Скачать fb2
Вернейские грачи

Вернейские грачи

Аннотация

    От автора: …Книга «Вернейские грачи» писалась долго, больше двух лет. Герои ее существуют и поныне, учатся и трудятся в своем Гнезде — в горах Савойи. С тех пор как книга вышла, многое изменилось у грачей. Они построили новый хороший дом, старшие грачи выросли и отправились в большую самостоятельную жизнь, но многие из тех, кого вы здесь узнаете — Клэр Дамьен, Витамин, Этьенн, — остались в Гнезде — воспитывать тех, кто пришел им на смену. Недавно я получила письмо от Матери, рисунки грачей, журнал, который они выпускают, и красивый, раскрашенный календарик. «В мире еще много бедности, горя, несправедливости, — писала мне Мать, — теперь мы воспитываем детей, которых мир сделал сиротами или безнадзорными. Наши старшие помогают мне: они помнят дни войны и понимают, что такое человеческое горе. И они стараются, как и я, сделать наших новых птенцов счастливыми».


Анна Кальма Вернейские грачи

ДОРОГОЙ ДРУГ!

    Пусть эта книга будет твоим верным товарищем.
    Герои ее — твои сверстники. Если бы они жили сейчас, они были бы твоими друзьями.
    Береги эту книгу, ее написал хороший человек — для тебя.
    И все равно, как ты получил ее: в подарок от школы или от родителей или сам заработал деньги и купил на свою первую получку, — пусть она будет всегда с тобой.
    Для тебя издательство «Молодая гвардия» будет выпускать каждый месяц по книге, двенадцать книг в год.
    Эта серия так и называется: «Тебе в дорогу, романтик!»
    Романтик — это ты. Ты мечтаешь о подвигах во славу своей Родины, о настоящей дружбе — на всю жизнь, о таких товарищах, как Кошевой, Бонивур, Саша Матросов… Пусть они жили в разные времена — в революцию или в годы великой войны с фашизмом, для тебя они живут и сейчас.
    В этой серии ты встретишься со своими ровесниками, живущими по ту сторону наших рубежей, встретишь и героев, живших давным-давно. Подружись с ними, они помогут тебе стать настоящим человеком.
    Вот какие книги выпустит для тебя в этой серии издательство «Молодая гвардия»:
    Николай Островский, «Как закалялась сталь», Дмитрий Нагишкин, «Сердце Бонивура», Борис Полевой, «Повесть о настоящем человеке», Владимир Беляев, «Старая крепость», Александр Фадеев, «Молодая гвардия», Ян Отченашек, «Ромео, Джульетта и тьма», Н. Кальма, «Вернейские грачи» и другие.
    И в следующем, 1965 году мы будем продолжать выпуск серии.
    Напиши нам, какие произведения советских и иностранных авторов ты хотел бы включить в серию? Это должны быть самые лучшие книги о борьбе и труде твоих сверстников в нашей стране и за рубежом.
    Пиши нам по адресу: Москва, А-30, Сущевская ул., 21. Издательство «Молодая гвардия». В редакцию серии «Тебе в дорогу, романтик!».

ЧИТАТЕЛЮ

    Счастлив тот, у кого при первых его шагах самостоятельной жизни поблизости оказывается умный и прозорливый старший товарищ, который направляет и помогает выкарабкиваться, на верную дорогу. 
    Мне на редкость повезло: таким «направляющим» в моей жизни был В. В. Маяковский — старый приятель отца. 
    У Маяковского была проверенная собственной практикой теория: каждый, уже с малолетства, должен трудиться, быть полезным своей стране, своей семье, становиться как можно раньше на собственные ноги. 
    Очень рано начал он приступать и ко мне: 
    — Ну, вот вы, например, что вы знаете и умеете делать? 
    Польщенная донельзя обращением на «вы», я торопливо перечисляла: 
    — Иностранные языки. Прививать оспу. Шить куклы, из лоскутков…
    — Оспу? Куклы? Гм… Это профессия… Как говорят американцы, вы стоите массу долларов. 
    — Еще стихи могу писать. У нас все ребята пишут… 
    Маяковский неожиданно заинтересовался: 
    — Стихи? Покажите.
    Добросовестно прочел несколько стишков, гудя себе под нос разные «дымки» и «невидимки». Потом: 
    — Стихи — дрянь! Рукоделие. Займитесь чем-нибудь настоящим. Я подумаю…  
    Через несколько дней: 
    — Я подумал! Договорился с товарищами. Вы знаете иностранные языки. Будете для юмористического журнала переводить иностранный юмор. 
    — Иностранный юмор? Что это такое? И где взять этот иностранный юмор? 
    Маяковский терпеливо объяснял:
    — Покопайтесь в библиотеках. Зайдите в библиотеку Наркоминдела. Посмотрите там иностранные сатирические журналы. Переведите. Следите, чтоб по-русски не пропадала соль остроты, чтоб было так же смешно. Покажете мне, что вышло. 
    — Да я, Владим Владимыч… 
    — Я вам сказал: покажете мне.
    …Груды иностранных юмористических журналов. Лихорадочная работа. Остроты и так не очень смешные, а в переводе и вовсе получается уныло. Уже два раза звонил Маяковский. Справлялся, как подвигается дело. Говорил, что в редакции ждут. Еще раз напомнил, что в юморе должна быть социальная направленность. 
    Кое-как набралась страница «мелочишек».
    Пока Маяковский читал, у переводчицы дрожали поджилки: сейчас Владим Владимыч изругает, засмеет за глупый выбор острот.
    Маяковский прочел вслух:
    — «Мимо строящегося дома на автомобиле едет буржуазная пара. Он:
    — Смотри, дорогая, каменщик сморкается в руку, а потом той же рукой берется за кирпич.
    Она:
    — Ужасно! И в таком доме нам придется жить!» Гм… так… Посмотрим, что дальше…
    Но и следующее не вызвало возражений. Маяковский расправил мохнатые брови.
    — Молодец, старуха! Волоките это в редакцию.

    …После переводов пошла самостоятельная работа в газете. Самая разнообразная. Маленькие заметки о быте. Интервью с Бернгардом Келлерманом и Стефаном Цвейгом. Встречи с нашими дипломатами. Присутствие при подписании договоров с другими государствами. Поездки по стране и очерки о виденном. Было трудно. Маяковский чаще высмеивал, чем хвалил.
    Когда Маяковского не стало, первая мысль была написать о нем, рассказать всем, главным образом молодежи, какой это был Человек, как он писал стихи, как говорил, как двигался, как помогал молодым. 
    По горячим следам стала набрасывать все, что помнила, что было так живо. А попутно продолжала работать над очерками.
    Первая книжка была «Желторотые» — совсем маленькая, робкая, о юннатах. Потом пошли другие, посмелее: «Черная Салли», «Джон Браун», «Тетрадь Андрея Сазонова», «Дети Горчичного рая», «Девица-кавалерист», «Два брата», «Серебряный щит», «Заколдованная рубашка». Появилась в печати и повесть о Маяковском «Большие шаги» — мой долг благодарности.
    Книга «Вернейские грачи» писалась долго, больше двух лет. Герои ее существуют и поныне, учатся и трудятся в своем Гнезде — в горах Савойи. С тех пор как книга вышла, многое изменилось у грачей. Они построили новый хороший дом, старшие грачи выросли и отправились в большую самостоятельную жизнь, но многие из тех, кого вы здесь узнаете — Клэр Дамьен, Витамин, Этьенн, — остались в Гнезде — воспитывать тех, кто пришел им на смену. Недавно я получила письмо от Матери, рисунки грачей, журнал, который они выпускают, и красивый, раскрашенный календарик. «В мире еще много бедности, горя, несправедливости, — писала мне Мать, — теперь мы воспитываем детей, которых мир сделал сиротами или безнадзорными. Наши старшие помогают мне: они помнят дни войны и понимают, что такое человеческое горе. И они стараются, как и я, сделать наших новых птенцов счастливыми».
Н.Кальма
    В последний раз я проверил себя. Моя совесть спокойна. Я хочу, чтобы вы сказали всем: если бы мне пришлось начать жизнь снова, я пошел бы по тому же пути. Ночью я долго думал о таких верных словах моего дорогого друга — Поля Вайяна Кутюрье: «Коммунизм — это молодость мира, он ведет нас к поющему завтрашнему дню».
ГАБРИЕЛЬ ПЕРИ (Из письма перед казнью редактора «Юманите», расстрелянного фашистами в декабре 1941 года)


КЛЭР ДАМЬЕН

    — Клэр, Мать зовет тебя помочь ей…
    — Кого из наших ребят послать к больной старухе Каду? Как ты думаешь, Клэр?
    — Эй, Корсиканка, поторопись, сейчас начинается урок. Тореадор непременно вызовет тебя…
    — Клэр, сегодня ребята собираются в город, и ты должна тоже пойти…
    — Корсиканка, нужен заголовок для журнала. Придумай!
    Это было как водопад. Обрушивалось на Клэр рано утром, захлестывало и несло ее до позднего вечера. Синий комбинезон и клетчатую блузу видели то во дворе, то в классах, то в гараже, то в спальнях малышей… Темные короткие завитки волос завихривались на совершенно мальчишеском затылке: даже причесаться толком некогда! Да Клэр почти никогда и не смотрелась в зеркало. До зеркала ли тут, когда надо вести малышей на речку и просмотреть несколько десятков рук и ртов! Когда надо проверить у девочек задачи, как просила Мать, потом помочь Корасону сменить покрышки на «Последней надежде», а после поехать в город — отвезти Этьенну «Тетради Мира», а после зайти к Матери и почитать с ней вслух по-английски! А совсем вечером хочется еще поупражняться на турнике или поиграть с ребятами в мяч. Часто приходит Лолота — толстая, смущенно вытирающая веснушчатый нос, — просит проверить с ней счета Гнезда, которые никак не сходятся на десяток сантимов: «Уж вы простите, мадемуазель Клэр, я знаю, вам надо учиться, а я пристаю со своим… Да вы ведь ученая, а я совсем темная, пастушкой была… Если бы не госпожа Берто, не ее доброта сердечная, ничего бы мне не видать хорошего в жизни… Ах, если бы знали, что для меня сделала госпожа Берто!» И Лолота начинает припоминать все благодеяния Матери и при этом сморкается и льет благодарные слезы прямо на цифры.
    Лето или осень, весна или зима на дворе — у Клэр все равно много дела. Зимой и весной главное — учиться. Ведут занятия в Гнезде Мать, Рамо — Тореадор — и молодая учительница — мадемуазель Венсан. У кого из грачей хватило бы духу увильнуть от ответа Матери, выдержать ее недоумевающий взгляд? Тореадора не боятся и не стесняются — с ним проще. Ему даже можно сказать, что не выучил урока. Но он с такой едкой насмешкой посмотрит на лентяя, так серьезно начнет справляться, какие это важные государственные дела помешали господину или госпоже такой-то выучить урок, что на это никто не отваживается. Даже Клэр он донял своей насмешкой, когда она однажды понебрежничала и плохо ответила. Нет, Клэр не лентяйка! Но у нее столько увлечений, что иногда урок нейдет на ум. То это альпинистский поход на скалистый склон Волчьего Зуба, который она задумала с мальчиками. И она сидит ночью над картой и выспрашивает в деревне старого проводника Жюля Пивото, который водит по этому склону туристов. То это головоломки, которые она вдруг начинает решать даже в часы уроков и заражает своим увлечением все Гнездо. То это тканье ковров на станке, подаренном одной приятельницей Матери. Целыми часами стоит тогда Клэр у станка, подбирая цвета, выдумывая рисунок, разбирая вместе с девочками нитки. А то вдруг пробудится в ней безудержный, будто хмельной, дух возни, смеха, проказ. И она скачет по всему Гнезду, тискает малышей, перебрасывается с ними в спальнях подушками или с криком носится по двору, сопровождаемая целой ватагой грачей, которым как будто передалось ее безумие. Или вдруг по целым дням пропадает она «в лопухах» — глухом местечке между гаражом и столовой — и, сидя в самой неудобной позе, подвернув под себя ноги, читает запоем.
    Мать только головой качала, когда ей передавали, что на ее любимицу и правую руку опять нашел такой-то и такой-то стих. Какие педагогические приемы годились для этой девочки?! С какой меркой подойти к этой натуре?
    Сейчас Клэр шестнадцатый год. Она горяча, вспыльчива, не в меру самонадеянна. Часто ее «заносит»: не помня себя, она говорит такие слова, совершает такие поступки, что после горько раскаивается. И берет она на себя больше, чем может сделать, — ведь в конце концов ей всего пятнадцать! И все-таки самолюбие и упорство толкают ее идти до конца, чего бы это ни стоило.
    Наверное, в ней чересчур много этого самолюбия. Иногда оно заставляло ее делать глупости: например, однажды, когда Клэр было лет одиннадцать, Тореадор сделал ей какое-то замечание. Это показалось Клэр несовместимым с ее гордостью, она не смогла покориться и поздно вечером, зимой, ушла из Гнезда. Ушла по глубокому снегу в горы, чуть не замерзла, чуть не погибла под лавинами. Клэр помнит, как ей было стыдно, когда в горах ее отыскала Мать. Мать тогда схватила воспаление легких, она выбежала на поиски в легкой одежде, и Клэр, дежуря у постели больной, давала себе клятву смирить гордость, быть кроткой и послушной. Несколько месяцев она и вправду была тиха и покорна, а потом все пошло по-прежнему.
    Но на всю жизнь запомнила Клэр одно происшествие, случившееся, когда ей было лет семь. Стоит ей вспомнить узкую горную уличку в Соноре, зной, стоявший тогда, запах накаленных камней на дороге, и ее обдает жаром, кровь кидается ей в лицо, и долго-долго не может она отделаться от этого воспоминания.
    И Мать тоже это помнит. Не может не помнить! И Рамо, которому Мать тогда рассказала, знает, что случилось в магазине Рамюр — самом большом шляпном магазине Сонора.
    В блестящих зеркальных витринах магазина томно улыбались друг другу розовые дамы в бальных токах, в крохотных шапочках из парчи, вспорхнувших на крутые локоны, в кокетливых шляпках для путешествий, надвинутых на стеклянные, оттененные синими ресницами глаза. Пластмассовые красавцы, чинные и накрахмаленные, приподымали там в вечном поклоне разнообразные шляпы. И была там витрина, полная искусственных цветов, лент и птиц: от оранжево-зеленых попугаев до блестящих, как крохотные драгоценности, райских птичек колибри.
    Колибри, колибри, о тебе пойдет сейчас речь!
    Мать взяла Клэр с собой в Сонор. Это был красивый зеленый город, окруженный горами. Город туристов и студентов, живой, кипучей молодежи. Вместе с девочкой Мать побывала у двух-трех людей. с которыми ей нужно было повидаться. Потом, чтобы вознаградить Клэр за вынужденную скуку, она сказала:
    — Пойдем в шляпный магазин, и ты сама выберешь мне шляпу на осень, а то моя старая превратилась просто в кастрюльку.
    Клэр, важная от сознания ответственности, уселась в мягкое кресло в огороженном зеркалами углу магазина, в то время как щебечущая продавщица летала взад и вперед с разными шляпками для Марселины. Ведь все слышали, как мать сказала:
    — Вот это моя главная помощница и советчица. Я куплю то, что она выберет.
    И все заулыбались, и все начали спрашивать мнение Клэр по поводу каждой шляпы:
    — Как вам кажется, мадемуазель, идет эта шляпа вашей маме?
    Каждый раз Клэр с важностью одобряла:
    — Идет… Хорошо…
    И в самом деле, трудно было выбрать. Марселина была еще так молода, так пленительны были ее овальное нежное лицо и темно-золотые, не то как мед, не то как янтарь, глаза, что каждая шляпа делала ее еще краше и, казалось, была создана именно для нее.
    — Ну, так какую же покупать? — улыбалась Марселина.
    Клэр встала в тупик: она не могла решить. Наконец Марселина сама выбрала скромную, большого изящества коричневую шляпку, чуть изогнутую сбоку, с крохотной райской птичкой колибри, сияющей надо лбом. Колибри своим оперением прелестно оттеняла и линию излома шляпы, и темные кудри Марселины, и ее глаза. Спросили о цене. Шляпа оказалась очень дорогой, и Марселина со вздохом отложила ее в сторону.
    — Жаль, мадемуазель, что я отняла у вас столько времени, но это мне не по карману.
    — Вы можете взять шляпу без отделки, — сказала продавщица. — Стоит только снять птичку, и шляпа будет стоить почти вдвое дешевле…
    — В самом деле? — обрадовалась Марселина. — Тогда я возьму ее без колибри.
    Птицу с ее блестящими перышками отпороли от шляпы и положили куда-то под стеклянный прилавок. Лицо Марселины слегка затуманилось, и Клэр, наблюдавшая за ней из своего кресла, заметила, что она с сожалением провожает колибри глазами…
    — Вам очень хотелось эту птичку, Мать? — шепотом спросила она Марселину.
    — Что об этом толковать, девочка! Для меня она все равно недоступна, — храбро отвечала Марселина.
    Им подали картонку со шляпой, и они вышли в зной и тень полосатых маркиз, опущенных над окнами магазинов. И как памятна Клэр маленькая белая молочная, куда они зашли четверть часа спустя выпить холодного молока и посидеть немного в прохладе.
    Именно там, в этой молочной, Клэр нагнулась для того, чтобы поправить развязавшийся шнурок туфли, и вылезла из-под стола, улыбаясь и сияя до самых ушей.
    — Посмотрите, что я нашла, Мама! Видите, вам хотелось — и я нашла… — Она раскрыла руку. На ее маленькой розовой ладони заискрилась, заблистала радугой крохотная птичка колибри.
    Лицо Марселины, только что нежно алевшее от зноя, стало вдруг серым, застывшим, как стена дома напротив.
    — Как?! Ты… ты украла ее?! Украла!
    От потрясения и неожиданности Марселина громко выкрикнула эти слова, и молочница, распаренная, пахнувшая сыром госпожа Мушар, подошла сунуть свой любопытный нос. Колибри — красивое и страшное свидетельство преступления Клэр — лежала, распластанная на белом мраморном столике.
    — Украла в магазине Рамюр? Вот так скандал! Такая маленькая негодяйка! Подумайте! Она должна постом и молитвой искупить свой грех, госпожа Берто. У вас в Вернее превосходный кюре — отец Дюшен, человек святой жизни… Сведите-ка к нему эту негодницу, пускай он ее исповедует и назначит ей строгое покаяние…
    Покаяние?! Негодяйка?! Она совершила преступление?! Она воровка?!
    Клэр во все глаза смотрела на Мать. Медленно, тяжело вплывала в ее сознание мысль, что она сделала что-то страшное и дурное.
    — Вот что значит брать на воспитание чужих детей и баловать их! — продолжала между тем трещать молочница. — Госпожа Берто, уверяю вас, ни вы, ни я, а только церковь может исправить эту черную душу…
    — Церковь?! — Марселина как будто только что очнулась. — Нет, девочка не пойдет в церковь! Она сейчас же пойдет в магазин Рамюр, к продавщице, которая показывала нам шляпы, вернет ей птичку и скажет, что она украла ее для меня…
    Клэр закричала что было мочи:
    — Нет, нет, я не пойду туда! Не заставляйте меня!..
    Она захлебнулась слезами, она упала головой на мраморный столик и кричала так, что у дверей молочной стали останавливаться прохожие.
    — Не пойду! Не пойду!
    Марселина с трудом оторвала девочку от стола, заставила взглянуть ей в лицо.
    Клэр, утопавшая в слезах, вдруг увидела, что и у Матери на глазах слезы.
    — Послушай меня, Клэр! — сказала она твердо. — Если ты этого не сделаешь, продавщицу уволят за кражу. Подумают на нее. Ей уже не найти работы. Когда ты вырастешь, ты ни за что не простишь себе такого черного дела. И мы, в Гнезде, уже не сможем уважать тебя, как раньше. И потом, что сказал бы твой отец, если бы узнал?.. И твоя мама?..
    Это было последней каплей. Дрожа и заикаясь, Клэр спросила:
    — Я… должна идти… одна? Вы… не пойдете со мной?
    Нет, Марселина не могла быть такой жестокой. Она взяла Клэр за руку, и под неодобрительное бормотанье молочницы обе молча и быстро вышли на улицу. И снова зной, запах плавящеюся асфальта и раскаленных, как сковороды, железных жалюзи, невыносимый блеск неба и выгоревшие полосы маркиз. Все тяжелее ноги Клэр, все ближе витрины магазина Рамюр… Вот они входят в магазин, и улыбающаяся, щебечущая что-то любезное продавщица — та самая! — выбегает им навстречу. И, боже мой, как мгновенно исказилось и подурнело ее хорошенькое личико при виде измятых, влажных от детских слез перышек колибри на ладони Клэр…
    — Дрянная девчонка! Так ты украла?! Зачем же вы водите с собой эту маленькую воровку?
    — Мадемуазель, мадемуазель, я больше не буду… Я клянусь, мадемуазель, — умоляет Клэр.
    До костей, до самых костей жжет ее стыд. Она пытается объяснить, что хотела доставить радость Матери, но злая нарядная хозяйка, прибежавшая на скандал, не слушает ее. Слово «воровка» хлещет Клэр. Она видит, как Марселина высыпает из сумочки в руку хозяйки все деньги — цену колибри. Хозяйка уже улыбается, улыбается и кланяется продавщица, но Клэр не легче. Измятую птичку заворачивают в розовую папиросную бумагу и торжественно вручают им: ведь за нее заплачено. Продавщица протягивает Клэр розовый пакетик:
    — Возьмите, мадемуазель.
    Клэр прячет руки за спину и с ужасом отступает: ни за что на свете не прикоснется она к розовому пакетику.
    — Дайте птичку мне. Я возьму ее… на память, — говорит Марселина, выразительно глядя на девочку.
    Они выходят из магазина, и Клэр видит, как Мать прячет колибри в свою сумочку.
    Никогда с тех пор не видела Клэр злосчастную птичку.
    Но девочка знала: где-то в дальнем ящике хранится у Матери колибри в блестящем оперении. И если совершит Клэр что-нибудь недостойное, колибри снова появится на свет, чтобы воззвать к ее совести и чувству чести.
    Много лет прошло с тех пор. Уже считает себя Клэр взрослой, уже видит и чувствует, что с ней считаются и Мать, и Тореадор, и товарищи. Она занимается с детьми, которых приводят в Гнездо рабочие, ей поручает Мать свои дела в городе, а Тореадор только с ней советуется о том, какие книги давать ребятам.
    Но если бы кто-нибудь спросил Клэр, кем она собирается стать, что делать с собой, когда окончательно станет взрослой, она, наверное, затруднилась бы ответить. Как каждая девчонка в эти годы, была она немножко «воображала», и тон у нее был иногда такой командирский, что кто-нибудь из ребят не выдерживал и начинал бунтовать: «Что ты за Жанна д'Арк такая?! Вот погоди, Мать тебя одернет!»
    А она и впрямь была Жанна д'Арк, и Даниэль Казанова, и русская девочка Зоя Космодемьянская, и даже, может быть, немножко королева Мария Стюарт — словом, была смесью всего того, чем питалось ее воображение, склонное ко всему героико-романтическому…
    Разумеется, все это были герои, отдавшие свою жизнь ради спасения или чести родины. Это было главное. Остальное — только подробности, над которыми сейчас не имело смысла, не стоило слишком задумываться. Сейчас же следовало делать все то, что вело к такому пути, приближало к нему, подготовляло для этого волю, мускулы, мозг… Вот почему Клэр обливалась даже зимой холодной водой и обтиралась снегом во дворе, тренировалась на турнике, увлеченно занималась историей, читала газеты и следила за политическими событиями во всем мире.
    Мать одобряла все эти занятия, но когда разговор заходил о великой конечной цели, она обходила возвышенные мечты своей любимицы и старалась приспустить Клэр на землю.
    — Будет отлично, если ты станешь добросовестным педагогом, Клэр, — говорила она. — Это тоже работа для народа, для страны.
    Клэр вяло соглашалась: в глубине души ей совсем не улыбалось такое бледное, вовсе не героическое будущее.
    Ее отец… Ее мать… Их имена знали в стране. Это ее отец, полковник Дамьен, поднял три департамента на борьбу с фашистами… Это ее отец застрелил эсэсовского офицера и бежал из тюрьмы Роменвилль… Жена полковника Дамьена, мать Клэр, тихая и скромная Жильберта, тоже сражалась с врагами и отдала свою жизнь за Францию. Так как же Клэр не мечтать о том же?!
    Но пусть никто не думает, что мечтанье это — определенное, ясное, твердое. Цель была, да, твердая и ясная цель. А мечта — нет. Мечталось смутно. Вот жизнь и молодость, вся прелесть крепкой, живой жизни, та чувствовалась в каждое мгновение, на каждом шагу. Да, я девчонка, да, я сильная, крепкая, я уже многое знаю, я все могу. Нет, конечно, я не могу быть такой, как Мать, такой, как Тореадор, но я могу что-то свое, и меня любят ребята, и малыши меня слушаются. И Этьенн тоже слушается, как маленький… Но тут мысли обрывались, и что-то начинало переливаться, и петь, и прыгать в Клэр, и горячая кровь обжигала ей щеки. А кругом стояло лето, солнце золотыми яблоками падало на песок двора, на траву, дремотно жужжали в деревьях пчелы. Ласточки, точно стрелки, запущенные в небо тугой тетивой, стремительно резали воздух, иногда задевая крылом флаг, развевающийся над воротами Гнезда. Чуть курились утесы, иногда дымок взлетал над скалой и таял в голубизне — это падала лавина, подогретая солнцем. Вершина Волчьего Зуба куталась в облачную пелерину. Там, наверху, было здорово холодно, к вечеру Волчьему Зубу приходилось заворачиваться с головой, и тогда гора становилась похожей на пастуха, кочующего с овцами: просто бесформенная куча войлока и меха.
    Пахло резко и свежо травой, дымом от плиты, которую растапливала вместе с дежурными по кухне Лолота. Синели долины, уходя друг за другом далеко в горы, искрилась на солнце далекая прозелень ледников, свистели пастухи, лаяли собаки, звенели медными колокольцами коровы.
    Изо дня в день Клэр видела все это. Видела осыпанные сухим золотом осени склоны, видела зимний убор, когда белое небо и горы только оттенками серебра отличались друг от друга, видела долину в розовом ожерелье цветущих деревьев и все-таки никогда не могла насмотреться досыта. Глубоко проникала в нее нежная прелесть кудрявых виноградников, красного мака, точно взлетающего в траве, сверканье Волчьего Зуба. Иногда красота точно пронзала ее, ей хотелось закричать по-дикарски, сделать что-то необычайное, например взять считавшуюся неприступной вершину Зуба.
    А то вдруг на Клэр накатывала грусть, досада, хотелось плакать, ссориться с товарищами, всем дерзить. И она ссорилась, кричала, дерзила, вела себя глупо, противно, так, что самой бывало тошно, и все-таки ничего не могла с собой поделать.
    — Корсиканка сегодня опять не в себе, — говорили тогда грачи, с удивлением или жалостью наблюдая это превращение. — Не приставайте к ней, ребята…
    И объясняли новеньким:
    — Это у нее бывает. Это у нее скоро пройдет.
    В такие черные дни одна только Мать могла подступиться к Клэр, не вызывая раздражения и отпора. Мать обычно первая замечала, что на Клэр «нашло». Она молча наблюдала некоторое время за девочкой, а потом, видя, что дело плохо, звала ее к себе и запиралась с ней в комнате.
    О чем они там говорили, никто из грачей не знал. Кое-кто из старших думал, что Мать рассказывает Клэр об ее родителях, может быть, в который уже раз читает ей письмо полковника Дамьена, которое он написал одному товарищу из партизанского отряда.
    Но что бы там ни происходило, из комнаты Матери Клэр выходила тихая и пристыженная, старалась незаметно проскользнуть в спальню, закутывалась с головой в одеяло, а наутро вставала прежней — деятельной, предприимчивой, живой душой Гнезда.

