Скачать fb2
«Если», 1999 № 08

«Если», 1999 № 08

Аннотация

    Джеймс ХОГАН. ВНЕ ВРЕМЕНИ
    Хитроумный сыщик идет по следу исчезнувшего… времени.

    Клиффорд САЙМАК. ФОТО БИТВЫ ПРИ МАРАФОНЕ
    В заглавии нет исторической ошибки. Один из персонажей повести действительно сделал такой снимок.

    Джин ВУЛФ. РОДЕРИК В ЗООПАРКЕ
    А вы, читатель, не желаете вырастить тиранозавра?

    Терри БИССОН. ПУТЬ ИЗ ВЕРХНЕГО ЗАЛА
    Виртуально-эротическое путешествие может завести слишком далеко.

    Грег БИР. ВСЕ ИМЕНА МОЖЖЕВЕЛЬНИКА
    Загадочные и трагические события происходят на космической станции. Кто виноват — злокозненные инопланетяне или законы мироздания?

    Фредерик ПОЛ. ПЕРЕКВАЛИФИКАЦИЯ
    Куда податься выгнанному со службы роботу?

    Людмила ЛЯШОВА. ЛОВЦЫ ДУШ
    Минуло еще одно полугодие. Пора подводить итоги конкурса для начинающих фантастов.

    ВИДЕОДРОМ
    Впервые в рубрике «Адепты жанра» рассказ о российском мультипликаторе… Роботы на марше… Очерк об итальянской фантастике… Рецензии.

    Александр РОЙФЕ. В ТУПИКЕ
    К утешительным выводам приходит московский критик, обозревая итоги «фантастического полугодия» книжного рынка.

    РЕЦЕНЗИИ
    Новые книги — новые отклики.

    КУРСОР
    Новости из мира фантастики.

    Кир БУЛЫЧЁВ. КАК СТАТЬ ФАНТАСТОМ
    Внимание! Мы начинаем публикацию воспоминаний одного из самых популярных фантастов нашего времени.

    ПЕРСОНАЛИИ
    Авторы о себе и критики об авторах.


Проза

Джин Вулф
Родерик в зоопарке

    Родерик посмотрел на небо. И правда, голубое, почти безоблачное. Горячий воздух пах пылью.
    — А это, дети, — учительница-киборг явно имела в виду не его, — Tirannosaurus Rex. Тиранозавра создал мальчик с нарушенными социальными установками. Чтобы создать ящера, ему понадобилось шесть комплектов «Тваретворителя»…
    Шестнадцать, вообще-то.
    — …которые он сдублировал на копировальной машине своего отца. И с таким же количеством «Быстрого Роста»…

    Понадобились две недели и еще один день, два грузовика свиней, которые Родерик записал на банковский счет матери, и еще куча других вещей, которых сейчас и не упомнишь. Последнюю неделю он разрешал Рексу гулять ночью и охотиться самому. И люди, наверное, заметили — не могли не заметить, — что у них пропадает скот. Возможно, люди догадывались, кто виноват.
    Пока он привязывал свой аэровелосипед, Рекс выглянул из окна амбара и проворчал:
    — Я устал прятаться целый день.
    А Родерик ответил…

    — Давай кататься, — подняла руку одна из девочек.
    Рекс, стоявший по ту сторону символического ограждения, впервые подал голос:
    — Успеется, детка. Пусть она закончит свой рассказ. — Теперь он вещал рокочущим тенором: ящер специально старался сделать голос менее низким и угрожающим. Родерик нажал на костюме кнопку терморегуляции и поежился.
    День выдался холодным; дул легкий ветерок, с которым тем не менее приходилось бороться, поднимаясь вверх на аэровелосипеде, чтобы удержаться над верхушками деревьев или следовать за наземными грузовиками, удерживаясь в потоке воздуха.

    В амбаре было зябко и пыльно; пылинки плясали в солнечных лучах, забиваясь в щели алюминиевого каркаса постройки. Рекс лежал, плотно прижавшись к земле, но он все равно казался крупнее, чем раньше. Гладкая кожа рептилии была будто из стекла или льда, и под ней, словно клубки змей, перекатывались мышцы. Мальчик упал, и Рекс взял его в лапы, которые казались до смешного крошечными на теле ящера, но были массивнее и сильнее, чем руки крепкого мужчины.
    Рекс посадил паренька к себе на шею, и человеческие ноги обняли толстую пульсирующую шею ящера.
    Рептилия открыла огромные двери амбара изнутри, почти ползком выбралась наружу и выпрямилась.
    Дело было не в высоте. На своем аэровелосипеде мальчик ежедневно забирался и выше. И не в движении — равномерном, раскачивающемся парении над вершинами деревьев, раскрашенных в красный, золотой и зеленый. Ему казалось, что он плывет на Рексе по аллеям сквозь листья, которые доходят ящеру до шеи.
    Дело было в том…
    Он отогнал эту мысль за неимением подходящих слов. Мощь, энергия? Нет, не то — это когда покупаешь маленький блестящий диск, и он дает свет в доме три-четыре года или вечно вертит твою сеялку. Власть? Это когда люди держали дома собак, пока частная собственность была узаконена.
    У собак было четыре клыка — таких маленьких, что они не выглядели опасными. А у Рекса полно зубов — каждый величиной с руку Родерика, а в пасти поместится целый аэромобиль.
    Нет, все-таки это была не высота. Он часто летал над лесами, которые окружали их дом. И даже гораздо выше, но так, чтобы доносился шорох листьев из долины — словно журчание невидимого воздушного ручья.
    А теперь… Слышался грохот падающих деревьев, свист ветра, топот громадных лап.

    — Он причинил большой ущерб, — говорила учительница-киборг, а женщина-помощник кивала в подтверждение этих слов. — Но что еще хуже, он перепугал сотни людей.

    Сидя на загривке у Рекса, мальчик мог говорить ему в ухо.
    — Рычи! — приказал он.
    И рев ящера потряс землю.
    — Еще!
    И новый рык огласил окрестности.
    Бело-рыжие коровы, которых иногда ел Рекс, были столь коротконоги, что едва могли двигаться. Они, конечно, пытались убежать, но это им плохо удавалось. На одну из них Рекс все же наступил. Люди тоже разбегались, а Рекс сшиб — просто так, шутки ради — почти готовый навес и гараж для тракторов. Он двигался вброд по трясине, почти по брюхо, но не снижая скорости, потом так же стремительно форсировал реку. На северном берегу, где было меньше зданий, люди действительно бросались врассыпную.
    Бежали все, кроме старого мужчины с густыми усами: он стоял и смотрел, как завороженный. Родерик подумал, что тот либо слишком стар, чтобы убегать, либо напуган сверх меры. Мальчик глянул вниз и помахал ему рукой. Их глаза встретились. И вдруг — словно верхушка черепа старика поднялась и он смог заглянуть внутрь — Родерик понял, о чем тот думал.
    Не угадал, а понял.
    А старик думал вот о чем: когда он был в возрасте Родерика, он хотел сделать именно то, что сделал мальчуган. Ему, старику, не довелось осуществить свою мечту, и не думал он, что кому-то это удастся. И вот — надо же! — кто-то сумел. Это постреленок в полосатой рубахе, сидящий верхом на ящере. Значит он, муж, убеленный сединами, всю свою жизнь ошибался, и мир оказался куда удивительнее, чем он, старая голова, предполагал. Значит, чудеса возможны и одно из них произошло сегодня, в понедельник, в городишке Либертиберг.
    Но прежде, чем старик успел рассмеяться от радости, ящер и мальчик скрылись из виду. Теперь вокруг них расстилались леса и кукурузные поля. Переключатель на костюме Родерика дернулся и застыл. После того как они миновали целое море кукурузы и какую-то большую фабрику, Рекс задел лапой забор, который с треском разлетелся, и над ними закружил аэромобиль.
    Он был красный и проворный — Родерик помнил все так ясно, словно это произошло вчера. Аэромобиль нырял, стараясь угодить Рексу в голову, а потом пассажир заорал из кабины:
    — Боже мой! Это большущий динозавр! Ты сейчас врежешься в громадного динозавра, придурок!
    Водитель увел аэромобиль вверх, но вскоре опять попытался врезаться в ящера.
    Родерик следил за происходящим, особенно интересно стало, когда Рекс попытался сцапать аэромобиль. Небо было чудесного голубого цвета с маленькими клочками белых облаков, напоминавших обрывки ваты. Никогда раньше мальчик не видел подобной красоты — и, наверное, больше не увидит, потому что небо сейчас не такое, как раньше. Спустя некоторое время Родерик заметил, что рядом с ними вьется вертолет и ловит его в камеру, чтобы показывать по стереовидению. Тогда Родерик начал строить рожи.

    Чистенькая девочка с длинными соломенными волосами подняла руку:
    — А он убил много людей?
    Учительница-киборг прервала лекцию:
    — Конечно, нет, ведь в Верхнем Меловом периоде люди не жили в Северной Америке. Эволюция человека началась не раньше, чем…
    Чистенькая девочка показала на Рекса:
    — А у нас. Ты кого-нибудь убил?
    Рекс помотал головой.
    — Это не совсем так, — объяснила учительница-киборг. — Разрушение есть разрушение, поэтому он и его создатель несут определенную ответственность. То есть, я хотела сказать, что тиранозавр не стал бы разрушать, если бы его не создали, подорвав тем самым устои общества. Ни один человек в здравом уме не сделал бы этого. Разумный человек понял бы, что создание большого динозавра, пусть и другого цвета…
    Рекс прервал ее.
    — Я пурпурный. Другое дело, что цвет немного поблек, но это оттого, что я стал старше.
    Он нагнулся и хлопнул непропорционально маленькими лапами по миске с водой. Грязные потеки заструились по его бокам, оставляя за собой яркие темно-красные полосы.
    — Ты не пурпурный, — увещевала учительница-киборг, — и не Должен настаивать на этом.
    Затем она обратилась к своей помощнице-человеку:
    — Как ты думаешь, они не будут против, если я начну все сначала? Мне кажется, я сбилась.
    — Вы не должны перебивать, — предупредила помощница. — Ранний-Третичный-Период-в-Верхнем-Эоцене-жил-моритериум-небольшой-по-размеру-но-похожий-на-гиппопотама, — затараторила она.
    — Ням-ням, — заворчал Рекс, — ням-ням.
    — Чем вы его кормите? — маленький мальчик неистово тряс поднятой рукой.
    — В основном, тофу. Ему это нравится, — учительница-киборг с неодобрением смотрела на Рекса, порицая его любовь к тофу. — Он сжирает полный аэрогрузовик каждый день. И уйму соевого белка и бобовой похлебки.
    — Я люблю есть гиппопотамов, — сообщил Рекс малышу. — Мы каждый раз проезжаем мимо бегемотиков, когда я катаю мальчишек. И как эти бегемоты аппетитно выглядят!
    — Он шутит, — сказала учительница-киборг. Схватив свою помощницу за руку, учительница попыталась рассмотреть циферблат. — Я еще много вам расскажу, дети, но это будет во время поездки, а иначе мы выбьемся из графика.
    Они вместе с помощницей открыли ворота, ведущие в загон Рекса, и вошли, окруженные детьми. В то время как большая часть ребят сгрудилась вокруг ящера, поглаживая его толстую грубую шкуру, учительница и помощница сражались с приставной лестницей и огромным паланкином из белого пентастирена. Оба сооружения были сложены за спальным загоном Рекса. Более пяти минут они безуспешно пытались застегнуть паланкин на спине ящера, к тому же им отчаянно мешали четыре добровольных помощника из числа учеников.
    Родерик присоединился к ним, водрузил паланкин на место, затянул подпруги так, чтобы ткань не сбилась.
    — Спасибо, — сказала помощница. — Кажется, раньше я вас не встречала?
    — И правда, я тут первый раз, — ответил Родерик.
    — Да, конечно. Здесь всегда один служитель, всегда один.
    — Раньше он ложился, чтобы на него можно было надеть эту сбрую, — свирепо сообщила учительница-киборг. — И потом ложился еще раз, чтобы не заставлять детей карабкаться по приставной лестнице. А теперь он просто садится.
    — Я очень толстый, — пробормотал Рекс. — Это все из-за тофу, вкусного тофу, который мне дают.
    Один за другим дети забрались по лестнице. Помощница стояла на земле, чтобы, в случае чего, подхватить оступившегося, и покрикивала на детей, чтобы те держались за поручни и чтобы пристегнули ремни. Киборг с помощницей поднялись последними. Учительница возобновила лекцию, Рекс с рычанием поднялся на лапы и в очередной раз отправился на прогулку по зоопарку. Это он проделывал по двенадцать раз на день.
    Тогда была осень, напомнил себе Родерик, солнечный осенний день, словно пряник с позолотой, прекрасный день, каких сейчас не бывает. И сильный, свежий ветер пронизывал все вокруг, как и солнечный свет. На Родерике были джинсы, бейсболка и полосатая рубашка. Он летел на своем аэровелосипеде низко, где не было сильного ветра, потом забрался Рексу на спину и смотрел, как динозавр открыл двери амбара, сломав огромный запор.

    — Итак, — продолжала учительница, — есть ли еще вопросы?
    Родерик поднял глаза как раз вовремя — белый паланкин уже складывали за спальным загоном ящера.
    — Да, — он поднял руку. — Что стало с тем мальчиком?
    — Правительство взяло на себя ответственность за его воспитание, — был ответ. — Ему внушили азы здравого смысла, он прошел переподготовку по социальным дисциплинам и стал сознательным гражданином.

    Когда киборг, ее помощница и дети удалились, Рекс спросил:
    — Знаешь, я всегда думал, что с тобой сталось?
    — А все это время ты знал, кто я? — Родерик вытер вспотевший лоб.
    — Ну конечно.
    Наступила тишина. Где-то далеко, словно в другом мире, восторженно переговаривались дети и взрыкивал лев.
    — Ничего не случилось, — ответил Родерик, потому что не ответить было нельзя. — Я просто вырос.
    — Я слышал, что обучающие машины выжгли из тебя всю память.
    — Нет, я просто вырос, только и всего.
    — Ясно. А почему ты так на меня смотришь?
    — Думаю.
    — О чем?
    — Ни о чем. — Но слова просились наружу, они пробивали себе путь железными кулаками, поднимались из самого сердца. — Ваша раса правила Землей.
    — Да, — кивнул Рекс. Он отвернулся, предоставив Родерику созерцать змеиный хвост и спину с гребнем цвета разжеванной темной виноградины. — Ну да, и ваша — тоже.
    Перевела с английского Дарина НИКОНОВА

Факты

Могли ли приматы сосуществовать с динозаврами?
    Да! — уверенно отвечают американские биологи из Пенсильванского государственного университета, которые тщательнейшим образом исследовали генетическую эволюцию животных, сравнив более шестисот последовательностей генов, принадлежащих 250 видам млекопитающих. Так были выявлены генетические различия, существующие сегодня между разными видами, ну а средний уровень мутаций давно известен… Иными словами, по этим данным можно установить, когда же начали обособленно развиваться те или иные виды животных.
    И выяснилось, что большинство современных семейств млекопитающих преспокойно жили на нашей планете еще при динозаврах! Эти семейства сформировались более 100 млн лет назад — то есть за 35 млн лет до того, как «ужасные ящеры» полностью вымерли. Поскольку известные окаменевшие останки млекопитающих намного моложе, доселе ученые полагали, что бурное развитие и становление их современных видов началось лишь после того, как динозавры «освободили свою нишу». Выходит, однако, что грозные исполины не составили серьезной конкуренции ни сумчатым, ни грызунам, ни жвачным копытным, ни предкам слонов, китов или носорогов, ни разнообразным хищникам, ни приматам! Наши обезьяноподобные предки сосуществовали с динозаврами более 20 млн лет, и вполне вероятно, что их «наследственная память» в конце концов легла в основу красивой человеческой легенды о драконах…
Бегство с орбиты
    Хотя будущие обитатели Международной космической станции искренне надеются, что на ее борту никогда не случится катастрофы или повальной эпидемии, предусмотрительность превыше всего… Словом, прототип спасательного бота уже прошел первые испытания. Своим дизайном бескрылый Х-38 обязан экспериментальному кораблю, созданному NASA на рубеже 1960 — 1970-х: разработчики, по их собственному признанию, не на шутку заинтересовались необычными очертаниями полузабытого КК, сообщающими ему изрядную подъемную силу. Во время испытаний Х-38, подвешенный под крылом бомбардировщика, сбрасывали с высоты не менее 10 тыс. м; когда до поверхности Земли оставалось 4500 м, над ботом раскрывались два небольших парашюта, а чуть позже — главный купол. И оригинальная аэродинамическая форма суденышка не подкачала!
    Рабочий вариант шестиместного космобота ожидается не ранее 2003 года, и вполне вероятно, что Crew Return Vehicle окажется не слишком похожим на первоначальную версию. Спасательное судно, выстреленное из дока космической станции в сторону Земли, поначалу будет тормозиться посредством ракетного двигателя, а достигнув плотных слоев атмосферы, выбросит управляемое парашютное крыло и перейдет в планирующий полет.

