Скачать fb2
Александра Федоровна. Последняя русская императрица

Александра Федоровна. Последняя русская императрица

Аннотация

    Документальный роман-биография известного французского писателя, драматурга, поэта, журналиста Павла Мурузи рассказывает о жизни императрицы Александры Федоровны, жены последнего российского императора Николая II. Годы царствования Николая II оказались отнюдь не радужными не только для дома Романовых, но и для всей России. Несмотря на очевидные экономические успехи, страна стремительно катилась в пропасть, подталкиваемая внутренними и внешними врагами. Первая мировая война, Февральский и Октябрьский перевороты привели к гибели империи, жестокой расправе с царской семьей, братоубийственной гражданской войне. На этом фоне писатель показывает жизненный путь Александры Федоровны, ее становление как личности и как монархини, ее женскую судьбу - радости и горести невесты, жены, матери, ее переживания за безнадежно больного сына-наследника и мужа, "хозяина Земли Русской".


I.

    Боже, как далеки и все же как близки воспоминания о «безумных годах», о моей парижской юности, когда я вращалась в переливавшемся яркими цветами высшем свете, куда более фривольном и легкомысленном, — не чета нынешнему, — захватывающем по своей зрелищности мире, и вместе с тем в этом катившемся к своему закату обществе, с его приемами, скорее похожими на панихиды, когда имена старых аристократов кружили, как кружат, падая, опавшие листья, на этих уже старомодных балах, на которых мои сестрицы записывали приглашения на танец своих воздыхателей, запоминая нелицеприятные реплики моей матушки!
    А эти немногие благотворительные вечера, организуемые обычно представителями высшего русского света, укрывшимися в Париже! Многочисленные эмигранты «голубых кровей» отважно приспосабливались к новой жизни, одни садились за руль такси или грузовика, другие разгружали на заре продовольственные товары на рынках, третьи, устроившись в торговле, продавали газеты, нитки жемчуга, иконы, духи, а при случае и секретные сведения, — их жены, сестры, ста1зшие продавщицами, или моделями, рекламирующими достижения «высокой моды», или певичками в кабаре, — и те и другие, — хоть на несколько часов с присушен им неистовостью стремились позабыть свалившиеся им на головы несчастья из-за потерянного рая, покрасоваться в жалких лохмотьях прежде такого волшебного декора, вновь услыхать отзвуки этого торжественного имперского парада, когда гибла старая, святая Русь! Мне так нравились их столь знакомые мне попытки каждого из них хотя бы на один вечер стать тем, кем они когда- то были.
    В салонах отеля «Рояль Монсо», где их Императорские высочества, великий князь и великая княгиня, заправляли на этой своей манифестации утраченного престижа, все они забывали о своей повседневной серой посредственности: старый гофмейстер, худой как палка, с уставшим, изможденным лицом, в своем черном строгом сюртуке с желтоватым отливом, больше похожий на служащего похоронной конторы, расхаживал с таким важным видом, словно он — видный дипломат из Петрограда; а вот Вера Дагилева, убежавшая из России в день своего обручения; теперь она, выйдя замуж за своего соотечественника, такого же эмигранта, как и она, продает игрушки в большом магазине, и ей с трудом удается наскрести три сотни франков, чтобы заплатить за квартиру.
    К моим родителям, сохранявшим постоянную связь с русскими эмигрантами, почти каждый день приходили члены семей, которым удалось вырваться из большевистского ада, —одни выбрались сюда через Балканы или Германию, другие прибыли в Марсель через Турцию, Афины или Белград.
    Пережитые ими несчастья сразу бросались в глаза, — бледные, исхудалые лица с резко очерченными чертами, поношенная одежда, — все это свидетельствовало об их тревогах и нищете.
    Этих несчастных размещали, где только могли, — в учреждениях, в магазинах, в частных домах, где окружавших поражала такая счастливая, вызывающая удивление, способность приспособления этих, удаленных с родной почвы славян, для большинства которых их прежняя, роскошная, изобильная, прочно защищенная богатством жизнь, становилась хуже существования их обездоленных крестьян; они теперь находились вдалеке от своей земли, которую они не умели обрабатывать, и теперь им ничего не оставалось, кроме как взывать к гостеприимству чужих народов и выражать свое упрямое желание жить, вызывая к себе жалость Господа.
    Но сколько было на их лицах написано мужества, сколько надежд на лучшее будущее! Но что это было на самом деле, — мужество или скорее восточное смирение со своей судьбой, — то что мы называем фатализмом, через который лучше всего передается смысл их глубокой веры?
    Мой дядя, генерал от царской авиации, только что женился на очаровательной вдовушке одного из своих офицеров — Михаила Осипова. Оба теперь жили в гостиничном номере, постоянно предаваясь воспоминаниям об империи, в окружении фотографий самодержцев и великих князей с их дарственными надписями. У них царила довольно приятная семейная атмосфера, несмотря на затрапезность их обиталища и, глядя на них, можно было бы подумать, — вот обычная супружеская русская пара проводит свой отпуск за границей. Мой дядюшка Алек по военной привычке с необычайным педантизмом вел свои дела, а все бумаги составлял с необыкновенной аккуратностью и тщательно хранил их. Моя тетя Тамара, эта женщина, обладавшая изысканным вкусом, дама заметная и очень красивая, была не чужда чарующему легкому кокетству. Обычные банальные стулья были обиты приятной шелковой тканью. Кровать превращалась вдруг в настоящий восточный диван с разбросанными по нему чудными подушечками, а одна его сторона была покрыта одеяльцем из соболиного меха.
    Мне так нравилось убегать из дома, чтобы посетить снова эту уже немолодую бездетную пару, которая никогда не теряла хорошего настроения, свежести и беззаботности, — такими чертами не обладали представители французской буржуазии, среди которой у меня было немало родственников.
    Там никогда не велись разговоры о будущем, все старались жить лишь своим прошлым, тесно связанным с настоящим, и как только раздавался стук в дверь их волшебной комнатки, я уже настраивалась увидеть перед собой живущих «инкогнито» принцесс или королев, которые, — кто знает! — бежали из своих дворцов, ставших добычей взбунтовавшей черни; в общем, любой новый человек, оказавшийся в этой обстановке, меня очаровывал, так как я видела в нем какого-нибудь знатного ссыльного!
    По вечерам от своих повседневных трудов сюда приходили эти новые обездоленные, которые с большим презрением относились к своей нищете. Полковник Ромашов, этот старый вояка, не утративший своего высокого морального духа, обычно садился в удобное кресло и курил иностранные сигареты, а голубоватый дымок от них, колечками поднимаясь вверх, наполнял заставленную комнатку. Этот старый царский солдат теперь жил своим ручным трудом: из ценных пород древесины он делал портсигары, которые украшал инкрустацией на мотивы старой России или заказываемыми ему инициалами. Мой отец с матерью старались не давать ему сидеть без работы, — ее у него всегда было много. Я частенько подходила к нему. Он говорил по- французски с ужасным акцентом, несколько хриплым голосом, но все, что он мне говорил, наполняло меня очарованием.
    Он часто предавался воспоминаниям, рассказывал нам о днях, проведенных в Л ивадийском дворце, когда императорская семья обычно проводила свой отпуск в октябре на Черном море, которое там казалось таким же фиолетовым, как и окружающие горы. Кроме своих прямых обязанностей, он выполнял еще одну, — присматривал за окружением цесаревича.
    Когда я смотрела на него, на его честное, закаленное лицо воина, перехватывала его волевой взгляд блестящих глаз, то невольно еще и еще раз задавала себе вопрос, — как царь с такими вот людьми в его стране смог все же стать жертвой какой-то банды мятежников?
    Моя тетка суетилась, наливала гостям чай, угощала их бутербродами, предлагала на тарелочках сладости.
    Вот вошла княжна Баратова. Какой-то молодой человек с каштановой шевелюрой, с голубыми глазами, довольно бледный, и эта бледность придавала ему какой-то болезненный вид, видимо, сопровождал эту очаровательную женщину с черными как смоль волосами, а смуглый цвет ее лица делал ее похожей на цыганку.
    — Ольга, не захватили ли вы свою гитару?
    Княжна посмотрела на него с недоброй улыбкой.
    —Для чего вы, Александр, спрашиваете меня об этом. Вы же отлично знаете, что гитара — это мое ружье... с ним я разоружаю всех...
    Варя Смирнова, разодетая, как некогда, молодая женщина, с пышными кружевами на корсаже платья, с камеей на груди, ожерельями на красивой шее, на руках браслеты, на пальцах кольца, — умоляющим тоном обратилась к ней:
    — Спойте же нам «Очи черные», Ольга!
    Княжна сделала недовольную мину.
    — Постоянно эти «Очи черные». К несчастью, я вам не Пола Негри.
    Она отхлебнула из чашки чая, уставилась на своего молодого сопровождающего.
    — Николай, а ты что хочешь послушать?
    Рассеянный Николай, словно сильно уставший, колеблющийся, наконец, тихо произнес:
    — Может, «Грезы»?
    — «Грезы», — повторила за ним неуверенно княжна, словно вспоминая... — Ах, вы хотите сказать романс Сергея Рахманинова, так? Но здесь я не вижу фортепиано...
    — Я подыграю на гитаре... он такой короткий...
    — Ну что ж, давайте попытаемся.
    Она встала. Романтически настроенный Николай извлек из футляра гитару. Все тут же замолчали. Ольга Баратова закрыла глаза, словно старалась вспомнить слова романса.
    Первые аккорды, взятые на гитаре, казалось, подтолкнули ее. Этот напев пронзительной меланхолии тут же всех настроил на ностальгический лад. Ее чуть хриплый голос, как у робкой птички при распеве, заполнил всю комнату. В этом романсе были такие слова:
Но это был всего лишь сон... дивные грезы...

    Сон... Теплый, проникновенный голос Ольги Баратовой умолк... Никто не захлопал. Все молчали. Все, казалось, находились под впечатлением этого пронизанного меланхолией утверждения, — да, это был только сон...
    Плотная тишина окутала, словно одеялом, эту молчащую группу эмигрантов.
    Вдруг зазвенел дверной звонок. Всеобщее оцепенение схлынуло. Моя тетка зажгла лампу и направилась к двери.
    Вошел новый визитер:
    — Володя, это ты?
    — Да, княжна, только что прибыл...
    — ИзЖеневы?
    — Да, только что. На Лионском вокзале взял такси, чтобы побыстрее к вам приехать. Шофер, нужно сказать, не сводил с меня настороженного взгляда.
    Он даже вышел из машины, открыл для меня дверцу и сказал, приветствуя меня, на добром русско-украинском наречии.
    — Ваше превосходительство мене не помнит. Но як же не узнать графа Игнатьева.
    Потом он представился: Кирилл Павлович Мадинков, член дирекции императорского Мариинского театра...
    Со всех сторон посыпались восторженные восклицания. Граф Игнатьев учтиво целовал дамам ручки. Тут все его хорошо знали. Он помедлил возле Ольги Баратовой. Она смотрела на него с серьезным видом, словно что-то молча выспрашивая:
    — Скажите, Володя, вам что-нибудь известно? — Он сделал еще один шаг к ней.
    — Да, Ольгушка... Он жив, не волнуйтесь... Глаза княжны Баратовой наполнились слезами, но напряженные черты ее лица сразу разгладились, Она опустилась на свой стул и, пытаясь совладать со своими эмоциями, только повторяла...
    — Он жив! Слава тебе, Господи! Да благословенна будет память о нашем императоре-мученике... Игорь жив... Может, я скоро его увижу?
    Граф Игнатьев напустил на себя вид заговорщика, что совсем не вязалось с его веселым лицом бонвивана.
    — Будьте благоразумны, сударыня! Мне предстоит организовать его приезд сюда... Нужно быть очень осторожными. Вы знаете, что наши враги повсюду его ищут...
    Мой дядюшка, который до этого молчал, будучи всегда таким экономным в расходовании слов, вдруг заметил:
    — Владимир Петрович, и не только его одного... Но его все здесь знают, за его голову установлена награда — миллион франков...
    Моей тетке не понравилось его замечание, она быстро своей ладошкой закрыла ему рот:
    — Замолчи, Алек. Прежде, тут хвастаться нечем, и потом...
    Разговоры в комнате возобновились. Граф Игнатьев взял
    со стола свою чашку чая. Две девушки помогали хозяйке за ширмой готовить бутерброды и раскладывать их на тарелки. Полковник Ромашов поднялся со своего места, подошел к новоприбывшему.
    — Не нуждается ли Ваше превосходительство в какой- либо помощи?
    Мой дядюшка, прервав свое молчание, присоединился к хору предложений.
    — Володя, если тебе понадобится мое такси...
    Граф Игнатьев благодарил всех, раскланиваясь во все стороны.
    — Мне нужна помощь всех вас, друзья мои! Как здорово, если можешь рассчитывать на всех вас. Знаете, наше общее несчастье порой для меня принимает парадоксальный оттенок какого-то чуда. Доброта часто скрывается от нас...
    — Измена тоже, — перебила его княжна Баратова. Кто мог подумать, что Алексей Лавров погибнет? И где, в Женеве!
    — Будем же благоразумны, — прошептал Николай. — В Париже нас все любят, но все равно здесь полно шпиков...
    Я была просто поражена тем, что я услыхала в этом номере гостиницы на улице Карно, Время шло. Давно пора возвращаться домой. Я знала, что дома получу взбучку, но все равно у меня не хватало силы-воли, чтобы оторваться от участников этой теплой встречи, такой странной, такой искренней, и в то же время такой таинственной.
    Там произнесли одно имя, которое, как мне казалось, я слышала от своего отца, — Алексей Лавров.
    Я не осмеливалась спросить об этом у тети. Я затерялась среди ее гостей, меня никто не замечал и таким образом мне удалось остаться...
    Княгиня Баратова уступила мольбам своих почитателей и снова запела.
    По ее черным, словно угольки, глазам, можно было догадаться, что она находится во власти сильнейших эмоций, которые не так просто скрыть. Как у настоящей цыганки, голос ее жаловался, умолял, молил... все разговоры в комнате умолкли. В ней воцарилось нечто, похожее на скрытую религиозную пылкость. Она превратилась в тайный храм во время богослужения.
    Само это место встречи, обстоятельства, приведшие к ней, судьба каждого присутствовавшего, его сущность, — казалось, теперь были где-то далеко, обо всем этом было забыто, или скорее, все растворилось в общем духовном причастии.
    Подобные впечатления я испытывала во время долгих стояний с отцом в храме Александра Невского, что на улице Дарю.
    Беда, постигшая страну, ее религию, настолько остро переживалась всеми эмигрантами, что их искусственной беззаботности теперь как не бывало, и все они демонстрировали единение славянского духа в чужом краю.

    * * *

    В доме отца, когда заходил разговор о русских самодержцах, все непременно осеняли себя святым знамением.
    То, что мне становилось известно о пережитой ими трагедии, меня волновало, но я всегда при этом чувствовала едва заметное умолчание, о чем-то важном, касающемся самой царицы. И это наблюдалось не у мужчин, а, как это ни странно, у дам, которые демонстрировали свою сдержанность порой на грани враждебности. Часто по вечерам к моим родителям приходила дочь одного знаменитого скульптора по фамилии Юрьевич. В ней не было особого величия, но ее очаровательное личико было столь совершенных черт, что можно было без всяких преувеличений назвать ее внешность истинно царской. Она была подружкой детства моего отца, и они постоянно предавались воспоминаниям о Санкт-Петербурге, об их жизни в деревне, недалеко от Москвы, где часто летом собирались все члены их семей. Они часто говорили о том, как они подолгу, часами, катались на коньках зимой, как мчались на санях, как посещали вместе редкие балы, на которых и состоялся их общий дебют.
    Ольга Юрьевич, с несколько надменной улыбкой, упрекала моего отца, действуя ему на нервы:
    — Ну-ка, вспомните, Константин Александрович, вы абсолютно не обращали никакого внимания на мое красивое новое платье, которое я надела в первый раз... а венок из роз, который был у меня на голове, вас ничуть не трогал!
    Мой отец, конечно, возражал, но она, не давая ему говорить, продолжала:
    — Вы устремляли свой взор только в глубину зеленой гостиной, где императрица принимала столько почестей...
    Не без мягкой дерзости мой отец отвечал ей:
    — Помилуйте, дорогая моя Ольга, я ведь был тогда молод и поступал точно так, как все молодые люди, там присутствовавшие ...
    — То есть вы хотите сказать, что я там не была самой красивой? Так?
    Ее уверенность кокетки усиливалась из-за нахлынувшей на нее ревности.
    — Вы, конечно, были самой красивой, — завышал оценку мой отец, но, согласитесь, императрица сияла, словно солнце».
    — Северное солнце, — уточнила разочарованная Ольга Юрьевич.
    — Как вам угодно... но у меня северное солнце вызывает большее очарование...
    — Потому что оно обманчиво...
    — Любой свет создает свой мираж, Ольга. Северное сияние уводит вас значительно дальше...
    Явно недовольная такими словами, наша очаровательная визитерша повернулась к моей матери, которая прислушивалась к их разговору со сдержанной к ней симпатией, к этой подружке детства моего отца, которая каждый раз, когда приходила к нам, казалось, старалась ослепить его своей красотой, неотразимой силой своих чар.
    — Вашему мужу, дорогая Адриана, императрица с самого начала крепко вскружила голову...
    — Подумаешь, какая невидаль, — спокойно отвечала мать. — Все русские офицеры, которых я знала, вели себя точно также и испытывали те же чувства. Она на самом деле была очень хороша, очень красива...
    Ольга Юрьевич обидно надула губки:
    — Может, если вам угодно, и красива, только ее холодность придавала ей особую привлекательность, здраво оценить которую мужчины не могли...
    — Не холодность, а северное сияние, — перебил ее отец с долей иронии.
    — Да, если хотите. Я этого не понимаю не потому, что в моих жилах течет украинская кровь... вы только вспомните, какая у нее была застывшая улыбка...
    — Может, ей было вовсе неохота улыбаться, — вставила моя мать. Может, она была там по обязанности.
    — По обязанности! Вот именно! Александра Федоровна всегда исполняла обязанность, даже когда кому-то отпускала милый комплимент.
    Теперь стал возражать мой отец:
    — Иногда мне приходилось слышать, как она совершенно искренне смеялась остроумным шуткам своего гостя при разговоре с ним...
    — Костя, не преувеличивайте! Неужели вы слышали, как смеется императрица?
    — Несомненно! И при этом через ее раскрытые, немного тонкие, но тем не менее восхитительные губки был виден безупречный ровный ряд белоснежных зубов, чуть отливавший желтизной, словно драгоценный жемчуг.
    — Ваши воспоминания вас подводят, друг мой, — у нее был совсем некрасивый рот.
    — Ах, что это вы на нее нападаете!
    — А для чего вы ее так защищаете? Всем моим сестрам, всем моим совоспитанницам в Смольном институте наши братья, кавалеры прожужжали все уши похвалами в адрес чудной царицы.
    — Вот именно, — их чудной царицы! Вы сами только что это сказали, Ольга, и вам никогда не запретить хранить в нашей памяти почти волшебные воспоминания об этой великой даме!
    Явно раздраженная наша визитерша снова повернулась к моей матери.
    — Моя дорогая Адриана, пусть себе Костя восхищается ею на здоровье! Разве мы с вами не красивые и не имеем таким образом права подвергать критике других?
    Но Ольга Юрьевич не получила ожидаемой поддержки со стороны моей матери. Напротив, та оказалась на стороне отца.
    — Я бы никогда не стала ревновать своего мужа из-за чувств, испытываемых им к императрице. Нет ни одного князя, генерала, вельможи или офицера, которые передо мной не восхваляли бы чар царицы, выражая ей просто трогательную верность— Да, мужчины — странные создания, — пробормотала недовольная Ольга, еще сильнее надувшись. Эта Александра Федоровна, эта известная своими претензиями, наделенная комплексом своего величия, который всегда давал знать о себе, женщина вызывала у всех мужчин такое восхищение, природу которого мне никак не понять, увы.
    Мой отец, кажется, уже разозлился:
    — Она никогда не выражала особых претензий. Может, была несколько высокомерной, но это — уже другое дело. Бесспорно, в ней не было кокетства, что могло вводить в заблуждение о ее характере некоторых женщин. Она никогда не считала себя выше всех, нет, не думаю. Но она всегда подчеркивала достоинство своего высокого положения, — но разве передашь символ своего могущества обычным женским портретом?
    Ольга Юрьевич не собиралась складывать оружия.
    — Вы слишком приукрашиваете ее портрет, — начала она. — А это ее невыносимое уродство, в котором ее не без причины упрекают, объясняется ее корнями, германской расой... Ведь она — немка...
    — Нужно ли быть непременно немкой, чтобы подавлять окружающих своим чувством превосходства, — парировал мой отец. — Я знавал многих русских светских дам, да и сейчас довольно часто наведываюсь к ним, и могу заявить, что их высокомерие отнюдь не прусское, а доморощенное, наше, русское.
    Наша гостья понимала, что уступает. И она решила искать преимущества в новом нападении.
    — К тому же она была совсем неумной...
    — Откуда вам это известно? — спросил уже довольно строго отец. — Вы, насколько мне известно, не были во власти, и судите о ней лишь по отрывочным словам, которые услыхали из ее уст... в сущности, вы повторяете все то, что слышали от лиц ее окружения.
    — Видите ли...
    — Прошу прощения. Не перебивайте меня. Когда я говорю о таких «лицах», я имею в виду некоторых членов императорской семьи или некоторых еще более напыщенных аристократов, которые высказывали свое мнение о царице, вернее, то, что им казалось в Ее величестве. Спросите кого угодно, — ее супруга, ее дочерей, ее горячо любимого сына, ее близких подруг, наконец, ее слуг, и все они вам скажут, что она всегда, беседуя с ними, была такой простой, тонкой и справедливой.
    — Нет, я не люблю эту женщину, — наконец, призналась Ольга Юрьевич. — И как вы, Константин Александрович, можете ее защищать, зная, что она ускорила гибель прежнего режима.
    Мой отец встал. Он был явно взволнован. Он резко вы- палил:
    — Вы не имеете никакого права говорить подобные вещи! Поверьте, несколько летя был скромным чиновником нашей несчастной империи. Я знавал много секретов. Разве ныне не мой долг, моя обязанность, бороться со всей этой ложью, с этой злостной пропагандой, во имя торжества истины? К тому же у нас есть дети. У вас их трое, как и у меня, — два мальчика и девочка. Послушайте, дорогая Ольга, научите с уважением относиться Ирину, Ксению и Кирилла к той, кто была государыней их родителей. П остарай- тесь скрывать ваши женские чувства, в чем я совершенно не желаю вас упрекать. Не поощряйте этих глупцов, которые ради придания большего интереса к своей личности, без всякого колебания прибегают к непростительной клевете, чтобы опорочить безупречное это создание, которое прошло через двойную Голгофу и которое не обладало самой элементарной своей привилегией — любви других к себе! Это говорю вам я.
    — Вы останетесь ее последним кавалером и рыцарем после ее смерти, — заключила мадам Юрьевич, поднимаясь со стула, давая тем самым хозяевам понять, что она уходит.
    — И я не один в таком ее почитании, Ольга Петровна! Да и к тому же какой с меня спрос? Я теперь живу в Париже, у меня французская семья... сегодня я уже ничего не могу предпринять.
    И когда он произносил эти прочувственные слова, я заметила, как в глазах моего отца блеснули слезы. Сердце мое глухо забилось. Я, правда, ничего не понимала, но мне казалось, что истина на его стороне, и что у него есть, что защищать.
    Моя мать сделала гостье такое предложение, правда, не очень на нем настаивая:
    — Почему бы вам не остаться, моя дорогая, не отобедать вместе с нами?
    — Нет, меня ждет дома Ксенюшка. Нас ждут в магазине великой княгини Ирины, где мы будем продавать вещи русского Красного Креста... к тому же Костя все время меня поддразнивает. Ему так хочется доказать, что наша императ- рица была чудом, просто шедевром!
    — Я этого не говорил. Нужно следить за своими словами. Вы на нее нападали, а я — защищал.
    — Вам следовало бы стать адвокатом.
    — Когда я был молодым, в Каире я начал учиться праву... но не смог продолжать учебу..,
    Она обняла мою маму, протянула для поцелуя руку отцу.
    Они проводили ее в прихожую, где слуги открыли перед ней двери. Она хотела было уже переступить через порог, но, помедлив, повернулась и сказала:
    — Константин Александрович, если вам удастся как следует подготовить защиту, то в результате все мы полюбим Александру Федоровну!
    Мой отец не часто вспоминал о России, России своего детства, с ее чисто азиатской роскошью и повседневным, несколько архаичным образом жизни. Но он проявлял громадное почтение к последним самодержцам, которым он всегда служил верой и правдой с большим усердием. Каким счастливым он был, когда к нему приходил какой-нибудь соотечественник, укрывшийся в Париже, и они с ним подолгу, часами, разговаривали об «их стране», о тех незабываемых деньках, которые навсегда канули в прошлое.В такое время нам обычно запрещали им мешать. Когда бы в доме не появлялся такой визитер, после их разговора на стол обязательно ставили еще один прибор.
    Так, день за днем я с удивлением и восторгом узнавала состояние этих горемык, оказавшихся в стесненных обстоятельствах, награни нищеты, одолеваемых множеством проблем, среди которых самыми главными были плохое состояние здоровья, поиск средств существования и чувство чужака. Они затемняли все прочее.
    Там, на нашей улице Дарю, я смешивалась с этой толпой на тротуарах, на мостовой, перед русской церковью, и в ней узнавала многих друзей моего отца, его родственников, его «протеже». Они скапливались группками во дворе, вели между собой беседы на языке, который я до конца не понимала, ибо едва знала его, и от этого успокаивалось мое сердце. Старые женщины в скромной одежде получали почтенные знаки внимания от мужчин такого же, как и они, возраста, таких чопорных, в потертых пальто, — они срывали с головы старый котелок зеленоватого цвета или шапочку.
    Голубизна церковных куполов, холодная луна на небе, холодная, по-сибирски, ночь, вызывали во мне своеобразные чувства. Мне казалось, что эти люди помогают мне возродить в воображении святую Русь; эти люди, хотя и побежденные внешней стороной жизни в своем большинстве, все же сохраняли свою свежую жестокую чувственность. Несчастная, трогательная любовь к прошлому освещала их, как освещают свечи, горящие перед иконами; в их глазах, казалось, поблескивали всполохи могучих струй Невы-реки, проходили чередой омертвевшие дворцы, где больше не было ни роскошных празднеств, ни мятежей, а также дивные украшения монастырей, вольные степи, мрачные крепости, высокие горы с белыми снежными шапками, в них чувствовалась эта вечная потребность в чуде, эта никогда не иссякающая вера в Бога.
    Прислушиваясь к их разговорам, к их молитвам, я чувствовала запах ладана, а в их спорах на стародавний манер проявлялась их несгибаемая верность своим корням. История Александры Федоровны, этой носительницы покаяния, прибывшей в эту громадную империю, чтобы сгинуть там вместе с ней на кострах ненависти, только раззадоривала мои нежные чувства к ней, усиливала мое детское любопытство, а также дочернюю мою жалость к ней, ибо в молитвах моего отца я постоянно слышала благословенно повторяемые имена, отныне вошедшие в легенду — имена Николая и Александры!

II.

    В гостиничном номере, ставшем последним салоном для русских эмигрантов, мой дядя тихо говорил своим красивым голосом, с самого начала таким строгим и важным, и этот его тон внушал чувство доверия всем его слушателям.
    — Речь вдет об умело разработанном преступлении, жертвой которого станет ваш несчастный брат, мой дорогой Игорь...
    Довольно молодой человек, но уже с седыми висками, сжал сильнее рукой подлокотник кресла.
    — Князь, я прекрасно понимаю, что не желаю встречаться с Женевским комитетом. С тех пор когда мне был представлен граф Игнатьев, я прислушиваюсь к его советам.
    — Вы верно поступили! Несмотря на то, что эта трагедия разыгралась давно, нас повсюду загоняют в угол, преследуют... Даже те ужасные условия жизни, в которых мы с вами находимся, не отвращают наших врагов... Они все еще опасаются, как бы мы не выскользнули из их рук...
    — Князь, — перебил говорившего визитер, — я думаю, что мы уже не можем внушать им никаких беспокойств. Вот уже пятнадцать лет они — хозяева России, их официально признали все европейские державы, они захватили всю власть без остатка.
    — Кроме власти над душой, — оборвала его Софья Кост- жановская, раскуривая погасшую сигарету. — Они сейчас опасаются только одних свидетелей... а ваш брат, несомненно, очень много знал...
    — Мой брат посвятил как свою жизнь, так и свою смерть императорской чете!— Особенно царице? — спросил мой дядя.
    — Бесспорно. Царица доверила ему одну чрезвычайно секретную миссию...
    Мое сердце учащенно билось в груди, когда я слушала этот разговор, который меня сближал с этой очаровательной личностью, о которой я, по существу, ничего не знала или знала слишком мало, а все вокруг рисовали ее как врага, который приносил одни несчастья и не мог вызывать к себе ни малейшей симпатии.
    Моя тетка позволила мне остаться в комнате. Она сама вступила в беседу.
    — Игорь, все это уже в прошлом. Вы теперь — парижанин. Ради сохранения памяти о вашем брате, постарайтесь хоть немного позабыть об этой драме... Приходится лишь сожалеть, что такая благородная натура, как Алексей, захотел служить безнадежно проигранному делу, а главная его героиня ни у кого не пользовалась симпатией...
    Софья Косгжановская посмотрела с упреком на мою тетку:
    — Тамара, как же ты можешь так говорить об этом! Кто же не может не испытывать сильного волнения, думая о несчастной судьбе Александры Федоровны?
    — Но ее никто не любил. А ей это ужасно нравилось. Это была такая гордячка...
    Игорь Лавров встал и, щелкнув каблуками, резко возразил моей тетушке:
    — Княгиня, я прошу вас простить меня, но я никому не позволю говорить в такой манере о нашей горячо любимой государыне...
    Тут вмешался мой дядя:
    — Княгиня совсем не хотела умалить ее престиж. Просто она сказала то, что говорили о ней очень многие.
    — Весьма печально, вынужден вам заметить. Княгиня, несомненно, слышала отзывы о царице от представителей той аристократии, которые были враждебно настроены против ее жестких мер экономии...
    — Но это касалось и членов ее семьи, — перебила его моя тетка, все более нервничая.
    — Члены ее семьи, говорите? То есть вы имеете в виду всю эту банду великих князей, которые, чтобы угодить вдовствующей императрице Марии Федоровне, постоянно принижали перед ней все ее качества, подчеркивая все недостатки. Но сегодня многие из них, которым удалось избежать кровавой революционной расправы и прибыть без особых затруднений сюда, в ссылку, рядятся в павлиньи перья, хвастают своими щедрыми, лишь воображаемыми благотворительными делами и теперь предпочитают не говорить о своей трусости, которая и породила всю эту драму.
    В накуренной комнате обстановка накалялась. Назревал крупный скандал. Тогда мой дядя, проявив свою обычную твердость великого пилота, снискавшую ему уважение в авиации у его сослуживцев, положил конец опасному развитию такой темы.
    — Каждый, конечно, вправе иметь свое мнение и высказывать его. Но прошу ни на мгновение не забывать, что речь идет о мертвой императрице, о мученице, перед которой мы все должны почтительно склонить головы и не упрекать ее в совершенных ошибках!
    Но Игорь Лавров не успокаивался, он опять бросился в бой:
    — Брат мой, моя семья после революции поплатилась своей жизнью за сохранение верности этой августейшей государыне. Это обязывает меня с ее дневником, оказавшимся в моих руках, по крайней мере, высказать всем вам ее мнение и донести до вашего сознания неопровержимые факты, которые противоречат большей части высказанных в ее адрес упреков.
    Все вдруг склонили головы, и в глазах собеседников, казалось, погас огонек враждебности. Моя тетка теперь молчала, но не из-за симпатии к царице, а в силу своего воспитания.
    Игорь продолжал:
    — Я должен исполнить миссию, порученную моему брату.
    — Для чего? — спросила моя неисправимая тетушка. — Кому это сейчас интересно, кроме кучки таких жалких людей, как мы?
    — Не скажите ли, княгиня, чьи это слова, — «это слишком хорошо, так как бесполезно?» Что бы вы там не говорили, но я чувствую себя избранным, чтобы разрушить злобные легенды, чтобы пообщаться с теми, кто еще может вспомнить прошлое, вспомнить эту ужасную историю. Сколько еше важных среди нас персонажей способны испытывать в своей душе терзания, напоминающие угрызения совести?
    Историки будущего должны знать, что ни в чем безобразном, низменном, нечистом нельзя упрекнуть эту великую даму, ставшую жертвой своего слишком высокого положения,
    Софья Костжановская, немного полноватая, с очаровательным лицом, с белыми кудряшками, зачесанными за уши, вдруг воспламенилась.
    — Короче говоря, — начала она, — почему и для чего ваш брат сыграл свою фатальную роль в этом деле?
    — В то время наша семья проживала в Киеве, — стал рассказывать Игорь. — Мой старший брат Алексей заканчивал учебу в украинском университете, анаша матушка, овдовевшая, после того, как наш отец был убит под Порт-Артуром, не могла жить на скудную пенсию, выделяемую офицерским вдовам. Ее друзья из царского двора добились для нее должности первой кастелянши в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге.
    Словно испугавшись своего бодрого начала или, может, в силу природной скромности, Игорь Лавров вдруг замолчал. Он раздавил последний окурок сигареты в пепельнице, которую участливо протянул ему мой дядя. Он продолжал усталым голосом:
    — Для чего, право, наскучивать вам столькими деталями...
    Но все тут же запротестовали, и он был вынужден продолжать в том же духе:
    — Знаю, знаю... условности, этикет, вежливость... но к тому же сейчас я очень взволнован. Моя мать была с первой встречи искренне предана императрице. И вопреки тому, чему обычно все верят, такие важные персонажи порой с большим удовольствием доверяются людям простым, незаметным, а не тем, которые составляют их близкое окружение.
    Так произошло с Александрой Федоровной. И лето 1905 года это наглядно доказало. Портсмутский мирный договор, положивший конец позорной для России русско- японской войне, был от имени императора подписан его уполномоченным, премьер-министром Сергеем Витте.
    Мой дядя одобрительно кивал головой, вероятно, его одолевали какие-то личные воспоминания. Вдруг он прервал рассказ Игоря:
    — Его величество пожаловал Сергею Витте графский титул за то, что он сумел свести до минимума уступки непомерным требованиям японцев.
    Но Игорь продолжал:
    — Это очень непопулярная в народе война стала причиной недовольства большей части русского общества. Кровь пролилась в ставшее печально известным Воскресенье, — 9 января 1905 года. Смиренная толпа, которая пришла к царю, чтобы умолять его покончить с этой войной, была расстреляна отрядом полиции, в результате чего оказалось большое число безвинных жертв. Императрица вопреки своей репутации холодной и жестокой правительницы, пыталась убедить царя выйти к народу, чтобы тем самым не допустить этого кровавого восстания. Ей была дорога древняя честь рода Романовых, ее сына, совсем еще маленького цесаревича, родившегося всего год назад.
    В глазах Игоря Лаврова вспыхнул какой-то потаенный огонь.
    Софья Костжановская не спускала с него своих восхищенных глаз. Она просила его продолжать:
    — Как интересно, как увлекательно слушать вас! Но каковой была роль вашего брата на самом деле, прошу простить меня за настырность.
    — Мой брат стал тайным курьером Ее величества царицы.
    Но моя тетка, которая всегда проявляла свою враждебность, как только речь заходила о государыне, осведомилась:
    — А с какой стати супруге царя вдруг понадобился тайный агент, скажите на милость?
    — Вдовствующая императрица, ее свекровь, Мария Федоровна, уже много лет ненавидела Ее величество, и она знала об этом. Рождение цесаревича подлило еще больше масла в огонь, усиливая ее антипатию к ней.
    — Почему же?
    Моему дядюшке уже стали надоедать вопросы тетки:
    — Ну что вы, Тамара, постоянно всех перебиваете, пусть наш друг рассказывает.
    Игорь Лавров теперь ни на кого не глядел. Он уставился в пол. Глаза его, казалось, были закрыты.
    — Когда умер царь Александр III, Мария Федоровна еще была довольна молодой женщиной. Она любила своих сыновей, любила нежно, ревниво, навязчиво... в этом она была похожа на некоторых матерей! Ее младший сын — великий князь Михаил взошел бы на трон, если бы старший, будущий Николай II, по каким-то причинам не смог бы обеспечить продолжение царской династии. Рождение цесаревича Алексея лишало великого князя всех надежд на трон, на что так надеяласъего мать. Теперь Марии Федоровне волей- неволей приходилось искать сближения с новой императрицей, которая рождением своего ребенка обеспечивала престолонаследие...
    Между свекровью и невесткой шла тайная, подспудная война. Нельзя сказать, что Александре Федоровне очень нравилось критиковать мать своего мужа или любыми способами вредить ей, — нет, ей приходилось самой все время защищаться от нападок. Последним человеком, которому она могла довериться, был император.
    Все свидетели совершившейся трагедии утверждали в один голос, что у царицы была лишь одна неразлучная подружка, Анна Вырубова. Ни в одной работе, посвященной царице, вы не найдете никакого упоминания об одном человеке, настоящем рыцаре, который был генералом и конфидентом этой молодой государыни, подвергаемой разносной критике!
    — Кто же он такой? — воскликнула удивленная Софья Костжановская.
    — Об этом человеке почти не говорили, — продолжал Игорь Лавров, — но он пользовался абсолютным доверием нашей государыни. Она делилась с ним своими тревогами, выражала свои опасения по поводу способности своего мужа эффективно играть роль высшего руководителя великой нации. Так вот, императрица поручила моему брату присматривать за этим человеком, ибо она знала, что в высших кругах он вызывал озлобление из-за своей преданности ей.
    К тому же этот человек, как военачальник, имел высокую репутацию. Его имя всегда порождало большую путаницу в мемуарах различных свидетелей, рассказывающих в своих книгах о последних годах русской монархии...
    Ибо при дворе Николая И существовали два Орлова, причем они не были связаны никакими родственными узами.
    Князь Орлов, потомок знаменитого фаворита Екатерины II, был сыном бывшего русского посла в Париже. Хорошо известно, что на протяжении нескольких поколений, члены этой семьи имели честь быть близкими друзьями нескольких царей.
    Сейчас я говорю о начальнике военного кабинета императора. Он женился на княгине Ольге Белосельской. Он был, несомненно, верным слугой царской короны. Все его советы диктовались самой великой преданностью царю. Александра Федоровна его, нужно сказать, ненавидела. Рассказывая вам обо всем этом, я испытываю некоторые сомнения, — не отличаются ли мои слова слишком большой расплывчатостью.
    Мой дядя замахал на него руками. Лавров, ободрившись, продолжал:
    — Я буду говорить о другом Орлове. Только из-за него одного моему брату придется заплатить своей жизнью за оказанную ему честь, —- за порученную ему важную миссию.
    Этот другой Орлов, гораздо старше первого, командовал полком улан, шефом которого была императрица Александра. Он слыл одним из самых больших соблазнителей в империи, особенно, в пору своей молодости, когда служил в гарнизонах, вначале в Москве, а затем в Киеве. Он был кавказского происхождения, часто приезжал на землю своих предков, где еще жила его мать.
    Императрица познакомилась с ним на официальном балу в Зимнем дворце. Он позволил себе пригласить ее на вальс. Она приняла его предложение. Самый искусный фехтовальщик в империи, этот блистательный офицер был ее лучшим представителем. Он был ловок, отчаянно смел, бесстрашен, — кто же лучше его, надежнее его мог бы защитить государей? Эта встреча открыла для Александры Федоровны тропинку взаимной симпатии. Она, привыкшая к плохо скрываемому враждебному к себе отношению со стороны всего своего окружения, напуганная этим светским гримасничанием, уязвленная лицемерным почитанием этого клеветнического двора, она вдруг ощутила внутри себя искренний душевный порыв, подталкивавший ее к этому дворянину, который явно не собирался за ней ухаживать, подчинить ее себе, а выражал лишь свое желание быть ей полезным, служить ей.
    Нужно иметь в виду, что в это время, как никогда прежде, царица подвергалась злобным нападкам со стороны клана Марии Федоровны. Рождение цесаревича, ее пятого по счету ребенка, после четырех дочерей, вызывало у нее не только большую радость, но и немалую тревогу.
    Низко, почтительно поклонившись перед своей августейшей партнершей по вальсу, генерал Орлов прошептал:
    — Сударыня, Ваше величество, позвольте же мне сохранить до последнего мгновения моей жизни столь приятные для меня воспоминания о той высокой чести, которую Вы мне оказали.
    Императрица, взволнованная таким кратким, но тем не менее искренним комплиментом своего кавалера, пригласила его к себе на свою ближайшую среду, — этот день она обычно посвящала частным приемам.
    Но знаменитый барон Фредерикс всегда был настороже. Навострив уши, он услыхал предложение императрицы и тут же доложил о нем великому князю Михаилу.
    Великий князь, обладавший таким же злым языком, как и его матушка, на это ответил:
    — Чему же здесь удивляться? У нас в России императрицы всегда имели своих фаворитов.
    После таких его слов, клевета побежала по проторенной дорожке. Узнав о том, что теперь повсюду говорили о ней, она возмутилась:
    — Это генерал Орлов мой-то фаворит? Если достаточно согласиться на вальс с мужчиной, чтобы он тут же стал моим фаворитом, то к их числу следовало бы отнести и барона Фредерикса, князя Голицина, генерала Дрентельна, князя Нарышкина и еще Бог весть сколько претендентов! Моей свекрови следовало бы предупредить меня заранее, еще до моего брака с ее сыном, что отныне мне будет запрещено танцевать на балах.
    Начиная с этого дня, императрица постоянно принимала у себя генерала Орлова в частном порядке. У нее была такая потребность поделиться с ним своими тревогами, довериться ему. Император, который был поставлен об этом в известность, не пожелал разбираться с соперницей своей жены, вдовствующей императрицей, и отказывался выслушивать все ее жалобы.
    Почему же эта встревоженная женщина своим чутьем почувствовала необходимость иметь при себе тайного, постоянно присутствующего защитника для своего новорожденного младенца, слабость которого так терзала ее сердце матери. Тогда она еще не знала о той страшной болезни, которой был подвержен маленький Алексей. Ее материнский инстинкт подсказывал ей необходимость окружить своего ребенка самыми хлопотными заботами, принять все меры предосторожности. Все вокруг теперь представлялось ей в угрожающем свете.
    Очень скоро генералу было позволено посещать самые интимные сбориша, устраиваемые государыней. Мало-по- малу она все подробнее признавалась ему в тех страхах, которые не оставляли ее в покое.
    И вот высшие сановники, статс-дамы дворца, члены императорской семьи принялись измышлять «любовный роман», в который каждый из них вносил свою воображаемую скабрезную деталь. Боже, какая удачная находка, какой удобный предлог, чтобы подвергнуть критике все действия несчастной Александры, занимаемую ею позицию. Николай II знал, что ему не в чем упрекнуть свою безукоризненную супругу. Он слишком хорошо ее знал, чтобы усомниться в ее верности ему. Но из-за надоедливых жалоб матери, которая продолжала выдвигать против его жены самые худшие подозрения, из-за ехидных улыбочек своих дядьев, кузенов, придворных дам ему приходилось демонстрировать свою власть. При каждой встрече с сыном Мария Федоровна непременно затрагивала эту тему, изливая на невестку весь свой накопившийся яд. Она даже утверждала, что интимные отношения царицы с генералом длятся уже давно, о чем никто прежде и не подозревал. Перед своей фрейлиной Тютчевой, графиней Игнатьевой и другими придворными дамами она, имея в виду своего внука, заявила: «Никогда какой-то “бастард” не взойдет на русский трон».

    Фрейлина Тютчева, заливаясь слезами, сообщила царице отаком ужасном предположении ее свекрови. Почему же ее муж не мог оградить ее от всех этих унижений, наветов, почему своей властью не заставил замолчать все эти злые языки, способные добиться того, чего желала мать императора, — раздора в императорской семье, которая, насколько было известно, была вполне счастлива?

    Вряд ли стоит портить вам всем настроение, посвящать в малейшие подробности той тайной борьбы, скрытой борьбы, которую вели между собой эти две женщины. Мария Федоровна без устали преследовала свою невестку. Но необходимость соблюдения приличий заставляли ее удерживаться от слишком язвительных, постоянных атак. Имлера- тора, занимавшегося решением сложных проблем, связанных с поражением русской армии в Японии, выводили из себя все эти сплетни, нацеленные на то, чтобы омрачить его прежде такую простую, без всяких огорчений, супружескую жизнь.

    Но осенью 1905 года было все же принято решение направить генерала Орлова с важной миссией в Каир, где Россия имела большие интересы.

    Вдруг мой дядя перебил Лаврова:

    — Дорогой друг, прошу прощения за то, что перебиваю вас. Но мне куда лучше вас известна вся история этой миссии. О ней мне часто рассказывали мои родители, отец — Александр Павлович Мурузи, моя мать. Отец служил уполномоченным по возвращению задолженности в Каире. Насколько я помню, как мне рассказывали, в этом городе в гостиничном номере был обнаружен труп генерала Орлова, — он покончил с собой, пустив себе пулю в л об из револьвера, оружие валялось на полу рядом с креслом, в котором сидел самоубийца.

    Лавров, словно получив невидимый электрический заряд, вскочил со своего стула, энергично заходил взад и вперед по комнате, чтобы справиться с ох на ппщшм его гневом, и громко закричал:

    — Все это ложь, чистая ложь! Генерала Орлова на самом деле Николай II направил с секретной миссией в Египет, в Каир, и он там на самом деле умер в гостиничном номере в каирском отеле. Но он не покончил с собой. Его убили!

    Этот неопровержимый факт и привел к драматическому исходу судьбы моего брата, которого императрица назначила следить за каждым шагом несчастного генерала во время его поездки в Каир или, если лучше и точнее выразиться, во время его египетской ссылки. Чутье императрицы ее не подвело.
    Когда мой брат прибыл 19 октября 1905 года в Каир, генерала уже не было в живых. Его казнь состоялась часов сорок назад.
    «Александрийская газета» преподнесла его смерть как обычный, банальный факт. Мой впавший в отчаяние брат, которому императрица поручила передать кое-какие записи из ее дневника ему в руки, чтобы он их сохранил, приехал на место слишком поздно.
    Но у него еще было время, чтобы провести до конца расследование его гибели, так как ему была известна вся правда. Участники масштабного политического заговора, используя слабости царя и эту выдуманную от начала и до конца любовную идиллию, хотели обмануть, ввести в заблуждение тех, кто хотел разоблачить истоки революционного движения, направленного на разрушение трона Романовых!
    Игорь Лавров, давая такое долгое объяснение, каким-то странным образом изменился в лице. Он побледнел, лихорадочно сжимая пальцы. Все вокруг него молчали. На меня эта сцена произвела гораздо более сильное впечатление, чем на остальных. Глубокое почтение, выражаемое моим отцом к этой государыне-мученице, преследовало меня, не давало покоя. Мне хотелось знать все. Попытаться все восстановить, все пережить самой.
    В тот вечер, когда я вернулась домой, я дала себе твердое торжественное обещание все сделать для того, чтобы лучше, поподробнее узнать об этой странной истории.
    Я расспрашивала всех русских друзей нашей семьи. Князь Феликс Юсупов немало написал об этом периоде истории России, да и рассказывал немало. Я познакомилась с одним старым сотрудником Охранного отделения, укрывшегося в Париже, Жаном Якоби, который, выучив французский, сделал себе превосходную карьеру историка.
    Повсюду, нужно сказать, мне помогал случай. Самых неожиданных встреч, которые обогащали мои знания, становилось все больше. Мои девичьи тетрадки заполнялись все новыми и новыми записями. И вдруг источники моей информации пресеклись, в них образовался зияющий пробел, сопровождаемый гнетущей тишиной: мой горячо любимый дед Константин Мурузи скоропостижно скончался в клинике Нейли.
    Другие, неотложные проблемы возникали передо мной, бросая вызов моей девичьей воле. Мой отец, лежа на предсмертном одре, нанизывая мне на палец семейный перстень с печаткой, заставил меня поклясться, что я буду и впредь чтить память Той, которой он так поклонялся.
    Вот уже столько лет я стараюсь выполнить данное ему обязательство. Я занимаюсь с истинно религиозным рвением тем, что мой незабвенный отец хотел завершить сам. Александра Федоровна подает мне таинственный знак. Она подает его всем нам. Ее блуждающая душа, ее тело, не преданное земле в соответствии с обрядами, требуют немного любви, немного справедливости.

III.

    Есть такие владения, княжества, даже герцогства, которые хотя и занимают весьма скромное место на географических картах, тем не менее имеют важное историческое значение, если судить по той роли, которую играли в свое время те, кто получил эти земли в удел.
    Это касается и одного абсолютно средневекового, тихого городка старой Германии с его горбатыми улочками, уложен- ными небольшими булыжниками, которые преувеличенно называют мостовой, с его домами, некоторые из которых выстроены в стиле рококо, с их большими крышами и фасадами с перебором скульптурных украшений, напоминающими о романтическом духе Германии Гете и Гофмана.
    Дармштадт, город в великом герцогстве Гессенском выстраивал свои очаровательные, как на картинке, кварталы бывшей столицы, расположенной в нескольких милях от Рейна, к югу от Франкфурта, в регионе, густо покрытом лесами.
    Теплые, нежные, семейные отношения связывали это великое герцогство с британской короной. Местная аристократия поголовно говорила по-английски и усвоила множество английских обычаев. Эти узы, усиленные различными браками, были очень прочными и крепкими, в то время как отношения между Гессеном и Пруссией, где правил дом Гогенцоллернов, были напряженными и натянутыми. В 1866 году, когда началась австро-прусская война, Гессен принял в ней участие на стороне Австрии, которая была разгромлена при Садовой. В результате союзник Вены, Гессен, превратился в вассала новой, нарождавшейся империи — Германской. Великий герцог Людвиг Гессенский ненавидел Пруссию и Гбгенцоллернов. Он был женат на английской принцессе Элис, дочери британской королевы Виктории, и великий герцог быстро перенял все английские привычки своей жены и их дети с колыбели получали чисто английское образование. Их старшая дочь Елизавета выйдет позже за великого князя Сергея Александровича, брата русского императора Александра II, вторая — Виктория — свяжет свою судьбу со своим кузеном, князем Людвигом Баттенбергским, третья — Ирина — выйдет замуж за князя Генриха Прусского, их младший брат Людовик-Эрнест Гессен-Дармштадтский долгое время будет оставаться холостяком, а самая младшая в семье девочка получит такое же имя, как и у матери — Алиса, только на немецкий манер, — Алике.
    Итак, Аликс-Виктория-Елена-Луиза-Беатрис, принцесса Гессен-Дармштадтская появилась на свет 6 июня 1872 года в Дармштадте, этом уютном городе своих родителей.
    Великая герцогиня в письме к матери, королеве Виктории, с удовольствием сообщала ей: «Алике — такое миленькое, такое веселенькое создание, она все время смеется и на одной щечке у нее — ямочка».
    Когда ее крестили (крестниками были будущий царь Александр III и будущий английский король Эдуард VII), мать, очарованная этим живым младенцем, дала ей прозвище —
    «Sunny», что на английском означает «Солнышко». Она писала матери, жившей в Виндзоре: «Наша Солнышко, такая вся розовенькая, ею все ужасно восхищаются, и я заранее знаю, матушка, что вы будете просто обожать это наше сокровище*.
    Дворец великого герцога Людвига IV Гессен-Дармштадт- ского стоял в самом центре города. Его окружал прекрасный парке красивыми деревьями, липами и каштанами, которые своей густой листвой скрывали счастливую жизнь его обитателей, украшая собой светлые аллеи, проложенные на английский манер.
    Дочь английской королевы Алиса, ныне великая герцогиня, хозяйничала в этом большом и светлом дворце. Она устанавливала в его комнатах все то, что напоминало ей о ее родине. Стены комнат украшали многочисленные английские гравюры. Гостиные были увешаны портретами королевы Виктории, принца Альберта и всех ее английских кузенов. Великая герцогиня выписала из Лондона гувернантку для детей — миссис Орчард. Эта миссис Орчард, прямая, как палка, чистенькая, словно вымытое стекло, и негнуща- яся, словно застывший солдат на часах, совсем не любила стильбарокко с его украшениями, который главенствовал в старой Пруссии. Она привезла с собой из Англии не только вкус к здоровому образу жизни, свежему воздуху, но и любовь к строгому порядку. Она добилась от великой герцогини, чтобы ее дети жили вхороших, светлых, приятных на вид комнатах без всяких безвкусных украшений. Мебель в них была простой и удобной. Ее вкус к твердому распорядку дня, к гигиене, трезвости сказывался на всех пристрастиях миссис Орчард. Даже в вопросе питания... Она сама составила список всех меню и представила его на одобрение матери. Алике росла, питаясь печеными яблоками, рисовыми пирожными и пудингом. Спорт занимал видное место в системе обучения, разработанной миссис Орчард. В пятилетнем возрасте Алике уже каталась по аллеям парка в легкой коляске, запряженной пони, которым управляла сама. На всякий случай лакей в ливрее шествовал рядом с этим экипажем.
    Алике безумно любила прогулки. Ей нравилось бывать на свежем воздухе, вдыхать запах деревьев, высокой травы, заросли которой находились чуть дальше, ей нравилось прятаться в них, чтобы вызвать тревогу у матери, которая довольно громко звала ее: «Куда это подевалось мое маленькое Солнышко? Ну-ка, выходи!»

    Ребенок, конечно, обожал свою мать, и мать отвечала ему тем же. Глядя на свою маленькую дочку, Алиса чувствовала, как у нее тает сердце.

    Великий герцог с женой и детьми проводил все лето в охотничьем домике, в лесной глуши, в местечке Вольфсгар- тен. Там Алике была по-настоящему счастливой. В парке, еще более ухоженном, чем в Дармштадте, был небольшой овальной формы бассейн, в котором разводили золотых рыбок. Их пыталась руками поймать Алике. Через довольно большой двор дорога вела к большим каменным лестницам, по ступеням которых можно было подняться прямо в большой помещичий дом, правда, без особых претензий.
    Алике любила бегать по двору, залитому солнцем, где большей частью играла одна, так как сестрам, которые были старше ее, ее компания не подходила. Иногда она, сидя на краю бассейна, опускала свои ручки в прозрачную прохладную воду, чтобы схватить своими пальчиками золотую рыбку, которая, однако, оказывалась куда более ловкой и быстро уплывала. Иногда миссис Орчард заставала ее в кладовке для белья, где она, открыв дверцы шкафа, рылась в нем, стараясь найти забытые там материнские вещи. Она обожала надевать платья матери и расхаживать в них по большой гостиной, утопая в слишком большом для нее кринолине. Так как у нее не было под рукой веера, она расхаживала, помахивая большим каштановым листком, зажатым в левой руке, а правой она поддерживала платье, и, чтобы невзначай не упасть, благоразумно замедляла шаг, словно замирая на месте. Алике ужасно нравилось изображать из себя знатную даму, такую как «маман», или тех, которых принимали в Дармштадте в дни торжественных церемоний.
    Этот развитый не по годам ребенок предавался фантазиям, развивая дальше сказки о феях и волшебницах, которые ей читала гувернантка только в виде поощрения за хорошее поведение. Какое милое, тихое детство, такое приятное, без всяких трудностей, протекавшее в гармоничной обстановке счастливого семейного очага!
    Рождество в ее доме отмечалось на английский манер. В большом дворцовом зале устанавливали высокую елку, на ее ветвях висели игрушки в виде яблок и позолоченные фольгой орешки. Множество маленьких свечек загоралось на ветвях, заливая комнату своим свечением и яркими, рассыпающимися искорками, похожими на крошечные звездочки. Восседавшая на английском троне бабушка присылала им традиционный английский пудинг и сладкие пирожки. Праздник начинался с традиционного рождественского гуся на столе, который был перевязан ленточками государственных цветов великого герцогства и Великобритании.
    Каждый год, в мае месяце, вся семья уезжала в Англию, чтобы посетить королеву Викторию. Виктории нравилось баловать своих внучек, и она принимала их в разных местах: в Виндзорском замке, в Бэлморале, посередине этой таинственной Шотландии, в высоких горах, затем в Осборне, в этом странном каменном замке, возведенном прямо над морем. Алике просто пожирала глазами все эти величественные строения, громадные размеры которых и их роскошь убранства порождали в ней сказочные мечты. Королева явно отдавала предпочтение маленькой Алике. Она сама читала ей добрые сказки, в которых действовала целая толпа таких симпатичных животных.
    Она гуляла по угрюмому пляжу, где наблюдала, как умирают на песке достигшие отмели морские волны. Бабушка подарила Алике рыбачью сеточку для ловли крабов. Она с сестрами строила на берегу замки из песка, которые ее злюка-кузен, этот шалун, за одно мгновение разрушал, бросая в сооружение на песке свою палку... Александра в своих воспоминаниях возвращалась к этому счастливому времени, когда была маленькой девочкой, строила песочные замки, купалась и ловила крабов на побережье Англии.
    Окруженная нежными заботами, обожаемая своими родителями Солнышко распускалась как цветок шиповника в этом саду материнской любви, в среде английской королевской фамилии.
    Ал ике безгранично восхищалась своей бабушкой по материнской линии. Ей казалось, что королева Виктория наделена точно такой же властью, как феи из сказки. Она часто думала об этом в своем мечтательном детском одиночестве; как хорошо иметь все эти красивые дворцы, золотистые пляжи, скалы, это бескрайнее море с его набегающими одна на другую волнами, пена с гребня которых иногда попадает даже налицо; как хорошо иметь таких легконогих, словно птички, лошадок, слуг в красивых, вышитых золотом ливреях... Быть королевой, — какое блаженство! Как ее добрая бабашка Грэни, которая в своем кружевном чепце казалась ей такой простой, совершенно забывшей о своем могуществе, лишь наслаждавшейся своей красивой жизнью!