МАТЬ ГРАЧЕЙ

    Днем Жорж, ходивший с ребятами за валежником, принес с Волчьего Зуба первый эдельвейс. Удивительный цветок! Он был весь как будто вырезан из того пушистого белого войлока, который валяют в горах жены пастухов, чтобы сделать потом своим мужьям шапки и толстые плащи, непроницаемые дляхолода и дождей. Мальчик нашел его на узком каменистом карнизе под скалой, где и земли-то почти не было.
    — Он рос на голом камне, честное слово, — захлебываясь, рассказывал Жорж. — Я его еле сорвал, такой цепкий…
    В Гнезде Жоржа прозвали Челноком. Черненький, подвижной, с гладкой блестящей головкой и бисерными глазками, он сновал по всему Гнезду, всегда знал первым все новости, сам был не прочь посплетничать, а при случае и прихвастнуть. Он был присяжным юмористом Гнезда. По всякому поводу у него находились разные истории и анекдоты, которые он рассказывал кстати и некстати. Отец его пропал без вести, а мать умерла от тифа в фашистском концентрационном лагере. Марселина взяла Жоржа в Гнездо уже довольно большим, лет восьми, а до этого он беспризорничал на парижских улицах, ночевал под мостами, просил милостыню.
    — Цветок, выросший в банке из-под горчицы, — смеясь, говорил о нем Рамо Тореадор.
    Много труда стоило Матери отучить Жоржа от курения, от неряшливости, от скверного жаргона улиц. Зато теперь он был страстно предан ей и Гнезду и готов был вцепиться в горло всякому, кто скажет хоть одно дурное слово о грачах.
    Работавшие во дворе сбежались посмотреть на эдельвейс. Жорж заткнул его за ленту своей шляпы, как настоящий горец, и красовался перед девочками, в особенности перед Сюзанной — тихой и беленькой, как мышка.
    — А у меня не только новый цветок! У меня еще новый анекдот, — похвастал он, — про нашего Ксавье.
    — Ну, ну, давай! — подзадоривали его грачи. — Расскажи!
    — Вот кончил Ксавье пахать верхнее поле и решил возвращаться в Гнездо, — начал Жорж, очень довольный общим вниманием. — Положил на осла плуг и погнал его домой. А плуг такой тяжелый, что осел еле-еле идет… Ксавье подгонял-подгонял его, видит — дело плохо. Тогда он снял плуг с осла, взвалил его на плечи, сам сил на осла и погнал его: «Теперь плуг на мне, а не на тебе, нечего фокусничать, беги скорей домой!» И что бы вы думали?! — воскликнул Жорж, оглядывая своих слушателей. — Осел послушался и побежал.
    Раздался смех:
    — Ну и ловко!
    — Вот это да!
    — Уж Жорж расскажет!..
    — И все это неправда, — сказала Сюзанна. — Никакого осла у нас нет, и Ксавье не пахал в этом году верхнее поле…
    — Да ведь это же анекдот, Сюзон, — старался объяснить Жорж. — Я придумал Ксавье, чтоб было интереснее.
    Из гаража пришла Клэр с неизменным спутником Жюжю и маленькой Полиной Кюньо, которая уже несколько недель жила в Гнезде. Все трое были до локтей измазаны в машинном масле: помогали Корасону возиться с машиной. Жорж и перед ними похвалился эдельвейсом.
    — Неужели ты собираешься оставить цветок себе? — спросила Клэр. — Вставишь в вазу и будешь им любоваться один?
    Жорж растерянно заморгал: по правде сказать, он еще не подумал, кому отдать цветок.
    — Нет, конечно, я его подарю кое-кому, — сказал он, скосив бисерные глазки на Сюзанну.
    Клэр перехватила его взгляд.
    — Неужто ты не сообразил, кому надо дарить первые и самые лучшие цветы? — с возмущением сказала она.
    Жоржа будто осенило: он хлопнул себя по лбу и даже вскрикнул от огорчения:
    — Ох, какой же я болван! Как это я раньше не подумал?! Матери — вот кому надо подарить цветок! — И он побежал как угорелый по всему Гнезду, спрашивая каждого, кто ему попадался на глаза: — Не видел Мать? Где может быть сейчас Мать? Я ее ищу. Я принес ей первый эдельвейс!
    И почти все, кого он встречал, удивленно отвечали:
    — Мать? Да она только что была здесь. Она с нами занималась. Она показывала нам, как вышивать знамя. Она разучивала с нами песню… Только что была на огороде с Витамин.
    Казалось, Мать, как добрый дух Гнезда, вездесуща. В гараже, в столовой, в бельевой, в столярной — всюду она «только что» была. И Жоржу оставалось бежать в следующее место, где ему опять говорили, что Мать вышла всего минуту назад.
    Летний день Гнезда разворачивался, как всегда, в пении пил, в гомоне и переборе молотков, в пестром мелькании блуз, косынок, клетчатых передников. Из кладовой в кухню носилась толстая Лолота с дежурными девочками, в бельевой пересчитывала чистое белье старуха Видаль — сгорбленная и такая легкая, что казалось, подует с гор даже самый маленький ветер и унесет ее, как шелковинку. В гараже пыхтела «Последняя надежда», и то и дело мелькали фигуры Клэр, Полины и «главного механика» Корасона. В классах Рамо занимался со старшими мальчиками черчением. Были каникулы, и грачи не учились. Однако старшие собирались осенью поступать в училище повышенного типа и потому готовились к экзаменам.
    Жорж обежал, казалось, все Гнездо. И когда он уже совсем отчаялся найти Мать, она вдруг сама появилась перед ним.
    Если вы думаете, что Мать — начальница Гнезда грачей, главный вожатый и руководитель всех этих мальчиков и девочек, распорядитель всех занятий и работ, воспитывающий души и заботящийся о телах, день и ночь думающий только о благе своих детей, так вот, если вы думаете, что это существо с властным голосом, решительными манерами и внушительной внешностью, то вы сильно ошибаетесь. Ничего властного и внушительного не было в той хрупкой, одетой в синие брюки и белую блузку женщине, на которую чуть не налетел с разбегу Жорж.
    — Добрый день! Я вас искал, Мать. Вот возьмите, это вам! — выпалил он, подавая эдельвейс.
    — Какая прелесть! — Марселина прищурила золотые глаза и осторожно притронулась к толстым войлочным лепесткам. — Где ты его нашел, мальчик? На скалах? Наверное, вы все здорово намучились с этим валежником?
    — Вовсе нет, Мать. Правда, мы ушли чуть свет, зато притащили вдвое больше, чем Ксавье со своими ребятами, — не утерпел, чтобы не похвастать, Жорж. — А этот эдельвейс мне попался на южном склоне. Он первый, Мать. Дайте я приколю его вам к блузе. Найдется у вас булавка? — Неловкими мальчишескими пальцами он приколол цветок к одежде Марселины.
    — Сегодня после обеда мы опять отправимся в горы. — Мальчик отошел в сторону и полюбовался своей работой, как художник только что законченной картиной. — Гюстав обещал, что проведет там с нами наглядный урок минералогии. А я уж все собрал, что нужно, — опять похвастал он. — Вот смотрите, здесь у меня образцы разных пород… — он полез в свои необъятные и многочисленные карманы. — Сейчас, сейчас, Мама, я вам все покажу…
    И Жорж начал деловито вываливать на землю, прямо к ногам Матери, все то, что мальчики в Гнезде именовали «карманным товаром»: гвозди и гайки, пуговицы и мотки веревок, старые ключи, поплавки, плоскогубцы, перочинный нож, кусок кожи, дратву — словом, то, без чего решительно не может обойтись ни один уважающий себя подросток мужского пола.
    Марселина невозмутимо обозревала «товар». Ни слова о загубленных и продырявленных карманах, об испачканных штанах. Она была Матерью и понимала все на свете.
    Наконец Жорж нашел и выложил на ладонь несколько камней.
    — Это полевой шпат со слюдой, а это обычный песчаник. Это мергели, — перечисляла Марселина. — А вот здесь кое-что интересное, — и она поднесла камень к глазам. — Видишь эту вмятину в известняке? Это след окаменелой фауны. Скорее всего окаменевшая улитка.
    — Улитка? — Жорж, вытянув шею, с интересом разглядывал кусок белой породы. — В самом деле, вот здесь она проползла, наверное, несколько сот веков назад! До чего же здорово вы все знаете, Мама! — с восхищением сказал он. — И когда только вы успели все это выучить?
    — Наверное, как улитка, несколько сот веков тому назад. — Марселина засмеялась. — Ну, Жорж собирай свои сокровища да ступай вымойся перед обедом, а то и на тебе видны всякие наслоения, — и она легонько дотронулась до измазанных щек мальчика.
    Едва Жорж убежал, кто-то окликнул Мать. Из сарая, который грачи гордо именовали «гаражом», показался еще один питомец Гнезда — рослый, темноволосый подросток, почти юноша, в синем замасленном комбинезоне.
    Ни этот вконец измазанный комбинезон, ни закопченное лицо не могли скрыть, что мальчик красавец. Он был, как Золушка, которую не сумели изуродовать даже лохмотья. Даже больше: этот комбинезон, заслуженный и рабочий, и копоть, и масляные пятна, разбегающиеся по щекам, как будто даже подчеркивали великолепие его синих глаз, благородную форму лба, прелесть улыбки. И разворот плеч у него уже был уверенный, как у мужчины, и держался он непринужденно, и двигался легко. И всякому, кто смотрел на него, становилось так приятно, что мальчику не составляло никакого труда вот так, походя, побеждать людей, располагать их к себе.
    — Мать, «Последняя надежда» просила передать вам, что ей хотелось бы иметь новую одежку, старая совсем истрепалась, — сказал он ломающимся мальчишечьим баском. — Можно взять немного той материи, которую вы привезли из города? Я хочу обить переднее сиденье.
    — Ну, конечно, Корасон, — кивнула Марселина. — Пошли кого-нибудь из ребят к Видаль и передай, что я просила. А то она, пожалуй, не даст тебе ни сантиметра… Да что я говорю: тебе-то она, наверное, даст, ведь ты ее любимчик…
    Мальчик покраснел.
    — Всегда вы надо мной смеетесь, Мама, — пробормотал он. — Где вы были, почему я не видел вас весь вчерашний вечер? — Он посмотрел на нее требовательным взглядом.
    — Я была в городе, у наших друзей. А ты искал меня? — с живостью спросила Марселина. Корасон кивнул.
    — Да. Нужно было посоветоваться… И потом вообще… — он смутился.
    Что-то кольнуло Марселину: неужели она была невнимательна к Корасону? Неужели из-за ее желания быть справедливой, поровну распределять свою любовь и привязанность между детьми Корасон почувствовал себя заброшенным?
    Она сказала поспешно:
    — Ну конечно. Я сама чувствую, у нас с тобой давно не было хорошего разговора. Ты знаешь, как я была занята. Эти ребятишки с Заречной стороны… Словом, я жду тебя сегодня после обеда. Идет?
    — Идет, — кивнул Корасон.
    Марселина старалась не слишком нежно смотреть на мальчика. Но когда Корасон отправился в гараж, она проводила его долгим взглядом.
    — Корасон, а ты сменил масло, не забыл? — донесся из гаража голос Клэр, властный, требовательный.
    Клэр помогает Корасону: моет машину и попутно учит Полину Кюньо.
    — Сколько будет трижды три? Ну-ка, Полина, подумай хорошенько. Вот видишь, здесь три кнопки. А если еще три и еще три, сколько это будет, а?
    Клэр сама придумала эти «уроки на ходу» для малышей Гнезда, и ребята незаметно для себя усваивают много нового.
    Мысли Марселины тотчас же устремились к девочке. Трудная девочка Клэр… Богатейшая внутренняя жизнь, талантливость во всем, за что берется. Упрямство. Вспышки гнева, сокрушительные для нее самой. Желание властвовать. Мечты о геройстве, которые она тщательно скрывает от всех, кроме нее. Какое будущее ждет эту девочку? Сумеет ли она — Марселина — направить ее силы по верному пути?
    — Госпожа Берто, я пришла, как вы сказали. Вот он, мой Жанно.
    К Марселине подошла большая костистая женщина. Она вела тощего мальчугана и во все глаза смотрела на Мать.
    — Отлично, давайте его нам. — Марселина взяла на руки чумазого малыша. — Сейчас я позову кого-нибудь из старших, они его устроят в спальне и покормят. Вы сможете его навещать когда захотите. — Она оглядела женщину. — Что, очень туго приходится?
    Женщина молча кивнула.
    — Еще троих ребят хорошо бы к вам привести, — сказала она, — моих соседей Гюнаров. Его с братом тоже уволили с завода. Придрались, будто они запороли какие-то детали, и выгнали вон. А все дело в том, что Гюнары кое-что знают о Фонтенаке. О том, как он помогал бошам и здесь и в соседнем департаменте. Конечно, языки они на привязи не держат, все рассказывают, кто такой этот господин…
    — Постойте, я запишу, адрес. Может, удастся что-нибудь сделать. Я скажу Кюньо. — Марселина вынула из кармана брюк записную книжку, разбухшую от адресов, телефонов и имен: одному помочь лекарством, другого устроить на работу, третьему выдать пособие, четвертого просто подкормить…
    Женщина с жадностью следила за тем, как она вписывает адрес в эту чудесную книжку: у нее была безграничная вера в Марселину. Уж если госпожа Берто записала…
    — Мой Арман упрям, как мул, — сказала она ворчливо. — Если что вобьет в голову, нипочем оттуда не выбить. Говорит, собирал подписи под Воззванием и буду собирать. Говорит, выступал, чтобы выбросить Фонтенака из правительства, и буду выступать. Добьюсь, говорит, чтобы не было больше разговоров о военных договорах, о вооружениях. Такой упрямый, страх!
    В ее воркотне слышалась гордость за упрямого мужа. Вероятно, и она такая же, как Арман.
    — Так я скажу Гюнарам…
    — Клэр, — позвала Мать, повернувшись к гаражу, — выйди-ка на минутку!
    Показалась Клэр, чумазая, в каких-то немыслимых штанах. В руке у нее был гаечный ключ. Она быстро глянула на женщину, на малыша, прикорнувшего у Матери на плече.
    — Понятно, — весело сказала она. — Новый птенец прилетел к нам в Гнездо, да? Только как же я возьмусь за него в таком виде? Ведь мне надо бензином отмываться. — Она закричала жалобно: — Корасон, Полина, помогите мне отмыться, полейте меня бензинчиком! Мне надо устроить на жилье нового птенца, а я не хочу его измазать!
    Женщина вдруг улыбнулась.
    — Ну, госпожа Берто, уж никак нельзя сказать, что вы воспитываете белоручек, — сказала она одобрительно.
    Марселина засмеялась, кивнула.
    — Да, кажется, никто так и не говорит.