Проза

Джеймс Хоган
Вне времени

00:01
    Биип… Биип… Биип… Биип… Биип…
    — Ну ладно, ладно…
    Биип… Биип… Биип… Раздражающие электронные гудки настойчиво пробивались в сознание. Копински в темноте пошарил рукой и наугад нажал одну из множества непонятных кнопок на приборе малазийского производства, который в инструкции гордо именовался «Электронный многофункциональный комплекс» — калькулятор/часы/радио/магнитофон/кофеварка. К гудкам присоединилось визгливо-гнусавое пение девицы, у которой явно было что-то не в порядке с аденоидами. И веб это перекрывал тяжелый грохот хард-рока. Копински нажал еще какую-то кнопку, и музыка наконец-то исчезла из эфира.
    «Прекрасное техническое решение: щелчок — и истеричного кошачьего визга как не бывало», — мрачно подумал он. Ноябрьская сырость просачивалась с улицы, холодя лицо. Противоестественно подниматься в такую мерзкую погоду рано утром, но именно для этого были изобретены вот такие приборы, заставляющие людей просыпаться. Биип… Биип… Биип…
    «Привет всем, кто нас слышит, всем, к кому мы прорвались и кто хочет знать, придет ли конец тому сумасшествию, которое происходит по всему городу в последние несколько…» Ш-ш-ш, хлюп, будь, будь…
    Недовольно ворча, Копински спустил ноги с кровати и сел. В поисках нужной кнопки он задел и уронил настольную лампу, но зато заставил умолкнуть весь этот гудящий и булькающий электронный ансамбль.
    Наконец-то наступила благословенная тишина. Квартира снова приветствовала его, как собака, всю ночь пролежавшая без движения у хозяйских ног. Спальня, гостиная, объединенная с кухней, ванная с душем, рабочий кабинет с полками, ломящимися от книг и папок с делами, над которыми он работал. На немногих оставшихся на стене свободных местах приколоты написанные от руки записки и схемы. У Копински была привычка чертить схемы.
    Можно вставить недостающую информацию в нужные места и сравнивать. Это все равно что иметь план города, вместо того чтобы запоминать, куда надо идти.
    «Обстановка после пятидесяти трех лет борьбы со смертельным заболеванием под названием «жизнь» не очень-то роскошная», — подумал он, оглядывая комнату и зевая. Но, с другой стороны, не так уж все и плохо: у него квартира в Вест Сайде, в районе сороковых улиц, и платит он за нее всего пятьсот пятьдесят в месяц. К тому же здесь чисто и все в общем-то в порядке, а посему можно сказать, что собственное жилье хозяина вполне устраивает.
    Окончательно проснувшись, он пожалел, что поторопился выключить радио. Странные расхождения во времени, которые уже несколько дней тревожили Нью-Йорк, вызвали полную неразбериху в трансляциях радио и телепередач. Копински бросил взгляд на свой наручный цифровой хронометр со множеством всяких дополнительных устройств, на которые он давно перестал обращать внимание. На циферблате значился вторник, 14 ноября, 7 часов 12 минут утра. Но так ли это на самом деле? На дисплее умолкнувшего прикроватного чудовища светились цифры 7:09. Копински посмотрел на серебряные карманные часы, которые лежали на тумбочке. Часы достались ему от отца, а отцу от деда. Недавно он вытащил их из нижнего ящика шкафа и стал носить с собой, чтобы иметь какую-то точку отсчета.
    Стрелки с непоколебимой уверенностью, право на которую давал им возраст, показывали 7:19. Копински вздохнул, покачал головой и, нехотя подняв с кровати свои двести фунтов веса, пошел в гостиную.
    Он считал себя человеком более или менее аккуратным — если, конечно, обстоятельства не слишком мешали проявлению аккуратности. Но в то утро на кресле так и валялся непрочитанный доклад, который он принес домой из городского Бюро криминальных расследований прошлым вечером. Конверты со счетами за телефон и коммунальные услуги также остались нераспечатанными. Копински поставил вариться кофе (кофеварка была старая, без особых приспособлений, только с одним переключателем, но когда кофе был готов, зажигался красный огонек), и в голове у него мелькнуло: прежде он никогда не позволял себе вот так оставлять с вечера грязную посуду.
    Чепуха, которая творилась с часами, нарушила привычный уклад жизни. Обычно ему на все хватало времени. А в последние дни происходило что-то странное: все городские часы шли вразнобой.
    Он включил телевизор, надеясь послушать последние новости, но Не смог поймать ни один канал. Тогда он попробовал связаться с Бюро и, к своему удивлению, дозвонился с третьей попытки. Этим утром дежурил Майк Куин.
    — Майк, это Джо Копински. Как дела?
    — О чем ты спрашиваешь? Все сошли с ума. В городе творится черт те что.
    — Для меня что-нибудь есть?
    — Не знаю, в чем дело, но Эллис хочет, чтобы ты присутствовал на совещании ровно в девять. Там будет Доктор Граусс. Он не из Нью-Йорка. Это все, что я знаю.
    — Сколько там у вас времени, Майк?
    — Настенные часы показывают 7:11.
    На наручных часах Копински было 7:19. Это значило, что на механических часах в спальне окажется 7:25.
    — Ага, тогда у меня есть почти два часа. И я могу еще раз выпить кофе.
    — Я бы на твоем месте не был так уверен, — ответил Куин. — Нам только что сообщили с верхнего этажа, что Бюро в восемь часов переходит на вашингтонское время. А это значит, что сейчас 7:25. Словом, у тебя в запасе не два, а полтора часа.
    Копински вздохнул.
    — Хорошо, еду.
    Он повесил трубку и пошел принять душ, пока готовится кофе. Самое интересное заключалось в том, что, хотя все часы в городе шли вразнобой, семейная реликвия Копински — с защелкивающейся крышкой, римским циферблатом и серебряной цепочкой — по-прежнему показывала точное вашингтонское время. В этом, наверное, был какой-то особый смысл, но какой именно, сообразить пока не удавалось. Вытершись и одевшись, он переставил цифровые часы по старым механическим.
    — Часы сделаны для того, чтобы показывать время, — заявил он.
    — Для этого они и существуют.
00:02
    На Бродвее Копински сначала чуть не сбил «линкольн», разогнавший спешивших через дорогу пешеходов, потом такси на Седьмой улице. Тротуары, переполненные людьми, которые бежали, размахивая портфелями, врывались в метро или выскакивали из него, стали не менее опасными, чем проезжая часть, а все телефонные будки были заняты орущими, бешено жестикулирующими мужчинами и женщинами. Копински не встретил хотя бы пары часов, которые бы показывали одинаковое время. Уличные продавцы предлагали прохожим часы, управляемые с Гранд Централь и установленные на его время, которое большинство ньюйоркцев уже приняло за стандарт. Копински обнаружил, что эти часы на одиннадцать минут отстают от его механических; они показывали время, совпадающее с восточным поясным — если, конечно, ничего не произошло с тех пор, как он разговаривал с Куином. Да уж, денек предстоит не из приятных.
    Он добрался до офиса без десяти девять и задержался в дежурной, чтобы послушать новости по каналу NBC. Вокруг портативного телевизора уже столпилось несколько сотрудников. Копински второй раз за это утро налил себе кофе из кофейника и подошел к остальным.
    — Что слышно?
    — Только что передавали сигналы точного времени: 8:15, — ответила Алиса, одна из регистраторов.
    — Аэропорты закрыты, — сообщил Куин, не отрывая взгляда от экрана. — Прибывающие самолеты кружат в воздухе, чтобы синхронизироваться с диспетчером по времени и частотам. Всего несколько минут назад в аэропорту Джона Кеннеди еще не было и восьми часов. — Он потряс головой. — О, Господи! Это же просто бред какой-то…
    Копински обратился в слух… Очевидно, восстановленный канал принимался кое-где в городе, но это вовсе не означало, что выпуск новостей слышали повсеместно.
    — Уверяю вас, — говорил выступающий, — мы работаем над этим. Наши эксперты высказали мнение, что все происходящее может оказаться результатом какого-то сбоя в компьютерах.
    Копински почувствовал недоверие, сродни тому, какое он испытывал, слушая телевизионных евангелистов и кандидатов в президенты. Он сделал еще пару глотков кофе, развернулся и направился в кабинет шефа на пятнадцатом этаже.
    Элис Уэйд был крепким коротышкой с прямыми, коротко подстриженными волосами стального цвета, загорелым лицом, тяжелой нижней челюстью и ртом, похожим на медвежий капкан. Когда шеф хранил молчание — что было его естественным состоянием, — губы этого капканообразного рта то и дело кривились и сжимались самым Недружелюбным образом.
    Человек, сидевший за столом рядом с Уэйдом, сразу напомнил Копински марсианина, какими он представлял их в детстве: маленький, почти лысый, с непропорционально большим и круглым розовым черепом. Пристальный взгляд из-под круглых очков с толстыми линзами делал его похожим на разумного осьминога. На нем была плотная твидовая куртка и уродливый, темно-бордовый галстук. Уэйд Представил «марсианина» как доктора Эрнста Граусса из Национальной Академии Наук, Вашингтон, округ Колумбия.
    — Господина Граусса прислали сюда, чтобы помочь нам разобраться в этой истории с часами, — добавил Уэйд. — Он занимается… — Шеф умолк, молчаливо признавая свою неспособность определить компетенцию доктора Граусса.
    — Я специализируюсь ф теоретической физик, — помог ему гость и в качестве объяснения протянул Копински копию своей статьи. Статья называлась «Высшие размерные объединения в релятивистской квантовой теории».
    — Ученый, — констатировал Уэйд. Тон его свидетельствовал, что в названии он уловил столько же смысла, сколько и Копински.
    Уэйд неопределенно махнул рукой в сторону видневшегося из окна города и сказал:
    — Во всем этом деле полная неразбериха. Сначала нам сообщили, что аномалия касается только новых телестанций. Потом люди стали проверять часы по телефону и обнаружили несовпадения. Значит, компьютеры телефонных компаний тоже поражены. А сегодня и того хуже. Я только что из Управления Связи — они ни с кем не могут связаться по радио. Последней новостью было то, что аэропорты Джона Кеннеди, «Ля Гардиа» и «Ньюарк» прекратили работу. Все их частоты плывут.
    Джо кивнул.
    — Знаю. — Из коридора доносились звуки хлопающих дверей, торопливых шагов и быстро удаляющихся голосов. На столе Уэйда зазвонил телефон. Он снял трубку.
    — Да?.. Я же сказал, что буду занят. Я занят… Да? Хорошо, через пятнадцать минут… Я же сказал, через пятнадцать минут. — Он положил трубку и повернулся к Копински. — Такое впечатление, что время вдруг исчезло. Люди бездельничают… Все идет кувырком. Никто ничего не доводит до конца.
    — Ну-ну, давай рассказывай, — пробормотал Копински, сминая опустевший бумажный стаканчик из-под кофе.
    Уэйд сделал жест, который мог значить все, что угодно, и продолжил:
    — Подожди, есть кое-что, о чем, держу пари, ты не задумывался. Тебе не приходило в голову, что причина такой внезапной и всеобщей нехватки времени в том, что его воруют?
    Копински остолбенел:
    — Воруют? — переспросил он. — Кто-то ворует время?
    Уэйд с серьезным видом кивнул, как бы желая сказать, что не он это придумал, и махнул рукой в сторону ГрауСса. Видимо, шеф исчерпал все, что имел сказать по данному предмету.
    Немец протер очки платком, водрузил их на нос и уставился на Копински, как бы желая убедиться, что ясно видит цель перед началом боевых действий.
    — Фот уже много лет ученый мир есть изумлен непредсказуемость и неизфестность на… — Граусс помахал рукой в воздухе в поисках нужного слова, — сферхмикроскопических урофнях, ниже атомных, назифаемые кфантофой неопределенностью. — Он едва открывал рот, отчего его речь была похожа на шипение. — Но мы нашли, кокда вичисляли при помощи компьютер сфязи собстфенных функций в различных комплексных плоскости, что решения рождают сопряженные траектории, которые сходиться ф ортогональных пространстф и дафать четкий изображений. Мы находить ф точках пересечения согласофанность с кфантофой теория. Это застафляет нас считать сущестфофаний этих изображений реальным. Понятно, да?..
    Взгляд Копински ничего не выражал.
    — Думаю, он хочет сказать, что «другие измерения», о которых твердят уже многие годы, действительно существуют, — вмешался Уэйд. По его тону было ясно, что сам он так не считает, но предпочитает держать свое мнение при себе.
    — Йа, йа, — Граусс кивнул несколько раз подряд. — Сущестфует фселенний с другими измерениями, который мы не фидим, но который может пересекаться по комплексным фекторным пространстфам. И почему, спрашифай ми себя, этот фселенний, который есть сдесь, но которий ми не фидим, не иметь сфоих жителей тоже, которий иметь сфой наука и физика, еще более расфитий, чем у нас?
    — Вчера вечером Лэнглону звонил один парень из НАСА, — сказал Уэйд, обращаясь к Копински (Дэвид Лэнглон был начальником Уэйда в Бюро). — У них там возникло подозрение, что мы столкнулись с пришельцами из других измерений. — Копински кивнул, к собственному удивлению обнаружив, что и сам близок к такой мысли. Уэйд пожал плечами. — Похоже, время вдруг начало исчезать с территории Нью-Йорка. И кое-кто думает, что эти ребята из других измерений, возможно, крадут его. — Он развел руками, желая показать, что во всем этом столько же смысла, сколько в том, что творится в последнее время в городе.
    Телефон опять зазвонил. Уэйд, схватив трубку, заорал «позже!» и бросил ее на аппарат. А доктор Граусс продолжал:
    — Мы ф нашем мире, ф нашей жисни фее фремя рапотаем, рапотаем, фсегда рапотаем! Чтобы быть богатыми и иметь мноко денег, йа? А потом, что мы хотеть делать со фсеми этим деньгами? Мы хотеть их тратить ф конце жизни на то, что мы хотели, кокта мы были молотыми, но у нас токта не было фремя! Фитите, фот что мы дейстфительно хотеть, а фофсе не сами деньки. Мы хотеть фремя! — Он махнул рукой, как бы желая сказать, что остальное настолько очевидно, что об этом не стоит говорить. — Мы тратим жиснь в поисках денек, который мы потом тратить, чтобы купить фремя. А если фы иметь фосмошность и технологий, чтобы просто фсять фремя? — Граусс перевел взгляд с одного слушателя на другого и закончил: — Эти пришельцы, по нашему мнений, это и делать.
    Согласиться с подобной версией было трудно — даже после всех лет работы, которая, как считал Копински, лишила его права на удивление. Он взглянул на Уэйда:
    — Но какое, черт побери, это имеет отношение к нам. Мы же не разбираемся в высших пространственных измерениях квантовой… как ее там… Это…
    Уэйд, видимо, ожидал такой реакции:
    — Я знаю, Джо, знаю. Успокойся. Так мы ни к чему не придем. Ведь тут дело государственной важности, а значит, надо испробовать все способы, которые могут привести к правильному решению. Для меня все это тоже звучит слишком заумно, но кто-то наверху решил квалифицировать случившееся как воровство. Стало быть, события относятся к компетенции служб, ответственных за соблюдение закона.
    Копински беспомощно покачал головой.
    — Воровство? О каких товарах, предметах идет речь? Покажите список украденного! Сумасшедший дом!
    — Конечно, просто идиотизм, — согласился Уэйд. — Иначе наше Бюро и не стало бы вмешиваться. Тем не менее вы обязаны найти тех, кто занимается воровством времени, и подумать, что с ними можно сделать. О’кей? Распоряжение исходит от самого Лэнгдона. Выполняйте задание!
    Копински тяжело вздохнул.
    — Это все? Я хочу сказать, вам нужны данные до обеда или можно доложить попозже?
    — Пока идите и обдумайте стратегию. После обеда встретимся и обсудим, — спокойно ответил Уэйд.
    — На чью помощь я могу рассчитывать? — спросил Копински. — На какие средства? С кем мне связаться? Хоть бы знать, кого арестовывать…
    Вместо ответа Уэйд посмотрел на часы.
    — Неужели так поздно? Да, так и есть. Они перешли на восточное время. Меня ждут в другом месте.
    Граусс поднялся. Его миниатюрное тело, казалось, состояло из одних конечностей, и у Копински создалось впечатление, что оно вот-вот распадется на отдельные суставы.
    — Я долшен успеть на поест в Харфорт, а оттута лететь самолет Фашингтон, — заявил он. — С утофольстфием поснакомился с фам, мистер Копински.
    Уэйд развел руками.
    — Извини, Джо. Похоже, времени совсем не осталось.
00:03
    Помощница Копински Дина Розенбери рылась в сумочке, набитой сметами, записями, конвертами, газетными вырезками и косметикой. Там же находилась ее чековая книжка. Дина обычно ставила сумочку на пол возле стола, чтобы она всегда находилась под рукой, и Копински был твердо уверен, что там умещается все ее имущество.
    Дина была не менее чем на шесть дюймов выше его, худая и длинноногая, с такими некоординированными движениями, что, казалось, это могло лечь в основу новой формы сценического искусства. Она, несомненно, была бы привлекательной, если б смогла хоть чуть-чуть подчеркнуть свою внешность, а также подобрать себе подходящую одежду. Острый подбородок, высокие скулы и прямой узкий нос, который был, возможно, немного длиннее, чем надо, делал лицо молодой женщины резко очерченным в фас и интересно угловатым в профиль. Волосы же ее, густые и темные, всегда были или чрезмерно туго стянуты в узел, или, наоборот, падали слишком буйно, когда она распускала их по плечам. Сегодня на ней оказалась темно-зеленая юбка, больше подходившая старушке (Дине же было всего лишь около тридцати пяти лет), лиловый свитер, который подошел бы молоденькой девчонке, и нелепый пиджак. Коричневые кожаные туфли хорошего качества соответствовали зимнему сезону в Нью-Йорке, но в то же время это был просто вызов любой моде, которой придерживаются женщины в возрасте до сорока пяти лет.
    В конце концов Дина извлекла две квитанции из бесчисленных отделений своей сумочки и переложила их в карман пиджака.
    — Хотела по пути на работу забрать два свитера из химчистки, но опоздала, — пояснила она. Любой посторонний наблюдатель мог бы подумать, что помощница детектива не слышала ни единого слова из того, что сказал ей Копински. Однако Дина продолжила практически без всякой паузы. — Сегодня четырнадцатое ноября, так?
    — Да, насколько я знаю… если все окончательно не пошло кувырком, — ответил Копински. Он откинулся в кресле, положив ноги на стол и разглядывая носки собственных башмаков. Весь фокус состоял в том, что ум его помощницы, как и ее тело, был настроен на то, чтобы делать несколько несовместимых дел сразу. И, как ни странно, она успешно справлялась с тем, что обычному человеку показалось бы совершенно невозможным.
    — Я хочу сказать, что сегодня не первое апреля или что-то в этом роде, — сказала Дина, бросив сумочку на место. — Нас не разыгрывают? Это чья-то идиотская шутка?
    — Идиотская, вот уж точно. Но этот идиот не шутил.
    Дина отодвинула в сторону кипу папок и бумаг, чтобы освободить небольшое место среди груды документов, лежавших на ее столе. Страничка с заметками по новому делу появилась на свет как-то невзначай, хотя процесс поиска различных квитанций не прекращался ни на минуту. Местами строки записей были жирно подчеркнуты, а кое-где украшены вопросительными знаками, на полях виднелось множество обведенных кружками пометок.
    — Что подразумевал этот немец, когда говорил о достаточно развитой технологии? — спросила Дина, проверяя записанный ею текст.
    — Наверное, у пришельцев есть аппарат, который высасывает время из нашей Вселенной как… как пылесос, и подает его в их вселенную, или что-то в этом роде? Но если это так, то что нам делать? Насколько я поняла, другие измерения никак не связаны с нашим материальным миром. Значит, их нельзя даже представить, не говоря уж о том, чтобы повлиять на них.
    — Ну, если они могут влиять на то, что происходит у нас, — заметил Джо, — значит, и мы можем попробовать. — Он убрал ноги со стола и, заложив руки за голову, уставился в потолок. — Нам только не хватало, чтобы пришельцы у нас время воровали… Люди зарабатывают грыжи и сердечные приступы, спеша в аэропорт или на вокзал, нервничают, чтобы вовремя заполнить налоговые документы… Хотелось бы мне знать, что представляют собой эти пришельцы? Они что, смотрят фильмы, дочитывают начатые книги, играют в гольф и шары, навещают друзей, и у них еще остается полно свободного времени, чтобы сходить на рыбалку с внуками?… И все это за счет нашего времени? Черт, мне это совсем не нравится.
    — Что вам не нравится? — переспросила Дина и продолжила без какого-либо перехода. — Да, я вот тоже все утро пытаюсь дозвониться, а номер занят. Я хочу сказать, не сию минуту занят, а все время.
    Продолжая нажимать на кнопку повторного вызова, она приподняла телефонную трубку.
    — Так, давайте начнем сначала, — предложил Копински. — Что вы делаете, когда подозреваете кражу? Вы это каким-то образом замечаете, да? Обнаруживаете сами или, может быть, устанавливаете наблюдение… — Лицо его вытянулось. — Н-да. Не подходит. С чего же вы все-таки начинаете?
    — Ах, так?.. И у них тоже. Так сколько же времени сейчас? — Дина что-то написала на листке бумаги. — О’кей. — Она положила телефонную трубку и посмотрела на Джо. — Понимаете, все зависит от повадок тех, за кем вы охотитесь. Но то, о чем говорил Граусс, ничего не дает. Единственное, что мы имеем, это проблемы со связью. — Она кивнула на листок бумаги и сменила тему разговора так же быстро, как артист на сцене меняет шляпу. — Дело не только в службе времени телефонных компаний. Часы центральной телефонной станции, куда я только что дозвонилась, показывают ровно 10:14. Люди все время звонят туда. Они говорят, что на их часах более раннее время. Поэтому линия все время занята.
    Копински взглянул на свои старые механические часы. Стрелки показывали 10:53. Электронные часы, которые он установил по восточному поясному времени в 7:25, когда разговаривал утром с Куином, отставали теперь на три минуты и показывали 10:50. Из любопытства он позвонил дежурному и спросил, работает ли еще канал NBC. Он работал. Какое время передали по этому каналу? 10:22. Итак, центральная телефонная станция на восемь минут отставала от NBC, что равнялось 31 минуте отставания от восточного поясного времени (если электронные часы Копински все еще показывали восточное поясное время), а с того момента, как он сверял их утром, цифровые часы на три минуты отстали от механических. Он зафиксировал цифры, но не стал мучить себя мыслями о том, что бы это могло значить.
    — Итак, если Эллис говорит, что дело срочное, — предложила Дина. — Нам необходимо привлечь помощников.
    — Например? — взглянул на нее Копински.
    — Математиков, — объявила Дина. — Их, должно быть, десятки в колледжах и университетах города.
    — И астрономов, — прибавил Копински. — Это очевидные кандидаты.
    — Может, пара специалистов по вопросам религии? — предложила Дина. — Если уж мы ищем новые взгляды на странные вещи…
    Копински передернул плечами, но, подумав, согласился.
    В этот момент зазвонил телефон. Звонила Руфь, секретарь Уэйда.
    Она сообщила, что шеф будет занят и не сможет встретиться с Джо после обеда.
    — Идет, — согласился он и обратился к Дине: — Отправляйтесь к своим философам, а я загляну к парапсихологам.
    Дина окинула взглядом беспорядок, царивший на ее рабочем столе.
    — Скажите, Джо, откуда весь этот бедлам? — вздохнула она. — У эскимосов может быть сотня синонимов для такого состояния, но мне в голову приходит только слово «утонула». Я буквально погрязла в бумагах и мне не хватает времени их разобрать. Интересно, куда оно уходит?
    Копински пожал плечами.
    — Подшейте время к делам о потерянной собственности, — предложил он.
00:04
    — Мошенники они все, — сообщил Копински, который успел посетить одного парапсихолога и теперь сожалел о потерянном времени. Они с Диной встретились в ресторанчике на Лексингтон-авеню, чтобы обменяться информацией. — С таким же успехом можно было сидеть дома и читать сказки. А что у нас с философами?
    Дина принялась рыться в тетрадках и бумажках, валявшихся между чашкой кофе и тарелкой с наполовину съеденным сэндвичем. Сумочка, ее неизменная спутница, лежала рядом на стуле вместе с полиэтиленовым пакетом, набитым справочниками.
    — Я разговаривала с Мортоном Брайдли из Колумбийского университета, с Шуманом из Фордхэма и с Арнольдом Гуппенгеймом из Нью-Йоркского университета… Она перевернула страницу, просмотрела каракули на следующей, затем покопалась в листах, лежащих на сахарнице. — И еще с парнем по имени Хаим Менделевич из Еврейской теоретической школы — его порекомендовал один из первых трех. Гелшард из Центра Рокфеллера куда-то спешил, но мне удалось встретиться с другим по имени… кажется, Хантер?… Да, вот, Герман Хантер.
    — Итак, что мы имеем? — пробурчал Копински.
    Дина откусила кусок сэндвича и, торопливо жуя, снова начала копаться в записях. Наконец она извлекла из-под кофейной чашки несколько клочков исписанной бумаги.
    — Одно из самых ранних упоминаний о времени как самостоятельной сущности принадлежит Аристотелю в его «Категориях». Он определил время как одну из Категорий, — сообщила помощница.
    — Ладно, а что такое категории?
    — Кажется, никто этого не знает. Кант и Гегель тоже пользовались данным термином, но понимали его по-разному. Рассел охарактеризовал этих ученых так: «Не представляют интереса для философии, потому что не выражают никакой чистой идеи». Но Аристотель в своей «Физике» определяет время как «движение, допускающее исчисление». То есть движение, которое может быть подсчитано в цифрах.
    — Почему? Что такого особенного в цифрах? — удивился Копински.
    — Это не совсем ясно, — ответила Дина. — Кажется, Аристотель помешался на цифрах. Его интересовало, может ли время существовать без того, кто будет его отсчитывать, поскольку он полагал, что нечего считать, если считать некому. И это доказывает, что время не могло быть создано Богом.
    Копински, не сводя глаз с Дины, орудовал зубочисткой. Девушка взяла следующий лист.
    — Но Платон не согласен с Аристотелем. Он считал, что создатель хотел воспроизвести образ бессмертных богов. Но это было невозможно. Я имею в виду бессмертие. Потому что такими, насколько я знаю, являются боги. Значит, она должна была двигаться.
    — Кто она?
    — Вселенная. Ведь именно ее сотворил Создатель.
    — Ах, да. Хорошо.
    — И именно здесь возникло время. Без дней и ночей мы бы не Имели представления о числах. Другими словами, Бог создал Солнце, чтобы животные научились арифметике…
    Дина посмотрела на Копински и быстро перешла к другим записям.
    — Святой Августин тоже считал, что время возникло из ничего. Понимаете, его интересовало, почему мир не создали раньше. И вот ответ: не могло быть никакого «раньше». Значит, время было создано в тот момент, когда создавалось все остальное.
    — Гениально!
    — Но в его системе доказательств были свои недостатки.
    — Неужели?
    — Да. Во-первых, он утверждал, что настоящее существует реально. Но он не сомневался, что реально существуют также прошлое и будущее. Именно здесь и заключалось противоречие.
    — И Августин блестяще разрешил его?
    — Естественно. Он ведь был святым. Прошлое уже существует в нашей памяти, а будущее тоже уже существует таким, каким мы его представляем. Стало быть, в каждый момент имеются три реальности: настоящее для событий, происходивших в прошлом, настоящее для событий, происходящих в настоящем, и настоящее для событий, которые произойдут в будущем. Объяснение одно: они существуют только в настоящем и все они реальны.
    — А если то, чего я ожидаю, не случится? — спросил Копински.
    — Это тоже реальность?
    — На подобный вопрос нет ответа.
    — Понятно. Кто следующий?
    — Спиноза вообще не относил время к реальной субстанции. Согласно ему, все эмоции, имеющие отношение к будущему или прошлому, противоречат рассудку. Только невежество заставляет нас думать, что мы можем изменить будущее.
    — Если мы согласимся с этим, то можем выкинуть наши значки и покинуть Бюро… Что еще?
    Дина отделила несколько страховых квитанций от бумаг с записями, положила их сверху в свою сумочку и продолжила.
    — Шопенгауэр считал, что мир является воплощением воли. Цель существования есть полное подчинение воли, где все феномены, проявляющие ее, будут уничтожены. Это касается также времени и пространства, которые представляют универсальную форму проявления воли. Таким образом, они прекратят свое существование. Никакой идеи, никакого мира. Единственной реальностью будет ничто.
    Копински откусил конец зубочистки и задумался.
    — Что это значит?
    — Не знаю… Гегель тоже не верил в пространство и время, потому что за ними стоят разделение и множественность, а только единое может быть реальным… Хьюм определил время как одно из семи философских отношений, но, кажется, запутался в том, видим ли мы причины вещей или только результаты причин… Кант считал, что время реально, но субъективно, то есть существует лишь в нашем воображении, в нашем понимании, а не в реальном мире.
    — Как он это себе представлял?
    — Это вытекает из его основной теории, будто наши ощущения возникают благодаря двум вещам: первое — то, что мы видим, и думаем о нем как о реальном; второе — то, что мы прибавляем к реальности от себя. Например, если мы носим красные очки, то видим все в красном цвете. Но это просто наше индивидуальное восприятие.
    Пространство и время, которые мы считаем атрибутами Вселенной, в действительности являются личностными понятиями, потому что так устроен наш мозг.
    Копински поразмыслил над этой новостью.
    — А как же получается, что у всех очки одного и того же цвета? Почему мы всегда видим крышу сверху дома, а не наоборот?
    Дина кивнула, продолжая искать ручку в залежах бумаг.
    — Многие философы задавали тот же вопрос.
    — И что им ответил Кант?
    — Ничего не ответил, не успел. Философы начали задавать свои вопросы после того, как ученый умер.
    Копински откинулся на стуле и некоторое время помешивал кофе. Дина между тем пыталась как-то привести в порядок свои записи. Наконец он отважился задать главный вопрос:
    — Пришли ли все-таки эти ребята хоть к какому-то согласию?
    — Нет.
    Копински кивнул; по его виду было ясно, что он услышал именно то, что ожидал услышать.
    — И все же мы должны были попытаться поговорить с философами. Жаль, что эти парни ни в чем не смогли нам помочь.
    — Что будем делать дальше? — спросила Дина.
    Он задумчиво отхлебнул кофе.
    — Вернемся к месту преступления. Или, в нашем случае, к местам. Самые большие отставания во времени случались, по нашим сведениям, в аэропортах (перед тем как они закрылись), на телевидении, в телефонных компаниях и на электростанциях. Надо связаться с ними.
    — Я думала об этом. — Дина снова покопалась в своей сумочке и извлекла оттуда записную книжку. — И кое-что наметила.
    — Отлично. А я закончу работу над списком, который мы составили, — сказал Копински, доставая из нагрудного кармана лист бумаги. — Можешь взглянуть.
    — И кто у вас на очереди? — спросила Дина.
    — Священник, — губы Джо выразительно скривились. — Почему бы не попытаться?
00:05
    Копински отыскал церковь святого Вита-в-Полях в нижнем Ист-Сайде за Манхэттенским мостом. Церковь затерялась в лабиринте улочек, с которых начинался Нью-Йорк. Непритязательный каменный фасад приютился между отвесно вздымающимися громадами небоскребов. Казалось, что с годами храм уступал свои позиции, и однажды разрастающийся город окончательно его вытеснит. Дом настоятеля был тут же, за церковью, в узком проулке, отгороженном от улицы железной решеткой. Дверь открыла улыбающаяся седая экономка. Приняв у Копински пальто и шляпу, она сказала, что день сегодня для ноября выдался просто отличный, и проводила его наверх в кабинет отца Бернарда Мойнихэна.
    Кабинет оказался теплой и уютной комнатой с дубовыми стенами и темно-коричневым ковром на полу. Книжные полки занимали всю стену по обе стороны обитого кожей стола. Напротив пылающего камина, в который экономка подкидывала угольные брикеты, стояли два кресла.
    На вид отцу Мойнихэну можно было дать лет пятьдесят — шестьдесят. Это был здоровяк, ростом не меньше пяти футов десяти дюймов, с цветущим резко очерченным лицом и зачесанными назад седыми волосами. Шагнув навстречу гостю, он весело потер руки.
    — А, мистер Копински, который умеет находить исчезнувшие вещи! — Священник кивнул головой на каминные часы. — И вовремя, что просто удивительно. — Его мягкий ирландский акцент не смогли стереть даже долгие годы, прожитые в Америке.
    Копински извлек свои механические часы и сверил их с каминными. Совпадение было с точностью до минуты.
    — Здорово! — воскликнул он. — Такое я вижу в первый раз.
    — Ага, теперь вы поняли? — сказал отец Мойнихэн. — Значит, вы впервые за все это время оказались рядом со святым местом. — Копински заметил усмешку, которая таилась в глазах настоятеля.
    — В этом все дело? — спросил детектив. — В святости?
    — Конечно, стоит только взглянуть на те места, где все это происходит, и задаться вопросом, нет ли между ними чего-нибудь общего. Но начнем с главного. Не хотите ли чаю, мистер Копински?
    — А нельзя ли кофе?
    — Конечно-конечно, но я говорю не о той чашке с водой, где плавает одна чаинка, которую вам обычно подсовывают. Я имею в виду настоящий чай, заваренный в чайнике, как повелел Создатель. Это одна из двух хороших вещей, рожденных в Англии. — Взгляд священника был чист и ясен. Он видел Копински насквозь.
    — Благодарю, я попробую.
    — Пожалуйста, Энн, чайник чаю на двоих, — попросил отец Мойнихэн экономку. — И бисквиты.
    — Ну а какая же вторая хорошая вещь родилась в Англии? — осведомился Копински.
    — О, это та самая скучная штука, которую называют здравым смыслом. На мой взгляд, это совсем неплохое изобретение. Его пытались импортировать, но неудачно. Для Ирландии, например, оно оказалось слишком экзотичным. Не подошли климат или почва.
    — Вы знакомы с растениеводством?
    — Немного, — ответил отец Мойнихэн. — В молодости я некоторое время был миссионером в Африке. Там, естественно, вынужденно занимался биологией. Но меня больше интересовала энтомология, нежели ботаника.
    — Это наука о насекомых, если не ошибаюсь?
    Отец Мойнихэн кивнул.
    — Я начинал с медицины: изучал заболевания, вызванные воздействием насекомых. Но как-то задумался, стоит ли спасать человеческую жизнь, если люди не научатся жить лучше? И мне показалось, что помощь нужна именно здесь. — Копински кивнул в знак понимания и согласия. Отец Мойнихэн взглянул на него и продолжил: — Насекомые так и остались моим хобби. У меня в подвале есть колония термитов. Наблюдать за поведением этих существ крайне интересно… Не хотите ли взглянуть?
    — Простите, святой отец, но сейчас у меня нет на это времени, — извинился Копински. — Как-нибудь в другой раз.
    — Конечно-конечно. Вас, безусловно, тревожит этот беспорядок, который творится у нас последнее время. Скажите, чем я могу вам помочь?
    Прибыл чай. Священник потер подбородок и задумчиво разглядывал Копински, пока экономка расставляла на столике чашки, блюдечки, молочник, сахарницу и покрытый чехлом заварочный чайник. Потом она вышла, опять закрыв за собой дверь. Отец Мойнихэн сам плеснул в чашку детективу янтарной жидкости и сказал:
    — Сначала надо налить чаю. Потом добавить молока по вкусу. Лично я добавляю немного, сахару кладу не больше половины ложки, чтобы чай не терял своего аромата.
    Копински последовал примеру священника и отхлебнул из чашки. Напиток был горячим, крепким, и первый же маленький глоток заставил его понять, насколько безвкусным было то, что он пил раньше.
    — Чудесно, — признал он. — К такому можно пристраститься… Что же касается вашего вопроса… Дело, действительно, связано со сбоями во времени, которые происходят сейчас в городе. Некоторые ученые считают, что здесь имеет место вмешательство чуждого нам разума из другого измерения, с которым мы не можем вступить в непосредственный контакт. — Он старательно избегал слова «воровство», поскольку, во-первых, у Граусса не было прямых доказательств, что время крадут, и во-вторых, все, что он говорил, звучало достаточно смешно, а ему не хотелось испытывать терпение святого отца. Однако священник воспринял сказанное удивительно хладнокровно.
    — Странно, что столь необычные проблемы приходится распутывать таким, как вы, — заметил отец Мойнихэн. — Разве этот чуждый разум нарушил закон?
    — Вы же знаете наших бюрократов. Закон интересует их меньше всего. Главное — обеспечить порядок.
    Отец Мойнихэн вздохнул.
    — Боюсь, мои скромные возможности позволяют мне контактировать только с себе подобными и в знакомых нам измерениях. Церковь не дерзает распространять свои догматы на существа из других миров, о которых ей ничего не известно. Очевидно, такие ограничения не касаются мирских властей. Э-э… — он с сожалением покачал головой. — Простите, мистер Копински, но, видимо, я ничем не смогу вам помочь.
    Копински уже успел прийти к такому же выводу. Кроме того, ему хотелось на досуге поразмыслить над всем услышанным. Сам того не желая, он рассказал отцу Мойнихэну больше, чем кому-либо другому. «Возможно, раньше я недооценивал священников», — подумал Копински. За второй чашкой чая они еще немного поговорили о странном поведении часов, и оба одинаково терялись в догадках по поводу природы этого явления. Наконец детектив поднялся, объявил, что ему пора идти, и по уже укоренившейся привычке сверил свои часы с каминными. И те, и другие все еще показывали одинаковое время. Он мысленно занес этот факт в общий реестр и откланялся.
    Первое, на что Копински наткнулся на обратном пути, был магазин электроники. На всех экранах в витрине были видны говорящие головы дикторов, но каждый канал показывал свое время.
    Копински обдумывал свой недавний визит. Дом священника казался таким спокойным и надежным — островок здравого смысла в безумном мире, который готов был уже окончательно сойти с ума.
00:06
    Когда Копински вернулся в Бюро, там только что перевели часы с 3:27 по местному времени на 4:00 по восточному поясному. Это означало, что потеряны тридцать три минуты, по каковой причине все носились как безумные. Уэйд не смог с ним поговорить — не было времени. Сидеть в дежурной комнате не имело смысла. Дина ушла, она за кем-то охотилась. Копински поднялся в свой кабинет на двенадцатом этаже, приготовил кофе и попробовал еще раз прикинуть, что можно извлечь из накопленного материала.
    Наиболее пострадавшими местами, судя по скорости отставания их времени от стандартного, были центральная телефонная станция, телевизионные центры, вычислительный центр университета в Вест-Сайде, автоматизированный металлообрабатывающий завод в Куинз и физический факультет Колумбийского университета. Причем во всех этих местах за последние два дня ситуация ухудшилась. Исключение составляли лишь два объекта. Сдвиг в лучшую сторону наблюдался в аэропорту Джона Кеннеди — после того, как он перестал функционировать. На телефонных станциях отставание во времени сократилось в ночную смену.
    Копински разложил перед собой листы бумаги и принялся внимательно рассматривать их. Единственное, что объединяло все учреждения, которые Копински отметил звездочками, это то, что они были крупными пользователями мощных компьютерных систем… Но так ли это? Много ли мощных компьютеров в телецентрах? Об этом Копински мог лишь догадываться. Энергетические компании тоже входили в список, но детектив не знал точно, насколько они нуждаются в суперкомпьютерах. Надо проверить. Он написал большими буквами слово КОМПЬЮТЕРЫ в своей записной книжке и обвел его красной ручкой. Затем вглядывался в него какое-то время, как бы ожидая, что оно подскажет ему ответ. Но слово молчало…
    Сыщик поднял трубку и позвонил в международный аэропорт Джона Кеннеди. Ему повезло — удалось дозвониться со второй попытки. Через пару минут он разговаривал с Марти Фассероу — инженером, ответственным за работу практически всех компьютерных терминалов аэропорта. Копински поинтересовался, не связана ли данная проблема так или иначе с компьютерами. Не наблюдал ли инженер отклонений в их работе?
    Тут последовала долгая пауза, наводившая на мысль, что вопрос Попал в точку. Затем Фассероу ответил:
    — Я не назвал бы это отклонениями, но…
    — Все же что-то не в порядке?
    — Плохо с таймированием и синхронизацией. Такое впечатление, что с внутренними часами дело обстоит хуже, чем с внешними. Программы работают нормально, но медленнее, чем следует. Иногда задержка достигает двадцати пяти процентов. По крайней мере, так было, когда мы пытались войти в нормальный график. А когда временно приостановили операции, процент снизился до пяти или шести.
    — Вы полностью остановились? Я имею в виду компьютеры.
    — Нет. Мы оставили функции управления и регистрации. Но контроль над воздушным пространством в этом регионе исходит из зоны, не подверженной искажениям. Таким образом мы избавились от самых тяжелых нагрузок.
    Копински торопливо записывал.
    — О’кей, — произнес он наконец. И потом спросил самым будничным тоном: — Наблюдалось еще что-нибудь необычное?
    — Ну, да, была еще одна веселая штука — до вчерашнего утра. В машинах… какое-то время там было что-то вроде… красной дымки. Все внутри покраснело — знаете, как в фотолаборатории. А когда мы посветили фонарем, чтобы посмотреть, в чем дело, свет от фонаря тоже стал красным. Мы с таким явлением сталкиваемся впервые.
    — Сейчас красная дымка есть?
    — Нет. Она исчезла вскоре после того, как мы церешли на дежурный режим работы.
    — Что ж, спасибо, мистер Фассероу. Вы нам очень помогли. Если произойдет еще что-нибудь странное, дайте знать.
    — Обязательно. Всегда рад помочь.
    Копински оставил инженеру номер своего телефона и повесил трубку. Затем позвонил коллегам Фассероу в Ньюарке и Ля-Гардиа, надеясь узнать, не было ли подобного явления и у них. Оказалось, отставание компьютеров в последнее время было двадцать три процента. Наконец Копински спросил:
    — Простите мое любопытство — не происходит ли чего-нибудь необычного внутри ваших компьютеров? Не появляется ли красное свечение, напоминающее дымку?
    — Откуда вы знаете? — спросил начальник отдела. В его голосе звучали подозрительные нотки.
    — Просто в аэропорту Джона Кеннеди было то же самое перед тем, как они закрылись. И никто не понимает, в чем дело.
    — Мы тоже.
    Остаток дня Копински провел, пополняя список новыми объектами и обзванивая их. Теперь в круг его интересов входили Центральная телефонная станция, Бюро погоды, вычислительные центры самых крупных банков и нескольких госпиталей, а также ряд научно-исследовательских центров. Он понял, что может растянуть свой рабочий день дольше обычного, потому что часы во многих местах, куда он звонил, продолжали показывать дневное время. Люди, с которыми беседовал Копински, соглашались с ним, что за окном темно, чего, судя по времени на их часах, быть не должно. Обнаружилось, что даже в одних и тех же местах время, которое показывали искусственно созданные приборы, не соответствовало времени суток. Он позвонил в дежурку, и ему сказали, что солнце зашло на шесть минут раньше положенного срока, если верить часам в Бюро, которые недавно были переведены по восточному поясному времени.
    Копински устало откинулся в кресле. Стол был завален бумагами. Огромное количество цифр — и никакого ключа к ним. Он не умел думать, как компьютер, но к своей «персоналке» подходить боялся.
    Он спустился в библиотеку, нашел крупномасштабную карту Нью-Йорка, принес ее к себе в кабинет и повесил между столом Дины и своим. Потом заказал пиццу с перчиками, салями и салат, чтобы продержаться до вечера, закатал рукава и принялся составлять схему, которая, как он надеялся, поможет прояснить ситуацию.
    На дедовских часах было 9:25, когда позвонила Дина (но 9:21, по электронным часам на его правой руке и 9:02 по часам Бюро на стене, которые были переведены на восточное поясное время в 6 вечера, и 8:26, если верить портативному телевизору, который он поставил в углу кабинета). Обычно, если помощница хотела найти Копински вечером, то сначала звонила домой, потом в тройку его любимых баров. Она поступила так и на этот раз, но нигде не обнаружив своею шефа, позвонила в офис. Значит, дело было срочное.
    — Астрономы помочь особо не могут, — сообщила Дина. — Но, мне кажется, я нашла ученого, с которым стоит поговорить.
    — Вы хотите сказать, что нашли такого ученого, чьи рассуждения я буду в силах понять? — недоверчиво спросил Копински.
    — Ну, этот парень говорит по-английски, и даже довольно разумно.
    — Где вы? И какого черта вы сейчас не сидите дома, а стучитесь в чужие двери? Вас что, хозяйка выгнала из квартиры?
    — Я нахожусь в НВЦ — Научном вычислительном центре. Его еще Называют Сайкомпом. Это совсем новое здание в Ист-Сайде, рядом с Мостом Куинсборо. Здесь целый компьютерный город. Они берут заказы на выполнение разной научной работы, которая требует больших вычислений. По-настоящему больших, понимаете? Это… — (Копински живо представил Дину, которая одной рукой копается в своих записях, а другой держит телефонную трубку), — такие науки, как космология, физика частиц, макроэкономические модели, инженерное моделирование… Здесь уйма специального компьютерного оборудования, которое вы больше нигде не найдете.
    — О’кей, я понял, — прервал Копински. — Что это нам дает?
    — Не могу сказать точно, сколько слов у эскимосов для определения паники, но в НВЦ началась именно паника. Мы думали, что больше всех пострадали телефонные станции и телецентры, но здесь еще хуже. Что показывают ваши механические часы, Джо?
    — Девять двадцать шесть.
    — Правильно. А я только что звонила в NBC, у них 8:30. — Краем глаза Копински заметил, что это близко к тому, что показывает его телевизионный канал, а он принадлежал другой сети.
    — Но здесь, внутри института, только 7:21. — продолжала Дина. — Они на час отстают даже от сети телекоммуникаций. Я с таким сталкиваюсь впервые. Здесь все вверх дном.
    — Как вы узнали об этом институте?
    — Мне подсказали на NBC. По-моему, люди, имеющие дело с компьютерами, лучше понимают, что происходит.
    — Возможно. Скажите, а кто тот человек, с которым мне стоит поговорить?
    — Его зовут доктор Грэхэм Эрингер. Он физик и занимается… Минутку, вот. Тема его исследований: «Электромагнитный пинчевый шнур в догравитационной плазменной Вселенной».
    — И ему понятно, что происходит? — спросил Копински.
    — Он заинтересовался идеями Граусса. Кроме того, инженеры выключили машину, на которой он работал, так что теперь у него уйма свободного времени. Мне кажется, надо поговорить с ним, Джо. Эрингер производит впечатление вполне разумного человека.
    — Ладно, попробуй договориться с ним на утро… Да, и еще. Спроси, не наблюдали ли они чего-нибудь необычного в этих своих компьютерах? Может, красный свет или странную красную дымку?
    В голосе Дины послышалось удивление.
    — Ну да, конечно! Все только о ней и говорят. Поэтому и выключили машину Эрингера. А вы откуда знаете?
    — Ну, детка, не думай, что ты одна в Бюро такая умная, — самодовольно произнес Копински, разваливаясь в кресле. — Я ведь тоже кое-что смыслю в расследовании.
    Положив трубку, он всмотрелся в свои записки и задумался: почему же все-таки паникуют в институте, где побывала Дина? Часы там показывают только 7:21. И времени у них остается больше, а не меньше.
    Но почему пришельцам вздумалось красть время в одних местах и оставлять в покое другие? Почему им больше нравится время телекоммуникаций, а не время, скажем, Бюро расследований… и почему дневное время они предпочитают ночному? Все это очень странно. Он налил себе еще кофе и стал наносить цифры временных аномалий на листы прозрачной целлулоидной пленки, которыми накрыл карту города. Копински надеялся, что доктор Эрингер поймет в его схеме больше, чем удалось ему самому.
00:07
    На следующее утро Копински обнаружил на своем столе записку от Эллиса Уэйда вместе с копией факса от Граусса. Насколько понял Копински, хитроумный немец выдвинул теорию, что с помощью энергии, затрачиваемой при рождении пар элементарных частиц, можно каким-то образом послать сигналы пришельцам, так беспардонно потребляющим нью-йоркское время. Власти в Вашингтоне считали, что проверить надо все версии, и направили Граусса в лабораторию Ферми, где ему предстояло возглавить группу, которая начнет соответствующий эксперимент.
    Доктор Эрингер появился минут через десять. Его представила Дина.
    — Доктор Грэхэм Эрингер из Сайкомпа.
    Мужчины обменялись рукопожатиями. Эрингер оказался высоким, атлетически сложенным человеком лет тридцати пяти, со здоровым румянцем на спокойном и улыбчивом лице, с копной светлых волос. Грэхэму очень шла его коричневая спортивного покроя куртка, пуловер и светло-голубая рубашка с расстегнутым воротом.
    — Извините за опоздание, мистер Копински, — сказал он. — Сегодня утром был очередной кризис. У нас постоянные сбои во времени. Впрочем, вам об этом, конечно, известно.
    — Везде сейчас одно и то же, — вздохнул детектив.
    Эрингер повернулся к карте на стене.
    — Очень интересно. Тут у вас я впервые вижу попытку систематизации общей картины. — Он вскинул руку. — Мне кажется, что следующим шагом должна стать сортировка данных по времени.
    — Я как раз собирался этим заняться, — сказал Копински.
    Эрингер и Дина углубились в работу. Через час физик сообщил:
    — Точек пока маловато, но многое уже ясно. Мы прибавляем кое-какие цифры, которые я прихватил с собой. Они, в основном, относятся к компьютерным установкам.
    — Вы считаете, что все это имеет отношение к компьютерам? — спросил Копински.
    — Возможно. Ведь самые большие отставания по времени наблюдаются там, где имеются мощные вычислительные машины.
    — Например, у вас в Сайкомпе.
    — Да, именно так.
    — А у вас там было странное красное свечение внутри процессоров?
    — Да. Поэтому инженеры и отключили машину, на которой я работал. Они хотели исследовать дымку. На других установках, как вам известно, наблюдалось то же самое.
    — На ваш взгляд, что это такое?
    Эрингер присел на краешек стола и начал объяснять:
    — Судя по результатам измерений, потери времени не постоянны в пределах одного объекта, — он повел рукой, — даже размером с это здание. Замедление может быть разным в двух точках, расположенных на близких расстояниях. Например, на двух часах, находящихся в одной и той же комнате. Я заметил также отсутствие корреляции между временем по солнцу и тем, которое показывали часы в разных местах. — Копински кивнул. — Похоже, что самые большие отставания во времени происходят внутри шкафов с мощными процессорами и блоками памяти, — продолжал ученый. — Там они достигают тридцати процентов. А обыкновенные часы, находящиеся в этой же комнате, могут терять всего шесть-семь процентов. — Эрингер виновато улыбнулся, как будто сами явления, о которых он говорил, были слишком странными, чтобы воспринимать их всерьез. — Лично мне кажется, что это локальное красное смещение. Время внутри шкафа замедляется достаточно, чтобы вызвать видимое удлинение световых волн. Вы знаете, что такое красное смещение?
    — Потеря времени — это, можно сказать, то же самое, что и его замедленное движение, — вставила Дина. Она стояла на цыпочках на стуле, прикрепляя к карте первый лист пленки с отсортированными данными. — Чем медленнее течет время, тем свет становится краснее. Цвета зависят от частот, которые, в свою очередь, зависят от времени. И когда время меняется, происходит смещение.
    — Совершенно верно, — кивнул Эрингер.
    Копински с минуту подумал, потом спросил:
    — Именно поэтому телеканалы необходимо время от времени подстраивать?
    Доктор снова кивнул.
    — Именно так.
    «Слава Богу, хоть какие-то факты начинают выстраиваться в цепочку», — подумал Копински и спросил:
    — А как насчет идеи Граусса? Этот парень убежден, что время воруют пришельцы.
    Эрингер снова виновато улыбнулся, но тут же посерьезнел:
    — Я не вижу здесь никакой причинно-следственной связи. Даже если время пропадает, это еще не означает, что кто-то его намеренно крадет. При всем моем уважении к коллеге, я бы ответил…
    Зазвонил телефон.
    — Извините, — пробормотал детектив и взял трубку.
    — Копински слушает.
    — Джо, это Гарри из дежурной комнаты. Тебя здесь спрашивает какой-то отец Мойнихэн. Можно ему подняться наверх?
    Копински удивленно поднял брови.
    — Конечно. Я встречу его у лифта.
    — Кто это? — спросила Дина, все еще стоя на стуле. Она выронила лист, который не успела приколоть к стене, попыталась подхватить его и чуть не упала.
    — Священник, — пояснил Копински.
    — А зачем он пришел?
    — Хороший вопрос.
    «Итак, Эрингер полагает, что доктора Граусса малость занесло», — размышлял Копински по дороге к лифту. Ему стало интересно, удастся ли Грауссу уговорить ученых из лаборатории Ферми продолжать эксперимент, если те разделяют точку зрения Грэхэма.
    На этот раз отец Мойнихэн был в сутане с высоким стоячим воротником и черном плаще. В одной руке он держал складной зонт, в Другой — кожаный портфель. Священник извлек из него сверток и сказал:
    — Вчера я обещал вам чай, но забыл отдать. Случилось так, что я Проходил мимо, вот и решил занести. Пенджабский — один из моих самых любимых сортов.
    — Э-э, спасибо, — Копински взял сверток. — В заваренный чай добавляется половина ложки сахара и немного молока. Правильно?
    — У вас великолепная память. Да, кстати, может быть, вас заинтересует вот это? — Отец Мойнихэн сунул руку в портфель и начал вытаскивать оттуда книги. — Я взял несколько работ, посвященных мистическому опыту. Не знаю, много ли в этих сочинениях пользы, но готов оставить их вам.
    — Во всяком случае мы все тщательно изучим, — заверил Копински, принимая книги.
    — И еще я обратил внимание: вас заинтересовало, что часы в святом Вите показывали такое же время, что и ваши, карманные. Вы тогда записали цифры, — продолжал отец Мойнихэн, снова шаря в портфеле. — Я решил провести небольшое исследование. — Он вытащил черную тетрадь и раскрыл ее. Копински увидел ряды аккуратно записанных цифр. — Здесь данные по всем нашим церквям и прочим учреждениям в округе. У меня был хороший повод поговорить по телефону с моими коллегами.
    Копински благодарно улыбнулся.
    — Вы потратили столько времени!
    — Мне и самому было интересно.
    Копински чувствовал, что не может просто поблагодарить отца Мойнихэна и распрощаться, не предложив ему чашки чая.
    Они вошли в кабинет. Копински представил отца Мойнихэна и объяснил, в чем дело. Эрингер очень обрадовался тетрадке священника и стал наносить цифры из нее на листы, покрывающие карту.
    — Интересно, — заметил ученый. — Похоже на оазисы в пустыне. Есть места, которые неразбериха со временем почти не затронула.
    — Островки здравого смысла, — пояснил отец Мойнихэн. — Разве я об этом вчера не говорил?
    — Говорили! — согласился Копински.
    — Есть и другие острова, такие, как Сайкомп, — продолжал Эрингер, указывая на карту. — Там происходят самые большие отставания во времени. Вот посмотрите — они явно локализованы.
    — Ага, — отец Мойнихэн подошел поближе, с интересом разглядывая схему.
    — В этих местах, как правило, расположены мощные компьютерные системы, — объяснил Копински.
    — В самом деле? — Священник приподнял лист, чтобы посмотреть, что находится под ним, потом еще один.
    — Вообще-то, я думаю, все не так просто, как кажется, — заметил Эрингер. — Ведь телецентры не пользуются такими уж мощными компьютерами, однако входят в число пострадавших. То же самое относится и к телефонным станциям. А еще коммунальные предприятия.
    — В чем же тогда дело? — спросил Копински.
    — Может, все это имеет отношение к электричеству, ведь именно с ним связаны компьютеры, — ответил Эрингер. — Возможно, эффект связан с работой в режиме быстрого переключения. И, похоже, с плотностью энергии… Но, скорее всего, зависимость более сложная и включает оба эти фактора.
    — Что это нам дает? — спросила Дина.
    — На данный момент ничего, — признал Грэхэм.
    Отец Мойнихэн вернулся к первому листу и снова принялся внимательно изучать его, бормоча время от времени «да, так» и «понятно». Остальные молча и с любопытством наблюдали за ним. В конце концов священник отошел от карты и окинул взглядом присутствующих.
    — Значит, так. Я, как вы понимаете, не сведущ в компьютерах, но немного разбираюсь в характерных признаках распространения эпидемии. Посмотрите, ее начальные источники здесь, здесь и здесь. Далее мы можем проследить вторичные центры и рост в последующие два дня. Распространение прекратилось после закрытия аэропортов.
    — Отец Мойнихэн развел руками, как бы желая сказать, что присутствующие могут думать что угодно, но факты именно таковы. — Оставьте в покое пришельцев, — предложил он. — Если вас интересует мое мнение, надо искать жуков.
    — Жуков? Вы хотите сказать, что дело в насекомых? — Дина в отчаянии махнула рукой. — Это еще большее безумие! — Ей никто не успел ответить, так как снова зазвонил телефон, и она сама сняла трубку. — Это вас, — сказала Дина, протянув ее Эрингеру. — Из Сайкомпа.
    Физик слушал невидимого собеседника, и лицо его становилось все серьезнее. Наконец он сказал:
    — Сейчас буду, — и повесил трубку. — Ситуация резко ухудшилась — красная дымка распространяется по помещениям. Вдобавок ко всему возникли необычные явления и в самом здании. Возможно, нам придется полностью прекратить все работы. Я должен вернуться и посмотреть, что там можно сделать.
    — Не возражаете, если я поеду с вами? — спросил детектив.
    — Пожалуйста. У вас есть какие-то идеи?
    — Нет. — ответил Копински и обратился к Дине: — Продолжайте заниматься картой. Кажется, мы сдвинулись с мертвой точки. Пусть вам поможет кто-нибудь из техников — в общем, тот, кто понимает, что такое работа… в режиме быстрых электронных переключений и высокой плотности энергии.
    — Хорошо, — кивнула Дина.
    — А я отправлюсь по своим делам, — заявил отец Мойнихэн. — Рад, что смог вам помочь.
    — Может, даже больше, чем вы думаете, — подтвердил Копински.
    Они вышли.
    Все такси были заняты и, не останавливаясь, мчались мимо, напоминая участников автогонок Индианаполис-500. К счастью, одно остановилось прямо перед Бюро. Из него вывалился толстяк в коричневом пальто. Он буквально швырнул шоферу двадцатку и нырнул в соседнюю дверь здания, не позаботившись о сдаче.
    — Вот, все сейчас так, — усмехнулся шофер, пряча деньги, пока Копински садился в машину. — Не знаю, что происходит в городе, но лучших времен не видел. Куда вам, джентльмены?
    Ученый назвал адрес и сел рядом с детективом.
    — Итак, что же такое пинчевый шнур в догравитационной Вселенной? — осведомился Копински, когда машина отъехала.
    Эрингер даже присвистнул от удивления.
    — Скажите, как вы смогли так натренировать свою память? Вы ведь ничего не смыслите в этих вещах…
    — Работа такая, — усмехнулся польщенный детектив. — Все время приходится приставать к людям с вопросами, повторять их, вот и запоминаешь ответы. Кстати, это не всем нравится. Кому приятно, когда тебя подлавливают на каждом слове.
    — Почему же вы выбрали такую работу?
    — С детства любил во все совать свой нос. И однажды подумал, почему бы не получать за это деньги.
    Они свернули на Девятую улицу и чуть не столкнулись с «тойотой», которая ехала на красный свет.
    — Так что же такое эти шнуры? — повторил свой вопрос Копински.
    — Ну… мы сейчас в общем-то уверены, что общеизвестная теория происхождения Вселенной в результате Большого Взрыва ошибочна. Его никогда не было. Во Вселенной не хватает массы, чтобы силы гравитации могли создать галактики за пятнадцать миллиардов лет, в течение которых, как считается, она была сформирована. Существуют значительно более мощные силы. Я занимаюсь сжатием первоначальной плазмы в пинчевые шнуры с помощью электромагнитных сил, которые в триллионы раз превышают силы гравитации. Гравитационный коллапс был гораздо позднее.
    — Вот как? — поддержал разговор Копински.
    — Эта теория оптимистична, потому что она приводит к картине развивающейся Вселенной — в отличие от другой теории, согласно которой весь мир катится к тепловой смерти. Эти теории отличаются друг от друга в корне.
    — Вы хотите сказать, что Вселенная постепенно раскручивается, а не падает вниз?
    — Совершенно верно. Мы удаляемся от точки равновесия, при этом возникают большие разницы в температурах, а они увеличивают потоки энергии. Экстраполяция второго начала на всю Вселенную попросту неверна. — Он немного помолчал, потом резко сменил тему. — Вы, видимо, по роду своей деятельности встречаетесь с разными людьми…
    — Уж это точно, — подтвердил Копински. — Большинство, конечно, мерзавцы, идиоты или сумасшедшие. Но встречаются и славные люди, ради них и стоит работать.
    — Этот священник, который пришел в кабинет, — вспомнил Грэхэм, — отец Мойнихэн, кажется, интересный человек.
    — Безусловно. Когда-то он работал в Африке. Миссионер-медик. Специализировался на заболеваниях, вызываемых насекомыми, и до сих пор держит у себя в подвале термитов. Что-то вроде хобби.
    — Интересно. — Последовала небольшая пауза. Копински сделал вид, что не заметил, как Эрингер искоса посмотрел на него. — Эта женщина, которая с вами работает… э-э…
    — Дина?
    — Да. Она тоже очень интересный человек. И, по сравнению с другими женщинами, очень умна. Кажется, знает практически обо всем.
    — Дина — хорошая помощница, — со вздохом ответил Копински. — Мы работает вместе много лет. Я бы ни на кого ее не променял.
    — Она, как бы это лучше спросить… замужем или что-то в этом Духе? — Эрингер безуспешно старался казаться равнодушным.
    Копински удивленно поднял брови.
    — Да нет, она, кажется, совсем одинока.
    — Одинока, — повторил Грэхэм, откидываясь на спинку сиденья.
    — Странно… В ней столько милой непосредственности…
    Копински отвернулся и стал смотреть в окно на мелькающие мимо машины. «Милая непосредственность» — такое определение ему и в голову не приходило.
00:08
