное наследство из Бразилии, где ее сестра была императрицей.)
    Первой у Карла и Ловисы родилась дочка Луиза, впоследствии такая же рослая, как мать. В 1869 году ее выдали за невысокого датского принца, который в 1906 году сделался королем Фредериком VIII, и после этого брака датские монархи отличались высоким ростом и статностью. У Фредерика и Луизы было четыре дочери и четыре сына. Старший сын стал Кристианом X Датским (правил в 1912–1948 гг.), следующий за ним по старшинству — норвежским королем Хоконом (правил в 1905–1957 гг.), а одна из дочерей, Ингеборг, вышла за кузена матери, принца Карла (брата Густава V).
    Через год после рождения дочери казалось, будто Карл XV внес свою лепту в династию: Ловиса родила сына, крещенного Карлом Оскаром. Дело было в 1852 году — тогда же, когда другой Карл Оскар, персонаж романа «Эмигранты» республиканца Вильгельма Муберга[25], выросший в совершенно других жизненных обстоятельствах, покинул Смоланд и отправился на заработки в США.
    Маленький наследный принц неожиданно умер в марте 1854 года. Карл XV так и не сумел оправиться от горя; несколько лет спустя, заговорив об умершем сыне, он расплакался: «У меня нет ничего больше, ради чего стоит жить». У Ловисы, которой еще не сравнялось и двадцати пяти лет, началась затем женская болезнь, с физической точки зрения тривиальная, но иметь детей она впоследствии уже не могла. А ведь это главнейшая задача женщин в королевских семействах.
    Донимали Ловису и нервные недомогания, принимавшие неприятные формы. Она не только время от времени падала в обморок, такое с дамами высшего общества в ту пору, как известно, случалось сплошь да рядом — иной раз потому, что они вправду теряли сознание, зачастую из-за слишком туго затянутых корсетов, а нередко потому, что обмороки были в моде и тебя не считали подлинной аристократкой, если ты временами не падала без чувств. (Женщинам низших сословий предпочтительно было обходиться без обмороков, а поскольку корсеты они носили редко, то обмороками вообще не страдали.) Однако у Ловисы случались еще и внезапные припадки, так называемые конвульсии, когда она судорожно и бесконтрольно размахивала тростью и зазевавшийся человек мог заработать изрядные синяки.
    Впрочем, можно понять, что обмороки случались с нею, когда супруг в ее присутствии явно выказывал слабость к придворной даме Жозефине Спарре, по прозванию Шоссан. Речь идет о 1853 годе. Спустя семь лет, на маневрах в Сконе, королева Ловиса, видимо, примирилась с положением этой дамы, так как появилась верхом, в расшитом золотом гусарском мундире супруга — она ведь была высокого роста, — и в сопровождении Шоссан, облаченной в мундирчик его адъютанта.
    Перечень любовниц Карла, как уже упомянуто, весьма велик, и по именам мы знаем прежде всего тех, что принадлежали к высшему кругу. Есть в их числе еще одна Спарре, Сигрид, которую, к его большой досаде, отослали подальше от двора; среди многих других можно назвать и «метрессу Гернандт», по имени Эдвардина, которую «маменька долго приберегала для этой цели», и простенькую, но очаровательную Ханну Стюрелль (Шернблад), которую поселили в Венторпе рядом с любимым дворцом Карла, Ульриксдалем. Его заботы о ее благоденствии простирались вплоть до подробного перечня домашней утвари и до фортепиано, взятого для нее напрокат.
    На последнем этапе самой примечательной из любовниц была Вильгельмина Шрёдер, серьезная молодая сконка, женщина работающая, собиравшаяся стать телеграфисткой, получившая место в почтовой конторе Хеллестада, что к западу от Норрчёпинга, и лишь время от времени приезжавшая в столицу к своему августейшему любовнику — пока поездки не стали чересчур утомительными и Карл не устроил для нее квартиру в Стокгольме, на Дроттнинггатан, 72. Позднее она вышла за барона Терсмедена и на старости лет написала мемуары.
    Вперемежку с этими достаточно длительными романами случались, по единодушным свидетельствам современников, и несчетные дамы на одну ночь — и обычные женщины, и представительницы древнейшей профессии.
    Но сколько бы подобное поведение ни осуждалось церковью и другими поборниками морали, репутации короля оно никогда не вредило. То, что Андерссон с Петтерссоном едва ли стерпят у Лундстрёма, королю, по их мнению, вполне к лицу. Пожалуй, здесь опять-таки слышны отголоски давней эпохи, когда свейским конунгам вменялось в обязанность прилюдно заниматься в языческих капищах любовью с богиней плодородия (надо надеяться, с некой заместительницей деревянной скульптуры), дабы взамен она даровала добрый урожай. Королям должно гоняться за женщинами, иначе жди неурожая, считали древние свей.
    Издавна королям дозволялось разделять свою любовную жизнь (отвлекаясь от чисто династических обязанностей) и политику. В шведском политическом развитии Карл XV занимает любопытное промежуточное положение. С одной стороны, при нем проводились важные политические реформы, против коих он, судя по всему, не возражал, несмотря на свою консервативную позицию. С другой же стороны, с Карла XV — опять-таки несмотря на его консервативную позицию — всерьез начинается развитие в направлении к конституции 1975 года, которая гласит, что король не имеет вообще никакой власти, даже на бумаге, а выполняет сугубо представительские функции.
    Карл Юхан правил как самодержец в силу своей личности, благодаря чему имел больше власти, нежели предписывал основной закон. Оскар I в целом продолжал править как его отец, просто по инерции, однако его либеральные взгляды во многих областях (кроме тех, что касались собственной его власти) и демонстративное отмежевание от отцовской пышности и помпы, естественно, направили развитие к Карлу XV, который очень хотел править так же, как его дед Карл Юхан, но просто-напросто не смог. По ряду причин.
    Во-первых, количество государственных дел росло и становилось все менее обозримым.
    Во-вторых, короля не интересовали детали, он предпочел бы заниматься делами в общих чертах. И делегировал полномочия скорее от лени, чем по убеждению. Ему больше нравилось проводить два-три дня в неделю у себя в ателье и писать свои симпатичные картины.
    В-третьих, когда он действовал самостоятельно, его частенько подводила импульсивность. Как только стал королем, он вознамерился исполнить обещание, которое в бытность наместником дал норвежцам: упразднить это самое наместничество, каковое норвежцы считали унижением. Однако шведское правительство заявило, что по ряду причин это невозможно, и королевское обещание превратилось в пустой звук.
    С политическими обещаниями такое случается нередко, кто бы их ни давал — министры, президенты или коронованные особы. Но так не должно быть, если ты желаешь быть королем в самом прямом смысле, каким мыслил себя Карл XV.
    Второй случай — обещание Карла XV помочь войсками Дании в конфликте 1863 года с Германией по поводу пограничных территорий. Правительство и тут сказало «нет» — но кое-кто утверждает, что не один король поставил себя в затруднительное положение, на самом деле поначалу Карл XV и правительство были в целом согласны, однако затем Карл зашел слишком далеко и в итоге сел в калошу.
    При Оскаре I реформы нередко исходили от самого короля или активно им поддерживались. В правление же Карла XV крупные политические реформы обыкновенно инициировались правительством, в первую очередь Луи де Геером[26] и Юханом Августом Грипенстедтом[27]. Это касается муниципального законодательства, беспошлинной торговли, свободы вероисповедания, а также, разумеется, большой реформы риксдага в 1866 году. Эта последняя к моменту ее проведения более чем назрела и, как многие другие демократические успехи парламентаризма, носила тот же парадоксальный характер. Большой с точки зрения демократии шаг вперед привел к политике, которая представлялась значительным шагом назад в глазах тех, кто работал в пользу реформы. Кто после упразднения сословного риксдага получил в Швеции невероятно возросшую власть? Крестьяне. Разделяли ли они взгляды демократических реформаторов? Конечно, нет, они были консервативны, реакционны и не одобряли все и всяческие государственные расходы, на какие бы прекрасные преобразования оные ни предназначались.
    Само собой, Карл с его воспитанием, с его позицией как короля также и Норвегии (где он именовался не Карлом XV, а Карлом IV) и сентиментальной натурой был горячим поклонником скандинавизма. Более того, его скандинавизм всегда включал довольно конкретные планы стать еще и королем Дании; в период конфликта этой страны с Германией из-за Шлезвига и Гольштейна беспорядки приобрели огромный размах, и шведский посланник в Копенгагене в 1863 году доносил, что правительство «в большом своем смятении готово пойти на все, даже на династическую унию, конфедерацию, общую конституцию и союзный парламент». В отношениях с Данией опять-таки присутствуют иронические моменты. Карл никогда не отказывался от своих планов завладеть датской короной, но в конце концов вместо этого выдал дочь за будущего датского короля.
    В марте 1871 года от воспаления легких умерла королева Ловиса. Овдовевший король писал элегические стихи, однако же примешивая к скорби планы на будущее. В свои сорок пять лет он был энергичен и полон сил, проблемы с ногами отошли в прошлое, как, по-видимому, отступила и донимавшая его болезнь желудка. Карл начал подсматривать себе новую жену. Пожалуй, подошла бы молодая польская аристократка Мария Красиньская, вдобавок обладательница огромного состояния. Она не королевских кровей? Но ведь итальянский король Виктор Эммануил благоволит означенному браку и готов удочерить ее. Тогда дети от этого союза получат право престолонаследия.
    Сия идея, разумеется, не понравилась брату Карла, принцу Оскару. Семнадцать лет он мечтал стать королем. А теперь вот его безалаберный и невоспитанный братец надумал снова жениться, а то и наплодить еще детей, так что Оскару не бывать Королем Швеции, Норвегии, Гётов и Вендов и не привести в порядок все, что натворил Карл в своей безалаберности! Братья надолго рассорились — по поводу планов женитьбы дошло до сущих скандалов.
    Однако вскоре Оскар мог успокоиться. Еще летом 1871 года крепыш Карл XV, как прежде, с энтузиазмом участвовал в маневрах в Сконе. Но болезнь желудка неожиданно обострилась. На самом деле это был туберкулез кишечника, и телесный распад прогрессировал быстро, жестоко и грозно. Летом 1872 года Карл поехал в Германию, на ахенские сернистые источники, но тамошнее лечение не помогло, и в сентябре, когда вернулся на родину, он уже буквально дышал на ладан. В Мальмё на глазах у онемевшей толпы народа король нетвердой походкой одолел короткое расстояние от корабля до экипажа, который доставил его в резиденцию губернатора, где он через два дня скончался.
    Богатая красавица Мария Красиньская (1847–1912), едва не ставшая шведской королевой, вышла за графа Красицкого фон Сецин, в 1893 году овдовела и снова вышла замуж, за графа Бубну фон Литиц. От первого брака она имела дочь.
    Когда Карл XV скончался, покойного по традиции «выставили на обозрение», таково жутковатое официальное название церемонии. В течение восьми дней после смерти открытый гроб был помещен в затянутом от пола до потолка траурным крепом Серафимовом зале Стокгольмского дворца. Можно себе представить, как выглядел в гробу усопший король, если уже в последние дни жизни он являл собою пугающее зрелище. Свечи в высоких канделябрах бросали тусклый свет на лицо монарха. В эти сентябрьские дни стояла жара, и некоторые женщины на пути по залам дворца падали в обморок. Одиннадцатилетний племянник покойного, Карл, присутствовавший там, писал на склоне лет, что зрелище было ужасное и отвратительное. Вот почему ныне в Швеции хоронят в закрытом гробу.
    В завещательном письме Карл XV желал скромно упокоиться в своем Ульриксдале, и Оскар II поддерживал его решение. Но министры настояли на своем: он был похоронен среди других королей в Риддархольмской церкви.
    Из семи королей династии Бернадотов Карл XV правил по времени меньше всех, умер самым молодым и пользовался самой большой популярностью среди широких народных масс. Можно бы с легкостью сказать, что он мог бы и не существовать; история страны в 1859–1872 годах вряд ли бы выглядела иначе. Однако Национальный музей — отнюдь не плохая память.
    Вдобавок после него осталось великое множество внебрачных отпрысков по всей стране и их потомков, не говоря уже о несчетном количестве тех, кто радовался хотя бы потому, что верил, будто происходит от Бернадота.