ВОЛШЕБНАЯ ПАЛОЧКА

    Лолота прошла по дому, погасила все огни. Наступил тот тихий, темный час, о котором Жюжю написал в песне, посвященной Матери:
Тишина в долине,
Сон глаза смежил.
Ночи полог синий
Дом грачей укрыл.

Засыпают птицы,
Темнота везде,
Лишь одной не спится
Матери в Гнезде.

Лоб твой тихо тронет
Ласковой рукой.
Сон дурной прогонит,
Позовет другой.

Тишина в долине.
Сон глаза смежил.
Ночи полог синий
Дом грачей укрыл.

    Теперь было темно даже в кладовой, где Лолота обычно дольше всех сидела за счетами. И только в самом конце коридора, там, где была комната Матери, под дверью лежал тонкий золотистый лучик света, точно положили на порог волшебную палочку. Кто подымет палочку, сможет переступить заколдованный порог и найдет за дверью добрую фею, и фея сделает все, о чем мечтается…
    Рамо на секунду замедлил у луча. Но тут же заставил себя постучать.
    — Ты, Гюстав? Войди! — отозвался голос Марселины.
    Рамо вошел. Был он плечистый, большой, с резкими, грубыми чертами лица, седой, с пронзительными, как у птиц, черными глазами. Смуглая кожа, сверкающие молодые зубы. Не воспитатель детей, а скорее пират, морской разбойник. Грачи прозвали его Тореадором то ли за смуглоту, то ли за рассказы об Испании, где он воевал с фашистами.
    Комната Матери самая маленькая в Гнезде. Белые стены. До самого потолка книжные полки, сделанные руками грачей. Смешанный запах сандалового дерева, цветов и еще чего-то неуловимо-прелестного, присущего самой Марселине. Из окон открывается вид на виноградники и пастбища, темные в этот час. На подоконнике зеленеют змеевидные амариллисы и склоняют бархатные колокольцы глоксинии. Цветы — единственная роскошь, которую позволяет себе Марселина.
    Все в этой комнате-келье говорит о труде, о размышлении, о чистой, умной жизни. Со стены смотрит на входящих лицо красивого человека с высоким лбом, перечерченным у виска белым шрамом. В Гнезде знают: это Александр Берто, он погиб за Францию, казненный фашистами.
    Войдя, Рамо тотчас заметил приколотый у портрета эдельвейс. Его крупные губы чуть дрогнули. Марселина сидела в низком креслице, уже переодетая по-домашнему — в пижаму. В этом одеянии она была похожа на маленького серьезного мальчика.
    — Ага, я вижу, ты на сон грядущий опять читаешь свое евангелие, — поддразнил ее Рамо.
    Марселина кивнула.
    — Понимаешь, каждый раз я нахожу в этой книге что-то новое, — она пододвинула Рамо круглую скамеечку, его обычное «вечернее» место. — Вероятно, если бы у нас с тобой был опыт Макаренко, его глаза… — она вздохнула, не договорив.
    — О чем ты? Что тебя тревожит? — с живым участием нагнулся над нею Тореадор.
    — Наши старшие… Что из них выйдет? На Клэр, кажется, снова находит «бес». Вчера вдруг набросилась на Сюзанну, накричала на нее, налетела как буря. И все из-за пустяка, из-за Мутона, которого Сюзанна будто бы приучает быть подхалимом — униженно просить у каждого подачки. И при этом град оскорбительных слов: «Ты, видно, и сама такая же, вот и воспитываешь у собаки такие свойства…» Конечно, Сюзон в слезы, за нее вступился Жорж, а тут прибежал Ксавье и сцепился с Жоржем… Словом, вся наша тишина, весь порядок взлетели в воздух.
    — Ага, так вот почему мальчишки не разговаривали между собой вчера после обеда и даже ничего не спрашивали у меня, — задумчиво пробормотал Рамо. Он легонько дотронулся до руки Марселины, заглянул ей в глаза: — И все-таки не стоит придавать этому большое значение. Это все вспышки, Марселина, болезни роста.
    — И потом увлечение политикой, всеми наболевшими нашими вопросами, — не слушая, продолжала Мать. — Клэр вбила себе в голову узнать во что бы то ни стало, кто предал ее отца гестапо. Сказала мне: «Хоть всю жизнь на это положу, а добьюсь правды и расплачусь с предателем».
    — Она и мне. много раз так говорила, — кивнул Рамо. — Что ж, это ее право, мы не можем ей мешать. Вспомни, ведь она дочь Дамьена.
    — Помню, отлично помню, — отмахнулась Марселина. — Но ведь у нас школа, они должны учиться. А они вообразили себя уже зрелыми политическими деятелями, ездят к Кюньо — клянчат поручения: то собирают подписи под Воззваниями Комитетов Мира, то разносят повестки на профсоюзные собрания, то еще что-нибудь. И все уже состоят в союзах молодежи или в союзах «отважных»… Недавно зашла я в лопухи, а у них там, видите ли, идет важное совещание. Оказывается, приехал Этьенн, привез газеты, и они обсуждают последние международные события.
    Рамо, чуть улыбаясь, смотрел на Марселину.
    — Что ж тут плохого? Вспомни свою собственную юность, Марселина. Разве ты была не такая же? А что ты мне рассказывала об этой жене рабочего, которой ты помогала? Дети живут одним дыханием со всей страной. То, что волнует народ, волнует и наших грачей. Разве ты хотела бы, чтоб они росли чистоплюями или какими-то мечтателями, утопистами, далекими от настоящей жизни?
    — Конечно, нет! — горячо сказала Марселина. — Но пойми, я так боюсь за них… У нас еще так много врагов…
    Она встала, подошла к темному окну и принялась машинально ощипывать зеленую веточку аспарагуса. Рамо настороженно следил за ней. Потом, чтобы отвлечь ее, успокоить:
    — А что Этьенн? Ты видела их вместе? Клэр… по-прежнему? — Краска проступила у него на щеках.
    Марселина повернулась к нему:
    — Кажется, да. Кажется, даже больше прежнего. Это настоящее, Гюстав, Ты не смотри, что им вместе всего тридцать с небольшим… — Она мельком глянула на Рамо и вдруг нахмурилась. — Так ты принес новую учебную программу? Тогда давай просмотрим ее сейчас вместе, — сказала она уже совсем другим, сухим и деловым тоном.
    И вот они говорят о педагогической и учебной работе, говорят обстоятельно, подробно обсуждая каждую мелочь. За окном громко, как птицы, поют цикады, теплая ночь смотрит в окна, и Рамо кажется, что они — он и Марселина — одни на всем свете, затерянные, запертые в этой белой келье. Но голос Марселины — дневной и трезвый — приводит его в себя, и он снова погружается в осеннее расписание занятий, в планы и балльники грачей. Наконец он решается взглянуть на Мать и видит, что у нее совсем белое, усталое лицо.
    — Немедленно ложись, — решительно говорит он. — Тебе давно пора спать. Ты совсем не думаешь о себе, Марселина.
    И, с усилием оторвав свое большое тело от низенькой табуретки, Рамо на секунду останавливается перед Марселиной, словно хочет ей что-то сказать, но говорит только «спокойной ночи» и выходит.
    Марселина еще некоторое время неподвижно сидит — хмурая и вялая. Потом глаза ее обращаются к портрету, и она встает, чтобы, как всегда на ночь, постоять возле него, вглядеться в такое знакомое, любимое лицо.
    И, как всегда в эти часы сна и тишины, ее обступают воспоминания.
    Ее родина — город Лион, один из самых красивых городов Франции. Две реки пересекают Лион — Рона и Сона. Одна река желтая, мутная, другая — быстрая, прозрачная, с ледяным, искристым блеском на воде, потому что течет она и впрямь с ледников.
    Весь город упирается в огромную зеленую гору, и гора эта точно отбрасывает свой зеленый цвет на все улицы и дома, и весь Лион светится свежим зеленым светом.
    Далеко-далеко осталось детство Марселины, в доме отца — лионского адвоката, женившегося на наследнице каких-то шелковых складов Мать была высокая, надменная и мещански-скучная дама. Отец — живчик, непоседа, говорун. Родители ссорились из-за воспитания Марселины. Мать требовала, чтобы она ходила по воскресеньям в церковь. Отец — чтоб дочь воспитывали атеисткой и демократкой. Он брал Марселину с собой в маленькие кафе и кабачки, где бывал простой народ, играл там на бильярде, курил и яростно спорил с приятелями-рабочими о политике. По будням Марселина слушала эти разговоры, а в воскресенье ее посылали молиться. Она шла с подругами, у всех в руках были молитвенники, но девочки болтали о поклонниках и о том, сколько за каждой из них дадут приданого. Марселине скучно было их слушать, скучно сидеть в церкви, скучно ходить с матерью в гости к нотариусу и к директору банка или на заседания дамского благотворительного кружка. На этих заседаниях богатые лионские дамы вышивали салфеточки и диванные подушки, благопристойно пили кофе и с жаром сплетничали, а после разносили свои рукоделья по домам «нуждающихся».
    Однажды дамы взяли с собой Марселину. Железная винтовая лестница привела их на верхний этаж грязного красного дома. В мансарде под железной крышей стояла тропическая жара. Полураздетая женщина с ребенком, прижатым к груди, выскочила им навстречу, бешено закричала:
    — Опять ваши салфеточки?! Безмозглые дуры, у меня молоко пропало! Мой мальчик умирает с голоду, понимаете вы это или нет?!
    Благотворительницы отступали толпой, как статисты в балете. Марселина приросла к месту. Во все глаза смотрела она на женщину, на ребенка с неправдоподобной, точно скрученной шейкой. Он все вываливался из рук матери. Его, видимо, клонило к смерти, как здоровых детей клонит ко сну.
    — А ты что выпятилась? Никогда не видела, как люди с голоду подыхают, что ли? Расфрантилась и пришла сюда полюбоваться? — неистовствовала женщина.


    — Я… я сейчас, — пробормотала Марселина.
    Она кубарем скатилась с лестницы, влетела в дом знакомого доктора, тут же, по дороге, продала ювелиру свои золотые часики.
    Так началось ее знакомство с жизнью, с настоящей, большой, трудной жизнью.
    Не скоро поверила Жанна Крилон — женщина в больным ребенком, — что Марселина хочет быть ее другом, что она готова отдать все, что у нее есть, лишь бы спасти малыша. За Жанной последовали другие, такие же обездоленные, голодные, больные. У Марселины появились новые знакомые, новые интересы. Отец снисходительно посмеивался.
    — Что ж, посмотри, как живут люди! Это закаляет. Может, в тебе скрывается новая Луиза Мишель?
    Зато мать негодовала:
    — Барышня из порядочной семьи, а водится бог знает с кем, занимается бог знает чем. Одумайся!
    Наверное, Марселина не могла бы сказать, когда именно родилось в ней убеждение, что нужно искать для себя иной жизни, иной, настоящей цели. Может, в этом укрепили ее новые друзья-рабочие, а может, те книги, которые она теперь читала.
    Осенью она холодно попрощалась с матерью, взяла у отца немного денег взаймы и уехала в Париж.
    Город как серая жемчужина. Взлетающие над Сеной мосты, неспешно обегающая набережную уютная река. Ослепительные витрины магазинов и лачуги бедноты. Музыка ресторанов и нищие, слоняющиеся по дворам и распевающие щемящие душу песенки.
    Нищета выглядела здесь, в столице, еще страшнее и безнадежнее.
    Марселина поселилась в Париже там, где в ней нуждались: в рабочем квартале, среди бедноты. Отныне все, чему она училась, что узнавала, должно было служить одной цели.
    Долгие, трудные годы… Преследования… Аресты товарищей… Бомбы, взрывающиеся во время собраний… Слежка… Бессонные ночи… Суды над коммунистами.
    И вот в жизни Марселины появился Александр Берто.
    Александр…
    Марселина, как сейчас, видит его перед собой. В голубой фланелевой рубашке, чисто выбритый, непринужденный и беспечный на вид, такой беспечный, что казалось невероятным, как это он мог быть комиссаром Интернациональной бригады, командовать, руководить людьми.
    В ту пору он только что вернулся из Испании, где люди сражались против фашизма. Длинный белый шрам прочертил висок Александра. В сгоревшем, еще дымящемся доме в Мадриде Александр нашел крохотного ребенка. Он закутал его в свое старое, много раз простреленное одеяло и принес к бойцам своей бригады. Бойцы назвали ребенка Корасон — что значит «сердце». Сквозь заставы и кордоны, сквозь цепи франкистов и сенегальцев Александр пробрался в Париж и привез с собой Сердце. Ни одна душа не должна была знать, что Александр Берто был в Испании и что ребенок испанец.
    — Мне нужна для ребенка мать, — сказал он товарищам, — но не просто заботливая женщина, а такая мать, которая сумела бы вырастить из Корасона настоящего человека. Чтобы это Сердце было мужественным, чистым и принадлежало народу.
    Товарищи познакомили его с Марселиной. Была весна, пахло липовыми почками, анилиновый вечер спускался над Парижем. Приглушенно звучали гудки автомобилей, где-то играл нежную мелодию аккордеон, далекой звездой сияла Эйфелева башня, и на стене дома напротив зацветал плющ.
    Александр Берто пристально разглядывал хрупкую застенчивую Марселину. Она ему понравилась, но дело шло о Корасоне, нельзя было доверяться первому впечатлению. Все-таки он рискнул отдать ей мальчика, но тут же захотел как можно чаще его навещать. В то время Корасону нужно было только вовремя пить, есть, спать и вовремя получать свою порцию солнца и воздуха. Однако Александр требовал, чтобы мальчику с самого младенчества внушалось, что на свете живут бедные и богатые, что богачи притесняют бедняков, а потому надо защищать тех, кто обижен.
    — Нужно, чтобы он со своим молоком всосал все эти понятия, — твердил Александр Марселине.
    Как памятны ей дни, кода Александр сажал на плечи Корасона и они втроем отправлялись в автобусе куда-нибудь за город и оставались там до вечера! «Это очень полезно малышу», — говорил Александр. Однако он лукавил перед собой. Крепчайшую нить протянул маленький Корасон между своими назваными родителями. Они и сами еще не знали, насколько прочна эта нить. Марселине уже не хватало Берто, если он не приходил в назначенный день. А Берто не сразу понял, как необходимо ему всегда видеть перед собой бледное личико девушки, склоненное над ребенком.
    И все же летом, когда горячее небо стояло над черепичными крышами, Марселина стала женой Берто. В день свадьбы Александр принес ей эдельвейс…
    Марселина дотрагивается до пушистых, как будто теплых, лепестков. Если смотреть вот так близко-близко в глаза портрета, кажется, что глаза оживают.
    Тишина в доме. Марселина одна — со своими мыслями, со своими воспоминаниями…
    Какие это были счастливые дни, когда она и Александр всюду бывали вместе! И всюду с ними был Корасон, их названый сын.
    Но вот раздались первые раскаты военной грозы. «Линия Мажино», «странная война»… Казалось, до настоящей войны еще далеко. И вдруг черные мундиры эсэсовцев уже на Елисейских полях, на площади Согласия, во Франции!
    Александр и Марселина собрали боевую группу партизан-подрывников. Начали взлетать на воздух военные склады и поезда гитлеровцев.
    За голову Александра Берто гестапо назначило крупнейшую награду. Во всех городах висели описания его примет. Марселина, как сейчас, помнит: «Рост — выше среднего, цвет лица — смуглый, у виска — белый шрам, правая рука немного длиннее левой», — и часто под этим перечнем виднелась нацарапанная карандашом надпись: «Французы, берегите этого человека, он нужен Франции!»
    Друзья надежно прятали своего командира и его жену. Долгое время Александр был неуловим. Но однажды…
    И снова память Марселины, точная и быстрая, показывает ей дождливое ноябрьское утро, когда Александр уехал в Сонор на очередное «дело». Какой он был веселый в то утро! До сих пор она помнит его голос — громкий, чуть иронический: «Ну, малютка, держи носик повыше, а то его совсем не видно!» И при этом он поцеловал ее в самый кончик носа. Он обещал вернуться не позже послезавтрашнего дня. Больше Марселина его не видела. На вокзале у немецкого офицера воришка стащил кошелек. Полиция оцепила все кругом, начала проверять документы. У Александра ничего не было при себе, и его арестовали как неизвестного — до проверки личности. Этого было достаточно: даже самый последний шпик в гестапо знал его приметы. Нет, Александра не мучили, даже не пытали: враги знали, он молча выдержит любые пытки. Через неделю его казнили.
    Корасон тогда только начинал говорить свои первые слова. Как мучил мальчик свою названую мать в тот страшный день… Ковылял неверными ножонками по тесной конуре, где они прятались, и беспрестанно повторял: «Папа! Где папа?» Потом вдруг заплакал жалобно-жалобно: «Хочу к папе!»

