Скачать fb2
На «Литке» к острову Врангеля

На «Литке» к острову Врангеля

Аннотация

    Зинаида Рихтер, участница спасательной экспедиции на остров Врангеля в 1929-м году, рассказывает как была произведена смена первых зимовщиков на острове.


Зинаида Владимировна Рихтер На «Литке» к острову Врангеля Записки участника спасательной экспедиции с 13 фотографиями

В плену у льдов

    10 августа. Утро, туман. На траверзе выступают очертания о. Геральда, от которого мы ни на шаг не отошли за весь вчерашний день, сколько ни бились.
    Льды неощутимо уносят на юго-юго-запад. Ночью нас так сильно дрейфовало, что якорь, волочащийся по дну, стал совсем отполированным. Хотя он и не в силах удержать ледорез, но все же несколько задерживает движение, а главное помогает держать судно носом против дрейфа, — и поэтому для судна меньше опасности быть раздавленным, как орех.
    В полдень немного прояснилось. Появились трещины и небольшие полыньи. Воспользовавшись этим, сейчас же пошли. Но, пройдя с большим трудом за вахту 8 миль, снова должны стать на якорь. В течение дня дважды мы пытались итти, но тотчас же снова останавливались.
    Капитан не показывается в кают-компании. Помощники на все вопросы отвечают уклончиво. Настроение, как на фронте, при приближении врага, силы которого неизвестны. «Враг» со всех сторон и каждую минуту может перейти в наступление, стиснуть, раздавить судно.
    Вечером капитан вызвал меня к себе:
    — Вас, конечно, интересует положение, в котором мы находимся, — прямо приступил он к делу. — Вот, прочтите телеграмму, которую я отправляю в АКО.
    На телеграфном бланке крупным, четким почерком было написано всего две строчки:
    «Литке окружен мелким битым льдом до 5 метров толщиной. Стоим 71°8′. Ветер северо-восточный».
    Не скрывая разочарования, я перечитываю ничего не говорящую мне телеграмму.
    — Вас не удовлетворяет это сообщение, — усмехается капитан. — Но, честное слово, мне больше нечего сообщить, а по части беллетристики я не специалист. Одно могу сказать вам: с того момента, как мы вышли в Ледовитый океан, мы находимся во власти стихии. Предугадать, чем кончится наш дрейф совершенно невозможно. Будем надеяться, что льды разойдутся и пропустят нас к острову Врангеля. Но отнюдь не исключена возможность, что нам придется продрейфовать со льдами к Северному полюсу или разделить участь «Карлука» и «Жаннеты».
    Выйдя от капитана, я остановилась на палубе. В голубоватых сумерках светлой полярной ночи белеет под снежным покровом застывший океан. Необъятный горизонт светел и мертвенно неподвижен. Редкими ватными хлопьями начинает падать снег.
    11 августа. С утра — пурга. Снежные шквалы налетают на борт, подметают палубу, закручиваются снежным смерчем выше трубы. Накренившийся на бок ледорез заносит точно кибитку, застигнутую в степи сибирским бураном. Стальные кони застыли, как вкопанные. Если б не легкий дымок из трубы, можно было бы подумать, что судно на зимовке.
    Ветер в сторону мыса Дежнева, а дрейф на юго-восток. Дрейф льдов относит нас назад, отнимая завоеванное с таким трудом пространство.
    Ветер 10 баллов. Плотно сдвинувшиеся вокруг нас торосы преградили путь к отступлению. Можно с минуты на минуту ожидать нового сжатия льда. Корпус ледореза может не выдержать сильного напора полярных льдов. Необходимо приготовиться на тот случай, если судно раздавит и экипажу придется спасаться на лед. Капитан приказал приготовить вещевые мешки. Мешок вмещает 40 коробок тушеного мяса, 10 коробок сардин, четверть фунта чаю, 20 фунтов галет, 3/4 фунта какао, 5 фунтов сахару, 5 фун. мяса, 3 фунта сала, 1 пачку спичек. Запас этот должен хватит на 45 дней. Сходя на лед, участники экспедиции должны надеть вещевые мешки и разделить между собою следующие предметы, необходимые для путешествия по льдам: войлочные палатки, складные шлюпки, лопаты, примусы, банки с керосином.
    Во время вечернего чая входит в кают-компанию чем-то сильно взволнованный радист Мешалин с телеграфным бланком в руках.
    — Шхуна «Елизиф» погибла, — объявляет он среди сразу воцарившегося молчания. — Раздавлена льдами.
    Страшная новость ошеломляет всех. Воображение рисует жуткие картины гибнущей во льдах шхуны. И так близко от нас, в нескольких десятках километров… Но мы сами скованы льдами и не можем оказать никакой помощи погибающим.
    Радист Мешалин, находившийся в рубке, первый услышал призывы гибнущей шхуны.
    — SOS («спасите наши души»).
    Мешалин сейчас же отозвался. «Елизиф» успел сообщить, что шхуна получила большую пробоину и с минуты на минуту должна пойти ко дну. Экипаж уже на льду… Остался один радист, но и он должен сейчас покинуть судно, так как слышит страшный треск — судно гибнет.
    На этом сообщение обрывалось.
    Дублицкий немедленно послал теллеграмму хозяину «Елизифа» Свенсену, находившемуся на шхуне «Нанук» недалеко от места катастрофы. Одновременно капитан передал о случившемся «Ставрополю», прося его оказать помощь экипажу «Елизифа». «Ставрополь» находился всех ближе к «Елизифу».
    Впоследствии мы узнали, что «Елизифу» удалось выброситься на берег. Экипаж спасся, но судно было безнадежно повреждено.
    В этот вечер в кают-компании, как всегда, мы заводим граммофон, громко спорим и смеемся, но время от времени все поглядывают на окна каюты, за которыми бушует пурга. В порывах и завываниях ветра всем как бы чудятся голоса погибающих в эту минуту в разных морях мореплавателей.
    — Спасите наши души.
    Ночью пурга утихла, снег перестал и мы пытаемся итти. Но густая шуга, образовавшаяся из выпавшего снега и искрошенного винтами льда, как замазка, прилипла к бортам и лопастям винта, затрудняя движение. Около двух часов ледорез без всякого успеха месит эту ледяную замазку и, в конце-концов, убедившись в бесполезности этого занятия, прекращает работу.