Оскар II, прирожденный актер на троне
    Выражение «старый король» вообще-то подразумевает короля — предшественника правящего. Но Оскар II — Самый Старый из Всех Старых Королей. Достаточно упомянуть, что из всех его предшественников дольше правил один только Густав Васа. Впрочем, в отличие от старого короля Ёсты сам Оскар II никаких эпохальных деяний не совершал, но во всеобщем сознании предстает как фигура видная, поистине величественная, краснобай, этакий патриарх с ораторским даром, незабываемый père noble[28], как в театре и опере зовется такое амплуа. Его именем названа целая эпоха — оскарианская, счастливое время перед мировыми войнами и прочими бедствиями. В памяти потомков это — навеки утраченная идиллическая эпоха с курортной музыкой, пуншем и сигарами, порядком и ясностью, благодушными полицейскими и военными в синих мундирах, служившими красивым декором.
    На самом деле годы царствования Оскара (1872–1907) были для шведского народа временем беспримерных преобразований — с народными движениями, политическим брожением, социализмом и революционной пропагандой, эмансипацией женщин, туберкулезом и санаториями, разрушением давних моральных устоев, эмиграцией в Америку, военными реформами, борьбой за избирательное право и роспуском унии. Но это не входит в традиционный образ старого короля Оскара.
    Из всех Бернадотов он — самый что ни на есть воплощенный Король, последний в своем роде. Не в силу его свершений, каковы бы они ни были, и не в силу душевных качеств — но потому, что он с его на старости лет роскошной внешностью, как никто другой, вправду изумительно играл роль Короля. Он любил свой народ, как актер любит публику, когда она аплодирует, сказал один умный историк. Подобно иным великим актерам из мира настоящего театра он не обладал способностью быть естественным. «Он явно человек дельный и начитанный, но я сильно сомневаюсь в его искренности», — писал один норвежский политик. Другие говорили о его «полной неспособности быть естественным. В будничной жизни король весьма приятен, вовсе не обременителен, однако он никогда не перестает быть королем, вернее, играть роль короля». Он «мог также браниться и орать, как фельдфебель, когда горячился, а горячился он с легкостью», хотя большей частью был чрезвычайно любезен, констатирует придворный кучер Карл Стенсон, весьма критичный по отношению к королевским особам. И это придает его описанию Оскара особую вескость: «В полном смысле слова царственность сквозила в его манерах и поведении, нечто самоуверенное и решительное, подчеркиваемое его видной наружностью». Таким Оскар представал перед теми, кто видел его, когда он уже привык быть королем. Подобно многим крупным достижениям в театральном мире, создание королевского образа имело у Оскара II и идеологическую подоплеку. Он был непоколебимо убежден в превосходстве и необходимости монархии. Искренне верил, что именно он делал то или это, тогда как позаботилось обо всем правительство.
    Но отдадим справедливость старому королю Оскару II, рожденному в 1829-м и скончавшемуся в 1907-м. То, как он исполнял свою роль, было не только более чем на руку монархистам. Он также являл собою идеальный объект ненависти для радикалов. Помпезный, напыщенный, ненамеренно комичный в речах, подлинный представитель фальши и двойной морали — он и в наши дни вызывал яростное осуждение не у кого-нибудь, но у Ингемара Хедениуса[29] (1974) и Свена Дельбланка[30] (1984). Даже кое-кто из сведущих монархистов видит в нем «излюбленный объект ненависти» по причине его лицемерия. Нередко Оскар, сам того не понимая, рисковал поставить себя в смешное положение, как, например, в своем личном девизе. Королевским девизом он избрал «Благо братских народов», а после роспуска унии — «Благо Швеции». Но личный его девиз, изображенный, скажем, на экслибрисе, гласил: «Через бездны к вершинам». Фраза отдает не столько Фридрихом Ницше, сколько «Грёнчёпингс веккублад»[31], газетой, каковая постоянно живет в оскарианской эпохе, что весьма много говорит о нашем восприятии этого периода.
    При жизни Оскар являл собой превосходную мишень для непрерывных нападок со стороны радикальной, стремящейся к прогрессу молодой Швеции. Август Стриндберг без устали атаковал его, нередко низко и неблаговидно, если уж быть точным, в манере, напоминающей о нарочито пародийном высказывании покойного Ред-Топа[32]: «Я ничего не имею против монархии, я имею в виду лично короля». Нападки тогдашней прессы на первых королей династии Бернадотов, включая Оскара II, зачастую были таковы, что нынешний король и королева Сильвия могут считать за счастье покуда выпадавшую на их долю безобидную болтовню и неотесанную республиканскую пропаганду, которая находит мало отклика в народе.
    Под импозантной наружностью благородного отца скрывался подлинный Оскар — неуверенный, нерешительный, настолько слабовольный, что в иных кризисных ситуациях, связанных с дерзкими норвежскими подданными, обращался к небезызвестному ныне способу — сказывался больным. В таких случаях он бывал близок к нервному срыву. Неуверенность соединялась с жалостью к себе, которая снова и снова прорывается в его письмах, когда он не бахвалится, подчеркивая свою популярность среди, скажем, студентов и ученого мира Англии; такое самохвальство не подобает никому, тем паче семидесятилетнему почетному доктору. В какой же глубокой неуверенности все это коренится!
    Братья Карл XV и Оскар II суть две стороны одной медали — Оскар более интеллектуальный, наделенный даром слова, но явно неуверенный, весьма нерешительный и неизменно стремящийся нравиться народу. Он никогда не упускал случая блеснуть. Когда его сын Густав в результате хитрых и осторожных учительских маневров «малой кровью» одолел выпускные экзамены, Оскар на следующем обеде громогласно рассказывал о своих выпускных экзаменах и как он сам блистал — в самом деле бестактно по отношению к сыну, бесталанному в учебе. Как и в заикании и неуверенности Карла XV, здесь тоже прослеживается воздействие обожаемой, но требовательной матери.
    Взгляните, однако, на место Оскара в линии престолонаследия. Вплоть до 1854 года, когда ему сравнялось двадцать пять, он был всего-навсего четвертым номером после папеньки, то есть Оскара I, брата Карла и брата Густава; когда же брат Густав скончался, невестка Ловиса ждала ребенка и вскоре родила сына. Никто, в том числе и ее деверь Оскар, тогда знать не знал, что в скором времени она более не сможет иметь детей. В 1854 году маленький наследный принц Карл Оскар внезапно умер, и Оскар осознал, что именно ему предстоит теперь стать королем после брата Карла. Если, конечно, Карл не женится повторно и не произведет на свет сына.
    Ситуация весьма тягостная для столь неуверенного человека, как Оскар, и она наложила на него отпечаток. Вот как он выглядел до того, как стал королем: «Необычайно высокий, худощавый, неуверенный в движениях, со взглядом, постоянно блуждающим вокруг, чтобы высмотреть, здороваются ли с ним и кто именно поздоровался, — таким его видели, когда он пересекал площадь Густав-Адольфс-торг. Часто его сопровождала маленькая герцогиня — рот приоткрыт, на носу пенсне, в большущем кринолине, она шла, держа супруга под руку. Печально наблюдать, как мало замечали герцогскую чету. Все знали об антагонизме между братьями, вернее, об антагонизме короля к более одаренному брату и предположительному преемнику на троне, вдобавок имевшему четырех наследников мужского пола. А общественность всегда держит сторону “сильного на данный момент”».
    Стало быть, общественность держала сторону Карла XV.
    Однако Оскару довелось царствовать дольше, чем Карлу XV, и неуверенность и бегающий взгляд сменились у него импозантной и внешне самоуверенной величественностью.
    Когда летом 1859 года, после смерти Оскара I, Карл XV взошел на престол, он уже знал, что собственным его преемником, по логике вещей, будет брат Оскар герцог Эстеръётландский либо годовалый сынишка Оскара, герцог Вермландский. Карл злился на Оскара и завидовал ему, ведь именно он с четырьмя своими сыновьями скорее всего и продолжит династию. Оскар в свою очередь всю жизнь будет сетовать, что Карл XV держал его вдали от двора и правительства.
    Если Карл XV был прост, грубоват, популярен у подданных и не страдал сколько-нибудь значительной неуверенностью в поступках, напротив, зачастую принимал решения слишком опрометчиво, то брат являл собой полную ему противоположность. Их маменька однажды сказала, что Карл делал все, чтобы потерять популярность, но в результате она только росла, тогда как Оскар, делая все, чтобы приобрести популярность, так никогда ее и не снискал.
    Различие между братьями прекрасно иллюстрирует и их поэтическая деятельность. Карл XV имел огромные амбиции, сочинял длинные обстоятельные стихи, никогда не получая на них отзывов — вероятно, потому, что они оных не заслуживали, — и вскоре резко прекратил сочинительство. Оскар изначально обладал несколько большим поэтическим дарованием, к тому же был достаточно разумен, чтобы украдкой консультироваться с признанными стихотворцами, которые давали ему дельные советы и помогали сгладить самые скверные корявости. Оскар отличался значительно большей сметливостью, чем старший его брат. А ведь далеко не все впечатлительные молодые поэты так трезво смотрят на собственные произведения.
    Еще раньше, в совсем юном возрасте, он послал поэтический перевод в Шведскую академию, не получив никакой награды. Собственно говоря, как переводчик он был лучше, чем как оригинальный сочинитель. Если отвлечься от его неспособности оценить новое в литературе, то и вкус у него был лучше, нежели собственный литературный талант. В 1857 году Оскар анонимно представил сборник «Из воспоминаний шведского флота», ведь как морской офицер он ходил в дальние плавания, а также изучал шведскую военно-морскую историю. За упомянутый сборник Шведская академия удостоила его второй премии.
    Насколько же это было «анонимно»? Один, а то и несколько членов Академии наверняка догадались, кто автор. Но ошибки с наградой не вышло, потому что Оскаровы стихи не хуже и не лучше множества других поэтических произведений той поры, ныне благополучно забытых. Тем не менее ему фактически отказали, когда он предложил свои стихи издательству «Боньер». Давид Феликс Боньер сказал своему брату Альберту: «В нынешние мрачные времена общественности наплевать на него и его стихи».
    В блестящей компании «отказов, о которых мы сожалеем», в издательстве «Боньер» особое место занимает неравная пара — «Пеппи Длинныйчулок» и Оскар II. Издательство «Нурштедт», благосклонно отнесшееся к августейшему стихотворцу, выпустило множество прибыльных изданий его опусов.
    Странное обстоятельство, что королевская особа пишет не хуже других поэтов, снискало ему славу великого скальда. Стихи Оскара II переводились на многие языки. Впрочем, нет ни малейшего повода порицать за эту шумиху его самого, корить следует тогдашнюю эпоху, читающую публику и критиков, которые осыпали его непомерными похвалами. После смерти Оскара его лирику не переиздавали.
    На склоне лет он заявил, что юношеские его стихи все же не так хороши, как он надеялся, — высказывание, обычное для большинства поэтов, достигших солидного возраста. Зато убеленный сединами монарх очень гордился созданными к концу жизни «философскими сочинениями», в которых заметны влияния каббалистики, дзен-буддизма и нумерологической мистики. Для позднейших поколений они довольно неудобоваримы и имеют весьма мало общего с тем, что ныне называют философией.
    Оставил Оскар и обширные мемуары, изданные спустя пятьдесят с лишним лет после его кончины и обеспечивающие весьма поучительную возможность заглянуть в его духовный мир. Как выяснилось, он был еще реакционнее, предвзятее и равнодушнее к общественному развитию, чем полагали современники. И все же он предстает и более симпатичным. Читатель чувствует, насколько искренне он убежден в пользе своего стремления вспять. Он верил, что в норвежском вопросе предпринял героические усилия, тогда как на самом деле выглядело это пародией, а ныне большей частью комично или трагикомично.
    Современной биографии Оскара не существует в отличие от его брата и деда. Вероятно, из уважения к его потомкам. Во всяком случае, профессор литературы и член Академии Мартин Ламм[33] сослался на то, что сын Оскара II, Густав VI Адольф, еще жив, когда Ингемар Хедениус в свое время подал ему эту идею, которая поначалу привела его в восторг. Зато об Оскаре II имеется множество документальных материалов — и собственные его мемуары, и масса компетентных подробных исследований его политики, не говоря уже о вышедшей в 1979 году замечательной книге Гермунда Миканека «Великий скальд», о его отношении к литературе. За отсутствием квалифицированной современной биографии старого короля Оскара книга Миканека лучше многих хваленых биографий. Редко с веселой улыбкой извлекаешь столько поучительного.