ВОСПОМИНАНИЯ

    Мстить! Только мстить!
    Все другие чувства Марселины тогда были стиснуты, как бывают стиснуты в невыразимом горе губы. На время она даже забросила Корасона. Конечно, в случае ее гибели о мальчике позаботятся друзья… Он мал, скоро позабудет своих родителей… Мстить, только мстить!..
    И она бросилась в самое пекло, туда, где подготовлялись и осуществлялись самые отчаянные по отваге дела. Пылали подожженные штабы фашистов, взрывались, взлетали на воздух поезда и мосты — она всегда была там, в самом опасном месте. И все-таки для голода ее души и сердца этого казалось мало.
    Однажды в городок, где скрывалась Марселина с друзьями, приехал старший товарищ, тот, кого все они ласково и фамильярно звали «наш Пьер».
    Он вызвал к себе Марселину. Вдова Александра Берто была уверена: Пьер хочет дать ей важное поручение. Наконец-то она сможет по-настоящему отплатить врагам за Александра и других!
    — Марселина, мы просим тебя взяться за одну работу, — сказал Пьер, чуть покашливая и в упор смотря на стоящую перед ним женщину чистыми синими глазами. Казалось, не в темноте шахт привыкли жить эти глаза, а в солнечном поле, заросшем васильками и колокольчиками. — Мы думаем, ты справишься с этим, потому что у тебя уже есть опыт, — продолжал Пьер.
    Опыт? Конечно, Пьер говорит о ее подпольной работе, о партизанской борьбе. Вдова Берто облегченно вздохнула: вот, наконец, то, о чем она мечтала!
    — Что?! Детей?!
    Марселине показалось, что она ослышалась. Но нет, Пьер действительно говорил о детях.
    — Их отцы и матери замучены гестапо, уничтожены, как твой муж, за то, что не хотели предать Францию.
    Глухо, издалека доносился до Марселины голос товарища. Она все еще не могла опомниться. Петь колыбельные, когда по всей Франции гремят боевые песни партизан?! Сейчас, когда в руках у всех оружие, возиться с пеленками и детскими колясочками?! Неужели ей говорят это всерьез?!
    Пьер терпеливо объяснял. Борьба только начинается. Сейчас много обездоленных детей, а будет еще больше. Нужно собрать сирот под одним кровом. Надо кормить этих детей, учить их, направлять на верный путь. Пусть Марселина не забывает: она была женой Берто, его соратницей; это ее ко многому обязывает. И потом дети! Разве она не любит детей? И разве она не хочет воспитать людей высокого благородства, справедливости, мужества?
    Так говорил Пьер. Говорил долго, внушительно, нежно, твердо, ласково, убедительно, горячо, непреклонно, сурово. Уговаривал Марселину, как ребенка, обращался к ней, как к бойцу, взывая то к ее дисциплине, то к ее чувствам.
    И мало-помалу в Марселине ослабевало сопротивление. И Корасон, маленький Корасон, все настойчивей звал ее к себе. Теперь она вспоминала его смешные словечки, его толстые, ковыляющие по полу ножки. А вместе с Корасоном множество осиротевших детей ждали ее, звали, нуждались в ней, в ее заботах, а главное — в ее материнской ласке.
    — Ну что ж, я согласна, — сказала она, наконец, и взглянула при этом так, что Пьер понял: да, они сделали хороший выбор.
    В ту ночь родилась новая Марселина Берто — Мать грачей, воспитательница сирот.
    Марселина навсегда запомнила блестящие красные черепицы крыш, резкий запах мокрого дерева и влажный щекочущий ветер, который дунул ей в лицо, когда она вышла от Пьера. Городок уже проснулся. У булочных и мясных стояли, зябко съежившись, женщины с кошелками. А на стенах домов ветер трепал приказы немецкого коменданта, объявления о награде за поимку одного из франтиреров, друга Марселины Берто.
    К ней начали привозить детей. Первой была девочка, слабая и зеленая, как только что родившаяся травка. Ах, как обрадовался ей Корасон!
    — Бэбэ! Бэбэ! — закричал он, захлебнулся от удовольствия и шлепнулся на пол.
    Он еще долго звал «бэбэ» девочку по имени Клэр Дамьен, дочь героя, которого уже хорошо знали в стране. Крохотная и вяленькая была тогда Клэр. Марселина, как сейчас, видит ее перед собой: кожа да кости и поминутно плач: «Где мой папа?», «Где моя мама?»
    Марселина не могла вернуть ей родителей. И Клэр так и осталась навсегда при ней.
    Потом Марселина сама отыскала пятерых осиротевших ребятишек разного возраста, тоже очень тихих и очень серьезных. Таких тихих и таких серьезных, что у нее опускались руки. Она помнит, как обрадовалась, услышав первый раз ребячий смех. Смеялась поздоровевшая Клэр. Смеялась просто, без причины, как смеются счастливые и здоровые дети. И Марселина впервые после смерти Александра почувствовала себя тоже счастливой.
    А потом ей привезли сразу восемнадцать мальчиков и девочек. Их отцы и матери погибли в лагерях фашистов или были убиты в бою. Привез детей Рамо. Тот самый Рамо, который был другом Александра Берто, сражался бок о бок с ним в Испании, а после сделался франтирером и получил при взрыве немецкого склада контузию.
    С тех пор Рамо самый преданный и надежный помощник Марселины в Гнезде.
    На деньги, собранные друзьями, Марселина и Рамо купили старую ригу близ тихого горного городка. В этом горном Гнезде, думалось им, дети будут в безопасности: ни налетов, ни фашистских бомбежек.
    Но как они ошиблись! До сих пор Марселине мерещатся по ночам тревоги, а когда с гор скатываются лавины, она просыпается дрожа: опять фашисты прилетели бомбить ее детей?!
    В дневнике Гнезда, который грачи зовут «Книгой жизни» и дают читать новичкам, есть воспоминания о тех страшных ночах. Полуодетые, посадив на плечи малышей, Марселина и Рамо бежали со старшими ребятами укрываться в пещерах.
    Годы оккупации… Страшные, тоскливые воспоминания…
    Марселина и Рамо раздобыли дипломы учителей. Среди окрестных жителей они считались педагогами, приехавшими, чтобы открыть в здоровой горной местности школу-интернат с трудовым и спортивным уклоном.
    Разумеется, никто не должен был знать, что Марселина — вдова командира франтиреров Берто. Отныне она была мадам Ришар — трудолюбивая жена своего больного подагрой, вполне благонамеренного мужа-учителя. Тореадор с трудом запомнил свое новое имя. Марселине долго пришлось уговаривать его согласиться именно на фамилию Ришар: она казалась Рамо отвратительной[1]. Только немногим в городе было известно, кто поселился в старой риге у подножия Волчьего Зуба.
    Марселина усмехается: она постаралась пустить тогда слух, что родители ее — почтенные буржуа из Лиона. Это открыло ей дорогу в самые состоятельные дома городка. Ей даже удавалось доставать кое-что для своих питомцев: здесь лишние продуктовые карточки, там ссуду или немного денег. Однажды даже удалось раздобыть старый грузовик, ту самую «Последнюю надежду», которая и посейчас еще верой и правдой служит грачам. Взяв с собой кого-нибудь из старших, Марселина объезжала окрестные деревни. Маленький грузовик возвращался нагруженный овощами и фруктами: крестьяне охотно помогали кормить детей-сирот.
    Фашисты и их шпионы иногда наведывались в «горную школу». Но что подозрительного в двух педагогах, по горло занятых, окруженных несколькими десятками ребят разного возраста?! Ребята требовали неусыпных забот: их надо было кормить, поить, укладывать спать, лечить, обучать разным наукам, следить за их поведением, — где уж тут заниматься политикой!
    И шпионы обычно докладывали начальству, что в «горной школе» ничего подозрительного не обнаружено, что оба учителя — вполне почтенные и далекие от всяких политических партий люди. А наутро госпожа Ришар, ловко управляя «Последней надеждой», ехала в город, останавливаясь время от времени, чтобы перекинуться словцом со знакомыми, узнать последние новости или обменяться шуткой.
    — Вон поехала госпожа Ришар. Верно, снова будет упрашивать мэра выдать что-нибудь для своих ребят. Заботливая женщина! Хотел бы я, чтобы мои дети были в таких же надежных руках, — говорил кто-нибудь, глядя вслед грузовику.
    А госпожа Ришар, задерживаясь как можно дольше у мэра, успевала узнать множество любопытных новостей. Приходили немецкие офицеры — требовать квартир, машин для переброски солдат; являлись добровольно сыщики — сообщить о скрывающемся партизане. Назывались адреса, точные даты… Никому не приходило в голову осторожничать или умалчивать о чем-либо перед хорошей знакомой мэра госпожой Ришар, которую считали своей в самых «лучших» домах. К тому же у госпожи Ришар бывал обычно такой деловой и вместе с тем рассеянный вид, она была так всецело поглощена заботами о своих питомцах… Над нею даже подшучивали, правда очень добродушно.
    — Когда заводишь столько детей… Конечно, вам опять нужны простыни, лыжи или учебники?
    Госпожа Ришар смеялась, краснея по-девичьи. При этом она так открыто и прямо смотрела в глаза собеседнику, что ни у кого не хватало духу отказать ей. Добившись всего, что ей было нужно, она снова садилась за руль «Последней надежды» и уезжала к себе в горы. В тот же вечер в школу являлся, как бы невзначай, точильщик Жан — маленький и веселый приятель всех ребят. Госпожа Ришар и Тореадор несли ему лопаты, косы, ножи. Из-под точильных камней летели искры, раздавался певучий свист металла. А затем точильщик заходил в комнату госпожи Ришар, заходил совсем ненадолго, только для того, чтобы определить, можно ли подточить старые портновские ножницы. Но вскоре после этого посещения грузовики с фашистскими солдатами летели под откосы, партизан успевал скрыться до прихода полиции, а дома, где жили фашистские офицеры, попадали под удары франтиреров.
    Воспоминания, воспоминания… Раненый партизан Роже, которого нашли в горах ребята. Его принесли на носилках, сделанных из веток, у него была глубокая рана в груди. Как он стонал! С каким упорством боролись за его жизнь все в Гнезде! И как полегчало у всех на сердце, когда стало ясно, что Роже идет на поправку!
    Кажется, шпионы пронюхали о Роже, они так зачастили тогда в Гнездо! Но ребята были начеку: стоило показаться чужому, все тотчас бежали предупреждать и прятать Роже.
    Но вот наступил август 1944 года. В августе были освобождены от фашистов Париж и Марсель.
    В день освобождения Марселина и Рамо даже не пытались угомонить своих питомцев, хотя был час сна и в спальнях давно полагалось гасить свет. Да и сами они — и Мать и Тореадор — были возбуждены не меньше своих питомцев! Париж и Марсель свободны! Это значит — вся Франция скоро будет совсем освобождена от нацистов! А тогда конец войне, конец крови, конец голоду!
    Из спальни ребят беспрерывно доносилось: «Вот когда кончится война…», «В последний день войны я…», «После войны мы…» и т. д. Марселина тогда поймала себя на том, что и она начинает каждую новую мысль фразой: «Когда кончится война…» По тут же мысль словно упиралась в холодную могильную стену: Александра уже нет, никогда не будет… Что может сулить ей, Марселине, конец войны?
    Усилием воли она заставила себя не думать об этом: миллионы людей во всем мире будут счастливы, война кончилась, как же смеет Марселина заботиться о своей собственной, никому не интересной участи?! Она будет жить счастьем других — вот ее назначение.
    Растворяли окна и двери, люди выскакивали на улицу, обнимали незнакомых и знакомых. Э, что там карточки и очереди за продуктами! Наплевать на это. Главное — кончилась война, люди стали свободными. И Марселина бегала, как девочка, и целовала своих грачей. Конец войне! Можно отбросить ненавистное имя Ришар, назваться дорогим именем Берто! Можно открыть, что Рамо не муж, а только друг, пришедший в трудную минуту на помощь.
    Несколько лет прошло с того дня… Морщинка прорезывает лоб Марселины.
    Она вспоминает письмо Пьера. «Мы переходим в новую стадию борьбы за мир, — написал он ей. — Теперь от нас потребуется еще больше сил, выдержки и мужества». Но он не писал о том, что всем им — товарищам по борьбе — понадобится еще их ненависть — непримиримая, страстная ненависть к тем, кто хочет новой войны.

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

    В раскрытые окна спален вливалось густо-черное небо, на котором остро мелькали, вспыхивая золотым и зеленым, светляки — точно строчили на машинке золотой ниткой по темному сукну. Изредка глухо и грозно грохотало вдали — это падали с острых гребней снежные лавины. Тогда с Волчьего Зуба. несло тонкой ледяной струёй, и те, кто спал, начинали плотнее натягивать на себя одеяла и свертываться клубком.
    Снизу, из городка, доносились звуки радио, доигрывающего последние танцы, гудки автомобилей и паровозов, неясный лай собак, на который сонно откликался из своей будки лохматый Мутон.
    За окнами ветерок перебирал листья на деревьях. По-деревенски пахло сеном и по-городски — бензином: Корасон вечером привез три полные канистры. В спальне мальчиков не слышалось ни звука: они крепко спали после дневных трудов.
    А в спальне девочек шелестел прерывистый горячий шепот.
    Ночные разговоры! У кого их не было в жизни! Кто не помнит эти темные теплые часы, когда в тишине уснувшего дома так открыто и хорошо говорится с другом!
    В узкие переулки между кроватями свешиваются растрепанные головы, при свете звезд поблескивают, совсем не похожие на дневные, глубокие, таинственные глаза, и ночь полна вздохов, пауз, неожиданных признаний.
    Раздвигаются стены — видно будущее, полное красок, движения, звуков, как сцена из волшебного спектакля. На простор, словно легкий, скользящий по волнам парусник, выплывает мечта.
    И никогда так полно и широко не отдает себя человек дружбе, как в эти часы ночных разговоров. Кажется, нет такого, чего ты не сказал бы другу! Разволнованный тишиной, темнотой, внимательным сочувствием того, кто чуть белеет во тьме, поверяешь все, что было глубоко скрыто в сердце: свои мечтания и опасения, свои радости и тяготы, даже те, что самому тебе до сих пор казались смутными.
    — И ты совсем-совсем не помнишь своих? — спрашивает белоголовая девочка, с наспех заплетенными косами, темную стриженую.
    Шелестит доверчивый шепот:
    — Немного. Знаешь, чуть-чуть… Мама очень любила танцевать, и меня заставляла, и смеялась, что я неуклюжа, как медвежонок. А папа приходил поздно, когда я уже спала. Иногда он брал меня, сонную, на руки. От него пахло железом и машинным маслом. Он ведь на паровозе работал. Это я помню.
    Белая голова придвигается вплотную:
    — Ну-ну, а еще что помнишь?
    — Еще помню кругом каких-то чужих людей. Принесли меня в нарядный дом к большой женщине. Я думала, это моя мама, и побежала к ней и свалила нечаянно какую-то штуку. Кажется, вазу. Ух, какой крик они тут подняли! Дама сказала: «Нет, Поль, девочка нам не годится. Брать ребенка, который перебьет все в доме…» И меня опять унесли, и я очень хотела есть. А потом за мной пришла Мать и накормила меня очень вкусным…
    — И я тоже, наверное, погибла бы без Матери.
    Еще голова подымается с подушки, прислушивается, говорит шепотом:
    — А я хорошо помню, девочки, как забрали моего папу. Когда я увидела их черные мундиры, я так закричала — ужас! Наверное, чувствовала, что будет. У нас перерыли весь дом, даже мою кроватку вывернули. Она была вся голубая, кроватка, мне ее только что купили. Забрали папины книги. Папа все время молчал, ни слова не сказал. Один черный замахнулся на него, закричал: «Молчишь?! У нас ты будешь разговаривать, падаль!» Я заплакала, уцепилась за папу. А потом его увели.
    — И ты никогда его больше не видела, Витамин?
    — Никогда, — шепчет Витамин и вдруг горько всхлипывает.
    И в разных углах спальни начинают всхлипывать и сморкаться невидимые девочки, и уже слышно, как кто-то, захлебываясь, плачет в подушку.
    — Ну вот, Витамин, опять ты всех разбередила! — говорит укоризненный голос от окна. — Опять девочки не будут спать всю ночь.
    Загорается карманный фонарик. Из темноты выступает упрямый подбородок, блестящие узкие глаза: у Клэр такой вид, будто она и не ложилась и не собиралась спать.
    — И потом, девочки, это просто свинство, неблагодарность… Разве у нас нет нашей Матери?! И Тореадора, такого хорошего, доброго Тореадора?! Разве мы брошенные?
    — Я не буду, честное слово, не буду плакать, Корсиканка, — торопливым шепотом уверяет Витамин. — Ну, конечно, у нас есть Мать, и Тореадор, и друзья, и дядя Жером. И все они нас любят и балуют. Но, знаешь, иногда все-таки вспоминается прошлое…
    Клэр гасит фонарик и что-то бормочет.
    — Что ты сказала, Клэр?
    — Говорю, я тоже иногда вспоминаю…
    В темноте раздается шорох. Несколько белых фигурок маячат на постелях. Перешептываются. Витамин тихо подзывает к себе Клэр.
    — Ну чего тебе, неугомонная? — ворчит Клэр. — Холодно? Подоткнуть одеяло?
    Витамин, не отвечая, притягивает ее ближе.
    — Послушай, Клэр, вот девочки просят… Расскажи нам о твоем папе.
    — Да, да, Клэр, расскажи, — раздаются приглушенные голоса. — Нам так хочется.
    — Да ведь вы почти все о нем знаете. И читали, и Мать вам рассказывала, — нерешительно отговаривается Клэр.
    Однако девочки чувствуют: она и сама не прочь повспоминать в этой темной теплой тишине.
    — Ну хоть немного, хоть что-нибудь расскажи, — настаивают они. — Мать давно хотела рассказать нам, как он бежал из форта Роменвилль, да так и не собралась…
    Клэр окружают такие призрачные в темноте белые рубашонки и тащат к подоконнику. Клэр усаживается в любимую позу — коленки к подбородку, скрещенные руки обнимают ноги. В чуть светлеющем квадрате окна неясно обозначается ее темный профиль.
    — Так вы еще не слышали об его побеге из форта? — переспрашивает она. — О, это знаменитая история… Случилось это в сорок третьем году. Отец тогда командовал партизанским отрядом возле Бреваля.
    — Постой, постой, Корсиканка, — останавливает ее Витамин. — Ты скажи сначала, какой он был, твой отец?
    — Какой? — Клэр задумывается. — Ну… хороший был, сильный, смелый… Никого не боялся, всем говорил правду. И вот еще что, девочки. Он был, как бы это сказать… Ну… очень убежденный.
    — Убежденный? Что это значит? — переспрашивает кто-то.
    — Значит, он был убежден, что все, что он и его товарищи делают, правильно, и нужно народу, и справедливо. Убежден, что его работа, его борьба принесет Франции счастье, и свободу всем людям, и радостную жизнь. Вот мы здесь, в Гнезде, еще считаемся детьми, но мы уже понимаем, что…
    — Да, да, я поняла, — оживленно перебивает Клэр та, что спрашивала.
    — Клэр, а ты хорошо помнишь своего папу? — тихонько окликает Витамин. Она во что бы то ни стало хочет разговорить Клэр.
    Трудно, ах, как трудно Клэр признаться девочкам, что она почти не помнит отца и все, что принимает за собственные воспоминания, только рассказы о нем других — товарищей, друзей, Матери… Но Клэр хочет быть честной до конца.
    — Я помню, девочки, что он был высокий, как Тореадор. Он сажал меня на плечи и заставлял вместе с ним петь «Карманьолу» и очень надо мной потешался… А больше почти ничего не помню, — понуро говорит она, невольно чувствуя себя виноватой перед подругами.
    Девочки слегка разочарованы.
    — Ну, тогда расскажи хоть то, что говорила тебе Мать, — со вздохом говорит Витамин. — Так хочется знать о нем побольше.
    Клэр молчит. Положив подбородок на скрещенные руки, она думает. Все говорят, что отец был героем, смельчаком, правдолюбцем… А ей мало этого. Она хочет, чтобы для нее этот герой был живой, теплый, очень свой. Чтобы в любую минуту жизни она могла приблизить его к себе, приникнуть к нему, разглядеть до малейшей морщинки, понять до конца, чем жил, о чем думал ее отец. И с девочками здесь, в Гнезде, ей тоже больше всего на свете хочется познакомить не отвлеченного героя — полковника ФТП Дамьена, а Гастона Дамьена — своего папу…