    С правого борта в верхнем твиндеке обнаружена течь. Дыру заделали досками и цементом.
    Всю следующую неделю проводим в дрейфе, не предпринимая новых попыток пробиться к острову Врангеля. Окружающие нас сплошные льды кажутся совершенно непроходимыми, неподвижными. Небольшие трещины и полыньи, подернувшиеся тонким стеклом, исчезли под глубоким выпавшим снегом.
    На окружающем нас необъятном снежном ноле «Литке» кажется ничтожной примерзшей скорлупкой.
    Дублицкий полагает, что лед еще не отошел от берегов острова Врангеля, вследствие поздней весны. Мы пришли немного рано, надо выжидать. Мертвая неподвижность окружающей нас ледяной пустыни убеждает в полной бесполезности всяких попыток сбросить ее ледяные оковы.
    Ледорез "Федор Литке"
    Запас топлива позволяет нам выжидать на месте еще дней десять. Это очень большой срок. В десять дней картина льдов может совершенно измениться. Изредка, когда туман редеет, открывается остров Геральд. Странно, остров показывается каждый раз не в том направлении, где рассчитываешь его увидеть, — то он показывается впереди нас, против самого носа, то с правого, то с левого борта.
    Загадка объясняется просто… Мы вместе со льдами как бы танцуем вальс перед островом Геральда или описываем восьмерки, как фигурист на коньках.
    Видимо, к югу от Геральда имеется какое-то коловратное течение, которым и объясняется наш сложный дрейф.
    В тот день, когда нам впервые открылся остров Врангеля, мы находились от него в 20 километрах, а сейчас в 40–48 километрах. Все же в ясную погоду можно видеть слабые очертания гористого острова.
    Всех нас очень занимает вопрос: видели ли на острове Врангеля дым из трубы ледореза, когда мы были совсем близко от острова? В тот день воздух был очень чист, и дым мог быть виден. Если видели, то что они переживают? Первый пароход за три года! Иной раз нам кажется, что мы видим на льду людей и собак, направляющихся к нам с острова Врангеля, — но, разумеется, это мираж.
    А что если на острове кончились запасы продовольствия и люди голодают? Званцев и Сенатский хотят немедленно отправиться пешком на остров Врангеля, чтобы выяснить положение, но капитан решительно отклонил их самоотверженное предложение, говоря, что еще рано думать о вылазках.
    Гора Аттерион (вид с востока)
    Дни дрейфа «Литке» походят на томительную осаду. Неопределенность положения и вынужденное бездействие начинают действовать на всех. Неуравновешенность, нервозность чаще проявляются в кают-компании, чем в красном уголке, где собирается команда. Любопытно, что бывалые полярники, по многу раз зимовавшие во льдах, проявляют больше беспокойства, чем новички. Последние в том, что с нами происходит, прежде всего, видят занимательную, приключенческую сторону, тогда как «старики» отлично сознают всю рискованность зимовки в открытом океане, да еще на таком неприспособленном судне, как «Литке». Зимовать в открытом океане, разумеется, гораздо опаснее, чем у берегов Сибири.
    Команда отдыхает. Пары поддерживаются двумя котлами. Свободного времени остается много. Матросы и кочегары собираются в красном уголке, играют в шахматы, читают газеты и журналы, да поругивают радиста за то, что тот не мог наладить громкоговорителя, который у нас оказался громкомолчателем. Время от времени в красном уголке устраиваются доклады.
***
    Каждый день предпринимаются небольшие ледяные разведки. Нужно иметь большой опыт, чтобы ходить по пловучим льдинам, перебираясь через торосы. Первое время чувствуешь неловкость и беспомощность человека, впервые очутившегося на скетинг-ринге и надевшего ролики. Блеск и сияние полярных льдов ослепляют, перестаешь видеть под ногами. Экипаж одет во что попало. Многие так и проходили весь рейс в летних парусиновых туфлях и соломенных панамах. Полярное обмундирование для всего экипажа находится в неприкосновенном запасе, и из него ничего нельзя взять до тех пор, пока судно не станет на зимовку.
    Сегодня теплый и солнечный день, и я решила прогуляться в сторону острова Врангеля. С борта ледореза мне казалось, что поверхность океана покрыта сплошной ледяной корой, но вблизи видишь, что в этой коре есть большие трещины, которые то-и-дело приходится перепрыгивать. Попадаются и довольно большие озера и бездонные колодцы. Льдины колеблются под ногами.
    Ночью слышатся отдаленные, как бы орудийные выстрелы. Это происходит сжатие льдов. Льдины, налезая друг на друга, образуют новые торосы.
    18 августа. В 2 часа дня с правого борта на ровном белом поле большой льдины наметилась трещина, края которой быстро, на глазах стали расходиться. От этой трещины во всех направлениях пошли другие. Толстый ледяной покров расползается по швам на глазах сбежавшегося экипажа. Всюду проступает вода, образуются полыньи. Видневшаяся невдалеке небольшая полынья превратилась в огромное озеро. Лед трещит и лопается, как спелые арбузы на бахче.
    Радостное возбуждение охватывает нас всех. Кончилась наша вынужденная стоянка. Лед расходится.
    Около пяти часов, разведя пары, «Литке» пошел на юго-восток, пользуясь полыньями и трещинами.
    Снова на мостике раздается спокойная, уверенная команда капитана, передающаяся по телеграфу в машинное отделение, снова на носу столпился весь экипаж, приветствуя радостными возгласами гибель больших, тяжелых льдин, расталкиваемых и опрокидываемых ледорезом.
***
    Под вечер туман заставил остановить машину до утра. За шесть часов удалось отвоевать у льдов всего полторы мили. На шаг, а все же ближе к цели.
    19 августа. Опять «стоп машина». И кажется надолго. День начался отлично. В 8 пошли. Лед был очень тяжелый, но капитан, видимо, решил пробиваться, не щадя живота. Был пущен в ход пятый котел. Подолгу с разбега ледорез атаковывал тяжелые поля и высокие торосы и пробивал себе путь. Но чем дальше, тем льды становились все тяжелее. Ледяные горы поднимаются выше спардека.
    Путь ледорезу преградило большое ледяное поле. Ледорез отступил и потом, собравшись с силами, пошел прямо на льдину. Замерев мы ждали, что будет.