    Тем не менее можно составить себе, к примеру, представление об «Оскаре II и женщинах».
    В ранней юности он был влюблен в красавицу Камиллу ав Харменс, обыкновенную дворянку, вовсе не знатного рода, а потому в невесты принцу не подходящую. Это единственная в его жизни серьезная, бескорыстная любовь, и спустя много лет после замужества Камиллы он помогал ее родне, в частности назначениями на военные посты, вызывавшими бурные простесты генералитета.
    Вместо возлюбленной Камиллы ему досталась в жены немецкая принцесса София Нассауская, моложе его на семь лет. Поженились они в 1857 году, и брак был, понятно, по расчету. Много позже в письме к Снойльскому[34] Оскар II намекал своему другу-поэту, что король и королева не соединены такой любовью, как сам Снойльский и его Эбба. Что правда, то правда. Впрочем, София была хорошей матерью их детям, и это прекрасно. Будучи герцогской парой, они жили на площади Густав-Адольфс-торг, во дворце наследного принца, где ныне размещается Министерство иностранных дел.
    У супругов родились четыре сына — сплошь долгожители: Густав (V), Оскар, Карл и Евгений, дожившие соответственно до 92, 93, 90 и 82 лет. София явно отличалась умом и прагматизмом. Родители не нанесли четверым сыновьям психологической травмы, постигшей их отца и дядю. Они посещали обыкновенную школу — понятно, частную, для мальчиков из высшего общества, — но по крайней мере общались со сверстниками и, по всей видимости, чувствовали себя хорошо. Среди школьных товарищей был, в частности, будущий лидер шведского рабочего движения Яльмар Брантинг[35]. Когда мало-помалу выяснилось, что будущий престолонаследник Густав если и не совершенно бесталанен (а именно так и думали), то, во всяком случае, весьма отстает в развитии, королева настояла организовать для четверых мальчиков дворцовую школу, чтобы Густаву не приходилось срамиться.
    Вне дома, где королева София со временем становилась все более религиозной на современно-пиетистский, не строго традиционный манер, отец четверых сыновей Оскар II частенько утешался с актрисами, женами оптовиков и прочими доступными дамами. В частности, одна из жен оптовиков, выражаясь напрямик, крутила и с ним, и с его родным братом Карлом. Актриса Мария Фриберг, одно время находившаяся на положении метрессы, родила двух сыновей и выступала на сцене с королевской монограммой в свадебном венце. С оскарианцами обстоит так же, как с викторианцами, — двойная мораль, лицемерие окутывают страсти словно легкая, мало что скрывающая утренняя дымка.
    С трогательным постоянством король в молодые годы настаивает, чтобы его любовницы получали главные роли, а в начале XX века — чтобы главные роли получала Аманда Персонн, его дочь от одной из жениных белошвеек и «одна из четырех его внебрачных отпрысков, посвятивших себя театру».
    Пикантность частной жизни Оскара II, весьма малооригинальной для короля, состоит, разумеется, в том, что он выступал как верховный блюститель морали, лично осуждал Августа Стриндберга и прочие символы безнравственности, а сам украдкой крутил романы с разными дамами. Мало того, он собирал порнографические сочинения и картины, на королевской яхте «Дротт» сидел перед дамской купальней в Марстранде («Чюлахольм») с биноклем наготове, чтобы насладиться видом зрелых и юных женских прелестей, а вечерами слушал в мужской компании непристойные стихи, которые даже современные литературоведы не рискнули воспроизвести в печати; собственные его опусы такого жанра не настолько ужасны, но достаточно скабрёзны.
    Но как, собственно, в точности звучали скабрёзные вирши фон Брауна[36], так его веселившие? В общем-то мы видали вещи и похуже, и не где-нибудь, но в воскресных приложениях к «Свенска дагбладет» на исходе XX века. Так что пусть существуют.
    Для прежнего поколения культуррадикалов Оскар II, как уже говорилось, являл собой идеальный объект ненависти. У людей более позднего времени, которым знакомы рассказы о частной жизни ДжонаФ. Кеннеди, советского деятеля Берии или, скажем, великого кормчего Мао Цзэдуна, истории о двойной игре Оскара II вызывают лишь мягкую усмешку. Разумеется, он был лицемер, мы всегда так считали. И очень здорово, что теперь можно узнать, в чем это выражалось.
    Когда пишут об эротоманской жизни Жоржа Сименона[37], большей частью испытываешь к нему жалость. Правда, он и лицемерием в этой области не отличался.
    В годы правления Оскара II наряду с множеством других событий имели место забастовки в Сундсвалле в таких масштабах и формах — пришлось вызывать войска, — что 1879-й стал памятным годом в истории шведского рабочего движения. Тогда же Стриндберг опубликовал «Красную комнату» и при всем своем оппортунизме, резких метаниях, шалопайских манерах и коварстве все-таки сделался для прогрессивных сил символической фигурой по причине своей художнической гениальности. (Когда же его оценят заново?) Была основана Социал-демократическая партия (1889), в Швеции появился первый автомобиль (1891), распалась уния с Норвегией (1905), а в год кончины Оскара был принят закон об избирательном праве, предоставивший всем взрослым мужчинам право голоса на выборах во Вторую палату.
    Оскар был консервативен по воспитанию, положению и кругу общения, как и следует ожидать, и не только враждебен к радикалам и растущему рабочему движению, но почти не способен даже усмотреть маломальскую правомочность либеральных движений. В одном из разговоров о забастовках вообще он сказал: «Н-да, они теперь так много бастуют и шумят! То ли дело в моей молодости: сорок розог — и все довольны».
    Он был против всего того, что мы сейчас воспринимаем как начало новой, более равноправной и просвещенной эпохи, и против значительной части искусства и литературы, что прокладывали новый путь: «Я ненавижу эту современную писанину, как и сугубо современную живописную пачкотню, которой многие так восхищаются».
    В политике Оскар II старался усилить королевскую власть — после капризов Карла XV и его безразличия к деталям. Король всячески тормозил парламентаризм, его правление — сплошная непрерывная оборона. И оборонял он не только собственные королевские интересы, в консервативных кругах и среди высших чиновников существовала сильная антипарламентаристская группировка; шведский философ-классик Бустрём даже разработал учение о государственном праве, согласно коему королевская власть, правительство и чиновники стоят выше групповых и партийных интересов. Да и в шведской конституции ничто не предписывало парламентаризм.
    Тем не менее оный пробивал себе дорогу по зарубежной модели и по необходимости. Когда в 1905 году король, старый и усталый, совершенно отчаялся перед лицом борьбы норвежцев против унии, правительство ушло в отставку, поскольку риксдаг не удовлетворяли его действия по урегулированию проблемы с унией. Это стало важной вехой, скрытой в тени роспуска унии. Через двенадцать лет парламентаризм одержал полную победу, но к тому времени Оскара уже не было в живых.
    Его точка зрения на это развитие нам известна. В порыве гнева он, в частности, записал, что нет ничего более деморализующего, чем быть конституционным монархом. Ему ли не знать после многих десятилетий в такой роли. Ведь никогда не можешь поставить на своем! Вечный удел политика в демократиях, вот почему политики довольствуются тем, что стараются реализовать как можно больше собственных замыслов, сиречь все-таки поставить на своем. Однако Оскар ненавидел компромиссы. Способность политика мириться с компромиссами есть решающий шаг к демократической зрелости, а Оскар если и мирился, то через силу, ворча и кривясь.
    Во внутренней политике Швеции при Оскаре II главенствовали вопросы избирательного права, военной реформы, пошлин на зерно и налогов. Военная реформа неким безнравственным, но эффективным образом, каковой составит школу в шведской политике, соединялась с изменением налогов и прочих поборов; на первый взгляд, выглядит не слишком умно, однако же шведский компромисс станет одной из основ социального государства и мирного шведского развития к ранее невиданному благосостоянию. Оскар, как все короли, ратовал за армию, но честь компромисса принадлежит его министрам.
    Во внешней политике Оскар II играл важную роль в силу своих языковых способностей, знаний и связей. Зарубежные дипломаты, а также кайзер Вильгельм II были о нем не очень высокого мнения, он чересчур заботился о том, чтобы нравиться, но переориентация, начатая им, приобрела большое значение — а могла бы стать и роковой. Говоря современным языком, он считал, что задает направление, тогда как на самом деле просто плыл по течению впереди всех. И Карл XV, и он придерживались профранцузской ориентации и, подобно многим другим, очень и очень недооценивали военную мощь усиливающейся Пруссии. Мы сейчас даже и представить себе не можем, какой неожиданностью явился исход Франко-прусской войны 1870 года. Для шведского общества пруссаки были мерзкими негодяями, отнявшими у братской скандинавской Дании Шлезвиг, Гольштейн и Лауэнбург. Кроме того, в крови у Бернадотов бродило французское происхождение. Отец Оскара II родился во Франции, так что гасконские предки были еще совсем близко. Теперь, однако, он быстро сменил курс, учитывая важную роль Пруссии и объединенной Германии. Решающим фактором стало то, что Германия являла собой серьезный противовес России. Царская держава была колоссальной силой в близком окружении Швеции и, как никогда прежде, наращивала и территории (пока что на восток), и экономическую и военную мощь, не говоря уже о численности народонаселения. Оскар неоднократно встречался с Бисмарком и с Вильгельмом II. Вдобавок он хотел заручиться поддержкой Вильгельма в спорах с норвежцами, просил Пруссию оказать моральный нажим — что та и сделала, хотя норвежцам такие вещи как с гуся вода, — и военный, какового, слава Богу, не последовало.
    Внешнеполитическая переориентация выразилась и в том, что является частью многовековой схемы: мундиры шведской армии вновь изменились по образцу военной державы, победившей в последней большой войне. Ранее — на французский манер, после 1870-го — на германский, после 1918-го образец стал английским, а после 1945-го — американским.
    При Оскаре II уния с Норвегией распалась, не просуществовав и ста лет. Оскар II с детства говорил и по-норвежски, и по-шведски и, разумеется, одинаково верил в свою миссию не только шведского, но и норвежского короля, поэтому для него оказалось страшным ударом, что норвежцы не желали ни его, ни унии со Швецией. Скончался он через два года после распада унии; было бы милосерднее для него, если бы получилось наоборот. На рубеже веков здоровье Оскара было уже совершенно подорвано, он страдал множеством старческих недугов, а распад унии сломил его и психически. Но дело шло о куда более важных вещах, чем старик, который вкупе с консервативными кругами своего королевства отказывался понять принципиальное желание братского народа.
    История распада унии и предшествовавших ему десятилетий споров была бы печальна, не окажись ее окончательный результат настолько удачным и не будь роспуск унии необходимостью, иначе отношения между двумя странами не могли бы развиваться нормальным, здоровым образом. Финляндия некогда входила в состав Швеции, Норвегию и Швецию на протяжении девяноста лет связывала уния, точно так же, как ранее — и намного дольше — Норвегию и Данию, Исландию и Данию. С тех пор как на этой территории сложились пять самостоятельных государств, народы сблизились гораздо сильнее и получили друг от друга гораздо больше пользы в чисто человеческом, экономическом и культурном плане, нежели при навязанном союзе. А это дорогого стоит, даже страданий усталого и полного жалости к себе консервативного короля.
    Конечно, последние десятилетия унии — история малоприглядная, при непонимании со стороны старшего брата, сиречь Швеции, и при множестве мелких-премелких укусов с норвежской стороны, которые в итоге обернулись для короля глубокими ранами. На норвежской почтовой марке король в шведском адмиральском мундире! А как насчет норвежского герба — может, его забыли или поместили на не слишком почетном месте? Шум, протесты. Король Соединенных королевств вручил новые полковые знамена в шведских, а не в традиционных норвежских цветах? Возмущение, ропот. И так далее, и тому подобное. В Швеции считали, что в спорах по поводу флага удачным компромиссом стал знак унии — безобразный прямоугольник, где шведский и норвежский флаги соединялись в этакую мешанину, способную даже хамелеона довести до безумия и не без причин прозванную «селедочным салатом». Сие «украшение» помещали на соответствующих флагах на самом верху, возле ликтроса, и таким образом, по мнению наивных шведов, якобы достигался компромисс. Только вот не существовало такого компромисса, какой норвежцы при желании не сочли бы оскорбительным. «Не воображай, будто легко править, когда с одной стороны норвежская заносчивость, а с другой — шведское недоброжелательство», — так на редкость удачно выразился однажды Карл XV. Если норвежцы кипели от злости, то шведское правительство и в первую очередь значительная часть консервативных шведских кругов были спесивы и не могли понять стремление норвежцев к самостоятельности.