    Площадка около здания Научного вычислительного центра на Восточной Пятьдесят девятой улице выглядела как место национальной катастрофы. Вдоль всего здания выстроились пожарные машины с развернутыми шлангами и выдвинутыми лестницами. Но пожарные в нерешительности переминались с ноги на ногу — тушить было явно нечего. Впрочем, вызвали их недаром: окна второго и третьего этажей ровно светились жутковатым багровым заревом. Улица была перекрыта, повсюду виднелись беспорядочно припаркованные полицейские машины. Солдаты в форме национальной гвардии разгружали из армейских грузовиков ящики и катушки с кабелем. В стороне сиротливо стояли эвакуированные сотрудники Сайкомпа. Отступив на несколько шагов назад. Копински еще раз посмотрел на здание вычислительного центра. Он заметил, что в тех комнатах, которые особенно густо затянуты красной дымкой, люминесцентные лампы светятся как-то необычно ярко. Но свет этот был не белым, как обычно, а красным. Через большую стеклянную дверь было видно, что свет на первом этаже внутри здания тоже стал красноватым, хотя и не таким багровым, как на верхних этажах. Нечто странное чувствовалось и в фигурах людей, в том, как они двигались. Их позы и жесты, то, как они входили в двери и пересекали вестибюль — все говорило о спешке и волнении. Но неестественная плавность движений делала всю эту пантомиму нереальной. И вдруг Копински понял, почему складывается именно такое впечатление. Фактор замедления времени здесь увеличился до такой степени, что стал заметен. Люди, за которыми он наблюдал, в буквальном смысле жили в другом времени.
    Он подошел к одному из патрульных и предъявил ему свою карточку.
    — Копински, городское Бюро. Что здесь происходит?
    — Сам не пойму, — ответил патрульный. — Знаю только, что это какой-то большой вычислительный центр. Говорят, будто неразбериха со временем дошла здесь до крайности. Отовсюду этот чертов красный свет.
    — А почему здесь военные?
    — Ни один телефон не работает. Они устанавливают полевые линии. — Полицейский озадаченно покачал головой. — Похоже, из Нью-Йорка пора сматываться. У нас в Вайоминге такого не бывает.
    Подошел доктор Эрингер с каким-то человеком в халате, которого он представил как Чака Миликена — инженера из архитектурной фирмы, которая участвовала в проектировании центра. Его вызвали для изучения внезапно появившихся дефектов конструкции здания. Это было последней новостью. Как правило, неполадки наблюдались в тех местах, где время замедлилось особенно сильно.
    — Хуже всего в подвале, где у нас сеть мощных компьютеров. На них проводилось сравнительное климатическое моделирование, — сообщил Эрингер. — Оттуда начала распространяться эта красноватая дымка. Военные пытаются приспособить полевые телефоны с подстраиваемыми частотами на случай, если и в других местах здания ситуация ухудшится. Но давайте войдем внутрь и посмотрим, что там делается.
    — Вы уверены, что это безопасно? — с сомнением спросил Копински.
    Несмотря на серьезность ситуации, ученый улыбнулся.
    — Думаю, да. Все, что мы видим, всего лишь эффект нашего восприятия. Следуйте за мной.
    Они перешли через дорогу. Стоявший у входа полицейский отступил в сторону и пропустил их. По мере приближения к стеклянной двери красный свет внутри терял интенсивность, а движения людей становились более быстрыми и естественными. В тот миг, когда Эрингер, Копински и Миликен вошли в помещение, все приобрело вполне обычный вид. Люди вокруг спешили, кричали, размахивали руками и бегали вверх и вниз по лестницам. Рядом с ними крутил ручки настройки армейский связист; из рации доносились невнятные булькающие звуки. Еще один солдат кричал в микрофон: «Помедленнее, помедленнее! Ничего не разобрать!» Копински остановился и поглядел в окно. Теперь на улице все казалось голубым и холодным, а движения людей стали резкими, суматошными, как в старых фильмах. Он покачал головой и подошел к остальным.
    Им пришлось спуститься по лестнице, потому что все лифты вышли из строя. В подвале повторилась та же картина. Издали свет казался красным, но когда они вошли внутрь, тотчас же стал нормальным. Помещение ничем не отличалось от тех, что раньше видел Копински: блоки процессоров, множество мониторов и клавиатур, стеклянные перегородки, полы устланы плотными коврами. Эрингер пошел поговорить с техниками, которые уже вскрыли часть машин и тестировали их. На полу валялись схемы и инструкции. Копински заметил, что вскрытые блоки явственно отсвечивают красным.
    В другом помещении несколько шкафов с электроникой было отодвинуто к стене, а часть разборного пола снята. В проеме виднелось нагромождение кабелей. Двое мужчин осматривали бетонные перекрытия и опоры фундамента.
    — Это, должно быть, ваши люди, — обратился Копински к Миликену. — Что у вас за проблемы?
    Инженер указал на один из отодвинутых в сторону шкафов и развел руками:
    — Какое-то идиотство. Пол прогнулся под тяжестью стойки с электроникой, вот здесь. Не выдержала арматура. Я не представляю, как это могло случиться. Здание построено совсем недавно. С ума можно сойти!
    — А наверху, где тоже видна красная дымка? Там что-нибудь изменилось?
    — Да, на двух этажах заметно прогнулся пол. Поэтому мы вывели оттуда почти весь персонал. Но если поврежден фундамент, появится еще больше проблем. — Миликен кивнул в сторону двух людей, которые осматривали образцы, выпиленные из железобетонных плит. — Давайте узнаем, что там у Билла и Рика.
    Копински направился вслед за ним.
    — Как там с опорами пола? — спросил инженер.
    Один из его помощников держал в руках кусок металлической трубы примерно восемнадцати дюймов в длину — она была изогнута и искривлена, а сам металл как-то странно разбух. Человек показал на трубу Миликену:
    — Если бы мы имели дело с деревом, я сказал бы, что это случай сухого гниения. Сталь как будто раструхлявилась. Мы возьмем образцы для анализа, но мне кажется, что вся структура металла нарушена.
    Копински из чистого любопытства взял кусочек металла и стал его рассматривать. Он напоминал осколок бомбы.
    — Как это могло случиться, Рик? — спросил Миликен другого инженера.
    — Понятия не имею.
    — А фундамент?
    Первый инженер взял один из отобранных образцов и показал его Миликену.
    — Посмотри сам. Бетон слишком зернистый. Как будто в нем избыток песка.
    — Но этого не может быть. Бетон высшей марки!
    — Знаю. Но произошли какие-то изменения. Кроме того, что-то явно вызвало коррозию металла, но я и представить не могу, что именно.
    — Видимо, мыши, — фыркнул Рик.
    Продолжая совещаться с инженерами, Миликен передал образец Копински.
    Протиснувшись между компьютером и принтером, Копински подошел к Эрингеру, который разговаривал с техниками. Тот увидел его и кивнул в сторону раскуроченного процессора. Красный свет, который озарил всю комнату, рождался именно там — вся внутренность процессора была словно заполнена светящимся красным туманом.
    — Раньше свет был поярче, — заметил ученый. — Он потускнел после того, как выключили машину.
    — В аэропортах произошло то же самое, — напомнил Копински.
    — Верно.
    — Красное свечение исчезает, если выключить машины?
    — Кажется, да… через некоторое время. И еще вот что. — Эрингер показал полицейскому деталь какого-то механизма — небольшую ось, закрепленную в двух подшипниковых опорах. Но механизм не был больше прецизионным — металлические поверхности утратили блеск и деформировались. — Механика вышла из строя, — пояснил ученый. — Совершенно испорчена. Вентиляторы, моторы, принтеры.
    Копински осмотрел еще несколько печатных плат из наиболее поврежденных блоков. Платы покорежились, как после пожара, но следов огня на них не осталось. Он прихватил парочку в качестве вещественных доказательств.
    В подвал спустились еще двое, в которых Копински узнал членов дирекции, — это с ними Эрингер разговаривал у здания. Они отвели физика в сторону и начали что-то оживленно обсуждать. Скоро к ним присоединились архитектор с помощниками. Копински заметил, что вокруг лестницы образовалась голубая дымка. Детектив поднялся по голубым ступенькам на первый этаж и вышел на голубую улицу, которая сразу же приобрела свой обычный цвет.
    Копински нашел телефон-автомат в кафетерии на той же улице, но не смог дозвониться до Бюро, так как телефонные станции не работали. Он вернулся назад к одной из полицейских машин и попытался связаться по радио, но каналы сбились с настройки. Если во всем городе творится то же самое, то конец света близок.
    «Мыши», — вспомнил Копински слова одного из инженеров. Но мыши не грызут оборудование, железо, бетон… А будь оно деревянным, все решили бы, что это случай сухого гниения… Мысли крутились у Копински в голове. Мыши. Здания. Дерево. Деревянные здания. Падающие деревянные здания… Тёрмиты.
    «Надо искать жучков», — так говорит отец Мойнихэн. Но какое отношение к замедлению времени могут иметь жуки-древоточцы? Копински нахмурился, но вопрос не шел у него из головы. Несомненно, в словах священника что-то есть. С кем бы посоветоваться? Эрингер занят, связаться с Бюро нет никакой возможности. Оставалось только одно — еще раз поговорить со святым отцом. Копински снова подошел к полицейской машине.
    — Мне нужно в Нижний Ист-Сайд, — сказал он шоферу. — Церковь около Манхэттенского моста. Я покажу вам, как проехать. — Он забрался в машину и достал пластиковый пакет с образцами металла и бетона, которые прихватил с собой. — А после того, как высадите меня, отвезите это в лабораторию. Спросите парня по фамилии Орели. Скажите, что нужен срочный анализ состава этих штук. Они взяты в том месте, где наблюдались самые большие задержки времени. Пусть бросит все и занимается только этим.
00:09
    Оштукатуренные стены подвала пресвитерии святого Вита были ярко освещены лампами дневного света. По одну сторону стояла тумба с раковиной для лабораторных опытов, а на ней — горелка и микроскоп. Многочисленные полки были уставлены колбами, штативами, пробирками и банками с биологическими препаратами. На массивном столе в углу возвышался большой террариум, на три четверти заполненный песком. Внутри ползало множество крупных насекомых янтарного цвета. Они сновали вокруг яйцевидного сооружения размером с ананас, усеянного десятками борозд и отверстий. В расположении всех этих входов и галерей была заметна определенная система.
    — Совсем как Гранд Централь в час пик, — заметил Копински.
    — Это экземпляры семейства Apicotermes. Обитают главным образом в бассейне реки Конго, — пояснил отец Мойнихэн. — Их муравейники имеют настолько сложную структуру, что равной ей не найти во всем животном мире. Термиты этого вида обитают исключительно под землей. Однако вам, вероятно, известно, что существуют и другие виды, которые строят термитники огромной высоты. В Австралии они достигают двадцати футов. Представляете, если бы мы строили дома высотой в милю.
    — Им не надо заботиться о лифтах, — сказал Копински, вглядываясь в стеклянную стену. Тела термитов казались мягкими, безо всякого следа жесткого хитинового панциря. — Я всегда думал, что термиты — это нечто вроде муравьев. Но они не похожи на муравьев.
    — Одно время их называли белыми муравьями, но это неверно, — продолжал отец Мойнихэн. — Термиты — отдельный род, образовавшийся в процессе эволюции насекомых, напоминающих современных тараканов. Они относятся к отряду Isoptera, в отличие от Hymenoptera, к которому принадлежат пчелы, осы и муравьи.
    — Значит, существует много разных видов?
    — Больше, чем веснушек в ирландском лагере бойскаутов. По оценкам специалистов, в мире имеется от двух до трех тысяч видов термитов. И у них, как правило, более сложная организация общества, чем у других насекомых, живущих семьями. В процессе питания им необходимо обмениваться бактериями и симбиотическими микроорганизмами, чтобы переваривать целлюлозу, без которой они не могут существовать. — Он склонился над террариумом. — Видите вон тех? Это солдаты. Интересно, что их головы и тела служат только оружием. Сами они не могут даже есть и не способны к воспроизводству.
    Копински выпрямился.
    — А ваши ребята могут сгрызть дом так, что он развалится?
    — Это иная разновидность, — ответил священник. — Все они едят дерево, это правда, но настоящий вред зданиям могут принести только калотермитиды из семейства древоядных.
    — Да уж, — сказал Копински. — Они откусывают кусочек здесь, кусочек там, сначала вы ничего не замечаете, а в один прекрасный день весь ваш дом становится дырявым, как сито.
    Отец Мойнихэн отошел от террариума и продекламировал:
    — Пришел какой-то муравей и закусил бревном. Вот отчего кузина Мэй свалилась в подпол кувырком.
    — Вы и стихи о них пишете? — удивился Копински.
    — Это написал Огден Нэш.
    — А, понятно… То, что для нас является хорошим строительным материалом, для них — еда.
    — Можно сказать и так, — согласился священник. — Простите, но У вас к насекомым довольно странный подход. Подозреваю, вы подводите меня к какой-то мысли.
    Копински посмотрел ему в глаза.
    — Святой отец, что вы думаете о других вселенных, которые, как нас все время убеждают ученые, существуют в иных измерениях?
    — А почему вы именно сейчас спрашиваете меня об этом?
    — Будет ли одно и то же… э-э… вещество казаться тем же самым Нам и какой-нибудь твари из другой вселенной? — Копински постучал по тумбе. — Вот это, например. Для нас это твердый материал. Крепкий и прочный. А не покажется ли он какому-нибудь пришельцу лакомым сыром?
    — Хорошенькую загадку вы мне загадали, — удивился священник.
    Детектив наконец решился высказать мысль, которая крутилась у него в голове с тех пор, как он покинул Сайкомп.
    — Когда вы сегодня утром были в Бюро, то порекомендовали нам искать насекомых. — Он махнул рукой в сторону террариума. — Сейчас эта идея может показаться безумной, я понимаю, но думаю, что вы к таким привыкли. Возможна ли ситуация, когда то, что является неким веществом в одной из вселенных, в нашей воспринимается как время? Вы меня понимаете? А если в той вселенной есть жуки, которые едят это вещество, то они будут способны прогрызать дырки в нашем времени, как насекомые, которые питаются деревом.
    Отец Мойнихэн вытаращил глаза.
    — Жучки? Жучки едят время? — повторил он.
    Копински пожал плечами:
    — Я выслушал вас, выслушал физиков и понаблюдал за тем, что у нас происходит. Это единственное, что мне приходит в голову.
    Как и ожидал Копински, священник не стал сразу высмеивать эту идею. Сначала он задумался.
    — Вы хотите заставить меня поверить в невероятное, — произнес он наконец.
    — Я не утверждаю, что это именно так, — возразил Копински. — Я просто спрашиваю, считаете ли вы подобное возможным.
    — Ну, в этом мире случались и более странные вещи, которые нам с вами трудно представить, — заметил святой отец.
    — Значит, возможно?
    — Это ваша теория, а не моя. Такие вопросы мы должны задавать ученым.
    — Мы?
    Отец Мойнихэн слегка обиделся.
    — Ну, конечно, мы. Теперь, когда вы возбудили мое любопытство, не станете же вы отстранять меня от расследования?
    Детектив кивнул:
    — Не возражаю.
    — Я предлагаю еще раз встретиться с этим человеком, Эрингером. Он один из немногих, кто больше любит слушать, чем говорить.
    — Идет. Только сперва мне надо выяснить обстановку в конторе. Связь повсюду нарушена, и нам, возможно, не удастся дозвониться до Грэхэма. Не могли бы вы сходить на Пятьдесят девятую улицу и любым способом вытащить его из Сайкомпа, а потом прийти с ним в Бюро? — спросил он священника. — Давайте встретимся там через час. Спросите кабинет Эллиса Уэйда. Это мой начальник. А его шефа зовут Лэнглон. Я буду у одного из них.
    Они вышли из подвала и поднялись по лестнице, ведущей к входной двери.
    — Через час, — уточнил отец Мойнихэн, пока они надевали пальто. — Сколько на ваших?
    Копински достал серебряные часы и сверил их со старинными ходиками, степенно тикавшими рядом с вешалкой для шляп. К его удивлению, карманные часы отставали на шесть минут. Он продемонстрировал их отцу Мойнихэну, но священник лишь поднял брови и пожал плечами, как бы желая сказать: детектив волен думать, что ему угодно.
    Поразмыслив, Копински поставил свои часы по часам Мойнихэна. Они вместе дошли до конца квартала, а затем разошлись каждый в свою сторону.
    Как и предполагал Копински, Бюро было завалено сообщениями, которые подтверждали лавинообразный рост хаоса. Практически все телефоны в городе молчали — красная дымка витала и над телефонными станциями. Покинул рабочие места служебный персонал ряда крупных компьютерных центров. Люди были эвакуированы еще из нескольких зданий — их конструкции тоже были повреждены. Центр обработки данных в Уэст-Сайде и расчетный отдел одного из крупных банков близ Бродвея начали разваливаться. Тысячные толпы наводнили улицы. Все туннели и мосты из Манхэттена были забиты машинами.
    Копински проверил, доставлены ли в лабораторию образцы, которые он прислал из Сайкомпа, потом отправился в свой кабинет на Двенадцатом этаже. Дина и мобилизованный ею инженер-электрик из Технической службы как раз заканчивали свои труды над картой. Фамилия электрика была Хасли; он работал в отделе совсем недавно. Выглядел он так, как и положено заправскому технарю: стрижка «ежик», рубашка с короткими рукавами, из нагрудного кармана торчат ручки, линейка и калькулятор.
    — В основном это большие компьютерные центры, но есть и другие объекты, — ответил электрик на вопрос Копински. — Похоже, что временные сдвиги чаще происходят там, где частое переключение электричества сочетается с высокой плотностью энергии. Это пока все, что я могу сказать. Нужны детальные исследования.
    — Очень похоже на то, что говорил Грэхэм, — заметила Дина.
    — Неплохо для начала, — сказал Копински. — А теперь попробуем взглянуть на дело под новым углом. — И он коротко изложил собственную теорию, упомянув и реакцию отца Мойнихэна, а в заключение добавил: — Только не говорите мне, что все это из области фантастики. У вас есть что-нибудь получше?
    Ничего «получше» у Дины не было.
    — Мне кажется, тут что-то другое, — это было все, что она могла сказать.
    Хасли ошарашенно покачал головой.
    — Жуки из другого измерения, которые едят время? Я инженер-электрик и изгонять злых духов не умею.
00:10
    В приемной Уэйда на пятнадцатом этаже Руфь доблестно отбивалась от разбушевавшейся толпы. Огоньки селектора на ее столе сверкали, как рождественская елка. Копински удалось выяснить, что Уэйд спасся бегством на верхние этажи. Он подбодрил Руфь и вышел вместе с Диной и Хасли.
    Их поиски завершились на шестнадцатом этаже в кабинете начальника Уэйда, Дэвида Лэнглона. Лэнглон был слишком хорошо воспитан, чтобы самостоятельно выпроваживать незваных посетителей, и обычно переадресовывал их Уэйду. Поэтому его секретарша не обладала опытом Руфи по части охраны внутренних покоев шефа и, конечно, не могла справиться с таким пронырой, как Джозеф Копински.
    Лэнглон сидел за своим столом, Уэйд — в кресле напротив. Оба одинаково стеклянными глазами взирали на Граусса, который стоял у противоположной стены перед доской, покрытой графиками и формулами.
    Подобная ситуация не вписывалась ни в какие уставы и инструкции, да и Лэнглон был слишком озадачен, чтобы помешать вторжению Копински. Уэйд сделал попытку остановить своего подчиненного, но Копински с ловкостью профессионала обошел его и изложил шефу свою версию.
    Когда он закончил, в комнате установилась оглушительная тишина. Лэнглон и Уэйд беспомощно смотрели друг на друга, потом — оба одновременно — повернулись к ученому. Граусс застыл у доски. Глаза его бешено вращались за толстыми линзами очков.
    — Жуки! — произнес он наконец. — Мы тут санимаемся серьесными фещами, мошно скасать, делаем прорыф ф науке, а фы нам кофорите о каких-то жуках? При чем тут жуки? Откуда они фоопще фсялись?
    — Док считает, что вы чокнутый, — перевел Уэйд.
    — Ну уж не больше, чем он, — парировал Копински. — Откуда следует, будто кто-то намеренно крадет время? Послушайте, вот мы составили карту данных. Посмотрите сами. Это вовсе не похоже на работу шайки воров. Это, скорее, напоминает распространение эпидемии насекомыми. У нас есть специалист, который может пролить свет на это дело.
    Граусс замахал руками, как шкипер, севший на мель у берега Миссисипи.
    — Но у пришельцы есть мотиф! Они хотеть фремя, чтобы жить карашо и у них есть технологий, чтобы фзять его. Но жуки? Зачем этим жукам фремя? — Он махнул рукой в сторону Копински. — Он каворит, эссен? Кушать? Как они едят фремя? Какой питательный ценность иметь фремя? Сколько калорий в отин час?
    Копински покачал головой.
    — Для них это не время, а еда.
    — Они могут превращать одно в другое, — вмешалась Дина. — Это вроде того, как энергия и масса переходят друг в друга в нашей Вселенной… Пространство и время в эйнштейновских системах отсчета…
    Граусс заморгал. Уэйд удивленно посмотрел на женщину. Хасли кивнул.
    — Мне кажется, есть достаточно оснований, чтобы пересмотреть весь ход расследований, — произнес Лэнглон. По его тону было ясно, что он мечтает об одном — как-нибудь прекратить этот диспут. Однако никто не обратил на него внимания.
    — Как эта пища и фремя, как они трансформируются? — спросил Граусс. Голос его постепенно терял уверенность.
    — Не имею понятия, — ответил Копински. — Это по вашей части. Почему бы не предположить, что такое возможно, и не поработать над этой гипотезой, вместо того, чтобы все отрицать. Надо посмотреть, куда она нас приведет.
    — Методом индукции, а не дедукции, — вставила Дина на тот случай, если кто-нибудь не понял.
    — Как мы вообще в это вляпались? — простонал Уэйд, обводя присутствующих мученическим взглядом.
    В этот момент зазвонил селектор внутренней связи. Лэнглон уставился на аппарат зачарованным взором, словно кролик на удава.
    — Лучше ответить, — посоветовал ему Уэйд.
    Лэнглон нажал на кнопку.
    — Да, Бетти?
    — Извините, что опять помешала вам, мистер Лэнглон, — послышался голос секретарши, — но у меня два джентльмена, которые хотят видеть мистера Копински и мистера Уэйда. Я сказала, что у вас совещание, но они настаивают. Один из них священник, другой…
    — Их-то я и жду, — обрадовался Копински. Лэнглон вопросительно посмотрел на Уэйда. Тот покорно кивнул, всем своим видом показывая, что хуже все равно не будет.
    — Впустите их, пожалуйста, — разрешил Лэнглон, и в кабинете появился отец Мойнихэн, а за ним Эрингер.
    — Переходя улицу перед вашим зданием, просто рискуешь жизнью, это уж точно, — весело заметил священник. — Все равно что Лэндсдаун-роуд в Дублине, когда англичане выигрывают у ирландцев в регби.
    Бетти с виноватым видом маячила в двери позади посетителей. Она была очень похожа на растерянного бобра, у которого обрушилась плотина.
    — Извините, мистер Лэнглон, но они так настаивали… — пробормотала секретарша.
    Копински представил присутствующих друг другу. Новости Эрингера состояли в том, что здание Сайкомпа объявлено опасным для жизни, люди эвакуированы, а теперь инженеры изучают прилегающий к нему мост Куинсборо, где наблюдаются те же проблемы. По пути в Бюро он узнал от отца Мойнихэна о предположениях Копински и был ими очень заинтригован. «Во всяком случае, в этом что-то есть», — так звучал его предварительный вердикт.
    Но Граусс не собирался уступать свои позиции без боя.
    — Почему тогта есть фее эти заплаты по фсему горот? Почему эти жуки едят фремя сдесь и сдесь, а не там и там? — он повел рукой в одну сторону, потом в другую. — Почему они едят фремя на телефонной станции и едят фремя в аэропорту Кеннеди, а фот ф парке и на стадионе для пейспола они его не едят? Какая разниса? Фремя есть фремя, так? Где сдесь смысл? Я не фишу.
    Уэйд с любопытством посмотрел на Эрингера. Тот лишь пожал плечами.
    Ненадолго установилась тишина. Потом Дина проговорила:
    — Интересно, что бы сказали эскимосы, если бы узнали, как много у нас слов для обозначения строительного материала.
    Уэйд непонимающе вскинул голову.
    — Что такое?
    — Видите ли, может, это как в случае с эскимосами… Для нас снег — это просто снег, а у них есть множество слов для обозначения этого Вещества, потому что оно служит им в разных целях. — Дина посмотрела на всех присутствующих в поиске поддержки, но быстро убедилась, что их взгляды лишены какого-либо понимания или одобрения. Однако она продолжила. — Так же и время для этих жучков, о которых мы говорим. Для нас это просто… — она щелкнула пальцами, безуспешно пытаясь найти нужные слова, — …просто время, всегда одинаковое. Но для них могут существовать разные виды времени. — Она медленно кивнула, как бы стараясь окончательно сформулировать мысль. — Я хочу сказать, что они могут видеть в нем разные сорта того… того, чем они питаются. Таким образом, причина, по которой они едят время в одних местах и не трогают его в других, в том, что некоторые сорта времени лучше «на вкус».
    — Лучше на вкус? — растерянно повторил Уэйд и взглянул на Лэнглона. Граусс не произнес ни слова — он стоял, сгорбившись, и был похож на тощую хищную птицу, сжимающую в когтях маркер.
    — Если это полная группа преобразований, то можно ждать чего угодно, — сдержанно заметил Хасли. — Если вещество из их вселенной аналогично времени в нашей, и наоборот, то время для этих жуков может иметь тьму разных сортов. И они различают их не хуже, чем мы способны отличить мел от сыра.
    — Или гранит от дерева, — кивнул священник. — Они отличают их на вкус, а? Честное слово, тут есть над чем поразмыслить в течение нескольких длинных дождливых воскресений.
    Казалось, каждый теперь ждал, какие идеи появятся у остальных. Эрингер медленно подошел к окну и выглянул на улицу.
    — Почему бы и нет? — произнес он, поворачиваясь. — Дина сказала, что время кажется нам всегда одинаковым, но так ли это на самом деле? Я знаю, что инструменты, которыми мы, физики, измеряем время, не различают один вид времени от другого. Но разве не правда, что мы, существа более чувствительные, чем любой инструмент, хорошо знаем, что у каждого времени свой цвет и аромат? — Он замолчал, как бы приглашая всех что-нибудь добавить, потом кивнул в сторону священника. — Отец Мойнихэн только что упомянул об этом. Мы знаем, как медленно тянется время в дождливое воскресенье и как оно летит, когда мы развлекаемся на вечеринке; или возьмем утро, когда вы собираетесь к дантисту, и утро, когда вы несетесь в аэропорт. Понимаете, что я имею в виду? Мы все знаем, что разные сорта времени ощущаются по-разному. Они даже текут с разной скоростью.
    Священник потер нос. Вид его выражал сомнение.
    — Вы хотите сказать, что повседневные дела, которые имеют смысл для людей и их Создателя, могут иметь какой-то смысл и для микробов? Нет, для меня это уже слишком. Нет-нет, с этим я никогда не смогу согласиться.
    Эрингер покачал головой.
    — Нет, я вовсе не хочу сказать, что они реагируют на происходящие у нас события, которые имеют смысл лишь на субъективном человеческом уровне. Я просто хотел проиллюстрировать свою мысль. Но величины, которые можно объективно измерить, например, скорость изменения различных физических переменных, действительно могут придавать разные характеристики различным временным интервалам, равносильные свойствам, которые различают жуки в своей вселенной.
    — Хорошо, согласен, — дал свое благословение отец Мойнихэн.
    — Например, скорость изменения электрического поля! — воскликнул Хасли. — Особенно когда это происходит регулярно, а плотность энергии выступает в качестве второй переменной. Что и присутствует во всех наиболее пораженных местах.
    — Кажется, вы поняли, — сказал Эрингер, отходя от окна.
    Хасли торопливо кивнул.
    — Теперь все сходится, — объявил он. — И почему это происходит в таких местах, как вычислительные центры или аэропорты, и почему ситуация улучшается, когда их закрывают: жуки теряют интерес и отправляются искать более лакомый кусочек.
    — Да, и почему эффект слабее на менее активных установках, таких, как персональные компьютеры, телефонные станции в ночное время или индивидуальные электронные аппараты, — согласился Эрингер.
    Копински поднял руку и с удивлением посмотрел на свой хронометр.
    — Вы считаете, что именно поэтому мои электронные часы отстают от механических? Жукам нравится электроника и… они едят там время?
    — Совершенно верно, — подтвердил Эрингер.
    — Черт! — выдохнул Копински. Он не отрывал глаз от циферблата, будто ожидал увидеть, как вокруг него начнут летать насекомые.
    — И вот почему ничего не случилось в церкви святого Вита, — продолжил священник. — Там все часы механические, как было предназначено Богом.
    Копински нахмурился.
    — Погодите. Если\все так, почему же мои заводные часы последний раз отставали от ваших?
    — Потому что вы только что вернулись из Сайкомпа, — подсказал Эрингер. — Самые большие потери времени происходят внутри мощных компьютеров. Там образуются самые большие скопления жуков и, вероятно, происходит их размножение.
    Определенно, в этом был смысл. Копински кивнул.
    — Вот почему в таких местах появлялась красная дымка, — догадался он.
    — Да. Давайте назовем это «время эпицентра». Итак, замедление начинается в эпицентре. На ранней стадии мы замечаем более вялую работу электроники, а вне машин и в непосредственной близости от них не наблюдается ничего аномального. Но, если я не ошибаюсь, замедление в эпицентре приводит к образованию чего-то похожего на «временную дыру». Это заставляет время из окружающего пространства стекать в эту «дыру», и недостача постепенно захватывает все большую область. И если поверхность в нашей Вселенной есть нечто, по чему они могут двигаться, то популяция жуков растет. Район их распространения — тоже.
    И что же дальше? — размышлял Копински. Это вроде атаки термитов: все кажется нормальным до тех пор, пока дом вдруг не начнет разваливаться.
    — Вот отчего кузина Мэй свалилась в подпол кувырком, — рассеянно пробормотал священник. Он, видимо, пришел к такому же выводу.
    — Из вычислений, которые я видел в Сайкомпе, можно сделать вывод, что местное время по соседству с машинами замедлялось почти на двадцать процентов, — добавил Эрингер. — Это как раз та величина, которая необходима, чтобы сдвинуть нормальный спектр видимых световых волн в сторону красного цвета. Что и наблюдалось.
    Копински с довольным видом посмотрел на Уэйда. Как бы то ни было, а это подтверждало его теорию.
    — Вот видите, — сказал он, как будто ему с самого начала все было ясно.
    Уэйд и Лэнглон обменялись взглядами.
    — Что вы об этом думаете? — произнес наконец Лэнглон. — Мне кажется, более безумных идей я в жизни не слыхал.
    Уэйд кивнул.
    — Я тоже. Она настолько безумна, что может оказаться верной. — Он пожал плечами, как будто извиняясь за банальность. — Но от Джо этого следовало ожидать.
    Взгляд Граусса блуждал. В какой-то момент казалось, что великий теоретик готов согласиться с их доводами, но затем он сконцентрировался и задал вопрос, ответа на который никто не знал.
    — А почему тогта эти здания, почему они падать? Теперь эти жуки будут кушать горот? Они едят фремя или они едят Нью-Йорк? Или то и трукое? Фы хотеть, чтобы мы и этому повериль?
    — Да, здесь мне тоже не все ясно, — признал Копински.
    — Я, разумеется, жду полного отчета, — вставил Лэнглон, вспомнив наконец, что он здесь начальник. Но тут селектор на его столе снова ожил, и он снял трубку.
    На этот раз Бетти не извинялась.
    — Здесь Джэк Орели из лаборатории материалов. Он принес результаты анализов, которые заказывал Копински.
    — Пусть войдет, — разрешил Лэнглон.
    Вошел широкоплечий смуглый мужчина в белой рубашке без пиджака. Он нашел взглядом Копински, открыл папку и вынул оттуда рентгеновские снимки и фотографии шлифов под микроскопом.
    — Скажу тебе прямо, Джо, никто до сих пор не видел ничего подобного, — объявил он.
    Копински кивнул на Эрингера.
    — Я просто поработал почтальоном, Джэк. Говори с ним. Это доктор Эрингер из института под названием Сайкомп; материалы были взяты именно там. А это отец Мойнихэн, он нам помогает. Остальных ты, кажется, знаешь.
    Орели выбрал одну из фотографий, подал ее физику и доложил:
    — Нет никаких признаков тех процессов, которые сопровождают нормальное старение материала. В случае коррозии металла или разрушения бетона должны присутствовать следы химической реакции и продукты распада. А здесь их нет. Состав материалов обычный, но они деформированы. И везде наблюдаются такие изменения микроструктуры, с которыми мне никогда не приходилось сталкиваться.
    — Никаких химических реакций? — повторил Эрингер. — Итак, вы утверждаете, что износ материала практически отсутствует? Чем же тогда объяснить деформации?
    Орели разложил несколько снимков на столе Лэнглона.
    — Потерь массы нет. Но уменьшилась ее плотность. Такое впечатление, что все эти материалы — стальные трубы вот на этом снимке, арматура, бетон на этом, — все они каким-то образом превратились в микроскопический пенопласт. В них полно дыр.
    — Ты хочешь сказать, как в губке? — удивленно спросила Дина.
    — Скорее, они напоминают кукурузные хлопья, — ответил Орели.
    — Конечно, в микроскопическом масштабе. — Он показал еще один снимок. — Смотрите, в этом куске металла между отдельными кристаллами видны пустоты, а сами зерна смещены.
    — Значит, мы все-таки ошиблись, — с отчаянием констатировал Уэйд. — Эти жуки едят и здания. Как термиты.
    Но Орели покачал головой.
    — Нет. Дыры образовались не от того, что кто-то выгрыз материал. Скорее, они появились в дополнение к уже существующему. — Он поднял глаза и недоверчиво покачал головой. — Как будто во всем объеме материала появилась масса трещин и пузырьков. Это привело к его расширению и скручиванию, отчего и полетела вся ваша механика.
    — Подождите, — сказал Копински. — Вы говорите, что там дыры, но не потому, что кто-то их выедает. В материале ничего не убавилось. А дыры начали появляться… из ниоткуда?
    Орели развел руками.
    — Не знаю, Джо. Что еще сказать? Сами ни черта не понимаем.
    — И это исходит из первичных очагов поражения и распространяется на соседние строения, например, на мост Куинсборо, — задумчиво произнес Эрингер. — Откуда берутся дыры? Куда уходит время?
    — Он взглянул на отца Мойнихэна; тот выглядел крайне озадаченным.
    — А что все-таки происходит с деревом, когда его грызут термиты? — спросил Копински, чтобы нарушить тягостное молчание.
    — В конечном счете они перерабатывают древесину в газ, — ответил священник. — В основном в двуокись углерода.
    — Гм.
    И тут Граусс, который в последние пять минут совершенно притих и впитывал информацию, опять вступил в разговор. Сделал он это Весьма драматически.
    — Йа! Майн Готт! Йа! — воскликнул ученый, подпрыгнув и заставив вздрогнуть окружающих. — Теперь я видеть фея картина. Фо фселенной ф том исмерений фремя и пространстфо, они конфертируемы. И жуки метаболисируют отно ф тругое. Фремя поглощается и префращается ф пространстфо. А пространстфо рассеивается, как рассеиваются термитами газы. — Он гордо посмотрел на Эрингера. — Йа? Найн? Что фы думать об этом, доктор?
    — Что он говорит? — спросил заинтригованный Уэйд.
    Эрингер недоверчиво покачал головой.
    — Гpayee полагает, что жуки едят время и выделяют пространство. Их метаболические процессы превращают одно в другое. Эта самая безумная идея из тех, что я слышал за сегодняшний день, а я бы не назвал его скучным.
    Граусс в отчаянии развел руками.
    — Почему фы думать, что это бесумие? — возразил он. — Я сегодня только и слушать отни сумасшедшие идеи. Кипотезы, которые фы ислагаете, они тоже есть сумасшетшие, и те, что он говорит, и она, и он. Почему мне нелься? А фее фместе становится расумным. Понимаете… — Он повернулся к доске и несколькими быстрыми движениями стер все, что там было.
    — Разве я сказала что-нибудь такое? — начала Дина, но ее никто не слушал. Все смотрели на Граусса.
    Немец положил губку и стал лицом к доске.
    — Положим, что оснофное урафнение имеет не обычную форму эйнштейнофский отношений между фременем и пространстфом, как это, — начал он и нацарапал наверху знакомую формулу Е=mc2. — Итак, фосьмем пространстфо, которое есть объем или длина ф кубе, и рафнять кфадрат скорость сфета. — Он написал формулу, посмотрел на нее и покачал головой. — Но в расмерностях мы фидим, что отсутстфует баланс между дфумя частями урафнений. Для сафершенность мы долшен фстафить фактор, имеющий расмерность длина помношена на фремя. — Он снова стал быстро писать, добавляя нужные коэффициенты. — Унд сдесь, из фырашений скорости мы фидим, что фактор есть итентичен интеграл по фремя от расстояний. Унд теперь мы спрашивать, какая это феличина, которая иметь такие расмерности? — Он обвел слушателей пытливым взглядом, как профессор во время лекции.
    — Ему нужен множитель, чтобы сбалансировать уравнение, — пояснил Эрингер. — И он должен иметь размерность длины, помноженной на время. В обычной механике его можно выразить в виде интеграла по времени От расстояния. А говоря попросту, что увеличивается вместе со временем, когда ничего не происходит?
    — Скука, — вырвалось у Дины.
    Селектор Лэнглона опять зазвонил.
    — На линии начальник Бюро, — объявила Бетти. — А у него на линии губернатор штата, а у губернатора — президент. Мост Куинсборо закрыт и может рухнуть в любой момент. Одна из башен Международного торгового центра начала падать. За последние полчаса эвакуировали людей еще из семи зданий; двенадцать кварталов города Закрыты для любого транспорта. Они хотят знать, что вы собираетесь предпринять. — Лэнглон уставился на аппарат с таким выражением, за которое рыба на прилавке могла бы получить приз. — Что мне сказать им?
    В комнате воцарилась мертвая тишина.
    — Так как же нам избавиться от жуков? — спросил наконец Уэйд, прерывая всеобщее молчание. Как с ними бороться? Побрызгать, отравить их? Что еще?..
    — Послушайте, не знаю, есть ли в этом какой-то смысл, но если этим жукам… в общем, если им… нравится пожирать время, которое связано с электрической активностью, то, возможно, время без электричества окажется для них несъедобно, — предположил Хасли.
    — Что-что? — вскинулся Эрингер. — Вы хотите сказать, что мы можем уморить их голодом?
    Хасли кивнул.
    — Нечто в этом роде. — Он снова пожал плечами и обвел взглядом остальных.
    Эрингер встретил вопрошающий взгляд Лэнглона — тот все еще держал палец на кнопке селектора, за которым стоял ряд ждущих ответа высоких персон.
    — Мысль неплохая, — подтвердил физик. — Надо попытаться уморить их голодом. И как знать — может, это и сработает.
00:11
    Но это не сработало.
    Копински стоял вместе с Эрингером и Диной в зале главного пульта Кон-Эдисоновского центра распределения энергии в Вест-Сайде на Манхэттене. Здесь был мозговой центр системы, которая управляла потоком энергии, текущим с тринадцати электростанций, находившихся в районе Нью-Йорка, и координировала их работу, с еще шестью другими станциями, формируя энергетический пул штата Нью-Йорк. Центр следил также за распределением газа на этой территории и контролировал отопление, которым обеспечивалось более двух тысяч потребителей.
    На панели с рядами больших обзорных дисплеев была представлена общая картина снабжения электроэнергией графств Юнион и Эссекс, штат Нью-Джерси. Для эксперимента выбрали международный аэропорт и прилегающий к нему район; его изолировали, отключив всю энергию. Предполагалось, что после прекращения всякой электрической активности таинственные «времееды» вымрут или уберутся назад в свое потустороннее царство, где они обитали до этого. Но из сообщений ученых, которые промеряли территорию прецизионными кварцевыми часами и пользовались стандартами частоты, передаваемыми извне, стало ясно, что жуки в поисках новой пищи просто мигрировали в прилегающие районы. Попытка остановить чуму не только провалилась, но и способствовала ее скорейшему распространению.
    — Да, а ведь шанс был, — вздохнул Эрингер. Физик чувствовал себя отвратительно, потому что на другом конце города в это утро рухнуло здание Сайкомпа. Несколько домов развалилось и на Уолл-стрит, а из всех мостов, действовали только Триборо и мост Джорджа Вашингтона, но и их пришлось перевести на одностороннее движение.
    Хасли повернулся от стола с разложенной на нем большой картой, над которой трудилась группа ученых и инженеров из городских служб. Они наносили на нее информацию, поступающую с измерительных станций на другом берегу реки. Координация с внешним миром сама по себе была нелегким делом, поскольку замедление времени в электронных системах Кон-Эдисоновского центра исчислялось уже приблизительно шестьюдесятью процентами. Это значило, что во внешнем мире все события происходят в полтора раза быстрее и в Центре постоянно приходилось переводить часы, чтобы идти в ногу.
    — Они уже везде, — заявил Хасли. — Было остановлено несколько грузовиков с жуками в радиотелефонах. В других местах они набросились на персональные компьютеры и телевизоры, даже портативные радиоприемники. Еще немного — и это перейдет в национальную эпидемию. «Гонцы» от нас полетят по всей стране.
    Директор, ответственный за проведение операции, следил за развитием событий со своего поста в середине центрального пульта.
    — Прекратите эксперимент, — приказал он. — Получается, что мы не морим этих чертовых жуков, а только заставляем их разбегаться. Если так пойдет дальше, то завтра они окажутся в Калифорнии.
    — А что будем делать с опытным сектором? — спросил его один из помощников, имея в виду аэропорт и его округу.
    — Включайте все снова. Я дам этим негодяям пожевать. Так мы хоть будем знать, где они, пока кто-нибудь не предложит чего-то получше.
    Дина с надеждой посмотрела на Копински.
    — У вас есть какие-нибудь мысли? — спросила она.
    — Идите поищите киоск с хот-догами, — проворчал Копински. — Все эти разговоры о голодающих жуках нагоняют на меня аппетит.
00:12
    — Не желаете ли капельку «Росы Таламора»? — предложил отец Мойнихэн.
    Сидя в кресле в кабинете священника, Копински смотрел, как тот ловко и аккуратно наполняет два стаканчика золотистой жидкостью. Потом священник указал на графин. — Воду добавьте по вкусу. Я наливаю самую малость.
    Копински решил не разбавлять. Виски было отменным, гораздо более мягкого вкуса, чем ожидал Копински. В отличие от шотландского, оно не обжигало горло.
    — Я, э-э, надеюсь, все в порядке? — Отец Мойнихэн поднял свой стаканчик и взглянул на Копински. — Я хочу спросить, не уволили ли вас с работы?
    Копински вздохнул и пожал плечами.
    — Какая разница? Скоро в этом городе уже никому не придется беспокоиться о работе. — Он сделал большой глоток. — А как у вас?
    Священник улыбнулся.
    — Ну, мы-то продолжаем трудиться, как и раньше. Поэтому нам приходится, так сказать, вести себя лояльно по отношению к происходящему. Однако, мне кажется, вы рассказали не все новости. Эксперимент, который задумали, не получился?
    — Стало даже хуже. — И Копински коротко рассказал о случившемся.
    Внимательно слушавший отец Мойнихэн кивнул.
    — Я так и думал. Блохи нашли переносчиков. Нам следовало бы догадаться об этом, вспомнив о разнобое тех двух часов, которые вы носите с собой. Разница небольшая, я знаю, но из нее следует, что жуки оставались в электронных часах. А этого достаточно, чтобы они снова размножились, как только найдут себе достаточно пищи.
    — Вы хотите сказать, что носителями жуков могут быть наручные Часы? — ужаснулся Копински. — Что они могут прицепиться к самолету и жить в нем, как крысы на корабле? И начать размножаться, как только попадут в большой компьютерный центр или еще куда-нибудь? Это так?
    — Да, мне начинает казаться, что дело обстоит именно так. Классический случай распространения заразы ее носителем.
    Копински протестующе замотал головой.
    — А… черт. Что же делать?
    — Первый шаг — карантин, конечно. Строгий карантин. Слава Богу, аэропорты закрыты, а иначе это пошло бы везде. Но вам необходимо запретить людям, которые покидают город, брать с собой электронику, надо объявить это во всем штате и повсюду. Собирайте все ноутбуки, радиоприемники, портативные телевизоры, калькуляторы — все.
    — Это совсем непросто, — сокрушенно заметил Копински.
    — А я и не говорил, что будет легко.
    — Хорошо, допустим, нам это удастся. Что дальше?
    Мойнихэн пожал плечами.
    — Дальше вы применяете все известные вам способы, чтобы уничтожить их…
    — У нас нет никаких известных способов.
    — …в таком случае остается только ждать, когда они вымрут.
    — А если они не вымрут?
    — В конце концов должны. Всякий организм зависит от источника питания. Если вы перекрываете этот источник, размножение вида должно прекратиться.
    Копински смотрел на пламя в камине и обдумывал предложение священника. Перспектива вырисовывалась не слишком вдохновляющая.
    — Мы можем кончить тем, что отправим человечество назад в каменный век, — пробормотал он.
    — Будем надеяться, что второй раунд окажется для нас более удачным, — сказал священник.
    Копински смотрел на огонь.
    — Крысы, — проговорил вдруг отец Мойнихэн.
    — Что?
    — Если существа, о которых мы говорим, находят особенно вкусным время, связанное с электрической активностью, то мы, наверное, могли бы предложить им пару действительно лакомых кусочков, и это позволило бы нам отправить их куда-нибудь подальше. — Глаза священника блеснули в свете камина. — Вы, конечно, знаете историю о парне по имени Пьер Дудочник, которая произошла много лет назад в местечке под названием Гаммельн…
00:13
    Это была, наверное, самая фантастическая кавалькада, когда-либо проезжавшая по американскому хайвэю. Прямо по осевой линии шоссе двигался военный тягач, тащивший большую платформу, предназначенную для транспортировки боевого танка M1 «Абрахамс». На платформе высился двойной ряд стальных шкафов, внутри которых находились самые мощные компьютеры, собранные со всей территории Нью-Йорка. Они работали и, как обычно, были окружены красноватой дымкой. Мобильная электростанция, прицепленная сзади, обеспечивала их энергией. А грузовики спереди, сзади и на флангах везли команды ученых и специальное оборудование для измерений флуктуаций времени в непосредственной близости от машин.
    Копински обосновался на главном пульте управления в Кон-Эдисоновском центре и наблюдал оттуда за развитием событий вокруг Ньюарка. Питание, поступавшее в район аэропорта, снова было отключено, и «времееды» двинулись к его периферии, образуя невидимые скопления вокруг небольших компьютерных установок, неоновых реклам, телефонных коммутаторов, складов с радиоаппаратурой, — всех мест, где можно было перекусить, пока не представится возможности хорошенько пообедать. «Дворник-1» — так окрестили компьютерную мышеловку — как раз проезжал мимо автоматического разливочного завода в южной части аэропорта, где был зарегистрирован один из центров локального замедления времени.
    — Рапортует Флэнк Райт. Получается! Похоже, они сдвинулись с места, — пропел динамик у одного из мониторов. В зале воцарилась напряженная тишина. Руководитель операции и его подчиненные затаили дыхание.
    — Докладывает станция номер семнадцать, — послышался уже Другой голос. Это был измерительный пост на разливочном заводе. — У нас отставание уже несколько уменьшается и время приближается Квосточ… о, быстро, быстро!.. Рой уловил запах приманки и полетел вслед за ней.
    Голос, дрожащий от удивления: «На семнадцатом ноль отклонения. Невероятно! Неужели это подействовало так стремительно?»
    — Энди, проверь еще раз данные с, семнадцатого и доложи, — Приказал руководитель проекта.
    Пауза. Потом: «Да, у них чисто. Никаких сомнений».
    Копински повернулся в ту сторону, где стоял отец Мойнихэн.
    — Я начинаю думать, что ваша сумасшедшая идея действительно может сработать.
    — Да, мысль оказалась удачной, — скромно заметил священник.
    До конца дня «Дворник-1» ездил по отдаленным закоулкам аэропорта, приманивая новые толпы невидимых «времеедов». И везде, где он проезжал, часы, показывавшие отставания во времени, начинали вести себя нормально, на что все надеялись, но во что никто не смел поверить.
    К ночи все измерительные посты вокруг карантинной зоны отрапортовали нулевые результаты. «Дворник-1» выехал за линию шлагбаума, направляясь через индустриальные паркинги и железнодорожные ветки Джерси-сити к западному берегу Гудзона. Оттуда конвой повез прожорливых пленников через Голландский туннель и затем опять на Манхэттен. На следующее утро все приборы показывали, что район Джерси чист.
    Руководитель проекта с довольным видом откинулся на спинку кресла.
    — Кажется, испытания прошли успешно, — сказал он двум лейтенантам, сидевшим по обе стороны от него. — О’кей, давайте попробуем теперь взять объект покрупнее, пока от этого города еще что-то осталось. Включите все датчики зоны и доложите в кабинет губернатора. Немедленно приступаем к плану ЭКСТЕРМИНАТОР. Дайте план заражения на экраны.
00:14
    Во всем Нью-Йорке стояла невероятная тишина. Небоскребы были пусты и молчаливы, как камни гигантского кладбища. Не светилась ни одна витрина, ни одно окно в офисе или квартире; не видно было ни одной неоновой рекламы, ни одного работающего светофора; не слышалось движения лифтов или шума мотора. Электричество было полностью отключено, строжайше запрещалось пользование любыми приборами, работающими на батарейках. Госпитали были эвакуированы, деловые предприятия закрыты, а большинство жителей удрало в пригород, где еще сохранялось подобие привычных удобств. Отряды полиции и национальной гвардии патрулировали улицы, охраняя пустые здания от грабежей. По всему городу была развернута сеть станций для слежения за капризами местного времени, а инженерные службы вели постоянный контроль за состоянием зданий.
    Копински, одетый в нейлоновую куртку поверх пиджака, сидел в полицейском вертолете, кружившем над Ист-Ривер в районе южной оконечности острова Рузвельта. Рядом с ним примостился отец Мойнихэн, а напротив, через проход — Эрингер и Дина. Уэйд с Грауссом и еще несколько ученых и пара официальных лиц из Вашингтона находились в задней части кабины.
    Внизу, на береговой линии Манхэттена, виднелось нечто, напоминающее густое красное облако. Оно окутывало две большие, привязанные друг к другу баржи, стоявшие у причала военно-морских сил. На некотором удалении от них, у самого края облака выстроилась целая флотилия буксиров. Между ними и баржами было протянуто множество канатов.
    На одной барже уже работала передвижная дизель-электростанция и грохотали насосы, качавшие забортную воду для охлаждения. Бесчисленные переплетения кабелей и шлангов связывали ее с соседней баржей, над палубой которой был растянут брезентовый навес. Под брезентом скрывалась увеличенная копия той приманки, которая выдержала проверку под именем «Дворник-1». Она представляла собой несколько сотен ящиков с электроникой, аккуратно сложенных в многоярусную пирамиду. Здесь были суперкомпьютеры из подземных этажей Сайкомпа, уцелевших после обвала здания, гигантские машины из банков и с Уолл-стрит, мощные процессоры из разных бюро по обслуживанию коммерческих центров, исследовательских институтов и колледжей. Но во всем этом нагромождении искусственного интеллекта не было ни одного мотора или подшипника — никаких механических элементов, которые разбухали от созданного «жуками» пространства и очень быстро выходили из строя; только блоки с электроникой, которая способна проработать несколько дней, прежде чем окончательно разрушиться. Компьютерам не надо было решать никаких полезных задач. Единственное, что от них требовалось, — исполнять программы, вызывающие наибольшую частоту переключений в каждом контакте и узле.
    На этом крохотном пятачке были сосредоточены миллионы самых быстрых в мире электронных микросхем, и они развивали невероятную плотность операций.
    На палубах барж и на набережной кипела работа — так, по крайней мере, считали люди, наблюдавшие за всем происходящим с вертолетов и курсирующих вокруг судов. Но стоило посмотреть в бинокль на фигуры, которые двигались между связками кабелей, размаивали флажками с буксиров и сновали вниз и вверх по сходням, — и возникало впечатление, что все они перемещаются со странной, сонной медлительностью. Это казалось тем более странным, что речь шла о добровольцах, которые работали за тысячу долларов в час. Замедление времени в районе барж приблизилось к двадцати пяти процентам, а в непосредственной близости от компьютеров терялось не менее сорока пяти минут в час.
    Здесь была создана электрическая активность, эквивалентная грозовому шквалу в центре Сахары. Перестав быть источником пищи для «времеедов», Нью-Йорк обратился в пустыню. А чтобы увести стаи вредителей от малейших соблазнов, которые могли встретиться им в опустошенном городе, для них был приготовлен пир.
    И приманка сработала. Уже в течение нескольких дней контрольные замеры свидетельствовали о нормальном течении времени, к тому же прекратились случаи разрушения зданий. Как и в Ньюарке, немногочисленные локализованные очаги оставались на границах зоны, но за ними днем и ночью охотился целый батальон громоздких «Дворников», доставляя их в общий загон. Сообщений о потерях времени больше не поступало, а его замедление в районе барж поднялось до крайней отметки. Пьер Дудочник сделал свое дело. Теперь осталось уничтожить «крыс».
    На другом берегу реки, в Куинз-сайде, появилась красная точка. Она росла, становясь все более четкой, затем медленно поднялась вверх и повисла на высоте нескольких сотен футов над командным постом, координирующим действия всех подразделений. Воздушный шар был сигналом к началу завершающей стадии всей операции.
    — Вот он, ребята, — прозвучал сквозь шум моторов громкий голос пилота.
    — Йа, теперь фижу. Та, та, фоздушный шар, — раздался сзади возбужденный голос Граусса. Дина вытянула шею, пытаясь увидеть шар над крышами домов.
    — Это он? Значит, внизу все в порядке?
    — Будем надеяться, что так, — пробормотал сидевший рядом Эрингер.
    — Хотите, чтобы я опустился пониже и проверил? — спросил пилот.
    — Опуститесь, — послышался голос Уэйда.
    Вертолет сделал круг и снизился над восточным берегом. Когда он подлетел поближе, второй пилот стал рассматривать в бинокль сигналы на флагштоках внизу. Летчики не могли пользоваться ни радио, ни радарами, ни навигационной электроникой… Те же ограничения, только в еще большей степени, распространялись на наземное управление и другие службы внизу, где связь ограничивалась гонцами, семафорами, азбукой Морзе и минимальным количеством полевых телефонов.
    — Все часы синхронизировались, — доложил пилот. — Последние следы инфекции исчезли. Приступаем к Зеленой Фазе.
    — Слышали? Хвала всем святым! — воскликнул отец Мойнихэн.
    В кабине раздались поздравления, все пожимали друг другу руки.
    Эрингер повернулся и обнял Дину. Уэйд с удовлетворением похлопывал по ручкам сиденья.
    Вертолет снова взмыл вверх и полетел к красному облаку над баржами на стороне Манхэттена. Все сходни были уже убраны. В жутковатом багровом тумане по палубам медленно передвигались фигуры людей, занятых последними приготовлениями к отплытию. Затем взбитая винтами вода превратилась в оранжевую пену, и буксиры один за другим начали вытягиваться вперед, чтобы занять свое место в строю.
    Медленно-медленно, как казалось наблюдателям наверху, суда разделились на два веера — по пять буксиров на каждую баржу. Красное облако отделилось от береговой линии, странная армада вырулила на середину Ист-Ривер и поплыла вниз. Она прошла под Бруклинским мостом и двинулась дальше к заливу.
    Там корабли, погруженные в свою красную ауру, целую неделю простояли на якорях в миле от берега. За это время еще несколько ранее незамеченных стай «времеедов» были найдены на берегу, отловлены и доставлены на баржи плавучей копией «Дворника». Теперь уже ни один тест не обнаруживал следов их присутствия ни на Манхэттене, ни в близлежащих районах.
    И вот настал час последних, завершающих действий. Грузовое судно, заранее подготовленное и ожидавшее в доках Южного Бруклина, подошло к баржам. Это был корабль водоизмещением двадцать тысяч тонн, с герметичными трюмами и мощным компьютерным оборудованием. Электронику на баржах, которая уже выработала весь свой ресурс и была на грани остановки, выключили и, следуя заранее составленному плану, переправили всю стаю на новое место заключения. После этого плавучий саркофаг был отправлен за тысячу миль в Северную Атлантику и там затоплен. И едва лишь корабль лег на грунт под пятимильной толщей воды, как вся аппаратура отключилась.
    На океанском дне воцарилось полное спокойствие. Никакого движения, никаких перемен. Вечное время. Время, с которым ничего не происходит. Спокойное время. Пресное, скучное, невкусное и несъедобное время.
    И все «времееды» умерли от голода. То есть почти все. В изолированном отсеке продолжал работать небольшой компьютер, обеспечивая кормом некоторое минимальное количество особей. Аппаратура автоматически подстраивала программу, чтобы поддерживать популяцию в заданных рамках, и периодически передавала данные на бакен на поверхности моря. Оттуда они поступали через спутник на сушу. Это была идея Эрингера. Ему удалось убедить полицейское начальство, что раз такие создания существуют, то они являются постоянной угрозой для всей земной цивилизации. Следовательно, человечеству необходимо разработать средства защиты. Поэтому было решено сохранить образцы для будущих исследований.
00:15
    Нью-Йорк снова ожил. Слух опять ласкали привычные шумы уличного движения. Еще предстояло убрать кучи мусора и восстановить разрушенные здания, но в целом жизнь вошла в нормальную колею.
    Копински как раз подшивал последние страницы к делу, когда ему позвонили из дежурной комнаты с сообщением, что внизу находится отец Мойнихэн.
    — Да, конечно. Пропустите святого отца наверх, — ответил Копински.
    — Кто это? — спросила Дина, когда он положил трубку.
    Сегодня они занимались поисками изобретателя нового компьютерного вируса. Этот вирус плодился с необыкновенной скоростью, обнаруживая себя на дисплеях внезапным появлением зловещих, прямо-таки апокалиптических проклятий и угроз. Сейчас Дина вместе со своей сумкой была скрыта за стопками книг по программированию. Однако Копински отметил, что на девушке был нарядный новый костюм, а также тщательно подобранные под него туфли. Кроме того, она собрала волосы в причудливый хвост.
    — Это отец Мойнихэн, — ответил Копински. — Не пора ли нам пополнить запасы чая?
    — Мы израсходовали только половину первой пачки. Может, вскипятить воду?
    — Не стоит. Уже время ленча. — Копински повернулся и кивнул в сторону стола и царившего на нем беспорядка. — Как у вас продвигается дело?
    — Весьма любопытно. По некоторым формальным признакам компьютерный вирус напоминает живое существо. Похоже, мы могли бы притянуть этого шутника по статье о незаконной пересылке животных по почте.
    — Только не говорите об этом Грауссу. Он заставит нас искать целый зоопарк.
    По последним сведениям, знаменитый теоретик теперь вынашивал идею о возможности существования иных жуков — таких, которые питаются пространством, превращая его во время. Отсюда вытекала принципиальная возможность продления жизни и избавления от старости — в том случае, если «пространствоеды» будут где-либо обнаружены.
    Тут раздался легкий стук в дверь, и вошел отец Мойнихэн. Он снова был в черном плаще и с зонтиком.
    — Я проходил мимо и решил заглянуть, — произнес он в качестве приветствия. — Какое сегодня великолепное утро, скажу я вам! Так радует, что наш город снова принял предначертанный Богом облик. Я вижу, вы оба заняты, и не буду вас задерживать. Мне только хотелось узнать, нужны ли еще книги, которые я приносил… Кажется, дело повернулось так, что от них было немного проку.
    — Думаю, Дина их прочитала, — ответил Копински.
    — Они оказались очень интересными, — подтвердила Дина. Девушка встала, попутно свалив стопку учебников рядом со стулом, и принялась искать книги священника среди папок и бумаг. — Вот, по-моему, это ваши.
    — Вот и отлично… Могу я спросить вас, чем вы сейчас занимаетесь?
    — Опять жуки, — вздохнула Дина.
    — О нет, вы шутите.
    — Но на этот раз из нашей Вселенной. Кто-то развлекается компьютерными вирусами.
    — Но тут нет особой спешки, — вмешался Копински. — Мы с Диной как раз собирались перекусить. Не желаете ли присоединиться к нам? Куда бы вы хотели пойти?
    — Здесь поблизости есть недорогой ресторан, где подают отличную баранину, а портер не хуже, чем в самом дублинском Сент-Джеймс Гейте.
    Копински кивнул.
    — Согласен. — Он взглянул на Дину. — Ну как, попробуем?
    Дина покраснела и стала перебирать бумаги у себя на столе.
    — О, это было бы просто замечательно, но так получилось, что я уже договорилась с Грэхэмом, если он зайдет за мной… Я хочу сказать, что он должен зайти, а если не зайдет, значит, что-то случилось и он не смог… Вы понимаете…
    — Да, конечно, — успокоил ее священник и, поклонившись, взял пакет с книгами.
    — Мы только проводим вас до двери, — уточнил Копински.
    Они как раз выходили из лифта в главный вестибюль, когда дверь открылась, и появился Эрингер. На нем была накрахмаленная белая рубашка с галстуком в диагональную полоску, блейзер, отутюженные габардиновые брюки, а через руку перекинут светлый плащ.
    Эрингер смущенно улыбнулся.
    — Приятно снова видеть город нормальным, — заметил он, пожимая руки детективу и священнику.
    — И когда со временем все в порядке, — согласился Копински.
    — Я похищу вашу помощницу примерно на час, — с деланной небрежностью обронил Эрингер, когда они выходили на улицу.
    — Нет, так нельзя, — нахмурился детектив. — Кажется, в отделе есть правило, согласно которому вы обязаны доказать необходимость подобного действия.
    — Что? Такие строгости даже для вашего консультанта? А кто, как не я, помог вам справиться с одним из самых сложных дел!
    — Хм… В таком случае вас, наверное, можно освободить от формальностей.
    — Вот здорово! А то я никогда не умел правильно заполнять бланки.
    — Ладно уж, катитесь отсюда, — смилостивился Копински.
    Просияв, Эрингер повернулся к Дине. Она взяла его под руку, и счастливая парочка скрылась за углом.
    — Остались только мы с вами, — обратился Копински к отцу Мойнихэну. — Так что вы говорили о том местечке с хорошим портером?
    — Я думал, вы на работе, — заметил святой отец.
    — Ну, есть дни, когда я тоже бываю свободен. И решил, что сегодня как раз один из них. Вы несете зонтик. Давайте мне пакет.
    Полицейский и священник пошли рядом и скоро исчезли в толпе спешащих горожан.
    Перевела с английского Надежда ХАУСТОВА