    Ледорез на всех парах врезался в ледяное поле и… застрял. Звонит машинный телеграф: «Полный, вперед», «полный, назад», — ледорез ни с места. Прошел час, другой… Машина работает полным ходом, но заклинившийся ледорез не трогается с места ни на один вершок. Ледяные поля крепко зажали ледорез с боков, не давая ему двинуться ни вперед, ни назад… За кормой виднеется чистая вода, впереди за торосами тоже виднеются разводы, но мы, попав в ледяную ловушку, не можем тронуться с места.
    Состояние заклинившегося ледореза напоминает положение лисицы из басни, засунувшей голову в глиняный горшок с узким горлышком. Лисицу можно было освободить, разбив палкой горшок, но кто мог освободить нас от ледяных тисков?..
    Попробовали завести на лед якоря, надеясь этим способом, подтягиваясь на ледяных и становых якорях, сдвинуть ледорез с места. Однако, железные когти якорей не могут удержаться на льду, и легко выворачиваются, точно простые деревянные колышки, вбитые в рыхлую землю.
    Весь этот и следующий день команда, вооруженная кайлами — длинными бамбуковыми шестами с металлическими наконечниками, — шлангами, не покладая рук, работает на льду, стараясь освободить ледорез; пробует подрубить лед возле бортов, а осколки протолкнуть к корме, действуя длинными шестами; направляют на льдину в щель между бортом и льдом мощную струю воды из пожарного шланга; решают перенести якоря дальше к корме и перекачивают воду с целью облегчить носовые цистерны… Но ничего не помогает… Наивными и жалкими кажутся попытки людей освободить заклинившийся ледорез с помощью тонких бамбуковых тросточек и пожарных рукавов.
    На третий день замечается слабая передвижка льда, которой капитан немедленно решает воспользоваться. Машины заработали полным ходом, и, спустя четверть часа, мы свободны.
    Освободившись из ледяного капкана, мы пробиваемся вперед в тяжелых льдах. В этот день нам удается пройти не более одной мили и снова приходится застопорить машины.
    Тяжелые препятствия и частые остановки действуют на настроение команды. Каждая новая попытка пробиться — обходится нам очень дорого, уголь тает, а мы продвигаемся черепашьим шагом.
    Берег о. Врангеля к западу от бухты Роджерса (налево гора Аттернон)
    23 августа. Стоим на месте. Температура воздуха 6–7 градусов ниже нуля. По временам туман рассеивается и видны оба острова — Геральд и Врангеля.
    Сегодня с утра изумительно яркий день. Вследствие сильной рефракции остров Врангеля точно огромный дирижабль, поднявшийся на воздух, медленно плывет над горизонтом.
    Капитан послал людей посмотреть, не видно ли где разводьев. Одна партия, вернувшись, объявила, что в сторону Врангеля большие разводья и даже как-будто бы вдали виднеется чистая вода. Правда, высланная в этом направлении с целью проверить сообщение вторая партия под начальством старшего помощника не нашла никакой воды, но тем не менее все были взбудоражены. Уж очень всем хочется увидеть воду.
    Несомненно, впереди вода! — взволнованно кричит доброволец, взобравшийся на марс. — Совершенно ясно вижу широкую синюю полосу.
    Столь решительное подтверждение важной сенсационной новости заставляет меня сломя голову броситься к себе в каюту с тем, чтобы немедленно написать и послать по радио телеграмму в редакцию.
    Обычно капитан цензурует корреспонденции с точки зрения правильности рейсовых сообщений и морской терминологии. На этот раз он отказывается визировать наши телеграммы, сказав, что не уверен в том, что впереди действительно вода, а не обман зрения. В море, как и в пустыне, часто вводит в заблуждение марево.
    Тем не менее капитан отдает приказание готовить машины.
    Вначале лед очень тяжел, кочегары нагоняют пары с таким усердием, как если бы мы приближались к дому после длительного плавания. Окрыляет надежда, что впереди чистая вода, свободный путь к заколдованному острову.
    После многих тяжелых усилий, пробив несколько ледяных барьеров, входим в более слабый и разреженный лед. Вид больших открывшихся полыней и легкий, давно не слышанный плеск воды, рассекаемой ледорезом, приводит экипаж в восторг. Мы радуемся виду воды, как узник, вырвавшийся из темного подвала, радуется воздуху и свету. Теперь ледорез идет свободно, легко лавируя среди пловучих льдин.
    Наступает ночь. Ледорез продолжает итти, раздвигая податливые льдины, рассекая гладкую поверхность больших полыней. В кают-компании не расходятся, никто не может спать в эту светлую полярную ночь. Охваченные радостью движения, не шумим, не спорим, изредка лишь обмениваемся замечаниями.
    — Взгляните, товарищи, какая картина, — зовет кто-то, и все бросаются к окнам.
    Всходит круглая ярко-шафрановая луна на неопределенно голубоватом небе полярной белой ночи. Против луны, над самым горизонтом, неподвижно нависло золотисто-кровавое, постепенно разгорающееся солнце. Шафранные лучи луны и кровавые — солнца повторяются во всех полыньях и озерках — широких, как трюмо, и круглых, как ручное зеркальце. Торосы бросают на резкую белизну снегов причудливые тени.
    Склянки пробили полночь. Вахтенный, прижавшись лицом к стеклу, смотрит в кают-компанию. В одном из окон кают-компании показывается третий лик, такой же круглый, как и небесное светило, но с приплюснутым о стекло носом. Это вахтенный смотрит на нас в окно, удивляясь, что мы не расходимся. С явным намерением дать нам понять, что пора спать, он входит в кают-компанию и задергивает шторы.
    По дороге в свою каюту, я задерживаюсь на палубе. По льдам от луны бежит шафранно-золотистая дорожка до самого острова Врангеля, который сейчас виден лучше, чем днем.
    К утру мы выходим почти к самой кромке льдов, приблизительно к тому месту, откуда мы вошли в лед и начали свой дрейф.
    24 августа. После того, как мы выбились из тяжелых льдов кромки надо было решить, что делать дальше, — продолжать ли пробиваться к острову Врангеля или итти обратно в залив Лаврентия за углем? Угля оставалось всего 750 тонн. Момент очень острый, от которого зависела судьба рейса и участь всего экипажа.
    И капитан решил.
    В 8 часов утра, после целой ночи хода, ледорез стал на якорь.