    Показательно, что формальным поводом к роспуску унии послужил глупый вопрос, будет ли Норвегия иметь по всему миру собственные консульства или нет; для морской нации этот вопрос, безусловно, имеет практическое значение, однако ломать копья из-за него едва ли стоит. С точки зрения шведов, которые вполне могли бы уступить. Но как конструкция уния себя изжила, и норвежцы были правы; а с тех пор как уния распалась, значение норвежской заносчивости и шведского недоброжелательства сократилось до нормальных пропорций. Увы, Оскар этого не увидел.
    Если кто полагает, что вышесказанное — преувеличения, не мешает напомнить, как шведские священники в 1905 году сетовали, что меч Господень не обратился против Норвегии, или твердили, что шведский Бог требовал «покарать Норвегию и ее Ваалово священство», не говоря уже о том, что в Северной Норвегии учили детей в молитве так обращаться к Богу: «О Великий Господь норвежцев, неведомый шведам».
    Как ни странно, избавившись от Оскара II, норвежцы хотели, чтобы норвежским королем стал один из его принцев. На выбор имелись сыновья Оскара — Оскар, Карл, Евгений — и Вильгельм, сын Густава V. Ближе всех под рукой был принц Карл. Однако шведский августейший дом обиженно отказался, что наводит на некоторые размышления.
    Сейчас, без малого сто лет спустя, можно сказать, что Оскар с семейством ставили свои личные чувства превыше пользы государства; ведь, если даже они и чувствовали себя обиженными, Швеция только бы выиграла, займи норвежский трон кто-нибудь из шведского королевского дома. С другой стороны, королевское «нет» в ответ на норвежскую просьбу о шведском принце, разумеется, нашло широкую поддержку у шведского народа.
    О чувствах Оскара после распада унии многое говорит и тот факт, что он униженно выпрашивал у норвежцев королевский флаг со знаком унии, который при нем реял над дворцом в Осло. Флаг ему прислали, и сейчас он хранится в Арсенале Стокгольмского дворца.
    Отношение Оскара к литературе куда запутаннее и противоречивее, чем можно себе представить, особенно что касается норвежской литературы. С великим радикалом-разоблачителем Хенриком Ибсеном он ладил на удивление хорошо; эти два одинаково тщеславных господина нежились в лучах обоюдной славы и величия. А вот Бьёрнстьерне Бьёрнсона[38] король отчаянно ненавидел за все, что тот делал для роспуска унии. Однако когда в 1903 году Бьёрнсон получил Нобелевскую премию, Оскар II с ним помирился, сказал, что надобно забыть старое, и со слезами на глазах обнял давнего антагониста. Кстати, объятия, а в торжественных случаях поцелуи в щеку у Бернадотов черта не шведская, но французская, ведь как-никак отец Оскара II родился во Франции. Подобно многим другим государям на старости лет, Оскар II в конце жизни был очень сентиментален, легко заливался слезами и стремился, по возможности, прийти к согласию со всеми (отчего, как сказано выше, распад унии стал для него только мучительнее). Однажды он даже рукоплескал примирительному монологу, написанному давним объектом его ненависти номер один — Августом Стриндбергом.
    Если что и позволяет угадывать, с какой легкостью определенные лица дурачили в общем-то весьма одаренного монарха, так это история о том, как патологический враль и интриган Карл Давид ав Вирсен[39], который так руководил Шведской академией, что даже Стуре Аллен[40] выглядит по сравнению с ним детсадовской воспитательницей, вынудил монарха наложить вето на избрание весьма и весьма талантливого Хенрика Шлюка. Правда, через несколько лет после смерти Оскара Шлюк все же стал членом Академии.
    Необычайно красивая глава в рассказе об Оскаре II — дружеская поддержка, какую он оказывал несчастному и подолгу жившему в изгнании Карлу Снойльскому. Они хорошо понимали друг друга, король зачастую получал добрые критические советы касательно улучшений в неопубликованных стихах и распорядился о вызвавшем споры назначении Снойльского шефом Королевской библиотеки, так что Снойльский мог вернуться домой в улаженные финансовые обстоятельства после развода и нового брака, который сделал его неприемлемым в чопорной оскарианской Швеции, где только сам король Оскар мог реабилитировать его. Разница в тоне писем Оскара II и посланий Снойльского и его второй жены Эббы весьма примечательна. Супруги Снойльские пишут верноподданнически, заискивая и лебезя, тогда как сам Оскар пишет по-товарищески, прямо, дружелюбно, просто, а зачастую с большой симпатией. Человек нашего времени удивляется: почему король нерешителен, почему не попросит Снойльского выражаться по-людски, а не изображать китайского придворного, уткнувшегося лбом в пол? Увы, такова была обычная манера обращения к королю, и король к ней привык, наверно, даже не замечал ее. Это много говорит о жизненных обстоятельствах королей.
    Старый король Оскар тихо почил утром 8 декабря 1907 года после заботливого лечения разных недугов. Свидетельство о смерти сообщало, что король скончался в возрасте 78 лет 10 месяцев и 17 дней вследствие обызвествления мозговых и коронарных сосудов. В стокгольмских мануфактурных и швейных лавках быстро раскупили подчистую все черные ткани. Такое случилось в Швеции в последний раз — неясно, то ли затем улучшилось дело с поставками в текстильной отрасли, то ли позднее не объявляли общенационального траура.
    Кстати, вы видели флаг на увенчанном короной флагштоке Стокгольмского дворца? Там его установил Оскар.
Густав V, Фердинанд под пробковым дубом
    Густав V заехал в канаву на Королевском повороте. Он играл в теннис, отличался высоким ростом и прожил долгую жизнь. Во время войны грозил отречься от престола. Вдобавок был гомосексуалистом. Вот что шведский народ ныне знает про своего короля, дольше всех сидевшего на троне. В той мере, в какой вообще что-то знает.
    Когда в 1950-е годы после смерти Густава V информация о его гомосексуализме вышла за пределы узкого круга посвященных, она вызвала огромное возмущение. Фактически вплоть до 1944 года гомосексуализм был в Швеции наказуем. По поводу сексуальных наклонностей короля случился лишь юридический скандал, иных последствий не возникло, тем более что король внес свой вклад в продолжение династии, поскольку имел трех сыновей в браке, а также потомство вне оного; если говорить точно, он был бисексуалом. В наши дни сексуальные отклонения почившего в Бозе монарха вызывают куда меньше шума. Скорее уж скажут, что старику повезло и он не дожил до СПИДа и прочих бед.
    И как ни странно, по всей видимости, никто не может сказать о Густаве V ничего дурного. Когда-то он успешно ставил палки в колеса демократическому развитию, почти не участвовал в общественной жизни и держался на большом расстоянии от окружающих. Однако был скромен, порядочен и в дальнейшем мухи не обидел. Хотя, понятно, сократил жизнь большому количеству лосей и щук. Проиграв единоборство с демократическим развитием, он как хороший спортсмен примирился с поражением и поочередно дружил с четырьмя премьер-министрами от социал-демократов, чьи партсъезды регулярно принимали партийную программу, где одним из главных пунктов было упразднение монархии.
    Время от времени у него случались вспышки гнева. Не привык он, чтобы ему перечили, и не умел улаживать подобные ситуации, поскольку как королевская особа был этому не обучен, а значит, в общении с министрами порой отличался несдержанностью на язык. Но не более. Как правило, выказывал любезную дружелюбность. Весной 1945 года он заявил министру иностранных дел Гюнтеру, что до конца войны не намерен допустить отставки коалиционного правительства. «Тут он в любом случае ничего поделать не может», — прокомментировал Гюнтер; впрочем, все привыкли, что король любит делать странные заявления, но впоследствии на своем не настаивает. В 1946 году, после кончины премьер-министра Пера Альбина Ханссона[41], он составил себе весьма странное мнение касательно своего права влиять на выборы преемника и предложил политика от оппозиции, однако настаивать на своем не стал. Вдобавок он был уже стар, восемьдесят восемь лет как-никак, а старики обычно капризны и плоховато ориентируются. В Финляндском конфликте 1939–1940 года его симпатии, разумеется, целиком принадлежали Финляндии, которая подверглась нападению, и в этом он не отличался от других порядочных людей, однако ж одним своим заявлением, надиктованным для протокола Государственного совета, притормозил шведское общественное мнение, предостерегая от активного вмешательства на стороне Финляндии. Социал-демократические политики восприняли это одобрительно, тем более что высказался король по собственной инициативе. Позиция-то была реалистическая. Финны защищали свою самостоятельность, оказывая невероятно результативное сопротивление, именно оно и произвело впечатление на Сталина, — а в данной ситуации для Финляндии куда больше значили собственная демонстративная решимость плюс моральная и политическая поддержка окружающего мира, нежели возможная военная помощь, которая привела бы только к эскалации военных действий со стороны Сталина.
    Конечно, нет ни малейшего повода идеализировать старика Густава V. Не родись старшим сыном Оскара II, он остался бы никому не известен (разве что полиции нравов) как одна из симпатичных и безобидных фигур, каких в истории великое множество и среди обычных простых людей, и в королевских семействах.
    Родился Густав V в 1858-м, женился в 1881-м, взошел на престол в 1907-м и скончался в 1950-м. Так что королем он стал в весьма зрелом возрасте. И тем не менее установил два рекорда — ни один король не царствовал в Швеции дольше и не достигал столь почтенного возраста. Ани Старый, или Аун[42], за отсутствием точных метрических документов, из состязания выбывает.
    Густав V сидел на троне 42 года и 2 месяца. На втором месте — Густав Васа (37 лет), бронзовый призер — Оскар II (35 лет и 2 месяца) и т. д.
    В историю Густав V вошел еще и потому, что при нем парламентаризм стал в Швеции повседневной практикой; курьезнее то, что он последний из королей занимал пост верховного главнокомандующего. В 1939-м положение стало слишком серьезным для символических фигур, и был учрежден современный пост верховного главнокомандующего, который занимает профессиональный военный.
    Временами Густав, как и все бодрые монархи мужского пола по всему миру, законопослушно облачался в мундир, заседал в штабах и занимался прочими военными делами, однако в ходе маневров норовил улизнуть, садился где-нибудь на мостки и удил рыбу, вызывая тем симпатию у всех, кроме разве что рыб.
    Густав был старшим из четверки братьев. Остальные трое — Оскар, Карл и Евгений — шумели, ссорились, то веселились, то резко мрачнели и вели себя как большинство мальчишек. Густав же всю жизнь походил на персонажа известного стишка телка Фердинанда — предпочитал сидеть поддеревом и нюхать цветочки. Или предаваться иным занятиям такого же рода. К числу немногих его увлечений принадлежала игра в мяч типа лапты — «трижды стукни и беги». Отработанная в ту пору техника удара впоследствии перекочевала в страсть к новомодному теннису — видимо, он прекрасно чувствовал мяч.
    Старинное учение о темпераментах делило людей на пикников (плотное телосложение, вспыльчивые), атлетов (медлительные, флегматичные) и лептосомов (долговязые, худые, со слаборазвитой мускулатурой, по характеру ленивые и пассивные). Наука как будто бы забраковала эту классификацию, но Густав V был и остается хрестоматийным образцом лептосоматического типа.
    В частной школе для мальчиков, которую он посещал до двенадцати лет, учился и Яльмар Брантинг, позднее описывавший его как мальчика скромного и симпатичного. О детстве Густава ничего особо интересного не расскажешь, разве только что в тринадцать лет, играя в мяч, он упал и повредил бедро, так что был вынужден ходить на костылях и рисковал остаться инвалидом. После долгих дебатов между родителями маменька София настояла отправить юного Густава в Амстердам, где знаменитый врач Метцгер вылечил его.