РАССКАЗ КЛЭР

    Отряд подрывников, которым командовал отец, скрывался в лесу, возле Бреваля. Все окрестные деревни помогали партизанам: носили им продукты, женщины в деревнях стирали партизанам белье. Однажды ночью в ноябре отряд получил задание пустить под откос поезд, который вез фашистам вооружение.
    Отец и его бойцы долго и тщательно готовили это дело. И вот — успех! Поезд взорван, много фашистов полегло у насыпи. Но врагов было вчетверо больше, и партизанам пришлось спешно отходить.
    Под ледяным дождем они вернулись к себе в лагерь. Было несколько раненых, все вымокли до нитки. От холода у них зуб на зуб не попадал.
    — Разожги костер, пускай все немного обсушатся и погреются! — сказал отец одному из бойцов.
    Ух, как все обрадовались! Стали стаскивать с себя мокрую одежду, столпились у огня, с наслаждением грелись. Отец тоже сел у костра, снял с себя куртку и принялся ставить на нее заплаты. Рваная была куртка — ужас! Ведь она служила ему с самого начала войны! Отец все умел делать сам: и мужскую и женскую работу. Он даже маму выучил строгать, пилить, чинить электричество, водить машину… «Все должны уметь делать все собственными руками!» — говорил он всегда.
    Отец сидел латал свою куртку, как вдруг из лесу появился часовой. Впереди себя он вел невзрачного, щуплого человечка с корзинкой.
    — Вот, полюбуйтесь на этого чудака, командир, — сказал часовой, — ходит по лесу в такой холод, ищет шампиньоны…
    А человечек пожаловался отцу:
    — Да вот ни одного не нашел, а хожу с самого утра.
    Кое-кто из партизан посмеялся над чудаком: помилуйте, какие же шампиньоны в лесу?!
    Отец приказал обыскать «грибника», но ничего подозрительного на нем не нашли. В конце концов решили, что у него «не все дома». Серьезных подозрений не было, все были убеждены, что кругом на десятки километров — друзья.
    Ну, посмеялись, поострили над чудаком, а тот погрелся у огонька и снова ушел в чащу. Прошло часа полтора. Отец все еще зашивал рукав. И вдруг весь лес загремел, запылал… фашистская милиция! Со всех сторон партизан поливали огнем. Те, кто сидел у костра, были мгновенно скошены. Пуля скользнула по виску отца, и горячий ручей потек у него по лицу.
    Один за другим падали товарищи.
    — К реке! — закричал отец и бросился в чащу, где текла узкая быстрая речка. Возможно, туда фашисты еще не пробрались. Кровь заливала отцу глаза. Вот она, река! Он бросился в ледяную воду, но враги, видимо, шли по его следам. Пули, пули, пули… Они падали кругом, как крупные капли дождя, и от каждой на воде выскакивал пузырек. Отец то плыл под водой, то на секунду высовывал голову, чтобы вдохнуть воздух. Сил становилось все меньше, кровь продолжала заливать ему глаза. Но вот он уже близко от берега. Последние несколько метров он плыл под водой: пускай враги думают, что он убит. Прибился к берегу и осторожно высунул голову из воды. Никого. Одиночные выстрелы слышались еще на том берегу, но здесь было спокойно. Обессиленный, отец выбрался на берег и спрятался в кустах. Он лежал здесь, мокрый, весь заледеневший, до темноты. А вечером, в прилипшей к телу окровавленной одежде, прокрался в дом одного из друзей-крестьян.
    Прятать у себя партизанского командира в те дни — это был настоящий подвиг! Крестьянин рисковал головой. И все-таки много дней он скрывал у себя отца, перевязывал его, лечил, кормил, ухаживал за ним, как за родным. Отец порывался уехать не долечившись: хотел как можно скорее связаться с товарищами, чтобы снова создать отряд и воевать с фашистами. Крестьянин не пускал его, пока совсем не поправится. Наконец рана зажила. Отец в деревне отрастил бороду, чтобы его не узнали. И вот, заросший, неузнаваемый, он приехал в Париж. В городе никого из друзей. Все адреса — пустые, все товарищи — в подполье. А по улицам то и дело попадаются объявления с описаниями примет Дамьена. За его голову обещана награда.
    Отец был на станции метро, когда началась облава. Фашисты часто устраивали такие облавы. В кармане отца был пистолет — вполне достаточный повод для ареста. Когда охранники подошли, папа выхватил пистолет, выстрелил и бросился бежать. «Держи его! Держи!» — закричали фашисты. Все было оцеплено, бежать не удалось. В гестапо, куда привезли папу, его тотчас опознали. В этот день у фашистов был великий праздник: еще бы, пойман неуловимый, легендарный Дамьен!
    Его притащили в комнату пыток. Он сказал:
    — Да, я командир франтиреров, командир тех патриотов, которые сейчас уничтожают вас и ваше оружие и будут уничтожать вас, покуда на нашей земле не останется ни одного фашиста. Я мщу вам за тех, кого вы истребили у нас во Франции… Не думайте, что вы нас запугаете казнями и пытками. Они только сильнее разожгут нашу ненависть… Народ отплатит вам за все…
    Отца били, рвали ему волосы, давили пальцы на ногах… Он был весь в крови, много раз терял сознание. К вечеру он лежал как мертвый, почти не подавая признаков жизни. Палачи оставили его: они были уверены, что он не доживет до утра. Но у отца был железный организм, недаром он всегда тренировался, развивал мышцы. Утром он пришел в себя. Палачи были поражены. Они заперли его в одиночку, заковали в кандалы, обрекли на медленную смерть. Три месяца, прикованный цепью к стене, отец был заперт в каменной клетке. Там не было ни света, ни воздуха. Девяносто дней один, в полной тьме, у холодной стены, истерзанный, избитый, с раздавленными пальцами…
    Иногда ночью, девочки, я представляю себе, как он сидел там, в этой одиночке.
    О чем он там думал? Что вспоминал? Со стен сочилась сырость, глаза болели от вечной темноты, а он, верно, воображал поля и цветы, деревья, ветер. Он так любил все это! И, наверное, он вспоминал своих товарищей, живых и погибших друзей, нас с мамой… Детство свое вспоминал, как жил с отцом в деревне, как ходил работать к булочнику, как потом встретил и полюбил мою маму…
    Мама была красивая, высокая, хорошо пела, умела делать сидр, печь яблочные пироги. Я на нее совсем-совсем не похожа. Про меня в детстве говорили, что я вылитый папа. Волосы темные, как у него, и глаза такие же.
    И меня он тоже, наверное, вспоминал, хоть я и была тогда несмышленышем. Он так радовался, когда у него родилась дочь!
    Прошла неделя, другая, месяц, два месяца… Все та же темнота, та же клетка-одиночка… Конечно, я не могу знать все мысли отца, девочки, но я знаю, уверена, как в том, что живу, как в том, что сижу сейчас здесь с вами, — никогда, даже при самых страшных пытках отец мой не жалел, не раскаивался, что выбрал для себя такой путь! Клянусь вам, это я знаю!
    Фашисты поняли: ни пыткой, ни одиночкой не сломить Дамьена. Тогда они увезли его в форт Роменвилль — страшную тюрьму-крепость. Там содержались самые прославленные и опасные для фашистов франтиреры. Это была сырая огромная тюрьма, окруженная толстой крепостной стеной. В каждом каземате было заперто по шестьдесят человек. Как только среди заключенных разнесся слух, что в тюрьме находится знаменитый полковник Дамьен, все заволновались. Всем было известно его имя, грозное имя партизанского командира-героя. Каземат, в который привезли отца, выбрал его старшиной. Люди ждали от Дамьена помощи, ободрения, поддержки.
    Осмотревшись в Роменвилле, отец начал подбирать сильных, энергичных людей. Составил из них особый отряд франтиреров и тут же предложил начать занятия. Какие занятия? Да самые обычные: по математике, по литературе, по истории.
    Вы, девочки, пожалуйста, не удивляйтесь. Отец всегда считал, что люди, которые хотят для Франции славного будущего, славной победы, мира и свободы, должны готовиться для борьбы. А для того чтобы бороться, нужны знания. И вот он отыскал среди заключенных Роменвилля профессоров, преподавателей и попросил их читать арестованным лекции по разным предметам. Да, да, лекции в тюрьме!
    Вот ты, Сюзанна, даже у нас в Гнезде ленишься и ухитряешься у Тореадора получать плохие отметки и вообще учишься спустя рукава. А они там, в тюрьме, после истязаний и пыток, учились, экзамены сдавали. И все для того, чтобы подготовить себя к будущему, к победе.
    Отец много читал о русских коммунистах. Они томились в тюрьмах, их ссылали в Сибирь, в снега, в глухие деревни. Но и там, в ссылке, они учились, каждую минуту старались использовать. Читали, готовили себя, чтобы потом по-новому устраивать мир. Отец рассказывал про это заключенным Роменвилля. С великой надеждой думали роменвилльцы о русских, о Советской Армии. Эта армия уже начинала побеждать фашистов, только она одна могла принести Франции свободу. И в день, когда стала известна одна из побед Советской Армии, все заключенные вышли во двор и встали так, чтобы их построение образовало эмблему Советского Союза — серп и молот.
    Ух, что тут началось! Стража бросилась на арестованных, била их прикладами, силой разгоняла по казематам. Никто не подчинялся, никто не хотел уходить! Заключенные окружили отца, подставили ему какой-то ящик, подняли его над толпой. «Речь! Речь! Расскажите нам о Советской Армии! Расскажите всем!» — кричали люди. И вот, стоя на ящике, бледный, в рваной куртке, отец начал говорить о советском народе, о том, как мужественно и смело сопротивляются врагу русские. Он звал всех французов объединиться, как объединились русские, и прогнать врага с нашей земли. Он говорил свою речь, а в это время стража поливала заключенных ледяной водой из шлангов. Стражники направили струю прямо на отца, он чуть не захлебнулся. И все-таки, спрыгивая с ящика, успел крикнуть: «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Советская Армия!»
    Арестованные больше не могли сидеть в казематах и ждать, ждать… Отец первый решил: нужно во что бы то ни стало бежать. Итак, за дело!
    В первую очередь нужно было узнать расположение всех казематов и сторожевых пунктов Роменвилля.
    При всяком удобном случае отец и его товарищи изучали тюрьму-крепость. Наконец общими усилиями план Роменвилля был составлен и нанесен на бумагу. Его тщательно прятали, почти каждый день меняли тайники. И все-таки во время одного из обысков план попал в руки тюремщиков.
    Вся тюрьма была поставлена на ноги, всех людей обыскали, допросили под пытками: кто составлял план, кто собирался бежать?
    Заключенные крепились: никто не хотел выдать Дамьена. Но вот один, более слабый, не выдержал и назвал полковника.
    Какой это был страшный день! Дамьена и его друзей бросили в подвалы форта, наполовину залитые водой. Три недели они провели в этих подвалах, а когда их, наконец, выпустили, ни один не мог держаться на ногах. Их вынесли на носилках и поместили в другие казематы, чтобы они снова не вздумали бежать.
    Но фашисты плохо знали моего отца, девочки. Как только он смог ходить, он сейчас же снова начал составлять план побега. Еще в подвале он подружился с партизаном — врачом Сенье. Это был тоже очень смелый, сильный человек. И вот они решили бежать вместе.
    Вдвоем они принялись исследовать стены каземата, куда их заперли. В одной из стен оказалась заделанная наглухо дверь. Отец попробовал постучать. С замиранием сердца следили за ним другие заключенные. Стук, стук, стук… Пусто. Никто не отзывается. На следующий день от других заключенных узнали: соседний каземат давно пустует. Даже больше: из него имеется выход во двор, к самой стене форта.
    — Ребята, кажется, есть маленькая надежда, — сказал отец своим.
    И вот, девочки, началась работа. Из тюремной кухни стали пропадать мелкие вещи: то ножик, то гвоздь, то кусок жести от консервной банки. Многие заключенные были посвящены в план побега. Однако никто не выдал отца. Наоборот: все считали честью для себя хоть чем-нибудь помочь полковнику Дамьену. Все надо было проделывать в величайшей тайне. Охрана после первой попытки была настороже. Начальство следило за арестованными днем и ночью. А тут надо было свить из тюфяков, разрезанных на полосы, надежные веревки, сделать из железа и гвоздей надежные крюки и прикрепить их к веревкам… А главное — надо было пробить в стене каземата отверстие, в которое мог бы проникнуть взрослый человек. Вы понимаете, что это значит — пробить каменную старинную стену Роменвилля, не имея никаких инструментов, кроме ножа, гвоздей и нескольких жестянок! Нет, конечно, вы этого не в состоянии понять! Вот наши мальчики, те скорее поняли бы, потому что они сами строят и кладут стены из камней… Ах, нет, девочки, и ты, Витамин, пожалуйста, не обижайтесь! Я все-таки повторю: наши мальчики скорее это поняли бы, потому что они сами каменщики, сами кладут стены и отлично знают, как трудно, почти невозможно пробить толстенную каменную стену, не имея никакого инструмента…
    Ну ладно, ладно, не шумите, девочки, ведь я никого не хотела обидеть. Я просто так говорю, чтобы вы себе это лучше представили… Я продолжаю…
    Задумать побег — одно, а сделать, что задумано, да еще при таком риске — другое. Надо было сговориться с часовым, иначе ничего не выходило. Сначала это казалось невозможным. Но вот появилась надежда: один из часовых, молодой парень, провансалец, давно уже поглядывал с симпатией на отца. Однажды он даже сказал что-то добродушно. Ну, отец ответил ему в том же духе, спросил о его семье. Оказалось, жена провансальца погибла при бомбежке. Сам он тоже ненавидит фашистов и войну. Часовой этот вскоре стал совсем своим человеком. Удалось уговорить его оглохнуть и ослепнуть на все время, которое понадобится, чтобы подготовить побег. «Только делайте все быстрее, пока не хватились, я не хочу из-за вас попасть в беду», — сказал часовой.
    И вот в те ночи, когда дежурил провансалец, кипела работа. Что это была за работа! Заключенные срывали себе ногти, стараясь побороть камень. Каждый осколок, каждый кусок стены давался с огромным трудом. Папа и его товарищи сменяли друг друга. К рассвету проделанное отверстие закладывали камнями, заставляли стену койками и ложились, но почти тотчас же раздавался звонок на подъем, и приходилось снова весь день работать в тюремных мастерских.
    Наконец наступил момент, когда сквозь дыру в стене можно было разглядеть соседний каземат — узкое, похожее на сарай помещение с крохотным оконцем и дверью. Был поздний вечер, почти ночь. Слабо брезжил в оконце последний закатный свет. Погромыхивал гром, собиралось ненастье. «Хорошо бы грозу! Она помогла бы нам!» — сказал отец. Но дверь в соседнем каземате… Сумеют ли они открыть ее?
    Провансалец несколько раз подходил к глазку, шептал, чтоб поторопились. В каземате было уже совсем темно. Все чаще и ближе гремели раскаты грома. Снаружи только что сменился караул, это сообщил заключенным приятель-часовой.
    Следующая смена должна была прийти только через три часа. Час, другой, третий пролетели, как минута.
    Но вот стена пробита. В отверстие, хоть и с большим трудом, мог протиснуться человек. «Ты первый!» — сказали заключенные отцу. Вторым должен был идти доктор Сенье — он тоже был партизанским командиром. Когда оба будут на свободе, они позаботятся об остальных.
    Чтобы двигаться неслышно, отец и доктор Сенье сняли обувь, привязали ботинки к поясам. Они протиснулись сквозь отверстие в соседний каземат. Оставшиеся следили за ними в страшной тревоге: если беглецы попадутся, всех ждут пытки, истязания, может быть, казнь. И все-таки все эти люди были готовы помогать Дамьену и его товарищу до последней секунды.
    Вот и дверь, за которой — они это знали — короткий отрезок двора и стена форта. По сведениям, в этом месте дежурили двое часовых. И в самом деле, слышны были шаги. Увесисто, тяжело, точно маятник, шагал часовой. Сенье возился с замком. Часовой приближался — Сенье замирал. Уходил — он снова брался за замок. Внезапно дверь подалась с легким щелканьем. Два беглеца, замерев, стояли босые на железном полу. И тут вдруг оглушительный удар грома бухнул над самым фортом, и ливень загремел по железному настилу крыши. Тень часового исчезла: он, видимо, укрылся под навесом. Беглецы выскользнули за дверь, легли плашмя на землю и поползли к стене форта. По земле текли ручьи, их одежда мгновенно промокла, но они ничего не чувствовали. Темнота, спасительная темнота!
    Мокрые, дрожащие от холода и волнения, они поднялись на ноги только у самой стены. Черная, высоченная, она уходила куда-то в черное небо. В первую минуту она показалась беглецам непреодолимой. Но там, за этой стеной, свобода. Отец вытащил из-под куртки жгут веревок. Он быстро определил на глаз высоту стены и закинул конец веревки с крюком. Увы, крюк чуть царапнул стену и сорвался.
    Веревка упала к ногам беглецов. Тогда за нее взялся Сенье. Несколько раз он бросал веревку, и все неудачно. А дождь в это время стал редеть, посветлело небо. Скоро рассвет, и тогда беглецов обнаружат. А вместе с ними погибнет и часовой, помогавший им бежать. Нет, нет, этого допустить нельзя!
    Дамьен забрал у Сенье веревку и нацелил ее выше, на гранитный, выступающий из-за стены столб, в котором он заметил расщелину. Бросок! Крюк зацепился. Отец изо всех сил дернул за веревку — она не поддалась. Можно лезть! И вдруг обоих беглецов охватила ужасающая слабость. Ведь они столько дней жили в тюрьме на хлебе и воде! Они так долго работали, чтобы пробить стену!
    Рядом раздались голоса. Это разговаривали часовые, бранили собачью погоду. Мимо шла ночь, шло время… Отец собрал всю свою волю: «Довольно киснуть! Вперед!» Он схватился за веревку, взобрался, тяжело дыша, на стену. За ним последовал Сенье. Теперь оба они очутились наверху и по той же веревке сползли по наружной стене прямо в грязь предместья. Грязь громко зачмокала у них под ногами. Внезапно луч фонарика прорезал темноту, заскользил возле беглецов. Они вжались в стену: это светил с вышки Роменвилля часовой. Видимо, он услышал какой-то подозрительный звук. Еще и еще пробегал лучик возле беглецов, и каждый раз они ждали, что их обнаружат. Но вот фонарик погас. Отец потянул Сенье за руку: «Идем, старина!»
    Уже рассветало. Розовело небо. Беглецы неторопливо брели по мокрой дороге к городу. Они уже почистили друг друга, тщательно осмотрели, оттерли следы штукатурки, обулись. Теперь у них был спокойный и независимый вид крестьян, идущих на рынок.
    Вдруг свисток: «Стой!» Беглецы вросли в землю. К ним направлялись два полицейских.
    — Раненько же вы разгуливаете, приятели! Разве не знаете приказа? Время теперь военное, ходить по городу разрешается только с пяти часов утра.
    Полковник Дамьен растерянно, с видом глуповатого деревенского парня посмотрел на полицейского:
    — А теперь который же час, господа?
    — Сейчас, миляга, только половина пятого, — снисходительно отвечал ажан. — Кажется, придется задержать вас обоих…
    Положение было отчаянное. Если их задержат, все пропало! Отец скорчил глупую гримасу, засопел, зачесал затылок.
    — Значит, мои часы опять врут, — сказал он жалобным голосом. — Проклятые часы! Из-за этих часов я вот и Жана разбудил ни свет ни заря… Придется теперь мне отдавать их в починку, а часовщик небось сдерет втридорога, а денег у меня кот наплакал…
    — Ну, у вас, крестьян, денег куры не клюют, — сказал полицейский.
    Отец махнул рукой.
    — Какое! Эта война, господа, хоть кого пустит по миру.
    Полицейские, зевая, смотрели на них.
    — Ну, что с этих взять? — сказал полицейский. — Пускай идут. Только в следующий раз хорошенько проверяйте часы, прежде чем вылезать на улицу.
    Полицейские даже дали беглецам закурить…
    — О-о, Клэр, так они, значит, спаслись?! — вдруг изо всей мочи кричит возбужденный, радостный голос. — Спаслись оба?! Ура-а!!!
    Забывшись, невидимая девочка кричит свое «ура» на все Гнездо. Рядом, в спальне мальчиков, кто-то встревоженно спрашивает, что случилось, где кричали. Через дверь протягивается золотая полоска: напротив, в комнате Матери, вспыхнул свет.
    — Ох, господи, что вы наделали?! — с испугом говорит Витамин. — Кто это кричал «ура», девочки? Ну и попадет же нам теперь!
    Она не успевает договорить. Скрипит дверь, шире пропуская желтую полосу света, и в этой полосе появляется знакомая фигура в пижаме — такая хрупкая, но от этого не менее решительная.
    — Что у вас тут происходит? — спрашивает Мать. — Отчего вы вздумали посреди ночи будить весь дом? И в особенности мальчиков, которые так много работают и так рано встают?
    В голосе Матери ни малейшего снисхождения. Из темноты в полосу света вступает девочка с растрепанными кудрями, вздыбленными на макушке.
    — Это все я, Мама, — говорит Клэр. — Спрашивайте только с меня. Я вздумала рассказать девочкам об отце. О том, как его мучили и как потом ему удалось бежать из Роменвилля. Вы им этого не говорили, правда? Ну вот, когда я рассказала, как они с доктором Сенье ускользнули от полиции, девочки так обрадовались, что не выдержали, закричали «ура». Это я одна во всем виновата, — повторяет она.
    Что скажет Мать? Клэр покорно ждет.
    В коридоре мелькает рослая фигура Рамо Тореадора, тоже в пижаме. Наскоро зачесывая гребенкой пышные белые волосы, он с любопытством прислушивается к разговору. Он тоже проснулся и тоже хочет знать причину ночного «ура».
    — Успокой мальчиков, Гюстав, — обращается к нему Мать. — Это Клэр вздумала рассказывать о бегстве полковника Дамьена из форта, и кто-то из девочек не выдержал.
    — Ага, вот оно что! — Зубы Тореадора блестят. Видимо, он с трудом сдерживает улыбку. — Хорошо, так я им и скажу. Между прочим, мальчики, наверное, тоже захотят, чтобы Клэр им рассказала. Они ведь давно ее уговаривают.
    — Только на этот раз мы убедительно попросим Клэр рассказывать не ночью, а днем, — говорит Мать. — Клэр будет виновата: завтрашняя работа и занятия пойдут у нас кое-как: все будут сонные.
    — Нет, нет, что вы, Мама? Мы вам обещаем, Мама! — со всех кроватей поднимаются взъерошенные головы.
    — Хорошо, мы это увидим завтра. — Мать уже собирается уйти. — Клэр, сейчас же спать!
    Вдруг из угла, где помещается кровать Витамин, раздается жалобный голос:
    — Мама, милая, дорогая! Но Клэр ведь нам не досказала.
    — Что такое? — Мать останавливается в дверях.
    — Она нам не досказала, что случилось в тот раз с полковником и доктором Сенье. Мы ведь не знаем, чем кончилось. Я теперь ни за что не смогу уснуть, пока не узнаю… — Витамин жалобно сопит.
    — Ага, вот оно что! — Мать медлит раздумывая. — Клэр, у тебя еще надолго?
    — Нет, Мама, я уже почти кончила, — отзывается удивленная Клэр.
    — Тогда доскажи им, а то они и правда не заснут, — говорит Мать, спокойная и справедливая, как всегда. И потом, что значат несколько часов сна перед тем богатством, которое получит детская душа, узнав историю героя!
    Хрупкий силуэт исчезает в коридоре, словно растворяется в желтом луче.
    — Клэр? — вопросительно тянет Витамин. Она смелеет, потому что получила официальное разрешение. — Клэр, так что же было дальше?
    — Дальше? — Клэр отворачивается, говорит неохотно: — Ты же знаешь: какой-то предатель, которого до сих пор не могут разыскать, выдал отца гестапо, и его расстреляли.
    — Нет, нет, Корсиканка, я не про это… Я про то, что случилось с полковником и доктором после того, как они убежали из Роменвилля, — звенит голос Витамин.
    — Отец и Сенье укрылись у одного товарища в Обервилле. У этого человека оба они были в безопасности. И там, в этом доме, отец начал готовиться к новой борьбе. Он знал, что ему снова понадобятся все его силы, все знания. Он мечтал увидеть Францию свободной. Все наши близкие были казнены. Моего дедушку расстреляли вместе с девяносто тремя другими патриотами. Дядю и маму тоже казнили.
    У моего отца оставалась на свете только трехлетняя дочь, — Клэр говорит очень медленно. — Тогда эта девочка еще не могла бороться с врагами: она была мала. Но теперь… теперь она может…
    В окно уже чуть брезжит серый рассвет. Свежеет и пахнет горным снежком воздух. И большая тишина наступает в Гнезде.

