Скачать fb2
Одноклассница.ru. Любовь под прикрытием

Одноклассница.ru. Любовь под прикрытием

Аннотация

    Освободившийся из колонии молодой человек Паша Угрюмов безуспешно пытается адаптироваться на свободе и постепенно скатывается на дно жизни. Когда до окончательного падения остается совсем немного, он встречает свою одноклассницу, которая в школе была в него влюблена. Чтобы не выглядеть в ее глазах неудачником, он выдает себя не за того, кто есть на самом деле. И эта ложь начинает оказывать на него весьма неожиданное влияние…


Андрей Кивинов Одноклассница.ru Любовь под прикрытием

    Запрещается читать сказку в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, а также находясь за рулем транспортного средства.

    Все товары и услуги, скрыто рекламируемые в сказке, имеют соответствующие лицензии и сертификаты.

Глава 1

    Говорят, самое трудное для рассказчика — придумать первую фразу. Я не буду заморачиваться и сразу перейду ко второй:
    — Какая сволочь наблевала?!!
    Фраза, спешу заверить, принадлежит не мне, а молодому человеку с пушкинским именем Герман. Или — сокращенно — Гере. Моему знакомцу-приятелю.
    Вопрос задан эмоционально, с истинным интересом. Так эмоционально, что я вынужден проснуться и открыть тяжелые веки.
    — Чего?..
    — Кто наблевал, спрашиваю?! — Герин трясущийся от возмущения перст указывает на засохшую бурую кашицу на полу возле стола, в которой покоится бутылка из-под зажигательной смеси «Русский стандарт».
    — Да какая разница, — вяло отвечаю я, — это ж не радиоактивные отходы. Не сдохнем…
    — Да на зоне за такие косяки печень вырезают!
    Не вырезают… Бывал, знаю. В худшем случае лицо набьют и убрать заставят, да и то, если ты в нижней части табели о рангах. А так — чуханы уберут… Просто Герман таким манером поднимает авторитет в глазах окружающих и зарабатывает копеечную популярность.
    — Как это, наверно, несправедливо… — Я роняю голову обратно на свернутые джинсы, служащие подушкой, но глаза уже не закрываю.
    С левой половинки дивана веет легким весенним перегаром. Это к вопросу об окружающих. Дама. Не сказать, что преклонных лет. Застряла где-то между восемнадцатью и тридцатью. Как звать, не помню, хоть убей, при том что провалами в памяти после застолья не страдаю. И сегодня не провалился, но ФИО не запомнил. А кто запомнит? Только накануне познакомились.
    Дама тоже просыпается и, пугающе зевнув, обращает внимание на лежащее рядом тело. Мое тело, если его можно еще называть телом. О, майн Гад, какая прелесть! Глазки, как страшные сказки. На ночь в них лучше не смотреть. Хочется спрятать голову под подушку. Но подушки нет, есть джинсы. Не исключено, я вступил с ней в интерактивную половую связь. Я — чье воспитание и вкус практически безупречны!.. Водка творит настоящие чудеса.
    — Паш, там сигареты на столе. Дай, а…
    У дамы низкий сексуальный голос с шумовыми никотиновыми эффектами. Наверное, на голос я и повелся. Работал на слух. Она, кстати, мое имя запомнила. Или угадала.
    Не вставая, нащупываю мятую пачку «Союза-Аполлона» и поджигалку.
    Герман, закончив арию, удаляется в соседнюю опочивальню. К своей пиковой даме.
    — Чего он разорался, Паш? — Женщина блаженно затягивается и выпускает в потолок паровозный столб дыма. — Сам же и наблевал, козлина…
    — Точно?
    — Мы с Галкой его с пола поднимали.
    — А я где был?
    — Ну ты за столом… Сидел.
    — А потом?
    Все-таки провалы бывают даже у стойких деревянных солдатиков.
    — Потом на диван перенесли.
    Похоже, работы на слух не было. И вообще ничего не было. По техническим причинам. После такой дозы даже Терминатор не сумел бы. Или было? Так, ради прикола интересно…
    — А разделся сам? — Я украдкой глянул под диванное покрывало, служившее одеялом, и обнаружил, что нахожусь в одних носках.
    — Ну, в общем, да… Почти.
    Еще один осторожный взгляд на соседку. Она тоже без покрова. Неужели воспользовалась моим беспомощным состоянием?! Да еще вместе с Галкой? Плохая девочка! Надо бы поинтересоваться аккуратно, не страдает ли хроническими или наследственными заболеваниями, вроде синдрома приобретенного иммунодефицита или гриппа. Но сначала хорошо бы вспомнить имя. Как же ее… то ли Лена, то ли Света…
    Пытаюсь воссоздать картину минувшего дня. Примерно в 15.30 по Москве встретились с Германом возле «Пятерочки». Он угощал. Где-то разжился денежными знаками. У меня были иные планы — филармония или на худой конец библиотека, но он уломал пойти в «Эрмитаж». Это рюмочная такая. Я не очень люблю эту подвальную забегаловку, предпочитаю «Три шестьдесят две», названную в честь стоимости социалистической поллитровки, — публика там более пристойная, окурки с пола не поднимает и двадцать грамм оставить не канючит. Салфетки, обратно, на столиках, бачок на унитазе не сломан, картинки на стенах серьезные… Но Геру почему-то тянет в «Эрмитаж».
    Но ближе к делу. В «Эрмитаже» долго не задержались — скучно. А напиться — не самоцель. Для этого не обязательно по заведениям ходить, можно и в домашней обстановке. Хотелось чего-то теплого… светлого. Я в духовном плане, а не про пиво. Вот, нашли… Вернее, Гера постарался, пока я уточек у пруда кормил. Привел откуда-то парочку. В сумерках вроде бы симпатичные. «Знакомьтесь, это Паша». — «Очень приятно. Ну что, пошли на каруселях кататься? Или сразу party?» К слову, уже третье за неделю. «Конечно, сразу».
    Party начинается с гастронома. Затарились в той же «Пятерочке». Шампанское для дам, остальное для мужчин. Гера шиковал — взял маслин на закусь. Потом поймал частника и за сотню домчал до своей хрущевки, находящейся метрах в пятидесяти от торгового учреждения. То есть по два рубля за метр. Дамы были сражены. Я — нет. Не люблю понты.
    Поднимаясь на последний этаж, мы делились многообещающими анекдотами неполитического содержания. Чувствовалось, девочки любят посмеяться.
    Гера живет с родителями, которые неделю назад умотали на дачный участок сажать лук. Поэтому никто не мог удержать нас в рамках приличий.
    После третьего тоста «За тех, кто не с нами» Гера пригласил одну из дам на тур вальса. Магнитола не фурычила — падение с серванта и травма, несовместимая с жизнью. Аккомпанировал телевизор. Реклама, как правило, идет под звуки му. Когда зазвучала тема «Индезит», я тоже не удержался и пустился в пляс, хотя не очень люблю данное развлечение. По мне лучше на ринге пару раундов повальсировать.
    Что было потом? Художественная самодеятельность. Гера показал свой коронный трюк: открыл пивную бутылку глазом. Барышни от восторга захлопали в ладоши: «Прелестно!» Я хотел почитать наизусть Ницше, но буквально после первого же предложения народ заскучал, и мы вернулись к пиву.
    А дальше была потеря ориентации. В хорошем смысле слова. На последней картинке, всплывшей в памяти, был запечатлен голый по пояс Герман в отцовских кирзачах, кричавший, что вот-вот начнется война с Америкой, и мы пойдем под ружье. А потом щемяще, со слезой затянул: «Темная ночь, только пули свистят по степи…» Я, кажется, подпевал.
    — Паш, пепельницу дай, — оторвал меня от воспоминаний бас соседки.
    Я вновь протянул руку и достал баночку из-под маслин, до половины забитую окурками. Не глядя вручил. Не люблю отрицательные эмоции. Особенно на поврежденную алкоголем голову.
    Гере надо очки подарить, чтоб видел, кого снимает. Это даже не триллер и не ужастик — это затянутый фильм-катастрофа. Экологическая. Хотя моя рожа тоже, конечно, не эталон мужской красоты.
    Я приподнялся. Боль пронзила лобовую косточку, словно разрывная пуля. Координация движений тоже нарушена — «Стандарт» зацепил жизненно-важные органы.
    Да, похмелье только в кинокомедиях вызывает смех. А по жизни больно и тоскливо, как в гестапо…
    Соседку мучают те же проблемы, но ей проще — она курит. Я, как бывший большой спортсмен, к табаку отношусь с презрением.
    Так было соитие или нет?
    А какая, по большому счету, разница? Даже если и было. Не отбирать же назад, ха-ха-ха… Хоть кто-то получил удовольствие. А тесты в вендиспансере по-любому сдавать придется, на слово ей верить нельзя.
    Куда она, кстати, дела мои трусы? Спрашивать как-то неловко — все-таки дама. Логика подсказала, что их стянули вместе с джинсами. Так и есть. Вот они, мои полосатенькие в горошек…
    Черное дамское бельишко откровенного свойства раскидано по полу, но меня оно абсолютно не возбуждает. Тут же валяются вчерашней свежести «Коммерсантъ» и потертый «Newsweek». Это уже серьезней, но тоже не возбуждает. Меня вообще ничто сейчас возбудить не может.
    Я натягиваю трусы и поднимаюсь с ложа. С третьего раза попадаю ногой в штанину. Беру паузу и сажусь на стул. Дама тушит окурок, прячет его в маслины и тоже встает с дивана. При этом совершенно не стесняясь постороннего мужчины, пусть даже временно нетрудоспособного. Н-да, ножки, как два мешка картошки. К ним бы свиные ушки — неплохой бы студень получился…
    Дама одевается не спеша, украдкой наблюдая за моей реакцией.
    Ага, сейчас повалю на диван и надругаюсь… Не дождетесь. Под угрозой ядерной боеголовки не надругаюсь.
    Настроение пасмурное, как день за окном. И это не от похмелья и не от созерцания раннего целлюлита незнакомки. Оно последние три месяца все время пасмурное. С того счастливого дня, когда освободился.
    Нет, на зоне тоже не веселуха, но долгожданная воля пока не радовала. Долгожданная, разумеется, для меня. Для кого-то четыре года за высоким забором с проволокой — как на шашлыки съездить. Но я-то не урка по жизни, а просто заблудшая овечка. Заблудилась по скудоумию и попала в переплет. Вернулась в стадо, а там ее никто не ждет. Никому я в стаде уже не нужен, кроме Геры. Да и то потому, что на зоне в одном отряде с ним хоровод вокруг вышки водили.
    И даже не поэтому. А на перспективу. Для больших и славных дел. А то, что Гера не успокоится, он не скрывает. Мне его планы не очень интересны, но послать однополчанина не могу. Все-таки на зоне поддержал как начинающего.
    Да и после зоны. Привел к большому, но скромному человеку по кличке Тихоня, отрекомендовал: вот Паша, недавно откинулся, сидит без копейки, помоги.
    «Отчего же не помочь? — сказал добрый авторитет Тихоня. — Держи, Паша, подъемные. Отдашь, как сможешь. Или, в крайнем случае, отработаешь…»
    Паша свалял дурака, взял. Тратил денежки с размахом, на плотские удовольствия копейку не жалел. В итоге копейка вот-вот закончится, а отдавать ее не с чего.
    Гера с Тихоней пока на должок не намекали, но все равно ведь отдавать придется. Или отрабатывать. Тем более что Гера активно ищет тему. Не мелочь какую-нибудь, а серьезную тему. Хочет стать миллионером. Безо всяких телешоу.
    Освободившись, честно пытался заняться общественно-полезным трудом. Но в охранное предприятие меня не взяли — увидели в моей биографии грязное пятно. Можно подумать, сами белые и пушистые…
    В коммерческие структуры тоже без блата не пролезть. Да и что я там буду делать с дипломом спортивного техникума? (Вообще-то, я мечтал стать кинорежиссером, но состоял на учете в милиции, поэтому никуда и не взяли.)
    Пробовал по специальности — детским тренером. Мимо кассы. Даже слушать не хотят. Сидел? До свидания!
    Да у нас пол страны сидело!..
    Устроился было на заправку, но на третий день выгнали. И главное, из-за чего? Какая-то кукла блондинистая подкатила на спортивном «бумере» и велела залить полный бак. Нет проблем: полный так полный. Она сунула мне червонец, уселась в машину, а движок не заводится.
    Что за чудеса? Машина нулевая, только из салона.
    Стали разбираться.
    Оказалось, движок дизельный, а кукла бензину закачала. Ей-то по барабану, что лить, хоть мочу ослиную. А она мне предъяву — почему не предупредил?! Да еще не в дружеской форме. С накатиком. А я не люблю, когда накатывают, особенно не по делу. Не зря в характеристике написано «не сдержан».
    Ответил. Чтоб не питала иллюзий по поводу материальной и моральной компенсации.
    На этом моя карьера заправщика закончилась.
    Но, если откровенно, характеристика отчасти права. Действительно не сдержан. Но исключительно в стрессовых ситуациях. А так я — мирный атом. Хоть и в периоде полураспада. И без причины незнакомых людей по морде не бью. Ударишь — а потом окажется, что это твой биологический отец.
    А если даже бью, то ненависти не испытываю, а ощущаю лишь легкую, быстро проходящую неприязнь.
    После бензоколонки я собирал пустые тележки на паркинге перед супермаркетом. Есть такая профессия. Творческая и даже с элементами рефлексии.
    Но не прошел испытательного срока.
    Не уступил тележкой дорогу «тойоте». И пристыдил хозяина, когда тот встал в боксерскую стойку.
    Качественно так пристыдил, кулак до сих пор ноет.
    Хорошо хоть без ментовки обошлось…
    Герман, узнав о моих трудовых подвигах, искренне переживал:
    — Ты чего, Паш?! Какая работа?! Ты еще на завод пойди в ночную смену! Ты же наш, безработный по жизни! А деньги будут! Много денег! Потерпи чутка!
    Сказать, что я не их, не безработный, духа не хватило. Встал бы вопрос о долге. И я позорно промолчал.
    Вот с тех пор и болтаюсь, как окурок по канализации. День прошел — и ладно…
    Наверное, это неправильно. Наверное, нельзя раскисать. Надо, как учат мудрые, хотеть, стремиться, верить. Ставить задачи и выполнять, преодолевая трудности.
    Я с этим согласен, но…
    Не ставлю и не выполняю. И не верю.
    Ну преодолею, а дальше что? Отдыхать и ничего не делать?
    Так я и так ничего не делаю!
    Незнакомка тем временем натянула дырявые колготки и стала похожа на вареную колбасу в прозрачной обертке.
    Интересно, какие она себе задачи ставит? Какие жизненные цели преследует? До пенсии болтаться по чужим хатам, глушить некачественный алкоголь, трахаться с некачественными мужичками и бегать по вендиспансерам?
    Вряд ли. Хотя это не твое собачье дело, Павел.
    И нечего рваными колготками попрекать. У тебя и таких нет…
    Шаркая шлепанцами, женщинка отвалила на кухню. Я подобрал с пола бутылку из-под «Спрайта», приложил ко лбу.
    Не помогло.
    Но похмеляться, как советуют знатоки, опасаюсь — от одного запаха водки тянет в пляс. Но пивка бы проглотил.
    На часах полпервого. Страна давно у прилавков, за компьютером, на стройке, за рулем… А я вот разлагаюсь. Морально и материально.
    Никто в моих услугах не нуждается. Никому я не нужен.
    Да и по хрену!..
    Дама вернулась с мокрой тряпкой и совком, чтобы убрать непереваренные Гериным организмом маслины. Как же ее звать… Уй, как больно головушке… Да какая разница? Пусть будет Анжелина. Джоли. Наверное, она все же неплохая женщина. Другая бы, пользуясь ситуацией, ценности бы из квартиры выгребла и умотала. А эта чужие рвотные массы убирает.
    Гера пока из своей опочивальни не вылез. Судя по доносившимся оттуда звукам, он обнаружил, что в кровати не один, и теперь наверстывает упущенное, несмотря на утренний упадок сил.
    Моя дама, слыша недвусмысленный скрип пружин, бросает на меня голодные обиженные взгляды. Дескать, бери пример, а не лежи, как Илья Муромец на печи. Устрой sex в большой комнате.
    Похоже, мы с ней все-таки не согрешили.
    Чтобы избежать неловкости, включаю телевизор. Идет сериал про ментов. Переключаю канал. Блин, и тут менты! Обложили, никуда не спрятаться… «Мент в загоне», «Мент в запое»…
    Во, а здесь про зону. Бутафория. Для кого эти сказки снимают?
    С четвертой попытки нарываюсь на судебный процесс. Такой же настоящий, как и сериальные сюжеты.
    «Подсудимый, вам предоставляется последнее слово… Ваша честь, я жертва стечения обстоятельств, оказался на месте происшествия случайно, никого не убивал и не грабил…»
    Щелкаю дальше. Во, тот же убийца. За стойкой банка, в переливчатом костюмчике. «Лучший способ сберечь ваши деньги — паевые фонды!»
    А говорил, никого не грабил…
    «Если стресс и работа ослабили ваши жизненные силы организма, пейте…»
    При слове «пейте» срабатывает рвотный рефлекс, и я выключаю телевизионный приемник.
    — Что, мутит? — сочувствует Анжелина. — Водочки надо. Или пивка. Хочешь? Там еще осталось. Если слить.
    Тоже мне народный целитель… Малахов минус Малахов.
    — Чайку бы. — Неимоверным усилием воли я сдержал защитную реакцию организма.
    — Слушай, а ты правда сидел?
    — Нет… Я лежал.
    — А за что?
    — Геноцид и массовые репрессии.
    Я натянул футболку с надписью во всю грудь «ME BUSCA POLICIA!» Не знаю, на каком это языке и что означает. Футболку вместо чаевых подарил иностранец, которому я умело заправил тачку и накачал колесо. В один из трех счастливых дней, что провел на бензоколонке.
    Женщина снова исчезла, а я уставился в почерневшую от времени картину «Медведи в лесу», висевшую над опустевшим ложем. Вот кому хорошо — косолапым. Ползают уже второе столетие по дереву, и ничего их не волнует. Ни долги, ни работа, ни похмелье, ни жизненные перспективы… В лес надо, в лес — на природу, к медведям!
    Запищал мобильник в кобуре на ремне. Кобура у меня ковбойская, купил на вокзале в ларьке. Револьвера пока нет, я в ней мобильник храню.
    Мобильник, к слову, Герман подарил. Сказал, что нашел в парке на скамейке. Причем уже без сим-карты, с обнуленной памятью и со сломанной дужкой для цепочки.
    Я не стал отказываться: дареному мобильнику в память не смотрят. Нашел так нашел. Повезло.
    Гера вообще везучий. Получил девять лет за вооруженный разбой, а вышел через три года за примерное поведение. Не то что я. Все четыре года отмотал, хотя вел себя не менее примерно… Ничего. Когда-нибудь и мне повезет.
    Прилетела SMS-ка: исходящие вызовы блокированы, пополните ваш баланс.
    Не буду. Отключайте. Некому ковбою звонить, даже лошади.
    Вновь появился везунчик Герман. Уже без злобы в сердце, но с усталостью в глазах.
    — Здорово, — приветствует он, сканируя стеклотару в поисках спасительной влаги.
    — Привет…
    Я не протягиваю руки. Сил нет.
    Мой приятель скапывает в стакан остатки со всех бутылок, добавляет туда несколько «бульков» из флакона с туалетной водой «Адидас», размешивает и с блаженством выпивает половину. Наверное, вычитал рецепт коктейля в «Коммерсанте».
    — Будешь?
    — Нет, благодарю.
    Он допивает коктейль и молодеет на глазах.
    — А Джоли где?
    — Кто?! — переспрашиваю я.
    — Ну, эта… Анжелина.
    — Ее Джоли зовут?
    Надо же, угадал… С первой попытки. Надо записаться в программу «Битва экстрасенсов».
    — На кухне… Чай делает.
    — Ты как ее, оприходовал?.. — подмигивает Гера.
    — Подозреваю, что да. Но не уверен… Напомни, где у тебя ванна. Мне надо привести себя в порядок.
    — Из комнаты сразу налево. Первая дверь в коридоре… В смысле: она там вообще одна.
    Врубаю навигатор GPRS и следую указанным курсом. Со второй попытки нахожу.
    Ванна сидячая, старинная. Трубы музыкальные, с потеками. Вода ароматизированная, с оттенками ржавчины. А мы лезем в ВТО…
    Подставляю голову под струю и минуты три отмокаю. Потом смотрюсь в настенное зеркальце. Вижу человека, остро нуждающегося в помощи МЧС.
    «Простите, не узнал вас в гриме. Кто вы, Юрий Никулин?..»
    Нет, не Юрий.
    Паша. Двадцати семи лет от роду. Крещеный. Образование средне-специальное. Не женат и даже не пытался. Судим. Морально неустойчив. Социальный статус — много ниже среднего класса. Не работает. Не болеет за «Зенит». Имеет спортивный разряд по боксу, но на ринге давно не выступает. Ни разу не был в ночном клубе и бутике. Не пользуется Интернетом, не играет в боулинг. Не знает, что такое Prada. Не ест суши и не смотрит MTV. Про него не снимут программу типа «Один день из жизни…» или «Главный герой».
    Потому что не главный. И вообще не герой…
    Снова затошнило.
    «Господи, как мне х… плохо… Одна радость — носки надевать не надо».
    Полотенца не нахожу. Обтираюсь плесневелой шторкой для ванны и возвращаюсь в гостиную. Там уже полным ходом идет чаепитие.
    Герина подруга Галя, как и Анжелина, не блещет внешними данными, но Германа это не смущает. Он, попивая чаек, нежно обнимает ее за жировую складку в районе талии.
    За столом продолжается активный спор: настоящие сиськи у Анны Семенович или силиконовые? Анжелина клянется, что поддельные. Мол, какая-то ее дальняя родственница лежала с Анютой в одной чебоксарской клинике. Эксперт Галина утверждает, что это грязные сплетни, и в качестве доказательств оглаживает собственный бюст пятого размера. И вообще: есть вещи, которые не купить за деньги. Человека надо любить таким, каким он есть.
    Спор не имеет никакого отношения к моему повествованию, но верно характеризует атмосферу.
    Присаживаюсь к столу, жадно припадаю к чаше.
    — Плесни еще.
    Анжелина берет заварной чайник. Глядя на него, Герман о чем-то задумывается.
    — Погоди… У меня же нет чая… И кофе. Ты чего заварила?
    — Как нет?.. Полпачки целых. «Принцесса Ури».
    Герман быстрым гепардом мчит на кухню и через две целых четыре десятых секунды возвращается, тряся в руке «Принцессу».
    — Эта?!
    — Ну да…
    — Это не чай… Это совсем не чай…
    В звенящей тишине мне слышатся звуки траурного марша.
    — Это средство от лишая… На травах и кошачьей моче. Мать нахимичила… Сдохнем…
    — У тебя лишай?!! — хором уточняем мы.
    — У кота!
    Я пару секунд смотрю на застывший в руке Анжелины цветастый чайник и подставляю чашку.
    — Наливай…

Глава 2

    Я мог бы проехать до дома две остановки на автобусе, но не стал. Ведь ни одна трезвая сволочь места не уступит. Придется пешком мучиться.
    На проспекте меня тормозит наряд вневедомственной охраны. Наверное, их внимание привлекли моя слегка усталая походка и не менее усталое лицо. Хотя какое их собачье дело? Я же не охраняемый объект штурмую и не выкрикиваю на «марше несогласных» непристойности про власти. Веду себя крайне прилично, на Бен-Ладена не похож. А они, видать, сомневаются.
    Двое из «Жигулей». Сержанты. Старший и младший. В бронежилетах. У одного в лапах укороченный автомат для придания облику героизма. Для проформы интересуются наличием документов. Из документов у меня только жетон на метро. Они не верят и ощупывают карманы моей немодной курточки. Умело нащупывают пятисотенную купюру. Купюра перемещается под бронежилет старшего. Я, конечно, пытаюсь уточнить, на какие нужды, но напрасно — старший сержант обещает пятнадцать суток и физические увечья.
    Затем, не попрощавшись и не пожелав удачи, они усаживаются в «Жигули» и смываются. Быстрее, чем на сигнал тревоги. Неужели боятся, что я брошусь в погоню?
    Группа захвата денег.
    Спасибо, хоть не отдубасили.
    В уголовном кодексе это называется грабеж. Статья 161, часть первая. До четырех лет. Но для них — охрана общественного порядка. Служебный долг. Почет и престиж. За это про них кино снимают.
    Уроды…
    Не люблю ментов. В смысле: не уважаю. Мочить из-за угла, конечно, не собираюсь, но в морду кое-кому бы дал. Хотя бы этим… И не потому, что пятисотенная была последней. А так, по справедливости. Может, конечно, среди них есть порядочные люди, но мне почему-то не попадались.
    Что тогда, пять лет назад, что сейчас…
    Не хочу наговаривать на себя хорошего, но сам я тоже не без изъяна. Но изъян изъяну рознь. Вот так, как эти в бронежилетах, ни к кому не подходил и наличность не забирал. Хотя формально, согласно приговору — грабитель. Та же статья, только часть вторая. Открытое хищение чужого имущества группой лиц по предварительному сговору…
    Вот в ней все и дело. В группе. Из двух человек. Один я, второй картавый Сережа. Не сказать, что друг. Так, в одной секции боксом занимались в позднем детстве. Но тренер поймал его на курении анаши и с позором отчислил.
    Пять лет назад нелегкая свела нас на ночной дискотеке в Доме культуры. Я подрабатывал там вышибалой. Как раз техникум закончил. Дипломированный специалист в ожидании повестки из военкомата. А Сережа там танцевал (как выяснилось позже — не только).
    «О, привет, привет…» Поцелуями обменялись, телефончиками.
    На дискотеку он через день ползал, хобби такое. Как-то отозвал меня в сторонку.
    — Паш, не поможешь? Мне один уродец триста баксов должен и уже третий месяц не отдает. Я уж прошу его, прошу, а он словно оглох. И самое обидное, деньги-то у него есть, я знаю. Совести нету…
    — От меня-то что надо?
    — Ничего особенного, — заверил Серега, — я завтра к нему домой хочу сходить. В глаза посмотреть. А ты рядом постой. Для создания позитивной ауры. Чтоб он от долга отказаться не посмел. За хлопоты — десять процентов.
    — Ну, если просто постоять…
    Отчего же не помочь. Да и десять процентов не помешают — отвальную сделать. Ладно, сходим…
    События того дня отложились в памяти на века, словно наскальные рисунки.
    «Просто постоять» рядом с Сережей не сложилось.
    Должник оказался не один. С любимой девочкой. Поэтому потерял бдительность и открыл дверь. Оказалось, мы знакомы — он регулярно полировал танцпол в Доме культуры.
    Сережа закатил ему с порога прямо в челюсть, без разогрева. Девочка, вместо того, чтобы запереться в сортире и не лезть в мужские дела, заорала и бросилась почему-то на меня, обнажив когти. Лицо расцарапала, пилку для ногтей из джинсов вытащила.
    Я, само собой, не стоял как памятник жертвам аборта — провел «двоечку» по-быстрому.
    Девочке хватило.
    Как потом оказалось, надолго…
    Сережа тем временем напомнил хозяину про долг, макая его голову в унитаз. Хозяин, отдышавшись, показал жестом, что денег нет. Сережа не поверил. Вывернул шкафы, секретеры, бюро, валявшиеся носки. Сотню баксов мелкой наличкой отыскал.
    «Маловато будет. Придется натурой взять и продать с молотка».
    Хозяин не выглядел зажиточным человеком и не мог похвастаться плазменной панелью или ноутбуком. Поэтому в счет погашения долга пошли музыкальный центр, часы «Ракета», телефонный аппарат, трехтомник китайской поэзии в старинном переплете, золотая цепочка, туалетная вода, туалетное мыло — короче, всё, что представляло хоть какую-то материальную или культурную ценность.
    Сложив конфискат в холщовый баул, мы удалились, наказав хозяину впредь отдавать долги вовремя и сполна. Сережа что-то прошептал ему насчет милиции. Тот молча покивал мокрой головой. В общем, судебные приставы в чистом виде.
    Во дворе рассчитались согласно уговору. За работу я получил часть наличных долларов и китайскую поэзию в качестве сувенира. На память.
    Тем же вечером, когда я, лежа на диване, плавно засыпал над вторым четверостишием, в дверь позвонили. Я, как человек, которому нечего терять, честно открыл. На пороге стоял незнакомый мне молодой господин в светлом плаще и по-доброму улыбался. Именно улыбка меня и обезоружила. Если б он был хмур, я бы встал в левостороннюю стойку.
    — Павел?
    — Ну.
    — Добрый вечер. Моя фамилия Добролюбов. Александр Сергеевич. Извините за беспокойство, но я пришел, чтобы помочь вам. Криминальная милиция, с вашего позволения.
    Он трепетно раскрыл красные корочки, прикрепленные стальной цепочкой к ремню, и еще раз улыбнулся. Я не вчитывался в содержание удостоверения, мне вполне хватило фото. К тому же от человека веяло таким теплом и уютом, которым может веять только от представителей силовых структур, поэтому я не сомневался, что корочки настоящие. А когда за его спиной образовались два широколиких сержанта с дубинками, последние сомнения отпали.
    — Разрешите? — Однофамилец знаменитого критика-демократа мизинцем указал на комнату.
    — Ну да, — я растерянно посторонился, пропуская делегацию криминальной милиции, — но мне не нужна помощь. Я не вызывал…
    — Наша помощь нужна всем. Просто многие про это еще не знают, — вновь улыбнулся молодой человек, ощупывая внимательным взглядом каждый квадратный сантиметр жилой площади.
    Взгляд остановился на зажатом в моей ладони томике.
    — Поэзию любите?
    — Ну, не то чтобы… Так, под настроение.
    — Позвольте взглянуть?
    Не прекращая улыбаться, он кивнул на книгу. И, не дожидаясь ответа, ловко выдернул ее и пролистнул пару страниц.
    — «Как-то грустно: склонилось к закату солнце. Но и радость: возникли чистые дали». Мэн Хао-жань… Да, тонко подмечено. Насчет чистых далей… Олег, пригласи, пожалуйста, понятых. Тактично.
    Один из сержантов скрылся за дверью. Добролюбов тщательно вытер ботинки о коврик, прошел в комнату и присел за стол. Я тоже не остался в прихожей.
    — Я это… не понял…
    — Павел, откуда у тебя эта замечательная книга? И эти две? — Он положил чистую ладошку на второй и третий том китайской антикварной муры. Интонация криминального милиционера была вроде бы и душевной, но с какими-то острыми краями. Порезаться можно. Из чего я понял, что в истории с долгом не все шоколадно.
    — Мне дали почитать… Друг.
    — А как зовут друга, если не секрет?
    — Сергей… Погодите… Вы говорили про какую-то помощь. При чем здесь книги?
    — Всему свое время. Будет и помощь. Позволь еще один вопрос. Извини, если он неудобен. Где ты находился сегодня около тринадцати часов?
    Не помню точно, что я ему тогда ответил. Но не посылал. Кажется, сказал, что гулял в парке.
    — Ужасно, когда люди не хотят помочь себе сами, а рассчитывают на помощь других, — вздохнул Добролюбов. — Но ведь у других не всегда есть желание помогать.
    Произошедшее позже было так же красиво, но туманно, как стихи Мэн Хао-жаня. Пришли соседи, тетя Люся со своей вредной доченькой, засидевшейся в девках и каждый вечер певшей караоке так, что все дворовые коты разбегались по чердакам.
    Добролюбов нарисовал протокол изъятия трехтомника, соседки подписались, мне предложили проехать в участок, чтобы продолжить общение. Я не возражал, да мне и не дали бы… Для полной уверенности в моей благонадежности меня заковали в оковы.
    И только в кабинете Добролюбова, когда мы остались с ним один на один, я дал волю чувствам: «А в чем, собственно?!..» Александр Сергеевич еще раз остро улыбнулся и кивнул на трехтомник:
    — Паша, ты знаешь, что это такое?
    — Ну, стишки турецкие, то есть китайские.
    — Нет. Это не стишки. Это вещественное доказательство в совершенном тобой преступлении.
    Мне вдруг стало так же воздушно, словно я пропустил джеб от Леннокса Льюиса.
    — Чего?.. Какого преступления?!
    — Боюсь, что тяжкого, — все так же по-доброму пояснил Добролюбов из криминальной милиции. — Расскажи, пожалуйста, что ты делал сегодня в одной квартире на улице Белинского?
    Я, как человек со средним специальным образованием, сразу догадался, что собеседник осведомлен о нашем культпоходе, поэтому лукавить не стал. Рассказал все, как было, опустив лишь эпизод с «двойкой». Все-таки женщину ударил, а не грушу… Неловко.
    — Долг, говоришь? — скучно переспросил Добролюбов.
    — Да. Триста баксов.
    — Ты знаком с заявителем?
    — Ну, не очень. Он на дискотеку к нам ходит.
    Криминальный милиционер с полминуты молчал, постукивая авторучкой по Мэн Хао-жаню, словно омоновец дубинкой по спине демократа.
    — Видишь ли, Павел… — продолжил он дознание. — Ситуация не слишком жизнерадостная. Для тебя. Заявитель утверждает, что никакого долга не было, что вы с приятелем ворвались в квартиру, избили его и девушку и забрали личное имущество примерно на тысячу евро. То есть формально это грабеж. К тому же у девушки действительно сломан нос. Вот телефонограмма из больницы…
    Александр Сергеевич покрутил перед моим покрасневшим от возмущения ликом какой-то бумажкой.
    — А грабеж — это по-взрослому… Особенно с учетом личности твоего приятеля.
    — И что у него за личность?
    — Не очень светлая. С пятнышками. Судимость за вымогательство. Срок, правда, условный. Плюс, по нашим данным, на дискотеке он не только танцевал и кадрил девочек. Еще он приторговывал бодрящими таблетками и травкой. Неужели не знал? Ты же вышибала, все должен знать.
    Я догадывался, что любовь к танцам для такого человека, как Сережа, немного странная вещь, но догадываться и знать — совсем не одно и то же.
    — Не знал. Я же не экстрасекс… то есть — сенс.
    — Я это к тому, что он, скорее всего, сядет. И суда будет дожидаться на набережной Невы, в замке из красного кирпича. А вот что делать с тобой? Ты ведь в нашем департаменте уже светился? На учете в детской комнате состоял. Кстати, тоже за грабеж. Было?
    — Ну, было… Но это недоразумение. По глупости. Еще в школе.
    — Ни секунды не сомневаюсь. И сегодня наверняка по глупости. Деньжат хотел по-легкому срубить. Так?
    — Ну, если честно — да, — сознался я. — А кто ж не хочет…
    — Соглашусь. И самое обидное, что заявитель тоже не белый зайчик. И долг на нем действительно висел. Как раз за таблеточки. Но он ведь про это не сказал. И — уверен — не скажет.
    После Добролюбов задал несколько сочувственных вопросов о составе моей семьи, увлечениях и жизненных планах. Когда получил подробный ответ, еще раз вздохнул.
    — Да-а… Досадно. Очень досадно… Ладно, вижу, ты парень нормальный и влип по недоразумению. Поэтому, как и обещал, помогу.
    Взгляд у оперуполномоченного был такой располагающий, что хотелось плакать от умиления.
    — Значит, слушай и запоминай. Сейчас приедет следователь, будет записывать твои показания. При таком раскладе, как сейчас, ты однозначно едешь валить леса нашей бескрайней Родины… Но есть другой вариант. Например, ты зашел к потерпевшему случайно. Забрать свою книгу.
    — Какую книгу? — не понял я.
    — Вот эту. Китайскую поэзию.
    — Но… Это же его книга.
    — Ну, какой ты, право, непонятливый. Если книга его — ты садишься. Поэтому книга — твоя. Вы познакомились на дискотеке и выяснили, что оба тащитесь от китайской поэзии. Может такое быть? В нашей стране всё может. Ты сказал, что владеешь старинным бабушкиным трехтомником, и предложил заявителю его почитать. Тот, как фанат Китая, естественно, согласился. Ты дал книгу на месяц. Но он затянул с возвратом. Пришлось идти к нему домой. Пришел, увидел открытую дверь и застал безобразную сцену: Сережа, разрывающий пасть заявителю и его сожительнице. Ты благоразумно вмешиваться в чужие разборки не стал, забрал книги и ушел. Заявитель же тебя оговорил.
    — Зачем ему меня оговаривать?
    — Да мало ли… На помощь не пришел. Или вывел его пьяного с дискотеки, вот он и обиделся. Книжку опять-таки хотел зажать. А теперь решил отыграться… При таком положении дел у тебя есть отличный шанс выйти мокрым из огня.
    — А Сергей? Он же будет про долг говорить.
    — Пусть он говорит, что угодно, это его трудности. Ты о нем поменьше думай — он тебя в этот блудняк втянул, а не наоборот. Пусть сам и отдувается. Ну, проведут между вами очную ставку. И что? Твердо стой на своем — знать ничего не знаю, зашел случайно. Я поговорю с твоей матерью, она подтвердит, что книги ваши.
    — А что, сам я не смогу поговорить?
    — Понимаешь ли… На трое суток тебя все равно задержат, так полагается. Но обвинение не предъявят. Никаких доказательств. Ну, сам посуди — ты что, полный идиот приходить к знакомому человеку без маски и грабить его? Проще сразу на зону ехать! А ты его не грабил, а просто пришел за книгой…
    Я не знаю, почему тогда повелся. Может, на фамилию опера клюнул — Добролюбов. Может, на его манеры. Другой бы с порога бить стал, а этот за беспокойство извинялся, словно я не подозреваемый, а Белоснежка из сказки, а он не опер, а, прям, адвокат бесплатный.
    А может, потому что был на тот момент полным лохом.
    А как им не быть? Я что, в юридических тонкостях разбираюсь? Что, по милициям с пяти лет? Нет. Третий привод за всю сознательную жизнь. Насчет прошлых жизней не уверен.
    — А матери можно позвонить? Она волноваться будет.
    — Я сам позвоню. Успокою. Скажу, что послезавтра выйдешь. Если не наделаешь глупостей. Ну как, устраивает такой вариант?
    Хотелось броситься детективу на шею и по-братски расцеловать.
    — Тогда посиди на лавочке в коридоре. Следователь тебя вызовет.
    Это меня тоже успокоило. Не в камеру вонючую сажают, а в коридор. Симпатизируют и доверяют.
    Он вывел меня из кабинета, оставил на лавочке в темном закутке.
    Появилось время успокоиться и всё взвесить. Хотя взвешивать особо нечего. Да и весов нет. Вроде все складывается. Непонятен только интерес Добролюбова — ладно бы денег попросил. Но не просил и даже не намекал. Оставалось поверить, что он просто хороший, справедливый человек, решивший помочь честному, но оступившемуся вышибале. Наверное, такие чудаки еще существуют на постсоветском пространстве.
    Следователь прибыл через час. Им оказалась женщина преклонного возраста в майорском кителе, курившая практически без перерыва папиросы «Беломорканал», причем не сминая гильзу. Она достала из портфеля антикварную печатную машинку и принялась меня допрашивать, что-то скороговоркой пробубнив о моих правах. Я, как и советовал Александр Сергеевич Добролюбов, выдвинул версию со случайным приходом.
    Следачка нисколько не удивилась, но задала несколько уточняющих вопросов. Типа, действительно ли я люблю китайскую лирику и не могу ли прочитать что-нибудь наизусть?
    — Лирику люблю, — ответил я, — но читать не буду, у нас здесь не Дом культуры.
    — Еще один вопрос: с девушкой, бывшей в гостях у потерпевшего, ты знаком?
    — Нет, первый раз видел.
    — То есть, ей нет смысла тебя оговаривать?
    — Откуда я знаю? Смысла, может, и нет, но оговорила. Знаете, в инструкциях по пользованию туалетной бумаги тоже никакого смысла, но их же печатают.
    — Хочу напомнить, что чистосердечное признание и помощь следствию — не пустые слова.
    — Спасибо, конечно, но я рассказал правду. Признаваться мне не в чем.
    Она набрала мой ответ на машинке, прикурила новую папироску и дала прочитать протокол.
    Ну да, напечатала, как и было. То есть, не как было, а как надо: никого не грабил, чисто случайно зашел забрать книгу.
    — Вроде всё верно.
    — Распишись где галочки.
    Расписался. Потом было опознание. Мне предложили занять любое место на диване, где уже сидели два статиста, годившихся мне в отцы, а то и в деды. К тому же оба то ли китайцы, то ли корейцы. Местные паспортистки изображали понятых.
    Сержант ввел девушку с пластырем на носу. Она расписалась в протоколе, что не будет врать и на вопрос «Нет ли среди сидящих на диване знакомых ей лиц?» уверенно ткнула в меня забинтованным пальцем.
    — Вот этот… Ты, сволочь, за нос ответишь! За всю свою поганую жизнь не рассчитаешься!
    Она снова захотела расцарапать мне лицо, но я опять успел провести двойку по корпусу. Не сдержался.
    Следователь на инцидент никак не реагировала, продолжая печатать показания и курить. Она таких сцен насмотрелась, что ее уже трудно чем-то удивить.
    Когда сержант унес потерпевшую засранку, все, кроме меня, расписались в протоколе и отвалили. А меня препроводили в каземат, находившийся при дежурной части, а спустя три часа перевезли в СИЗО.
    Всё пока шло, как и предсказывал Добролюбов.
    На следующий день меня привели в специальную комнату, где уже находились следователь, Добролюбов и картавый Сережа.
    Нам с Сережей устроили очную ставку. Я упорно гнул свою линию под едва заметные одобряющие кивки Александра Сергеевича.
    Сережа мою версию не одобрил, ведь выходило, что это он сломал нос девушке и забрал остальное барахло. Но и про долг он не рассказывал. Представил всё в розовом свете — дескать, зашел навестить друга, а там уже я зажигал. Нормально, да? Гад какой!.. Мало того что про волшебные таблетки ни слова не сказал, так теперь всё на меня решил свалить.
    В общем, мы чуть не подрались. Добролюбов успел разнять и развести по разным камерам, шепнув мне «молодец».
    А на следующий день мне благополучно предъявили обвинение в грабеже, совершенном группой лиц по предварительному сговору, и увезли в старинный особняк на Арсенальной набережной. Где предоставили тридцать квадратных сантиметров жилой площади и жесткое диетическое питание.
    Не буду утомлять описанием своего времяпрепровождения в следственном изоляторе. Отмечу лишь один плюс: меня не забрали в армию. Все остальное — минус. Очень большой минус.
    Один из собратьев по несчастью, более искушенный в тонкостях юриспруденции, объяснил мне, Паше-дурачку, какой финт ушами показал оперуполномоченный Добролюбов.
    Оказывается, если бы мы с Сережей настаивали на своих первоначальных показаниях, то есть долговом варианте, нам бы повесили всего лишь самоуправство. Тьфу, а не статья, вроде насморка. И, скорей всего, оставили бы до суда на подписке. И по суду я отделался бы условным сроком, как лицо в целом положительное и ранее не привлекавшееся.
    А теперь — всё, грабеж.
    И ладно бы мы честно раскаялись, вернули бы отнятое, извинились публично в прессе. А мы про книжки невозвращенные бредовые версии двигаем — хотим избежать справедливого наказания. Поэтому никакой подписки. Тюрьма и только тюрьма…
    Развел нас Добролюбов, аки детишек неразумных. Вот почему он с первой минуты пушистым прикидывался. Чтобы доверились. А если дубинкой по морде, кто ж доверится?
    — А ему-то какой резон? — уточнил я.
    — Как какой? Одно дело — самоуправство, дешевое преступление, к тому же очевидное. Другое дело — тяжкий грабеж. Показатель. Есть чем на совещании козырнуть, если поднимут. Есть чем гордиться. А следачке по барабану, что расследовать, — грабеж так грабеж.
    Мать на свидании сказала, что насчет китайской книги с ней никто не разговаривал. Я тогда сильно расстроился. Вежливый Добролюбов по ночам снился. Висел вместо груши, а я ему слева, слева…
    На суде я попытался изменить показания, но еще больше запутался. Адвоката мне дали казенного — на коммерческого у матери денег не было. Он особо и не защищал — оно ему надо?
    Потерпевший, конечно, кричал, что мы ворвались, избили его, несчастного, и отобрали последнюю копейку, нажитую исключительно честным трудом. А, уходя, пригрозили, что, если он заявит в милицию, его ждет медленная и мучительная смерть. Но он набрался гражданского мужества и заявил.
    В итоге — четыре года строгого-престрогого режима. Козлу Сереже почему-то дали три общего. По минимуму. Помогли положительные характеристики с места работы. (Прекрасный специалист, большой опыт торговли экстази и коксом — ни одного нарекания от клиентов.)
    А мне с дискотеки никаких характеристик не дали. В техникуме же я учился на тройки и нередко прогуливал лекции.
    Распределили меня не очень далеко. Под Псков. Зона, конечно, хорошая жизненная школа, но лучше в ней учиться на заочном отделении…
    Если б не Гера, было бы мне совсем скучно и печально. А он поддержал, в обиду не дал.
    Под амнистию какую-нибудь я не попал по причине тяжести совершенного преступления. (Еще раз вспомнил злым словом Добролюбова.) На условно-досрочное освобождение тоже не надеялся — я не Ходорковский. В общем, исправлялся от звонка до звонка. Раз в год приезжала мать, привозила передачки. Она работает диспетчером в таксопарке, особо не пошикуешь, но, как могла, помогала. Невесту, если помните, я нажить не успел. Были еще бабушка с дедушкой, но они мирно жили за рубежом, в Харьковской области.
    Откинувшись, то есть освободившись, я первым делом навестил отделение, где боролся с преступностью Добролюбов. Хотел просто поглядеть в его светлые очи и сказать: «Hello, boy!» Но моего злого гения перевели куда-то в управу.
    Еще бы. С такими-то талантами…
    Извините, если утомил вас своей live story. Но надо же кому-то душу излить. Не Анжелине же с Галькой… А единственной и неповторимой пока нет. Ибо никому не нужны подобные типы. Чем он может заинтересовать, кроме чистотой души и доброго сердца?
    В каком-то американском фильме герой говорит, что мужчину оценивают по четырем вещам: дом, машина, жена и ботинки. Именно в такой последовательности — жена между машиной и ботинками. Но меня не очень волнует последовательность. Ничего из перечисленного все равно нет. В том числе и нормальных ботинок. Уперли на одном из «party», теперь хожу в старых. Дворовые друзья за четыре года переженились и теперь носы воротят. Если встретят на улице, делают вид, будто не заметили. Конечно — я же теперь прокаженный. С дефектом в биографии. Лучше держаться от меня подальше. А то еще ограблю или денег взаймы попрошу.