    О матери Густава, королеве Софии, всегда отзывались насмешливо-пренебрежительным тоном — мол, славная женщина при распутнике Оскаре II, — но в первую очередь потому, что с годами она становилась все более религиозной. Ведь она — Боже нас упаси! — чуть ли не принадлежала к независимой церкви, а сие качество у большинства шведских писателей не в чести. Однако она была разумной, доброй, ласковой матерью, к тому же относилась к детям с пониманием.
    При всей религиозности королевы для тех, кто эту религиозность разделял, все же существовали границы. Королеву Софию нисколько не занимало, что пять десятков собственных ее слуг ни единого воскресенья в году не могли пойти в церковь, не отпрашиваясь. Вдовствующей королевой она устраивала во дворце Ульриксдаль проповеди и сама слушала их из соседнего покоя, через открытую дверь. Дело в том, что королева сторонилась людей, и эту ее черту унаследовал ГуставУ.
    Кроме того, София читала главным образом детективные романы.
    Способствовал ли сей досужий интерес сочувственному пониманию аномальных и неожиданных поступков, никому не известно. Но Евгений захотел стать художником — и стал им. Оскар настаивал на мезальянсе — после времени на размышление и годичного испытательного срока жениться ему разрешили. Все сыновья ходили в школу с другими мальчиками, но, когда ленивый и абсолютно неспособный к учению Густав оказался среди самых плохих учеников, для принцев, как упомянуто выше, устроили маленькую дворцовую школу.
    Создается впечатление, что маменька София догадывалась об аномальных интересах Густава в гормональном плане. Из одного весьма надежного описания юного престолонаследника можно вычитать мелкие деликатные намеки. Маленькому Густаву ни в коем случае не разрешалось оставаться наедине с кем-нибудь из товарищей, только в компании сразу нескольких. Он был по-девичьи хорош собой — темные кудри, красивые голубые глаза, нежная бело-розовая кожа. Огорчительная семейная черта в нем полностью отсутствовала, то бишь, не в пример другим мальчикам, он не гонялся за юбками, ни подростком, ни позже. И когда он стал старше, София изо всех сил старалась не допускать, чтобы он заводил одного или нескольких чересчур близких друзей среди мальчиков, а когда шумный и грубоватый генерал Свен Лагерберг[43] начал рассуждать о телесных функциях и о необходимости в прекрасном поле, Густав, достигший к тому времени брачного возраста, испытывал лишь неловкость. Словом, вывод таков: «при всех положительных качествах Густава мужественным он не казался и не был».
    Так писал Андерс Лундебек, автор ряда книг на королевскую тему, весьма хорошо осведомленный о Стокгольмском дворце и о житье-бытье Густава V и, по некоторым данным, являющий собою внебрачное свидетельство, что Густава привлекали-таки люди обоего пола. Лундебек был удивительно похож на Густава V, а когда любовница принца Вильгельма погибла в автомобильной катастрофе, Лундебек сгоряча написал, что «братишка ее угробил». Разумеется, небезынтересно, что сам Лундебек сотрудничал в Национальном обществе сексуального просвещения и, встретив какого-нибудь молодого коллегу в коридорах издательства «Олен и Окерлунд», иной раз представлялся так: «Я Андерс Лундебек. Вы, наверно, знаете, что я гомосексуалист?»
    Часто повторяемая формулировка в стиле той эпохи — «аномальная натура Густава».
    Странная история с Куртом Хайбю, который сумел выманить у двора большие деньги, еще и сегодня не вполне ясна, однако говорит о многом. Даже Таге Эрландер[44] до самой своей смерти уверял, что Хайбю все выдумал про свои отношения с Густавом V; возможно, это джентльменская реакция, но Хайбю был мифоманом, а с такими никогда не известно, есть ли в их измышлениях крупица правды или нет. Во всяком случае, эта история свидетельствует, что высокие придворные функционеры и государственные чиновники без звука выплатили огромные суммы мелкому мошеннику с весьма печальным списком судимостей. Чтобы утихомирить этого фрукта (и его жену, которая помогала в вымогательстве), прибегли к ряду противозаконных мер, что вылилось в различные «юридические скандалы». Уместно ли повторить, что гомосексуализм в ту пору все еще был наказуем.
    Историям об авансах Густава V к красивым молодым мужчинам несть числа, и трудно сказать, что в них басни, а что правда. В самом ли деле лифтер Концертного зала отказался работать в день вручения Нобелевских премий, оттого что король заигрывал с ним в лифте? (А был ли в Концертном зале лифтер?) В самом ли деле автомобиль заехал в канаву на Королевском повороте, оттого что король приставал к шоферу? (В машине, кстати, находились еще два пассажира, а король вряд ли уж совсем впал в маразм.) Подтверждено, однако, с указанием имени и проч., что в 1940-х годах фоторепортер Арне Ингерс, не подозревавший ничего дурного, был любезно принят Густавом V на лосиной охоте, приглашен на оладьи, шнапс и сигарету особой королевской марки, а под конец, когда в засаде караулили лося, король предложил: «Садись рядом со мной. Стоять незачем».
    И, как рассказывал возмущенный репортер, вернувшись в Стокгольм: «Нет, вы только представьте себе. Старый хрыч расстегнул мне ширинку и хотел, чтобы я расстегнул ширинку ему!»
    Витальность стариков иной раз поистине обременительна.
    Хотя вообще-то Густав позволял себе такие нескромные авансы лишь на старости лет. И отбиться от него не составляло труда. В последние годы жизни он весил всего 57 килограммов при росте 187 сантиметров.
    Итак, рос Густав под неусыпным надзором и выпускные экзамены сдал в специально устроенной школе. Провел свой срок в Упсале — такая традиция сложилась для принцев в семействе Бернадот, — но, по-видимому, изрядно там скучал. Позднее папенька Оскар хотел, чтобы Густава назначили университетским канцлером. Этот пост и прежде занимали монаршие сыновья, и подобные прецеденты, безусловно, имели положительный эффект, несколько повышая престиж университета, что отнюдь не вредило оному в милитаризованном мире, где профессор по рангу приравнивался к армейскому капитану. Но университет, понятно, воспротивился, не пожелал назначать канцлером кронпринца, не справившегося даже с письменными выпускными экзаменами в школе.
    Вялый, робкий, молчаливый кронпринц оживлялся лишь время от времени, когда выезжал за границу или знакомился с такими особами, как Лулу, сын низложенного Наполеона III, посетивший Швецию и сделавшийся его наперсником, но вскоре умерший, или принц Уэльский, впоследствии король Эдуард VII, явно сыгравший определенную роль в его развитии, — любезный, скромный, светский человек. Но, как и большинство, Густав с трудом выдерживал общество прусского кронпринца Вильгельма, будущего злополучного кайзера Вильгельма II, грубого, вульгарного бахвала, в довершение всего плохо одетого (это отмечают почти все, кто с ним встречался).
    В молодые годы Густав женился на принцессе Виктории, дочери великого герцога Фридриха Баденского, статного и миролюбивого подкаблучника, которого за глаза прозвали Wie-du-willst-Luise («Как тебе угодно, Луиза»). Память о нем живет в превосходном немецком армейском марше под названием «Великий герцог Фридрих Баденский», единственном произведении баденского главного военного дирижера Карла Хефеле, которое по сей день исполняется более-менее широко.
    В Германии по-прежнему существовало множество мелких княжеских домов, считавшихся «правящими» и потому поставлявших жен, а при необходимости и принцев-консортов не только друг другу, но и зарубежным королевским домам, где молодые отпрыски, чтобы сохранить место в престолонаследии, должны были жениться на детях других монархов. Швеция, Голландия, даже многочисленный российский императорский дом поэтому импортировали жен из Германии, где предлагался самый широкий выбор. Многие становились вполне лояльными супругами. Другие же хранили в сердце Германию и от начала до конца оставались немками. К последним принадлежала и Виктория — вплоть до мелочей. Когда она стала королевой, то, например, красивые золоченые и серебрёные накладки экипажей и конской сбруи сплошь заменили в соответствии с образцами, принятыми при немецких дворах. В 1915 году женщины Швеции, Дании и Норвегии организовали массовую демонстрацию за мир. Королева Виктория позвонила одной из приближенных дам и запретила им участвовать, а г-жа Агда Монтелиус была призвана во дворец и услышала от королевы: «Не забывайте, я немка». Виктория не желала допустить мирную демонстрацию и настаивала, чтобы Густав запретил это масштабное выступление.
    Мягко говоря, она одна из самых противоречивых дам в шведской истории. По прошествии многих десятилетий можно лишь очень и очень пожалеть ее. Даже придворный кучер, который в своих воспоминаниях вполне обоснованно рисует малосимпатичный портрет своей государыни, в итоге не смог сдержать сочувствия, каковое она вызывала.
    Сохранились письма Густава к родителям, где он сообщает о решении жениться на Виктории, пишет, что влюблен и очень счастлив; похожие слова мы находим и в телеграмме домой от новобрачной Виктории, только что приехавшей в Стокгольм. Подобные монаршие «любовные письма» не стоит трактовать буквально. Они написаны детьми, которым хотелось порадовать родителей. Ведь родители отдавали себе отчет, сколь велика ответственность, когда женишь детей по политическим соображениям, и были не прочь внушить себе, что молодые вправду любят друг друга. Ряд таких вот сохранившихся писем просто написан под диктовку, что доподлинно известно из позднейших признаний участников. Другие отпрыски, достигшие брачного возраста, самостоятельно справлялись с формулировкой желаемых реакций, и порой таким образом возникало чувство влюбленности, не слабее тех чувств, что во все времена приводили под венец самых разных молодых людей отнюдь не знатного происхождения.
    Главу о Густаве V не напишешь, не сделав длинного отступления о Виктории. Эта воспитанная в строгости, поначалу круглощекая немецкая принцесса училась вести светскую беседу, расхаживая среди стульев и благовоспитанно с оными разговаривая. Она обожала животных и терпеть не могла охоту. Наверняка требовался немалый кураж, чтобы приводить с собой двух собак на «Дротт», любимую яхту свекра, где ради такого случая насыпали на палубе кучу песку. Хорошая пианистка, она могла сыграть в фортепианном переложении целую вагнеровскую оперу на одном из первоклассных роялей, которые распорядилась расставить всюду, где жила. Суровое воспитание и импозантная внешность помогали ей при желании держаться воистину царственно.
    В 1882 году, в возрасте двадцати лет, она родила Густава Адольфа, два года спустя — Вильгельма, а в 1889-м — Эрика. Последняя беременность оказалась тяжелой, и применение сильнодействующих лекарств как до, так и во время родов нанесло ребенку непоправимый вред. Он страдал эпилепсией, нарушениями в развитии и стал одной из фигур умолчания в шведской королевской истории; в конце концов его поселили под присмотром в усадьбе неподалеку от Стокгольма, где ему предположительно жилось лучше, чем иным товарищам по несчастью. Но все равно это трагично. Матери не было у его смертного одра. Впоследствии она драматически живописала придворным дамам, как спешила в Дроттнингхольм, где лежал больной принц Эрик, а когда наконец добралась, мост оказался разведен, и потому она опоздала. В этом рассказе, по всей вероятности, кроется не что иное, как оправдание безнадежности и чувства вины. Жалость вызывает больше она, чем он; ему, наверно, было лучше со специальными надзирателями, нежели с матерью.
    Браки между диаметрально противоположными личностями бывают вполне удачными, но комбинация Густав — Виктория оказалась не слишком хорошей: он весьма вялый и пассивный, она энергичная, волевая и нетерпеливая. «При всех ее добрых намерениях договориться с ней было очень трудно», — сказал много лет спустя один из ее внуков. Впрочем, нельзя утверждать, что во время Первой мировой войны она отличалась добрыми намерениями, — по крайней мере нельзя со шведской точки зрения. А ведь она была шведской королевой.
    Ездила Виктория на специально изготовленных автомобилях марки «Мерседес» с высокой крышей, чтобы с удобством сидеть на заднем сиденье в большой шляпе (если снять шляпу, то, разумеется, очень непросто снова надеть ее, не попортив прическу). Автомобили были оснащены системой сигнализации, так что она могла «дирижировать» шофером, указывая ему, когда трогать с места, останавливаться, обгонять, прибавлять скорость, поворачивать направо или налево, — поскольку же она сама умела управлять лишь конным экипажем, бедняга шофер, понятно, волей-неволей пренебрегал большинством приказаний. Впереди сидел лакей, подававший особый сигнал о приближении королевы, и горе дежурным офицерам, если почетный караул не выполнял положенных артикулов, когда в Тронгсунде или на Стурчюркубринкен раздавался означенный сигнал. «Нередко она была невероятно сурова и резка, семейство и двор трепетали», — говорит ее внук Леннарт, в то же время отмечая, что она непременно выказывала искреннюю благодарность тем, кто хорошо выполнял ту или иную работу.