    * * *

    Зимой 1878 года предвестник несчастья в странной жизни Алике набросил на большой дворец в Дармштадте свое ужасное покрывало-саван.
    Как и каждый год, все в доме только и говорили о предстоящей в марте месяце поездке в Виндзор, где бабушка- королева уже приготовила свои удивительные подарки-сюр- призы для внучек. Но однажды утром миссис Орчард с тревогой обнаружила, что самый маленький ребенок — четырехлетняя Мей — не мог говорить. Девочка лежала в своей маленькой кроватке вся в жару, и, казалось, ей было трудно дышать, она задыхалась.
    Гувернантка тут же сообщила о болезни дочери Алисе, и она, увидав в каком состоянии находится ее маленькая до- чурка, потребовала немедленно вызвать придворного лекаря, профессора фон Мюллера. Меди к вскоре я вился. Короткий, поставленный им диагноз сразу набросил черную тень на их семейное счастье: ребенок заболел тяжелой формой дифтерии. Нужно было незамедлительно применять сильнодействующие медицинские средства.
    Великий герцог Людвиг IV и его несчастная супруга меняли друг друга у изголовья маленькой больной, несмотря на предостережения миссис Орчард, которая опасалась заражения.
    Английскому двору была направлена отчаянная телеграмма. Ответ королевы Виктории не заставил себя долго ждать: в тот же вечер на континент отправился ее личный врач, чтобы помочь своими знаниями немецким коллегам.
    Но с каждым днем болезнь все прогрессировала. Всего за три дня заразились все дети, кроме Эрнеста. Ужасная эта болезнь, с которой можно справиться только разработанными в XX веке медицинскими средствами, переходила на всю семью.
    Несмотря на предостережение медиков, мужа, который приходил в отчаяние оттого, что не мог отогнать свою же ну от изголовья маленькой страдалицы, Алиса без минуты отдыха все сидела возле своих больных детей, проявляя всю свою нежность к каждому из них. Ее маленькая Мей, младший ребенок, которого эта чудовищная болезнь — дифтерит — избрала в качестве своей первой жертвы, умерла, несмотря на все предпринятые меры.
    Весь дом превратился в больницу и приобрел похоронный вид. Гувернантки, слуги, секретари — все разговаривали только шепотом. Все верили, что хороший сон может бытьэффективным лекарством, и поэтому ходили на цыпочках, неслышно и с большой осторожностью открывали и закрывали двери, чтобы не создавать ни малейшего шума.
    Увы! Все же пришлось положить в маленький гробик маленькую Мей, их последнего ребенка...
    Алике, как и ее брат и сестры, сразу не осознала, что это такое, — горестный уход из жизни. Может, именно тогда они впервые столкнулись со смертью?
    А миссис Орчард запретили объяснять детям, что это такое. Когда Елизавете и Беатрис стало немного лучше, и они спросили, как чувствует себя их маленькая сестричка, им ответили, что ее «крестная» увезла ее далеко-далеко.
    Алике еще не было и шести лет, но она обладала каким- то особым чутьем, которое заставляло ее так терзаться. Она тоже была заражена этой болезнью, но доктор заявил, что ее жизни теперь ничто не угрожает, и потребовал перевести ее в другую комнату, подальше от ее двух больных сестричек. Алике постоянно звала к себе маму и начинала сразу плакать, заметив, что она собирается от нее уходить.
    Постепенно здоровье всех детей восстанавливалось, правда, слишком медленно.
    Только одна несчастная мать, великая герцогиня Алиса, измотанная своими ночными бдениями у изголовья больных детей, расстроенная бесконечными тревогами за их жизнь, с каждым днем теряла силы. Однажды вечером к изголовью ее кровати вызвали великого герцога. Тот лишь успел опуститься на колени перед своей женой, которая уже переживала предсмертную агонию. Венская герцогиня Алиса, эта самая счастливая из жен, эта самая счастливая из матерей, больше не могла оказывать сопротивления пожиравшим ее изнутри микробам и испустила свой последний дух в объятиях супруга.
    Великолепный герцогский дворец, красивый парк без особых претензий, уставленные цветами окна, казалось, вдруг исчезли под черным покровом. Весь город оделся в траур. Веселый перезвон колоколов уступил место тягучему скорбному гулу.
    Это была первая, насланная Богом жестокая голгофа, которая ранила беспорочную душу девочки.
    Весна заявляла о своем приходе. Через несколько дней Алике исполнится шесть лет. На еще сырой земле, на клумбах в парке уже пробивались первые слабые зеленые росточки. Робкие еще птички пытались своим шебетом приветствовать пробуждение заснувшей природы.
    Возле миссис Орчард, которая постоянно проливала слезы, она чувствовала себя посторонней, что враждебно настраивало ее к вернувшемуся к ней здоровью, и с подчеркнутым презрением, столь необычным у такой маленькой девочки, оглядывала она горы новых игрушек, купленных для нее отцом: куклы в забавных нарядах, кукольные столовые сервизы из дрезденского фарфора, маленькие плюшевые мишки, ослики из папье-маше, бабочки с кружевными крылышками.
    Алике, кажется, ничего не могла понять. Она выходила на середину комнаты, дотрагивалась до смеющегося полишинеля или до деревянной лошадки с неподвижными глазами, и, казалось, смотрела на них. Но она ничего перед собой не видела, словно ослепла, она больше ничего вокруг не узнавала.
    Все ее старые игрушки сожгли по распоряжению врача. Все так хорошо знакомые ей предметы, даже детское белье, были уничтожены по той же причине, а теперь перед ней было все новое. Новое ли? Может и так, только пустое, без души.
    Этот избранный судьбой ребенок жил и сам в пустоте, так как из этого мира со временем все уходят. Через каждое мгновение миссис Орчард приходилось отвечать ей на один и тот же вопрос:
    — Ваше высочество отлично знает, что миссис Алиса, ваша мать вернется...
    Алике, вновь заливаясь слезами, поворачивала** гувернантке голову и твердо говорила: «Нет, не вернется!» Она еше не могла отделить правду от лжи, и ее неверие удивляло, тревожило несчастную англичанку, которую выводили из себя эти ее постоянные призывы:
    — Мама! Где же ты! Почему она не возвращается? Может потому, что я наказана?
    Старшие сестры старались с ней не разговаривать. Просто обнимали ее своими маленькими ручками. Елизавета, которая была старше на восемь лет, старалась ее утешить, поласкать, но разве можно было сравнить эти ласки с нежными ласками мамы, этой настоящей феи, которой стоило только прикоснуться губами к ее мягким золотистым волосам на головке, чтобы наполнить всю ее несказанным счастием! Ах, мама, мама!
    Первые месяцы года проходили вместе с весной оживляемой яркими цветами, и ребенок переходил от периодов полного самоотречения, когда он все время молчал, открывая рот только для того, чтобы произвести самые необходимые слова, к периодам жалобных стенаний, которые становились все более и более глухими. Это горделивая натура, этот ребенок, считал, что ее печаль позволит ей унизить себя перед другими. Маленькое Солнышко, названное так родителями, казалось, теперь отреклась от всякого веселья, от любой, даже самой незаметной улыбки.
    Эта великодушная упрямица, когда миссис Орчард хотела приласкать ее, погладить рукой или поцеловать, тут же укрывалась за стеной возросшего чувства собственного достоинства. Можно было бы сказать, что только хранившийся в ее маленькой душе секрет заменял ей любую компанию, необходимость кому-то довериться. С горечью отец, сестры, брат отмечали, что она становилась какой-то подозрительной. Иногда она с укоризненным видом отказывалась отвечать на вопросы. С каждым днем утолщался панцирь сдержанности. С приближением лета нервных припадков у нее становилось все меньше, но росла и тревожащая непреклонность, за которой она скрывала малейшие эмоции. Была ли она абсолютно безразличной к тому, что происходит вокруг? Казалось, что для этого она предпринимала все усилия.
    Вскоре все заметили, как она искала одиночества при прогулках по парку. Ее и без того узкий окружающий мир продолжал сужаться. Она воспринимала знакомые, близкие лица, но отказывалась принимать новых персонажей. Все те, кто составлял ее первое окружение, могли ее видеть, но, заметив незнакомцев, она тут же убегала. Все старались каким- то образом отвлечь ее от переживаний продолжительными прогулками в экипаже или даже далекими экскурсиями за пределами герцогства.
    Она ни на что не обращала внимания, заметно страдала, и эти терзания не прекращались даже перед теми достопримечательностями, перед теми красивыми пейзажами, которые так нравились всем членам ее семьи.
    Ее спрашивали:
    — Разве вам не нравится видеть такие прекрасные вещи?
    — Если бы рядом со мной была мама, мне бы они понравились, — отвечала она, не проливая при этом ни одной слезинки.Ее отец, явно обеспокоенный такой неизбывной печалью дочери, старался вывести ее из такого тяжелого состояния. Этого всем сердцем желали и ее сестры и брат.
    Иногда, когда та или иная встреча не выходила за семейные рамки, когда любое вторжение извне было просто невозможным, Алике, словно приручаемое животное, брала Елизавету или Викторию за руку, вдруг улыбалась, начина- ла говорить о милых вещах, приободренная теплым к ней отношением и тем пониманием, которое ей щедро все оказывали. Она словно выходила из своих ограничительных рамок, распрощавшись со своей прежней холодностью, робостью, и, превратившись вдруг в слишком серьезного ребенка, появлялась посередине гостиной, где каждый разглядывал глазами восхищенного мальчугана эту маленькую нежную девочку, щебечущую словно птичка, не насмешничающую, страстно желающую ласки, нежности, любви... Она снова становилась прежним Солнышком. Ее отец был вне себя от восторга! Миссис Орчард, наконец, утешилась и, заключив ее в свои объятия, стала напевать ей детские стишки, — разумеется, по-английски, и ребенок сладко закрывал свои глазки, ужасно довольный этой возможностью засыпать так, как прежде, словно дыхание матери, как чарующее дыхание смерти, опаляло ее лицо, придавая ей уверенности в себе.

    * * *

    После смерти дочери королева Виктория постоянно укрепляла родственные отношения со своим зятем. Алике, ставшая теперь самой младшей в семье, ее любимица, вызывала у бабушки особую нежность и любовь. Она писала великому герцогу Людвигу IV: «Ни в коем случае, мой дорогой Людвиг, нельзя допустить, чтобы погасло наше Солнышко, наше Солнышко — Алике. Не стоит ее слишком бранить. У этого ребенка болезненная чувственность. Чаще говорите ей обо мне. Скажите, что мои объятия всегда для нее открыты, чтобы крепко прижать к груди и убаюкать».

    Когда миссис Орчард сообщила об этих излияниях королевы своей воспитаннице, ей, конечно, было очень приятно. Но обостренное чувство стыда, которое все принимали за высокомерие, не позволяло ей внешне проявлять свои эмоции.

    Вскоре был найден воспитатель, француз, для младшенькой. Ее отец скрупулезно исполнял все советы английской королевы.

    Их сменилось несколько за долгие годы; один из них, месье Анри Конти, оставил свои воспоминания, в которых рассказывал, с какой тщательной аккуратностью великий герцог Гессенский постоянно сообщал своей теще об успехах в образовании этого ребенка, которое было связано с некоторыми трудностями из-за неизбывной пока печали Алике. Девочку воспитывали на обычный манер буржуазной Англии, с разработанной методикой, с требованиями строжайшей дисциплины. Ее мать всегда требовала от первой гувернантки постоянно бороться с нарождающейся у ребенка гордыней, которая часто влечет за собой иссушение сердца.
    В одном из своих писем королеве она писала:
    «Я изо всех сил стараюсь изжить гордыню у своих детей из-за их высокого положения, ибо оно, такое положение, — ничто, если ты сама из себя ничего не представляешь. Я целиком разделяю Ваше мнение о различии в рангах. Как, однако, важно, чтобы и принцы и принцессы осознавали, что они совсем не лучше других, не выше их, и что их высокое положение вовсе не их личная заслуга, и только возлагает на них двойную обязанность — жить для других и быть для всех образцом доброты и скромности!..»

    Королева Виктория часто приглашала девочку с миссис Орчард летом в гости, чтобы лучше узнать любимую внучку и лично следить за процессом ее обучения и воспитания. В отличие от того, что потом писали многие биографы, более или менее осведомленные, но большей частью не очень объективные, Ее величество открывало в своей маленькой внучке такие душевные сокровища, такую любовь, которые в ней не замечали близкие.Однажды во время пребывания великого герцога Гессенского со всеми детьми в Виндзоре по случаю Рождественских праздников, королева всех радушно принимала в своем замке, и там высказала отцу Алике свои умозаключения:

    — Людвиг, ваша младшенькая — это океан печали. Нужно с этим бороться. Я разработала для нее повседневный «модус вивенди», чтобы она не чувствовала так остро отсутствие матери. Я знаю, что Вы — не воспитатель, это — не Ваше призвание. Эта область не для Вас. Она будет весьма прилежной, предупреждаю Вас. Старайтесь избегать любой несправедливости, при любом незаслуженном замечании она может взбрыкнуть, взбунтоваться. Но хочу Вас заверить, — сердечко ее жадно жаждет любви.
    Проницательная Виктория хорошо понимала, что отец Алике, этот еще совсем не старый вдовец, теперь не станет сильно интересоваться семейным очагом.
    Она продолжала свои наставления:
    — Когда у нее каникулы, присылайте ее ко мне. Она должна быть постоянно рядом со мной. Ее дядья и тетки здесь к ней очень хорошо относятся.
    Я должна быть в курсе всех ее успехов во всех областях жизни. Она требует только одного, чтобы ее понимали, ей хочется постоянно совершенствоваться. Но всего самого лучшего от нее можно добиться лишь двумя способами, — самым строгим распорядком дня и истинной любовью.
    Каждый месяц Алике с нетерпением ждала ласкового письма от бабушки. Время постепенно затягивало ее душевную рану, и девочке казалось, что королева Виктория защищает ее точно так, как это делала бы мать, будь она жива. Она оставалась такой же, если не больше, молчаливо-сдержанной, но ее неповиновение уже не было таким резким.
    Грэни выработала для нее такой распорядок дня: после пробуждения скромный, без изысков, завтрак, после чего начинались занятия; повторение уроков, заданных накануне, затем строгое исполнение всех своих обязанностей. Только после этого — прогулки и развлечения. Весь ее день был регламентирован до минуты.
    Дом, казалось, жил сам по себе, оченьдалекоотнее. Старшие сестры принимали приглашения от многих принцев в видах заключения брака, о чем они никогда в ее присутствии не говорили.
    Из развлечений, которые ей оставит королева до ее шестнадцатилетия, были только крикет, теннис, верховая езда, катание на лодке и на коньках.
    Никаких дорогих туалетов. Нечего слишком подчеркивать свою природную красоту, свою бесспорную элегантность, свое врожденное отличие от других, что могло привести к слишком опасным для ее возраста комплиментам. Все ее девичьи платья шили в Дармштадте, портным было приказано соблюдать в изготовляемых ими нарядах умеренность, непременно принимать во внимание, при каких обстоятельствах и когда будут демонстрироваться их изделия.
    На карманные расходы Алике получала от пятидесяти пфеннигов до одной марки, за которые она должна была отчитываться перед воспитательницей.
    Когда ей исполнилось шестнадцать, после официальной конфирмации, свидетельствующей о принятии ею религии своих предков — лютеранства, королева Виктория пригласила ее в Бэлморал. Там ей было впервые позволено надеть длинное платье и надевать особое — бальное, для балов.
    Алике пользовалась своим преимуществом — постоянным нахождением поблизости от Грэни и по нескольку раз на день прикладывалась к ее сухонькой ручке. Ее импозантная бабушка умела быть простой, доброй матерью для ребенка, она часто прижимала девочку к груди, ласкала ее, гладила по красивым белокурым волосам, которые все заметнее становились шатеновыми.
    — Дитя мое, мое маленькое Солнышко, как мне хочется, чтобы вы стали очаровательной принцессой. Ваше усердие в учебе только подтверждает мое мнение, моя маленькая, вы станете прекрасной великой дамой и найдете себе мужа, который сумеет оценить вас по достоинству.
    Алике внимательно слушала, усевшись возле ног государыни. Она следила за тем, как горят большие поленья в громадном камине. Обе при этом молчали, как две заговорщицы. Наконец, Виктория продолжила:
    — Отныне вы больше не будете сидеть за одним обеденным столом с вашими гувернантками и воспитателями. Вы будете сидеть за моим столом, как прежде сидели за столом отца.
    — Но ведь папы часто не бывает в Дармштадте, — прошептала Алике с плохо скрываемой грустью в голосе.
    — Вы уже в таком возрасте, что можете помогать сестрам или даже подменять их, тем более что обе они — уже невесты. Ваш отец ничем не отличается от других мужчин, мое маленькое Солнышко, он не покинет своего семейного очага, если в нем тепло, уютно и весело. Теперь вам, детка моя, предстоит заменить мать, вы ведь теперь уже почти сформировавшаяся женщина. Я не сомневаюсь в вашем успехе. У вас такое же чистое сердце, как и глазки. От вас, можно сказать, исходят светлые лучи любви.
    Как хорошо понимали друг дружку эти существа, вдали от окружающего мира и семьи — без долгих и нудных речей!
    Алике выучила два языка, вначале французский, потом английский, и в совершенстве говорила на обоих.
    — Вот никогда не думала, что французский мне дастся так легко, особенно его произношение. Кажется, дома я говорю на нем гораздо лучше сестер и брата.
    — Не стоит тщеславиться, мое нежное Солнышко, — увещевала Виктория внучку. — У вас склонность к этому языку, так как корни вашей семьи — французские.
    Алике даже подскочила на месте. Она, быстро поднявшись с пола, на котором сидела, схватила за руку бабушку.
    — Вот как! А папа мне никогда об этом не говорил.
    — Ваш отец принадлежит к тем людям, которые считают, что история — не для дам. Но он в этом очень заблуждается...
    — Ах, Грэни, скажите мне, почему же я чувствую такую привязанность к Франции?
    — Потому, дитя мое, что ваши предки были по происхождению французами.
    — Как так?Королева, польщенная тем, что заинтересовала своими словами внучку, не заставила себя долго упрашивать и снисходительно продолжала:
    — В Германии ваше имя, тот герцогский дом, к которому вы принадлежите, всегда считались иностранными.
    Фамилия Гессенов — это отдельная ветвь Лотарингского дома, который находился у истоков французской монархии.
    Слушайте меня внимательно: Регудер Великий, по прозвищу Длинная Шея, герцог обеих Лотарингий (верхней и нижней), главный герой самого старинного романа, написанного на примитивном языке франков (Рейник Фукс) — «Роман о лисице», как утверждает автор, является одним из прямых потомков Лотарингского дома. Когда он умер в 916 году, все франки облачились в траур. Его правление для его подданных было поистине «золотым веком», а своими подвигами и благодеяниями он добился такой высокой репутации, что французский король, его сюзерен, пожелал лично присутствовать на похоронах отважного герцога и на его могиле произнес свое слово прощания с ним, о чем и сохранился рассказ в истории.
    Алике с широко раскрытыми глазами, раскрыв рот, слушала бабушку, словно та открывала ей великий секрет.
    — Его сын Жизельберт, — продолжала Виктория, — который стал наследником в Лотарингском герцогстве, женился на сестре Отона Великого, а вторая сестра нового Карла Великого вышла замуж за Гуго Великого, герцога Французского и графа Парижского. Она и стала матерью Гуго Капе- та, прямого потомка всего королевского дома Франции.
    Таким образом, могущественный герцог Лотарингии стал самым близким родственником двух великих королевских династий Европы. Когда он умер, его вдова, родившая ему сына, предка дома Гессенов, вышла снова замуж за французского короля, и таким образом стала матерью последних королей — династии Каролингов.
    — Ну, детка моя, не будем так углубляться в историю, чтобы не затеряться в дебрях вашей семьи. Вам следует знать, что вы являетесь потомком святой Елизаветы, благочестивой и мягкосердечной королевы Венгрии. Ее дочь в тринадцатом веке вышла замуж за Генриха Великодушного, герцога Брабантского, князя Лотарингского. В этом супружеском союзе появился на свет «инфант» Генрих, который составил другим князьям из своего рода герцогство Брабан- тское, а часть Нижней Лотарингии отходила ко владениям его матери. Так появилась новая ветвь, дом Гессенов. Вот, мое маленькое Солнышко, кто вы такая...
    Алике с мечтательным выражением на лице с восхищением глядела на красивое лицо королевы, освешаемое золотыми отблесками полыхавшего в камине огня. И словно, следуя своей мечте, она прошептала:
    — Грэни, ведь Франция отсюда недалеко; вы должны туда повезти вашу внучку, которая вас так сильно любит...

IV.

    Со временем Алике выходила из своего добровольного уединения. Впервые она приехала в Санкт-Петербург, ког­да ей исполнилось двенадцать лет. Великий герцог Людвиг IV всегда с большим удовольствием следовал традиции старин­ных уз, соединявших его семью с семьей Романовых. Его старшая дочь Елизавета (или просто Элла) выходила замуж за младшего брата царя Александра III, великого князя Сер­гея Александровича. Вся Европа аплодировала этому браку; все помнили, что еще одна принцесса, Мария Гессенская, когда-то вышла замуж за императора Александра П.
    Таким образом, через этот брак, заключенный в 1884 году, Елизавета превратилась в «звезду» династии. Ее отец, все три сестры, брат, теперь оказывали ей особые знаки внимания и почтения, которых требовало ее новое высокое положе­ние...
    В своем муслиновом платье, с розочками в волосах она широко открытыми глазами любовалась красотами Санкт- Петербурга, о котором ей так много говорили, но который она сама пока не знала. На украшенном цветами и зелены­ми гирляндами вокзале толпились военные в парадных мун­дирах и женщины в дорогих платьях, увешанные драгоцен­ными украшениями. Она с любопытством наблюдала за тем, как к перрону подкатила золоченая карета, запряженная шестеркой белых лошадей. Она повезла Эллу и всех членов их семьи по городским улицам, запруженным народом.
    В домашней церкви в Зимнем дворце царь Александр III и царица Мария Федоровна ожидали будущих новобрачных.Православное богослужение произвело на Алике боль­шое впечатление. Она с интересом слушала молитвы, про­износимые на непонятном ей языке, молитвы этого ново­го для нее религиозного культа. Таинственный душистый ладан легким туманом окутывал облачения священников — ризы и рясы, — украшенные золотым шитьем и драгоцен­ными камнями. Странные для ее уха песнопения, кото­рые, поднимаясь, затихали где-то под высокими сводами, возбуждали ее. Она стояла между двух сестер и, казалось, никак не могла собраться, как это обычно бывало с ней в храме там, в Дармштадте. Она в эту минуту думала не­сколько вызывающе, с безобидной иронией: «Вот вам, праведный Бог наш устраивает свой прием! Как все же красиво! У нас не найти такой роскоши, такого буйства красок...»
    Несмотря на торжественную обстановку, царившую в церкви, на торжествующее пение хора, звеневшее у нее в ушах, она почему-то невольно, вначале украдкой, быстро, а затем все с большей настойчивостью погладывала туда, где стояли члены императорской семьи. С чего бы это? Там, рядом с импозантной, могучей фигурой царя стоял наслед­ник короны, цесаревич, шестнадцатилетний великий князь Николай.
    После довольно долгого коленопреклонения взгляды их встретились. Алике почувствовала, как оба они вспыхнули. В этом брошенном на нее взгляде цесаревича было столько мягкой нежности, которой не было даже у ее матери. Может, она сходит с ума? Ей так вдруг захотелось выйти из церкви, пойти в свою комнату, запереться там. То, что она тогда по­чувствовала, было таким прекрасным, что ей не хотелось делиться своими эмоциями с кем бы то ни было.
    Свадебные празднества продолжались несколько дней. Алике не могла принимать все приглашения подряд, и она была еще слишком мала, чтобы ехать на бал. Но Мария Фе­доровна организовала для детей полдник на открытом воз­духе, и там Алике столкнулась лицом к лицу с цесаревичем. Он, улыбнувшись, поклонился ей, словно старой знакомой.
    Она сделала перед ним робкий реверанс. «Месье», — чуть слышно прошептала она.
    Он сразу оценил по достоинству ее французское произ­ношение и ответил ей на том же языке:
    — Кажется, я вас вижу во второй раз, маленькая принцес­са. Где же мы виделись, как вы думаете?
    Алике, вскинув голову, казалось, рылась мысленно в сво­их небогатых воспоминаниях:
    — Однажды моя гувернантка, читая мне книжку сказок, показала в ней картинку, — на ней было изображено лицо принца... может, это было ваше лицо...
    — Но ведь мы живем довольно далеко друг от дружки, к тому же мама мне говорила, что вы много времени прово­дите в Англии.
    Она была так взволнована, так удивлена, — еще бы такой очаровательный принц, как он, так просто разговаривает с ней, но ведь вокруг так много других девушек, более подхо­дящих ему по возрасту, и от сознания этого она только силь­нее заробела... она умолкла, чувствуя, как сильно у нее ко­лотится сердце в груди, и оставалась глуха к призывам дру­гих детей идти с ними поиграть.
    Пользуясь всеобщей суматохой, цесаревич подошел к ней еще ближе и протянул ей какую-то маленькую четырех­угольную коробочку.
    — Что это? — спросила она.
    Он покраснел точно так, как и она, пробормотал что-то невразумительное, но тут же ясно уточнил:
    — Возьмите, прошу вас, Ваше высочество. Я знал, что сегодня снова увижу Вас. Это будет вам служить воспоми­нанием о тех взглядах, которыми мы с Вами обменялись во время богослужения в церкви при обручении моего дяди Сергея...
    Она приняла подарок. К ней подошли фрейлины. Она тут же попрощалась со своим поклонником и направилась к саду, где разыгрывались лотереи, решались шарады, где це­лая толпа молодых, беззаботных людей принимала участие в играх.
    Она открыла на ходу крышечку. Там лежала маленькая брошь. Скромное украшение, несомненно, — маленький золотой голубок, держащий в своем клювике сердечко. Она тут же спрятала подарок в ридикюль, висевший у нее на руке, и, опасаясь, как бы не привлечь к себе повышенного вни­мания, быстро смешалась с возбужденной толпой ребят.
    Когда веселая детская встреча подходила к концу и за ней пришла миссис Орчард, чтобы отвезти в карете в Санкт- Петербург, она вдруг с необычайной ясностью представила себе, что же произошло на самом деле. Нет, нет! Нельзя при­нимать подарки от незнакомца, будь он хоть сыном импе­ратора! Грэни, несомненно, не похвалит ее за это... она сде­лала знак миссис Орчард, чтобы она ее подождала, а сама быстро пошла к далеким аллеям, где резвились вокруг Ни­колая Александровича дети, гораздо старше, чем она.
    Великий князь заметил ее издали и поспешил ей навстре­чу. Все его товарищи по играм потянулись за ним, но ему все же удалось от них оторваться и подойти к Алике. Она с ним попрощалась. И когда он учтиво пожимал ей руку, то вдруг почувствовал в своей ладони коробочку. Она извиняющим­ся тоном прошептала:
    — Я не могу принять от Вас, Ваше высочество, эту брошь. Просто не могу...
    Он не успел ничего ей ответить, не произнести ни слова, когда она резко повернулась и тут же исчезла в толпе детей, которые, завершив свои развлечения, теперь шумно проща­лись друг с дружкой.
    Николай был озадачен. Немного разочарован. Он кусал нижнюю губу. Он считал, что тем самым уязвлена гордыня мужчины. Чем больше он об этом думал, тем был больше уверен, что отказом принять от него брошку ему нанесено ощутимое оскорбление.
    В тот же вечер, за семейным обедом, обиженный Нико­лай предложил брошку своей младшей сестре, Ксении, ко­торая, не подозревая, кому прежде предназначался этот по­дарок, с радостью его приняла, — для чего ей теряться в до­гадках?

    * * *

    У пылких молодых людей бывает столько душевных по­рывов, а некоторые из них, особенно стойкие, не покидают их всю жизнь. Алике возвращалась к своим темным гессен­ским лесам с тяжелым сердцем, с каким-то странным чув­ством вины.
    Она вдруг перестала проявлять интерес к фортепиано, за которое частенько садилась. Но ей всегда хотелось играть только для себя, себя одной, и оставаться наедине со свои­ми мечтами, принуждавшими ее к еще большему обету мол­чания, чем прежде.
    В небольшом Дармштадтском дворце царила тишина. Великий герцог Людвиг очень редко в нем трапезничал, присутствовал лишь на официальных обедах, на которых Алике, несмотря на свой ранний возраст, должна была иг­рать роль хозяйки.
    А думал ли Николай о той легкой ране, нанесенной не­вольно его гордыне Алике?
    В этом «зеленом раю детских любовей», о котором го­ворил Бодлер, есть свои зоны молчания, зоны тайны, ко­торые никогда не раскроются. Как бы там ни было, но це­саревич, не забывал об этой невинной встрече в церкви при горящих свечах, когда совершалось бракосочетание его дядюшки, и все, включая жениха с невестой, были в празд­ничных нарядах. Ему довольно часто предоставлялась воз­можность наблюдать за семейной жизнью великокняжес­кой четы. Тетя Элла, великая княгиня Елизавета, испыты­вала к нему большую симпатию. Она была старшей сестрой его дорогой Алике, но вот осмелится ли он заговорить с ней о ней? Ну еще эта брошь, которую она отказалась от него принять...
    У цесаревича было столько дел, что ему было некогда долго размышлять об этом. К тому же, наделенный харак­тером фаталиста, чрезвычайно славянским по существу, несмотря на его германские корни, он не хотел подгонять Судьбу и охотно отдавался капризам повседневности.
    Так прошло пять лет. Скучное, монотонное существова­ние Алике в родовом замке счастливо прерывалось визита­ми к ее доброй бабушке, которая всегда требовательно при­глашала ее к себе. Учеба шла хорошо. Юную принцессу ин­тересовали различные предметы — история, география, немецкая литература. В Виндзорском замке, чтобы понра­виться королеве Виктории, она соглашалась поиграть ей на фортепиано, но с хорошо скрытой большой неохотой, что не укрылось от внимания старой королевы.
    — Деточка моя, Солнышко, неужели для тебя это пытка, на которую я тебя обрекаю?
    — Ваше высочество ведь может требовать от меня все, что угодно.
    Алике вспыхнула, но была все же очень довольна, что Виктория догадалась о ее истинных чувствах.
    Ей привели нового учителя английского языка. Теперь она выполняла задания, которые ей давала некая Маргарет Джэксон, которую звали просто Мэджи, и которая просто сходила с ума по политике.
    Некоторые из ее биографов полагают, что такая неожи­данно возникшая близость между преподавателем и авгус­тейшей ученицей вызвала у нее ее любовь к политике. Сле­дуя строгой системе английского образования, Алике впол­не справедливо полагала, что политика вовсе не должна быть областью деятельности, предназначенной только для муж­чин. Разве не было у нее перед глазами такого примера? Раз­ве та роль, которую играла ее бабушка в определении судеб Европы, не была достаточным основанием, чтобы убедить ее в этом?
    Виктория иногда удостаивала внучку разговорами о сво­их «служебных» обязанностях, для нее почти святых. И де­лала она это без всякого нажима, так просто и доходчиво, чего не могла не заметить девочка.
    — Солнышко мое, я совсем не советую тебе в твоей жиз­ни, жизни женщины, взваливать на свои плечи такие обя­занности, которые всегда давили на меня тяжким грузом... Ты еще пока слишком мала, чтобы это понять, но я не же­лала бы ничего другого, кроме как быть такой же, как все женшины, заниматься чисто женскими заботами. От этой Британской короны у меня частые мигрени! К тому же раз­ве женщины призваны Судьбой управлять? Меня порой называют, явно чтобы мне польстить, — Викторией Вели­кой. А враги мои кричат, что я действую, как настоящий тиран. Но есть ли в моем таком положении какой-то иной выбор? Будь я слабой правительницей, то тут же оказалась бы жертвой. До сих пор вижу перед собой своего жениха — моего горячо любимого принца Альберта. Разве он не был также сильно привязан ко мне, как я к нему?
    Этот немец, этот уроженец Кобурга, Готы, всегда был мечтателем. Ему лишь нравилось исполнять сонаты Гайд­на... Я поняла, что моя великая любовь к нему возвышала меня до уровня монарха с железной волей, чтобы не быть рабой событий, самой направлять их, чтобы в качестве са­мого убедительного доказательства своей ему преданности добиться процветания королевства, которому угрожали со всех сторон.
    Алике внимательно слушала. Ей казалось сей час, что где- то в потаенном, самом далеком уголке ее сердца, творилось что-то неладное, и она видела перед собой его, Николая, взгляд, перехватываемый ее взглядом, она чувствовала слад- кое прикосновение его руки, которая опускается на ее руку... цесаревич... цесаревич, о котором она, в сущности, ничего не знала...
    Виктория, перебирая, словно четки, свои воспоминания, удивленно смотрела на нее.
    — Дорогая моя, твоя матушка сейчас наверняка нас ви­дит. Ты стала такой красивой, затмила всех остальных деву­шек своей красотой! И тебе уже семнадцать! Не хочу быть нескромной, но разве твое сердечко еще не ощутило тре­вожной сладости? Но не торопись, не нужно. Я желаю тебе такого же большого счастья, какое испытала сама. То есть счастья всего мира...
    Алике колебалась, не зная, стоит ли рассказать бабушке о том, что от легкого покалывания в сердце немного убыст­рялось дыхание, когда в Дармштадт приходили письма от ее старшей сестры, письма, от которых приятно пахло Росси­ей, Россией, одновременно такой далекой, такой близкой и такой таинственной... нет, не стоит! Она не осмелилась до­верить ей свою тайну...
    В том же 1889 году Алике после возвращения из своей ритуальной поездки в Англию и своего пребывания у бабуш­ки, вдруг к своему большому удивлению, обнаружила в сво­ей почте письмо от старшей сестры. У великой княгини Ели­заветы вдруг проснулось желание увидаться снова с младшей сестрой, что было довольно странно, так как она никогда не отличалась избытком любвеобильных чувств. Среди всего прочего она ей писала: «Солнышко мое, как было бы пре­лестно, если бы в этих северных туманах, которые не имеют ничего общего с туманами лондонскими нашей дорогой Грэни, увидеть тебя, чтобы ты засверкала здесь в расцвете своей юности. Великий князь часто вспоминает о тебе. Нам так хотелось бы увидеть тебя у себя. Ну, решайся же. Когда тебе удобнее? Мы проводим всю зиму в Зимнем дворце... Кажется, наш горячо любимый император с каждым днем сближается с Францией. Поторапливайся, ждем телеграм­мы от тебя о твоем приезде».
    Алике, слишком сдержанная, чтобы признаться в возвра­щении «тревожной сладости» в ее сердце, где она и прежде прокладывала для себя долгую и тайную тропку, испытыва­ла большую радость...
    И пусть себе идет серый, частый дождь, пусть его упругие струи стучат по пустынным аллеям дворца великого герцога, пусть почивает весь Дармштадт в своей провинциальной зим­ней стуже, ведь в сердце у нее расцветала золотая весна.
    Для поездки в Россию нужно было получить разреше­ние отца. Но великий герцог постоянно пропадал на охоте или путешествовал по всей Европе и дома появлялся край­не редко.
    Алике любила рисковать. В ней говорил ее энергичный темперамент. В тот же вечер она поговорила со своей гувер­нанткой, добрейшей миссис Орчард.
    — Мне нужно ехать в Россию, к сестре, повидаться с ней. Она не поймет моих колебаний.
    — Да позволит мне Ваше высочество посоветовать до­ждаться мнения на сей счет вашего отца...
    Алике взбрыкнула:
    — Папа, вероятно, уже и забыл, что я существую на этом свете...
    — Разве можно так говорить, Ваше высочество? Ведь у вашего отца столько забот...
    — Да, на охоте, — съязвила возмущенная Алике. Она не могла объяснить себе его поведения. Честно говоря, у ве­ликого герцога Гессен-Дармштадтского не было особой ра­боты. Этим никак нельзя было бы объяснить его небреже­ния семьей. У его долгих отлучек из дома могло быть толь­ко одно объяснение: тот траур по усопшей жене, который он носил в своем сердце до сих пор. Ведь он так сильно ее любил...
    Она составила чрезвычайно почтительное письмо отцу, в котором информировала его о том, что никак не может ждать его возвращения домой, — ей нужно поскорее сооб­щить сестре о том, что она с большой радостью принимает ее приглашение приехать в Россию.
    Но ей так и не пришлось испытать на себе последствия такого смелого своего поступка. Через день, словно отвечая ее пожеланию, во дворец вернулся Людвиг IV. В этот день он устраивал торжество в честь одного важного итальянца, большого друга Его сиятельного высочества.
    Алике даже не стала дожидаться обычного первого завт­рака, чтобы поговорить с отцом.
    Она подкараулила его, когда он сидел в своем большом, едва освещенном кабинете, как будто на дворе уже стояла ночь с ее холодными январскими туманами. Она вошла сама, без всякого церемониала, даже не попросила объявить о сво­ем приходе.
    Великий герцог был страшно удивлен ее приходу. Его маленькая дочка, его Солнышко, такая робкая, такая неза­метная, вдруг так бесцеремонно входит в его личный каби­нет, не выказывая при этом никакого почтения к церемони­алу,,.
    — Вы, Алике, вероятно, заболели, коли приходите ко мне рано утром, не соблюдая должных приличий?
    Алике сделала самый глубокий реверанс, чуть при этом не упав на колени.
    — Отец, умоляю вас простить меня... но я должна сооб­щить вам одну большую новость, это не терпит отлагатель­ства.
    Великий герцог оглядывал дочь довольно холодно, но уже без раздражения.
    — В чем дело?
    Алике не могла найти нужных слов, чтобы оправдатьсвое неожиданное, смелое вторжение. Она начала бормотать что- то невразумительное. Отец, понимая ее возбужденное состо­яние, жестом пригласил ее сесть в кресло. Пододвинул к ней свое.
    — Ну, так что произошло?
    Наконец, она, собравшись с мыслями и немного осмелев, решилась:
    — Отец! Моя горячо любимая старшая сестра, великая княгиня России приглашает меня к себе, в Санкт- Петербург. Могу ли я принять такое удивительное, просто чудесное предложение?
    Великий герцог Людвиг IV не был плохим человеком. К тому же он любил своего зятя. Он медлил со своим реше­нием, чтобы немного подразнить эту такую дерзкую и вмес­те с тем такую восхитительную свою дочку, свое Солнышко.
    — Ладно, решено! — заявил он, поднимаясь с кресла, что­бы проводить Алике до двери. — Ступайте, собирайте чемо­даны! Мы отправляемся туда как можно скорее!
    Алике, обезумев от радости, поцеловала руку отца.
    — Вы будете меня туда сопровождать?
    — Непременно, дитя мое. Воздух Невы очень благопри­ятно на меня действует. Сейчас я не могу вернуться в Париж, так что подышу там, на севере, чистым, прозрачным возду­хом, он мне так необходим...

    * * *

    В последние годы царствования Александра III Санкт- Петербург приобретал более славянский вид, чем в про­шлом.
    Миллион пятьсот тысяч горожан жили под сенью держа­вы монарха. Старые русские не любили столицу, считали ее городом искусственным, не имеющим на себе налета стари­ны, которая так притягивает многие славянские души.
    Это всегда был один из главных упреков, высказываемых «передовыми умами» русской буржуазии, — он всегда зву­чал в их сочинениях и в их беседах: почему этот самый не­русский в обширной империи город стал вдруг «мозговым центром» их нации? И каждый из них при этом устремлял свой взор в сторону Москвы с трудно скрываемой носталь­гией. Многие художники, музыканты, артисты подвергали суровой критике этот город, эту аномалию и надеялись, что в один прекрасный день она будет сопряжена с непредска­зуемыми последствиями.
    Алике, сидя рядом с отцом в роскошном экипаже вели­кого князя Сергея Александровича, присланном за ними на вокзал, разглядывала в тумане, смешанном с дождем, этот город, который пах терпким морским воздухом и гарью.
    Громадный Невский проспект, протянувшийся до само­го Адмиралтейства, не был новинкой для молодой путеше­ственницы. Она видела знакомые ей фасады многочислен­ных дворцов, довольно строгих, даже суровых, в которых носились воспоминания об имперских временах, — вот Аничкин мост, Гостиный двор, низенькая сводчатая гале­рея, напоминающая о восточном влиянии с ее лавками под арками, вот Казанский собор, который слишком похож на базилику Святого Петра в Риме. Великий герцог объяснял дочери, что ограда иконостаса и сам иконостас этого вели­колепного громадного храма были сделаны излитого сереб­ра. Этот драгоценный металл был отобран у французов, ко­торые разграбили все московские церкви во время своего вторжения.Донские казаки после разгрома наполеоновской армии сумели вернуть награбленное.
    Среди сокровищ, находящихся в Казанском соборе, была и чудотворная икона Казанской Божьей Матери. Там же хранились захваченные у противника французские зна­мена, императорские орлы, ключи Наполеона от двадцати восьми иностранных городов и даже маршальский жезл Даву.
    Красивые, величественные кварталы проплывали перед глазами Алике. Но что-то особенное отличало Санкт-Петер­бург от других городов, через которые она проезжала. Ни­какого сравнения с Лондоном или Берлином!
    Проехав по Морской, она увидала две громадные площа­ди и была просто потрясена красотой другого собора, куда большего по размерам, чем Казанский. Это был Исаакиев- ский собор, построенный из розового гранита и мрамора, с его громадными монолитными колоннами, украшенными каменным орнаментом. Она видела золоченые купола, си­нева неба над которыми делала их еще более воздушными, какими-то нематериальными; особое любопытство у нее вызвало здание Имперского сената.
    Великий герцог Людвиг рукой указал ей на памятник царю Николаю I, верхом на коне. Император представлен в мундире кавалергарда. Четыре статуи окружали пьедестал — Правосудие, Сила, Мудрость и Религия. Для них скульпто­ру позировали его жена и три дочери...
    Теперь их карета катила по набережной, по этой розова­той дамбе из финского гранита, и в этих двух набережных была заключена Нева, широкая, как морской залив.
    Боже, как же привлекал ее, Алике, этот Санкт-Петербург! Она не осмелилась признаться отцу, как сильно у нее коло­тилось сердце в груди. Да она и сама не знала толком, стоит ли ей в результате радоваться или огорчаться...
    Великая княгиня оказала своей сестренке радушный при­ем, но без особых чувственных бесполезных излияний. Во взгляде красивых глаз Елизаветы сквозила суровость, сум­рачность; ее близкое окружение фамильярно называло ее
    Эллой, оно внимательно следило за ней, за малейшим проявлением нежности, которое могло бы свидетельствовать о том, что она совсем другой человек, не такой, каким она хочет предстать перед другими. Великий князь Сергей Алек­сандрович был куда более любезным и естественным, он заключил свою маленькую свояченицу в объятия, похвалил тестя за здоровый цвет лица и предоставил в их распоряже­ние свой дворец.
    Алике поместили на этаже для высоких гостей. Теперь ее уже не считали ребенком.
    Из императорского дворца тут же прислали приглашение вновь прибывшим гостям.
    Николай с Алике встретились первый раз за ужином в Гатчине. Император Александр Ш в своих частных апарта­ментах, запросто, без всяких церемоний, словно хлебосоль­ный помещик, принимал своего брата, его свояченицу и членов их семей.
    На Алике было очень простенькое платьице, чуть, может, провинциальное, из кремового шелка, с небольшим кружев­ным воротничком.
    Императрица Мария Федоровна разглядывала ее с такой надменной холодностью, которую не могла не заметить даже великая княгиня Елизавета.
    В одной из больших гостиных дворца за чаем после тра­пезы молодые люди, наконец, уединились. Можно сказать, что к этому их подталкивало окружение.
    Алике не осмеливалась поднять глаза на цесаревича. А он, тоже проявляя робость, в своей военной форме, смущенно крутил пуговицу на мундире, причем так неловко, что за­ставил улыбнуться молодую девушку...
    — Ваше императорское высочество, надеюсь, простит меня, — начала она, — зато, что я нарушаю молчание...
    — Что вы... напротив... напротив... — пробормотал силь­но сконфуженный Николай, явно выражая ей глазами бла­годарность за то, что она, наконец, освободила от сковав­шего его страха, не дававшего ему возможность заговорить с ней первым.
    — Но, я хочу получить от Вашего высочества, — продол­жала Алике, — не только такое прощение.
    Он был сильно этим удивлен и, казалось, стал еще более серьезным. Он взял ее за протянутую ему руку и подвел Алике к канапе, на котором они оба устроились весьма це­ремонно, не торопливо.
    — Что вы хотели сказать, принцесса?
    — Я хотела бы попросить у вас прощения, если такое все еще возможно, за тот поступок, о котором мне приходится теперь так сожалеть.
    Н иколай, этот сентиментальный юноша, все сразу понял. Он приложил палец к губам.
    — Прежде позвольте мне называть вас просто Алике, как Вас называет мой дядя. И потом, для чего просить проще­ние, которое уже было загодя дано. Я знаю, почему...
    На глаза Ал икс навернулись слезы, она не осмеливалась посмотреть на собеседника.
    А цесаревич тем временем продолжал:
    — Эта маленькая брошка — лишь признание того неизъ­яснимого притяжения, которое я испытываю к Вам... Не скрою, я был тогда несчастен, как обманутый ребенок... се­годня все забыто...
    — Забыто? — Ей вдруг показалось, что вот этот выложен­ный плитками пол разверзнется под ними, и они рухнут вниз, в бездну вместе с канапе... Забыто — ничего себе! Что же этим он хотел сказать? Может, это просто мальчишеская выходка? Может, он хотел сказать, что теперь я о Вас не ду­маю? Ах, если бы только она была кокеткой, умела притво­ряться, как ее сестра Ирина! Нет, ей этого не дано... Ей даже не удавалось скрыть своего отчаяния, в которое ее погрузи­ло это ужасное сомнение.
    — Ваше высочество...
    Он ее тут же перебил:
    — Называйте меня просто — Николай. Мы ведь с вами почти родственники. Я — племянник вашей сестры.
    — Я никогда не осмелюсь...— Ну, что вы! Попытайтесь! Вы уже настоящая барыш­ня. Со мной хотят сблизиться многие молодые девушки из- за моего высокого положения, разумеется. Они поэтому на­зывают меня — Ваше высочество. Но сейчас — мое самое заветное желание — сблизиться с Вами.
    Он говорил это так красиво, скороговоркой, почти глу­хим голосом, он был в эту минуту таким искренним.
    Алике закрыла глаза. По всему ее телу внутри разливалась незнакомая прежде сладость. Нужно ли признаться и ей, что в ее девичьих мыслях он был ее избранником, тем челове­ком, с которым она связывала ту великую мечту, которая влечет любую молодую девушку? Как дать ему понять, что он был ее очаровательным принцем из сказки?
    Первый вечер их пребывания в Санкт-Петербурге про­должался недолго. Он быстро закончился по желанию вели­кокняжеских хозяев.
    Но прощаясь, они условились о свидании назавтра, пос­ле полудня.
    ...В глубине души надменная Элла радовалась за свою сестричку. Она уже давно замыслила осуществить эту любов­ную идиллию — ее племянника с ее Солнышком. Она зна­ла, что эта милая девушка умирала от скуки в своем Дарм­штадте, а где цесаревичу найти для себя такую образцовую во всех отношениях невесту, где? Однако прежде следовало бы узнать, понравились ли друг дружке молодые люди?
    Почти каждый день цесаревич приходил к Алике, брал ее за руку и вел кататься на замерзшие пруды по соседству. Алике демонстрировала всем свое искусство на льду, — она могла запросто даже исполнить на коньках вальс, и сделать это легко, непринужденно.
    Предлогами почти ежедневных встреч становились ужи­ны, приемы, различные мероприятия.
    Великая княгиня при любом удобном случае выспраши­вала у царицы Марии Федоровны ее мнение по поводу сво­ей младшей сестры.
    — Она просто очаровательна, Элла, не спорю. Но мой сын еще так молод, а ваша сестра тем паче... Неужели вы считае­те, что у них может зародиться серьезное чувство, о котором можно было бы говорить всерьез?
    И эта миниатюрная, красивая императрица с копной каштановых волос не скрывала своего скептического отно­шения к замыслу Елизаветы. Но та все время ее теребила, и вот однажды она высказала свое суждение:
    — Элла, мне не хотелось бы иметь невестку — немку... Уж ты меня извини. Не забывай, что мой сын — наследник пре­стола. Его положение несколько отличается от положения вашего мужа. Если Судьба водружает вам на голову царскую корону, то не лишне принять чрезвычайные меры предос­торожности.
    Великая княгиня была ошарашена таким недружелюб­ным заявлением государыни. Неужели она до такой степе­ни гордилась своим датским происхождением, чтобы позво­лить себе такие замечания? Как может такая женщина, как она, счастливая в браке, мать нескольких детей, обладать такой скудостью ума? Елизавета кисло улыбнулась. Да, ко­нечно, у императрицы красивое лицо, в ней полно шарма, но эта такая маленькая головка! А разве не говорят, что в маленькой башке и мысли коротенькие...
    На протяжении всего пребывания в Санкт-Петербурге немецких гостей Алике с Николаем постоянно сближа­лись, — они находили друг у друга общие вкусы, интере­сы, устремления.
    Несколько приемов во дворце позволили молодой немец­кой принцессе познакомиться с санкт-петербургским выс­шим светом. Несомненно, императрица шепнула на ухо ка- кой-нибудъ своей фрейлине о своем прохладном отношении к гостье, и, разумеется, весь двор, как по команде, проявлял холодность к несчастной молодой девушке.
    Украинские, кавказские княгини, балтийские баронес­сы, да и дамы рангом помельче злословили, укрывшись за своими большими веерами.
    — Вы только посмотрите, как безвкусно она одевается... даже на балу где-нибудь в провинции, в Орле или даже Одес­се ни одной достойной женщине не пришла бы в голову мысль так скверно одеваться...
    — Знаете, я не скажу, — шептала какая-то светская дура с маленькой диадемой на замысловато убранных буклях на голове, — я не скажу, что она не красива, но такая несураз­ная. Нет, на самом деле, при таком дворе, как наш, подоб­ная креатура не должна появляться... Пусть сперва научит­ся одеваться по последней моде... в полном соответствии со своим высоким положением...
    Ее соседка не оставалась безучастной:
    — У этих немок такой вид, словно их воспитывали в сол­датской казарме.
    Какая-то молодая, более доброжелательная дама, вступи­лась за Алике:
    — Что вы, она воспитывалась в Англии... Разве вы не зна­ете, что она — внучка королевы Виктории?
    Это замечание вызвало у всех вопль негодования. Мно­гие дамы прыснули со смеха.
    — Тоже мне, нашли образец хорошего вкуса и элегант­ности! Да эта королевская английская семейка такая чопор­ная, в ней нет ни грани шарма...
    Некоторые недовольные принцессой считали ее невеж­ливой, так как она делала реверансы не достаточно, по их доению, глубокие. Да и говорила она так мало, словно не­хотя. Атанцует-то как. Уж лучше кавалеру вальсировать со стулом... Настоящая провинциалка, — никакого шарма.
    Николай, конечно, был иного мнения. Весьма тактично он отвергал нелицеприятные суждения своей матери, кото­рая постоянно говорила ему о предмете «его флирта».
    Он продолжал, как и прежде, проявлять свое уважение к царице и, сохраняя благопристойность, продолжал жить своей внутренней жизнью, в которой этой чудесной Алике, этой северной принцессе, этому Солнышку, как называли ее близкие, уже отводилось главное место.
    Перед отъездом немецких гостей на родину, ему удалось организовать с позволения родителей в Царском Селе, вАлександровском дворце официальное чаепитие в честь «его принцессы».
    Но это еще был и вечер танцев. Вся «золотая молодежь» столицы получила на него приглашения. Во время ужина подавали блины с черной икрой.
    Никогда еще молодому цесаревичу не было так весело, никогда он еще не вел себя так непринужденно, никогда не испытывал такой большой радости жизни. Императрица там появилась только на несколько минут. Император оставал­ся с молодежью гораздо дольше; ему так нравились забавы этих милых молодых людей, глядя на которых он забывал хотя бы на пару часов о государственных делах...
    Когда Алике с отцом, великим герцогом Гессен-Дарм- штадтским прощались, великая княгиня Елизавета была ря­дом с племянником.
    — Ваше императорское высочество, — обратилась она к нему, — вы организовали превосходный прощальный вечер. Мой отец и моя сестра будут хранить самые живые воспо­минания обо всем во время их возвращения домой. Они уез­жают завтра.
    — Завтра, — повторил невольно за ней удрученный Ни­колай. — Завтра Алике нас покидает, да?
    Алике чуть не расплакалась, но огорченный вид Николая, как ни странно, вселил в-нее уверенность.
    Он легко коснулся губами ее руки. Слишком много глаз было на них устремлено. Он не мог позволить себе более прочувствованный поцелуй. Он лишь сказал ей при этом:
    — Возвращайтесь поскорее, принцесса... не заставляйте себя долго ждать!

V.

    После возвращения в Дармштадт противоречивые чувства терзали душу несчастной Алике.
    Если судить по тому, что ей сообщали, в частности в письмах королевы Виктории и сестры Эллы, ей так и не удалось пленить цесаревича. Она так неуклюже танцует, одевается из рук вон плохо, и лишь в силу императорской своей галантности цесаревич был вынужден ухаживать за ней. От таких слов принцессе было не по себе.
    Теперь она так страдала в своем пустынном дворце, не имея никаких дружеских отношений ни с кем, словно ей на голову свалилась тысяча несчастий. Может, она обманывала себя? А что, если ее окружение говорило ей правду? И как ей во всем удостовериться у избранника своего сердца, если он — иностранец, высокое должностное лицо, так далек от нее в стране, которую она увидела лишь мельком, в которой исповедуется совершенно иная, по сравнению с ее родной, вера?
    Впервые Грэни, ее бабушка, разошлась с ней во мнениях, впервые не разделяла ее восторга. Почему, интересно? Может, ей было что-то известно, гораздо больше того, о чем она пишет?
    Дождь нудно, монотонно барабанил по стеклам высоких окон, выходящих на безжизненный парк. На голых ветках деревьев громко каркали вороны.
    Алике не находила себе места, и заботливое нахождение постоянно рядом с ней верной гувернантки миссис Орчард ей не помогало. Ах, если бы только Николай дал бы о себе знать! Она рылась в каждой прибывавшей во дворец почте, надеясь выудить оттуда заветное письмецо от него. Что же мешало ему написать? Может, его робость. Алике во время одной из коротких встреч наедине поняла, что цесаревич не отличался особой храбростью, но некоторая его вялость лишь усиливала его природный шарм, придавая всему его облику загадочную мягкость,..
    Пытаясь выкарабкаться из этой бездны замешательства, Алике постоянно пытала свое сердце. Эта отважная по природе девушка, решимости которой добавляла ее затворническая жизнь, успокаивала саму себя: да я его люблю, я уверена в этом. Я буду его любить, даже если он этого не захочет. Я буду любить и за себя, и за него... Но об этом никто не должен знать...
    Из Виндзора к ней постоянно приезжал курьер. Старая королева очень беспокоилась за свою любимицу. Каждое ее письмо заканчивалось приглашением приехать к ней в Англию и побыть немного рядом с ней*..
    Однажды утром Алике поняла, что больше тянуть не в силах. Она сообщила отцу о своем новом отъезде.
    — Я еду в Лондон, — заявила она. — Бабушка испытывает ко мне такую материнскую нежность. Вы должны понять это, отец.
    Великий герцог Гессенский, конечно, все хорошо понимал. Он дал свое согласие на поездку, присовокупив при этом:
    — Вы там, мое Солнышко, будете гораздо счастливее, чем здесь; я вижу, как вы убиваетесь после этого нашего путешествия в Россию, которое оказалось таким неуспешным...
    Она возмутилась его словам:
    — Неужели вы, отец, считаете, что наше путешествие не было таким приятным? Знаете, я постоянно возвращаюсь к нему и не могу думать об этом без восторга...
    — Дитя мое, вы сами прекрасно знаете, что вы — един- ственная из всех нас, которая выражает свое удовлетворение. В моем окружении я слышу только критику, все заявляют о своем разочаровании... Даже Элла, которая так хотела вашего сближения с цесаревичем, утратила веру...
    Алике, чувствуя, как слезы выступают у нее на глазах, все же пыталась сдержать себя. Она не могла целиком рассчитывать на искренность отца, его откровенность. Но все же он мог пойти на риск и передать ей свои тайные личные наблюдения. Она прямо спросила его:
    — Разговаривал ли с моей сестрой Николай Александрович?
    — Не стоит говорить об этом, дитя мое. Вы знаете, что цесаревич — человек неразговорчивый, а Элла — отнюдь не болтушка...
    — Я чувствую, отец, что вы что-то от меня скрываете. Для чего?
    У великого герцога Людвига был явно разочарованный вид, о чем свидетельствовала и его недовольно выпяченная нижняя губа.
    — В жизни можно ошибиться... даже с самыми лучшими в мире намерениями... Имею ли я право высказать свое личное мнение об этом чаровнике, Николае? По правде говоря, мне он показался слишком мягкотелым, слишком цепляется за юбки матери... я ожидал увидеть более выразительную личность...
    — Но ведь царица — просто невыносимая женщина, — пошла в атаку Алике. — Даже при общении с сыном она не оставляет своего привычного кокетства. Если ее муж молится на нее, то она возомнила, что все вокруг должны быть у ее ног.
    — Совершенно верно, дитя мое... Николай Александрович находится под гипнозом ее власти... Стоит ей улыбнуться, и он тут же становится веселым! Он, наверное, и живет лишь с ее позволения...
    Алике в отчаянии кусала губы. Отец был, конечно, прав.
    Но почему она сама видела нечто скрытное в его благородной натуре, не только сыновнюю почтительность? Николай не мог раздвигать границы своей личности, — мешала стоявшая рядом мать, но у него — доброе сердце, у него есть душа, свой темперамент...
    Великий герцог покачал головой:
    — Я вижу, что вы проявляете большой интерес к этому человеку. Не могу вас в этом упрекнуть. Но вы еще так молоды. Не спешите ограничить чертой ваше будущее. Жизнь так коротка, моя дорогая.
    Алике больше не могла этого выносить. Нужна была разрядка. И в тот же вечер в Виндзор полетела телеграмма, извещающая королеву о ее скором приезде.

    * * *

    Конец зимы не делал Темзу более привлекательной. Лондон, казалось, был весь окутан серой ватой тумана. Только в Виндзорском дворце царило какое-то веселье. Добрейшая королева тут же взяла под свое крыло внучку и теперь баловала ее как только могла.
    Плохая погода не давала возможности выходить часто на улицу, и Алике приходилось проводить долгие вечера в личных апартаментах монархини. Ее кузен принц Уэльский и ее кузина принцесса Александра, его жена, оказались очаровательными родственниками. Их старший сын принц Альберт-Виктор, большой весельчак и затейник, которого все домашние называли просто Эдди, не только не скрывал своего интереса к кузине Ал икс, но и всячески это демонстрировал.
    Виктория разделяла чувства своего внука и выражала по этому поводу свое полное удовлетворение. Она делала все, что моща, чтобы донести это до сознания Алике.
    Алике хотела поговорить с бабушкой о Николае. Но не осмеливалась. А старая королева, эта болъшаяупрямица, не жалела своих похвал в адрес второго по преемству принца, тоже претендента на английский престол.
    — Ты только подумай, Солнышко мое, как мне приятно осознавать, что в один прекрасный деньты займешь мое место, станешь, как и я, английской королевой...
    И тут же принималась перечислять все преимущества такого брачного союза для всей королевской семьи. К тому же Эдди — такой хороший парень, ему, конечно, не хватает здравости ума, но это все со временем придет,.. Да и исповедует он ту же религию, что и она, Алике.,,
    Сколько раз государыня развивала эту тему перед Алике! Но она старалась поскорее от нее улизнуть. Она совсем не хотела оскорбить этого спортивного вида молодого человека, который постоянно навязывался ей в провожатые на прогулках, запрещала делать комплименты, от которых ей становилось неловко.
    С присущей ей тактичностью, которой королева Виктория постоянно восхищалась, молодая девушка противилась такому брачному союзу...
    — Грэни, послушайте меня, если я выйду замуж за Эдди, то никак не смогу сделать его счастливым... Я не испытываю к нему ничего другого, кроме дружбы кузины.
    Королева приходила в отчаяние от ее отказа. Она так писала своему зятю, оставшемуся в Дармштадте:
    — Какое горе для всех нас, этот отказ Алике от такой завидной партии. Она говорит, что, если ее заставят, она подчинится, но она никак не желает принести ему несчастье. Это несчастное дитя заставляет меня страдать, ибо я вижу, как она встревожена, как испытывает какой-то страх, но какой? Сие мне неизвестно. Вы, мой дорогой Людвиг, вы ее отец, так откройте тайну, выясните, что гложет ее сердечко. Она всегда была такой доверчивой со мной, но ее весьма прохладное отношение к этому супружескому проекту меня удивляет,., но мне нравится сила ее характера. Она такая хорошая, моя внученька! Как это ни странно, но я горжусь ею. Какая у нее крепкая воля, как она умеет хранить верность. Как это ни печально, я моту лишь воскликнуть — браво! — а это уж совсем худо!
    Алике очень серьезно относилась к своему положению принцессы. Она посещала больницы, открывала школы, проводила под своим патронажем благотворительные акции.
    Она сопровождала бабушку в ее поездке по шахтерским районам в Уэльсе. Она даже настояла на том, чтобы ей разрешили спуститься в шахту, и там побродила по лабиринту зловещих подземных галерей.
    На придворных балах она вела себя гораздо менее искусственно, чем в Санкт-Петербурге. После отказа английскому принцу она чувствовала себя более уверенно. Теперь она уже не колебалась. Дорога была ясно очерчена перед ней. Все эти тщеславные торжества, праздники, костюмированные балы, все эти званые вечера с одними и теми же пустыми разговорами утомляли ее слух, мешали ей чувствовать человеческую естественность других, все эти показушные демонстрации, парады нарядов создавали у нее впечатление какого-то громадного театра, представления которого могли бы состояться и без нее.
    Или Николай вскорости объявится, чтобы ответить на ее любовь, или она уединится, отойдет от мира сего,.. Она уже знала, знала на собственном опыте одинокой владелицы замка, что можно найти забвение в благотворительной деятельности, в других занятиях, не только в искусах власти и гордыни. Она посвятит себя религии, но в монахини не пострижется, если только избранник ее сердца не будет разделять те чувства, которые она испытывала к нему.
    В костюме принцессы эпохи Возрождения, в бледно-зе- леном бархатном платье, с великолепными изумрудами, украшавшими ее золотистые с медно-красным отливом волосы, появилась она на бале-маскараде, устроенном королевой в честь герцогини Текской.
    Эдди просто пожирал ее глазами. Она выделила ему один вальс. Во время танца с ним, однако, не проронила ни единого слова.
    А ее партнер ласково нашептывал ей на ухо:
    — Дорогая кузина Алике, отдайте мне предпочтение на следующем балу.
    Она, сложив свой веер и прямо поглядев в глаза своего обожателя-кавалера, громко сказала:
    — Следующего бала не будет. Этот танец был последним. Завтра я уезжаю в Россию...
    И когда она произнесла это слово — Россия, лицо ее, казалось, озарилось,
    — На другой край света? Ну что же, у русских есть свой шанс!
    Она ему мило улыбнулась, после чего попрощалась с ним.
    С какой слабой надеждой в сердце бегала она от одного чемодана к другому. Миссис Орчард не успевала разгребать горы белья, платьев, обуви и разных нужных женщине предметов туалета.
    — К чему такая спешка, Ваше высочество? Опять в путь. Вы носитесь, словно ласточка по свету, словно ласточка. Ну, куда летим теперь?
    — К великой княгине. К моей сестре! Она меня пригласила, но на сей раз не в столицу, а далеко от нее. В свое имение! В деревню. Наконец-то я увижу сельскую простоту. Kakoii счастливый случай...