    В нашем дворе играют дети. Судя по репликам, в распродажу.
    — Так не честно! Мы договорились максимум на пять процентов скидки, а ты десять сделал!.. Я маме расскажу!
    — Ничего я не делал!.. Просто у меня демпинговые цены! И оптовый покупатель!
    — Лох позорный!
    — Сама дура!
    Мы в детстве играли в войну. Иногда в карты на раздевание…
    У подъезда на лавочке тусуется молодежь. Сидят на спинке, поставив ноги на сидение, пьют пивко и разговаривают матом. Мне нет до них никакого дела, а им до меня.
    Прохладный, освежающий парадняк. Родной почтовый ящик. Нет ли денежных переводов или благотворительной акции?
    Есть! Повестка в военкомат. Вот кто у меня единственный друг! Не отвернулся в трудный час, не забыл — письма шлет. Я ведь по-прежнему военнообязанный.
    Раньше вроде судимых не призывали — зачем армию разлагать? А нынче она и так разложена, а воевать некому. Мне двадцать семь стукнет в ноябре, а сейчас только май. Еще запросто успею выполнить священный долг в каком-нибудь стройбате.
    Во вам, а не долг!
    Рву и выкидываю повестку в пропасть, то есть — в подвал.
    Ничего, до ноября продержусь.
    Родной лифт. Родная надпись. «Зайка, я подарю тебе новую крышечку от фотоаппарата „3енит“». Ответ: «Она не нужна мне на XXXL».
    Вот это, я понимаю, любовь!..
    Родной пятый этаж, родная дверь.
    Родная прихожая, родная комната.
    На столе записка от матери: «Почини наконец кран, бездельник!»
    Родной диван. Падаю и тупо пялюсь на выгоревшую фотографию за стеклом в серванте.
    Ученик средней школы Паша Угрюмов. Пятый «а» класс.
    Если какой-нибудь писатель решит сбацать книгу про мою жизнь, он сдохнет с голоду, потому что не продаст ни одного экземпляра… А действительно, силиконовые сиськи у Семенович или нет?

Глава 3

    Мой дом расположен в спальном районе, но не на окраине. Просто здесь нет ни тяжелых, ни легких промышленных предприятий. И это не многоэтажные безликие новостройки, характерные для подобных районов. В данном уютном уголке города-героя Санкт-Петербурга сочетается архитектура послевоенных лет (пленные немцы строили) с современными панелями (свободные таджики строили). Есть зеленые насаждения, небольшой пруд с утками и кустом ракиты, но есть и коммерческие парковки. Словом, полная эклектика.
    Некоторые здания построены еще до войны. Соответственно, и публика в основном коренная, с традициями и мировоззрением. Многие знают друг друга не только в лицо, но и по маркам автомобилей. Попадаются и приезжие. Лично я родился в этом месте, взрослел, мужал, меня здесь каждый камень помнит, не говоря уже о злачных заведениях.
    К чему я это все нудно и неинтересно рассказываю? Чтобы отвлечь вас от размышлений на вечную тему — где взять денег на жизнь? Вас ведь наверняка мучает сия проблема. А уж меня как мучает… В сейфе старинного бюро последняя сотня мелочью. Потом придется продавать и бюро, и сейф. Рассчитывать на матушкину диспетчерскую десятку не позволяют моральные принципы. К тому же положение усугубляется тем, что я сижу в долговой яме и залезать в другую нет никакого смысла. Все вероятные кредиторы знают о моем финансовом положении и скажут «нет», прежде чем я успею открыть рот.
    Вот с такими мрачными мыслями я выползаю из темного подъезда и топаю в направлении железнодорожной станции. Но не чтобы уехать в волшебную страну, где нет богатых и бедных, судимых и несудимых. Просто возле станции есть небольшой рынок, где в случае острой нужды можно обменять физический труд на наличные деньги или натуральный продукт. Несколько раз я уже использовал этот резерв Ставки.
    На мне по-прежнему залатанная курточка цвета мокрого асфальта, футболка «ME BUSCA POLICIA!», джинсы и суточная небритость. Боль терзает мозг, а отсутствие углеводов — желудок.
    Прохожу мимо Дома культуры, где начинал свой трудовой путь.
    Дискотеки уже нет, сейчас здесь ночной клуб, принадлежащий какому-то бывшему организованному преступнику среднего уровня.
    Публики крайне мало, вышибала на рамке зевает. По пятницам и субботам случается наплыв гостей, но небольшой. Все-таки не центр, а ценовая политика хозяев неразумна — бутерброды с сыром по две сотни. Человек состоятельный найдет местечко и получше, для местной же урлы — дороговато.
    Лучше бы библиотеку открыли. Детскую.
    В переулке свежая рекламная растяжка «Дадим денег! Почти без процентов! Тел…» Очень актуально, но смущают слова «почти» и «дадим».
    При напоминании о деньгах настроение падает так, что хочется разбить чей-нибудь «лексус». Даже голыми руками.
    Шучу. Хочется разбить клумбу, подмести дворик и надуть воздушный шарик, блин!
    Нечаянно задеваю плечом идущую навстречу женщину. Она кричит что-то ругательное, но мне по фиг. Мне вообще всё по фиг. Даже если вдруг узнаю, что смертельно болен какой-нибудь чесоткой. По фиг. Если не сказать жестче.
    Перед входом на рыночек притулился газетный киоск. Бабуля, поставив авоськи на землю, бурно жалуется продавцу на городские и кремлевские власти. «Пенсию не проиндексировали, льготы зажали…» и все такое.
    Миновав киоск, притормаживаю. Что-то резануло глаз.
    Оборачиваюсь.
    Киоск закрыт, и внутри никого нет. Но бабулю это не останавливает. Говорит и говорит. Наверное, она уже в волшебной стране.
    Железнодорожная станция — это, конечно, громко сказано. Обычная платформа для электричек с прилегающей площадью, на которой и раскинулись торговые ряды и небольшой цветочный павильон.
    Чуть на отшибе — лоток для сбыта краденого. Рекламы, конечно, нет, но все про него знают. Даже местный участковый, получающий свой законный процент от реализации. Здесь по дешевке можно прикупить паленый мобильник, золотишко, часы и прочие товары не первой жизненной необходимости, но весьма украшающие быт.
    Торгует вещичками парень из Абхазии без регистрации. Потому что считает, что Абхазия — это часть России, и регистрация ему не нужна. Товар поставляют его земляки.
    Я нахожу Керима — тощего курчавого бригадира азербайджанских купцов, торгующих фруктами-овощами. С Керимом у меня полное понимание. Два месяца назад, возвращаясь поздним вечером с праздника пива, я вписался в разборку между ним и тремя миловидными переростками в черной коже, стриженными под Бритни Спирс в период депрессии.
    Вписался не потому, что такой благородный и справедливый, а потому что а) сам был поддат, б) находился примерно в том же настроении, что и Бритни, и в) имел непреодолимое желание выплеснуть на кого-нибудь негатив.
    А тут и повод подходящий — трое лупят одного, предметами, похожими на биты.
    Вот и выплеснул.
    Причем довольно успешно: кровищи было — хоть упейся.
    Кериму, естественно, я объяснил свой поступок иначе. Типа, высокие моральные принципы. Типа, не мог пройти мимо проявления ксенофобии.
    Тот сказал «Ай, молодца!» и подарил мне пять кило картошки. И даже предложил обращаться в любое время, если возникнут проблемы.
    Я не злоупотреблял и денег просто так не просил. Только в оплату какого-нибудь труда. В основном, погрузочно-разгрузочного.
    Сегодня Керим, как и я, был не в добром настроении, но, думаю, он не откажет в заработке.
    Мой кавказский собрат курил возле своего павильончика, отмахиваясь от насекомых газетой. После взаимных приветствий он пожаловался на беспредел властей, которые требуют от продавцов российского гражданства. Керим себе его уже купил, но не все соплеменники могут. А местный люмпен-пролетариат ему и даром не нужен.
    — Они ж пьют, как лошади! Один неделю продержался, второй вообще два дня… Нет, Паш, ты мне объясни. Мы же не убиваем, не грабим никого! По деревням катаемся, картошку у народа скупаем, продаем. Люди довольны! А сосед мой по площадке только водку глушит да орет — черные все захватили!.. А кто тебе мешает?! Давай, бери машину, катайся по деревням! Продавай, а не на диване лежи. Я не прав?
    «Прав. Если забыть, что ты скупаешь картошку по демпинговым ценам. Да и насчет поездок по деревням сильно сомневаюсь…»
    — Прав, Керим, прав…
    — Если кто из моих с выхлопом придет, всё — тут же домой! Это же бизнес!
    — Я как раз насчет бизнеса. Помощь не нужна?
    — Что, с деньгами проблемы?
    — Не скажу, что острая, но…
    Керим окидывает орлиным взором свои владения, подыскивая место для приложения моих физических усилий. Но ничего подходящего не находит.
    — Завтра подходи к восьми. Машина с картошкой придет, поможешь разгрузить. А деньги держи… Сколько надо?
    Он достает из поясной сумочки лопатник, нафаршированный купюрами тысячного достоинства.
    — Не знаю, — вяло отвечаю я, — чтоб хватило…
    — Для чего?
    — Для счастья.
    — Смотря какое счастье… Так сколько?
    — Штуки хватит.
    Керим вручает мне купюру указанного достоинства.
    — Слушай, видишь, домик достраивают? — Он показывает на деревянный сарайчик с брезентовой крышей, расположенный сразу за торговой зоной. — Через пару недель я там трактир открываю. Гриль, шаверма, шашлык-машлык, пиво-табак… Мне администратор нужен. Не хочешь?
    — Я никогда не занимался общественным питанием.
    — Питанием другие займутся. А ты за порядком следить будешь. Ну там, пьяных успокаивать, и вообще…
    — Вышибалой, что ли?
    — Почему вышибалой?! Не только… Всякие вопросы. Деньгами не обижу.
    — Спасибо, Керим. Я подумаю.
    Я жму азербайджанцу руку и валю восвояси, купив по пути банку «Охоты крепкой». Головная боль чуть отпускает, но поваляться на диване часок-другой не помешает. Надо набраться сил для завтрашней погрузки.
    Возле Дома культуры оживает мой мобильник. Надо же, входящие еще не обрубили… Хороший у меня оператор, но названия не скажу: денег за пиар мне пока не платят.
    — Пашунь, ты где? — На связи дружбан Гера.
    — В библиотеке, где ж еще? Работаю над диссертацией.
    — Давай подгребай в «Эрмитаж». Тут такие экспонаты… Одна рыженькая, вторая — с гайкой в брюхе. Картинка! Церетели отдыхает!
    Во, дает! Я еле костями шевелю, а он снова на ринге. Мне еще над собой работать и работать…
    — У меня только штука.
    — Ничего, уложимся.
    Если наш разговор подслушивали спецы из ФСБ, они наверняка решили, что мы какие-нибудь искусствоведы.
    Тащиться в «Эрмитаж» мне не очень хочется. Насчет «картинок» я сильно сомневаюсь. Невзыскательный Герин вкус мне, увы, знаком. Да и откуда взяться «картинкам» в «Эрмитаже»? Это ж не Лувр и не музей мадам Тюссо.
    Я не хочу идти, но иду.
    Здравствуй, друг, — прощай, трезвость!

    Не знаю, из-за чего возник локальный конфликт. Ибо как раз в этот момент выходил отправлять естественные потребности перегруженного пивом организма. А когда вернулся в тронный зал «Эрмитажа», увидел картину маслом «Избиение младенца».
    Младенцем был Герман.
    Противоположную сторону представляли двое крепких завсегдатаев с мужественными, но свирепыми ликами спартанцев.
    Тоже не средний класс.
    Герман уже сучил ногами по бетонному полу, прикрывая голову окровавленными руками, а спартанцы старательно пытались изменить его внешность с помощью тяжелых ботинок.
    Девочки-картинки, ради которых мы и притащились в музей, а также остальная публика в процесс не вмешивались, опасаясь ненароком попасть под пресс. (Девочки, кстати, как я и предполагал, оказались не очень.) Лишь бармен за стойкой кричал кому-то в подсобку, чтобы вызвали милицию. А официантка Нинка собирала с пола осколки разбитой пивной кружки. Не исключено, разбитой о голову Геры.
    Согласитесь, это не по правилам олимпийской хартии, когда двое на одного и когда этот один уже лежит на ринге.
    И, конечно, я не стал дожидаться окончания поединка и подсчета судейских баллов.
    Россия, вперед! Гоу-гоу-гоу!
    Разведку не проводил и не выяснял, в чем суть конфликта. Как говорил Наполеон: «Главное — ввязаться в драку».
    После моего бокового в череп первый спартанец улегся рядом с Герой. Надо сказать, что в лагере труда и отдыха под Псковом я не только изучал английский, римское право и светские манеры, но и продолжал прилежно околачивать грушу, дабы не потерять спортивную форму. Ибо хорошие манеры не всегда выручают джентльмена.
    Второй боец, догадавшись, что перед ним серьезный соперник, решил воспользоваться холодным оружием — пивной кружкой.
    Но безуспешно.
    Я нырнул ему под руку, и кружка просвистела мимо.
    Зато прошел мой левый по корпусу.
    Боец, правда, устоял на ногах, но согнулся в поясе и что-то промычал по-спартански.
    Первый тем временем уже смог подняться и снова пошел в атаку. На сей раз я зарядил ему прямым в нос, не став беспокоить челюсть.
    Под моим чугунным кулаком нос хрустнул, как орешек в щипцах.
    Всё, соперник обезврежен на ближайшие тридцать минут.
    О, зато второй держится… Собирается войти в клинч.
    Ну, иди сюда… Я тебя не больно убью. Щелк — и ты уже на хирургическом столе…
    Щелкнуть не сложилось. Видимо, был еще и третий спартанец. Или просто сочувствующий. Я не видел его, но почувствовал присутствие, когда две потных руки-клешни обхватили меня сзади и оторвали от земли. Достаточно высоко.
    Дальнейшее я помню смутно.
    Долгий полет над гнездом кукуш… тьфу, столиками.
    Жесткое приземление.
    Помню, как успел вернуться на ринг и достать левой человека с кружкой. Попал куда-то в район правого глаза.
    Помню женский визг и суровый мужской мат. Много мата…
    И хрипатого Криса Ри со своей запиленной до дыр «Road to Hell» (хорошо хоть не «Blue Cafe»).
    А потом понесли рысаки — не остановишь…
    Я молотил всех, кто подворачивался под руку, защищая честь, достоинство и самое жизнь. Подвернись инвалид в коляске — не пощадил бы. Девочкам-картинкам, кажется, тоже досталось. И бармену с официанткой Ниной.
    Зрительный зал ревел и топал от восторга.
    «Паша! Убей-их-всех!!! Ты можешь!»
    И только мощная струя слезоточивого газа с ароматом от «Hugo Boss» смогла прервать это великолепное шоу.
    Газы пустили те, кому и положено их пускать.
    Люди в сером. Менты.
    Но не из сериала, а настоящие.
    Примчались на зов.
    Кажется, те же самые, что утром национализировали мои пять сотен.
    Или похожие. Все они на одну маску…
    Потом были дубинки, наручники, тесный люкс ментовского «козлика».

    Вот дежурная часть знакомого отдела.
    А вот не менее знакомая комната отдыха для деловых людей. Рассматривать обстановку невозможно: остатки газа мешают обзору. Но, думаю, как и всегда, здесь найдутся горячий кофе с круассанами, свежая пресса и плазменный телевизор.
    Ощупываю лицо. Крови вроде нет. Правда, сильно болит левый бок.
    Не открывая глаз, нахожу нары, падаю и понимаю, что, кажется, серьезно влип. Как чувствовал: не фиг в «Эрмитаж» тащиться.
    Эх, не судьба мне в Красной Армии послужить…
    Здравствуй, неволя!
    Представляю заголовки завтрашних таблоидов.

    Через три часа, когда солнце клонилось к закату, а в далеком Петропавловске-Камчатском уже забрезжил рассвет, меня пригласили для дачи показаний. Перед этим уточнили, нуждаюсь ли в помощи переводчика. Иными словами — протрезвел ли.
    В ответ я мужественно усмехнулся.
    Не представляете, как порой неприятно вспоминать молодость. Едва я переступил порог кабинета, время отмотало пять лет назад. Те же стены, та же икона святого Феликса, тот же стол с треснувшим стеклом, тот же сейф, та же груда костей и черепов в углу…
    Шучу! Сейф другой!
    И человек другой. Не Добролюбов. Но наверняка из той же ударной плеяды мастеров.
    Сейчас помощь начнет предлагать.
    — Ну что, успокоился? — Тон не сказать, что дружелюбный, но и не оскорбительный.
    Я молча кивнул головой. Не стал объяснять, что, в принципе, и не возбуждался.
    — Что ж, тогда познакомимся. Моя фамилия Булгаков. Александр Михайлович. Оперуполномоченный криминальной милиции.
    Руку не протянул.
    Булгаков, надо же… А начальник у них не Достоевский, случайно?
    — А ты у нас кто?
    — Наручники можно снять? Россия подписала европейскую конвенцию о недопустимости допросов в наручниках. Ну и руки затекли…
    — Драться не будешь?
    — Не буду… Отвечаю. Если вы не будете.
    Булгаков встал из-за стола и расстегнул оковы. Чуть полегчало. В мозг пошла кровь.
    — Так кто ты у нас?
    Я представился. Согласно уставу, без выпендрежу. Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, прописка, сословие, серия и номер паспорта, ИНН, судимость, место работы (вернее, безработицы), семейное положение, вероисповедание и партийная непринадлежность.
    — Судимый? А почему я тебя не знаю?
    «Если бы я знал всех ментов в городе, то угодил бы в Книгу рекордов Гиннеса. Или в психушку».
    — Это вы меня спрашиваете?
    — Ну да, верно, — смутился Булгаков, — это я должен спросить себя… Короче, уважаемый Павел Андреевич, в принципе, я тобой заниматься не должен: преступление очевидное, раскрывать тут нечего. Это работенка участкового, но он после рейда спит.
    — Преступление? — светским тоном уточнил я.
    — Конечно. И не одно. Во-первых, публичные призывы к насильственному изменению конституционного строя Российской Федерации. До двадцати лет.
    — Да ну?
    — Шутка. До трех. Тоже шутка… Хулиганство. Грубое нарушение общественного порядка, сопровождающееся применением насилия к гражданам. До двух лет. Во-вторых, причинение вреда здоровью средней тяжести. Имеется в виду перелом носа. Не помню точно, но не меньше трешника. Вот такое преступление. Теперь хочу послушать твою версию.
    Я, как умел, рассказал. Наверное, у Михаила Задорнова получилось бы смешнее, но, как говорится, чем богаты… Культурно отдыхали с девчонками, обсуждали последнюю книгу Акунина, выпили всего по пинте эля. Я вышел по нужде, а когда вернулся, то увидел непорядок и благородно вступился за друга Германа.
    — Герман? Случайно, не Суслятин?
    — Ну, Суслятин… Какая разница, если его ногами пинали?
    — Ну, в общем, никакой. Но лично для тебя было бы намного лучше, если бы он был почетный гражданин города. Или, к примеру, заслуженный педагог России… Усекаешь разницу?
    — Нет.
    — Один из потерпевших, между прочим, инвалид второй группы.
    Ха-ха-ха! Плоха та комедия, где не бьют инвалида, не швыряются тортами и не уничтожают народную реликвию!
    — По нему не скажешь. А спрашивать как-то неудобно.
    — То есть ты выполнял свой гражданский долг, а не злостно хулиганил?
    — Ну да. А что же мне, смайлики им посылать? Вы Герку тоже забрали?
    — Я про Суслятина, вообще-то, от тебя услышал.
    — Так позвоните ему! Пусть подтвердит.
    — Позвоним… Только вряд ли он что-то подтвердит. Ведь махач он затеял. Мужики его не трогали — стояли, пиво пили. К тому ж от них есть заявление и справки из травмпункта, а от Суслятина — ничего.
    Булгаков кивнул на пачку бумаг.
    — Здесь объяснения свидетелей. Целых три штуки. То есть общий счет — пять два в их пользу. Победа по очкам. А с учетом твоей неприглядной биографии — практически нокаут. Сценарий ты знаешь: следователь — ИВС — тюрьма — суд — строгий режим… Ничего не поделаешь: у благородства и хулиганства есть общая составляющая: то и другое делается от чистого сердца и, к сожалению, без мозгов.
    Запахло баландой и вертухайскими сапогами. Блин, реально запахло… Мать, наверное, не перенесет… Кран-то я так и не починил.
    — Да погодите… Это же был обычный махач! Ну, не поделили что-то, подрались — завтра помиримся. Какие проблемы? Чего сразу тюрьма? А почему не расстрел?
    — На расстрел введен мораторий, — серьезно ответил Булгаков, — а чтобы помириться, надо отсюда сначала выйти. А кто ж тебя выпустит?..
    Выдержав паузу, он веско обронил:
    — …За просто так.
    Намек понятен. Ну, хоть про помощь не плетет, как его предшественник.
    Что ж, поторгуемся. Скорей всего, речь пойдет о долларовом эквиваленте.
    — Значит, есть варианты?
    — Варианты есть всегда. — Оперуполномоченный закурил тоненькую дамскую сигарету. Наверняка изъятую у какой-то бандитки.
    — Сколько?
    — Ты имеешь в виду денежные знаки?
    — Их самые.
    — Я похож на оборотня?
    Вообще-то, судя по шмоткам, не очень. Но они же хитрые — маскируются, в «Хуго Боссе» днем не шастают. Только по ночам. Поэтому я неопределенно пожал плечами.
    — Нет, меня не интересуют денежные знаки. Вообще-то, конечно, интересуют, но не в данном контексте.
    Грамотные какие… говорят так красиво — заслушаешься.
    — А что же тогда?
    — А сам не догадываешься?
    — У нас здесь что, эфир с Галкиным? Тогда мне нужен звонок другу или помощь зала. А лучше — возьму деньгами.
    — Ты еще ничего не выиграл. И вряд ли выиграешь… Короче, хватит тут в остроумии соревноваться, я и так завис. — Булгаков сменил тон на жесткий. — Даешь какую-нибудь тему, а я даю возможность договориться с терпилами.
    — Какую еще тему?
    — Например, про Суслятина. Есть у меня подозрения, что живет он не на трудовую копейку. Совсем не трудовую. Или про Тихоню. Тоже очень перспективная личность, не говори, что не знаешь такого… Всё, естественно, между нами.
    Этого следовало ожидать. Что они еще могут предложить? Или стучи, или плати.
    Богатый выбор.
    — А нет ли третьего варианта? — на всякий случай уточнил я.
    — Конечно. Ты садишься.
    — У меня есть время подумать?
    — Да. Целая минута. — Булгаков перевернул сувенирные песочные часы, стоящие на столе.
    Собственно, если бы я даже и хотел, то ничего бы про Геру не рассказал. Кроме того, что на зоне он приторговывал травкой, которую поставлял продажный прапор-вертухай. Но вряд ли этот наркотрафик заинтересует господина уполномоченного. Как и наши совместные вечеринки. С Тихоней тоже пусто. Тихоня на то и Тихоня — лишнего не сболтнет.
    Когда упала последняя песчинка, я отрицательно покачал головой.
    — Увы… Ничего не знаю. И рад бы в рай, да яйца не пускают…
    — И рад бы, говоришь?..
    — Да… И если что-нибудь узнаю, тут же… Вы понимаете…
    — Я тебя за яйца не тянул. И за язык тоже.
    Булгаков вытащил из стола чистый лист бумаги и положил передо мной. Затем протянул авторучку, стилизованную под ментовскую резинку, тьфу ты, дубинку.
    — Сейчас дашь подписку. Что обязуешься сообщать мне о готовящихся или совершенных преступлениях. Потом я разрешу позвонить Суслятину, чтобы он договорился с потерпевшими.
    — А нельзя обойтись без бумажных формальностей? Я вам и так расскажу.
    — Нет, — жестко ответил Булгаков, — как только сдаешь что-нибудь серьезное, я возвращу бумагу тебе.
    — А если, к примеру, я ничего не смогу найти?
    — Придется постараться. Сам понимаешь, долго такая бумажка без дела лежать не может. Максимум полгода. А потом где-нибудь случайно потеряется. Например, в «Эрмитаже». Нет, ты пойми правильно. Я не сволочь и не беспредельшик. Но как иначе? Тебя выпусти без подстраховочки, а потом бегай, лови по всему Питеру. Согласись, не гуманно.
    Н-да… Хорош выбор. Как у приговоренного к смерти. Что предпочитаете — топор или клубнику со сливками? Конечно, топор! Тонуть в сливках вкусно, но мучительно.
    Будь на моем месте киношный или книжный герой, он скомкал бы бумагу и гордо швырнул в морду Булгакову, а авторучку-дубинку воткнул бы ему в глаз.
    Но вся беда в том, что я не герой, а реальный человек, которому совсем не хочется в тюрьму. Я уже успел на собственной шкуре узнать, что такое «собачник», ШИЗО, маски-шоу, лагерная баланда и холод барака.
    Поэтому я не комкаю бумагу и не использую авторучку в качестве заточки. Просто смотрю в глаза Булгакову:
    — Слушай, отпусти меня, а? Ну, зачем я тебе сдался? Я помогу… Потом.
    Булгаков несколько секунд раздумывает, постукивая зажигалкой по пепельнице, затем забирает бумагу и авторучку.
    — Ладно… Пойдем.
    Он встает из-за стола и подталкивает меня к двери.
    — Я могу позвонить Гере?
    — Я сам позвоню.
    Он отводит меня в камеру.
    На часах десять вечера. Вряд ли следователь приедет на ночь глядя. Значит, буду ночевать в чужой кровати. Хорошо бы это пошло в зачет двух суток.[3] Сомневаюсь, что Булгаков позвонит Гере и прочитает ему стихотворение про узника. Но даже если позвонит, Гера не побежит обрабатывать спартанцев, чтобы те забрали заяву. Ему девочки раны зализывают…
    В общем, спокойной ночи, Павел Андреевич. Приятных сновидений.
    Обидно, что не смогу вернуть Кериму тысячу. Не большая беда, конечно, но репутация пострадает, слухи поползут, таблоиды опять-таки…
    Спал я, как всякий честный человек, снова оказавшийся за решеткой, плохо. Заснуть мешали мелкие насекомые и вопли невинных из соседней комнаты отдыха. Но под утро я все-таки вырубился.
    Будь на моем месте граф Монте-Кристо, он рисовал бы план побега, подкупал охрану или обдумывал линию защиты. Но вновь напомню: я не герой. Я человек, которому немножко не повезло в жизни и который поставил на ней, жизни, маленький, но жирный крестик. И если вы случайно, поздним вечером в темной подворотне подойдете ко мне и спросите: «В чем смысл твоего жалкого существования, Павел?» — я, пожалуй, расплачусь.
    Но на зону все-таки не хочу.

Глава 4

    Сержант-дворецкий поднял меня в начале одиннадцатого. Завтрака и сигары не предложил. Голова была, как футбольный мяч — и так ничего, кроме воздуха, да еще и попинали…
    Я снова оказался в оперативном кабинете. Окурков в пепельнице прибавилось. Лицо Булгакова не сверкало утренней свежестью — видимо, он вообще не ложился спать. Его настроение было под стать моей фамилии. То есть угрюмым.
    Опер вытащил из стола изъятые у меня вещички — ремень с кобурой, мобильник, часы, шнурки и ключи от квартиры. Осмотрел телефон.
    — У кого сорвал?
    — Ни у кого. С рук купил у метро. Такой и был… Честно.
    — Не возьмешься за ум, посажу. — Он швырнул вещички мне на колени. Забрезжила надежда, что на этот раз, кажется, пронесло. — Утром приходили потерпевшие. Заявили, что подрались между собой и претензий к тебе не имеют.
    О, как! Похоже, я недооценивал Германа.
    — То есть я могу уходить насовсем?
    — Можешь… Хотя погоди. Личность ты перспективная, поэтому…
    — В каком смысле перспективная? — испугался я.
    — В прямом… Поэтому возьму-ка я тебя на личный профилактический учет.
    «На учет возьмусь, но в тюрьму не пойду!»
    Булгаков открыл сейф, достал цифровой фотоаппарат и бланк какого-то документа, изготовленного на ксероксе. Предложил мне встать к стенке. Хорошо, хоть не спиной. Прицелился и нажал спуск… Вспышка.
    — Вообще-то фотографировать разрешено только с моего согласия. Права человека!
    — Заткнись… Встань в профиль.
    Спорить смысла не было. Повернулся. Состроил героическую рожу. Угрюмов-хан перед походом на Русь.
    — Садись. — Булгаков убрал «мыльницу» в сейф и положил перед собой бланк. Заполнил шапку — мою фамилию и прочее. Позор! На дворе двадцать первый век, а сотрудник российской милиции от руки заполняет какие-то бланки вместо того, чтобы воспользоваться услугами Microsoft.
    Когда он занес ручку-дубинку над графой «место рождения», зазвенел местный телефонный аппарат времен Берии.
    — Да… Понял! Лечу!
    Булгаков выдернул из сейфа пистолет, повернул ключ, выскочил из-за стола, положил бланк передо мной.
    — Так, заполни сам, здесь ничего сложного. Оставишь на столе, дверь захлопнешь… Да… Ты, кажется, обещал помочь. Я очень надеюсь. Вот мой телефон. Не потеряй.
    Он бросил на стол визитку с номером служебного телефона и исчез за дверью, оставив меня наедине с иконой святого Феликса.
    Наверно, случилось что-то волшебное, раз он сорвался так быстро и даже не выгнал меня из кабинета. Очень неразумно. Ладно, я человек порядочный, хоть и судимый, но на моем месте мог бы оказаться проходимец или просто ворюга. А в милицейском кабинете всегда есть чем поживиться. Не столько в материальном плане, сколько в познавательном. Хотя…
    Я окинул кабинет заинтересованным взглядом. Сейф, стол и пара стульев. На вешалке милицейская форма. Сейф закрыт, остается стол.
    Я пересел на место хозяина, выдвинул ящик. Никаких отрезанных пальцев или изъятых брюликов. Кипятильник, стакан, лейтенантский погон, сборник застольных песен «За милых дам!», замусоленный уголовный кодекс и старый журнал «Вокруг смеха».
    На огрызки карандашей, семечки, гильзы от патронов и мертвых тараканов я внимания не обращал.
    Теперь ясно, почему Булгаков не выставил меня за дверь. Но все равно он лох чилийский. Вот возьму и заложу под стул противопехотную мину. Или напишу на кителе краской «Любите меня сзади».
    Под стеклом на столе тоже ничего интересного. График дежурств и календарик с Памелой Андерсен за 2002 год. То есть, получается, Памела осталась еще от Добролюбова.
    Стоп! А если это провокация? Они, мусора, шустрые на такие каверзы. Смотрит на меня сейчас Булгаков через скрытую камеру и ждет, когда я что-нибудь умыкну. Я ведь пока особо и не рылся в столе и под столом. А на выходе меня прихватывают, обыскивают и вешают статейку. Не прокатило с дракой, прокатит с кражей…
    Так-так-так, вот это ближе к истине. Поэтому делаем, что велено, и валим по-быстрому.
    А что велено? На учет самого себя поставить? Никаких возражений. Поставим с удовольствием.
    Я взял ручку-дубинку.
    Итак, место рождения. Дер. Большие Жепени Копчинского уезда. Адрес прописки и проживания. Что ж… Великобритания, г. Лондон, ул. Б. Йорика, замок № 3, строение А, кв. 135.
    Я выводил буковки старательно, словно на уроке чистописания. Глумиться, так красиво!
    Начнем с судимости. Надо что-нибудь поэкзотичней выбрать. Воспользуемся Булгаковским уголовным кодексом. Вот хорошая статья — принуждение к изъятию органов или тканей человека для трансплантации. Есть. Незаконное производство аборта. Тоже ничего. Ну и планирование, подготовка, развязывание и ведение агрессивной войны до кучи…
    Нет, это перебор. Все должно быть серьезно. Выберем пиратство. Благородная, несправедливо забытая статья.
    Идем дальше. Цвет волос, цвет глаз, цвет кожи. Все — зеленое. Шрек Андреевич Угрюмов. Особые приметы. В скобках — шрамы, татуировки, увечья. Местонахождение, описание. Ну, здесь есть простор для фантазии. Портрет голого президента на правом бедре. Надпись «I love Rodinu» на груди. Реклама сотовой связи «Билайн» на спине. Причем черно-желтая. «Живи на яркой стороне».
    С татуировками всё. Увечья и шрамы опускаю (еще накаркаю!). Хотя шрам есть. На боку. Фурункул вскочил, резали. А «лепила» молодой оставил рубец с палец длиной. Но я всем говорю, что получил удар ножом во время разборки на зоне. Черный пиар.
    Место работы. Тут все просто — «Газпром». Топ-менеджер. Пусть мечты сбудутся…
    Состав семьи. Надо подумать… Конечно, хочется в качестве половины вписать Аню Семенович или Настю Заворотнюк, но в это никто не поверит. Может, Памелу Андерсон? Нет, силиконовые женщины не в моем вкусе. Впишу Гошу Куценко. Безволосый брат.
    Вписать не успел. В дверь постучались. Скромно так, словно стесняясь.
    Я не спрятался под стол. Я же не воровать в кабинет залез. Все вопросы к Булгакову, как там его по имени-отчеству…
    Я откинулся на стуле и довольно уверенно произнес:
    — Не заперто. Входите.
    Дверца отворилась…
    — Ой… Паша?
    Скажу честно, если бы это происходило в кино, я набил бы сценаристу рожу за такие подставы и потребовал бы вернуть деньги за билет…
    Я не сразу узнал вошедшую. Еще бы! Последний раз я видел ее лет девять назад. Если не больше. Но, надо отдать должное памяти, все-таки узнал. Хотя она здорово изменилась. В отличие от меня. Как был мудаком, так и остался.
    Одноклассница…
    Ксюха.
    Не Собчак — Веселова.

    Говорят, за мгновенье до смерти перед человеком проносится вся его жизнь либо самые яркие её моменты. Не берусь спорить, тьфу-тьфу, я пока не умираю и не умирал раньше. Но что-то похожее сейчас приключилось со мной. С момента вопроса Веселовой до момента моего ответа прошло не более двух секунд. Но мне хватило вспомнить. Не всю жизнь, конечно, но кое-что…
    Декорации сменились незаметно и быстро, словно в хорошем театре. (Или после пропущенного прямого в голову.) Кабинет, стол, сейф, милицейская форма растворились в пространстве и во времени. Вместо них появился дворик перед стареньким трехэтажным домиком, скамейка. Снег. Девочка. Ксения Веселова. Из шестого «а» класса. И мальчик. Паша Угрюмов…
    Девочка плакала. Паша шел мимо из школы.
    — Веселова, чего ревешь?
    — Ничего… Ключи потеряла.
    — От дома, что ли?
    — Да. На физкультуре.
    — Так иди, поищи.
    — Уже искала. Бесполезно. Мы же на улице занимались. Я где-то в снегу уронила.
    Я присел на скамейку.
    — И чего? Домой не попасть?
    Веселова скорбно кивнула головой.
    — У матери смена ночная, она только утром придет.
    Я не знал, где работала ее мать, меня это никогда не интересовало. Знал, что, как и у меня, у нее не было отца. Ну, то есть, вообще-то, был, просто не жил с ними. Или умер.
    — Так съезди к ней на работу.
    — Туда не пустят… И денег на дорогу нет.
    — Позвони, — подкинул я еще один вполне уместный совет.
    Ксюха не ответила. Как потом я узнал, ключи она теряла третий раз за четверть, поэтому просто боялась звонить. Вообще, она какая-то рассеянная по жизни. Вечно все теряет, путает, на уроки опаздывает.
    — Погоди, у вас же, кажется, коммуналка. Сосед есть.
    — Он в больнице.
    — Да, повезло тебе. Ну, тогда жди…
    Я отчалил. А чего мне тут отсвечивать? Ключи от моего присутствия не вернутся, и дверь, как Сим-Сим, не откроется. Сама виновата. Надо работать над собой.
    Признаюсь откровенно — будь на месте Ксюхи Маринка Голубева, я бы не отчалил. Маринка у нас была королевой, все три параллельных класса слюни пускали, несмотря на юный возраст. Я имею в виду мужскую половину. Если вы считаете, что мне в ту пору рано было мечтать о женщинах, глубоко заблуждаетесь. Мечтал и еще как. Даже на уроках труда, а особенно физкультуры. Но только не о Ксюхе. Чего о ней мечтать? Внешность так себе, проигрывает Маринке по всем статьям. Успеваемость? Ну да, хорошистка-отличница. Ботаничка, то есть. Зубрилка. От того ключи и теряет, что о формулах все время думает. Поведение? Замечаний нет. Скукотища. Серый цвет. Да и подколи лишний раз, сразу в слезы. Я понимаю, в детском саду можно сопли пускать, но не в шестом же классе?
    В общем, совсем не женщина моей мечты.
    Правда, пару раз дала списать на контрольной по английскому. Так это не заслуга, а почетная обязанность каждой порядочной одноклассницы.
    Не знаю, почему я тогда не отвалил окончательно, а, пройдя десять шагов, оглянулся.
    Веселова опять ревела. Блин, подумаешь, ночь дома не переночует! Мне, например, за счастье.
    Я вернулся. Да, жаль, она не Маринка. Я б утешил…
    — Кончай реветь. Чего делать будешь?
    Она снова не ответила. А еще отличница.
    — Ну, дуй к кому-нибудь из наших.
    Вновь отрицательный кивок. Ни с кем из наших девчонок Веселова особо не дружила. Пожалуй, только с Голубевой, с которой сидела за одной партой. Ксюха училась у нас не с первого класса. Пришла из другого района. После развода родителей им с матерью досталась комната в коммуналке.
    Я посмотрел на дом.
    — Какая у тебя квартира?
    Она ожила и показала на окно первого этажа. Форточка на защелке, не залезть.
    — А эта чья? — Я кивнул на соседнее окно с открытой форточкой.
    — Соседа.
    — Жаль. А то я бы залез…
    На самом деле мне делать больше нечего, как по форточкам лазить. Еще навернешься башкой о подоконник. Да и не мастер я… Но как не пустить пыль в глаза женскому полу? Типа, я бы легко, но раз соседа, значит, соседа — good by, baby!
    — Так залезь. У него комната на защелке. Легко открыть.
    Оба-на! Пустил пыль, идиот. Выкручивайся теперь.
    — А общую дверь можно без ключа открыть?
    — Конечно! — вскочила со скамейки Ксюха. — Колесико повернуть, и всё! Паша, пожалуйста… залезь.
    Правильно наша георграфичка говорила: не выучил урока, не тяни руку. Поднял — иди к доске.
    Я еще раз посмотрел на окно. Высоковато. Сначала надо забраться на подоконник с клумбой. Это несложно. А потом?.. Да и форточка узковата, не застрять бы…
    — Слушай, Веселова… Я сейчас спешу. На тренировку. Через два часа вернусь и залезу. А ты пока ключ поищи. Или в парадной погрейся.
    — А ты точно вернешься?
    Вообще-то, не точно. Совсем не точно. Подозреваю, что на тренировке получу травму.
    — Ну да… Ну, может, через три часа.
    Тон был неубедительный, и, похоже, она заподозрила обман.
    — Паш, залезь, пожалуйста. Ну что тебе стоит?
    Оба-на! Придется лезть. Иначе весь класс завтра будет знать, что я сдрейфил. И Маринка Голубева узнает. Зато, если наоборот… «Не оставил человека в беде — честь и слава!»
    — Ладно… Попробую.
    Я кинул на снег портфель, разрисованный комиксами, пропагандирующими безопасный секс. (Это не мое творчество: нарисовали на портфельной фабрике по заказу Министерства образования.) Снял куртку и свитер. Размялся. Небрежно буркнул «я ща» и двинулся на штурм.
    На подоконник вскарабкался с третьей попытки. Хорошо, клумба выдержала. Веселова подбадривала стонами «Давай, давай!» («Шевелись, скотина!»)
    Даю… Холодновато, однако, в рубашечке. Февраль все-таки. Долго не напрыгаешься.
    Теперь нужно решить, каким стилем забираться в форточку: вперед головой или ногами (вернее, ногой).
    Головой удобней, но велик риск сломать шею о подоконник при падении. Если же ногой — есть шанс застрять и замерзнуть насмерть.
    В общем, либо быстрая смерть, либо медленная.
    Выбрал быструю, чтоб не мучаться. Ухватился руками за раму, подпрыгнул и нырнул в форточку головой вперед. Довольно удачно. Плечи и грудь пролезли. Я стал похож на парашютиста, совершающего затяжной прыжок. Висел на раме практически горизонтально. Оставалось протолкнуть внутрь все остальное.
    Но тут в расчет вкралась подлая ошибка. Мне крайне неловко в этом признаваться, но на том этапе моей жизни окружность живота превышала окружность плеч. Сейчас-то я Рэмбо, а тогда был Винни-Пухом.
    Одним словом, я застрял. Попытался найти точку опоры, но, кроме занавески, ничего не нащупал. Схватил и потянулся вперед. Занавеска ушла вниз вместе с карнизом, по пути опрокинув стоящий на подоконнике засохший фикус.
    Наверно, снаружи мизансцена выглядела трагично. Две торчащие из форточки оглобли в ботинках. И не просто торчащие, а активно жестикулирующие. И, конечно, это не могло не снискать зрительских симпатий.
    — Ты куда полез, а?!
    Голосок принадлежал тетке пенсионного возраста и наверняка сволочного характера.
    Веселова начала объяснять про потерянные ключи, про соседа, но тетку это не успокоило.
    — Какие ключи?! Ты меня за идиотку считаешь?! — продолжала визжать она, словно Жириновский на дебатах. — Сейчас милицию вызову!
    — Ну, правда, это моя квартира, — божилась Веселова.
    — К нам вот так же, средь бела дня, ворюги залезли! Все видели — и хоть бы что!..
    Я попытался выбраться назад. Но это оказалось еще сложнее, чем вперед. Застрял наглухо. Интересно, сколько человек может продержаться в форточке на морозе в одной рубашке и брюках?
    Судя по тишине за спиной, бабка убралась. Ксюха пока ни о чем не спрашивала, считая, что все идет по плану, и я просто готовлюсь к финальному рывку. Но через пять минут она заподозрила неладное.
    — Паш, ты в порядке?
    Я не в порядке. Я далеко не в порядке.
    — Нор-нор-нор-мально… Тут фикус мешает.
    Не пора ли звонить спасателям? Не ночевать же мне в форточке. Ну, кто меня за язык тянул? Теперь будут тянуть за ноги. Еще хорошо, что Ксюха — не Маринка. Удавился бы от позора.
    Всё, хватит торчать, как затычка в бочке. Я же не реклама стеклопакетов. Да и холодно уже. Надо представить, что нахожусь в форте Баярд, и меня снимают камеры. Вперед, Россия!..
    Я выдохнул, дотянулся до оконной ручки и устремился навстречу опасности. Раз-два…
    С третьей попытки мой истерзанный рамой живот сдвинулся с места.
    Ура! Я смог, я сделал это! Завтра о моем подвиге расскажут все газеты! «Юный герой, рискуя жизнью, спас одноклассницу! Медаль ему, медаль!»
    Падение оказалось более болезненным, чем я ожидал. Череп человека — твердая штука, но подоконник, зараза, не менее тверд. Конечно, я подставил руки, но они не удержали вес задницы. Ударившись башкой, я продолжил полет и приземлился на долбанный и колючий фикус. Все, капец цветочку. Хотя ему все равно бы капец. А так хоть быстро отмучался.
    Сейчас еще окажется, что никакого колесика на замке нет, и я останусь в западне.
    Слава Богу, не остался. Вышел в коридор, включил свет в прихожей. Минуты две возился с тугими запорами. И когда, наконец, распахнул дверь, уткнулся во что-то большое и серое.
    — Ну, что, попался, наконец?!
    Как вы догадались, это была полиция. И взялась она из местного отделения, куда меня и доставили на специально приспособленной машине.
    Привезли вместе с Веселовой, не сумевшей доказать на месте, что это не кража, а спасательная операция.
    По дороге нам объяснили, что в районе шалит банда форточных воров, и за десять последних дней совершено то ли пятнадцать, то ли семнадцать краж. Поэтому менты и примчались на сигнал так быстро.
    В отделении нас посадили в дежурную часть и стали проверять правдивость наших слов. Ксюха опять разревелась. Я, как настоящий мужик, сдержался, спокойно отвечая на идиотские вопросы, типа, состою ли я на учете в детской комнате, имел ли приводы и вообще, не я ли обворовал предыдущие семнадцать квартир.
    Проверка заняла примерно час. Дяденьки милиционеры не поленились даже съездить в больницу к Ксюхиному соседу. Примчалась ее мать, подтвердила, что дочка — растяпа, ключи теряет регулярно, а квартира действительно их.
    В общем, все вроде бы разрешилось, если бы не сосед, который вдруг заявил, что у него из комнаты пропали бабушкины золотые часы «Ролех».
    Вы представляете?! Меня, благородного спасателя, рисковавшего жизнью, обвинили в краже! Гад! Часы у него пропали! Сам пропил, наверно, а на меня валит! Да там, кроме вонючей тахты, брать нечего! Какой «Ролех»?
    Согласитесь, обидно. Да, фикус угробил, не отрицаю, но часы… Нате, обыщите! Меня на пороге поймали! Вообще никого никогда больше спасать не буду! Тонуть кто будет — руки не протяну! Скажет потом, что кольцо умыкнул.
    Меня еще раз обыскали. Более тщательно. Никаких «ролехов», естественно, не нашли. Но на учет поставили. На всякий случай. Вдруг я все-таки их свистнул? А учет еще никому не помешал.
    Веселова, узнав о гнусном навете, возмутилась.
    — Да какие часы? Сосед наш последние тапочки пропил! В больницу от пьянства и попал!
    Через неделю, на день Защитника Отечества, девчонки традиционно дарили нам презенты. Не знаю, как они между собой делили, кто кому дарит, но я достался Веселовой, хотя втайне мечтал о Голубевой.
    Не помню точно, что она подарила. Кажется, какую-то бестолковую книжку без картинок. С нарисованным сердечком и надписью. «Успехов в учебе и поведении. Паше, который не бросает друзей в беде».
    Вообще-то, я ей не друг, но не возвращать же. Лучше б «Sony Playstation» презентовала или хотя бы «Sega».
    На Восьмое марта я отомстил, вручив карманный фонарик китайского производства. Безо всяких надписей. У них в подъезде света не было, так что подарок в тему. Не духи же французские и не бриллианты ей дарить? На фонарик-то еле хватило — безотцовщина.