    — В 2 часа дня в кают-компании соберется совещание командного состава с представителями судового комитета, ячейки, «врангелевцев» и ученых, — сказал мне один из помощников капитана. — Капитан вас приглашает.
    «Литке» у входа в бухту Роджерса
    Совещание единодушно постановило — итти вперед! Решение смелое и безусловно правильное.
    25 августа. Идем с 8 часов средним ходом, лавируя среди разреженного, но крупного льда. С левого борта на траверзе маячит Геральд. Убедившись, что с юга невозможно пробиться к Геральду, забираем восточнее. Есть основание думать, что с этой стороны лед слабее и нам удастся прорвать ледяные траншеи, которыми огородился остров. Может быть, если лед действительно отошел от берегов Геральда и Врангеля, это последний тяжелый форт, который нам необходимо взять, чтобы достичь цели.
    26 августа. Густой туман. Опять стоим! Капитан не показывается в кают-компании, помощники держатся еще конспиративнее, чем обычно, но в воздухе чувствуется какая-то тревога. Все чего-то напряженно ожидают.
    По углам шепчутся о том, что будто бы капитан решил отказаться от дальнейших попыток пробиться к острову Врангеля. Ждем только, чтобы рассеялся туман, и тогда сейчас же пойдем обратно в залив Лаврентия за углем. С отчаянием прислушиваюсь я к этим слухам, не зная, верить или не верить им? Проверить же слух не у кого.
    Обращаться к помощнику, я знала, совершенно бесполезно.
    — Правильно, что идем назад… Разве можно пробиться в этих тяжелых льдах. Напрасно только тратим уголь… — раздавались голоса в красном уголке.
    Раньше на подобные замечания команда отвечала градом бодрых и острых словечек, заставлявших скептиков прикусывать язык. Но теперь все подавленно молчали.
    В 7 часов на судне поднялась обычная беготня, как всегда, когда начинают готовить машины. Идем! Но куда? Неужели назад?
    На счастье в коридоре я столкнулась со спешившим куда-то ревизором, от которого скорее, чем от кого-либо другого, можно было узнать правду.
    — Куда мы идем?
    С замиранием ждала я ответа, боясь услышать, что идем в залив Лаврентия за углем.
    — Вперед, вперед! — весело и возбужденно крикнул ревизор. — Попытаемся ближе подойти к Геральду. Вот только бы туман не помешал, вблизи Геральда есть банки и рифы, в тумане можно сесть на мель.
    Льды снова сплотились и, не доходя миль десяти до Геральда, мы вынуждены опять остановиться, отдавшись во власть полярных льдов. В густом тумане медленно, со всей массой льдов, нас относит на север.
    28 августа. Туман и дрейф. Состояние пленника, которого несут с завязанными глазами неизвестно куда. Но после того, как было принято окончательное решение итти вперед и вперед и отброшена всякая мысль об отступлении, настроение команды заметно поднялось. Все почувствовали себя легче и веселее. Чтобы ни случилось, все лучше позорного возвращения.

У цели

    Новой колонии, которая останется на острове после ухода «Литке», предстоит прежде всего приготовиться к долгой темной полярной зиме. До наступления зимы необходимо успеть отремонтировать старый дом и отеплить новый, который должна будет построить команда ледореза, перенести продукты с берега в пакгауз. Новой колонии будет, разумеется, гораздо легче устроиться на обжитом месте, чем первой, которая была оставлена на совершенно необитаемом и необследованном острове. У новой колонии будет радио, которого нет еще на острове, и, сохраняя постоянную связь с материком, приобщаясь к общей политической и общественной жизни Союза, они не будут чувствовать слишком большой оторванности и одиночества. Продовольствием и всем необходимым колония будет обеспечена даже слишком роскошно и недостатка не будет терпеть ни в чем.
    Располагая пловучими средствами, новый начальник острова — тов. Минеев — сможет шире поставить выгодный моржовый промысел. Он предполагает сорганизовать промышленников-эскимосов в артели и снабжать их пловучими средствами на следующих обоюдовыгодных условиях: мясо убитых моржей — эскимосам, шкуры и ворвань должны будут сдаваться в факторию, клыки — в раздел. Половина добычи — эскимосам, половина — фактории в уплату за горючее и амортизацию вельботов.
    В красном уголке также обсуждают, что будет делать команда, придя на остров, точно все препятствия уже преодолены и льды непременно должны нас принести к острову Врангеля.
    Работа на острове предстоит, правда, большая: выгрузка продовольствия, строительных материалов, топлива, постройка радиостанции, бани и пакгауза. В то же время судно должно будет стоять в бухте Роджерса в полной готовности, чтобы, в случае внезапного наступления льдов, немедленно сняться.
    28 августа. Ночью сквозь сон ощутила, что пошли… Мгновенно вскочила и заглянула в иллюминатор. Туман рассеялся, лед разошелся, вокруг было много воды и плавали, вздымаясь, небольшие льдины.
    Пролежав двое суток в дрейфе в густом тумане, мы вышли в ломаный, годовалый, проходимый лед. Но где мы? Куда нас занесли льды?
    Поднявшись на палубу, я вижу к югу, милях в 5-10 от нас, несколько изменившиеся очертания все того же Геральда, вблизи которого мы вальсировали в дрейфе целых три недели. Только теперь виден северный берег, а не южный и юго-восточный, как тогда.
    Сколько раз мы слышали перед началом рейса, что на север от Геральда полярные льды кочуют к полюсу, и потому очень опасно попасть с ними в дрейф. Такой дрейф два года держал в плену судно «Мод» и раздавил как ореховую скорлупу «Карлук».
    Мы вышли на север от Геральда и, против всяких ожиданий, льды оказались тут не только не тяжелее, чем к югу от острова, а, наоборот, несравненно легче и проходимее. Нам удивительно повезло. Недаром говорят — смелость города берет. Разумеется, это было очень смелое решение отдаться дрейфу в убеждении, что он должен вынести нас на северную сторону Геральда.
    До обеда временами встречаются довольно обширные поля сжатого льда, которые приходится атаковать с полного хода.
    — Ого, вот так толчок! Этак и язык можно прокусить, — говорят за обедом в кают-компании, когда ледорез приходит в столкновение с большими льдинами.
    Во время обеда вошел матрос и, наклонившись к старшему механику Гейне, что-то тихо сказал ему на ухо.