    * * *

    Ильинское, довольно скромное имение по сравнению с ухоженными владениями императорской семьи и даже некоторых княжеских родов империи, раскинулось на девятистах гектарах земли, на берегу задумчивой, неторопливой Москва-реки, в сорока километрах от Москвы.
    По словам княгини Марии, которая провела там все свое детство и часто говорила о нем моему отцу, именно Ильинское из всех загородных русских имений обладало самым большим очарованием, как раз в силу своих довольно небольших размеров.
    Большой просторный дом в несколько комнат, сложенный из старых дубовых бревен, без всякого архитектурного стиля, без всякой вычурности. Великий князь получил это имение по наследству от матери, императрицы Марии Александровны, первой жены императора Александра II.
    В парке Ильинского стояло несколько дач, летних домиков, предназначенных для размещения приезжавших сюда гостей или членов княжеской свиты. Этот парк почти до своей дальней границы протянулся вдоль берега. Порой он становится просто непроходимым из-за густых зарослей кустарника, травы, колючих изгородей. Но там были и великолепные аллеи с вековыми деревьями по обочинам, которые тянулись далеко, теряясь в перспективе.
    Эта скромная собственность дохода не приносила, или почти не приносила, но для своего содержания требовала больших денег, Великий князь сходил по своему поместью с ума. Он говорил, что там отдыхает его душа. Во время каждого из многочисленных посещений, он проводил там все новые работы. Там он выращивал сельскохозяйственных животных, пользовавшихся самой высокой репутацией во всем мире, и прежде всего, арденнских лошадей. Это был единственный в России центр выведения такой породы, У него было стадо крупного рогатого скота самой лучшей голштинской породы, несколько курятников, в которых разводили самых породистых кур. Огороды, фруктовые сады, многочисленные оранжереи, целые поля для выращивания цветов — все это превращало довольно небольшое имение в земледельческий и лесной заповедник Европы.
    Однажды вечером, напоенным пахучими весенними запахами, поезд, на котором ехали принцесса Алике, ее гувернантка и две горничные, остановился на маленькой станции Одинцово.
    Карета великого князя Сергея Александровича ожидала путешественниц у перрона. Кучер, сидевший на козлах чуть криво, держал в одной руке вожжи от трех лошадей, а другой вежливо приподымал свою маленькую фетровую круглую шляпу, украшенную павлиньими перьями.
    Узкая, прямая, песчаная дорога шла через поля. Пока еще зеленая пшеница была такой высокой, что доходила чуть ли не до окон экипажа,
    Они проехали через небольшой лесок, затем вновь перед ними открылась степь; вдали они увидели в низине ленту реки, которая капризно извивалась, словно змейка. Вскоре над вершинами деревьев показалась высокая крыша барского дома.
    После того как они замедленным шагом проехали через плавучий мост, построенный на случай частых здесь наводнений, Алике увидала несколько маленьких домиков. Чуть слева стояла скромная деревенская церковь с зеленой крышей, и вскоре перед ними она увидела большие распахнутые настежь деревянные ворота, которые словно приветствовали их, приглашая въехать во двор.
    Великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой ждали их на крыльце.
    Алике бросилась в объятия сестры. Они крепко обнялись, но тут же разъяли свои объятия. Это было типично для всех членов гессенской семьи. Они, конечно, любили друг друга. Они это и доказывали при случае, но всякая излишняя подобная демонстрация оскорбляла их стыдливые чувства.
    Алике была просто очарована этой просторной избой, в которой было столько чисто деревенского обаяния. Ничего церемонного. Никаких прямых готических форм, как на английских зданиях в королевстве ее бабушки, ни этого завезенного из Франции тяжелого архитектурного стиля Людовика XV немецких дворцов, который совсем не нравился молодой принцессе.
    Здесь все дышало отдохновением, покоем, простотой.
    Алике так понравилась ее большая комната, простая без всяких претензий мебель, глубокие кресла, в которых можно было при случае и вздремнуть.
    Алике чувствовала, как ее покидает тревога, которая не оставляла ее со времени пребывания в Бэлморале. Она переживала из-за отца, который тоже немало от всего страдал. Она боялась того, что ее сестра могла наговорить ему по поводу разговоров в императорской Гатчине.
    Виделась ли Элла снова с цесаревичем?
    В первый вечер во время обеда без всякого церемониала, попросту, и потом, после краткой встречи в гостиной, окна которой были распахнуты на лес с его вековыми деревьями, что так располагало к мечтательности, Алике не хватило духа задать сестре этот вопрос.И на следующий день, и во все последующие, когда все совершали прогулки верхом или подолгу купались в реке, теплая вода которой пахла степными травами, или посещали соседей-помещиков, Алике все не находила подходящего момента для доверительного разговора. По правде говоря, она рассчитывала, что Элла заговорит по этому поводу первой.
    Золотое русское лето было в разгаре. Каждый день к ним приезжали кареты с гостями. Соседи приглашали их к себе. В нескольких верстах от Ильинского находилось поместье князей Юсуповых с великолепным дворцом, и совместные обмены визитами проходили без остановки, и объяснялись не светскими обязательствами, а простым вкусом к совместному отдыху.
    Молодые люди, друзья, дети, прислуга — все бродили по полям, ловили бабочек, которых в этих местах так много, причем самых разнообразных и живописных, собирали полевые и лесные цветы, которых там тоже было видимо-невидимо.
    Потом все дружно отправлялись в лес по грибы под руководством доктора Зверева, который лично осматривал каждое лукошко, прежде чем отправить его содержимое на кухню. Иногда все шли собирать ежевику, дикие ягоды или малину — самую душистую во всей России, — хвастался великий князь, — потом эти ягоды сушили на больших досках, но не на солнце, а в тени, чтобы потом делать из сушеных ягод малиновый чай, единственное эффективное, как утверждают, средство от бессонницы.
    Алике, открыв для себя необозримые подмосковные просторы, наслаждалась свободой. Ей нравилось бродить по березовым рощицам, где легкий, ласковый ветерок приводил в трепетное движение листочки, которые, казалось, становились крошечными инструментиками в большом оркестре природы. Однажды на сельской ярмарке, в воскресенье, Алике увидела нечто весьма любопытное, что глубоко взволновало ее. Ей, простой посетительнице праздника, все бедняки низко кланялись. Это был день святого Ильи, патрона церковного прихода Ильинское. Согласие на проведение в этот день ярмарки дал великий князь. Коробейники раскладывали свой нехитрый товар. Повсюду возводились ярмарочные балаганы, карусели с разноцветными лошадками для катания, Отовсюду к этому месту подъезжали телеги, набитые до отказа празднично одетыми крестьянами. Красивые девушки с узорчатыми платками на головах громко распевали песни, а пригожие молодые смуглые парни подбадривали их, не в лад подыгрывая на своих старых балалайках.
    Алике следовала за великокняжеской четой повсюду, от одной лавки к другой. Великий князь не пропускал ни одной из них, ведь там продавалось столько самых необычных диковин. Элла сама водила сестру повсюду. За ними по пятам следовали слуги с большими корзинами в руках, куда они складывали купленный сестрами товар: грубое полотно для деревенских простыней, узорчатую ткань — кретон, носовые платки, разные шали — от самых легких, воздушных до плотных, теплых; копеечные безделушки, оловянные колечки, лихо разукрашенные картонные сердечки, гончарные изделия, глиняную посуду, большие пивные кружки, горшочки для сметаны, стеклянную посуду, графины под хрусталь, стаканы самой различной формы, клубки лент, печенье, колбасу, конфеты...
    Алике остановилась перед одним торговцем, который продавал графин. В нем стеклодув поместил маленькую разноцветную птичку.
    А какие забавные эти табакерки из папье-маше, покрытые глазурью с портретами императора Александра III и императрицы Марии Федоровны.
    От всей этой ярмарочной карусели могла закружиться голова, но Алике даже в такой обстановке постоянно ощущала свое нестерпимое, до боли, желание узнать, поговорит ли, наконец, с ней сестра о Николае Александровиче?
    Однажды вечером, когда все домочадцы, переехав через реку, добрались до Усово, где находился другой дом великого князя, построенный им из белого и серого кирпича, и где обед подавали в большом зимнем саду, в котором росло множество тропических растений и экзотических цветов, Алике случайно оказалась в пустом флигеле рядом с Эллой. Забыв на время о твердости своего характера, она довольно робко спросила ее:
    — Элла, ты никогда не говоришь мне о нем...
    Великая княгиня сделала вид, что страшно удивлена. Как
    будто она не понимала вопрос, заданный сестрою.
    — Кто это — он? Почему ты говоришь загадками...
    — Ты что, Элла, обо всем забыла?
    Алике не отрывала пристального взгляда от лица великой княгини. Не из-за своей злости, а скорее из шалости, что никак не вязалось с ее привычной холодностью и выдержкой, Элла намеренно продолжала молчать. Наконец, ей, видимо, надоело издеваться над сестрой и она сказала:
    — Да, мое маленькое Солнышко, у меня есть вести о цесаревиче. Ты, конечно, хочешь, чтоб я с тобой поговорила о нем, не правда ли?
    Алике была готова опуститься в эту минуту на колени перед сестрой, чтобы та только все ей рассказала. Но какая- то неведомая сила, умение владеть собой, которому она научилась во дворцах, напичканных всевозможными запретами ее бабушки королевы Елизаветы, удержали ее от этого.
    — Меня восхищает твоя выдержка, Солнышко. Ты дотянула до этого вечера, чтобы поговорить со мной об этом. Ты, наверное, догадываешься, что если мне захотелось видеть тебя здесь, у меня этим летом, то для этого у меня была веская причина. Немногие в этой стране могут похвастаться тем, что им удается заставить Николая излить свою душу. Думаю, что мне это удалось. Это теперь известно и его дяде, потому что, как мне кажется, он должен быть в ку рсе дела. Мне кажется, что он обворожен твоей притягательной личностью. И не потому, что хочет мне понравиться... нет.
    Алике так хотелось сейчас заплакать. Она, взяв сестру за руку, прильнула к ней долгим поцелуем.
    — Прошу тебя, Элла, не смейся надо мной, из-за такого жеста! Я представила себе, что целую руку мамочки... Да, все, что ты мне говоришь, меня ободряет, утешает. Мне передавали такие ужасные веши о моем пребывание при царском дворе...
    Но Элла, которая не любиладавать волю своим чувствам, перебила ее:
    — Все, что ты сейчас говоришь — неважно. Важно другое, и ты должна об этом знать. Николай не только тебя не забыл, но он просто горит желанием увидеться с тобой вновь, это он попросил меня пригласить тебя сюда в июле...
    Алике, чувствуя, что больше не сможет сдерживаться, выпалила:
    — Так он скоро приедет?
    Великая княгиня, слишком высокомерная в своем обычном поведении, вдруг ласково потрепала сестренку за шеч- ку, проявляя странную для нее нежность.
    — Увы! Дорогая моя, знаешь, все было уже готово к его приезду. Мы с твоим шурином были бы просто счастливы, от такой благословенной встречи.
    — Он хотя бы не болен?
    — Что ты! Он —- крепкий юноша, и чувствует себя хорошо. Но не забывай — он наследник трона! И его отец отправил его в продолжительное путешествие по разным странам. Он даже побывает на Дальнем Востоке. Ему предстоит совершить официальный визит в Японию... Его путешествие продлится пол год а...
    Краска бросилась в лицо Алике. Она впопыхах произнесла фразу, о которой тут же пожалела:
    — Я уверена, что не император выбрал это время, чтобы отправить сына с дипломатической миссией. Это — императрица.
    Но ожидаемых упреков со стороны Эллы не последовало. Ее сестра молчала. Она приложила палец к губам.
    -Т-с-с! Дорогая моя. Оставь при себе свои мнения. Мария Федоровна на самом деле нас не любит. Она считает нас слишком немками, но не падай духом!
    Николай любит тебя, я в этом уверена!

VI.

    Вернувшись домой, в Дармштадт, Алике столкнулась вновь с привычным одиночеством. Великий герцог Людвиг, здоровье которого сильно пошатнулось, вел фактически за­творническую жизнь. Брат Алике Эрнест, единственный на­следник короны Гессенской жил, в основном, за пределами домашнего очага, в Пруссии, Англии и Скандинавии.
    Куда бы она не шла, где бы не находилась — совершала ли прогулки верхом или присутствовала на официальных приемах в обязательном порядке в силу того, что она оста­валась единственной принцессой в семье, перед ее глаза­ми постоянно стояли голубые глаза ее дорогого Николая. Когда же я снова увижусь с ним? Долгое ожидание казалось ей иногда худшей из казней. Куда ему писать? Неизвестно. Но, тем не менее, внутренний голос ее ободрял. Ее уверен­ность в том, что отсутствующий сейчас ее не забывал, при­давала ей сил. Новая поездка в Англию ее не соблазняла, несмотря на всю проявляемую к ней постоянно нежность со стороны старой королевы. Да и ее кузен, Альберт-Вик­тор (Эдди), ей досаждал. Он продолжал ей делать авансы, в рамках приличий, конечно, но с присущим ему упрям­ством, и требовал обручения, хотя она уже столько раз го­ворила ему — «нет».
    В перерывах между долгими разговорами с Маргарет Джэксон о европейской политике, она занималась изучени­ем русского языка. Ей приходилось вести продолжительные дискуссии с братом о Германии, к которой она с детства чув­ствовала совершенно необъяснимое отвращение.
    Зимой 1891 года великий герцог так разболелся, что все довольно скромные вечера при его дворе были отменены. А балы, устраиваемые некоторыми высокими сановниками Гессена, совсем больше не интересовали Алике. Она посы­лала устроителям цветы, направляла свои сожаления, ис­пользовала любой предлог, и, прежде всего, плохое здоро­вье отца, чтобы только не присутствовать на этих званых сборищах, на которых никогда не бывало искреннего весе­лья.
    В газетах, которые ежедневно доставляли во дворец, она читала о всех важных событиях в России. Так из них ей стал известен весь маршрут путешествия цесаревича: Греция, Египет, затем Индия. Его спутники — князья Оболенский и Барятинский — застрелили там по тигру. Но Николай охотиться не умел. Его все чаще покидало хорошее настро­ение. В пространных письмах к матери, он все время жа­ловался на ужасный климат, на невыносимую жару. Его еще сопровождал в пути его брат Георгий. Он внезапно за­болел, у него началась лихорадка, сильный грудной кашель. По приказу царя пришлось прервать путешествие. Больно­го посадили в Индии на миноносец и отправили назад, в Россию.
    Элла постоянно сообщала Алике новости о путешествен­нике либо через свои слишком длинные, насыщенные мель­чайшими подробностями письма, либо через постоянно высылаемые сестре в Германию вырезки из газет, что позво­ляло ей постоянно быть в курсе всех перипетий своего оча­ровательного принца!
    Теперь, уже в одиночестве, без своего брата, цесаревич посещал различные районы Индии, ее порты, а также побы­вал на Цейлоне, а потом в Сингапуре и Батавии (Индоне­зии), Бангкоке, где король Сиама лично встречал его и уст­роил в его честь пышные празднества.
    Алике следовала за маршрутом цесаревича, словно чай­ка за кораблем. Он весной прибыл в Сайгон, а оттуда в Гон­конг, летом же приехал в Японию в тот момент, когда за­цвели знаменитые японские вишни.
    После посещения Нагасаки и Киото он добрался и до Оцу на острове Хоккайдо.
    Оцу! Там дал о себе знать странный знак Судьбы в жизни этого молодого человека. Никто не мог заранее предполо­жить, как он поведет себя, после того, как водрузит себе на голову русскую корону.
    Однажды утром, Алике из газет, а не из письма Эллы, уз­нала, что на цесаревича на одной из улочек Оцу напал ка­кой-то самурай и ранил его ударом сабли по голове. Она чуть с ума не сошла от такой страшной вести! Она не могла поверить, что такое могло произойти, — покушение на цар­ского наследника. Два дня спустя последовало официаль­ное сообщение японских властей, и в нем говорилось, что цесаревич самым чудесным образом остался в живых толь­ко благодаря своему хладнокровию. Алике с облегчением вздохнула. Она получила несколько телеграмм от сестры из Санкт-Петербурга. Оказывается, лезвие сабли убийцы лишь скользнуло по черепу цесаревича, разрезав ему лоб. Рана оказалась неглубокой. Нападавший хотел повторить удар, но сопровождавший цесаревича рослый греческий князь Георгий, вовремя подоспев, отвел занесенную саб­лю своей палкой. Что же там на самом деле произошло? Часто говорилось о покушении на жизнь цесаревича со сто­роны религиозного фанатика, разъяренного святотат­ственным поведением Николая и его спутников. Во время посещения священного храма он якобы совершил непрос­тительные оскорбительно для верующих промахи, что и привело к попытке фанатика расправиться с наследником дома Романовых.
    Но существовала и другая версия. Самурай, как говори­ли, был разгневан особыми знаками внимания, которые оказывал цесаревич его красавице жене, и ревнивый муж решил его убить.
    Обезумев от беспокойства, Алике ходила словно разъя­ренный зверь по вольеру, не находя себе места. Нужно по­просить совета у сестры, — решила она. Нужно ли ей выра­зить свое сочувствие в письме наследному принцу? Элла тут же прислала ответ: нет, ни в коем случае! Не стоит пока ни­чего давать знать ему о себе, чтобы он не знал, что ей все известно об этой драме, которая могла бы обернуться насто­ящей трагедией.
    Однажды утром Алике с содроганием сердца заметила среди почты, поступившей из Санкт-Петербурга небольшой конвертик с национальным гербом России. Она быстро вскрыла его.
    «Дорогая Алике, видите, я жив... Теперь у меня на лбу шрам. Для Японии нет места в моем сердце, и это можно понять, только посмотрев на мое лицо. Будьте здоровы, я ничего не забыл. Николай».
    Охваченная нахлынувшими эмоциями, Алике бросилась на свою кровать и разрыдалась. Она перечитывала эту коро­тенькую записочку, единственную весточку, которую полу­чила она после теперь такой давнишней встречи.
    Ответит ли она ему?
    Элла посоветовала ей пока подождать. Не объясняя при этом, почему. Она умоляла ее не раздражать императорскую чету, не забывать о ней. Ни царь, ни царица и слышать не хотели о немецкой принцессе в их семье. Оппозиция при­обретала ясные очертания, но Элла выжидала...
    Алике превратилась в сиделку у изголовья кровати отца и теперь со страхом, ежеминутно думала, что она его вот-вот потеряет. Он тихо отошел в мир иной в своем деревянном домике в Вольфсгартене. Его наследником стал Эрнест. Но этот великовозрастный холостяк мало заботился об обязан­ностях, возлагаемых на него короной, и старался любыми способами избегать такой «скуки».
    Все правящие княжеские фамилии Германии прислали Алике свои соболезнования.
    Алике в черных, траурных одеждах скорбно шествовала за катафалком. Она не могла плакать, видно уже все слезы были выплаканы. Теперь она была сиротой, ставшей хозяй­кой дома. Брат переложил на нее все обязанности по орга­низации повседневной жизни во дворце, а также все те, ко­торые были связаны с их положением правящих особ, — приглядывала теперь она и за прислугой. Она предприни­мала весьма похвальные усилия, чтобы быть на высоте сво­его нового положения, аккуратно исполнять все, что ей над­лежит, и стараться не думать ни о своих тайных желаниях, да и мечтать поменьше.
    Она действовала как автомат, утратив свою прежнюю гибкость стана, — как утверждали официальные лица, оста­вавшиеся в это время при Дармштадтском дворе: Алике от­давала распоряжения, готовила приемы, передавала текст постановлений брата местной прессе, важным сановникам и дипломатам, проживавшим в великом герцогстве.
    Постепенно ей приходилось возврашаться к куртуазной придворной жизни этого крошечного государства, щедро расточать всем улыбки. После официальных ужинов начи­нались балы, на которых молодые девушки, дочери высо­ких должностных лиц, военачальников отчаянно вальсиро­вали, полагая, видимо, что тем самым они способствовали славе их крохотной родины. Все более уверенно входя в свою новую роль, которую ее заставляли играть, Алике до- казывала всем, какая она превосходная принцесса, которая с присущей ей элегантностью заменяла своего брата. Ко­ролева Виктория сильно переживала за свою внучку. Она говорила: «Молодость проходит гораздо быстрее, чем твер­дят придворные. Нужно непременно изменить ситуацию, сложившуюся в Дармштадте. Сколько может мое дорогое Солнышко приносить себя в жертву ради поддержания дома брата?»
    И так как королева Виктория всегда твердо знала, чего она хочет, то, видимо, судьба, принимая облик галантного мужчины, не могла ей не повиноваться.
    С каждым днем Алике наделяла себя все большей ответ­ственностью, исполняя свою роль великой герцогини Гес­сенской — по доверенности. Ее брат, большой ленивец по характеру, взваливал на ее плечи все домашние дела* до са­мых мелочей. Теперь за столом реликого герцога появлялись только такие лица, которые вызывали симпатию у Алике. Эта серьезная девушка всегда принимала свою новую роль близко к сердцу. Порой страдающие души стремятся найти убежище в этой показной эквилибристике слов и жестов, чтобы меньше терзаться, и за внешним проявлением своей властности скрыть свою истинную сущность, сохранить ее самую строгую анонимность.
    Великий герцог Эрнест, который так же, как и она, обо­жал свою английскую бабушку, однажды летом согласился провести его у нее, в Бэлморале.
    И там он впервые в жизни по-настоящему влюбился. Ко­ролева Виктория на самом деле, видимо, обладала даром со­единять в брачном союзе самые неподходящие пары. Со­блазнительная Виктория Эдинбургская завоевала сердце своего кузена. Теперь он даже не мог и думать о возвраще­нии в Германию, хотя бы без обещания жениться на ней. Королева Виктория настаивала только на этом. Во-первых, старая королева, насколько известно, имела слабость ко вся­кого рода любовным историям, и в последние годы ее жиз­ни ее любимым развлечением было создание различных брачных союзов. А этот предполагаемый брак Эрнеста с Викторией вполне устраивал английский трон. Королева пообещала своему внуку — свадьба будет сыграна, причем в самое ближайшее время. Весь двор одобрял такое ее реше­ние, ну а что касается невесты, Виктории Эдинбургской, то ее мнением никто, в сущности, не интересовался. Она ста­ла официальной невестой, не успев даже осознать, желает ли она сама этого брака или нет.
    Вся Шотландия заранее радовалась такому важному для нее событию.
    Алике в своем Дармштадте ничего не знала о том, какие события назревают в Бэлморале, и, когда она получила теле­грамму, и звещавшую ее о близком бракосочетании ее брата с ее кузиной, Эдинбургской принцессой, она вся похолодела.
    Удивление сменилось приступом ярости. Она уже чув­ствовала, что будет изгнана из этого дома, где она царствова- jfa, где была хранительницей прошлого, священных воспоми­наний о их предках. Разве все ее сестры не покинули родитель­ское гнездо, не отправились на поиски своего эгоистического счастья? И вот теперь и ее братец, который был таким бес­помощным без нее, устремился к личному счастью. Но это еще не самое главное. Есть кое-что и посерьезнее. Разве сможет она жить здесь, в Дармштадте, в отцовском замке, где так чтятся обычаи предков, рядом с какой-то иностранкой, которой придется уступать дорогу? Она не хотела поздрав­лять с этим событием своего брата, но ее фрейлины все же заставили направить ему телеграмму.
    Алике совсем не нравилось грозившее ей новое испыта­ние. Разве она не замкнулась в себе, не отказалась от поез­док в Европу, в Россию, чтобы там осуществилась ее тайная мечта о встрече с цесаревичем? Фактически она приносит свою жизнь в жертву своему брату, и вот теперь, благодаря умению интриговать, ее дальняя родственница готовила ей новое место, явно недостойное ее бьющей через край энер­гии и твердой воли.
    Великий герцог Эрнест вернулся в Дармштадт полный решимости предоставить своей будущей супруге полное превосходство над сестрой.
    Алике вновь страдала, чувствуя себя затворницей. Кто, черт подери, была эта кузина Виктория, которая даже ни разу не побывала здесь, в Дармштадте, которая вот-вот явит­ся сюда как самозванка, чтобы самой приглядывать за ее прекрасными садами, усеянными цветами, за ее уютными гостиными, где так хорошо сидеть в окружении книжных полок и глядеть на потрескивающий в камине огонь. Таким образом, она получит право рыться в ее белье в шкафах, во­рошить кружева ее забытых предков, сортировать коллек­цию материнских вееров. Будет смотреться в те зеркала, в которых отражалось лицо и фигура великой герцогини Али­сы, державшей на руках ее, свое маленькое Солнышко.
    Алике понимала, что ей придется смириться с таким по­ложением вещей, но ее воля бунтовала против этого.
    Все эти дни ее мучили приступы гнева, особенно тогда, когда со всей Европы приходили поздравительные телеграм­мы. Ее брат только улыбался, едва удостаивая эти бумажки взглядом.
    Брачная церемония должна была состояться в Кобурге, колыбели их рода. Семидесятипятилетняя королева Викто­рия сообщила о своем приезде. Этот брак, который одобря­ли все европейские королевские дома, стал еще и предлогом для дружеской встречи многих сюзеренов. Каждый монарх приезжал со своей свитой, приглашенные приглашали сво­их, в результате гостей оказалось так много, что было при­нято решение кормить всех обедом в два приема, — в восемь часов вечера и в девять.
    Принц Уэльский Эдуард, будущий английский король Эдуард VII, сопровождал свою матушку, о прибытии кото­рой оповестил целый отряд английских драгун.
    За тридцать шесть часов до этого, теплым апрельским днем в своем императорском вагоне из Санкт- Петербурга в Кобург отправился и Николай в сопровождении трех своих дядей — великих князей Владимира, Сергея и Павла.
    Алике, сгорая от нетерпения, испытывая великую ра­дость, приехала на вокзал, чтобы там его встретить. Сердце ее колотилось в груди. В своих многочисленных письмах Элла сообщала ей, что цесаревич, желая угодить желанию родителей, рассматривал возможность брака с французской принцессой... но несокрушимая уверенность Алике стойко противостояла всем этим горьким для нее слухам, которые стремились разрушить все ее светлые надежды.
    Николай, едва выйдя из вагона, с самым серьезным ви­дом поклонился принцессе.
    Важные сановники, фрейлины, почетные гости, ожидав­шие на перроне, когда им подадут кареты, чтобы ехать во дворец, наблюдали за этой встречей молодых людей, кото­рые глядели друг на друга с нескрываемой нежностью.
    — Николай, — прошептала Алике, не чувствуя себя от радости, — сколько времени прошло! Вы хоть меня узна­ете?
    — Я никогда не забывал Вас, ни на мгновенье...
    У нее отлегло от сердца. Ах, все эти злые языки, глупые болтуны из ее свиты доносили до нее злобные слухи, чтобы ее обескуражить.
    Но Николай стоял передней, вот он, он ей улыбался, лас­ково смотрел на нее своими голубыми глазами, даже не гля­дел, а пожирал... Как им обоим хотелось в эту минуту ока­заться подальше от этой разодетой толпы со звонкими ти­тулами, заботящейся только о старшинстве по чину да о соблюдении придворного этикета. Ах, если бы они только могли, взявшись за руки, убежать вдвоем куда-нибудь, слов­но влюбленные, испытывающие сентиментальное притяже­ние. Но он был наследником трона русской империи и здесь, в Дармштадте, ее представлял, а она, сестра жениха, должна была учтиво принимать представителей европейской арис­тократии по случаю такого важного события, — бракосоче­тания, на которое слетелось столько журналистов со всего мира!
    Был устроен семейный обед. Баттенберги, князь Генрих Прусский и его жена Виктория просто пожирали их глаза­ми, великая княгиня Мария Павловна (тетя Михен) строи­ла из себя важную персону в потрясающем выходном пла­тье, кайзер со своей свитой, все были чрезвычайно взволно­ваны.
    После обеда, к которому гости едва притронулись, вся «компания» отправилась в оперетту, которую давали в честь будущей супружеской четы герцогства Дармштадтского.
    Николай все время не спускал глаз с Алике* На ней было очень красивое зеленое муслиновое платье. Скромное оже­релье из изумрудов ее матери оттеняло белизну ее шеи. Це­саревич все время старался подойти к ней, поговорить, но все его попытки были напрасными... Этот вечер она посвя­тила только семейным заботам, только соображениям дина­стического свойства.
    На следующее утро, не в силах больше терпеть проволо­чек, Николай вошел в апартаменты принцессы Алике.
    Миссис Орчард бросила на него благожелательный взгляд. Она проводила его в маленький будуар перед спаль­ней своей воспитанницы.
    — Извольте подождать здесь, Ваше императорское вы­сочество, — сказала она, — сейчас к вам выйдет принцес­са. У нее еще там ее парикмахер. — Она церемонно откла­нялась, но в глазах ее проскочила лукавая искорка.
    Николай смотрел через большое окно на ухоженные ал­леи в саду, покрывавшиеся первой весенней зеленью. Он увидел в комнате большую корзину цветов, которую он еще на рассвете приказал своему камергеру сюда доставить. Он, подойдя к корзине, хотел удостовериться, хорошо ли при­колота его визитная карточка, и в это мгновение дверь спаль­ни распахнулась,
    Алике радостно подбежала к нему:
    — Николай!
    — Алике!
    Он опустился перед ней на колени, его губы прикасались попеременно к ручкам принцессы.
    Она подняла его, и не спеша, словно речь шла о каком- то предмете, не имеющем никакого отношения к ее личной жизни, осведомилась:
    — Значит, вы меня любите?
    Николай, который заготовил пламенную речь, молчал. Он чувствовал что-то вроде опьянения, которое не позволя­ло ему разжать губы.
    Она пригласила его сесть на канапе перед собой. Но он не сел, подошел к ней и, взяв ее за руку и устремив на нее взор своих голубых глаз, с дрожью в голосе спросил:
    — А вы?
    Помолчав немного, она ответила:
    — И вы еще спрашиваете! Вы же знаете, Николай, что я Вас люблю, будьте уверены в этом. Что Вы есть и будете единственной моей любовью в жизни... Я была еще ребен­ком, мне, если вы помните, было двенадцать лет... и, когда я впервые увидела Вас, сердце мое сильно забилось. Это был для меня праздник, но праздник весьма печальный. Эта ма­ленькая девочка жила с отцом, вдали от всех празднеств, от всех великих людей. Будет ли у меня когда-нибудь возмож­ность вновь увидеть того, которого я выбрала для себя раз и навсегда, — спрашивала я тогда себя.Он подошел к ней ближе, обнял ее, прижал к себе, поце­ловал ее золотистые кудряшки, спадавшие на ее ушки, и впервые прошептал ей такие слова:
    — Дорогая! Дорогая моя, я Вас люблю... Эта свадьба Ваше­го брата — лишь предлог. Я решил приехать сюда, чтобы сно­ва увидеть Вас и попросить Вашей руки. Алике, обожаемая Алике, хотите ли Вы стать моей женой? — На сей раз выдер­жка изменила Алике. Она крепче прижалась к нему, залива­ясь слезами, прижалась к тому, чьи только что произнесен­ные слова говорили о том, что перед ней — ее жених...
    Николай открыл двери соседней комнаты. Там, в гости­ной > удобно устроившись у камина, сидела великая княги­ня Елизавета, глядя на то, как в камине гасли раскаленные угольки.
    —Тетя Элла, — закричал цесаревич, — тетя Элла, — я вам всем обязан, мой ангелочек теперь рядом со мной. Она со­гласилась стать моей женой. Вы, тетушка, та фея из сказки, которая раздает счастье...
    Сестры молча обнялись. Чтобы не вызывать излишнего шума, великая княгиня под каким-то предлогом улизнула, бросив на своего племянника проникновенный взгляд. Молодые люди остались наедине. Николай чувствовал, что наступает самый ответственный момент. Стоя перед невес­той, цесаревич взял ее за руки. Спокойно, тихим голосом он перешел к главной, самой важной теме:
    — Обожаемая Алике, теперь мне придется потребовать от Вашей любви ко мне одной большой жертвы...
    Алике вдруг испытала безотчетный страх. Какая еше трудность возникла на пути к их союзу, что за препятствие?
    — Алике, после свадьбы вы станете русской, великой це­саревной, наследницей престола, потенциальной императ­рицей. По вековым законам нашей империи Вам нельзя ос­таваться в лютеранской религии. Вам нужно от нее отказать­ся и принять православие.
    Лицо у Алике смертельно побледнело. Она, обхватив го­лову руками, зарыдала. Из-за рыданий она не могла произ­нести ни единого слова.
    — Алике, наше Солнышко, как говорит тетя Элла, неуже­ли Вам так трудно стать истинной православной, чтобы быть моей женой?
    Алике подняла на него свое заплаканное лицо.
    — Николай, нет, такое мне не по силам... я не могу, я ду­маю, что это просто невозможно...
    — Но Ваша сестра подала Вам пример, она добровольно поменяла свою религию, когда вышла замуж за моего дядю Сергея Александровича, хотя этого от нее и не требовалось. Он — не прямой наследник престола. Могу назвать Вам, дорогая, сколько угодно прецедентов. Вспомните о других государынях, которые предшествовали Вам, о нашей Екате­рине Великой. И хотя не пристало шутить атакой серьезный момент, могу напомнить вам слова короля Франции Генри­ха IV, который изрек вот эту бессмертную фразу: «Париж сто­ит мессы». Я не предлагаю Вам Париж, дорогая, но, кто зна­ет, все же когда-нибудь я стану императором, я этого хочу...
    Алике, несколько разочарованная тем, что Николай вдруг заговорил о своих амбициях, вдруг вновь обрела хладнокро­вие и с достоинством сказала ему:
    — Николай, даже если бы Вы были простым лейтенантом в армии моей бабушки, я все равно бы вас также любила. Ваш высокий ранг, я бесспорно уважаю, я им восхищаюсь, но даже он не может заставить меня смириться. Не ранг, а ваши голубые глаза, любовь моя, овладели моей душой. Господу угодно, чтобы я была рядом с Вами, но прошу Вас оставьте в покое мою веру, уважайте ее, как я уважаю Вашу...
    Время шло. И того, и другого ждали свои обязанности, и сейчас было недосуг заниматься личной жизнью. Маятник неумолимо раскачивался. Пробило двенадцать — полдень.
    Алике встала, сделала неловкий реверанс, слезы поблес­кивали в ее глазах.
    — Прошу Вас простить меня, мой единственный друг... Мне нужно спешить. Новобрачные, наверное, заждались меня. После окончания брачной церемонии мы, наверное, увидимся, если только нам позволят другие гости. Каждый требует к себе внимания.Он опустился перед ней на одно колено. Его голубые гла­за заволокла пелена слез.
    — Солнышко, мой долгожданный ангел... Для чего Вы заставляете страдать нас обоих, кто дал Вам на это право? Если Господу было угодно соединить нас, то почему рели­гиозные различия должны нас разделять? Ноя вас так силь­но всем сердцем люблю, если Вы будете упорствовать и от­казывать мне в том, чего требуют придуманные не мной законы, то, вероятно, мне придется отказаться от своих прав на корону и передать ее своему брату — Михаилу... Но тако­го трагического исхода не перенесет мой августейший отец. Но мать...
    — Ваша мать? — удивленно переспросила принцесса.
    — Моя мать посоветовала мне прислушиваться к голосу своего сердца.
    — Вот никогда бы не подумала, — невольно вырвалось у Алике, которая старалась скрыть свое неверие.
    Он хотел было ее снова обнять, но она выскользнула и сказала ему на прощание:
    *— Я обещаю вам, Николай, подумать, собраться с мыс­лями. Если мне когда-нибудь придется стушеваться, уйти в тень, ради вашего восхождения на царство, то я это послуш­но сделаю... но отказаться от религии моей матери...
    Она не договорила. Цесаревич остался один в гостиной, которая в это мгновение показалась ему такой враждеб­ной, словно площадь, на которой полно недружелюбного народа!
    Расстроенный цесаревич в тот же вечер написал матери: «Я пытался объяснить ей, что она не может, не должна от­казываться выходить за меня замуж... а она все плакала и только повторяла: “Нет, нет, я не могу”. Но я настаивал, настаивал на своем, и эти уговоры продолжались часа два, но не дали никакого результата,,.»
    На следующий день все дальние родственники, члены дружеских семей, прибывшие со всей Европы в Кобург, были в курсе происходивших событий. Бракосочетание ве­ликого герцога Эрнеста, эта главная причина сбора стольких величеств и высочеств, отошла как бы на задний план. Пред­стоящая свадьба герцога бледнела, становилась чуть ли не банальностью по сравнению с надвигавшимся другим, куда более важным событием — обручением будущего императо­ра! Теперь Николаю не было нужды брать на себя роль ад­воката перед Алике. Все приглашенные, все близкие и даль­ние родственники старались найти аргументы поубедитель­нее, чтобы победить тревожную неуступчивость принцессы, заставить ее отказаться от своей религии!
    Великая княгиня Элла «обрабатывала» свою сестренку. «Нужно подчиняться велению сердца», —* уговаривала она ее. Вот она, Элла, нарушила семейную традицию, добро­вольно приняла православие, только чтобы понравиться своему мужу, великому князю Сергею Александровичу. Никто ее к этому не принуждал. По нескольку раз надень вдалбливала она в голову строптивой Алике эту идею. Не­ужели она готова отказаться от такой большой, такой ис­кренней любви к ней Николая из-за не столь уж важного вопроса о религиозных различиях? Она клялась, что их ро­дители на небесах непременно благословили бы ее оттуда, что вступление в лоно другой церкви никак не могло отри­цательно сказаться на ее совести, ведь Бог — повсюду, Ему предназначен культ души и культ любви... Алике провела бессонную ночь. Через щели в шторах она видела, как зани­малась заря, слышала раннее щебетание птиц. Она, стара­ясь быть очень честной с самой собой, не хотела слушать ничьих советов: нет, такую жертву требовал от нее не Нико­лай. Этого требовало его положение цесаревича-наследни- ка православной короны! Разве он не предлагал ей отказать­ся от всех своих привилегий, ради женитьбы на ней? Како­го еще более убедительного доказательства его любви к ней она могла требовать от него?
    Алике унаследовала от своей бабушки ее прямодушие. Она знала какой замечательной женой для своего мужа была королева Виктория. И английская королева первой наруши­ла свою привычную выдержку и вовлекла внучку в разговор о религии.
    Утро 8 апреля 1894 года выдалось таким светлым, просто лучезарным! Она потребовала, чтобы ей принесли порань­ше чаю, наспех умылась, оделась, чтобы не терять драгоцен­ных часов на эту процедуру, и тут же побежала искать сест­ру и тетю Михен, великую княгиню Марию Павловну, жену старшего дяди Николая, великого князя Владимира Алек­сандровича. Она ее так поддержала накануне.
    Это был такой солнечный денек, поистине день обруче­ния! С решительным видом, очень быстро Алике шла по парку к тому дворцу, в котором остановилась ее тетка, Ве­ликую княгиню предупредили, сообщили о ее приходе, и та тут же приняла родственницу.
    — Ваше высочество, прошу простить меня за столь ран­нее вторжение...
    — Охотно, тем более что Вы хотите сообщить мне какую- то добрую весть, я в этом не сомневаюсь.
    Алике сделала обычный реверанс. Великая княгиня лю­безно протянула ей руку.
    — Ну, дитя мое, Вы наконец сумели преодолеть свои предрассудки? Вы намерены стать моей племянницей, не так ли?
    Алике была слишком возбуждена, слишком счастлива, чтобы медлить с ответом. Она выпалила на одном дыхании:
    — Да вы правы!
    Она бросилась перед великой княгиней на колени, утк­нулась лицом в ее платье.
    Какой это был сладостный момент для обеих женщин, теперь они становились гораздо более близкими по родству.
    Августейшая тетя тут же послала за племянником, кото­рый обитал в другом флигеле. Ей теперь нужно было ждать, но каким приятным было это ожидание! Алике даже закры­ла глаза, чтобы получше насладиться этими дивными мину­тами. Николай не заставил себя долго ждать.
    Обняв свою тетку, он открыл свои объятия и для Алике, теперь такой расслабленной, обмякшей, опьяненной тем счастьем, которое она, наконец, согласилась добиваться вместе со своим любимым.Николай восторженно записал в своем дневнике: «Ве­ликолепный, незабываемый день в моей жизни, день по­молвки с моей горячо любимой, моей несравненной Алике. О Боже, какая гора свалилась с моих плеч! Какую радость я испытываю! Целый день я провел, как в дурмане, не отда­вая себе отчета, что, собственно, со мной произошло! Кай­зер Вильгельм сидел в соседней комнате и ждал с дядями и тетями окончания наших переговоров. Вместе с Алике я прямо пошел к королеве Виктории, после чего ктете Марии, где произошла долгая, чувственная сцена, когда мы все об­нимали друг дружку и радовались. После завтрака мы отпра­вились в домашнюю церковь великой княгини Марии, где состоялся благодарственный молебен. Даже не верится, что теперь у меня есть невеста...»
    Многочисленные прибывшие в Кобург гости не спуска­ли глаз с молодой императорской пары. Все во дворце радо­вались, на городских улицах все были в восторге. Теперь повсюду — от самых скромных отелей до роскошных апар­таментов королевы Виктории, — все говорили лишь об од­ном: этом замечательном событии.
    С каждым днем радости у цесаревича все пребывало. Его дневник свидетельствует о переживаниях его сердца:
    «Кобург, 12 апреля. Сегодняутромя проснулся,думаяотом, что начинается новый прекрасный день. В 10 часов Алике за­шла за мной, и мы отправились вместе пить кофе к королеве. Она сказала, что теперь я могу называть ее просто бабушка. Во время завтрака под окнами играла военная музыка. Мне при­шлось, сидя в комнате Алике, отвечать на ворох телеграмм.
    В три часа дня мы позавтракали во второй раз у короле­вы , после чего мы с Алике пошли в «Розенау», где собралась целая компания для игры в теннис и для чая. Я оставался в комнате моей горячо любимой Алике до восьми часов с чет­вертью. С разрешения тети Марии я переехал из замка в не­большой ее домик, рядом с виллой, в которой сейчас живет Алике. Я занял апартаменты Альфреда, который сегодня уехал в Потсдам; комнаты очень удобные, но самое главное, что я нахожусь рядом со своей возлюбленной».
    Суббота, 16 апреля 1894 г
    «День холодный и серый, но на душе было светло и ра­достно. Мы отправились на первый завтрак к тете Марии. В одиннадцать я пошел в церковь. В пять часов прибыл осо­бый курьер, который доставил нам почту, — такие милые письма, орден Святой Екатерины и прекрасный подарочек для Алике от папы и мамы: пасхальные яйца. Какую радость испытали мы оба! Я зачитывал ей письма от маман, пол­ные нежной любви, радости, абсолютного удовлетворения. В шесть вечера мы отправились во дворец, чтобы попро­щаться с королевой. Она уезжала в Англию, и до вокзала ее провожал целый полк немецких драгун. После обеда я, на­конец, остался наедине со своей дорогой и нежно любимой Алике!»
    Нужно сказать, что еще никогда эта романтически на­строенная Германия не знала более светлых дней. Королева Виктория возвращалась в Лондон, очарованная цесареви­чем, будучи убежденной в том, что этот брак, через который будущий царь сближался с половиной правящих домов Ев­ропы, и станет для нее, этой Европы, его гарантом на дол­гие годы. Таким образом, старые обвды, накопившиеся пос­ле Крымской войны, которые до сих пор разделяли Россию с Англией совершенно улетучивались.
    Но ей было мало лишь повсюду говорить о своем удов­летворении этим делом. Помолвка ее внучки состоялась как раз вовремя, чтобы способствовать смягчению проводимой ею внешней политики. Она уже строила планы на будущее, собиралась направить приглашения Алике прибыть летом следующего года к ней, в Виндзор, и там потом к ним при­соединится цесаревич Николай.
    В виду того, что в Кобурге собралось так много род­ственников, принц Альберт предложил всем сфотографи­роваться на память. Объектив зафиксировал замечатель­ную панораму королевских европейских династий — тридцать членов семьи. Старая королева, маленькая, чуть сгорбленная, но крепкая, как скала, устроилась в центре, в первом ряду, с тростью в руках. Кайзер со свирепо-тор- чашими усами, разумеется, в военной форме, был един­ственным сидяшим из мужчин в этой компании. Николай, с красивым, почти детским лицом, в котелке, стоял рядом с Алике, на очаровательном личике которой застыла до­вольная улыбка...

VII.

    В это же время в Санкт-Петербурге повсюду: во дворце императора, в церквях, университетах, в светских гости­ных, на улице — все только и говорили об обручении на­следника.
    Императрица Мария Федоровна не меняла своего враж­дебного отношения к помолвке. Но так как она не сумела найти сыну другую невесту, отвечавшую, на ее взгляд, всем требованиям цесаревны, она несколько умерила свой пыл.
    Все великие княгини, за исключением Эллы, были еди­нодушны, считая маленькую Гессенскую принцессу не бо­лее чем самозванкой. «Разве мало в Европе других красивых девушек, — говорили они между собой, — более даровитых, чем эта маленькая высокомерная и надменная провинциаль­ная немецкая аристократка, которая вознамерилась стать второй дамой империи!»
    Александр Ш сильно недолюбливал Англию. Непопуляр­ность Великобритании, особо разжигаемая довольно могу­чей в императорских кругах французской партией, никак не давала повода рассчитывать на симпатии по отношению к этой внучке королевы Виктории, которая вскоре станет рус­ской государыней!
    Эта странная, молчаливая сиротка многих не устраивала.
    Более того, во многих кланах шептались о том, что здо­ровье императора пошатнулось, что он может скоропостиж­но преждевременно умереть, и, таким образом, невеста Ни­колая сразу же после его смерти станет императрицей, не пройдя через испытательный срок в роли великой княгини.
    Словоохотливые придворные дамы только и говорили об этом «досадном событии», намекая на то, что цесаревича заставили жениться на ней в силу высших государственных интересов!
    Какая злобная, безмозглая глупость! Все эти россказни, слухи и толки не могли скрыть того факта, и об этом было хорошо известно окружению Их величеств, что наследник трона уже несколько лет испытывал неистребимое влечение к этой немецкой девушке. Молодой человек был влюблен в свою невесту, он сам по своей воле ее выбрал, противопо­ставив свою к ней жаркую любовь той холодности, с кото­рой его родители воспринимали эту увлеченность.
    Ну* а что испытывала Алике со своей стороны? Простые смертные часто стремятся унизить тех, кто выше их, чтобы сравнять их с собой. Так, повсюду говорили, и, прежде все­го, в этом усердствовала принцесса Радзивилл, что Алике пошла на этот брачный союз из своего непомерного тщес­лавия и усталости. Все это, конечно, злобная ложь, которая тут же пропадает, стоит лишь перейти к анализу их чувств. Алике с Николаем с раннего своего детства оказались в при­вилегированном кругу, очерченном взаимной любовью, любовью уникальной, любовью на всю жизнь, любовью, угорая принимает божественную сущность на этой Земле и кажется самым нежным дыханием Божиим!
    У многих биографов Алике можно прочитать, что она, не фудучи способной в силу своей природы довольствоваться второстепенной ролью, обладала слишком большими пре­тензиями. Что же могло бы говорить в пользу такого сужде­ния в«е юные годы? Ей, конечно, льстило, что на ней оста­новил свой выбор молодой, очаровательный, влюбленный ВДее принц, предложил ей разделить с ним один из самых др&срасных тронов в мире. Что же здесь плохого? Это — вполне нормально. Ну, а какая другая девушка, окажись она на се месте, не почувствовала бы и умом и своим сердцем прелесть подобного одержанного ею триумфа? Разве она сверхчеловеком, чтобы оставаться абсолютно безраз­личной к такой чести, от такой всепоглощающей страсти, когда претендент на ее руку был даже готов отречься от пре­стола, если бы она ему отказала в его желании связать с ней свою судьбу?
    Каждый день Алике присылали все новые подарки — красивые драгоценные украшения, кружева, самые прекрас­ные в мире меха,.. Русская императрица постоянно спраши­вала ее по поводу того, какое придано? она Зкелает, — по древнему русскому обычаю, приданое такой невесте дарил русский двор.
    ...После двух недель невообразимого счастья Николай собирался в дорогу, — нужно было возвращаться в Россию, домой. Последний вечер в Германии он провел в комнате Алике. Он в своем дневнике сделал такую запись: «Мы дол­го были вместе, она была необычайно нежна со мной... это так необычно — приходить и уходить, когда хочешь, без малейшего ограничения. Как грустно расставаться с ней, хотя бы на одну ночь...
    Заперевшись в своей каюте на императорской яхте «По­лярная звезда», которая увозила его на восток, к русской сто­лице, Николай чувствовал, как его сердце переполнилось любовью и грустью. У него на пальце поблескивало обру­чальное кольцо. «Впервые в жизни я надел кольцо на палец. Мне кажется, что это смешно. Но ничего не поделаешь, ведь оно — символ обручения», — записал он в своем дневнике.
    Но с приездом в столицу его путешествие не закончилось. Теперь нужно было ехать в Гатчину, чтобы рассказать все о своей поездке, о случившемся в Германии матери. Родите­ли по такому случаю созвали всех членов семьи. Царь в кос- тюме охотника обнял его. Он с рассвета охотился и даже убил утку, и не успел даже переодеться. Ему очень понравились телеграммы от Алике и королевы Виктории. После того как завтрак завершился, цесаревич увел мать в парк, чтобы там, наедине с ней, без сопровождающих, все ей подробно рас­сказать, доверить ей свои самые сокровенные чувства.
    На следующий ;1,снь он должен был возвращаться в Санкт-Петербург. У него там оставались невыполненные обязательства. Вернее одно, но очень важное. Здесь следу­ет подчеркнуть, что среди неопровержимых достоинств этого молодого человека верность занимала первое место. Как и большинство молодых людей, доживших до двадца­тишестилетнего возраста (он родился 18 мая 1868 года), он познал женщину, и не одну. Он всегда был мало склонен к любовным приключениям, с детства отличался серьезнос­тью, и, вероятно, долгое время вел бы монашескую жизнь, если бы сами его воспитатели не подтолкнули его к этой авантюре.
    Она произошла весной 1890 года, несомненно, кем-то подготовленная с точной целью, встреча с молодой, семнад- датилетней балериной балетной труппы императорского двора, которую звали Матильда Кшесинская. Хрупкая, ма­ленького роста очень подвижная, вся такая воздушная, с лебединой шеей, смеющимися глазками, Кшесинская ста­ла впоследствии лучшей балериной своего поколения. Мно- 1Ие даже говорили, что она — гениальная танцовщица.
    Сам царь Александр III, поздравляя балерину с ее успе­хом, в своей ложе представил ее своему сыну. Пожимая ее «аленькую, как у птички лапа, ручку, он сказал ей: «Так будьте же украшением и славой русского балета».
    После этого ее пригласили на ужин с императорской се­мьей.
    В тот вечер, в своей комнате, в Гатчинском дворце, Ни- вояай вспоминал эту встречу в царской ложе: как их взгля­ды встретились, как оба они чуть покраснели, как дрожал голос и у нее и у него, выдавая тревожное, сладкое волне­ние...
    - 'Николай, этот неопытный кавалер, ничего не знал об «с!сусстве галантного обхождения, и даже не пытался искать Новой встречи с балериной. Но она сама, эта хитроумная девушка, очень скоро разузнала распорядок дня цесареви­ча. Ей стало известно, что почти ежедневно Николай со сво­ей сестрой Ксенией выходили на балкон Аничкова дворца, Ч*«бы сверху понаблюдать за разношерстной толпой, запол­нявшей Невский проспект.
    Кшесинская теперь каждый день в определенное время ос­танавливалась перед дворцом, высматривая своего очарова­тельного принца, сгорая от желания поскорее его увидеть. Весь май после из встречи она украшала свою комнату русскими трехцветными флажками с голубой, белой и красной полосками.
    Ее специально вызывали в Красное Село, где она давала концерты для офицеров в военном лагере.
    Все лето Николай довольно часто виделся с юной бале­риной. Но сам он никогда к этим встречам не стремился. Он теперь постоянно думал о своей блондинке, этой северной принцессе, об Алике Гессенской, образ которой все время стоял у него перед глазами.
    Но потом произошло то, что и должно было произойти. Николай по достоинству ценил громадный талант балери­ны и присутствовал почти на всех ее спектаклях. Он в своей ложе подолгу болтал с ней перед поднятием занавеса. Пос­ле окончания представления любовники укатывали куда- нибудь на тройке, и эти долгие ночные прогулки крепче привязывали их друг к другу.
    Матильда, конечно, прекрасно знала, что Николай на ней никогда не женится. Ему хватило мужества однажды при­знаться ей в том, что одно прекрасное видение постоянно его преследовало — видение очаровательной принцессы...
    Матильда тогда часто плакала. Но ее увлеченность этим молодым человеком была настолько непреодолимой, что она была готова заранее идти на любые жертвы. Она знала, что с ним ей не видать счастья, но, тем не менее, никак не могла вырвать эту занозу из сердца. К счастью, ее карьера отвлекала ее, не давала так сильно страдать.
    Николай* очарованный такой ее искренностью, непри­нужденностью, привязанностью ее к нему со свойственным ей чисто русским фатализмом, сам терял голову, проявляя свою полную беспечность.
    Кшесинская, такая легкая, воздушная, такая проворная, как белочка, продолжала взлетать по ступенькам славы.
    И в тот вечер, перед тем, как подвергнуть анализу свою совесть, он вспоминал этапы ее стремительного восхожде­ния:в 1891 году она станцевала фею в «Щелкунчике», затем принцессу Аврору в «Спящей красавице». На всех ее репе­тициях присутствовал П.И. Чайковский. Однажды после спектакля он пришел к ней в грим-уборную, чтобы поздра­вить танцовщицу с большим успехом. Он предсказал ей ве­ликое будущее. Она станет такой же, как Анна Павлова или Тамара Карсавина, если не затмит их обеих.»
    Эта похотливая женщина, больше влюбленная в себя, чем в своего императорского любовника, думающая только об одном, как оставить свой след звезды на небосводе славы, понимала, что ей придется расстаться с Николаем, расстать­ся без особого шума, как можно тактичнее. Она одерживала в театре один триумф за другим, но чувствовала, что зани­мает в сердце Николая все меньше места.
    ...Николай в конце концов решил порвать со своей юной любовницей. Он пришел к ней, чтобы проститься,
    —Я попросил руки принцессы Гессенской Алике, — ска­зал он твердо. - Ия счастлив, что она приняла мое предло­жение.
    Слезы жгли глаза Матильды, и она не смогла их сдержать.
    Они решили попрощаться на пустынной сельской доро­ге неподалеку от Царского Села. Она сидела в карете, набро­сив на плечи бледно-голубую воздушную, словно облако, шаль. Он ехал на лошади перед ней. Сухо, без особой горе­чи, попрощавшись с ней, он повернул лошадь. Матильда разрыдалась в своей двухместной карете. Она долго плака­ла. Ее учитель Мариус Петипа, увидав ее с таким изменив­шимся, смертельно бледным лицом на репетиции, утешил ее такими словами:
    — Матильда, благодари Пречистую Деву за то, что ты испытала муки любви. Страдания от любви — лучшая пита­тельная среда для величайших творческих достижений!

    * * *

    По правде говоря, Николай испытывал постоянное же­лание снова увидеть свою невесту. Он не мог думать ни о чем другом. Ему казалось, что дни до их встречи тянутся слиш­ком долго. После своего разрыва с Кшесинской он чувство­вал, что он стал другим человеком. Он долго раздумывал перед тем, как принять важное для него решение: рассказать ли своей возлюбленной о его холостяцкой жизни в Санкт- Петербурге, особенно его любовную историю с балериной, или же промолчать.
    Алике в середине мая переехала через Ла-Манш, чтобы снова посетить своих родственников в Англии. В начале июня Николай поднялся на борт императорской яхты «По­лярная звезда», которая понесла его из Балтики через Север­ное море в Англию, к Алике. Морское путешествие длилось четыре дня. Цесаревич аккуратно вел свой дневник. «Завт­ра я снова увижу свою возлюбленную... я с ума сойду от ра­дости!»
    Он высадился в Грейвсенде, а там сел на поезд, который прибыл на лондонский вокзал Ватерлоо. Издалека он уви~ дал на перроне Алике, которая нетерпеливо выискивала гла­зами номер его вагона.
    Он сам рассказывает об их встрече. «Я бросился в объя­тия своей невесты, которая была, как всегда, прекрасна».
    В его дневнике от 9 июня сохранилась только эта корот­кая запись, но и ее вполне достаточно, чтобы понять, какая радость охватила их обоих.
    — Дорогой, — ласково, но твердо, проявляя свой харак­тер, сказала Алике, — мы отсюда не поедем прямо в Винд­зор. Ее величество предупреждена. Моя сестра принцесса Виктория пожелала, чтобы мы оказали ей честь, навестили прежде ее.
    У четы Баттенберговбыл большой особняк на берегу Тем­зы, в Уолтоне. Большая река плавно катила свои тихие воды. Теплый ветерок навевал тишину. За садом этого сельского поместья начинались необозримые зеленые поля.
    Принц Людвиг Баттенбергский был ужасно горд тем, что принимал у себя наследника русского трона в качестве сво­его будущего шурина. Простая, размеренная, провинци­альная жизнь, которую вели здесь ее старшая сестра с му­жем, предвещала чудесный покой. Никакого протокола, никакого двора, никаких угодливых секретарей. Слуги та­кие спокойные, немногословные, повсюду царила желан­ная интимная обстановка. Английское лето в этом году от­личал ось удивительной мягкостью. Возлюбленные прогу­ливались по ухоженным зеленым лужайкам, которые здесь были по-особенному зелены, по утрам собирали ягоды и рвали фрукты в саду. Алике собирала цветы охапками. Она даже увезла Николая довольна далеко от дома, в соседние поля, где при их приближении пугливо разбегались стада овец...
    После полудня в саду они пили чай как простые помещи­ки, проводящие свой отпуск в патриархальном доме. Алике усаживалась на траву или в тени старого каштана и прини­малась вышивать скатерки для принцессы Виктории, кото­рой нравилось вспоминать о том, как их мать собственно­ручно вышивала все скатерти в доме, и трудилась над ними, словно пчелка. Николай читал им вслух английских поэтов, которые просто сводили с ума его невесту и будущую своя­ченицу.
    С наступлением сумерек, когда бабочки устраивали свои безумные пляски вокруг зажженных ламп, они возвраща­лись в большую гостиную, откуда через распахнутые окна можно было видеть легкие пристани по всей Темзе,
    Николай еще никогда прежде не испытывал такой безгра­ничной свободы, такого счастья. В своем дневнике он запи­сал: «Трудно даже представить, что живешь в настоящем раю, настолько я счастлив. Жить словно во сне наяву, какое удовольствие».
    Он часто писал домой матери, подолгу беседовал со сво­ей воалюбленной во время продолжительных совместных прогулок.
    Алике признавалась сестре:
    — Виктория, я никогда еще не была такой счастливой, как в эти подаренные тобой нам дни.
    — О чем ты говоришь, Солнышко мое, куда более счас­тливые, еще более прекрасные дни ждут вас впереди, ког­да закончится лето. Нужно как можно скорее обвенчаться. Вы так подходите друг другу. Видит Бог, как я счастлива с моим добрым Людвигом. Но когда я вижу в ваших глазах целый океан переполняющей вас любви, я не ревную, а лишь говорю себе: «Пусть Господь окажет им свое предпоч­тение!*
    Алике порывисто обняла сестру. Николай застал их в объятиях.
    — Мое маленькое Солнышко, просто расцвела, благода­ря вам, Виктория. Я вас за это еще больше люблю. Сейчас я с ужасом думаю, как отразится на нас наше императорское положение. Вдалеке от всех чопорных официальных цере­монная чувствую себя гораздо лучше. Боже, как мне повез­ло, что меня так любит Алике...
    — Николай! — воскликнула Алике, протягивая к нему руки. — Давай останемся здесь! Забудем обо всем на свете. Скажем всем, что речной бог превратил нас в плакучие ивы. А Людвиг с Викторией нас где-нибудь спрячут...
    — Всегда готовы, дети мои. Но прежде поженитесь. В до­машней жизни англичане ужасно стыдливы...
    — И мы тоже, Виктория, — ответила Алике, — не нахо­дишь?
    Все рассмеялись, в глазах всех пробежали лукавые искор­ки. Принц Людвиг, вернувшись с охоты, предложил устро­ить на следующий день пикник.
    Все тут же принялись строить планы. Принц осведомил­ся, не сможет ли он взять с собой своих любимых собак. Все поедут верхом. За ни ми будет следовать карета со слугами, с провизией...
    Алике радовалась, словно ребенок. Николай не сводил с нее влюбленных глаз.
    Страстная его любовь во время этих счастливых деньков только сильнее разгоралась. Невеста занимала все его мыс­ли. Она не выходила у него из головы только потому, что она есть, существует — никаких больше причин.
    Он решил довериться ей, рассказать о своей личной жиз­ни. Он передал ей свой дневник. Так у нее откроется пря­мой доступ к его душе, откроется без всяких его слов, его жестов. К чему они?
    Но Ал икс еще очень плохо знала русский. Часто на стра­ницах этой исповеди она оставляла какие-то бессвязные за­мечания. Некоторыебиографы, которым удалось держать в руках этот документ непорочной любви, отмечали эти заме­чания, свидетельствовавшие о странностях характера моло­дой девушки.
    Нельзя забывать, что Алике была по отцу немкой и от­личалась повышенным романтизмом, религиозной сенти­ментальностью, а налет наивности придавал ей пикант­ность, словно аромат, исходивший от стихов Гёте и Генриха Гейне.
    Так, на одной страничке она оставила такие стихи:
Пусть вас сопутствует покой,
А любовь пусть вас ласкает,
Позвольте передать привет вам свой,
В словах «Господь вас не забывает!»

    На другой странице читаем стихи Виктора Гюго:
Люблю я ночью, погрузившись в думу,
Глядеть на моря глубину,
Где Луна в своей затее,
Купает в ней — свой серебристый веер.

    На еще одной странице написано по-немецки: «Es gibt Tage und Momente, die Strahlen werfen, konnen uber Jahre...»
    Затем по-французски: «Разве сможем мы когда-нибудь забыть эти славные деньки, мой хороший, мой добрый че­ловечек!»
    Под этой фразой она нарисовала сердечко, и добавила: «Ты, ты, ты...»
    И вот еще такие фразы, свидетельствующие о ее чисто женской, мистической взволнованности:
    ♦Сегодня ночью мне приснилось, что я любима. Про­снувшись, я убедилась, что это так и есть. Я, опустившись на колени, благодарила за это Бога. Настоящая любовь — это дар Божий, который с каждым днем делает нас все бо­лее глубокими, все более совершенными, все более чис­тыми».
    Когда читаешь эти странички дневника, то лучше по­нимаешь историю этой юношеской любви двух чистых со­зданий, которая с годами будет становиться все возвышен­нее. Такую любовь можно сравнить с любовью Дафни и Хлои, Павла и Виргинии. Невольно любой может расчув­ствоваться, пожелать этой избранной паре молодых лю­дей самого большого счастья и необычной нежности друг к другу.
    Но при этом нельзя забывать об окружении, о человечес­ких слабостях, о роли благородного происхождения. Он — сын самого великого императора того времени, она — юная принцесса, благополучие семьи которой так зависит от всех коронованных особ в Европе...
    Менее чем через неделю после их приезда к чете Баттен- бергов присланная туда телеграмма вернула возлюбленных к жестокой реальности. Ее величество, английская короле­ва теряла терпение. Из своего Виндзорского замка она уч­тиво, но со всей своей властностью требовала к себе Алике с Николаем.
    Алике, конечно, не страшилась встречи с бабушкой. Она знала, на какую беспримерную нежность к ней способна старая королева. Николай, правда, нахмурился:
    — Но ведь там у нас не будет такой свободы, как здесь!
    Виктория Баттенбергская без всякой злобы сделала свое
    сдобренное иронией замечание:
    — Николай, о какой свободе Вы говорите, если у Вас на голове царская корона? Обратитесь к Пану, к лесным шекс­пировским феям, пусть превратят вас в деревья в соседнем лесу, с туго переплетенными ветвями... и тогда вам уже не­чего будет опасаться...Это была всего лишь порожденная романтикой шутка принцессы, но в ней было много правды.
    Сборы были недолгими. Гости с грустью прощались с хозяевами.
    — Приезжайте снова, как только сможете, — пожелал им принц на прощание.

VIII.