    …Не успела завершиться первая половина моих воспоминаний, как ее сменила вторая. Она заняла еще меньше времени. Где-то семь десятых секунды.
    Той же весной я опять круто влип по милости Веселовой. На сей раз у нее увели подаренный мамашей велик. Опять-таки по причине ее собственной бестолковости. Дала прокатиться какому-то незнакомому переростку. Тот и уехал насовсем. Велик новый, кто ж не уедет, если хозяйка лопоухая?
    Но тут мимо вновь проходил юный герой Паша Угрюмов. «Почему плачем?» Герой для форсу пообещал, что если увидит вел, то обязательно заберет.
    И самое прикольное — увидел. Уже через два часа. По дороге на секцию. На велике катался какой-то долговязый. Мне опять захотелось порисоваться. Чтоб слушок долетел и до Маринки Голубевой. Типа, какой у нее отважный одноклассник. Защитник слабых и беззащитных.
    Я подошел к долговязому, выкинул одним ударом из седла, сел сам и покрутил педали к Ксюхиному дому. Она, конечно, обрадовалась, чуть мне на шею не бросилась. А потом испуганно сказала:
    — Паша… Но это не мой велосипед…
    — Как не твой? Один в один. И марка, и цвет. Ты же на нем рассекала!
    — На моем вот здесь царапина была…
    — Да какая разница? Катайся на этом!
    …В этот раз меня уже не ставили на учет. Потому что я и так на нем состоял. Разбирали на родительском комитете и на классном собрании. Еще повезло, что не стукнуло четырнадцати, — иначе статья голимая. Мои оправдания в расчет почему-то не брались. Ксюхины тоже. Дескать, сговорились. Меня даже хотели из школы исключить. Это ведь уже не хулиганство, а грабеж форменный. Мальчика избил и велосипед отобрал.
    Клевета! Не избил, а всего один раз ударил. В нос и не больно.
    Не поверили. Бандит, в общем, растет. Уголовник. Пора принимать решительные меры. Возможно, часики «Ролех» все-таки он помылил.
    Смягчающие обстоятельства, что я занимаюсь в секции бокса, а не болтаюсь по улицам, в расчет не принимались.
    В школе, правда, оставили. Мать директрису уломала. Мне, конечно, от нее досталось. Сильнее, чем на ринге.
    Следующей осенью Веселова перешла в другую школу. Ее мамаша вторично вышла замуж, и они перебрались к новому папе. Несколько раз она приезжала в школу, но вскоре прекратила. В последний раз я видел ее во время одного из таких приездов. Мы столкнулись в кабинете труда. Я дежурил по классу и вытирал доску, а она заглянула, чтобы вымыть руку. Ухитрилась где-то вляпаться в грязь, а в кабинете имелась раковина. Не помню, о чем мы тогда говорили. Так, «привет-привет, как дела». Я тогда окончательно втюрился в Голубеву и больше ни на кого не обращал внимания.
    Отмывшись от грязи, Ксюха как-то грустно посмотрела на меня, что-то прошептала и тихо ушла, забыв у раковины носовой платок, который я выбросил в ведро. А что мне еще с ним делать? Постирать, погладить и носить у сердца?
    Вот и все мемуары. Сплошное, в общем, попадалово. Но…
    Когда я вспоминаю о двух этих случаях, мне по непонятной причине вдруг становится удивительно тепло, словно к груди приложили горячую грелку. И, несмотря на последствия, я ни разу не пожалел, что тогда помог ей.

    — Ксюха? Ты?!
    — Я… Меня еще можно узнать?
    — Да ты почти не изменилась!
    Это я из вежливости. Вообще-то изменилась. Подросла. Повзрослела. Где-то метр семьдесят, первый легкий вес, второй размер бюста, не больше, с ногами относительный порядок… Ой, извините, это я про себя. В смысле, не вслух. Считайте, вы этого не читали. Заколочка-бабочка, расписной сарафанчик, босоножки, никакой штукатур… блин, макияжа. Цветочный аромат. Улыбка до серег. Личико, конечно, без изысков, но если приглядеться… Главное, сразу убежать не хочется. В общем, не умею я говорить дамам комплименты.
    На самом деле, подрастерялся. Все-таки больше десяти лет прошло. Приличный срок даже на свободе. Ладно бы на встрече класса встретились, когда морально готов. А когда вот так. Да еще в таком необычном месте.
    — Паш… А ты что, здесь работаешь?
    Вопрос был задан с такой светлой надеждой в голосе, что ответить по-другому я просто не мог:
    — Ну, типа… это… ДА ЗДЕСЬ.
    А что бы вы сказали на моем месте? «Не, Ксюх, меня за пьяный мордобой в кабаке повязали, а теперь я сам себя на учет ставлю, потому что четыре года зону топтал за грабеж».
    Зайди сейчас не Веселова, а какой-нибудь другой одноклассник, я бы так, наверно, и сказал, но Ксюхе почему-то постеснялся. Кому хочется в глаза знакомой девушке, пусть даже тебе безразличной, признаться, что ты называешься простым русским словом «loser». Да еще бегаешь от армии. Что всё, чего ты добился в жизни, — постановка на учет в районной ментовке. Ладно бы хоть в Интерполе за хищение пары миллионов евро… Даже в таких горемыках, как я, иногда просыпаются гордость и чувство собственного достоинства.
    Поэтому я незаметно перевернул анкету текстом вниз. Прямо на Памелу Андерсен. А булгаковскую визитку сунул в карман джинсов.
    — Да ты заходи!.. Присаживайся.
    Прошла, села… Не отрываясь, не скрывая восторга, уставилась на меня. Словно я не Паша Угрюмов, а какой-нибудь Джонни Депп в костюме Джека-Воробья.
    Несколько секунд она молчала, переваривая впечатления.
    Впечатления, к слову, наверное, не очень. На мента я похож, как Майк Тайсон на Белоснежку. Двухдневная щетина, свежая ссадина на скуле, мешки под глазами и, главное, запашок. Ментовские обезьянники — не парфюмерный бутик, скунс сдохнет. Да и гардеробчик совсем не гламурный. Курточка с оторванной пуговкой. Футболочка со следами чужой крови, джинсы, последний раз видевшие стиральный порошок полгода назад.
    Плюс вещички, сложенные горкой на столе, плюс старые ботинки без шнурков.
    — Ты не обращай внимания… Двое суток на ногах. Подвалы, чердаки… Террористов ловим. А это, — показал я на ссадину, — скрутили одного. Резким оказался…
    Она поверила, даже если бы я сказал, что ловим пьяных Терминаторов.
    — Да, по радио говорили про рейд… Бедненький… Пашка, неужели это ты?!
    Во даёт…
    Наконец, она оторвала от меня свои зеленые глаза и растерянно оглядела кабинет, остановив взгляд на Булгаковской форме.
    — Ух, ты! Это твоя?! Да?
    — Ну а чья же? — предсказуемо и ни на секунду не смутившись, соврал я.
    — А кто ты по званию? Я не разбираюсь.
    Так, что там у Булгакова на погонах…
    — Лейтенант я… старший.
    — Пашка… Ты — и в милиции! С ума сойти!..
    Веселова всё еще не может прийти в себя. Но сейчас успокоится и начнет допытываться, кого из класса я видел, с кем дружу, где учился. А потом вернется Булгаков и уличит меня в лукавстве. Поэтому, пока не поздно, надо линять.
    — А ты чего к нам? Случилось что?
    — Да… Случилось, — сразу потухла Веселова, — заявление принесла. На соседа. Я уже приносила…
    Она достала из сумочки сложенный тетрадный листик, но не протянула мне, а стеснительно продолжала держать перед собой.
    — Слушай, Ксюх, — я поднялся из-за стола, — чего нам тут, в казенной обстановке тереть… в смысле базарить. Пойдем, посидим где-нибудь. Там и потолкуем. И про соседа, и про всё остальное. Лады?
    — Л-лады… Конечно! — Она тоже вскочила со стула.
    Я вдруг вспомнил, что гулять без ремня и шнурков не очень удобно. Но не при Веселовой же приводить себя в порядок.
    — Ты во дворе подожди, а я документы в сейф уберу и начальству доложу… Я мигом!
    Она еще раз улыбнулась мне и выпорхнула из кабинета.
    Словно муж, застигнутый любовником, я судорожно вдел в брюки ремень с потешной кобурой, шнурки в ботинки, посмотрелся в небольшое зеркальце на стене (ужас-ужас!), погрозил Феликсу пальцем, чтобы не «стукнул», и ринулся следом, моля не нарваться по пути на Булгакова.
    Не нарвался. Веселова подкрашивала губы, глядясь в темное стекло ментовского козлика, словно в зеркало. Помимо «козлика» тут же, во дворе, притулились парочка «БМВ», три «опеля» и выводок тачек корейского производства. Неплохо в милиции живется… Может, и правда, пойти к ним на службу? Продать душу дьяволу? Совесть мучить будет, но зато на тачку заработаю. (Если слово «работа» уместно в данной ситуации.)
    Где сидеть и толковать за жизнь, я пока не придумал. Конечно, кафе есть на все вкусы, но у меня нет «MasterCard». А жрать за её счет — полный косяк.
    — Ксюх, я сегодня без машины… Движок барахлит, в ремонт отогнал… Пешочком прогуляемся?
    — Конечно, Паша… С удовольствием.
    Надо же, она даже не поинтересовалась, какая у меня машина. Хотя могла бы. А я уже придумал, что соврать. Для поднятия престижа.
    Ладно, пойдем куда глаза глядят, а там по обстановке. Лишь бы не обломал всю малину какой-нибудь урод из дежурной части…
    Я схватил одноклассницу под руку и быстренько уволок ее с ненавистного двора.
    — У тебя и пистолет есть? — кивнула она на кобуру с мобильником.
    — А как ты думала? Мы же милиция, а не «Гринпис» какой-нибудь.
    Я задираю футболку и демонстрирую шрам от фурункула.
    — Вот, при задержании получил. Теперь без пушки никуда… Давай, рассказывай, где ты, как ты… Фамилию-то не сменила?
    — Сменила… Но… Мы развелись. Год всего прожили. Я в двадцать лет замуж выскочила, на третьем курсе. А встречались всего месяц. Он музыкант… Виолончель. В общем, не сложилось.
    Она бы еще за барабанщика вышла. И трех дней не протянула бы…
    — И кто ты теперь?
    — Смехова.
    «Ну, фамилия-то не особо изменилась».
    Потом Ксюха рассказала, что закончила восточный факультет Универа. Читает три раза в неделю лекции в гуманитарном колледже, а в остальное время подрабатывает в турфирме, ведет южно-азиатское направление. Планирует поступать в аспирантуру и собирает материалы для диссертации. Турфирма — это временно, для заработка, а призвание — китайская поэзия. Достойное занятие для души.
    Вернулась в коммуналку, ту самую, которую я штурмовал в шестом классе. Мать осталась в квартире отчима. Рано или поздно дети должны отделяться от родителей.
    В общем, скукотища.
    — Ну а ты как?
    Как, как… На пять с плюсом! Придется на ходу выдумывать биографию. Правильно говорят: не биография делает человека, а человек биографию.
    — Ну что я… Фамилию не сменил. Закончил техникум. Спортивный… Я же боксом занимался, если помнишь. Потом армия («Еще скажи, в Чечне был»). Вернулся — тренером не устроиться, а кушать хочется. Ну и пошел в ментуру… В уголовку. В уголовный розыск, то есть. («За мной девять раскрытых грабежей и убийств. Не пацан зеленый».)
    — А образование? Разве туда берут без образования?
    — Курсы закончил. Специальные. Младших лейтенантов.
    «Надо было у Булгакова спросить, где их, придурков, учат».
    — Здорово! — вновь восхитилась Веселова-Смехова.
    Нет, для меня она навсегда останется Веселовой.
    — Вот с тех пор и бегаю с пистолетом. Ловим, сажаем… Рейдуем.
    В качестве подтверждения своих слов я небрежно распахнул курточку, демонстрируя надпись на футболке. Там есть родственное слово «POLICIA».
    — Во, финны подарили. Приезжали по обмену опытом.
    Мучает дедушка сушнячок. Не отхлебнуть ли нам по молочному коктейлю? Не отхлебнуть. Во время рейда по подвалам был потерян бумажник со всеми кредитками и дисконтными картами. Но упасть где-нибудь хочется.
    — А семья? — продолжает допрос Ксюха. — Жена, дети?
    — Ну, если честно, я не тороплюсь… Ты сама убедилась — это вопрос крайне серьезный. Жениться — не джинсы купить. Да и работа у меня не сахар: по лезвию хожу, можно сказать, рискую… Не каждая захочет с таким связываться.
    (Это точно: по лезвию. Завтра же сдам анализы на ВИЧ.)
    Не знаю, показалось мне или нет, но после этих слов зеленые глаза одноклассницы стали еще зеленее. Ей бы таксисткой работать. Кстати, она вроде бы ничего стала… Не совсем в моем вкусе, но…
    Я заметил пустующую скамейку возле пруда. Очень романтично и, главное, бесплатно. Мальчик с удочкой ловит рыбку, голая нудистка принимает первые солнечные ванны, из окна ближайшего дома зажигает белорусский рэппер Серёга.
    К слову, погода сегодня дерьмовая — плюс двадцать, на небе ни облачка, птички щебечут. Я люблю, когда штормовое предупреждение. Когда дождь со снегом, шквальный ветер, гололед, слякоть, очереди в травмпункты и «Колдрекс» на остановках автобуса.
    Погода для настоящих мужчин, типа Паши Угрюмова.
    — Пойдем на лавочку.
    Она не возражала. Лавочка была загажена — невоспитанная молодежь ставила на сиденье ноги, а сидела на спинке. Мне-то по барабану, а Ксюха может сарафанчик заляпать. Но она достала из своей старенькой потертой сумочки пару полиэтиленовых пакетов и решила проблему. Запасливая…
    Мы присели, чтобы ностальгически вспомнить однополчан. Наш класс ни разу не встречался после выпускного. Я, после того как отдохнул в Псковской области, никого не видел, хотя, казалось бы — живем по соседству. Да и не хотел, честно говоря, видеть. Неудачник, хвастать нечем… Если бы увидел кого случайно, вряд ли бы подошел и поздоровался. Веселова, хоть и вернулась сюда год назад, успела пару раз пересечься кое с кем из девчонок и знала гораздо больше. Меня не очень интересовали судьбы одноклассников (и своя-то не интересует), но при упоминании Маринки Голубевой я встрепенулся. Мои светлые чувства к ней, как вы догадались, так и остались без ответа, хотя я пытался в ненавязчивой форме напроситься в ухажеры. Но, увы — слишком разные весовые категории. И даже не в материально-социальном положении. Маринка — королева, ей был нужен король, а не засранец Паша Угрюмов, состоящий на учете в милиции. Одно согревало юношескую душу: открыто она меня не посылала, но тонко дала понять — свободен, когда на выпускном вечере, приняв жароповышающего, я попытался склонить ее к взаимопониманию.
    — Она сейчас в Канаде, — поведала Ксюха.
    — Где?!
    — В Канаде. Вышла замуж за канадца. Он русский, просто живет там. Ему за шестьдесят, но ее вполне устраивает. Мальчика родила. У них свой дом в Торонто. Приезжал сюда по бизнесу, вот и познакомились.
    Ну, всё — конец тайным грезам. Конечно, я не питал никаких иллюзий на Маринкин счет и умом все понимал. Но в сердце теплилась надежда, что встретишь ее случайно где-нибудь в пивной, что не сложилась у нее жизнь, что она такая же неудачница, и можно попытаться еще разок подкатить с любовью. А теперь все. Канада. Там, правда, тоже есть пивные. Но нет меня.
    — Погоди… А откуда ты знаешь, что устраивает? Она ж в Канаде. Вы чего, созваниваетесь?
    — Зачем? Через «Одноклассников» списались.
    — Каких одноклассников? — не врубился я.
    — Есть такой сайт в Интернете. Ты разве не знаешь? Там много наших. Тех, кто зарегистрировался.
    В «Эрмитаж» заходил, в «Три шестьдесят две». А в Интернете пива не нальют. Чего мне там делать?
    — Знаю… Но не был.
    — А я заглянула.
    Блин, Голубева в Канаде со старым пердуном. Обидно. Ладно бы со звездой НХЛ.
    Устраивает её всё…
    Надо отвлечься от бестолковых мыслей. (Будет или нет война с Канадой?)
    — А ты чё в ментовку-то пришла?.. В смысле: к нам… Что за проблемы?
    Ксюха опустила взгляд на сумочку, прикидывая, доставать или нет заявление. Не достала.
    — Ой, Паш… Не знаю, что и делать…
    — Да ты рассказывай, не меньжуйся. Свои люди, поможем…
    Опять, как в детстве, дешевые понты. Ну никак без этого! На смертном одре и то буду крутого корчить между судорогами.
    Кто меня вечно за язык тянет?
    И главное, обратку уже не включишь.
    — Ну, в общем… Ты же соседа нашего помнишь? Дядю Юру?
    — Еще бы не помнить!
    — Он умер в позапрошлом году. А квартира у нас приватизированная. Мы с мамой попытались его комнату получить, но куда там… Вот, подселился подарочек… Хоть уезжай. А куда? Не к отчиму же обратно.
    — Что за подарочек?
    — Дядь Юрин племянник. Наш ровесник. В тюрьме сидел. Полгода назад вышел и прописался. Дядя, как оказалось, ему комнату завещал. Ладно бы парень нормальный…
    — Чего, дерется, что ли?
    — Хуже… Он наркоман. Нигде не работает, куролесит только. Поначалу-то ничего, тихий был: придет, уколется и спит. А чем дальше, тем хуже. Я как-то колечко на кухне оставила. Золотое, но не очень дорогое. Готовила и сняла. Буквально на пару минут в комнату вышла, возвращаюсь — кольца нет. Всё обыскала. Думала, закатилось куда. Не нашла. У Кости спрашиваю — не брал случайно? Его Костей звать. Он только улыбается — на, мол, обыщи. Но наверняка он — просто больше некому. А тем же вечером снова укололся… Через неделю из прихожей шапка зимняя пропала. Я опять к нему. Бесполезно. Ничего не знаю, у тебя гости были, с них и спрашивай… Ко мне как раз тогда подруга из колледжа приходила. Он и воспользовался. Я с ним и по-хорошему пыталась поговорить, и грозилась, что в милицию пойду.
    — А он?
    — Что он… — Ксюха с явным расстройством посмотрела на пруд. — Сказал: будешь выступать, убью. Отчиму пожаловалась, но он даже не разговаривал с ним. Боится, наверное. У него с сердцем проблемы, нервничать нельзя. Замок на двери новый поставила, да какое там… Не закрывать же каждый раз. Когда серьги пропали, я в милицию заявление написала. Нет, а что мне делать? Я не миллионер, на двух работах кручусь. Он ведь и дальше воровать будет… Пришла к вам, меня дежурный к участковому послал. Толстый такой… знаешь, наверное?
    Я молча кивнул. Как не знать! Я там всех знаю.
    — Он послушал, заявление взял, — продолжила Ксюха, — сказал, разберется. Но к нам так и не приходил. Я звонила несколько раз, так он накричал только. Мол, мне не разорваться, у меня таких, как вы, полмикрорайона. А за кражу его не посадить, потому что доказательств нет. Мне-то что делать, спрашиваю? А он трубку швырнул. Представляешь?
    — Это в его ключе. Кабы ты его заинтересовала, может, и подсуетился бы. А за так?..
    — В каком смысле «заинтересовала»?
    — В материальном, в каком же еще. Моральный интерес его не греет.
    — Но это же его работа… Я же не беру со студентов деньги за то, что читаю им лекции.
    О, как все запущено…
    — А он берет, — по-простому ответил я.
    Ксюха растерянно посмотрела на сумочку.
    — И ты берешь?
    Брал бы, но не дает никто. Зря я ей про машину брякнул, пустил пыльцу в глаза. Теперь решит, что я тоже взяточник.
    — В разумных пределах и не у всех. По-другому нельзя. У тебя не возьму, не бойся… Ты рассказывай, рассказывай…
    — Ну я, в общем, вчера домой пришла. Часов в семь. Костя у себя был. Пошла в душ и комнату не заперла. А сегодня утром стала собираться, заглянула в сумочку, а там флэшки нет.
    — Чего нет?
    — Флэш-карты, для компьютера. Мне на день рождения подарили. Хорошая флэшка, два гигабайта. Я точно помню, что в сумку убирала. В колледже никогда не оставляю, один раз туда воры залезали. А в фирме не была. Я опять к Косте. Он лежит на диване и только улыбается… Мне даже не столько саму флэшку жалко, сколько содержимое.
    — Компромат, что ли, на кого?
    — Нет. Там материалы. Очень редкие. Я с одним издательством договорилась книгу написать. По китайской поэзии… Самое обидное, я на компьютере их не сохранила. Только на флэшке.
    Так… Что-то перестает мне это нравиться. Опять китайская поэзия. У меня о ней не самые романтические воспоминания.
    — Про Мэн Хао-жаня?
    Веселова посмотрела на меня такими глазами, словно я зашел в Эрмитаж с тележкой для супермаркета. Прикупить пару-тройку старинных безделушек. В настоящий Эрмитаж, а не наш, распивочный.
    — И про него тоже… Ты знаешь Мэн Хао-жаня?!
    — Как-то грустно: склонилось к закату солнце. Но и радость: возникли чистые дали.
    На Ксюхином лице — неописуемый восторг. Как у пионера, нашедшего в парте порножурнал. Как у шопингиста, попавшего на дешевую распродажу. Всего, наверно, от меня ожидала, но не китайской поэзии.
    — Да, это он!.. Как же там дальше… Сейчас, сейчас… Ага. «Вот я вижу — идущие в села люди к берегам вышли, у пристани отдыхают…»
    Ксюха наморщила лоб, пытаясь вспомнить продолжение, но не вспомнила.
    — А ты знаешь, что Мэн Хао-жань — ученик самого Ван Вея?
    Ну, как не знать! Любой интеллигентный человек, посещающий «Эрмитаж», знает старину Ван Вея и всех его учеников. На сей раз речь идет не о музее.
    — Конечно.
    — Мало того, они были друзьями!
    — Да ты чё?! Не может быть!.. Вот это круто!
    Слышал бы меня сейчас темный Гера — шифер снесло бы тут же.
    — Да! И тому есть подтверждение! Некоторые стихи Мэн Хао-жаня написаны в жанре лирической миниатюры цзюэцзюй. Которую как раз развивал Ван Вей!
    Это уже мне ближе. Цзюэцзюй. На Костю Цзю похоже.
    — Я в шоке…
    — Вот, послушай.
    Ксюха, почувствовав родственную душу, вошла в транс и прочла по памяти еще несколько китайских виршей.
    Я смотрел на нее и думал — за что ж ей такое? В школе вроде без задвигов была. Может, у нее все наоборот? Люди с годами умнеют, а она… Полный цзюэцзюй.
    — Правда, здорово? — Она посмотрела на меня, словно мишка из цирка, выполнивший трюк и просивший сахарок.
    Глаза у нее почти без туши. Реснички-то могла подвести — все же в милицию шла. Надо будет ей «Мах-фактор» подарить. Советуют профессионалы.
    — Не то слово! Просто супер!
    — А он флэшку украл… — вдруг резко погрустнела Веселова, чуть не заплакав. — Что мне делать, Паш? Посоветуй, ты же милиционер!
    Ну, что тебе посоветовать, подруга детства. Варежкой не фиг хлопать, да двери на замок закрывать. Тут милиционером быть не надо… А, вообще, у меня очень голова болит, дала бы, что ли, на молочный коктейль.
    — Видишь ли, Ксюша… Участковый, конечно, раздолбай, но он, в общем, прав. Доказательств-то и правда нет. Чего ты этому уроду предъявишь? Скажет — флэшку вытащили у тебя в метро или магазине. И всё. А обыскивать его не имеем права.
    Ксюха совсем загрустила.
    — Но… Ведь он будет дальше воровать… Что же мне, переезжать? Неужели ничего нельзя сделать?
    — Увы, такие законы.
    Как она сейчас похожа на саму себя тринадцать лет назад. Когда сидела без ключей на скамеечке возле дома. Только не плачет.
    Блин, а почему я должен вписываться в какие-то левые темы? Подумаешь, одноклассница! И что с того? Не сестра ж и не жена. У меня своих проблем по самые брови. Вон, Кериму штуку отдать хотя бы… А тут стишки китайские свистнули. Обалдеть, какая трагедия! Не миллион баксов!
    — А может, в прокуратуру заявить? — робко предложила Ксюха.
    — Они не занимаются такой ерундой. Только олигархами.
    — Паш, но для меня это не ерунда…
    Она поднялась со скамейки, сложила пакет, на котором сидела.
    — Ладно… Ты извини, что оторвала… Тебе отдыхать надо… Кого из наших увидишь, передавай привет… Я очень рада, что встретила тебя… Пока.
    Она еще раз грустно и как-то виновато, не открывая рта, улыбнулась и быстро пошла по аллее, плотно прижимая к себе сумочку.
    Не знаю, какая сволочь в следующую секунду снова дернула меня за язык. Может, и никакая. Меня даже не пугало, что, связавшись с Веселовой, я снова могу влипнуть. Прослеживается такая нехорошая закономерность!
    Просто я, как тогда, в детстве, захотел вдруг почувствовать то самое необъяснимое тепло. Приложить замерзшие ладони к теплой печке и немножко погреться. Ведь я так давно не грелся… Не жизнь у меня, а сплошное штормовое предупреждение.
    — Ксюх, погоди!.. В тюрьме, говоришь, сидел?.. Когда он дома-то бывает?

Глава 5

    Вернувшись в отчий угол, я, как всякий образованный и культурный человек, принял душ, побрился, сменил одежду и допил остатки матушкиной настойки на рябине.
    Для стабилизации нервной системы.
    Потом закусил яичницей из одного яйца и позвонил Герману, узнать обстановку на полях страны.
    Гера оказался дома и, судя по поросячьему женскому визгу, не один. Мой приятель поведал, что после того, как менты вынесли меня из «Эрмитажа», он еще несколько минут лежал на холодном полу, приходя в себя.
    Прийти не смог. Хорошо хоть девчонки помогли, довели до дома. Тех двоих, с кем дрался, он знает — работяги с бетонного завода, живут рядом, в «Эрмитаже» постоянно гудят.
    — А махач-то из-за чего вышел?
    — Думаешь, я помню, Павлуха? Какая разница? По-любому они не правы. Суки, сзади напали, а так бы я их просто порвал!
    Конечно, речь Геры была обильно приправлена сквернословием, которое я опускаю в целях экономии вашего времени.
    Когда он понял, что я попал в беду, позвонил Тихоне. Тот быстро отыскал работяг и доходчиво объяснил, что, если они не заберут заявы, их ждут ужасы нашего городка.
    И не только их, но и их семьи.
    Ужасные ужасы.
    — А мент тебе не звонил? Этот… как его… Булгаков?
    — Даже если б и позвонил, я б с ним базарить не стал. Не о чем мне с ментами разговаривать.
    А обещал, что позвонит. Не было им веры и впредь не будет.
    — Пашуня, ты где сейчас?
    — Дома, вообще-то.
    — Хватай пузырек шампанского и ко мне! Каких я козочек склеил, обалдеть! Виагры ходячие! Две по цене одной. Мне одному не справиться. Поддержи друга морально и физически!
    Во дает! Как он выдерживает такой ритм?
    Откровенно говоря, в первую секунду я хотел ответить положительно. Почему бы не отметить счастливое освобождение? Сбегать на пару часиков к девчонкам.
    Но что-то меня удержало. И вовсе не отсутствие денег на шампанское.
    — Не, Гер… Не могу. Устал, как собака. Спать хочу.
    — Так у меня и поспишь. — Он заговорил шепотом, видимо, прикрывая трубку ладонью. — Главное, одну на себя возьми. Беленькую. Не помню, как звать…
    — Гер, я едва на ногах стою. А вечером на работу.
    — Какую еще работу?! Заболел?
    — Кериму на рынке обещал помочь. Я ему должен… Позвони кому-нибудь другому.
    — Не, точно заболел! Его гнать надо с рынка, а не помогать. Короче, надумаешь — приходи. С тебя, кстати, причитается за освобождение.
    Он повесил трубку. Причитается… Сам махач затеял, а с меня причитается.
    Я включил телевизор, где шли мои любимые «Смешарики», и прилег на диван. Передохну пару часов — и на рынок. Картошка дожидается погрузки.
    После «Смешариков» продолжился сериал про ментов. На сей раз я не переключил канал, а решил немного посмотреть. Ведь теперь я в некотором роде тоже мент. Хотя бы в глазах одного человека.
    Кстати…
    Я встал с дивана, порылся в комоде и откопал старую фотографию, приклеенную на картонный лист. Двадцать шесть лиц в овальчиках. Вот моя. Угрюмов П. Вот Веселова К. По обыкновению с плаксивым лицом. Как была плаксой, так и осталась. Вот Голубева М. Улыбочка Моны Лизы. Интересно, она все такая же красивая? Или пообтерлась на канадских гамбургерах и чипсах?
    Мне стало как-то грустно, поэтому я срочно вернулся на диван. Стал прикидывать, чем бы мог пожертвовать, чтобы Маринка сбежала из Канады ко мне. От бесполезных мыслей грусть усилилась. Чем ни жертвуй — не вернется. Там у нее собственный домик и серьезный папик.
    За стенкой запела караоке соседка Люська, так и не вышедшая замуж. Еще бы — какой нормальный мужик такое выдержит… Когда ж она угомонится, Монсеррат Кабалье? Шестой год про «Комарово» поет. «На недельку до второго…» Ни одного кота в округе не осталось. Эх, прощай, отдых. Под эти звуки не уснуть.
    Три часа спустя я был у Керима. Объяснил ситуацию с залетом. Он не очень обиделся: тысяча не сумма, из-за которой стоит нервничать. Но и дарить ее не собирался, поэтому мне пришлось обивать финским оргалитом made in China стены будущего кабака. Другой работы не нашлось.
    Погасив долг и получив еще тысячу сверху, я поблагодарил торговца и срочно отправился за провизией — брюхо наигрывало серенады Солнечной долины. («Хозяин, хозяин, почему ты меня не любишь?») Надо было подкрепиться — сегодня мне еще предстояло навестить с гуманитарной миссией Ксюху. Вернее, ее соседа. Часов в девять он должен был вернуться домой.
    …Интересно, если бы мы встретились не в ментовке, а в КВД, кем бы я представился?
* * *
    «Ты что ж творишь, торчок дефективный?! Давай-ка, прикинем XXL к носу и разберем твои косяки. Ты, живность плюшевая, не бродяга и не крадун порядочный. Ты все рамсы попутал и занимаешься дешевым крысятничеством. Тащишь оттуда, где живешь. То есть у своих. Тебе, крысеныш, разве не объяснили за колючкой, что с такими бывает? Первый раз руку под лом, а при рецидиве — на „кол справедливости“ и в „петушатник“. Короче, при подобных зехерах тебя не сегодня-завтра примут мусора. После я цинкану братве в хату, кто ты есть. И будешь весь срок кукарекать. А не примут, сам кишки выпущу и заставлю сожрать. Сырыми. Вместе с дерьмом…»
    Вот такая миниатюра. Вот такой цзюэцзюй. Про «кол справедливости» даже Мэн Хао-жаню не придумать. А мы, менты, по-другому и не умеем…
    Но обо всем по порядку.
    Перед тем, как произнести этот высокохудожественный монолог, я попросил Веселову посидеть в своей комнате и не выглядывать, даже если начнут разрушаться стены. Мол, оперативная работа не терпит чужих ушей.
    Затем тихонько постучался в дверь соседа Кости и, когда он ее приоткрыл, так же тихонько провел правый по корпусу.
    Когда корпус попытался подняться, я подцепил его двумя пальцами за ноздри и подтянул к себе.
    Дальнейшее вы уже слышали, вернее, прочитали.
    — Где флэшка, крыса?
    Он покачал лохматой башкой, типа, не понимая, о чем речь.
    Что ж, продолжим добычу доказательств. Следствие ведет знаток. Ему не нужны отпечатки пальцев или показания свидетелей.
    — По-твоему, я похож на человека, который верит в сказочного мудака с пропеллером, залетающего в окна? Или это не Карлсон, а кто-то другой залетел, чтобы скрысить гайку, сережки и флешку?
    — Я не брал, — шепчет уродец. — Клянусь…
    — Мне самому поискать? — Я обвел глазами убогий интерьер, прикидывая, что можно разбить о его голову.
    «Статья 182, часть 1 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Основанием производства обыска является наличие достаточных данных полагать, что в каком-либо месте или у какого-либо лица могут находиться орудия преступления, предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела».
    Но у нас-то пока нет никакого уголовного дела. А Костик опять трясет немытой башкой. Я его теряю… Разряд! Еще, разряд! Правым в подбрюшье. И тут же левым снизу — в челюсть. Аккуратно, чтобы не сломалась…
    Выдержала, крепкая.
    И койка выдержала, на которую он рухнул.
    Только бумажка какая-то на пол отлетела. Что это? «Булгаков Сергей Эдуардович. Оперуполномоченный криминальной милиции». Блин, это ж моя визитка, в смысле — не моя. Забыл выкинуть, так она сама выпорхнула в самый ответственный момент.
    Виноват, вы этого не видели. Прячем обратно.
    Вытираем пальцы о Константина, берем его за волосы, благо длинные. Поднимаем.
    — Ты чего, убогий, «глухаря» включил? [4] Где флэшка, падла?! Ты сейчас сдохнешь, а вскрытие покажет, что сдох от передоза! Если твой вонючий ливер вообще будут вскрывать…
    Кулак занесен. Он догадывается, что через мгновенье, наверное, умрет. Поэтому согласно кивает головой.
    — Я продал…
    — Кому?!
    — У метро, парню какому-то…
    — Конкретней, ковбой!
    Я тяну его тупую башку за волосы к полу. Он морщится от боли и машет руками, словно прижатый спичкой таракан.
    — Ну… Он там всё время стоит… Рыжий такой, в камуфляже. С табличкой «куплю золото». Под ветерана Чечни косит, чтобы менты не трогали. Кажется, Олегом звать.
    «Статья 9 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Никто из участников уголовного судопроизводства не может подвергаться насилию, пыткам, другому жестокому или унижающему человеческое достоинство обращению».
    Примечание. На козлов данная норма не распространяется.
    И это правильно. Иначе как простому милиционеру работать?
    Усиливаем нажим.
    — Да, да… Точно, Олегом! Больно!..
    — За сколько продал?
    — Триста…
    Прекращаю подвергать участника судопроизводства насилию, как того требует закон. Участник падает на пол и держится за бок. В принципе, всё. Следствие закончено, преступление раскрыто.
    Правда, нет вещественных доказательств. Дело нельзя передавать в суд. Увы. Вряд ли рыжий ветеран купил флэшку для себя. Наверняка уже перепродал втридорога. Но это не снимает ответственности с подозреваемого. Мы-то понимаем, что он виновен.
    Статья 17, часть 7 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации: «Судьи, присяжные заседатели, а также прокурор, следователь, дознаватель оценивают доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности имеющихся в уголовном деле доказательств, руководствуясь при этом законом и совестью».
    Интересно, про «совесть» кто придумал? Это ведь весьма расплывчатое понятие. И не у всех она есть.
    — Короче, слушай сюда, баянист[5] XXLев. Если еще хоть пылинку у Ксюхи скрысишь…
    Окончание фразы я опускаю. В устах любителя китайской поэзии оно звучит не совсем гармонично.
    — И вообще… Чтоб ни одной жалобы… Пол на кухне помой! Приду проверю.

    Бросив соседа, я вернулся к однокласснице. Она не теряла времени даром и накрыла маленький столик. Чаёк, тортик. Бутылочка «Кюрдамюра».
    Вообще, у неё довольно уютно, хотя и небогато. Книжек много. Понятно — профессия. Портрет на стене — рисованная физиономия какого-то китайца, наверно, этого Вана-басурмана. Пара акварелей на китайскую тематику, красные амулеты на стенах… этот, как его… фэн-шуй.
    В серванте, за стеклом фотография класса. Такая же, как у меня. Надо же… Она училась у нас всего два года, а фотку поставила именно из нашей школы.
    Тут же еще один снимок. Вдвоем с подружкой на фоне пруда. Подружка, кстати, ничего…
    В комнате полное отсутствие мужского начала. Нового виолончелиста не нашла. Или не хочет искать. Фэн-шуй не велит.
    Ксюха сменила утренний гардероб на более яркий, но все же недостаточно фривольный. Хотя могла бы — фигура у неё вполне-вполне… Она аккуратно уложила волосы, подвела глаза. В общем, подготовилась к приему чрезвычайного и полномоченного посла органов. Но меня она не очень интересует, как женщина. Она же одноклассница. Хм… хотя Голубева тоже одноклассница…
    — Ну что, Паша?
    — Нормально. Я и не таких колол. Объяснил возможные варианты. Так, чисто на юридическом языке. Он судимый, врубился сразу.
    — Это он флэшку взял?
    — А ты сомневалась? Не домовой же. Одно плохо: толкнул ее спекулю какому-то.
    — То есть… Её не найти?
    — Попытаться можно, но шансов маловато.
    Вот опять! Опять мой язык без костей! Нет, чтобы сказать: всё, нет у тебя больше флэшки, забудь! А то — «попытаться можно…» Идиот.
    — А вы его посадите? — Веселову почему-то больше интересует судьба соседа, нежели судьба флэшки. Хотя понятно: хата освободится.
    «Нет, мы его положим».
    — А тебе как лучше?
    — Ой, Паш… Даже не знаю. Если он больше не будет, тогда не надо. Жалко…
    — Думаю, не будет… Хотя я бы посадил. Но раз не хочешь…
    Только бы не передумала, а то ведь действительно сажать придется. А куда я его посажу? К себе в кладовку на цепь? Или в сортир?
    — Но если что-то пропадет, сразу звони. Отправим в «Кресты».
    — Куда звонить, в отдел?
    — Нет-нет, я почти не сижу в кабинете. Только на мобильник.
    Веселова сразу же забила мой номер в свою трубку.
    — А ты был в «Крестах»?
    — Конечно. И не раз. По работе.
    Никто не сможет обвинить меня во лжи. Бывал. И, в общем-то, действительно по работе.
    — И как там? Правду пишут, что условия ужасные?
    — Ну, смотря для кого… Помню, случай был. Лето, жара, в хате плюс тридцать…
    — Где?
    — В камере. Ты извини, я иногда оговариваюсь. Сама понимаешь, с кем поведешься… Так вот, жара, короче. Авторитеты на последнем этаже контролерам бабла заслали, те им надувной бассейн приволокли. Прикинь? Литров на тысячу. Папики его надули, воды набрали, пальмы на стенках нарисовали и балдеют. Плавают, как на курорте. Один даже сигару закурил. Да сдуру по привычке о бассейн и затушил. Ну и всё, накрылось купание… Бассейн лопнул, вся вода хлынула вниз. Народ с нижнего этажа в двери ломится — думает, наводнение началось, «Кресты» в Неве тонут, как «Титаник» в океане… Говорят, неделю сохло. А, вообще-то, там, конечно, не сахар. По пятнадцать человек в пятиместном номере. Не празднично. Хорошо, если в обслугу попадешь — всё при деле. А просто сидеть — удавишься от скуки.
    Веселова слушала внимательно, словно шпион радиошифровку из центра. Потом спохватилась:
    — Ой, Паш… Я чай подогрела… Садись.
    Она засуетилась, расставляя по столу чашки и блюдца.
    Присели. Ксюха посмотрела на бутылку и как-то робко сказала:
    — У меня вино есть.
    — Я, вообще-то, на службе ни-ни, но сейчас можно. Смена закончилась.
    Она достала бокалы, я откупорил бутылку и разлил сушнячок.
    — С кем это ты? — кивнул я на фотографию за стеклом.
    — С подругой, Катюхой. Это мой самый близкий человек. После мамы, конечно.
    А у меня кто самый близкий? Кроме матери? Пустое множество, как говорят математики.
    — Ну что, Ксюх, за встречу?
    — За встречу, Паш… Я правда очень рада, что тебя встретила. Ты даже не представляешь, как…

    Наутро я был возле станции метро.
    Как вы уже поняли, не совсем по собственной воле.
    Веселова, провожая, все-таки попросила помочь с поиском флэшки. (Паша, я тебя не очень напрягаю? — Ну, что ты, Ксюх. Это же моя работа.)
    Конечно, можно было не ходить, а вечерком позвонить ей и доложить, что розыск результатов не дал: «Асталависта, бейби!» Можно было еще разок наехать на торчка-соседа, чтобы сам выкупил.
    Я и так столько времени на Веселову угрохал.
    И чего ради? Кто она такая?
    Ну, учились вместе. И что с того? Мало ли кто с кем учился…
    Я пока не готов целовать песок, по которому она ходила. И не собираюсь дарить крышечку от фотоаппарата «Зенит».
    Но я пошел. Людям надо помогать. Всегда и везде. Вне зависимости от степени знакомства и социального положения. Это моя гражданская позиция. Записали? А теперь, внимание, правильный ответ…
    Вдруг Ксюха зайдет на «Одноклассники» и расскажет всему Интернет-сообществу, что простой парень Паша Угрюмов совершил практически подвиг. А Маринка Голубева в своей Канаде про это прочитает. У них же там тоже Интернет есть… Ей будет приятно — с каким крутым перцем училась!
    А когда ей будет приятно, мне тоже будет приятно, как говорил герой старинной комедии…
    Отыскать рыжего барыгу для такого опытного детектива, как я, не составило тяжелого умственного и физического труда.
    Барыга находился на боевом дежурстве — голубой берет, камуфляж.
    Он бы еще костыль под мышку сунул, ветеран XXXLев, и медалями обвешался…
    Теперь надо прикинуть, какую выбрать тактику. Собственно выбор невелик: либо мягкая, либо та, что использовал накануне.
    Для разнообразия я выбрал мягкую. С разбега — ногой по бубенцам! Чтоб зазвенели!
    Шутка.
    — Здорово, Олег…
    На всякий случай он пожал мою руку.
    — Как торговля?
    — Ничего… А ты кто?
    — Чего, не узнал? Я Паша из «Эрмитажа». Бухали там. Вместе с Геркой.
    Я ничем не рисковал. Во-первых, весь местный истеблишмент хоть раз, но бывал в «Эрмитаже». Во-вторых, утром я позвонил Герману и спросил, не знает ли он рыжего Олега, скупающего золото. Типа, приятель хочет кое-что толкнуть.
    Оказалось, что знает, сам кое-что ему продавал. Назвал пароль и отзыв.
    — А-а, — успокоился ветеран Чечни, — вспомнил.
    — Слушай, тебе вчера один торчок, Костик, флэшку сдал. Серебристую такую, на цепочке.
    — И чего?
    — Это подруги моей флэшка. Она еще у тебя?
    Рыжий что-то прикинул в голове, потом согласно кивнул голубым беретом.
    — Выкупить хочешь?
    — Чтобы выкупить, нужны деньги. А у меня их нет. — Я откровенно лишил собеседника иллюзий.
    — И что ты предлагаешь?
    — Я отдам… Потом.
    — Не вопрос. Оставь равноценный залог.
    «Я бы тебе, козлу, равноценно в лоб закатал бы, но без разминки не могу. Поэтому придется играть по твоим правилам…»
    Из залога есть футболка, мобильник и старенькие часы «Полет» производства Петродворцового завода. Снимаю часы. Невелика потеря, но… За всё надо платить. Особенно за длинный язык.
    Спекуль морщится, словно часы намазаны лошадиным пометом. Подносит к левому глазу и рассматривает, словно под микроскопом.
    — Паленка, небось, китайская. К тому же поюзанные…
    — Слышь, воин… Китайцу, который подделает наши часы, президент лично должен присвоить Героя России.
    — Старик, извини, я флэшку за штуку взял, реально! Чего мне, в убыток себе торговать? Ну, сам посуди… Оставь еще чего-нибудь.
    Он начинает тараторить со скоростью пять слов в секунду, что-то втирая про демпинговые цены, затишье на рынке и инфляцию.
    Я молча, с прищуром смотрю на него, словно в прицел снайперской винтовки. По-нашему, по-ментовски.
    В итоге он угадывает что-то нехорошее, замолкает и нехотя лезет в карман своей камуфляжной жилетки.
    Статья 61, часть 1, пункт «и»: «Смягчающими обстоятельствами признаются: явка с повинной, активное способствование раскрытию преступления, изобличению других соучастников преступления и розыску имущества, добытого в результате преступления».
    — Ладно… Только из уважухи.
    На его ладони сверкнула маленькая серебристая фиговина.
    И из-за этого весь сыр-бор?
    Часы он прячет в носок. Вдруг подъедет вневедомственная охрана и проверит документы. Тут и форма не поможет.
    А я теперь буду определять время по солнцу. Если мне вдруг понадобится определить время.