    Королеву Викторию можно попросту назвать двуликим Янусом; она была крайне капризна, и принц Леннарт, который общался с нею больше всех, снабжал двоюродных братьев и сестер информацией насчет ее настроений. Она могла быть очаровательной, любезной, тщательно следила, чтобы дети выказывали уважение к прислуге, умела обаять политиков, чьи взгляды на самом деле считала предательскими. Но могла и преследовать офицеров, не отдавших ей честь, когда она проезжала в карете по городу, или посадить под арест часовых, которые не сделали «на караул», когда она в двадцатый раз проходила мимо в Дроттнингхольме. Виктория вообще питала пристрастие ко всему военному, типично по-немецки, как было принято в то время, и охотно носила жакет, который на самом деле был офицерским френчем Свейской лейб-гвардии. Во время визита в Штеттин[45] она появилась в мундире полковника местного пехотного полка, сначала верхом, затем спешившись, поскольку немецкая лошадь оказалась столь же норовистой, сколь и шведский народ. На фото все это выглядит чрезвычайно странно, хотя в ту эпоху никого не удивляло — многие другие августейшие дамы имели чин почетных полковников и появлялись верхом или «в пешем строю», одетые в изящные мундиры. В ходе визита в Штеттин шведские офицеры, кстати, обнаружили, что официально исполнявшийся немецкий армейский марш идентичен посланию Бельмана[46] «Гордый город»; и оный марш с триумфом вернулся в Швецию.
    Виктория непреклонно воспротивилась намерению своего деверя принца Оскара жениться на любимой девушке, «простой дворянке»; в 1912 году она не рекомендовала позволять старшему сыну Густаву Адольфу руководить заседаниями совета министров, ибо он придерживался «вольнодумных взглядов». «Вольнодумство» заключалось, в частности, в том, что престолонаследник, ее сын, был настроен проанглийски, а не прогермански.
    На фотографиях с юными отпрысками Виктория большей частью очень крепко держит ближайшего ребенка, как правило, за руку.
    После смерти Виктории всю ее переписку с Густавом сожгли, согласно ее настоятельному письменному волеизъявлению. Причиной послужили, в частности, мемуары бывшей ее невестки Марии Павловны, которые только-только вышли в свет и своей откровенностью вызвали огромное возмущение у родственников и у других монархов Европы. Мария Павловна, выброшенная революцией в реальную жизнь, открыто писала, что обычаи и предписания при европейских дворах были отупляющими и нелепыми, не говоря уже о воспитании, какое получали дети.
    Подобные вещи Виктория хотела предотвратить; но все же сохранилось письмо Густава Оскару II от августа 1891 года, свидетельствующее о семейной драме. В ответ на что-то написанное Оскаром Густав сообщает о соглашении, достигнутом между супругами. Во время поездки в Египет Виктория слишком сблизилась со стильным камергером Густавом фон Бликсен-Финекке, чем дала повод для сплетен. Как умелый фотограф, Виктория возила с собой все необходимое оборудование, и в темной комнате ей неизменно помогал означенный господин. Как далеко дело заходило в иных покоях, можно лишь строить домыслы; однако Густав обсуждал с отцом отнюдь не невинный и платонический отпускной флирт. Густав держался мягко, предупредительно, но сказал «всё, всю правду»: что чувства его к ней «уже не те после всего случившегося осенью». Виктория раскаялась, уверяя, что все опять будет хорошо, Густав же заявил, что «сердечные раны, подобные причиненной ею», не могут зарасти за несколько часов или недель, сначала он должен убедиться в серьезности ее раскаяния.
    Так пишет престолонаследник, сам практикующий гомосексуалист, своему ходоку-отцу о любовной интрижке жены. Перед глазами невольно возникает наш современник певец Фритьоф Андерссон, который в одних песнях говорит о многих девушках, каких знал весьма близко, а в других гордо повествует, как порвал в Швеции с подружкой (с той, что повелевала ветрами и погодой), когда встретил ее на прогулке «в обществе другого парня».
    Ну что ж, нам неизвестно, сколько в содержании этого письма вправду от сына, стремящегося заверить отца, что он поступил с неверной женой должным образом, и сколько Густав на самом деле дерзнул сказать гордой дочери «Tante-Gott-Befohlen»[47], как прозвали маменьку Виктории.
    Если отвлечься от приверженности к привлекательным молодым мужчинам, Густав был для челяди хорошим королем. Спокойный, дружелюбный, человечный, он старался быть справедливым и ровным со всеми, «жаль только, домашними делами предоставил заниматься королеве, которая вызывала недовольство у всего персонала, от самого высокого ранга до самого низкого». Дисгармоничность несчастной Виктории распространилась на все придворное хозяйство.
    Незадолго до Первой мировой войны Густав перенес операцию по поводу язвы желудка; тогда-то ему и рекомендовали заняться вышиванием для успокоения нервов. Книг он, насколько известно, никогда не читал, только газеты; оперу и театр не любил, предпочитал оперетту. Так утверждают одни. Меж тем как другие уверяют, что он любил оперу, а не оперетту. Объясняется это недоразумение, пожалуй, тем, что в Стокгольмской опере давали целый ряд оперетт — возможно, чтобы монарх появился в королевской ложе.
    Подобно многим, он обращал внимание на товарищей по несчастью, страдавших тем же недугом, что и он сам. Когда в 1939 году дипломат Эрик Бухеман[48] был приглашен на обед к обер-егермейстеру Хельге Аксельссону-Юнсону по Берга, король после обеда призвал Бухемана к себе.
    «Я видел, ты ел спаржу, а ее длинные волокна вредны для твоего желудка. Вдобавок ты полил мясо соусом, от этого тоже надо отказаться при твоей предрасположенности к язве», — предостерег восьмидесятиоднолетний монарх.
    Хотя в юности Густав не подавал больших надежд, с годами у его отца Оскара сложилось о нем более высокое мнение. Известно высказывание о четверых сыновьях, приписываемое то Оскару II, то королеве Софии: «Густав с виду глуп, а на самом деле умен; Карл с виду умен, а на самом деле глуп; Оскар глуп и с виду, и на самом деле; Евгений умен и с виду, и на самом деле».
    Так или иначе, историческая наука констатировала, что во время кризиса с Норвегией, когда старый, усталый Оскар проявил нерешительность и неуверенность, Густав сыграл важную роль, действуя весьма решительно и агрессивно. Возможно, кое-кто возразит, что таково обычное распределение ролей, когда одному (Густаву) не нужно брать на себя ответственность, а другой (папенька Оскар) обязан принять решение. Как только кризис позднее набрал остроту, Густав заколебался и отреагировал в манере, каковая потомкам представляется вполне разумной. Уже в марте он предложил распустить унию, меж тем как шведское правительство выступило против. В июне 1905 года, когда сын Густав Адольф заключал брак с первой женой, Стокгольм и Лондон обменялись целым рядом драматических шифрованных телеграмм. В ходе свадебных торжеств и обеда телеграммы так и летали туда-сюда. Густав настаивал на необходимости мирного расторжения унии. В окружении королевских особ всей Европы он еще отчетливее видел, что Швеция не найдет поддержки, обратившись к политике с позиции силы.
    Когда Оскар II скончался, Густав короноваться не стал. За пятьдесят лет он устал от помпы и пышности, окружавших его чванливого отца, и демонстративно отказался от старинной церемонии с помазанием груди освященным елеем, с большой короной, горностаевой мантией и прочим, что ныне, в эпоху телевидения, могло бы развлечь весь народ. Возможно, кронпринцесса Виктория пожелает вновь ввести эти церемонии, когда однажды настанет ее черед. (Дамам чуточку помазывают шею, весьма деликатно, так что на самом деле эксгибиционизмом тут не пахнет.) Густав также сократил численность обслуживающего персонала и двора; так поступали все последние короли, и вопрос в том, сколько народу останется, когда нынешняя наследница престола однажды вступит в свои права и заведет новые порядки.
    Важнейшим политическим событием в правление Густава V явилась, разумеется, «речь в дворцовом дворе» 1914 года, веха, точнее сказать, первая из целого ряда вех в демократическом развитии Швеции, каковое несколько лет металось взад-вперед, так что насмешка кривила то один, то другой уголок рта Клио, музы истории.
    Консервативная Швеция, включая королевскую чету, по обыкновению ратовала за укрепление обороноспособности, и совсем недавно имели место бурные споры по поводу броненосца, когда милитаристски настроенная часть населения собрала средства на корабль, постройку которого правительство решило отложить. Теперь королю хотелось усилить иные аспекты обороны, в том числе продлить сроки военной службы по призыву. Стааф[49] полагал себя связанным обещанием, данным во время последней выборной кампании (давненько такого не бывало!), и потому до следующих выборов не мог действовать вопреки собственному обещанию. Тогда правые силы страны организовали «крестьянский поход» — крестьяне со всех концов Швеции прибыли в столицу и обратились к королю с требованием укрепить оборону.
    И вот вам первая насмешка. Десятилетиями крестьяне с угрюмой миной твердили «нет» касательно всех вообще расходов на оборону — и вдруг разом сделались ярыми ее поборниками.
    Однако было их 30 000, и пришли они к дворцу, и король говорил с ними во дворе, и по дворцу они прошествовали, хотя ответственные лица опасались, выдержит ли пол. И речь, произнесенная королем, с требованием усиления обороны «сейчас же, безотлагательно и в едином контексте», стала прямым отмежеванием от собственного его правительства, в результате разразился правительственный кризис, король избавился от республиканца-либерала Стаафа, которого и он, и его супруга терпеть не могли, и отец Дага Хаммаршёльда[50] сформировал консервативное правительство, которому выпала печальная доля править в последующие кризисные годы, когда премьер-министра прозвали Хунгершёльдом (от слова «голод»).
    Насмешка номер два: несколько дней спустя был организован поход рабочих в поддержку правительства Стаафа, причем организован куда быстрее и насчитывал много больше участников.
    Речь, произнесенная королем в дворцовом дворе, была написана прогермански настроенным путешественником и исследователем Свеном Хедином[51] в соавторстве с еще одним представителем правых, офицером Карлом Беннедиком, и кое-кто из правых политиков отнесся к ней отнюдь не одобрительно, однако Густав V произнес ее под собственную ответственность. Во время предшествующего обеда и кронпринц, и братья короля Карл и Евгений настаивали, чтобы король Густав вычеркнул наиболее категоричные формулировки, и тот как будто бы согласился. Но тут Виктория встала и заявила, что в таком случае она удаляется, — понимайте как угодно. То, что она и раньше подстрекала короля, совершенно ясно. И Густав, примерно так же, как его тесть, сказал: «Wie du willst, Victoria» («Как тебе угодно, Виктория»). Затем кронпринц и оба королевских брата лояльно проследовали за ним на балкон.
    Собственные советники короля — монархисты и консерваторы — вообще были им недовольны. «Добрый король ведет плачевную жизнь. Изо дня в день складывать головоломки, ловить щук и играть в бридж до часу или до двух ночи — все-таки не жизнь для короля», — писал политик Хуго Хамильтон[52]. Нервный, жалеющий себя и жаждущий престижа Густав не раз закатывал истерики и доводил советников до отчаяния своей леностью, небрежностью и нехваткой знания фактов — так звучала итоговая оценка. Нервозность привела к катару, а затем и язве желудка, ведь впоследствии, в 1914-м, он перенес операцию и, вероятно, вздохнул с облегчением, когда стал по-настоящему конституционным монархом и избежал тем самым унылых хлопот, связанных с правлением.
    «Речь в дворцовом дворе» от 6 февраля 1914 года была последней попыткой королевской политики обороны и самого Густава V отстоять королевскую власть вопреки демократии и парламентаризму. Позднее это ему ненадолго удалось. Что до оборонительной политики, то богиня истории улыбалась во весь рот.