    В Виндзорском дворце их ждала другая Виктория, анг­лийская королева.
    Она нежно обнимала внучку, а Алике увлеченно расска­зывала ей о том, как она счастлива.
    — Вы, Грэни, даже представить себе не можете, какой замечательный у меня жених! Он сумел убедить меня, что очаровательные принцы существуют не только в сказках.
    Королева только покачивала головой, выражая свое пол­ное с ней согласие. Она все чаще подносила свой лорнет к старым глазам. Ей хотелось получше разглядеть свою кра­савицу, ее милое Солнышко, ее дорогую внучку...
    — Скажи, а тебе не страшно становиться второй дамой в русской империи?
    Алике не спешила с ответом. А чего ей бояться? Голова у нее, конечно, кружилась от такой неслыханной, резкой пе­ремены в ее жизни, но ведь это вполне естественно, и она в этом никак не виновата! Прежде она относилась довольно небрежно, довольно легкомысленно ко всем добрым поже­ланиям, которые выражали ей при английском дворе. Но теперь разве мало у нее оснований считать себя весьма важ­ной личностью, которая может сделать немало добра для ее будущей страны, для возвышения ее славы?
    — Нет, Грэни, мне ни чуточку не страшно! Я конечно знаю, что моей свекрови хотелось бы иметь другую невес­ту для своего сына... Но ведь она не одна такая. Все матери в этом одинаковы... Николай постарается, чтобы она была ко мне более справедливой в будущем... я же буду всегда почтительной с ней и наверняка добьюсь у нее отпущения грехов.
    Кажется, Алике смело заглядывала далеко вперед.
    Королева протянула ей портфель, битком набитый бума­гами.
    — Ты посмотри, сколько поздравительных телеграмм мы получили всего за несколько последних дней. Когда ты была маленькой, то для тебя мы вскрывали всю почту. Теперь ты это сделаешь сама и первой обо всем узнаешь. Его величе­ство царь Александр III, твой будущий тесть, не забывает о твоем первом долге...
    — Моем первом долге?
    — Да, дорогая. Чем ближе ты подходишь к этому неудоб­ному и своенравному сиденью, которое называется троном, тем больше ты должна отдавать себе отчет в том, что для нас, государей — важнее всего те обязательства, которые накла­дывают на нас наши могущественные родственники.
    — И какой же у меня мой первый долг?
    — Господь! Ему прежде нужно служить. Но так, как это делали в твоей новой семье на протяжении столетий Его по­читания.
    Твой будущий тесть попросил меня принять здесь, в на­шем родовом замке, отца Яничева, личного исповедника государя.
    Он находится здесь с позавчерашнего дня, и я ему сказа­ла, что он первым после меня будет разговаривать с тобой. Кажется, он — человек большой доброты, о чем я больше сужу по его физиономии, чем по его словам, ибо он, этот славянин, говорит по-английски ничуть не лучше, чем я по-русски!
    Королева улыбалась, глядя прямо в глаза молодой девуш­ке. Она чувствовала, с каким стеснением та принимала эту весть, это было сразу заметно по ее неуверенным жестам, по ее внутреннему колебанию.
    — Нужно уступить желанию твоих родственников поли- нии жениха, приступить к своему религиозному обучению, и оно, это обучение, начнется, не мешкая, с завтрашнего дня. К тому же я полагаюсь в этом на помощь твоего очаро­вательного Николая...Лучше его никто не приобщит тебя к православию...
    Через открытые окна комнаты до них донеслась бравур­ная музыка военного оркестра.
    Королева встала со своего места.
    — Ну~ка, дай мне руку, Алике, я хочу вместе с вами по­любоваться этим чарующим меня спектаклем. Я пригласи­ла тысячу кадетов из морской академии в Гринвиче, чтобы они здесь перед нами выполнили под музыку гимнастичес­кие упражнения в честь твоего жениха. Я знаю, ему нравится армия, парад, строевые занятия. Я и приготовила ему не­сколько таких сюрпризов. Завтра он примет парад у шести рот королевских гвардейцев. У него будет очень насыщенная про­грамма пребывания у меня. Думаю, что он будет просто счас­тлив вместе с нами проводить время.
    Николай, конечно, был уже счастлив только от того, что каждое мгновение видел перед собой свою Алике, но он не забывал и о той дружбе, которая завязалась у них в прошлом году с его двоюродным братом, Джорджем (будущим коро­лем Георгом V), герцогом Йоркским, который в 1893 году женился на принцессе Марии Текской.
    Николай с Джорджем были поразительно похожи друг на друга. Порой их путали даже члены семьи. Он, правда, был чуть меньше ростом, более щуплым, чем Николай, и у внука английской королевы было ужасно худое лицо. Но прически у них были абсолютно одинаковые. У каждого волосы разделял прямой пробор, а свою мужественность оба они подчеркивали маленькой бородкой на манер Ван Дейка.
    В Олдентоне, в огромном британском военном лагере, все они — принц Эдуард с принцессой Уэльской, Николай, Алике, все Йорки, и множество других кузенов и кузин на­блюдали при свете факелов церемонию вечернего спуска флага и с удовольствием слушали выступления английско­го, шотландского и валийского хоров.
    Николай был просто очарован воздаваемыми им повсю­ду почестями. Королева наградила его орденом Подвязки. В Букингемском дворце был устроен бал в честь жениха и невесты. Николай самозабвенно на нем отплясывал, и, что­бы польстить матери, написал ей:
    — На этом балу не было ни одной женщины, которая могла бы с вами посоперничать!
    Алике встретилась с отцом Яничевым, но без особого восторга. Она все же заставила себя совладать со своими чув­ствами и пришла, почтительная и покорная, чтобы послу­шать, что скажет ей святой отец. Ни тот, ни другой не скры­вали добродушного лукавства, когда старались уладить не­которые разногласия по принципиальным религиозным вопросам на чужих для них языках, на которых они выража­лись.
    Тем временем молодая девушка делала определенные успехи. В утренние часы в тени вековых каштанов Винд­зорского парка Николай встречался со своей терпеливой, горячо любимой ученицей. Она была такой прилежной, просто удивительно. Отец Яничев то и дело хвалил Нико­лая за сделанный им выбор, где еще найти такую внима­тельную невесту; будущую супругу! Надо поискать! А как эта музыка похвал была приятна для ушей некогда такой молчаливой принцессы Гессенской! Как она разительно изменилась с той поры, когда вела скучное, однообразное существование!
    Однажды утром, когда Николай направлялся в личный салон своей невесты, чтобы поздравить ее с наступлением нового дня, впереди него в комнату вошла миссис Орчард. В руках она несла деревянную шкатулку из розового дерева, отделанную золотыми полосками.
    Заинтригованная этой вещицей в руках гувернантки, Алике с нетерпением ожидала прихода ее дорогого жениха, чтобы он лично открыл эту шкатулку, на крышке которой золотыми буквами было выгравировано ее имя.
    Николай уселся напротив нее, и они вместе стали разгля­дывать содержимое столь дорогого подарка.
    — Дорогая, — стал объяснять Николай, — это драгоцен­ности для Вас, они принесут Вам счастье. Эти драгоценнос­ти по случаю нашего обручения отныне, с сегодняшнего дня, принадлежат Вам. Насколько мне известно, ни у одной из цариц еше не было таких прекрасных украшений.
    Вытаскивая их из ларца Алике искренне восхищалась их красотой и изяществом, — какие дорогие украшения дарил ей Николай. Она растеряно смотрела на него, а зрачки ее бирюзовых глаз расширялись от удивления.
    Все эти маленькие шедевры, сиявшие перед глазами мо­лодых людей, создал придворный ювелир, француз, по име­ни Карл Фаберже, который жил в России.
    Кольцо с розовым жемчугом, ожерелье из таких же кам­ней, браслет в виде цепочки, украшенный большим изумрудом, брошка, усыпанная сапфирами и бриллианта­ми. С самого дна ларца Алике извлекла самое великолеп­ное, самое престижное украшение — длинное с перевязью колье из жемчугов, которое одно стоило двести пятьдесят тысяч рублей!
    Весь английский двор умолял отца Яничева прийти, что­бы полюбоваться этим сокровищем, уникальным в мире собранием драгоценностей. Он подтвердил своей импера­торской ученице, что еще никогда в истории дома Рома­новых никому не преподносили таких дорогих украшений. А ювелир Фаберже, который снискал себе мировую извест­ность после только этого одного заказа, тут же стал самым модным золотых дел мастером! Все княгини теперь хотели непременно посетить его лавку, этот настоящий храм золо­тых европейских украшений, который был расположен на Большой Морской, такой широкой и элегантной улице в Санкт-Петербурге, как и знаменитый Невский проспект!
    Перед таким великолепным набором драгоценных сокро­вищ королева Виктория только молча, чуть улыбаясь, качала головой. Взяв Алике за подбородок, она прошептала ей:
    — Только не стоит тщеславиться, моя красавица!
    Она, конечно, ни на секунду не сомневалась в характере Алике, в ее простоте, в ее глубокой любви к Николаю.
    Алике, конечно, была поражена, восхищена, таким не­жным знаком внимания к ней, несравненной красотой этих драгоценных украшений, не виданных еще на Западе, но в этом подарке она не искала удовлетворения своей женской гордыни, как мог бы написать недобросовестный, злобный свидетель!
    Для проявления ее большой любви к Николаю, достаточ­но было бы и скромного золотого колечка или простого бу­кета цветов, если только при этом оба они оставались ис­кренними.
    Эти драгоценности вместе с ларцом еще несколько дней были выставлены на всеобщее обозрение, и на них скорее не с радостью, а с завистью поглядывали многочисленные принцессы и придворные дамы. Не обошлось» конечно, без злобных замечаний, язвительной критики даже со стороны членов английской королевской семьи, и в адрес Солныш­ка раздавались весьма недоброжелательные слова, — еще бы, эта девчонка вдруг стала владелицей самых дорогих, самых изысканных украшений во всей Европе!

    * * *

    Многие кузены и кузины, дяди и тети Алике, оставшие­ся в Германии, однако, не скрывали своего скептического отношения по поводу тех успехов, которые все предсказы­вали молодой немецкой принцессе в России. Среди них осо­бой суровостью отличалась императрица Фредерика, эта, несомненно, одна из самых умных женщин Европы, и она совсем не разделяла в этом отношении мнения королевы Виктории. Она уверяла, что кому же, как не ей, лучше знать характер своей племянницы. Она обвиняла ее в узости мыш­ления и в старомодных взглядах на политику!
    Можно, правда, было бы спросить у этой самоуверенной государыни — откуда у нее столько информации? Алике была с ней малознакома, а ее поездки в Германию отлича­лись краткосрочностью.
    — Вот увидите, она будет выражать совершенно другие идеи, абсолютно противоположные распространенному о ней мнении. Она — человек властный, поверьте мне. Она всегда будет действовать, принимая решение сама, и не ус­тупит никому даже малой толики власти, которой, как она полагает, ее наделят. У моей племянницы слишком преуве­личенное мнение о себе самой, о своем уме и своих досто­инствах...
    Нужно заметить, что императрица Фредерика была един­ственным человеком, которая проявляла столько враждеб­ности по отношению к невесте, о которой говорили во всем мире.
    Будущий ее народ видел над головой молодой принцес­сы сияющий нимб. Все в интеллектуальных кругах Санкт- Петербурга выражали к ней только свои симпатии. Те рус­ские люди, которые в это время находились проездом в Лон­доне, говорили послу, что они будут только рады, если их представят той, которая в один прекрасный день станет их государыней. Но эти же люди, добившись своего, тут же начинали жаловаться на холодность оказанного им приема, подчеркивали, что принцесса не сказала им ни одного лас­кового слова.
    Разумеется, робость Алике не способствовала завоеванию ею требовательных светских дам, которые смотрели на нее скорее как на любопытное животное. Они сразу решили, что ей не хватает привычной любезности, и не без удовольствия злословили о ней.
    В это время в русских кругах уже распространялись тре­вожные слухи об ухудшающемся состоянии здоровья Алек­сандра III. В Санкт-Петербурге, как и в Москве, наблюда­лась заметная тенденция либерального толка. Всемогущий обер-прокурор Святейшего синода К. Победоносцев снис­кал ненависть всех интеллектуалов империи. Все повсюду говорили о свободе совести, об уважении прав всех граждан империи, а Победоносцев упрямо выступал против всех пе­редовых идей и постоянно укреплял свою личную власть над царем, и это уже не могло не вызывать всеобщего осужде­ния.
    Народы, населяющие нашу планету, во всех ее частях, остаются такими, какие они есть, и имперская традиция требовала от Алике изменить свою веру, если она хотела выйти замуж за наследника престола. Сердце ее разрыва­лось, когда она приносила такую великую, на ее взгляд, жер­тву. Отцу Яничеву пришлось прибегнуть к своей обходитель­ности, к дипломатической тонкости, чтобы она преодолела свои последние душевные терзания. Когда летом в Виндзо­ре стало известно, что невеста, наконец, уступила желанию своего претендента на ее руку и намерена поменять религию, она стала подвергаться резкой критике со стороны русско­го общества.
    Все сторонники установленного Победоносцевым суро­вого политического режима в глубин^ души надеялись, что она на это не пойдет, и посему считали ее высшим суще­ством. Ее согласие принять православие было повсюду встречено с живым разочарованием. В царском окружении об этом старались сильно не распространяться, но когда все стало ясно, то повсюду — в аристократических салонах, в высших учебных заведениях, в «элитарных» университетс­ких кругах — вдруг начался откат назад: на самом ли деле мо­лодая принцесса Гессенская является той сказочной птицей- феникс, которой ее представляли?
    Само собой, императрица Мария Федоровна, несмотря на свои умильные депеши, дорогостоящие подарки, гром­ко заявляла всем* кто хотел ее слушать, что ей не нравится этот брак. Она без всякого стыда утверждала, что у такой супруги, как Алике, нет необходимых качеств, чтобы даже вступить на нижнюю ступеньку трона. Сестры Николая, великие княгини, тоже не скрывали своей враждебности. Беспричинная ревность — а у какой ревности есть причи­на? — заставляла злонамеренных людей критиковать еще до приезда в страну ту, которая заставила себя отказаться от самых сокровенных убеждений, только ради того, чтобы им понравиться!
    В июне 1894 года Николай был все еще ослеплен своей мечтой. То, что не бы по любовью к его любимой невесте, он безоговорочно отвергал. Можно было бы подумать, что мо­лодые люди отведали «фильтра любви», иначе как поверить тому, что происходило у всех на глазах?
    Николай решил рассказать своей невесте о своей пре­жней жизни. Он не позволил ей самой наткнуться на интим­ные записи в его дневнике, посвященные его взаимоотно­шениям с Кшесинской, напротив, он взял на себя инициа­тиву и рассказал ей все, подробно, об этом своем любовном опьянении.
    Она спокойно, с серьезным видом, выслушала его, не сделав ему ни единственного упрека, и два дня спустя напи­сала ему:
    — Все мои мысли по-прежнему только с Вами, Моя лю­бовь к Вам усиливается с каждым днем. Те, кто еще друг дру­га не любили, теперь любят, а те, кто всегда любили друг друга, любят еще сильней».
    А ниже, тоже на французском, на большом листе: «Всегда хранить верность, всегда ждать... всегда любить, открывать объятия и протягивать руки. Я хочу написать только одно слово на этой чистой странице — счастье! счастье! Никогда не забывайте Вашу искреннюю, Вашу маленькую девочку, которая Вас так глубоко любит. Мой малыш, никогда не ме­няйтесь, доверяйте Вашей маленькой дорогуше, которая так глубоко, так всепоглощающе вас любит, что и высказать нельзя. Словами нельзя выразить Вам мою любовь, они бес­сильны, мое восхищение Вами, мое уважение к Вам. Нужно спокойно смотреть на то, что осталось позади нас. Мы все подвергаемся искушениям в этом мире, когда мы молоды и не можем бороться с соблазнами, ограждать себя от них. Но ведь мы потом раскаиваемся, выходим на верную дорогу, а Бог прощает нам грехи наши. Простите меня, Ники, за мою лю­бовь, я слишком много Вам написала, но мне так хочется, чтобы Вы не разуверились в моей любви к Вам, и знали, что я Вас еще больше люблю за то, что вы рассказали мне эту ма­ленькую историю; Ваше доверие ко мне меня так глубоко за­трагивает, и мне остается лишь усердно молиться Богу, что­бы я оказалась достойна Вашего доверия. Да благословит Вас Бог, мой возлюбленный Ники...»
    Двое возлюбленных, жених и невеста, она с ее девствен­но-чистой любовью к нему, к которому ее сердце впервые забилось еще любовью юной, и он, очищенный своей ис­кренней, без утайки, исповедью, эти два соучастника, при­общенные к космической силе Господа, продолжающего свое Творение, обретающие надежду, считали, вероятно, та­кую любовь чудом, если еще до них, поэты брали в руки свою лютню, чтобы на протяжении веков воспевать такую все тор­жествующую любовь, как у них!
    В этот день, 23 июня 1894 года, когда оба возлюбленных искали уединения в лесных пристанищах Виндзорского парка, произошло одно не менее счастливое событие, ко- торое вывело их за пределы очерченного ими для себя ма­гического интимного круга: герцог Йоркский чуть не обе­зумев от радости, сообщил королеве Виктории, что его жена, принцесса Мэй, успешно разрешилась от бремени. Правнук великой королевы появился на свет в десять ча­сов утра.
    Принц Уэльский, будущий король Георг V, записал в сво­ем дневнике:
    «Мой малышка, крохотный мальчик, весит восемь фун­тов, и мистер Аскит, министр внутренних дел, явился к нам немедленно, чтобы его поприветствовать!»
    Этот день начался с большой радости для Виндзора, ста­новящегося истинным семейным раем. Будущий король Эдуард VII выберет в качестве крестных новорожденного, будущего короля Эдуарда VIII, императорских обрученных. Этот ребенок, когда станет королем, будет править очень недолго и отречется от престола из-за любви к прекрасной Уоллис Симпсон.
    При церемонии крещения Николай заметил, что вместо погружения маленького принца в купель, архиепископ лишь окропил водой ему головку.
    В разгар торжеств, под густой сенью массивных рододен­дронов в парке, где вечером был устроен пышный обед, а Николай впервые надел элегантный сюртук с красным во­ротником, в замке была получена потрясающая весть: вся Франция оделась в траур — только что в Лионе было совер­шено покушение на президента страны Сади Карно!Английскую королеву сильно взволновала эта новость. Она приказала немедленно отправить во Францию свои со­болезнования. На церемонию похорон отправится принц Уэльский. Она не хотела отменять званый семейный обед, потому что им отмечалось не только рождение маленького принца Эдуарда, ее правнука, но и помолвка Алике с наслед­ником русского престола. Она с такими словами обратилась к своим почетным гостям:
    — Господин Карно стал жертвой своего долга. Сегодня покушения совершаются не только на жизнь государей, но и на мужественных руководителей, которым приходится управлять еще более безответственными детьми, чем мои — своим народом. Ну, а пока рассаживайтесь за столом и бу­дем думать только о жизни!

    * * *

    На самом деле, в этот памятный день, когда в королев­ской семье Англии отмечался день рождения наследника, а вместе с ним императорская помолвка, и все торжество было омрачено диким убийством президента Французской Рес­публики, всем хотелось жить, и не думать о смерти.
    Атем временем Александр III медленно умирал. Цесаре­вича срочно вызвали в Россию. Государь с трудом приходил в себя после тяжелой простуды. Но в его окружении к недо­моганиям царя все относились довольно беспечно. Алек­сандр III, этот могучий, крепко сбитый мужчина, довольно еще нестарый, живой и властный, порождал у многих обман­чивые иллюзии. Но болезни его преследовали и с каждым днем грозили ему новыми осложнениями. Царь, которому из-за его богатырского телосложения, предрекали долгую жизнь, стал заметно сдавать всего за несколько дней. Это не могло не беспокоить его окружение, да и всю его обширную империю. Но за этой тревогой скрывалась и еще одна. Был ли в достаточной степени цесаревич готов к царствованию, ведь такая возможность постоянно откладывалась на дале­кое будущее. Александр III, куда более деспотичный прави­тель по сравнению с Николаем I и Александром II, посто­янно удерживал на большой дистанции от власти наследни­ка, великого князя. Как же в таких условиях будущему им­ператору готовить себя к столь громадной ответственности, которая выпадала на его плечи? Царь проявлял в этом пла­не свою беспечность, считая, что до смерти ему еще далеко, и даже не назначил никого для принятия важных решений в случае, если вдруг обнаружится вакантность трона... Ког­да Николай вернулся домой, то ему сообщили, от чего стра­дает его отец: от избытка белка в моче и сердечной недоста­точности. Ноги у него сильно отекали, и он был вынужден отказаться от обуви. Он настолько ослаб, что иногда засы­пал, сидя за столом. После официальной поездки в Польшу и отдыха в Спале, в своем охотничьем домике, состояние его здоровья ухудшилось, и медики посоветовали ему сменить климат, на более теплый и сухой. Тогда было решение, что Александр Ш уедет в Крым вместе с императрицей, и они на самом деле 6 октября 1894 года приехали в Ливадию. Мария Федоровна, обеспокоенная столь быстрым угасани­ем супруга выписала из-за границы известного специалис- та-кардиолога. Он, осмотрев царя, только печально покачал головой.
    Нужно было его окончательно освободить от всякой ра­боты, изменить постоянный, привычный образ жизни, и тогда было решено, что больного отправят для лечения на остров Корфу. Там климат, конечно, лучше, чем в Крыму.
    Министр императорского двора граф Бенкендорф, при­быв на греческий остров, выразил свое опасение в связи с тем, что больному императору сюда, на остров, скорее все­го не добраться.
    Этот высокопоставленный вельможа рассуждал вполне здраво. 16 октября было решено, что император никуда из Ливадии не поедет. Великий князь, наследник престола, собирался в Дармштадт к своей невесте, которая жила во дворце одна, ухаживала за больным отцом. Полный тревож­ных предчувствий, Николай попросил Алике приехать в Ливадию как можно скорее.
    В эти тяжелые, скорбные дни великий князь Владимир Александрович, дядя цесаревича, начал обучать молодого наследника основополагающим принципам его будущего правления.
    Медики в один голос заявляли, что царя уже не спасти, и так как никакой надежды больше нет, то нужно заниматься сейчас самым главным, — осуществить переход царской вла­сти от отца к сыну.
    Каждый день в Ливадию со всех сторон приезжали чле­ны императорской семьи. Каждые сутки окружение царя замечало, что ему становилось все хуже и хуже.
    «Кто же будет новым монархом?» — повсюду слышал­ся такой вопрос. Чтобы управлять такой большой страной, как Россия, нужно обладать большим умом, твердой во­лей, нужно уметь обращаться с высшей властью. У Алек­сандра Ш было полно энергии, это правда, но сын его был человеком робким и боязливым. В свои двадцать шесть, он ничего толком не знал о жизни и всегда находился в тени отца. Довольно оптимистические слухи проникали в на­родную среду. Многие говорили, что будущая императри­ца способна оказывать благоприятное влияние на своего молодого мужа, потому что она обладает необходимым мужеством, прямодушием и поможет своими советами ему уберечься от придворных интриг, которые уже начинали завязываться вокруг цесаревича... Алике очень быстро при­была из Дармштадта, взволнованная срочным вызовом в Крым своего жениха, но теперь, на месте, она задавала себе кучу ужасных вопросов. Как же ей утвердиться в такой гро­мадной стране, которую она так плохо знала? Каким обра­зом ей добиться доверия со стороны будущей своей свек­рови, которая всегда проявляла к ней свою глухую враждеб­ность?
    Она хотела во всем теперь действовать, лишь полагаясь на свою любовь к жениху, и с энергией, унаследованной от своей матери...В Берлине ее поезд совершил остановку, на вокзал встречать ее приехал кайзер и целый час там беседовал с ней.
    — Дорогая моя кузина, — говорил он ей, — являясь гла­вой протестантской церкви я не могу одобрить твое го пере­хода в православие. Теперь, когда тебе предстоит взойти на русской трон, подумай о том, что полезного ты сможешь сделать для Германии.
    Нужно сказать, что Алике ничего не отвечала, ничего не обещала, и ее ледяное молчание, прерывавшееся коротки­ми, ничего не значащими фразами, только сильнее раздра­жало Вильгельма II.
    Так они и расстались в чопорной, не отличающейся сер­дечностью, натянутой обстановке. Алике продолжала вто­рой этап своего путешествия только в сопровождении одной единственной фрейлины. На русской границе ее встречала сестра, великая княгиня Елизавета, которая, проявив любез­ность, прибыла на встречу с ней во главе отряда почетной гвардии и нескольких высших чиновников, преподнесших ей букеты цветов и адресовавших ей несколько льстивых слов.
    В Ливадии, на крыльце дворца, ей был оказан торже­ственный прием. Вся царская семья в полном составе, на­циональная гвардия оказывала ей почести, развивались во­енные знамена, гремела музыка.
    Чинопочитание этих тщеславцев, способных причинить обиду даже самому лучшему из людей, исполняющих свою сокровенную миссию, заставляло робеть молодую путеше­ственницу, и в результате она вдруг почувствовала себя та­кой одинокой в чужой стране, где никто, ни один человек не смог бы разделить с ней дорогие ей воспоминания о ее детстве. Ее будущий муж, выражая свою сыновью скорбь по отцу, отягощенный своим новым высоким положением, испытывая тревожную неуверенность из-за блеска своей будущей короны у него на голове, не смог в этот важный момент окружить ее должной заботой, создать вокруг нее такую обстановку, которую требовало ее одиночество.
    Через пять дней после своего приезда она записала в днев­нике цесаревича такие многозначительные слова:
    «Дорогое дитя мое, молитесь Богу, чтобы Он укрепил Вас. Не позволяйте ломать себя. Ваше Солнышко молится за Вас и за дорогого всем нам больного. Я Вас так нежно люблю, дорогой мой! Будьте более энергичны, не отходите от док­тора Лейдена, пусть он всегда первым обо всем информиру­ет Вас. Не забывайте об этом: очень скоро Вы будете Пер­вым, ведь Вы — сын царя. Не допускайте, чтобы хоть на мгновение вокруг вас забывали, кто Вы такой, что Вы сто­ите на пороге царствования, Любовь моя, простите меня за то, что я говорю Вам все это, но я делаю это только потому, что люблю Вас».
    В четверг, 20 октября, Александр III умер.
    Через час после его смерти Николай запишет в своем дневнике: «Голова кружится. Господь призвал к Себе нашего горячо любимого папу. Помоги же нам, Господи, в эти ужас­ные дни. Вечером, в половине десятого, все мы молились в той комнате, в которой он испустил последний дух. Я чув­ствую себя так, словно я тоже умер».
    На следующий день, в 10 часов утра, во время богослуже­ния в церкви Алике была обращена в православие. Они все вместе — Мария Федоровна, Алике, ее сестра Элла, Нико­лай причастились Святых Тайн. Николай официально стал русским императором.
    Понимал ли он в эти торжественные часы, что он уже больше не влюбленный молодой человек со своей собствен­ной судьбой, но и хранитель судеб всего своего народа.
    Его запись в дневнике, датированная этим днем, ниче­го не сообщает нам о его заботе. Ни слова беспокойства по поводу своего нового высокого положения, ни тени сомне­ния по поводу своей способности исполнять новые обязан­ности!
    Николай оставался все таким же влюбленным, таким же вздыхателем, опьяненным своей страстью к Алике! Он толь­ко и думал о своей будущей жене. Кого же мы видим теперь перед собой? Государя, который вот-вот взойдет по ступе­ням на трон, или же все того же нежного, безумно влюблен­ного ребенка?
    Его невысокий рост еще больше выдает в нем юношу, мало пригодного к управлению великим народом.
    Он написал в своем дневнике 21 октября: «Провел весь день с Алике, отвечая на телеграммы. Погода испортилась, и на море разыгрался шторм».
    Алике молилась, стоя на коленях, в комнате, в которой ярко горели свечи. В отличие от Николая, его реакции на происходящее, она только и размышляла о своем новом по­ложении, об императорской короне, которая очень скоро ей водрузят на голову, и она находила утешение в такой вот мысли: моя любовь к Николаю, наша взаимная любовь, но теперь она — будущее России!

IX.

    Когда пушки военных кораблей, стоявших на якоре в Ялтинском порту, производили последний залп по усоп­шему монарху, на лужайке перед Ливадийским дворцом был установлен алтарь, а отец Янииев, в золотом облаче­нии, подошел к Николаю и торжественно совершил при­нятие присяги у Его императорского величества, царя Николая II.
    Алике из окон своих апартаментов следила за торже­ственной церемонией. Страх придавал ее печальному выра­жению налет священнодействия. Лошади в черных попонах, тащившие катафалк, подхалимская угодливость важных вельмож, вежливое, почти безразличное отношение царской семьи, которая становилась сейчас и ее семьей, склонившей голову перед прахом Александра III, производили должное впечатление на молодую принцессу. Ее жених уже не был очаровательным принцем. Он вдруг стал императором, от- цом-батюшкой страны со ста восьмидесятые миллионами обитателей, которые были готовы теперь упасть перед ним на колени, растянуться ниц, чтобы выразить ему свое пови­новение.
    Могла ли она помочь ему, помочь ему своей пылкой лю­бовью к нему, призывавшей ее к действиям? Столь стреми­тельное превращение из неизвестной маленькой немецкой аристократки в великую княгиню, а потом и в императри­цу, вызывало у нее головокружение.
    Множество свидетелей, которые близко подходили к ней, обвиняли ее только в холодности, в безразличии! Но поче­му никто из них не думал, что вот эта погребальная помпа, которой оказывали почести усопшему императору, не мог­ла не произвести на нее сильного впечатления?
    Сколько же пустоты, тшеты во всех этих церемониях! Она, несомненно, предпочла бы всем этим бездушным, за­ученным, как у автоматов, поклонам, свое одиночество, как и всем этим придворным, которые теперь утрачивали перед ней дар речи. Убранные в погребальный черный наряд парк и J1 ивадийский дворец заставляли ее нисколько не доверять всем этим людям, которые подходили к ней, чтобы сделать дежурный, требуемый этикетом книксен. Давным-давно представление о смерти занимало слишком значительное место в ее детских размышлениях, и оно заставляло требо­вать стыдливого, почтительного к себе отношения. А тут она приходила в ужас от всех этих кривляний, от повседневных привычных жестов, будто труп, который всех их здесь сей­час собрал, был не трупом человека, а какого-то животного; она в эту минуту испытывала определенное величие, благо­даря своему новому высокому рангу, но и тщету всех этих обязанностей, которые не воспринимало ее сердце.
    Принесенная совсем недавно ею жертва, смена религии, нисколько не усиливали ее религиозного усердия в отноше­нии Господа, которому она не переставала молиться.
    Она не могла проявлять такое отношение, произносить такие фразы, которые диктовались лишь какими-то обсто­ятельствами. Если такое можно было рассматривать как изъян, то от него, этого недостатка, совсем не страдали все эти люди, и она, обращаясь к молитве, просила Господа по­кончить с пресным безразличием всех этих персонажей, которые безликой чередой проходили перед ней.
    Мария Федоровна в своих траурных просторных одеждах не оставляла ее ни на минуту вне своего поля зрения. Она следила и за поведением сына, и еще более требовательным, более властным тоном говорила своим своякам:
    — Нужно немедленно переходить к брачной церемонии...
    Эта неисправимая кокетка, давая такие рекомендации родственникам, явно рассчитывала лишить желанного блес­ка обряд бракосочетания своего сына, принизить, слишком не выпячивать свою невестку.
    Однако, четверо братьев Александра III были против этого, против бракосочетания, проведенного здесь, в Ли­вадии, в узком кругу. Они единодушно выразили свое мне­ние, что бракосочетание их племянника неожиданно став­шего императором, —■ общенациональное, важное собы­тие, и привилегия отмечать его должна быть предоставлена столице.
    Николай записывал в своем дневнике:
    «Дорогого папу в гробу перенесли в большую церковь... Г роб казаки несли на руках. Все вернулись в опустевший дом морально разбитыми. Тяжелое испытание послал нам всем Господь».
    ...Обитый фиолетовым шелком гроб с телом Александ­ра III был перевезен из Ливадии в Севастополь, где его уже ждал траурный поезд, чтобы везти его дальше в Санкт-Пе­тербург.
    И днем, и ночью поезд неспешно катил на север через украинские равнины; толпы крестьян стояли вдоль желез­ной дороги, чтобы проводить усопшего царя в последний путь. Алике трогала их верность правителю. Она теперь мысленно укреплялась в своей миссии: сделать своего мужа хорошим государем для своего народа.
    В больших городах, таких как Харьков, Курск, Орел и Тула, поезд останавливался, и там жители всех этих губер­ний приходили, чтобы принять участия в панихидах, устра­иваемых прямо на вокзалах в присутствии городской знати и чиновников.
    В Москве гроб установили на катафалк представители военной и религиозной власти и привезли его в Кремль.
    Все увереннее наступала осень и низкие ноябрьские тучи неслись по серому небу; острые, как иголки, ледышки сне­га больно вонзались в лица москвичей, заполонивших все улицы, чтобы проститься с царем. Алике мысленно остава­лась со всеми этими незнакомыми ей людьми, будущими подданными ее мужа, которые демонстрировали такую сильную любовь к новому монарху, что ей было очень, ко­нечно* приятно.
    По пути в Кремль траурная процессия останавливалась, чтобы отслужить литургию на папертях десяти самых боль­ших в Москве церквей. Церковное пение убаюкивало Алике, и она чувствовала себя гораздо лучше в своем одиночестве. Никто не заставлял ее открывать рта, чтобы произносить те же банальные пустяки, на которые было так гораздо все ок­ружение Николая.
    В* Кремле всю ночь проходила траурная панихида с мо- литвами, прихожане оказывали усопшему монарху свои пос­ледние почести.
    ".^Наконец императорский поезд прибыл в Санкт-Петер- 0ур1Г"Красные с золотым придворные кареты, обитые чер- ндам крепом, ожидали своих пассажиров. Четыре долгих часа Кортеж медленно продвигался через весь город к собору Петропавловской крепости, где находится усыпальница рус- ских царей дома Романовых.
    - Грязный, серый день, больше похожий на ночь, едва осве­щал городские улицы, покрытые черноватым талым снегом.
    Жених посоветовал Алике стараться не прятаться от взглядов толпы в своей карете, которая следовала за карета­ми всей семьи.
    ^ Над украшенным трауром городом висела тяжелая, гне­тущая тишина. По приказу Николая все окна в домах по Невскому проспекту были закрыты, а многочисленные фо­нарные столбы, завернутые в траурный креп, придавали это­му медленно идущему кортежу какой-то особый печальный Шау как будто какие-то высокие призраки склонились над головами скорбящих людей... Алике, повинуясь требованию мужа, сидела у окна кареты. Люди в молчавшей толпе ста­рались увидеть свою новую императрицу. Всем так хотелось получше ее разглядеть, увидеть ее лицо. На одном из пере­крестков стояла толпа старух, и когда ее карета проезжала мимо, все они стали креститься, а одна, качая головой, про- Ш№тала; «Вот, посмотрите на нее! Привезла нам гроб с со-
    Можно было, конечно, не придавать особого значения таким замечаниям, но все равно они указывали на опреде­ленное бытующее мнение и не могли не сказываться на ее репутации.
    От справедливости князей много не потребуешь, чего же требовать от простого народа?
    С первых дней своего пребывания в России Александра Федоровна станет жертвой несправедливости, которая обычно идет рука об руку с людской глупостью.
    Виновата ли она в том, что гроб с телом ее будущего тес­тя сейчас двигался по городу? Если подобные глупые заме­чания, отзвуки суеверия городской черни, говорили о недо­верии народа к несчастной невесте, то для чего их с готов­ностью подхватывали члены императорской семьи? Вероятно, для того, чтобы понравиться вдовствующей им­ператрице. И тут каждый старался превзойти другого.
    Николая преследовали две навязчивые идеи, — его лю­бовь к Алике, которая в эти хлопотные, ужасные дни, не могла выкроить ни минутки для интимного общения моло­дых людей, и страх перед царствованием, о котором он даже не осмеливался говорить своей невесте! Ну, кому же в таком случае доверять?
    В этом заключалась одна из граней характера этого мо­лодого человека, такого симпатичного и такого милого. У него не было товарища молодости, доверительного чело­века, своего «Пилада», который обязательно сопутствует Оресту на протяжении истории. Может, он испытывал осо­бый вкус к одиночеству? Или чувствовал неловкость при по­пытке разделить с кем-то еще свои чувства, поделиться сво­ими впечатлениями. В своей любовной страсти к Алике он оставался всегда ей абсолютно верным. Но была ли на самом деле его верность таковой? Не должна ли была и она, его воз­любленная, с максимальным тактом добиваться от него до­верия, чтобы еще больше сблизиться с ним сейчас, когда он носил траур по отцу?
    Более двух недель гроб с телом Александра III был выс­тавлен для прощания. Каждый день прибывали все новые и новые делегации из губерний империи и из соседних стран. Всего — шестьдесят один представитель королевских се­мейств, каждый со своей свитой, собрались на этой скорб­ной неделе в мраморных дворцах Санкт-Петербурга. Насто­ящий парад императоров и коралей. На траурную церемо­нию приехали короли Дании, Греции, Сербии, принц Уэльский Эдуард со своим сыном Георгом, герцог Йоркс­кий представлял королеву Викторию, Генрих Прусский — своего брата германского кайзера. Все они неизменно за­давались одним и тем же вопросом, — каким будет новый русский монарх? Чтобы управлять Россией, нужен недю- жзганый ум, крепкая воля. Усопший царь всегда отличался быощей через край энергией. Его сын с юношеской внешно­стью в свои двадцать шесть лет казался таким робким, ис­пуганным...
    Тысячи людей проходили мимо открытого фоба в тре­вожном молчании. Министры, высшие военачальники, ко­мандующие армией, флотом, представители имперской администрации, земледельческих и ремесленнических об­щин, —в общем весь народ в своей благоговейной отрешен­ности задавал себе один и тот же вопрос: «Каким будет новое царствование?» Николай довольно редко появлялся в апарта- ментах своей невесты за полчаса до чаепития. Алике встава- яа ему навстречу. Нежно и торжественно целовала в лоб.
    — Столько принял сегодня делегаций, дорогая! Немного прогулялся по парку... От пожелтевших веток доносится за­пах снега... я его почувствовал...
    , Она смотрела на него глазами, полными печали, а он про- должал:
    ?'•••'—Я, наверное, самый счастливый человек на земле! Мне принадлежит твое сердце... Ты — моя Алике. Что нам с то­бой до других!
    ‘Он не закончил свою мысль. Она подошла к нему, лас- »мю провела рукой по его волосам.
    - * Не поддавайся душевной боли, мой любимый.
    ■— Душевная боль не причиняет мне стольких страда- «ий...Ее удивили его слова, она опустилась в кресло рядом со столом, где лежала ее вышивка, и оттуда внимательно смот­рела на него. Он продолжал:
    — Смерть отца была слишком неожиданной, слишком жестокой. Я никогда и не представлял себе, что в один пре­красный день унаследую его самодержавную власть,.. Я по­ражен огромной тяжестью той ноши, которая свалилась на мои плечи.
    — Не могу ли я тебе чем помочь?
    Она спросила об этом просто так, без всякой задней мыс­ли, о чем утверждают недобросовестные биографы. Она про­сто предложила свою помощь, ведь любая женщина всегда стремится помочь мужу.
    — Иногда, — продолжал он, — мне не хочется даже ду­мать о том, что я стал новым хозяином такой громадной империи. Иногда так хочется заплакать, разрыдаться, слов­но обиженный ребенок...
    Растрогало ли ее такое его признание, была ли она разо­чарована таким его малодушием? •
    Никто никогда не узнает, что творилось тогда в голове Алике, какие мысли обуревали ее. Но она явно не хотела поощрять страхи мужа.
    — Ники, впереди нас ждут великие дни. Я буду всегда рядом с тобою. Мужайся, мужайся, прежде всего, чтобы за­щитить нашу с тобой любовь...
    — Зачем же ее защищать? — перебил он невесту.
    — Неужели ты думаешь, что наша испытываемая друг к другу святая нежность, объединяющая нас до таинства бра­косочетания, может понравиться «другим»?Я имею в виду, твою семью, сестер, моих родственников... Возьми на себя труд, погляди вокруг: окружающие нас супружеские пары больше объединяют общие интересы, личные мотивы, а не тот порыв, то влечение, которое позволяет нам соблюдать определенную дистанцию от них. Теперь всем следует при­знать, кто ты такой и кем должен стать, — царем! Отцом для многих народов, первым слугой Божиим в нашей религии. Так сохраняй и впредь во имя нашей близости способность
    выражать сомнения, великую душевную чистоту, которую я в тебе так сильно люблю. Биения твоего сердца никто не должен слышать, пусть для них оно превратится в камень. Пусть никто не догадывается, что ты чего-то боишься, опа­саешься.
    Он ее внимательно слушал. Он знал, что она права, что она может быть его наставником и будет им, но где найти столько сил, чтобы постоянно быть неуязвимым, чтобы во всем полагаться только на свою совесть?
    *.На повседневных богослужениях присутствовала раз­ношерстная толпа, чтобы оказать последние почести усоп­шему Александру III.
    В этот момент будущий английский король Георг V на­висал своей жене Марии:
    «Каждый день после завтрака мы должны быть на служ­бе в церкви. После панихиды все мы подходили к открыто- мутробу и целовали Святую икону, которая вложена покой- ному в руки. Когда я склонялся над ним и видел очень близ­ко его лицо перед собой, у меня от боли сжималось горло. >0н выглядел таким красивым, таким умиротворенным, хотя, конечно, и сильно изменился. Ведь прошло уже две недели». 4 Алике писала своей сестре Виктории Баттенбергской: «Как все же тяжело, — носить большой траур, оплакивать
    мне человека, и в то же время думать о том, какое модное платье надеть для скорого венчания с царем. ^Порой я спрашивала себя, — не станет ли моя свадьба лишь продолжением панихиды, с тем лишь различием, что там на мне будет белое подвенечное платье, а не черное».
    ©своем близком бракосочетании она не ошиблась. Боль­шой совет императорского дома постановил, что брачная церемония состоится 26 ноября, через восемь дней после похорон. Почему была выбрана именно такая дата? Мини­стры очень заботились о состоянии вдовствующей императ­рицы Марии Федоровны, так как это был ее день рождения, * протокол по такому случаю предусматривал некоторое ослабление общенационального траура, что позволяло про- **сти бракосочетание нового царя.
    Принцесса Радзивилл, о которой мы уже выше говори­ли, упрекала Алике в том, что та якобы не в полной мере разделяет печаль своей будущей свекрови. Какой незаслу­женный упрек! Алике старалась быть как можно более не­заметной, зная о весьма прохладном к ней отношении со стороны вдовы императора.
    Алике по-прежнему боялась нападков этой восхваляемой всеми женщины, которая славилась своей непринужденно­стью, обаянием, своей утонченной женственностью и сво­ей твердой властностью с блуждающей на губах улыбкой.
    Она старалась все время держаться подальше от нее, в тени, ожидая священного обряда бракосочетания, что дела­ло бы ее равной своему супругу, а оттесненные ею принцес­сы, придворные дамы наперебой объясняли такое поведе­ние холодностью ее сердца и даже полным безразличием ко всему, что происходит во дворце.
    Они даже шушукались о том, что якобы великая княгиня Елизавета со своим мужем, ее шурином, великим князем Сергеем Александровичем старались сохранить над ней свое исключительное влияние, чтобы тем самым еще больше от­далить Алике от царской семьи.
    Принцесса Алике, которая всего несколько дней была великой княгиней Александрой Федоровной, — этот высо­кий титул она получила сразу после ее обращения в новую веру в православной церкви, — искала дружески располо­женную к ней душу, чью-то симпатизирующую ей руку, ко­торая могла бы направлять ее по извилистой дорожке, веду­щей к трону.
    Ей так хотелось бы получать добрые советы от своей свек­рови. Она даже сделала несколько шагов навстречу ей ради этого. Даже не беседуя с ней, она понимала, что эта очаро­вательная вдова, окруженная верными подругами ее двора, была слишком поглощена собственными проблемами, что­бы удостаивать еще своим вниманием и ее, Александру.
    Может, поэтому Аликс-Александра составляла себе пред­взятое мнение об императорском окружении? К тому же она никогда не слыхала от этих вельмож ни одной самой малой похвалы в адрес ее жениха. А ведь им нужно было бы уже с ним считаться!
    В конце концов она сама взбунтовалась против того без­различия, с которым к ней относились при дворе. Она по­клялась себе, что ее любовь к Николаю укрепит его самодер­жавную власть. И вот, наступил этот долгожданный день, 26 ноября, которого так опасался Николай, с его нестойким, склонным к колебаниям, характером.
    Торжества будут краткими, как и полагалось в такой пе­риод, когда вся страна погрузилась в траур в связи со смер­тью царя.
    Дворцовый протокол предусматривал одно любопытное требование: двум императрицам — новой и прежней — пред­стояло в белых платьях вместе проехать по Невскому про­спекту до Зимнего дворца.
    С самого рассвета фрейлины, камеристки суетились воз­ле будущей императрицы, всячески украшали ту, которая благодаря браку возвышалась до наивысшего ранга в Импе­рии! В салон, примыкавший к ее комнате, принесли знаме­нитое «золотое зеркало», перед которым прихорашивалась каждая великая княгиня перед своей свадьбой на протяже­нии более трех веков. Допущенные к молодой брачующей- ся дамы из семьи Романовых обрядили Александру в тяже­лое старинное парадное платье из серебряной парчи, при­крепили к плечам мантию со шлейфом из золотой ткани с подкладкой из горностая.
    Какую же горечь, вероятно, испытывала Мария Федоров­на, когда ей пришлось в соответствии с русским дворцовым обрядом, взять с красной подушечки сверкающую брилли­антами венчальную корону и собственными руками возло- жить ее на голову Александры!
    Марии Федоровне в эту минуту казалось, — что, впрочем, и подтвердилось впоследствии, — что перед ней самозван­ка, которая лишала ее прерогатив ее высокого сана. Она прекрасно понимала, что только шумная враждебная кам­пания, развязанная против ее невестки, сможет умалить слишком опасное поклонение ей со стороны народа, и уже в первый день ее свадьбы она старалась усилить, насколько могла, антипатии к ней,..
    Тем не менее они ехали в одной карете под любопытны­ми взглядами тысячеликой толпы по этой торжественной, широкой улице, где несмотря на холодную погоду стали еще ночью собираться петербуржцы, чтобы поглазеть на проезд двух государынь.
    Подъехав к Зимнему дворцу, обе женщины вышли, про­шли через галереи в дворцовую церковь. Там их ждал Нико­лай в форме гусара в сапогах. Такая свежая, такая воздуш­ная, словно неземная, белокурая новая императрица держа­ла в руке зажженную свечу. В руке у молодого царя тоже горела свечка. Оба они подошли к митрополиту. Тот их со­четал таинством брака и благословил. Зазвонил колокол, первый весело звучавший колокол в этом скорбном тяжком перезвоне. Это означало, что отныне они становились пе­ред Богом мужем и женой.
    Герцог Йоркский Георг писал своей жене:
    ♦Думаю, что Ники очень повезло, что у него такая кра­сивая и обаятельная жена, и я должен сказать, что никогда не видел двух молодыхлюдей, так любящих друг друга и бо­лее счастливых, нежели они. Я пожелал им обоим самого большого счастья, такого, какое выпало нам, — быть таки­ми счастливыми, как мы с тобой. Надеюсь, ты со мной со­гласна?» Герцог Йоркский искренне восхищался своей ку­зиной, ставшей русской императрицей, ее красотой, статью, грациозностью, но он тогда и не мог предположить, что тем самым оказывает ей медвежью услугу.
    Когда новобрачные вышли из церкви, большая толпа на улице устроила им громкие овации, большая часть которых, несомненно, предназначалась новой царице, которая была в эту минуту такой взволнованной, испытывая свои возвы­шенные религиозные чувства, и она раздаривала свои ра­душные, отнюдь не заученные улыбки, в отличие от подна­торевших в этом искусстве безразличных правителей.
    В сопровождении английской супружеской пары ново­брачные сразу из церкви отправились в Аничков дворец. Там жила вдовствующая императрица, которая встретила их хле­бом-солью.
    Такой простой, такой естественный Николай сейчас нра­вился всем придворным кланам. Он был счастлив, и это сча­стье отражалось на его совершенно изменившемся лице.
    Так как траур еще продолжался, то после бракосочетания не было устроено никакого торжественного приема, не со­стоялось и свадебное путешествие.
    Николай с Александрой провели свою первую брачную ночь в Аничковом дворце. Там и началось их царствование. Они рано легли спать, так как у Алике сильно разболелась голова. В спальне их ждало брачное ложе. Молодая жена выражала нежную надежду на успех их брака. Муж крепко обнимал ее, и никогда ни одно разочарование в их чувствах, их лучезарной, пылкой страсти не омрачило их жизнь до самой смерти, еще теснее соединившей их.

X.

    Семейное счастье новобрачных не знало границ. Пере­живая любовный экстаз, они не спешили взваливать на себя тяжкую ответственность, связанную с троном, счи­тающимся по существу, вакантным после смерти Алексан­дра Ш.
    Их временное пристанище в Аничковом дворце не сули­ло им ничего хорошего. Почему Николай принял такое ре­шение, когда вокруг полно пустующих дворцов? Взять хотя бы Зимний, почему бы им в нем не провести свой «медовый месяц»?
    Он, несомненно, принимал такое решение по совету ма­тери, которая ни на мгновение не расставалась со своей глав­ной в жизни амбицией, — не выпускать из-под своего влия­ния сына — теперь уже царя. Мария Федоровна скорее все­го неверно судила об истинном характере своей невестки, из-за чего многим рисковала. Александра вовсе не собира­лась становиться императрицей, чтобы позволять кому-то доминировать над собой, умалять свое достоинство, кото­рое теперь было точно таким, как и у ее супруга. После пер­вой же брачной ночи молодая жена поняла, что ей придется постоянно бороться с этой вспыльчивой вдовой — императ­рицей, еше слишком молодой, слишком восхваляемой, слишком обаятельной, чтобы смириться со своим новым положением и хоть немного стушеваться.
    Довольно робко она пыталась переубедить своего мужа, заставить его отказаться от принятого им такого странного решения:
    — Ники, не понимаю, для чего нам жить в этом дворце, с твоей матерью, когда полно других, которыми мы можем воспользоваться ?
    — Видишь ли, дорогая, — отвечал он ей, — мама все еще носит траур, и ее нельзя оставлять одну. Мне совсем не нра­вится, что место моего отца за семейным столом пустует... Я ее понимаю, и ее печаль заставляет меня сильно ей сопе­реживать...
    Такая доброта Николая трогала влюбленную в него Алек­сандру, и ей не хотелось ему противоречить.
    С первого же месяца из совместного проживания, — к чему их вообще-то ничто не принуждало, — яма между дву­мя императрицами все углублялась. Александра, конечно, могла быть первой дамой империи, но нужно было с уваже­нием относиться к матери императора, которая заняла рус­ский трон на тринадцать лет раньше нее, Александры. Хо- дашь не хочешь, но Мария Федоровна оставалась главной хозяйкой их жилища. Аничков дворец продолжал жить сво­ей жизнью, своим распорядком, ею установленным, и нич­то не могло бы изменить ее привычек.
    Мягкость, податливость Николая, его нетребователь­ность, проявлявшаяся во всем, позволяли матери безгранич­но расширять свою власть, но все же нужно было считаться $ молодой женой.
    : Первые дни после свадьбы Александре приходилось ; проводить многие часы в одиночестве, на которые ее обре­кал Николай. Ему нужно было исполнять свои император­ские обязанности, давать аудиенции, принимать участие в деботе Совета министров, и все эти занятия не оставляла свободного времени для жены. По вечерам они, одна­ко, бывали вместе. Николай любил читать книги на фран­цузском. Она часто просила его почитать ей вслух по-фран- Нуэски, чтобы совершенствоваться в том принятом для об­щения при дворе языке. Особенно они оба любили рассказы Альфонса Доде. Зимой, когда все дворы, улицы, Площади были укутаны снегом, и в городе царила чуткая Мишина, царь набрасывал на плечи Александры шубу, и
    императорская чета убегала из семейного дворца, чтобы покататься на санях. Николай, этот лихой наездник, сам садился за вожжи, и гнал сани с такой безумной скоростью, что становилось страшно...
    Ах, как стремительно пролетали часы в этой почти про­зрачной светлой ночи, когда небо было выткано мириада­ми золотых звезд, а купола церквей и крыши дворцов исче­зали под белоснежной горностаевой мантией снега, когда лошади на сумасшедшем галопе увозили их далеко из Санкт- Петербурга в заснувшие стылые поля!
    Молодая чета, казалось, в своей восторженности соеди­нялась с ночным космосом. Теперь ничто в мире для них не существовало, ничто не имело никакого значения для них, кроме этой стремительной санной гонки.
    Император, казалось, мог бы гнать свои сани до самой бесконечности, преодолевая все земные, человеческие пре­грады. Александра, слившись с ним в едином порыве, даже не чувствовала биения их сердец, которые она обычно слы­шала в холодной белизне, ледяном безмолвии, в которых скользил их такой романтический экипаж.
    Вернувшись, они проходили в небольшую гостиную пе­ред их спальней, где их ожидал поздний ужин. Жарко пыла­ющий камин освещал узкую комнатку и уставленный яст­вами стол. Как и все влюбленные в мире, они обменивались поцелуями, пили шампанское и ели кое-что из закусок, ко­торых всегда было слишком много.
    Так, абсолютно неожиданно для них наступил последний день этого года — 31 декабря. Николай не пожелал прини­мать участия в традиционном новогоднем торжестве, когда собирались все члены семьи. Он отпразднует Новый год на следующий день, I января 1895 года!
    Разочарованной старой императрице пришлось провес- ти предновогодний вечер со своими фрейлинами и самыми близкими подружками. Она говорила всем, кто ее слушал:
    — После того как мой сын женился, я его больше не вижу — ну, почти не вижу. Мне кажется, что я ношу второй траур...Все это было неправдой. Николай с Александрой каждый день завтракали в компании императрицы-матери. Если он не мог присутствовать из-за какой-то важной официальной причины, то выкраивал время для встречи с ней в дневное время.
    Николаю хотелось особо отметить в своем дневнике пос­ледний день 1894 года. Многие несдержанные читатели осуждали его скупой стиль, обвиняли его в отсутствии эмо­циональности, интереса к деталям, тем не менее приведем те фразы, которые он написал в последние часы уходящего года.
    «Как тяжело думать об ужасной потере этого года. Но, уповая на Бога, я без страха смотрю вперед, ожидая наступ­ления Нового года, потому что самое худшее для меня, то, чего я боялся всю свою жизнь, — смерть отца и восхожде­ние на престол — уже случилось. Вместе с таким безутеш­ным горем Господь наградил меня также и счастьем, о ка­ком я даже не смел мечтать. Он дал мне Алике».
    Эта молодая женщина в объятиях своего мужа дарила ему чудесные восторги плотской любви, хотя эту пару глубоко связывали и другие узы.
    Единение их духа и тел вели их к самой полной зависи­мости друг от друга.
    — Я люблю тебя, — не уставала она повторять ему, при­касаясь своими нежными губами к губам своего возлюблен­ного. — Я люблю тебя... и в этих трех словах — содержание эсей моей жизни!
    Требовалось ли им еще что-то другое, этой почти уни­кальной паре в истории монархических браков, чтобы по­знать абсолютное счастье? Конечно! Для этого им не нужно было жить вместе с кем бы то ни было, и меньше всего с ма­терью мужа.
    Говорят, что в первые месяцы своего царствования Ни- колай нуждался в советах матери по политическим вопро­сам и постоянно к ней обращался с такой просьбой. При ЗГОм она, как полагают, действовала искренне, даже не по­дозревая, что ее невестка могла на нее обидеться из-за ее постоянных встреч наедине с сыном. В этом можно, конеч­но, засомневаться, если принять во внимание, что императ­рица-мать была женщиной прямолинейной, инициативной, ловко управлялась со всеми дипломатическими делами и обладала большим политическим чутьем... Какой же, скажи­те на милость, невестке, тем более если она сама — монар­хиня, понравится, что каждый день после ее замужества свекровь надоедает ей своим присутствием и своими посто­янными советами мужу?
    Нельзя сказать, что такая несуразность принесла даже легкий, едва заметный сбой в абсолютной гармонии, царив­шей в отношениях мужа и жены, но она с каждым днем уг­лубляла яму между двумя женщинами.
    Александре приходилось невольно выслушивать такие вот ее «советы»: «Нет, сын мой, ни в коем случае. Твоя жена не будет возглавлять эту церемонию. Нет, она еще далеко не освоилась с ремеслом государыни. Поверь мне. Отправляй­ся туда сам!»
    Николай соглашался, как будто получал от матери при­каз. Александра никогда не выражала по этому поводу сво­его протеста, — лишь бы не вызывать столкновения между матерью и сыном.
    Более того, последние месяцы состояние ее здоровья ухудшилось. Ей теперь требовался частый отдых, она еще страдала сильными головными болями, которые подолгу не проходили. Тем не менее иногда по вечерам, а порой и по утрам ей приходилось сопровождать Николая, появляться на приемах в посольствах, присутствовать при вручении орде­нов и других отличий.
    Она еще пуще опасалась постоянной критики в свой ад­рес, и порой, чтобы не разочаровывать своего мужа, все чаще проявляла свои колебания, становилась какой-то неуклю­жей и неловкой. Придворные тут же заключили, что она слишком чопорна и высокомерна, как англичанка. Светские люди, заполнявшие обычно праздничные гостиные, обме­нивались между собой условными знаками по ее поводу. Они, тем не менее, оказывали ей свое глубокое уважение.
    Она мило улыбалась. Но уста ее молчали, настолько она бо­ялась сказать что-нибудь такое, что не могло пойти на пользу короны...
    Очень скоро знатные дамы дворца, жены важных санов­ников, генералов и высоких должностных лиц настолько осмелели, что стали отпускать скабрезные шутки в ее адрес.
    Правильность черт ее лица, несравненная ее красота не могли, конечно, избежать ничьего внимания. Мужчинам так хотелось сказать ей какой-то особый комплимент. Но она холодно воспринимала малейший знак уважения к ней от них, а дамы, уже не стесняясь, сразу замечали любую совер­шенную ею ошибку, отмечали ее колебания, ее робость, столь естественную в ее положении, когда она вдруг из за­творницы превратилась в идола всей нации, и все открыто насмехались над ней.
    Вдовствующая императрица просто упивалась всеми эти­ми пересудами, этим насмешничеством, которые тут же до­водились до слуха Александры.
    Она ужасно от всего этого страдала. Ее слишком откры­тый характер не воспринимал всех этих плутней, светских ухищрений, откровенной злобы двора, который теперь стал ее двором; двор этот, хотя и считался европейским, сохра­нял многое из опасной и неприемлемой азиатской практики.
    Она восставала против этого с самого начала и жалова­лась мужу:
    — Ники, мне так хотелось бы вызывать у всех симпатию, но я все чаще замечаю, что все меня здесь ненавидят...
    — Ты слишком все преувеличиваешь, дорогая! Будь по­деликатнее со всеми этими дамами двора, который тебя рев­нует, и надейся на лучшее будущее...
    Александру не утешали такие слова мужа, и она все же решила повести борьбу против этой необъяснимой для нее антипатии со стороны двора.