    День я провожу на рынке, заканчивая обивку будущего трактира. Надо же, освоил профессию обивщика, можно давать объявление в газету и зашибать бабосы.
    Не знаю почему, но работал я с охотой, легко, за что получил от Керима лишнюю пятисотенную.
    Сразу же заплатил абонентский долг за мобильник и теперь жил на яркой стороне. Вдруг Ксюха позвонит, а, не дозвонившись, притащится в отдел и раскроет мой подлый обман. Впрочем, почему подлый? Просто обман. Но все равно неприятно. Весь мир узнает.
    Когда включили связь, я сам перезвонил ей и обрадовал удачным завершением операции. Она обозвала меня волшебником и спросила, куда и во сколько ей подойти.
    Я растерялся и предложил встретиться на той же скамеечке у пруда.
    Встретились в девять вечера, раньше я не мог, надо было закончить с обивкой.
    Ксюха минуту-другую прыгала вокруг своей оси и довольно визжала, а потом чмокнула меня в небритую, как у настоящего мачо, щеку.
    — Пашенька, спасибо… Спасибо… Ты просто не представляешь, что это для меня значит…
    — Да, ладно, ничего, я же профессионал!. — Сейчас я походил на скромного американского пехотинца, только что спалившего пару афганских деревень. — Как там сосед? Не предъявлял?
    — Нет, что ты! Наоборот! Утром поздоровался и даже кухню помыл, представляешь? А говорят, наша милиция никому не помогает и ничего не может… Спасибо!
    — Да не за что… Извини, Ксюх… Пора мне. Дела.
    Просто мне очень захотелось пива. К тому же начнет еще про «работу» расспрашивать — лажанусь по полной.
    — А ты в отдел? Я тоже в ту сторону.
    Еще не хватало. А, может, признаться, пока не поздно, что я в некотором роде не мент? Мол, веселый американский розыгрыш. Безобидный, в духе одноименной программы.
    Не признался. Духу не хватило. Ну и ладно. Когда теперь увидимся? Если что, можно сказать — уволился.
    — Нет, на участок… Надо свидетеля одного найти.
    Кажется, она расстроилась. Но это не мои проблемы. Я не собираюсь с ней под ручку гулять и алкоголь пить.
    — А… Жаль… Паш… Если что случится, можно тебе позвонить?
    — Звони, конечно…
    Когда она уходила по аллее, я, как тогда в детстве, почувствовал вдруг необъяснимое тепло, забравшееся под футболку. У тепла нет цвета, но мне показалось, что оно было зеленым.
    Возле нашего подъезда опять сидела на лавочке молодежь. Она каждый день здесь сидит. Пиво кушают, семечки лузгают и гогочут. По обыкновению жопы на спинке, ноги на сидении. Не знаю почему, но сегодня я притормозил.
    — Слышь, орлы… Вы бы сели нормально.
    — Да тут все так сидят, — с вызовом ответила крашеная малолетка.
    — А вы сядьте нормально.
    — А если не сядем? — храбро спросил юноша с наушниками в ушах и с банкой «Клинского» в руке. — Ты чё, мент?
    — Мент, не мент… Слазь, говорю, чучело… Убью.
    И я посмотрел на него взглядом человека, который рос без папы…
    Из дома я позвонил Кериму и сказал, что готов служить администратором в его злачном заведении.

Глава 6

    Недавно в Торонто был зафиксирован первый случай нападения белочек на человека. Это не шутка. Там очень много диких белок, это настоящая проблема. Они живут и размножаются в местных парках. На одном дереве можно насчитать до тридцати особей. И все хотят жрать. Белочки напали на девочку, решившую покормить их с рук. Орешков не хватило, и тогда голодные зверьки атаковали несчастного ребенка. Девочка доставлена в больницу. Власти Торонто в экстренном порядке принимают меры по отлову грызунов. Помимо белок, в здешних городах водятся еноты и скунсы. Енота, например, можно запросто увидеть в мусорном контейнере…
    Почему-то именно о канадских белочках я думал, выкидывая из трактира пьяного хама, слишком громко обсуждавшего по мобильнику прозу Джеймса Джойса. Обсуждай у себя дома, сколько влезет, и не мешай нормальным людям слушать певицу Макsим и спорить о бюсте Анны Семенович.
    Не подумайте, что я спятил. Про белочек я прочитал во вчерашнем «Коммерсанте», а все, что связано с Канадой, у меня теперь автоматически откладывается в мозгу и всплывает в самый неподходящий момент. А если они нападут на Голубеву? Она ведь, кажется, в Торонто. Представляю картинку. Голубева катается по траве, пытаясь скинуть с себя белочек, а они прыгают, прыгают, прыгают… Упс! Бедняжка. И стоило оставлять родину, чтобы пасть от зубов мелких канадских грызунов?
    Выполнив служебный долг, возвращаюсь на рабочее место. Оно у меня за барной стойкой, между холодильником и барменшей Жанной. Там втиснута табуреточка, присев на которую, одинаково удобно наблюдать за обстановкой в зале и за высокохудожественными ногами Жанны. Лицом она далеко не шедевр зодчего, но привлекательна фигурой. (Иллюстрацию можно увидеть по адресу: http://www.hermitagemuseum.org/html_Ru/03/hm3_3_lf.html.) Думаю, там всё натуральное, без обмана. У нее диплом университета, кажется, философский факультет. Но продажа шавермы надежней.
    Жанна принимает заказы, готовит коктейли, вытирает столы и рассчитывает гостей. Мы с ней общаемся мало — так, перекинемся цитатами из Вольтера или Горация и трудимся дальше…
    Позавчера я нечаянно провел ладонью по ее левой ягодице. Жанна захлопала накладными ресницами и тихо, но жестко произнесла: «Это безнравственно, Павел». Шутка. Ничего не произнесла. Оно и понятно — я же нечаянно.
    Каждый вечер Жанну встречает ухажер — застенчивый тип лет тридцати пяти на старинном «опеле». Это, конечно, не мое дело, но я бы не допустил, чтобы моя любимая женщина стояла за стойкой, наживая варикозное расширение вен и искривление позвоночника. Но у меня нет пока любимой женщины.
    Да, забыл сказать, она, как и Веселова, помешана на стишках. Только собственного сочинения. Но их никто не печатает, и Жанна читает их мне. Когда нет гостей. Я не возражаю.
Как холодно, как мало света,
Пожухла яркая трава.
Печальным солнышком согрета,
Тоскует матушка-земля…

    И в том же духе.
    Чего их всех на поэзию и караоке тянет? Её бы в нашу колонию. Там замполит тоже стишки любил, а сочинять не умел. Нас заставлял. Не сочинишь — в карцер. А какие из нас поэты?
    Ни строчки без кочки.
    Где ж ты, Жанна, раньше была?
    Третий член нашего коллектива — шеф-повар Людмила — орудует разделочными ножами на кухне. Внешность у нее не характерна для представителей этой мужественной профессии. Чем-то напоминает актрису Ренату Литвинову в трагических ролях. Какой у нее диплом, я не интересовался. Ассортимент ее блюд невелик, бессменное меню умещается на половинке тетрадного листа.
    В трактире есть бесплатный туалет, чем заведение и привлекает основную массу посетителей. Как музыкальный фон — упомянутая певица Макsим, страдающая из динамиков китайской магнитолы 1995 года выпуска. Я бы на месте хозяина нанял тапера с роялем или мексиканских марьячо в сомбреро с гитарами. И придумал бы трактиру хоть какое-то название. Например, «Самое лучшее кафе» или «Русский музей». Иначе «погремуху» заведению придумает бессердечный народ.
    Интерьер — так же не к ночи упомянутый финский оргалит, пластиковые столики с бумажными скатерками и стулья. Микроволновка времен Наполеона. Заведение молодое и пока обходится без салфеток.
    Из настенных украшений — цветная схема эвакуации при пожаре (красные и синие стрелочки указывают пути бегства) и ксерокопия лицензии на торговлю спиртным с фотографией Керима. Ксерокопия, наверное, восемнадцатая: вместо лица — три черных пятна. В районе глаз и рта. Но у нас же здесь не паспортный контроль на границе.
    Вот и весь штат. Керим не пригласил даже уборщицу. Список моих обязанностей занимает трехтомник, поэтому не буду их перечислять целиком. Главная задача — порядок и фейс-контроль. Не пускать малолеток, антисемитов и лиц без костюмов, а также вовремя реагировать на проявления насилия и жестокости в зале и на антиправительственные лозунги. Ну и само собой — защита от внешней агрессии и атлантического блока НАТО.
    Керим не уважает местные и федеральные власти, но в оппозицию не записывается. Сам он заглядывает в свое молодое предприятие каждые полчаса для контроля и дачи царских указов. Тружусь я, само собой, безо всякого оформления. Если сюда заявится какая-нибудь проверка, я должен твердо соврать, что чисто случайно заглянул в гости к дорогому другу Кериму.
    В качестве оружия использую исключительно скотч. Очень удобно обездвижить буйное тело. Этому я научился еще на дискотеке. Формально ко мне не придраться: скотч — не наручники, а держит не хуже.
    Контингент трактира довольно скуден. Местная богема — бродячие режиссеры, философы, поэты, искусствоведы-критики. Все, в основном, с рынка. Сидят, пьют, дискутируют… Вечерами, в час пик, наблюдается наплыв гостей, идущих с электрички.
    На третий день работы я уже знал в лицо и по именам некоторых завсегдатаев. В долг «до завтра» не даю принципиально. Бездомных животных и попрошаек не прикармливаю — если вы не забыли, я не очень положительный персонаж.
    Мой рабочий день начинается с открытием, то есть в одиннадцать утра, и заканчивается с уходом последнего клиента, то есть никогда, хотя формально трактир закрывается в десять. Нас, специалистов-администраторов, двое. Сменщик — кавказец с корейской фамилией Ли — коротышка, умеющий летать по залу и метать кухонные кинжалы. Два дня его смена, два — моя. После размеренного образа жизни подобный график кажется мне бесчеловечным, и только ноги Жанны не дают мне махнуть на него рукой. Ну, еще небольшое денежное содержание и халявный хавчик от шеф-повара Людмилы. Днем на пару часов удается протянуть ноги в продуктовой кладовой на специально купленной раскладушке, положив под голову свернутый форменный розовый пиджак от «Armani».
    Увы, наши с Герой культурно-оздоровительные мероприятия пока пришлось приостановить. Узнав об этом, он едва не лишился чувств.
    — Ты чё… Ты чё, Павлуха, натворил?! Ты — благородный пацан, уважаемый бродяга — пошел в халдеи?! Да еще к кому?! К гургену [6] позорному?! Ты же накосячил, нашу движуху реально предал! Да тебе теперь из тусовки никто клешни не подаст!.. А что Тихоня скажет? Думаю, ничего хорошего. Что ж ты наделал, Павло? Как ты мог?!..
    И еще на четверть часа в таком же духе. Я не оправдывался — вина налицо. И не искал смягчающих обстоятельств. Низко склонил голову и прошептал: «Прости меня, Герман, если сможешь. Я ведь еще на курсы английского записаться хочу».
    — Я уверен, Павел, что это по глупости, по безотчетному порыву. Что ты одумаешься и возьмешься за мозг. Только одумывайся побыстрее. Долго ждать мы не можем и будем вынуждены принять меры.
    Какие меры, он не сказал, но по интонации я понял, что жесткие. Если не жестокие. И опять у меня не хватило духу признаться, что, оказавшись здесь, в сраной забегаловке, я вдруг почувствовал себя гораздо уютней, чем у стойки в «Эрмитаже» или на диване в комнате. Что хоть кто-то нуждается в моих умственных и физических достоинствах. Я виновато кивнул и вернулся на табуретку.
    Кран, к слову, я починил. Мать даже испугалась, не влип ли опять куда.
    За две недели, что я служу в трактире, никакого насилия, тьфу-тьфу, не приключилось. Никто не грабил кассу за стойкой и грязно не приставал к Жанне. Мелкие стычки между посетителями не в счет.
    Определенные неудобства доставляли правоохранительные органы в лице участкового и той же вневедомственной охраны. Они, к слову, были первыми гостями и на этом основании потребовали стопроцентный дисконт. И теперь, приходя на ежедневный перекус, внимательно секли, не попросим ли мы их рассчитаться. Не просили — Кериму здесь жить и работать.
    Что касается крупной организованной преступности, то ее заведение абсолютно не интересовало — не тот уровень, и рейдерских захватов в ближайшее время не предвиделось. Ежемесячный оброк хозяин платил какому-то охранному предприятию ООО «Самое лучшее охранное предприятие», реклама которого встречала гостей у дверей.
    Один раз заглянул Булгаков. Заказал шаверму. Удивительно, но дисконт не попросил. Расплатился своими кровными, хотя Жанне на чай не оставил.
    Меня, конечно, узнал, но ничего не предъявлял. Так, усмехнулся и пробубнил: «Тебе бы комедии сочинять». И зачем-то поинтересовался, служил ли в армии. Я, как всегда, за словом в карман не полез — да, служил. Псковская гвардейская воздушно-десантная дивизия! Отличник боевой и политической подготовки! Четыре прыжка с вышки. Имею значок.
    — А как Суслятин поживает?
    — Счастливо.
    Больше опер ни о чем не спрашивал, но его прощальный взгляд мне не понравился.
    Ладно, на чем я остановился? Ах да, на белочках… Вернее, на Голубевой. И чего меня на нее так клинит? Плюнуть, да забыть. Но пока не удается, зараза. И даже не потому, что Голубева такая уж распрекрасная и неповторимая. Просто она оказалось первой. А наукой давно доказано, что первые эмоции самые сильные. Окажись она, к примеру, второй или третьей, я бы про нее сейчас и не вспомнил. Какая Голубева? Кто такая? Мало ли?..
    Встреча с Ксюхой разворошила старую рану.
    Интересно, а как бы все сложилось, если бы тогда, в школе, она все-таки ответила на мои домогательства? Глядишь, и в тюрягу бы не загремел, глядишь бы, сейчас был почетным отцом семейства…
    Мои бесполезные фантазии прервал звонок мобильного. Интересно, кто это меня вспомнил? Надеюсь, не врач-венеролог. И не военный комиссар.
    Это оказалась Веселова. И была она, по обыкновению, не весела. Сам я ей после истории с соседом не звонил.
    — Паша… Это Ксения… Привет. Я тебя не отрываю?
    Мне пришлось оторваться от изучения шва на колготках Жанны.
    — Привет, Ксюх. Нет… Чего хотела?
    Похоже, своим «чего хотела» я ее совсем подавил. Она поняла, что отвечать надо быстро и четко, как в десантных войсках, а не размазывать кашу по тарелке.
    — Мне нужен твой совет… Как профессионала.
    — Опять сосед?
    — Нет-нет, Костя, тьфу-тьфу, не беспокоит. Другое… Мы не могли бы сегодня встретиться? Если хочешь, я подойду к тебе в отдел.
    — Нет, нет, не надо. Я сегодня… На задержании. В засаде. Наркомафию берем. Буду поздно. Или вообще не буду.
    — Жаль… Но тогда, может, завтра утром. До работы? Часов в девять. У меня первой пары нет.
    У меня тоже с утра не было первой пары. В смысле, что завтра по заведению дежурил летающий кавказец Ли. Но вставать в такую рань? Да и вообще, опять изображать из себя благородного героя из органов? Нет там благородных. Зачем я эту баланду заварил? Вот и давай советы до конца дней.
    — А попозже нельзя? В двенадцать там, или в час? У нас рейд с утра. Опять.
    — Боюсь, не получится… Но если ты не можешь… Ладно…
    Плакальщица у гроба шейха по сравнению с Ксюхой — Елена Степаненко. Одноклассница инквизицию разжалобит. И невольно мой язык пошел наперекор моему разуму. Должно быть, повелся на слово «профессионал».
    — Погоди… Давай в полдесятого у пруда. Вырвусь на пятнадцать минут. Устроит?
    — Конечно! Спасибо, Пашенька…
    Она отключила связь. Я опять вспомнил белочек. Говорят, они в Канаде особенные. Реликтовые. Большие и с острыми зубами. Не дай Бог, нарвешься. Бедная Голубева.
    Жанна, видимо, услышала часть нашего с Ксюхой разговора.
    — Паш, что это у тебя за рейд? И какое задержание?
    Я, как всегда, ответил искренне.
    — Видишь ли, Жанна… Я, вообще-то, старший лейтенант милиции. Сюда внедрен по заданию центра. Выявлять нарушения в сфере общественного питания и наркоторговли. При этом основные обязанности с меня никто не снимал. Сегодня ночью у меня задержание, а завтра утром — рейд.
    Барменша наклонилась к моему уху и нежно прошептала:
    — Товарищ старший лейтенант, мне очень неловко об этом говорить, но… У вас на левом носке дырка. Смените, пожалуйста, когда вернетесь в центр…
* * *
    Когда я ленивой ментовской походкой подходил к пруду, Ксюха уже сидела на скамеечке. Это хорошо, не люблю ждать.
    Как опытный сыщик, я сразу заметил перемены. На ней был строгий офисный костюм с юбкой чуть выше колен, светлая блузка. Туфельки на каблучках. Волосы собраны в пучок, но челка игриво падала на лоб. По сравнению с прошлым разом граммов на пятьдесят-сто больше косметики. Новые серьги с фальшивым жемчугом, новая сумочка. Остались привычная кисло-сладкая улыбка и чуть грустные очи.
    Увидев меня, Ксюха поднялась и сделала пару шагов навстречу.
    — Привет, Паша… Как задержание?
    Я устало присел на скамейку, вытер лоб, словно крестьянин, вспахавший пять гектаров земли. (Не выспался ни фига!)
    — Привет… Порядок. Прикинь, у них стволы оказались, отбиваться начали. Напарника моего, Сашку Булгакова чуть не зацепили, козлы… Еле скрутили…
    — Ужас… Ну, у тебя и работа.
    — Нормальная.
    Лишний раз напомню, что скромность — неотъемлемая черта настоящего героя. И сам бы я ни за что не стал бы бахвалиться. Но раз спросили, пришлось. С другой стороны, глядишь, о моем героизме узнает простой канадский народ. И поползут слухи по всей Канаде — смотрите, какие парни живут в России, не то что наши местные засранцы — белочку пристрелить боятся…
    Носок, кстати, я сменил. Сообщаю на всякий случай, а то решите, что у меня носков нет. Из другой одежды упомяну галстук, подаренный матерью на выпускной. Остальное не имеет отношения к делу, а галстук — элемент ментовского имиджа.
    Веселова присела рядом, достала из сумочки потрепанную брошюрку.
    — Вот, держи… Очень редкий сборник. Тут и Мэн Хао-жань, и Чэн Хао. И даже Тао Юань-мин. Пейзажная лирика. Довольно удачный перевод. Постарайся за неделю прочитать. Это чужая книга, мне возвращать надо.
    И за этим она подняла меня в такую рань? Пейзажные стишки читать?
    Но книгу я взял. Иначе обидится, заплачет и прыгнет в пруд.
    — Лады, прочитаю… Чего там у тебя стряслось?
    Она секунду-другую собиралась с мыслями. Щеки украсил предательский румянец. Видимо, проблема была серьезна. «Паша, меня изнасиловали…»
    Тьфу, идиот. Ничего святого.
    — Сейчас… Паша… Только не удивляйся… Понимаешь, за мной, кажется, следят…
    О, это действительно серьезно… Доигралась девчонка в цзюэнцзюй.
    «Психоневрологический диспансер приглашает всех желающих на день приоткрытых дверей. В программе слежка, белочки, встреча с Фредди Меркьюри, КГБ и полет на Луну».
    Неужели Ксюху прихватило не по-детски? Как же она лекции читает?
    Одноклассница заметила мой сочувствующий взгляд.
    — Наверное, это глупо звучит, согласна… И я, конечно, не уверена, но…
    — И кому ты могла понадобиться? — поторопил я.
    — Есть кое-какие мысли… Но сначала надо убедиться, что я не ошибаюсь насчет слежки.
    — Ксюх, ты не меньжуйся, как барышня на первом свидании — свои же люди! Выкладывай, а там поглядим, кто за кем следит.
    Чего она на меня так пялится? Словно на праздничный салют. Может, прыщ на лбу вскочил?
    — Да, Паша… Конечно… Ситуация какая-то дурацкая, но от этого не легче… Помнишь, я говорила, что подрабатываю в турфирме. В общем, в конце того года отправляла в Китай одного человека. На отдых, на Хайнань. Это остров такой, там курорт вроде нашего Сочи. На две недели. Обычный тур, ничего особенного. Поселила в пятизвездочный отель — человек с деньгами, мог себе позволить.
    — Его что-то не устроило, и он тебя достает? — попытался угадать я, дабы не тянуть кота за резину.
    — Не совсем… Просто, наверное, ему стало скучно на острове, и он решил вернуться пораньше. Как повод — проведение международного саммита в соседнем отеле и ограничение свободы перемещения. Там действительно проводился саммит, и туристов не пускали в некоторые места. В Китае тоже боятся террористов. Он договорился с местным гидом, и тот добыл ему билет на самолет. Не на чартерный рейс, а через Пекин, на обычный. В итоге вернулся на два дня раньше срока, в пять утра. А жену не предупредил. Ну и застал ее, скажем так, не совсем одну… Представляешь?
    — Представляю. Нормальная тема. Кто бы не воспользовался!
    — И ты тоже?
    — Я? Исключительно в служебных целях. А потом, я не женат. Ты не отвлекайся. Так они что, махач устроили?
    — Не знаю, может быть… Но жена от него ушла и на раздел имущества подала. И, скорей всего, отсудит… Он в наш офис с претензией — почему, мол, не предупредили насчет саммита? Испортили ему отдых. Давайте назад деньги за тур плюс за моральный ущерб. Засужу и все такое… Ему Олег Сергеевич, директор наш, объяснил, что это форс-мажор, и вины агентства здесь нет. Нас не предупреждают о готовящихся мероприятиях. А если у вас семейные проблемы, нечего перекладывать их на чужие плечи. Этот тип скандал устроил, компьютер у меня со стола своротил, грозить стал, что все равно своего добьется. Он по виду не простой… Кажется, судимый. Словечки проскакивали, вроде как у тебя.
    — У меня это сугубо производственное. С кем поведешься.
    — Я ж не в претензии, Пашенька. Все понимаю. Вот… В суд он не подавал, юрист сказал, что ничего бы он у нас не отсудил. Но мужик не успокоился. Месяц назад заявился подвыпивший, давай опять угрожать. Или возвращайте деньги по-хорошему, или… Ужасы всякие… Олега Сергеевича не было, так он мне все это выложил. А напоследок в ухо прошептал: «Ты, девочка, мне лично за все ответишь…» Представляешь? Я чуть не расплакалась. За что я должна отвечать?! По его логике, мне надо было позвонить в отель и предупредить: не возвращайтесь раньше, а то застанете жену с любовником, будут проблемы… Нормально, да?
    — Ну, действительно, лажовая предъява. То есть, извини — необоснованная претензия.
    На лавочку присел пенсионер, приложил к уху воронку-трубочку и, не стесняясь, стал подслушивать, чтобы завтра выложить наш секретный разговор во Всемирной паутине.
    — Прогуляемся, — предложил я.
    — С удовольствием.
    Веселова поднялась со скамеечки и взяла меня под руку.
    Пенсионер обиженно погрозил трубочкой.
    Для любителей пейзажной поэзии сообщаю, что погода стояла прекрасная, птицы пели, и шелестела ранняя листва. На деревьях. К делу это не имеет отношения, но кому-то, возможно, будет приятно.
    — А неделю назад всё и началось, — продолжила Ксюха. — Первый раз заметила его в маршрутке.
    — Погоди, он сам за тобой следит?
    — Нет, конечно. Другой. Высокий такой, бритоголовый. Лет тридцати. На Гошу Куценко похож. Вышел вместе со мной. Я бы внимания не обратила, но на следующий день заметила его в метро.
    — Точно его?
    — Да! — уверенно подтвердила одноклассница. — Стоял в соседнем вагоне и через стекло смотрел. Я вида не подала, а когда с эскалатора сходила, оглянулась. Он тоже поднимался! Гад… А позавчера возвращаюсь домой, а в подъезде на верхнем этаже, возле окошка, кто-то стоит. Я испугалась, дождалась соседку, и вместе прошли.
    — Вряд ли бы он открыто маячил у окна, — профессионально подметил я. — Засветка!
    — Пашенька, я же ваших тонкостей не знаю. Это вы специалисты…
    Еще раз подтверждаю: от хвалебных речей еще никому не становилось плохо, и никому пока не вызывали «скорую». Поэтому я не стал оспаривать квалификацию «специалиста».
    — А вечером кто-то два раза звонил, но ничего не говорил. Дышит в трубку и молчит. Аж неприятно и как-то жутко.
    — Ну и что ты хочешь от меня? С клиентом вашим побазарить? Виноват, поговорить?
    — Нет, нет… Вдруг, я ошибаюсь, и никого он не подсылал. Некрасиво получится. Просто…
    Веселова замолчала, словно собираясь с духом перед прыжком без парашюта.
    — Я сегодня к Кате иду. Ты ее фотку видел у меня. Она недалеко отсюда живет, в кирпичной высотке. У нее день рождения. Ты… Ты не мог бы со мной сходить? Или хотя бы встретить и домой проводить… Я боюсь одна… И заодно посмотришь, не следит ли кто? У тебя глаз намётан, сразу поймешь.
    Вообще-то, я планировал сегодня почитать сонеты Петрарки или на крайняк пообщаться с Германом в «Эрмитаже». Иначе он вконец обидится и не протянет больше руки. А я так не могу.
    — Ну, допустим, я его срисую. И что дальше?
    — Я позвоню клиенту и скажу, чтобы он прекратил.
    — А если не прекратит?..
    — Ну, тогда заявлю в милицию.
    — Наша милиция такой фигней заниматься не будет. Это я тебе как профессионал гарантирую. Да ты и сама имела удовольствие в этом убедиться, когда приходила к участковому.
    — Да, возможно… Но… Куда-то ведь можно обратиться? Кто-то же должен нас защищать?!
    Она посмотрела на меня с превосходно скрываемым восхищением. Последняя реплика была обращена ни к кому-то вообще, а конкретно ко мне.
    — Ты на меня намекаешь?
    Ксюха окончательно растерялась.
    — Нет… Но… Если бы… Если он увидит, что у меня кто-то есть… что кто-то может вступиться, он наверняка отвяжется.
    — Я такой страшный?
    — Что ты, Паша… Наоборот… Очень даже симпатичный… Я могу на тебя рассчитывать?
    По выражению ее лица я понял, что, если откажусь, она точно прыгнет в пруд. И мне придется делать вид, что я этого не заметил, чтобы не мочить ног. Значит, надо жертвовать «Эрмитажем».
    С другой стороны, подружка у нее симпатичная. Можно поговорить с ней о пейзажной лирике. И наладить контакт.
    — Хорошо, встречу… Давай адрес.
    Она продиктовала адрес своей подруги Кати, потом уточнила время:
    — Часов в одиннадцать не поздно?
    — Нормально.
    — Спасибо, Пашенька! Ты не представляешь, как меня выручишь!
    «Статья 144 часть 1. УПК РФ. Дознаватель, орган дознания, следователь и прокурор обязаны принять, проверить сообщение о любом совершенном или готовящемся преступлении и в пределах компетенции, установленной настоящим Кодексом, принять по нему решение в срок не позднее 3 суток со дня поступления указанного сообщения».
    — Пока не за что.
    — Стихи почитай, не пожалеешь…
    — Уже делается!
    Она как-то нехотя отпустила мою руку.
    — Ты к себе, в отдел?
    — Да… На работу.
    — Нам по пути. Здорово.
    Пришлось тащиться с ней до поганой ментовки и слушать болтовню про цзюэнцзюй. Ну и увлечение у нее. Нет, чтобы машинки собирать.
    На крыльце торчали несколько мусоров в форме и Булгаков по гражданке. Курили и ржали, словно кони дикие. Защитники народа. Пулеметик бы сюда крупнокалиберный — рука б не дрогнула…
    Метров за пятьдесят до них я затормозил, хлопнул по лбу и «вспомнил»:
    — Блин, мне ж к мужику одному заскочить надо. К свидетелю. По убийству… Совсем забыл. Пока, Ксюх. До вечера. Если что, я позвоню.
    Приложив ладонь к пустой голове, я исчез в ближайшем подъезде. Постояв на площадке минут пять и убедившись, что одноклассница удалилась на безопасное расстояние, я вышел обратно на улицу, где светило майское солнце, пели птицы и шелестела ранняя листва. На деревьях.

    Дома я срочно прилег на диван, раскрыл Ксюхину пейзажную поэзию и благополучно заснул на втором четверостишии. Действительно, удачный перевод — с ног валит. Как и было обещано, я получил настоящее удовольствие, проспав целых три часа.
    Мне не помешало даже караоке.

Глава 7

Правду в сердце взращу
Под соломенной крышей простой.
И смогу я себя
Человеком достойным назвать…

    Эти бессмертные строки Тао Юань-мина я вспоминаю, поднимаясь на одиннадцатый этаж высотки Ксюхиной подруги. Пешком. По пожарной лестнице. Сжимая в руке одинокую розочку. В смысле цветок, а не разбитую бутылку. Да и какие еще слова могут прийти в голову, если какая-то сволочь паскудная сломала лифт? Только Тао Юань-мин.
    Одиннадцатый этаж — не десятый. Даже для опытного физкультурника это достойная нагрузка. В результате мой указательный палец прикоснулся к кнопочке звонка не мягко и нежно, а как-то ожесточенно, я бы сказал, с вызовом и обидой.
    Дзын-н-н-н-нь…
    Открыла подруга Катя, если только у нее нет сестры-близнеца. За спиной маячила довольная Веселова.
    — Здравствуйте! Вы, наверное, Павел!
    — П-павел, — согласился я, тяжело дыша.
    — Проходите! Вы что, пешком шли? — догадалась она, глядя на мой вспотевший лоб. — Опять катушки украли! Ужас какой-то. Чуть ли не каждую неделю воруют! Мы к вам ходили, заявление коллективное писали… Всё без толку.
    Веселова, значит, уже натрепала про мою «профессию». Спасибо, Ксения. Пришлось с порога защищать честь чужого мундира.
    — Да, беда с этими ворюгами: одного поймаем, завтра двое новых выходят. Мы же не можем у каждого лифта засаду сажать!
    — Да, разумеется, я все понимаю.
    Подружка живьем ничуть не хуже, чем на фотографической карточке. Даже прикольней. И тоже, похоже, повернута на китайской поэзии — висящий на груди мобильник украшен красным фэн-шуем с дракончиком.
    Я протягиваю розочку.
    — С днем рождения, Катя.
    — Ой, спасибо…
    Пришел я не к началу гуляний, а к одиннадцати, как и договаривались. Поэтому и подарок скромный. Ибо, как гласит народная мудрость: главное для гостя на дне рождения — съесть и выпить на сумму подарка. А здесь все уже съедено. И выпито.
    — Ксения, ты готова?
    — Ой, Паша, но вы хоть на минутку пройдите, — засуетилась именинница. — Мы как раз чай пьем. С плюшками.
    Ну, разве можно уйти от такого взгляда? А от плюшек?!
    — Ну, если на минуточку… — Я скинул правый ботинок.
    Из комнаты вышел рыжий доходяга в тяжелых очках и небрежно обнял Катю за стройную талию. Что еще за чучело?
    — Игорь, познакомься. Это Паша.
    — Очень приятно, — доходяга протянул мне костлявую руку, — Игорь.
    Я тоже представился.
    — Вы с ним почти коллеги, — улыбнулась мне Катя, — Игорь работает в прокуратуре.
    Так, где мой правый ботинок… Извините, мне пора. Совсем забыл, у меня засада… В прокуратуре, надо же… Хорошо, хоть не в Управлении исполнения наказаний. Нашли бы массу общих тем.
    Веселова, дабы я не убежал, быстренько слиняла в комнату. Ладно, попьем чайку, о делах наших скорбных покалякаем.
    Гостей в комнате было немного. Кроме Кати, Ксюхи и прокурора — еще одна пара лет тридцати. Внешне ничем не примечательная, не буду отвлекать на них ваше внимание. Они тоже представились, но я сразу же забыл их имена.
    Я занял свободное место за столом. Ксюха тут же подсела ко мне. Именинница поставила еще одну чашку и налила зеленого китайского чая. Рыжий приземлился прямо напротив меня. Сейчас допрашивать будет.
    — Ксюша сказала, ты из местного отдела?
    Я как в воду глядел. Придется включать интеллект.
    — Да… С Булгаковым в одном кабинете.
    — С Сашкой?! — обрадовался прокурорский. — Класс! Мир, как говорится, тесен. Он раньше в нашем районе работал, а как женился, сюда перевелся. Ездить поближе.
    — Знаю.
    — Не развелся еще? А то у них были трения.
    — Нет, но собирается… У него, между нами говоря, новая тема. Блондинка без шоколада.
    Врать, так от чистого сердца!
    — О, это в его ключе, — хмыкнул Игорь. — Удивлюсь, если всего одна. И зачем женился? Он и семья понятия несовместимые. Но в остальном нормальный мужик. Наш.
    А с чего это он решил, что я их? Вдруг я оборотень? Или, наоборот — честный, а они оборотни? Видимо, глазик наметан. Кошмар, неужели я так на мусорюгу похож? У меня же на лбу «четыре года колонии» написано.
    — Помню, случай был, — рыжий мечтательно закинул ногу на ногу, прихлебывая чаек, — маньяка мы с ним поймали.
    — Правда?! — обрадовалась Катя. — Настоящего маньяка?
    — Да-а-а… Чисто логикой взяли и знанием преступной психологии.
    — Ух, ты! Расскажи!
    Давай, давай. Поделись опытом.
    — Это было в степях Херсонщины… Ха-ха-ха… Девчонку на стройке нашли. Асфиксия. Шнурком задушена. И изнасилована. С дискотеки шла одна, без провожатого. «Глухарек» капитальный.
    Я не понял, он анекдот рассказывает или реальную тему? Улыбка, как у бегемота.
    — А стройка как раз на Булгаковской «земле» Ну, как обычно, бригаду тут же прислали, командиров кучу. Вон, Паша знает…
    Как не знать? Столько лет в органах! Уже старлей. Согласно киваю и беру плюшку.
    — Бардак, одним словом. Все мечутся, орут друг на друга, а как раскрывать, никто не знает. Я от прокуратуры дежурил: выехал, протокол осмотра сбацал, дело возбудил. А потом мы с Сашкой заперлись у него в кабинете, чтобы никто не мешал, и стали прикидывать, что делать будем. Для разминки беленькую раскатали. Сашка, вообще-то, опер не пьющий, но запас всегда держал. После беленькой на коньяк перешли.
    — Тоже запас? — поинтересовался я.
    — Не, сбегать пришлось. Короче, продолжили. Ну, а после коньяка про логику вспомнили. Основанную на судебной психологии. А что нам говорит психология? Что преступники, особенно маньяки, очень часто возвращаются на место происшествия. Зачем, одному Богу известно, но возвращаются! А почему наш вернуться не может? Я тут же команду в дежурную часть — срочно засаду на стройку. Двух участковых. Всех подозрительных тормозить и проверять на причастность.
    — А как это проверять? — спросила Ксюха. — Допустим, я честный человек, никого не убивал, а ко мне подходят милиционеры и начинают проверять. Каким, интересно, образом?
    — А это тебе потом Паша объяснит, — хохотнул рассказчик. — В общем, участковые засели на стройке и секут. Видят, мужичок идет. Они к нему — документики для начала. А тот как рванет прямо через кучу песочную. Хорошо, мужики спортивные были, не пили почти, догнали минут через сорок. И что оказалось? Этот козел девчонку и придушил! И не только ее одну. И, как мы грамотно и предположили, вернулся на место происшествия проверить, не наследил ли. И получить удовольствие от воспоминаний. Премии и награды, между прочим, получили все, кроме нас с Сашкой. Какая-то гнида стуканула, что мы бухали!
    Лексикон у него, как у сапожника. Не цзюэнцзюй. В нашем трактире культурней разговаривают.
    — А вы-то своего разбойника когда поймаете?
    Это он мне. Как бы ему помягче ответить…
    — Ловим.
    — Что за разбойник? — переспрашивает неугомонная Веселова. Молча ей чай не пьется.
    — Это… тайна следствия, — вспомнил я ментовский оборот.
    — Да ладно, — опять ржёт прокурорский, — любите вы, опера, тумана напустить! Полгорода знает. Пряник у них один завелся, в подворотнях на теток, виноват, барышень нападает. Почерк у него конкретный, без лирики: по глазам кастетом или чем-то вроде. Чтобы барышня не увидела и опознать не смогла. Пока она в отключке, забирает все, что есть ценного, и ку-ку. Четыре эпизода за месяц. Ценности ладно, а лицо на всю жизнь испорчено, никакой пластикой не исправить. По всем районам ориентировку дали, а ребята все резину тянут, поймать не могут. Чего ж вы так?..
    Все и даже Ксюха почему-то осуждающе посмотрели в мою сторону.
    Ага, сейчас встану и побегу ловить.
    Не люблю, если честно, отдуваться за чужие грехи.
    За свои, правда, тоже…
    Ладно, пускай таращатся, лишь бы не спрашивали ничего про опасную и трудную службу, которая, на первый взгляд, как будто не видна. А то похвастаться особо нечем. Разве что рассказать, как на нашу зону упаковали бывшего гаишника и как его весь срок петушили нормальные зэки…
    — А как у вас, кстати, с коррупцией? — подхватил криминальную тему третий гость, кажется, Витя. — Недавно с высоких трибун пообещали покончить. Кончаете?
    — Я тебе как представитель прокуратуры скажу прямо, — взялся отвечать Игорь, — всё это фуфло собачье. Никуда коррупция не денется. Она неизбежна, как смерть и налоги. Мало того, я уверен, что без нее никуда!
    — Это ты про себя? — удивилась Катя.
    — Это я про всех. Приведу на примере…
    Дипломированный юрист… Да у нас прапорщики грамотнее говорили.
    — У моего дядюшки домик в деревне, — продолжил Игорь, — в глухомани. На границе двух районов. И что мы видим? В одном районе бардак, пьянство, нищета, безработица и прочие застойные явления, вроде веерного отключения электричества. Крестьяне лес воруют, этим и живут. А через речку, в другом районе, — совсем иная картина. Льняной комбинат, хорошие зарплаты, клубы, лагеря пионерские. Дороги, обратно, отремонтированы. Все довольны и, возможно, счастливы. В чем секрет?
    — За речкой — Финляндия? — предположил Витя.
    — Нет, тоже Русь-матушка. Дело в главе. Я имею в виду: в барине. Главе администрации. Первый — честный, ни копейки не берет. Принципиальный, с коррупцией борется, браконьеров ловит. В покосившемся доме с понтом живет. Типа, глядите, я как все. Ну и народ его в жо… Пардон, в дерьме. Зато на втором, по слухам, клейма ставить негде. Откаты, взятки… Но зато и народ не бедствует. Выделяет, к примеру, правительство районам деньги из бюджета на развитие. Деньги лежат в министерстве финансов. И когда они поступят в район, зависит от конкретного человечка из упомянутого министерства. Либо в январе, либо в декабре. Первый барин, честный, будет ждать до декабря, пока инфляция эти деньги не сожрет. А второй не ждет — пять процентов отката человечку, и можно развиваться. Теперь риторический вопрос: где лучше жить? Лично я выбрал бы второй вариант. Да, звучит цинично, но зато искренне. И девяносто девять процентов в нашей стране ответят так же. И не только в нашей, кстати… Посмотрите на Италию! Берлускони тоже не белый и пушистый. А поменяли его на честного и что? Быстро наелись. Неаполь в мусоре утонул. Так что коррупцию надо принять как данность, это по большому счету — двигатель прогресса. Я мог бы привести еще массу примеров, но не буду.
    Игорь закончил монолог и потянулся к плюшкам.
    — А ты как считаешь? — как-то грустно спросила у меня Ксюха.
    Не знаю, что ответить. Можно, конечно, понтануться — типа, всем одинаково хорошо никогда не будет: если прибывает в одном месте, убывает в другом. Сколько ни откатывай, найдется тот, кто откатит больше… Но с другой стороны… В той же тюрьме хорошо жилось тому, кто материально дружил с администрацией. Потому что у администрации маленькая зарплата, но высокие потребности.
    Публика с нетерпением ждала моего ответа.
    — На всех откатов не хватит. Ксюх, наших-то никого больше не встречала? — Я плавно сменил тему.
    — Паша с Ксенией одноклассники, — пояснила окружающим Катя.
    — Нет, никого… От Голубевой письмо получила. По Интернету. Привет тебе передает.
    Так-так, любопытно…
    — Да? Ну, ты ей тоже передавай.
    Интересно, Ксюха написала, кто я по профессии и как помог вернуть ценную флэшку. Но переспрашивать не решился.
    — Хорошо… Представляете, она недавно экзамен сдавала для получения гражданства. И знаете, что ее спросили в первую очередь? Никогда не догадаетесь.
    — Слова гимна? — попытал счастья прокурорский.
    — Мимо.
    — Наверно, кто лучший бомбардир НХЛ? — со смехом предположил Витя.
    — Не буду мучить, — сжалилась Веселова, — ее заставили заниматься ресайклингом!
    — Это стриптиз, что ли? — раскатал губу Игорь.
    — Сортировка мусора! Поставили бак и предложили перебрать. Стекло отдельно, пластик отдельно, бумагу отдельно. Представляете? Они на чистоте помешаны.
    — Д-а-а-а… Дикари, — выразил общую мысль сотрудник прокуратуры.
    Я допил чай. Редкая гадость. У Геры средство от лишая вкуснее.
    По привычке закусил маринованным огурцом.
    — Понравилось? Давай, еще налью. — Катя подняла чайник.
    — Да, вкусно… Но наливать не надо… Нам пора уже. Мне еще в отдел.
    — А мне добавь, — протянул кружку рыжий, — и не только чая. Я сегодня не на дежурстве, имею право. Хотя на дежурстве тоже имею.
    — Ну вы уж постарайтесь этого злодея поймать, — попросила Катя, когда я поднялся из-за стола, — а то по улице ходить страшно. Изуродует ещё…
    — Как же, поймают! — рассмеялся Игорь. — Они сейчас последние в городе по раскрываемости. Шефа вот-вот скинут. Или уже скинули?
    Я опять был вынужден вступиться за честь совершенно незнакомого мне недоделка.
    — Пупок развяжется скидывать. А раскрываемость — это временные трудности.
    — Ну, конечно, кто бы сомневался… — опять хихикнул рыжий.
    Не нравится мне этот типаж. Понтов много. Его б в Псковскую десантную дивизию строгого режима на пару деньков. К тому гаишнику в компанию. Мигом бы угомонился.
    Я по старинному десантному обычаю незаметно сунул в карман джинсов пару плюшек и поднялся из-за стола.
    — Благодарю.
    — Привет Булгакову передавай! От Ершова!
    В прихожей Катя протянула мне руку.
    — Было очень приятно познакомиться.
    Ах, какие глазки… И чего она в этом рыжем клоуне нашла? Гораздо симпатичней клоун белый. Вроде меня.
    — Мне тоже.
    — Защищайте нас.
    — Они себя-то защитить не могут! — донеслась из комнаты клоунская реприза.
    Достал, умник. Жаль, мы не в «Эрмитаже». Поглядели бы, кто кого защищает.
    Катя обнялась и поцеловалась с Ксюхой, поблагодарила за подарок, произнесла дежурное: «Созвонимся, пока-пока», после чего мы покинули чужую жилплощадь.
    Спускались пешком, по страшной темной лестнице. Иногда на ощупь.
    — Ты на машине? — спросила Веселова между девятым и восьмым этажами.
    Ах да, я ведь и забыл, что у меня есть машина.
    — А зачем? Ты ж хотела узнать, пасут тебя или нет. Придется идти пешком.
    — Да, да, конечно… Еще и лучше.
    Ничего хорошего, но… На пятом этаже я поскользнулся на чем-то подозрительно неприятном и загремел по ступенькам, сильно потянув ногу. И только неимоверным усилием воли сумел удержать себя в рамках приличий.
    — 3-засранцы!!! Убью козлов!
    — У нас тоже катушки часто воруют, — поддержала тему Веселова, — ты не очень ушибся?
    Я мужественно простонал:
    — Н-н-нет…
    Ну вот и первые неприятности. Удивительно, что они не начались раньше, после истории с флэшкой. Чувствую, еще аукнется. Веселова как заколдованная, одни проблемы из-за нее.
    Признаюсь вам откровенно, что «рубить хвосты» я не умею. У меня нет специальных очков с зеркалом заднего вида, нет фотографической памяти, нет напарника в кустах и спутникового навигатора. Придется учиться по ходу пьесы.
    Сейчас на улице народу не много, надеюсь, не промахнусь. Мне, вообще, кажется, что Ксюха нагоняет страху. Ну зачем какому-то клиенту, даже сильно обиженному, устраивать слежку? Компромат собрать? Бред. По голове настучать? Для этого не нужно играть в шпионов. Встреть у подъезда и стучи, сколько влезет.
    Но моя задача — не рассуждать, а действовать. Как подобает настоящим профессионалам.
    Перед дверью подъезда я попросил Веселову подождать и сначала вышел сам. Осмотрелся. Ряды припаркованных машин. Поддатая компания на детской площадке. Под аркой негры избивают скинхеда, выкрикивая: «Долой ксенофобию!»
    В общем, ничего подозрительного.
    Я завязал шнурок, потер ушибленное колено и позвал Ксюху.
    Она, как в прошлый раз, схватила меня под руку, и мы направились навстречу опасностям и приключениям, мужественно обходя препятствия в виде собачьих меток. Примерно раз в минуту я под благовидным предлогом оглядывался. Если за нами и следит какой-нибудь чел, то я его срисую. Белые ночи стоят на пороге, и мне не понадобится прибор ночного видения.
    — Катя очень хороший человек, — продолжила щебетать Веселова вместо того, чтобы следить за вероятным противником. — Я так рада, что у них с Игорем все хорошо. Наконец-то ей повезло.
    — Сомневаюсь. По-моему, какой-то он недоделанный. Гонору, как у Гитлера. Подумаешь, прокуроришка!..
    — Главное, Кате с ним хорошо… А недостатки есть у каждого. Знаешь, мне кажется, что достоинства человека — это умело замаскированные недостатки. Не у всех, конечно, но у большинства. Например, если человек показательно щедрый, возможно, он в душе жадина. Если добряк, то злой. Наш шеф в офисе душка, а дома, говорят, от него все стонут. И наоборот, многие почему-то стесняются своих истинных достоинств. Добрый человек зачем-то прикидывается злодеем. Вроде так почетней. Ты согласен?
    Я таращился по сторонам и прозевал ход ее рассуждений, поэтому утвердительно кивнул:
    — Да, наверное.
    — Так и Игорь. Наверняка он добрый, светлый человек, но зачем-то надевает такую маску. Стесняется своей доброты.
    Ну она сказанула… Прокурор стесняется своей доброты. Взятки, наверное, брать не стесняется, да людей невинных по заказу сажать. А доброты стесняется. Бедняжка. Надо ему розового зайчика подарить.
    — Ты ведь тоже добрый, а хочешь казаться… Другим.
    — С чего ты решила, что я добрый?
    — Это сразу не объяснить. Иногда людей чувствуешь… Вообще, вы с Игорем молодцы. Сейчас органы только ленивый грязью не поливает. И оборотни, и взяточники. Но я, например, не могу представить, чтобы ты брал взятки. Это для тебя противоестественно.
    Тут она трижды права. Действительно, ведь, не беру. Не дает никто. Поэтому согласно кивнул гордой головой.
    — Ты и в милицию пошел, потому что добрый.
    Видела б она добряков из лагерной администрации или «Тайфуна».[7] Тоже, по большому счету, менты. Какие ж они славные! И, главное, весят много. Килограмм по сто доброты на брата. Не спрячешься, затопчут.
    — Хм… У нас разные работают.
    — А, помнишь, ты мне место в метро уступил, когда нас в Эрмитаж возили. Никто из наших ребят не уступил, кроме тебя. Я ж говорю, добрый.
    Чего она про доброту заладила? Не мог я ей уступить место по определению. Меня бы заклеймили позором порядочные сверстники, а на физкультуре забросали бы гранатами для метания.
    — Нас возили в Эрмитаж?
    — Конечно. На выставку импрессионистов.
    Да, что-то было. Я тогда купил пирожок в ларьке, и у меня прихватило живот. Аж сидеть не мог. Пришлось встать. А она на свой счет приняла. И до сих пор помнит.
    Точно чокнутая. Надо с ней ухо держать востро: психи непредсказуемы.
    — Уступить место женщине — это нормально. Здесь не надо быть добрым или злым.
    — А почему ты именно мне уступил?
    — Ну… Просто ты рядом стояла.
    — Только поэтому?
    «Не поверишь, я хотел тебе понравиться!»
    Есть вопросы, на которые нет честных ответов. Этот один из списка. Опять меняем тему.
    — Вон, сзади чел идет. Оглянись, только осторожно, как бы нечаянно. Не похож на того, лысого?
    Веселова понимающе кивнула и резко повернула голову.
    — Ой, Паш, это же женщина.
    — Ты уверена? Хороший грим из унитаза фен сделает.
    — Что же я, слепая?
    — Черт, теряю навыки… Пытался работать на слух… Прокол.
    Следующие десятка три метров мы прошли в тишине, нарушаемой лишь криком чаек возле мусорных баков и звуками военного оркестра, готовящегося где-то к параду. Ничего, похожего на «хвост» я пока не замечал.
    А вот и «Эрмитаж». Наш «Эрмитаж», районного масштаба. Он уже закрылся и спит. Но даже во сне пахнет пивом.
    — А у тебя был кто-то? Я имею в виду женщин? — опять полезла в душу Веселова.
    Что у нее за пионерские разговоры? Она ведь уже спрашивала про жену с детьми. Жены нет точно, с детьми — вероятность один к двадцати пяти.
    — Было. Встречался с одной. По-взрослому. Недели две. Но тут вернулся ее муж. Из командировки. Убивать его сразу не стал — так, приложил разок, когда он утюг схватил… Она с ним осталась. А ты почему разошлась?
    Обычно при упоминании бывших супругов люди морщатся, но Ксюха только улыбнулась.
    — Так вышло… Мы квартиру снимали. По вечерам Коля репетировал. На виолончели. Это довольно громко. Как-то пришла соседка сверху. Попросила не играть, мол, мешаете. Коля на другой день стал играть еще громче. Имеет право до одиннадцати. Соседка снова к нам. Поругались даже… Она милицией пригрозила. Но Коля не успокоился, хотя он неконфликтный человек. Я даже сама стала просить, чтоб потише играл. В общем, она опять с претензией… А через месяц он к ней ушел… Насовсем. Он, оказывается, специально громко играл, чтобы она заходила. Влюбился. Я его не осуждаю, хотя сильно переживала. Это не зависит от человека… Они до сих пор вместе. Мальчик родился.
    — Ну ты даешь! Надо было дверь ей бензином облить и подпалить. Для начала.
    — Ты серьезно?
    — У меня бы так жену увели, тихой сапой!.. Разобрался бы конкретно.
    — Здесь сила не поможет… Да и зачем…
    — И сколько вы прожили?
    — Два месяца… А как он ухаживал, ты не представляешь… Целый год. Цветы, стихи… Один раз даже на виолончели под окном играл… Знаешь, что оказалось самым болезненным? Разочарование. Не будь этой помпы, я бы не так переживала. Вообще, разочаровываться в людях очень больно.
    — Вот поэтому я и не женюсь.
    — У нас охранник в офисе, ему под шестьдесят уже. Так он свою жену до свадьбы знал восемь дней. И живут счастливо всю жизнь. Здесь не угадаешь…
    Я бы тоже много чего мог порассказать. Со мной в колонии один еврейчик из Ростова сидел, сразу с шестью тетками переписывался. Знакомился по журнальным объявлениям. Каждой в любви клялся, жениться после звонка обещал, и каждая ему передачки слала. Хорошие такие передачки, богатые. А потом все шестеро его встречать приехали. С цветочками и колечками обручальными. Только не встретили. Он накануне освободился. До сих пор, наверное, ищут. И вряд ли найдут, потому что фотографии он слал всем разные. То есть чужие. Одной, кстати, послал Джонни Деппа. Та не просекла, хозяину, в смысле, начальнику колонии показывала — не у вас ли сидит? Да, у нас. В седьмом отряде. За пиратство на Карибах.
    Остаток пути мы прошли молча. Когда Веселова хотела заговорить, я прикладывал палец к губам, дескать, не мешай работать. Мы тут не под луной, если помнишь, гуляем.
    Никто к нам не подходил, сигаретку не спрашивал, по лицу не бил и не грабил. Даже скучно как-то. Хоть бы медведя встретить дикого, побегали бы. Возле подъезда она, продолжая держать мою руку, словно утопающий свисток для отпугивания акул, предложила:
    — Зайдем на минутку? Я боюсь одна по лестнице…
    Живи она выше второго этажа, я бы еще крепко подумал. А на первый не жалко. Зайдем. Заглянул внутрь, решив убедиться, что засады нет.
    Как и десять лет назад — полный мрак. Хоть с собой лампочку носи. Ксюха долго искала в сумочке ключ. Минуты две. Я уже начал нервничать, не потеряла ли и не придется ли лезть в форточку. Наконец нашла…
    Тут позвонил Гера и предложил срочно прибыть к месту несения службы. Предложил громко, но я вовремя прикрыл трубку.
    — Павлуха, давай прямо сейчас ко мне! Такие чиксы! От одного вида вст…
    Я закашлялся, чтобы Веселова не расслышала окончания реплики.
    — Постараюсь… Только в отдел заскочу.
    — Какой еще отдел? Богадельню Керимовскую?
    — Так точно… Надо забрать кое-что.
    — Правильно. Бухла захвати: мне водки, девкам — шампанского. Ну, ты знаешь… Ждем-с!
    Я отключил трубку.
    — Булгаков… Просит подстраховать… Он в засаде. В шахте лифта. Катушечников ловит.
    Ксюха мгновенно погрустнела. Странно. Не все ли ей равно, в засаду я отправляюсь или на разврат.
    Она открыла дверь.
    — Не зайдешь?
    Мне, вообще-то, не жалко, но… Какой смысл? Чаю уже попили. Да и напарник ждет.
    — Ну, если хочешь…
    — Ладно, ты же спешишь… В другой раз… Спасибо, что проводил.
    Я пожал плечами, мол, не за что.
    — По-моему, за тобой никто не следил. По крайней мере, сегодня. Но если что — звони. Рога обломаем.
    — Пока, Паша… Ой, подожди… Я же совсем забыла. Вот…
    Она порылась в сумочке, достала небольшую пластмассовую коробочку и протянула мне.
    — Это тебе… за хлопоты.
    Я открыл крышечку. Авторучка. С нарисованными иероглифами, красным дракончиком и кисточкой на конце.
    На конце у авторучки, а не дракончика.
    — Ты говорил, что приходится много писать.
    — Спасибо, Ксюх, конечно, но я бы тебе и так помог… Без базара.
    — Бери, бери… Мне будет приятно, что ты будешь писать моей ручкой… Пока, Пашенька.
    Она нехотя закрыла дверь, словно в квартире вместо спокойствия и уюта ее ждали ткацкий станок и надсмотрщик с плетью.
    Я ушел не сразу. Почему-то нутро царапало легкое чувство вины. Впрочем, какая вина? Попросила — проводил.
    Сам не знаю зачем, я приложил ухо к двери. Услышал, как она набрала номер стоящего в прихожей телефона.
    — Алло, Катюша… Мы дошли, всё в порядке… Спасибо за вечер. Ты очень понравилась Паше. И Игорь тоже… Нет-нет, он все время такой. У нас всё в порядке. Конечно, конечно, обязательно передам. Целую, спокойной ночи.
    Странно, она ничего не сказала насчет слежки… Блин, а что это вы делаете, благородный мистер Угрюмов? Подслушиваете чужие базары? Западло, товарищ старший лейтенант!
    Я вышел из подъезда. Посмотрел на небо. Сейчас сориентируюсь по звездам и выберу кратчайший путь в Герину гавань.
    Шучу, дорогу к приятелю я найду безо всяких звезд, даже в полной темноте. Скажу откровенно, соскучился я по нашим вечеринкам. Прекрасно устроен человек — вроде бы все осточертело, вроде все обрыдло, ничего нового не увидишь. А проходит неделя-другая, и снова тянет.
    Это я не только о гульбе. Но и об остальном. Например, о работе на урановых рудниках и лесоповале.
    Как идти? Через заброшенный футбольный стадион, что было бы короче, или дворами, дабы не нарваться на бродячих животных, любящих по ночам погонять мяч и покусать случайных болельщиков.
    Из открытого окна лились страдания солиста «Green Day» — «Разбуди меня, когда кончится сентябрь…» После певицы Макsим это самая популярная вещица в нашем трактире. Хотя и старенькая.
    И какого рожна Ксюха завела эти пустые разговоры про доброту и достоинства? Лучше б анекдот рассказала или про Голубеву. Что там еще в письме? Скучает по родным подворотням? В Канаде ведь ни одной нормальной подворотни нет. Все вылизано до тошноты, а что не вылизано — рекламой прикрыто. А эта фраза по телефону: «У нас все в порядке». У кого «у нас»? У меня с ней? И о чем вообще речь?
    Со слежкой опять же непонятно. Неужели она серьезно думает, что за ней кто-то будет следить? Хотя, если допустить, что она того, на учете состоит… Тогда всё объяснимо. Паранойя для подобной публики вещь обычная.
    Жалко Ксюху, человек-то неплохой…
    Пока я рассуждал, стоя как дурак возле ее подъезда, скрипнула дверь соседнего дома.
    Разумеется, я обернулся — не «хвост» ли?
    Паранойя, оказывается, передается воздушно-капельным путем.
    Мужичок. Невзрачный и серый, как моя жизнь. Лет тридцати, среднего т/с, рост выше ср. Лысый. Одет не от Кардена, питается не на Невском.
    Лысый?!
    Мужичок как-то подозрительно от меня шарахнулся. Словно любовник, застуканный другим любовником. Потупился, сделал шаг обратно, за дверь, но тут же притормозил. Нерешительно постоял, присмотрелся ко мне и лишь затем, переложив тяжелую спортивную сумку из одной руки в другую, наконец, вышел. Не оглядываясь, быстро, насколько позволял груз, двинул в противоположную сторону.
    Так… А Ксюха, похоже, не фантазерка. Неужели действительно следит? А в сумке что? Прибор ночного видения или крупнокалиберный бинокль? С крыши наблюдать. И направленный микрофон.
    Чего он оглядывается через секунду?
    Сейчас уточним.
    — Эй, приятель!
    Он не остановился, наоборот, прибавил. Типа, не слышал. Хотя в такую звездную и прекрасную ночь и слепой услышит. А я ненавижу, когда меня игнорируют как класс и не слышат.
    — Слышь, чудила! К тебе обращаюсь!
    Никакой реакции.
    Это уже наглость. Вдруг у меня проблемы какие, и я прошу психологической помощи? А он даже не оборачивается. Точно — на хвосте висел.
    Догнал, притормозил наглеца за плечо. «Сударь, не окажете ли честь выслушать меня?»
    — Алло, что со слухом?
    Он тут же повернулся и опустил сумку на асфальт. Я, хоть и не обладаю нюхом сомелье, но выхлоп от средства для мойки окон узнал. На зоне многие им догонялись… А сам вонючий, как сыр раклет. Да и личико не ведущего CNN. Не занимается общественно-полезным трудом. Чушкарь, одним словом, если не черт. Таким только под шконкой место.
    — Чё надо?
    Грубо.
    Я бы сказал, откровенно грубо.
    — Откуда так поздно?
    — А тебя колышет?
    В общем-то, не колышет. Скажу больше: если бы меня ночью спросили, куда, мол, держишь путь, я в лучшем случае послал бы любопытного на XXXL.
    Но я первым бросил перчатку и останавливаться не имел морального права.
    — Колышет. Поговорить хочу.
    — А кто ты такой? — Мужик уловил в моем голосе неоптимистические нотки и не рискнул на открытую конфронтацию.
    — Когда узнаешь, огорчишься, — уклончиво ответил я и нежно погладил нагрудный карман пиджака. — В сумке что?
    — Да так… Вещички забрал… От жены бывшей.
    Я бы на его месте заехал мне в морду. А этот начал оправдываться. А кто оправдывается? Виноватый.
    Я почувствовал прилив вдохновения.
    — Ночью?
    — Так днем я работаю…
    — Ну-ка, расстегни.
    Он опять проигнорировал мою просьбу.
    — Может, договоримся, а? — Мужик вытащил из кармана мятую сотню. — По-людски, а?
    Прикольная ситуация, согласитесь. Все равно как встретить в метро Абрамовича с картонкой: «Умерла мама, помогите на „Челси“». Подходите к совершенно левому гражданину, просите показать, что в сумке, а он вместо того, чтобы позвать на помощь или просто послать, протягивает сотенную. Прогуляйся эдак по дворам — и тысячную соберешь. Может, заняться этим промыслом?
    Я хотел было взять, но вовремя вспомнил, что в стране объявлена война с коррупцией.
    — В жопу себе засунь… Открывай по-шустрому!
    Мужик нагнулся к сумке и вдруг, развернувшись, сиганул в ближайший кустарник. Не поверите, но я сиганул следом! Причем, мозг спрашивал: «Что ты делаешь, Павел?» — но ноги бежали сами по себе. И гораздо быстрее, чем ноги мужика.
    Финишировали возле стадиона. Новый рекорд арены! Когда до ленточки оставались считанные секунды и беглец понял, что не уйдет, он повел себя не спортивно. Затормозил, развернулся и выбросил вперед кулак правой руки.
    Ага, помечтай, юниор!..
    Нырок вниз и ответная комбинация «корпус-лысая голова-корпус». Нокаут, без иллюзий.
    Потом я поставил его на ноги, заломал руку за спину и потащил назад, к сумке. Надо поторопиться, а то упрут несознательные сволочи.
    Интересно все-таки, что в ней? Чудеса шпионской техники?..
* * *
    До Геры я не дошел. Не знаю, что со мной случилось и почему вдруг расхотелось романтики и прочих телесных радостей.
    Но точно не потому, что пожалел денег на шампанское и водку (не подумайте, я не жмот). И не потому, что завтра утром на дежурство в трактир. Какая, блин, разница?
    Считайте, что я заразился от Ксюхи расстройством души, виноват — рассудка.
    Душа у меня и так расстроена.
    Тупо притащился домой, отключил мобильник и, не почистив зубы, упал на диван.
    Разбудите меня, когда кончится сентябрь.