    Иосиф Антонович тотчас же встал из-за стола и вышел из кают-компании. Окончили обед без него.
    Встретясь позже с механиком, я спросила его, что случилось во время обеда?
    — Пустяки, не стоит говорить, незначительное повреждение, — невозмутимо ответил Гейне. Но не трудно было заметить, что он чем-то сильно встревожен и только старается не показывать вида.
    В красном уголке от команды я узнаю все подробности происшедшего. Форсируя сжатые поля, ледорез получил серьезную пробоину с левого борта, кроме того лопнул шпангоут около рефрижератора. Потом Гейне рассказывал, что во время осмотра повреждения ему было жутко стоять между бортом и стеной рефрижератора. Поврежденный борт ходил ходуном, точно тонкая фанерная перегородка.
    Полученное повреждение не остановило ледореза. Продолжаем итти, делая по 2–3 мили в час. По мере того, как продвигаемся вперед, льды редеют, все больше открываются воды. Льдины попадаются темные, запачканные землей, видимо, недавно оторвавшиеся от берега. На некоторых из них лежат моржи.
    Часам к 4–5 выходим почти на совершенно чистую воду. Ждем, вот-вот откроется берег Врангеля. Если бы не накрывший нас туман, остров наверное был бы уже виден. Измерили глубину: 15 метров.
    Не оставалось никаких сомнений — мы подходим к Врангелю. Но я все еще не решаюсь послать об этом телеграмму в редакцию. Что если опять преградят путь льды, ведь столько было жестоких разочарований. Туман становится все гуще, пошел мелкий дождь. Косые полосы дождя совсем затушевали дали.
    Около шести часов вдруг на палубе беготня и крики:
    — Берег! Подходим к острову Врангеля! Ура! Да здравствует «Литке»!
    Шум и возгласы покрывают продолжительный басистый гудок ледореза.
    Впереди из тумана выступают неясные очертания длинной низкой косы.
    — Надо полагать, что это коса Бруч, произносит на мостике капитан. — Течением снесло нас к северу.
    Коса Бруч находится на северной стороне острова. Следовательно мы вышли значительно севернее бухты Роджерса и резиденции колонии. В дождливых сумерках на косе едва различаются очертания какого-то жилья. У самой воды белеет снег и лежит несколько бревен плавника.
    Ну, раз есть шалаши, то поблизости должны быть и люди! — воскликнули мы.
    «Литке» ревет. Горное эхо вторит ему в отдалении. Кажется, что полярные медведи дружным ревом отвечают на приветствие ледореза.
    Впоследствии мы узнали, что несколько эскимосов, живущих на северном берегу, находились в тот момент, когда мы подошли к косе, недалеко от дома, на охоте. Еще до того, как мы начали давать сигналы и ледорез загудел, зоркие охотники заметили дым корабля и поспешили в бухту Роджерса к начальнику острова, чтобы предупредить его; ведь судно могло быть иностранным.
    Взяв гидрологическую станцию (пробу измерения воды на различной глубине) и определившись по пеленгам, насколько позволяла неточная карта, мы направляемся вдоль восточного берега на юг, к бухте Роджерса. Как мы и предполагали, льды отошли от восточного берега острова, но не уходят далеко и держатся невдалеке густой белой массой. Высокие нагромождения торосов совершенно забаррикадировали подступ к острову с юго-востока, где мы 20 дней провели в тяжелом дрейфе и едва не были раздавлены. Теперь было ясно, что, не рискни мы пойти необычным путем, т. е. севернее острова Геральда, нам никогда бы не достичь Врангеля.
    Дождь усиливается. Сбегают с палубы струйки воды такой скользкой, что ноги разъезжаются. Барометр сразу упал. От волнения и холода зубы выбивают дробь. Сердитый плеск черных волн, с силой ударяющих о борт, и покачивание ледореза после мертвой тишины долгого дрейфа воспринимаются как совершенно новое ощущение. Изредка чувствуются толчки от столкновения со льдинами, гонимыми свежим нордовым ветром на юг. Изредка за бортом белеют неподвижные ледяные груды сидящих на мели торосов.
    Виднеющийся в полумиле гористый, голый, запорошенный снегом берег в эту бессонную, ненастную ночь производит до жути неприветливое впечатление. Но никто не уходит с палубы. По мере того как мы приближаемся к острову, нас все сильнее и сильнее охватывает беспокойство. В каком состоянии мы найдем колонию? В памяти невольно возникают тревожные, волнующие слухи, которые нам приходилось слышать в Москве и во Владивостоке о колонии.
    Под утро открываются живописно-дикие скалы мыса Уэринг. До бухты Роджерса отсюда менее часа ходу.
    — Пойдем поздравим капитана с счастливым достижением трудной цели, — предлагает Минеев.
    В виду важности события рискнули подняться на запретный капитанский мостик. Силясь казаться спокойным, капитан пожимает нам руки и говорит:
    — Со своей стороны от души поздравляю вас. Уверен, что все вы рады успешному завершению экспедиции не меньше, чем я сам.
    В 4 часа 20 мин. подходим к бухте Роджерса. Пять голых холмов. На близком расстоянии берег кажется необитаемым. Волнуясь, обыскиваем мы в подзорную трубу берег и, наконец, находим одинокий домик, поодаль — пакгауз и две-три яранги.
    «Литке» густо гудит, давая знать о своем приходе. В окнах домика зажглись и беспокойно забегали керосиновые огоньки. Кто-то поспешно сбежал с крыльца и направился к берегу, на ходу разряжая винтовку в воздух.
    В стороне от дома на мачте взвивается красный флаг. Одновременно на берегу вспыхивает большой костер, разведенный сбежавшимися островитянами. Дом, украшенный кумачовыми плакатами с приветствиями новой смене, кажется пылающим от света костра.
    На краю берега, у самой воды, заметались люди и собаки. Ветер доносил до нас нестройные салюты островитян.
    Что должны были испытывать колонисты, услыхав гудок корабля — первый за три года?
    От прилетавших аэропланов они знали о приближении «Литке», но видя, что лед кругом не расходится, почти перестали надеяться, что нам удастся гробиться к острову. Начальник острова Ушаков был на мысе Гаваи и вынес впечатление, что тяжелое состояние льдов в нынешнем году не позволит никакому ледоколу подойти к острову. Колонисты стали готовиться к четвертой зимовке. Разбуженные среди ночи подошедшим пароходом, они встревожились: не иностранное ли судно?