«КНИГА ЖИЗНИ»

    Язык подпирал щеку изнутри. Щека, круглая, разгоревшаяся, совсем еще детская, выпятилась, перекосилась на сторону, казалось, у Жюжю огромный флюс. Но в это мгновение Жюжю вовсе не думал о том, красиво или некрасиво он выглядит. Да разве вы и сами, читатель, не замечали, как помогает язык в момент писания? Попробуйте войти, например, в класс, когда класс пишет сочинение. Да вы наверняка увидите с десяток высунутых от усердия языков, а еще десяток, наверное, подпирают щеки изнутри, как у Жюжю. А ведь Жюжю писал не просто классное сочинение! Он писал в «Книгу жизни»!
    Это была красная толстая тетрадь, хранившаяся в одном из ящиков буфета в столовой. Как раз за этим буфетом, сделанным руками самих грачей, был удобный уголок со столиком, на котором обычно и раскладывалась «Книга жизни». Кто назвал так обыкновенную общую тетрадь, никто не знал, но грачам нравилось это торжественное, полное значения наименование. Вернее было бы, пожалуй, назвать тетрадь «Историей Гнезда»: в записях, сделанных грачами, проходила вся жизнь дома. Известно было, что тетрадь заведена с первых дней существования Гнезда, что все в ней написано самими грачами и что с первой записи прошло много лет.
    Но что делало «Книгу жизни» особенно значительной и дорогой для каждого обитателя Гнезда — это переходивший от одного к другому рассказ о том, как в годы оккупации приходилось прятать эту красную тетрадку, как менялись тайники, в которых она хранилась. Ведь в ней было столько огненных слов о ненависти к врагам, о страстном желании свободы!
    Если бы фашисты нашли эти записи — конец Гнезду, конец Марселине и Рамо, конец всем мальчикам и девочкам — грачам.
    Но Гнездо сумело сберечь «Книгу жизни».
    Марселина и Рамо тоже любили тетрадь и порой перелистывали ее вместе с детьми. Как много напоминали им эти записи! Вероятно, для этих двух людей, посвятивших свою жизнь детям, она и вправду была «Книгой жизни».
    Никто и никогда не учил грачей относиться с уважением к красной тетради. Никто и никогда не твердил им назидательно, что, приступая к записи, надо вымыть руки, продумать то, что хочешь написать. Нет, им этого не говорили! Но они сами каким-то глубоким инстинктом понимали, как дорога, как значительна тетрадь, сколько вложено в нее настоящих чувств и мыслей. И когда появлялся в Гнезде новичок, кто-нибудь из старших грачей непременно вел его в столовую, вынимал из заветного ящика красную тетрадь и говорил:
    — Прочитай, что здесь написано. Ты тогда все узнаешь. Это «Книга жизни».
    И новичок читал, читал с волнением, чувствуя, что этим его как бы посвящают в грачи, по-настоящему принимают в Гнездо. И после он уже сам показывал следующему новичку «Книгу жизни» и так же торжественно разворачивал перед ним первую страницу.
    Каких только почерков не было в красной тетради! Кривые, прямые, круглые, острые буквы. Почерки уже установившиеся, вполне взрослые и беспомощные, качающиеся на всех своих ножках буковки малышей, которые только-только научились писать. Кляксы, следы долгих раздумий, поломанного пера, замусоленного, обгрызенного чернильного карандаша. Что-то стертое резинкой, что-то слизанное языком. А иногда — были и такие записи — следы обильно пролитых над тетрадью слез.
    Мы с тобой новички, читатель. Мы только что явились в Гнездо и только начинаем знакомиться с его обитателями. Утром, когда в столовой уже все позавтракали и дежурные подмели пол и прибрали столы, пройдем в угол за буфетом, вынем потертую, во многих руках побывавшую «Книгу жизни». Развернем ее, ну, хотя бы вот на этих страницах…
Наш день
    Едва проснувшись, мы говорим о политике (правда, это слишком громкое слово для нашей болтовни), мы так хотим, чтобы война поскорее кончилась и чтоб наши вышвырнули фашистов вон из Франции.
    «В последний час». Машина с трехцветным флажком останавливается у ограды. С большими предосторожностями с нее снимают бледного юношу. Это раненый партизан, его зовут Роже, и пуля попала ему в грудь. Тореадор с помощью мальчиков несет его в комнату Матери. Все Гнездо в волнении. Мы бегаем справляться о здоровье Роже. Вечером мы приходим под окно Матери и тихонько поем в честь партизана наши песни. Мать говорит, что ему лучше и что наше пение ему понравилось.
    Смелым защитникам родины гип, гип, ура!!
Мадлон
Горе старой Видаль
    Вечером после английского урока Мать приходит к нам очень бледная, очень грустная. Что случилось? Она говорит нам, что сын старой Видаль погиб. Его звали Жан. Мы его знали и любили.
    В этот вечер, поднимаясь в спальни, никто не шумел.
    Мы хотим утешить бабушку Видаль, но не знаем как. Она работает у нас в Гнезде. У нее не было никого на свете, кроме этого сына. Мы знаем, что он умер за Францию, за свободу, за нас, детей.
    Вот я переписываю конец военного рапорта.
    «…У поста Ворепп (перекресток дорог на Лион и Баланс) мы встретили фашистский грузовик, следовавший в Гренобль. Было немыслимо их избежать. Мы останавливаемся и пользуемся несколькими мгновениями замешательства бошей, чтобы достигнуть ближайшего леса. Но Жан Видаль уже ранен в руку, как и его товарищи Пэн и Ландуа. Когда мы спрыгиваем с машины, та же очередь, которая задевает меня, ранит Жана в ногу. Он падает на краю дороги. У него наш единственный автомат. Жан использует его отлично. Он стреляет и убивает фашистов. Стреляет до тех пор, пока пулей в голову его не убивают наповал.
    Жан Видаль — молодой боец Сопротивления. Своим героическим поведением он спас жизнь троим товарищам.
    Старший сержант Древе. 2-я рота БСЛ».
Записал Пьер
Наша радость
    Вчера вечером мы узнали, что Париж и Марсель взяты. Какая это была радость! Мы говорим, говорим без конца: я сделаю то-то после войны, я — то, я — это…
    Мать, очень веселая, стаскивает одеяла с некоторых сонь. Бежим умываться. Какое утро! Впрочем, все сегодня кажется нам в розовом свете.
    После завтрака — за обычные дела. У нас пять бригад: бельевая, кухонная, топливная, бригада по уборке дома и двора, бригада строителей.
    Пока бригада уборщиков берется за веники, мы взбегаем по лестнице в бельевую. Некоторое время во всем доме стоит ужасный шум: топот, крики, смех. Потом все приходит в порядок. Тишина. Гнездо за работой.
    Мы весело шьем, а со двора к нам доносится яростное шуршание метлы. В полдень свисток зовет нас к еде. Потом полчаса отдыха и уроки.
    Уроки проходят очень интересно, потому что учителя для нас — старшие товарищи. Их можно спрашивать решительно обо всем, они ответят.
Зузу
День мира
    Когда нам сказали, что война кончилась, некоторые спросили:
    — Что это значит?
    — Значит, вернутся папа и мама. Но отец Ксавье не вернулся. И многие родители наших ребят не вернутся. Мать Жанины погибла во время бомбардировки Марселя. Отец Жана и Пьера был расстрелян в Париже. Перед смертью он пел Марсельезу. Отец другого мальчика умер от голода в лагере смерти, в Бухенвальде. Мама Фофо — мы ее знали, она была молодая и красивая — тоже погибла в лагере. Многих перед смертью пытали. Почти все голодали. А голодать очень трудно. Всем было очень страшно.
    Война окончилась, но она столько длилась, что даже трудно поверить. Мы счастливы, что не нужно больше скрываться от фашистов, что не нужно больше следить за самолетами, что солдаты могут отдохнуть, что пленные возвращаются.
    Что за молодцы русские! Все народы пытались победить гитлеровцев: англичане, американцы, норвежцы, наши — и все напрасно, и Гитлер нагло заявил, что он непобедим. И вдруг русские щелкнули их по носу в Сталинграде, а теперь прошли всю Германию и вошли в Берлин. Как бы я хотела познакомиться с русскими ребятами и побывать в России! Когда вырасту, непременно поеду.
Мадлон
    И я тоже хочу поехать в Россию и познакомиться с русскими.
Лидия
    Будущее — это свободная и радостная жизнь без войн, без угнетенных и угнетателей, наполненная до краев светом, творчеством и дружбой.
Клэр Д.
    Самое большое достоинство человека — это непрестанное стремление вперед, желание своего совершенствования, больших знаний, большой человечности. Пусть это будет девизом каждого из нас.
Корасон
    Корасон хорошо написал, и он совершенно прав. Подписываюсь под этим и начинаю с завтрашнего дня много и хорошо заниматься.
Сюзанна
    Хозяйство
    Как только встанем, беремся за работу. Мы с моей подружкой Пусинеттой должны убирать второй этаж. Каждому хочется, чтобы наше Гнездо, наш дом, было чистым и в полном порядке. Маленькая Пусинетта снимает свои сабо, чтобы не разбудить спящих. На голове у нее шапочка с оранжевым пером, в руках большая швабра. Очень она смешная, честное слово, только пусть она на меня не обижается, что я здесь это написала.
    Но вот все встают, и мы, кончив уборку, тоже идем в столовую, где уже сидят все наши. Наш дом как большой улей.
Одетт
    А я вовсе не обиделась. Только Одетт тоже смешная, у нее косынка всегда сваливается с головы и висит на косичках, когда она старается.
Пусинетта
    Сегодня я прочитал латинскую поговорку, которая мне очень понравилась. Выписываю ее здесь и делаю своим девизом: «Мужество побеждает все препятствия».
Жюльен
О себе
    Я маленькая испанка-республиканка. Мой отец и брат сражались в Испании, а я была в концентрационных лагерях на границе. Мой брат нес одеяла, а сестра — чемоданчик, рядом с нами падали бомбы, и я плакала. А теперь я живу в Гнезде грачей, и я очень счастлива.
    Во Франции было несколько забастовок: забастовка докеров, железнодорожников, строителей, а главное — шахтеров. Полицейские стреляли в них, было много убитых и раненых. Когда шахтеры не работали, у них не было денег, чтобы прокормиться, тогда мы взяли к себе детей шахтеров.
Инес
Песня рабочих
Наш грозный век
Событьями богат,
И стоит в них попристальней вглядеться!
Гнев и надежда вместе бьют в набат,
И из домов на улицы спешат
Те, в чьей груди кипит отвагой сердце.

    Эту песню пели парижские рабочие на демонстрации. Мы тоже выучили ее и поем теперь.
Колин
    Сегодня у нас в Гнезде большой праздник — день рождения Матери. Мы собрались с утра у дверей ее комнаты и тихонько ждали ее выхода. В руках у нас была пышная цветочная гирлянда, и, когда Мать вышла из комнаты, мы накинули ей гирлянду на плечи. Она благодарила нас, целовала, смеялась, но все-таки нам показалось, что она не такая веселая и что-то лежит у нее на сердце. Я сказала об этом Клэр, она тоже это заметила. Наверное, в этот день Мать вспоминает товарища Александра. Мне тоже стало грустно, когда я об этом подумала. Но долго думать было некогда: из города приехали гости, и надо было всех вести в столовую — угощать. Приехали дядя Жером, и Поль Перье, и другие товарищи, и весь день приходили люди из Заречья, мужчины и женщины, все они хотели поздравить Мать. Мы все ей дарили подарки. До этого дня все это держалось в глубочайшей тайне, и только сегодня все открылось. Оказывается, Ксавье со своими «отважными» сделал Матери большую полку для книг, а малыши переплели несколько ее любимых книжек. А мы, старшие, выткали для нее ковер. Он очень красивый и лежит теперь у ее кровати. Вечером мы устраиваем концерт у Толстого Луи. Но мне почему-то все-таки грустно и жаль нашу Маму.
Витамин
    «Жильят видел, как успешно подвигается его работа, и ничего иного не замечал. Он переносил все страдания с единственной целью: вперед! Сила воли дает упоение. Душевный подъем может опьянить. Такое опьянение называется героизмом».
    В. Гюго, «Труженики моря».
Переписала Клэр Д.
    Час заката капитализма пробил!
Жорж
    Жорж пишет, как всегда, необдуманно. Все кажется ему легко и просто. Час заката капитализма вовсе еще не пробил. Это капиталисты диктуют свои приказы правительствам у нас, и в США, и во многих других странах Европы. По приказу капиталистов (им нужна война, чтобы наживаться) всюду строятся военные заводы и аэродромы, изобретаются страшные атомные и водородные бомбы, чтобы уничтожать людей и города. И зря Жорж занимается только своими шуточками, ему надо же понимать, что к чему.
Ксавье
    Один ученый осел пришел к профессору и попросил, чтобы тот проверил его познания. Ученый посмотрел на осла и спросил:
    — Сколько будет дважды два?
    Осел задумался, расставил ноги, пошевелил ушами и, наконец, сказал:
    — Иго-го, этого я не проходил.
    — А что же вы проходили, господин осел? — спросил ученый.
    — Я проходил философию, — с важностью сказал осел и закричал: — Иго-го!
Жорж
    Забастовка на «Рапиде»! Мать сказала, что мы возьмем к нам детей рабочих. Писать некогда!
Клэр Д.
    Мне понравились новые стихи Жюжю. Он написал их одной маленькой девочке из тех, что приехали к нам из Заречья. Я их выписываю. Жюжю назвал эти стихи «Колыбельная».
Битком набита снами
Пуховая подушка.
Клади ее под ушко
И выбирай свободно,
Какой тебе угодно
Сегодня видеть сон.
Вот сон про капитана,
Моря и корабли.
Вот сон про великана
С неведомой земли.
А вот совсем короткий,
Веселый, добрый сон,
Как в гости к нам на лодке
Приехал серый слон.
Привез он нам гостинцы —
Конфеты и халву.
Как жаль, что угоститься
Нельзя нам наяву…

Сюзанна
    Нас мало, и мы еще считаемся детьми, но мы не можем оставаться в стороне от того, что происходит у нас и на всей земле. Мы вместе со всеми честными людьми, которые хотят мира и независимости для своей родины. Нельзя остановить народ, который хочет мира во что бы то ни стало!
    Ребята, вступайте в ряды борцов за мир!
Корасон
Мои мысли
    Я много думаю. Я думаю, что сделать для того, чтобы все на свете могли жить свободно и счастливо, чтобы не было больше бедных и безработных и был на всей земле мир. Когда я вырасту, я созову со всего света самых сильных, умных и справедливых людей и скажу им, чтобы мы вместе все переделали, и тогда во всем мире наступит правда и счастье. Меня зовут Тато, мне восемь лет, и я в Гнезде недавно.
Тато