Терри Биссон
Путь из верхнего зала

    — Вы почувствуете легкий озноб, — сказал служитель. — Не волнуйтесь. Просто отдайтесь происходящему. Хорошо?
    — Хорошо, — ответил я. Все эти инструкции я слышал не впервые.
    — Вы почувствуете легкое замешательство. Не волнуйтесь. Какой-то частью своего разума вы будете сознавать, что все это — игра, а другой его частью — где находитесь в виртуальности. Просто отдайтесь происходящему, хорошо?
    — Хорошо, — сказал я. — Собственно, я все это уже слышал. В прошлом году я был на «Амазонских приключениях».
    — Ах вот как? И все равно мне положено вас проинструктировать, — произнес служитель. — На чем мы остановились? О да, не спешите. — Служитель был в белом халате и ботинках, которые громко скрипели. На поясе у него висел маленький серебряный молоточек. — Если вы тут же начнете пристально все рассматривать, вообще ничего не возникнет. Потерпите, и все появится. Хорошо?
    — Хорошо, — сказал я. — А как?..
    — Ее имени вам пока не сообщат, — разъяснил он. — В демо-версию оно не включено. Но купив путевку, вы узнаете его автоматически. Готовы? Прилягте. Сделайте глубокий вдох.
    Не задумываясь о том, готов я или нет, ящик скользнул в бокс, и я на миг запаниковал. Как, помнится, и в прошлом году. От паники начинаешь хватать ртом воздух. Потом — едкий запах витазина. И опаньки. Точно пробуждаешься ото сна. Я оказался в озаренной солнечными лучами комнате с мохнатым ковром и высокими стеклянными дверями. Она стояла у этих дверей, за которыми виднелось нечто, похожее на оживленную улицу — собственно, пока вы не начинали рассматривать ее пристально, это была самая настоящая оживленная улица.
    Я ни к чему пристально не присматривался. Я человек осторожный. Она была одета в нижнюю рубашку из бордового жатого шелка с корсажем в стиле ампир; передние планки на вертикальной шнуровке, зауженная спинка утянута перекрещенными тесемками. Она была без чулок, босиком, но ее ступней я никак не мог разглядеть. Со свойственной мне осторожностью я решил к ним не присматриваться.
    Мне понравилось, как обтягивает ее бока корсаж. Спустя какое-то время я оглядел комнату. Плетеная мебель, несколько горшков с растениями, низкая дверь. Пригнувшись, чтобы не ушибиться о притолоку, я переступил порог и оказался на кухне с кафельным полом и синими шкафами. Она стояла у раковины, укрепленной под небольшим окном, в котором виднелся зеленый, блестящий от росы дворик. Она была одета в боди из зеленого панбархата с длинным рукавом, низким декольте а-ля-кокет, выемками у бедер и закрытой спиной. Мне понравилось, как бархат обтягивает ее спину. Я встал рядом с ней у окна и стал глядеть, как малиновки то садятся на траву, то взлетают. Каждый раз это была одна и та же малиновка.
    Зазвонил белый телефон, висевший на стене. Она сняла трубку и передала ее мне; как только я поднес трубку к уху и услышал длинный гудок, мой взгляд уперся в облака, которые на поверку оказались протечками на потолке зала Ожидания.
    Я сел в ящике.
    — Это оно и было? — спросил я.
    — Демо-версия, — поправил служитель и, скрипя ботинками, подошел к моему выдвинутому ящику. — Телефон выводит вас из системы. А двери позволяют подниматься с уровня на уровень.
    — Мне понравилось, — сказал я. — С завтрашнего дня я в отпуске. Где купить путевку?
    — Погодите немного, — произнес служитель, помогая мне выбраться из ящика. — В ТДВ пускают только по приглашениям. Попробуйте поговорить с Сиснерос из отдела работы с клиентами.
    — ТДВ?
    — Это мы его так прозвали.