    В 1927 году, — узнали мы потом, — к острову подходило американское судно. Судно крейсировало вблизи бухты Роджерса, не выполняя обычных правил и игнорируя хозяев острова. Американцы спустили шлюпку, но, увидев вооруженных людей на берегу, повернули обратно. Подозрительное поведение шхуны и память о прежних попытках канадского правительства оккупировать остров Врангеля заставили начальника острова Ушакова вооружить колонистов.
    Американское судно пробыло в районе острова Врангеля несколько дней и исчезло. Предполагая, что оно может вернуться, Ушаков, уезжая на охоту, предупредил, чтобы за ним немёдленно послали, если судно снова приблизится к берегу.
    Красный флаг «Литке» рассеял опасения островитян. Приход «Литке» для колонистов означал возвращение к горячему южному солнцу, к цветам и зелени, к шумным городам с трамваями, автомобилями, театрами, возвращение к культуре, общественно-политическим интересам — ко всему тому, чего они были лишены долгих три года. Радости, которые сулили юг и культура, не прельщали лишь одного человека — Г. А. Ушакова, начальника острова Врангеля. Ему было очень тяжело покинуть «освоенный», обжитый им малодоступный полярный остров и эскимосов, с которыми он близко сроднился, деля с ними в течение трех лет лишения, опасности и радости суровой полярной жизни. Тридцать шесть месяцев стойкой борьбы с жестокой полярной природой, борьбы за жизнь людей, вверивших себя ему, за выполнение задачи, возложенной на него советским правительством и общественностью, борьбы с темнотой и предрассудками эскимосов, почти первобытных людей, для которых он сумел стать не только начальником колонии, но и любимым вождем, — все это связывало Георгия Алексеевича Ушакова с затерявшимся во льдах полярным островом.
    Экипаж толпится на корме, с живейшим интересом смотря на приближающуюся к судну байдару с островитянами.
    Байдара подошла к ледорезу. Один за другим поднимаются на борт одетые в меха люди. Первым поднялся и ступил на палубу высокий, худощавый, лет 30 человек в американских высоких желтых ботинках, кухлянке мехом наружу, кепи и темных очках-консервах, с биноклем на груди. Неторопливым движением он сдвинул на лоб консервы и со сдержанной спокойной улыбкой, близоруко сощурившись, оглядел нас всех с тем удивленным и растерянным видом, который бывает у людей, задремавших на минутку и разбуженных громким смехом и шутками. Но только «сон», от которого мы пробудили этого человека, продолжался не минутку, а целых три года.
    Капитан Дублицкий выступил вперед и протянул ему обе руки.
    — Дублицкий.
    — Ушаков.
    Молча крепко обнялись и расцеловались. Стоявшие вокруг видавшие виды моряки были заметно взволнованы. Ушаков, переходивший из объятия в объятие, не терял самообладания. В эту минуту его выдержке позавидовал бы герой любого клондайкского рассказа.
    Г. А. Ушаков
    Следом за Ушаковым поднялся, еле скрывая волнение, врач Савенко. За ним — человек в туземных торбозах, в пестрых нерпичьих штанах, в клетчатой кэпи, с английской трубкой в углу рта, невозмутимо спокойный, как будто все, что здесь происходило, совершенно не касалось его. По цвету лица его, слишком смуглого для европейца и недостаточно темного для эскимоса, нетрудно было догадаться, что перед нами кладовщик и переводчик Павлов — мулат (отец — русский, мать — камчадалка). Павлов родился на Чукотке, в Анадыре, учился в Петропавловске, потом учительствовал на Чукотском побережье, женат на эскимоске и пользуется среди эскимосов, большим влиянием.
    За ним поднимается высокий, крепкий, с красным обветренным лицом промышленник Скурихин, считающийся одним из лучших охотников на Камчатке.
    Поднявшиеся на борт островитяне отнюдь не походят на голодающих, какими мы себе их представляли. Вид у них, пожалуй, был лучше, чем у многих из нас после полуторамесячного морского путешествия и дрейфов во льдах. Эскимосы хорошо одеты, куда лучше тех эскимосов и чукчей, которых мы видели в заливе Лаврентия.
    Георгий Алексеевич Ушаков был немало удивлен, узнав о том, как сильно беспокоились на материке о судьбе врангелевской колонии и какие невероятные слухи распространялись о ней.
    — Не понимаю, зачем надо было бить такую тревогу, — говорил он. — Ведь достаточно было заглянуть в фактуры, подсчитать, сколько всего завезено на остров, чтобы убедиться в том, что нам не угрожало ничего страшного. Огнестрельных припасов у нас осталось еще года на два. Мы прекрасно можем провести не только четвертую, но и, пожалуй, пятую зиму. Имея оружие и огнестрельные припасы, на острове Врангеля нельзя умереть от голода.
    Первый год, по словам Ушакова, был самым тяжелым для колонистов. Высадив первых колонистов на необитаемый остров 15 августа 1926 года, пароход «Ставрополь», не достроив дома, поспешил уйти, боясь внезапного наступления льдов, и колонистам самим пришлось достраиваться, живя первое время в палатках: навесить двери, вставить окна, сложить печи, отеплить дом, построить пакгауз, перенести с берега продукты. Надо было все это успеть сделать до наступления морозов и страшных на этом острове метелей. В первое время малейшее упущение со стороны начальника могло иметь гибельные последствия для всей колонии.
    Новые колонисты о. Врангеля
    Точное время наступления зимы на острове колонистам не было известно. Зима наступает здесь внезапно, и если бы Ушаков не обратил своевременно внимания на появившуюся двухмиллиметровую ледяную корку у поверхности небольшого ручейка, протекавшего поблизости от дома, и не поспешил бы немедленно перенести с берега в дом и в пакгауз боящиеся холода продукты: сгущенное молоко, фруктовые и овощные консервы, чеснок и т. п., колонисты лишились бы ценнейших запасов. В ту же ночь ударил сильный мороз и выпал глубокий снег, и остававшиеся на берегу продукты были погребены под глубокими сугробами.
    В первую осень устройство колонии помешало охоте. Кроме того, ни Ушаков, ни привезенные им эскимосы не знали острова, не знали точно, какие на нем водятся звери и птицы, где их надо искать. Птицы уже улетели на юг. Зимой на острове Врангеля остаются только вороны.