ОНИ ЕДУТ В ВЕРНЕЙ

    Маленький поезд толчками, с трудом взбирался в гору. Паровоз, похожий на толстяка, обливающегося потом, пыхтел и задыхался. Ну и поезд! В Штатах, на родине Тэда Маллори, такие поезда теперь можно увидеть только где-нибудь на выставке старой техники или в старых-престарых фильмах, вроде «Нашего гостеприимства» с Бэстером Китоном. И все-таки Тэду нравился и этот смешной, старомодный поезд, и пыхтящий малорослый паровозик, и страна, которая медленно, тоже как в фильме, разворачивалась за окном вагона. Нравились частые городки с башенками мэрий и петухами на шпилях церквей, черепичные кровли домов, увитых мелкими розами и плющом, нравились сизо-голубые от купороса виноградники, бегущие по склонам, посыпанные гравием дорожки, где играли в скакалку и мяч длинноногие французские девочки.
    Уже часа полтора Тэд стоял у окна вагона, иногда заглядывая в американский путеводитель для путешествующих по Европе. В путеводителе сказано, что эта часть Франции чрезвычайно живописна, изобилует горами, быстрыми чистыми реками и озерами, интересна для путешественников своими древностями, старинными замками и монастырями. В городе Верней, например, особенно интересен замок, принадлежавший, по преданию, Синей Бороде, умертвившему там всех своих жен. К сожалению, в настоящее время замок недоступен для обозрения, гак как в нем расположена каторжная тюрьма.
    Кроме того, город Верней известен своими виноградниками и крупным машиностроительным заводом «Рапид», на котором работает более трех тысяч рабочих.
    Тэд Маллори отвел глаза от путеводителя и вдруг ахнул: за окном точно разорвался зеленый занавес, и весь горизонт заслонила синяя и золотая, причудливо вырезанная гора с зубчатым, похожим на старинную крепостную стену гребнем. С необыкновенной четкостью вырисовывались отдельные зубцы этого гребня, отливающие синевой на фоне чуть подсвеченного солнцем неба. Тэд еще никогда в жизни не видел ничего более величественного.
    — Волчий Зуб! — закричал он вне себя от восторга. — Смотрите, Волчий Зуб! Мистер Хомер, ребята, скорей, скорей смотрите! Вон он, знаменитый Волчий Зуб! Я его до сих пор только на снимках сидел, но сейчас же узнал. Да его нельзя не узнать! Какая красота!
    Тэд на секунду оторвался от окна и сунул голову с купе. Как! Никто даже не отзывается. Никто не хочет разделить его восторги.
    — Что же вы? Неужто вам неинтересно!
    — Мы увидим эту гору на обратном пути, Маллори, — успокоительно сказал мистер Хомер, уютно прикорнувший в углу дивана. — И потом не надо никогда так громко кричать, милый юноша.
    Тэд покраснел. Он с надеждой взглянул на остальных пассажиров купе: может, хоть они отзовутся. Но три его товарища, сидевшие там, не обратили на него ни малейшего внимания. Холеное, молочное лицо Роя Мэйсона склонилось над книгой. «Смерть в белом галстуке», — прочел Тэд название на пестрой обложке. Опять сногсшибательный детектив! Конечно, Роя теперь не соблазнить горами. Но, может быть, другие?..
    Но и другие были заняты. Фэниан Мак-Магон, белесый подросток с хитроватыми глазками, играл с Лори Миллсом в азартную игру, которая называлась «Ножницы, камень и бумага». Быстрым движением оба игрока вскидывали вверх руки. Если один игрок вскидывал руку и показывал два пальца, а другой показывал кулак, это означало, что ножницы ломаются о камень, и выигрывал показавший кулак. Но зато ножницы режут бумагу — открытую ладонь, и в этом случае выигрывали ножницы. Игра эта зародилась еще на пароходе, когда вся группа ехала из Штатов в Европу. Она всем уже приелась, но азартный Фэйни никак не мог угомониться и продолжал играть.
    — Да ну тебя, Маллори, не приставай, — дернул он плечом, когда Тэд попробовал оторвать его от игры. — Видишь ведь, как мне не везет с этим Лори…
    Лори Миллс, ушастый, чем-то неуловимо похожий на щенка сеттера, торжествующе ухмыльнулся. Тэд секунду молча смотрел на товарищей, потом вышел. Знали бы его родители, каких спутников дала ему судьба в этом путешествии, не раз вздохнули бы о своем Тэде! А сколько разговоров было об экскурсии! Как рекламировали газеты в Стон-Пойнте культурные запросы и щедрость попечителей школы! Ведь именно попечители финансировали поездку лучших школьников на каникулы во Францию для ознакомления со знаменитыми музеями и памятниками архитектуры.
    Вот так «лучшие школьники»!
    Что касается Фэйни Мак-Магона, то у него, как уверяли школьники, было «двойное дно». Когда Фэйни было выгодно и нужно, он мог, например, явиться перед вами образцовым, благовоспитанным и выдержанным молодым джентльменом самых строгих правил поведения. Он умел спрятать хитрый блеск в глазах и придать им скромное выражение, умел на время скрыть свои мысли, умерить свои аппетиты. Но там, где Фэйни полагал, что церемониться не стоит, он становился самим собой, то есть пронырливым, завистливым, мелкотщеславным подростком. Занять командное место «орла» в отряде бойскаутов, выжить из школы ненавистных ему негров, подделать в школьном журнале отметку — в этом был весь Фэйни.
    А между тем у себя дома Фэйни был любимцем семьи. Ему все дозволялось, все прощалось. Отец, директор школы, был убежден, что Фэйни полон талантов, что его грубые выходки — только отклонения, свойственные всякой по-настоящему талантливой натуре. Фотографии Фэйни украшали стены директорского дома, а его словечки отец с восторгом пересказывал гостям. Когда же Фэйни был, наконец, избран «орлом» у бойскаутов, гордости отца не было границ.
    — Такие парни, как наш Фэниан, — будущее страны, ее слава! — торжественно объявлял он.
    Зато школьники хорошо знали настоящую цену Фэйни. Поэтому в классе у него почти не было друзей. Среди скаутов он выбрал в адъютанты неумного и туповатого Лори Миллса, и только в самое последнее время с Фэйни сблизился, к удивлению всех, новый ученик — сын плантатора-южанина Рой Мэйсон.
    Странные это были отношения! Всем было ясно, что по уму и воспитанию Рой гораздо выше Фэйни и что это он и сам отлично понимает. Вероятно, внутренне он даже презирал Фэйни, но тот, как более хитрый и энергичный, влиял на южанина и постепенно втягивал его в свои развлечения, занятия и часто весьма сомнительные проделки. В глубине души и Фэйни знал, что по части ума и «джентльменства» Рой гораздо выше, но, конечно, никому на свете не сознался бы в этом.
    Рой… До сих пор Тэд не мог сказать твердо, нравится ему Рой или нет? Хороший он парень или дрянцо? Многое в южанине было отвратительно Тэду. Ненависть Роя к неграм и вообще ко всем «цветным», его барские замашки, высокомерие, его стремление повсюду быть первым — все это было отталкивающим.
    Рой даже не думал скрывать, что считает себя и самым умным и самым способным в классе. Он любил говорить, что готовит себя для выдающейся роли в жизни, что собирается стать либо большим политическим деятелем, либо, если удастся, полководцем. Школьники в Стон-Пойнте острили по этому поводу, подсмеивались над Роем, называли его «губернатором», но поглядывали на него с некоторым уважением: «Этот себя покажет». Внушали им уважение другие черты южанина: он был честен, верен слову, данному даже в игре, часто вступался за более слабых школьников, которых обижали силачи, говорил, что следует рыцарски относиться к женщинам — и молодым и старым.
    К числу «лучших школьников» Рой был причислен потому, что дружил с сыном директора. Учился южанин неважно и, если бы не Фэйни, никогда не попал бы в отличники.
    Тэд был уверен, что в той «чистке», которая происходила в школе Стон-Пойнта, немалую роль сыграли два друга — Фэйни и Рой. Недаром из школы под разными предлогами исключили ненавистных южанину негров и кое-кого из белых, с которыми не ладили оба дружка. Правда, Тэд никому не говорил о своих подозрениях, тем более что и родители просили его перед отъездом быть, ради Создателя, поосторожнее на язык. Родители предупреждали, чтобы он был особенно осмотрителен с мистером Хомером. О мистере Хомере у Тэда было вполне сложившееся мнение. Неудачливый студент, избравший карьеру профессионального боксера, потом офицера в Африке, а после войны преподаватель математики в маленькой провинциальной школе, мистер Хомер считал себя несправедливо обиженным судьбой и вымещал на учениках свои обиды. С такими, как сын директора, и мальчиками побогаче он не мог обращаться грубо, зато с неграми и детьми мелкоты мистер Хомер не церемонился. В «чистке» школы и он играл не последнюю роль. В результате — полное доверие начальства. Когда зашла речь об экскурсии в Европу, он сказал попечителям, что не раз бывал во Франции и отлично знает французское искусство. И вот мистеру Хомеру поручили быть пастырем маленького стада школьников.
    С первого дня путешествия обнаружились симпатии и антипатии мистера Хомера. Перед сыном директора и южанином Мэйсоном он заискивал. Зато медлительный увалень Дэв Ванами, друг Тэда, явно не нравился мистеру Хомеру. А с Дэвом разделил его антипатию и Тэд Маллори. Учитель математики по всякому поводу придирался к двум друзьям и не переставал делать им замечания.
    Когда группа приехала в Париж, Хомер раздал школьникам американские путеводители по французской столице.
    — Здесь вы найдете все нужное, джентльмены, — сказал он. — Первым делом надо отправиться в Лувр и осмотреть там знаменитую даму по имени Джоконда, которую некогда выкрадывали из музея. С этого все здесь начинают. Осмотрите ее внимательно, после расскажете мне свои впечатления.
    — А вы… разве вы не пойдете с нами, сэр? — отважился спросить Дэв Ванами.
    Мистер Хомер бросил на него далеко не любезный взгляд.
    — Ну, конечно, я пошел бы, — сказал он с деланным оживлением, — пошел бы с наслаждением, я так люблю искусство… Но у меня что-то разыгрался радикулит. Будьте человеколюбивы, ребята, не заставляйте мучиться вашего старого учителя. Все, что вы захотите узнать, я с радостью расскажу вам после…
    Конечно, ребята не захотели мучить больного и отправились по Парижу без своего руководителя. Не один Хомер уклонился от посещения музеев. Роя, Фэйни и Лори тоже не было в Лувре, Доме инвалидов и других примечательных местах. Где же они пропадали?
    Дэв Ванами пробовал расспрашивать трех дружков, но они в ответ только хохотали, строили гримасы и отделывались шутками. Впрочем, на этот счет у Тэда были свои соображения, да и Лори несколько раз обнаруживал неожиданное знакомство с парижскими лотереями, скачками и кафе.
    Через несколько дней вдруг выяснилось, что Хомеру Париж решительно не нравится. Он жаловался своим питомцам, что Париж стал вовсе не тем радушным, настежь открытым каждому «союзнику» городом, каким был во время войны.
    — Мы пришли сюда тогда как освободители, — рассказывал Хомер своим питомцам. — Вино лилось рекой, мы заняли лучшие гостиницы. Мы могли бы жить тогда во дворцах, если бы нам вздумалось… А теперь что?.. Теперь французы возгордились, вот что я вам скажу! — восклицал Хомер. — Мир их избаловал, все твердят им: «Мировая нация, мировые музеи, мировые моды!» Их нельзя баловать, они становятся нестерпимыми…
    Обычно три дружка поддакивали учителю. Сближение Хомера с Фэйни, Роем и Лори продолжалось. Они даже где-то бывали вместе, и если с другими школьниками Хомер придерживался менторского тона, то с этой троицей он был на равной ноге. Теперь он ни в чем не мог бы им отказать. Вот почему случилось так, что группа школьников смогла проехаться по Франции. Это Рой Мэйсон уговорил Хомера заехать в городок, где воспитывалась в одном из привилегированных пансионов его сестра Алиса.
    Э, нет, не воображайте, пожалуйста, что Рой очень нежный брат! Тэд Маллори собственными ушами слышал, как высокий седой джентльмен, провожая Роя на корабль в Нью-Йорке, сказал:
    — Постарайся повидать нашу Алису, сынок, когда будешь во Франции.
    — Но, па, Алисин городишко нам вовсе не по дороге, — возразил Рой. — Чтобы добраться до него, понадобятся деньги, и потом я не знаю, отпустит ли меня мистер Хомер…
    — С мистером Хомером ты договоришься, я уверен. А относительно денег не беспокойся, я переведу тебе нужную сумму дополнительно, — сказал Мэйсон-старший.
    Однако, когда Рой в первый раз заикнулся, что хочет навестить сестру в провинции, Хомер решительно воспротивился.
    — Ехать из Парижа в какую-то неведомую дыру! Да это не предусмотрено ни нашим планом, ни нашими финансами. Сам я не поеду, конечно, а вас одного пустить не могу. Нет, нет, и не просите! Я отвечаю за вас перед администрацией школы, перед попечителями, наконец, перед вашей семьей. Представьте себе, что с вами в путешествии что-нибудь случится! Что я скажу мистеру Мак-Магону, попечителям, вашему отцу? Во Франции всегда можно ожидать каких-нибудь событий… То французы устраивают демонстрации; то меняют министров… Франция — страна ненадежная.
    — Значит, я так и сообщу отцу и попечителям, что вы не пускаете меня к сестре в Верней, — дерзко сказал Рой.
    — Как? Как вы назвали этот городишко? — заинтересовался вдруг Хомер. — Верней? Верней… Верней… Где я слышал это название?.. Оно так мне знакомо… — забормотал Хомер, потирая лоб. Вдруг он хлопнул в ладоши: — Вспомнил! Конечно же, это в Вернее находится со своими начальниками мой старый друг Ронни Поулз. Недавно я получил от него письмо и специально захватил его с собой… Посмотрим… посмотрим… — Хомер вытащил из бумажника зеленый конверт. — Ну, конечно! Верней… Вот и адрес, который дает Ронни.
    Он поманил к себе надувшегося Роя.
    — Ну, молодой человек, нечего киснуть. Мы поедем в этот ваш Верней и навестим прелестную мисс Мэйсон. Она же непременно должна быть, просто-таки обязана быть прелестной, если она сестра такого брата. Сколько ей лет? Пятнадцать? Самый расчудесный возраст… Все девушки в этом возрасте как розовые бутоны. — Хомер вовсю старался расположить к себе Роя. — Кстати, я повидаю в Вернее своих старых приятелей. Мы вместе служили и армии и вместе кутили в Париже. Теперь Ронни переведен во Францию и писал мне, что жизнь удручающе скучна в этом провинциальном городишке. Вот наш приезд и будет для него развлечением… А может, ему вовсе не так плохо живется и он сумеет что-нибудь сделать для старого приятеля…
    Что именно должен сделать сослуживец для Хомера, он так и не объяснил своим питомцам, а про себя подумал: «Неплохо было бы променять надоевшую и скудно оплачиваемую должность учителя опять на беспечальное военное житье. К тому же пребывание в Европе… Это так заманчиво!»
    Однако в самый день отъезда поездка чуть было не сорвалась. В вестибюле гостиницы, где жили экскурсанты, Хомер случайно увидел в газете напечатанное крупно слово: «Верней». С грехом пополам прочел он, что в Вернее за последнее время прошли забастовки на машиностроительном заводе: рабочие требуют от акционеров завода повышения заработной платы, возвращения уволенных, ремонта цехов. Корреспондент газеты выражал опасение: не охватила бы волна забастовок в ближайшее время и соседние департаменты.
    Хомер тотчас же собрал всю группу.
    — Наш отъезд отменяется, — объявил он. — Я не желаю зимовать в этом вашем Вернее! Знаю я, к чему приводят эти «настроения»! Сегодня бастуют машиностроители, завтра электрики, послезавтра железнодорожники и водопроводчики, а потом вся жизнь останавливается. Вы сидите без света, без воды, без транспорта! Вы не можете выбраться из этой дыры! И вдобавок с вами еще расправятся на улице какие-нибудь озверелые типы… Нет, нет, не уговаривайте меня, джентльмены, я все равно не поеду и не позволяю ехать вам! Точка.
    Рой чуть не пал духом: уплывали обещанные деньги. И из-за чего! Из-за каких-то проклятых забастовщиков! И потом он все-таки дал отцу слово побывать у Алисы.
    Однако Рой успел уже проведать, ради чего Хомер так стремился к своим фронтовым приятелям в Верней.
    — О сэр, разве нам страшны забастовки? — вкрадчиво начал он. — Ведь вы сами сказали, что там, поблизости от этого городка, находятся наши военные… В случае чего они, разумеется, придут на помощь соотечественникам, помогут нам выбраться оттуда, дадут машины, охрану. Уверяю вас, нам совершенно нечего опасаться. Кроме того, для вас там могли бы открыться такие широкие возможности…
    — Гм… возможности? — промычал Хомер нерешительно. — Что вы имеете в виду, Мэйсон?
    — Ничего определенного, сэр. Но вот отец, например, говорил, будто наши офицеры в Европе получают тройной оклад. Кроме того, всякие подъемные, квартирные и так далее. Один его приятель-майор рассказывал, что Европа просто Клондайк для бедного офицера.
    — Клондайк! Тройной оклад! — Хомер был заметно сбит со своей решительной позиции. — Не знаю, не знаю… Это надо выяснить.
    — Это можно будет выяснить там, на месте, — настаивал Рой. — Отец так хотел, чтобы я навестил сестру. Он сказал мне: «Мистер Хомер поймет мои чувства и непременно пойдет тебе навстречу».
    И Рой продолжал нажимать. Он позвал на помощь Фэйни, и тот, в свою очередь, начал «обрабатывать» преподавателя. В конце концов Хомер пожал плечами:
    — Что ж, если не боитесь застрять в этом городишке, мы можем поехать. Я действительно иду навстречу вашему желанию, — и он великодушно кивнул Рою.
    …И вот уже отошла вглубь громада Волчьего Зуба. Поезд приближался к Вернею. Тэд, высунувшись наполовину из окна, вдыхал теплый, пропитанный запахом трав горный воздух. «Интересно, какая эта Алиса? Такая же воображала и гордячка, как братец, или нет?» — рассеянно думал он.
    — Итак, путешествие наше подходит к благополучному концу. Если не ошибаюсь, сын мой, вы и ваши товарищи тоже выходите на следующей станции?
    Рядом с Тэдом стоял священник из соседнего купе. И когда только он успел подкрасться? Тэд заметил его еще на вокзале в Париже.
    Тощее, миниатюрное тельце, к которому точно по ошибке приклеена голова другого человека — властного, цепкого, жизнелюбивого. Глаза умные, видящие каждого насквозь.
    — Да, сэр, — смущенно пробормотал Тэд.
    — Американец, как видно? — продолжал его собеседник, близко наклонившись к мальчику.
    — Да, сэр.
    — Американцы — наши друзья, — немедленно провозгласил священник. — Значит, вы и ваши товарищи едете в наш город? По делу или просто путешествовать?
    — Навестить кое-кого, — с трудом подобрал нужные слова Тэд.
    — Навестить? — улыбка сбежала с лица священника. — Вы, значит, к грачам едете?
    — Как? К грачам?! — Тэд наморщил лоб. — Простите, сэр, я… я не понимаю, о чем вы говорите.
    Лицо священника прояснилось.
    — Так, стало быть, вы ничего не знаете о грачах? Очень хорошо, сын мой. С ними не стоит знаться порядочным юношам. — Он посмотрел на Тэда. — Буду рад, если и вы и ваши товарищи заглянете ко мне. Я здешний старожил, могу показать вам много любопытного. Спросите близ церкви святого Франциска, где живет кюре Дюшен, вам всякий укажет…
    Тэд молча поклонился. Что ж все-таки означает это слово — «грачи»? В школе, помнится, так называли птиц. Но тогда при чем здесь дурные знакомства? Или он опять чего-нибудь не понял? Нет, необходимо хорошенько взяться за французский…
    Тэд не успел додумать: поезд подходил к платформе маленького, облитого солнцем вокзала.