    — В прошлом году я был на «Амазонских приключениях», — сказал я доктору Сиснерос. — В этом году у меня есть свободная неделя, начиная с завтрашнего дня, и я зашел за путевкой на «Арктические приключения». И тут увидел в буклете демо-версию «Тайного дворца Виктории».
    — «Виктория», в сущности, пока еще не открыта, — пояснила она.
    — Собственно, некоторые сектора именно сейчас проходят бета-тестирование. Можно посетить лишь залы Среднего и Верхне-среднего уровней. Но для пятидневного тура их хватит с лихвой.
    — Сколько же у вас залов?
    — Уйма, — она улыбнулась. Ее зубы выглядели новехонькими. На столе у нее была маленькая табличка: «Б.Сиснерос, д-р философских наук». — В чисто техническом плане ТДВ — иерархическая пирамидальная цепь, поэтому Средний и Верхне-средний уровни включают в себя все залы, кроме одного. Все, кроме Верхнего зала.
    Я покраснел. Я краснею из-за любой ерунды.
    — Но за пять дней вы все равно не заберетесь так высоко, — она вновь продемонстрировала мне свои новые зубы. — И поскольку бета-тестирование еще не завершено, мы можем сделать вам специальное предложение. Путевка будет стоить не дороже «Амазонских» или «Арктических приключений». Пятидневная рабочая неделя с девяти до пяти — за 899 долларов. Могу вас заверить, что в будущем году, когда «Дворец Виктории» откроется официально, цена значительно вырастет.
    — Меня все устраивает, — сказал я и встал. — Оплата?
    — В бухгалтерии. Но, пожалуйста, присядьте еще ненадолго, — она раскрыла перед собой папку. — Вначале я должна задать вам анкетный вопрос. Почему вы хотите провести отпуск во «Дворце Виктории»?
    Я пожал плечами, силясь не краснеть:
    — Это нечто оригинальное. Меня такие вещи интригуют. Можно сказать, что я в некотором роде фанатик ВР.
    — Неопосредованного опыта, — поправила она, поджав губы. — И, скажите уж лучше, энтузиаст.
    — Хорошо, «Эн-О». Разница невелика, — каждая фирма изобретает собственный термин. — Мне это нравится под любым названием. Моя мамуля говорит, что…
    Подняв руку, как регулировщик, доктор Сиснерос остановила поток моих фраз.
    — Такой ответ мне не подходит, — заявила она. — Дайте-ка объясню. В связи с его содержанием «Дворец Виктории», в отличие от всяких «Амазонок» и «Арктик», не может быть отнесен к категории симуляционных приключений. Согласно закону мы можем эксплуатировать его лишь в качестве терапевтической игры-симуляции. Вы женаты?
    — В некотором роде, — сказал я. С той же легкостью я мог бы ответить: «Не так чтобы очень».
    — Это хорошо, — она что-то черкнула на листочке. — Самые подходящие для «Дворца Виктории» клиенты — практически единственные, кого мы можем туда допустить — это женатые мужчины, желающие усовершенствовать интимную сторону своей супружеской жизни через непредвзятый анализ своих наиболее затаенных сексуальных фантазий.
    — Вы меня насквозь видите, — сказал я. — Я и есть женатый мужчина, желающий совершенствовать интимную сторону жизни.
    — Годится, — проговорила доктор Сиснерос. Сделав еще одну пометку в папке, она с улыбкой пододвинула ее мне. — Распишитесь вот здесь и завтра утром, ровно в девять, можете начинать. Бухгалтерия дальше по коридору, слева.

    В тот вечер мамуля спросила:
    — Чем ты сегодня занимался? Если вообще хоть чем-нибудь занимался, конечно.
    — Был в «Пути, ведущем вглубь», — ответил я. — Купил путевку. Завтра у меня начинается отпуск.
    — Ты уже два года нигде не работаешь.
    — Работу я бросил, а отпуск — нет, — возразил я.
    — Ты разве уже не путешествовал по этому «Пути вглубь»?
    — В прошлом году я был на «Амазонских приключениях». В этом роду я попробую… э-э-э… «Арктические».
    Мамуля окинула меня скептическим взглядом. Она всегда на меня так смотрит.
    — Нас ждут полыньи и охота на тюленей, — сообщил я.
    — Кто эта Полинья? Наконец-то новенькая!
    — Это места, которые никогда не затягиваются льдом.
    — Делай, как знаешь, — вздохнула мамуля. — Можно подумать, тебе требуется мое разрешение. Можно подумать, оно тебе хоть раз в жизни требовалось. Тебе опять письмо от Пегги-Сью.
    — Мамуля, ее зовут Барбара-Энн.
    — Невелика разница. Я за него расписалась и положила там, вместе с остальными. Тебе случайно не кажется, что его следует хотя бы распечатать? У тебя их уже во-от такой штабель на той штуке, которую ты зовешь туалетостоликом.
    — А что у нас на ужин? — спросил я, чтобы переменить тему.

    На следующее утро я стоял первым в очереди к дверям «Пути, ведущего вглубь». Ровно в девять меня впустили в зал Ожидания. Я сел на табуретку перед своим ящиком и переоделся в халат и вьетнамки.
    — Для чего этот серебряный молоточек? — спросил я, когда появился служитель Скрипучие-Ботинки.
    — Иногда ящики туго открываются, — пояснил он. — Или туго закрываются. Ложитесь. Прошлым летом вы были на «Амазонских», верно?
    Я кивнул.
    — Так я и думал. На лица у меня память просто зверская, — он начал лепить мне на лоб какие-то маленькие штуковины. — Высоко поднялись по реке? Анды было видно?
    — Да, на самом горизонте. Девушки-индианки носили узкие лифчики из коры.
    — В ТДВ узеньких лифчиков немерено. За пять дней успеете прилично подняться. Только не торопитесь осматриваться в комнатах: понимаете, чтобы войти в дверь, вам достаточно ее увидеть. Наслаждайтесь не слеша. Зажмурьтесь.
    Я зажмурился.
    — Спасибо за совет.
    — Я составлял программу, — пояснил он. — Сделайте глубокий вдох.
    Ящик скользнул в бокс. Едко запахло витазином, и я точно пробудился от сна. Я находился в сумрачной библиотеке. Стены были обшиты дубовыми панелями. Она стояла у окна с узкими стеклами в тюдорианском стиле, за которым виднелось что-то вроде сада. Она была одета в короткую комбинацию из изумрудно-зеленого шелка с апельсиновой искрой, обшитую по боковым швам трепещущими кружевными рюшами. Сильно декольтированный корсаж, украшенный матерчатыми пуговицами. Широко расставленные, обшитые кружевами бретели. На миг мне померещилось, что я не знаю ее имени, но тут оно само сорвалось с моего языка:
    Так, разжав кулак, обнаруживаешь на ладони вещицу, о которой просто-напросто забыл.
    Я подошел к окну и встал рядом с Шемиз. Сад на поверку оказался участком земли, разгороженным низкими живыми изгородями и расчерченным дорожками, которые были посыпаны гравием. Все это начинало мелко дрожать от слишком пристального взгляда. Отвернувшись от окна, я увидел дверь. Она была в дальней стене, между двумя книжными шкафами. Пригнув голову, я переступил порог и оказался в спальне, оклеенной обычными бумажными обоями. Окно с белыми переплетами. Вязаные половики на некрашеном сосновом полу.
    — Шемиз, — позвал я. Она стояла в простенке между окон, одетая в боди из кремово-белого стрейч-атласа, с чашечками на проволочном каркасе, обшитыми белыми кружевами, и треугольным вырезом. Верхушки деревьев под окном трепетали, точно от ветра.
    Очевидно, я поднимался все выше. На атласной спинке ее боди был низкий треугольный вырез, повторявший своими контурами передний. Мне понравилось, как врезаются в ее тело бретельки. Едва повернув голову, я увидел дверь. Она была на ступеньку ниже комнаты, и пришлось пригнуться. Я оказался в длинном темном зале с узкими окнами, закрытыми плотными шторами. Шемиз сидела на вычурно изогнутой козетке, одетая в сорочку в стиле «куколка» из небесно-голубого тюля, отделанную кружевными оборками. Под сорочкой были видны лифчик из кружев-гофре и такие же трусики. Одной рукой я отдернул штору. Далеко внизу я узрел кроны деревьев, а под ними — булыжные мостовые, мокрые от дождя.
    Я сел рядом с ней. Она по-прежнему была обращена ко мне затылком, но я чувствовал, что она улыбается. Действительно, почему бы ей не улыбаться? Она существовала лишь в те минуты, когда я был рядом с ней. Она была обута в легкие туфельки, отделанные кружевом, как и ее трусики. Я не помешан на женских ступнях, но в этих туфельках ее ножки выглядели очень привлекательно. Я смаковал наслаждение, пока кружева ее трусиков не отпечатали свой узор в моем сердце. И вдруг мне послышалось, будто какой-то слабый голосок взывает о помощи.
    Оглянувшись, я увидел в стене низкую, полукруглую дыру, ненамного больше мышиной норы. Мне пришлось ползти по-пластунски, и все равно я еле протиснулся в нее, выставив вперед плечо.
    Я оказался в коридоре без единого окна с бетонным полом. Стены были голы. Пол — холодный и какой-то кривой. Стоять было трудно. У стены штабелем лежали свеженапиленные доски. На этом штабеле сидела девушка в красной кепке. Кепке типа бейсболки.
    Девушка встала. Она была одета в футболку с надписью:
    МЕРЛИН СИСТЕМС
    НАШ СОФТ РАБОТАЕТ, КАК ЛОШАДЬ
    Я понял, что, кажется, ничего не понимаю.
    — Шемиз?
    — Нет, не Шемиз, — ответила она.
    — Не Шемиз, — произнес я. — Что вы тут делаете? Это мои…
    — Тут ничего вашего нет, — процедила она. — Вы сейчас не в ТДВ. Вы в параллельке. В цикле программиста.
    — А как же сюда попали вы?
    — Программист — это я.
    — Девушка-программист?
    — Естественно. Девушка и программист, — под футболкой у нее были мешковатые белые хлопчатобумажные трусики. — Ну, что вы думаете?
    — Думать от меня не требуется, — я почувствовал, что начинаю злиться. — Это Неопосредованный опыт. А вы не относитесь к числу моих фантазий.
    — Погодите с выводами. Я дева, заточенная в темнице. А вы настоящий мужчина. Вы ведь пришли на мой зов, верно? Мне нужно, чтобы вы помогли мне попасть в Верхний зал.
    В Верхний зал! С какой небрежностью произнесла она эти три слова.
    — Говорят, он еще не открыт.
    — Открыт-открыт — для тех, кто знает дорогу, — возразила она. — Есть короткий путь через мышиные норы.
    — Мышиные норы?
    — Чересчур много вопросов задаете. Я вам покажу. Только делайте именно то, что я скажу. Самостоятельно вам осматриваться нельзя.
    — Это почему же? — я вновь почувствовал, что начинаю злиться. И огляделся по сторонам, просто чтобы настоять на своем. И увидел дверь.
    — Потому, — пробурчала девушка у меня за спиной.
    Но я уже переступал порог, пригнув голову. И оказался на старомодной кухне с белыми деревянными шкафчиками. Шемиз стояла у стола, помешивая в горшке огромными ножницами. Она была одета в облегающий, очень открытый лифчик без бретелек, с чашечками на проволочном каркасе и легкой подкладке, сшитый из стрейч-атласа и кружев. Также на ней оказались трусики с выемками на бедрах, широкой резинкой и ажурной кружевной вставкой спереди. И лифчик, и трусики были белые.
    — Шемиз! — воскликнул я. Интересно, озадачило ли ее мое исчезновение.
    Разумеется, не озадачило. Позади нее кто-то либо выходил, либо входил в дверь кладовой.
    Это был я.
    Я был одет в халат с эмблемой «Пути, ведущего вглубь».
    Это действительно был я.
    Мой взгляд уперся в пятнистый потолок зала Ожидания.
    — Что случилось? — спросил я. Мое сердце бешено стучало. Слышался отчаянный скрип ботинок. Где-то взревела сирена. Других выдвинутых ящиков, кроме моего, не было.
    — Система грохнулась, — сказал служитель. — Вас вызывают в отдел работы с клиентами. Срочно.

    — Судя по нашим инфокартам, вы побывали там, где никак не могли оказаться, — заявила доктор Сиснерос. Она все время переводила взгляд с папки, лежащей на столе, на экран монитора. — В районах, куда вы не имели ни малейшей возможности попасть, — глянув на меня, она сверкнула своими новыми зубами. — Или вы что-то от меня скрываете?
    В сложных ситуациях я всегда предпочитаю косить под идиота.
    — Что, например?
    — Вы случайно не видели во дворце еще кое-кого? Помимо вас и вашего визуального «Эн-0»-конструкта?
    — Еще одну девушку? — я решил поддаться первому движению души. Она обычно предпочитает врать. — Нет, не видел.
    — Возможно, это была просто системная ошибка, — рассудила доктор Сиснерос. — До завтра разберемся.

    — Ну, как все прошло? — спросила мамуля.
    — Прошло?
    — Ну да, твоя Полинья, ваше арктическое злоключение?
    — A-а, это… Отлично, — соврал я. Мамуле я всегда вру — чисто из принципа. Правда — слишком уж замысловатая штука. — Научился управлять каяком. Завтра на весь день уходим в открытое море.
    — Кстати, об открытом море, — сказала мамуля. — Сегодня я распечатала те письма и кое-что для себя открыла. Люсиль пишет, чтобы ты забрал свои вещи. Клянется, что он больше не будет тебя бить.
    — Барбара-Энн, мамуля, — поправил я. — И я желал бы, чтобы ты не распечатывала мои письма.
    — Загадай желание, вдруг оно исполнится, — промурлыкала мамуля. ^ Я их сложила назад в том же порядке. Тебе не кажется, что надо ответить хотя бы на одно из них?
    — Мне нужно отдохнуть, — сказал я. — Завтра мы идем на тюленье лежбище. Будем охотиться на льду.
    — С ружьями?
    — С дубинками. Ты же знаешь, как я ненавижу ружья.
    — Это еще хуже.
    — Мамуля, они ведь ненастоящие.
    — Дубинки или тюлени?
    — И те, и другие. Там все ненастоящее. Это Неопосредованный опыт.
    — Что, и мои восемьсот девяносто девять долларов ненастоящие?

    На следующее утро я вошел в зал Ожидания. Переодевшись, я сел на скамью и стал ждать служителя, разглядывая других клиентов. Большинство было одето в костюмы в стиле «сафари» или в пуховики. К 8:58 служители рассовали всех по ящикам.
    Скрипучие-Ботинки объявился лишь в 9:14.
    — Из-за чего задержка? — спросил я.
    — В системе глюки, — сообщил он. — Но мы их скоро выловим, — и он начал лепить мне на лоб какие-то маленькие штуковины. — Зажмурьтесь.
    Глюки? Я зажмурился. Услышал скрежет ящика; ощутил едкий запах витазина и точно пробудился от сна. Шемиз сидела на обтянутой парчой кушетке под распахнутым окном, одетая в коротенькую майку из сливово-красного стрейч-бархата с эластичной горловиной и кружевной отделкой. Также на ней были трусики-бикини того же цвета с завязками на бедрах.
    — Шемиз, — произнес я. Я попытался сосредоточиться, но в голове неотвязно крутилась мысль о том, что вчера я сумел оказаться выше. Через комнату протрусила собака. За окном виднелся обычный французский парк с дугами мощеных дорожек. В голубом небе не было ни одного облачка.
    Шемиз смотрела куда-то в сторону. Я сел рядом с ней, но неподвижность тяготила меня. Я уже собирался встать, когда мне послышался слабый голосок, взывающий о помощи. Опустив глаза, я увидел на плинтусе трещину. Сквозь нее не пролезла бы даже моя рука, но я смог протиснуться по-пластунски, выставив плечо вперед.
    И вновь очутился в бетонном коридоре с досками у стены. Девушка в красной кепке заорала на меня:
    — Из-за тебя я чуть не погибла!
    — Глюки? — спросил я.
    — Как ты меня назвал?
    — Не Шемиз? — произнес я наудачу. Она сидела на поленнице, одетая в свою МЕРЛИН СИСТЕМС футболку и белые хлопчатобумажные трусики с большими выемками на бедрах.
    — Ты назвал меня как-то иначе.
    — Глюки.
    — Глюкки. А неплохое имя, — глаза у нее были серые. — Но учти — больше не зевать. Нам придется ползти по мышиным норам, не через двери, а то опять встретишься сам с собой.
    — Значит, я вправду увидел себя?
    — И система грохнулась. А я по твоей вине чуть не погибла.
    — Если система грохнется, ты умрешь?
    — Думаю, да. К счастью, я себя сохранила. Потеряла только капельку памяти. Еще одну каплю памяти.
    — Ах вот оно что! — сказал я.
    — Ладно, поскакали. Я могу провести тебя в Верхний зал, — заявила она.
    Я попытался напустить на себя невозмутимый вид.
    — Я думал, это я должен тебя туда провести.
    — Невелика разница. Я знаю дорогу через мышиные норы. Смотри на меня или на кепку. Пошли. Клайд скоро выпустит кота.
    — Кота? Я видел собаку.
    — О, черт! Выходим немедленно, — и она зашвырнула свою красную кепку куда-то мне за спину. В месте падения кепки бетонный пол расколола широкая трещина. Я лег и кое-как протиснулся через нее по-пластунски, выставив плечо вперед.
    И оказался в светлой комнате с окном во всю стену. Шкафы и диван были уставлены горшками с цветами — присесть негде. Глюкки стояла у окна, одетая в лифчик светло-персикового цвета с узкими бретельками регулируемой длины и глубоким декольте и трусики-бикини того же цвета, полностью закрытые сзади. Разумеется, она была в красной кепке.
    Я встал рядом с ней у окна. Ожидал увидеть верхушки деревьев, но за окном были лишь облака — и те далеко-далеко внизу. Я в жизни так высоко не забирался.
    — Этот кот-собака, которого ты видел, — отладчик системы, — сказала она. — Вынюхивает мышиные норы. Если найдет меня — каюк.
    Мне понравилось, как застежка лифчика врезается в ее спину.
    — Ничего, если я буду называть тебя Глюкки?
    — Я уже сказала, что это неплохое имя, — ответила она. — Тем более, что своего я не помню.
    — Не помнишь своего имени?!
    — Когда система грохнулась, я потеряла энную часть памяти, — сказала она, почти всхлипнув. — Это еще не считая того раза, когда Клайд меня убил.
    — Кто этот Клайд? И кто ты сама такая, кстати?
    — Ты слишком любишь задавать вопросы, — отрезала она. — Я Глюкки. И точка. Дева, заточенная в темнице. Твоя фантазия. Так что пошли. Трепаться можно и на ходу.
    Она швырнула красную кепку в стену. Я обнаружил кепку в углу, где под отставшими обоями оказалась трещина шириной с кончик моего мизинца. Пришлось поднатужиться, но я пролез бочком. И оказался в спальне с эркером. Глюкки…
    — Ничего, если я буду называть тебя Глюкки?
    — Я же сказала. — Глюкки стояла у окна, одетая в жемчужно-белый узкий лифчик из жаккардового атласа, отделанный по чашечкам рюшками, и трусики-бикини, задняя часть которых представляла собой эластичную ленточку, акцентированную крохотным бантиком. Разумеется, она была в красной кепке.
    — Здесь, в ТДВ, Клайд меня найдет. Рано или поздно. Тем более, что сейчас они заподозрили глюки. У меня одно спасение — Верхний зал. Через его порты я могу перекачаться в другие системы.
    — Какие другие системы?
    — В «Арктику», в «Амазонку», во все приключения, которые они добавят потом. Наверху переплетаются между собой все фрэнчайзы. Это будет что-то вроде жизни. Жизнь после Клайда.
    — Кто же этот?..
    — Черт!
    Зазвонил телефон. Глюкки взяла трубку и передала ее мне. Трубка была фарфоровая с медным ободком, как шикарный унитаз. Я не успел произнести даже: «Алло!», а мой взгляд уже уперся в протечки на потолке зала Ожидания.
    — Вас приглашают в отдел работы с клиентами, — процедил служитель. Я впервые обратил внимание на имя, вышитое на кармане его белого халата. КЛАЙД.

    — По-прежнему складывается впечатление, что вы оказываетесь в комнатах, куда никак не могли попасть, — сказала доктор Сиснерос. — Прыгаете по кодовым цепям, которые никак не связаны между собой. Движетесь по несанкционированным магистралям. — Судя по маленькой горке костей на краю ее гроссбуха, доктор Сиснерос недавно обедала прямо за рабочим столом. — Вы абсолютно уверены, что не заметили ничего необычного?
    Надо подбросить ей хоть толику. Я рассказал ей о собаке.
    — A-а. Это кот Клайда. Отладчик системы. Он конфигурировал его в виде собаки. Думает, это смешно.
    Иногда самое умное, что ты можешь сделать — выставить себя круглым идиотом.
    — Какие, собственно, глюки вы ищете? — спросил я.
    Доктор Сиснерос развернула свой монитор экраном ко мне. Нажала на клавишу — и появилась неподвижная картинка. Я ничуть не удивился, увидев Глюкки в майке с надписью МЕРЛИН СИСТЕМС и, разумеется, в красной кепке. Мешковатые джинсы дополняли ее наряд. На носу красовались очки.
    — В начале года обнаружилось, что одна наша программистка вносит нелегальные изменения в фирменный софт, что, как вам известно, является преступлением. Мы были вынуждены позвонить в БАТФ. Но до суда ее освободили под залог. Воспользовавшись этим, она нелегально вошла в систему.
    — В качестве клиента? — спросил я.
    — В качестве злонамеренного взломщика. Вероятно, она даже замышляла саботаж. Возможно, она имела при себе ресет-редактор. Возможно. она оставила в системе циклы или подпрограммы, призванные ее дестабилизировать или вообще сделать опасной для людей. Неисполнимые операции, несанкционированные магистрали.
    — Что-то не пойму, причем тут я, — пробубнил я. Мамуля всегда твердила, что врать я умею бесподобно. Кому-кому, а мамуле можно верить.
    — Вам угрожает опасность, — пояснила доктор Сиснерос. — Одна из этих несанкционированных магистралей может завести вас в Верхний зал. А в Верхнем зале на данный момент выход не работает. Туда можно только войти. Вероятно, вы заметили, что «Дворец Виктории» — система с односторонним движением, из нижних залов в верхние. Типа Вселенной. Идешь, идешь, идешь, пока не наткнешься на место, где возможен выход.
    — Звонит телефон, — догадался я.
    — Да, — подтвердила доктор Сиснерос. — Это Клайд придумал. Прелестная деталь, верно? Но мы еще не установили в Верхнем зале выход или, как вы выражаетесь, телефон.
    — А двери там разве нет?
    — Дверь-вход есть. Двери-выхода нет. Куда она должна была бы выводить, по-вашему? Верхний зал находится на вершине кодовой цепи. Клиент окажется в ловушке. Возможно, навечно.
    — И чего же вы хотите от меня?
    — Будьте начеку. Программисты — весьма самовлюбленные люди. Они любят оставлять где попало свои инициалы. Улики. Если увидите что-то странное — ее портрет, какую-нибудь безделушку — попытайтесь запомнить комнату. Это поможет нам локализовать повреждения.
    — Что-нибудь типа красной кепки.
    — Правильно.
    — Или ее самой.
    Доктор Сиснерос покачала головой:
    — Это будет лишь копия. Она мертва. Она покончила самоубийством, прежде чем мы успели вновь взять ее под стражу.

    — Ронда оставила на твоем автоответчике еще одно послание, — сообщила мамуля, когда я вернулся домой.
    — Барбара-Энн, — поправил я.
    — Невелика разница. Сказала, что привезет твои вещи сюда и свалит прямо на газоне. Сказала, что Джерри-Льюису…
    — Джерри-Ли, мамуля.
    — Без разницы. Этому ее новому парню нужна твоя прежняя комната. По видимому, они тоже не спят вместе.
    — Мамуля! — возмутился я.
    — Сказала, если ты не приедешь за вещами, она их выбросит.
    — Я бы предпочел, чтобы ты не слушала послания с моего автоответчика, — сказал я. — Зачем нам тогда второй?
    — Тут я бессильна. Твой автоответчик срабатывает на мой голос.
    — Только потому, что ты под меня подделываешься.
    — Мне и подделываться не надо, — процедила мамуля. — Как прошел твой день? Сколько эскимо добыли на охоте?
    — Очень остроумно, — сказал я. — Нет, мы добыли уйму тюленей. Мы забиваем старых тюленей, которые уже принесли потомство и заедают век молодым.
    Я красноречиво уставился на нее, но встретил скептический взгляд.

    На следующее утро я вошел в зал Ожидания первым. — Ну как, разобрались вы с Бонни? — спросил служитель.
    — С Бонни?
    — Не дергайтесь, — он начал лепить мне на лоб маленькие штуковины. — Ложитесь. — И я точно пробудился от сна. Я находился в библиотеке с арочным окном-витражом, за котором виднелись далекие холмы. Шемиз, сняв с полки книгу, листала страницы. Она была одета в комбинацию из тончайшего черного муслина, отделанную аппликациями из бархата, с узкими бретельками, глубоко декольтированными чашечками и закрытой спинкой, выкроенной из цельного куска трикотажных кружев. Я отлично видел, что все страницы в книге были чистыми.
    — Шемиз, — произнес я. Мне хотелось извиниться за то, что я не уделяю ей внимания. Мне нравилось, как впиваются в ее тело чашечки, когда она наклоняется, но я должен был найти Глюкки. Я должен был предупредить ее об охоте, устроенной Клайдом и доктором Сиснерос.
    Я стал осматривать плинтусы в поисках мышиных нор, пока не обнаружил кривую планку, а за ней — трещину. В эту дырку едва можно было просунуть руку, но мне удалось проползти по-пластунски, выставив вперед плечо.
    Я вновь оказался в бетонном коридоре.
    Глюкки стояла у штабеля досок, одетая в свою футболку МЕРЛИН СИСТЕМС и белые хлопчатобумажные трусики-бикини в французском стиле, отороченные кружевными рюшками. Разумеется, она была в красной кепке. И в очках!
    — Что это за фигня с очками? — спросила она меня и попыталась их снять, но очки не поддавались.
    — Они знают о тебе, — пояснил я. — Показали мне твою фотографию. В очках.
    — Еще бы им не знать! Уж Клайд да не знает, черт его задери.
    — Я хочу сказать: они знают, что ты здесь. Правда, думают, что ты умерла.
    — Ну, я вправду умерла, но здесь надолго не задержусь. Конечно, в том случае, если мы попадем в Верхний зал. Стащив с головы свою красную кепку, она зашвырнула ее в дальний конец коридора.
    Кепка упала у трещины в бетоне, где стена смыкалась с полом. Через эту щель не пробралась бы и мышь, но я все-таки протиснулся: сначала просунул кончики пальцев, потом одно плечо, затем другое. Я оказался в оранжерее с огромными эркерами, за которыми виднелись высоко стоящие, озаренные солнцем облака, похожие на разрушенные замки. Глюкки…
    — Ничего, если я буду звать тебя Глюкки?
    — Черт подери, я же сказала: пожалуйста, — Глюкки стояла у окна, одетая в белый муслиновый лифчик с чашечками, отделанными вышивкой «ришелье», и трусики из той же материи с кружевными вставками спереди и с боков. Разумеется, она была в красной кепке. И в очках.
    — Я очень хочу помочь, — сказал я. — Но этот Верхний зал, похоже, опасное местечко.
    — Опасное? Кто сказал?
    — Служба работы с клиентами.
    — Сиснерос? Вот дрянь!
    — Я так не считаю. Она говорит, что если я войду в Верхний зал, то уже не выйду. Как из «Тараканьего Мотеля». Там нет телефона.
    — Х-м-м-м, — Глюкки пристально уставилась на меня. Ее серые глаза глядели встревоженно. — Я об этом не подумала. Пойдем повыше, чтобы можно было поговорить.
    Она швырнула красную кепку, и та опустилась около крохотной клинообразной дырки, через которую я еле прополз по-пластунски, выставив вперед плечо. И оказался в темной комнате с плотными шторами, без мебели, если не считать персидского ковра на полу. Глюкки…
    — Ничего, если я буду называть тебя Глюкки?
    — Перестань, а? Почему от «Эн-О» люди так тупеют?
    — Ума не приложу, — проговорил я.
    Глюкки сидела на полу, одетая в белый лифчик из синтетического атласа, окаймленный расшитой тесьмой, и крохотные трусики-бикини из той же материи.
    — На самом деле меня зовут не Глюкки, — произнесла она. — То ли Элеонор, то ли Кэтрин — я забыла. Когда тебя убивают, такие вещи как-то улетучиваются из памяти.
    — Они сказали, это было самоубийство.
    — Ага. Самоубийство при помощи молотка! — Мне понравился ее смех. Мне понравилось, как врезались в ее тело тесемки бикини. Они были миниатюрными копиями витых шнуров, которые можно встретить в театре. — Меня арестовали — в этом Бонни не соврала. Я составляла нелегальные подпрограммы, мышиные норы, для передвижения по ТДВ. Это тоже правда. Только об одном она умолчала — мы с Клайдом были соучастниками. Ну да откуда ей знать, этой мерзавке? Я прогрызла мышиные норы, закопала их в основной кодовой цепи, чтобы мы с Клайдом потом могли ходить во дворец сами. Клайд был дизайнером дворца, но мышиные норы поручил мне. Вот только я не знала, что он уже завел шашни с Сиснерос.
    — Что такое «шашни»?
    Глюкки пояснила свое определение вульгарным жестом. Я отвел глаза.
    — Сиснерос владеет 55 процентами акций. Что, понятно, сделало ее неотразимой в глазах бедного Клайда. Чуть ли не год они играли в Бонни и Клайда у меня за спиной, пока я работала, не разгибая спины. Короче, когда ТДВ принимали в «Пути вглубь», какой-то проверялыцик заметил мышиные норы — я их не особенно старалась спрятать — и сказал Сиснерос, а та сделала выговор Клайду, но он прикинулся шокированным и возмущенным. Он меня подставил. Как только меня выпустили под залог, я пришла за своим барахлом…
    — Барахлом?
    — Подпрограммами, фирменными макросами, графикой… Я хотела все убрать. И, может быть, устроить небольшой тарарамчик. Я взяла с собой ресет-редактор, чтобы переписывать код, не выходя из системы. Но Клайд заподозрил неладное. И убил меня.
    — Маленьким молоточком.
    — Соображаешь. Просто выдвинул ящик и — бэмс по переносице. Но Клайд не знал, что я могу себя сохранить. Я всегда хожу на маленьком макросе автосохранения, который написала еще в колледже, так что потеряла всего минут десять, не больше, и чуть-чуть памяти. И свою жизнь, разумеется. Я ушла в мышиные норы, но кто хочет жить, как крыса? И я стала ждать своего принца, который отведет меня в Верхний зал.
    — Принца?
    — Контур речи.
    — Фигура речи, — поправил я.
    — Без разницы. Короче, чего Сиснерос не знает — и Клайд тоже, — что Верхний зал связан интерфейсами с другими сферами «Пути вглубь» — Арктической и Амазонской. Я смогу выбраться из дворца. И с каждым добавочным модулем моя вселенная будет расти. Если я не стану лезть на рожон, то смогу прожить хоть вечность. Ты разве еще не заметил, что в «Эн-О» смерти нет?
    Она встала. Сняла кепку и швырнула в стену. Кепка упала у маленькой щели под плинтусом. Отверстие было узким, но я умудрился проползти, выставив вперед плечо. Я оказался в комнате с каменными стенами, крохотным окошком-амбразурой и складным стулом. Глюкки…
    — Ничего, если я буду называть тебя Глюкки?
    — Слушай, ты мне надоел. Иди сюда.
    Глюкки была одета в черный кружевной лифчик с глубоко вырезанными чашечками и широко расставленными бретелями, а также черные кружевные ажурные трусики в том же стиле, украшенные бантиками по бокам. И, разумеется, она была в красной кепке. И в очках. Она потеснилась, чтобы я смог встать рядом с нею на стул и выглянуть в амбразуру. Я удостоверился воочию, что Земля круглая: я увидел изгибающуюся линию горизонта. Я почти ощутил своим бедром изгиб бедра Глюкки, хоть и понимал, что последнее — лишь моя фантазия. В «Эн-О» что ни возьми — все фантазия.
    — До Верхнего зала уже недалеко, — сообщила она. — Гляди, как высоко ты меня уже вывел. Но в одном Сиснерос права.
    — В чем же?
    — Не води меня в Верхний зал. Застрянешь. Оттуда обратной дороги нет.
    — А ты?
    Мне нравились маленькие бантики на ее трусиках.
    — Я уже застряла. Мне некуда возвращаться — я теперь без тела. А этой оболочкой я, вероятно, обязана тебе, — она заглянула через очки за пазуху своего лифчика, под резинку трусов. — И потому, полагаю, я все еще в очках.
    — Я охотно помог бы тебе попасть в Верхний зал, — сказал я. — Но почему ты не можешь сама туда добраться?
    — Мне позволено лишь спускаться — но не подниматься, — пояснила Глюкки. — Я ведь мертва, помнишь? Будь у меня ресет-редактор… Черт! — Зазвонил телефон. Мы даже не заметили, что он есть в комнате. — Тебя, — сказала она, передавая мне трубку.
    Не успев сказать: «Алло!», я уже уперся взглядом в протечки на потолке зала Ожидания. Послышался скрип ботинок. Служитель помог мне выбраться из ящика. Это был Клайд.
    — Уже 16:55? — спросил я.
    — Когда развлекаешься, время летит стрелой, — заметил он.

    — Угадай с трех раз, кто здесь? — пропела мамуля.
    Я услышал из туалета злобный рокот спускаемой воды.
    — Не хочу ее видеть, — заявил я.
    — Она приехала из самого Салема, — возразила мамуля. — Привезла твои вещи.
    — Да? И где же они?
    — Все еще в машине. Я не разрешила ей вносить их в дом, — пояснила мамуля. — Вот почему она плачет.
    — Она не плачет! — раздался из туалета звучный бас.
    — О Боже, — встревожился я. — Он что, там вместе с ней?
    — Она их назад не повезет! — раздался тот же бас.
    — Я уехал в отпуск, — объявил я. Ручка на двери туалета начала поворачиваться, и я пошел прогуляться. Когда я вернулся, они уже уехали, а мои вещи были свалены на газоне.
    — Хочешь, вырой яму и закопай их, — предложила мамуля.

    На следующее утро я вошел в зал Ожидания первым. Но вместо того чтобы выдвинуть для меня ящик, Скрипучие Ботинки — Клайд — попросил меня подписать какую-то бумажку.
    — Я уже дал расписку, — напомнил я.
    — Да все это ерунда, только для нашего собственного спокойствия, — возразил Клайд.
    Я расписался.
    — Хорошо, — улыбнулся он какой-то скользкой улыбкой. — А теперь прилягте. Сделайте глубокий вдох.
    Ящик задвинулся. Вдохнув запах витазина, я точно пробудился ото сна.
    И оказался в чопорной гостиной. Все здесь было кремовых тонов: ковер, диван, кресло. Шемиз стояла у окна, одетая в лифчик на проволочном каркасе, сшитый из жаккардового атласа цвета слоновой кости, с очень глубоким вырезом в центре и широко расставленными бретельками, а также в трусики-бикини того же цвета с эластичной вставкой спереди. Она держала в руках чайную чашку и блюдце, подобранные по цвету к белью. За окном виднелась цепочка холмов, уходящая к самому горизонту. По комнате протрусила собака.
    — Шемиз, — произнес я. Мне было очень жаль, что я не успеваю объяснить ей ситуацию, но я знал, что должен найти Глюкки.
    Я начал высматривать мышиную нору. В темном углу за торшером обнаружилась низенькая арка, похожая на вход в миниатюрную пещеру. Я лишь чудом пробрался через узкий ход, протискиваясь бочком.
    — Где тебя носило? — Глюкки сидела в бетонном коридоре на штабеле гладко обструганных досок, уткнувшись подбородком в колени. Она была одета в свою футболку МЕРЛИН СИСТЕМС и крохотные трусики-бикини из шнурочков. Разумеется, она была в красной кепке и в очках.
    — Меня заставили дать еще одну расписку.
    — И ты дал?
    Я кивнул. Мне понравились шнурочки бикини: они образовывали маленькую букву «V» и затем скрывались из виду.
    — Дубина! Ты что, не понял, что эта расписка дает Клайду право тебя убить?
    — Я не хочу, чтобы ты называла меня такими словами, — сказал я.
    — Хреновы Бонни и Клайд! Теперь мне Верхнего зала не видать!
    Я испугался, что сейчас она расплачется. Вместо этого она со злостью швырнула красную кепку на пол. Нагнувшись за кепкой, я увидел трещинку, в которую можно было просунуть не более трех пальцев, но мне удалось пролезть через нее по-пластунски, выставив одно плечо вперед. Я оказался в пустой комнате с дощатым полом и новехонькими пластиковыми окнами, с которых еще не были сняты фирменные наклейки. Глюкки была одета в лифчик с экстремальным декольте, сшитый из стрейч-кружев кораллового оттенка, и в трусики-бикини во французском стиле. Сзади они были сплошные, а спереди представляли собой всего лишь крохотный треугольный лоскутик розовых кружев. И, разумеется, она была в красной кепке.
    Я прошел вслед за ней к окну. Внизу расстилались морские просторы и облака. Все здесь было нестерпимо ярким: и небо, и вода.
    — Верхний зал уже недалеко, это ясно! — воскликнул я. — У тебя все получится! — мне хотелось ее ободрить. Мне понравилось, как лифчик облегает ее груди.
    — Не говори чепухи. Слышишь этот лай?
    Я кивнул. Казалось, к нам приближается свора гончих.
    — Это кот. Найти и уничтожить. Отыскать и стереть! — Ее била дрожь.
    — Но ты можешь себя сохранить!
    — Это непросто. Я и так — резервная копия.
    Мне показалось, что она расплачется.
    — Тогда поскакали! — скомандовал я. — Я отведу тебя в Верхний зал. Плевать на риск!
    — Не ерунди, — возразила Глюкки. — Ты навечно окажешься в ловушке, если Клайд тебя прежде не убьет. Будь только у меня ресет-редактор, я бы сама туда добралась.
    — А где же он?
    — Потеряла, когда Клайд меня убил. С тех самых пор все ищу и никак не нахожу.
    — Как он выглядит?
    — Это такие большие ножницы.
    — Я видел большие ножницы в руках у Шемиз, — сообщил я.
    — Вот стерва!
    — Не надо называть ее так, — начал я.
    Но тут зазвонил телефон. Мы даже не заметили, что он есть в комнате.
    — Не подходи! — вскрикнула Глюкки, но сама же подняла трубку и Передала мне. Разве она могла что-то сделать? Я ведь дал расписку. Разумеется, спрашивали меня. Не успев опомниться, я уперся взглядом в протечки на потолке и в маленький серебряный молоточек, опускающийся на мою переносицу.
    И в улыбку Клайда. Скользкую улыбку.