    Вид дома первых колонистов зимой
    Охотников было мало. Вся колония состояла из 60 человек. Из них 9 русских и 51 эскимос, преимущественно женщины и дети. Взрослых охотников всего 10 человек. Ушакову самому пришлось взяться за охоту, забросив все остальные дела, так-как прежде всего нужно было обеспечить колонию моржовым мясом на зиму.
    Пловучие средства были плохие — 2 старых вельбота. Выходя на них в море в шторм, только и ждали, что вельботы вот-вот переломятся. Колония, состоявшая преимущественно из эскимосов, не могла существовать без мяса и жира, составляющих главную пищу эскимосов. Больше сотни собак также требовали мяса и жира. Их гибель была бы роковой для колонии.
    В бухте Роджерса, где поселилась колония, нельзя было ждать хорошей охоты. Поэтому Ушаков расселил эскимосов по острову. Несколько семейств он поселил к западу от бухты Роджерса, несколько — на северном побережье, где самая лучшая охота. В бухте Роджерса охотникам повезло: они сразу же убили 30 моржей, что очень поддержало колонию. Однако, несмотря на все принятые меры, в середине зимы за недостатком мяса Ушакову пришлось перевести эскимосов на консервы, крупу и муку. Собак начали кормить вареным рисом. От непривычной пищи среди эскимосов начались заболевания. Переболела почти вся колония. У жены промышленника Скурихина, у русского охотника Старцева появились цинготные явления. Цингу они заполучили не на острове Врангеля, а еще раньше — на Камчатке, но страшная болезнь не получила большого распространения на острове Врангеля благодаря здоровому деятельному режиму, заведенному в колонии. В погоне за мясом, которое могло спасти колонию от распространения цынги, Ушаков, простудившись на охоте, свалился сам.
    С самого начала по приезде на остров Ушаков ввел пайки. Разумная экономия дала возможность распределить продовольствие на три года с излишком. Порча продуктов благодаря принятым мерам оказалась незначительной.
    Первая зима — испытание, экзамен. Опыт первой полярной зимы показал Ушакову, что благополучие колонии зависит главным образом от успешной охоты. Промышленник-охотник может отлично жить на острове Врангеля, добывая себе все необходимое для существования; были бы только огнестрельные припасы и пловучие средства. В следующие годы охота пошла хорошо, и колония чувствовала себя прекрасно. На острове Врангеля за три года умер только старик Иерок, простудившийся на северной стороне и заболевший воспалением легких, да несколько новорожденных детей. Остальные дети выжили. Всего население увеличилось за три года на четыре человека.
    Ушаков произвел на всех нас прекрасное впечатление. В этом на вид мягком человеке чувствовалась большая воля.
    — Казак, — определил его капитан Дублицкий. — Не смотрите, что тихоня — настойчив и упрям, своего в жизни добьется.
    Перед отъездом на остров Ушаков связался с Академией наук и целым рядом научных учреждений. Полученные от них специальные задания он выполнил с большим успехом.
    Ушаков объехал весь остров кругом, пересек его вдоль и поперек и подробно исследовал. Составленная им карта совершенно меняет прежнее представление об очертаниях острова. В течение трех лет Ушаков вместе с доктором Савенковым вел на острове систематические метеорологические наблюдения, изучал состояние льдов, собрал ценнейшие коллекции полярных птиц, насекомых, морской фауны, гербарий, обширный этнографический и геологический материал. Одновременно ему приходилось заботиться о пропитании колонии и вести культурно-просветительную работу среди эскимосов, борясь с их предрассудками и влиянием шаманов.
    Эскимосы очень суеверны, и это плохо отражается на охоте. Если охотник заметит, что собака зевнула, то немедленно вернется домой, какая бы ни была погода, считая, что это дурное предзнаменование. Но если чайка разинет рот, то это хорошее предзнаменование. Убитому моржу эскимос отрезает голову и кладет ее на разостланной шкуре перед ярангой носом к входу, чтобы зверь не убегал от человека. Для того, чтобы зверь не слышал запаха человека, ему разрезают меж ноздрей кожу. Убитому медведю эскимосы воздают почести — расстилают перед ним оленью шкуру и раскладывают на ней чай, хлеб, табак, сахар. Затем медведя вносят в юрту и начинается пир, продолжающийся 3–5 дней. Охотник, сидя перед своей добычей и ударяя в бубен, занимает ее сказками. Это в самый-то разгар охоты!
    Много усилий стоило Ушакову убедить эскимосов по крайней мере сократить эти убыточные поминки. Неожиданную поддержку оказал ему покойный старик Иерок, к которому эскимосы относились с большим уважением. Иерок сказал эскимосам, что обычай этот существует на родине, на Чукотке, а так как они находятся на острове Врангеля, то могут не исполнять его. Эскимосы согласились с мудрым разъяснением старика.
    Ушаков развенчивал, разоблачал перед эскимосами проделки и фокусы шамана, используя для этого каждый удобный случай. Приходилось зорко наблюдать за шаманом, за всем, что он говорит и делает. В результате шаман пришел к убеждению, что начальник острова сам большой шаман, от которого ничто не может укрыться.
    После того как на северной стороне смертельно простудился Иерок и там же заболел Ушаков, эскимосы стали бояться северной стороны, считая, что там живет чорт. Много пришлось приложить стараний, чтобы разубедить их в этом. Ушакову посчастливилось убить на северной стороне прекрасного золотистого медведя, и это произвело на эскимосов большое впечатление: они стали меньше бояться северной стороны.
    Врангелевские эскимосы родом из голодного залива Провидения на Чукотке. В Провидении плохая охота. Беднейшие семьи охотно согласились переселиться на остров Врангеля, особенно когда узнали, что туда едет Павлов. К ним присоединились два эскимосских семейства с мыса Чаплина.
    Эскимосы-охотники с результатами зимней охоты
    Эскимосы приехали на остров нищими, ободранными. Они не имели ни теплых шкур, чтобы покрыть шалаши, ни ружей. Ружья, имевшиеся у них, были стары, проржавлены, вельбот — один на всех. Фактория открыла им кредит, они получили меха и постели, брезент для палаток, одежду, ружья, огнестрельные припасы и продукты.