    * * *

    С приходом весны Нева постепенно освобождалась ото Явда. Большие ледяные глыбы отрывались от берегов, и плы­ли по течению реки, проплывая под мостами, словно стек­лянные лодки. Александра писала своей сестре, принцессе Баттенбергской: «Полгода как мы уже женаты. Николай и представить себе не может, какой счастливой он сделал меня, да и сама я себе этого до конца не представляю... Ах, если бы мы с ним только были одни, далеко от других, от всех забот...»
    Когда молодая царица говорит о заботах, то, несомнен­но, подразумевает, прежде всего, свою свекровь, которая поистине обладала даром делать ее жизнь невыносимой. Тем не менее Николай с удивительной тактичностью и ловкос­тью лавировал между двумя государынями, чтобы ни одно облачко не бросило тень на его такую безмятежную семей­ную жизнь. Но все равно со временем обстановка накаля­лась.
    Озлобленная своими неудачными попытками с помощью интриг разделить супругов, Мария Федоровна решила, на­конец, уехать на родину, в Копенгаген, чтобы там побыть какое-то время в лоне своей семьи. Эту новость Александра восприняла со вздохом облегчения. Теперь, казалось, дни стали куда светлее и даже длиннее. А мысль о том, что скоро они с мужем останутся вдвоем во дворце, укрепляла ее тер­пение.
    Хорошая весть, как и плохая, никогда не приходит одна, и вот однажды утром, после обычного утреннего визита к ней ее врача, Александра узнала, что беременна. Светлая радость отразилась на ее бледном, печальном лице. Она тут же сообщила о своем счастливом открытии мужу, — моло­дой император радовался куда более будущей матери.
    — Видишь, любовь моя... у нас будет сын... не может быть никакого в этом сомнения... Мои тетки, которые советуют­ся по всем важным.вопросам с духами и звездами, мне это твердо пообещали... Он будет таким же красивым, как ты, таким же обаятельным, и у него будет, точно как и у тебя, ве­ли коле пное, восхитительное сердце...
    Она упала ему на колени, он, аккуратно подняв ее на руки, отнес на шезлонг, обитый горностаем. Она обвила его шею руками. Отсюда, с террасы, было отлично видно все необъятное небо над Санкт-Петербургом, особенно когда ярко светило солнце.
    Можно ли себе представить более счастливую супружес­кую пару?
    — Может, поедем за город, там ты гораздо лучше отдох­нешь, — предложил ей царь.
    Его слова лишь усилили в ней нежность к нему, и она, бросив на него долгий, проникновенный, любовный взгляд, сказала:
    — Ники, мой дорогой. Ты — моя любовь. Ты ведь не так часто бываешь рядом со мной, поэтому я хочу остаться здесь.
    — Может, мы ускорим наш отъезд в Петергоф?
    Царь не ответил. Он не знал, когда он сможет покинуть столицу, даже для поездки в ее предместье. Вдруг он сделал ей другое предложение:
    — Почему бы тебе не пригласить к себе свою тетю Эллу, — она составит тебе компанию. Она такая спокойная, такая ус­лужливая, и вы вместе сможете решить, какой вам нужен от­дых и где, в каком месте...
    Александре такая идея очень понравилась, и она тут же Отправила телеграмму сестре. Ее ответ из Никольского не заставил себя долго ждать, — на следующий день она сооб­щала о своем выезде из Москвы.
    Тем временем Николай отдавал распоряжения поскорее приготовить для них Александровский дворец в Царском Селе, который когда-то там возвела великая княгиня Ека­терина.
    Они с мужем часами обсуждали обстановку их собствен­ного первого дома, где никто не мог бы неожиданно по­явиться, без их на то разрешения. Когда Александра стала представлять, как она проведет первую ночь в своем доме, ей показалось, что у нее за спиной выросли крылья...
    Великая княгиня Елизавета приехала к ней в мае месяце. Она вместе с родителями так радовалась будущему ребенку, наследнику престола. Сестры жили в уединенной обстанов­ке, занимались музыкой, вышиванием, читали по-француз­ски, старательно рисовали акварельки, катались по парку в своем экипаже. Дни летели один за другим с удивительной быстротой.
    Вдовствующая императрица постоянно сообщала о сво­ей жизни на родине, царь часто писал матери, призывая ее порадоваться вместе с ним их светлой надежде на наследни­ка: «ребеночек становится уже большим, он сучит ножками в животе Алике и толкается, словно чертенок».
    Мария Федоровна оставалась довольно сдержанной в своих ответах по поводу их будущего.
    Когда наступило лето, Элла вернулась в Ильинское, где ее ждал великий князь Сергей Александрович, а император­ская чета отправилась переждать летние горячие денечки в Петергоф. Морской свежий воздух был полезен им обоим. Они жили в маленьком, уютном, словно игрушка, домике прямо на пляже, свита была небольшой, а число слуг сокра­щено до минимального.
    Вместе с тем, когда частная, семейная жизнь супружеской четы становилась с каждым днем все счастливее, новости о внутренней политике в стране становились все более серь­езными, даже угрожающими, и Николаю в его новом поло­жении царя приходилось на них реагировать. Этот пока еще не государь, а лишь его подмастерье, уже совершил несколь­ко ошибок психологического порядка, хотя в доброте моло­дого царя, его чувстве справедливости, его великой вернос­ти своему народу никто не мог, вполне естественно, усом­ниться.
    Несмотря на сильно затянувшийся период траура в силу всем хорошо известных печальных обстоятельств, новому императору не терпелось встретиться с представителями дворянства и членами многочисленных земств.
    Во время одной из официальных аудиенций произошел неприятный инцидент. Если бы о нем умолчали, то оппо­зиция не получила бы в результате стольких причин для выражения своего недовольства и своей суровой критики властей. В двух словах дело обстояло таким образом: земство (орган местного самоуправления) Тульской губернии, изве­стное своими либеральными тенденциями, направило свои соболезнования Николаю II. Некоторые официальные кру­ги, ознакомившись с содержанием этого адреса, сочли его противоречащим самим принципам самодержавия. Тем не менее другие министры и более здравомыслящие люди не нашли в этом документе ничего крамольного или опасного. Иностранные политики увидели в нем первую предприня­тую русским народом попытку донести до государя реаль­ные нужды того народа, которым он управлял!
    Но этот документ сильно не понравился министру внутренних дел, особенный гнев у него вызвал такой абзац: «Мы твердо верим, что Ваше Величество при Его царство­вании станет признавать права как отдельных граждан, так и существующих народных представительств, к которым бу­дут относиться с постоянным должным уважением...»
    Министр счел необходимым обратить внимание госуда­ря на подобную дерзость (!), и молодой царь, еще находив­шийся в плену различных теорий отца, согласился с мнени­ем своего высокопоставленного чиновника.
    Легко поддаваясь чужому влиянию, Николай II заявил, что земству Тверской губернии следует преподать урок и чтобы все его члены были оповещены и проинформирова­ны о недовольстве хозяина.
    Если бы этому не столь значительному инциденту не при­дали столько публичности, то популярность царя ни в какой мере не пострадала бы, — но вероятно, чья-то опытная лов­кая рука в императорском дворце уже передвигала пешки на доске, чтобы приблизить падение царской династии. Мно­гие историки, занимающиеся Россией XX века, видят в этом злосчастном адресе земства Тульской губернии прелюдию к той трагедии, которая приведет к падению дома Романо­вых и окончанию их самодержавной власти в стране...
    У мелких причин — большие последствия, — говорится в пословице. На официальном приеме в Санкт-Петербурге, устроенном в честь делегатов губернских народных предста­вительств, собравшихся в столице для поздравлений новой императорской супружеской четы, Николай, воспользовав­шись представленной ему возможностью, решил свалить всю вину на свой народ. В его речи особых угроз не содер­жалось, но он произнес ее с такой яростью, что во всех кру­гах ее стали комментировать с большим разочарованием. Речь его заканчивалась такими словами: «Я хочу, чтобы все знали, что я буду предпринимать все свои усилия, чтобы во благо всего народа сохранять и впредь принцип абсолютного самодержавия, сохранять столь же твердо и энергично, как это делал мой отец, об уходе которого все мы так скорбим...»
    Несчастный! Он мог вполне иметь подобное намерение, но зачем о нем заявлять публично? К тому же сопровождав­шая царя императрица была в траурной одежде. Она, види­мо, не знала о древнем русском обычае, запрещающем мо­лодой жене облачаться в траур, при получении поздравле­ний по поводу ее бракосочетания! Несчастная принцесса, действуя из лучших побуждений, тем самым только озлоб­ляла свой народ.
    За такую оплошность царя, которая окажется фатальной, полную ответственность нес Константин Победоносцев, обер-прокурор Святейшего синода. Три дня спустя после этой примечательной речи, царь поручил генералу Череви- ну, шефу его личной охраны, сообщить ему, какой наблю­дается общественный резонанс на произнесенную им речь.
    Озадаченный генерал ответил:
    — В любом случае, Ваше величество, это — очень важное событие...
    Увы! Оно таким стало, чего, конечно, никто не желал. Обманутый, оскорбленный народ искал козла отпущения. В конце концов, кому предъявлять претензии по поводу та­кой безответственной декларации государя, который еще никому не доказал, чего он стоит как царь?
    Во всем стали подозревать императрицу. Это она, — кто же еще? — хотела превратить своего мужа в деспота. И кле­вета набирала силу... тем более что этому способствовали некоторые члены императорской семьи...
    Восемь дней спустя после строгого выговора, вынесенно­го царем своему народу, на его рабочем столе, словно невзна­чай, оказалось открытое письмо Женевского Революцион­ного Исполнительного комитета рабочей партии. В нем го­ворилось: «Ваша речь только усилила оскорбления в адрес мятежно настроенных людей. Они пойдут до конца в своей борьбе с тем, что они яростно ненавидят, и можете не сомне­ваться в том, что они будут бороться любыми способами, которые окажутся в их распоряжении. Вы первый вступили в бой, и никто не сомневается, что очень скоро вы окаже­тесь в самой гуще схватки...»
    Санкт-Петербург, 19 января 1895 года
    ...Студенты организовали шествие от университета и тех­нологического института до Аничкова дворца, — это была первая массовая манифестация такого рода. Полиция быс­тро их разогнала, никаких серьезных инцидентов отмечено не было.
    Но вина была уже обозначена, улица теперь предназна­чалась не только для торжественного выезда государя.,.
    Все эти события, казалось, были лишь легким облачком на ясном небосводе перед счастливым происшествием, к которому готовился император, и вся империя уже знала об этом, — горечь взаимных обид вскоре развеялась, и жизнь вновь вошла в привычную колею,
    Мария Федоровна спешно прибыла из Копенгагена, что­бы находиться рядом с невесткой, когда той потребуется ее помощь.
    Александра решила рожать не в Санкт-Петербурге, а в Царском Селе.
    С каким нетерпением, с каким религиозным пылом, ве­рующие опускались на колени перед иконами втысячах рус­ских церквей, молились за рождение у императрицы маль­чика, наследника трона. Салюта в триста залпов из пушек в день рождения наследника так и не прозвучало. Пожелания самодержцев, как и всего населения Санкт-Петербурга не оправдались! На свет появилась девочка. Великая княгиня Ольга Николаевна вошла в этот мир, который обманулся в своих ожиданиях. Младенец весил девять фунтов. Радость родителей затмевала разочарование окружения. Отец уже не думал о своем разочаровании, — он уже смирился, что у него не будет наследника. Не беда! Ему всего двадцать семь, а жене — двадцать три...
    У него еще будет шанс...
    Молодая мама пожелала лично кормить свою новорож­денную. Александра сама нянчила и купала ребенка, пела малышке колыбельные песенки, которые она уже произно­сила на безупречном русском языке, с очень приятным не­мецким акцентом.
    Она была счастлива, сердце ее переполнялось радостью. Поглядывая на спящую девочку, она писала своей сестре Виктории: «Ты себе не представляешь, как мы счастливы; у нас появилась такая чудная малышка, о которой так прият­но заботиться...»
    Когда маленькая Ольга спала, мама, сидя у детской кро­ватки, вязала и мысленно высказывала ей свои пожелания: «Пусть это дитя подольше рассчитывает на своих родителей, и пусть ее жизнь будет безоблачной и счастливой!»

    * * *

    Шли месяцы, но положение Александры не менялось. Ее непреодолимая тяга к уединенной семейной жизни со всех сторон подвергалась критике, все только и говорили об ис­полнении дворцового протокола, о надлежащем официаль­ном поведении, которое должно было всем бросаться в гла­за, что вызывало еще большее неудовольствие у ее свекрови.
    Решительно, эти две женщины не находили общего язы­ка, и, скорее всего, никогда не найдут. Великие княгини под влиянием своего окружения заявляли, что молодая императ­рица делает все, чтобы отдалить мужа от его матери, от чле­нов царской семьи. Фрейлины из числа той аристократии, которая еще недавно составляла двор Александра III, ни­сколько не желали понравиться императрице. Той пришлось не раз их менять. Повсюду распространялись слухи о том, что этой капризной немке не угодишь, что служить ей — одна каторга. После того как своих постов лишились графи­ня Ламсдорф и княгиня Барятинская, трудно было, судя по всему, подобрать им замену, найти достойных кандидаток. Но одну все же нашли. Княгиня Оболенская, заняв эту дол­жность, более двадцати лет, до самого конца царствования оставалась верной Ее величеству. Этот неоспоримый факт опровергал все коварные инсинуации придворных статс- дам, которыми с удовольствием пользовалась княгиня Рад- зивилл в своих мемуарах, но все, что она в них писала, было так далеко от истины.
    Короче говоря, чтобы молодая императрица не говори­ла, чтобы не делала, какие бы решения не принимала, все тут же вызывало суровую критику, самые неблагоприятные комментарии.
    Утверждали, что она, пользуясь своим положением, на­стойчиво всем протягивала руку для поцелуя, что раздража­ло многих, считавших, что такой жест их унижает.
    НобудЬунее другой характер, будьона излишне веселой, даже фамильярной, то непременно нашлись бы такие, ко­торые стали бы упрекать ее в недостаточном чувстве соб­ственного достоинства и неуважении к короне.
    Царствование этой молодой несчастной женщины нача­лось в обстановке постоянной, угнетающей критики, глав­ным источником которой служили неприязненные чувства к ней со стороны свекрови, которая выражала к ней свою антипатию еще до того, как она стала членом семьи, — она считала, что только одна она может судить о том, как ее не­вестка должна вести себя!
    Но в дружном хоре этих разодетых светских дур, осуждав­ших все ее слова, все ее поступки, раздавались и более здра­вые голоса. Мол, пока еще слишком рано судить о ней, пусть вначале немного привыкнет к своему стремительному воз­вышению. Такое мнение разделяли многие, но праздноша­тающаяся санкт-петербургская толпа, которая ни в чем не уступала точно такой же толпе парижской, прислушивалась только к тем мнениям, которые выражались громче других, то есть к мнениям членов императорской семьи.
    Наступил, наконец, момент, когда оба противостоящих друг другу придворных клана все решительнее выражали свое мнение по этому поводу. Два инцидента, произошед­шие этой зимой, всполошили всех.
    По чину православного богослужения русское имя импе­ратрицы при литургии произносилось сразу после имени императора. Но Павел I своим указом в конце прошлого века установил полное преимущество в этом отношении вдов­ствующей императрицы при ее жизни.
    Мария Федоровна, воспользовавшись этим царским ука­зом, не пожелала отказаться от своего преимущества в пользу новой императрицы и потребовала, что ее имя, как и встарь произносилось при богослужении первым.
    Царь пытался каким-то образом уладить этот острый, вызывающий у него беспокойство, спор. Но Александра тоже не сдавалась. Она потребовала, чтобы Святейший си­нод, — этот высший орган религиозной власти, — разобрал это дело и решил, наконец, какая из двух императриц по своему рангу следовала сразу за императором.
    Мария Федоровна принялась «обрабатывать» своего сына. Святейший синод собрался для обсуждения этого воп­роса. На совещание были созваны известные в России ар­хиепископы, протоиереи, священники. После проведенных консультаций, после тайного голосования предпочтение клира было отдано молодой императрице.
    Таким образом, Синод не удовлетворил требования вдовствующей императрицы, и та очень рассердилась на своего сына, — еще бы, ведь он вполне мог своим новым указом подтвердить действенность первого, составленно­го Павлом I, таким образом проявить свое уважение к древ­ним обычаям... В окружении Николая многие выражали недовольство тем, что царь не лишил такого преимущества свою жену, и тем самым нанес болезненное оскорбление матери.
    О втором инциденте предпочитали не упоминать даже горячие защитники Марии Федоровны, так как он проти­воречил всем усилиям оправдать ее притязания.
    Когда готовились первые официальные приемы, кото­рые должны были возвестить об окончании общенацио­нального траура и траура двора, возникла проблема драго­ценностей короны. Фамильные драгоценности Романовых со времен царствования Петра Великого составляли насле­дие Святой Руси и всегда хранились в вековых сундуках в Зимнем дворце. Такая практика соблюдалась до восше­ствия на престол Александра ПК Он, уступив просьбам жены, приказал, чтобы эти драгоценности были перевезе­ны в Аничков дворец, где они теперь хранились вместе с личными драгоценностями императрицы. Мария в резуль­тате избавлялась от неприятной процедуры, — требовать их перед каждым официальным мероприятием у дворцового хранителя казны. Тиары, диадемы, ожерелья, усыпанные россыпью драгоценных камней, которые обычно до нее по официальным случаям надевали предыдущие царицы, та­ким образом, теперь переходили к ней, — если она ими и не владела, то по крайней мере, могла ревниво за ними при­глядывать.
    Александре было об этом известно, и так как у нее пока не представилось какого-то важного случая, чтобы их на­деть, она и не думала об этом, и такое положение вещей не привлекало ее особого внимания. Но министр двора Его величества в один прекрасный день, когда за несколько ме­сяцев началась подготовка к торжествам по случаю корона­ции, обратил на это внимание царя, считая, что такое поло­жение противоречит установленным правилам.
    — Ваше величество! Не угодно ли Вам отдать распоряже­ние о том, что все драгоценности российской короны были возвращены на прежнее место, в Зимний дворец? Оттуда они будут передаваться царствующей императрице как только она этого пожелает, незамедлительно...
    Николай одобрил предложение своего министра. На сле­дующей день в Аничков дворец за драгоценностями явился высокий сановник двора, чтобы с самым большим тактом потребовать у вдовствующей императрицы вернуть драго­ценности короны.И тут в Аничковом дворце разразилась настоящая буря. Эта странная, не у дел государыня, еще слишком молодая и слишком большая кокетка, и не собиралась отказываться от драгоценностей. Она кричала на весь дворец:
    — Мой почивший супруг поручил мне хранить эти сокро­вища. Моя невестка не имеет на них никакого права (!), и во­обще для коронации не может нацепить ни одну из вещиц. Я буду противиться из всех своих сил тому, что не побоюсь назвать глупым капризом еше слишком молодой и неопыт­ной женщины...
    Эта миниатюрная женщина впала в такой яростный гнев, что ее глаза, обычно обладавшие далеко не императорским, явно провокационным шармом, чуть не вылезли из орбит.
    Когда гофмейстер двора пришел к императорской чете, чтобы сообщить им о результате предпринятого им демарша, Александра непринужденно, с искренностью, в которой ей не могли отказать даже самые ее худшие враги, воскликнула:
    — Да пусть мама оставит драгоценности себе. Пусть хра­нит у себя, я не приду к ней за ними. Или пусть вернет в каз­начейство, там их наверняка хорошо сохранят. Меня эти побрякушки совсем не волнуют. Моя главная амбициозная мечта — не украсить себя с ног до головы жемчугами, а сде­лать счастливыми мужа и мой народ. Мне много чего чудес­ного предложили моя собственная семья и мой муж, и я не собираюсь из-за этих драгоценностей начинать войну со свекровью. Пойдите и передайте ей, что мне они совершен­но не нужны...
    Но, к сожалению, такое простое решение никак нельзя было принять, так как оно не соответствовало правилам, установленным для казначейства, которые ее глава не со­бирался менять. Александра делала все, чтобы ослабить не­дружеское расположение к ней со стороны свекрови, пы­талась ее успокоить, но та не желала тихо-мирно уладить скандал, — она не хотела отдавать победы без истошных криков и воплей.
    Когда однажды утром разгневанная Мария Федоровна явилась сама в кабинет своего сына, чтобы пожаловаться ему на «похищение» у нее драгоценностей короны, он не без нежной к ней иронии твердо сказал:
    — Мама, Вашему величеству придется возвратить ценно­сти нашего Дома в казначейство, потому что там получены от меня строгие указания готовить их к нашей с Александ­рой коронации...
    Мария Федоровна, эта большая гордячка, не желала, ко­нечно, склонить голову перед сыном. Она, вероятно, поза­была, что после окончания национального траура, первые официальным шагом ее сына станет получение миропома­зания Божиего на царствие, чтобы его подданные народ ви­дели в таком акте волю Божию.
    Выпрямившись, без тени улыбки на устах, она сердито зашагала по кабинету назад, к двери, а из плотно сжатых ее тонких губ вырывалось злое шипение:
    — О чем говорить! Я принесла империи моего мужа пре­красных наследников, которые способны обеспечить буду­щее нашей династии. Так пусть твоя жена уступает мне не только свои привилегии, — что очень просто, — но и те обя­занности, по которым о ней будут судить. Всего хорошего, дитя мое!
    ...Драгоценности короны, в их числе знаменитое ожере­лье Екатерины Великой, о котором мечтало столько прин­цесс, большая корона с самым большим в мире прекрасным бриллиантом в скором времени будут-таки отправлены на хранение в казначейство...

XI.

    Сколько незаслуженных упреков, сколько злобной кри­тики получила в свой адрес всего за год новая императрица!
    Казалось, все во дворце ей были чужими, и она не жела­ла общаться там ни с кем! Она к тому же плохо танцевала, и танцы не любила. Ее беседы не отличались живостью, и она не обладала даром привлекать к себе симпатии. Все прояв­ляли к ней свою враждебность. Балы, устраиваемые русским двором, эти знаменитые балы, с неизменной аккуратностью проходившие во дворце на протяжении многих поколений, были самой большой достопримечательностью Санкт-Пе­тербурга, — сколько важных лиц с тоской вздыхало, не по­лучив на них приглашения! Эти балы, вызывавшие такой неописуемый восторг как у молодых, так и не очень моло­дых людей, казались ей ужасно пресными. На них не было прежней живости, пропала куда-то веселая венская безза­ботность, которую в них лично вносила Мария Федоровна, в этот вихрь вальса под яркими люстрами Зимнего дворца, когда все соперничали друге другом в элегантности, изяще­стве, остроумии, заливистом смехе. Все горело, все искри­лось, все переливалось, словно море шампанского!
    Петербургское общество сходило от этих балов с ума, высший свет ими гордился, так как они просто поражали своим великолепием всех иностранцев. Тот, кто побывал на них хотя бы разок, мог ходить с высоко поднятой головой...
    Все эти шумные праздники служили еще и средством наказания, — ведь по общественному статусу о тех или иных судили по количеству полученных теми или другими при­глашений. Тайно, шепотком, но поголовно, все эти дамы из аристократической среды, осуждали иностранную принцес­су, которая явилась сюда в их страну за короной, и теперь мешала им всем беззаботно отдаваться любимым развлече­ниям. Разумеется, сама Александра ничего не запрещала. Но ее поведение, ее нелюбовь к танцам и всевозможным свет­ским раутам вызывала у многих разочарование и недоволь­ство.
    Александра, конечно, ничего не отменяла, но отчетливо давала всем понять о своем пристрастии к куда более серь­езным развлечениям и торжествам. Они с мужем отдавали предпочтение театральным вечерам, и зима 1895 года была вся посвящена театральным спектаклям в частном дворцо­вом театре. Именно они, эти спектакли, позволяли судить об увешанных медалями богатых бездельниках и осыпанных драгоценностями богатых бездельницах, об их интеллекту­альном уровне и «оригинальности», когда они получали от церемониймейстера заветную блестящую, глянцевую кар­точку — приглашение в театр.
    Одна княгиня говорила другой:
    —Л идия, в будущую среду я не пойду в театр! Какая ужас­ная скука, дорогая! Дают трагедию Расина, французскую, но тем не менее, трагедию... Она мне явно действует на нервы...
    — Уж лучше бы она проявляла свой вкус к оперетте, пра­во, не знаю, — подхватывала подруга с презрительным ви­дом, скорчив недовольную гримаску, — такому знатоку с таким вкусом уж лучше просидеть весь вечер в трактире, чем в партере императорского театра.
    Мужчины старались перещеголять друг друга. Граф Мас­лов признавался:
    — Она даже не умеет вести «Полонез». Вспомните, с ка­ким блеском это делала наша горячо любимая государыня, — Мария... Ах, что там говорить! Какой славный вход, какое изящество, какая легкость, воздушность шага, а этот танец с шалью, — никто так больше танцевать его не будет... сегодня все утрачено... Эта маленькая немка, которая кичится своим английским воспитанием, вздумала нас всех учить...
    В неприятных для Александры беседах кампания ее по­вал ьного унижения продолжалась, и все больше приглашен­ных отказывались от билетов в театр по самым непредвиден­ным предлогам.
    Александра только недоуменно качала головой:
    — Кажется, нашим подданным не нравится комедия!
    Министр двора князь Сергей Трубецкой вежливо покло­нился:
    — Вашему величеству, лучше меня известно, какое важ­ное место в календаре развлечений и праздников занимают дворцовые балы...
    — От такого количества танцев у меня кружится голова... А разве я не открывала в начале года первый из таких балов..,
    — Да, на самом деле, Ваше величество...
    — Кажется, император со мной открыл первый тур «По­лонеза». За мной следовала Ее королевское высочество ин­фанта Эвлалия, а в третьей паре танцевала жена английско­го посла... Я пообещала танцы двум Их превосходитель­ствам, — французскому послу Палеологу и послу турецкому. Разве вам этого мало?
    Князь Трубецкой снова низко поклонился:
    — Ваше величество сами могут судить об этом. Но мне хотелось бы ради истины заметить, что так много придвор­ных дам выражают горячее желание возобновить подобные бальные вечера...
    — Могут танцевать сколько угодно и без меня. Коли они к этому привыкли. Прежде, сиятельный князь, мне следует следить за своим слабым здоровьем, да и вообще, — я отдаю предпочтение театру. Кстати... не забыли вы направить еще одно приглашение мадам Режан, — пусть приедет из Пари­жа, продемонстрирует нам свое дивное искусство. Импера­тору так хочется вновь увидеть ее в «Сапфо», она так хоро­шо играет эту роль. Подготовьте Михайловский театр к ее будущим гастролям. Пригласите всех наших общих знако­мых. Те, кто откажутся и не придут, лишат себя такого ис­ключительного удовольствия.Слабо улыбнувшись, кивком своей гордой головы она дала понять министру двора, что он свободен.
    А тем временем при дворе, в близлежащих дворцах, продолжали распространяться тревожные слухи о намере­нии императрицы отказаться от слишком многочислен­ных бальных вечеров в пользу театральных представле­ний, причем опере и балетам отдавалось явное предпоч­тение.
    А злопыхатели только усердствовали!
    Графиня Шереметева говорила тихим голосом:
    — Ну и что здесь удивительного? В темной ее ложе не видно будет ее нарядов. Она ведь совсем не умеет оде­ваться...
    — Да, какая жалость! Как ей не стыдно. Ведь госуда­рыня...
    В разговор вступила Ольга Нарышкина:
    — Конечно, наряды у нее хороши, но нет утонченности, изыска... Известно ли вам, что она сама рисует свои платья и при этом требует, чтобы портнихи строго следовали всем ее малейшим указаниям. Ничего нельзя изменить! Ни ма­лейшей детальки...
    — В этих германских княжествах все только и думают об экономии, — фыркнул молодой барон Сивере, который был просто счастлив вставить и свое словечко...
    — Какие смешные у нее претензии! На последнем балу, моя дорогая, представьте, у нее был шлейф вишневого цве­та. Какой гротеск! Поневоле начнешь вспоминать очарова­тельные туалеты нашей дорогой Марии Федоровны! Как давно мы ее уже не видели во время большого выхода на крыльце большой дворцовой лестницы...
    — Сегодня кажется, что мы возвращаемся к мастерству неумелых портних, которым только и шить форму для де- тей-сирот в наших школах! — высказалась еще одна добрая душа из высшего общества.
    Послышался злобный смешок, и в завершение тайного сборища все его участники потянулись за чашкой чая...Перед самым окончанием зимы Александра заболела ко­рью, и в результате два запланированных больших бала были отменены, вызывая негодование всего высшего обще­ства.
    Злословие в ее адрес усилилось. Одна графиня жалова­лась, что гордыня государыни поражает воображение и по этому поводу тихо произнесла поговорку, которая когда-то была очень модной в Варшаве:
    — Когда пьет Август, в Польше — похмелье!
    Говорили, что всего несколько ее улыбок смогли бы со­блазнить всю эту галерею придворных льстецов, которых ничего не стоило подкупить с потрохами!
    Но врожденная прямота Александры, ее строгое воспи­тание, привычка действовать при любых обстоятельствах с предельной искренностью, не позволяли ей идти на уступ­ки такого рода. Она, конечно, не могла скрывать своего не­расположения к этому разноголосому оркестру, в котором скрипка каждой, и еще больше — каждого, была настроена на выражение презрения к ней.
    Влияние вдовствующей императрицы не спадало. И чаще всего, без всякого объяснения, без всякой причины, все уни­чижали молодую императрицу только ради того, чтобы дос­тавить удовольствие Марии Федоровне, этой тигрице в ове­чьей шкуре, славящейся своим женским обаянием.
    Ее исключительная красота не спасала ее от злобных суж­дений исподтишка в ее собственном окружении, напротив, она лишь распаляла недоброжелателей. Кто теперь с боль­шим удовлетворением не тыкал пальцем в ее чуть располнев­шую после первых родов талию, на легкое покраснение на лице, на плечах.
    Могли ли в таких условиях ей нравиться балы, разного рода торжества, которые она была призвана организовы­вать?
    Существуют люди, которые не знают, что такое притвор­ство, которые не способны поступиться внушенными им сдетства принципами, тем более если их натура вполне соот­ветствует тому, чему ее так старательно обучали.,.
    Чтобы немного забыться и противодействовать такому действующему ей на нервы положению, ей в голову пришла идея создать императорскую рукодельную мастерскую, при­чем куда более разнообразную, чем обычно. В ней будут ра­ботать придворные дамы, а также представительницы выс­шего света. Каждая из мастериц должна была сшить по три платья за сезон, и эта одежда потом будет распределяться бесплатно среди бедных.
    Николаю нравилась такая инициатива жены, она его так трогала.
    — Алике, ты проявляешь такую похвальную щедрость, уделяешь так много своего времени, почти весь свой досуг, такому занятию, но неужели ты на самом деле считаешь, что этим должна заниматься такая красивая, такая могуществен- наяженшина, как ты, неужели у тебя нет никаких амбиций, и ты не хочешь заняться какой-то иной деятельностью, го­раздо более увлекательной и веселой?
    Александра долго не сводила взгляда с мужа:
    — Любовь моя, должна тебя разочаровать... Ты был воспитан в обстановке постоянных праздников и двор­цовых балов. Мне в детстве приходилось много работать, о многом передумать... Прежде нас учили позаботиться об обездоленных, и только потом думать о своем развле­чении...
    — Это, конечно, весьма благородно с твоей стороны, но...
    Она перебила его:
    — Будь всегда со мной искренним. Если на самом деле считаешь, что я поступаю благородно, то не следует мне воз­ражать. Разве мы с тобой не находимся на вершине, а ведь, как говорится, положение обязывает, не так ли?
    Император, испытывая нежность к жене, подошел к ней поближе:
    — Да оставь ты это вязание... У тебя такие тонкие паль­чики, такие красивые глазки, Солнышко мое, для чего тебе надрываться на такой работе? Портить пальцы, зрение?Именно потому, что положение обязывает, ты должна пер­вой подавать пример своему окружению и повести кампа­нию милых улыбок...
    — Что, у меня кислый вид?
    — Да нет, что ты! Но ты сейчас такая серьезная, такая сдержанная, ты совсем не общаешься со своими дамами...
    — Но они все такие глупенькие! Пустышки! По крайней мере я в своем положении императрицы заставляю их делать кое-что более полезное и разумное, чем просто сидеть у са­мовара, грызть баранки и судачить о других!
    Ты их совсем не знаешь, к счастью для тебя. Они зани­маются всяким вздором, городскими скандалами, сплет­нями, выясняют, кто кого из их соседей любит, и только мечтают о балах, на которых можно встретить жениха, смазливого офицерика или неженатого дипломата, и, прежде всего, они змеюки, выискивают для себя очередную жертву.
    — Нет, что ты, дорогая, кажется, ты сильно преувеличи­ваешь. В нашем окружении есть весьма почтенные дамы. Многие наши друзья организуют в своих владениях больни­цы для народа, открывают школы для деревенских детишек, обучают их различному полезному ремеслу, чтобы таким образом помочь им выбиться из ужасной нищеты...
    Александра была явно недовольна тем, что он сказал, но на мужа не обиделась.
    — Не знаю, где такие люди, о которых ты говоришь. Здесь, во дворце, я только вижу таких, которые весной от­правляются в Париж или в Вену за модной одеждой, а по­том все лето пропадают в морских путешествиях, в которых безумно веселятся, безбожно флиртуют, а осенью все при­лежно делятся свои ми впечатлениями. Ну, как тебе нравит­ся их жизненная программа?
    Прости меня, любимый, но я никогда не сумею заставить себя жить среди этих глупых ветрениц...
    Николай недовольно сморщился:
    — Тем не менее тебе нужно попытаться их завоевать на свою сторону... нужно достучаться до их сердец...
    — Сердца? Где ты их у них нашел? Когда в их присутствии начинаешь только говорить о благотворительности, можно по­думать по выражению на их лицах, что их склоняют к какому- то просто тяжкому труду, который невозможно исполнить...
    За этот первый год ее царствования высшее общество Санкт-Петербурга разделилось на два клана: первый воску­рял фимиам вдовствующей императрице, которую в течение тринадцати лет нахваливал двор, проявляя свое искреннее желание безудержно веселиться и развлекаться; второй де­лал все, чтобы соблазнить молодую жену Николая, приехав­шую из Германии. Их первый ребенок, который только что родился, не был даже наследником, — гарантом продолже­ния династии Романовых!
    Вот в такой атмосфере готовилась церемония коронова­ния, которая намечалась на май месяц.
    Москва с Санкт-Петербургом соперничали, разрабаты­вая свои проекты организации пышного общенационально­го праздника.
    Обряд коронования должен был проходить в полном со­ответствии с вековой русской традицией, и в первые дни апреля уже не было никаких сомнений в том, что коронация будет в Москве.
    Увы, Москва, в эту весну 1896 года в последний раз бра­ла на себя роль ревностной хранительницы прошлого, обя­зав императора — своего последнего правителя — подчи­няться выработанный ею законам.
    По взволнованному городу прокатился радостный слух, слухи все множились, царь, говорят, собирается короновать­ся по старинному обычаю предков, и по этому случаю будут проведены массовые народные гулянья. Такой радости дав­но в городе не царило. Она волнами вместе с вновь прибы­вающими накатывалась на Москву. Москвичи теперь толь­ко и думали о том, как весело они проживут эти торжествен­ные, праздничные дни. Каждый час в старую столицу прибывали тысячи иногородних. Это было похоже на чу­жеземное вторжение, — такого потока разношерстного на­рода никто здесь не ожидал.
    Все принимали участие в этом ярком, шумном торжестве, вероятно, одном из последних, если не последнем, перед наступлением сумерек кровавой Революции...
    Три дня до коронования царям полагалось проводить в молитвах, чтобы лучше подготовиться к принятию священ­ного таинства миропомазания на царство.
    В полдень 25 мая выдался теплый, почти летний денек, слепящее солнце сияло на золотых куполах церквей, на ок­нах дворцов и особняков, словно бросая в них горсти брил­лиантов. Николай совершал торжественный въезд в Моск­ву. На протяжении всего шестикилометрового парадного шествия выстроились две шеренги солдат, словно живые цепи, вдоль пути, по которому должен был проследовать царский кортеж, сдерживая разволновавшуюся толпу. На каждом балконе любопытных, желавших поглазеть на свое­го императора, — битком, казалось, что он вот-вот может рухнуть под тяжестью многочисленных тел. В некоторых местах на улицах были возведены специальные смотровые площадки для привилегированных приглашенных. Торже­ственную процессию открывал отряд Императорской Кон­ной гвардии. В касках, блестящих кирасах, — все они каза­лись большими золотыми пешками на мозаичной шахмат­ной доске, положенной прямо на землю.
    За ними ехали казаки в длинных накидках фиолетового или темно-красного цвета, за ними — московская знать, важные сановники, высокие гражданские и военные чины в своих блестящих сюртуках и мундирах, с яркими шарфа­ми, разукрашенных золотыми ленточками, медалями и ор­денами на груди, в которых поблескивали на солнце драго­ценные камни. Далее за ними шли придворный военный оркестр царя, императорские егеря и придворные лакеи императорского дома в париках на французский манер, в красных, по колено, панталонах и белых шелковых чулках.
    Медленно в золоченых каретах продвигались обе импе­ратрицы, великие княгини, великие князья со своей свитой на конях. Карета императрицы-матери ехала впереди вто­рой, в которой сидела еще не коронованная молодая импе­ратрица. На голове Марии Федоровны поблескивала ма­ленькая корона из бриллиантов.
    Она в эту минуту, вероятно, не без горечи вспоминала о том, как сама тринадцать лет назад принимала участие в соб­ственном короновании, и тогда вот такой же пышный кор­теж медленно ехал к Кремлю. Она потребовала, чтобы ее карста ехала впереди кареты невестки, — ведь она еще не коронована, и церемониймейстер удовлетворил ее каприз.
    Николай ехал перед ней на белом коне в мундире полков­ника Преображенского полка. Когда проезжала карета Ма­рии Федоровны, толпа устраивала ей шумные овации. Она сидела в карете одна, с сосредоточенным, строгим лицом, и лишь вяло приветствовала рукой свой народ, купаясь в пос­ледних лучах своей уходящей славы.
    Ее великолепную карету, на которой когда-то ездила дочь Петра Великого Елизавета, по такому случаю вновь позоло­тили. На ней установили императорскую корону, а рамы, стекло и ручки кареты были украшены россыпью брилли­антов.
    Вдовствующая императрица, наконец, сняла свой годич­ный траур, и теперь на ней было роскошное белое платье, несколько жемчужных ожерелий подчеркивали белизну ее шеи.
    и Часто она подносила носовой платочек к глазам, чтобы скрыть охватившие ее эмоции.
    Кортеж продолжал медленно двигаться вперед, а народ ликовал, устраивая невообразимый шум. Очень красивая Александра без короны и без головного убора, сидела, слов- но застыв, за стеклами окон своей кареты. На ней тоже было белоснежное платье, расшитое драгоценными камнями. Вдруг кортеж остановился, подъехав к чудодейственной иконе Иверской Божьей Матери. Обе императрицы вышли изсвоих карет, чтобы смиренно, как и простые нищие, по­целовать ее.
    ► Тогда и произошел один памятный инцидент. Как толь­ко Мария Федоровна вступила с лесенки на землю, как тол ь- ко толпа увидела ее миниатюрный силуэт, направлявшийся к иконе Пресвятой Девы, то все разразились оглушительны­ми рукоплесканиями. Овации становились все сильнее, все напряженнее, так что из-за этого шума там больше ничего не было слышно. Так Москва выражала свой пылкий вос­торг этой женщине, которую каждый в толпе считал своей Матерью.
    Вдовствующая императрица не могла больше сдерживать своих чувств. Крупные слезы катились у нее по щекам, и она ничего не могла с ними поделать.
    Тринадцать лет назад она ехала вот по этой дороге в той же карете, чтобы получить из рук Александра III корону Петра Великого и Екатерины II, А сегодня она ехала только за тем, чтобы посмотреть, как ее, эту корону, будут передавать дру­гой, которую она так не любила. Какое трудное испытание для такой самовлюбленной, как она, женщины, ее доминирую­щего надо всеми шарма и ее громадной популярности!
    И вдруг, словно кто-то с небес послал свой приказ, — этот громкий, оглушительный поток славословий в ее адрес пре­рвался, наступила полная тишина. Что такое? Что произо­шло? Оказывается, приближалась другая карета, без импе­раторской короны на крыше, ибо та, кто сидела внутри, не имела пока на нее никакого права. Александра собиралась тоже поклониться знаменитой иконе. Губы у нее были плот­но сжаты, глаза покраснели, сердце колотилось в груди. Сколько она ни старалась, но она не могла улыбнуться на­роду, хотя ей так этого хотелось.
    Все в толпе молчали, словно лишившись дара речи, ког­да новая императрица медленно выйдя из кареты, подошла к святой иконе и запечатлела на ней свой проникновенный поцелуй. Никто в толпе не выдавал своих чувств. Никакого намека на поклонение Ее величеству, лишь холодная, жес­токая враждебность. Товарищ моего отца, который давным- давно умер, прошептал на ухо стоявшей рядом княгине Рад- зивилл:
    — Боже, как все это странно! Ведь императрица едет на свое коронование, а кажется, что, напротив, она начинает свой путь на голгофу...
    У въезда в Кремль, у Никольских ворот, государей встре­чал городской голова. По православному русскому обычаю он преподнес им хлеб и соль, а на серебряном подносике — ключи от города. Александру с утра мучила острая головная боль. Утром ее парикмахер, примеряя на ее голове корону, прикрепил ее к волосам длинной бриллиантовой заколкой. Но по его неосторожности, он вонзил слишком глубоко ее в волосы императрицы, и та даже вскрикнула от боли. Прав­да, она вскоре прошла, так что ни у Николая, наблюдавше­го за этой утренней ее церемонией, ни у фрейлин, ни у близ­кого окружения не возникло ни малейшей тревоги.
    В Кремле слуги расстелили малиновый бархатный ковер на ступенях знаменитого Красного крыльца, ведущего к Успенскому собору, где должна была состояться торже­ственная церемония.
    Во главе процессии, спускавшейся с Красного крыльца, шествовала целая толпа священников в золотых ризах. Ма­рия Федоровна шла сразу за ними в расшитом бриллианта­ми белом платье из бархата, длинный шлейф которого не­сли двое слуг. Наконец на самой высокой ступени Красно­го крыльца появились Николай с Александрой. Они возвышались над волнующейся толпой.
    Коронационная церемония длилась целых пять часов. По русской традиции царь должен короновать себя сам. Он при­нимает корону из рук митрополита и возлагает ее на себя. Для своей коронации Николай предполагал использовать в качестве короны шапку Мономаха с золотой филигранью, которой насчитывается восемьсот лет. Это была довольно непритязательная корона, которую, как предполагалось, водрузил себе на голову Владимир Мономах, правивший Киевской Русью в XII веке, к тому же очень легкая по срав­нению с другими; она весила всего каких-то два фунта (698 г). Но «железный* церемониал этого не допустил, и Николай был вынужден надеть на голову другую, сделанную для Екатерины Великой в 1762 году по случаю ее коронова­ния, — она была ужасно тяжелой и весила три килограмма шестьсот граммов.
    Так что императору пришлось подчиниться вековым обычаям своей империи! Он был вынужден выдерживать ее вес на голове целых два часа, после чего, со всей осторож­ностью, сняв с головы, водрузил ее на голову Александры.
    Можно себе представить, как разрывалась голова у Алек­сандры во время этой долгой болезненной церемонии.
    Императрица-мать подошла к теперь уже коронованной императорской чете, и поочередно обняла сына и невестку. Александра, несмотря на все испытания, писала одной из своих сестер, что несмотря на продолжительную церемо­нию, она почти не чувствовала усталости, этому препятство­вали переживаемые ею сильнейшие эмоции. Она теперь навсегда прошалась с маленькой девочкой из Дармштадта и становилась не только императрицей, но и государыней- матушкой, матерью всего народа русского.
    Установившаяся в соборе благоговейная, почти мисти­ческая тишина вдруг была прервана грохотом колоколов на колокольне Ивана Великого, и с ним смешались залпы ору­дий и громкие крики толпы.
    Николай и Александра, совершив вековой обряд короно­вания Романовых медленно покидали собор, чтобы пройти по установленному традицией маршруту, — посетить все Кремлевские церкви и поклониться хранившимся в них свя­тым реликвиям.
    Потом императорская чета вышла из Кремля на Красную площадь, где их приветствовала неистовая толпа.
    Позже, с наступлением ночи, для знатных гостей был ус­троен коронационный банкет.

    * * *

    В старинном русском городе и в его самых отдаленных предместьях один бал сменял другой фактически без оста­новки. Пьянящее желание разгуляться во всю овладевало всеми москвичами. Все они — от самых богатых до самых бедных, от самых утонченных аристократов до самых непри­метных скромняг — осознавали, что, по-видимому, им боль­ше никогда не увидеть столь пышных торжеств.Великий князь Сергей Александрович, дядя царя и гене­рал-губернатор Москвы, был человеком, славящимся сво­ей добротой, своей гуманностью, что выделяло его из числа всех его братьев, которые только и интересовались своей материальной выгодой и удовольствиями, а не серьезными жизненными проблемами.
    Женившись на Елизавете Гессенской, он стал шурином императора и теперь из кожи лез вон, чтобы оказать своему близкому родственнику ревностное восторженное радушие в святом городе и доставить городскому населению самую большую радость по случаю коронационных праздников.
    Ее императорское высочество великая княгиня Мария, дочь великого князя Павла Александровича, была еще со­всем ребенком во время коронации. Она постоянно хвали­ла своего доброго дядюшку Сергея, который взял ее с ее бра­том Дмитрием к себе, когда их отец женился во второй раз. Сам великий князь Сергей Александрович не мог иметь де­тей, — что, конечно, сильно омрачало его личную жизнь, — и он отдавал всю свою любовь племянникам, которые как будто возвращали его к его счастливой молодости.
    Он хотел сделать эти три праздничных дня в Москве чем- то незабываемым, чтобы все потом говорили об их величии, не забывая и его похвалить за такую бескорыстную доброту.
    Он задумал организовать массовое народное гуляние в пригороде старой столицы, — так называемую Ярмарку люб­ви, которую должны были посетить Николай и Александра. Для гуляния выбрали Ходынское поле, расположенное при выезде из Москвы по дороге на Тверь. Завзятый либерал, Сергей Александрович не пожалел значительной суммы из своих средств для организации гулянья, которую он добавил к выделенным государственным субсидиям.
    Уже два дня все в столице и в предместьях только и гово­рили о том, какие развлечения ожидают москвичей на этом поле, какой состоится великий праздник в честь государя и государыни. Толпы людей, представители всех слоев насе­ления, словно волна за волной, все пребывали на Ходынку, угрожая затоптать тех, кто стоял впереди, чтобы и задние могли получить объявленные угощение, выпивку и подар­ки. На телегах туда подвозили горы провизии. Все поле было украшено самым диковинным образом. Там были установ­лены фонтанчики, из которых текло вместо воды вино, ко­торым можно было утолить пьяную жажду, — оно доставля­лось туда прямо из царских подвалов. В павильонах на коз­лах возвышались горы сушеного мяса, жареной птицы, колбас, а на поле все выкатывали новые бочки с пивом и вод­кой. Народу все пребывало, места всем явно не хватало.
    Прибывшие с утра посетители ярмарки могли полюбо­ваться невиданными диковинками, — со всех концов све­та, — экзотическими птичками, учеными обезьянками, сло­нами, доставленными из Индии и Индокитая. Деревенские красавицы могли выбрать здесь себе блестящие бусы, получ­ше еще, чем у цыган, дешевенькие кружева, рулоны краси­вого, добротного полотна для постельного белья для моло­доженов. А сколько разных подарков ожидало народ! Никог­да еще ничего подобного не видели в России!
    На рассвете этого памятного ужасного дня на Ходынское поле стал стекаться народ, — там, по некоторым данным, собралось около пятисот тысяч горожан и жителей близле­жащих деревень, привлеченных обещаниями невиданного «дождя подарков». Задолго до того, как раздался колоколь­ный звон, возвещавший об окончании процедуры короно­вания в Кремле Николая и Александры, многие из зевак на поле уже начали напиваться.
    Ходынка, — так называлось поле, — обычно служила учебным плацем для маневров войск московского гарнизо­на. Все поле вдоль и поперек было изрыто траншеями и не­глубокими рвами. Оно и было выбрано городской управой для проведения гулянья, так как городскому голове не уда­лось подыскать место больших размеров, довольно близко расположенное от города, которое могло бы вместить сот­ни тысяч людей.
    Бродячие актеры на подмостках балаганов творили чуде­са. Говорят, что они заставляли говорить человеческим го­лосом обезьянок, что собаки плясали «казачка* и что все присутствовавшие там люди, не испытывая особого голода или жажды, больше всего хотели собственными глазами уви­дать даровые угощения, попробовать их, посмаковать да еще выпить великолепного вина, о котором многие знали лишь понаслышке...
    В какой-то момент разнесся слух, что пива завезли мало, что хватит только тем, кто стоит впереди, а задним рассчи­тывать нечего. И тогда задние стали напирать на передних...
    Так началась эта страшная драма, ставшая началом, как утверждают, борьбы против империи!
    Сейчас трудно об этом судить. Но ради сохранения бес­пристрастности, следует подчеркнуть, что государь, госуда­рыня, члены их семьи, руководствовались в своих действи­ях только собственной щедростью, благотворительностью, искренней любовью к своему народу!
    Можно, конечно, возразить, сказать, что будь Сергей Александрович человеком более проникновенного ума, он мог бы предположить, что при таком сборище народа, — целом людском море, — могли возникнуть неприятности. Но стоит ли упрекать тех, что думает о других, в излишнем оптимистическом настрое, в том, что касается их действий, их поведения?
    Несправедливость, проявляемая некоторыми мемуарис­тами конца эпохи царизма и нечестными биографами, же­лающими во что бы то ни стало непременно очернить цар­ствование Николая II, заставляет нас все поставить на свои места.
    В то время, когда семь тысяч гостей, собравшихся в Кремлевском дворце, провозглашали здравицы в честь им­ператорской коронованной четы, разве не сама обезумев­шая толпа — а толпа всегда остается толпой, только в Рос­сии она куда более ребячливая, чем где бы то ни было, — разве не она сама превратила эту благотворительную ярмар­ку, устроенную без всякой задней мысли ради нее самой, в ужасную братскую могилу? Жертвами Ходынки стали как минимум тысяча триста восемьдесят девять убитых и тыся­ча триста раненых.Что же там на самом деле произошло?
    Когда разнесся слух, что пива, выпивки всем не хватит, люди стали пробиваться вперед. Задние давили на перед­них и, чтобы добраться до цели первыми, подминали под себя всех — молодых и старых, женщин и детей, мещан и бродяг, — людей топтали, давили, калечили; проложенные через рвы и траншеи мостки не выдержали веса толпы и надломились, люди падали вниз, на землю, друг на друж­ку, верхние давили под собой нижних, горы трупов росли, и все это из-за безумного желания выпить кружку пива или стакан вина, съесть кусок пирога или жареной птицы, и из- за этого многие, словно в ослеплении, жертвовали своей жизнью.
    Единственный эскадрон казаков, оказавшийся на месте, пытался навести порядок, но его тоже вскоре отбросили в сторону, опрокинули. Среди казаков тоже оказалось много раненых в этой катастрофе. Люди спотыкались и падали в траншеи > Женщин и детей топтали и давили ногами. Они ис­тошно вопили, задыхаясь от набивавшейся в рот и ноздри земли и пыли.
    На помощь казакам прибыла полиция. Но уже было по­здно, сотни москвичей уже погибли в давке. Все больницы были заполнены ранеными. Город с содроганием узнавал об истинных масштабах постигшей его катастрофы.
    В самом разгаре банкета о ней сообщили царю.
    Николай смертельно побледнел, как и те многочислен­ные мертвецы на злосчастном поле, которых теперь стаски­вали к шатру, раскинутому на поле в его честь. Он передви­гался словно в полузабытьи, как лунатик, и этого не могли не заметить его приближенные. Царица, сильно напуганная масштабами катастрофы, потребовала, чтобы ее немедлен­но отвезли в самую большую городскую больницу. Вдовству­ющая императрица тоже захотела принять участие в уходе за несчастными жертвами.
    Счастливое оживление, царившее в залах Кремлевского дворца, ярко освещенных праздничной иллюминацией, сменилось зловещей, давящей тишиной.
    Реакция на это царя указывает на одну из сокровенных черт его характера, и если к ней приглядеться, то можно бу­дет лучше понять другую, более, на наш взгляд, странную, которую он проявит позже, во времена революции. Он вдруг заговорил о своем желании уйти в монастырь, чтобы там молиться по своим усопшим подданным, чтобы его больше не трогали, оставили одного!
    Александра по своей молодости наделенная большей энергией, чем муж, сумела преодолеть свое отчаяние и фа­тальность Судьбы, свалившейся на них обоих. Она подава­ла всем пример присутствия духа. Она пожелала немедлен- но присоединиться к страдальцам, к тем, кому удалось из­бежать гибельной давки.
    Но тут возникла еще одна серьезная проблема. Вечером в этот трагический день посол Франции маркиз Монтебел­ло устраивал бал для дипломатического корпуса, который, по его словам, станет символом того громадного прогресса, который был достигнут во всех областях франко-русского союза, задуманного Александром III. Его сын Николай II теперь настаивал, чтобы этот дружеский союз был разрабо­тан до конца.
    Николай в виде таких прискорбных событий отказался пойти на бал, на этот прием, организованный в его честь. Для Французского правительства этот бал был куда более важ­ным мероприятием, чем просто дипломатический бал. Для украшения бала Республики из Версаля в Москву прислали бесценные гобелены и серебряную посуду, в которой пода­вали яства на столах Людовика XIV и J1 юдовика XV. Прованс тоже продемонстрировал свою симпатию к монарху, при­слав сто тысяч дорогостоящих роз для украшения столов и интерьеров дворца.
    Дядья Николая II вступили по этому поводу в жаркую перепалку с великим князем Сергеем Александровичем. Стоило ли отменять такой праздник накануне заключения столь важного дружеского союза с Францией? Не лучше ли действовать как было намечено, позабыть на несколько ча­сов о своей скорби, чтобы стать главным героем такого празднества, и своим на нем обязательным присутствием по­благодарить ту страну, которая демонстрирует вам нагляд­но доказательства своего реального сближения?
    Николай II никак не мог решиться. Александра остава­лась бесстрастной, как сфинкс. Она тут же вернулась из бли­жайшей больницы. На нее стали тоже оказывать давление. Николай никак не мог отказать маркизу Монтебелло, как и всему персоналу французского посольства.
    Министр финансов Сергей Витте воздерживался от окончательного ответа, колебался. Александра уже не мог­ли себя сдерживать! По ее щекам текли крупные слезы. Посол Англии был вынужден сделать ей замечание, — не следует забывать о своем высоком положении. Она в ее ранге не имеет права демонстрировать всем свое состоя­ние!
    И, действуя словно автоматы, — а кто действует иначе на европейской дипломатической службе? — Николай с женой направились в дом, где разместилось Французское посоль­ство.
    Вечер был тягостным для всех. Александр Извольский, который позже получит портфель министра иностранных дел и, таким образом, станет «патроном» моего отца Кон­стантина Мурузи, написал по этому поводу следующие стро­ки, чтобы развеять злобные инсинуации, — ведь каждый свидетель толковал эту ситуацию на свой манер: «Они дале­ко не были равнодушными к тому, что произошло, напро­тив, очень сильно переживали это несчастье. Первым по­буждением императора было прекратить все торжества и удалиться в один из монастырей в окрестностях Москвы и объявить общенациональный траур по погибшим, — его желание так и не было удовлетворено...»
    Целых три дня во время своего визита в Москву Николай и Александра посещали больницы. Николай к тому же рас­порядился, чтобы каждого опознанного погибшего хорони­ли в отдельном гробу за его счет, а не в братской могиле, как это обычно делалось при таких катастрофах. Каждая пост­радавшая семья получила по тысяче рублей из личных средств Александры. Но никакие пожертвования не могли загладить страшных последствий этой трагедии. Она еще раз показала императорской чете, что они оба — и он и она, от­ныне являются отцом и матерью русского народа, а он, рус­ский народ, — их детьми.
    Но и среди детей бывает столько неблагодарных!

XII.

    Вся внешняя политика России в эти годы была направ­лена на достижение той цели, которую ставил перед собой в конце жизни Александр III: углубление дружеского союза с Францией. Уже давно дипломатические отношения между Берлином и Санкт-Петербургом охладели и оставляли же­лать много лучшего. Хотя оба двора внешне старались сохра­нять прежние сердечные отношения, Александр III имел свое нелицеприятное мнение о своем кузене, кайзере Виль­гельме II. Александр, наконец, осознал, что его предки, спо­собствуя доминирующему положению Пруссии в Германии, тем самым забывали элементарный принцип внешней по­литики любого государства — не позволять окружающим вас небольшим странам становиться большими, а большим ста­новиться еще больше...
    К тому же Австрия, вытесняемая Германией и Италией со своих позиций, все больше поглядывала на Восток и на Балканы, что, естественно, препятствовало расширению той славянской империи, которая называлась Россией.
    В 1890 году один из членов семьи так писал об Александ­ре III: «Сегодня император-мистик, император-притвора царствует в Санкт-Петербурге, это человек, — с сильной, властной волей, а его душа, это зерцало, не отражает тех потайных мест, где прячется его мысль. Александр создан для понимания Франции, как Франция для понимания его, Александра. Восстанавливая с взаимного согласия баланс сил, которому угрожает опасная подрывная работа Герма­нии в видах упрочения ее гегемонии, игнорирующей сами принципы справедливого управления, он, идя на сближение с Францией, проявляет тем самым свой самый высокий здравый смысл».
    В 1891 году император, принимая французского посла Лабуле, сказал ему: «Если нам уже нечего подписывать, то это уже хорошо...»
    Тем временем Германия разворачивала громкую кампа­нию клеветы, чтобы помешать сближению двух наших на­родов, искавших союза.
    Император особенно поощрял все то, что приходило в Россию из Парижа. В русской столице уже не было никаких следов немецкого театра, и все три главные театральные сце­ны Санкт-Петербурга были предоставлены французским труппам. Там овациями встречали Рейхенберга, Тео и пев- ца Паул юса.
    Специальным указом императора президент Республи­ки Сади Карно был награжден Большим крестом ордена Андрея Первозванного, самым высоким и почетным орде­ном империи. Такое жалованное ему отличие свидетель­ствовало о том, что окончательно ликвидированы все следы враждебности, существовавшей между двумя странами во времена правления императора Наполеона III. За этим после­довал визит французской эскадры в Кронштадт, а за ним — подписание военной конвенции в декабре 1893 года.
    Теперь уже в гораздо более благоприятной обстановке новому послу Франции маркизу де Монтебелло предстояло выполнять его важную задачу.
    Николай 11 был намерен только лишь продолжать труды своего отца, будучи убежденным, что лучшего баланса всех сил в Европе и прочного в ней мира можно добиться только через союз с Францией.
    Неделю спустя после катастрофы, произошедшей на Хо- дынском поле, высокие гости покидали Москву, под акком­панемент жидких рукоплесканий, и каждый из них считал, что императорская чета отправится прямо из Москвы в Цар­ское Село, чтобы там продолжить принимать официальные поздравления по случаю их восхождения на престол. НоНиколай с Александрой после стольких треволнений, пос­ле такого нервного напряжения нуждались в кратком, на несколько дней, отдыхе. Они приняли любезное приглаше­ние от великого князя Сергея Александровича с супругой приехать на отдых к ним, в их имение Ильинское, располо­женное в нескольких километрах от Москвы.
    Само собой разумеется, их политические враги, вся эта камарилья вдовствующей императрицы, увидели в таком приглашении оскорбление, наносимое всем знатным мос­ковским семьям, которые облачились в траур по случаю по­стигшей империю катастрофы. Все они возмущались — по­чему это царь не принял серьезных карательных мер про­тив своего шурина? И, вне всяких сомнений, окружение старой императрицы во всем винило несчастную Алексан­дру. «Это она, — они твердили открыто, — подталкивает своего мужа к милосердию по отношению к мужу своей се­стры».
    Другие, более проницательные, объясняли такую допу­щенную политическую ошибку царя тем фактом, что импе­ратрица была в интересном положении, и посему ей требо­вался отдых в сельской местности, причем как можно ско­рее.
    Тем не менее в тот же вечер было начато расследование драмы, случившейся на Ходынке, с целью определения ви­новных, и в результате лишь один человек, московский обер-полицмейстер, полковник Власовский был вынужден подать в отставку.
    Повсюду, во всех регионах обширной империи раздава­лась громкая, суровая критика. Повсюду чувствовалось все­общее недовольство. Наступление лета в сельской местно­сти, уже хорошо известной Александре по предыдущему ее пребыванию в Ильинском, пряным запахом сена и трав ус­лаждало отдых этой супружеской пары, настолько расстро­енной и выбитой из обычной колеи трагическими событи­ями.
    Но они не могли уйти от жизни, избавиться от череды официальных приемов, перестать быть бессильными жерт­вами тех утомительных обрядовых порядков, установленных предками их династии.
    После коронации царской чете по протоколу полагалось совершить свой престижный вояж за границу, нанести го­сударственные и частные визиты августейшим царствую­щим особам Европы.
    Николай II сразу подумал о визите во Францию, о чем ему так часто говорил отец и советовал туда отправиться. Алек­сандра была ужасно рада такому проекту. Но вначале они поедут в Вену, чтобы выразить свои соболезнования старе­ющему императору Австро-Венгрии Францу Иосифу, у ко­торого только что умер брат, эрцгерцог Карл-Людвиг, принц Лихтенштейнский. Австрийский посол поставил в извест­ность министра двора князя Трубецкого, о том, что такой визит считается весьма полезным для достижения взаимо­понимания между двумя императорами.