    Вначале было очень темно. Потом вновь стало светло. Я словно пробудился от сна.
    Я находился в круглой белой комнате. Со всех сторон — овальные окна. Голова у меня болела. За стеклом виднелось молочно-белое небо с серыми звездами. Глюкки…
    — Здесь я, — произнесла она. Она стояла у окна, одетая в трусики цвета одуванчиков из переливающегося искусственного атласа, с высокими выемками на бедрах, полностью закрытые сзади. Лифчика на ней не было. Ни тебе бретелей, ни чашечек, ни отделки, ни кружев.
    Голова у меня трещала. Но я не мог не обрадоваться этой новой высоте. — Это… это Верхний зал? — спросил я, едва дыша от благоговения.
    — Не совсем, — отозвалась она. Она по-прежнему была в красной Кепке и в очках. — И полоса везения для нас кончилась. Не знаю уж, заметил ты или нет, но Клайд тебя убил. Только что.
    — О нет, — я не мог вообразить такой поворот.
    — О да, — возразила она. Она положила руку мне на лоб, и я почувствовал, как ее пальцы нащупали мелкую вмятинку.
    — Что ты со мной сделала, скопировала?
    — Выдернула из кэша. Еле успела. — За окном, далеко-далеко внизу, висел голубовато-зеленый шарик с белыми прожилками. — Слышишь лай? Это клайдов кот прочесывает дворец зал за залом.
    Меня пробил озноб. Мне нравилось, как облегают ее тело трусики.
    — Ладно, что нам терять? — сказал я, сам удивляясь, что больше не огорчаюсь по поводу собственной смерти. — Пошли в Верхний зал.
    — Не ерунди, — рявкнула она. — Если ты тоже мертв, ты не можешь меня протащить. — Лай становился все громче. — Теперь придется искать ресет-редактор. Где ты видел эту-как-там-ее-зовут с большими ножницами? В какой комнате?
    — Шемиз? — проговорил я. — Не помню.
    — Что было за окном?
    — Не помню?
    — Какая мебель в комнате?
    — Не помню.
    — Во что она была одета?
    — Облегающий, сильно декольтированный лифчик без лямок, с чашечками на проволочном каркасе и легкой подкладке, сшитый из стрейч-атласа и кружев. Также на ней были трусики с выемками на бедрах, широкой резинкой и ажурной кружевной вставкой спереди. И лифчик, и трусики белые, — сообщил я.
    — Тогда пошли, — распорядилась Глюкки. — Я знаю это место.
    — Я думал, что мы никуда не можем попасть без этого… рес…
    — Вниз — можем, — пояснила Глюкки. Швырнув красную кепку, она сама устремилась за ней. Кепка упала у крохотной дырки, в которую даже Глюкки еле смогла засунуть свои тонкие пальцы. Я пролез вслед за ней. Трусики великолепно облегали бедра. Мы оказались на старомодной кухне, где Шемиз помешивала в горшке огромными ножницами. Она была одета в сильно декольтированный лифчик без лямок, с чашечками на проволочном каркасе и легкой подкладке, сшитый из стрейч-атласа и кружев. Также на ней были трусики с выемками на бедрах, широкой резинкой и ажурной кружевной вставкой спереди. И лифчик, и трусики были белые.
    — А ну отдай! — вскричала Глюкки, вцепившись в ножницы. Она тоже была одета в сильно декольтированный лифчик без лямок, с чашечками на проволочном каркасе и легкой подкладке, сшитый из стрейч-атласа и кружев. Также на ней были трусики с выемками на бедрах, широкой резинкой и ажурной кружевной вставкой спереди. И лифчик, и трусики были белые. И, разумеется, она была в красной кепке. Но куда же исчезли ее очки?
    — Мерзавка, — мягко произнесла Шемиз. Я был шокирован. Я не знал, что она умеет говорить.
    — Дрянь, — парировала Глюкки.
    И тут — в буквальном смысле слова ниоткуда — в комнате возникла собака.
    — Кот! — выдохнула Глюкки. Она как раз пыталась взломать дверь в кладовую, действуя своими огромными ножницами, словно ломиком.
    Собака-кот зашипел на нее.
    — Сюда! — вскрикнула Глюкки. Втолкнув меня в кладовую, она, сделав выпад снизу вверх, воткнула ножницы в брюхо собаки. В брюхо кота. Разница невелика. Кровь брызнула во все стороны. Я оказался в просторной пустой комнате пирамидальной формы с белым полом и белыми стенами, которые вверху сходились в одной точке. В каждой из стен имелось по одному крохотному иллюминатору. Глюкки…
    Глюкки нигде не было видно.
    За иллюминаторами расстилалась белая пустота. Звезд — и тех не было. Дверей в комнате — тоже. Снизу доносились рычание и лай.
    — Глюкки! Кот тебя стер! — взвыл я. Я понял, что ей конец. Испугался, что сейчас расплачусь. Но тут в полу комнаты распахнулся люк, и из него ногами вперед вылетела Глюкки. Со стороны это выглядело Странновато. Ее рука была забрызгана кровью. Она держала ножницы. Она была…
    Она была нагая. Абсолютно.
    — Я кота стерла! — торжествующе завопила Глюкки.
    — Он все равно гонится за нами, — сказал я, так как снизу по-прежнему слышался отчаянный лай.
    — Тьфу ты! Автодублируемый цикл, наверное, — пробурчала она.
    Она была голая. Нагая. Раздетая. В чем мать родила. Совершенно обнаженная.
    — Хватит на меня пялиться, — рявкнула Глюкки.
    — Я над собой не властен, — ответил я.
    Даже красная кепка — и та исчезла.
    Она была нагая. Голая. На ней ровно ничего не было, ровно ничего. Подбежав к одному из четырех иллюминаторов, она начала поддевать раму кончиком ножниц.
    — Там снаружи ничего нет, — сказал я.
    Лай раздавался все громче. Люк был закрыт, но меня не оставляло предчувствие, что он распахнется, и из него полезут собаки. Или коты. И случится это очень скоро.
    — Здесь оставаться нельзя! — отозвалась Глюкки и вновь положила руку мне на лоб. Ее прикосновение освежало. Мне оно понравилось. — Вмятина глубокая, но не слишком. Вполне возможно, что ты не убит. Просто оглушен.
    — Он меня сильно стукнул! И вообще, я здесь заперт!
    — Если ты еще жив, то надежда есть. Как только я уйду, они перезагрузят систему. И, скорее всего, ты просто проснешься с больной головой. И сможешь вернуться домой.
    Лай слышался все ближе.
    — Не хочу я домой.
    — А как же твоя мать?
    — Я оставил ей записку, — солгал я.
    — А твои вещи?
    — Закопал на газоне.
    Она была нагая. Голая, если не считать прелестных очков. Ничем не прикрытые ягодицы, ничем не прикрытые груди. Даже красная кепка исчезла. В дырку едва влезала моя рука, но я протиснулся вслед за Глюкки, выставив вперед плечо. Лай больше не слышался, зато раздавались звуки, похожие на свист ветра. Я взял Глюкки за руку, и мы покатились. Мы катились. Я держал ее за руку, и мы катились по теплому, совершенно чистому снегу.

    Я точно пробудился от сна. Я был закутан в вонючие шкуры. Мой взгляд уперся в прозрачный потолок крохотной хижины, выстроенной из веток и льда. Рядом со мной, закутанная в такую же вонючую шкуру, лежала Глюкки.
    — Где мы? — спросил я. — Я слышу лай котов.
    — Это наши собаки, — ответила она.
    — Собаки? — я встал, подошел к двери. Она была завешена колючим шерстяным одеялом. Отодвинув завесу, я увидел простирающуюся на много миль, засыпанную свежим снегом равнину, на дальнем краю которой виднелся ряд оплетенных лианами деревьев. Несколько собак серебристой масти справляли нужду у угла нашей хижины. Еще одна пыталась загрызть змею. Змея была длиннющая.
    — Здесь все сходится в одной точке, — пояснила Глюкки. — Верхний зал, Северный Полюс, верхушки Амазонки.
    — Верховья, — поправил я. — Куда делись твои очки?
    — Они мне больше не нужны.
    — А мне нравились…
    — Тогда надену.
    Я вновь забрался к ней под шкуры, торопясь выяснить, во что же она на сей раз одета. Я не в силах объяснить в доступных вам терминах, что именно на ней было. Но разве это важно?..
    Перевела с английского Светлана СИЛАКОВА

Видеодром

Атлас

Дмитрий Караваев
Fantascienza? Un momento!

    На вопрос, где делается кинофантастика, многие из нас (прежде всего те, кто появился на свет после «Терминатора») ответят коротко и безапелляционно: «В Америке».
    Чтобы развеять это далеко не безосновательное заблуждение, мы открываем рубрику «Атлас», в которой будем рассказывать о традициях и шедеврах фантастического кино, созданного под разными национальными флагами, за пределами Голливуда.
    Италия дала миру самую именитую когорту «аристократов экрана» — Феллини, Антониони, Пазолини, Висконти… Она же стала родиной «киноспагетти» — суррогатного жанрового кино: «спагетти-вестерна», «спагетти-хоррора»… Не обошлось и без «спагетти-фантастики».
Преданья старины глубокой
    На первый взгляд, почитать Италию за одного из лидеров европейской, а тем более мировой кинофантастики, не очень серьезно. На заре кинематографа здесь не было своего Мельеса, а в 20 — 30-е годы — своего Ф.Ланга, Ф.Мурнау или Р.Клера. Восхищаясь каскадами гротескных образов Феллини («8 1/2», «Джульетта и духи», «Город женщин») или ирреальным миром мифов Пазолини («Царь Эдип», «Медея», «Цветок тысяча и одной ночи»), мы все же должны признать, что, в отличие от некоторых корифеев авторского кино в других странах — Годара, Трюффо, Тарковского, Кубрика, итальянские маэстро к традиционной фантастике интереса совершенно не проявляли. «Мэйнстрим» или все те же пресловутые «спагетти» находками в смысле культовых фантастических героев (как, например, Джеймс Бонду англичан, Годзилла у японцев или Фантомас у французов) тоже вроде бы не блистали… Впрочем, стоп! Вот здесь-то и надо поставить не точку, а знак вопроса.
    В иные годы в Италии снималось больше фильмов фантастических жанров, чем во Франции, Англии и Германии вместе взятых. И порой количество переходило в качество. Итальянцы становились законодателями моды в жанре.
    Так, в конце 50-х итальянское кино, ощутившее серьезный приток денег и творческих сил, выходит на мировой рынок со своими «сагами меча и сандалий». Начало в 1955 г. положил «Улисс» Марио Камерини (в советском прокате — «Странствия Одиссея»), аляповато, но колоритно воссоздавший некоторые фрагменты гомеровской «Одиссеи», За «Улиссом» последовал «Геркулес» Пьетро Франциски (1959) — гораздо более успешный и в художественном, и в коммерческом отношении. Сыгравший мифического героя культурист Стив Ривз показал себя неплохим актером, а сам фильм породил немало картин-«клонов», в том числе и за океаном.
    Любопытно, что в титрах против ролей древних античных героев мы видим, как правило, не итальянские фамилии. Улисса в фильме Камерини играл Кирк Дуглас, в ролях Геркулеса («Улисс против Геркулеса», «Геркулес в мире призраков», «Гнев Геркулеса», «Триумф Геркулеса» — все начала 60-х гг.) выступали Майкл Лэйн, Per Парк, Брэд Харрис, Дэн Вэдис. Стив Ривз играл Улисса в неплохом фильме «Троянский конь» Джорджио Ферроне (1962), Энея в «Легенде об Энее» (1962) и Голиафа в картине «Голиаф и варвары» (1960). Иностранные фамилии давали немалый прирост кассы — учитывая это, некоторые итальянские режиссеры даже «перекрещивались» в англосаксов: таю Антонио Марджерити стал Энтони Доусоном, Рикардо Фреда — Робертом Хэмптоном и т. д.
    Порой весьма вольно трактуя сюжеты античных мифов, итальянские картины-фэнтези не сильно отличались одна от другой, и все же какие-то из них остались в анналах истории кино (упоминавшиеся выше «Геркулес», «Геркулес в мире призраков», «Троянский конь»), а другие были напрочь забыты («Непобедимый Персей», «Марс — бог войны» Марцелло Бальди или «Женщины-гладиаторы» Антонио Леонвиолы).
    Важно, однако, иное. Античность стала единственной тематической нишей, где итальянцы никого не копировали, а сами были образцом для подражания. Главную роль здесь сыграли традиции итальянского кино — с первых лет своего возникновения оно не знало равных в постановке исторических драм из античной эпохи («Последние дни Помпеи», «Кабирия», «Камо грядеши»). Предтечей Геркулеса был силач Мацист из немых боевиков начала века («Мацист в аду», «Мацист в клетке со львами»). Итальянские операторы умели выразительно снять яркую средиземно-морскую натуру, художники добивались большего правдоподобия в декорациях и костюмах, чем их коллеги из Англии или США. В ансамбле с «закордонными» актерами и знаменитыми культуристами играли красивые и одаренные итальянские актрисы, как, например, Сильва Кошина («Геркулес»), Сильвана Мангано («Улисс»), Леонора Руффо («Геркулес в мире призраков»). В романтической «фэнтези» Франческо Рози «Больше чем чудо» (1967) — снятой, правда, не по античному мифу, а по сказке XVII века — блеснула в расцвете своей красоты и славы Софи Лорен.
    Во второй половине 60-х итальянское кино забывает об античности и переключается на «спагетти-вестерны» (звездный час Серджио Леоне) и политические триллеры. Про Геркулеса и других героев с накачанными мышцами вспомнили только в начале 80-х. Без сомнения, это была попытка пристроиться «в хвост» Конану-варвару. Но на этот раз все свелось к малокровным и быстро сошедшим с экрана «клонам». Два «Геркулеса» (1983 и 1985), поставленные Льюисом Коутсом (он же — Луиджи Коззи), «Непобедимый Атор» Дэвида Хиллза (1982), «Гунан-воин» Франческо Проспери, «Тор-завоеватель» (1982) Энтони Ричмонда закончили свою жизнь на полке с залежавшимися видеокассетами.
    Откат к эпохе каменных топоров и меховых бикини («Железный хозяин» Умберто Ленци, «Хозяин мира» Дирка Морроу — оба 1982), по сути, ничего не менял. Интрига немного усложнялась, когда в одном фильме и в йдной эпохе встречались библейские Адам и Ева, юрские птеродактили и вырождающиеся пещерные антропоиды («Адам и Ева» Джона Уайлдера). По фантазии сценаристов на доисторическую Землю наведывались инопланетяне («Завоевание» Люцио Фульчи) или же, напротив, первобытный мир трактовался как постапокалиптическое будущее («Новые варвары» Энцо Кастеллари или «Йор, охотник из будущего» Э.Доусона — вот вам и «Безумный Макс» по-итальянски!), но у создателей этих фильмов не было ни средств, ни таланта, чтобы по-настоящему удивить зрителя.
От смешного до ужасного
    Невозмутимость и быстрота, с которыми итальянцы «клонировали» любую находку мирового приключенческого, в том числе фантастического кино, достойна восхищения. Стоило появиться «Челюстям» Спилберга, как в Италии ответили на него «Рыбой-убийцей» и «Последней акулой»; ответом на «Звездные войны» Лукаса был «Гуманоид» Джорджа Льюиса (1978); ну а причины появления «Гунана-воина» и «Карзана» можно не комментировать. Больше всего «слепков» было сделано с Джеймса Бонда — «Джеймс Тонт», «Агент 077», «Агент Х-1-7», «Агент SOЗ», «Агент SC3» — список можно продолжить.
    Справедливости ради надо признать, что некоторые из этих фильмов откровенно пародировали первоисточник. Пародия, юмор, чаще всего с эротическими, скабрезными мотивами (конек итальянского кино), не обошла стороной и сюжеты классической кинофантастики. Так, в 1979 г. режиссер Марио Гарриаццо поставил комедию «Очень тесные контакты четвертого вида», героиня которой — молодая ученая-астрофизик Эмманюэль (!) Шарье — читает лекции по проблемам НЛО. Отчаявшись пробудить интерес к своему предмету у ленивых и помешанных на сексе студентов, Эмманюэль уезжает домой, и там ее посещают облаченные в черные скафандры гуманоиды! Чтобы как можно быстрее и доступнее познакомить пришельцев с особенностями земного организма, Эмманюэль обнажается и позволяет гостям внимательно осмотреть и даже ощупать ее. В итоге мы без особого удивления узнаем, что скафандры скрывают все тех же сексуально озабоченных двоечников.
    Встречались, впрочем, и более смешные и талантливые комедии — например, фильм Феста Кампанилле «Когда у женщин были хвосты» (1971), где интерес вызывает и сюжет (группа молодых людей, помещенная на необитаемый остров, считает себя единственными уцелевшими представителями земной цивилизации), и хорошие актеры (Джулиано Джемма, Сента Бергер).
    Любопытно, что среди множества режиссеров, обслуживавших конвейер по производству «спагетти-фантастики», двое добились мировой известности и стали классиками хоррора. Это Марио Бава и Дарио Ардженто.
    Бава (родился в 1914 г.) является ровесником младших неореалистов, но, в отличие от Антониони или Джерми, его уделом стало развлекательное коммерческое кино. Начинал он как оператор и, между прочим, снимал один из первых итальянских фильмов в жанре НФ — о таинственном монстре, который преследует ученых в мексиканской сельве («Калтики — бессмертное чудовище», 1959). Фильм снимался непосредственно в Мексике, и его можно считать «дедушкой» знаменитого «Хищника» Джона Мактирнана.
    В начале 60-х Бава, уже как режиссер, работает в разных фантастических жанрах — хорроре («Маска демона»), детской («Чудеса Алладина») и исторической фэнтези («Геркулес в мире привидений»), пародии на «бондиану» («Доктор Гулдфут и бикини-машина») и даже в космическом триллере («Ужас в космосе» — он же «Планета вампиров»), — причем, делает это одинаково успешно. В 1967 г. он вывел на итальянский экран фантастического злодея, способного конкурировать с Фантомасом и доктором Мабузе («Дьяболик»). И все-таки его «коронными номерами» становятся фильмы ужасов с лихо закрученным мистическим сюжетом и щекочущими нервы визуальными «аттракционами». Герои и перипетии этих картин вроде бы достаточно нереальны и сказочны, чтобы напугать кого-то, кроме детей (ведьма, мстящая потомкам тех, кто некогда расправился с ней, самоубийцы с золотыми монетами в сердце, маньяк, убивающий девушек-невест по наущению призрака своей жены), но Бава умеет так «наэлектризовать» действие, что даже взрослый зритель следит за ним без скептической улыбки.
    Свой оригинальный почерк в жанре хоррора Бава сохранил и в 70-х — за исключением, пожалуй, «Лизы и дьявола» («Дом экзорсизма», 1975) и второй части фильма «За дверью» (1979), где итальянский режиссер явно скопировал голливудский боевик У.Фридкина «Изгоняющий дьявола». В 80-е годы он уже не работал, передав эстафету своему сыну Ламберто.
    Дарио Ардженто был на 29 лет моложе Бавы. Типичное «дитя постмодернизма», он умело соединяет в своих фильмах изобразительное «эстетство» и голливудский сюжет. Как писала исследовательница итальянского кино О.Боброва: «Почти каждый кадр в фильме Ардженто представляет длинный план-эпизод, в котором ужас постепенно доводится до Кульминации». Шедеврами Ардженто считаются «психопатический» хоррор «Темно-красное» (1975), мистический триллер «Преисподняя» (1980) и хоррор «Премыкающиеся» (1984). Сюжет последнего напоминает «Крик» Уэса Крэйвена (маньяк охотится за школьницами), но сделан он почти на полтора десятилетия раньше и поставлен более тонко и сюрреалистически замысловато. Добавим, что на фильмах и Ардженто, и Бавы работали незаурядные операторы и композиторы (в частности, Эннио Морриконе). Во многом благодаря этому итальянские фильмы ужасов приобрели утонченно-мистическую звукозрительную «ауру», выгодно отличающую их от голливудских трафаретов.
От «космических спагетти» — к «Нирване»
    В отличие от фэнтези и хоррора, научной фантастике на Аппенинах повезло значительно меньше. Первый фильм о космическом катаклизме — столкновении Земли с планетой, населенной пришельцами, — был сделан в Италии в 1961 г. («Битва миров»). Поставил его по американским «лекалам» все тот же Энтони Доусон (Антонио Марджерити), который по праву может быть назван «шеф-поваром спагетти-фантастики» и «итальянским Роджером Корманом». Тема космических экспедиций и борьбы с инопланетянами достигает апогея в 1965 г.: тогда в Италии было создано пять (!) таких картин. За исключением уже упоминавшегося «Ужаса в космосе» М.Бавы, все они были поставлены Доусоном.
    Их комиксовые сюжеты отличались друг от друга так же мало, как и дешевые декорации и костюмы. Пришельцы выступают в роли агрессивных завоевателей. В «Снежных демонах», высадившись в Гималаях, они имеют облик «йети» — «снежного человека», в фильме «Диафаноиды несут смерть» — насекомоподобных существ, в «Дикой планете» — космической женщины-вамп (Лиза Гастони), посылающей на Землю своих слуг-роботов и уменьшающей до «карманных» размеров ученых-землян. В декорациях видна откровенная бутафория, астронавты одеты в шлемы и комбинезоны летчиков…
    Дав яркую вспышку в 1965 г., фильмы о космосе практически исчезли из репертуара итальянских киностудий более чем на 10 лет. Лишь в 1978 г. итальянцы отреагировали на «Звездные войны» Лукаса («Гуманоид»). Таким же провинциальным ответом на «Бездну» Камерона стал «Пришелец из бездны», сработанный Доусоном в 1988 г. Из других картин этого периода, близких к жанру научной фантастики, можно выделить весьма немного: например, «Остров людей-рыб» Серджио Мартино (о встрече путешественников с популяцией мутантов — людей-рыб). «Вирус — ад живых мертвецов» Винсента Дона (1978 — о зомби-каннибалах) и его же «Шокирующий мрак» (1988) — довольно редкий для «спагетти-фантастики» опыт антиутопии, показывающий Венецию в постапокалиптическом будущем. Еще одна антиутопия «2099: последний день Нью-Йорка» (1978) Мартина Долмана менее интересна ввиду своей «американизированности».
    Сегодня итальянская кинофантастика являет собой довольно противоречивую картину. Продолжает работать Дарио Ардженто. В 1990 г. он сделал фильм по Э.По («Два глаза зла»), а сейчас — правда, уже под флагом Голливуда — экранизирует мистическую оперу Э.Ллойд-Уэббера «Призрак оперы». Сын Р.Бавы — Ламберто Бава, откровенно разочаровавший поклонников таланта его отца беспомощным хоррором «Демоны» (1986), поставил четыре неплохих телесериала-фэнтези о героине итальянского рыцарского эпоса Фанте Джиро (последний из них — «Пещера Золотой Розы» — был показан и по нашему телевидению).
    Не осиливая в одиночку постановку дорогостоящих фантастических картин, итальянские кинокомпании постоянно прибегают к копродукции. Совместно с американцами были поставлены «Космические навигаторы» (1993, режиссер Камилло Тетт) и «Проклятие: крайняя жертва» (1993 — мистический триллер Дэвида Шмоллера). Совместными итало-германо-французскими постановками стали хоррор «Доктор М» (1990, режиссер Клод Шаброль) и пиратский экшн «Остров головорезов» (1996, режиссер Ренни Харлин), с французами была поставлена научно-фантастическая «Атлантида» (1992, режиссер Боб Суэйм), в многонациональной «команде» — «Дирижабль» Пабло Дотти (1994 — любопытный пример политического детектива с путешествием во времени). В таких конгломератах — даже с европейскими партнерами — итальянцам нелегко сохранить свой национальный колорит, и все же это единственный способ конкурировать с Голливудом. А то, что такая конкуренция возможна, доказывает «Нирвана» Габриеле Сальватореса: остросюжетная и не лишенная философского подтекста история в стиле киберпанка. С точки зрения звезд (Кристофер Ламберт) и визуальной стилистики (оператор Итало Петриччионе) фильм нисколько не уступает Голливудским блокбастерам, а по проработке характеров и осмысленности сюжета превосходит, на мой взгляд, такой недавний «манифест» европейской кинофантастики, как «Пятый элемент» Л.Бессона.
    Сальваторес — одна из главных надежд итальянского кино в грядущем столетии, и не только применительно к кинофантастике. Правда, не надо забывать, что в Голливуде не упустят шанс скорректировать этот прогноз, снабдив молодой талант соответствующим американским «лэйблом».
    Дмитрий КАРАВАЕВ

Адепты жанра

Андрей Щербак-Жуков
Есть «Контакт»!

    Мультипликация — это та область искусств, где грань между фантастикой и нефантастикой наименее заметна. Герои мультиков запросто летают, совершают головокружительные трюки… Во всем этом много условности, но мало настоящей фантастики. И все-таки среди мультипликаторов есть режиссеры, преданные жанру с верностью истинных адептов.
    Представлять Владимира Тарасова очень просто. Достаточно чуть фальшиво напеть известную музыкальную тему Нино Рота из фильма «Крестный отец», и в памяти всплывет вовсе не Аль Пачино на фоне сицилийских пейзажей, а усатый мультипликационный художник в широкополой шляпе и бесформенный инопланетянин — герои фильма «Контакт».
    В мультипликации одна специальность легко перетекает в другую, и поэтому люди здесь — на все руки мастера. Владимир Ильич, прежде чем стать режиссером, был художником-постановщиком. В этом амплуа он участвовал в работе над фильмом «Три банана», снятым по фантастической сказке чешского писателя Зденека Слабого.
    Первая самостоятельная работа В. Тарасова состоялась в 1976 году. Фильм «Зеркало времени» был создан по всем законам научной фантастики. Авторами сценария в титрах значатся В.Ливанов и В.Анкор. Василий Ливанов — известный актер и режиссер, исполнитель роли Шерлока Холмса и постановщик мультфильма о Бременских музыкантах — знаком, пожалуй, всем; а вот кто такой В.Анкор — для многих до сих пор тайна. Под этим псевдонимом скрылся некто Коробков — довольно известный в узких научных кругах и засекреченный в те годы инженер, полковник авиации, который занимался розыском и спасением космонавтов. В основу сценария легла его научная, вполне серьезная гипотеза, связанная с общей теорией природы пространства и времени; в Художественном изложении В.Ливанова и В.Тарасова она превратилась в историю о том, что образы давно прошедших событий не исчезают бесследно, а остаются запечатленными где-то в далеком космосе.
    Верный традициям жанра, Владимир Тарасов снимает свой второй фильм — «Контакт». И тему выбирает для фантастики традиционную — первый контакт между представителями различных цивилизаций, проблемы, которые могут возникнуть в процессе, и пути их преодоления. Мультфильм В.Тарасова решает эту тему в лирической, иронической форме; у него получилась притча о том, как музыка помогает найти общий язык. Как-то в беседе Владимир Тарасов назвал мультипликацию «эсперанто всего человечества». Поиску этого универсального языка культуры и посвящено все его творчество.
    После «Контакта» были сняты научно-фантастический фильм «Возвращение» по сценарию Б. Ряховского, а также социально-фантастическая антиутопия «Тир» и условно-фантастическая поэтическая зарисовка «Пуговица» — обе по сценарию В.Славкина.
    В 1983 году режиссер продолжил сотрудничество с известным Драматургом Виктором Славкиным и сделал необычную получасовую картину, посвященную юбилею «Союзмультфильма», — «Юбилей». Его герои — российские мультипликаторы, легко узнаваемые в чуть Карикатурном изображении художника Н. Кошкина. Космический корабль с лучшими отечественными мультфильмами отправляется на межпланетный фестиваль и попадает в плен к злобным инопланетянам, способным менять обличье, подобно герою фильма «Контакт». Инопланетяне смотрят мультфильмы и превращаются в их героев: Чебурашку, Крокодила Гену, Волка, Зайца и др. При этом все они добреют и отпускают плененных мультипликаторов. В финале перед улетающими героями фильма предстает необычная картина — целая планета, заселенная героями знаменитых мультиков.
    Еще один мультфильм В. Тарасова, хорошо известный, наверное, всем любителям фантастики — это «Контракт». Фильм снят по мотивам рассказа Роберта Силверберга «Честный контракт». Его основная тема — также поиск общего языка, преимущества дружбы и сотрудничества перед враждой и конкуренцией.
    К сожалению, зритель не оценил по достоинству «Перевал» — мультфильм, созданный по мотивам одноименной повести Кира Булычева. Герои произведения с большим трудом идут к заброшенному космическому кораблю, который символизирует для них связь с Землей, с цивилизацией. Это тяжелый путь от дикости к культуре — утраченной ими, но неистребимо живущей где-то внутри. В фильме В. Тарасова эти образы получили визуальное отображение — сложное для восприятия, но очень точное. «В фильме «Перевал» была сделана попытка чуть-чуть проникнуть в подсознание», — признался как-то режиссер.
    Престиж советской мультипликации во всем мире был всегда велик, поэтому в перестроечные годы многие зарубежные продюсеры охотно шли на совместные проекты с «Союзмультфильмом». В 1988 году В. Тарасов попробовал соединить традиционно высокое качество российской мультипликации с американским размахом — он затеял мультсериал «Счастливый старт». В сериале, кроме того, соединились мотивы традиционной мультипликации с фантастической; в картине о дельфинах-шпионах, состоящих на службе секретных агентств СССР и США, легко угадывается пародия на фильмы про агента 007 Джеймса Бонда. Первый фильм «Подводные береты» и еще три снял сам В. Тарасов, остальные четыре — его ученики. Однако отечественная система кинопроката в те годы была уже разрушена; сериал успешно продали в США для распространения на видеокассетах, а в России его посмотрели лишь единицы.
    Не разочаровавшись и не остановившись на достигнутом, В. Тарасов тут же окунулся в новый международный проект. На этот раз его партнерами стали не только американцы, но и французы вместе с известным автором комиксов и мультипликатором Жаном Мебиусом (его роскошный полнометражный фильм «Властелин времени» шел в российском кинопрокате в начале 80-х годов). Полнометражный фантастический фильм должен был называться «Герметический гараж», режиссер-постановщик — Владимир Тарасов, художник-постановщик — Жан Мебиус; в качестве композитора планировали пригласить Сергея Курехина; от американцев требовались финансовые вложения. Уже были готовы эскизы и раскадровки… Однако этот проект постигла еще более грустная судьба: в августе 1991 года прогремел путч, и зарубежные продюсеры, остерегаясь нестабильности в России, отказались от финансирования.
    В конце 80-х — начале 90-х годов Владимир Тарасов сделал несколько заказных работ, столь же ярких и талантливых, но, к сожалений, практически не известных широкой публике: «Ковбои в городе» по заказу ГАИ, «Жираф-шериф» для какого-то банка и «Непобедимые тостеры» для видеопроката в США.
    В 1993 году Владимир Ильич решился на еще более смелую авантюру — возрождение мультсериала «Ну, погоди!». Совместно с состарившимся уже Вячеславом Котеночкиным и его сыном Александром в качестве художника-постановщика В. Тарасов после семилетнего перерыва создал семнадцатую и восемнадцатую серии этой любимой народом эпопеи. Однако «Союзмультфильм» практически распался и как действующая студия уже не существовал, а на российском телевидении торжествовало засилье диснеевской продукции. Дети, выросшие на новых мультгероях, уже не понимали былого восторга своих родителей, а старшее поколение ворчало, что во времена их детства и «Ну, погоди!» были смешнее…
    Остается только надеяться, что со временем российская мультипликация вновь займет свои прежние позиции и появятся новые работы старых мастеров, в том числе и Владимира Ильича Тарасова. А пока — вот уже двадцать лет подряд! — на телеэкране появляется фантастический мультфильм «Контакт», и звучат фальшивые аккорды Нино Рота, и новое поколение детей на примере художника и инопланетянина понимает, как трудно и как важно понять друг друга.
    Андрей ЩЕРБАК-ЖУКОВ
    МУЛЬТИПЛИКАЦИОННЫЕ ФИЛЬМЫ режиссера В. ТАРАСОВА:
    1976 — «Зеркало времени» («Союзмультфильм», рисованный, 1 часть. Авторы сценария — В Айванов, В.Анкор; художник — Н. Кошкин; оператор — Р.Расулов; композитор — Б.Шнапер).
    1978 — «Контакт» («Союзмультфильм», рисованный, 1 часть. Автор сценария — А.Костинский; художник — Н.Кошкин; оператор — Р.Расулов).
    1979 — «Тир» («Союзмультфильм», рисованный, 2 части. Автор сценария — В.Славкин; художник — Н. Кошкин; оператор — К Расулов; композиторы — В.Ганели, В. Чекасин, В. Тарасов).
    1980 — «Возвращение» («Союзмультфильм», рисованный: 1 часть. Автор сценария — Б.Ряховский; художник — Н.Кошкин; оператор — Р.Расулов).
    1982 — «Пуговица» («Союзмультфильм», рисованный, 1 часть. Автор сценария — В.Славкин; художник — Н. Кошкин).
    1983 — «Юбилей» («Союзмультфильм», рисованный, 3 части. Автор сценария — В.Славкин; художник — Н. Кошкин).
    1985 — «Контракт» («Союзмультфильм», 1 часть. По мотивам рассказа Р.Силверберга «Честный контракт». Автор сценария — В.Славкин; художник — Н. Кошкин).
    1988 — «Перевал» («Союзмультфильм», рисованный, 3 части. Автор сценария — Кир Булычев, по мотивам его одноименной повести; художники — В.Фоменко, С.Давыдова, Т.Зворыкина; оператор — Р.Расулов; композитор — А.Градский, песня на стихи Саши Черного).
    1990 — «Счастливый старт» («Союзмультфильм», рисованный, 8 серий по одной части. Автор сценария — Э. Успенский; художник — Ю. Тюнин).
    1993 — «Ну, погоди!», выпуск № 17 («Союзмультфильм», рисованный, 1 часть. Авторы сценария — А.Курляндский и А.Хайт; режиссеры — В. Тарасов и В. Котеночкин; художник — А.Котеночкин).
    1994 — «Ну, погоди!», выпуск № 18 («Союзмультфильм». Автор сценария — А.Курляндский и А.Хайт; режиссеры — В.Тарасов и В.Котеночкин; художник — А. Котеночкин).