Глава 8

    Сегодня была смена Жанны и ее ног. Жанна не опоздала. Керим тоже подошел к открытию. Как всегда. Проверить наличие личного состава, поделиться сплетнями и дать командирские указания нам и двум китайцам, сооружающим из досок летнюю площадку.
    Я разминался с обратной стороны трактира, боксируя с тенью. Тень была больше и расторопнее, я уступал ей по очкам, пропустив пару прямых в челюсть.
    — Привет, Паш.
    — Здравствуй, Керим!
    — Слыхал, что ночью было? Здесь, во дворах?
    Уловив ушами-локаторами волшебное слово «слыхал», из-за дверей тут же высунулись Жанна и Рената Литви… тьфу, повариха Людмила — любительницы горячих сплетен.
    — А что было-то?
    — Прикиньте, менты мужика поймали. Который катушки у лифтов снимал. И вместо того, чтобы нормально посадить, примотали скотчем к столбу.
    — К какому столбу? — уточнила Жанна. — Позорному?
    — Обычному, электрическому. У ног поставили катушку, а на грудь повесили табличку «Я воровал катушки в лифтах». Примотали на совесть — не вырваться. И рот залепили, чтоб не орал. Отвязали только часам к восьми. Так ему, пока у столба стоял, прохожие почки отбили и всё лицо расквасили. Разве так можно? Хуже фашистов! Те тоже партизанам таблички вешали.
    — Правильно сделали, — не поддержала босса Людмила, — у нас вон катушку сняли, пока до восьмого этажа с сумками доползешь, все здоровье на лестнице оставишь. А просто посадить — другие появятся. А так хоть уродам урок.
    — Надо пункты приемов металла закрывать, тогда и воровать не будут.
    — Я тебя умоляю, Керим… Их открывали не затем, чтобы закрывать.
    — А ты что скажешь, Паш?
    Что сказать? Если бы не скотч, который лежит в пиджаке, ничего бы и не случилось. Не жвачкой же мужчинку приклеивать. Я, в общем-то, не собирался этого делать. Но он сам в драку полез, по лицу хотел подло стукнуть, вот я и разозлился…
    А табличка — громко сказано. Кусок картонной коробки, на которой Ксюхиным подарком я начертал упомянутый текст.
    Да и выхода другого не было.
    Ментам сдавать западло — никто потом руки не подаст, а дети и старушки вслед плеваться будут.
    Но и не сдавать нельзя. Он же, гад, не успокоится и все катушки в районе перетырит, в том числе и в моем лифте. А так и волки сыты, и овцы целы.
    А что почки отбили, так это воля народная.
    Практически суд присяжных.
    «Статья 297 Уголовно-процессуального кодекса РФ, часть первая. Приговор суда должен быть законным, обоснованным и справедливым».
    — Паш, не слышишь, что ли?
    — Слышу… Задумался просто. Интересно, в Канаде воруют катушки от лифтов?
    — Где? В Канаде?
    — Да. Там же тоже есть лифты, значит, есть и катушки.
    — Хм… Катушки не только в Канаде есть. В Австралии, к примеру. Но, думаю, их не воруют. Их вообще нигде не воруют, кроме «нашей Раши».
    Тень победила нокаутом. Я вернулся на табурет. Жанна включила магнитолу, и из динамиков полился нежный голос Макsим, на который, словно бабочки на свет, полетели поэты, художники и режиссеры…
    Я недавно вычитал в научно-популярном журнале «Playboy», валяющемся в подсобке, что бабочки, оказывается, летят вовсе не на свет. Просто им кажется, что за ярким пятном находится еще большая тьма, и именно туда они и стремятся.
    Как еще много неизведанного в этом мире, и как здорово, что существуют научно-популярные журналы!..
    До полудня не случилось ничего, что могло бы вызвать читательский интерес. Ни разврата с малолетками, ни пальбы с трупами, ни интеллектуальных и гламурных разговоров, ни нашествия «иных» или вампиров. Откуда в Керимовском трактире иные? Здесь все свои.
    Я тщательно следил за порядком, когда отрывался от кроссворда. Чувствовал свою значимость, когда гость спрашивал у меня, где можно отлить. Я нужен людям, и это согревало. «Сортир — первая дверь направо. К вашим услугам фильтрованная вода и свежее полотенце. Все абсолютно бесплатно. Отливайте».
    В принципе, настроение было солнечным, как майский денек за дверьми. И испортил мне его напарник Булгаков. Заскочил, типа, за сандвичем. Знаю я эти заскоки, после них лет пять изжога мучает от перловки. Нет, чтобы премию мне выписать за пойманного катушечника. А он опять за старое.
    — Здравствуй, Паша… Надеюсь, ты уже принял единственно правильное решение?
    — Ты о чем, командир?
    — Не о чем, а о ком. О приятелях твоих Суслятине и Тихоне… Или еще о ком-нибудь. На твой вкус.
    — Послушай, я устроился на работу, никого не трогаю, никуда не лезу. С Герой не бухаю. Почти. Откуда я знаю, чем он занимается?
    — Не тараторь… Зато я знаю, что ты работаешь тут без оформления и что бегаешь от армии. Вполне достаточно для изменения твоей биографии в худшую сторону. И не смотри на меня волком! Я не для собственной радости с тобой эти разговоры веду. Кто-то убегает, кто-то ловит. Диалектика.
    Тоже мне философ. Знаю, как вы ловите. Рассказали вчера. Послал Бог напарничка… Может, привет ему передать от рыжего прокурора? Сказать, что я на того работаю. Глядишь, отстанет. Жаль, перед Ксюхой засвечусь.
    — Скажи-ка, дядя, а где ты был вчера в девять вечера?
    Оба-на! А это ему зачем?
    — В связи с чем интересуемся?
    — Давай без понтов… Раз спрашиваю, значит, надо.
    Может, он уже созвонился с прокурорским и теперь глумится?
    — Пруд наш знаете? Ротанов на ужин ловил.
    — Поймал?
    — Нет. Не клевало. Подкормить забыл.
    — Как насчет прогуляться до отдела и поговорить в рабочей обстановке?
    — Слушай, командир, объясни, чего тебе от меня надо? Гулял я вчера вечером. С девуш…
    Блин, он же Ксюху дернет. Ему не в падлу. Будет очень стыдно.
    — В смысле… Просто гулял. В парке. С тенью боксировал.
    — С девушкой, говоришь? Хм… — Его ухмылка напомнила мне о лесоповале. — Что за девушка?
    — Да так… Познакомились на дискотеке. Машей звать.
    — Телефончик не дашь Машин?
    — Не запомнил… Можно все-таки узнать, к чему эти вопросы?
    — Можно… Вчера как раз рядом с парком на дамочку напали. Кастетом по лицу и сумочку выпотрошили. У дамочки глаз вытек… Тяжкие телесные.
    Ага, это он про того орла, который… Меня, что ли, подозревает?
    — Поэтому телефончик продиктуй. Машин.
    Ксюха спрашивала, как проверяют на причастность. Вот так и проверяют. Сначала словом, потом делом.
    Как бы не повесили на меня чужие подвиги. С них станется…
    Диалектики, shit… Добролюбовы-Булгаговы-Толстые.
    — Командир, матерью клянусь, не я это!
    — Не поверишь, чем мне только ни клялись. И матерьми, и детьми, и выкидышами. Не прокатит. Телефончик надежней.
    — Слушай, я только работу нашел, на хрена мне девок потрошить? Телефончик дать могу, не вопрос… Но… У меня серьезно с ней. Она пока не знает про изъяны в биографии. Потом сам признаюсь… А пока… Спугнешь. Тогда точно сорвусь. Будь человеком.
    Меня выручила Жанна, протянув Булгакову завернутый в салфетку сандвич. (Мышьяк не забыла?)
    — Еще что-нибудь желаете? Пепси, чай, кофе?
    — Нет, благодарю. — Опер положил на кассу мятый полтинник. — Короче, Паша, я деньков через десять снова заскочу. Прикинь насчет приятелей своих. Весенний призыв в разгаре…
    Забрав сандвич и сдачу, он отвалил, не став дальше выпытывать номер телефона. Ха-ха-ха, обманули дурака на четыре кулака! Завтра я снова выйду на охоту! У-у-у!!!
    — Кто это? — тут же начала допрос любопытная Жанна.
    — Так, коллега.
    — Тоже администратор?
    — Можно сказать и так.
    Не успел я прийти в себя от первого визита, как минут через тридцать последовал второй. И не менее солнечный. Это был Тихоня. Как всегда скромный, как всегда спокойный. Не буду останавливаться на описании его внешности, что, вы смотрящих по району не видели? Сама изысканность. Не знаю даже, кому я был больше рад, ему или Булгакову. Начал Тихоня, как предыдущий визитер. Правда, предварительно жестом пригласив меня за кулисы.
    — Здравствуй, Паша.
    — Привет, Тихоня… Сандвич, шаверма, попкорн? Комплексный обед?
    — Не называй меня Тихоней. Я Федор Андреевич Тихонов. Для тебя, во всяком случае… Что, в халдеи записался?
    — Администратором.
    — Да как ни назови, всё одно — обслуга… Ты ведь не шестерка по жизни, Паш. Платят-то хоть достойно?
    Я назвал сумму с учетом налога на добавленную стоимость. Чего вилять, Тихоня наверняка всё пробил. Это его хлеб. И вода. Всё пробивать.
    — Небогато… — вздохнул Тихоня. — Жадный твой гурген.
    — Это реальные расценки. Если задрать планку, рынок рухнет. — Я попытался отшутиться, ибо по лицу Тихони понял, что настроение у него не карамельное, и пришел он вовсе не за попкорном.
    — Ты про должок не забыл? — не улыбнулся шутке Федор Андреевич. — Или, думаешь, я тебе общественные деньги подарил? Теперь посчитай, когда ты со своим жалованием их отдашь. Минимум через год. А мы вроде побыстрее договаривались…
    Что любопытно, о сроках мы вообще не договаривались. «Бери, Паша. Как сможешь, так отдашь». Тихони слова. Отвечать должен. Об этом я ему толсто и намекнул.
    — Я от своих слов не отказываюсь, — подтвердил смотрящий. — Только мы не о шестерках базарили, а о нормальных людях. Усекаешь? Нормальным людям здесь делать нечего… А опер-сука чего приползал?
    Силён! Уже знает! Ему бы корреспондентом CNN работать. Или «Вестей» на крайняк. Неужели Жанка цинканула? Не исключено, что подслушала нашу с Булгаковым болтовню. Поэтому лукавить смысла нет.
    — Про тебя спрашивал. Предлагал сдать в обмен на армию.
    — Правильно… Молодец, не обманул. Не совсем, значит, чужой. В общем, Паша, хочешь шестеркой оставаться — гони долг. Или нормальным делом займись. Не для того тебе на зоне помогали, чтоб ты тут двери чертям и петухам открывал.
    Про нормальное дело я не уточнял.
    Понятно, какое дело. Станок, поле, кульман!
    И ведь возразить нечего. Должок на язык давит.
    — Когда надо отдать?
    — Десять дней. Потом побегут проценты. Сказать, какие?
    Они, наверное, с Булгаковым сговорились. В паре работают.
    — Догадываюсь. Я отдам.
    — Ну, гляди…
    Придется искать деньги. Против Тихони мои боксерские навыки бессмысленны и бесполезны. Сам он меня на ринг не вызовет. Есть у него теневые «торпеды», которые умеют все. Так зарежут, что и не почувствуешь. Или пристрелят, будь ты хоть Костя Цзю или трижды Валуев.
    «Сегодня мы провожаем в последний путь Пашу Угрюмова — замечательного человека без трудовой книжки…»
    — Еще один косяк на тебе, кстати.
    Неужели про катушечника уже знает? Оперативная память — миллион гигабайт.
    — Какой еще косяк?
    — Костика зачем обидел? С восьмого дома? Он тебе ничего плохого, а ты ребро ему сломал.
    Так… Ксюхин сосед, выходит, под Тихоней, пардон, Федором Андреевичем Тихоновым, ходит. Не Ксюха же смотрящему про мое дознание рассказала… Как бы этот крысеныш ей про меня не брякнул по злому умыслу.
    — Крысить не фиг.
    — Он не крысил. Он, в отличие от тебя, правильным делом занимается.
    Я не стал спорить. Тихоне ничего не докажешь. Он двинулся на своих понятиях, как Ксюха на китайской поэзии, как правительство на национальных проектах.
    На самом деле понятия Тихоню не сильно колышут. Просто если их не будет, он перестанет быть Тихоней. Вот и выдумывает всякую пургу про нормальных и не нормальных людей. Можно подумать, сам он все эти понятия блюдет.
    — Мне что, перед ним извиниться?
    — Извиняться не надо, он не той масти. Просто не мешай.
    — Передай, что, где живут, не гадят. Пусть завязывает.
    Тихоня ничего не ответил. Поднял брошенный китайцами на землю молоток и переложил на деревянный настил. Сразу видно: заботливый и порядок любит. Как там Веселова говорила? Достоинства человека — это хорошо замаскированные недостатки.
    — Десять дней, Паша… Десять дней!
    Думаю, что даже если я уйду от Керима, срок не увеличится. Это плата за отступления от правил. Стало быть, надо искать деньги. Единственный реальный кредитор — Керим, но он скажет, что налички в обороте нет, все ушло на стройку летней площадки. У матери тоже ничего. Хоть иди и грабь. Да, это вам не Канада.
    Сам виноват, нечего было деньги брать. Но кто в моем положении не взял бы? Человек слаб. Очень слаб.
    И что делать? Есть вариант! Надо сдать Булгакову Тихоню и убить этим двух зайчиков. Пускай между собой разбираются.
    Жаль, не получится. Про Тихоню ничего конкретного не знаю, кроме того, что он Тихонов Федор Андреевич. А ментам нужна конкретика.
    Или уснуть. А проснуться, когда кончится сентябрь, и все само собой рассосется. Или спровоцировать войну с Канадой, а начнется война, Тихоне и Булгакову будет не до меня. Они по призыву на фронт уйдут.
    Подобные, несомненно, конструктивные идеи я прокручивал в голове до трех дня. А в три позвонила Веселова. Я не хотел отвечать, увидев ее номер. Опять куда-нибудь впутает. Но она не сдавалась. Пришлось снимать.
    — Привет, Ксюх. Что-то случилось?
    — Нет, Пашенька! Наоборот! Представляешь, позвонил тот клиент и попросил прощения!
    — Да ладно… А зачем?
    — Наверное, увидел тебя и испугался!
    Отличный комплимент! Спасибо.
    — Значит, за мной все-таки следили, представляешь! Спасибо, что проводил!
    Может, у нее денег стрельнуть? Вдруг, занык есть на черное завтра? По уху-то не ударит. Тем более я ей когда-то место уступил.
    — Да не за что… Слушай, Ксюх, у меня тут проблемы… Я деньги казенные проворонил. В смысле: потерял в метро. Не верну, возбудят дело по халатности и уволят.
    — Ой, беда-то какая… Сколько, Пашенька?
    Я назвал сумму.
    — Ой, у меня столько нет… Но я могу спросить. Когда нужно отдать?
    — Через десять дней.
    — Я попробую у Сергея Геннадьевича в колледже занять. Он меня уже как-то выручал. Правда, не такой суммой, но я попытаюсь.
    — Я рассчитаюсь до декабря. Зуб даю. То есть честное слово.
    — Я обязательно поговорю и завтра перезвоню. Не расстраивайся. Я тоже как-то казенные деньги потеряла, чуть с ума не сошла.
    Это не удивительно, что потеряла.
    — Спасибо, Ксюх.
    — Ой, да не за что!
    Голосок у нее бодрый. Может, и правда найдет?
    Керим, как я и предполагал, с кредитом не помог, хотя морально поддержал. А это гораздо важнее денег. Что деньги — бумага! А доброе слово помогает смотреть на мир с улыбкой. Вот и певица Макsим про это поет…
    Сволочи, весь день испортили. И даже ноги Жанны не помогают. Не пойти ли вечером к Гере, на его ноги посмотреть. Он, наверное, обижается, что вчера обещал прийти, а не пришел. Нет, как-то не тянет…
    Отвлечься от негативных мыслей не удавалось. Как назло, никто из гостей не буянил, не обсуждал вслух по мобильнику прозу Джеймса Джойса и не приставал к Жанне. Словно сговорились или догадывались по моему блаженному лицу, что мне надо срочно выплеснуть энергию на окружающих, дай только повод.
    Домой я вернулся около полуночи. Мать еще не спала, валяла пельмени. С того дня, как я работаю у Керима, она не пилит меня по-крупному, а если и пилит, то по всякой бытовой ерунде, вроде брошенных носков или отсутствию у нее внуков.
    — Слышал, ворюгу кто-то поймал, который катушки снимал.
    — Какие катушки?
    — В лифтах. Привязали к столбу и табличку написали — я ворую катушки… И правильно сделали. От милиции толку никакого. Каково пенсионерам на десятый этаж пешком подниматься? Теперь другим неповадно будет.
    Спасибо, мама, что поддержала. А то я все мучаюсь, не напрасно ли? Интересно, на сколько эпизодов его Булгаков расколол? Поднимет теперь свою раскрываемость. И шефа ихнего не скинут. Как, однако, все связано в этом непростом мире. Жаль, что осознание данного факта не прибавляет наличности в бумажнике.
    — Ма… Мне деньги нужны. Долг вернуть. У тебя ничего нет на черный день?
    — Сколько?
    В очередной раз за сегодняшний день вынужден назвать ненавистную мне сумму.
    — Ты с ума сошел! Зачем ты столько занимал? И на что потратил?
    — На монпансье с барбарисками. Какая разница, главное — потратил. И если не верну… Возможно все.
    Мать вытерла вспотевший лоб, оставив на нем мучной след.
    — Паша, у меня нет таких денег. Даже половины…
    — Жаль… Ладно, не заморачивайся. Сам разберусь.
    Я ушел в свою комнату. Спать не хотелось. Но спать надо, мозг должен отдыхать. Где там снотворное? Вот оно — Тао Юань-мин. Сделано в Китае, высший сорт. Пейзажная лирика.
Правду в сердце взращу
Под соломенной кры…

    Хр-р-р…
* * *
    Утром Керим встретил меня на пороге заведения, прямо под рекламой «Самого лучшего охранного предприятия». Был он неподдельно встревожен и зол одновременно.
    — Здравствуй, Паша. Беда пришла в наш трактир!
    «Злой дракон перекрыл арык с пивом, и нет в ауле храбреца, который бы с ним справился!»
    — Что такое?! Война с Канадой?
    — Хуже! Телевизор вчера смотрел?
    — Кулинарный поединок?
    — Новости! Президент выступал!
    У Керима тоже паранойя. Лично президент АОЗТ «Россия» вспомнил про его кафе, обитое финским оргалитом.
    — И что? Шаверму не любит?
    — Он сказал… — азербайджанец промокнул салфеткой вспотевший лоб, — он сказал, что надо дать по рукам чиновникам, обирающим мелкий и средний бизнес. Это беда, Паша! Большая беда!
    — Не въехал. Какая беда? Они же действительно задолбали.
    Лицо работодателя отобразило страдания всего человечества со времени его появления.
    — Он для красного словца ляпнул, а нам отдуваться! Они же сегодня всем гуртом прибегут! Не отобьемся.
    Я так и не понял, кто и зачем должен прибежать к Кериму, но уточнять не стал, боясь выглядеть человеком, не разбирающимся во внутренней политике родного государства.
    — У тебя трудовая есть? — спросил азербайджанец, хотя наверняка знал ответ.
    — Да на кой она мне?
    — Плохо. Пойдем, договор хотя бы составим.
    Он энцефалитным клещом вцепился в мою руку и потащил в подсобку. Видно, и правда угроза была смертельной.
    — Запомни: ты у нас третий день, — инструктировал Керим на ходу, — никаких денег еще не получал. Работаешь по договору, без трудовой. Сейчас на испытательном сроке. Гражданство у тебя какое?
    — Канада, блин! Заброшен в Россию на разведку.
    — Паша, мне не до смеха!..
    — Да наше гражданство, наше. Местные мы.
    — Ай, молодца!
    В подсобке он положил передо мной лист оберточной бумаги и предложил написать заявление о приеме на работу.
    Мне тут же вспомнился вчерашний разговор с Тихоней.
    Выходит, вместо того, чтобы свалить, я, наоборот, — пишу заявление о приеме. Да еще с испытательным сроком.
    Двойной косяк.
    — Это обязательно, Керим?
    — Иначе тебе придется уйти.
    Уходить не хотелось. Опять болтаться в поисках приключений и заработка?
    Ладно, косяком больше, косяком меньше.
    Напишем, чернил не жалко.
    Керим свернул заявление, сунул в мужскую сумку «Prada» и велел мне идти в залу.
    Зал сверкал рекламной чистотой. В углу валялись изможденные мистер Мускул, мистер Проппер и крошка Sorty. Уставший Domestos добивал последних микробов наповал. Тяжелая, видно, выдалась ночка.
    Жанна в белоснежном фартуке («Лоск»!), также рекламно улыбаясь, занимала исходную позицию за прилавком. Обычно из нее улыбку клещами тащить надо, а тут сама…
    Растянутый вдоль зала алый кумач со словами «МИР, ТРУД, МАЙ» поднимал аппетит и настроение.
    Чувствую, Керим не шутит.
    Хорошо, что я сегодня погладил брюки и почистил боты, а то выглядел бы дурак дураком среди окружающих меня красот.
    Первыми примчались пожарники. Вернее, пожарные инспекторы. Двое, с папочками. Ровно в одиннадцать, едва я поменял табличку «CLOSED» на «OPEN».
    Керим встретил их с огнетушителем в руках. Но это не помогло, огнетушитель оказался просроченным на два дня. Помимо этого схема эвакуации при пожаре устарела, запасной выход не имел соответствующей таблички, а унитаз — противопожарного сертификата.
    Возмущенные инспектора пригрозили отправить материалы проверки в районный суд для вынесения решения по существу.
    С вероятностью девять к одному можно предположить, что суд обяжет устранить выявленные недостатки в месячный или двухмесячный срок. В течение которого трактир, естественно, функционировать не будет.
    Мгновенно подсчитав возможные убытки, Керим тут же сунул руку в закрома. А говорил, денег нет…
    Предложенной сумме пожарники удивились. Еще бы: сам президент объявил войну чиновникам. По-президентски надо и платить. Накиньте-ка за риск…
    Следом за «огнеборцами» примчалась пара из санитарно-эпидемиологической инспекции. Как ни старались мистер Проппер, мистер Мускул и крошка Sorty, спасти Керима им не удалось. Угрозу закрытия удалось устранить еще одной порцией денежной наличности и двумя обильными обедами с выпивкой.
    В течение следующего часа нас посетили: представители районного комитета по архитектуре и строительству («Не мешает ли деревянная площадка проходу граждан и не портит ли внешний облик Северной столицы?»), торговая инспекция («Не нарушаете ли вы антимонопольное законодательство?»), экологическая служба («Не превышают ли выбросы кухни в атмосферу предельно допустимые нормы?») и санитарная милиция. Чем она отличается от санитарно-эпидемиологической инспекции, ее сотрудники не знали и сами, но денег запросили в два раза больше. Видимо, за звания. Все-таки офицеры, а не фраера гражданские…
    Когда в зал вошла очередная пара в костюмчиках и с папками, несчастный Керим сполз вдоль стены и застонал, словно раненый. Но прежде чем потерять сознание, он успел протянуть руку и прошептать: «Спасай, Паша. Я пустой…»
    Я решительно вышел из-за прилавка. Один из господ, муж лет пятидесяти с признаками похмелья на лице, тут же подошел ко мне и, не поздоровавшись, спросил:
    — Кто хозяин?
    — Ранен… Я вместо него. Покушать не желаете?
    — Нет… Кто это поет?
    Он показал на висящий над стойкой динамик магнитолы. По всей видимости, он был в паре старшим.
    — Ну, вообще-то, Макsим, — слегка растерялся я, не угадывая направления его мыслей.
    — А вы заключили с ним или с обществом по защите авторских прав договор об использовании фонограммы?
    — Это она.
    — Кто?
    — Макsим.
    Господа переглянулись, затем вслушались в песню.
    — Какая разница? — вступил второй. — Так есть у вас договор?
    — Нет, — без выкрутасов ответил я.
    В этот момент певица Макsим уступила место ребятам из «Green Day».
    — А с этим у вас есть договор?
    Я представил, как бедный Керим приезжает в Соединенные Штаты Америки, находит солиста «Green Day» или их директора и предлагает составить договор. «Слушай, друг… Можно, твой музыка будет играть в моем кафе без названия, а? Ты не подумай, у меня хороший кафе, возле ж/д станции. Оргалитом обито финским. Шаверму готовим, хачапури, пиво „Балтика“ разливаем. Будь человеком, друг, подпиши бумажку…»
    А солист ему отвечает по-английски, с арабским акцентом: «Конечно, уважаемый! Пускай играет мой музыка в твой кафе на здоровье! Давай свою бумагу!»
    И Керим протягивает ему кусок оберточной бумаги, примерно такой, на котором я писал заявление о приеме на работу.
    И потом они целуются, обнимаются и вместе поют «Азербайджанец с афроамериканцем братья навек».
    — Нет у нас договора, не успели подписать. Они живут далеко.
    Старший с видом римского триумфатора достает красную книжечку.
    — Комитет по защите интеллектуальной собственности… Вы нарушаете действующее законодательство. Используете фонограмму в коммерческих целях без ведома автора и не отчисляете ему соответствующих процентов.
    Бедная, несчастная Макsим… Как же она проживет без Керимовских процентов? А уж про «Green Day» я и не говорю. Вообще с голоду помрут в своей Калифорнии или где там они… Придется на улицах петь или в подземке по вагонам ходить.
    В отличие от Керима, я не полез за пазуху. У меня там нет ничего, кроме справки об освобождении.
    — И что вы предлагаете? Передать через вас?
    — Мы имеем право вас оштрафовать, — жестко заявил старший, просверлив голодным взглядом барную стойку, — на значительную сумму.
    — На какую?
    — Очень значительную, — уточнил второй. — В зависимости от МРОТ.
    — Штрафуйте, — зевнув, ответил я. — Деньги всё равно не мои.
    Господа озадаченно переглянулись.
    — Но… Мы можем вам помочь… И решить вопрос без штрафных санкций.
    Сразу видно: юрист. Как изъясняется!
    Оба застыли, глядя мне в глаза, словно дрессированные собачки. Не даст ли хозяин сахарку? Не даст. У хозяина скверное настроение, да и сахарку нет.
    — Не, лучше штрафуйте. Готовы понести наказания в МРОТах. Для певицы Макsим нам ничего не жалко.
    Защитники авторских прав откровенно загрустили. Так откровенно, что захотелось показать им смешную рожу. Или налить водки.
    — Вы нас вынуждаете… Подумайте… Всегда можно договориться по-человечески, мы не звери. Не обязательно всё мерить деньгами…
    А чем? Спиртом? Так тебе волю дай, весь коньяк из бара выжрешь.
    Мне надоел этот водевиль. В принципе, вырубить обоих хватит двух ударов. А потом привязать к столбу с соответствующей рекламой. Но нельзя. Я не вышибала, а администратор. К тому же скотч закончился.
    — Штрафуйте.
    Я развернулся и направился к насиженной табуреточке.
    Переминаясь с ноги на ногу, они постояли еще с полминуты, после чего как-то незаметно исчезли.
    Просто растворились в воздухе, словно привидения, погрозив на прощание пальчиками.
    — Ну, что? Кто это был? — выглянул из подсобки раненый Керим.
    — Комитет по защите интеллектуальной собственности.
    — Вай, шайтан… Я про таких и не слышал. Что им надо?
    — То же, что и остальным.
    — Всё! Я закрываюсь! Лучше картошку продавать. Одни убытки. Сволочи. Рэкетиры поганые… Даже холестерин подскочил…
    Азербайджанец достал из холодильника несколько кубиков льда и положил на свои кудри. Вода потекла по его крючковатому носу, перемешиваясь со слезами.
    — Керим Файзилович, в пакетик лед положите, чтоб не текло. — Заботливая Жанна протянула полиэтиленовый пакет.
    — Что делать, Паша, что делать?
    — Есть вариант. Правда, не знаю, насколько он тебя устроит.
    — Говори…
    — Не давать.
    Керим посмотрел на меня недоверчиво, словно инспектор ГИБДД на пьяного водителя, прикидывающегося трезвым.
    — Как?.. Это же… Нельзя… Ты с ума сошел… Они же…
    — Что они?
    — Всё, что угодно…
    — А ты попробуй!
    — Ой, Паша, — вмешалась Жанна, — ты больше такое никому не советуй. Мы-то свои люди, поймем. «Не давать…» И полчаса не продержимся. Им же тоже есть надо.
    Если рассуждать абстрактно, Жанна несомненно права. Минимум половину заказов она не пропускает через кассу. Соответственно, чиновники получают меньшую зарплату и добирают свое взятками из той же кассы.
    Замкнутый круг.
    Но если рассуждать конкретно, я как человек, далекий от экономики, имею острое желание дать им в рожу. И приклеить к столбу.
    Я не успел возразить — в трактире появились очередные визитеры. Те же костюмы, те же папочки…
    Керим убрал лед с темени и истерично засмеялся. Гости, осмотрев зал, молча присели за центральный столик. Жанна тут же взяла меню и вышла к ним.
    — Здравствуйте… Желаете пообедать? Или что-нибудь выпить?
    Мужчины, не поздоровавшись, взяли меню и принялись изучать.
    Я не считаю себя великим физиономистом, но с определенной уверенностью мог бы сказать, что ни тот, ни другой не относились к отряду «чиновничьих». Либо относились, проведя перед этим по несколько лет стажировки в учреждениях закрытого типа, вроде нашей Псковской колонии.
    Визитеры взяли по комплексному обеду и бутылку дорогой водки. Через три минуты заказ был на столе. Но вместо того, чтобы приступить к трапезе, гости почти в унисон произнесли знакомую до икоты фразу:
    — Бугор кто? То есть хозяин?
    Керим тут же вышел в зал.
    — Какие-то проблемы?
    Опять красные корочки.
    — Общество по защите прав потребителей, нах… У нас к вам несколько претензий, нах… Короче, почему барышня так далеко стояла, когда мы заказывали, нах? Я, чего, кричать ей должен?
    — Но… — растерялся Керим, — надо было попросить, она бы подошла.
    — Я сюда поесть пришел, а не кричать. Второе, нах… Почему на ней бирки с именем нет, и почему приборы не завернуты в салфетки?
    — Мы не заворачиваем. Они одноразовые.
    — Какая разница? Это элементарное неуважение к клиентам.
    — Короче, — подытожил второй, — или протокол, или… думай.
    Ребята не стеснялись и не прятали глаз. Да и чего стесняться? Мы живем в АОЗТ «Россия». Выживает наглейший.
    Керим обреченно посмотрел на меня.
    «Ну, кто был прав? Попробуй, не дай. Сожрут без кетчупа».
    — Момент, — я встал с табуретки и подошел к проверяющим, — можно ваши кси… документы еще разок?
    Не знаю, что на меня нашло. Неужели тлетворное влияние китайской поэзии? Еще месяц назад в подобной ситуации я бы даже не вытащил изо рта зубочистку. Ментовские прихваты — это дело Керима. Хочет, пусть платит. У меня свой геморрой. И не один.
    — Мы уже показали, нах, — нервно ответил первый.
    — А мне не видно издалека. Близорукость минус сто.
    Он зачем-то оглянулся на дверь, затем сунул руку за пазуху.
    — Держи.
    На пальце его руки я заметил след от выведенной наколки.
    Чиновники с большой дороги.
    ООООО «Общество защиты прав потребителей».
    Номер удостоверения, фото владельца, печать, дата выдачи, подпись начальника.
    Все вроде бы нормально.
    Если не считать, что ксива — от первой до последней буквы — липа.
    Это видно даже без лупы. Я таких «мандатов» с десяток отпечатаю на цветном принтере, даже не последнего поколения. Притом, что не очень хорошо владею компьютерной грамотой.
    — А от кого защищаем потребителей?
    — От недобросовестных предпринимателей, нах… Еще есть вопросы?
    — Есть. Когда было восстание Спартака? Шутка… Телефончик начальника дайте.
    — Зачем?
    — Узнаю, как настроение. И где вы сейчас должны находиться.
    — Обойдешься, — мужик протянул руку, — документ верни.
    — Жанна, — я повернулся к стойке, — вызови, пожалуйста, милицию. Вилки им в салфетки не завернули… Сейчас разберемся, кто что заворачивать должен.
    Жанна кивнула и вытащила из фартука мобильник.
    Не успела она набрать вторую цифру, как произошла сцена, украсившая бы любой отечественный ситком вроде «Прекрасной няни». Проверяющие, словно по команде, вскочили со стульев и метнулись к выходу, прихватив со стола бутылку водки.
    Через четверть секунды мы остались в зале втроем.
    — Они чего, не настоящие? — Керим вышел из гипнотического транса.
    — А ты уверен, что прежние были подлинными? Держи, — я протянул ему липовую ксиву, — тоже будешь защищать потребителей. Фотку только переклей.
    — Может, зря ты? Они трактир не спалят?
    — Предлагаешь догнать и извиниться? Не волнуйся, если спалят, я построю новый за свой счет. Успокойся, Керим. Это обычные разводилы, они на открытый криминал не пойдут. К тому ж не с пустыми руками ушли. Позвони соседям, кстати, предупреди.
    — А милицию-то вызывать? — очнулась Жанна.
    — Не надо. Еще денег за вызов попросят. Или обеды халявные. Керим и так на нулях. А впереди день. Неизвестно, кого еще принесет.
    — Вот им! — Азербайджанец согнул руку в локте. — Пускай проверяют! Ни копейки больше не дам!
    — Да не принимай ты так близко к сердцу, — я вернулся на табуреточку, — совсем не давать не получится. Во, глянь, снова пожарники идут. На второй круг заходят. Бомбардировщики… Жанна, а бирку действительно прицепи. У нас солидное заведение, а не забегаловка.