    * * *

    В пяти километрах от Ильинского находится Архангель­ское, чудо архитектуры, владение князей Юсуповых. Там находится великолепный дворец, в котором собраны выда­ющиеся произведения искусства, большой парк, разбитый на французский манер «гран сьекль», с его прудами, на ко­торых разукрашенные лодки скользили по водной глади в полной тишине. Этот замечательный ансамбль мог запросто по своей красоте и величию посоперничать с другими летни­ми дворцами, принадлежащими царской короне. Сюда пос­ле своего коронования и прибыла императорская чета.
    В это время там, в Архангельском, гостили князь Ферди­нанд Румынский с княгиней, своей женой, старшей дочерью принцессы Саксен-Кобург-Готы.
    Юсуповы никогда не скупились на расходы и всегда удив­ляли всех своей беспримерной расточительностью. Так, они пригласили из Санкт-Петербурга знаменитую итальянскую оперную «звезду» Маццини и несравненную диву, певицу Арнольдсон вместе с кордебалетом.
    Однажды вечером, когда для императорской четы должен был состояться спектакль «Фауст», перед самым поднятием занавеса, к хозяйке, Зинаиде Юсуповой, подошел управля­ющий имением и сообщил ей, что госпожа Арнольдсон петь отказывается, — видите ли, для декорации в сцене в саду были использованы живые цветы из дворцового парка, и их сильный запах мешает ей петь! Тут же по ее приказу цветы заменили на обычную траву!
    Александра отдыхала, стараясь забыть о тех волнени­ях, которые ей пришлось пережить во время своей коро­нации, но все же ей было там не по себе, — она постоян­но, каждый день была свидетельницей непомерного тще­славия, непомерных растрат, невиданной роскоши высшего общества, которое сейчас напоминало ей римское эпохи упадка.
    Однажды вечером, когда князь Юсупов с княгиней уст­роили интимный обед в честь государя и государыни, они вдруг услышали топот копыт на прилегающей к столовой террасе. Все за столом вздрогнули. Это еще что такое! Что там происходит? Откуда в доме лошадь? Вдруг дверь распах­нулась, и на пороге все увидели молодцеватой выправки всадника верхом на кобыле рыжей масти с букетом цветов в руке. Учтиво поклонившись княгине Зинаиде, он величе­ственным жестом бросил цветы к ее ногам.
    Царь узнал в нарушителе спокойствия одного из своих лучших офицеров эскорта, князя Витгенштейна, этого зав­зятого дон жуана, экстравагантного красавца, перед кото­рым не могли устоять столько слабых женщин...
    Это был большой скандал! Разгневанный князь Юсупов приказал больше никогда не впускать этого ловеласа на по­рог своего дворца.
    За столом вместе с ними сидел девятнадцатилетний юно­ша, младший сын хозяина дома, князь Феликс Юсупов, ко­торый был потрясен суровостью отца. Он даже заплакал с досады. Когда императрица спросила его, почему он плачет, он ответил ей:— Разве Ваше величество не видит, что этот человек так похож на рыцарей из моих книжек сказок? Для чего с ним так поступать?
    Александра ласково погладила юношу по голове:
    — Феликс Феликсович, ваш этот «рыцарь» не умеет сдер­живать себя, дает слишком большую волю своим необуздан- ным чувствам. Он тем самым нанес оскорбление вашему отцу, и вам следует это понимать!
    Александра просто купалась в океане нежности, который дарил ей Николай. В компании своей сестры и своего шу­рина она на несколько дней обрела ту поистине домашнюю простоту, которую ей так нравилось наблюдать, когда она гостила у своей бабушки Виктории или сестры, принцессы Баттенбергской в Англии.
    Лето приглашало ее к долгим размышлениям на москов­ской почве. По воскресным дням, когда стояла такая слав­ная погода, ей хотелось покататься верхом на лошади вели­кого князя Сергея Александровича, но доктор был против, он запретил ей подобные физические нагрузки. В окруже­ний Ее величества считали, что она беременна, что ждет ре­бенка, но все такие надежды оказались напрасными, — про­сто она испытывала боли в пояснице, и ее ишиас с каждым днем давал о себе все больше знать.
    По вечерам, в своих апартаментах супружеская чета го­товилась к своему далекому путешествию, заранее предвку­шая все связанные с ним удовольствия. Они вначале поедут в Вену, но после того, как завершится этот официальный визит, их ждал Дармштадт, дворец Вольфгартен в окруже­нии густого леса с зарослями колючего кустарника и поля­нами, усыпанными грабами. Там, наконец, они забудут о надоедливом этикете, перестанут заботиться о том, кого они собой представляют. Николай пообещал ей ходить в простом охотничьем костюме и сказал, что потребует от своих адъю­тантов держаться от него подальше, прятаться за деревьями, чтобы он испытал хотя бы иллюзию уважительного отноше­ния к своему одиночеству.
    ...В конце июля императорский поезд переехал через ав­стрийскую границу. Император Франц Иосиф лично встре­чал их, позаботившись о том, чтобы все проходило в скром­ной обстановке, без излишней помпезности. Императрицы Елизаветы в это время в Хофбурге не было, она велела мужу за нее извиниться и передать русским молодоженам свои великолепные, очаровательные подарки...
    Их десятимесячная дочка Ольга путешествовала со сво­ей гувернанткой, кормилицей и всей полагающейся великой княжне свитой.
    Их пребывание в ее родном Дармштадте, к сожалению, было недолгим, из-за тех многочисленных встреч, которые ожидали императорскую чету впереди.
    Во время поездки в Бреслау кайзер воспользовался воз­можностью устроить своему кузену Николаю неприятную сцену, когда под видом большой заботы об их дружбе дал волю своему гневу и стал осыпать царя упреками, так как из местной печати ему стало известно о дальнейшем маршруте государя. Через несколько недель он отправлялся с дружес­ким визитом во Францию! Как это так!
    Приведем собственные слова по этому поводу Вильгель­ма 11.
    — Не могу сказать, что я не одобряю дружеских отноше­ний между Францией и Россией; мне не нравится та форма, в которой проявляется такая дружба, ибо в ней кроется боль­шая опасность для самих основ монархии. Те отношения, которые ты поддерживаешь с Францией, ставят Республи­ку на высокий пьедестал. Постоянное нахождение русских великих князей, государственных деятелей, генералов в Ели- сейском дворце, позволяет французским республиканцам вообразить, что все они пользуются большим уважением и что они вполне могут разговаривать с коронованными осо­бами, как со своей ровней.
    Николай в ответ только улыбался, упреки германского дяди не производили на него никакого впечатления, — он на деле осуществлял великую мечту своего отца, делал боль­шой шаг навстречу Франции, хотел стать ее другом и союз­ником, чтобы в результате сохранить сложившееся в Евро­пе равновесие политических сил. Вильгельм II все больше входил в раж и даже стал прибегать к угрозам:
    — Неужели ты забыл, что мы христианские императоры, и посему не имеем никакого права поддерживать близкие от­ношения с Французской Республикой, Поверь мне, Ники, поверь моему слову. Долгие века над французским народом будет довлеть Божественное проклятие...
    Александра с тревогой следила за стратегией германско­го императора. Она его не любила. Она его боялась. Ей так хотелось сократить этот неприятный визит. Николай был решительно намерен осуществлять тесное сближение с Францией во всех областях, — такое было его искреннее желание.
    В отличие от Вильгельма, он видел в таком сближении возможность возрождения русской империи, создания но­вой атмосферы в международной жизни. Из вежливости он не перебивал кайзера.
    — В твоей империи есть демократы, есть они и в моей. Если ты будешь упорствовать в заключении такого союза, они явятся и к тебе и ко мне и будут повсюду трубить: вон посмотрите на Францию. Поглядите на их такие близкие отношения с царизмом! Почему бы в таком случае не создать Республику и у нас?
    Николай, впитавший в себя убеждения своего отца, как и он, считал, что русский народ испытывает безграничную свою веру в царя-батюшку. Для чего это бездоказательное сравнение с Германской империей? Все эти возражения Вильгельма его не одурачат!
    Он видел во франко-русском сближении опасность для Германии, политика которой тайно была направлена про­тив Франции и Англии.
    Он считал, что Франция давно повержена, что она пере­живает упадок, что она не способна на какие-то заметные военные усилия. В 1871 году он видел, как его дед с отцом прошли триумфальным маршем во главе прусских войск по главной улице Берлина — Унтер ден Линден. Он помнил об унизительном пленении Наполеона III, Он теперь надеял­ся только на одно — необратимое падение величия Фран­ции.
    Но Александр Ш всего три года назад указал ему на его место.
    Когда он расхаживал, энергично жестикулируя по свое­му кабинету, желая продемонстрировать царю, сидевшему напротив, свое желание укреплять союз, направленный про­тив Франции, когда он своим грубым голосом рубил каждое слово, Александр ему спокойно заметил:
    — Достаточно, Вильгельм! Прекрати! Посмотри-ка луч­ше на себя в зеркало, ты сейчас похож на вертящегося дер­виша!
    Крепкие объятия, горячее излияние чувств не произве­ли на Николая того эффекта, на который Вильгельм рассчи­тывал.
    Александра, как известно, принадлежала к династии Гес- сенов, которые в настоящее время были вассалами Гоген- цоллернов, и Вильгельм в глубине души надеялся, что его молодая родственница станет неоценимой помощницей в деле перетягивания Николая на свою сторону.
    Не тут-то было! Вильгельм сильно заблуждался на этот счет. Молодая царица в свое время достаточно настрадалась от узости мышления всей этой семейки, ее угнетало их пре­зрительное к ней отношение; она, как и Николай, живо вос­принимала новые идеи, ей нравились намерения мужа об­новить русскую дипломатию, она мечтала о Франции, ко­торая казалось ей глотком свежего воздуха в этой затхлой атмосфере.
    В Бреслау встреча продолжалась недолго, гости попро­щались с хозяином, который был, несомненно, всем разо­чарован, и теперь дурно судил о своих царственных род­ственниках.
    Царь с женой, с маленькой Ольгой и небольшой свитой прибыли в Данию, где в Копенгагене их ждали бабушка и дедушка Николая король Христиан IX и королева Луиза Датская.
    Там, в Копенгагене, они провели десять спокойных дней. Престарелому королю Дании приходилось сильно страдать из-за господства Гогениоллернов, которые во время войны 1864 года отобрали у него почти половину территории стра­ны. Он, конечно, гордился, что его дочь Дагмар была импе­ратрицей России и что ее сын теперь стал тоже императо­ром, поэтому он не мог не поощрять желания Николая сбли­зиться с Францией и в то же время отойти подальше от кайзера Вильгельма JL

    * * *

    Трудно было противостоять такому соблазну, Александ­ре так хотелось показать свою крошечную дочку королеве Виктории. В конце концов до Англии из Копенгагена — ру­кой подать! Хотя в сентябре дни становились короче, мож­но было отправиться в путь по водам Балтики, которые в это время еще не демонстрировали свой нрав. Императорская яхта «Штандарт», подняв якорь, отправилась в плавание, оставляя за собой дружелюбные датские берега и приятные воспоминания об оказанном там царской чете приеме.
    Английская королева в это время находилась в Шотлан­дии, в замке Бэлморал, расположенном в диких Грампиан­ских горах, неподалеку от Абердина. По привычке каждую осень королева встречала в этом громадном, мрачного вида гранитном замке, похожем на скалу из легенды, с его таин­ственными башнями. Окружающий замок первозданный, суровый пейзаж, плавающий в тумане, казался полуреаль­ным, полуфантастическим.
    Побережье Шотландии, где постоянно наблюдается се­рая, промозглая, сырая погода, встретила молодых русских путешественников проливным дождем. Императорская яхта бросила якорь на рейде в Лейтоне. Дядя Альберт, принц Уэльский, встретил русских гостей на борту. Принц не пред­полагал, что погода так быстро изменится и, проявив беспеч­ность, приехал за своими гостями в одном, открытом эки­паже. Каково же ехать в такой карете по шотландским горам под сильным дождем! По дороге их в национальных костю­мах приветствовали горные жители. Они с гордым, важным видом оглядывали приезжих. Некоторые качали на руках рыжеголовых младенцев, закутавшись в свои теплые цвета­стые пледы, не закрывавшие их голые коленки, приветливо махали своими шляпами с перьями, а многие прижимали к бокам свои волынки на фоне полуразрушенных старинных замков.
    Александра, широко открыв глаза, глядела на величе­ственный окружающий пейзаж, не обращая внимания на этот противный дождь, который, казалось, проникал повсю­ду. Николай мирно разговаривал о будущей чудесной охоте в этих первозданных, созданных природой местах, которая непременно будет удачной.
    Впереди показался замок. Наконец-то! Промокшие до нитки пассажиры, казалось, уже перестали обращать внима­ние на свое плачевное положение. Надвигалась ночь. Эта мрачная серая громада не допускала никакого предположе­ния о том, что их там ждет тепло и удобства. На самом верху лестницы, которая, казалось, уходила под облака, стояла королева Виктория в ожидании приезда своих гостей, в ок­ружении крепко сбитых горцев, по крайней мере раза в два выше и толще ее. В руках у них горели зажженные факелы.
    Когда Александра коснулась ножкой земли, черному небу, по-видимому, захотелось продемонстрировать свое к ней расположение, и в нем вдруг образовалась серебристая прогалина, и дождь, который шел до этого, не переставая, вдруг прекратился.
    Последовали теплые семейные объятия. Бабушке сразу захотелось взглянуть на свою правнучку, и крошечная Оль­га мило ей улыбнулась.
    Александра со старой королевой могли часами забавлять­ся с малышкой, которая охотно реагировала на все их сюсю­кания.
    Как приятно было там находиться, в этом Бэлморале, вдалеке от всех светских обязательств Лондона и Винд­зора!Дядя Берти, этот неутомимый охотник, не давал Нико­лаю ни минуты покоя. Император даже^притворно жаловал­ся своей матери в письме: «Вы себе представить не можете, дорогая матушка, как меня утомляет настойчивость дяди Берти. Он взял меня под свое крыло и постоянно заставляет меня охотиться так, словно мы все еще живем в пещерные времена. К тому же здесь ужасная погода, дождь и ветер каж­дый день, здесь похуже, чем в степях Польши, в дополнение ко всему меня преследует неудачаг как нарочно, — верите, я до сих пор даже оленя не подстрелил. Нас сопровождает Георгий, и я рад, что он здесь, несмотря на то, что дичи нет, я доволен, — мы с ним беседуем часами и это мне так нра­вится...»
    Королева проявляла к внучке невероятный такт, и вско­ре к своему удовлетворению поняла, что и после ее короно­вания ее не волнуют все эти «party» и официальные церемо­нии.
    4
    Весь их визит протекал в семейной обстановке. Бабушка и внучка, — обе, — не отходили от колыбельки очарователь­ной малютки, великой княжны, а по вечерам обе женщины доверительно беседовали.
    — Скажи-ка мне, Солнышко, ты счастлива?
    Александра откинулась в своем глубоком кресле табачно­го цвета. Эта скромница чуть покраснела:
    — Грэни, у меня самый великолепный муж на свете...
    Виктория вдруг мечтательно задумалась. Она отдавалась
    нахлынувшим на нее воспоминаниям.
    —Да, дорогая моя, и у меня был такой обожаемый мною муж, что и представить себе трудно... Даже здесь, в этом зам­ке, который мы с моим Альбертом с такой любовью возве­ли, я постоянно, каждое мгновение, вижу его... Следи за сво­им мужем, оберегай его здоровье, его мечты, рассеивай тре­воги. Береги себя тоже... потому что где-то поблизости всегда присутствует злая волшебница, которая стремится разделить двух любящих существ...
    Да, я часто вижу своего Альберта... Вон там, рядом с бед­ными хижинами в Алтнаинтасака... Как мы увлеченно, с какой страстью лазали по горам... Нужно было взбираться так ловко, как белочка. Альберт был таким сильным... Он меня брал на руки... А по вечерам мы танцевали танец с саб­лей вместе с моими верноподданными шотландцами... Мне даже хотели давать уроки игры на волынке...
    Зрение королевы ухудшалось, и теперь она закрыла гла­за, чтобы мысленно углубиться в прошлое.
    Александра, воспользовавшись долгим молчанием, ти­шиной, царившей в слабо освещенной гостиной, подошла поближе к бабушке и задала ей довольно смелый вопрос:
    — Грэни, любовный роман с принцем Альбертом не по­мешал вам стать королевой. Великой королевой. А были бы вы с ним так же счастливы, без этой короны, английской короны?
    — Я никогда не задавала себе такого вопроса, дитя мое. Когда два любящих существа соединены навечно в этой жизни и за ее порогом, в смерти, то важны ли какие-то дол­жности, обязанности, привилегии, окружение? А почему ты задаешь мне такой вопрос?
    Александра не торопилась с ответом. Она колебалась, казалось, подыскивала правильные слова, не скрывая свое­го смущения.
    Потом решилась:
    — Грэни, порой у меня складывается впечатление, что Николаю страшно от его царствования...
    — Ну, ты тоже скажешь! Что за глупая идея! Члены его царской семьи жили ради короны и умирали за нее. Может, он слишком в тебя влюблен, и такая любовь отодвигает на задний план его прямые обязанности... Тебе предстоит на­правлять его мысли в нужную колею...
    — Мне не нравится политика...
    — Никто не принуждает тебя заниматься политикой, ты должна постоянно заботиться об усилении престижа своего мужа. Разве ты не понимаешь, что вы управляете громадной империей?. Империей, о который мы, например, часто го­ворим, ничего толком о ней не зная, ее не понимая... При­близь же ее к нам. Вам Запад просто необходим! России еще предстоит развиваться. Ее громадность порой представляет собой опасность. Сделай ее ближе народу, не доверяйте всего своим министрам, будь они хоть трижды хороши.,. Сами глядите в оба, вместе старайтесь лучше познать свой народ...
    — Грэни, — ответила Александра, — я разделяю ваше мне­ние и всегда буду следовать вашим советам. Но я не могу не признаться вам, что моя свекровь оказывает слишком боль­шое влияние на своего сына, и это меня просто угнетает...
    — Такие, злоупотребляющие своим положением матери будут всегда, Солнышко ты мое. Но не уступай, не забывай о своем высоком ранге. Ты — первая ответчица перед своим народом, перед Богом. Не забывай никогда об этом. Ты дол­жна быть для своего мужа каменной стеной, нотакой, кото­рую все чтут. Не позволяй себя уничижать. Если он не в со­стоянии преодолеть пока своей робости, то заяви сама о себе, действуй за вас двоих...
    — Это вызовет еще большую ненависть ко мне вдовству­ющей императрицы...
    — Ну и что? Если ненавидят — значит боятся. Стань для него щитом, дорогая. Я уже поняла, что у твоего доброго Николая легко уязвимая душа...
    — Дело не в душе, Грэни, просто он — мечтатель...
    — Но и мечтатели способны проявить свою силу, когда умеют навязывать свои мечты другим. Не отставай от него ни на шаг. Не делай ему никаких уступок. Не забывай, враг недалек, он постоянно рядом...
    В королевском очаге потрескивали поленья. По стеклам без устали барабанил дождь. Гнетущая напряженность раз­ливалась по гостиной с ее тяжелыми шторами на окнах и дверях, с диванчиками с россыпью подушечек на них; в тем­ных углах, заставленных стульями, в чехлах из ткани, ма­ленькими столиками и книжными полками, где, казалось, маячили чьи-то силуэты.
    Александра не смела нарушить молчание старухи. Она с ласковой нежностью, доверчиво глядела на огонь. Ей всегда нравилось смотреть на пылающее пламя. Она теперь сама чувствовала огонь жизни со всеми ее амбициями, ревностью, плотской неутоленностью Николая, который своими ласка­ми шедро осыпал ее мягкое молодое тело, в котором должен зародиться плод.
    Казалось, что обе женщины, — и бабушка и внучка, — каждая мечтала о своем. Они, видимо, не сговариваясь, по­думали в эту минуту об одном, потому что Александра, вос­пользовавшись мгновением разрядки, тихо сказала:
    — Если бы вы, Ваше величество, только знали, с каким ужасным нетерпением ожидаю я появления наследника...
    — Это должно волновать вас обоих, — продолжала коро­лева. — Только так, дитя мое, ты одержишь свою победу, и твоя свекровь первой склонит голову перед таким твоим триумфом. Кто же осмелится с этого момента критиковать тебя, тебе перечить? Тебе — обеспечить наследие династии, и у тебя будут потом полные полномочия...
    Александра опустилась на колени перед королевой.
    — Ах, я молю об этом Бога каждый день...
    — Я знаю, дитя мое, уверена, что ты подаришь такую ра­дость, такую отцовскую гордость своему мужу. У вас будет много детей, вы для этого с ним созданы...
    — А если будут одни дочери?
    — Нужно будет поступить так, как мы в Англии... Но пока не отчаивайся! Всегда помни: станешь сомневаться в себе — не отгонишь от себя злую волшебницу... К тому же у тебя будет сын, т- это записано в моем предсмертном дневнике...
    Королева лукаво хихикнула и уже более серьезным тоном добавила:
    — Знаешь, я уже начала свой предсмертный дневник, — я не могу долго ждать...

    * * *

    Со времени подписания «Сердечного согласия» ни один царь не посещал Францию. Когда Николая II через посла Моренгейма сообщил, что он прибудет с официальным ви­зитом во Францию и будет гостем президента Республики, вся страна радовалась такому доброму известию.
    Уже Александр III, главный архитектор союза с Франци­ей, планировал такую поездку, а когда его к этому подтал­кивал Николай, торопил с визитом, император отвечал ему:.
    — Посмотрим,.. Нужно еще немного подождать... мой союзнический проект еще должен отстояться... мы туда по­едем вместе с твоей матерью.
    Но, к сожалению, царь умер и не смог осуществить свой проект, и теперь Николай делал все ради его успеха.
    ...Попрощавшись с королевой Викторией на крыльце ее шотландского замка, получив от нее благословения, моло­дая императорская супружеская чета отправилась в Портс­мут, чтобы оттуда выехать во Францию.
    Часть русского общества подвергала суровой критике этот официальный визит, считая, что первые шаги новый царь должен предпринимать в другом направлении, а не посвящать их встречам с президентом Республики, который в любом случае никогда не будет ему ровней, потому что его образ правления в корне противоречил царскому.
    Французская печать, напротив, с восторгом подхватила эту идею. Все ежедневные газеты сообщали о предстоящем визите императорской четы, словно о каком-то чуде. Закан­чивался сентябрь. Листва на знаменитых парижских кашта­нах опала, и теперь их украсили тяжеловесными искусствен­ными цветами.
    В Европе такой визит сулил какие-то торжественные, грандиозные перемены.
    Разве для французских политиков не самый лучший путь к реваншу в отношении Германии — заключение военного союза с Россией? Не самый ли это эффективный способ от­мщения за унижение, которому подверглась их страна в 1871 году? Самая видная в старом мире Республика объеди­нялась с самодержавной, абсолютистской империей в Евро­пе, чтобы таким образом продемонстрировать всем свое могущество и внушить всем страх. Утрата Эльзаса и Лота­рингии оставила в сердце каждого француза кровоточащую рану. Растущая сила армии кайзера вызывала большую тре­вогу у французских военачальников. Поэтому Франция не только требовала объединения своих интересов с интереса­ми русского государства, но и намеревалась предоставить ему неограниченный кредит, в котором нуждался Александр 111 для реорганизации армии, усиления своего оборонительно­го потенциала и строительства сети железных дорог, благо­даря которым Россия могла бы усилить свое присутствие на Западе.
    К этому времени относятся первые русские займы на французской бирже в период с 1888—89 гг. под небольшие проценты. В своих мемуарах Раймон Пуанкаре, президент Франции во время Первой мировой войны, в 1914 года пи­сал: «Те из нас, кто были свидетелями событий 1894 года, не смогут забыть того особого чувства, того потрясающего впе­чатления, которое произвело на нас сердечное миролюбие Александра III».
    Николай намеревался воспользоваться такой благопри­ятной для него обстановкой.
    В книгах записей о рождениях как в парижских префек­турах, так и в мэриях провинциальных городов, все чаше стали появляться странные для французского уха русские имена, — Иван, Сергей, Ольга! И их становилось все боль­ше!
    Национальная полиция повсюду установила свои посты наблюдения. Терроризм существовал уже в ту эпоху, все ос­терегались анархистов, революционеров, немецких шпио­нов и просто «нигилистов», чтобы те не устроили покуше­ния на жизнь царя.
    По всему маршруту следования царского кортежа на каж­дой сотне метров стояло по пяти полицейских. Французский флот в праздничном убранстве барражировал посередине пролива Ла-Манш, чтобы принять с большими военными почестями с музыкой оркестров на борт императорскую чету, после того, как английский корабль с ней войдет во французские территориальные воды.
    Александра, сильно успокоенная нежным к себе отноше­нием такой заботливой бабушки-королевы, с радостью предвкушала свое пребывание во Франции.Впервые, после отъезда императрицы Евгении, которая тайно покидала Тюильри, возле него раздавались давно за­бытые крики «Да здравствует император! Да здравствует императрица!»
    Как только императорская чета появилась на разукра­шенных в их честь парижских улицах, там повсюду вспыхи­вали громкие овации.
    Когда их карета выехала на Большие бульвары, то востор­женные крики французов уже не прекращались ни на ми­нуту, Взволнованный царь улыбался и всех радушно привет­ствовал . И мператрица была так довольна тем, что хоть в этот день она не слышит злобной критики в свой адрес, — одни Лишь громкие, многократно повторяемые здравицы в ее честь доносились до ее ушей, и она краснела, словно ей было из-за этого стыдно.
    В другой карете с кормилицей ехала маленькая Ольга, иг парижане к обычным здравицам добавляли еще и озор­ную — «Да здравствует малютка! Да здравствует великая ккяжна!» и даже «Да здравствует нянька!», и когда та поня­ла, что это толпа приветствует ее, няньку, то на повороте на улицу Ришелье она встала в карете и принялась посылать воздушные поцелуи толпе, вызывая хохот у стоявших в пер­вых рядах!
    Александра вдруг заметила своему мужу:
    — Как, однако, все здесь не похоже надень нашего коро­нования!
    Николай недовольно нахмурил брови. Сердце у него за­колотилось в груди. Сильное волнение охватило его...
    — Дорогая, Солнышко мое, нет пророка в своем Отече­стве.
    Александре его ответ не понравился. Она сказала ему:
    — Ники, наша страна нас любит. Наша семья меня нена­видит. Доброхоты наговорили им о якобы прохладном от­ношении к нам со стороны наших подданных...
    Она замолчала. Для чего предаваться горьким размыш­лениям? Не лучше ли упиваться вот этими восхитительны­ми первыми часами их первого появления во французской столице?
    С первого вечера их ждали утомительные приемы.
    Сейчас царь вспоминал об одном казусе. Его перед отъез­дом предупредили, что на официальном обеде в Елисейском дворце у президента Франции он должен присутствовать в черном фраке. Но такого костюма не было в его довольно впечатляющем гардеробе, где висели его военные мундиры, дворцовые одеяния, усеянные драгоценными камнями, до­машние халаты, в которых он был похож на святого на ико­не. Когда в последнюю минуту его главный камердинер уз­нал о том, что такой вечерний костюм необходим его хозяи­ну, то тут же отправил адъютанта к придворному портному, которому и был заказан фрак. Портной, который до этого не имел дела с подобными выходными вечерними нарядами, оказался в затруднительном положении. На следующий день он отправил своего лучшего закройщика прямо в Париж, чтобы там тот собственными глазами посмотрел на послед­ние образцы этих злосчастных фраков. Закройщик три дня изучал эти туалеты в городе всемирной моды. После его воз­вращения портной сшил то, что от него требовалось, и фрак обошелся царю в семьсот рублей, — сто — материал и рабо­та, а шестьсот — расходы на пребывание в Париже закрой­щика!
    Царь тогда осведомился, не будет ли он в этом фраке не настолько элегантным, как всегда, не разочарует ли он сво­им видом приглашенных светских дам, жен послов и мини­стров?
    Императрица сияла своей красотой и молодостью. Она обладала отменным вкусом и решила не слишком обвеши­вать себя украшениями, для чего портить природную кра­соту? Только одна очаровательная сияющая диадема в ее воздушно-сбитой прическе. Даже на платьях ее фрейлин было куда больше драгоценностей, чем на ней.
    Статс-дама двора, княгиня Голицына, урожденная Паш­кова, была в то же время образцовой фрейл иной. Чтобы от­личаться от других, она появилась в бархатной тунике изумрудного цвета, вышитой серебром.
    Все остальные фрейлины с монограммой императрицы, вышитой на шелковой голубой ленте через плечо, предста­ли перед всеми в атласных белых платьях с большими шлей­фами, застегнутых на все пуговицы из бриллиантов от горла до ног, и в расшитых золотом туниках из красного бархата, с расширяющимися от локтя до запястья рукавами на китай­ский манер.
    Восхищенные восклицания приглашенных дам, удивлен­ных роскошью и богатством нарядов ее свиты, были словно бальзам на сердце Александры. Она мило беседовала со знат­ными соотечественницами, — мадемуазель Васильчиковой, отец которой был директором Эрмитажа, княгиней Оболен­ской и многими другими.
    Все по достоинству оценили грациозность, элегантность молодой дамы, в голосе которой порой явно чувствовались усталые нотки. Посол в России Моренгейм на следующий день устроил роскошный завтрак в своем посольстве на ули­це Гренель. Там присутствовали все знаменитости Парижа. Жены высших государственных деятелей Республики нахо­дились рядом с представителями и представительницами древних родов французской аристократии,
    Александра очень страдала от сильных болей в поясни­це. Она, предприняв невероятные усилия, заставила себя туда поехать, но, к сожалению, не смогла поговорить на завтраке со всеми тема, с которыми ей хотелось, поблаго­дарить всех тех, кто пришел засвидетельствовать ей свое уважение.
    Воспользовавшись этим, посол распустил слух о том, что впечатления знатных дам о государыне были не из прият­ных.
    «Ваша императрица совсем неприветлива», — таким был один из выводов.
    Как мало, однако, требуется, чтобы в силу некоторых обстоятельств, не зависящих от чьей-то воли, на одном не­лицеприятном замечании построить репутацию!В депешах, отправляемых из Парижа в Санкт-Петербург правительству, вполне естественно, отражались все такие неприятные отзывы об императрице. К счастью, Александ­ра не сомневалась, что она там на самом деле — первая дама, что именно ей оказывают такие высокие почести и была этим весьма удовлетворена. Повсюду, где бы она ни появ­лялась, она сразу приковывала к себе всеобщее внимание. Княгиня Радзивилл, эта ее самая строгая критикесса, сооб­щает нам, — все это, мол, щекотало ее тщеславие, удовлет­воряло ее природный эгоизм!
    Ну, что можно сказать об этой злобной даме? Могла ли она на самом деле знать, что творится в душе у государыни, о чем она думает? И какая же женщина не будет польщена такими восхвалениями в ее адрес, которые, конечно, «ще­кочут» ее тщеславие?
    Все эти нелицеприятные суждения были весьма по вкусу Марии Федоровне, доставляли ей большое удовольствие, потому что она из принципа старалась принизить все дей­ствия и все поступки своей невестки.
    Короткое путешествие от Парижа до Версаля просто оча­ровало царицу. Когда карета коронованной четы выехала на Парижскую улицу, и перед их глазами открылась величе­ственная площадь и знаменитый дворец, оба они не сдержа­ли своих возгласов восхищения, и тут же сообщили о своем восторженном впечатлении сидевшему рядом президенту Республики:
    — Когда видишь все эти чудеса здесь, во Франции, то легко понимаешь, почему наша Екатерина Великая хотела любой ценой сделать точно такое же у себя. Ваш утончен­ный вкус диктует всему миру, он демонстрирует всем, что такое 1рациозность стиля и его очарование. Такие волшеб­ные архитектурные пропорции! Какое величие и вместе с тем никакой мегаломании. Все так просто, человечно...
    — У нас вы не увидите этих тяжеловесных немецких двор­цов, — ответил ей польщенный президент.
    Александра находилась под таким сильным впечатлени­ем от всего увиденного, что пообещала президенту вновь посетить Париж и его предместья, только инкогнито, когда здесь будет открываться большая Всемирная выставка. Сколько о ней разговоров!
    Их визит во Францию завершался грандиозным военным парадом в Шалоне, на берегу реки Марны.
    Николай на лошади рыжей масти в казачьей форме объез­жал войска. На плацу выстроились войска, шестьдесят две тысячи солдат, — альпийские стрелки, зуавы, спаги (афри­канские кавалеристы) в своих развевающихся накидках, обычные пехотинцы в красных панталонах. Промчавший­ся перед гостями отряд африканской кавалерии поднял об­лако пыли. Парад закончился проездом Николая на лоша­ди между двумя рядами пехотинцев, которые дружно скан­дировали в его честь «Да здравствует император!»
    Александра увозила с собой самые яркие впечатления о своем путешествии в Париж, атакое большое уважение к ней всего народа настраивало ее на мечтательный лад... Однаж­ды вечером, в Енисейском дворце, она долго любовалась в своих апартаментах знаменитым ковром, на котором была изображена королева Мария-Антуанетта со своими детьми. Когда об этом доложили президенту Феликсу Фору, тот за­явил, что французское правительство сочтет за честь зака­зать для нее копию этого прекрасного шедевра.
    Александра испытывала какое-то странное, почти мис­тическое тяготение к несчастной французской королеве. Она тут же приняла предложение, не скрывая своей радос­ти. Президент объяснил ей, что с удовольствием подарил бы своей высокой гостье и оригинал, но французские законы запрещают передачу кому бы то ни было произведений ис­кусства из национальных музеев.
    На следующий же день мастерские Гобеленов энергич­но принялись за работу. И этот ковер был на самом деле от­лично воспроизведен в точности до последней детали, до последнего оттенка цвета, до последней нитки. Позже он был отправлен в Царское Село в качестве дара, служащего залогом укрепления франко-русской дружбы.
    Был ли этот ковер каким-то символом? Если и был, —то каким? Какой зов из небытия, где обретается, несомненно, столько людских душ, несчастной австрийской принцессы достиг ушей молодой немецкой принцессы, ставшей коро­нованной императрицей России?
    На вокзале де Бони Николай с Александрой официально попрошались с президентом Республики. Они на самом деле были искренне взволнованны. Слезы поблескивали в глазах царицы. Она заставила первого из французов пообещать ей, что он нанесет им ответный визит в скором времени в Санкт- Петербург, который будет с нетерпением этого ждать.
    Вот что написал Николай своей матери по поводу своего возвращения на родину:
    «Мы прибыли на германскую границу в 11 часов вечера. Несмотря на позднее время, мы услыхали звуки нашего гим­на. После этого появились германские каски, и это было неприятно видеть из окна. На каждой станции во Франции слышалось «ура!» и повсюду были добрые и радостные лица; здесь же все кажется зловещим, неприветливым и скучным. К счастью, уже нужно было ложиться спать. Но утром вся эта картина за стеклом казалась нам еще более гнетущей».
    Царица переживала точно такие чувства, что и ее муж. Она пользовалась теми редкими моментами, которые им предоставляло долгое путешествие на поезде в интимной обстановке одного купе, чтобы излить ему свои чувства и высказать свои сокровенные желания:
    — Дорогой, мы на самом деле скоро вернемся в Париж? Страна, открывшая нам свое сердце, заслуживает быть на­шим другом, заслуживает нащей любви. Ах, если бы мы толь­ко могли, как наши дядья, великие князья, жить счастливо и спокойно в маленьком домике, которых мы столько виде­ли с тобой в эти дни! Для чего нам опять все эти тяжкие обя­занности, весь этот непереносимый груз ответственности!
    Николай, вероятно, гораздо меньше жены верил в то, что император может быть счастливым человеком. Он, бросив на нее самый нежный взгляд* и чтобы, видимо, утолить свою печаль, стал ободрять ее:
    — Любовь моя, первая наша с тобой обязанность — со­хранить себя, и оставаться на том троне, от которого нам обоим приходится так страдать, теми, какие мы есть, двумя неразлучными возлюбленными!

XIII.

    Возвращение из Франции домой наполняло их сердца горечью меланхолии. Николай так боялся этой чудовищной работы, — управлять страной, которая хотя и была его стра­ной, но все равно была ему так мало знакома. Наступила тревожная осень. Александра все больше времени уделяла совершенствованию русского языка. Ее неистребимая ро­бость заставляла ее быть постоянно молчаливой, скупой на слова. К тому же императорская чета боялась шумных пара­дов, бросающейся в глаза имперской роскоши, вообшем всего того, что заставляло их выходить из своего укрытия и приниматься играть порученную им роль. Можно сказать, что будь они оба на сцене, то стали бы плохими актерами. Они осознавали почти священную суть своей миссии, посто­янно подчеркиваемой православными церковными обряда­ми, понимали, что только славянская православная вера давала им силы для того, чтобы преодолеть не только их не­приязни, не только их страхи, но в каком-то смысле и их комплекс неполноценности, которому, однако, явно проти­воречило их родовое наследие.
    Тем не менее нужно было готовиться к первому зимнему балу 1896—1897 годов, где ей придется танцевать с импера­тором, чувствуя его руку на талии! Несмотря на постоянные советы старой королевы Виктории, которая умоляла ее ни на минуту не забывать о своем высоком положении госуда­рыни, Александра смертельно скучала от общения с двором, который проявлял к ней полное безразличие или уважение по принуждению, если только самое банальное любопыт­ство не подталкивало приглашенных дам явиться к ней, что­бы ее поприветствовать.
    Ее саму обвиняли в безразличии. Острые стрелы ежеднев­но долетали до нее из Аничкова дворца. Ни одна из этих придворных дам никогда не задумывалась о том, что моло­дая женщина, ставшая русской императрицей, всегда вела самую строгую, затворническую жизнь в своей молодости, и никто ее на родине не готовил специально к такому ее высокому нынешнему положению.
    С самого начала ее упрекали в пуританстве. Всегда одна, без настоящей подруги, которой она смогла бы доверять. Александра считала всех приглашаемых в Зимний дворец светских львиц женщинами ужасно фривольными и к тому же дурно воспитанными. Было ли это правдой? Я распола­гаю большим количеством воспоминаний эмигрантов из русской аристократической среды, в том числе и членов моей собственной семьи, которые противоречат таким слишком скорым, слишком суровым суждениям несчастной русской императрицы. Она однажды имела неосторожность признаться одной из своих фрейлин, финке по происхож­дению. «Мне совсем не нравятся петербургские дамы, в го­лове у них только мысли о молодых, смазливых офицерах».
    Ну, вполне естественно, на следующий же день, это ее высказывание стало достоянием всего дворца, а потом и все­го высшего общества. Дамы, о которых шла речь, кипели негодованием.
    В январе 1897 году во время бала в Зимнем дворце, на котором она верховодила, несмотря на ужасные боли из-за своей новой беременности, Александра заметила одну мо­лодую девушку с весьма смелым декольте. Она послала к ней одну из своих гессенских фрейлин, чтобы та сделала ей вы­говор:
    — Сударыня, Ее величество поручили мне сказать, что в их великом герцогстве Гессенском женщины не носят таких открытых туалетов.
    — На самом деле? — переспросила та, еще сильнее опус- кая обеими руками корсаж. После чего с вызывающим смешком, добавила: — Я вас прошу, передайте Ее величе­ству, что у нас в России как раз носят только такие платья!
    Разве могла императрица не обидеться на подобную воль­ность? Она не могла преодолеть своего отвращения к подоб­ным проявлениям неуважения к ней, к ее высокому рангу, которое стало проявляться с самого начала, с первого ее столкновения с высшим женским обществом в Санкт-Пе- тербурге, с последовавшего за этим охлаждения, постепен­но довольно быстро переросшего в презрение и открытый вызов. Ее упрекали еще и в том, что всем приходилось отча­янно скучать на организуемых императрицей вечерах. Она, несомненно, могла бы поставить на место всех тех в ее ок­ружении, кто проявлял к ней злобное недружелюбие, и для этого у нее, в отличие от того, что пишут о ней, вполне хва­тало ума и чувства ответственности. Можно подумать, что скромность — это настоящее преступление для тех, кто в силу своего рождения призван играть свою престижную, отмеченную величием роль среди пошлой толпы, которая именует себя элитой. Вот только почему?
    Александра совсем неплохо танцевала. Ее природная фа­ция, тонкая талия, очаровательные ножки могли ей обеспе­чить успех у самого привередливого кавалера. Но не ее при­звание — быть распорядительницей на балу, да и ее новое положение в первые эти месяцы не слишком этому способ­ствовало!
    Если бы только сам император проявлял хоть какой-то, пусть слабый интерес к устраиваемым ею танцевальным ве­черам, которыми так увлекалось все русское высшее обще­ство! Все, возможно, было бы иначе. Но беда в том, что он целиком разделял вкусы жены и истинные моменты счастья они переживали, когда оставались наедине друг с другом в интимной обстановке своего семейного очага.
    К тому же царь сильно страдал из-за своей новой роли, — ведь его прежде никто не ставил в известность о чем бы то ни было, никто с ним не обсуждал никаких проблем даже во вре­мена царствования отца.Тем не менее год 1897-й обещал быть благоприятным.
    Весь январь Александра изо всех сил надеялась на появ­ление у нее наследника. О ее беременности было объявлено официально, а так как состояние ее здоровья заставляло желать лучшего, медик советовал ей почаще отдыхать и стараться как можно меньше волноваться.
    Из Аничкова дворца, где обитала Мария Федоровна с осколками своего бывшего двора, долетали до императри­цы невежливые, обидные ремарки:
    — Говорят, она ждет ребенка...
    — Это тоже будет беременность на нервной почве, как и та, во время коронации... В любом случае наследника у нее никогда не будет. Само небо, кажется, настроено против нее...
    Все эти пересуды заставляли ее все больше осознавать свою священную обязанность, — непременно произвести на свет наследника престола, чтобы тем самым обеспечить пре­емственность династии для народа, который устал от раздо­ров в лоне царской семьи и от беспрерывной пропаганды нигилистов, которые своими действиями стремились подо­рвать у крестьянской массы вековое уважение к дому Рома­новых...
    Часто Александру упрекали и в ее слишком усердном ре­лигиозном рвении, в частом посещении церквей, в знании церковных реликвий и в страсти к собирательству редких икон.
    Из-за великой любви к мужу, она стала такой христиан­кой, словно и родилась в православии, тем более сейчас, когда сам Бог давал ей тайные знаки и готовил ее к новому материнству.
    Почему же в этот момент, когда она чувствует все боль­ше свою слабость и силы ее покидают, не находить их в ре­лигии? Разве это не логично?
    Очень скоро у всех этих богатых кумушек, у этих гарпий, украшенных диадемами, этих праздных и горделивых дам империи не останется ничего, кроме презрения к глубоко­му отнюдь не показному благочестию той, которая никогда не желала осыпать их упреками, и которая только и мечтала о симпатии к себе; той, которую саму тайно упрекали, —■ о чем сегодня говорит один известный психиатр, — в ее по­вышенной сексуальности, которой так не хватало тем, ко­торые насмехались над нею...
    С необъяснимой злобой Екатерина Радзивилл заявит: «Напрасно она думала, что рождение у нее дочери разо­чарует весь народ; свой народ она уже совсем не интере­совала...»
    Интересно, где же этот биограф черпал свою информа­цию для подобного утверждения? Во-первых, народ еще слишком мало знал свою государыню, чтобы совсем ею не интересоваться, к тому же в ту зиму еще никто не знал, кем разродится императрица, — мальчиком или девочкой?
    Жизнь будущей мамы проходила тихо и спокойно, без особых тревог, как она того и желала. Музыкальные вечера, концерты для избранных во дворце, на которые приглаша­лись музыканты-виртуозы, как отечественные, так и ино­странные. Чтение, театральные спектакли. Она рисовала, за­нималась вышивкой по несколько часов ежедневно, она присутствовала при пробуждении маленькой Ольги, кото­рая в свои пятнадцать месяцев заявляла о своем раннем раз­витии; она была такой болтушкой, и ужасно любила поле­петать на ручках у мамы. Она обладала крепким, пышущим здоровьем.
    Хотя Николай и унаследовал от отца пятнадцатилетие мирной жизни, молодой царь все же, несмотря ни на что, плохо знал международное положение России.
    Он прилежно исполнял все свои государственные обязан­ности, и, прежде всего, стремился следовать той же полити­ке, которую до него проводил его отец; он стремился всеми средствами гарантировать сохранение мира, который, каза­лось, в это время укреплялся.
    К весне 1897 года планы его на сохранение мира уточня­лись, он искал не только военных союзов, но и кое-что еще, чтобы продвинуть свою империю дальше, по всему миру. Этот, бесспорно, утопист, наделенный, однако глубоким гуманизмом, что признают в нем многие историки, очень хотел всеми фибрами своей души, стать носителем новых идей, чтобы идти вперед, к всеобщему разоружению.
    Ради этого он обратился ко всем с торжественным при­зывом к миру во всем мире и ко всеобщему разоружению. Он таким образом по праву заслужит завидное звание предтечи пацифистского движения, которое впоследствии будут на все лады восхвалять коммунистические глашатаи, забывая при этом, что именно русский монарх, этот самодержец, первые высказал такую благотворительную мысль...
    Ни мегаломан Вильгельм II, ни принц Уэльский, буду­щий английский король Эдуард VII, ни французская демократия, все еще залечивавшая раны, нанесенные ей поражением в войне Наполеона III с немцами, ни другие монархи — скандинавские, испанские, итальянские, ни константинопольский султан, никто из них не был таким альтруистом, не обладал простой политической мудростью, чтобы задуматься над этим.
    Как же нам принять презрительные суждения о характе­ре Николая и о его царствовании тех его современников, которые из чисто партийных интересов станут обвинять его, если не в глупости, то в слабоволии или безразличии?
    Справедливость следует всегда восстанавливать, и все народы, и прежде всего, народ русский, — должны знать, что последний император дома Романовых, этот двадцатишес­тилетний молодой человек, в самом начале своего царство­вания стал первым в истории монархом, который выдвинул идею единения между всеми народами.
    К инициативам молодого императора все же прислуши­вались. В министерстве иностранных дел в Санкт-Петербур­ге была создана специальная комиссия, которая занималась составлением дипломатических нот различным правитель­ствам, учитывая при этом стиль изложения, приемлемый для каждого из них. Так благодаря трудам Николая, его воле и его идеализму, был учрежден Международный постоянный арбитражный суд, о чем, судя по всему, забывают многие современные политики и дипломаты, — а этот суд стал пер­вым краеугольным камнем, заложенным в величественный небоскреб Организации Объединенных Наций, организа­ции, созданной в полном соответствии с идеями, выражае­мыми когда-то этим русским императором, которого все мы так плохо знаем!
    Международный постоянный арбитражный суд в своих заявлениях, рассылаемых правительствам, выражал свое предостережение: курс многих стран на вооружение порож­дает множество финансовых и моральных проблем.
    Само собой разумеется, заинтересованные страны поло­жили этот призыв под сукно. Некоторые дипломаты того времени высказывали предположения, что такая экстрава­гантная идея пришла в голову царю потому, что он опасал­ся перевооружения Австрии, что не могло его не беспоко­ить. Нужно в этой связи заметить, что Франц Иосиф всегда проявлял свою воинственность по отношению к Востоку, во имя так сказать психологического реванша в отношении Севера, где новая Германская империя не могла не внушать ему страха и заставляла вести себя довольно благоразумно. В некоторых немецких газетах появились сообщения о том, что австрийская артиллерия получает новые современные полевые орудия, которых у России на тот момент не было. Один украинский издатель выпустил в свет шеститомный труд некоего Ивана Блиоха, крупного русского экономис­та, статистика и финансиста еврея по национальности, ко­торый в своем труде убедительно, с привлечением множе­ства фактов и удручающей статистики говорил о возможных массовых человеческих жертвах в будущей войне, об эконо­мических потерях и ужасных разрушениях во всех странах. Царь, ознакомившись с его трудом, был настолько им по­ражен, что дал ученому секретную аудиенцию. Он не толь­ко одобрил его идеи всеобщего разоружения, но и выделил личные средства для перевода этого труда Блиоха на иност­ранные языки, чтобы найти таким образом поддержку сво­ей идеи в других странах.
    Александра с искренним усердием поддерживала все уси­лия мужа в этом направлении. Она целиком одобряла его здравую инициативу и часто обсуждала с ним наедине, как, какими средствами помочь этой идее пробить себе дорогу. А тем временем во дворце вдовствующей императрицы, в ее салоне, продолжались грязные инсинуации по поводу ее беременности.
    Одним из самых главных критиков такого благородного предложения царя, стал принц Уэльский. Он в своем днев­нике сделал такую запись по этому поводу: «Николай вы­двинул идею, глупее и смешнее которой я в жизни не слы­хал...»
    А кайзер был настолько ею возмущен, что тут же телегра­фировал в Санкт-Петербург: «Николай, что с тобой. Уж не бредишь ли ты? Вообрази монарха, распускающего свои полки, овеянные славой пятисотлетней истории, и отдаю­щий свою столицу демократии и анархистам!»
    Но все же многие страны благожелательно восприняли такой масштабный призыв. Выходит, Россия не такая уж примитивная страна, за которую мы ее принимали?
    Европа на самом деле не интересовалась Россией и, по сути дела, не знала до 1897 года что там, в этой далекой стра­не, происходит. Тогда еще не знали, что очень скоро в пер­вые годы царствования Николая II культура России получит два довольно лестных эпитета: «Русский Серебряный век» и «Русское Возрождение». И это вполне соответствовало действительности!
    Новые идеи возникли не только в политике, они затро­нули философию, науку, музыку, театр, балет, искусство вообще. Особый всплеск творческих сил наблюдался в об­ласти поэзии и литературы.
    Один малоизвестный в стране автор по имени Антон Че­хов написал пьесу, которую отказывались ставить театраль­ные режиссеры. Но через два года его «Чайка», получила та­кой бешеный успех, что писатель вписал свое имя в список крупнейших русских классиков. Молодой постановщик Кон­стантин Станиславский впервые открыл двери созданного им знаменитого Московского художественного театра. В это вре­мя создавал свои острые, гениальные сочинения романтичес­кого реализма писатель по имени Максим Горький.
    В 1894 году выдающийся русский философ и поэт Вла­димир Соловьев начал публиковать свои труды. В Петер­бургском институте экспериментальной медицины рус­ский ученый Иван Павлов, достигший выдающихся ре­зультатов в медицине, проводил свои замечательные опыты по физиологии животных, связанной с центральной не­рвной системой, за что в 1904 году получил Нобелевскую премию.
    Молодые художники, отходя от академизма и декадент­ства, пытались возродить древнее русское религиозное ис­кусство. Один русский художник-портретист стал одним из самых знаменитых в Европе, — его звали Валентин Серов. Великие пианисты из Москвы и Санкт-Петербурга сопер­ничали в своем искусстве друг с другом.
    Николай Римский-Корсаков дирижировал Санкт-Пе­тербургским симфоническим оркестром, среди его учени­ков был один, очень талантливый, развивавший в музыке совершенно иное, чем у учителя, направление. Он искал в народном фольклоре, в народной музыке такие музыкаль­ные темы, которые потом обеспечат ему бессмертие в искус­стве. Его звали Игорь Стравинский! Позже во весь голос за­явил о себе еще один ученик Римского-Корсакова — Сер­гей Прокофьев.
    В Санкт-Петербург из Москвы приехал мелкопоместный дворянин, чтобы учиться музыке у Чайковского и Танеева. Это был Сергей Рахманинов. Один молодой человек с кра­сивым басом начинал свою карьеру оперного певца. Это был знаменитый Федор Шаляпин. Сергей Кусевицкий создал свой симфонический оркестр в Москве, которым и дирижи­ровал. Между двумя оркестрами началось беспримерное музыкальное соперничество, которое только приветствова­ли изысканные музыкальные вкусы государя с государыней, которые устраивали концерты, поощряя таким образом, и того и другого.
    Во всех крупных городах империи, во многих одновре- менно, возникали оперные труппы. Тифлис, Киев, Одесса,
    Москва соперничали, своими творческими постановками, своими престижными программами спектаклей. Музыкаль­ный сезон обычно длился восемь-девять месяцев в году. Только в одном Санкт-Петербурге работало четыре оперных театра. Николай уже думал о создании Народного музыкаль­ного дома, в котором простые русские люди с небольшим достатком смогли бы слушать шедевры музыкальной куль­туры или песенного искусства за чисто символическую пла­ту — двадцать копеек! Такой Народный дом на самом деле был построен через несколько лет, в 1901 году.
    Тем не менее такая его идея была принята в штыки кон­серваторами и всякими реакционно настроенными мелома­нами, которые считали, что тем самым делается уступка в искусстве вульгарщине!
    В конце весны 1897 года уставший от напряженной рабо­ты царь уехал на несколько дней, чтобы поохотиться и от­дохнуть в сельской местности, на природе. Александра, из­мученная своей беременностью, почти не вставала со свое­го шезлонга. В июне у нее родилась здоровая, пухленькая девочка, великая княжна Татьяна, к великому огорчению роженицы и великой радости вдовствующей императрицы, которая повсюду трезвонила:
    — Моя невестка не способна дать нам наследника!
    Интересно знать, почему она так считала?
    Императрица сама кормила грудью новорожденную Та­тьяну. Этого имени уже давно не было в семье Романовых. Поэтому молодая императорская чета и настаивала на нем во имя прошлого своего престижа и своей религиозности, — в память о святой Татьяне.
    Александра выглядела очень усталой. Она так любила свою маленькую дочурку уже только за то, что ее появление освобождало государыню от всякой светской деятельности в конце этого года, когда петербургская знать проявляла свою особую жадность к различного рода праздникам и тор­жествам.
    Император, очарованный тем, что он снова стал отцом, часто уходил из своего рабочего кабинета, чтобы навестить малышку. Что тут же дало одному злому журналисту повод написать: «Вот вам, император, — да он гораздо больше проводит времени в детской, чем за своим рабочим сто­лом...»
    Их семейная жизнь отличалась, как и прежде, простотой, свойственной добропорядочным счастливым буржуа, кото­рые ужасно рады видеть, как их семья увеличивается, и от этого их взаимная нежность с каждым днем только усили­валась.
    А эти увешанные бриллиантами придворные гадюки ис­правно выделяли свою ежедневную порцию яда:
    — Императрица настолько ослабла, что не может кормить ребенка. Она наверняка подорвет здоровье девочки!
    — Она настолько разочарована тем, что у нее родился не сын, а дочь, что теперь постоянно недовольна, дуется на всех...
    — Она не показывается на людях, не может пережить сво­его поражения!
    — Это — ее последняя попытка, вот увидите. Говорят, что ее личный акушер весьма пессимистично настроен, а царь не скрывает своей горечи...
    Боже, как же нравится приличным людям представлять действительность в соответствии со своими низменными инстинктами!
    К счастью, во всех этих россказнях, передававшихся из уст в уста в гостиных императорского дворца и в аристокра­тических салонах столицы, не было ни грамма истины.

    * * *

    Все единодушны в том, включая и недружелюбно на­строенных к ней биографов, что после рождения второй до­чери — Татьяны — императрица стала куда щепетильнее от­носиться ко всяким суждениям о ней, а постоянные поиски надежных подруг, которые могли бы вывести ее из добро­вольной изоляции, заставляли иногда терять самообладание и даже не контролировать свои поступки.Можно ли в такой связи утверждать, что такая атмосфе­ра, противоречившая ее доброжелательной натуре, натуре, жаждущей постоянно человеческого тепла, предвещала в ней первые признаки психической неуравновешенности?
    Говорят также, что она ничего не понимала в русском характере. Не потому ли, — заметим мы в ее оправдание, — что ее характер тоже было не так легко понять.
    Капризный, нетерпимый характер большинства дам из высшего света, хотя некоторые из них и могли стать ее до­верительными компаньонками, напротив, отдалял от них Александру, которая совсем не важничала, но не могла, была не способна, терпеть их резких перепадов в настро­ении, непредвиденных крутых поворотов, так как сама привыкла к простоте в обращении, к прямоте и искрен­ности.
    Стоит ли после этого удивляться, что несчастная царица все больше углублялась в изучение православия, постоянно искала в религии, в сверхъестественном, ту сердечную теп­лоту, которую ее сердце в полной мере ей не давало. Ее не­сгибаемый характер не позволял ей легко менять свои при­страстия, — симпатии и антипатии, — что резко контрасти­ровало с духом угодничества и лицемерия придворных.
    К тому же русская знать все больше замыкалась в своем узком кругу. Она обычно не допускала к себе и высокопо­ставленных чиновников, даже министров империи, если они были низкого, не патрицианского происхождения.
    Придворные дамы, ее фрейлины, — все дарили ей заучен­ные, принужденные улыбки, но при всех ее попытках сбли­зиться с ними оставались холодно недоступными.
    Как же ей в конечном итоге не отвернуться от такого яз­вительного, изливающего яд общества, которое, включая и членов ее собственной семьи, замечали и злобно комменти­ровали каждый ее неверный шаг, каждую, совершенную ею поневоле ошибку.
    Ей было просто необходимо, чтобы избегать этих льсти­вых реверансов и поклонов, этих многозначительных умол­чаний со стороны многих в ее окружении, проявлять свое высокомерие, которое тут же вызывало град упреков. Рас­пространялись слухи, что она — самодовольная великая гор­дячка и к ней невозможно подступиться.
    Великая княгиня Мария Павловна, вдова великого кня­зя Константина Александровича, так и не сумела вывести ее из того монашеского молчания, которым она отвечала на нескромные авансы большинства светских дам. Только одна королева Греции, Ольга Константиновна, всегда имелак ней беспрепятственный доступ последние три года девятнадца­того века. У королевы был замечательный характер, она была наделена чисто природной добротой, и всегда сильно пере­живала, когда видела с какой ненавистью императрица-мать относится к своей невестке.
    Еще одному человеку удалось заручиться симпатией Александры. Это стало таким важным событием, что все петербургское общество вместе с царской семьей открыто высмеивали происходившее.
    Речь идет об очаровательной смуглой молодой женщине, которой в ту пору было лет тридцать, дочери старого короля Черногории Николая I Негоша. Она была так несчастна в своем первом браке с герцогом JIейхтенбергским. Эта прин­цесса была вынуждена согласиться на развод, что, конечно, испортило ей всю жизнь. Жестокость, проявляемая к ней ее супругом, заставила ее покинуть неустроенный семейный очаг. Александре было об этом хорошо известно. Страдания, выпавшие на долю этой несчастной женщины, сближали царицу с ее дальней родственницей. Повсюду все говорили, что Мария Федоровна постоянно опекала княгиню вместе с ее сестрой Милицией Черногорской, супругой ее кузена, великого князя Петра Николаевича, но та ответила ей чер­ной неблагодарностью и императрица отвернулась от нее.
    Анастасия, которую обычно все называли Стана, облада­ла чисто славянским характером, любила все сверхъесте­ственное, оккультизм и все связанные с магией науки. Ее сестра полностью разделяла вкусы и пристрастия сестры, и обе они прославились при дворе тем, что принадлежали к обществам магов, теософов и имели склонность к изучению иных религий.
    Так как ни та, ни другая, не желали в силу своего свобо­долюбивого характера, подчиняться скрытой власти вдов­ствующей императрицы, то все на них глядели косо. Им придумали обидные прозвища — «черная чума» за то, что они часто отпускали весьма язвительные, но правдивые за­мечания по поводу выходок многих членов императорской семьи.
    Когда Александра узнала в каком трудном положении оказалась княгиня Стана Лейхтенбергская, она пожалела ее, ее несчастную судьбу, и увидела в ней свою союзницу, ведь и ее, как Стану, осыпали упреками из Аничкова дворца, ее, как Стану, постоянно осуждали те члены царской семьи, которых определенные дипломаты без особого уважения называли «старым двором».
    В конце весны, когда царица почти никого не видела у себя из-за недавно перенесенных родов, для этой миловид­ной, разведенной женщины она сделала исключение. Чер­ногорской княгини все сторонились из-за ее нового поло­жения разведенной и из-за ее резкого, прямолинейного ха­рактера, который многим не нравился.
    Великий князь Николай Николаевич и его брат Петр Николаевич тоже стали исключениями, Александра не про­являла к ним такой холодной сдержанности, как к осталь­ным членам семьи Романовых, и поэтому те были частыми гостями во дворце императрицы в Царском Селе.
    Императрица очень скоро стала «спасать» свою протеже, ограждать ее от презрительного к ней отношения из-за того, что она теперь — «разведенная». Николай Николаевич, стар­ший дядя Николая II, слишком легкомысленно с юмором, относился к своему высокому титулу — Ваше высочество. Он на самом деле был человеком высоким, его рост — два мет­ра, и, как и его племянник Александр III, внушал всем ува­жение только одним своим присутствием, своей подтянутой фигурой военачальника и воинственным видом.
    Александру вдруг осенило: почему бы этому свояку Ана­стасии не стать еще и мужем молодой разведенной женщи­ны? Она не ошиблась в расчетах. Она проявила инициати­ву, чтобы покончить со всеми злостными слухами в отноше­нии Анастасии и усмирила быстро тех, кто выступал с критикой ее матримониального прожекта.
    Великий князь Николай Николаевич все же женился на Стане (в 1907 году), и таким образом обе дочери короля Чер­ногории стали еще и свояченицами, — случай довольно ред­кий и оригинальный!
    Сколько было сказано, сколько написано о том, что с этого времени императрица стала увлекаться практикой спиритов, которой увлекались черногорские сестрички, постепенно стала жить в атмосфере если и не магии, то, по крайней мере, в такой, в которой она испытывала тяготение к различным оккультным науками.
    Эти уроженки южного края, черногорские княгини, вно­сили в дворцовую жизнь такую радость, такое веселье, без которых императорской чете никогда бы не выбраться из черной меланхолии.
    Стана, как и ее сестра Милиция, излучали просто весе­лую цыганскую бесшабашность, и она, конечно, действо­вала на окружающих. У обеих был такой неудержимый, такой экспансивный характер, что он многих просто шо­кировал, и те только дивились почему это царица с таким упорством оказывает им свою поддержку и защиту? Но чего там! Ведь их мужья принадлежали к узкому семейному кру­гу самого царя, и посему не рекомендовалось слишком громко выражать кому бы то ни было свое неодобрение их поведением.
    Благодаря черногорским сестрам, молодая мама получи­ла хоть какое-то развлечение, чтобы развеять свою скуку, но в августе 1897 года ей пришлось все же вспомнить о своих тяжких, «противных» обязанностях.
    Ее положение государыни заставляло ее принять во вре­мя официального пребывания в Санкт-Петербурге своего кузена, любителя пустить пыль в глаза, словоохотливого гер- майского императора Вильгельма И, кайзера, который при­был 7 августа в сопровождении императрицы Августы-Вик­тории, своего канцлера, князя Гогенцоллерна, и своего ми­нистра иностранных дел графа фон Бюлова.
    Роскошный дворец в Петергофе, с его прудами, монумен­тальными лестницами, фонтанами, способными соперни­чать с фонтанами Версаля, был приготовлен для приема Гоген цоллернов.
    Семь дней приемы, парады, концерты, банкеты сменяли друг друга, но все они служили лишь помпезным обрамле­нием, которое так нравилось германскому монарху, для про­должительных уединенных бесед один на один с русским императором.
    С плохо скрываемым раздражением кайзер подвергал упрекам русскую империю и, разумеется, ее хозяина, свое­го кузена Николая II.
    Ему не нравились ни поездка царя во Францию, ни под­писание союзнического договора между Парижем и Санкт- Петербургом, и он высказывал по этому поводу свое мнение. Вильгельм II был человеком самодовольным. Он заранее решил, что его личное обаяние, превосходство ума, вирту­озное владение словом, наконец сама помпезная, грандиоз­ная атмосфера, в которой проходили все его государствен­ные визиты, помогут ему успешно затуманить мозги этого слабого русского царя и подчинить своей воле того, в руках которого судьба всей России,..
    Обширная переписка кайзера Вильгельма II с его большим другом, который пользовался не без причины репутацией парижского Калиостро, — графом Филиппом Эйленбургом, свидетельствует о том, как проходил этот визит в Россию, и какие тяжелые последствия имел он для русской империи.
    Обратимся же к ней.
    «Результаты моей поездки превзошли все ожидания. Во время наших нескольких бесед я выразил свое полное согла­сие с Ники по всем самым важным политическим вопросам, в результате складывалось впечатление, что мы с ним вдво­ем являемся хозяевами всего мира!»Один лишь этот отрывок из письма германского импера­тора очень много говорит о его тщеславии, об отсутствии у него прозорливости, о его словоохотливости и его стремле­нии к господству.
    Прежде всего, Вильгельм II хотел добиться от Николая одного, чтобы тот оказал влияние на курс французской внешней политики, чтобы в Париже не поднимали вновь вопрос о принадлежности Эльзаса и Лотарингии.
    Николай II, всегда загадочный и немногословный, слов­но сфинкс, возражал, приводя убедительные доводы:
    — Вильгельм, но я не вижу, как я могу вмешаться в ре­шение такой проблемы...
    — Ну, а мир во всем мире тебя не волнует? Разве ты не обратился более чем к двадцати нациям, призывая их к ра­зоружению и проведению эффективной, постоянной дип­ломатии, а это* позволь тебе откровенно сказать, на мой взгляд, большая глупость.
    Николай, давно привыкший к резким упреком со сторо­ны своего родственника, сохранял спокойствие. Его собе­седник настаивал на ответе, и тогда он заговорил:
    — Вильгельм, но мне прежде придется поговорить с моим союзником, Францией. Франция — великая страна, и лю­бой демарш мирного характера...
    — Ты не прав, — перебил его нетерпеливый кайзер. — Французы прежде всего — галлы. Они так любят драться, что-то завоевывать, провоцировать всех... Нечего уповать на свои прежние о них впечатления. Этот народ так унижен поражением Наполеона III... Он жаждет реванша, это точ­но. Любой ценой мы не должны этого допустить. А цена это­му — равновесие политических сил в Европе... К тому же поведение Англии выводит меня из себя. Этот ее колониаль­ный тон превосходства, эта мания постоянно совать нос в наши дела, все могут испортить. Ты ничего не смыслишь в больших делах, в международной торговле, так что позволь уж мне тебе сказать, что нужно положить конец таким вы­соким ее амбициям. Если будем ждать, то можем и опоз­дать... Я предлагаю объявить блокаду... Поклянись мне, что ты заставишь присоединиться к ней и Францию... Этого я, как ты сам понимаешь, сделать не могу...
    Золотые фонтаны Петергофа выстреливали свои тугие струи в небо, и те падали, рассыпаясь водяными кружева­ми, назад, в бассейн, взбивая в них пену, словно на рукот­ворном море, звучали мощные залпы орудий, офицеры блистали своими яркими мундирами, обе императрицы в роскошных, модных платьях, обменивались заранее при­готовленными фразами, сохраняя строго монотонный тронный политес, хотя ни та, ни другая не доверяли ни в чем друг другу, а кайзер только и получал букеты цветов и рассыпался в самых бестактных похвалах самому себе в письмах своему корреспонденту, другу Эйленбургу: «Мы с Ники прошаемся, став еще более близкими друзьями. Я на самом деле — самый ловкий дипломат моей империи, да и всей Европы».
    Вот вам, истинный характер этого «великого» человека!
    Неужели ему на самом деле удалось обмануть царя, как он говорит об этом?
    Беседы в Петергофе, которые продолжались целых во­семь дней, по существу, ничего не изменили в царской внешней политике. Николай просто подчеркивал мирный характер франко-русского союза, главная цель которого — не допустить больше никакой агрессии в будущем со сторо­ны любой империи. Чтобы развеять страхи Вильгельма, Ни­колай бросил ему только одну фразу:
    — Я послежу за тем, чтобы французы закусили удила.
    Все остальное — фанфаронство чистой воды, болтовня
    Вильгельма. Как только немецкая эскадра кайзера отошла от берега в Петергофе, царь в беседе со своим дядей Алексе­ем доверительно сообщил:
    — Этот надоедливый Вильгельм вызывает у меня трево­гу. Он утомил меня своими бесконечными речами. Не могу понять, почему это он позволяет себе в беседе со мной за­трагивать подобные вопросы, даже не поставив меня зара­нее об этом в известность, и я в результате не смог согласо­вать свои ответы с моими министрами.
    Николай чувствовал себя вполне уверенным в самом себе после этого тяжкого визита, который ужасно измотал Алек­сандру, но, тем не менее, следует, хоть это и трудно, заме­тить, что кайзер, этот дьявол во плоти, породил в нем иску­шение и оно, это искушение, куда гораздо страшнее и губи­тельнее всех совершенных им потом ошибок, способствовало десакрализации его власти и его определенного ему Богом положения в стране, — этим губительным искушением ста­ли пропитанные ядовитой сатанинской серой слова, произ­несенные кайзером по поводу Дальнего Востока:
    — Ники, Господь приберег для тебя великую славу. Он поручает тебе сделать все, чтобы воссиял Крест Спасителя на берегах Тихого океана... Так будь же достоин этой великой миссии, осознай всю важность и святость такого похода...
    И Николай, в гораздо большей мере, чем обычно пола­гают, плененный этой навязчивой идеей, идеей служить ве­личию России, служа Христу, из-за этих непритязательных слов собирался совершить самую тяжелую свою ошибку за все свое царствование — начать войну в Манчжурии!