Рецензии

Банка с червями
(Can of warms)

    Производство компании «Walt Disney» (США), 1999.
    Сценарий Марка Сопарло. Продюсер Лиз Станифорт. Режиссер Понс Маар.
    В ролях: Майкл Шульман, Брайан Джеймс, Маркус Тернер, Малкольм Макдауэл (голос). 1 ч. 30 мин.
    Юный компьютерный гений мечтает связаться с инопланетянами и сооружает передатчик — гибрид семейной спутниковой антенны и ноутбука. Замученный подростковыми проблемами и комплексами, он шлет в космос сигнал с просьбой забрать его с этой планеты. Случайная молния усиливает сигнал и рассылает его по Вселенной. И тут начинается…
    Безусловно, сложно требовать новизны и свежести от фильма для тинэйджеров, однако обилие сюжетных штампов в начале картины поначалу просто ошарашивает. Но когда на голову несчастного подростка начинают один за другим сыпаться пришельцы всех типов и мастей — сотрудники Службы Спасения, коммивояжеры, адвокаты, продюсеры мыльных опер, — начинаешь понимать: перед нами пародия. Причем не только на молодежные сериалы, но и на весь американский образ жизни, разросшийся до масштабов Вселенной. И Земле грозит не порабощение злобными инопланетянами — Земле грозит нашествие энергичных уродцев, очень не похожих на землян по форме, но весьма узнаваемых по содержанию…
    На этом комедия кончается. Начинается стандартный боевик. За коммивояжерами приходит злобный монстр, директор космического зоопарка, и похищает маленького брата одного из подростков. Но не с теми связался! Американские школьники, ведомые пришельцем-киноидом (великолепно озвученным Малкольмом Макдауэлом), отправляются на чужую планету и освобождают всех пленников зоопарка, а директора сдают доблестной галактической полиции. Галактическая полиция, несмотря на неземной внешний вид, тоже как будто сошла с экрана телевизора, показывающего очередной полицейский сериал. И стало все хорошо — все подружились, герой уже не рвется с Земли и радостно играет в американский футбол. Неминуемый хэппи энд — ведь иначе этот фильм никак не подошел бы для семейного просмотра и не понравился бы подрастающему поколению.
    Тимофей ОЗЕРОВ

Тварь Питера Бенчли
(Peter Benchley’s creature)

    Производство компании «Hallmark Entertainment» (США), 1998.
    Сценарий Рокни С.О’Бэннона. Продюсер Брент Карл Клаксон. Режиссер Стюарт Гиллард.
    В ролях: Крэйг Т. Нелсон, Ким Кэтролл, Колм Феоре. 2 ч. 56 мин.
    В свое время каждому советскому писателю рекомендовалось иметь «собственную тему». Бывшие сплавщики писали о сплавщиках, бывшие токари — о токарях, бывшие комбайнеры — о комбайнерах. Так своеобразно воплощалась в жизнь пословица «Где родился, там и пригодился». Как ни странно, нечто подобное происходило и в мире капитала (правда, по сугубо меркантильным причинам). Писатели нипочем не желали расставаться с удачно найденной фактурой и создавали все новые и новые вариации на прежнюю тему. Яркий пример подобной «настойчивости» — творчество Питера Бенчли. Этот автор не нашел в себе сил покинуть мир «Челюстей»: во всех его произведениях вы встретите тропическое море, простоватых туземцев, благородного героя-англосакса и мерзкую тварь из океанических глубин, с которой герой вступает в смертельный поединок. Один из романов Бенчли так и называется — «Тварь»; его заглавный персонаж был выведен на американской военной базе в порядке секретного эксперимента и представляет собой помесь человека и акулы. Разумеется, гнусное создание в конце концов сбежало от своих «родителей». Разумеется, оно принялось пожирать рыбаков, которые оказались на редкость непонятливыми и упрямо отказывались верить в происходящее, пока их не просветил храбрый ихтиолог… Да, но мы ведь не о романе, а о его телеэкранизации! Что сказать? Фильм добротный, актеры достойные (особенно хорош Крэйг Нелсон в роли ихтиолога), спецэффекты — на уровне, кончина чудища в декомпрессионной камере впечатляет. Более того, когда каждые пятнадцать минут у тебя на глазах погибает мученической смертью очередной второстепенный персонаж, становится не по себе. Только что бедолага беззаботно закинул удочку в лазурные воды — и вот уже разорван в мелкие клочья! Если бы не известная вторичность литературной первоосновы… Однако, как сказал бы лучший друг советских зрителей, «других писателей у меня для вас нет».
    Александр РОЙФЕ

Пастырь
(Shepherd)

    Производство компании «Filmwave Pictures» (США), 1999.
    Сценарий Нелу Чиран. Продюсер: Роджер Корман. Режиссер Питер Хейман.
    В ролях: Си Томас Хауэл, Родди Пайпер, Марина Андерсон (Кереддин), Роберт Кереддин, Дэвид Кереддин. 1 ч. 33 мин.
    Постядерный мир. Земля в упадке — люди живут в пещерах. Планета поделена на сферы влияния. За сферы эти борются всевозможные религиозные культы и конфессии. Термин «пастырь» обрел новое значение — так называют наемных убийц, отстаивающих интересы той или иной паствы…
    Безусловно — это чистейшей воды фантастика. Но при просмотре возникает ощущение, что это дешевый фильм ужасов. Запугивающий заевшихся американцев — смотрите, что случится если мы не будем бороться за мир во всем мире: тут вам и перестрелки в пещерах, и людоеды на улицах подземных городов, и наркотики, и всевозможные мутанты, и лживые пророки, позабывшие христианство… Может быть, благодаря именно такому, с детства въевшемуся в подсознание страху перед «неправильным» будущим, какой-нибудь Джон не испытывает угрызений совести, отправляя очередную бомбу на свидание с сербской сельской школой, оплотом милитаризма и угрозой будущему благополучию американской нации…
    Но вернемся к фильму. Как ясно из названия, главный герой фильма — убийца-пастырь. Но он же положительный герой — поэтому он оказывается бывшим полицейским, подавшимся в секту после таинственной смерти жены и сына. Естественно, он протрезвел и мечтает завязать. Естественно, хозяева паствы недовольны этим. Они поручают ему последнее задание, собираясь одновременно прикончить и его. Но не тут-то было. Намеченной жертвой оказывается женщина. Да еще и с маленьким сыном!
    Любой, хоть немного знакомый с американским «высокоинтеллектуальным» кино, тут же предскажет развитие сюжета. И будет прав. Конечно же наш благородный герой женщину с ребенком не обидит. Конечно же, им придется спасаться от всевозможных преследований. Будет много стрельбы, немного секса, похищение ребенка главным негодяем, раскрытая тайна смерти семьи героя (угадайте, кто их убил?) и слюнявый хэппи энд с выходом на зеленую поверхность Земли. Попытка сосчитать количество штампов в этом фильме может перегрузить любое сознание. Так что лучше и не пытаться. Но что еще требовать? Мизерный бюджет, никому не известный режиссер, актеры далеко не первого ряда. Категория «Б»…
    Тимофей ОЗЕРОВ

Тема

Константин Дауров
Почти как люди…

    Мы уже привыкли к победному шествию киберпанка и виртуальной реальности по просторам кинофантастики. А ведь не так давно нас восхищали громоздкие устройства на железных ногах, которые неуклюже ковыляли по экрану и говорили дребезжащим голосом. Между тем «эволюция» кинороботов весьма поучительна. Журнал уже обращался к этой теме (см. «Если» № 6,1997). Но ее неисчерпаемость потребовала продолжения разговора.
    Трудно избежать соблазна возвести родословную роботов ко временам незапамятным, а именно — к Гомеру. Великий Слепой рассказал нам о механических слугах-треножниках, выкованных Гефестом, которые помогали ему в кузнице. Но это несколько другая тема, поэтому начнем с того, что показал нам Великий Немой.
    Первым кинороботом, по всей видимости, была металлическая «Лже Мария» из знаменитого «Метрополией» (1926) Фрица Ланга. Кадры ее «оживления» растасканы по многим видеоклипам и стали своего рода знаковым эпизодом, олицетворяющим бездушность современной урбанистической цивилизации. С нынешней точки зрения, она была скорее андроидом, поскольку робот в нашем представлении — это нечто угловатое, со светящимися глазами и антенной на голове, с могучими пальцами-клешнями, а андроид — внешне похожее на человека существо с механической или иной внутренней структурой.
    Некоторые киноведы считают, что вообще-то родоначальником искусственных существ в кинематографе является Франкенштейн (первая кинопопытка — одночастевый фильм 1910 года, снятый знаменитым изобретателем Эдисоном). К нему примыкает «Голем» (1914) и «Гомункулус» (1916). Чтобы не запутаться в понятиях, попробуем упорядочить термины.

    Как уже упоминалось, мы сейчас активно используем два термина — робот и андроид. Забавно, что в изначальном смысле слово «робот» обозначало именно андроида. Нелишне напомнить, что изобретателем этого слова был Карел Чапек. В своей пьесе «Р.У.Р.» он придумал синтетические существа, умеющие делать практически все, что может человек. В итоге они позаимствовали у человека даже такие тонкие материи, как любовь. Это чистая научная фантастика. Голем же в фильме Галеена и Вегенера — средневековое чудовище, созданное из глины (провидческий намек на кремниевые микрочипы или на кремнийорганику?) — побуждается к жизни исключительно магическими приемами. Но при этом он весьма похож на «традиционного» робота — силен и безмозгл, идеальная марионетка для хозяина. Чем-то он близок к механическим игрушкам Кемпелена, только вместо пружины его «заводит» кабалистическое заклинание.
    Довоенный отечественный кинематограф тоже коснулся темы роботов. Так, в научно-фантастическом фильме А.Андриевского «Гибель сенсации» (1935) роботы с головами-ящиками, оснащенными антеннами, надолго определили в обыденном сознании, как должен выглядеть механический человек. Все остальное было лишь развитием образа: от этих неуклюжих созданий недалеко ушли «Железный Джон» из «Планеты бурь» (1962) П.Клушанцева, превращенный из человека в стального болвана персонаж «Тайны железной двери» (1970) М. Юзовского или, скажем, робот Горт из американского фильма Р.Уайза «День, когда остановилась Земля» (1951).
    При этом их сугубо инструментальный характер подчеркивался именно «корявостью» исполнения. Снова наделять роботов человеческими чертами в духе Ланг а стали много позже. Впрочем, были отдельные исключения.
    Например, среди зрителей произвел фурор робот «Робби» из культового по тем временам фильма Фреда Уилкокса «Запретная планета» (1956). Некоторые киноведы даже полагают, что он был своего рода «дедушкой» знаменитого малыша R2-D2 из «Звездных войн», хотя и весьма превосходил своего «внучка» в габаритах. Несмотря на то, что внешне Робби весьма напоминает традиционного железного парня с могучими конечностями и огромной головой, смахивающей на атомную боеголовку, в «душе» он весьма неплох. Он настолько пришелся по вкусу публике, что его вернули на экран всего лишь через год в фильме режиссера Германа Хоффмана «Мальчик-невидимка» (1957). На сей раз добродушный Робби оказывается в тенетах некоего электронного злодея, но в финале он восстает против мерзкого компьютера и отказывается исполнить команду на убийство мальчика, который, собственно говоря, и собрал его из отдельных частей. (Мальчик, собравший робота? Волей-неволей вспомнишь мальчугана Анакина из первого эпизода «Звездных войн», Не войдет ли и этот фильм в список тех, из которых Лукас черпает свое вдохновение?)
    Впоследствии образ металлического друга-слуги-воина был бесконечно тиражирован, вплоть до ржавого бойца с дегенеративной челюстью из «Судьи Дредда» или жидкометаллического идеального убийцы из «Терминатора-2». Но параллельно с развитием и совершенствованием конструкции шла и глубинная работа по самоидентификации…

    Искусственное существо, задумавшееся о смысле своей «жизни», впервые появилось на нашем экране в 1967 году. Фильм И. Олыивангера «Его звали Роберт» был посильным вкладом отечественной кинофантастики в бурный тогда, а ныне напрочь забытый спор: кто главнее — физики или лирики. Андроид Роберт — двойник своего создателя, в процессе испытания бродит среди людей, а конструкторы следят, как он реагирует на те или иные коллизии. Пожалуй, это был самый запомнившийся киберперсонаж нашего кино. Правда, Роберт так и остался роботом. Зато почти через двадцать лет робот, абсолютно не похожий на человека внешне, по внутренним качествам и по силе эмоций ничем, пожалуй, не уступал, а даже и превосходил некоторых своих создателей. Любители видеофантастики сразу догадаются, о ком идет речь…
    Фильм «Короткое замыкание» (1986) американца Джона Бэтхэма стал своего рода вехой в эволюции кинороботов. В боевую машину на гусеничном ходу, ничем не напоминающую человека, попадает разряд молнии, что-то у нее «щелкает» в электронных мозгах — и робот Джонни-5 сбегает от военных в поисках ответа на возникающие вопросы. Фильм настолько удался, что через пару лет сняли продолжение, тоже неплохое, но уже лишенное первозданной свежести и лиризма. Зритель явно истосковался по добрым роботам.
    А ведь к этому времени злые роботы вовсю шуровали в экранной вселенной… Один только «засланный казачок» из культового «Чужого» чего стоит! Злодей строит козни команде «Ностромо», поскольку военным необходимо сохранить для своих нужд вырвавшееся на волю чудовище.
    Практически в это же время фантаст Майкл Крайтон пробует свои силы в режиссуре и снимает «Мир Дикого Запада» (1973). Созданный для праздных туристов парк имитаций (у Крайтона слабость к паркам — вплоть до юрского периода!) густо заселен андроидами, с которыми туристы могут делать все, за что уплачено. Но из-за температурных сбоев контрольная аппаратура выходит из строя, роботам перестает нравиться быть игрушками для забав, и начинается массовое истребление туристов. Особенно хорош Юл Бриннер в роли робота-бандита! Впоследствии было снято продолжение — «Мир Будущего», но оно. фактически воспроизводило сюжетную схему первого фильма и было не в пример слабее.
    Не отстает от своих зарубежных «коллег» высокоинтеллектуальный злодей в исполнении Кайдановского из советско-польского фильма «Дознание пилота Пиркса» (1980) режиссера Марека Пестрака. Однако шибко умную железяку человек одолевает именно в силу своих сугубо человеческих недостатков. В этом плане гораздо симпатичнее пара роботов-инопланетян из «Отеля «У погибшего альпиниста» (1979) Геннадия Кроманова.
    Мучительное осознание своей сущности приходит к андроидам-репликантам в фильме Ридли Скотта «Бегущий по лезвию» (1992). В режиссерской версии, созданной через десять лет после «Снятся ли андроидам электроовцы» (1982), психологический надлом искусственных существ выражен ярче и, скажем так, в традициях европейского кинематографа. В поздней версии проблема самоидентификации так мастерски закольцована, что Рик Декард (Харрисон Форд) так и остается в тягостном неведении относительно не только своей подруги, но и самого себя…
    Шедевром зрелищности, конечно же, остается Терминатор в исполнении Шварценеггера. Если в первом фильме это бездушный механический убийца, упорно идущий по следу героини, то во втором — это быстро обучающийся положительный персонаж, который способен овладеть чувством юмора, а в итоге и готовый на сознательное, а не запрограммированное самопожертвование.
    Особняком стоят гигантские роботы — так называемые гигроботы, которых очень любят японские кинематографисты. Впрочем, за редкими исключениями речь все же идет о трансформерах, управляемых людьми, чтобы победить очередного Годзиллу. В этом ряду находятся так же и всяческие боевые роботы.
    Но все эти изделия, как правило, местного производства. А вот с чужаками и разговор другой…

    Тема битвы роботов с человечеством в кинофантастике тоже вполне отработана. Справедливости ради отметим, что поначалу Землю захватывает робот-одиночка, правда, очень большой. В американском фильме «Кронос» (1957) режиссера Курта Нойманна гигантский робот возникает на Земле невесть из какой космический дали.
    И начинает высасывать энергию из всего, что придется. Любопытен тот факт, что этот космический «вампиризм» найдет своеобразное продолжение через сорок с гаком лет а фильме «Матрица» (1999), в котором планета наша захвачена роботами практически с той же целью. Известно, что у режиссеров братьев Вачковски идея этого фильма бродила в умах с глубокой юности. Вывод очевиден.
    В английском фильме режиссера Теренса Фишера «Когда Земля вскрикнула» (1964) (возможно, адекватный перевод названия «Earth dies screaming» — «Всхлип умирающей Земли» — парафраз финала известного стихотворения Эзры Паунда») роботы, нагрянувшие на Землю, в борьбе против горстки уцелевших людей используют оживленных покойников.
    Но все же борьба с врагом внешним — сущая ерунда по сравнению с врагами внутренними. Инопланетные роботы — враги явные, а вот свои могут так глубоко замаскироваться, что сразу и не поймешь — где человек, а где робот. Вот и герои фильма Брайена Форбса «Степфордские жены» (1975) тоже Поначалу не догадывались, что в их городке, который расположен недалеко от секретного научного Учреждения, происходят странные вещи. В итоге выяснилось, что жены горожан медленно и методично заменяются их андроидными двойниками. И, что характерно, электронные жены гораздо лучше относятся к своим благоверным. Впрочем, благолепие вскоре сменяется кровавой кутерьмой…
    А чего стоит боевая техника, наделенная способностью к самообучению? Фильм Кристиана Дюгуэйя «Крикуны» (1995) — мрачное повествование о вышедшем из-под контроля оружии на одной из земных колоний. Смертоносные железки могут принимать вид даже обворожительной девушки и долго морочить голову своим жертвам.

    Перечисление фильмов, в которых в той или иной степени задействованы роботы, — дело безнадежное. Эти человекоподобные (и не очень) аппараты так основательно вросли в плоть фантастического кинематографа, что сейчас даже трудно представить себе времена, когда появление на экране железного ящика на колесиках или неуклюжих тумбах-ногах вызывало бурю восторга.
    Заметим, что мы сознательно оставили в стороне не только литературных прототипов роботов и андроидов (для краткого обзора потребовался бы объем всего номера журнала), но и «классово близких» к ним киборгов и клонов. Впрочем, киборги, по определению, роботами не являются — это всего лишь человеческий мозг в нечеловеческом теле; по сути, киборги — такие же люди, как мы, только наделенные особыми возможностями. Мы оставили за пределами обзора также бионтов типа Франкенштейна и многочисленных клонов — их биологическая основа и, главное, мозги все же человеческого происхождения, а не электронные.
    Компьютеры тоже стоят особняком, поскольку еще не в состоянии приделать себе глаза, руки и ноги. Хотя, с другой стороны, если учесть, как они распоряжаются нашими судьбами и какое место занимают в человеческой цивилизации, то невольно задумаешься — а зачем компьютерам руки-ноги, когда у них есть люди?
    В различных исследованиях по кинофантастике, когда речь идет о роботах, авторы, как правило, сходятся на мысли, что эти искусственные создания всего лишь своеобразные носители человеческих качеств, этакое причудливое зеркало нашей натуры, в которой контрастно отражаются наши пороки и достоинства. Такой антропоцентристский подход вполне оправдан, тем более, что роботы и впрямь наше порождение.
    Они действительно почти такие же, как мы. Они давно уже являются не только эпизодическими персонажами, но и главными героями произведений фантастов.
    Но роботы кинематографические гораздо сильнее влияют на массовое восприятие, нежели их книжные собратья. Дело не только в количестве зрителей. По эмоциональному воздействию зрелище всегда эффективнее повествования. В этом смысле фантастика и жизнь, действительно, тесно переплетаются, вымысел стремится к реализации, а конкретные разработки будят воображение сценаристов и режиссеров. Эволюция кинороботов тому наглядное подтверждение. А впрочем — была ли эволюция?
    От железной девы Фрица Ланга мы пришли к андроидам, а в итоге получили внешне того же человека, а внутренне… Да все того же человека! Некоторые усматривают в попытках воспроизвести разумное искусственное существо проявление гордыни, дьявольского соблазна уподобиться Творцу всего сущего. Другие — провозвестие грядущего торжества компьютерного Антихриста. Третьи уверены в скором исчезновении человека и возникновения новой расы robot sapiens. Четвертые полагают, что виртуальная реальность сольет в экстазе и тех, и других…
    Скорее всего, ошибаются все.
    Будущее может оказаться намного проще и скучней. А кинематографические суперэффекты так и останутся сказкой — страшной или смешной, только роль злодеев и героев будут играть… нет, даже не роботы, а оцифрованные изображения, не имеющие никаких реальных прототипов.
    Константин ДАУРОВ