    Насмешка номер три. Спустя полгода грянула Первая мировая война, и все препирательства насчет пятнадцати дней учений мгновенно утратили актуальность; один из самых ярых монархистов, который в самом деле считал, что монархии грозит серьезная опасность, лидер правых Арвид Линдман[53] после начала войны сказал королю: «Вашему величеству чертовски повезло». Теперь было необходимо вооружать «укрепленную лачугу», как молодые социалисты весьма удачно называли Швецию.
    Насмешка номер четыре. В 1917–1918 годах мир за пределами Швеции пережил целый ряд политических потрясений, хоть мы частенько умудряемся сделать вид, будто этот мир не существует. Все и повсюду изменилось. Три империи рухнули. Давние товарищи по играм Виктории и Густава, милые друзья и фамильные недруги отправились в изгнание, а в худшем случае лежали в безымянных могилах; образованный, демократичный и эксцентричный российский великий князь Николай Михайлович, с которым у Виктории некогда был юношеский роман, лежал убитый где-то в Петропавловской крепости, в Петрограде, на том берегу Балтики, если назвать лишь одну из многих невинных жертв.
    Николай Михайлович и Виктория познакомились подростками и были очень влюблены, но состояли в двоюродном родстве, и русский царь сказал «нет». Здесь тоже присутствует ирония, поскольку Николай Михайлович так и не женился, а, по утверждению обычно хорошо информированной писательницы Нины Берберовой[54], просто предпочел общество молодых мужчин. Во всяком случае, он был вполне компетентным историком и вошел в Большую советскую энциклопедию, которая вообще-то недолюбливала его родичей.
    Шведская королевская фамилия во время непродолжительных беспорядков в Стокгольме держала наготове собранные чемоданы.
Призрак РЕСПУБЛИКИ папу пугает,
О бегстве думать заставляет, —

    неуважительно писал в одной из рождественских азбук королевский сын принц Вильгельм.
    Однако на поверку шведские беспорядки оказались помягче, нежели в Вене, Берлине и Петрограде. Руководство шведской социал-демократии было больше заинтересовано в сохранении спокойствия, чем в революции, ведь никогда не знаешь, куда она заведет. Лучше предпочесть социальное развитие, которое можно контролировать, пусть и с сохранением монархии, чем республику и неподконтрольное развитие, считали Брантинг и Ко. Если посмотреть, как все пошло в России, Германии и Австрии, то, пожалуй, история подтверждает их правоту.
    Густав V обнаружил, что легче общаться со старыми революционерами Брантингом и Пером Альбином, чем с либералом Стаафом. Осенью 1918 года, когда обстановка была по-настоящему тревожной, Густав, потрясенный сообщениями с континента, примчался домой, прервав охотничий отпуск в Сконе. Министр финансов социал-демократ Турссон[55] утешил встревоженного монарха такими словами: «Вашему величеству не о чем беспокоиться, мы все уладим!» Его величество принял это к сведению и позднее прямо говорил, что часто благодарил Бога за то, что ввел в правительство социал-демократов. Чемоданы можно было распаковать. Взамен он любезно обещал, что позволит правительству заниматься управлением. После Первой мировой войны было попросту неуместно отстаивать королевскую власть. С тех пор у нас в стране парламентаризм, и лишь по рассеянности Густав V иной раз слегка восставал против него — например, в вопросе о назначении какого-нибудь посла в Рим, где так часто бывала строгая королева, ведь она не желала видеть на посту представителя Швеции скандальную фигуру вроде какого-нибудь разведенного политика, или когда он каким-то образом вмешивался в вопрос о германском транзите, или когда в речи, прозванной «второй речью в дворцовом дворе» (1943), утверждал, что в годы Второй мировой войны внес значительный вклад в спасение страны. Воспитанный по-королевски в другую эпоху, он не привык терпеть возражения и, когда политикам приходилось перечить ему, легко гневался, но и только. Порой заявлял, к примеру, что «Вигфорса[56] я тут помыслить не могу» или что «не доверяет» тому или иному министру. Социал-демократическое правительство, или правительство социал-демократического большинства, доброжелательно улыбалось, ведь оно-то все и решало, и если монарх немножко ковырял там и сям, никого это не волновало.
    Предпосылкой всему было, понятно, то, что Виктория более ни во что не вмешивалась.
    После рождения больного сына Эрика брак переживал глубокий кризис, супружеские отношения прекратились, Густав большей частью увлекался представителями собственного пола (но, как сказано выше, завел вне брака сынишку, который родился в первый месяц нового века). Виктория, ссылаясь на плохое здоровье, все чаще жила за границей и возила с собой лейб-медика, некоего д-ра Мунте. Он приобрел над нею большую власть, как и над многими своими пациентами. «Осведомленные источники» даже утверждали, что королева Виктория хотела развестись с Густавом V, но Мунте предотвратил сей шаг, заявив, в частности, что капризы естества не пересилишь. Виктории было тридцать лет, а Мунте — тридцать пять, когда он стал ее врачом, и молва упорно твердила, что он ее любовник; благородные защитники ее репутации указывали, что-де Аксель Мунте долго «оставался холоден» к женскому полу, то ли по причине импотенции, то ли чего другого, а вдобавок ее королевский статус исключал подобную возможность.
    Гипотетически рассуждая, запретность, напротив, могла сделать плод еще более желанным и распалить угасшие страсти д-ра Мунте, верно? Вариант вполне вероятный. Куда более веский довод — то, что в жилах Мунте не было ни капли королевской крови, не в пример камергеру в Египте. Вот в этом плане Виктория определенно была щепетильна. До какой степени — остается открытым вопросом.
    После смерти Виктории доктор Мунте, бывая в Стокгольме, по-прежнему мог жить во дворце — в знак уважения к памяти королевы. В остальном, пожалуй, мало кто, если вообще хоть кто-то из Бернадотов, мог сказать о нем доброе слово. Сам Густав V заявил в присутствии свиты, что Мунте — скотина и как врач никуда не годится.
    Но жить во дворце ему дозволяли, и с королем Густавом V он фотографировался. Возможно, король побаивался его или того, что он мог бы написать. Как бы то ни было, Виктория так хворала, что зимой поневоле жила на Капри (с его-то сырым морским воздухом); скорей же всего, жить там хотел Мунте. Временами она ненадолго возвращалась домой, в свою виллу Сульлиден на Эланде, построенную по итальянскому образцу. Годы мировой войны она тоже провела дома, в разгар войны неоднократно выезжала в Германию и вообще со всею возможной активностью ратовала за вступление Швеции в войну на стороне Германии. Даже замотанные сотрудники германского посольства описывали ее как назойливую и сверхпатриотичную истеричку. Она мечтала о совместном германско-шведском военном походе на Петроград, начисто забыв, что лояльность шведской королевы должна принадлежать Швеции; при Густаве и без него она действовала заодно с германским послом таким манером, какой вполне мог бы привести ее под суд, если бы всем не хватило ума закрыть глаза на эти глупости.
    После войны поездки в Италию возобновились.
    Насколько больна была Виктория?
    Не обязательно страдать мало-мальски серьезными недугами, чтобы выезд на зиму из шведского климата не принес пользы. Вероятно, с нею обстояло так же, как со свекровью Софией и многими другими королевами и их ровней, включая еще одну немецкую принцессу, Алике Гессенскую (царицу Александру Федоровну). Хвори имелись, однако ни на миг при желании не препятствовали официальным обязанностям. Сочувствующие врачи и супруги помогали дамам держаться. Официальные обязанности были скучны (для всех, кто не в пример павлину Оскару II не любил произносить речи и блистать при всем честном народе), и дамам можно только посочувствовать. И Алике Гессенская, и шведская королева Виктория отличались примечательным свойством — становиться совершенно здоровыми, сильными, бодрыми и неутомимыми, когда занимались чем-то веселым или интересным. В других случаях обе охотно сидели в инвалидном кресле, но парадоксальным образом оно оказывало на них оздоровляющее воздействие: обе вдруг могли бегать по лестницам как молоденькие. Многим женщинам, скажем, изнуренным работницам на тогдашних вредных фабриках, не помешало бы инвалидное кресло с мягким сиденьем, чтобы нет-нет, да и передохнуть.
    Словом, Виктория ездила на Капри и в Рим, а летом иной раз в Сульлиден и, наконец, в 1930 году умерла. Густав ее был уже немолод, еще в 1923 году он переступил границу нынешнего шведского пенсионного возраста. Он передал государственные дела и представительство своему ответственному сыну Густаву Адольфу, сам же занялся вышиванием, охотой, ловлей щук, бриджем и канастой. Вышивание успокаивало его беспокойный желудок, а к тому же пригождалось при неприятных беседах, например с младшими представителями семейства: вышивая, он все время смотрел на свою работу и мог не встречаться глазами с козлом отпущения.
    Ловля щук происходила старинным изысканным способом — на закидушку, ныне это искусство почти вымерло. Дело в том, что здесь требуется умелый гребец. А ныне таковые претендуют на то, чтоб ловить и самим. Однако для Густава V не составляло проблемы найти хорошего и послушного гребца.
    В суточный распорядок входила продолжительная карточная игра каждый вечер. Король толком не сознавал, что партнерам это ужасно надоело. Однажды в Тулльгарне[57], когда стояла скверная погода, король после обеда объявил, что прекращает рыбную ловлю — она тоже была неотъемлемой частью его дня — и вместо этого будет карточная игра. На что гофшталмейстер Русенблад сказал: «А вечером играть не будем?»
    Густав удивленно спросил, неужели Русенблад не любит играть в карты. «Отчего же, люблю иногда», — ответил гофшталмейстер.
    Но его искренность составляла исключение.
    Густав окружил себя сверстниками, а что за общество молодых мужчин бывало у него в частных покоях — это совсем другой разговор. Британский пресс-атташе Питер Теннант утверждает, что в сложной агентурной игре военных лет немцы засылали в Стокгольм гомосексуальных теннисистов, чтобы угнездиться при Густаве. Ведь о его гомосексуализме знали и в шведском правительстве, и за рубежом.
    Откуда Теннант взял информацию насчет теннисистов? Ну у англичан у самих был «совершенно очаровательный гомофил», который чаровал немцев-теннисистов. Разведывательная служба в самом деле странное занятие.
    В годы Второй мировой войны Густав V однажды якобы пригрозил отречься от престола, если коалиционное правительство не согласится на транзит немецкой так называемой дивизии Энгельбрехта в Финляндию и на Восточный фронт. Однако, по-видимому, не только Густав V, но, как ни странно, и проанглийски настроенный кронпринц Густав Адольф хотел, чтобы Швеция сказала «да». Премьер-министр Пер Альбин Ханссон тоже считал, что так лучше, и на самом деле, вероятно, именно Пер Альбин усилил королевскую формулировку, чтобы провести упомянутое решение.
    История о немецких перевозках через Швецию в годы Второй мировой войны становится вдвойне поучительной, если ознакомиться с откликами в прессе за минувшие десятилетия.
    В ту пору Швеция оказалась в окружении Германии и оккупированных ею территорий, не говоря уже о том, что Советы вплоть до 22 июня 1941 года находились в пакте с Германией. Можно провести параллель со Швейцарией, которая в довершение всего была в кольце на суше и даже моря не имела поблизости. Что же делала Швейцария? Пропускала по своей территории немецкие эшелоны, ведь иначе бы немцы задушили страну.
    Во всех своих действиях в ответ на требования Гитлера шведское правительство должно было постоянно помнить, что имеет дело с непредсказуемым психопатом, от которого можно ожидать чего угодно; этот факт потомки, похоже, склонны предавать забвению, однако человек, который 22 июня 1941 года сдуру начинает войну на два фронта со всем миром, действительно способен натворить незнамо что. Уступки — печальная история, но задним числом шуметь о них незачем, и они несравнимы, например, с важной помощью, какую Гитлер вплоть до июня 1941 года получал от сталинского Советского Союза. Разрешенный транзит — дело неприятное, хоть и не особенно значительное. Что касается дивизии Энгельбрехта, это было нарушение нейтралитета. Однако больше немцы так не делали. Почему? Цена слишком уж дорогая. Мосты в Норланде не были рассчитаны на тяжелую немецкую матчасть, поэтому немецким артиллеристам пришлось то и дело останавливаться и, чертыхаясь, разбирать орудия, чтобы по частям переправить их через хлипкие шведские железнодорожные мосты. Кое-кто из военных историков говорит, что, вероятно, дивизию Энгельбрехта пропустили транзитом нарочно, чтобы немцам не захотелось проделать это еще раз (и они, стало быть, повторять не стали).