    Промышленники сдают всю продукцию своей охоты — шкуры убитых зверей, песцов, медведей, моржевые клыки и бивни мамонта, которые откапываются на острове Врангеля в большом количестве, — в находящуюся на острове факторию. Расплата происходит по желанию промышленников — деньгами или продуктами.
    За три года удачливым охотникам удалось почти полностью покрыть свою задолженность. Одна беда — эскимосы очень беспечны. Если есть еда, их очень трудно заставить выйти из яранги. Выдался удачный сезон охоты, и эскимосы уже считают себя богатыми: ездят по гостям, а охоту забрасывают.
    Ушакову приходилось личным примером побуждать их выходить на охоту, не боясь погоды. Видя, что начальник острова собирается на охоту в бурную погоду, покойный Иерок и молодой охотник Таян присоединялись к нему, и тогда уже остальные следовали за ними.
    Смерть Иерока была большой потерей для начальника острова. Много раз спасал он Ушакова от опасностей. Однажды Георгий Алексеевич в бурную осеннюю пору увлекся охотой и поднялся до вершины бухты Роджерса: накрыла ночь, начался шторм со снегом. Неизвестно, чем бы кончилась эта прогулка, если бы старый Иерок не созвал эскимосов и не вышел бы ему навстречу на вельботе.
    Рисковать жизнью на полярном острове колонистам приходилось постоянно, и отправляясь зимой в пургу на собаках в глубь острова, и выходя в осеннюю бурную погоду в море на узкой моржовой байдаре, и охотясь на медведей в торосах, когда охотник то и дело проваливается в подернутую тонким льдом полынью.
    Уезжая на остров Врангеля в 1926 г., Ушаков подписал договор, соглашаясь пробыть на острове 2 года. В 1927 году в письме, посланном с аэропланом, он писал, что готов остаться и на третий год. Без малейшего страха, а, наоборот, с большим подъемом готовился он и к четвертой зимовке, думая, что «Литке» не придет. Приход нашей «спасательной» экспедиции расстроил планы Ушакова.
***
    К обеду на «Литке» приехали жены колонистов: З. А. Ушакова, А. С. Савенко, А. Е. Скурихина, пожилая женщина, которую эскимосы за ее дородство прозвали: «Кувы-нак» (Сам-жир) и жена Павлова, эскимоска Анна, с правильными приятными чертами и тоненькими голубыми полосками вдоль носа (татуировка). У Анны двое здоровых и крепких ребят — девочка и мальчик, родившийся уже здесь, на о. Врангеля. Дети Павлова одеты в чистенькие европейские платьица. Попробовав поднять четырехлетнюю дочку Анны, я была поражена ее весом; ребенок, казалось, был вылит из бронзы.
    Жены колонистов стойко переносили суровую жизнь на полярном острове. Зимой дом заносило до верху снегом, к крыльцу приходилось прорубать снежный коридор. Окна не откапывались, в полярную двухмесячную беспросветную ночь они не нужны. Отапливались углем, воду добывали, растапливая снег. Самые обычные домашние работы в полярных условиях требовали исключительных усилий. Чтобы выстирать белье или сделать ванну, надо раньше нанести горы снега, растопить его. Пришлось побороть привычную брезгливость и научиться приготовлять вкусные обеды из моржового и медвежьего мяса, печенки, из лахтачьих жирных ласт, из которых получается отличное заливное.
    Дети эскимосов-колонистов
    Положение Зинаиды Афанасьевны Ушаковой было особенно тяжелое. Георгий Алексеевич постоянно находился в отъезде, на охоте, на обследовании, не показываясь по полтора Месяца. Оставаясь одна, Зинаида Афанасьевна, или, как ее звали эскимосы, «Арнаха» (маленькая женщина), тревожилась о муже, боясь, что с ним что-нибудь случится. Зинаида Афанасьевна выходила Георгия Алексеевича, когда он был опасно болен и находился в бессознательном состоянии. Вряд ли Георгий Алексеевич выжил бы, если бы не самоотверженный, любовный уход Зинаиды Афанасьевны. Больному необходимы были ежедневно горячие ванны, и она после бессонной ночи у постели больного мужа целый день носила снег, чтобы сделать эту ванну. Поднявшись с постели, Георгий Алексеевич не узнал исхудавшей жены. Казалось, она сама перенесла тяжелую болезнь. Возвращаясь с охоты и обследования острова, Георгий Алексеевич находил тепло и уют, чистую постель, белье, вкусный обед, нежность заботливой жены. В жестоких полярных условиях все это было настоящим счастьем и давало силы для работы. Женственная, не подготовленная к жизни на полярном острове, Зинаида Афанасьевна все же сумела ко всему примениться, все вынести.
    За обедом врангелевские гости едят мало и, наконец, сознаются, что они привыкли к свежему мясу: медвежьему, моржовому. Наше мясо, правда, попахивает…
***
    Началась поспешная выгрузка топлива, строительных материалов, продовольствия. Выгрузка осложняется тем, что ледорез не может близко подойти к берегу вследствие мелководья бухты.
    Сделав предварительно тщательный промер, мы входим в бухту и останавливаемся на грунте мягкого ила и песка в двухстах метрах от берега. Спустили на воду кунгасы и моторные катера. От «Литке» к берегу и обратно засновали маленькие катерочки, тащившие на буксире груженые до верху кунгасы.
    В разгрузке участвует весь экипаж. Временами выгрузку приходится прекращать из-за сильного ветра, поднимающего большую зыбь, мешающую груженым шлюпкам сообщаться с берегом.
    С выгрузкой и постройкой дома приходится очень торопиться. Каждую минуту может начаться наступление льдов и отрезать нам путь к возвращению.
***
    Капитан Дублицкий, отпуская нас на берег, предупреждал, чтобы мы далеко не заходили. Если бы началось наступление льда, «Литке» пришлось бы немедленно сняться с якоря. Отстать же от парохода — значило рисковать остаться на острове на годы.
    Спустившись по веревочному трапу, перекинутому через борт ледореза, прыгаю в переполненную чукчами байдару. Чукчи-гребцы налегли на весла, и легкая байдара из моржовой кожи, словно подхваченный течением бобовый стручок, понеслась к берегу.
    Напротив меня в байдаре три островитянки с острова Врангеля с миловидными татуированными лицами: одеты они в меховые комбинации, с длинными рукавами, опушенными росомахой. За пазухой у всех напиханы гостинцы, полученные от наших моряков.