Глава 9

    Без четверти шесть случилось чудо. В трактир заглянула молодая и высоконравственная брюнетка лет двадцати.
    Нравственность ее была так высока и стройна, что все присутствующие в зале, в том числе и Жанна, застыли, словно на стоп-кадре. И даже я, человек, закаленный в застенках, автоматически привстал с табуреточки. Неужели это всё натуральное? Все свое? Неужели здесь не поработала рука пластического хирурга?
    А какие глаза! Они глубоки, как тексты песен Макsим.
    А ноги! При их виде хочется сделать что-нибудь доброе, светлое, волшебное…
    И одежда от ведущих производителей соответствует — облегает точно по контурам, подчеркивая малейшие нюансы туловища.
    И красный спортивный «мерс», из которого она вышла, говорит о прекрасном вкусе.
    Что такая дива могла забыть среди финского оргалита и пластиковых столиков? Шаверма? Комплексный обед? Приятное общество? Ни одна из версий не выдерживает критики.
    Барышня присела за свободный столик у окошка, небрежно положила ключи от машины и промурлыкала Жанне:
    — Одно экспрессо… Без сахара.
    Слово «эспрессо» она почему-то произнесла через «к» и в среднем роде. Это говорило о нестандартности мышления и творческой натуре.
    Затем гостья достала мундштук, тонкую сигаретку и, закинув ногу на ногу, закурила. И, несмотря на то, что в зале было много детей, никто не сделал ей замечание. (Вместо пепельницы, кстати, она использовала солонку.)
    Видя, что Жанна зашивается, я решил помочь и отнести кофе сам.
    — Благодарю, — улыбнулась брюнетка.
    — Может, еще что-нибудь? — Я ненавязчиво присел напротив.
    — Нет, спасибо. — Отказ не был категоричным и жестким, что позволяло продолжить общение.
    — Впервые у нас?
    — Да… Ехала с выставки и вдруг ужасно захотелось кофе. О! — Она сделала глоток. — Какое хорошее экспрессо!
    — Жанна недавно из Палермо, проходила стажировку в элитном ресторане. У нас очень строгий отбор кадров.
    — Ах, Испания!.. Это чудо!..
    — Согласен… Каждый раз приезжаю и каждый раз удивляюсь… А как вас зовут, если не секрет?
    — Злата, — певуче ответила она.
    — А я Роберт, — тоже пропел я. — Очень, очень приятно!
    Окружающие смотрели на меня с нескрываемой завистью. Да, я молод, красив и удачлив. Стильно выгляжу. Но кто мешает вам жить по фэн-шую?
    Мы поболтали о новинках машиностроения, затем перешли к экономической теме. Не пора ли снизить налог на добавленную стоимость? И оба согласились, что давно пора.
    Я заказал ей еще один кофе. За счет заведения. А себе взял коньяку, хотя на работе блюду трудовую дисциплину.
    Да! Голливуд, в чистом виде Голливуд! Прекрасная дочь миллионера случайно заходит в забегаловку, где знакомится с простым рабочим парнем, недавно отмотавшим срок за преступление, которого не совершал. Никто ему не верит, а она поверила… И возникла большая и крепкая любовь на широком экране. Особенно режиссеру удались постельные сцены, с компьютерными спецэффектами.
    Штампы, конечно, но вся наша жизнь, как плохое кино — сплошные штампы. Сборы — $20 млн за первую неделю проката… Сиквел давай, сиквел!
    Всё плавно шло к хэппи-энду. Но режиссер-интриган заложил в сценарий мину. Когда я напряженно следил за рассказом Златы об устрицах, которыми она отравилась на острове Бали в пятизвездном отеле, подло и исподтишка запиликал мой сотовый.
    — У аппарата!
    — Пашенька, привет. Это я.
    Веселова… Как нельзя кстати. Голос — чистый изумруд.
    Я извинился перед Златой и отошел к табуреточке.
    — Привет. Слушай, у меня сейчас допрос. Очень важный свидетель. Ты не могла бы перезвонить через часик?
    — Я буквально на минуточку. Я нашла для тебя деньги… Мы не могли бы где-нибудь пересечься?
    О, это хорошая новость. Жизнь определенно налаживается.
    — Спасибо… Сейчас прикину.
    Быстренько, быстренько соображаем. Вообще-то, я, как глубоковоспитанный супермен, должен сначала выслушать предложение дамы, пусть даже одноклассницы, и подстроиться под нее. Тем более, в деньгах интерес мой.
    — А где тебе удобно?
    — Ну, вообще-то, — с легким смущением ответила Ксюха, — у меня… Часов в девять. Раньше не смогу, на работе зависну. Но, если хочешь, я подойду, куда скажешь…
    — Нет, нет… У тебя, так у тебя — не вопрос! В девять буду. — Я не стал возражать, ибо хотел побыстрее закончить разговор и послушать продолжение истории об отравлении устрицами.
    Я отключил связь и повернулся в зал. Первое, что я увидел, — злорадное лицо Жанны, убиравшей столик Златы.
    От кого угодно, но от Жанны я подобного злорадства не ожидал. Ничего плохого я ей пока не сделал. Остальные, в том числе дети, не скрывали радости. Смеялись и показывали на меня пальцем. Как вы поняли, гостьи в трактире уже не было. Все, что от нее осталось, — две грязные чашечки и солонка с пеплом и окурком. Исчез и «мерседес». Увез на Бали. Такие повороты сюжета заставляют задуматься о диалектике. Не всё то красное, что фэн-шуй, в смысле — наоборот.
    Впрочем, стоит ли расстраиваться из-за подобной ерунды? Мало ли кто еще травился устрицами?.. Ну, Ксюха, блин… Умеешь ты раскрасить жизнь.
    — Роберт, за кофе ты платить будешь?
    — Да. Скидку сделай, как постоянному клиенту. Ты берешь кредитки «MasterCard»?
    Интересно, зачем она все-таки сюда приезжала? Неужели на халяву «экспрессо» попить? Могла бы что-нибудь посерьезней заказать. Жареную кукурузу, например.
    И с какой выставки она возвращалась? Не иначе с выставки за дверь. Шаромыжница дешевая.
    Остаток рабочего дня я провел в раздумьях, слушая голос сердца и певицу Макsим. А действительно ли была нужна миллионам советских людей перестройка? Все эти реформы, экономические эксперименты, Чубайс?.. Чтобы в один прекрасный момент отвернуться буквально на минуту и тут же узнать свое место.
    Да, раньше такое и представить было невозможно. Режим моментально встал бы на защиту простого рабочего человека. Показал бы устриц жареных. Гад ты, Чубайс! Во всем виноват!..
    Без четверти девять я предупредил Жанну, что исчезну буквально на полчаса по семейным обстоятельствам, и отправился к Веселовой.
    В принципе, если она действительно нашла деньги, не так уж все и плохо. И даже Чубайс не выглядит таким чудовищем.
    Она встретила меня знакомой грустной улыбкой.
    — Ну, как допрос? Всё узнал?
    — Всё. Но хотел бы больше. Однако правда всегда лежит под толстым слоем лжи и лукавства.
    — Проходи… Кофе будешь или чай?
    По правде говоря, я планировал взять бабки и свалить, но в последнюю секунду одумался. Все-таки она оказала мне услугу, поэтому придется уделить внимание.
    — Лучше чай. Врачи запретили мне кофе. Особенно эспрессо. Удушье… Ксюх, у меня минут двадцать всего. От силы двадцать две.
    Мы прошли в комнату. Веселова выглядела немного измотанной. Оно и понятно: вечер трудного дня, скандалы на работе, толчея в общественном транспорте, драки, сломанный каблук… Но держалась одноклассница бодрячком. Принесла с кухни электрочайник и принялась колдовать с заваркой. Бутерброды, прикрытые салфеточкой, уже ждали на блюде. Молодец, подготовилась. Только бы не заводила разговоров о достоинствах личности, я тоже измотан.
    Я присел на диван, над которым висели металлическая бляха в красном обрамлении — символ фэн-шуя — и несколько разноцветных картонных шестерок. (Цифры, а не никчемные люди, как вы могли подумать.) Из расписной фарфоровой вазы, стоящей на полу, рос бамбук.
    По телеку показывали программу о здоровье. Кажется, женском.
    «Эндопротезирование молочных желез обычно проводится с целью увеличения объема груди, улучшения ее формы и придания упругости. Операция по маммопластике проводится под общей анестезией и продолжается от полутора до четырех часов. При условии, что пациентка здорова, до операции следует подготовить организм к вмешательству — отказаться от приема гормональных контрацептивов, перестать курить и по возможности воздержаться от алкоголя…»
    Хм… Тело Анны Семенович живет и побеждает. Самая актуальная в стране тема. Нация должна быть здорова. Я ничего против не имею, здоровье прежде всего, но…
    Ксюха, почувствовав дискомфорт, оторвалась от чайника и принялась искать пульт. Нашла подо мной. Переключила канал.
    — Ой, мне ж Голубева фотки прислала из Канады. Хочешь, покажу, пока чай заваривается?
    Даже не знаю, что и ответить. Посмотреть хочется, узнать, как она сейчас, зажигает ли по-прежнему? А с другой стороны — зачем бередить рану, которая чуть-чуть, но кровоточит. Бередить, понимая, что ничего, абсолютно ничего не изменишь и не поправишь.
    Однако любопытство взяло верх.
    — Валяй.
    Веселова достала из письменного стола потрепанный ноутбук, включила, открыла нужный файл.
    Как чувствовал, не надо было соглашаться. Кровь хлынула из раны. Добейте меня, добейте, чтоб не мучался…
    Ну, здравствуй, первая любовь…
    Фоток было две. На одной Маринка кормила с руки канадскую белку в каком-то уходящем за горизонт парке.
    Я мрачно уставился в монитор. Все оказалось гораздо хуже, чем я предполагал. В том смысле, что Маринка расцвела и превратилась в розочку. (Я снова имею в виду не бутылку.) Даже такому напрочь закаменевшему субъекту, как я, приходят в башку красивые метафоры. Как же она… Даже если сделать поправку на косметику…
    Самое обидное: ни тени недовольства на челе. Значит, все в порядке, все «олрайт». Значит, счастлива, чего и вам, Павел, желает.
    И белочки на нее не нападают. Хоть бы одна подкралась сзади…
    На второй фотке она сидела на лавочке в том же парке. С мальчиком лет трех. Сыночек, наверное. (Да уж всяко не дочка!) А фотографировал, видимо, папка.
    В башке закрутилась мелодия от «Green Day».
    «Разбудите, разбудите меня…»
    — Паша, что с тобой? — забеспокоилась Веселова.
    Я оторвался от монитора.
    — А что со мной?
    — Ты же ругаешься… Вслух.
    Ох, бл… Прошу прощения, если тоже услышали. Да и не брань это была, а внезапно нахлынувшие чувства. С каждым может случиться. Непроизвольно. Когда они берут верх над разумом. Вот так нахлынут где-нибудь в метро или прямом эфире, а тебя за это на пятнадцать суток. Или вообще в Псковскую область. На выселки. И попробуй, кому чего докажи.
    — Извини… Я этого свидетеля долбанного вспомнил… Самое обидное, что он знает, что ты знаешь, что он знает, и…
    — Тебе надо почаще отвлекаться от работы. Иначе свихнешься… Так же нельзя… Ну, как Марина? Сильно изменилась?
    — Узнать можно, — небрежно ответил я, пряча за спину трясущиеся руки.
    Не от пьянства они тряслись, ох, не от пьянства…
    — Это ее сын, Максим. Уже на двух языках говорит… Я так рада за Маринку!
    А уж я-то как рад…
    — Хочешь, твою фотку ей отправим? Я свою уже послала. Она так обрадовалась. Ей там скучновато немного.
    А не фиг было…
    — У меня нет с собой фотки.
    — Я могу сфотографировать.
    Веселова вытащила из тумбочки старинный цифровой фотоаппарат на треноге с магниевой вспышкой… Шутка. Мыльницу.
    — Да я выгляжу не очень, — растерялся я.
    Увидит такую рожу Голубева и перекрестится, что не совершила когда-то роковую ошибку.
    — Отлично выглядишь. Давай, давай. Знаешь, как ей приятно будет…
    — Ну, если приятно…
    Я глянул в небольшое зеркальце, висящее на стене, приплюнул на ладони и соорудил модельную укладку. Встал к стенке, расплылся в зловещей улыбке. Ксюха тщательно прицелилась и сделала пару снимков. Вообще-то, мы тут не для фотосессии собрались, одного раза вполне достаточно.
    — Ксюх, чего там насчет денег-то?
    — Да, да, Паша, я помню… Только понимаешь… У нас платный факультет есть. Я поговорила с деканом, Сергеем Геннадьевичем, у меня с ним хорошие отношения. Где-то через неделю у него деньги будут, студенты долги вернут. В принципе, на месяца три он сможет дать. Я пыталась на полгода, но не получилось. Но это же лучше, чем ничего, правда?
    Блин, она что, не могла это по телефону сказать? Тем не менее, я кивнул.
    — Но он просит об одной услуге… Ерунда, в общем-то. Для тебя.
    Так, пару студентов припугнуть, чтоб деньги заплатили, а одного показательно замочить.
    — Я сказала, что ты человек надежный, деньги вернешь. Что в милиции служишь… А у них на факультете юридическое направление есть. Сергей Геннадьевич практических работников приглашает выступать. Адвокатов, нотариусов, из прокуратуры людей… Пока из милиции никто не приходил, все отказываются. Ты не смог бы, а? Буквально на часик. Расскажешь какие-нибудь истории из жизни, как преступления раскрываешь…
    Хорошая просьба! Я таких историй могу порассказать. Насмотрелся. Не, представляете, как это будет выглядеть? Человек с непогашенной судимостью, бегающий от армии, в личине мента читает будущим юристам лекцию по праву. А те задают ему коварные вопросы. А он отвечает, отвечает… Спасибо, Ксюха.
    — А из ментуры-то им зачем?
    — Ну, как? Они ж наверняка с милицией будут сталкиваться. Всегда интересно послушать человека из окопов.
    — У меня тоже со временем не богато. Каждая минута на счету. Хоть секундомер покупай.
    — В принципе, необязательно, чтобы ты сам выступал. Можешь кого-нибудь из своих попросить. Булгакова, например.
    Ага. Слышь, кореш, ты тут перед студентами не покривляешься? А я тебя потом на дежурстве подменю.
    — Да он двух слов связать не может. Из него лектор, как из меня певица Макsим… Ксюх, а обойтись никак нельзя? Или хотя бы через месяцок. Сейчас совсем больно.
    — Через месяц сессия начнется. Сергей Геннадьевич очень просил… Я, конечно, сама виновата, что проболталась.
    — Понимаешь, дело даже не во времени…
    А не пора ли признаться, кто есть кто? Пока болезнь не перешла в запущенную стадию. Потом еще тяжелее будет. Ксюха умная, поймет… И напишет Голубевой… Можно, конечно, попросить, чтобы не писала. Ну, давай, решайся. Лучше сейчас, пока повод есть и обстановка располагает.
    — Ксюх, понимаешь… Тут такое дело…
    — Конечно, понимаю, — перебила Веселова, — ты же на оперативной работе, конспирация и все такое.
    Об этой стороне я вообще не думал.
    — Но можно выступить под псевдонимом, — предложила она.
    — Ага, и в маске. Ты права. Представляешь, я внедрюсь в банду, как Шарапов, а какой-нибудь студент, перешедший на сторону врага, меня узнает? Штука серьезная, в нашем деле мелочей не бывает. Сколько уже случаев… Мы ж в Питере, а не в Шанхае. Городишка — три дома. Да конституционный суд.
    Во, заливаю. У Булгакова чердак бы снесло от зависти.
    — Но… Может, все-таки получится? Ты хотя бы приедь, познакомься с Сергеем Геннадьевичем… А потом скажи, что срочный вызов…
    Я догадался, что Ксюха обещала этому Сергею Геннадьевичу меня уговорить. С другой стороны, человек мне деньги одалживает. Соответственно, хочет процентов. В виде выступления. Все логично. Ну и чему я этих студентов научу? Как от лампочки прикурить можно? Или как в заднице травку ныкают? Весь колледж сбежится на такую лекцию. Но делать, похоже, нечего. В конце концов, Ксюха правильно говорит — можно на вызов сослаться. Выходной у меня послезавтра.
    — Послезавтра устроит? Я после дежурства буду. Попробую подъехать, если не подстрелят.
    — Типун тебе, Пашка… Слово материально, не шути так больше никогда.
    — Я не верю в приметы.
    — Это вовсе не примета… Хорошо, я передам Сергею Геннадьевичу. Спасибо тебе. А насчет времени перезвоню. Думаю, это около двенадцати.
    Веселова явно воспрянула духом. Пододвинула к дивану столик, налила чаю.
    — Что это за шестерки? — кивнул я на стену.
    — Обычные цифры… Просто в Китае все цифры несут смысловую нагрузку. Шестерка означает счастье. Девятка — долголетие. А восьмерка считается самой хорошей. Означает удачу и благополучие. Олимпиада в Пекине начнется в восемь вечера, восьмого дня, восьмого месяца, восьмого года. Четыре восьмерки. Китайцы к этому очень трепетно относятся.
    Но ты-то, Ксюх, не китайка. Взрослый человек. «Шестерка приносит счастье»! Вот если бы это была «шестерка» «БМВ», тогда понимаю.
    — Пятерка — я, двойка — любовь. То есть вместо слов «я тебя люблю» можно отправить человеку открытку с цифрами 502… А 503 — я по тебе скучаю.
    Мало им иероглифов.
    — Один китайский поэт написал, что любовь — это когда, делая что-то для человека, сам получаешь удовольствие. Ты согласен?
    Ну вот, начался цзюэнцзюй…
    Пора заканчивать чайную церемонию и сваливать.
    Черт, я ж ей книжку не вернул.
    — Не знаю… Лично я всегда получаю удовольствие, когда помогаю людям.
    Вот так вам! Хоть на Великой китайской стене выбивай золотыми буквами. И подпись — «Сэнь-ша Угрюмов».
    — Не хочешь тогда получить совсем маленькое удовольствие?
    — Ты о чем?
    — У нас телефон в коридоре стоит. Очень неудобно. Когда разговариваешь, Костя все слышит. Я новый аппарат купила. Ты не мог бы запараллелить? А то я в технике не очень. Не обязательно сегодня. Как получится…
    Ловко она подвела.
    А потом попросит повесить карниз, побелить потолок, поклеить обои и вообще сделать капремонт с дизайнерскими примочками.
    Для этого, вообще-то, существует программа «Квартирный вопрос». Стоит только позвонить — примчатся.
    — Ладно, запараллелю. На следующей неделе. Раньше никак. Засады сплошные.

Глава 10

    Перед лекцией в гуманитарном колледже я провел основательную подготовительную работу, чтобы не выглядеть тетеревом. Посидел в библиотеке, законспектировал пособие по уголовному праву, криминалистике и судебной медицине, составил тезисы. Погладил костюм, подобрал галстук… с пола…
    Если вы еще не догадались, библиотека находилась в Гериной хате, куда я заглянул накануне вечером с визитом вежливости. Буквально на минуту — узнать, не изменилось ли ко мне отношение.
    Гера встретил меня прохладно, но, увидев в моей руке бутылку «Dewar’s», заметно потеплел.
    — Из курятника своего еще не ушел?
    — Ты имеешь в виду трактир? Нет. А ты никогда не задумывался, зачем я туда устроился?
    — Да делать те не хрен…
    — Гера, ты живешь не по фэн-шую. У тебя нет масштабного мышления. В твоем возрасте это уже косяк.
    — Чё?
    — У Керима крутятся деньги. Хорошие деньги. Просто надо знать, когда они окажутся в нужном месте, в нужное время, в нужном количестве. А для этого надо там находиться. И завоевывать доверие. Это и называется фэн-шуй.
    Конечно, я лукавил. Но в тот момент ничего более подходящего не придумал.
    Герман, переработав полученную информацию, раскрыл руки для объятий.
    — В долю-то берешь?
    — Спрашиваешь…
    После такого расклада Гера категорически отказался меня отпускать. Накрыл стол и позвонил девчонкам. В полночь, в разгар праздника примирения и согласия, я сказал, что завтра читаю лекцию в гуманитарном колледже и вынужден уйти готовиться. Девчонки дружно зааплодировали, а одна попросила прочитать ей лекцию прямо сейчас в соседней комнате. Один на один.
    Барышни, к слову, опять оказались на тройку с минусом — Герин вкус оставался на уровне плинтуса.
    В общем, уйти не удалось. Ладно, в конце концов, один раз расслабиться можно. Не все ж смотреть, как расслабляются другие. Мигрень заработаешь и язву. Имею право, на свои гуляю. В конце концов, ничьи интересы от этого не страдают. Да и с прошлым нельзя завязывать резко.
    Звонок Веселовой разбудил меня без четверти одиннадцать следующего дня. Телефон висел на ремне, ремень на брюках, брюки валялись на полу, рядом с галстуком. Сам же я располагался на диване, лицом вниз. Дотянуться не смог. Пришлось ползти.
    — Ал-л-лё…
    — Паша, привет! Я звоню, как договаривались. Мы тебя ждем в половине первого… Будем встречать у центрального входа. Ты помнишь адрес?
    — Чё?.. То есть, чего? Кто это?
    — Паша, это я. Ксения Сме… Веселова. Ты же обещал сегодня приехать.
    — Точно сегодня?
    — Да! После дежурства. Мы уже всех предупредили, Сергей Геннадьевич расписание специально поменял. Не только платники собираются прийти, но и с других факультетов… У тебя все в порядке?
    Ох, блин… Конечно, в порядке. Носки только не найти.
    — Тяжелое дежурство было — башка как чугуний…
    Веселова убавила громкость голоса до шепота.
    — Пашка, ты, главное, покажись, а потом скажи, срочный вызов… Иначе совсем неудобно.
    — Ох… Лады, подъеду… Адресок напомни.
    Ксюха повторила адрес и ушла с линии. Я минуты две лежал на полу, потом кое-как поднялся и взглянул в знакомое зеркальце. «Кандидат юридических наук, лектор общества знания, заслуженный юрист России Павел Угрюмов! Встречайте!»
    В комнате я, к слову, был один. Не подумайте обо мне грязно, я прекрасно помню события вчерашнего вечера и сегодняшней ночи. Мы играли в фанты, шутили, веселились, пели караоке, встречали первую зорьку. Потом я прилег на диван и уснул. И вот проснулся. Ничего аморального или постыдного. Все в границах дозволенного. Хорошо бы теперь пива найти. А то не доеду до колледжа.
    Я, кажется, начинал с галстука. Вот он. Лежит. Какой лектор без галстука? Ни-ка-кой!
    На сборы десять минут. Иначе останусь без денег. Бриться некогда, да и нечем, я не в гостинице. Нашел рубашку, попал ногой в брючину. Уже прогресс. Опять соорудил модельную укладку ладонями. Умываться не стал — вода у Геры недостаточно чиста и содержит вредные примеси и бактерии. Вылил за шиворот какой-то пахучей дряни из пузырька. Сойдет за «Hugo Boss» прошлогодней коллекции. Хотел сделать зарядку, но пива не нашел. Сделаю в дороге. Поеду, конечно, не на метро — в падлу конкретным лекторам ездить со всякими люмпенами.
    Ох, как волшебно мне, ох, как волшебно. Все, с завтраш… нет, с сегодняшнего дня решительно завязываю с библиотекой. Дочитаюсь до белой горячки. Жанна, повариха Люда, Керим, певица Макsим — где вы? Как хорошо с вами. Как спокойно и уютно. Не бросайте меня, придурка лагерного.
    По пути к входной двери заглянул в соседнюю комнату. Герман спал. С девушками. Двумя сразу. Спал — в смысле сна. В обнимку. Я не стал их будить. Им пока хорошо. А разбужу, будет плохо. Стоит ли?
    Утренняя прохлада немного освежила. Я добавил к прохладе бутылку «Kozel» и поймал частника на старом «пассате».
    — В гуманитарный колледж! На лекцию!
    — Что платим?
    — Не обижу!
    В машине играл шансон. Что-то про зону. Не люблю шансон, хотя когда-то нравился…
    Я попытался сосредоточиться и настроиться на рабочую волну. Ни хера, извиняюсь, не получилось. Надо было «Aktimel» пить. Защищает организм от вредных бактерий.
    Веселова, как и обещала, встречала на крыльце у парадного входа. Правда, одна, без своего Сергея Геннадьевича.
    Взглянув на колледж, я немного расстроился: наша десятилетка и то солидней. А тут всего два этажа, серый кирпич, деревянные оконные рамы. Тоже мне храм науки…
    Понятно, почему к ним никто не ездит. Они бы еще в землянках людей учили. Мне, серьезному лектору, впадлу читать в таких низкобюджетных условиях. Но уж коли приехал…
    Ох, «Kozla»-то не выкинул… Хорошо, карман у пиджака широкий. «А что это у вас?» — «Конспект лекции».
    Наверно, я выглядел недостаточно свежо. Я понял это по Ксюхиному вскрику: «О, господи!»
    — Прикинь, до семи утра глаз не сомкнул. Как прорвало… Одно за одним, без перекура. То гоп-стоп, то золотуха. Еле отбился.
    — Ничего, ничего, Паш… Я понимаю.
    Сама-то Ксюха на высоте. Опять причесон поменяла, сарафанчик, макияж. По фэн-шую живет.
    — У тебя галстук съехал. Давай поправлю.
    У меня кое-что другое съехало.
    — Не надо, я сам.
    Аромат от «Hugo Boss» нравится далеко не всем. Особенно из старой коллекции.
    — Сергей Геннадьевич пошел в аудиторию микрофон проверить, — Веселова открыла передо мной дверь. — Подождем в холле.
    — Слышь, Ксюх… Я устал очень. Какой, на фиг, микрофон? Мы ж договорились: только засвечусь и слиняю.
    Веселова огляделась и быстро прошептала:
    — Давай я незаметно наберу твой номер, а ты сделай вид, что тебя срочно вызывают. Извинишься и поедешь.
    — Так, может, просто сказать, что я никакой? Тяжелая ночь, перестрелка и всё такое. По мне что, не видно?
    — Как хочешь. Просто со звонком убедительнее…
    — Ладно, спорить не буду. Мне, главное, отвалить. Совсем слабый.
    Она взглянула на часы.
    — У меня лекция начинается, я вас сейчас познакомлю и побегу.
    Едва мы оказались возле аудитории, из нее выскочил тот самый Сергей Геннадьевич, мужчина, родившийся в период хрущевской оттепели. Он был лыс, как Брюс Виллис, и подвижен, как мишка Гамми. И от него не пахло ни «Bossom», ни «Kozlom». Тараторил он со скоростью радийного ди-джея.
    — Здравствуйте, здравствуйте, Павел… а по батюшке?
    — Андреич…
    — Очень, очень приятно, Павел Андреевич. — Он крепко пожал руку. — Сергей Геннадьевич, декан факультета… Как замечательно, что вы приехали. Мы повесили объявления, пришло так много желающих, я даже не ожидал. Полный зал! Не представляете, какой интерес… Ксюшенька, спасибо… Пойдемте, пойдемте…
    Он схватил меня за руку и потащил к аудитории. Я успел подмигнуть Ксюхе, мол, выручай. Она понимающе кивнула.
    — Ксения рассказала о нашей специализации? — улыбаясь, продолжал тараторить Сергей Брюсович Виллис. — Мы готовим юристов среднего звена, в том числе по уголовному праву. И, конечно, ребятам очень интересно пообщаться с практиком, узнать, так сказать, всякие тонкости. Никакой учебник, согласитесь, не заменит живого общения. В принципе, вы можете рассказать, о чем считаете нужным. Прошу, прошу!..
    Пока я приходил в себя, он распахнул дверь и втолкнул меня в аудиторию. Веселова осталась в холле.
    «Звони, блин, звони… Спалюсь ведь!»
    Не берусь сообщить точную цифру, но народу в зале набилось человек сто. Аудитория представляла собой огромную прямоугольную комнату с уходящими за горизонт рядами парт. Публика сидела даже в проходах. Женщины, дети, старики…
    О, великая сила рекламы!..
    Я же не Дима Билан, а простой мент. (Ну, то есть как бы мент.)
    Я и не знал, что в стране такой спрос на ментов.
    Возле доски стояла тумба, из которой торчал микрофон. (Плаха с топором.) Стаканчик с водичкой. (Может, там водка?) Всё, как положено в Гарварде.
    Гул при нашем появлении резко затих, народ впился глазами в настоящего милиционера, словно никогда не видел их живьем. И только девчонка на первой парте, как и Веселова, вскрикнула: «О, Боже!»
    Понятное дело — галстук не в тон костюму.
    Ну, извините, чем богаты…
    Сергей Геннадьевич решительно подтолкнул меня к плахе, тьфу ты, тумбе.
    А ведь это попадалово! По полной! Даже если Ксюха позвонит прямо сейчас, слинять вряд ли получится. Не выпустят. А она еще и не звонит. Спасибо, одноклассница… Большое ментовское спасибо…
    Сергей Геннадьевич поднял руки, словно дирижер, призывая ко вниманию, хотя этого и не требовалось. Все внимали.
    — Так… Попрошу тишины. Сегодня перед нами любезно согласился выступить практический работник правоохранительных органов, оперуполномоченный криминальной милиции, старший лейтенант Павел Андреевич Угрюмов. Тема встречи свободная, после выступления вы можете задавать ему вопросы, связанные с уголовным процессом и оперативно-розыскной деятельностью. Разумеется, на все он ответить не сможет — оперативная работа регламентируется секретными документами… но, как говорится, в пределах разумного…
    Он повернулся ко мне.
    — Прошу, Павел Андреевич!
    Сам присел за первую парту рядом с девочкой, вспомнившей имя Господа всуе, и приготовился внимательно слушать выступление оперуполномоченного криминальной милиции.
    А оперу очень хотелось спрятаться в тумбе и допить «Kozla». А потом заснуть… И проснуться, когда кончится сентябрь.
    Я молча смотрел на народ.
    Народ ждал.
    И дождался.
    Прошу прошения у читающей публики, особенно у женщин, но мой организм (подчеркиваю: организм, а не лично я) смачно и весьма живописно рыгнул прямо в чертов микрофон. Звук пробежал по проводам, достиг усилителя, оттуда пошел в динамики и благополучно выскочил наружу со всеми оттенками и нюансами. Практически, Dolbi surround. Зря пиво пил, в нем столько газов…
    Наступила еще большая тишина. Я слышал, как тикают часики у девочки с первой парты. Да ладно, подумаешь, икнул нечаянно. Что, менты не люди?
    Икота икотой, но надо было что-то и говорить. А в башке, кроме мелодии, сами понимаете, какой певицы, ничего не крутилось.
    Если верить часам, висящим над дверью, пошел второй круг тишины. Дабы потянуть время, я отхлебнул из стаканчика. Типа, опытный лектор. Должен прочистить глотку и войти в образ.
    — Хм…
    Это был второй звук, произнесенный мной в прямом эфире. Третьим было слово-паразит «короче».
    Не пора ли заканчивать? И так уже сколько наболтал. Но народ не спешил аплодировать и расходиться. Ксюха — предательница! Чтоб я еще раз повелся на ее уговоры?! Ее бы саму сюда! Почему она не звонит? Трудно номер набрать?!
    Не звонит?! О, дьявол! Неужели?!!..
    Меня окатило кипятком. Я, позабыв о приличиях, судорожно ощупал самого себя. И ничего, кроме «Kozla» и бумажника, не нащупал. Мобильника не было. Я оставил его на Герином столе, когда искал пиво. Идиот! Хорошо, если Гера со своим кордебалетом еще дрыхнет. А если проснулся и снял трубку?.. Провал.
    А народ-то, между прочим, по-прежнему ждет. И не пошлешь ведь. Вон их сколько, будущих юристов.
    Остается один выход. Читать лекцию. «Слава Богу, ты пришел!»
    — Хм… Конспект забыл… Придется так.
    В принципе, каждый, прошедший через жернова следственно-судебной машины, поневоле становится юристом. По крайней мере, в области уголовного процесса. Пусть не блистательным, но и не дурилкой картонной.
    Что я там должен рассказывать? Как менты преступления раскрывают? Может, поведать, как меня самого посадили? А что? В чистом виде — ментовские подходцы поганые. Народу будет интересно. Честь мундира меня не беспокоит, пускай узнают горькую правду. С кем им дело предстоит иметь.
    — Короче… — начал я издалека. — Была у нас такая тема… Девчонку на стройке задушили… Насмерть. И это самое, ну, изнасиловали… Сначала…
    Как вы догадались, я вспомнил историю, рассказанную прокурорским Игорем. И решил донести ее своими словами. Только место Булгакова нагло занял я сам.
    — Ну, у меня имелся НЗ дагестанского разлива. — Я не сглаживал углы, резал правду-матку. — Потом взяли еще для поднятия дедукции. Реально помогло… Они ведь, психи, на место любят возвращаться… Всех в засаду, проверять на причастность… «Ваши документы!», а он ноги… Стрелять пришлось… Не попали, но догнали… Оказалось — он! Сами обалдели… Медали всем, кроме нас. Но мы ж не за медали, мы ж, блин, за правду… Вот так и работаем.
    Так, а где аплодисменты? Почему такая тишина в зале? И что у Сергея Геннадьевича с лицом? По-моему, у меня неплохо получается. Или я что-то не то рассказываю? Ну, извините, здесь вам не Сорбонна.
    Ладно, перейдем ко второму вопросу, мне не в падлу.
    — Хм… Была еще такая тема… Один чувак у другого денег занял. И не отдавал. Тот ждал-ждал, потом коре… приятеля подписал, и к должнику на хату пошли. Сдуру. Молодые, бестолковые… Хотя по жизни правы, согласитесь. Долги отдавать надо… Настучали по рогам ему и его подруге, вещички кое-какие забрали в счет долга и отвалили. По большому счету — самоуправство. Шняга, пустяк. Но ментам, то есть нам, это не интересно, нам показатели нужны — начальство требует. А самоуправство в зачет не идет…
    Так, а не погорячился ли я?
    Плевать на честь мундира, он не мой, но у меня же своя честь есть. Собственная. Как говорится, береги честь смолоду, коли рожа крива. Что они сейчас лично обо мне подумают. Сам подонок, а еще лекции читает. А я не люблю, когда обо мне плохо думают. И никто не любит.
    Концепция меняется.
    — Хм, короче, напарник мой, Добролюбов, приятелям и предложил… Идите, типа, в отказ — знать ничего не знаете, зашли случайно, книгу забрать… Вещичек у вас чужих нет, а денежки не пахнут… Ничего вам не будет. Расчет прост: ни один судья в эту байду не поверит и влепит не самоуправство, а реальный грабеж. А это для нас уважуха, премии всякие, грамоты… Пацаны и повелись по неопытности. Я, конечно, встрял. Говорю Добролюбову: что ж ты, гад, творишь, людям жизнь ломаешь? Они же, салаги, ничего еще толком не видели, только от мамкиной сиськи. А ты их куда? В «Кресты?» В «собачник»[8] и трехметровую камеру на двенадцать посадочных мест? К туберкулезникам и уркам беспердельным? На зону, где один закон — если не ты, то тебя!.. Где не жить, а выживать надо! Где ШИЗО, собаки и охрана с дубинками. Где прапора отмороженные — сначала сапожищем по печени, а потом разговор разговаривают…
    Я снова отхлебнул из стаканчика. В горле пересохло. Разволновался.
    — Они же нормальными оттуда не вернутся. Кому потом нужны будут с кашлем кровавым и справкой об освобождении? А так условно получат, одумаются… В общем, чуть не подрались. Я пацанам мозги вправил. Не слушайте сказок и в отказ не идите, рассказывайте все, как было, получите условно или вообще штраф. А они… Не поверили, думали, расколоть их хочу таким макаром. А Добролюбов, типа, хороший, помочь нам хочет. Вежливый, обходительный. Ну и получили… Один пять, другой четыре… До сих пор сидят. Представляете? Четыре самых лучших года выкинуты из жизни. А какими вернутся? Кому нужны будут со справкой об освобождении? Это до гробовой доски клеймо, чтоб там ни говорили… Короче, чего хочу сказать… Людьми оставайтесь. Кем бы ни работали. А Добролюбов на повышение пошел… В Главк… Сволочь.
    Зал молчал. Но уже как-то по-другому, хотя у молчания не бывает оттенков. Но я почувствовал оттенок. Сергей Геннадьевич, подперев ладонью подбородок, внимательно смотрел на меня.
    Я не знал, что рассказать еще. Байки из зоновской жизни? Не по теме. Я же вроде сейчас в другом окопе. Выручил конферансье. Поднялся и повернулся к залу.
    — Может, у вас есть к Павлу Андреевичу вопросы?
    «Пал Андреевич, вы шпион?» — «Видите ли, дети…»
    Раз дело перешло к вопросам, значит, лекцию дальше слушать не хотят. Оно и к лучшему.
    Девочка, сидевшая рядом с деканом, робко подняла руку.
    — Павел Андреевич… Вы упомянули, что проверяете людей на причастность. А как это происходит? Допустим, я ничего не совершала, иду по улице, а ко мне подходят милиционеры и начинают проверять…
    Чувствуется Ксюхино влияние.
    — Дык, как проверяют?.. За шиворот и в отдел. Там в каземат для начала, чтоб из равновесия вывести. А потом… Всякие методы есть.
    Вот как раз о методах я знаю неплохо. Каждый, с кем я сидел, первым делом делился об ужасах на допросах. Уж не знаю, врали или нет, но рассказывали живописно. Инквизиция со своими испанскими сапожками отдыхает.
    — Например?.. — не унималась студентка.
    — Ну, самый простой способ — толстой книгой по затылку. Почему у ментов… у оперов то есть… уголовный кодекс на столах лежит? Он тяжелый, в гламурном переплете. И следов не оставляет. Пару ударов, и потекла правда… Можно противогаз натянуть и шланг пережать. «Слоник» называется. Все от фантазии зависит… Но! Лично я никого пальцем… Это не по закону. Хотя по жизни, может, и правильно. Он, гнида, человека убил, улики заныкал и сидит, лыбится, как параша…
    — А как же вы?
    А, действительно, как же я?
    — Ну там отпечатки пальцев, окурки, свидетели… Всегда можно что-нибудь найти.
    — А если не получится?
    Что она прицепилась, как присоска? Я и так еле стою. Лучше бы еще водички принесла — видит же, у лектора трубы горят. Или пивка.
    — Значит, ничего не раскрою и сам получу по башке от начальства кодексом. Если бы всё раскрывалось, не было бы и преступлений. Верно? Диалектика.
    Народ зашушукался. Они что, сомневаются в моей искренности? Напрасно. Еще ни одного человека в жизни не пытал запрещенными методами. И вообще никого не пытал, кроме Ксюхиного соседа. Но там выхода другого не было. А ведь у ментов тоже иногда выхода нет…
    Следующая рука. Юноша-очкарик. Кажется, я вызвал неподдельный интерес. Не пойти ли на преподавательскую работу?
    — Слушаю вас, молодой человек…
    — Павел Андреевич, а что вы раскрываете в настоящее время?
    Я бы с удовольствием раскрыл еще одну бутылку пива.
    Слышал бы сейчас меня Гера. Или Керим с Жанной. Прослезились бы от гордости, что имеют таких знакомых.
    — Ну, тут на днях катушечника поймал. Знаете, которые у лифтов катушки тырят и в металлолом сдают. А сейчас… Урода одного ловлю. Он женщин по лицу кастетом лупит и грабит. Убытков на копейку, а лицо на всю жизнь испорчено. Слышали, наверное, по телеку было, в газетах… Но ничего, я его прихвачу за… Наметки уже есть. Никуда не денется, су… сухим из воды не выйдет, в смысле.
    Я импульсивно саданул кулаком по тумбе. Звук усилился, некоторые зрители закрыли уши.
    — А еще я внедрен в банду. Поэтому, если встретите меня на улице, сделайте вид, что не узнали.
    Это я для подстраховки. Вдруг действительно встретят и поднимут крик на всю улицу. Питер — не Шанхай.
    Опять рука из зала. Не представляете, какая внутренняя гордость распирает. Думал, и трех минут не продержусь. Даже интересно становится в ментовском обличии.
    — Говорят, милиция не любит адвокатов. А как вы к ним относитесь?
    — Не поверите, но я их люблю!
    — Скажите, а вам приходилось стрелять?
    «Только сигареты».
    — Конечно! Помню, брал одного. Заперся в трактире вместе с клиентами и выкуп требовал. А я за стойку прокрался, выскочил, пушку в лоб… и с одного выстрела! Только копыта к небу!
    Выступление, разумеется, сопровождалось активными действиями. Я выхватил воображаемый пистолет, вскинул руку и… сбил стоящий на тумбе стаканчик. Нагнулся, чтобы его поднять, и тут…
    Бутылка «Kozla» предательски выскользнула из моего кармана, с грохотом упала и, разбрызгивая остатки пива, покатилась прямо к ногам застывшего с разинутым ртом Сергея Геннадьевича…
    Всё, лекция закончена. Спасибо за внимание!
    Денег мне, похоже, не дадут.
    «Kozel», он и есть козел…

    Вечером я забрал у Геры телефон. До этого отсыпался дома, спрятав голову под подушку от стыда.
    — А куда ты девался утром? — поинтересовался Герман.
    — Сказал же, лекцию читал. На юридическом факультете.
    — Правильно. Меньше треплешься, крепче спишь… Мне Тихоня сегодня звонил. Велел насчет бабок напомнить. Бабки-то есть?
    — Найду.
    С улицы я позвонил Веселовой.
    — Ой, Паш… Что ж ты трубку не снимал! Я позвонила, как условились.
    — Телефон в кабинете оставил… Ну, как там? Не очень я облажался?
    — Сергей Геннадьевич сказал, что ты довольно типичный милиционер. А ребятам понравилось. Главное, что ты не лукавил, как остальные, а говорил всё как есть. А они это очень хорошо чувствуют. Молодец, Паш! Я даже не ожидала… Что ж ты сразу ушел? Они же тебе подарок приготовили. Книгу по истории колледжа. У нас много знаменитостей училось… Я тебе потом передам.
    «Лучше бы денег подарили…»
    — Слушай, а та история с парнями и долгом? Она была на самом деле?
    — Уже рассказали?
    — Рассказали…
    «Интересно, про насильника тоже?»
    — Да, была… На самом деле.
    — Их действительно посадили на столько лет?
    — Действительно.
    — Ужас какой… Так же несправедливо.
    — Это не самая большая несправедливость, поверь… Но мне не хочется об этом вспоминать… Ксюх, ты не поговорила со своим Сергеем Геннадьевичем? Мани-мани-мани…
    Она ответила не сразу и как-то виновато.
    — Понимаешь, он вспомнил, что надо срочно оплатить ремонт двух аудиторий, и деньги придется перевести туда… Но ты не волнуйся, я что-нибудь придумаю. Может, в фирме займу…
    — Ладно, пока. Позвони, если что.
    — Паш… Спасибо тебе все равно…
    Черт, я опять не вернул ей китайскую книжку.