XIV.

    Двух императоров — Германии и России — сближала одна особенность: супружеская верность. Как это неудиви­тельно, ни у того, ни у другого вне крепких брачных уз с императрицами, их супругами, не было ни одной женской при вязанности.
    В 1881 году Вильгельм женился на Августе-Виктории, до­чери герцога Эрнеста Шлезвиг-Гольштейнского. Августу ни­как нельзя было назвать красавицей, — она была высокого роста и довольно полная. У нее не было ни женского шарма, ни изящества, она одевалась без всякого вкуса, и постоянно краснела; ее главное предназначение состояло в том, чтобы плодить детей. У нее было шестеро сыновей и одна дочь. Виль­гельм всегда придерживался в жизни трех весьма примитивных концепций, которые определяли всю жизнь немецкой жен­щины, —дети, церковь, кухня. Нужно сказать, что она просто обожала своего мужа. Желчный князь Эйленбургский доволь­но злобно описывает ее в молодости, когда она была влюблена и повиновалась любовным порывам: «Она бежала, скорее, ле­тела к императору, словно пчелка... не могу же я, не осмелюсь, сказать, — как корова, убегающая от лающих собак..
    Александра с трудом мирилась с присутствием рядом сво­ей кузины. Со своей стороны, Августа-Виктория сурово осуждала императрицу за то, что та отказывалась от своей религии, в этом она усматривала святотатство и даже позор­ную брачную сделку.
    Брачную сделку? Как будто юная принцесса Алике в это время имела хоть какое-то пусть слабое представление о том, что такое брачная сделка! Корыстные, амбициозные расчеты, в которых Августа-Виктория обвиняла несчаст­ную императрицу существовали лишь в ее воображении. Но психология германской императрицы в полной мере соответствовала ее шарму — то есть нулю!
    Августа всегда считала своей первейшей обязанностью — беспрекословное исполнение воли своего хозяина и госпо­дина. И она в этом всегда была на высоте. Теперь она полу­чила строгие инструкции — добиться как можно большего расположения к себе Александры. Она абсолютно не спра­вилась с такой задачей во время недельного пребывания в Петергофе, но разве в этом была только ее вина?
    Две императрицы фактически были обречены на беспо­лезные совместные прогулки, они были вынуждены вести беседы о воспитании маленьких детей, о еде и яствах, при­чем каждая выражала свои личные об этом представления, и банальные взгляды немки выводили царицу из себя и за­канчивались жестокой мигренью.
    Но она не теряла терпения, терпения, которое позже до­стигнет истинной святости, и делала все, чтобы ублажить го­стью, — организовывала для нее концерты, устраивала мор­ские прогулки по Финскому заливу, полдники с обильным угощением, на которых густой шоколад, — любимое лаком­ство германской императрицы, — можно сказать, тёк рекой.
    Обе властвующие четы распрощались, наконец, дав друг другу взаимное обещание о скорой новой встрече. Через не­сколько недель они вновь встретятся в Германии. Со своей обычной бестактностью Вильгельм разузнал о том, что Ни­колай предпочитал проводить с женой свой отпуск в семей­ной обстановке в Гессене, который царица особенно люби­ла, ибо именно с ним были связаны ее лучшие воспомина­ния детства.
    Она вновь стала думать об этом во время второго офици - ального визита, — визита президента Франции Феликса Фора, который состоялся 25 августа 1897 года. В этот памят­ный день, в четверг, на борту крейсера «Потуо» царем и пре­зидентом Французской Республики был провозглашен во­енный союз. Николай, хотя немного путался в произноси­мых им речах, твердо противостоял своему кузену Вильгель­му, когда заявлял:
    — Я счастлив, господин президент Французской Респуб­лики, оттого, что Ваше присутствие среди нас создает новые узы между нашими народами-братьями и союзниками, кото­рые решительно настроены всеми своими силами поддержи­вать мир во всем мире в духе законного права и равенства.
    Для русских и французских моряков были устроены гран­диозные празднества, и те и другие, смешавшись, весело братались.
    Александра с нетерпением ожидала завершения морского праздника. Состояние ее здоровья ухудшалось. Она посто­янно думала только о своей второй маленькой дочурке. Она мечтала о скорой поездке на родную землю, где целых две недели в сельской цветущей местности Гессена она будет чувствовать себя настоящей супругой, молодой мамой, на­слаждающейся восторгами материнства, забудет о всяком этикете, приемах, всех этих притворных якобы искренних приветствиях, которые мешали ее все более и более прояв­ляющемуся у нее влечению к одиночеству...
    Николай разделял радостные чувства своей жены. Их ожидала простая жизнь, — правда, к сожалению, лишь на короткое время! — в маленьком замке Фридберг, и мысль об этом наполняла всего его радостью.
    Расположенный между Франктуртом и Дармштадтом особняк, который почему-то помпезно все называли зам­ком, приютился в зеленом ущелье и обладал такой просто­той и безыскусностью, к которым богатые, погрязшие в рос­коши буржуа относились лишь с презрением.
    Там протекала тихая, мирная жизнь, почти в анонимате, в условиях полной свободы. Ах, какое это отдохновение для императора! Никаких тебе почтительных поклонов, рабо­лепства, никаких тебе аудиенций.
    Фридберг! Там можно прогуливаться в коляске, быстро мчаться мимо свежего, зеленого подлеска. Соседей здесь немного, и они находятся довольно далеко. Николаю нра­вилась охота, и вот в сентябре осуществилось его желание. Отчаянный всадник, он выискивал крупную дичь. Ах, как свободно чувствовал он себя на охоте, никакой другой спорт с этим не сравнится! Его тщеславие пропало, и теперь он получал большое удовольствие от того, что сливался с лошадью, они с ней становились одним существом. У это­го могущественного человека, хозяина ста восьмидесяти миллионов душ сейчас появилось ощущение полного из- бавления от ярма власти, когда ему постоянно приходилось думать об анархистах, которых он осуждал и наказывал, — но здесь ничего не поделаешь, нужно уважать собственные законы...
    Александра предпочитала простые, белые платья. Ей нра­вились легкие прозрачные накидки, так как ее обнаженные плечи были слишком чувствительны к утренней свежести. В розарии устраивали чаепитие. Некоторые розы цвета шаф­рана издавали такой тягучий, приторный запах, от которо­го нельзя отделаться, как от данного обещания. Если сест­ры не навещали ее все вместе, то приезжали каждая по от­дельности.
    Ирина покинула скучный берлинский двор своей своя­ченицы. Иногда ее сопровождает князь Генрих, куда более гуманный, куда более скромный человек по сравнению с кайзером. Баттенберги знали, что самое большое удоволь­ствие они могут доставить Александре, если нагрянут нео­жиданно, что будет для нее радостным сюрпризом.
    Королева Виктория так ждала ее с ее младшей дочуркой! Из Шотландии всегда привозили сотни очаровательных по­дарков, в том числе и от королевы Виктории, которая сей­час ей почти не писала из-за болезни глаз, и ей приходилось полагаться лишь на нежные воспоминания. Какое красивое вышитое золотой нитью одеяльце для новорожденной, для этой Татьяны, которая улыбается, лежа в своей колыбель­ке, под вековыми липами замка.
    Элла, великая княгиня Елизавета, всегда приезжала к ней на свидание. В это время года она обычно находилась в Па­риже, где великий князь Сергей завязал тесные отношения со многими богатыми французскими семьями, с которыми встречался на Лазурном берегу.
    Ну и что, если Эллы нет с ними? Но разве они о ней не думают, не вспоминают, разве не пьют за ее здоровье знаме­нитый яблочный сок, который так любят все детишки Гессе- на! Уже давно позабыты все прежние ссоры с Александрой.
    В парке проходили веселые игры. Больше всего всем нра­вились «жмурки». Часто Николаю выпадало водить с черной повязкой на глазах. Его окружали все дамы, и им строго- настрого было запрещено разговаривать или смеяться, что­бы таким образом себя не выдать. Но всегда победу одержи­вало супружеское чутье царя, — когда он уверенно направ­лялся к этим невидимым для него из его ложной «слепоты» грациям, то неизменно в конце концов касался своей рукой руки Александры...
    Все громко ему аплодировали, все смеялись, все излуча­ли радость. Все заигрывали с маленькой Ольгой, которая ревниво следила за своей сестренкой, стоя возле ее колы­бельки, словно на часах.
    Повариха Гертруда расставляла в дальнем углу террасы знаменитые лукошки для сбора грибов. Почти все обитате­ли замка непременно принимали участие в выходе по гри­бы. Все разбивались на маленькие группы, у каждой был свой маршрут, и дух соперничества помогал грибникам в поисках; вскоре у них в корзинках было уже полно шампи­ньонов, лисичек, и, главным образом, белых, которые им­ператор так любил.
    В этой непринужденной, осенней обстановке чувствова­лось то особое настроение, которым пропитаны сельские рассказы Тургенева или Чехова. Полная беззаботность, глав­ное условие, чтобы каждый получал свое удовольствие. Пря­мо-таки воспитанницы колледжа на каникулах!
    Три сестры Гессен-Дармштадтские любили вышивать и вязать. Они порядком поднаторели в таком искусстве, и им нравилось давать все советы, — они бросали вызов другим посоревноваться в этом ремесле и устраивали чуть ли не конкурсы виртуозного рукоделия!
    У Николая было свое любимое развлечение, — неожидан­но исчезнуть, чтобы его никто не заметил. Со своим шури­ном, великим князем Эрнестом, или со своей свояченицей Ириной.
    Иногда все совершали довольно далекие поездки, — до Висбадена, а чаше всего в Дармштадт, во Франкфурт или даже в Гамбург. Единственное желание всех, — чтобы их там никто не узнал. И вот Николай, словно мелкий коммерсант из пригорода, поднимался с подножки в трамвай, покупал билет и вскоре вступал с непринужденный разговор с пас­сажирами, которые и не подозревали, что они разговарива­ют с самим императором великой России!
    Какой цельной, какой приятной, какой простой, без го­ловоломок, казалась ему жизнь в такие редкие моменты уединения, когда он забывал о своей важной роли, которая была ему навязана и которую в результате он играл, пови­нуясь долгу!
    Когда он бывал во Франкфурте, ему нравилось войти в пивную и там заказать для себя большую кружку пива. В та­кие мгновения он думал о Вильгельме, и не без юмора гово­рил себе: «Мой кузен похож на пиво своих подданных. Сколько пены, и какой пресный вкус!»
    Иногда он заходил в магазины. Он обожал носить перчат­ки и примерял у прилавка множество пар. Он там покупал портсигары, игрушки для Ольги, шали для жены...
    Довольно часто с увесистыми пакетами в руках он терпе­ливо дожидался на остановке трамвая, который отвозил его до того места, где его ждал экипаж.
    С каким наполненным безмятежными нежными чув­ствами сердцем возвращался он вечером в Фридберг. Мир­ный, уютный свет в гостиной подчеркивал тишину этой ме­стности. Но порой его ждала, если и не плохая, то и не очень хорошая новость. Александра на него надулась. Ей уже стало обо всем известно. Какой-то соглядатай, явно по­лицейский шпик, выследил царя среди всех русских, ког­да он покупал газету в киоске в Висбадене. Еще один узнал его в кафе в Дармштадте: все, очарование его инкогнито кончалось. Но, как известно, беда никогда не приходит одна, и кайзер, узнав о пребывание своего кузена на тер­ритории Германии, взорвался. Не принимая никаких объяснений, он устроил головомойку великому князю Гес­сенскому, своему вассалу:
    — И как император Германии, и как король Пруссии никогда не позволю императору всей России находиться на территории рейха и делать при этом вид, что мы с ним — незнакомые люди!
    Красивые голубые глаза Николая под воздействием пе­чальных обстоятельств помрачнели. У Александры тоже по­гас ясный взор. Оба были этим сильно озабочены и решили уступить воле грозного немецкого монарха. Нужно будет ус­троить блестящий прием в Дармштадте или Висбадене...
    Решетчатые ставни захлопывались, приглушая свет весе­лья в окнах. Физиономии у всех гостей в Фридбурге потуск­нели. Нужно было теперь готовиться к худшему. Этот педант Вильгельм своими действиями постоянно всем напоминал, что самодержцы — это, прежде всего, актеры. И этот спек­такль для них будет бессрочным.
    Со своей обычной бестактностью, кайзер бесцеремонно навязывал другим свои желания и порой требовал того, что не было предусмотрено программой пребывания. Он, вос­пользовавшись представившейся ему возможностью, пере­хватил Николая, где-то между полдником и обедом, стал до­нимать его своими скабрезными политическими вопросами.
    При этом он преследовал единственную цель: настроить его против коварной Англии, которая для него с каждым днем становилась все более ясно выраженным недругом. Ему также хотелось показать, до какой степени эта декадент- ствующая Франция погружается в атеизм и как она развра­щена и прогнила...
    Николай, совсем не подготовленный к такого рода диа­логам и весьма мало расположенный к ним, ибо, вполне ес­тественно, их опасался, позволял разоружить себя, и тот, все бил в тот же колокол, прибегал к тем же штампам и к тем же угрозам, словно бесноватый!
    Царю не оставалось ничего другого, кроме как слушать, или, скорее, только делать вид, — а сам он в это время думал совершенно о другом. Он сидел с отсутствующим, мечта­тельным видом, за который его часто упрекала свита, но, в сущности, это был вид вежливой защиты перед напором аг­рессивно настроенных собеседников.
    Вполне естественно, Вильгельм принимал молчание царя за молчаливое согласие, и за одобрение всех его мыс­лей.
    Они пожимали друг другу руку с какой-то комичной тор­жественностью. Вильгельму страшно нравилась любая пуб­личность. Все самые лучшие журналисты рейха были свое­временно предупреждены. Нагловатые фоторепортеры — уже! — скрывались за бочками с пальмами ярко освещенной резиденции и делали множество снимков.
    Вечером Александра пришла в их спальню, чтобы обо­дрить мужа:
    — Ники, ты хорошо поступил, дал ему высказаться, он так любит поговорить...
    — Если бы только это... Но он заставляет вас говорить, когда вы не произносите ни слова. Через несколько дней увидишь в газетах мои декларации, в которых нет ни слова правды...
    Александра улыбнулась. Даже не улыбнулась, а расхохо­талась, что бывало с ней довольно редко, ведь ее молодое лицо всегда отличалось строгостью.
    Николай, ужасно довольный своей развеселившейся же­ной, захотел узнать, какова причина ее веселья. Она, слов­но нашалившая молоденькая девушка, призналась:
    — Ты наверняка знаешь «Мнимого больного» Мольера. Так вот: если бы у меня был писательский талант, я бы на­писала комедию о Вильгельме и назвала бы ее «Мнимый гений»...
    Теперь оба они засмеялись, засмеялись от чистого серд­ца. Но все же Николай счел необходимым напомнить ей:
    — Знаешь, дорогая, приходится с ним считаться... Увы, к сожалению, он — не мнимый император...Третья беременность Александры протекала гораздо тя­желее, чем вторая. С ноября 1898 у нее участились присту­пы тошноты, а хрупкость ее здоровья вызывала тревогу у царя и у ее медика. Консилиум запретил ей передвигаться в карете. Николай утрачивал свое обычное спокойствие. До­вольно мрачные перспективы проводимой им внешней по­литики оставляли его если и неравнодушным, то, по край­ней мере, не вызывали особых терзаний. Но из-за слабого здоровья императрицы он все сильнее нервничал: пережи­вал. Но супружеская пара только все заметнее сплачивалась.
    Если была хорошая погода, то императрице позволяли посидеть на балконе, подышать свежим воздухом, так как она страдала и от приступов удушья. От всех приемов при­шлось надолго отказаться. Всем было известно, что новая беременность императрицы причиняет ей невыносимые страдания. Во всех церквях произносились молебны на здравие. Из всех губерний присылали трогательные теле­граммы, — от военнослужащих, местных администраторов, от мелких коммерсантов, которые выражали в них свою симпатию императрице и желали ей скорого выздоровле­ния.
    Об этом мало говорили, но все молча чувствовали, наде­ялись на рождение наследника престола.
    Николай почти не отходил от больной супруги. Она хо­тела уехать в Крым, в дорогую ей Ливадию, и там ждать ис­хода родов в таком знакомом для них всех Ливадийском дворце, но и в таком удовольствии из соображений осторож­ности ей было врачами отказано.
    Страстный, возлюбленный муж, внимательный и чуткий отец, Николай постоянно находился возле шезлонга, на ко­тором будущая мать пыталась ему через силу улыбнуться. Он читал ей вслух роман Толстого «Война и мир», чтобы Алек­сандра не напрягала глаза.
    В мае 1899 года на свет появилась Мария, третья дочь Александры.Нужно ли говорить о том, что царь, который гораздо не­терпеливее других отцов ждал появления наследника, и хотя он пребывал в плохом настроении, все же воспринял третью великую княгиню с доброй улыбкой признательности за та­кой подарок своей жене от Господа.
    Гораздо сильнее страдала от этого она, сетовала на упрям­ство Судьбы, которая, несмотря на ее жаркие продолжитель­ные молитвы, несмотря на ее абсолютную веру в божествен­ную доброту, каждый раз вызывала у нее разочарование пос­ле очередного рождения у нее девочки.
    Это лето было безрадостным для всей императорской семьи. Вдовствующая императрица приходила в отчаяние. Ее сын, великий князь Георгий, который по праву наследия получал престол вслед за старшим Николаем, умирал в свои двадцать восемь лет от туберкулеза, который уже долгие годы подрывал его организм. Это был юноша замечательного ума. Николай просто обожал своего младшего брата. Его остро­умные замечания, шутки производили большое впечатление на будущего царя, когда они, оба еще юноши совершали вместе различные путешествия, и он, Николай, все тщатель­но за ним записывал в специально заведенную для этого за­писную книжку. Но, увы, Георгий уже несколько лет жил в Крыму.
    Врачи запрещали ему выбирать другое местожительство. Он умер за несколько месяцев до наступления XX века.
    Небо было еще ясным, словно прекрасные летние день­ки еше не прошли, когда его тело привезли из Ливадии в одетый в траур Санкт-Петербург, который провожал его в последний путь с искренней печалью и сожалением. У Алек­сандры, сразу после родов и рождения маленькой Марии, — самых трудных за два года, произошел нервный припадок, после которого она меланхолично, с горечью и тревогой, следила за душевным состоянием Николая, приходившего в отчаяние от смерти своего брата.
    Со смертью Георгия перед старшим братом со всей оп­ределенностью встал вопрос о престолонаследии. Если Судьбе будет угодно отказать супружеской императорской чете в сыне, то младший брат, Михаил получает официаль­ное право именоваться цесаревичем, наследником трона.
    В глубине души Мария Федоровна за это и молилась. Она уже давненько отдавала свои предпочтения своему самому младшему сыну, и не отказывалась от самых высоких амби­ций для него, так что многие люди в окружении бывшей императрицы с удивлением слышалитакие высказывания о великом князе Михаиле, которые слетали с уст его матери:
    — Михаил гораздо больше, чем Николай разбирается во всех тонкостях русской политики. У него — единственный недостаток, — то, что он родился через десять лет после мо­его старшего...
    Все об этом, конечно, было известно Николаю. В своем траурном платье Мария Федоровна производила на него сильное впечатление- Во время задушевных разговоров этой последней в столетии осени 3 она вырвала у него обещание подписать указ о пожаловании ее последнему сыну титула цесаревича...
    Требование матери сильно напутало Николая, С одной стороны, они с Александрой еще не настолько стары, что­бы не иметь больше детей, а с другой, молодая императрица твердо пообещала, что она обеспечит наследие династии Романовых по мужской линии, это, мол, ее забота...
    — Матушка, — робко возразил Николай, — как может Ваше величество требовать от меня столь серьезного шага? Неужели вы хотите, чтобы я сам официально отказался от своего наследования? Не так ли?
    Мария Федоровна возмутилась:
    — Николай, прошу тебя, не заставляй меня рассказывать о том, что я храню в глубине своего израненного сердца. Вот, у тебя рождается третья дочь. Наши медики совершенно уве­рены, что у твоей жены больше не будет детей. Ну, в таком случае, чего ждать?
    Он окаменел, у него появился какой-то отсутствующий взгляд, как говорят в своих мемуарах многие из его собесед­ников. Но врожденная мягкость не покинула Николая, и он совсем не был безразличным. Такое его состояние было чем- то вроде убежища, позволявшего ему сохранить самообла­дание и подготовить получше свой ответ.
    Он, неторопливо наклонившись к матери, почтительно поцеловал ей руку и сказал:
    — Матушка, не лишайте нас последней надежды! Я по- чему-то уверен, что в один прекрасный день Александра подарит мне сына.,,
    Мария Федоровна издала смешок, не злобный, нет, а окрашенный долей иронии, которая говорила о ее истинных чувствах.
    — Ты сам выбрал себе женщину, которая приносит нам одни несчастья! Это она-то даст России нового императора? Дитя мое, не рассчитывай на это, лучше подумай о своей ответственности. Лучше назначить твоего брата естествен­ным наследником, чем ждать, когда русский народ это сде­лает за тебя...
    Ничто не могло больнее ранить Николая, чем такое за­мечание матери. Он с большим уважением относился к отцу, он очень любил мать, но даже это не могло заслонить его страсти к своей жене.
    Он долго молчал. Его мать тоже не раскрывала рта.
    Осенняя ночь окружала своими тенями Аничков дворец. Он поднялся, чтобы с ней проститься.
    — Матушка, позвольте мне удалиться... На моем рабочем столе куча неразобранных дел... Я подумаю над тем, что вы мне советуете. Но у меня нет никакого права лишать мою жену вполне законной надежды...
    — Ей нужно считаться с реальностью!
    — Ее молитвы, долгие моления в церквах...
    — Ничего не поможет, — резко оборвала сына вдовствую­щая императрица, поднимаясь, чтобы поцеловать его в лоб.
    — Вот увидите! Произойдет чудо! Обязательно произой­дет! И я с таким удовольствием, с такой нежностью буду прижимать к своей груди маленького цесаревича...
    — Нужно было думать об этом раньше!
    — Не будем же больше огорчать друг друга. Я люблю свою жену, люблю безумно; я ныне — отец трех дочерей, но мы с ней еще, по сути, молодые люди, и императрица поправит свое здоровье...
    — Миражи, сын мой, миражи... Твой младший брат ни­когда не допускался до официальных бесед с министрами. Теперь он достиг такого возраста, когда ему пора брать на себя какую-то государственную ответственность. Зачем все время его задвигать в тень только потому, что вы с женой мечтаете о чем-то невозможном?
    *
    Николай медленно закрыл веки с длинными ресницами. Потом взял протянутую матерью руку, долго, ласково ее поглаживал:
    — Матушка, послушайте меня, — пусть невозможное, пусть расчудесное, пусть сверхъестественное, но что-то дол­жно произойти, чтобы избавить нас от такой тяжкой ноши... То, что вы хотите, просто чудовищно, — это — приговор... И в нынешнем состоянии Алике я не могу сообщить ей о подобном решении...
    Мария Федоровна вдруг расчувствовалась. Она вспомни­ла, что когда-то и у нее с Александром была такая супружес­кая жизнь, и Бог увенчал их счастье, сразу же подарив им наследника!
    — Ладно, ступай, мой сынок. Благословляю тебя и очень хочу, чтобы я заблуждалась. Ну что же, будущее покажет, кто из нас с тобой прав. Передай Ее величеству, что завтра я на­несу ей визит...
    Когда наступила ночь Николай поехал в карете в Царское Село. Густая сырость вызывала у него дрожь.
    Теперь, когда он был один, он вспоминал разговор с ма­терью, обдумывал его. У его матушки, такой во всем совер­шенной, нет одного — веры! Он ведь знал, что Господь на­звал его для выполнения трудной миссии, и он был уверен, что должен за это получить награду. К тому же разве Господь мог отказать очаровательной Алике исполнить свою самую дорогую, самую естественную клятву, — родить ему сына!
    Он погонял лошадей. Он еще мог до темноты увидеть на руках своей жены это маленькое сокровище, — подарок Небес, — его последнюю дочь Марию...
    Сердце у него колотилось в груди. Он не опоздает. Ведь он лишь наспех просмотрел все эти бумаги, которые постоянно накапливаются у него на рабочем столе. Да, он будет напря­женно трудиться, чтобы заслужить такую награду, он присо­единится ради этого к молитвам своей возлюбленной...

    * * *

    Все столицы, как Старого, так и Нового Света, казалось, застыли в едином ожидании. Последняя ночь XIX века за- канчивалась на Руси... а половина Европы уже приветство­вала наступление нового века, обещавшего такие дивные чудеса, невероятные технические изобретения, успехи в са­мых различных областях, когда осуществится, наконец, меч­та молодого Николая, и все народы объединятся, и такие надежды, казалось, становились реальностью, фактом. Франция, превращавшаяся во все большего друга России, занималась подготовкой к проведению Всемирной выстав­ки. Теперь повсюду только и было разговоров о чудодей­ственных новинках, о магических метаморфозах в повсед­невной жизни. В Париже уже появилась волшебница, кото­рая стала сенсацией, и она направляла свою волшебную палочку по направлению к его соседям, — эту фею звали Электричество. Николай с Александрой с увлечением чита­ли все брошюры, все газеты, поступавшие в Санкт-Петер­бург из Франции. Президент Французской Республики в своем сердечном Новогоднем поздравлении пригласил мо­лодую императорскую чету оказать честь своим присутстви­ем на громадной выставке, призванной продемонстрировать всему миру здравомыслие европейского гения и его озабо­ченность достижением всеобщего мира. Государь с госуда­рыней — когда позволяло состояние здоровья Александры, — посещали театры. Недавно они побывали на представлении комедии одного автора, уже довольно известного в кругах элиты, но пока не получившего истинной оценки. Его зва­ли Антон Чехов. Его пьеса «Дядя Ваня* пользовалась опре­деленным успехом.
    Императрида восхищалась этой пьесой. Она открывала в ней все то, что ей когда-то рассказывала сестра о русской душе.,.
    Как ей хотелось бы попутешествовать инкогнито по всем этим обширным регионам России, где множество ме­стных обычаев, семейных привычек заполняли экспоната­ми этот громадный сентиментальный музей под голубым небом.
    Все больше и больше царившая в Александровском двор­це атмосфера напоминала атмосферу богатого английского особняка, где обитатели по возможности живут, выполняя трудную, порой непосильную работу, где счастье — это со­браться всем вместе, чтобы что-то почитать, послушать му­зыку, или, в основном, помолиться. Достаточно ли было сказано в многочисленных книжках, посвященных импера­торской чете, о ее постоянных религиозных занятиях?
    Нужно вернуться к стародавним временам, к прошлым векам, к эпохе Средневековья, чтобы увидеть у русских пра­вителей мистическую любовь такой же громадной силы. Можно ли упрекать человека за то, что он обрел пристани­ще в Боге? Император очень любил монахов, отшельников, саму атмосферу в святых монастырях, приютившихся на вы­соких горных вершинах или спрятавшихся в непроходимых лесах, откуда, словно защитный покров, подымается туман сжигаемого в кадилах ладана, располагающего к высоким мыслям...
    Отсутствие наследника стало для царской семьи епити­мьей, от которой можно избавиться лишь упрощением в по­вседневной жизни, отказом от тщеты, определяемой их вы­соким монарши м статусом.
    Перед тем, как дать ответ матери, которого та с нетерпе­нием ожидала, царь в своих долгих молитвах советовался с Христом. Что это такое, — фатальность, — которая накли­кает на него и его жену такую беду?
    С каждым днем они становятся все более суеверными, окружают себя колдунами, предсказателями, которые гово­рят о них со своими оракулами. Один из них настойчиво советовал царю не жаловать своему младшему брату титул цесаревича, так как по его словам, передача такой высокой должности, лишит его, царя, натурального наследника, ко­торого Господь непременно ему с женой пошлет.
    Эта последняя фраза заставила Николая II решиться. Он с озабоченным видом сообщил об этом матери, ожидавшей его ответа, и даже Мария Федоровна смиренно склонила голову перед благочестием и глубокой верой своего сына. Но сделала это она с горечью в сердце, ей приходилось ра­зочаровываться в своих предпочтениях, которые она лю­бовно оказывала великому князю Михаилу. Когда она начинала думать об этом, ее тут же охватывала холодная ярость, — подумать только, ее дорогой Мишенька, такой красавчик, такой жизнелюбец, такой энергичный, такой лу­чезарный, такой отважный, — не в Царском Селе, но она не могла настаивать, даже в глубине своего материнского сер­дца, — ведь и тот, кто царствует, тоже ее сын, — вот тебе и дилемма!
    Министр внутренних дел Д.С. Сипягин посоветовал царю отправиться в Москву, чтобы поклониться там древ­ним иконам, — через их заступничество, — заверял он царя Николая, — и получит он желанного наследника.
    Путешествие состоялось без всякой помпы. Придворный медик разрешил императрице сопровождать в поездке суп­руга, и оба они снова приехали в бессмертный город, город их коронования. Оба они, словно обычные, скромные стран­ники опускались на колени в церквах, потребовав от своей свиты самого незаметного поведения и минимального це­ремониала.
    Они бродили от Успенского собора до Лобного места, от церкви Вознесения, до собора святого архангела Михаила, — целиком возведенного из уральского гранита, — но повсю­ду на их ревностные молитвы отвечала тишина, — Господь не отвечал на них, а те святые, которым они поклонялись, казалось, были глухи к страстным мольбам супругов.
    Так постепенно Николай с женой все больше и больше стали тяготеть к спиритизму.
    Великая княгиня Стана со своим супругом только поощ­ряла своего августейшего племянника с племянницей чаще посещать спиритов, их сеансы с вертящимися столами и вызыванием духов мертвых.
    Весной этого года государь с государыней жили в Лива­дии, в их дорогом Крыму, где красота Черного моря, мягкий климат и высокие сиреневые горы, усыпанные цветами, в какой-то мере были им наградой за их пребывание в посто­янной, скрытой тревоге. Но, судя по всему, и там их ожида­ла мрачная пора. Николай, которого никогда не подводило крепкое здоровье, вдруг слег с брюшным тифом.
    Александра поставила перед врачом ультиматум: она бу­дет сама лечить и выхаживать императора. Он не мог ей про­тиворечить, несмотря на вероятность заражения в результате такого продолжительного нахождения рядом с больным. Уже давно они вызвали верную миссис Орчард, и Орчи те­перь мыла лицо и руки императору... Александра не желала покидать комнату царя даже на завтрак. Его ей приносила Орчи и ставила тарелку рядом с кушеткой, на которой она отдыхала. Когда наступило выздоровление, царица весь день убивала скуку своего пациента, читая ему вслух книги. Ни­колай тогда и написал матери: «Алике занималась-мной куда лучше любой сестры милосердия».
    Осенью супружеская чета вернулась в Царское Село. Все высшее санкт-петербургское общество знало, что государь с государыней большую часть своего досуга посвящают встречам со спиритами, занимаются с ними столоверчени­ем и вызывают духов мертвых.
    Нужно сказать, что никто не насмехался над этим их новым занятием, напротив, это в то время была просто безумная мода, охватившая все светские салоны столицы, не был исключени­ем и двор, где ошивалось множество различных авантюристов, которые, пользуясь попустительством высшего общества и царского дворца, умело обстряпывали свои делишки.
    21 января 1901 года в своем замке в Осборне скончалась самая великая королева XIX века — Виктория. В возрасте восьмидесяти одного года она без всякой скидки на года успешно выполняла свою работу, без всяких нареканий, эта вдова, которая так страстно, так сильно всю жизнь любила своего мужа, — качество, весьма редкое среди королевских супружеских пар.
    Известие о ее смерти застало Александру еще в Крыму. Царю стало значительно легче. Императрица, вновь забере­меневшая, несмотря на упреки медиков, опасавшихся по­следствий новой беременности, на сей раз была твердо уве­рена, что у нее появится столь желанный наследник, о чем, конечно, не меньше ее мечтал и ее муж.
    Новость о кончине любимой бабушки, пронзила, слов­но кинжалом, ее сердце. Она хотела немедленно ехать в Ан­глию, но получила официальный приказ не вставать со сво­его шезлонга, если не желает прерывать свою беременность. Она писала тогда своей сестре:
    «Ах, как мне хотелось снова увидеть л ицо нашей дорогой и любимой Грэни,,. еще никогда мы не были в разлуке так долго, — целых четыре года. Если бы я не находилась так далеко от нее, то, не раздумывая, оставила бы мужа, детей, и тут же поспешила бы к ее изголовью, пусть даже всего на несколько дней. Она для меня была второй матерью после смерти моей мамы, — вот уже двадцать два года...*
    Нужно было проявить максимум твердости, чтобы не по­зволить царице ехать в Виндзор. Пышная поминальная служба в честь королевы состоялась в английской церкви в Санкт-Петербурге. Александра с трудом сдерживала слезы. На людях она вдруг разрыдалась. Смерть старой королевы не только означала для императрицы утрату женщины, ко­торую она любила больше всех на свете, но она еще лишала ее просвещенного советника, которая в более чем пятиде­сяти письмах (к сожалению, уничтоженных в 1917 году) рас­сказывала своей любимой внучке о всех своих тяжких пред­чувствиях, давала ей рецепты против ее робости и горечи, ко­торую она все больше испытывала в своем сердце к Марии Федоровне. Отсутствие наследника омрачало все мысли не­счастной матери. И вот теперь, когда она в четвертый раз оказалась в интересном положении, вера в чудо не покида­ла ее ни днем, ни ночью.Жизнь в Царском Селе все больше начинала походить на жизнь в монастыре, что вызывало презрительное неудоволь­ствие довольно легкомысленного, фривольного двора, ко­торый с каждым днем замечал, как ограничивают его распут­ную свободу, как царица вводит все более строгий режим, который никак не вязался с ее еще молодыми годами, и те­перь всем приходилось расставаться с сотнями веселых, азартных праздников, которые уже впредь не состоятся... Казалось, голоса из потустороннего мира больше привлека­ли внимание Александры, чем любезные, почтительные го­лоса ее женского окружения.
    Ее часто обвиняли в том, что она была якобы подверже­на религиозному психозу, и такие предположения еще силь­нее огорчали ее. Скажем, что ее большая вера переносила ее в иной, далекий от повседневного мир; в силу своего харак­тера, полного восприятия православных обрядов, в резуль­тате выпавших на ее долю испытаний, она предпочитала другую, а не эту «нормальную» жизнь, когда вокруг много настоящих друзей, когда наступают моменты расслабления и когда так легко и свободно дышится.
    В июне 1901 года Александра разрешилась от бремени четвертым ребенком. И снова девочка! Анастасия! Она ста­нет впоследствии очень знаменитой личностью по причине мистификации одной авантюристки, некоей госпожи Ан­дерсон, которая выдавала себя за спасшуюся от кровавой расправы Анастасию. А может, она и на самом деле была вы­жившей великой княжной?
    Девочка с рождения была просто малюткой, крошечно­го росточка, но у нее были большие красивые голубые глаз­ки, и все ее называли «маленькой прелестью»...
    Рождение четвертого ребенка доставило царице множе­ство новых страданий. Во дворце царило упадническое на­строение. Император старался, как мог, чтобы окружить жену самыми нежными заботами. Вся императорская семья, смирившись с судьбой, которая не пожелала осуществить надежду супружеской четы, и теперь благосклонно прини­мала новую пришелицу в этот мир.
    При родах императрица потеряла много крови. Несмот­ря на усиленное питание, предписанное медиками, щеки у нее провалились, а ее природная бледность усиливалась, и теперь лицо у нее было цвета слоновой кости, что не пред­вещало ничего хорошего.
    Мария Федоровна приходила навещать невестку и про­являла к ней удивительную мягкость. Что это, обычное при­творство? Никто никогда не узнает, что тогда творилось в глубине сердца этой чувствительной женщины — двуруш­ницы. Может, она надеялась, что скоро ее старший сын ов­довеет, женится еще раз, и у него, наконец, появится наслед­ник... Но ведь уже есть наследник, — этот очаровательный великий князь Михаил, что же еще нужно?
    Но все весьма опасные соображения вдовствующей им­ператрицы ни к чему не привели. Несмотря на то, что в са­лонах все понимающе перешептывались, государыня с при­вычной энергией восстанавливала силы. Император, тем не менее, подумывал о том, чтобы отменить визит в Париж, где их с видимым нетерпением ожидал президент Французской Республики.
    Однажды утром Николай вошел в комнату, где отдыхала жена.
    — Аличка, Солнышко мое, — сказал он. — Я намерен все уладить. Мы с тобой не поедем в Париж.
    Александра поправила подушки под головой. Она села в кровати и долго молча глядела на мужа.
    — Ники, ничто на свете, никто не сможет заставить меня отказаться от этой краткой отлучки, о которой я так мечта­ла. Только подумай, мы будет вдвоем с тобой, вдалеке от этой толпы придворных, которая нас так утомляет. И я вновь уви­жу Париж, мне так хочется, мне это просто необходимо... Подойди поближе, дорогой, посмотри на меня повнима­тельнее: я теперь держусь молодцом, ты даже не поверишь, я уже не настолько слаба, как утверждают все твои медото­чивые кузены.
    Николай подошел к кровати.
    На самом деле, в это утро лицо у Александры было каким- то помолодевшим. В обычно печальных глазах разгорался огонек, который придавал ее облику вид невесты. Николай был так взволнован. Он ласково гладил ее по голове, по бе­локурым волосам с медным отливом, которые спадали на восхитительные плечи его супруги. Он, поцеловав ее тонкие запястья, прошептал:
    — Я просто хотел, любовь моя, уберечь тебя ог перенапря­жения. Но если тебе так хочется совершить эту поездку, то для чего мне скрывать, что и мне этого хочется никак не меньше!
    — В таком случае отправь депешу нашему послу. Сооб­щи ему, что мы прибудем в назначенную дату в Париж. Мы поедем туда поездом,., мои глаза уже радуются, — сколько чудес им предстоит увидеть...
    Государя с государыней в Париже на вокзале встречал граф Муравьев-Амурский. Он отвез их в Компьенский дво­рец, который французское правительство предоставило в полное распоряжение царя.
    Великая княгиня Милица предупредила его, что Их ве­личества имеют обыкновение окружать себя оккультистами и различными медиумами, и тогда услужливый граф однаж­ды вечером представил супружеской чете одного знамени­того чудотворца, который, как полагали, обладал безгранич­ными магическими возможностями. Его настоящее имя было Низье-Вашо, но он выдавал себя за доктора и называл себя Филиппом.
    В своих «Мемуарах» Морис Палеолог рассказывает, что этот Филипп открыл свой врачебный кабинет по оказанию психологической помощи, где консультировал и лечил сво­их пациентов внутренними флюидами и энергией астраль­ных тел. Было известно, что французская полиция не раз задерживала Филиппа по обвинению в применении неза­конных методов в медицине, но, как выяснилось, он при этом проявлял свое полное безразличие к гонорарам и вся­кого рода вознаграждениям, что говорило в его пользу, и его отпускали. Он даже отказывался от фантастических сумм, которые предлагали ему богатые пациенты.
    Александра тут же привязалась к этому добряку, пригла­сила его приехать в Россию, вместе со своей дочерью и ее мужем, профессором Лаландом, который в своих статьях, опубликованных в «Анналах медицинской науки Франции» подтверждал исключительные способности своего тестя, и его высокие нравственные устои. Тем не менее тайная цар­ская полиция, — охранка, — по приказу небезызвестного П.И. Рачковского, заведующего загранагентурой в Париже, провела расследование. Полученные результаты не вызыва­ли никаких сомнений. Они были переданы министру внут­ренних дел Сипягину, и такая поездка доктора психологии была официально подтверждена.
    После возвращения домой царь с царицей хотели присво­ить Филиппу почетную степень доктора медицины русской медицинской академии Санкт-Петербурга.
    Филипп вначале осенью совершил довольно короткую поездку в русскую столицу, после чего приехал во второй раз перед наступлением зимы.
    Такое невежественное суеверие государей вызывало беспо­койство у Священного синода, в частности, в лице весьма по­читаемой персоны, епископа Феофана, которого не на шутку тревожило такое увлечение императрицы этим колдуном.
    Филиппа, тем не менее, радушно принимали, его осыпа­ли подарками, и даже приглашали его с женой переехать в Россию на постоянное место жительства. Во Франции Жо­зеф Кайо напрасно старался, пытаясь всех убедить, что Фи­липп — всего лишь обыкновенный авантюрист изЛиона. Его личность уже хорошо знали как в Париже, так и за границей, а его высокая нравственность и его эзотерические способно­сти все восхваляли до небес, о нем писали восторженные ста­тьи лучшие врачи того времени в медицинских журналах.
    Филипп, уезжая из России после второго там пребыва­ния, пообещал императрице, что сделает все возможное, чтобы у нее родился сын, наследник престола.
    Через несколько месяцев, весной 1902 года, Александра вновь оказалась в интересном положении. Она написала магу во Францию благодарственное письмо.
    Все оккультисты Франции и России объединялись, срав­нивая свои предсказания в отношении исполнения такого пожелания. Ветерок оптимизма гулял по Царскому Селу. Черногорские великие княгини, занимаясь столоверчени­ем, вызывали духи умерших, советовались с ними, и многие призраки отвечали им так, как они того желали, — то есть очень скоро на свет появится мальчик, который очарует императорский семейный очаг. Но, увы! Когда первые лис­точки стали пробиваться на ветвях деревьев, когда трещал лед под теплыми лучами весеннего солнца вдоль всей Невы, всем пришлось столкнуться вновь с печальной очевиднос­тью: новая беременность Александры оказалась на самом деле миражом, — это была мнимая беременность.
    Это событие стало новым предлогом для суровой крити­ки верований царицы и ее мужа, их затворнического, строго­го образа жизни в уединении в Царском Селе, и эта критика в основном раздавалась из Аничкова дворца, где свекровь копила свой гнев, направляя свои острые стрелы, чтобы уни­зить достоинство русского трона и тех, кто на нем восседал.
    Повсюду стали распространяться самые фантастические слухи о новых знакомых царицы, говорили о каких-то при­глашенных во дворец иностранцах, о посещении дворца колдунами. Если их послушать, то можно было бы предста­вить себе, что вновь находишься в мрачном Средневековье. Достопочтенный епископ Феофан, этот святой человек, до мозга костей преданный короне, придворный священник и духовник Их величеств, теперь ставил перед собой един­ственную цель, — сделать все, чтобы в конечном итоге вос­торжествовала православная христианская вера, несмотря на все эти невежественные, богохульские ухищрения, которые увлекали весь двор вместе с его государями. Теперь, как ни­когда прежде требовалось чудо от Господа, чтобы успокоить Александру и оградить ее от презрительного отношения к ней со стороны свекрови. Феофан провел в беспрестанных молитвах и посту две недели, после чего понял, что, нако­нец, нашел такое решение, которое умиротворит сердце его императрицы.

XV.

    «Как же мы мало знаем о вещах, происходящих на нашей Земле!» — записала в 1902 году в своем дневнике Александ­ра. Она вспоминала Филиппа, который в своем гипнотичес­ком сне слышал голос Великой Екатерины, и та сказала ему, что у императрицы Александры в скором времени родится сын.
    Великая Екатерина И! О ней думала царица в тот зимний вечер 1902 года, ивот что она записала в дневнике: «Кто мог бы предположить в Дармштадте, где я получала суровое вос­питание у пастора Фрогга, когда отец, этот неисправимый атеист, называл меня «пуританкой», что я в один прекрас­ный день осмелюсь вызвать дух усопшей страстной русской императрицы, жизнь которой была продолжительным, сплошным романом о сладострастии? Я ждала. Неужели духи умерших на самом деле существуют?»
    Каждый день Александру донимала враждебность семей­ного окружения, и она все чаще предавалась глубоким ме­дитациям или погружалась в бесконечные молитвы перед драгоценными иконами в ее частной домашней церкви, или призывала себе на помощь души всех тех, которые, как она чувствовала, незримо витают вокруг.
    Вот что сказала Великая Екатерина в своем последнем «интервью», данном Филиппу:
    «У тебя будет сын. Но он будет слабеньким и чахлым. Малейший несчастный случай может оборвать нить его жиз­ни. Без твоих осторожных рук ему не обойтись, иначе он рискует погрузиться в море крови, но ты будешь начеку, и он будет спасен, если будешь молить Бога и будешь беспо­щадной к врагам своим.»
    Александра вновь переживала эту сиену, — их было трое, ее новая фрейлина, ставшая ее конфиденткой, Анна Выру­бова, Филипп и она, Александра. Они сидели за круглым столиком на одной ножке, их сплетенные руки образовали над его крышкой круг. Вдруг какая-то неведомая, сверхъес­тественная сила его подняла, и заговорила Екатерина. Алек­сандра накануне ничего не пила, не спала, и отлично помни­ла последние слова своей великой предшественницы.
    «Умей выбирать верных друзей, таких, которые преданы тебе душой и телом. Искусная шпага сумеет защитить твое­го сына от ненависти и фанатизма».
    Она сейчас была одна, сидела в своей комнате, где охва­ченные ярким пламенем поленья в большом камине отбра­сывали причуд ливые тени на потолке, и Александра углуби­лась в анализ этих странных слов, которые она услыхала на сеансе оккультизма.
    Искусная шпага? Нет, это, несомненно, не шпага Куро- паткина, который не скрывал своей антипатии к ней. Ну уж и не Сергея Витте, который совсем недавно вдруг впал в либерализм и теперь требовал у царя уступок этим опасным нигилистам. Может, шпага великого князя Николая Нико­лаевича, который правда, больше озабочен сохранением своей офицерской чести и военными подвигами, чем истин­ной привязанностью к ней? Может, шпага кайзера Виль­гельма, шумные протесты которого вечно отдают лицемери­ем. Станет ли он когда-нибудь защищать русскую царскую династию?
    Александра перебирала варианты, словно ее ребенок — наследник—уже жил, который мог, кроме своего отца, стать ей опорой. Вечером она рассказала обо всем Николаю, ко­торый не слушал ее, как обычно, весьма рассеянно, а напро­тив, был ее рассказом сильно взволнован.
    Он всегда, по своему характеру, был фаталистом, из-за чего получил репутацию ленивца, но он никогда не терял своей абсолютной веры в Бога:
    — Бог найдет нам такого человека, когда наш сын появит­ся на свет... Не волнуйся, Аличка, мужайся! Сделай это ради меня. Наша с тобой любовь воспринимается как личное ос­корбление нашими придворными, которые за нами посто­янно шпионят... Пусть радуются, но только в меру, и лишим злобной надежды наших врагов, — будет же разыгрывать полную беспечность, будем веселы, — веселье порой прокла­дывает путь к мужеству.

    * * *

    Часто утверждают, что Анна Вырубова оказала на им­ператрицу наихудшее влияние. В обширной литературе на эту тему рассказывается о «глупых* поступках этой лич­ности, которая, конечно, никогда не была уникумом, но вообщем была не такой уж плохой женщиной. Ее неинтел- лигентность, отсутствие образования заставляли только разевать рот от удивления весь царскосельский двор и всех завсегдатаев светских салонов столицы. Анна Вырубова была дочерью Александра Танеева, честного работящего чиновника, который был заведующим личным кабинетом императора. Его генеалогическому древу мог позавидовать любой, — еще бы, — внук генерала Толстого, адъютанта Александра II, правнук маршала Кутузова, героя наполео­новских войн, у него были близкие родственники в семье знаменитого графа Кутайсова, большого друга императо­ра Павла!.
    У нее были музыкальные способности, и знаменитый композитор Чайковский заинтересовался ее талантом и обу­чал ее пению, когда ей было семнадцать лет. Но из-за болез­ни легких и последовавшей за ней начальной стадии пара­лича языка молодой девушке пришлось отказаться от заня­тий вокалом и от всякой светской жизни; ее здоровье, однако, потом восстановилось после того, как отец Иоанн Кронштадтский окропил ее святой водой.
    Она еще не была замужем, когда ее приметила Алексан­дра. В своих «Мемуарах* (Анна Вырубова. «Воспоминания о моей жизни», Париж, Плон, 1921), которые она опубли­ковала уже после революции, Анна остро и критично опи­сывает придворную среду и представителей высшего русско­го дворянства. Этого ей, конечно, не простили свидетели краха самодержавной власти, в характере которых неискрен­ность и претенциозность занимали далеко не последние места. Они по разным причинам трактовали все известные факты на свой манер.
    Екатерина Радзивилл яростно набросилась на нее, утвер­ждая, что именно Анна Вырубова сумела настроить императ­рицу против высшего дворянства своей страны.
    Но Александре совсем не требовались суждения, сколь суровые, столь и невинные, этого человека, ибо она сама могла вполне здраво характеризовать свое окружение.
    Именно этой молодой женщине, которая становилась с каждым днем все более ее близкой подругой и конфидент­кой, Александра решила целиком довериться, особенно, после предсказаний Филиппа и тех странных слов, которые она услыхала из уст усопшей Екатерины.
    В своем альбоме, подаренном ей накануне свадьбы, ее гессенской фрейлиной Марией фон Арнхит, Александра излагала все факты и записывала все беседы, которые ей казались наиболее важными.
    Вот что можно там, кроме всего прочего, прочитать по поводу ее одной беседы с Анной:
    «Эта девушка делает все, чтобы поднять мой дух в ми­нуты уныния. Это — отважная, услужливая девушка, кото­рая знает жизнь. Но муж у нее грубиян, не в своем уме. Он служит офицером на «Петропавловске», и во всяком слу­чае не навязывает ей своего неугодного присутствия. На днях мы беседовали с ней по поводу тех лиц, которые нас окружают. Она мне открыто, не таясь, выложила все, что она думает о великих князьях, большинство из которых глупцы и развратники, великих княгинях, которые распутны и рев­нивы, генералах, лишенных способностей, раболепных ми­нистрах, которые не только не думают всячески поддержи­вать царский трон, а напротив, его подрывают к собствен­ной выгоде.
    Среди всей этой публики, говорила она мне, только один человек вызывает у нее симпатию. Это — генерал Ор­лов. По крайней мере, он храбр и щедр. К тому же он — са­мый красивый кавалер в империи. «Вы тоже такого мнения, Ваше величество?» Я ничего ей не ответила, потому что не люблю, когда меня прямо так допрашивают. Генерал Ор­лов, на самом деле, блестящий мужчина. Он мне нравил­ся, ибо я вполне могла бы рассчитывать на его шпагу и его храбрость, если бы мы жили во времена королев, которые могли положиться на шпагу и отвагу своих подданных. Но сегодня, против тайных врагов, которые нападают из-за спины с улыбкой на лице, какое требуется оружие, чтобы их поразить?»
    Эта краткая выдержка из альбома Александры отлично иллюстрирует, в каком состоянии духа пребывала она в эту мрачную зиму 1902/1903 годов, когда ей приходилось выно­сить оскорбления, замаскированные под цветистую, кру­жевную лесть, со стороны собственного двора и двора своей свекрови, что портило ей немало крови.
    15 ноября 1902 года, когда с большим размахом в Цар­ском Селе отмечалась очередная годовщина Марии Федо­ровны, и был устроен большой обед на двести кувертов, про­изошел один неприятный инцидент, который оставил на сердце Александры еще одну дополнительную рану.
    Накануне, из личного ларца молодой царицы, по ее по­ручению знаменитый золотых и серебряных дел мастер Г. Фаберже отнес в Аничков дворец браслет, украшенный изумрудами, стоимостью 45 ООО рублей, вместе с любезной запиской и поздравлением по случаю дня рождения от не­вестки.
    После трапезы, когда громадный банкетный зал посте­пенно пустел, а приглашенные переходили для дальнейших развлечений в примыкающие салоны, Мария Федоровна направилась к своей невестке, чтобы ее обнять, но заклю­чая ее в объятия, прошептала ей на ухо:— Всем этим безделицам, дитя мое, я предпочла бы це­саревича. Этого же хочет народ. Гораздо проще такой милой женщине, как вы сделать подарок, чем сына!
    Вдовствующая императрица, щелкнув, открыла свой веер и отошла от невестки, весьма довольная нанесенным ей уда­ром кинжала.
    Александре стало не по себе.
    Такая злоба просто ее уничтожала. Она уединилась в сво­ем будуаре, и там, вдали от равнодушной ко всему толпы, дала волю слезам, когда вдруг дверь отворилась и к ней за­глянул царь, — он повсюду искал пропавшую супругу:
    — Аличка, почему ты снова убегаешь от нас всех?
    Но когда он увидел ее наполненные слезами глаза, сжа­тые губы, то туг же с раскаянием опустился перед своей го­рячо любимой женой на колени.
    Она, успокаиваясь, гладила его по голове, но не могла говорить, у нее не хватало сил , да она и не хотела ничего ему рассказывать об этой безобразной сцене, чтобы не ранить еще больше своего доброго мужа.
    Так она одержала новую победу над собой!

    * * *

    Императрица пообещала Николаю перебороть свою усталость перед этим двором, свое отвращение к высше­му обществу, которое постоянно подвергало ее резкой кри­тике. Она согласилась устроить этой зимой официальный бал, ведь подобные балы так нравились высшей аристок­ратии! Через свою подружку Анну Вырубову она сообщила генералу Орлову, что она намерена подарить ему один та­нец, — вальс. Генерал Орлов командовал лейб-гвардейским полком улан, в котором царица как раз была почетным ше­фом.
    Александр Орлов был кавказцем по происхождению. Он не имел никаких родственных уз с потомками фаворитов Екатерины Великой, — князьями, братьями Орловыми. Он по своей службе осуществлял охрану царского дворца, в ко­тором обитали Их величества с членами своей семьи, и час­то оказывался на виду из-за своего усердия, доброты и пол­ной безграничной преданности короне.
    В тот вечер на балу Александра, памятуя о данном обе­щании и положив руку на плечо офицера, прошлась с ним по кругу в вальсе. Он был отменный танцор. Он был весь переполнен гордостью и робко обнимал за талию императ­рицу, которая тоже оробев, все же чувствовала смущение своего кавалера, и чтобы ободрить его, нежно ему прошеп­тала:
    — Генерал, вы прекрасно танцуете...
    — Ваше величество мне льстит, — ответил он. — Такую высокую честь, оказанную мне, я не забуду до последнего своего вздоха и буду всю жизнь хранить живое воспомина­ние об этом чудесном вальсе.
    Императрица, куда более глубоко взволнованная, чем можно было бы по ней догадаться, повинуясь какому-то сво­ему женскому чутью тянулась к этому прямому человеку с мужественным лицом отважного немногословного воина, не позволявшему себе лишних жестов, — для нее он был словно предупреждением о грядущей защите, которую она непременно получит от него. Уже давно подавляющее боль­шинство подходивших к ней людей казались ей ужасно рав­нодушными, если не враждебно настроенными.
    Она поговорила об этом своем впечатлении наедине с императором, который очень хорошо знал своего команди­ра улан.
    — Знаешь, этот Орлов такой замечательный человек, он безгранично предан короне. Как я счастлива, что, наконец, встретила при дворе хоть одного мужчину, достойного моей симпатии!
    Она сообщила мужу о своем намерении пригласить гене­рала на встречу в своем узком кругу в ближайшую среду.
    На что царь заметил:
    — Дорогая, ноу него нет надлежащего титула... Не слиш­ком ли много чести ты оказываешь ему, приглашая к себе на личный прием?
    Но Анна Вырубова поспешила заверить свою подругу, — генерал — потомок одной из самых респектабельных семей. Он сумеет отвлечь ее, Александру, от ее горестных размыш­лений. В Московском гарнизоне, а затем в Киевском, где он служил, Орлов слыл завзятым дон-жуаном, и все женщины просто сходили по нему с ума.
    ... Итак, в среду на следующей неделе генерал Орлов явил­ся на чаепитие в интимной обстановке к государыне. На следующий день императрица узнала от великого князя Михаила, который отличался язвительным язычком, как и его матушка, что уже многие позлословили по поводу ее вальса на последнем балу и этого частного приглашения.
    Он сам сказал министру императорского двора барону Фридрихсу: «У нас императрицы всегда имели фаворитов, но это весьма редко касалось императоров!»
    И когда Николай, любящий подразнить жену, без всякой задней мысли сообщил ей об этой сплетне, Александра вос­кликнула:
    — Это мой-то фаворит, генерал Орлов? В таком случае к ним можно причислить и барона Фредерикса, и графа Сер­гея Витте, я тоже с ними танцевала на балу... На самом деле, уж лучше бы мне на следующий день после свадьбы запре­тили впредь танцевать на балах, если достаточно одного вальса, чтобы скомпрометировать царицу!
    ...Но пересуды не утихли. Открытая симпатия царицы к генералу Орлову давала Марии Федоровне обширный по­лигон, с которого она могла посылать свои отравленные стрелы.
    Тем временем наступила весна, и Александра продолжа­ла свое новое знакомство с такой непринужденностью, ко­торая не могла избежать внимания ее мужа, Николай, кото­рый был страстно влюблен в свою жену, не испытывал к ней ни малейшей ревности. Напротив, можно сказать, что улыб­ки, которые дарила его Солнышко грели его самого, — и сле­дует признать, что он пропускал мимо ушей все коварные замечания своего окружения, но все же порой пытался зас­тавить умолкнуть злые языки.
    Вот что можно прочитать в дневнике императрицы от 24 мая 1903 года:
    «Как я была бы счастлива, если бы вела жизнь простой женщины. Этот друг, которого мне посылает Небо, никог­да бы не обращался со мной как с государыней!»
    Что она этим хочет сказать? Кажется, что в этой грустной ремарке сквозит сожаление.
    Может, Александру все же волновал генерал Орлов? На этот вопрос очень трудно ответить: Княгиня Екатерина Рад- зивилл, — которая не отличалась особо нежным отношени­ем к своей героине, — утверждает в своей более чем крити­ческой книге, что, несмотря на все, что было сказано по это­му поводу, не смотря на то, что худая молва с удовольствием использовала любой предлог, чтобы опорочить любой жест царицы, ее дружба с Александром Орловым никогда не вы­ходила за пределы обычного товарищества, какими бы ни были тайные помыслы каждого из них...
    Из своего роскошного логова вдовствующая императри­ца вела лицемерное сражение со своей невесткой. И это «не­приличное увлечение», которое она испытывала к просто­му военному, предоставляло ей возможность постоянно до­нимать своего сына, портить ему настроение.
    Но Николаю, напротив, было очень приятно, что его суп­руга предпринимает постоянные усилия, чтобы перебороть свою грусть и улучшить свое слабое здоровье, организуя раз­личные приемы и стараясь быть как можно чаще на виду, и он не придавал абсолютно никакого значения тем неприят­ным слухам, которые передавала ему мать.
    Тем не менее, так как у императрицы состоялось несколь­ко интимных встреч в узком кругу, на которых присугство- вал генерал, однажды утром Николай решил застать врас­плох жену, Анну Вырубову и злосчастного генерала Орло­ва. Для этого он приказал сопровождавшему его офицеру молчать, не раскрывать рта, хотя тот должен был по уставу громко дол ожить о приходе государя. Гнев чуть окрасил его обычно бледное, непроницаемое лицо. Однако, когда он, неожиданно войдя в комнату, увидел всю троицу, которая сидела за яшмовым круглым столиком, подаренным ему эмиром Афганистана, он успокоился.
    Оказывается, фрейлина, генерал и Александра вызыва­ли дух Петра Великого,
    Царь подошел к ним. Он все понял. Он теперь был совер­шенно уверен в себе, и сам довольно робко спросил у духа Петра:
    — Будет ли у меня сын?
    — Будет, от Александры Федоровны, — ответил знаме­нитый его предок, но будет ли у тебя сил, чтобы защитить его?
    Взволнованный этим спиритическим сеансом, осознавая всю беспочвенность подозрений в отношении связи его жены со знаменитым командиром полка, он вежливо пого­ворил с генералом, чувствовавшим себя так неловко рядом с императорской четой, и даже пригласил его на ближайшую охоту в лесах Гатчины.
    Александра ликовала. Тогда она сделала в своем альбоме такую запись:
    «Да, я совсем не бесконечно счастлива, но я все же близ­ка к счастью. Мой горячо любимый Ники понимает мою дружбу с генералом Орловым и поощряет ее. Это — такой храбрый человек, и я не сомневаюсь в том, что встретила в его лице ту искусную шпагу, которая защитит моего буду­щего сына!»
    Наступило лето. Александра не осмеливалась больше де­лать записи в своем альбоме. Как бы он не попал в руки Марии Федоровны, которая, несомненно, переманила на свою сторону с помощью денег или других милостей одну из ее горничных.
    Очень часто после полудня втайне верный генерал наве­щал Александру. Эти свидания, хотя и не подпольные, все же держались в секрете. Бдительная Анна Вырубова всегда стояла на страже возле двери маленького салона. Никто дру­гой, кроме одного царя, не мог быть посвящен в эти сокро­венные отношения.Кроме частной жизни государей, существовала еще и другая жизнь, жизнь страны, которая теперь создавала не­мало проблем для царя и его правительства. Революционное движение, организуемое и поощряемое знаменитыми ниги­листами, охватывало все более широкие слои населения в различных губерниях.
    Далеко-далеко, на другом краю империи, на Дальнем Востоке, множился с невероятной скоростью небольшой народец Японии. Активная деятельность японцев, прохо­дившая за тысячи километров от Санкт-Петербурга, вызы­вала у русских только легкое презрение. В начале своего цар- ствования Николай II столкнулся с некоторыми трудностя­ми в отношениях с правительством Кореи, которое уступило некоторые территориальные концессии по берегу Амура некоему Бренеру. Япония уже в то время выражала свое с этим несогласие. В 1902 году знаменитый полковник Безоб- # разов, который позже много добавит к своей известности, переметнувшись в 1917 году к большевикам, в качестве весь­ма скромного коммерсанта, приобрел права на эксплуата­цию громадных лесных массивов в этом регионе.
    Безобразов стал одним из первых авантюристов, который открыто злоупотребил легкомысленным доверием Николая, Он заинтересовал министра внутренних дел Плеве и самого царя в этой афере, ставящей своей целью расширение лес­ных разработок.
    Вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие князья Михаил и Владимир, некоторые высокопоставлен­ные личности стали главными акционерами этой компании. Все высшие в ней посты были переданы адмиралу Алексее­ву, его близкому другу — Абазе, русскому послу Павлову и полковнику Безобразову, который был назначен заместите­лем государственного секретаря. Все эти важные люди уже ворочали миллионами, а так как Япония не желала оставать­ся в дураках из-за этой спорной прибыльной индустрии, то они своими действиями только способствовали ухудшениюрусско-японских отношений. Но все они ничего не знали об истинном военно-промышленном потенциале этой отваж­ной нации, которая была готова в любой день вступить в битву, и теперь война с Японией не только маячила на го­ризонте, но и являлась для них весьма желанной.
    Шеф царской политической полиции М. Лопухов выра­жал свое скептическое отношение по поводу такого возмож­ного исхода, и тогда министр внутренних дел Плеве поспе­шил заверить государя, что если японцы пойдут на такую авантюру и возьмут в руки оружие, то Россия их просто раз­давит в течение нескольких дней!
    Со своей стороны, эта хитрая лиса в золотой шкуре, Виль­гельм И, совсем не возражал против экспансии своего кузе­на на Востоке. Он сумел успешно сыграть на слабой струн­ке царя, на его убеждении, что он является душеприказчи­ком самого Христа на Земле, и он находил для этого нужные, действенные слова:
    «Господь, несомненно, избрал тебя, чтобы, благодаря тебе, восторжествовал закон Христов на Дальнем Востоке. Таким образом, и Корея, и Манчжурия должны принадле­жать тебе. Великая битва, которую ты должен повести с Японией, будет окончательной битвой между христиан­ской и буддистской религиями... Ты в ней неизбежно по­бедишь, так как за твоей епиной стоит всемогущий Иисус Христос».
    Подобные призывы, может, и не оказали бы особого воз­действия на другого государя. Но Николай, казалось, был человеком безвольным, отнюдь не земным. Прежде всего, он был мечтателем, мистиком, и неоспоримая мягкость души его, если и не мешала быть ему интеллигентным человеком, то все же лишала его всякого недоверия к другим и такти­ческого мышления, этой основы командования в такой си­туации, в которой оказался он.
    9 февраля 1904 года началась война между Россией и Япо­нией. Весь мир замер в удивлении. Каждому было ясно, что Николай в силу своей слабости, ринулся в весьма опасную авантюру. Александра пыталась удержать его от такого не­разумного шага. Она никогда и не думала о том, стоит ли России расширять так далеко территорию своей империи. Какая в том необходимость? Она ничего не знала ни о фи­нансовых махинациях, ни о чудовищных спекуляциях, ко­торые в патриотическом угаре, лишь подталкивали царя к принятию своего фатального решения.
    Вильгельм II отлично знал, что делает: поощрять Россию к ведению такой войны означало для него ронять ее в глазах Франции, ее союзника, подрывать морское могущество Англии, короче говоря, иметь определенное преимущество при блуждании по международному лабиринту начала XX века.
    Александра била тревогу. Ее новоиспеченный, един­ственный друг генерал Алексей Орлов одним из первых от­правился на фронт, в Манчжурию.
    Злополучный министр внутреннихдел Плеве желал этой войны. Это он громогласно утверждал, что Россия выйдет очень скоро победоносной из этого военного конфликта, и в результате престиж императора возрастет, — а это было уже очень необходимо, — минеры революции продолжали свою опасную работу. Николаю, таким образом, предстояло со­вершить самую большую ошибку за все свое царствование. Он так и не понял, в какую ловушку затягивает его Виль­гельм, который писал ему:
    «Отныне, мой дорогой Ники, мы с тобой станем двумя великими адмиралами в мире. Я становлюсь адмиралом Ат­лантики, а ты — адмиралом Тихого океана, и мы оба будем властвовать над Англией*.
    Своему рейхсканцлеру, князю Б. фон Бюлову, кайзер, заметив, что тот не очень одобряет русско-японскую войну, раскрыл свой замысел:
    — Бюлов, царь, вероятно, плохо соображает. Его зада­ча сейчас — ехать в Москву, призвать Святую Русь к ору­жию, и, взяв в руки крест, мобилизовать на борьбу весь народ...
    Вы, к сожалению, не видите той громадной опасности, которая мне, как Германскому императору яснее ясного, — «желтая» угроза. Это — самая страшная угроза, которая ког­да либо возникала в отношении к белой расе, христианской цивилизации. Если русские сегодня уступят японцам, то не пройдет и двадцати лет, как желтолицые захватят Москву и Позен, и вся Европа будет разрушена...
    Вот такими театральными, эмоциональными деклараци­ями все диктаторы во все времена рисовали такие пугающие картины, чтобы подчинить невежественные народные мас­сы во всем мире не столько своим идеям, сколько своим интересам.
    Отдавал ли себе Николай отчет в том, как сильно желали члены его семьи, начиная с его матери, этой войны, чтобы умножить раз в десять собственное состояние? Все говорит о том, что он был простофилей, жертвой обмана этого мира, жадного до денег.
    И когда в самом начале конфликта хорошо подготовлен­ные японские армии, умело пользуясь преимуществами сво­его географического положения, показали себя грозным противником, способным заставить капитулировать своего славянского противника, Вильгельм воспользовался и этим, чтобы выступить против доброжелательного нейтралитета, соблюдаемого Англией в отношении Японии.
    Россия тайком имела доступ в порты французских коло­ний и пользовалась щедрыми услугами французских произ­водителей вооружений. Предоставленный России Франци­ей громадный заем в несколько миллиардов франков служил для финансирования этой безрассудной, достойной сожале­ния войны, которая покрывала позором престиж дома Ро­мановых.
    Вероломный Вильгельм убеждал своего кузена, что имен­но франко-английский договор стал истинной причиной русских неудач на войне.
    Но несмотря на поражение, Николай не утратил своего душевного равновесия. Несмотря на то, что многие авторы о нем писали, он обладал все же довольно сильным харак­тером, и его было очень трудно сломить. Он никогда не ста­вил под сомнение верность своего союзника — Франции, хотя кайзер, раздраженный таким договором, изобретал все­возможные версии о предательстве, только чтобы разъеди­нить два дружеских народа.