    Печальную историю о дивизии Энгельбрехта и о транзитных эшелонах за минувшие годы снова и снова вытаскивали на свет Божий. Однако тем, кто писал об этом событии, редко хватало энергии разыскать факты о много более серьезных нарушениях нейтралитета, ставших регулярными после неудачи с дивизией Энгельбрехта, а именно: куда более крупные транспорты немецкой живой силы и техники осуществлялись морем в шведских территориальных водах под конвоем шведских крейсеров! Никакого секрета тут нет, все это аккуратно описано в исторических трудах, но стандартным пунктом стали дивизия Энгельбрехта и транзитные эшелоны. Проще писать только о сотни раз повторенном, чем выяснять что-то самому. Об истории с морскими перевозками сейчас, спустя пятьдесят пять лет, тоже сказать особо нечего. Разве только, что она некрасивая и что война есть война.
    К Гитлеру и к нацистской Германии Густав V долгое время относился так же, как вся европейская верхушка: дескать, этого плебея-капрала наверняка можно будет держать под контролем. Густав V даже говорил Гитлеру еще в начале тридцатых годов, что не стоит так плохо относиться к евреям. «Я здорово отчитал Гитлера», — удовлетворенно рассказывал он впоследствии, ничего не подозревая об истинной натуре Гитлера, как и многие европейские политики, которым вообще-то не мешало бы знать об этом лучше других. В войну демократические партии придерживались единого мнения, разделяя его и с королем и кронпринцем: Швеции необходимо держаться вне войны. Это удалось, и стыдиться тут нечего, напротив. Несколько раз правительство обращалось за помощью к королю, чтобы тот посылал депеши Гитлеру, в надежде, что таким образом они возымеют больший эффект.
    Порой слышишь от иностранцев, что-де нас, шведов, должна мучить совесть, оттого что мы не участвовали в войне, — обычно так говорят мизантропы-англичане или американцы. Однако за тридцать пять с лишним лет общения с русскими я ни разу не слышал от них ничего подобного. Почему обстоит именно так? Потому что американцы и англичане, во всяком случае, никогда не имели на своей территории оккупационных войск, тогда как огромные регионы России, Украины и Белоруссии были оккупированы и опустошены. Эти народы знают, от чего мы убереглись.
    Что ж, король Густав, или Вегурра (V-Gurra[58]), как его прозвали стокгольмцы, все больше старел, все больше его одолевала усталость. И хотя он очень редко выступал публично, главным образом занимался своими достойными стариковскими хобби, вышиванием и поездками на Ривьеру, народ его полюбил — в силу того, что он сидел на троне так долго и давным-давно не совершал ничего, вызывающего политическое озлобление. Он был сдержан, на виду не появлялся, собственно лишь раз в год зачитывал тронную речь — вот за это его народ и полюбил. Довольно-таки странно.
    При его жизни трое внуков и один племянник женились на дамах, с точки зрения акта о престолонаследии неприемлемых. Первым был Леннарт. Когда самому Густаву V не удалось предотвратить это и ни кронпринц Густав Адольф, ни другие особы не убедили принца Леннарта выбросить из головы планы женитьбы и помолвка состоялась, произошло кое-что интересное. Король отправился в Оперу и демонстративно взял с собой непокорного внука, показывая, что семья его не отвергла.
    Не будь вся эта история от начала и до конца такой провинциальной, она бы получила грандиозный резонанс. Но со стороны старого шутника все равно симпатично.
    И Леннарт, и Карл Юхан сообщают, что глава семейства и государства беседовал с ними по этому случаю как с провинившимися гимназистами, которых после реальной разборки (со строгим классным наставником) для проформы вызвали к директору, каковой, собственно, не проявляя особого интереса, выговаривает юнцам, будто первоклашкам. Вторым человеком, которому король сделал выговор таким же манером, был легендарный главный редактор газеты «Гётеборгс хандельс ок шёфартстиднинг», пламенный антифашист Торгни Сегерстедт[59]. Он был излюбленным объектом ненависти Гитлера, и кое-кто в правительстве опасался, как бы великолепные диатрибы Сегерстедта не навредили Швеции. Беседа сурового моралиста Сегерстедта, по образованию историка религии, и прагматичного, но весьма престарелого главы государства проходила сумбурно и оставляла впечатление, что состоялась едва ли по инициативе короля, скорее уж по настоянию правительства. Аудиенцию осенью 1940-го король начал фразой: «Я не желаю войны». Сегерстедт отвечал, что и он тоже отнюдь не желает, чтобы Швеция вступила в войну.
    «Однако ж вы толкаете нас к войне, а я войны не хочу, не желаю разделить судьбу Хокона», — сказал король, намекая, что норвежский король был вынужден бежать из страны в драматических обстоятельствах и с опасностью для жизни, в частности, под обстрелом немецкой авиации.
    «Ваше величество считает более предпочтительной судьбу Дании?» — осведомился Сегерстедт, который робостью не отличался. Дания была оккупирована и унижена, датчане не распоряжались в собственном доме. Затем король несколько раз повторил вопрос, хочет ли Сегерстедт войны, и в конце концов Сегерстедт заявил: «Да, ваше величество, я хочу войны, коль скоро речь идет о том, быть или не быть Швеции самостоятельным государством».
    В изложении весьма однообразной королевской аргументации отчетливо чувствуется, что беседа задумана не им, как и в адресованном Сегерстедту призыве «бросить писать» и в сокрушенном вздохе: «Вообще нам бы не следовало иметь никаких газет». Закончил Густав V аудиенцию такими словами: «Помните, если будет война, то по вашей вине!»
    Когда сейчас, спустя более полувека, размышляешь о королевском обхождении с Сегерстедтом, все это очень напоминает спектакль для одного зрителя — Гитлера. Разнообразные правительственные акции против Сегерстедта (и других журналистов, осуждавших преступления Гитлера) никогда не носили вполне серьезного характера; с известными перерывами, связанными с конфискацией и предупреждениями, он — разумеется — продолжал выражать отвращение, свое и большинства народа, к войне, развязанной нацистской Германией. Можно предположить, что большинство в руководстве страны рассматривало эти акции и королевскую аудиенцию в первую очередь как способ удержать недовольство Гитлера в определенных рамках, чтобы он не напал на Швецию (весьма подробные планы нападения разрабатывались в самый разгар войны, однако Восточный фронт оттягивал на себя все доступные войска).
    За сорокатрехлетнее царствование Густава V Швеция претерпела как никогда огромные преобразования, и если до 1918-го король мало что решал, то после 1918-го вообще ничего. Были проведены ограниченная реформа избирательного права в 1907–1909 годах и окончательная реформа оного в 1919-м, обеспечившая равное и всеобщее избирательное право на выборах в муниципалитеты и в риксдаг и предоставившая право голоса женщинам. Имели место большая мирная забастовка 1909 года, «крестьянский поход» 1914-го и победа парламентаризма в 1917-м, вполне мирная и практическая; в 1932-м надолго пришли к власти социал-демократы, когда старый революционер Пер Альбин тихо-мирно начал эпоху, закончившуюся лишь сорок четыре года спустя, с приходом правительства Фельдина[60]. Благосостояние общества и уровень жизни выросли как никогда. Если кто полагает, что частое употребление слова «мирный» — дурная привычка, то на самом деле это сделано намеренно.
    Король играл в карты, удил рыбу, охотился, ездил на Ривьеру играть в рулетку и в ус не дул. Его обязанности часто и вполне компетентно исполнял кронпринц. Летом король Густав V обычно проводил некоторое время на острове Сере, где порой принимал членов правительства, устраивая летнее совещание. На Серё он играл в теннис, а останавливался у камергера Джеймса Кейлера, носившего фамилию знаменитого семейства оптовиков, на самом же деле приходившегося королю сводным братом.
    Кстати, как насчет Королевского поворота? Восточноевропейцы, выучившие наш язык, при виде дорожных указателей с названием «Кунгенс-курва» хохочут до слез, потому что на многих восточноевропейских языках слово «курва» означает «шлюха». Дело было так: 28 сентября 1946 года король вместе с охраной возвращался домой с охоты в Тулльгарне. За рулем сидел молодой Ёста Ледин. Густав по обыкновению торопил шофера, и «кадиллак» заехал в канаву на одном из поворотов старого Сёдертельского тракта, у съезда на шоссе Юханнесдальсвеген в Сегельторпе. Машина нырнула в метровой глубины воду, но господа в охотничьих костюмах почти не намокли, и вскоре король продолжил путь на следующем автомобиле, вместе со своими братьями Евгением и Карлом. Через несколько лет поблизости открылась бензозаправка «Эссо», и ее владелец воспользовался названием «Королевский поворот», которое уже успело прижиться. Там, где пролегал прежний путь, в нескольких сотнях метров от нынешней АЗС, можно и теперь видеть просвет в кустах, свидетельствующий, что здесь была старая, узкая и извилистая дорога.
    Впрочем, король не впервые угодил тогда в серьезную автомобильную аварию; в 1920-е годы на Ривьере он попал в куда более серьезную переделку, когда одно из передних колес машины отвалилось, задев при обгоне другой автомобиль, — похоже, королевские шоферы не были виноваты в означенных инцидентах.
    Все хорошо знали слабость Густава V: он вечно подстегивал своих шоферов, требовал увеличивать скорость и обгонять все машины, не обращая внимания на правила дорожного движения. По словам его внука Леннарта, он был просто помешан на скорости и не считался ни с чем. Когда во время одной из зарубежных поездок в двадцатые годы швед-шофер указал королю, что в Швейцарии скорость в населенных пунктах зачастую ограничена до восемнадцати километров в час, Густав заметил: «Дома допускается до сорока пяти километров в час, но ведь никто не обращает на это внимания!»
    В 1929-м, опять же за рубежом, королю предоставили машину с шофером от фирмы «Бенц». Молодой немец бесцеремонно гнал вовсю и весьма импонировал Густаву не только этим. Утром король призывал шофера к себе, и они вдвоем штудировали карты и намечали маршруты. На первых порах немец чувствовал себя польщенным, однако непрерывные гонки нервировали его, а когда он выяснил, куда ведут эти встречи тет-а-тет, в глазах у него появилось загнанное выражение, и он начал жаловаться шведским коллегам. Парня отозвали на завод и заменили пожилым водителем, который подрегулировал спидометр так, что тот показывал сто км/час, когда машина шла на восьмидесяти; кроме того, он отказался от совместного изучения карт, сославшись на то, что прекрасно ориентируется в здешних местах.
    Последнее весеннее путешествие на Ривьеру Густав V предпринял в феврале 1950 года, уже слабым стариком, однако от других привычных предприятий, в том числе от поездки на Сере, ему пришлось отказаться. 27 октября он принял участие в совете, просидев все полчаса в инвалидном кресле, а утром 29 октября скончался. Он так долго сидел на троне — сорок три года, — что стал для народа неотъемлемой частью будней. Люди, никогда его не встречавшие, плакали — ведь не стало хорошо знакомого, привычного элемента шведской жизни. Руководитель республиканской социал-демократической партии произнес по случаю кончины монарха красивую трогательную речь. Можно либо возмущаться недостаточной последовательностью Эрландера, либо радоваться шведской способности посредством компромиссов прийти к мирному решению. Тридцатью пятью годами ранее Густав V сам столкнулся с чрезвычайно серьезной конфронтацией между королевской властью и народовластием в Швеции нового времени, но потом в общем-то плюнул на все это, а политики-республиканцы сняли свое требование республики, и можно было заняться куда более важными делами. Как это называть — реальной или результативной политикой, — дело вкуса.
Густав VI Адольф, образец добродетели на троне
    «Даже республиканцы признают высокие личные качества короля Густава VI Адольфа. Если монархия удерживает среди шведского народа достаточно сильные позиции, то связано это, безусловно, с восприятием человека Густава Адольфа».
    Этот посмертный отзыв о Густаве VI Адольфе весьма характерен. Тем более что принадлежит он лидеру компартии К.-Х. Херманссону[61].
    На протяжении своего двадцатитрехлетнего царствования Густав VI Адольф был безупречным конституционным монархом, столь же лояльным к своему правительству, ск