Глава 11

    Как всё-таки странно устроен наш мир…
    Вот если, к примеру, завтра изобретут дешевое альтернативное топливо, что будет?
    Будет катаклизм.
    Страны, сидящие на нефти и газе, мгновенно станут нищими, начнется голод, автомобильная промышленность накроется медным тазом, «Зенит» не купит больше ни одного игрока, вылетит из Премьер-лиги и так далее. Рухнет вся пирамида, стоящая на сырье.
    Но ведь топливо изобретать надо, нефть не бесконечна, баррель растет.
    Или какой-нибудь умник возьмет да и придумает лекарство от рака.
    Тут же закроются сотни клиник по всему миру, разорятся фармацевтические компании, врачи окажутся на улице…
    Не очень радостно. Но лекарство изобретать тоже необходимо…
    Лично мне сдается, что и топливо, и лекарства давным-давно придуманы, но им не дают хода по указанным выше причинам.
    Какой вывод? Нужно искать золотую середину.
    Я вот ее тоже ищу. Не подумайте, что опять напился. Но, побывав в шкуре лектора, волей-неволей начинаешь мыслить научными категориями.
    Я изложил все вышесказанное Кериму, когда он опять запричитал о росте цен на бензин и коммунальные услуги. Правда, из моих слов он ничего не понял и по инерции обласкал последними словами правительство.
    Что касается упомянутой середины… Мне срочно надо придумать, как вернуть Тихоне долг, но при этом не совершить ничего такого, за что потом бы пришлось зеленеть перед людьми.
    Но ничего пока не придумывается.
    А время-то уже шестнадцать ноль-пять.
    У Жанны сегодня тоже не самое лучшее настроение. Позавчера она бурно выясняла по мобильнику отношения со своим интеллигентом. Похоже, не выяснила. И даже швырнула трубку на пол. (Я всегда говорил, что сотовая связь у нас ни к черту. Отвратительное качество.)
    Как результат — Жанна раздражительна и неподобающе относится к клиентам. Где-то час назад она вообще ушла в кладовку и проплакала там в темноте минут двадцать, и я был вынужден прикрывать ее за стойкой, отпуская народу шаверму и пиво. Я не обучен этому ремеслу, поэтому чуть не разбил калькулятор. А потом, дабы снять стресс, боксировал за трактиром с тенью.
    Опять проиграл…
    Но клиентам нет никакого дела до проблем Жанны, они пришли сюда за хорошим пивом и положительными эмоциями.
    Вон тот толстяк, например, с довольной рожей.
    Пива он заглотил уже кружек шесть. И еще столько же поместится в утробе.
    А теперь ему захотелось эмоций.
    А какие у нас эмоции? Только лицензия на стене да ноги Жанны. За одну из них он с ухмылочкой и ухватился. «Иди сюда, бейби, пошепчемся за жизнь».
    В другой раз Жанна, наверное, отшутилась бы. Но сегодня у нее личная драма, ей не до шуток. Поэтому пивная кружка, которую она принесла, оказалась не на столе, а на лысине толстяка. Вернее, содержимое кружки.
    Пиво «Невское» всегда кстати…
    Понятно, что за этим последовало. Много чистого, отборного классического мата.
    Плюс, конечно, физическое воздействие. Толстяк схватил Жанну за волосы и потянул их вниз, в район собственного паха.
    Поднос вместе с кружкой оказались на полу.
    — Паша!!!
    Что ж, настало мое время.
    Время профессионального администратора.
    Гонг! Первый раунд!
    Нехотя снимаю пиджак и остаюсь в футболке с известной вам надписью.
    Конечно, преимущество в весе на стороне соперника, но у меня мастерство. Не зря с тенью тренировался. Сильно не бил, ну его на фиг. Оторвется какая-нибудь кишка у урода, и опять в Псковскую дивизию. Так, обозначил небрежно правым по корпусу.
    Толстяк, однако, доброго к себе отношения не понял. Снова полез в драку вместо того, чтобы тихо извиниться и уйти. Ну, это его проблемы. Руками он машет словно мельница, без какой-либо тактики. Да какая там тактика с тремя литрами пива в брюхе…
    Но по лицу я его все равно не бил. Негласный Кодекс чести администраторов. Пьяный клиент увидел красивую женскую ножку. С кем не бывает? Поэтому надо его выставить с минимальными травмами. Чтобы не побежал с кляузой в милицию и в поликлинику. Ибо правда будет на его стороне — он гость, а гость всегда прав, даже если откровенно не прав. Поэтому вежливость и такт.
    Толстяк, конечно, уходить не желал, обвинял нас в непрофессионализме и черством отношении к людям. Но я тихо и спокойно делал свою работу. Когда эта грязная свинья оступилась и рухнула на стену, проломив финский оргалит, нежно прибитый моими руками, я немного расстроился. Но вида не показал. Профессионалы должны уметь сдерживать эмоции. Извиняясь, поднял свинью и поставил на ноги.
    Жанна схватилась за телефон, видимо, вызвать милицию, но я жестом остановил ее — не звони никому, не надо. Сами справимся…
    Второй раунд проходил в равной позиционной борьбе на пороге трактира. Я умело защищался и контратаковал, соперник входил в клинч, связывая меня по рукам. Но на исходе третьей минуты я сумел оттеснить его на улицу.
    Здесь были простор и свобода маневра. Мгновенно собрались любопытные и стали делать ставки. В отношении семь к трем в мою пользу. Поэтому я расслабился и пропустил совершенно не обязательный удар в голову. Точнее, в ухо. Тут же вспомнил о своем отвратительном настроении и решил не доводить дело до подсчета очков. Вдруг судьи куплены? Поэтому нужен нокаут.
    — Ах, ты…
    Этим отточием я замаскировал довольно много текста. В отличие от вас, читателей, окружающие его услышали. Произнеся его, я нарушил кодекс администраторов и провел серию джебов по корпусу.
    Противник опустил руки, открылся, и я занес кулак для последнего удара.
    Но тут…
    — Паша?!
    Я вздрогнул и обернулся. Кулак замер в воздухе, а лицо — в философской улыбке…
    Прямо за моей спиной стояла Веселова. С немым вопросом на лице. «А что это вы тут делаете, товарищ старший лейтенант?»
    Продолжая улыбаться, я медленно опустил руку и оттолкнул тело поверженного соперника. Тело под свист публики поползло в сторону железнодорожной станции. Кое-кто призывал добить.
    Впрочем, меньше чем через минуту все покинули зрительный зал. Кроме Ксюхи.
    — Паша… А что ты тут делаешь?
    Я отдышался, переместился за угол и присел на пластиковый ящик из-под пива. Веселова последовала за мной.
    — Работаю, как видишь…
    — Но ты же… в милиции…
    — Тихо, — я приложил палец к губам, — ясно дело, не в трактире… Короче, ты меня не знаешь, раньше не видела… Всю операцию сорвешь.
    — А-а-а… — Ксюха понимающе закивала головой, — внедрение…
    — Типа того… Очень глубокое. Я же говорил на лекции. Команду серьезную пасем. Она здесь тусуется, — я большим пальцем показал на стену трактира, — а ты что тут забыла?
    — Со станции шла. Ко мне Катя сегодня придет, я пораньше домой… На стол накрыть… Вижу — драка, подошла.
    Подозреваю, не случайно ты, Ксюха, здесь оказалась, ох, не случайно… Не очень ты удивлена. Не сосед ли Костик наколочку дал? В отместку. Поэтому хватит тут ваньку валять. Признаюсь, что это была программа «Розыгрыш». Благо повод подходящий… Только подвести грамотно, чтоб сразу в морду не плюнула.
    — Да это не драка… Так, баклан пьяный, к Жанне полез. Пришлось вывести.
    Я поднялся с ящика и отряхнул брюки.
    — Ксюх… Я вот тебе чего хотел сказать… Помнишь, ты к нам пришла? В отдел?
    — Пашенька!!! Вау!!!
    Если думаете, что это Веселова, то ошибаетесь. Второй раз за несколько минут меня окликают по имени. Что характерно, опять женщина. Скажете, так не бывает? В этом несправедливом мире бывает всё. Особенно на рынке возле железнодорожной платформы.
    Мало того, что окликнула, так, не спросив разрешения, бросилась на шею и впилась в уста мои сахарные. Я еле на ногах устоял.
    Догадались, кто это?
    Я тоже не сразу догадался, ибо даже лица поначалу не разглядел. Потом, конечно, признал. Дама с редким именем Анжелина.
    — Ой, Павлик! Прикинь, зашла сигарет купить, а тут ты!
    Ну что за бесцеремонность! Видит же, что стоят люди, беседуют. Подойди, поздоровайся, спроси, не помешаешь ли. На зоне, например, вежливость — первое правило. Попробуй встрянь в разговор серьезных людей — сразу ляжешь в больничку с острым респираторным заболеванием, переходящим в кому.
    И ведь не отцепляется! Словно мы пять лет вместе прожили, а не одну ночь на койке пробарахтались. Да и то случайно. Да и то без удовольствий.
    — Прикинь, а я-то твой телефон забыла взять! К Гере несколько раз заходила, чтоб узнать, но не заставала! Пашка! Класс! Даже не верится!
    Ну чего она орет на всю улицу, словно сорок лет меня ждала? Ну, подумаешь, знакомого встретила…
    — Анжелин, погоди…
    Не так-то просто оказалось вырваться из ее чугунных объятий. Посложнее, чем толстяка выставить. Джебы здесь не помогут. Только прямой в нос.
    Но это запрещено моралью и конституцией.
    Уклоняясь от поцелуев, аккуратно разжимаю ее руки, подныриваю у нее под мышкой и оказываюсь за спиной.
    Поднимаю глаза на Ксюху. Ее нет. Быстро огибаю трактир, выскакиваю на дорожку. Метрах в тридцати в толпе, идущей с электрички, замечаю ее светло-зеленый сарафан.
    — Ксюх, погоди!
    Она не оборачивается. Наоборот, как мне показалось, ускоряет шаг.
    — Ксюха!
    Я пробегаю несколько метров и останавливаюсь. Какой смысл бежать за ней? Она, наверняка, услышала меня, но не притормозила. Что я ей скажу? Извини, пошутил? А это Анжелина, с которой у меня ничего не было, кроме одной пьяной ночи на тахте.
    А, вообще, почему я ей должен что-то объяснять? Я имею право на личную жизнь, и никому нет до нее никакого дела. Обиделась? Это не мои подробности. Я ей ничего не обещал и ни на что даже не намекал. А насчет трактира объяснил — внедрен я сюда, внедрен. Служба. Дни и ночи.
    — Кто это, Паш? — тоном ревнивой жены спрашивает Анжелина.
    — Так… Одноклассница. Тебе-то не все равно?
    По последнему вопросу она догадалась, что я не очень рад встрече.
    — Паш, ты чего?
    Я, не ответив, вернулся в трактир. Она осталась на улице. Тоже обиделась, наверное. Думала, что я от счастья на стены прыгать стану. А я не стал. Пусть радуется, что вообще не послал… Почему все они такие обидчивые?
    Жанна вернула меня к жизни.
    — Он ушел?
    — Кто?
    — Урод этот.
    — Да… Без проблем…
    — Что-то случилось? У тебя вид неважный.
    — По уху зацепил… Дай льда.
    Настроение окончательно испортилось. Я пытался отмахиваться в глубинах души, мол, ерунда, Ксюха мне никто. Так, случайно оказались в одном классе. Могла оказаться в другом. Но… все равно не чужие люди. И насчет внедрения она вряд ли поверила. Не совсем же дура. Ага, опер, которого, по идее, должна знать в лицо вся местная блатота, внедряется под видом вышибалы в кабак, где эта блатота и гуляет. Для сериала, наверное, сгодится, но по жизни… Бред. Но не Питт.
    Сам виноват. Все надо делать вовремя. А теперь наросло, как снежный ком. Одна ложь на другую. Сейчас она придет домой, включит ноутбук и напишет Голубевой, какой я подонок и врун. И фото приложит.
    Ну и что? Что-то изменится? Лично для тебя? Да ничего не изменится. Что, позвонит Голубева и скажет: «Эх, ты»? Не позвонит. Поэтому не переживай, Паша, все пучком… Все абсолютно нормально.
    Стоит ли Веселовой что-то объяснять? Подумаешь, пошутил. Не убил же кого, не ограбил. Если сама позвонит, объясню. Поймет, не поймет, не мои проблемы.
    …Книгу ей не вернул. Вот, хороший повод. Зайду сегодня к ней, занесу. Если начнет колоть — признаюсь, а не начнет, ну и до свидания. Думай, что хочешь. То ли мент, то ли кент. То ли вор, то ли прокурор.
    Обидчивые, блин…
    Придется пораньше слинять, часиков в девять, после полуночи книгу возвращать стремно. Ничего страшного, сегодня будний день, наплыва не будет. В крайнем случае, сменщику-китайцу Жанна позвонит, он тут рядом, в картонной коробке живет, подскочит.
    К Веселовой приду без звонка. Посмотрю на реакцию.
    Вернувшись на табуреточку, хотел отвлечься научно-популярным «Плейбоем». Не получилось. Не мог сосредоточиться и вникнуть в суть статьи о последних разработках в области трансмолекулярных нанотехнологий. От досады бросил журнал под стойку.

    В девять свинтить не удалось. Керим притащил в трактир каких-то нужных для него людей и попросил обеспечить их покой и защиту, пока те будут ужинать.
    Ужинали долго, потому что за счет заведения. В десять вызвали такси. Когда укатили, я предупредил Жанну, что отлучусь на часок, и если вдруг в трактире начнется перестрелка, пускай звонит кавказцу Ли.
    Сегодня, несмотря на белые ночи, было темно. Грозовые тучи цеплялись за крышу трактира, угрожая не только дождем, но и градом. Поспешу — зонта у меня нет, а идти к женщине мокрым и побитым — дурной тон.
    До дома пятнадцать минут спортивным шагом. Надо забрать книгу и надеть вечерний костюм.
    Книгу нашел не сразу. Она лежала под тахтой, рядом со старыми носками. Читал перед сном и обронил. (Не носки, конечно, читал, а пейзажную лирику.)
    Мать уже спала, ей завтра к шести в таксопарк.
    В прихожей нашел старый зонт. Женский, в цветочек. С тремя сломанными спицами. Мужского у нас никогда и не было, надо купить.
    Дождь хлынул, когда мне оставалось пять метров до Ксюхиного подъезда. Молния, разрезавшая небо, отразилась в ее окне и заставила меня вздрогнуть. А отразилась она, потому что в комнате было темно.
    Неужели легла спать? Или вообще ушла?
    Все-таки надо было позвонить.
    В подъезде я стряхнул с пиджака капли, пригладил волосы и дважды нажал кнопку звонка. Если нажать один — откроет урод Костик, а его я совершенно не желал видеть.
    Ксюха не подошла к двери. Я прислушался и повторил попытку.
    Ноль на фазе.
    Странно, ведь она говорила, что к ней придет Катя. Может, напились до отключки? Или обкурились? Всякое бывает.
    Придется звонить на трубку. Не торчать же под дверью неизвестно сколько. Мне на работу завтра, выспаться необходимо. Отдохнуть душой и телом.
    Я поднялся на пролет между первым и вторым этажами, встал возле окна. Дождь лупил по стеклу со скоростью двести пятьдесят ударов в секунду. Вода просачивалась сквозь старенькую раму на подоконник. Думаю, с моим зонтом без трех спиц я далеко не уйду. А если еще и град посыплется, вообще не дойду.
    Интересно, как она отреагирует на звонок? Предложит оставить книгу соседу? Или попросит ее подождать? Я не решался нажать на вызов. Даже странно как-то. Подумаешь, делов — позвонить и сказать, что занес книгу. Не мешок же с тараканами? Но почему-то не решался.
    Опустил трубку, выглянул в окно. Подожду пять минут. Если не объявится, позвоню. Все равно дождь пережидать.
    Молния! Показалось или нет? Светло-зеленый сарафан… Прямо на дорожке. Я приложил ладони к стеклу, надеясь что-нибудь разглядеть. Нет, слишком темно. Треск грома. Еще одна молния. Словно гигантская паутина. Двор как в лучах юпитеров.
    Да, это была Ксюха! Она быстро шла к подъезду, обнимая себя за плечи. Без зонта. Сарафан соблазнительно прилип к телу. «У нас конкурс мокрых футболок».
    Как чувствовал, стоит подождать. Куда это ее носило? Впрочем, какая разница…
    И еще одно вдруг показалось мне. Именно показалось, потому что под дождем, с такого расстояния, даже при свете всех молний сразу этого невозможно разглядеть. Скорее, я почувствовал. Ксюха плакала.
    Она зашла в подъезд. Напомню, что освещался он исключительно естественным путем, через окошко. То есть сейчас в нем было не светлее, чем в пресловутой темной комнате, где не сидела черная кошка.
    Я включил мобильник и, подсвечивая им ступеньки, спустился вниз.
    — Ксюх…
    Ее реакция на собственное имя оказалась несколько необычной. Она вскрикнула, закрыла лицо руками и вжалась в стену.
    — Не бойся. Это я, Паша. — Я поднес дисплей мобильника к своему лицу.
    Она ответила не сразу. Сделала несколько глубоких вздохов, словно выброшенная на берег рыба, затем опустила руки.
    — Ты… Ты зачем здесь?
    — Книгу занес. Вот… Прочитал уже. Пришел, а тебя нет. Решил подождать…
    Дисплей погас, и я вновь нажал кнопочку. Даже при таком освещении было видно, что Веселова явно не в себе.
    Я не ошибся. Она плакала.
    — Ксюх… У тебя все в порядке?
    Не ответив, она забрала книгу и шагнула к двери, на ходу доставая из кармана сарафана ключи. Наверное, не хотела, чтобы я видел ее заплаканное лицо.
    Открыла дверь, нащупала рукой выключатель. Но меня не пригласила. Обтерла лицо висящей на вешалке кофточкой. Точно, глаза красные. Положила книгу, села на стульчик и принялась расстегивать босоножки.
    Я не знал, как себя вести. Стоял, словно истукан с цветастым зонтиком в руке. Блин, ну, подумаешь, кто-то прыгнул мне на шею… Если, например, кто-нибудь прыгнул к ней, я бы и виду не показал. И уж тем более не плакал.
    — Ксюх, ты это чего?.. Из-за меня? Ты понимаешь, тут такое дело, — я решил, что пора ей раскрыть свою истинную сущность, — я тебе тогда не успел сказать, ты ушла… В общем…
    — Мне сейчас некогда, — холодно ответила она, — ступай домой. Я ухожу.
    — Куда? — скорее, по инерции, нежели из любопытства спросил я.
    — Тебе это так интересно?
    — Просто ночь на дворе, да и погода так себе… не очень хорошая. Может, тебя проводить?
    Она опять не ответила. Быстро сходила в ванную и вернулась с мокрой тряпкой. Неужели по морде даст? Это перебор. Я не заслужил.
    Не дала. Присела на корточки и принялась протирать пол.
    Ни хрена не понимаю. То уходить собралась, то пол моет. Просто спасать человека надо.
    Я опустил глаза на тряпку. Ё-моё! Я, конечно, пока не такой крупный спец в криминалистике, как Булгаков, но что это за пятнышки на полу, врубился сразу.
    Это была кровь. Много крови. Даже удивительно, что я не заметил сразу.
    Соседа пришила?! Мама мия! Достал, наверное, вот и пырнула ножом.
    Но из комнаты Костика донеслось лошадиное ржание. Фу, слава Богу, жив, хоть и обдолбался.
    — Ксюх, что случилось? Это твоя кровь?
    Она выпрямилась, бросила тряпку. Руки тряслись, словно у алкаша. И вряд ли от холода, дождь был теплым.
    — Не моя… Катина… Она хотела успеть домой до дождя, сказала, что провожать не надо. Вернулась минут через пять… Приползла…
    Ксюха заплакала.
    — Катька, бедная Катька…
    — Что с ней?!
    — У нее… у нее, — Ксюха, заикаясь, пыталась подобрать слова, — у нее не было лица!
    Сказано было не в смысле «На ней лица не было».
    — Как?.. Как это не было? Что ты говоришь?
    — Она прошла всего метров десять… А он из-за тополя выскочил, сволочь. Там тополь у нас… Дальше темнота. Она вернулась кое-как, позвонила в дверь… Боже, если б ты видел… Это ж теперь на всю жизнь… Катенька… И взял-то всего ничего. Мобильник и косметичку со ста рублями… Ну что ж у нас за жизнь такая сволочная?
    Я не задавал глупых вопросов. Все понятно. Тот самый Мюнгхаузен. Который вырубает женщин, чтобы не смогли его опознать. Катька попала под раздачу.
    — За что ж ей все сразу? — продолжала плакать Ксюха. — Почему такая несправедливость?
    — Что-то еще?
    — От нее Игорь ушел. Совсем… К свидетельнице какой-то. Она так переживала. И ко мне-то пришла, чтобы…
    Ксюха не досказала, но я понял. Душу отвести.
    — Ну, это ерунда… Подумаешь, поц прокурорский. Мало ли…
    — Ерунда?! Для тебя, может, и ерунда… Для вас всё ерунда…
    Она ушла в комнату и через пару минут вернулась в свитере и джинсах. Надела плащ.
    — Я к ней, в больницу. Ее увезли на «скорой», меня не взяли. Хотела поймать машину, но не было денег. Пришлось вернуться.
    — Слушай… Давай, я с тобой.
    — Паша, — она посмотрела на меня с откровенным раздражением, — ступай, пожалуйста, домой.
    Она обулась, взяла зонтик и открыла дверь. Мне ничего не оставалось, как выйти следом. За стеной соседней комнаты снова раздалось ржание.
    Дождь не сбавлял оборотов. Какая затяжная гроза, словно в тропиках. Не прилетел бы смерч и не унес в Изумрудный город…
    Ксюха раскрыла зонтик и быстро зашагала по дорожке к проспекту.
    Я своим ромашковым зонтом пользоваться постеснялся. Ничего, не растаю…
    — Ксюх, погоди… Какой у нее телефон был? Тот — черный, с дракончиком?
    — Да, «Нокия». Зачем тебе?
    — Попробую найти… Не телефон… Этого.
    Веселова вдруг резко остановилась и посмотрела мне в глаза. А потом то ли с досадой, то ли с ухмылкой произнесла:
    — Я тебя умоляю… Кого ты найдешь, Паша?.. Ах, да, я совсем забыла, ты ж у нас милиционер… Старший лейтенант, геройский юноша. В банду внедрен… Что ж я, совсем дурочка? Паш, да у тебя ж все на лице написано. И на футболке. Неужели я сразу не поняла, что к милиции ты имеешь такое же отношение, как я к артиллерии? Да я на следующий день после нашей первой встречи к Булгакову зашла… Он мне карточку твою показал… Пират… Так что никого, Паша, ты не найдешь… Потому что сам оттуда.
    Вот это, блин, поворот! Выходит, я, как последний черт, кривлялся перед ее соседом, перед ее знакомыми, перед ее студентишками. Перед ней самой, наконец! Шрамы ей показывал, про жизнь ментовскую заливал, про машину. А она знала и молчала!
    Ну, Ксюха, ну, спасибо! И зачем же ты это делала, одноклассница? Для чего весь этот цирк со звездой? Глумилась над оступившимся в жизни человеком?
    Ладно, я накосячил, но она вдвойне не права. И Булгаков, гад, не мог сказать, что приходила. И вообще, какое он имел право показывать карточку постороннему человеку? Вдруг это желтая пресса? Потом на улицу не выйти. Завтра же подам на него в суд!
    Не знаю, чем и парировать. То ли оправдываться, то ли извиняться, то ли дальше лажу гнать.
    Нет, оправдываться не буду. Не та ситуация.
    — Не понял… Если знала, на фига дурку валяла?
    Она опустила зонтик и чуть не плача ответила:
    — Что же вам, дурачкам, всё объяснять-то надо?
    Потом совсем невесело усмехнулась:
    — Пока, Паша… Желаю успехов в учебе и поведении.
    И быстро, почти бегом пошла к проспекту.
    А я остался мокнуть. Не побежал, чтобы требовать объяснений. Она ошибается: мне ничего не надо объяснять… Не дурнее некоторых.
    Конечно, я понял, что она ко мне неровно дышит. И решила воспользоваться методом своего муженька-барабанщика, тьфу ты, виолончелиста. Вместо того, чтобы сразу сказать: «Не дури, Павел, я все знаю», она поддержала игру. Боялась, если правда вскроется, обижусь и исчезну. А так всегда есть повод обратиться как к профессионалу. Слежку за собой фальшивую придумала, декану своему брякнула, что я мент. Но прокололась — тот лекцию прочитать попросил. Поэтому и предлагала только засветиться и на срочный вызов уехать. Думала, облажаюсь. А я не облажался. Взял и прочитал. Есть теперь чем гордиться, что журналистам невзначай рассказать. «Читал я как-то лекцию в колледже, по уголовному праву…» Правда, с соседом Костиком не наврала, тот действительно ее обул. Интересно, если б не сегодняшняя встреча в трактире, сколько бы мы друг перед другом кривлялись?
    И в чем, интересно, я перед ней виноват? Не признался, кто есть по жизни? Так она сама не хотела. Анжелина на шею прыгнула? Это случайность. Мало ли кто кому прыгает? Может, я ей свою почку отдал.
    Хотя понятно, в чем виноват… Не ответил на домогательства. Она мне про любовь китайскую и фэн-шуй, а в ответ — тишина. Ни фэн-шуя, ни любви.
    Ну, извини! Что же мне, себя заставить? Или внушить: Веселова, ты — женщина моей мечты, жить без тебя не могу, готов на подвиг. В кино, наверное, прокатило бы… Здесь не прокатывает.
    Увы, Ксюха, ты для меня только одноклассница.ru.
    Не обижайся, так сложилось. Ты хорошая, добрая и готова ради меня хоть в Лондон, но…
    Я не могу полюбить за то, что полюбят меня.
    И ничего странного в этом не вижу.
    Прости, что не сказал сразу. По себе знаю, это не самое приятное — узнать, что ошибся дверью и тебя за ней не ждут.
    Иногда это очень больно. Как пропустить хук справа.
    Подобным образом я успокаивал себя еще минут пять.
    Ливень закончился, но гроза продолжалась, небо то и дело разрезали молнии. Не знаю, успокоил ли, но думаю, если бы молния долбанула мне по макушке, это был бы не самый плохой вариант.
    Денег она мне, похоже, не достанет.
    Интересно, что же написано на моей футболке…

Глава 12

    Утром, прежде чем заступить на административное дежурство, я завернул к станции метро, где околачивался рыжий ветеран всех войн по имени Олег, скупавший подозрительное имущество. Сегодня его куртку-натовку украшала георгиевская ленточка — отзвук недавнего Дня Победы. Он узнал меня. Иного и быть не могло: кто увидит меня хоть раз, не забудет до конца жизни.
    — Есть дело, ветеран… Телефончик один ищу. Мобильник «Нокия» с дракончиком красным. Фэн-шуй. Поможешь?
    — Паленка?
    — Не волнуйся, разберемся без последствий. Для тебя… Поспрашивай у народа. Очень надо.
    Я сунул ему тысячу. Говорят, иногда это помогает в поисках.
    — Найдешь — получишь столько же. Плюс стоимость трубы. Идет?
    — Идет, — не очень бодро ответил скупщик, но деньги взял. — Павлик, но чтобы точно без последствий!..
    — Слово джедая.
    Зачем я это делаю? Да еще за собственные, кровью и потом заработанные деньги?..
    Что будет, если рыжий вдруг найдет трубку?
    В лучшем случае морду злодею набью, если окажемся в одинаковой весовой категории. А вот в ментовку не сдам. Перебьются, пусть сами ищут. Да и не этично это…
    Зачем же тогда? Сам незаметно в мента превратился?
    Вроде нет…
    Нет четкого и ясного ответа.
    Но нутро сверлило осознание того, что, если не предпринять совсем ничего, я больше не смогу ходить по улице с высоко поднятой челюстью. И потомки, если они появятся, не будут гордиться родством со мной. А это не очень приятно.
    Я продиктовал спекулю номер своей трубки.
    — Звони в любое время суток, даже днем. Я оплачу звонок.

    Керим сидел на пороге трактира, схватившись за голову, словно человек, проигравший в нарды собственную жену.
    — Что случилось, Керим-муаллим?
    — Всё, Паша. Закрываемся…
    — А какие причины, если не секрет? — Новость не сильно обрадовала, но я старался держать себя в руках и не бить стёкла стоящих рядом машин. Слишком много негатива за последнее время. Уже не обращаю на него внимания.
    — Ты что, новости не смотришь?
    — У нас бывают плохие новости? А говорят, стабильность и процветание.
    — Президент вчера выступал. Сказал, что лично возглавит борьбу с коррупцией! Лично! Целую программу сочинил… Всё, Паша, теперь не откупимся…
    — Может, рискнуть? Всё-таки президент. Вряд ли до нас руки дойдут.
    — Я не рискую, где нет шансов. Это не казино. Дорабатываем неделю, и ну его к шайтану, этот малый и средний бизнес.
    — Не серьезно, Керим-бай. Давай, хотя бы две.
    — Ты, говорят, вчера драку устроил?
    — Да какая драка? Ни одного стекла не разбили. Так, бутафория, а не махач. А тебе-то теперь не все ли равно? Закрываешься ведь.
    — А память?! Что потом люди скажут? Здесь у Керима трактир был, всегда можно было посидеть, чаю попить. Чисто, уютно, спокойно… Или, наоборот — шалман, одни драки да ругань, хорошо, что закрылся… Думаешь, приятно будет? Репутация дорого стоит.
    — Соглашусь. Не дешево.
    Жанна совком для мусора пыталась вычерпать лужу перед входом, оставшуюся после вчерашней грозы. Хотя могла бы махнуть рукой. Не ее обязанности, да и вообще — стоит ли, раз закрываемся. Не иначе, тоже репутация. Интересно, она помирилась со своим интеллигентом…
    И певица Макsим по-прежнему честно выполняла свой долг, хотя Керим так и не заключил с ней договор на использование фонограммы. Узнает — разорит.
    Я уселся на табуреточку и уставился в финский оргалит. Меня одолевали тяжкие думы. Из головы никак не выходил ночной разговор с Веселовой. Мысленно я продолжал оправдываться перед ней в непредумышленном обмане. Как она говорила? Самое болезненное — это разочарование. Похоже, она действительно разочаровалась. Ну, извини…
    Но в том, что она не интересует меня как женщина, я не оправдывался. В таких вещах не оправдываются… Надо было все-таки проводить ее до больницы, объяснить. Или это усугубило бы положение?
    Она пока не звонила. И, думаю, не позвонит. Слишком определенно было сказано: «Желаю успехов в учебе и поведении». Надо же, до сих пор помнит надпись на подаренной мне книге. И про место в метро.
    Интересно, за что она в меня?
    Не дворянин, не промышленник. Практически бандит.
    И, главное, когда? Еще в школе или только сейчас?
    Признаюсь, мне было бы приятней, если бы сейчас. Значит, не совсем я конченый для социума индивид, значит, кому-то еще нужен, значит, смогу поучаствовать в конкурсе «Человек года», а то и в муниципальных выборах.
    Я тоже ей не звонил. А что скажу: привет, как дела, как там подружка Катя? Кстати, а действительно, как? Может, обойдется, может, подлатают лицо? Жалко ее, ничего подруга… Интересно, она тоже знала, что я кривляюсь? Этот-то ее прокуроришка не врубился, к попу не ходи.
    Любовь — это когда получаешь удовольствие, делая что-то для любимого человека. Наверное, китайцы правы. Будь на месте Ксюхи Голубева, я, мордуя соседа Костика, получал бы истинное наслаждение. А так без удовольствия дуплил. Для галочки… А уж если бы до дома Голубеву провожал, высматривая слежку, тут уж совсем полный кайф… Всех бы выследил.
    А вот с Ксюхой не получается…
    Извини, Ксюха, если можешь. В форточку к тебе залезу — только попроси. Если отберут велик — найду без вопросов. Но…
    А если она совсем не позвонит? Тоже не очень здорово. Я уже начал привыкать к ней, к ее звонкам и просьбам. А теперь словно что-то потерялось.
    Вот так, гоняя из пустого в порожнее, я нес тяжелую вахту. Слова Керима всерьез не принял — успокоится, даст кому надо «барашков в бумажке» и продолжит кормить народ шавермой и вареной кукурузой.

    Около часа дня, когда по висящему над стойкой телеку повторяли выступление президента, посвященное борьбе с коррупцией, в трактир вошел человек.
    Я сразу узнал его, хотя с момента нашей последней встречи он сильно изменился.
    Растолстел, потерял часть шевелюры, нажил мешки под глазами.
    Неизменной осталась лишь слащавая улыбочка.
    Да-а, не трактир у нас, а какой-то «Клуб одиноких сердец сержанта Проппера», место встречи старых друзей. Кого здесь только ни увидишь… Что этот забыл в наших краях? Кофейку решил выпить? Или примчался по зову президента бороться с коррупцией?
    Вы уже поняли, кто к нам пожаловал?
    Добролюбов Александр Сергеевич.
    Он сделал очень большую ошибку, зайдя сюда. Особенно учитывая мое настроение.

Глава 13

    — Жанка! Ты меня не знаешь! И Кериму позвони, предупреди!.. Иначе прикроют… Дай лед!
    Жанна быстро достала из морозилки несколько кубиков льда и сунула в полиэтиленовый мешочек. Я приложил его к переносице, а второй рукой принялся смывать кровь с футболки над раковиной. Пока не засохла, смоется легко…
    Людмила, рубившая мясо, не обращала на нас никакого внимания. Привыкла, наверное. Она вообще никогда ни о чем не спрашивает. Рубит себе и рубит, словно палач головы.
    — Паш, что стряслось? — Жанна не уходила из подсобки.
    — Ничего… Но если этот козел узнает, что я тут работаю, вас прикроют.
    — Какой козел?
    — Рогатый…
    Я пригладил ладонью футболку, выбросил в раковину лед, еще раз напомнил, чтобы позвонили Кериму, и выскочил из подсобки.
    Времени для отрыва не много, минуты через три здесь будет ближайший патруль или наряд группы захвата денег. Но, слава Богу, мы не в лесу. Три минуты для города — солидная фора. На крайняк можно отсидеться в ближайшем подъезде.
    Выскочив из черного входа трактира, я осмотрелся и рванул на платформу. Сяду в ближайшую электричку. Пусть ищут…
    Перед платформой паслись два мужичка в желтых спецовках — проверяли билеты. Билет брать было некогда, на горизонте уже показался состав. Я сунул мужикам полтинник, и они с поклоном расступились. Коррупция!
    В вагоне я уселся на последнюю скамеечку и принялся анализировать ситуацию. Хотя что тут анализировать? Влип. Светит срок. Совсем не условный с учетом позорного прошлого.
    Ну, доеду сейчас до вокзала, а дальше? Домой нельзя, там будут ждать. И куда? В Константиновский дворец? Или Эрмитаж? Денег — на пару обедов в дешевом кафе. Зря скупщику краденого «тонну» отдал, пригодилась бы самому…
    Пару дней поболтаюсь по улицам и сдамся.
    И опять на зону с чистой совестью.
    Годиков этак на четыре-пять.
    Ох, как не хочется… Принесла его нелегкая. В нужное время, в нужное место. Киндер-сюрприз, блин…
    Остается одно — уходить в леса. Леса у нас хорошие, богатые дичью и ягодами. Вырою землянку, заточу копье, набью зверя, пошью одежду и буду жить-поживать, не платя никаких налогов.
    А потом про меня все забудут.
    Жаль только, «Смешариков» больше не увижу.
    Зато в армию не заберут.

    …Добролюбов меня не узнал, хотя, как я говорил, забыть мой образ невозможно. И вообще, кажется, не заметил. Взял пачку сигарет, выпил бутылку пива без закуски. По-моему, его мучило похмелье — выхлоп долетал до моей табуреточки.
    Я не стал беспокоить его во время трапезы. Через черный ход выскользнул из трактира и решил подождать на улице. Якобы шел в заведение — и оба-на! Здрасте, Александр Сергеевич!
    Не надо было никуда выходить. Но, как говорится, что было, то прошло, назад не воротишь.
    Что я ему хотел сказать? «Вы не правы, товарищ. Предлагаю немедленно извиниться».
    Шняга! Но, как говорят в сериалах, слишком долго я ждал этого дня.
    А он, мне думается, не ждал. Поэтому сразу в бочку полез, забыв про манеры. «Кто такой, чё надо?!» А я ведь только сказал: «Здрасте, Александр Сергеевич. Не узнаете?»
    Но, видимо, тон был не слишком мягкий, и он это почувствовал.
    — Угрюмов я, Паша. Помните, должок выбивал? А вы мне добрый совет дали. На четыре года строгача.
    Уверен, я бы успокоился, если бы он развел руками и сказал: «Ну, извини, старик, не рассчитал. Это все судья, сам понимаешь. Не держи зла. Хочешь, выпьем?» Или что-нибудь подобное. Не убивать же я его собрался, в конце концов, несмотря на плохое настроение.
    Но он не прочувствовал остроты момента, не дипломатом оказался. Потому что с бодуна был. Просто оттолкнул меня и на всю улицу послал на XXXL. Громко так, не обращая внимания на играющих у трактира в «пристенок» детей.
    А когда я притормозил его за рукав, развернулся и без слов заехал мне кулаком в переносицу.
    Будь я на ринге или просто собран, от этого выпада без труда уклонился бы. Но подвел фактор неожиданности. Уж чего-чего, но такого поведения я от представителя власти не ожидал. Или это у них теперь в порядке вещей? Я ж не хамил, просто поздоровался и представился. Или он сразу решил, что я его резать буду? Так ведь не собирался.
    В любом случае, ответная реакция не заставила себя ждать. Я почти на автомате выдал порцию красивых ударов по его морде и брюху. Он грохнулся в остатки лужи. Кое-как поднялся, размазывая кровавые сопли по щекам. Но в честный поединок вступить отказался, понял, что проиграет. Ствола, похоже, у него не было, за пазуху не полез. Прошипел что-то вроде: «Ну, suka… Готовься» и, набирая номер на мобильнике, поскакал в сторону отдела милиции. Вызывать подкрепление…
    «Статья 318 Уголовного кодекса РФ, часть первая. Применение насилия, не опасного для жизни, либо угроза применения насилия в отношении представителя власти или его близких в связи с исполнением им своих должностных обязанностей наказывается штрафом в размере от двухсот до пятисот МРОТ… либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до пяти лет».
    Вряд ли я смогу рассчитывать на МРОТы. И даже на арест. Пять лет и не годиком меньше! Двинуть по морде человеку из Большого дома и надеяться на штраф? Скажете, он не исполнял должностных обязанностей? А кто про это знает? Никто! Он заявит, что выполнял, да еще документики задним числом состряпает. Типа, не пиво я в трактире пил, а внедрялся в места скопления преступного элемента, чтобы найти грабителя, уродующего женщин. Или еще что-нибудь симпатичное. Вот вам рапорт, вот справочка. Исключительно служебная необходимость. Но был узнан элементом и подвергся внезапному нападению. А меня и слушать-то никто не будет. Хоть два вагона свидетелей приведу. Ибо я элемент, которому веры нет по аксиоме.
    Короче, жизнь удалась. Проблема с Ксюхой на фоне последнего происшествия сразу показалась несерьезной. Да и не проблемой вовсе. Легким недоразумением.
    Вот так, с шуточками-прибауточками я доехал до вокзала. Контролеры меня не потревожили. Хоть здесь повезло. Электричка подползла к перрону, я еще минут пять сидел в вагоне. Не потому что боялся засады, просто не хотелось выходить. Куда дальше? Может, остаться? Насовсем. И кататься по железным дорогам Ленинградской области всю оставшуюся жизнь.
    Но все-таки вышел. Никто из органов меня не встречал. Я представил, что предпринял Добролюбов. Объявил план «Перехват» и «Антитеррор». Расклеил листовки с моими приметами. Вернулся в трактир с группой поддержки, возможно, с Булгаковым. Сейчас трясут Керима, Жанну и Людмилу. Хотя что толку их трясти? Адрес мой известен, фамилия тем более, приметы сам в карточке описал. Связи? Так не знают сослуживцы моих связей. Но им не поверят и закроют трактир, чтоб были сговорчивей. Проверят, короче, на причастность. Лишь бы не накостыляли. Хорошо б их Людмила своим тесаком пошинковала, ей, по-моему, все равно, кого кромсать.
    Кстати, надо Гере позвонить. Булгаков знает, что я с ним тусуюсь, наверняка нагрянут.
    Я набрал его номер, объяснил тему. Так и так, дал мусору по морде, сейчас в бегах. Имей в виду, могут прийти, поэтому наведи порядок и протри пыль. Гера от всей души поздравил: набить рожу менту — поступок настоящего бродяги. Сказал, что минут через пять перезвонит. Посоветуется с опытными людьми.
    Не обманул. Перезвонил, когда я слонялся по залу ожидания, изучая расписание поездов на Магадан и рекламу Российских железных дорог.
    — Короче, Пашунь, тема гнилая, но не смертельная. Я Тихоне рассказал, он что-нибудь придумает. Ты пока загасись, а часикам к десяти к котельной подгребай. Нашей, с трубой. Тихоня туда тоже подтянется. Покумекаем. Он, кстати, сам с тобой хотел потрендеть. По мобиле больше не трещи, они слушать могут. Пока.
    Понятно, о чем хотел потрендеть. О долге. О том, когда верну.
    Да, проблемы окружают, как охотники волка. Не вырваться.
    Отсвечивать в местах скопления милиции — это самый надежный способ спрятаться, но я прятаться не собирался, поэтому с вокзала отправился бродить по городу и любоваться его красотами.
    Увы, кроме Тихони, мне сейчас никто не поможет. Но Тихоня за спасибо не впишется. И за идею тоже. В основе любой идеи в конечном итоге лежат материальные блага. Какими лозунгами ни обвешивайся, даже про родину. Значит, он потребует расчета.
    На мою трубку пока никто не звонил. Я тоже решил не беспокоить Керима и Жанну. Вдруг именно сейчас их мучают в застенках, заставляя есть шаверму собственного приготовления?