Проза

Грег Бир
Все имена можжевельника

    Плюшевый медвежонок великолепно изъяснялся на мандаринском наречии китайского языка. Крупный, толстый, с близко посаженными глазками и неожиданно длинным носом — обычно у медвежат приплюснутые носы, — он расхаживал вокруг меня, беседуя сам с собой.
    Я перевернулась на спину, чувствуя, как по телу бегают мурашки. Мне было трудно шевельнуть рукой. Что-то произошло с моей волей: я не могла заставить себя встать. Поведение мышц настораживало, нервная система тоже барахлила. Не говоря о глазах: они якобы наблюдали нелепого черно-белого зверя. Простейшее объяснение заключалось в том, что я сильно надавила во сне на глазные яблоки, а тут еще обрывки детских воспоминаний и кое-какие языковые навыки, усвоенные на курсах лет десять назад…
    Медвежонок тем временем заговорил по-русски. Я решила не обращать на него внимания и сосредоточилась на других вещах.
    Дальнюю стену каюты не узнать: теперь ее покрывали беспрерывно изменяющиеся геометрические узоры, то приобретавшие рельефность в тусклом свете, то растекающиеся по плоскости. Откидной столик почему-то оторван от стены и валяется на полу, в опасной близости от моей головы. Потолок был кремовым, хотя я помнила его оранжевым. Половина каюты осталась на месте, тогда как другая половина исчезла в…
    В Разрыве? Мой стон заставил медвежонка вздрогнуть. Ко мне мало-помалу начала возвращаться координация движений, зрение сфокусировалось. Только плюшевое создание все еще расхаживало по каюте, не прерывая поток связной речи — теперь почему-то немецкой.
    От этого нельзя было отмахнуться. Медвежонок либо полностью реален, либо представляет собой плод изощренной галлюцинации.
    — Что здесь происходит? — спросила я.
    Он нагнулся ко мне и сказал, вздыхая:
    — Роковое стечение… Наречье Альбиона мне плохо подвластно!
    Он раскинул лапы и поежился.
    — Не суди за смятение. Моя система — нервная, кажется? — еще не решила, какому континууму подчиняться в данный момент.
    — Моя тоже, — сказала я осторожно. — Ты, собственно, кто?
    — Дух. Все мы духи. Будь осторожна, не довольствуйся иллюзией, не следуй путем веселья. Прости, так некогда писали по-английски. Я лишь повторяю прочитанное.
    — Где я? На своем корабле?
    — Как и все мы, выведенные из игры. Пытаемся протянуть еще немного.
    Я уже достаточно пришла в себя, чтобы встать. Возвышаясь над медвежонком, я поправила блузку, потерла ушибленную левую грудь. Последние пять дней мы не испытывали повышенных перегрузок, поэтому на мне был лифчик. Синяк помещался прямо под тесемкой — таково было, цитируя моего невероятного собеседника, «роковое стечение».
    Собравшись с мыслями, я представила себе, чего избежала, и сама испытала смятение, как новичок, впервые оказавшийся в невесомости.
    Мы выжили. Во всяком случае, я… Кому из команды в сорок три человека повезло, как мне?
    — Ты знаешь?.. Тебе известно?..
    — Худшее, — закончил за меня медвежонок. — Одно мне не понять, другое расшифровать нетрудно. Разрыв произошел семь или восемь часов тому назад. Удар был силен: я насчитал десять незнакомцев. Ты — десятая, и лучше прочих. Мы с тобой похожи.
    Нам твердили, что при Разрыве можно выжить. Однако, согласно статистике, лишь единицы из множества кораблей, подвергнувшихся нападению, оставались целы. Огромная поражающая сила для оружия, самого по себе не смертельного!
    — Мы уцелели? — спросила я.
    — Подарок судьбы, — ответил медвежонок. — Мы даже пока способны двигаться. А дальше видно будет.
    — А дальше… — хотела я повторить за ним, но тут же осеклась. Несмотря на малый рост и детский голосок, в манере поведения медвежонка присутствовала обстоятельность, присущая зрелости.
    — Ты какого пола? — спросила я.
    — Он, — мгновенно отозвался медвежонок.
    Я дотронулась до переборки над дверью, провела пальцем по знакомому кривому шву. Где я — нарушая все законы вероятности — в своей прежней вселенной или все-таки в чужой?
    — Можно выглянуть за дверь?
    — Сие мне неведомо. Я не заметил, чтобы другие сумели организоваться.
    Лучше приступить к делу с самого начала. Я взглянула на медвежонка, потерла шишку на лбу.
    — Ты откуда?
    — Оттуда же, откуда и ты, — ответил он. — С Земли. Был талисманом капитана, утешителем и советником.
    Странные функции! Я подошла к люку и выглянула в коридор. Незамысловатый и удобный проход непонятного цвета и незнакомой Конфигурации завершался круглым люком с ручной системой герметизации — шестью черными накидными болтами. Ни одному земному инженеру не пришло бы в голову использовать такое старье на космическом корабле.
    — Как тебя зовут?
    — Официально — никак. Имя талисмана известно одному капитану.
    Страх не позволял церемониться. Я спросила, не видел ли он своего капитана или какой-нибудь материальной принадлежности известного ему мира.
    — Нет, — услышала я в ответ. — Называй меня по-русски — «Сынок».
    — А я — Женева. Фрэнсис Женева.
    — Мы друзья? — осторожно поинтересовался он.
    — Почему бы и нет! Надеюсь, здесь будет еще с кем подружиться. Тебе трудно говорить по-английски?
    — Не обращай внимания. Я быстро учусь. Практика — мать совершенства.
    — Если хочешь, мы могли бы перейти на русский.
    — Ты говоришь на этом языке так же хорошо, как я — на языке Альбиона?
    Медвежонок обладал чувством юмора и немалым достоинством.
    — Хуже! Ладно, пусть будет английский. Если тебе хочется о чем-то узнать, спрашивай без стеснения.
    — Сынок не стесняется. Он — бывший талисман.
    Шутливая беседа помогала не сойти с ума. Меня так и подмывало схватить мишку в охапку и прижать к себе, хотя бы ради тепла. Он был необыкновенно милым — видимо, таким его и задумали. Но на кого ориентировались его создатели? Цветом он походил на панду, формами — ничуть…
    — Что, по-твоему, мы должны делать? — спросила я, присев на койку.
    — Сынок медленно думает, — ответил он, опускаясь передо мной на корточки.
    Несмотря на короткие лапы, его движения были полны грации.
    — Я тоже. Все-таки я специалист по программному обеспечению, а не солдат.
    — Не ведаю, что есть «программное обеспечение», — предупредил Сынок.
    — Компьютерные программы, — объяснила я.
    Мишка кивнул и выглянул за дверь — чтобы тотчас шарахнуться обратно.
    — Они здесь! — сообщил он. — Можно закрыть дверь?
    — Понятия не имею, как… — начала я, но тут же кинулась к своей койке и залезла на нее с ногами. Мимо люка струился змеиный ручей — все желто-зеленые, со стальным отливом, с лопатовидными головками, в красных ромбах… Поразительно, как я сумела разглядеть столько деталей, несмотря на испуг!
    Поток змей миновал распахнутую крышку люка, не проявив к каюте и к нам с мишкой ни малейшего интереса. Сынок отделился от стены с геометрическими барельефами.
    — Какого черта им здесь надо? — спросила я.
    — Полагаю, это члены команды, — ответил он.
    — Кто еще здесь водится?
    Медведь выпрямился и устремил на меня пристальный взгляд.
    — Нам ничего не остается, кроме поиска, — произнес он торжественно. — Иначе у нас не будет права спрашивать. — Он подошел к люку, перелез через порог и позвал меня из коридора: — Идем!
    Я слезла с койки и потащилась за ним.
* * *
    Сознание женщины — причудливый омут, в который она соскальзывает в момент рождения. Первые месяцы жизни, слушая и наблюдая, она обретает параметры своей будущей жизни. Ее младенческое сознание — огромная пустая матрица, вбирающая все извне. В первые месяцы закладывается ролевое представление, зачатки самосознания, наброски будущих достижений. Слушая взрослых и наблюдая за их поведением, она накапливает предрассудки и запреты: «Ты не видишь призраков на стенах спальни — их там нет! Никто из нас не видит твоих воображаемых приятелей, миленькая… Ты должна это понять».
    Так с самого начала женщина начинает формировать свое естество. Заготовка — это необъятная вселенная, которую она безжалостно обстругивает. Она сводит на нет нежелательные, выступы, докучливые свойства. Со временем она забывает, что была некогда частью целого, и превращается в простенькую мелодию жизни. Побывав вселенской симфонией, она не способна это оценить. Она забывает приятелей, танцевавших на потолке над ее колыбелью и взывавших к ней из темноты. Некоторые из них были дружелюбны, некоторые еще тогда, в самом начале, пугали ее. Но все они были частями ее сущности. Всю последующую жизнь женщина пытается уловить эхо голосов, звучавших в ее волшебной детской: в мужчинах, которых она избирает для любви, в задачах, которые ставит перед собой на протяжении жизни.
    После тридцати лет такой работы она становится Фрэнсис Женевой.
    Смерть любви — отрезан еще один кусочек — это расставание с еще одной вселенной; разрез никогда не затянется. С каждой зимой, с каждой весной, прожитой на планете или между, планетами, женская судьба становится жестче, но при этом все больше мельчает.
    Но вот отрубленное когда-то снова сливается в монолит, приятели, скрашивавшие некогда дрему в колыбели, вновь появляются на потолке. Это те, кого ты невольно лишилась или сознательно оттолкнула: ныне они не зависят от тебя. Они вернулись, они совершенно непостижимы. Будь начеку!
* * *
    — Понимаешь ли ты? — спросил медведь.
    Я покачала головой и с трудом оторвала взгляд от люка на шести болтах.
    — Ты о чем?
    — Как мы тут оказались?
    — Это Разрыв. Наверное, снова проделки эйгоров.
    — Да, это они. Но как?..
    — Не знаю, — созналась я.
    Этого никто не знал. Нам оставалось наблюдать результаты. Остатки переживших Разрыв кораблей, которые людям удавалось найти, неизменно походили на плавающие в пустоте мусорные баки. Корабли словно выхватывали из нашей Вселенной, прокручивали в невиданных космических центрифугах и возвращали обратно. Остатки сохраняли прежнюю массу, прежний химический состав, подобие упорядоченности и жизнеспособности. Увы, в дальнем космосе даже 90 процентов жизнеспособности — все равно что никакой. Если элементы, составляющие корабль, плохо сочленяются между собой, то глупо искать в корабле выживших.
    Зато как нас интересовали трупы! Несмотря на строжайшую секретность, ходили слухи о каких-то большеголовых страусах и прочих уродах. Теперь и у меня было, что к этому добавить: живой плюшевый медведь и стая разноцветных змей…
    И еще: согласно тем же слухам, во всех пяти тысячах кораблях, угодивших в Разрыв, не осталось ни единого человеческого тела. В наш континуум никто не мог вернуться.
    — Сломано не все, — сказал Сынок. — Мы весим столько же.
    Тяготение действительно не изменилось — сама я как-то упустила это из виду.
    — Кстати, мы по-прежнему дышим, — добавила я. — И ко всему еще мы с тобой с одной и той же планеты. Скорее всего, основы остались незыблемыми.
    А это означало, что, возможно, уцелели стандарты связи, хотя формы могли измениться. Связь входила в сферу моей компетенции, но я все равно поежилась. Кораблем управляют компьютеры. Как взаимодействует десяток различных систем? Если несогласованно, то наши часы сочтены. Нас ждет тьма, холод, вакуум…
    Я открутила все шесть болтов и с трудом откинула крышку люка.
    — Скажи-ка, Женева, — обратился ко мне Сынок, заглядывая в следующий коридор, — как сюда могли пролезть змеи?
    Я недоуменно покачала головой. Существовали проблемы поважнее.
    — Я хочу найти капитанскую рубку. Хотя годится любой компьютерный терминал. Что ты видел до того, как забрел ко мне в каюту?
    Сынок кивнул.
    — В том конце коридора. Но там были… всякие. Мне не понравилось. Я пошел в другую сторону.
    — Что там было? — спросила я.
    — Мусорная корзина, — ответил он. — Сисястая!
    — Да уж, лучше поищем здесь, — согласилась я.
    Мы быстро забрели в тупик. Глухая стена была увешана круглыми светящимися дисплеями. На каждом из них мерцали концентрические круги разной ширины. Такие фигуры могут содержать массу информации, только нужен хороший сканер, чтобы ее считывать. Это наводило на мысль об искусственном устройстве, а не живом организме. Хотя кто знает, что во что здесь превратилось.
    Медведь валко расхаживал вдоль глухой стены. Я провела рукой по Дисплеям, потом встала на колени, чтобы нащупать место соединения пола и стены и понять, есть ли там шов.
    — Что там?
    — Ничего не вижу, зато что-то чувствую. Какое-то вздутие…
    Тупик вместе со всеми дисплеями превратился в раскрытый клапан. Неодолимый поток воздуха всосал нас в темноту. Я инстинктивно Свернулась в позу зародыша, подтянув ноги к животу. Медвежонок Стукнулся об меня и схватил за руку. Какая-то пульсирующая сила мотала нас из стороны в сторону, время от времени прикладывая к чему-то мокрому и скрипучему. Я заставила себя открыть глаза и попыталась нащупать руками и ногами хоть какую-то опору. Одной рукой Я задела то ли железо, то ли твердую пластмассу, другой поймала подобие веревки. Мне удалось, цепляясь за веревку, удержаться на твердой поверхности. Настал момент разобраться в том, что видят глаза.
    Казалось, сферическое помещение никак не отделено от космической бездны. Однако тот факт, что мы продолжаем дышать, указывал на наличие прозрачной оболочки. Глядя на внешние обводы корабля, я ужаснулась его размерам: они представлялись мне гораздо более скромными. К оболочке прилипли пять-шесть круглых туманностей, испускающих, наподобие заходящего солнца, неяркий оранжевый свет. Я висела на стальном столбе, похожем на корабельную мачту: он начинался у люка и достигал центра сферы. От столба тянулись в разные стороны канаты, привязанные к висящим в воздухе опорам. Все канаты и сам столб были усеяны шарами размером с человеческую голову, покрытыми, как щетиной, то ли пластмассовыми трубками, то ли китовым усом. Уплывая от нас, шары квохтали, как куры в курятнике.
    — Господи! — взвизгнул Сынок по-русски.
    Клапан, через который нас засосало в этот ад, остался открыт и призывно лязгал, грозя вот-вот закрыться. Я оттолкнулась от столба. Медведь вцепился в меня мертвой хваткой. Выплюнув нас обратно, клапан захлопнулся.
    Мы лежали на полу, пытаясь отдышаться. Глухая стена опять выглядела тупиком.
    Медведь выпустил мою руку и встал на задние лапы.
    — Лучше разведать в другой стороне, — предложил он.
    Мы преодолели люк о шести болтах в обратном направлении и прошли мимо моей каюты. Теперь коридор удивлял меня пустотой. На моем корабле такой коридор был обложен всевозможными трубами, проводкой, рябило в глазах от люков, платформ, дверей кают…
    Отойдя от моей каюты на несколько ярдов, мы свернули за угол. Там мы увидели несколько пустых каморок. Сынок испуганно застыл.
    — Здесь, — пролепетал он. — Корзина была здесь.
    — Была, да сплыла, — успокоила я его.
    Миновав еще один люк на шести болтах, мы проникли в помещение, отдаленно напоминающее командный пункт. Его сходство с капитанской рубкой моего корабля придало уверенности.
    — Попробуй, — предложил медведь.
    — Попытаюсь. Где терминал?
    Он указал на изогнутую скамью перед квадратной пластиной, лишенной клавиатуры и микрофона. На терминал это не очень походило, разве что сама пластина могла оказаться дисплеем. Стыдиться было нечего, и я обратилась к пластине. Та, естественно, не отозвалась на мой оклик.
    — Не то. Что-то еще, — подсказал мой плюшевый спутник.
    Мы долго осматривали кабину, но ничего не нашли.
    — Похоже на капитанскую рубку, только без приборов управления, сказала я. — Наверное, мы не знаем, чего искать.
    — Или машины работают сами, — предположил Сынок.
    Я присела на скамью, опершись локтем на край «дисплея». Инопланетяне часто пользуются для обмена информацией другими органами чувств, нежели мы. Мы ограничиваемся зрением, слухом и осязанием, тогда как кросерианцы, например, прибегают к обонянию, а эйгоры управляют сложнейшими приборами с помощью микроволнового излучения своей нервной системы. Я провела ладонью по экрану. Он оказался равномерно теплым на ощупь. Инфракрасное излучение — слишком слабый носитель информации для существ со зрительной ориентацией. Зато змеи находят добычу, улавливая исходящее от нее тепло…
    — Змеи! — сказала я бесстрастным голосом. — Экран теплый. Может, это змеиный корабль?
    Сынок пожал плюшевыми плечами. Я оглядела кабину, высматривая другие гладкие поверхности. Таковых оказалось немного: чаще поверхности были решетчатыми и шиповатыми, хотя и они излучали тепло, Возможностям не было числа, и я сомневалась, что у меня хватит жизни отсеять лишнее. Оставалось надеяться на сохранность других блоков из моего родного корабля.
    — Можно выйти отсюда другим путем? — спросила я у медвежонка.
    — Путей много. Один — за серым столбом. Там опять люк с шестью зажимами.
    — С чем?
    — С шестью… — Он попытался что-то изобразить лапой. — Как раньше.
    — С накидными болтами, — подсказала я.
    — Я думал, мой альбионский улучшается, — сказал он обиженно.
    — Улучшается, — утешила я его.
    Мы открыли люк и заглянули в следующее помещение. Слабое освещение мигало, от разгромленного оборудования несло едкой гарью. Дым заполз в кабину с панелями, заставив включиться вытяжку. Медведь зажал нос и прошелся по новой кабине.
    — Там мертвец, — доложил он, вернувшись. — Не. человек, но близко. Выстрел в голову.
    Он кивком пригласил меня следовать за ним, я нехотя Послушалась. Мертвое тело было зажато между двумя сиденьями. Голова существа была превращена в месиво; в его жилах текла красная кровь — доказательств этому было более чем достаточно — на полу и на приборах. Я увидела, несмотря на противоестественную позу тела в сером комбинезоне, что погибший похож, скорее, на собаку, чем на человека. Хотя медведь оказался прав: у меня было гораздо больше сходства с ним, чем с щетинистыми шарами или разноцветными змеями.
    Дым почти рассеялся. Я отошла от трупа.
    — Вдруг это тоже талисман? — предположила я.
    Медведь покачал головой и отошел, морща нос. У меня и в мыслях не было его обижать.
    — Не вижу терминала, — сказал он. — Ничего не работает. Идем дальше?
    Мы вернулись в кабину, смахивающую на капитанскую, и свернули в другой коридор. Он резко изгибался, из чего я заключила, что мое недавнее представление о протяженности этой комбинации космических кораблей было ошибочным: определить ее размер, тем более форму не было ни малейшей возможности. Из прозрачного пузыря она выглядела бескрайней, но это вполне могло оказаться обманом зрения.
    Очередной коридор тоже кончался тупиком. На сей раз мы решили не рисковать и не проверять, что находится позади глухой стены. На обратном пути я спросила у Сынка:
    — Кого ты видел? Ты говорил, что их десятки и все разные…
    Медведь произвел подсчет на пальцах. Они оказались гибкими и вполне годились для этой цели.
    — Змеи — раз. Корзина с грудями — два. Стена твоей каюты — три. Глухая стена тупика с кругами — четыре. Ты — пять. Змей и люки с болтами можно не разделять — змеи знают, как пользоваться люками. Каюта предназначена для тебя. Но если считать труп в комбинезоне и волосатые шары, то неизвестно, сколько еще придется перечислять…
    — Надеюсь, не бесконечно. Бесконечного разнообразия я не вынесу. Осталось ли что-нибудь от твоего корабля?
    — После Разрыва я оказался на животе в ванной, — вспомнил медведь.
    Волшебное слово!
    — Где-где? — переспросила я. — Неужели работает? — Я готова была мчаться туда не разбирая дороги.
    — Думаю, работает. Это там, — он махнул лапой.
    Я поспешила за ним. Ванная комната — наилучший учебный класс: она демонстрирует привычки разумных существ, условности, уровень технологического развития, элементы психологии, не говоря об анатомии пользователей. Сынок привел меня в очень симпатичную и удобную ванную, с приспособлениями для мужчин и женщин трех комплекций. Мне пришлось воспользоваться самой большой ванной. Медведь оставил меня одну, хотя это было необязательно — на моем корабле душевые делались совмещенными. Я оценила его воспитанность: к присутствию плюшевого мишки еще предстояло привыкнуть.
    Вернувшись к Сынку, я обнаружила, что перепутала направления.
    — Где мы? — спросила я.
    — Все меняется, — сообщил Сынок. — На месте глухой стены теперь люк. Я таких не видывал.
    Люк действительно был невероятный: бронированный, с дистанционным управлением и приборами обнаружения и опознания. Вид у него был уродливый, я бы сказала — армейский. Непонятно, откуда он взялся на корабле, разве только члены экипажа всерьез опасались друг друга.
    — Я был в туалете, — рассказывал Сынок, — дверь оставалась закрытой. Раздался громкий звук, как при резке металла. Я открыл дверь и увидел люк.
    Скрежещущий звук был слышен до сих пор. Мы отошли от люка. Сынок поманил меня за собой.
    — Чуть не забыл! — Он указал на закуток площадью в два квадратных метра. — Это аквариум?
    Я увидела большую прямоугольную емкость с темной жидкостью. Дно емкости располагалось на уровне моих колен, верх — на уровне лба. Она заполняла собой весь закуток.
    — Давненько ее не чистили, — заметила я.
    Я дотронулась до стекла, проверяя, холодное оно или теплое. Емкость тут же засветилась. Я отпрыгнула, повалив Сынка. Он упал на бок, но тут же вскочил. Сначала свет в емкости мигал, потом стал ровным. Мне показалось, что я в бреду: что-то темное, растворенное в воде, на глазах уплотнялось, приобретало очертания. Я осторожно подошла ближе, чтобы лучше разглядеть происходящее. В воде кишели странные создания длиной не больше сантиметра: у каждого было по два глаза на стебельках и по перистому спинному плавнику. Самое густое скопление эти создания образовали в центре аквариума.
    Дно аквариума сияло то красным, то синим, то янтарным светом.
    — Что-то происходит… — подал голос Сынок.
    Косяк рыбешек обретал форму. Я увидела призрачные плечи, голову, торс, руки…
    Когда творение живой скульптуры было закончено, я узнала себя, вернее, свой поясной бюст. Я вытянула руку, и рыбы повторили мое движение.
    Меня осенило. В кармане моих брюк завалялся фломастер в стальном футляре. Я достала его и написала на прозрачной стенке аквариума три буквы: КТО.
    Часть массы рассыпалась и снова собралась, имитируя буквы. К слову КТО добавился вопросительный знак.
    Сынок пискнул. Я подошла к нему.
    — Они понимают? — спросил он. Я покачала головой. Пока что я не проникла в их намерения.
    КТО ВЫ? — написала я.
    Масса снова рассыпалась, слившись с растворенной в воде мутью. Я обреченно вздохнула. Несколько секунд назад мне казалось, что прорыв близок. Еще немного — и я бы добилась контакта…
    — Смотри! — крикнул Сынок. — Они снова собрались.
    TENZIONA DYSFUNCTIO, — изобразила живая масса. — GUARDATEO АВ PEREGRINO PERAMBULA.
    — Что-то не пойму… Похоже на итальянский. Ты понимаешь по-итальянски?
    Медведь покачал головой.
    — Dysfunctio, — прочла я вслух. — Это понятно. A ab peregrino?
    — Peregrine — это иностранец, чужой.
    — Бойся шатающихся иностранцев? Грамматики мы не знаем, но нас пытаются предостеречь. Жаль, что я толком не помню ни одного языка, вложенного мне в мозги десять лет назад.
    Надпись в аквариуме потемнела и исчезла. Рыбешки стали образовывать что-то еще: собрались гроздьями, держась нос к носу. Я узнала ствол, растущий из дна бассейна.
    — Дерево, — подсказал Сынок.
    Рыбешки снова изобразили мою голову и туловище, только в другом облачении, больше похожем на платье. Каждая рыбешка приобрела особую окраску, благодаря чему вся композиция стала поразительно живой. Потом изображение начало стариться на глазах: кожа лица обвисла, появились морщины, руки утратили силу. Мои собственные руки похолодели, и я скрестила их на груди.
    Разве в сознании девочки способна уместиться вся Вселенная? Нет, там содержится всего лишь ниточка из гигантского мотка, отсеченная от окружающего ограничениями, накладываемыми константами, подобно тому, как смерть отсечена от жизни своей окончательностью. Да, теперь мы знаем, что вселенные не так непроницаемы, как смерть, ибо от одной ниточки Вселенной можно добраться до другой. Значит, эти создания с похожих планет — не выходцы из моего детства… Просто растерянная молодая женщина предается смутным фантазиям. Однако вокруг теснятся символы детства: кошмары, плюшевые медвежата, сновидения, отразившиеся в аквариуме, — предчувствие старости и смерти. И дерево, серое и призрачное, лишенное листвы. Это я, которая ежится от холода в теплом коридоре, это ствол, готовый вот-вот расщепиться. Откуда рыбешки столько знают обо мне?
* * *
    В коридоре послышался шорох. Мы отвернулись от аквариума и увидели на полу разноцветных змей: они застыли неподвижно, не сводя с нас глаз. Сынок задрожал.
    — Прекрати! — прикрикнула я на него. — Они еще ничего нам не сделали.
    — Ты большая, — объяснил он. — Тебя не сожрать.
    — Ты тоже не маленький. Давай посидим спокойно и посмотрим, что будет.
    Я уставилась на змей, отвернувшись от аквариума: мне больше не хотелось наблюдать себя в старости, тем более в виде разлагающегося трупа, потом скелета — логика смены образов неминуемо привела бы к этому. Но почему они выбрали не Сынка, а меня?
    — Не могу ждать! — сказал Сынок. — У меня нет терпения змеи.
    Он шагнул вперед. Змеи беззвучно наблюдали за медленно приближавшимся медведем. — Хочу хоть что-то знать наверняка. Например, питаются ли они маленькими мохнатыми талисманами.
    Внезапно змеи стали свиваться в клубок, сопровождая это занятие чавкающими звуками. Красные ромбы на змеиных телах сливались в одно кровавое поле. Сначала змеи образовали симметричную композицию, как цирковая акробатическая труппа, потом слиплись в сплошную плоскую массу с подобием талии посередине.
    Храбрец Сынок остался невредим и бегом вернулся ко мне. Я была близка к обмороку и не могла вымолвить ни слова.
    Внезапно у меня за спиной прозвучало:
    — Sinieux! A la discorpes!
    Я оглянулась и увидела, как змеи снова меняют композицию. И я заметила мужчину в чем-то красном и черном, шмыгнувшего за угол. Змеи образовали подобие гидры с шестью щупальцами. Схватившись щупальцами за болты на люке, гидра открыла его и просочилась внутрь. Люк захлопнулся, я осталась одна. Медвежонок исчез.
    Мне ничего не оставалось, кроме крика и слез. Привалившись к стене, я громко рыдала, благо что стесняться было некого. Выплакавшись, я утерла ладонями глаза и. закрыла от стыда лицо. Убрав наконец ладони, я снова увидела Сынка.
    — У нас на борту индеец, — сообщил он. — Большой, черные волосы в трех косичках, — он показал жестом, какая у незнакомца прическа, — хорошая одежда.
    — Где он? — хрипло спросила я.
    — В месте, которое ты называешь рубкой. Как ты думаешь, это он управляет змеями?
    Я поколебалась, потом кивнула.
    — Пойдем посмотрим.
    Я выпрямилась и пошла следом за медведем. Человек в красном и черном сидел на скамейке, отодвинутой от стены, и ждал нас. Он был очень высок — не меньше двух метров, мускулист; на нем была черная шелковая рубашка с красными отворотами рукавов, черная шапочка, а на плечах распростер крылья красный орел. Он действительно сильно смахивал на индейца: красноватая кожа, аристократический нос, гордо сомкнутые губы.
    — Quis la? — спросил он.
    — На этом языке я не говорю. Вы владеете английским?
    На лице индейца сохранилось прежнее выражение, но он кивнул.
    — Я учился в британской школе в Новом Лондоне, — ответил он с оксфордским произношением. — Я продолжил образование в Индонезии, поэтому говорю по-голландски и на разных немецких диалектах, а также на некоторых азиатских языках, в частности на японском. Английским я владею в совершенстве.
    — Слава Богу! Вам знакома эта кабина?
    — Да, — ответил он. — Я сам ее спланировал. Она для змей.
    — Вы знаете, что с нами произошло?
    — Мы попали в ад. Преподаватели-иезуиты меня предупреждали.
    — Это недалеко от истины, — сказала я. — А вам известно, почему?
    — Я не ставлю под вопрос справедливость постигшей меня кары.
    — Никто нас не карает — по крайней мере, ни Бог, ни дьяволы здесь ни при чем.
    Он пожал плечами. Вопрос действительно казался спорным.
    — Я тоже с Земли, — сказала я. — Terre.
    — Я знаю, что такое Земля, — произнес индеец с упреком.
    — По-моему, это не совсем та же Земля. Из какого вы года? — Он упомянул иезуитов, значит, должен был пользоваться стандартным христианским летосчислением.
    — Год Господа нашего 2345, — изрек он.
    Сынок изящно перекрестился.
    — А я из 2290.
    Индеец с сомнением покосился на говорящего медведя.
    Мой год отстоял на шестьдесят лет от даты, названной индейцем, и на пять лет от года Сынка.
    — А из какой страны?
    — Из Союза Колумбийских Племен. Округ Квебек, Восточное побережье.
    — Я с Луны, — сказала я. — Но мои родители — уроженцы Земли, Соединенных Штатов Америки.
    Индеец медленно покачал головой: эти координаты были ему незнакомы.
    — А где?.. — начала было я, но поперхнулась.
    Как спросить? Где проходит линия деления миров?
    — Лучше для начала выяснить, насколько прочен корабль. К рассказам о себе мы вернемся позднее.
    Индеец никак не выразил своего отношения к моему предложению.
    — Предки моих родителей были выходцами с Западного побережья, из Ванкувера. Из племен квакиуту и кодикин… Кажется, у этого зверя русский акцент?
    — Несильный, — сказала я. — Гораздо слабее, чем несколько часов назад.
    — У меня есть русские друзья. Они помогли мне соорудить эту кабину.
    — Это хорошо, — заметила я, — нам важно понять, способен ли этот корабль куда-то нас доставить.
    — Я уже спрашивал, — сообщил он.
    — Как? — удивился Сынок. — Через терминал?
    — Корабль отвечает, что его окружают непонятные детали. Однако он продолжает функционировать.
    — Вы действительно не знаете, что произошло?
    — Я отправился на поиск планет для своего народа, захватив с собой змей. Когда я достиг определенной координатной точки на трассе, проложенной внесолнечным вектором, произошло непонятное… — Он поднял руку. — Я подвергся нападению неведомого существа, дьявола. Теперь оно мертво. Есть другие — огромные черные люди в золотых доспехах, с золотым оружием, спрятавшиеся за бронированными люками. Еще есть резиновые стены, за которыми притаились дьяволы другого обличья. А теперь — вы: ты и этот… — Он указал на медведя.
    — Я не «этот», — возразил Сынок. — Я — «наш».
    — Маленький «наш», — сказал индеец. Сынок ощетинился и отвернулся.
    — Довольно! — прикрикнула я. — Вы не провалились в ад, разве что в переносном смысле. По нам ударил так называемый Разрыватель. Именно Разрыв выхватил нас из разных вселенных и снова собрал, ориентируясь по признаку близости.
    Индеец высокомерно улыбнулся.
    — Вы обязаны понять, что все это — сплошное безумие! — крикнула я в отчаянии. — Я должна устранить недомолвки, прежде чем у меня иссякнет терпение. В моей Вселенной тех, кто это вытворяет, зовут «эйгорами». Вы что-нибудь о них знаете?
    Он покачал головой.
    — Мне известно лишь о жителях Земли. Я отправился на поиски других миров.
    — Ваш корабль пронзает пространство?
    — Да, — ответил он. — Он не совпадает по фазе с вершиной Звездного Моря, но проскальзывает мимо пространств, где пришлось бы подчиняться законам природы.
    Так он объяснил переход от статичной геометрии нашей Вселенной к высшей геометрии. В его объяснении было больше поэзии, нежели науки, однако я видела ясные доказательства его правоты.
    — И давно ваш народ научился таким путешествиям?
    — Десять лет назад. А твой?
    — Триста лет назад.
    Он уважительно кивнул.
    — В таком случае ты должна понимать, о чем говоришь. Наверное, дьяволов действительно нет, и мы не в аду.
    — Как вы пользуетесь своими приборами?
    — Ими пользуются змеи. Если тебе не противно, могу показать.
    Я взглянула на Сынка.
    — Ты не боишься змей?
    Он покрутил головой.
    — Сейчас — нет. Кстати, не пора ли познакомиться?
    — Джин Фробиш, — представился индеец.
    Я тоже назвала свое имя.
    Змеи вползли по его свистку и собрались посередине кабины, образовав два клубка по полсотни особей в каждом. Фробиш отдал какую-то команду на немыслимом птичьем языке. Змеи повиновались немедленно. Прильнув к приборам, они приступили к делу, рапортуя шипением и чавканьем. Джин кивнул, и змеи расползлись.
    — Особая порода? — осведомилась я.
    — Техтоногенная селекция, — сказал он. — Отличные работники, не обладающие собственной волей ввиду отсутствия центральной нервной системы. Они умеют запоминать и размышлять — коллективно, но никак не самостоятельно. Понимаешь? — Он позволил себе легкую улыбку, гордый своими слугами.
    — Кажется, понимаю. Ты, Сынок, тоже плод особой селекции?
    — Я служил талисманом, — ответил плюшевый медведь. — Я могу размножаться самостоятельно — были бы условия.
    Тема оказалась щекотливой, и я поспешила увести разговор в сторону.
    — Скажите, Джин, вы управляете отсюда всем кораблем?
    — Теми частями, которые откликаются.
    — Ваши компьютеры могут подсчитать, какая часть корабля находится под контролем?
    — То, что осталось от корабля, отзывается отлично. Остальное барахлит или вообще молчит. Я как раз пытался определить степень поражения, когда появились вы.
    — Вы встречали людей, ушедших за бронированные люки?
    — Да. Они крупнее масаев.
    У меня уже появилось объяснение многому из того, что я увидела. Кое-чему я даже могла найти земные аналоги. Джин и его змеи действовали вполне разумно, Сынок — тем более. Бронированные люки тоже утратили прежнюю загадочность. Но как быть с убитой собакой в комбинезоне? Я поморщилась. Видимо, это и есть застреленный Фробишем демон. А что за нечисть населяет прозрачный аквариум?
    — Нам предстоит еще многое понять, — предупредила я.
    — Ты и медведь — из одного мира? — спросил Фробиш. Я покачала головой. — Ты прилетела одна?
    Я кивнула.
    — Без вооруженной охраны?
    Вот оно что!
    — Совсем одна.
    — Хорошо. — Он встал и подошел к стене у серого столба. — У нас немного голодных ртов, разве что те, в золотых латах, позарятся на нашу еду. — Он прижал ладонь к столбу. Образовалось круглое отверстие, внутри которого сверкнули две пары глаз.
    — Мои жены, — объяснил Фробиш.
    Одна оказалась стройной брюнеткой лет пятнадцати-шестнадцати.
    Она вышла первой и опасливо покосилась на меня. Второй, более полной и круглолицей шатенке, было лет двадцать.
    — Жаворонок, — сказал Фробиш, указывая на молодую. — А это Мышь. Жены, познакомьтесь с Фрэнсис Женевой.
    Жены встали справа и слева от мужа и, взяв его за локти, уставились на меня.
    Значит, людей на корабле четверо — или больше, если воины в зек лоте окажутся людьми. Слияние миров прошло поразительно удачно.
    — Вы сказали, Джин, что приборы сохраняют контроль над уцелевшими системами корабля. Если это действительно так, то мы можем попытаться возвратиться на Землю.
    — На какую? — спросил Сынок. — Какая из них ждет нас?
    — О чем говорит медведь? — спросил Фробиш.
    Я объяснила ситуацию так доходчиво, как сумела. Фробиш был опытным инженером и астронавигатором, но мало что смыслил в теории и практике множественных континуумов. Он поджал губы и нахмурился, не желая признавать своего невежества. Я вздохнула и в поисках поддержки оглянулась на Жаворонка и Мышь. Но обе были воплощением покорности и не смели поколебать авторитет Фробиша.
    — Женщина говорит, что мы должны решить, куда возвращаться, — вмешался Сынок. — Определить наугад, понравится ли нам Земля, которая нас встретит.
    — Моя Земля вам понравится, — произнес Фробиш.
    — Не никакой гарантии, что это будет ваша Земля.
    — Бессмыслица! — отмахнулся Фробиш. — Но я принял решение. Мы попытаемся вернуться.
    Я пожала плечами:
    — Хорошо.
    — Змеи займутся машинами. Ты, Фрэнсис, посмотришь на убитое мною животное.
    Я согласилась. Он что-то прочирикал, обрисовывая змеям задачу, и поднял панель, под которой обнаружилась клавиатура для человеческих рук. Запрограммировав компьютеры, он еще пообщался со змеями. Они исполняли его команды безупречно, как совершенные инструменты в руках опытного мастера. О возражениях не могло идти речи. Змеи были всего лишь механизмами, откликающимися на голос. Я бы не удивилась, если бы жены Фробиша проявили такую же покорность.
    — Мышь найдет корм для медведя, Жаворонок будет нести караул. Понятно?
    Женщины кивнули. Жаворонок достала из тайника ружье.
    — Мы вернемся и утолим голод.
    — Я дождусь вас, — сказал Сынок, подойдя ко мне.
    Фробиш холодно глянул на медведя.
    — Мы не едим со зверями! — произнес он высокомерно, совсем как британский офицер, указывающий слуге его место. — Но тебе дадут то же самое, что и нам.
    Сынок возмущенно растопырил лапы.
    — Со мной всегда обращались только по-человечески, — заявил он. — Либо я ем со всеми, либо остаюсь голодным. — Устремив на меня взгляд своих золотых глазок, он спросил по-русски: — Ты пойдешь с ним?
    — У нас нет выбора, — ответила я на его языке.
    — Что ты мне посоветуешь?
    — Временно смирись. Я на твоей стороне. — Мне было трудно понять его настроение по выражению черной с белыми крапинами мордочки. На его месте я бы не успокоилась. Но учить медведя дипломатии не оставалось времени.
    Фробиш открыл люк, ведущий в кабину с трупом, пропустил меня вперед, после чего задраил люк изнутри.
    — Я уже видела тело, — сообщила я. — Что вы хотите узнать?
    — Мне нужен твой совет, — ответил он.
    Я не приняла его слова на веру, но наклонилась над. неподвижным существом, зажатым между креслами.
    — Он вам угрожал?
    — Он бросился на меня. Я решил, что это демон, и выстрелил. Он умер.
    — Чем вызван весь этот разгром?
    — Я выпустил много очередей, — признался он. — Я был очень напуган. Теперь я успокоился.
    — Это существо могло бы нам помочь…
    — Оно похоже на пса. Какой толк от собаки?
    — Послушайте, — обратилась я к нему, отойдя от трупа, — вы, кажется, не понимаете, что здесь происходит. Постарайтесь вникнуть, иначе мы все погибнем. Я не собираюсь расставаться с жизнью из-за глупости одного человека!
    У него расширились глаза.
    — Женщины не разговаривают в таком тоне с мужчинами!
    — Эта женщина разговаривает, дружище! Не знаю, что за порядки в вашем обществе, но тебе придется привыкнуть к сотрудничеству с другим полом, не говоря уже о других видах! В противном случае тебя постигнет судьба этого бедняги. Ты не дал ему шанса обозначить намерения: запаниковал и давай палить! Это не должно повториться.
    Я с трудом сдерживалась, чтобы не перейти на крик.
    Фробиш через силу улыбнулся и шагнул к люку. Он старался держать себя в руках. Сама я сомневалась, хорошо ли работает моя голова. Этот человек выглядел понятным, но я никак не могла его разгадать. Я барахталась в пучине, и резкие движения могли только ускорить исход.
    — Что это за пес? — спросил Фробиш, тяжело дыша. — Что за кабина?
    Я схватила труп за ногу и выволокла его на свет.
    — Возможно, это разумное существо. Вот и все, что я могу сейчас сказать. При нем нет никаких вещей. — Я отвернулась и соскребла с ладоней запекшуюся кровь. Я еле держалась на ногах от усталости, голова раскалывалась от боли. — Я не инженер. Не знаю, пригодится ли нам все это оборудование, и не могу определить, возможно ли его наладить. А ты?
    Фробиш огляделся и приподнял одну бровь.
    — Невозможно.
    — Ты уверен?
    — Уверен. — Он принюхался. — Все сгорело. Здесь опасно.
    — Да, опасно. — Я оперлась о спинку кресла.
    — Тебе потребуется защита.
    — Неужели?
    — Самая лучшая защита — семейные узы. Ты все время споришь, но мои жены научили бы тебя приличиям. Семейные узы — лучшая опора. Мы вернемся, и все будет хорошо.
    Он застал меня врасплох, и я не сразу нашлась с ответом.
    — Какие еще семейные узы?
    — Я возьму тебя в жены и буду защищать.
    — Я могу сама за себя постоять.
    — Отказываться глупо. Если ты останешься одна, тебя убьют такие, как он. — Он указал на погибшего пса.
    — Мы поладим, даже не став одной семьей. У меня нет ни малейшего желания покупать безопасность.
    — Ты меня удивляешь! — сказал Фробиш. — Я не плачу женщинам денег!
    Он говорил тоном обиженного мальчишки. Что подумали бы его жены, услышав наш спор?
    — Надо избавиться от тела, прежде чем оно начнет разлагаться, — напомнила я. — Помоги мне вытащить его отсюда.
    — Его нельзя трогать.
    Усталость прогнала остатки осторожности.
    — Чертов идиот! Очнись! Нам грозит страшная опасность!
    — Повторяю, женщине не пристало так говорить. — Он подошел и занес руку для удара.
    Нагнув голову, я заехала ему кулаком в солнечное сплетение. Удар получился слабый, но хватило и его, чтобы Фробиш свалился, как подкошенный. Я чертыхнулась и села на стол, чтобы, потирая отшибленную руку, поразмыслить над происшедшим.
    Я не привыкла к пренебрежительному отношению к женщинам. Оно вызывало у меня отвращение, но внутренний голос подсказывал, что идти против вековых традиций глупо. Жены Фробиша не выступали против угнетения. Своим поступком я все испортила. Мне ничего не оставалось, как отнести его обратно, к женам, и дождаться, пока он придет в себя. Я подтащила его за руки к люку, потом подхватила под мышки. Пришлось провезти его по луже крови на полу кабины, и теперь за индейцем тянулся тошнотворный след.
* * *
    Я скучаю по Ягиту Сингху сильнее, чем готова сама себе признаться. Я думаю о нем и гадаю, как бы он поступил в подобной ситуации. Он невысокий и смуглый, с правильными чертами лица и глазами Кришны. Наши отношения прекратились три недели назад, по моему настоянию, так как я не видела для них перспективы. Он бы сумел поладить с Фробишем: улыбался бы ему, вел себя с ним по-товарищески, но не отказывался от собственных взглядов. Благодаря ему осколки моих детских воспоминаний слились в целостную картину. Может быть, и в теперешнем хаосе он нашел бы рациональное зерно? Где ты сейчас, Ягит? Наслаждаешься ли сменой времен года? Кончилась ли твоя зима? Ведь ты не понимал девочку, мечтавшую о снеге. Кровь Твоя чересчур горяча, чтобы ты мог вынести мою зимнюю нерешительность, а принуждать меня к перемене ты не хотел, попросту не мог. Я застряла между детством и своими тридцатью годами, между весной и зимой. Началась ли у тебя весна?
* * *
    Жаворонок и Мышь приняли из моих рук своего мужа, кипя от гнева. Речь их была сбивчива, но я поняла, кого они винят в случившемся. Я рассказала об инциденте Сынку, и тот опечалился.
    — Вдруг он проснется и застрелит нас?
    Во избежание такой развязки я унесла ружье в свою каюту. Там сохранился целый стенной шкаф, у меня остался ключ, но я не стала запирать ружье, а просто припрятала его, чтобы воспользоваться в случае необходимости. Пришло время проявить дипломатичность, хотя мне хотелось одного — забыться сном. От усталости все мышцы были как каменные.
    Я поплелась за Сынком. Фробиш уже очухался. Он лежал на откидной койке рядом со своей плоской панелью. Жены сидели рядом на корточках и с мрачным видом утоляли голод, черпая из металлических мисок.
    Фробиш смотрел мимо меня, зато Жаворонок и Мышь не скрывали негодования. Я чувствовала, что в драке их будет нелегко одолеть. Но и я так просто не дамся…
    — Пора взяться за ум, — сказала я.
    — На этом корабле правит безумие, — огрызнулся Фробиш.
    — Согласен, — подал голос Сынок, усаживаясь на полу рядом со своей миской.
    Заглянув в нее, он принялся уничтожать содержимое, ловко орудуя пальцами.
    — Если мы будем ссориться, то ничего не добьемся, — сказала я.
    — Только это и не позволяет мне тебя прибить, — буркнул Фробиш. Мышь наклонилась к его уху и что-то зашептала. — Жена подсказывает: тебе надо дать время, чтобы ты разобралась в логике наших обычаев. — Неужели эти женщины способны мыслить рационально, невзирая на свой гнев, или индеец просто пытается заманить меня в ловушку? — Не исключено также, что ты вождь. Я сам вождь, и мне бывает трудно ужиться с другим вождем. Поэтому я управляю кораблем один.
    — Я не… — Но тут я прикусила губу. Не надо торопиться. — Мы должны работать вместе. Лучше временно забыть о том, кто из нас вождь.
    Сынок вздохнул и отставил пустую миску.
    — А вот я не вождь! — сообщил он. — Мне это не по душе. — Он повис на моей ноге. — Талисманам нужна вторая часть. Я выбираю Женеву. Кажется, мой английский уже достаточно хорош, чтобы меня понимали.
    Фробиш бросил на медведя любопытный взгляд.
    — Больно… — Он погладил ушибленный живот и перевел взгляд на меня. — Ты бьешь не как женщина. Женщина метит в самое уязвимое место мужчины, а ты бьешь с умом. Я не могу признать тебя так, как это сделал медведь, но если ты подумаешь над моим предложением, мы сможем работать вместе.
    — Предложение о семейных узах?
    Он кивнул. Он был мне не менее чужд, чем его змеи. Я решила выиграть время.
    — Хорошо, я подумаю. Мне трудно преодолеть свое воспитание.
    — Мы тем временем отдохнем, — сказал Фробиш.
    — Пусть нас охраняет Сынок, — предложила я.
    Медведь гордо выпрямился и встал у люка. Казалось, мы заключили перемирие, но прежде чем улечься на откидную койку, я спрятала в кармане брюк оружие — железный брусок.
    Змеи заползли в свои клетки-этажерки и застыли. Я накрылась простыней. Секунда — и я погрузилась в блаженный, целительный сон.
* * *
    Не знаю, сколько времени я спала. Разбудил меня истошный крик Сынка:
    — Они здесь! Они здесь!
    Я свалилась с койки, запутавшись в простыне. Индейская семья раньше меня приготовилась отражать нападение. Напрасно я прятала ружье: у Фробиша нашлось другое, которое он взял на изготовку.
    — Кто «они»? — спросила я, еле двигая языком.
    Фробиш ногой отпихнул Сынка от люка и попытался закрыть крышку, но прежде чем он сумел это сделать, в кабину вполз черный кабель. Крышка прищемила его, вызвав сноп искр. Фробиш отскочил и прижал приклад ружья к плечу.
    Сынок повис на моей ноге. Мышь открыла клетки и выпустила змей. Фробиш пятился от содрогающейся дверцы. Змеи дисциплинированно ползли к задраенному люку, из-за которого доносились детские голоса.
    — Подождите! — крикнула я.
    Мышь прицелилась в меня из пистолета. Я сочла за благо умолкнуть.
    Дверца опять распахнулась, и в комнату стремительно вползли сотни извивающихся, переплетающихся кабелей. Ружье вывалилось у Фробиша из рук и было тут же облеплено, как бактерия антителами. Мышь выстрелила наугад и упала на дергающиеся кабели. Жаворонок метнулась к дыре, в которой обычно скрывались обе женщины, но кабели поймали ее за ноги.
    В следующую секунду кабели взмыли к потолку, оттолкнулись ц обрушились на змей. Змеи рассыпались, некоторые прилипли к кабелям, как насекомые к языку лягушки. Спастись удалось одной-единственной змее, проползшей мимо меня. Сынок обнимал меня за ноги, но двинуться с места мешал не он, а обмотавшие меня липкие тросы.
    В распахнутом люке появилась маленькая бесформенная фигура с мачете. Обрубив липкие провода, препятствующие движению, существо вошло в кабину, опасливо озираясь. Потом оно помахало рукой, и следом за ним в кабину вошли еще пятеро.
    Все они были совершенно одинаковыми: примерно полметра высотой (чуть ниже Сынка), лысые и розовые, словно грудные дети. Лицами все шестеро походили на человеческих зародышей, глаза у них были серо-зеленые, ручонки пухлые, с короткими пальцами, как у младенцев с полотен Рубенса. Они прошли в кабину широкими уверенными шагами, не касаясь живых лиан.
    Сынок задергался, услышав донесшийся из коридора звук, похожий на высокое мяуканье.
    — С грудями… — простонал он.
    Один из младенцев положил на порог люка трап, отошел в сторону и хлопнул в ладоши. Остальные выстроились в ряд, выпятив розовые зады и заложив ручонки за голову, словно сдаваясь неприятелю. Мяуканье стало громче.
    В кабину вошла, непристойно содрогаясь, «мусорная корзина» с грудями, как описал эту невидаль Сынок. Это был цилиндр в юбке со сборками, снабженный тремя парами грудей с розовыми сосками. Торс венчала плоская головка, черные глазки тревожно скользили по кабине. Больше всего «корзина» напоминала Диану Эфесскую, римскую покровительницу рожениц.
    Один из младенцев что-то провозгласил тоненьким голоском. «Диана» замерла на месте. Младенец кивнул — все шестеро припали к грудям и зачавкали.
    Насытившись, они разошлись по кабине и внимательно ее осмотрели. Главный обращался к нам по очереди, пробуя разные неведомые языки. Я ослабила свои путы, убрала их ото рта и посоветовала Сынку пустить в ход известные ему языки. Он так и сделал, хотя тросы заглушали его голос. Главный выслушал его с любопытством, повторил кое-что за ним и обернулся к своим сородичам. Один кивнул, шагнул к нам и обратился к медвежонку на языке, похожем звучанием на греческий. Сначала Сынок недоумевал, потом стал более или менее связно отвечать.
    Младенцы ослабили его путы, опасливо поглядывая на меня. Сочетание Сынка-медведя и шести младенцев, еще не отнятых от груди, производило такое сильное впечатление, что меня разобрал истерический смех.
    — Кажется, он говорит, что знает, как все произошло, — перевел Сынок. — Они были к этому готовы и предполагали, чего можно ожидать. Что-то в этом роде…
    Главный соприкоснулся ладонями с грекоязычным сородичем и сам заговорил с Сынком на этом языке. При этом он держал свои пухлые ручонки вытянутыми и жестом потребовал от Сынка того же. Третий снял затвердевший кабель с лап Сынка, который прикоснулся к ладоням собеседника. Младенец пронзительно рассмеялся и шлепнулся на пол. Правда, уже в следующее мгновение он резко посерьезнел, встал и сурово оглядел нас.
    — Здесь распоряжаемся мы, — произнес он по-русски. Фробиш и его жены запричитали на своем причудливом французском, требуя их освободить. — У них другой язык? — спросил младенец Сынка. Тот кивнул. — Мои братья овладеют их языком. На каком говорит четвертая? — Он указал на меня.
    — По-английски, — ответил Сынок.
    — Столько разнообразия! — сказал главный младенец со вздохом. — Ее языком овладею я.
    Мои кабели были немедленно перерезаны. Я вытянула руки. Ладони главного оказались холодными и липкими. У меня по рукам побежали мурашки.
    — Хорошо, — сказал главный на чистом английском. — Мы расскажем вам, что произошло и что мы собираемся предпринять.
    Его толкование Разрыву оказалось близким к моему.
    — Все это — проделки Множителей. Большие, — он указал на меня, — называют их «энгорами». Мы не удостаиваем их специального названия, потому что не уверены, что они стабильны. В любом случае, те, кто обладает тайной Разрыва, наши враги, в какой бы вселенной они ни прятались. Теперь мы соратники. Мы выбраны из массы жертв Разрыва, накопившейся за столетие. Критерий выбора — близость: все мы выходцы с одной планеты. Вам понятно, что значит быть соратниками?
    Мы с Сынком кивнули, индейцы никак не прореагировали.
    — Мы, немийцы, дети Ноктилии, были готовы к Разрыву. Мы примем совокупный корабль под свое командование и доставим его в подходящее место, чтобы разобраться, в какой вселенной мы оказались. Можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество?
    Мы с медведем снова кивнули, индейцы опять промолчали.
    — Освободить всех! — приказал младенец, величественно взмахнув рукой. — Но имейте в виду: в любой момент мы можем снова вас пленить. Нам совсем не нравится, когда на нас нападают.
    Кабели обмякли и и