    * * *

    Ужасная война, которой было суждено унести столько русских жизней, значительно подорвать престиж государя, продолжалась, а епископ Феофан тем временем тайно, все­рьез преследовал свою главную цель, — помочь императри­це в постоянных молитвах добиться желанного. Спириты с колдунами на какое-то время впали в немилость в Царском Селе, и, воспользовавшись этим, русский клир решил как можно скорее одержать над ними верх и отвлечь императ­рицу от богохульственных верований и вернуть ее к христи - анскому алтарю. Феофан часто вспоминал слова отшельни­ка из Саратова, Серафима, который когда-то, еще до нача­ла нынешнего царства, предрек: «Будет война ужасная, несчастная, множество смут будет внутри Руси. Отец восста­нет на сына своего, брат — на брата. Но потом царствие про­сияет и император будет жить долго...»
    Серафим принадлежал к той славной когорте добрых, неканонизированных монахов, так называемых «старцев», которые на протяжении истории удерживали страну свои­ми легендарными деяниями от погружения в мракобесие, колдовство и пророчество.
    Было известно, что Серафим при жизни пользовался гро­мадным уважением среди крестьян, оказывал на них свое благотворное воздействие. Его скромная жизнь отшельни­ка, его долгие размышления о силе молитвы, его омовения в ледяной воде в проруби, его высокая набожность сниска­ли ему уважение и почету братии основанного им монасты­ря* После его смерти все надеялись на его скорую канониза­цию. Чтобы быть причисленным к лику святых, тело канди­дата должно пролежать нетленным в земле сто лет. С помощью министра внутренних дел Плеве, епископ Феофан, хранив­ший верность царице, делал все, что мог, для открытия мо­щей Серафима,
    Нужно было действовать в этом направлении с большой осторожностью, так как при царствовании императора Александра Ш в одном из гротов на Кавказе были обнару­жены семь святых мощей, честь принятия которых в своих церквах оспаривали как православные обшины, так и мест­ные раскольнические секты.
    К великому огорчению исследователей, выяснилось, что все трупы принадлежали разбойникам и бандитам из одной знаменитой шайки, которые были замурованы в этом гроте и в результате все умерли от голода.
    Посему к работе приступили с чрезвычайной осторожно­стью, чтобы открыть мощи Саровского для поклонения. Было известно, что во время вероломного вторжения Напо­леона, когда горела Москва, этот добрый монах залечивал раны и совершал чудеса как в армии, так и в гражданской среде.
    Но придворный священник Феофан натолкнулся на про­тиводействие своему проекту Победоносцева, обер-проку- рора Синода, который не желал, чтобы с помощью боже­ственной силы облегчать страдания самодержцев.
    Но все же Плеве с другими удалось добиться своего. Мо­гилу монаха вскрыли: Местных архиепископ отказался подписать протокол открытия мошей, хотя в нем говори­лось, что тело оказалось нетленным, хорошо сохранившим­ся. Этот служитель Господень был настолько скептически ко всему настроен, что рассерженный Плеве своей властью Назначил другого, который и подписал Протокол. Чин ка­нонизации был совершен в Сарове при большом стечении народа и в присутствии самого царя Николая II. Чтобы до­ставить удовольствие императору, все придворные несли новоявленному святому свои подарки — ковры, драгоцен­ные камни, иконы с дорогим окладом, различные прино­шения по обету; со всех концов России стекалось множе­ство странников, убежденных в том, что им будет явлено настоящее чудо.
    В Сарове Николай 11 строго исполнял все положенные по такому случаю обряды, чтобы тем самым оказатьсвою защи­ту новоявленному святому Серафиму. Вместе с женой они подолгу молились в местной церкви. Потом они преклони­ли колена перед источником, в котором святой монах совер­шал свои омовения. Говорят, что слепые обретали зрение, погружаясь в эти святые воды, а паралитики — свои повреж­денные члены.
    После этого Александра сама опустилась на колени пе­ред могилой Серафима, и долго ревностно молилась. Ког­да наступила ночь, она потребовала от свиты удалиться, сняла с себя всю одежду и погрузилась в воды святого ис­точника...
    Все высокопоставленные личности, сопровождавшие в Саров императорскую чету, находились под большим впе­чатлением от святости этих мест, от поразительной ночной тишины, от проявляющейся здесь высокой духовности. Многие свидетели не раз говорили об этом в своих воспо­минаниях после революции — княгиня Варвара Долгоруко- ва, княгиня Вера Голицына, княгиня Нарышкина, — все эти статс-дамы, которые были уверены в счастливом будущем материнстве своей царицы.
    Княгиня Нарышкина тогда была знаменитой благотво­рительницей, женой губернатора и в каком-то роде высшей правительницей в Тамбове. Ее жизнь оборвалась в 1919 году, когда ее, хрупкую старушку, привезли на ее стуле на коле­сиках прямо в тамбовский революционный трибунал больт шевиков. Ее расстреляют в ее же поместье, но эта отважная женщина успеет бросить в адрес своих палачей несколько гневных слов:
    — Для меня все вы — убийцы, негодяи, воры и разбой­ники, и я счастлива умереть, чтобы только больше никогда вас не видеть.
    В 1904 году в России проходили очень важные события. Саров и Дивеево превратились в самые популярные места паломничества в империи после канонизации Серафима, и одновременно с этим к великому несчастью дома Романо­вых разразилась русско-японская война, несмотря на все уговоры несчастной Александры, которая советовала мужу не выполнять того, что требовал от него кайзер Вильгельм.
    И вот чудо свершилось! Это удивительное чудо, — когда тысячи русских семей обрядились в траур по убиенным в армии и на флоте, когда повсюду не прекращались забастов­ки, организуемые революционерами всех мастей и нацио­нальностей, что создавало в стране еще больший хаос в тот момент, когда требовалась тотальная мобилизация сил для победоносного завершения войны с Японией.
    Да, чудо, в которое уже практически никто не верил, свершилось, — Александра снова забеременела, и она от­носила это чудо своим долгим молитвам и многократным обращениям к блаженному Серафиму; она была уверена, что на сей раз разрешится от бремени мальчиком, обяза­тельно.
    Но Николай чувствовал себя человеком несчастным, словно его кто-то сглазил. Эта война с Японией, которую он начал, поверив заверениям кайзера о том, что он непремен­но будет победителем, постепенно превращалась в настоя­щую катастрофу.
    Александра, еще более ослабевшая из-за этой, пятой по счету беременности, стала ужасно нервной, она сильно пе­реживала из-за постоянных поражений императорской ар­мии и мягко, но все же настойчиво, упрекала мужа в том, что эта не нужная никому бойня только еще больше отдалит его от своего народа. А что будет, если Богу будет угодно нака­зать их за это, и он вновь пошлет им девочку?
    Этим жарким, знойным, кровавым летом, когда на гла­зах рушились все надежды на русское продвижение в Манч­журии, министр внутренних дел и шеф корпуса полиции Вя­чеслав Плеве лежал в центре столицы, у Варшавского вок­зала, в луже крови после покушения на его жизнь, совершен­ного 15 июля.
    Тут же был назначен его преемник — князь Святополк- Мирский, и этому более прямому, более тонкому человеку, чем Плеве, удалось добиться от царя и его полиции некото­рого замедления жестоких репрессий...
    Не прошло после покушения на Плеве и месяца, когда 12 августа 1904 года, наступила первая счастливая дата это­го столь мрачного царствования, дата, запечатленная в сер­дце каждого русского. Сто один выстрел из пушки Петро- Павловской крепости возвестил всему миру о рождении це­саревича Алексея Николаевича.
    Произошел всплеск, похожий на взрыв, народной радо­сти. За несколько часов ее волна пробежала по океану свет­лых надежд. На время были забыты заговоры анархистов, катастрофа в Манчжурии. Несмотря на унизительную для России войну Святая Русь была вся объята священной ра­достью, которая, словно ярким светом, стала освещать по­шатнувшийся престиж Романовых.
    Через десять лет нахождения в браке Александра после четырех рожденных подряд в «пурпуре» девочек произвела на свет мальчика.
    Сильно ослабевшая из-за большой потери крови при ро­дах, императрица лежала в постели, шепча благодарствен­ные молитвы. Она попросила свою молодую подругу Лили Ден принести ее драгоценный альбом, в котором она дела­ла свои записи с 1902 года, но уже не прикасалась к нему целый год. Слезы радости текли у нее по щекам.
    И своей слабой рукой она написала такие фразы, кото­рые говорят о ее радости и гордости матери:
    ♦Осветитесь же мрачные страницы, верные свидетели всех моих терзаний, тревог и страхов. Как мне хотелось бы сейчас быть Шиллером, чтобы воспеть свою радость. Нако­нец-то у меня есть сын! Сын! Плоть от моей плоти будет вла­ствовать над самой большой империей в мире. Нужно, что­бы он царствовал, царствовал вопреки всем и вся, этот бес­конечно обожаемый мною малыш, которого Господь мне позволил иметь, и моя любовь к нему будет защищена до последнего моего дыхания.
    Ники, моя любовь, не скрывай от всех своего счастья. Забудь на время о катастрофах в Манчжурии и при Цусиме. Мы оба так счастливы! По крайней мере, будем счастливы. Благодарю же Тебя, Господи!»

XVI.

    Николай не мог, сколько бы он этого не хотел, позабыть о катастрофах в Манчжурии и при Цусиме. Враги царского строя, возраставшие числом, многочисленные недовольные и тайные агенты Германии, — уже были такие! — были заин­тересованы в ослаблении страны и для этого успешно исполь­зовали полное поражение русских армий в войне с Японией.
    Вполне понятно, что радость самодержца достигла сво­его предела, когда, наконец, свершилось это чудо, и Бог по­слал ему сына, столь долгожданного наследника престола, — но он при этом довольно быстро забывал, причем в пере­ломный момент для своей империи, что он был не только отцом, главой семьи, но еще и императором, то есть отцом для всего русского народа. И этот доверявший ему, наи­вный, преданный ему народ был готов ради его славы вы­нести самые тяжелые испытания, траурные одеяния, и даже такое, что непереносимо для славянской души, — горечь поражения.
    Когда десятки тысяч русских солдат умирали на полях сражений в Манчжурии, умирали там за безнадежно давно проигранное дело, на войне, ставшей истинной причиной революции в России, крещение младенца проходило с нео­писуемой пышностью, раздавались награды, новые дворцо­вые назначения: баронесса Фредерикс, жена министра им­ператорского двора была назначена фрейлиной. Предше­ственник ее мужа на этом посту граф Воронцов-Дашков, генерал от кавалерии, генерал-адъютант стал наместником на Кавказе.
    Крещение новорожденного проходило в церкви в Цар­ском Селе. Княгиня Голицына несла на руках шитую зол о- том подушку, на которой всем демонстрировали маленько­го князя. Большая часть членов императорской семьи почти­ла своим присутствием торжественную церемонию. Ради такого случая в Санкт-Петербург приехал и прадед новорож­денного, датский король Кристиан IX, несмотря на свой довольно почтенный возраст, — восемьдесят семь лет! По древнему обычаю, родители на подобной церемонии учас­тия не принимали. Службу вел отец Янишев, которым в те­чение долгого времени был исповедником императорской четы. Он торжественно, громогласно произносил имя ново­рожденного — Алексей!
    Для Алексея выбрали символическое имя в честь русского царя XVII века Алексея Михайловича, Тишайшего, послед­него из московских царей, отца Петра Первого, при кото­ром была воссоединена с Россией Украина, возвращены Смоленская, Северская и другие земли под русскую коро­ну. Со всего мира поступали поздравительные телеграммы.
    Полулежа на своей кушетке императрица принимала у себя многочисленных важных персон, которые приходили к ней, чтобы поздравить ее с рождением сына и пожелать младенцу и матери всяческого процветания. Она вся сияла от радости, но лицо у нее сильно осунулось, щеки впали, а ужасная бледность говорила о ее усталости, что не могло не тревожить окружающих. Когда Николай был рядом с ней, он не скрывал своего счастья, и не проходило ни одного дня, чтобы он не встречался с ней в такой обстановке доброже­лательства и покоя. Все придворные медики были всерьез встревожены состоянием здоровья императора. После пере­несенного брюшного тифа в Крыму, царю удалось восста­новить свои силы, но все равно он чувствовал определенную слабость.
    В конце лета Россия, несмотря на ужасные новости, по­ступавшие с войны, жила в обстановке какого-то переми­рия. Была объявлена широкая амнистия организаторам различных покушений на жизнь государственных чинов­ников, а также различным подрывным элементам, подстре­кающим на выступления толпу. Такое время взаимного доверия, так называемая «русская весна», к сожалению, длилась недолго.
    Даже вдовствующая императрица, несомненно, расчув­ствовавшаяся запоздалым рождением этого венценосного младенца, немного смягчилась по отношению к своей неве­стке. Осенью состоялось несколько завтраков в узком кру­гу, на которых обе императрицы казались самыми лучши­ми подружками в мира, что, однако, не сказалось на обыч­ной сдержанности той, которая была помоложе.
    Не слишком ли поздно? Все эти многочисленные обви­нения в холодности Александры, в ее ненависти к высшему русскому дворянству страны, не совсем справедливы. Ее постоянно поносили самые знатные придворные: в течение десяти лет ее свекровь настойчиво поливала ее саркастичес­кими замечаниями и оскорблениями. Так могла ли она в момент своего триумфа, когда она, наконец, исполнила по­рученную ей миссию, родила маленького Романова, наслед­ника престола, сразу же покончить с недоверием к своему окружению, которое, на ее взгляд, ее так ненавидело.
    Когда небо над вековыми деревьями Царского Села все больше розовело, когда октябрь месяц приносил из Фин­ляндии ледяные ветры, когда раньше зажигались в домах лампы, когда по-прежнему в столицу поступали неутеши­тельные известия с мест военного конфликта, несчастные царственные родители сделали для себя одно ужасное от­крытие, — Алексею еще не исполнилось и семи недель, когда у него проявилась болезнь, с которой он и явился на этот свет. В своем дневнике от 8 сентября 1904 года царь писал:
    «Сегодня утром у нашего маленького Алексея началось по неизвестно какой причине кровотечение; кровь текла у него из пуповины. Это продолжалось до вечера, почти бе­зостановочно. Мы вызвали хирурга Федорова. Он сделал перевязку. Боже, как ужасны такие мгновения тревоги!»Такие кровотечения повторялись изо дня вдень, и при­ходившие все больше в отчаяние родители уже начали ис­пытывать нешуточный страх.
    Все видные врачи столицы, и даже знаменитые иностран­ные профессора были тут же вызваны к изголовью малень­кого страдальца, который сохранял полное спокойствие и давал себя обследовать без всякого раздражения.
    Среди самых знаменитых врачей-практиков, склоняв­шихся над трагической колыбелькой ребенка, был и док­тор Боткин, придворный императорский медик, который сохранит на всю жизнь восхитительную верность своим господам и предпочтет умереть, чем их покинуть. Он по­ставил страшный диагноз, которого так боялись родители, — гемофилия!
    Всего за одну ночь прекрасные белокурые волосы импе­ратрицы стали седыми. Она не желала, чтобы ей подносили зеркало, и лишь искренне, с сильным акцентом, повторяла, — пусть я стану самой безобразной на свете, самой ужасной из всех женщин на земле, лишь бы жил мой сын! Николай, ко­торый был всем этим огорчен до глубины души, с трудом переживал такую жуткую весть. И в силу своего характера, — фаталистического и порой детского, — он полагал, что сто­ит не принять поставленный диагноз, как он тут же окажет­ся ложным. Он, конечно, пытался утешить свою несчастную Жейу, эту мать, которая так надеялась на счастливый исход й которая, приведя свой утлый корабль надежд в порт, по­терпела там полное крушение.
    В следующие недели наступило некоторое затишье. Но к концу года, всякий раз, когда ребенок падал или обо что- то ударялся, то у него на руках иногда появлялись малень­кие шишечки. За несколько дней они ужасно набухали. Причем они были синего, почти черного цвета. Кровь, про­сачивавшаяся через кожу, не сворачивалась. На два дня царь заперся в своем рабочем кабинете, отказываясь видеться с кем бы то ни было, кроме жены. Николай предавался чер­ным мыслям. Он вдруг вспомнил, что родился вдень, когда православная церковь отмечает праздник святого Иова, са­мого несчастного из всех служителей Господних! Царь, опу­стившись на колени перед образами, шептал:
    — Я и есть как Иов, обреченный на страшные страдания, я глубоко в душе своей убежден, что все предпринимаемые мною усилия не получат в этом мире своего вознаграждения.
    Александра, сраженная такой ужасной вестью, не встре­чалась ни с кем , кроме членов самого узкого семейного кру­га. Ее медик заявил, что здоровье ее сильно пошатнулось. После очередного обследования, выяснилось, что у нее на­лицо все симптомы серьезного сердечного заболевания. Ей приходилось это скрывать от близких, и в первую очередь от Николая, — у него и без того столько огорчений! И эта оболганная, унижаемая всеми женщина, — все это призна­ют, — и самая замечательная из матерей, обладала такой ки­пучей энергией, которой так не доставало ее мужу, покля­лась себе, она вылечить своего сына, вылечит назло всем докторам. Как и у всех людей с благородной душой, душой, повинующейся Судьбе, это новое ужасное испытание, ко­торое насылал ей Господь, лишь укрепляло ее веру, а не ос­лабляло ее. Все эти выводы медицинской науки тщета чело­веческой помощи, разве не зависят от удивительных чудес Всевышнего? Алексей будет жить, он выздоровеет, и отны­не она станет только ему одному посвящать всю свою жизнь, ежедневно, ежечасно, ежеминутно.
    Она лишь добавляла страсти в свои повседневные долгие молитвы. Можно сказать, она бросала вызов Господу, не желала подчиняться суровой действительности, и это будет почти верно. Теперь она посвящала всю свою жизненную энергию сыну. Она была твердо убеждена, что Господь не отберет у нее ребенка, которого она у Него вымаливала все­ми своими силами. Наконец, этот хилый новорожденный не был лишь будущим всемогущим императором, то также был и залогом прекрасной супружеской любви, любви, которую она дарила своему мужу.
    Наступила зима, ее дни обволакивались непереносимой мглистой серостью, и какое-то мрачное оцепенение охваты­вало Александровский дворец. Слуги, ничего не понимая, старались соблюдать скорбную тишину во всем доме, и вся обстановка в нем напоминала сюжет сказки «Спящая кра­савица», когда все вокруг если и не походило на мертвое царство, то, во всяком случае, на работу сильно замедлен­ных автоматов.
    Год близился к своему концу, словно переживая траур. Торжества по случаю рождения цесаревича, которые на ка­кое-то время снимали тягучую озабоченность со всех сосло­вий, омрачались серьезными событиями, произошедшими в середине декабря.
    Сразу одно за другим последовали два сообщения. Японский адмирал Того, применив отважный тактический маневр, разгромил порт-артурскую, а затем и владивосток­скую русские эскадры. Теперь от Корейского пролива до берегов Камчатки японцы становились хозяевами на море, а поражение трех русских Маньчжурских армий в Мукден­ском сражении заставило русские войска отойти на севе­ро-восток, к Харбину, что еще больше осложнило там си­туацию.
    Первые же дни нового, 1905 года принесли капитуляцию русского Гибралтара на Дальнем Востоке, — военно-мор­ской базы Порт-Артур, этого крупного арсенала на крайней точке Ляодунского полуострова.
    Императрица, которая все больше не доверяла советам своего кузена кайзера Вильгельма, была объята страшной тревогой. Она уже отказалась в душе от блеска своего цар­ствования, не думала о каких-то значительных успехах внут­ри страны, и теперь с каждым днем все сильнее разгоралась ее любовь к сыну, которого она так боялась потерять, этого столь долго ожидаемого наследника, и эти заботы заставля­ли ее внимательно следить за внешними событиями. Как же так? Почему Николай не собрал побольше информации, прежде чем с головой ринуться в эту ужасную войну без вся­кой на то надобности, и в результате все обернулось против него самого?
    Она, увы, не знала, — и это было к лучшему, — что не крупномасштабные спекуляции, которые проворачивали ее свекровь, ее дядья и шурины и которые породили эту чудо­вищную историю, почти заставили Николая вмешаться в эту авантюру, не имея при этом ни единого, малейшего шанса на победу...
    А многие биографы, недостаточно глубоко изучив этот вопрос, утверждают, что именно Александра, ее поведение, привели к падению трона Романовых!
    Какое наглядное проявление презрительного отношения к фактам!

    * * *

    Знаменитая историческая дата — 9 января 1905 года, — нанесла фатальный удар по династии Романовых. В это Кровавое воскресение, русская монархия начала сама себе рыть могилу, чего, несомненно, можно было бы легко из­бежать.
    Впервые на несколько дней всеобщая забастовка парали­зовала Санкт-Петербург, поддерживаемая различными ре­волюционными течениями, которые теперь возникали по­всюду. Страх перед этим безумием овладел столицей. Чис­ло бастующих достигло 140 ООО.
    Революционеры, эта куда более грозная сила, чем пола­гала царская полиция, «обработали» многих рабочих в ин­дустриальных предместьях города. Это были в основном мо­лодые люди, которым никогда и в голову не приходила мысль собраться всем вместе, чтобы выразить свои требова­ния правительству и подвергнуть острой критике его дей­ствия. Но нигилисты из-за рубежа подстрекали их к мяте­жу, сильно преувеличивая ошибки власти, которая пережи­вала в это время великую драму тяжелой войны.
    Один энергичный священнослужитель, который в силу своего призвания стал тюремным священником, поп Гапон, решил организовать из забастовщиков большое шествие, хотя подавляющее большинство забастовщиков и понятия не имело, из-за чего они бастуют. Отец Гапон, ученик Тол­стого, обращался с призывами к мирным рабочим манифе­стациям и напоминал им как истинный последователь уче­ния Христа, что ни в коем случае нельзя отвечать насилием на насилие. В результате его престиж рос в рабочей среде и среди разночинцев, и вот в это знаменитое теперь воскре­сенье он собрал около двадцати тысяч забастовщиков и орга­низовал мирное шествие во имя Христа и его наместника на земле — русского царя.
    Эти разочарованные, простые, по существу, добрые, очень верующие люди, не могли не прислушиваться к сло­вам святого человека, которые был так же беден, как и они, который тоже оплакивал гибель своих близких, дяди, отца или брата на фронтах Манчжурии, и его проникновенные слова несли их измученным душам утешение.
    Так их шествие ширилось, продвигалось вдоль набереж­ной Невы, затем по Невскому проспекту, мимо фешенебель­ных аристократических кварталов. Одни манифестанты не­сли на руках свои домашние иконы, другие распевали цер­ковные гимны, и все они, повинуясь убедительному голосу попа, направились прямо к Зимнему дворцу, где их добрый царь-батюшка должен был внимательно выслушать их скромные требования и мольбы. А вот какие фразы тогда звучали над головами: «Отец ты наш, мы просим у Тебя спра­ведливости и защиты. Нет мочи терпеть дольше... Ваше ве­личество, не отказывайте нам в помощи, разрушьте стену, отделяющую Вас от нарбда! И Ваше имя навсегда будет вы- сёчрено & наших сердцах».
    “Гапон не имел ничего общего с подстрекателями, этими Коммунистическими шпионами, которые в Германии, Польше, Швейцарии, проводили совместную работу по мед­ленному, но верному разрушению русской империи, при тайном, доброжелательном поощрении со стороны герман­ского императора.
    Поп Гапон был известен своей искренней любовью и привязанностью к простому люду. Он был чист душой. Он искренне верил, что организуемые им сбориша рабочих могут в конечном итоге улучшить их жизнь под руковод­ством гражданских и религиозных властей, сделают их бо­лее гуманными людьми, и не позволят революционному вирусу проникнуть в рабочую среду, чему всячески проти­водействовал этот священник.
    Но в этом сборище различных групп, которые присоеди­нялись к его шествию, Гапон терялся. Целое море недоволь­ных людей выплескивалось на улицы города. У каждого было свое требование. Эти люди в своей наивности верили в добро, и пока проявляли уважительное отношение к выс­шей власти: «Царь-батюшка освободит свой народ от его угнетателей». В толпе несли портреты царя, церковные хо­ругви, и все с обнаженными головами распевали знамени­тый гимн старой России «Боже, царя храни!».
    Неоднократно говорилось, что эта самая многочисленная манифестация в истории России, абсолютно не проявляла никаких агрессивных устремлений и была совершенно мир­ной по своему характеру.
    К двум часам пополудни различные рабочие шествия должны были соединиться на площади перед Зимним дврр-„ цом.
    И тут-то и началось то, что впоследствии в истории по­лучит название «Кровавое воскресенье».
    Кто же отдал этот чудовищный приказ полиции стрелять по демонстрантам ?
    Совершенно ясно, что не царь. Но с него никак недьзя снимать вины за то, что он не был в достаточной степени проинформирован, не был особо встревожен этим очень важным и серьезным событием. Да, в данном отношении простить этого Николаю нельзя. Никак нельзя было допус­кать, что из-за его беззаботности, полного отсутствия инте­реса к общественной жизни в тот год, оппозиция, весь этот хор недовольных делали из него тирана, кровопийцу, чудо­вище, которому нет прощения...
    В тот момент, когда поп Гапон поднял руку с распяти­ем, чтобы провести переговоры с конным жандармом, раз­дался первый выстрел, за ним, второй, потом — десять, сто. Сотни убитых и раненых падали на снег. Кровь ручейками текла на всех городских улицах. Пехотинцы, при поддер­жке казаков и гусар, отрезали все пути отступления мятеж­никам.
    Потрясенный Гапон ходил от одного лежавшего на зем­ле к другому, молился, помогал перенести раненых, закры­вал глаза убитым и вскоре пропал в толпе. Когда наступили сумерки, по городу поползли самые отчаянные слухи. Весь город содрогался от приступов ужаса. Николай, — и это его самая большая ошибка, как по совести, так и в политике, — был плохо обо всем информирован и отказался принять де­путацию забастовщиков. И приказ, отданный его мини­стром, стрелять по толпе, навсегда отдалил его от своего народа.
    Очень трудно понять, как этот религиозный человек с благородной душой не предотвратил такой трагедии, для чего ему потребовалось бы лишь сделать знак рукой. Ему нужно было выйти на балкон и сказать своему народу:
    «Дети мои, вы правы, я — ваш батюшка, ваш отец. Я го- тов сделать все возможное, чтобы покончить с вашей нище­той, принести вам облегчение. Забудем об этой страшной войне. Расходитесь по домам, не теряйте веры в меня. Ваш царь вас любит всех и вам непременно поможет!»
    Как же так получилось, что ни одна душа, ни один ми­нистр, ни один друг, не посоветовал несчастному царю вы- ступить с таким обращением к народу? Таким образом он мог бы спасти свой трон и до конца своего царствования пользоваться уважением и преданностью своего народа, народа, который и со своими достоинствами и недостатка­ми все еще хранил веру в него и оставался преданным ему до смерти... Этот расстрел толпы 9 января 1905 года стал символом ненависти революционеров, сигналом к их выс­туплению, которые с тех пор неутомимо работали, чтобы добиться краха империи.

    * * *

    Николай, который совершенно не ведал, каковы истин­ные обязанности самодержца, не знал главных проблем сво­ей страны, никому не мог навязать свою волю даже при всем своем самом искреннем желании. Он замыкался в себе, все­гда был воплощением серьезности, сентиментальности, мечтательности, врожденной религиозности, и все эти со­бытия его жизни только усиливали его экстатическое состо­яние, направленное к исполнению только одной воли Гос­подней.
    Николай жил в роскоши, жизнь русского царя вообще отличалась блестящим великолепием; но громадное его со­стояние нисколько не удивляло его и не придавало уверен­ности в себе. Он любил пышные религиозные церемонии, принимал в них участие, но в отличие от других правителей, и, в частности, кайзера Вильгельма, он на них всегда был подчеркнуто строг и серьезен, он не делал ничего только ради того, чтобы произвести должный эффект на окружаю­щих или продемонстрировать, что его непомерное тщесла­вие удовлетворено:
    Да и в повседневной жизни он всегда одевался очень и очень скромно.
    Царица вполне разделяла такую его манеру. Все чаще суп­ружеская чета, не забывая, однако, что она — чета импера­торская, старалась избегать показного к себе раболепия, помпы, церемонного отношения к их высокому положению.
    К тому же Александра с тех пор, как ей стало известно об истинном состоянии своего сына, постоянно искала какой бы то ни было предлог, чтобы избежать нескромных вопро­сов своего окружения, и все более углублялась в долгие мо­литвы и обряд покаяния. Она очень мало знала о гуманитар­ных науках и была не в силах помочь избавить цесаревича от его болезни. Только дух святых, слова визионеров, про­явления любящих душ, предшествующие появлению анге- лов-хранителей, способны вызывать у нее доверие и настро­ить на медитации.
    В то же время твердость ее характера не позволяла ей под- чиняться реальности. Нужно испытывать Бога. Нет, он не может ее покинуть! Ведь то, что она просит у Него, не столь трудновыполнимая вещь, — простая, справедливая просьба: «Здоровья, восстановление здоровья маленького существа, которое призвано стать господином своего народа и тем са­мым оправдать громадную веру своих родителей в Него, Господа».
    Можно сказать, что эта несчастная мать, как и другие матери, произвела на этот свет здорового ребенка, ей не сле­довало бы связываться с опасным общением с оккультны­ми силами, спиритизмом; не следовало бы искать в среде этих полубезумцев, шарлатанов, авантюристов и блаженных миражи невозможного,
    В то время, когда и мператорская супружеская чета нежно склонялась над кроваткой, на которой наследник часто ис­пытывал ужасные приступы своей болезни, настоящая ли­хорадка всеобщего недовольства все больше охватывала империю, Санкт-Петербург и множество губерний.
    Александра писала своей сестре принцессе Виктории Баттенбергской: «Мы проходим через чудовищные испыта­ния... Какой тяжелый крест приходится нести моему Ники. Рядом с ним нет ни одного человека, которому он мог бы доверять... Сколько ему пришлось познать горьких разоча­рований. Но он не теряет духа и уповает на милосердие Бо- жие. Он продолжает упорно работать, но нехватка таких людей, которых я называю «настоящими», сурово дает о себе знать... Плохих всегда -г- хоть отбавляй, они всегда под ру­кою*., другие из ложной скромности пребывают в тени. Нам нужно чаще встречаться с людьми, чем мы с ним это дела­ем. Но это так трудно».
    Чуть ниже царица пишет о своем разочаровании Санкт- Петербургом.
    «Санкт-Петербург — город испорченный, это даже не частичка России. Русский народ глубоко, искренне предан своему государю, а всякого рода революционеры использу­ют его имя как жупел, чтобы заставить его выступить про­тив своих господ. Как мне хотелось бы получше во всем ра­зобраться, быть здесь человеком полезным... Я люблю свою новую родину. Она так молода, так сильна, в ней так много хорошего. Сегодня нас окружают одни старики и зеленая молодежь, и Ники предстоит решать весьма трудную, горь­кую задачу... ♦
    Когда Александра писала это письмо сестре, рассказывая ей особытиях на японской войне и о Кровавом воскресенье, в Санкт-Петербурге, повсюду в стране начались серьезные беспорядки, особенно в Москве.
    В Москве — мятеж, волнение, полная неразбериха.
    Великий князь Сергей Александрович, военный губерна­тор и начальник Кремля принимал у себя только самых близ­ких друзей. Его жена, великая княгиня Елизавета, всегда та­кая живая, такая веселая, стала холодной и сдержанной. Было известно, что студенты, участники одной банды анархистов, повсюду следовали за супружеской четой, везде их выслежи­вали. Великая княгиня Мария и ее брат, молодой князь Дмит­рий, племянник военного губернатора, дважды проезжая на своем экипаже, подверглись нападениям с целью покушения на их жизнь. Бомбы взорвались, но им удалось уцелеть.
    16 февраля в Большом театре был устроен концерт в пользу раненых на войне, на котором присутствовали все представители высшей городской власти. Уже ставший зна­менитым молодой певец Шаляпин имел громадный успех. Весь московский бомонд сиял драгоценностями, военные блистали своими яркими мундирами и регалиями, — но вся эта знать хотя была немного встревожена тем ненадежным, даже опасным положением, которое сложилось в городских предместьях, но все равно шумела, хлопала, отпускала гром­кие замечания, многие болтали без умолку, словно ничего такого особенного в большом городе не происходило, и все было так же прочно, так же надежно, как в лучшие деньки царского строя.
    На следующий день, 17 февраля, великий князь Сергей Александрович, который всегда упрямо осуждал происки революционеров и выражал свое полное презрение к город­ской черни, погиб от бомбы террориста, — вслед за мини­стром Плеве.
    В своей благотворительной рукодельной мастерской в Кремле великая княгиня работал а с девушками- мастерица­ми, когда вдруг услыхала сильный взрыв. Она сразу броси­лась во двор вслед за полковником Мюллером, — и там пе­ред ее глазами открылось чудовищное, неописуемое зрели­ще. Среди обломков кареты лежало только окровавленное туловище ее мужа, великого князя, и было видно, как в его разорванной осколками груди еще билось сердце.
    — Где же его голова? — вскричала великая княгиня. Все принялись искать голову, но так и не нашли. Все тело гене­рал-губернатора было разорвано на невероятное множество мелких кусочков. Преступником оказался один молодой человек по имени Иван Каляев, которого задержали на ме­сте преступления и отправили в тюрьму. На следующий день убитая горем Елизавета, несчастная вдова, как истинная христианка отправилась к нему в камеру и там сказала ему, что прощает его за совершенное злодеяние. Но Каляев все равно был повешен.
    С тех пор она никому не сообщала подробности этого состоявшегося у нее разговора с ужасным преступником. Она наденет по убитому мужу траур, который не снимет до самой своей смерти, станет настоятельницей Марфо-Мари- инской обители и целиком посвятит себя благотворитель­ной деятельности.
    Известие об этом зверском убийстве вызвало у царицы состояние полного оцепенения. Какой же злобный демон сводит с ума Россию, превращает этот добрый народ в бан­ду убийц?
    В мае 1905 года в Америку был направлен председатель Совета министров Сергей Витте для ведения переговоров о заключении мирного договора с Японией в городе Портс­мут, который положил конец этой позорной войне.
    Витте настолько удачно справился с порученной ему императором миссией, что в результате ему и всем его по­томкам был пожалован графский титул.
    Сергей Витте, ставший графом Витте, человек подготов­ленный, знающий, сметливый, к счастью поборник мира, без заключения которого репутация России продолжала бы стремительно снижаться, был удачлив на всех должностях, — министра, дипломата, политика. По материнской линии он был голландцем, а его отец был выходцем из Прибалтики. Витте очень скоро проявил все свои многочисленные талан­ты. Он был одним из тех блестящих государственных умов, которые подсказали Александру III идею строительства Транссибирской железной дороги, — и эту идею подхватил вновь Николай II.
    Великий князь Николай Николаевич считал его чело­веком гениальным. В тот момент, когда первые револю­ционные вспышки стали окрашивать стекла окон Зимне­го дворца в Санкт-Петербурге, царь, наконец, осознал, что только один человек — Витте — может справиться с мятежами.
    Нужно было либо идти на столкновение с собственным народом, который был готов залить своей кровью всю стра­ну, либо принять какие-то меры, даже пойти на какое-то ог­раничение самодержавия.
    Сергею Витте удалось вырвать у Николая уступку — со­здать парламент и принять Конституцию.
    Только гений этого человека мог излечить страну от той болезни, которая все сильнее подтачивала ее здоровье.
    Царь — и это было одно из его самых умных решений — попросил Витте составить меморандум. Нужно было лю­бой ценой избежать установления военной диктатуры в стране.
    Великий князь Николай Николаевич, этот отважный во­яка, понимая всю серьезность сложившейся ситуации, од­нажды воскликнул: «Если император не примет программу Витте, если заставляет меня стать диктатором, то я пущу себе пулю в лоб у него на глазах из этого револьвера».
    И он принялся, выпучив глаза, размахивать тяжелой ко­бурой.
    К словам Витте все же прислушались, и так по желанию царя в России появилась первая Дума. Таким образом, в Рос­сии началось продвижение к установлению монархии, мо­жет, и не конституционной, такой, как в Англии, но в лю­бом случае монархии, лишенной абсолютизма. Государь сохранял за собой право назначения и отзыва министров.
    И как это часто случается, этот великий реформатор Вит­те так и не был по достоинству оценен всеми оппозиционе­рами царскому строю, а высшие круги дворянства попросту его презирали. Его постоянно обвиняли в том, что он рас­шатывает вековые устои царской власти. Александра со стра­хом нервно следила за этим политическим кризисом в стра­не, за тем, как над троном Романовых собираются грозовые тучи. Она требовала от своего мужа твердости и стойкости. Была ли она в этом права? Кто знает? Ее постоянные забо­ты о здоровье маленького цесаревича, которому предстоя­ло взойти когда-то на престол, заставляли ее отказаться от любого умаления престижа царской династии,
    В ее знаменитом тайном альбоме, который приходит на помощь исследователю, пытающемуся понять, в каком со­стоянии она на самом деле находилась в это время, можно прочитать одну запись от февраля 1905 года:
    «Доктор Баклаков поделился со мной своими опасения­ми по поводу слабого здоровья цесаревича Алексея. У мое­го сына проявляется наследственная болезнь всех Гессен- Дармштадтских, в этом, к несчастью, уже не может быть никакого сомнения. Но я его спасу,спасу силой своей люб­ви! ...Алике будет царствовать. Он будет сочетать в себе ин­теллектуальное превосходство Гессен-Дармштадтских и са­мой чистой славянской красоты. Потому что мой сынок — очень красивый. Он будет самым очаровательным принцем до того, как потом стать самым блистательным императо­ром...»
    Александра предавалась долгим медитациям, сидя у кро­ватки ребенка, который всегда легко засыпал и не проявлял особой нервозности. Она страдала от бессонницы, и это не могло не тревожить ее близкого окружения. Она целыми часами молилась и часто встречала зарю в своей молельне, стоя на коленях перед образами.
    В этотужасный 1905 год Анна Вырубова, наконец, полу­чила развод, зоила от своего болезненно мрачного супруга, и теперь могла посвящать гораздо больше времени служе­нию государыне.
    С каждым днем укреплялись близкие, сокровенные от­ношения между двумя женщинами.
    Вдовствующая императрица, незамедлительно восполь­зовавшись этим, распустила слухи, порочившие такую их крепкую дружбу. Разве можно было обвинять Александру в каком-то пороке, не выставляя себя при этом на посмеши­ще? Но Мария Федоровна использовала в своих целях по­стоянные страдания матери, видевшей, какие тяжелые при­ступы смертельной болезни изматывают ее маленького сына, тем более что она знала, что Александра все чаще за­пирается у себя для религиозных занятий, что ее часто по­сещают спириты, которые только хотели ободрить царицу, вселить в нее надежду, и вдруг решила, что ее невестка — истеричка, что мадам Вырубова отъявленная авантюристка, которая запустила свои коготки в плоть своей легкой добы­чи, чтобы окончательно погубить ее, что ее дом превратил­ся в очаг мистики и религиозных безумств...
    Александре очень скоро стало известно о тайных нападках нанее со стороны свекрови. А она-то после рождения Алексея думала, что между ними установлен мир, мир навсегда!
    Император под влиянием матери постепенно накапливал недоверие к этой Анне Вырубовой, которая, по существу, не была женщиной злой или слишком влиятельной. И он по­шел на конфликт, чтобы, наконец, покончить с насмешка­ми всего двора. В начале лета, однажды утром, он вошел в комнату жены.
    — Алике,— начал он, — тебе придется расстаться с этой мерзкой интриганкой, которая вредит нам обоим. Я должен лично показать пример в тот момент, когда моя страна ох­вачена настоящим безумием. Откажись от дружбы с ней!
    Александра, уязвленная его словами, молча смотрела на него. Она, правда, нисколько не рассердилась, подошла к нему, посмотрела ему прямо в глаза:
    — Ники, как же ты мог дойти до того, чтобы согласиться с моими врагами, и первой среди них — твоей матерью, — которые обвиняют меня в мистицизме и безумии? Ты же сам не против вызова этих милосердных духов, которые разде­ляют со мной тот ужас, который я переживаю, когда смот­рю, как наш ребенок все ближе к могиле с каждым присту­пом его болезни...
    Она была спокойной, даже не дрожала. Не повышала го­лоса. Она была такой искренней, такой безыскусной, такой простодушной в своей защите, что царь был поражен и сму­тился. Она продолжала:
    — Скажи им всем, что ты молишься вместе со мной, что ты вызываешь дух своего отца, духи всех своих славных пред­ков, Девы Марии, чтобы все они оказали защиту тому суще­ству, которое лежит в этой трагической колыбельке. И они тоже назовут тебя безумцем, как меня и Анну..,
    Одним из самых главных качеств государя было его уме­ние выслушивать других, и с этим никто не спорит. Он с сосредоточенным лицом слушал, что говорила ему жена.
    Нет, не в силу каких-то колдовских чар, как об этом часто говорили и писали, взял он сторону Александры, а просто потому, что сознавал : все, что говорит она — справедливо, что и сам он поддался на удочку ее завистников и врагов.
    Больше никогда, никогда не станет он слушать эти злые языки, этих гадюк, — пообещал он ей. Ему и самому нрави­лось слушать разговоры о потусторонним миром, и ему не хотелось накладывать на это запрет. И такое отношение царя спасло Вырубову, которая уже начала собирать свои вещи, чтобы исчезнуть из дворца навсегда...
    Н иколай, которого столько историков обвиняют в слабо- волии и бесхарактерности, грохнул кулаком по столу, за ко­торым сидела его мать, приводя в порядок бумаги.
    Ошарашенная Мария Федоровна сразу поняла, что на этот раз она зашла слишком далеко.
    Когда в отставке Вырубовой было отказано, приблизи­тельно в те же дни в императорской семье был пущен еще один мерзкий слушок.
    Во время приема в английском посольстве бабушка це­саревича в присутствии сударыни Шарыгиной, княгини
    Орбеляни, графини Демидовой и некоторых других статс- дам, сказала:
    — Никогда бастард не сядет на московский трон. Я этого не допущу,..
    О таком высказывании матери царю стало известно в тот же вечер, и на следующий день он дожидался, когда проснет­ся Мария Федоровна, чтобы потребовать у нее объяснений. Неужели случайно позволила она себе еще раз подейство­вать на чувствительную душу сына?
    — Поосторожнее, матушка, прошу вас! Вы всегда счита­ли меня слабаком, но на сей раз я окажу вам сопротивление, стану защищать честь своей жены и свою собственную...
    Она попыталась оправдаться:
    — Ну, во-первых, сын мой, я не произнесла такого сло­ва, — люди всегда все переврут...
    Но гнев царя не спадал:
    — Как вы посмели выдвинуть такое отвратительное об­винение против моей любящей и самой любимой жены...
    Мария Федоровна струхнула:
    — Что ты, я не выдвигала против нее никакого обвине­ния, просто повторила то, что мне сказали.,, вот и все,..
    — Кто вам это сказал ?
    — Люди...
    — Ах, люди... Люди... Я знаю этих людей. Это те люди, которые за моей спиной готовят гибель моего строя, кото­рые хотят убить меня... это те люди, которые говорят, что я тиран и что я мучитель своего народа...
    — Успокойся же, дитя мое,,.
    — Это — праведный гнев, гнев возмущения! Пусть опла­ченные вами горничные, пусть разные авантюристки, лю­бительницы шантажа осмеливаются распространять такие слухи, это все, конечно чудовищно, но они меня не трога­ют... но вы... Вы, моя мать, вы, бывшая когда-то сама рус­ской императрицей, распоясываетесь, восстаете против нас...
    Вдруг напряженное лицо Николая смягчилось. На губах появилась ироничная улыбка... Послышался даже легкий смешок. Ошарашенная Мария Федоровна стояла перед ним, боясь пошевельнуться...
    — Я знаю, кто пустил этот мерзкий слушок. Этот бравый генерал Орлов, вот кто... И этот человек был так мне всегда предан... Ну, говорите, имейте достаточно мужества, чтобы признать, что я прав, что виной тому — он.
    Мария Федоровна опустила голову. И тихо прошептала:
    — Его имя нд самом деле было мне названо...
    Николай гоиел к двери. Повернувшись, он бросил на
    мать надменный взгляд.
    — Вы мне нанесли больную рану, но я покидаю вас, ис­полненный решимости, — завтра же я прекращу все эти сплетни. Я наведу порядок. Прошу вас относиться к нам с добрыми чувствами, мы оба этого заслуживаем, и она, и я...
    Но 25 сентября комендант Донварский передал царице короткую записочку от генерала Орлова:
    «После посещения отца Иоанна Кронштадтского я был принужден пообещать, мадам, удалиться... Я бережно хра­ню, Ваше величество, воспоминания о Вашей доброте и ва­шей поистине императорской грациозности. До тех пор, покуда Господь позволит мне жить на этой земле, я буду все­гда молиться за Вас и за всех Ваших близких. Посылаю Вам маленький золотой медальон, подаренный мне одним из моих дядьев, который принадлежал славному генералу Ско­белеву. Мне будет оказана высочайшая честь, если Его им­ператорское высочество цесаревич будет носить его на Себе. Это — талисман, дарующий непобедимость!»
    Александра поняла, что злобные козни ее свекрови вновь увенчались успехом. Но Николай и на сей раз не поверил тому, что подозревала его мать. Но ради своего царского достоинства он был вынужден удалить своего верного слу­гу, слугу короны, который теперь мог бы вернуться в Рос­сию, только получив личное разрешение государя.
    В туже ночь Алексей ударился о ножку столика, и у него началось обильное кровотечение. Ничто не могло остано­вить кровь. Доктор Боткин, который теперь и дневал и но­чевал во дворце, заявил, что он бессилен и ничем не может помочь ребенку.
    Александра плакала, чуть не обезумев, в объятиях мужа.
    Николай, теряя от таких страданий самообладание, вдруг воскликнул:
    — Теперь нужно только чудо!
    И императорская чета, опустившись на колени на ковер в комнате, вновь с еще большим пылом принялась умолять Господа сжалиться над несчастным мальчиком.

XVII.

    К постоянным тревогам Александры о состоянии здоро­вья ее сына, добавилась еще одна печальная новость: гене­рал Орлов, направленный с особой миссией по распоряже­нию императора в Египет, был найден мертвым в своем но­мере в Каирском отеле 17 октября 1905 года.
    Говорили о самоубийстве. Местные власти, подчиняясь чьему-то нажиму, неохотно, но все же скрывали результаты проведенного расследования. Тайный курьер императрицы, направленный ею на место происшествия, чтобы все узнать о несчастной жертве, привел в Санкт-Петербург достаточ­но много весьма серьезной информации. Генерала, чтобы там не утверждали, убили, — но это преступление было со­вершено не по прямому приказу русского императора, а в ре­зультате политических закулисных махинаций, которые направлялись из-за границы, из Германии...
    Проявленное при этом известии хладнокровие Алексан­дры лишний раз доказывало, как умеет выносить эта вели­кая женщина удары Судьбы, с каким великим достоинством.
    Она знала чутьем медиума, что ее муж был непричастен к этому убийству, но, как она опасалась, определенная часть окружения вдовствующей императрицы в Аничковом двор­це могла иметь отношение к этому делу.
    Теперь единственный ее друг, который всегда ее под­бадривал, который, не задумываясь, предлагал ей свою шпагу для защиты слабосильного цесаревича, наследни­ка империи, был убит выстрелом из револьвера каким-то негодяем...
    Можно было, конечно, довести до конца расследование, — выявить виновных,.. Может, как раз этого и ожидали ее вра­ги. Женская мудрость Александры подсказывала ей не про­водить расследования, о чем она и сказала мужу... теперь ей в утешение оставались лишь молитвы о несчастном ее слу­ге, с которым так жестоко расправились в далеком Египте, Она могла отыскать его следы, следы его духовности, в про­должительных беседах с вызываемыми ею духами, которые всегда оказывали ей поддержку.
    У царицы все обострялось ее «шестое чувство» по мере того, как Господь испытывал ее терпение и смиренность. Даже сам епископ Феофан, исполненный сострадания к царице и ее голгофе, одобрял, — правда с некоторой наивно­стью, — присутствие при дворе разного рода ясновидящих, блаженных, знаменитых юродивых, увечья которых или су­масбродство порой выдавалось за знак небес.
    Одна полупомешанная Дарья Осипова, во время своих медиумических снов уходила в потусторонний мир и там общалась с духами, но ее природная грубость, вульгарный до похабщины язык просто шокировал государя и государы­ней, и они попросили ее удалиться из дворца.
    Князь Овятенский по наущению одного монаха из Оп- тиной пустыни, помолившись святому Николаю-угоднику, вдруг открыл в изуродованном теле одного горбуна по име­ни Митя Коляба человека, способного толковать все неви­димое.
    Этот еще довольно молодой человек, хромой, наполови­ну ослепший, наполовину заика, издавал какие-то нечлено­раздельные звуки. Александра хорошо знала, что Господь часто, чтобы посильнее покарать горделивых и скептиков, намеренно превращает своих гонцов в дурачков или поме­шанных, но она, несмотря на то, что о ней писали, сохраня­ла при этом такое здравомыслие, такую ясность ума, что ее глубокую веру никак не могли поколебать подобные пред­ставления.
    В это время в Санкт-Петербурге объявился знаменитый доктор Бадмаев, бурят по национальности, большой ориги­нал, с озера Байкал, который сменил свое азиатское имя Жамсоран на русское и стал Петром Александровичем. Он открыл в столице странную тибетскую аптеку и там давал ме­дицинские тайные консультации своей клиентуре, — пред­ставителям высшей санкт-петербургской знати.
    Бадмаев, этот светский колдун, с внешностью героя-соблаз- нителя из романа, вполне мог быть опасным агентом на служ­бе могущественных врагов. Он предлагал своим «пациентам» за большие деньги (ибо деньги, роскошь, почести были для него самым главным, и он ради всего этого в равной степени мот служить и добру, и злу) экзотические, редчайшие травы, которые было так же трудно отыскать, как алмазы.
    Николай у него тоже консультировался. Рецепты, выпи­сываемые этим бурятом, сильно интриговали императора, любившего все необычное, причем гораздо сильнее, чем об этом писалось. Может, Бадмаев в один прекрасный день откроет какой-то чудодейственный эликсир, который спа­сет жизнь его сыну?
    Несмотря на все предпринимаемые ею усилия, чтобы скрыть свою материнскую боль, свои страхи потерять свое­го, дорогого сына, Александра все же не могла долго сохра­нять все это в тайне, и слухи стали неизбежно распростра­няться повсюду.
    Многие добрые души хотели ее успокоить, приободрить. Многие задумывались, к чему, к каким способам можно прибегнуть, чтобы вывести царицу из тяжелого состояния. Почти ежедневно ей приходилось принимать у себя послов, министров, генералов, которые старались ее утешить, как могли. Каждый вместе с тем, хлопоча возле Александры, рассчитывал на продвижение по службе, зорко выслеживал такую желанную возможность. Но сама царица была занята лишь одним — поисками эффективных медицинских средств для больного ребенка. Ее упрекали в том, что она отказывается от балов, от приемов в своем роскошном двор­це, но, скажите на милость, как можно развлекаться там, где ее маленький мальчик ведет борьбу за жизнь с демонами смерти?
    Она получала цветы, письма, обещания молиться за нее и ее сына. Благочестивые люди, которым до сих пор была непонятна причина такого ее уединения, заверяли ее, что будут неистово молиться за выздоровление цесаревича, но от этого несчастной матери становилось еще хуже.
    Она не могла, конечно, подвергать сомнению искрен­ность некоторых просьб или пожеланий скорейшего выздо­ровления ее ребенка, которых поступало так много, хоть отбавляй! Но ее приводило в отчаяние лицемерие многих родителей, многих близких, и она все больше сомневалась в их искренности и все меньше и меньше открывалась реаль­ному миру. Только одному Николаю было известно в каком узилище пребывает ее нежное сердце. Все ее четыре дочери до конца не понимали всю серьезность состояния своего младшего брата.
    И вот в этой драме на свет выходит черная магия. Ну как можно предположить, что Бог при своей безграничной доб­роте мог допустить такую ужасную несправедливость?
    Ночью, когда ее никто не видел, царица бесшумно вста­вала со своего императорского ложа, чтобы не потревожить спящего мужа, и часами ходила кругами по спальне, подхо­дила к окну, отдергивала штору; часто она обращалась к звез­дам, сияющим там, высоко-высоко в небе... Ну, какую еще нужно принести жертву этим невидимым могучим силам, чтобы спасти Алешу?
    На стене видна ее тень. Царица вместе с тенью опускается на колени на ковер и, обливаясь слезами, умоляет Господа ниспослать ей все казни, все самые тяжкие испытания, толь­ко чтобы жил ее любимый ребенок, это ее сокровище, этот красивый мальчишка, которого не должны у нее отнять...

    * * *

    Уже несколько месяцев в салонах Санкт-Петербурга все говорили о каком-то странном монахе, не рукоположенном священнике, весьма скромном на вид, который совершал необычные исцеления...
    Княгини-черногорки, которьйс всегда влекло ко всему сверхъестественному, различным проявлениям спиритизма, нашли способ с ним познакомиться. Он даже вылечил ста­рого лакея великого князя Николая Николаевича, от лече­ния которого отказались все врачи, во-первых, потому что он стар, а во-вторых, потому, что он был парализован и ноги его не слушались... И вдруг к этому старику вернулась пре­жняя жизненная энергия, он встал на ноги, вновь мог слу­жить своему хозяину, который любил его как своего старо­го родителя и ничего от него не требовал, только, мол, живи себе на здоровье...
    Однажды, когда Александра секретничала со своей кон­фиденткой в своем будуаре, Анна Вырубова вдруг предло­жила:
    — Ваше Величество, может, мне позвать этого колдуна, о котором говорила великая княгиня Милица? Кстати он тоже меня спас от какой-то странной болезни, когда мне казалось, что я постоянно пребываю в каком-то оцепене­нии...
    Александра довольно скептически воспринимала слова своей фрейлины, и глаза ее оставались холодно-равнодуш­ными. .
    — Мое дорогое дитя, благодарю вас, конечно, за заботу, но после стольких подобных экспериментов всех этих кол­дунов, которые оказывались абсолютно бессильными, не­традиционной медицины, которая тоже оказалась беспо­мощной для излечения моего несчастного ребенка, я уже теперь верю в одно, что способно его спасти, — в милосер­дие Божие!

    * * *

    Анна Вырубова, чтобы нелицеприятного о ней не говори­ли, по существу, никогда не была злой женщиной. Она про­исходила из семьи царских служащих, и как это водится в их среде, ей всегда хотелось нравиться тому, кто по своему по­ложению стоит выше ее. Но такое пристрастие было свой­ственно не ей одной. Чрезвычайно набожная, гораздо менее корыстолюбивая, чем все остальные статс-дамы, относящи­еся к ней с откровенным презрением, она искренне, нежно любила государыню, и только революционным ордам удалось их разлучить после той драмы, которая разыгралась в 1917-м...
    Она приходила в отчаяние от своей болезни — частых нервических кризисов, вызванных ее неудачным браком, а потом и разводом с лейтенантом Вырубовым, и вот, этот знаменитый «старец, о котором говорила уже вся столица, монах из сибирского села Покровское, Григорий Ефимович Распутин, по существу, вырвал ее, несчастную, из рук смер­ти, исцелил...
    На Вырубову не произвел особого эффекта отказ Алексан­дры встретиться с ним. Она тайком поговорила об этом с ве­ликой княгиней Милицей, к которой обычно царица прислу­шивалась, и та, однажды вечером попросила у царя разреше­ние привести «старца» во дворец. Вскоре в своем дневнике Николай сделает такую запись: «Мы познакомились с Божь­им человеком, Григорием из Тобольской губернии».
    Сколько же было написано по поводу этой странной лич­ности! В своей книге* о нем я попытался развеять нелице­приятную легенду о нем, созданную, главным образом, мно­гочисленными врагами несчастной императрицы и проис­ка