    Пару часов бесцельно болтался по исторической части Питера, затем принял участие в марше несогласных. Я теперь тоже в некотором роде в оппозиции властям, тоже несогласный. Покричав на митинге, взял билет на автобусную экскурсию по городу. Покатаюсь, что-нибудь новое узнаю, буду потом на зоне рассказывать. Там умные и эрудированные в авторитете. Думаете, идиот? Вместо того, чтобы искать выход из кризиса, катаюсь на автобусе? Скажете, такого не бывает? Хотите проверить? Подойдите к менту на улице, дайте в шнобель и сразу поймете, что бывает, а чего нет.
    Увы, эрудицию я на новую ступень не поднял. Экскурсия была рассчитана на приезжих лохов, гид в основном вещал, где и с кем провел молодые годы президент. Про музей-квартиру карбонария и администратора П. А. Угрюмова не упомянул вообще. Слабоватая подготовочка, ему б годик-другой лекции в колледже почитать. Поэтому на тринадцатой минуте я уснул.
    После экскурсии перекусил в малоприметной забегаловке и отправился на малую родину, то есть в свой район. К кочегарке с трубой.
    Когда до нее оставалось менее пятисот метров, зазвонил мобильник. Номер был мне неизвестен, и я не стал отвечать. Что там услышишь, кроме: «Сдавайся, сволочь»?
    Трубу украшала знакомая надпись про крышечку от фотоаппарата «Зенит» — «Зайка, я подарю тебе…» Во всю длину нарисована, чтобы издалека видели. Да он, похоже, маньяк. Настоящий фанат «Зенита».
    Ни Геры, ни Тихони у конспиративного места еще не было. Я слился со стеной кочегарки и принялся ждать. Сливался недолго, Гера появился через три минуты после моего прихода. Издалека помахал рукой, мол, иди сюда. Надеюсь, он не ссученный и хвост не привел. А то придется лезть на трубу.
    Авторитет Тихоня ждал нас в малоприметном подержанном «хундае» ярко-желтого цвета с шашечками на крыше. Скромность — украшение настоящего бродяги. Я сел рядом с ним, на заднее сидение. Гера опустился на переднее. Водила — хлопец с наружностью Мерлина Менсона курил на улице и в разговор не вмешивался. Сам Тихоня, когда я приземлился, раскладывал карточный пасьянс на мобильнике. Попросил пару минут доиграть. Я не возражал, мне теперь спешить некуда.
    Разложив удачно, он убрал трубку и засмеялся:
    — Хорошо ты набезобразничал… Полгорода уже знает. Да что город, мне уже из Махачкалы звонили, спрашивали, как звать героя… Да, Паша, влип ты не по-детски. Но, слава Богу, есть друзья и, слава Богу, у друзей есть бабки. Не дрейфь, выкрутимся. Менту честь дорога, а деньги нужнее…
    Я согласно кивнул. Тихоня, как всегда, прав. Ему бы лекции читать в Сорбонне.
    — Но придется поработать, — перестав улыбаться, продолжил он.
    Кто бы сомневался…
    — Тем более что тема подвернулась срочная. И без твоей подмоги не обойтись.
    — Фартовая тема, Паша, фартовая! — подтвердил Герман, потирая руки.
    — Завтра в одной конторе будут бабки, — без подготовки начал Тихоня. — Хорошие бабки…
    Бабки вообще плохими не бывают, что характерно.
    — Черный нал, — добавил Гера.
    Авторитет строго посмотрел на него, мол, заткнись, когда старший разговаривает. Гера виновато заткнулся.
    — Охраны в конторе нет, проверили. Так, старпёр на стульчике у дверей. Народу немного, человека три-четыре. Бабки в сейфе у директора. Контора в жилом доме, в обычной квартире. Вход со двора.
    Так, мне такие отработки не нравятся. Совсем не нравятся. Надо аккуратно донести эту мысль.
    — А откроют?
    — Там и так открыто… В подъезде наденете маски и спокойно зайдете. Твоя задача — охранник. Думаю, с одного удара вырубишь. Ты ж у нас боксер, кажись?
    — Перворазрядник! — рассмеялся Гера.
    — А потом постоишь у дверей, чтоб посторонние не входили. Ну и за народом приглядишь, пока парни с директором беседуют. Вдруг не захочет ключ от сейфа отдавать. Работы, в общем, на полушку, а навар на литр. Твоя доля — долг. Отработаешь, считай, квиты. Ну и с опером этим вопрос решим.
    — А… Точно там деньги будут?
    — Точно. Наколка верная.
    Славный раскладец. Одно дело — Добролюбову в рожу дать, тут, как говорится, разгул эмоций. Другое дело здесь — голимый расчетливый криминал. Безо всяких эмоций. И дело даже не в том, что срок светит, — за мордобой тоже светит. Скажем так, душа не лежит. Совсем не лежит. Я ж администратор по жизни, а не налетчик.
    — Ну как? — спросил Тихоня тоном, не терпящим отказов.
    — Слушай, Тихонь… Я тебе бабки и так отдам, отвечаю. Не моя это тема. Да вы и сами с охранником справитесь, раз старпер. Ножик приставите, он и не дернется.
    — Да ты чё, Павлон?! — воскликнул Гера, словно я наставил на него крупнокалиберный пулемет. — Дрейфишь, что ли?! Да там работы на пять минут! И бабосы реальные!
    — Не тарахти, — осадил его авторитет и вновь повернулся ко мне. — Паша… А ты не забыл ту драчку? В тошниловке, как ее, с названием таким потешным? Во, «Эрмитаж»! Ты ведь меня даже не поблагодарил. И не спросил, сколько я мужичкам дал, чтоб заявы забрали. Разве это правильно? По-человечески?
    Я промолчал. Крыть было нечем. Действительно ведь не спросил.
    — А теперь ты мне в ерунде помочь не хочешь?
    Ни хрена себе ерунда!.. Лет на десять с конфискацией.
    — Мужички-то заяву забрали, но могут и вернуть. Кто знает, что у них на уме…
    На уме у них понятно что… На танец хотят меня пригласить. Белый.
    А, кстати, почему там махач начался? Лично я не видел, потому что в сортир выходил. Мужички стояли, не борзели, и вдруг… Гера что-то неконкретное блеял, типа языками зацепились… О, как всё непросто… И охрана вневедомственная, словно на пожар, приехала… И не Геру забрали, а меня одного…
    Ну, Тихоня… Мастер интриги. Тебе бы на Лубянке служить…
    Да, обложили со всех сторон, как корюшку сетью. Не выскользнешь. С Тихоней торговаться — все равно что облить себя бензином и зайти в горящую избу.
    «Внимание, черный ящик! Один господин задолжал Тихоне крупную сумму денег. Вопрос — что в черном ящике?»
    Я решил потянуть время.
    — Кто пойдет?
    — Гера, ты и еще двое мальчишек. Водила будет ждать в машине. Хотя на метро удобней — в городе пробки, ха-ха-ха…
    — Где офис?
    — Не волнуйся. Тебя привезут и отвезут.
    Боится, что сдам. Или этих, в офисе, предупрежу, и они двери закроют.
    Не исключено.
    — Во сколько едем?
    — У тебя какие-то планы?
    — Лекцию с утра читаю.
    — Выдвигаемся отсюда в четыре.
    — У меня нет часов. Потерял.
    Не потерял, а выменял на флэшку. Но это не принципиально.
    — Часы есть в мобильнике.
    — Когда ты решишь вопрос с ментом?
    — Послезавтра. Пару дней перекантуешься где-нибудь… Ну что, Паша, ты в деле?
    Согласитесь, выбор у меня небогатый. Можно, конечно, пойти и сдаться Булгакову с Добролюбовым. Получу срок, отсижу, начну жизнь с чистого листа…
    Нет, не начну. Тихоня такой подлянки не простит — зашлет гонца на зону. С гостинцем.
    Не подумайте только, что я испугался. Разберусь и с гостем, и с гостинцем. Но после второго срока обязательно заработаю третий, потом четвертый и так далее… до креста на кладбище.
    Если будет кому поставить крест. И выбить на плите эпитафию: «Его жизнь была интересной и полной впечатлений: лесоповал и штрафной изолятор».
    Парадокс — чтобы остаться на свободе, надо разбойничать. А что, собственно, мешает мне сходить с ними на делюгу?
    Предложи Тихоня этот вариант неделю назад, я бы сопротивлялся до последнего и нашел способ соскочить.
    А сейчас долг висит, работы нет, я в розыске, с Веселовой конфуз.
    Мелочь вроде, но тоже на мозг давит… Да мне даже домой не пойти.
    И вообще никуда не пойти, кроме ближайшего подвала.
    И что предлагается? Дать кому-то в репу и постоять у дверей. Пять минут риска — и все проблемы решены. А потом и с Ксюхой помирюсь.
    Не осуждайте меня. Для того, чтобы осуждать, надо самому оказаться на этом месте. Конечно, вы скажете — не фиг было с девками гулять, кулаки распускать, и вообще сам виноват, придурок.
    Осуждать легко. Но слаб человек, и велики бесы…
    Тихоня все рассчитал правильно. Я должен оставаться в стае, даже если попал туда случайно. И не так уж нужен им вышибала на завтрашней делюге. Здесь принцип: Тихоня никогда не проигрывает. Живьем загрызет, но не проиграет. Иначе на его место придут другие, более авторитетные. И завтра, когда я окажусь в полной его власти, он поставит еще один маленький крестик в своем дневнике, хранимом под подушкой.
    Он ждал, не глядя на меня. Но я чувствовал, что глядит. Очень внимательно глядит.
    Увы, я не герой. Не по фэн-шую живу.
    — Ну что, Паша… Ты в деле?
    — Да…
    — Ну и славно, трам-пам-пам…
    — Молодец, Павлуха! — хлопнул меня по коленке Гера. — С тобой мы чемпионы.
    — По ноге не хлопай больше. Я не баба.
    Гера обиженно пожал плечами, но в полемику не вступил.
    — Переночевать есть где? — чуть мягче спросил Тихоня. — На хате-то ждут наверняка.
    — Под мостом Лейтенанта Шмидта.
    — Понятно… Пойдешь в кочегарку, постучишь два раза, скажешь, что от меня. Они устроят. Девок только не приводи. Размер одежды какой?
    — Пятидесятый. Рост четвертый. А зачем?
    Тихоня, не ответив, повернулся к Гере.
    — Сходи завтра на рынок, купи ему и себе, чего попроще. И перчатки тряпичные. После дела сожжете.
    Да, о гардеробчике я не подумал. Зато Тихоня опытный, ничего из вида не упустит.
    — Шузы тоже покупать?
    — Да, кеды какие-нибудь… Всё, Паша. Не подведи. Я очень на тебя рассчитываю. Завтра в четыре у кочегарки. И не влети сегодня куда-нибудь. Это будет неправильно. Совсем неправильно…
    Когда я отходил от машины, Тихоня опустил стекло и еще раз повторил:
    — Не подведи меня, Паша…
    …Иначе тебе будет очень больно.
    Больнее, чем в сливках утонуть.

    Н-да, психотерапевт бы мне сейчас не помешал.
    «Видите ли, док, я завтра впервые иду на дело. Офис „выносить“ будем. Никак не могу настроиться на позитивную волну. Помогите, пожалуйста».
    «О, это очень просто. Расслабьтесь и закройте глаза. Думайте о чем-нибудь хорошем. Представьте, что вы на курорте, лежите в шезлонге, рядом симпатичная девушка. Шумит море, дует легкий бриз…»
    «Сударь, я говорю, офис „выносить“ будем. В первый раз. Страшно ведь».
    «Не бойтесь. Всё когда-нибудь бывает в первый раз. Не надо на этом зацикливаться. Внушайте себе, что это ваш восемьдесят восьмой офис, что вы спокойны, вы профессионал, вы вырубите охранника с одного удара и играючи заберете деньги из сейфа… А потом будет курорт, море, девушка, бриз…»
    Дверь в кочегарку мне открыл, разумеется, кочегар, а не швейцар в ливрее. Он был мрачен и трагичен, как все кочегары. Но, услышав имя Тихони, подобрел и посторонился. Провел меня мимо холодных труб и остывших топок к маленькой дверце, объясняя на ходу, что сейчас не отопительный сезон, но он все равно в строю. Интересно, Цой с Костей Кинчевым, случайно, не здесь работали? Я слышал, что кочегарки давно исчезли как класс, уступив место высоким технологиям. Значит, слух не проверен.
    За дверцей меня ждал вполне уютный гостиничный номер. Не пять звезд, но холодильник с мини-баром, и кондиционер имелся. Само собой, телевизор и компьютер с выходом в Интернет. Игровая приставка «Playstation 3», небольшая библиотека. Мафия любит комфорт.
    — А душ есть? — поинтересовался я.
    Кочегар молча показал на занавеску в углу комнатки.
    — Я надеюсь, за номер уплачено?
    — Уплачено. Приятного отдыха. На завтрак овсянку или омлет?
    — И то, и другое.
    На халяву можно и покутить.
    — Фен и халат в шкафчике, — предупредил кочегар и с поклоном удалился.
    Как вы понимаете, все вышесказанное опять было неудачной шуткой. Никаких мини-баров и душей. Никаких омлетов и овсянок. Скрипучая тахта с прожженным матрацем — вот, собственно, и всё, если не считать лампочки и мисочки с кошачьим кормом.
    Надеюсь, корм не мне.
    По себе знаю, что наиболее тяжелые жизненные неурядицы надо переносить лежа. Кровь отливает от головы вместе с негативом. Поэтому, когда мужик прилег на диван у телевизора, не считайте его лентяем и лежебокой и не бейте скалкой. Он просто пытается стойко перенести неурядицы…
    Я тоже без промедления завалился на тахту и принялся вспоминать, чего я добился в жизни к двадцати шести годкам.
    Добился многого, иной и половины не добьется. Кочегарка, мисочка с кормом…
    Поэтому не стоит особо переживать, что завтра я рискую потерять нажитое непосильным трудом. Ничем я не рискую, нечего мне терять, кроме…
    Вот это «кроме» больше всего и тревожит. Кто-то называет это беспартийной совестью, кто-то — невидимым барьером, через который не перешагнуть, а кто-то — шизофренией.
    Правильно. Какие еще барьеры, особенно в наше рыночное время?..
    Какой барьер у политика, которому на день рождения дарят урну с заполненными бюллетенями? Разве что пятипроцентный. А у чиновника, выкладывающего бассейн на даче настоящими морскими раковинами, запрещенными к вывозу? Им можно, а мне нет?
    Почему-то я вспомнил Веселову. Видела б она меня сейчас. В кочегарке на тахте.
    Вот и кончилась бы любовь. Единственный человек, который питает ко мне хоть какие-то чувства, помашет ручкой и с досадой скажет: «Эх, Павел…»
    Хорошо, что не видит. Одно дело — жить с ощущением, что ты кому-то интересен, и совсем другое — что никому абсолютно. Гера с Тихоней не в счет.
    Хотя теперь уже до лампочки. Теперь я ей по-любому не нужен — ни с тахтой, ни без тахты.
    Как она сказала? «Никого ты не найдешь, потому что сам оттуда».
    И тысячу раз была права.
    И не стоит больше терзаться. Иди на дело спокойно.

Глава 14

    У Геры оказался никудышный вкус. Не быть ему стилистом или имиджмейкером. Я бы на собственный расстрел такое не надел: широченные казацкие шаровары, которые таскают прыщавые рэпперы, розовая маечка с портретом медведя-панды и дешевая ветровка с кучей карманов. Довершали модную коллекцию ярко-красные кеды.
    Короче, этюд в багровых тонах.
    — А что, других расцветок не было?
    — Были. Но только сорокового размера.
    Представляете, какие приметы назовут потерпевшие? Со стыда можно сгореть. Скажут, клоуны какие-то приходили, а не серьезные гангстеры.
    Я переоделся, аккуратно сложил свои вещи на тахте, и мы покинули кочегарку.
    На часах половина четвертого. Со вчерашнего дня я выходил из подполья только на завтрак — купил в ближайшем ларьке холодный сандвич и бутылку пива. Под домашний арест меня никто не сажал, но идти мне некуда, разве что на пруд уток стрелять.
    Машина ждала за углом. Уже не желтый «хундай», а родная покоцанная «девятка» пасмурного цвета. Подозреваю, одолженная на время мероприятия у какого-нибудь неизвестного хозяина. Да, так и есть — проводочки под рулевой колонкой оголены и свисают вермишелью.
    В салоне трое. За баранкой — вчерашний Мерлин Мэнсон. Сзади парочка в не менее живописных нарядах, чем мой. Мальчишки, как сказал Тихоня. Лица искрятся добротой и беспредельной отвагой, словно у героев Эллады. Улыбнутся — не только ключ от сейфа отдашь, но и от квартиры, дачи, машины, велосипеда. Еще и спасибо скажешь… В отличие от меня, они в вопросах экспроприации явно не новички. Я с трудом втискиваюсь рядом. Разрешите представиться: подельник. Молчат. Вполне логично. На случай, если меня прихватят. Что скажу на допросе? Двое сутулых, лет тридцати. Ничего оригинального — сплошной картон. Хоть «слоником» пытайте, хоть «белочкой», хоть «мишкой пандой» — ничего больше не знаю.
    Да, славная компашка. Великолепная пятерка без вратаря.
    Гера уселся на переднее кресло, и Мэнсон замкнул провода. Мы проехали мимо нашего пруда и выскочили на центральную улочку микрорайона. Опять-таки для любителей деталей сообщаю, что за бортом плюс двадцать, атмосферное давление в норме, переменная облачность, осадков не ожидается.
    Атмосферное-то в норме, а вот артериальное… Это я тут перед вами рисуюсь, типа по кайфу мне, всё в шоколаде, спокоен, как каток асфальтовый.
    Не в шоколаде. Боязно. И этим сбоку тоже боязно, хотя вида не подают. Может, они обдолбанные? Так сказать, местная анестезия сознания.
    Гера вытащил из-под сидения полиэтиленовый пакет. Карнавал начинается. «А можно мне маску зайчика?» Зайчика нет, есть Фантомаса или Человека-паука. Маски — громко сказано, шапочки с прорезями для глаз и рта.
    — Оденем в подъезде.
    Я не стал поправлять его, что правильно говорить «наденем», хотя мне, как лектору, это резануло слух.
    Коллеги сбоку молча кивнули.
    — Павлуха, — продолжил инструктаж Гера, — заходишь первым. Вертухай справа за дверью, если на парашу не отвалил. Вырубай с порога. Офис из двух комнат, сейф в кабинете директора. Ты с Витьком останешься в большой комнате стеречь народ, а мы возьмем бабки.
    Один из парней, Витёк, покосился на меня.
    — А отдадут? — уточнил я.
    — Отдадут. — Второй расстегнул ветровку, под ней блеснул отполированный обрубок приклада. Обрез…
    У Витька тоже что-нибудь имеется. Не исключено, огнемет. Или лазерный бластер из «Звездных войн». И только у джедая Паши чистые руки, горячее сердце и холодная голова. Потому что совсем недавно Паша был ментом. Ненастоящим, но ментом.
    Как мило! Вооруженный разбой. Многоуважаемая статья.
    Нет, такой фэн-шуй нам не нужен. Они ведь сдуру пальнуть могут. И завалить кого.
    Здесь уже не МРОТами, здесь пожизненной изоляцией пахнет.
    Не попроситься ли мне в туалет? И не податься в бега? Ото всех сразу?
    Нет, не выпустят. Скажут — сливай в бутылку.
    Плотно ты прижат, Паша, плотно…
    — Приехали, — Гера проводил взглядом скучающего у светофора гаишника и показал пальцем на семиэтажный дом. — Из тачки выходим по одному. В четверть пятого собираемся на втором этаже. Потом спускаемся и вперед.
    Я осмотрелся.
    В принципе, можно было дойти пешком. Или доехать на маршрутке. Район-то наш. Но тачка нужна не столько для привоза, сколько для отвоза. Удирать с деньгами на маршрутке не очень удобно, если только за рулем не джигит.
    Когда Мэнсон заезжал под арку, у меня зазвонил мобильник.
    Тот же номер, что и вчера.
    Кто это такой настойчивый? Теперь бояться нечего, можно и ответить.
    — Слушаю.
    — Алле, Паша? Это Олег от метро. Насчет телефона. С дракончиком. Я тебе вчера звонил, но ты трубу не брал.
    Еще один сюрпрайз. Неужели нашелся?
    Я прижал мобильник как можно плотнее к уху.
    — Он тебе еще нужен? — спросил ветеран всех войн.
    — Нужен…
    — Штуку заноси, как договаривались…
    — Не вопрос… А кто сдал?
    — Хе-хе-хе… Угадай с двух раз!
    — Не время сейчас. Грабить иду.
    — Ха-ха-ха… Ладно! За подсказку еще стошечку сверху… Друг твой!
    — Какой друг?!
    — Гера! Вчера утром толкнул. За полста баксов… Ну, я завтра буду у метро, подходи.
    Музыкальная пауза. Вот сюрпрайз так сюрпрайз. Да ты, Гера, совсем не благородный разбойник. Это ты, значит, одних дамочек уродуешь, чтобы других полапать?
    Первая ходка пошла на пользу. Теперь никаких опознаний. Свидетелей не оставлять. Неужели маску трудно натянуть? Хотя по улице в маске не очень удобно гулять, дети смеяться будут.
    — Ты чего, спятил? — оторвал меня от скорбных мыслей герой ментовских сводок. — Открытым текстом про дело!
    — Мама учила говорить меня правду, правду и ничего, кроме правды.
    — Кто это был?! Кто кого сдал?!
    — Успокойся. Керим звонил. Кто-то сдал ментам, что я у него числюсь, а не случайно заходил. Хотят шалман прикрыть.
    — А-а-а, — успокоился Гера, — ну и хрен с ним. Нечего тут черным делать.
    Во, блин, защитник земли русской Илья Муромец.
    Машина въехала во двор дома, в плане представляющего собой квадрат. Внутри квадрата, как водится, детский садик с песочницей и качелями. В подвале дома небольшие конторки. Я не очень разглядывал обстановку, головушку по-прежнему сверлил вопрос — а все ли я делаю правильно? Как всегда разум спорил с сердцем, и пока была ничья. По себе, наверное, знаете. Приходите, к примеру, в бутик и терзаетесь, какую сумочку выбрать: розовую в синий горошек или синюю в розовый. А выбрав, жалеете потом, что не купили белую в черный квадратик.
    Вот и у меня то же самое…
    Во дворе останавливаться не стали. Гера на ходу показал подъезд без всяких вывесок.
    — Вот там собираемся. Это черный вход. Парадный с той стороны.
    Машина снова выехала на проспект, где припарковалась между двух грузовиков. Отсюда удобней отрываться, когда будем уходить. Со двора пока выедешь…
    — Ну, с Богом, — Гера размял ладонь, — главное, всех на пол сразу уложить. Паша, идешь за мной. Через две минуты, не раньше.
    Он покинул салон и скрылся в арке. Я засек время. Соседи молчали. А что будет, если всё-таки тупо слинять?
    Блин, ты уже в тысячный раз об этом самого себя спрашивал! Достал вконец!
    Будет плохо!
    Иди и не рассуждай!
    Я тоже помассировал пальцы. Это в кино человека вырубают с одного удара. В жизни, конечно, тоже можно, но надо хотя бы представление иметь, что за человек. Может, там тюлень в сто пятьдесят кило веса. Хоть и пенсионер. Или ветеран спецназа. Задолбишься долбить, простите за тавтологию.
    — Двигай, — подтолкнул меня Витек. Не очень-то вежливые ребята. Могли бы морально поддержать новичка.
    Навстречу попалась пожилая тетка, мы встретились с ней глазами. Плохо. Наверняка обратила внимание на мой несуразный прикид. Потом вспомнит, даст телеинтервью программе «ЧП за неделю» и составит фоторобот. Робот повесят в нашей «Пятерочке» или в трактире Керима, и меня признают. Стыдно. Надо было бейсболку с козырьком надеть. Но теперь уж поздно. Остаток пути я прошел с низко опущенной головой.
    Подъезд не представлял собой историческую ценность. Два выхода, как в большинстве сталинских домов. Громоздкий лифт, зарешеченный сеткой. Аммиачный аромат. Наскальные рисунки… Правда, с освещением всё в порядке, что и понятно — одна из квартир приспособлена под офис.
    Гера ждал, спрятавшись за мусоропровод. Показал пальцем на стальную, приоткрытую дверь с какой-то табличкой.
    Наверно, в другой раз я спросил бы подельников, что за контора, сколько людей, вооружен ли охранник и прочие детали, но сейчас мне не хотелось ни с кем разговаривать.
    Через четыре минуты, согласно плану, мы были в сборе. По команде надели маски и перчатки. Масочка оказалась маловата — сшита не на заказ, без примерки…
    Напарник Витька сунул руку за пазуху. Прислушались, не спускается ли по лестнице взвод ОМОНа. Нет, всё тихо.
    «Паша, что ты делаешь?!»
    Заткнитесь все!!! Я принял решение и ничего не хочу слушать!

    Возле дверей меня вежливо пропустили вперед. Я прочитал табличку. «Предприятие находится под охраной „Самого лучшего охранного предприятия“».
    Ну, Пал Андреевич, с дебютом! Приступай.
    Я потянул дверь на себя, шагнул и оказался в небольшом предбаннике, служившем пропускным пунктом. Охранник стоял ко мне спиной. Видимо, он только что встал со стула, потому что поправлял форменные шаровары. На столе я заметил газету с кроссвордом и очки.
    Когда над дверьми звякнул колокольчик, охранник неспешно, лениво обернулся. Не бывает у нас происшествий, куда торопиться?..
    Я успел разглядеть его лицо. Да, где-то около шестидесяти. И, как следствие, замедленная реакция. По-моему, он даже не понял, что происходит. Люди в масках? Может, омоновцы? Или санэпидемстанция? Успел только рот раскрыть.
    Будь он помоложе, я ударил бы прямо в нос — самый действенный способ вывести соперника из строя на короткое время. Но бить в нос пенсионера, пусть и в форме охранника, рука не поднялась. Я же не Гера.
    Пришлось садануть в подреберье, чтобы сбить дыхание. Мужик вскрикнул от боли и сложился пополам, схватившись за живот. Попытался выпрямиться, но я с силой толкнул его в сторону комнаты, где он и приземлился, ибо никаких дверей между ней и предбанником не имелось.
    Не давая подняться, я прыгнул сверху и прижал левой рукой его шею к полу, а правый кулак занес как предупреждение о недопустимости сопротивления.
    Впрочем, он и не думал сопротивляться, догадавшись, что проиграет раунд. Рука, потянувшаяся было к «Осе», висевшей на поясе, теперь закрывала лицо.
    Всё, моя задача выполнена, охранник обезврежен.
    Крики Геры и Витька у меня над головой напомнили голливудские сцены ограблений. Ничего нового они не выдумывали. «Всем на пол, suki! Замочим, пристрелим, порвем!» И тому подобное. Судя по звукам, кому-то приложили чем-то тяжелым.
    Когда я оторвал глаза от охранника и посмотрел в комнату, всё было кончено. Две дамы и парень в белой рубашке лежали на полу, прикрывая головы руками. Над ними, держа у бедра обрез, гордо стоял напарник Витька. Сам Витёк с Герой уже переместились во вторую комнату, откуда доносились их веселые и задорные голоса.
    Офис, похоже, принадлежал туристической фирме. Рекламные плакаты на стенах, проспекты на специальной полке. Искусственная пальма, аквариум… Интересно, какие здесь могут быть деньги? Если только контора не отмывочная.
    Охранник попытался пошевелиться, но я надавил ему на горло, и он успокоился, продолжая моргать с частотой пять раз в секунду. Чего ты, мужик, тут делаешь? Сидел бы на даче, в земле ковырялся. А теперь терпи…
    Из второй комнаты донесся сдавленный мужской крик. Гера приступил к силовому варианту дознания. Когда одна из дам, лежавших на полу, приподняла голову, приятель Витька прикладом обреза саданул ей по затылку.
    — Лежать, овца!!!

    …До сих пор задаю себе вопрос, что случилось со мной в следующую секунду и что заставило меня так поступить.
    Может, сказались странные события последнего месяца, когда я, пускай и не по-настоящему, понарошку, но побывал в противоположном окопе и теперь не смог перешагнуть невидимый рубеж.
    А может, висящий на настольной лампе ближайшего ко мне стола маленький красный дракончик.
    А может, так вовремя заигравший из приемника «Green Day» — «Разбуди меня, когда кончится сентябрь…»
    А может… Так совпало. Так сложилось.
    Не надо ждать сентября и будить меня. Потому что я проснулся.
    Сам…

    Статья 31 УК Российской Федерации. Добровольным отказом от преступления признается прекращение лицом приготовления к преступлению либо прекращение действий (бездействия), непосредственно направленных на совершение преступления, если лицо осознавало возможность доведения преступления до конца.
    Лицо не подлежит уголовной ответственности за преступление, если оно добровольно и окончательно отказалось от доведения этого преступления до конца.

    Я не понял, что хрустнуло. То ли мой кулак, то ли челюсть Витька. Скорее, второе, потому что я не почувствовал особой боли. А он не вскрикнул — со свернутой челюстью кричать трудновато.
    Витёк смог устоять на ногах, но я тут же провел левый по подбородку, снизу вверх. После чего произошло красочное падение тела на аквариум… Спилберг отдыхает! Вода, рыбки, улитки, водоросли! Все на полу! За советскую власть!
    Обрез подлетел к потолку и шлепнулся рядом с нейлоновой пальмой. Через секунду он был уже в моих шаловливых руках.
    На шум из второй комнаты выскочил Витёк с «тэтэхой» и непонимающим взглядом уставился на меня — что тут у вас, типа, происходит? Кто разбил аквариум?!
    Я воспользовался обрезом. В качестве ударного инструмента. С разворота, словно гольфист по мячику, заехал по носу подельника обрубком приклада, держась за дуло.
    Витек от неожиданности не успел среагировать — он отлетел к стене, взвыв от боли и выронив ствол. (Иллюстрацию событий можно посмотреть по адресу: http://www.hermitagemuseum.org/html_Ru/03/hm3_3_l_6c.html.)
    Когда следом из комнаты выбежал Гера, я не стал оказывать на него физического воздействия. Надоело. Не люблю повторов.
    Я просто навел обрез на его голову.
    — Не дергайся. Завалю.
    — Ты чо?! (Как прикажешь это понимать, коллега?!)
    Я стянул маску и бросил под ноги. А потом то ли по инерции, то ли еще по какой-то неведомой причине громко брякнул:
    — Спокойно, граждане! Старший лейтенант Угрюмов!
    И чуть позже нехотя и едва слышно добавил:
    — Милиция, блин…
    Передать прозой, что произошло с Гериным лицом (несмотря на то, что он был в маске), невозможно. Только в стихах. Но у меня нет возможности сочинять стихи, как бы ни хотелось. Жанна бы сочинила.
    Во второй комнате я заметил сидящего в ступоре молодого толстячка с окровавленным лицом. Директор.
    Витёк было восстал из ада, но я перевел ствол на его лоб, и он вернулся обратно в ад.
    Первый же соперник опасений не вызывал. Я ошибался, думая, что нельзя вырубить человека с одного удара. Можно. Все зависит от желания и от наличия аквариума.
    Охранник пришел в себя и занял сидячее положение, продолжая морщиться от боли. Он тоже не понимал, что происходит.
    — Извини, батя… Так было надо.
    — Ничего, сынок… Нормально всё, — пробормотал он и с пониманием кивнул головой, — я сейчас помогу.
    То ли от этого «сынка», то ли от его слезящихся от счастья глаз меня вновь, как тогда в детстве, окатило изнутри странным теплом, и я ни на секунду не пожалел, что устроил эту маленькую революцию. Правда, что предпринять дальше, не представлял абсолютно. Так и стоять с обрезом наперевес? Заскучаем по-крупному.
    — Пашка!
    Что еще за причуды сюжета? Не почудилось ли? Не глюки ли от душевных переживаний?
    Я обернулся. На полу сидела одноклассница Веселова. В строгом деловом костюмчике, с повязанным вокруг шеи платочком, как у стюардесс. Возле нее билась в агонии рыбка. Это она здесь, что ли, подрабатывает на полставки? (Я Веселову имею в виду, а не рыбку.) А охранник тот самый, про которого она рассказывала? Что женился через восемь дней после знакомства и счастлив всю жизнь. Похоже, он самый.
    Не подумайте, что я поклонник бразильского «мыла», где в финале все герои якобы случайно встречаются в одном месте. Не знаю, как ваш, но мой аналитический мозг мгновенно просчитал всю логическую цепочку.
    Ксюха знает Костика — Костик знает Тихоню — Тихоня знает меня — Ксюха работает в конторе, которую грабит Тихоня.
    Уловили мысль?..
    А не ты ли, Ксюша, дала наколочку, что сегодня будут большие денежки? Больше ведь некому. И такая ли ты простушка, какой кажешься? В нашем мире, полном цинизма и коварства, возможно всё. Даже измена и предательство.
    — Сидеть!
    — Паш…
    Пока я раздумывал, как выйти из этой, в общем-то, обыденной житейской ситуации, на театре военных действий появились новые персонажи. И тоже знакомые мне не понаслышке.
    Группа захвата денег. Те самые, из вневедомственной охраны. Видимо, кто-то из персонала успел нажать тревожную кнопку.
    И что видит эта группа? Как человек в ветровке, с пандой на груди и красных кедах держит на мушке ни в чем не повинных людей, некоторые из которых уже лежат на полу вместе с рыбками!
    Выход один: огонь на поражение. Без предупреждения! Имеем полное моральное и юридическое право! Смерть бандитам!
    Я понял, что сейчас они, не стесняясь, будут стрелять. А разберутся потом.
    Или не разберутся.
    И что-то объяснять бесполезно. Да и некогда.
    Как глупо, как обидно…
    Хорошо бы не почувствовать боли.
    Прижатый к плечу автомат Калашникова. Палец на спусковом крючке.
    «Не говори так больше никогда! Слово материально!»
    Ты была права, Ксюха. Доболтался, идиот…
    Сиреневый туман. Холод в ногах. Полный аут. Ты был неплохим парнем, Паша, хоть и не любил китайскую поэзию.
    — Не стреляйте!!!
    В тумане я увидел силуэт с раскинутыми руками, появившийся между мной и стрелком. И услышал доносившийся словно из-под земли крик.
    — Не стреляйте!!! Он ваш, из милиции!!! Я знаю!.. С Булгаковым работает в отделе! Он внедрен! Не стреляйте!!!.. Он… Он… Из милиции… Правда…

Глава 15

    — За высокое профессиональное мастерство, оперативную смекалку и личное мужество, проявленное при задержании особо опасных преступников, почетной грамотой министерства и именной соковыжималкой «Braun» награждается оперуполномоченный, старший лейтенант милиции Угрюмов Павел Андреевич!..
    Аплодисменты. Седовласый, по-хорошему худощавый милицейский генерал вручил мне грамоту, желтую коробку с синей ленточкой и крепко пожал руку.
    — Молодец, Паша… Поздравляю! Я всегда в тебя верил.
    — Спасибо, тащ генерал! Служу России!
    Я вернулся на свое место, в первый ряд, где сидели мои коллеги, тоже представленные к наградам. Меня похлопали по плечам, кое-кто пожал руку. Булгаков, сидевший за моей спиной, наклонился к уху и восторженно прошептал:
    — Ну ты даёшь, старик… Вот это комбинация! Отмотать реальный срок, в команду внедриться… Я бы так не смог. Даже за соковыжималку… Но мне-то почему не рассказал? Я бы подстраховал… Ты извини, если я что-то не то сделал… С меня кабак. Можно прямо сейчас.
    — Не вопрос. Я люблю пиво «Kozel». У него оригинальный вкус, высокое качество и обильная пена…
    — Эй, козел! — крикнул кто-то с задних рядов. — Подъем! Слышь?! Уснул, что ли?! Ща быстро разбужу!

    …Открываю глаза. О, черт, действительно вырубился. Сказались бессонная ночь в кочегарке и переживания последних часов.
    В дверном проеме камеры маячит фигура сержанта.
    — Очухался? Выходи!
    Я протер глаза кулаками и поднялся с нар. В дежурной части меня заковали в браслеты и повели по знакомому коридору. Я бросил взгляд на настенные часы. Почти девять вечера. Держать безвинного человека в камере больше трех часов строго запрещено. А они продержали. Завтра же заявление будет в Конституционном суде, благо он переехал в Питер.
    Когда я вошел в кабинет, Булгаков смывал со стола свежую кровь. Шутка. Он разговаривал по телефону. Видимо, с женой. С которой еще не развелся. Речь шла о покупке пельменей.
    Опер кивком указал на стул, сказал жене «Целую» и повесил трубку.
    Минуту-другую он рассматривал изъятые у меня вещички: мобильник, ключи и последние деньги. Потом посмотрел мне в глаза. Явно озадаченно, словно не зная, о чем спрашивать.
    — Хм… Слушай… Я много чего видел, конечно… Но чтобы кто-то на разбое положил своих, да еще представился ментом… Какая-то ерундистика полная. Не объяснишь, с чего это тебя так переклинило? Обкурился?
    Хороший вопрос для «Что, где, когда?». Надо брать помощь клуба. Не рассказывать же ему про историю с Ксюхой, про мои «ментовские» похождения. Про китайскую поэзию, песенку «Green Day» и окопы.
    Место в психиатрическом стационаре обеспечено.
    Особенно если он запишет мои слова в протокол.
    — Ну, я же обещал, что помогу… Вот, помог.
    — Ну, надо же… Спасибо, конечно, товарищ старший лейтенант… Только вот у меня другое объяснение. Более приземленное, — Булгаков как-то не очень перспективно улыбнулся. — Там ведь твоя знакомая оказалась. Одноклассница, кажется.
    — И что?
    — И ты её, конечно, увидел. Испугался, что она тебя узнает, и решил красиво соскочить.
    Вот это повернул! На всё-то у них есть объяснение…
    — Да как узнает?! Я ж в маске был! А увидел ее потом. Когда уже маску снял.
    — Иного можно узнать, сколько б масок ни одел.
    И у этого с русским языком беда: не «одел», а «надел». Но мне не до того. Надо спасать свою честную фамилию.
    — Да клянусь, не видел я! Она на полу лежала, лицом вниз!
    — А если бы увидел?
    — Тем более всех бы положил!
    — Хм… А почему было просто не свалить? Добровольный отказ от преступления. А так сядете. Эти точно, по крайней мере. Насчет тебя — пока вопрос. Но думаю, тоже. Кто ж поверит, что ты, ранее судимый, хотел помочь органам? Еще про гражданский долг расскажи и высокие моральные принципы.
    Вот, блин, система: ограбишь — плохо, грабителей поймаешь — все равно плохо. Как же им угодить?
    — Давай-ка с самого начала. Как на дело пошли, кто предложил, что хотели взять?.. По возможности, подробней.
    Чего хотели взять… Горящие путевки на Кипр.
    Ладно, в партизана играть смысла никакого. Поведал.
    Только про Тихоню пока не заикался и про драку с Добролюбовым.
    Идею предложил Гера, сказав, что в офисе будет много-много черного нала. Остальных видел впервые, это Герины кореша.
    Согласился, потому что срочно были нужны деньги, но когда влетели в офис, понял, что поступаю плохо, и поступил хорошо.
    Потом увидел Веселову.
    Вот и весь сюжет.
    — А кто сказал Суслятину, что в офисе будут деньги?
    Хотя я уверен, что без Ксюхи здесь не обошлось, свои версии строить не стал.
    — Без понятия. Спросите у него.
    — Уже спросили… И с одноклассницей твоей потолковали.
    Точно: при делах Ксюха. Как же так, одноклассница? Запудрила мне, невинному юноше, мозги своей любовью. Непонятно только, зачем вся это кинокомедия? Неужели ради прибыли? Как грустно… А я терзался, ночь не спал…
    — Что, она наколку дала?
    — Она…
    Ну, зараза… Обидно даже не то, что она. Обидно, что меня — бывалого, повидавшего жизнь человека — обставили, как последнего чушка.
    — Неумышленно… Три дня назад она болтала вечером по телефону с какой-то подругой. Просила денег. Та отказала. Тогда Смехова ляпнула, что попробует занять у начальника, мол, послезавтра в офис привезут деньги за путевки для целой группы… А группа летит в Китай, то есть деньги немалые. Больше «лимона». Она попробует уговорить шефа дать часть суммы в долг на несколько дней, потому что оплатить гостиницу можно позже… А телефончик стоит у нее в коридоре, и разговорчик подслушал сосед-наркоман. И кому он его дословно передал? А?.. Неужели не знаешь?
    Фу-у… У меня отлегло от сердца. Неумышленно… Она же для меня, мудака, деньги искала. И телефон у нее действительно в коридоре. Помнишь, как просила переставить…
    Но какой растяпой в школе была, такой и осталась. Кто же о деньгах по телефону говорит? Сейчас же всех слушают!
    — Что молчишь? Так знаешь или нет?
    — Тихоне?
    — Правильно! Обижен Костик был на соседку очень за что-то, ну и слил тему. А Тихоня вас подтянул. За ним, кстати, уже поехали.
    — Про соседа Ксюха вспомнила?
    — Нет, Суслятин колонулся… Недолго, кстати, мучался. Он все в себя прийти не может после твоего подвига. Да, накосячил ты, по их понятиям, реально. Не боишься? Тихоня злой, и память у него хорошая.
    Насчет панического страха не знаю, но опасения, конечно, имеются. Двойной косяк. Ладно бы по-тихому застучал, а то открыто, да еще ментом представился. Даже если Тихоню упакуют, он пришлет весточку из глубины Сибирских руд. И попробуй спрячься.
    — Разберусь…
    — Ну, мне, по большому счету, все равно, что там между вами произошло, и почему ты их вломил. Это твои проблемы. А мои — преступление раскрыть.
    А чего там теперь раскрывать? Всё уж за тебя раскрыли, сыщик.
    Опер достал из стола чистый бланк объяснения. Шустро записал мои показания. Еще раз уточнил:
    — Так что писать о причинах? Зачем ты это сделал?
    — Ну я же сказал: хотел помочь.
    — Ты это и на суде расскажешь?
    — У меня есть другие варианты?
    — Например, сказать правду.
    — Это и есть правда.
    — Что ж, хозяин — барин…
    Он протянул мне заполненный бланк, чтобы я расписался. Но наручники при этом с меня не снял. Не верит в искренность чувств и чистоту помыслов.
    — Сейчас приедет следователь, допросит и решит, что с тобой делать. То ли свидетелем пойдешь, то ли соучастником. То ли добровольный у тебя отказ, то ли недобровольный.
    — А ты как бы решил?
    Булгаков смутился и ответил не сразу. Вернее, вообще не ответил, потому что ожил лежащий на столе мой мобильник, оповестивший о приходе эсэмэски.
    — Интересно, кто это нас беспокоит? — Опер поднес трубку к глазам. — Не возражаешь, если нарушу тайну переписки?.. О, да тут шифровка, кажется… Что это значит?
    Он перевернул дисплей.
    502
    — Не знаю… Похоже, по-китайски.
    — Да? А я думал, у них иероглифы. Ну, ладно… Пошли обратно. В камеру хранения.
    Он так и не заикнулся о Добролюбове. Придется самому напомнить.
    — Погоди… Добролюбов к тебе не приходил позавчера?
    — Сашка, что ли?
    — Ага.
    — Нет, не приходил… А почему спрашиваешь?
    Я не спешил раскрывать карты.
    — Да так… Видел позавчера. Он в управе сейчас?
    — Выперли. Влип в какую-то тему с палеными иномарками, ему и предложили рапорт на стол. Но, вообще-то, между нами говоря, все к тому и шло. Плюс это дело, — Булгаков щелкнул пальцем по подбородку, — в Главке не многие выдерживают. Сейчас болтается, работу ищет. Недавно по-пьяни мужику одному в ухо заехал. Решил, что тот его убить хочет, а мужик со связями оказался. Еле отмазали параноика.
    Ну, Тихоня. Весь город на ушах, из Махачкалы ему звонили…
    Ладно, хоть одна хорошая новость. Статья отвалилась.
    Жизнь определенно налаживается.
    Прежде чем закрыть за мной дверь камеры, Булгаков негромко спросил:
    — Слушай, скажи без протокола… Все-таки на хрена?
    Я потер затекшее запястье и посмотрел ему в глаза.
    — Веришь, нет — хотел получить наградную соковыжималку… Погоди, откровенность за откровенность. Почему ты тогда оставил меня в кабинете? Думал, свистну что-нибудь, а ты прихватишь за кражу?
    — Почему оставил? Веришь, нет — раздолбай…

Эпилог

    «Привет, Пашка! Не смогла найти твое „мыло“, поэтому решила написать вживую, хотя ужасно не люблю писать письма. Ксюха Веселова напомнила адрес и, кстати, прислала твою фотку. Ты классно выглядишь, настоящий мачо.
    Она, наверно, говорила, что я живу в Канаде, в Торонто с мужем и сыном. У меня все нормально, правда, очень скучаю по Питеру. На будущий год постараюсь вырваться.
    Она написала, что ты работаешь в милиции и недавно задержал опасную банду. Обалдеть! Никогда бы не подумала, что ты станешь милиционером. В школе же хулиганом был. Мы все здесь тобой гордимся! Молодец! Я рассказала про тебя сыну, и он теперь тоже хочет стать полицейским, когда вырастет. Здесь эта работа в большом почете.
    Заведи почтовый ящик в сети, и мы сможем общаться. Очень многое хочется рассказать!
    До встречи! Мой е-мейл есть у Ксении.
    Жду письма. Целую, Марина».
    «Мы все здесь тобой гордимся»…
    В кошмарном сне не смог бы представить, что кто-то будет мною гордиться. А тем более Голубева… За подобную фразу можно не одну банду обезвредить.
    Ксюха молодец, не вломила меня. Поэтому придется теперь до ста пятидесяти лет из себя мента изображать.
    Или действительно к ним работать пойти.
    Так не возьмут, биография мешает.
    Надо срочно занять у Керима денег на комп и подключить Интернет. Как я и предполагал, трактир он не закрыл — рука не поднялась, несмотря на тотальную борьбу властей с коррупцией. Еще бы — столько оргалита сюда вложено.
    Керим-бай принял меня назад с нескрываемой радостью. Я снова оказался среди родных — Жанны, Людмилы с топором, певицы Макsим, выпустившей свежий альбом, и ребят из «Green Day».
    Булгаков, как ни странно, оказался приличным человеком. Значит, не все у них козлы. Убедил следователя, что я работал по его заданию, действительно был внедрен и помог задержать банду. Следователь устроил мне «добровольный отказ». Причем бесплатно.
    Не знаю, почему Булгаков так поступил. Возможно, тоже увидел фэн-шуй или вовремя услышал нужную песенку. А, может, встретил одноклассницу, которая его любит. Иные вещи невозможно объяснить логически. Тем и интересна жизнь.
    Тихоню словили тем же вечером. Вместе с Мерлином Мэнсоном.
    Нам устроили очную ставку. Терять мне было нечего, и я резал горькую правду, в отличие от Тихони, заявившего, что видит меня впервые.
    Странный человек. Уходя под конвоем из кабинета, успел бросить мне: «Жди». Его благополучно арестовали за подстрекательство и организацию преступления. Надолго ли, не знаю. Все зависит от материального состояния следственных органов.
    Витек с приятелем тоже оказались первоклассными специалистами. Оба в розыске плюс послужной список на двух страницах.
    После того, как Булгаков выпроводил меня из отдела, я намекнул ему на Геру. Не подумайте, что я стукачок дешевый и решил таким образом отблагодарить опера. Больше Гере все равно не дадут, а я Ксюхе обещал, что найду разбойника. Нашел.
    Телефон с дракончиком у ветерана всех войн я выкупил. Отнес его в больницу Кате. Она обошлась без вмешательства пластических хирургов. Врач сказал, что шрам будет не сильно заметен, поскольку удар пришелся в бровь.
    Ну, если уж совсем между нами, то в больницу я поперся не из-за телефона.
    И Екатерина, кажется, это поняла.
    И что удивительно: не критиковала меня за вынужденный обман.
    А перед моим уходом сказала, что ей будет приятно увидеть меня вновь. Чувствую, если не убьют, я тоже отправлю ей эсэмэску с тремя цифрами. Несмотря, что давно вышел из детского возраста.
    Конечно, я встретился с Ксюхой. Мы сидели на скамейке возле пруда и кормили мясом пираний. Они там водятся: какой-то богатый остряк запустил ради хохмы. Не дай Бог, упасть по пьяни…
    Ксюха передала мне книгу об истории колледжа, ту, что мне подарили после лекции. На первой странице была надпись «Оперуполномоченному П. А. Угрюмову от преподавательского коллектива и учащихся».
    Она не сердилась на меня за отсутствие высоких чувств к ней. За это нельзя сердиться. Я чувствовал, что ей очень больно, но не знал, чем помочь. Предлагать дружбу и прочую чепуху не стал, это только усилит боль. Да и она не навязывалась в друзья. Тут лекарство одно — как можно меньше меня видеть и поскорей найти кого-нибудь другого. Поэтому вот уже неделю с лишним она не выходит на связь.
    Но прежде чем уйти, она аккуратно спросила:
    — Ты это из-за меня сделал?..
    Я не хотел расстраивать ее и опять соврал:
    — Конечно.
    Хотя, по большому счету, не особо ее и обманул.
    На прощанье Ксюха сказала, что надпись на моей футболке означает: «Меня разыскивает полиция». Это по-испански. Больше никому не буду качать колеса.

    Маринкино письмо я перечитываю, подходя к дому. Возвращаюсь с трактирного дежурства.
    У меня по-прежнему нет своего дома, машины, жены и нормальных ботинок. Но если кто-то заявит, что я не состоялся как успешный мужчина, тут же неаккуратно упадет на землю.
    Не знаю, что будет через три дня, что будет завтра и даже через минуту, потому что Тихоня подобных косяков не прощает.
    В окне моего подъезда мелькает чья-то тень. Не исключено, что это гонец с заточкой или стволом. Не сходить ли мне завтра к другу военкому? Пусть спрячет на пару лет где-нибудь в Забайкальском округе.
    Но я нисколько не жалею о сделанном и, случись это во второй раз, поступил бы так же. Поэтому, взведя курок «Осы», подаренной Ксюхиным охранником, смело иду домой.
    И на пороге вспоминаю стихи Мэн Хао-жаня.
    «Зайка, я подарю тебе новую крышеч…»
    Тьфу ты, не то!
«Как-то грустно: склонилось солнце к закату.
Но и радость: возникли чистые дали…»


    Сказка напечатана на клавиатуре «Chlcony», при помощи мыши «Genius» и операционной системы «Windows».

notes

Примечания

1

    Погремуха (блатн.) — кличка.

2

    Ссылка реальна, не поленитесь, наберите.

3

    Двое суток — речь идет о задержании на сорок восемь часов до предъявления обвинения.

4

    Включить «глухаря» — прикинуться дураком.

5

    Баянист (блатн.) — наркоман.

6

    Гурген (блатн.) — лицо кавказской национальности.

7

    «Тайфун» — силовое подразделение внутренних войск.

8

    Собачник (блатн.) — помещение в тюрьме, где арестованных содержат до помещения в камеру. Как правило, малокомфортное.
Top.Mail.Ru