ВСТРЕЧА НА ПЕРРОНЕ

    — Сливы! Первые сливы!
    — Свежая ветчина!
    — Пироги со сливами! Круглые пироги!
    — Горячие сдобные мадлены!
    Продавцы в фартуках мягко катили перед собой тележки. На картонных гофрированных тарелочках лежали синие сливы, темные вишни и те жесткие круглые пироги с вареньем, к которым Тэд никак не мог привыкнуть.
    Начальник станции, сухой старик с усами и выправкой времен Вердена, стоял на перроне, вглядываясь в окна поезда. Увидев священника, он хмуро поклонился.
    Экскурсанты, держа в руках свои чемоданчики, выпрыгнули из вагона. За ними, тяжело ступая, вышел Хомер, оглядел тележки, продавцов, начальника станции.
    — В этой дыре, наверное, даже такси не найдешь, — проворчал он, озираясь, и направился к начальнику станции: — Имеются ли в городе такси? И вообще, на чем здесь люди добираются до гостиницы?
    Старик оглядел Хомера и столпившихся за ним школьников таким ироническим взглядом, что Тэду и Дэву стало не по себе.
    — В городе ходят автобусы. Впрочем, если это вас не устраивает, можно вызвать такси. Подождите здесь, пока прибудут машины, — и начальник станции указал на скамейку у багажной будки.
    Свежеполитый перрон пахнул летним утром, солнцем, немного цветами. Продавцы прокатили разок-другой свои тележки и вдруг исчезли, как будто испарились. Поезд ушел, и платформа сделалась так тиха и пустынна, точно находилась не в городе, а в далекой прерии.
    С поезда, кроме экскурсантов, сошло всего два пассажира. Один был уже знакомый нам священник. Его встретил прехорошенький мальчик с тоненькими, будто нарисованными, бровками и губками и незабудковыми глазами на фарфоровом лице.
    Тэд тотчас же мысленно окрестил его «Херувимом». Херувим подхватил тяжелый провинциальный баул священника и с трудом потащил его к выходу. Второй пассажир был большой, длиннорукий человек в мешковатом костюме. Его пиджак, его брюки, его шляпа, видимо, давно служили своему владельцу и не раз побывали в дождях и непогодах. Вместо чемодана пассажир прижимал к боку потертую военную сумку. Выйдя из вагона, он начал оглядываться по сторонам, ища кого-то, снял шляпу, и тогда видней стало его лицо — застенчивое и какое-то мальчишеское, хотя в волосах у него было уже много седины, а возле цепких глаз цвета морской воды густая сетка морщин. Впрочем, это могло быть и от солнца и от соленого ветра: по походке в нем можно было сразу узнать бывшего моряка.
    Оглядевшись, пассажир направился в конец платформы к начальнику станции.
    — Эй, Фламар, как жизнь, старина? — окликнул он его. — Вспоминали здесь обо мне?
    Старик живо обернулся на голос, увидел приезжего, заулыбался, закивал и вдруг как-то мигом превратился из мрачного сурового начальника в добродушного дедушку Фламара. Верденские усы его поднялись к хрящеватому носу и, казалось, тоже приветствовали приезжего.
    — Ба, кого я вижу! — радостно воскликнул он. — Жером Кюньо собственной персоной! Если б ты знал, дружище, как все мы тебя ждали! — Он затряс руку Жерома. — Рассказывай скорей, что нового в Париже. Легче ли живется там такой мелюзге, как мы с тобой? Что говорят о войне? Заткнули рот Фонтенаку, или он все еще продолжает кричать, что мы должны поддерживать во всем американцев и вооружать Германию? Да что ж ты мне ничего не отвечаешь, Жером? — спросил он вдруг.
    — Жду, когда ты дашь мне вставить слово, — отвечал, смеясь, Жером Кюньо. — Ишь, как славно мелет старая мельница.
    — Ах ты, негодник, еще издеваешься над стариком! — шутливо замахнулся на него Фламар. — Ну, всерьез, расскажи, что там в Париже видел? Что слышал? Как там живут наши ребята?
    Кюньо усмехнулся.
    — Сводят концы с концами, и то ладно, — сказал он. — Зато, кажется, начинают подымать головы, говорить полным голосом — это уже кое-что. Я был у наших в Сен-Дени и Сент Уэне. Там народ разговаривает как надо…
    — Ты, верно, еще не знаешь наши новости, — перебил его Фламар. — Не очень-то они тебя обрадуют.
    — Ты о том, что делается у Старой Мельницы? — нахмурился Кюньо. — Знаю, слыхал. Кажется, и тут не обошлось без Фонтенака. Это по его милости прибыла к нам «миссия» из его дружков. Мы для него стали слишком беспокойны…
    — Как! Так, значит, мы обязаны проискам этого предателя, этого коллабо… — кипя от негодования, начал старик.
    — Ого-го-го, как распалился, старина! — Кюньо ласково тронул Фламара за плечо — Ну, ну, не расстраивайся! Вот встретимся у меня и обо всем потолкуем. — Он оглядел перрон. — Ты не заметил, Фламар, встречал меня кто-нибудь из наших?
    Фламар кивнул.
    — Тебя встречали грачи! Только они думали, что ты приедешь сонорским поездом. Марселина прислала за тобой целую ватагу ребят и «Последнюю надежду». — Он взглянул на станционные часы. — Через семь минут придет сонорский. Наверное, сейчас они будут здесь.
    Не успел Фламар сказать это, как на перрон высыпала ватага молодежи. Только что пустынная и тихая станцийка вмиг ожила, зашевелилась, зазвучали молодые голоса, сразу стало казаться, что на платформе суета и очень много народу. Цветные косынки и клетчатые блузки девочек перемешались с синими комбинезонами и беретами мальчиков.
    — Мы слишком рано! Поезда еще нет!
    — Ага, я говорила, что рано, а Витамин со мной спорила, что опоздаем!
    — Витамин — известная паникерша.
    — У Корасона камера спустила, Жорж и другие мальчики остались помогать.
    — Какая камера? Заднего или переднего колеса?
    — Пойди сам посмотри.
    — Девочки, девочки, посмотрите на Жюжю, какой он смешной!
    Хомер и его группа сидели, затертые велосипедами, оглушенные малознакомой французской речью. Внезапно одна из девочек увидела Жерома.
    — Боже мой! Смотрите — дядя Жером! Вот же он! На перроне!
    Ватага кинулась со всех ног к прибывшему.
    — А мы вас с другим поездом ждали!
    — Как же вы так рано?
    — Вот так бы и пропустили!
    — Витамин правду говорила…
    Жером еле успевал пожимать руки, отвечать на вопросы и приветствия. Звонкий девичий голос, наконец, освободил его:
    — Довольно, ребята! Вы совсем затормошили дядю Жерома. Возьмите лучше его вещи, несите в машину и скажите Корасону, что мы идем.
    Косынки и береты послушно посторонились, и полдюжины рук подхватили военную сумку Жерома Кюньо.
    — Клэр! — сказал Жером. — Здравствуй, Клэр! Как хорошо, что ты пришла! — И он протянул обе руки навстречу высокой девочке в синих спортивных брюках и клетчатой блузе с карманами.
    На первый взгляд не было ничего примечательного в этой девочке. Самый обычный подросток с длинными руками и ногами. Узкие блестящие глаза «с притенкой», то есть запрятанные в тени длинных мохнатых ресниц. Большой выпуклый лоб, большой и веселый рот. Все лицо неправильное, живое, переменчивое в каждой своей черте. Хороша была только походка: стремительная, упругая, свободная. Девочка шла, точно танцевала, — такими пластичными казались все ее движения.
    — Смотри! — шепнул Рой Мэйсон Фэйни. — Видишь какая! — с самого появления Клэр он не спускал с нее глаз.
    — Хм… А чего смотреть? — отозвался Фэйни. — Девчонка как девчонка, только в штанах. Даже вовсе не хорошенькая!
    — Ну, не хорошенькая! — удивился Рой. — Не знаю! Может, ты и прав… А по-моему, ты ничего не понимаешь. Решительно ничего. — И он с еще большим вниманием принялся наблюдать за девочкой.
    Клэр шла по платформе рядом с приезжим, стараясь приноровиться к его широким шагам.
    — Ox, как я ждала вас, дядя Жером! — говорила она, заглядывая в лицо Кюньо. — Прямо дни считала…
    — Все в порядке, Клэр, — сказал Кюньо. — Твое письмо передано Пьеру, и он его прочитал.
    Девочка вспыхнула.
    — Так вам удалось повидать товарища Дюртэна! Вы сами передали ему мое письмо?
    Кюньо кивнул.
    — Сам. Он при мне его читал.
    — И… и что же он сказал? — Клэр впилась глазами в лицо Кюньо.
    — Сказал, что и сам за эти годы старался разузнать, кто предал полковника Дамьена. Но пока ничего не удалось выяснить. Спрашивал, какая ты? Похожа ли на отца?..
    Лицо Клэр мгновенно погасло, выразило какое-то усталое разочарование.
    — Ах, так? — пробормотала она. — Ну, если даже товарищ Дюртэн не смог, тогда все… — Она вдруг спохватилась: — Что же это я болтаю? Совсем дырявая голова: забыла и думать, что вы устали с дороги, хотите умыться, позавтракать, повидать своих…
    — А Корасон починил «Последнюю надежду» специально к вашему приезду, — вмешался в разговор толстенький черноглазый мальчуган по имени Жюжю. Он уже давно вертелся возле Клэр и ловил каждое ее слово. — Мы всё вместе ее ремонтировали, — добавил он с гордостью.
    Жером, окруженный грачами, был уже у выхода. В это мгновение зоркие глаза Клэр приметили на скамейке у багажной будки группу школьников.
    — Э, смотрите, что это там за компания? — воскликнула она. — Уж не к нам ли приехали эти ребята? Я сейчас! Только сбегаю узнаю…
    Она кивнула своим, чтобы они проводили Кюньо к машине, а сама живо направилась к Хомеру, в котором угадала руководителя.
    — Постой, не беги, Корсиканка! Кажется, это американцы, — говорил Жюжю, ни на шаг не отставая от Клэр. — Были же слухи, что военные привезут сюда своих ребят, откроют американскую школу…
    — Американцы? Очень может быть, — отвечала Клэр, вглядываясь пристальнее в сидящих. — Но вспомни, что говорила нам Мать: нужно быть приветливым с каждым. Может, это хорошие ребята. И если они приехали к нам в Гнездо, мы должны их принять…
    — Смотри, там скауты! Вон-вон те парни, в форме… — настаивал Жюжю.
    — Скауты? Это хуже, — пробормотала Клэр. — И все-таки… Доброе утро, — обратилась она прямо к Хомеру как к старшему. — Вы, кажется, ждете кого-то? Не нас ли? Может, вы к нам приехали?
    Она смотрела ему прямо в глаза. Мистер Хомер терпеть не мог, чтобы ему смотрели прямо в глаза, в особенности представительницы женского пола. В особенности вот такая представительница — без шляпы, в брюках, в какой-то клетчатой блузе с карманами, как у мальчишек!
    — К вам?! А к кому это «к вам», разрешите узнать? — иронически спросил он. — Полюбуйтесь, мальчики, на эту леди в штанах, — прибавил он по-английски, обращаясь к своей группе.
    Клэр вспыхнула, но сдержалась.
    — «К нам» — это значит к грачам, в грачиное Гнездо, — пояснила она как можно хладнокровней. — Возможно, вы слышали о нашей школе?
    — К грачам? — Хомер пожал плечами. — Мальчики, кто из вас лучше говорит по-французскк? Кажется, вы, Фэниан? Ну-ка, постарайтесь с ней договориться…
    — Грачи — это, кажется, птицы? В таком случае, мы понятия не имеем, что вы за птицы! — с необыкновенной бойкостью вступил в разговор Фэйни, коверкая французские слова еще хуже, чем Хомер.
    — Интересно, что же вы вообще знаете, если до сих пор ничего не слышали о грачах? — задорно выступил вперед Жюжю. Его черные глазки на круглой детской рожице так и прыгали от азарта и нетерпеливого желания схватиться с этими чужими мальчишками.
    — Брось, Жюжю, разве ты не видишь, что это за типы? — презрительно бросил, подходя, худенький красноволосый мальчик в берете. — Они только и знают свою жевательную резину…
    — Что?! Что ты сказал?! — подскочил Фэйни. — Ну-ка, повтори, французская лягушка]
    — Ксавье, сейчас же перестань — поспешила вмешаться Клэр. — Как тебе не стыдно, Ксавье!
    — Спрячь кулаки, Фэниан, — скомандовал и Рой. — Отойди, я тебе говорю! — Он поклонился Клэр как можно изящней. — Простите, мисс, то есть мадемуазель! Мы, правда, никого не знаем в этом городе. Мы приехали сюда из Штатов на каникулы и для того, чтобы навестить мою сестру в этом… как его… — Рой начал судорожно шарить в карманах, бормоча: — Вот черт, как его… Куда провалился адрес?.. Черт! — Наконец он вытащил бумажку с адресом. — Ага, вот она — в пансионе Кассиньоль!
    Клэр усмехнулась.
    — Значит, ваша сестра учится у «праведницы»? — сказала она, к удивлению и смущению экскурсантов, на хорошем английском языке. — Я вам сейчас все объясню. Мы думали, вы приехали к нам, потому что к нам приезжают многие ребята и многие учителя. Они приезжают к нам на каникулы, чтобы посмотреть, как мы живем и работаем. Мы сами построили нашу школу, и дом, и мастерские. Мать и старшие ребята называют наш дом «грачиное Гнездо».
    — Как?! У вашей матушки так много детей?! — в изумлении пробормотал Рой.
    Клэр засмеялась, и черные пряди затанцевали на ее щеках.
    — Да нет же, мы зовем Матерью нашу начальницу, — сказала она, смеясь. — Она всем нам как настоящая мать, потому что ни у кого, — тут узкие глаза Клэр внезапно подернулись дымкой, — ни у кого из нас нет ни отца., ни матери!
    Она взглянула на окружавших ее американских школьников.
    — И все-таки у нас очень хорошо и весело, в нашем грачином Гнезде, — добавила она. — Да вот, можете приехать к нам, сами все увидите…
    — Сэр, вы слышите? — обратился Рой к Хомеру. — Это очень любопытно, сэр!
    — Мы непременно должны побывать у грачей, — заговорил молчавший до той поры Тэд Маллори. — Ребята, поедем к ним, а?
    — Мне этот план очень нравится, — подхватил меланхоличный Дэв Ванами, самый старший среди экскурсантов. — Мне это очень нравится.
    — Если у нас останется время… — промямлил Хомер, вглядываясь в девочку.
    — И с чего ты вздумал ехать к этим грачам? — тихо пререкался с Мэйсоном Фэйни. — Вот еще невидаль! Побываем у твоей сестрицы, а потом лучше поскорее опять в Париж…
    Клэр позвали.
    — Иди скорей, Корсиканка! Дядя Жером ждет тебя!
    — Иду-у! — отвечала Клэр. — Сейчас иду!
    Хомер оглянулся, увидел высунувшихся из-за ограды грачей. Кажется, они ему не очень поправились, потому что он с кислой улыбкой сказал Клэр, снова перейдя на невообразимый французский язык:
    — Благодарим за приглашение, но, кажется, у нас не будет времени им воспользоваться.
    — Не слушайте его: мы с вами непременно увидимся, — успел шепнуть на прощанье Клэр Рой Мэйсон.
    Клэр подняла брови. В дверях еще раз мелькнула ее яркая клетчатая блуза и пышная темная шапка волос.
    Школьники молча смотрели ей вслед.

В ГОСТИНИЦЕ

    Старое, дребезжащее такси везло Хомера и его питомцев по узким, крутым уличкам. Маленький городок поразил приезжих тишиной и безлюдьем.
    — Эй, смотрите, деревянная обувь! Наверное здесь такая мода! — вскричал Рой Мэйсон, увидев прохожего в сабо.
    — Мода? Желаю вам, чтобы у вас была такая мода! — проворчал понимающий по-английски шофер — пожилой человек с изуродованной, видимо осколком, рукой.
    Такси миновало мост через реку — бурную, быструю, всю в клочьях белой пены. У самого берега стояло здание электростанции, за ним — дома казарменного типа с маленькими окнами без занавесок. Узкая, как ущелье, улица, запах сырости, темные дворы.
    Каждую весну река вплотную подступала к этим домам, оставляя мокрые следы на лестницах и непросыхающие лужи во дворах.
    Зеленоватая плесень росла на розово-серой черепице крыш. На стекла у многих обитателей этого района не хватало денег, окна все еще были залеплены бумагой или забиты фанерой, как во время войны, и от этого казалось, что у домов на глазах бельма.
    В нижних этажах помещались лавки торговцев бакалеей и вином, мясом, овощами, мелкой галантереей.
    Этот район назывался Заречьем. Здесь жили рабочие и вся вернейская беднота.
    В крохотных фонтанчиках женщины полоскали белье и мыли салат. Стучали молоточками, сидя у окон, сапожники. На чердаках играли дети и висело белье.
    Но чем выше взбиралось по горбатым уличкам такси, тем нарядней становились дома. Здесь широко и привольно зеленели каштаны. Над маленькой площадью, давя и попирая ее, поднимался старинный готический собор. Черные каменные святые сурово посматривали из своих ниш на прохожих.
    Снова площадь — круглая, тихая, с величавой статуей женщины. В высоко вскинутых к небу руках женщина держала ребенка. Бронзовое лицо ее было скорбно.
    — Братская могила героев последней войны, — сказал шофер.
    Почти тотчас же за памятником начиналось длинное темное здание. Не то крепость, не то замок с бойницами — крохотными окнами, разбросанными кое-где по замшелым стенам, и башнями по углам. Глухая стена окружала его, а железные запертые ворота так заржавели, будто никто и никогда их не отпирал. Сырость, мрак, одиночество. Дрожь пробирала при взгляде на эти стены.
    — Что здесь такое? Крепость? — спросил Хомер, когда такси поравнялось с воротами.
    — Гостиница, — сострил Фэйни.
    Шофер полуобернулся.
    — Гостиница для тек, кто не согласен с правительством и любит говорить правду, — проворчал он.
    Хомер не понял.
    — Что он говорит? Вы разобрали, джентльмены?
    — Что-то о тех, кто бунтует против правительства, — сказал Рой. — В общем, кажется, это тюрьма.
    — У меня в путеводителе сказано, что это замок Синей Бороды, который сейчас превращен в тюрьму, — вмешался Тэд.
    — Уж этот Маллори! Всегда он все знает, — не то похвалил, не то сыронизировал Хомер.
    Такси миновало рыночную площадь, где продавали молоко и розы. В воздухе пахло вином и немного земляникой. У маленького ресторанчика стояли, как лошади в стойлах, велосипеды — владельцы их, видно, зашли пропустить стаканчик вина.
    Прохожих и проезжих было на редкость мало: проехало несколько велосипедистов с сумками на багажниках, промелькнул на маленьком санитарном автомобиле доктор в соломенной шляпе довоенного фасона.
    Наконец такси остановилось у приземистого розового дома с зелеными ставнями и полосатыми маркизами над окнами.
    — «Бо сежур», — громко прочел Рой, — гостиница «Прелестный отдых». Посмотрим, что это за прелесть! Выгружайтесь, мальчики!
    — Э! Да это, кажется, наши ребята, — раздался веселый молодой голос, и в дверях гостиницы показался офицер. У него было ясное, худое, смуглое лицо, суховатая, удлиненная фигура, длинные руки с худыми сильными пальцами, да и весь он производил впечатление чего-то симпатично-удлиненного, похожего на Паганеля из «Детей капитана Гранта».
    Увидев офицера, Хомер неприязненно сощурился. Билл Удхауз! Скажите, пожалуйста, как ему повезло, этому заносчивому парню! Капитанские полоски и служба в Европе! Сам Хомер от этого не отказался бы! Хомер мгновенно вспомнил свои стычки с Удхаузом. Однажды он увидел Удхауза в кафе с офицером негром и доложил об этом начальству, а Удхауз не постеснялся публично обозвать его шпионом. В другой раз Хомер грубо обошелся с солдатом, Удхауз заступился за обиженного, и у Хомера был неприятный разговор с начальством. Словом, встретить здесь, в Вернее, Билла Удхауза Хомеру было не так уж приятно.
    Вероятно, и Билл Удхауз испытывал подобное же чувство, потому что, увидев Хомера, он принужденно прикоснулся к фуражке и сказал сквозь зубы:
    — Мистер Артур Хомер, если не ошибаюсь? Значит, это правда: променяли славу полководца на жребий ментора? Ходили такие слухи… Что же, эти мальчики — ваши питомцы?
    — Совершенно верно, Удхауз, — Хомер поочередно представил ему школьников. — Ого, а вы, кажется, еще подросли, если только это возможно, — сказал он, выдавливая из себя улыбку: а вдруг здесь Удхауз — любимец начальства? Не мешает быть с ним полюбезнее. — А где Ронни? — справился он о приятеле. — Я получил от него письмо и хочу с ним повидаться.
    — Капитан Поулз послан в Штаты, — сказал Удхауз. — Он уехал в командировку дней пять назад.
    — О-о… вот жалость-то! — воскликнул Хомер. — Значит, мы с ним разминулись, пока я был с моими мальчиками в Париже. Ну, а как вам здесь живется, капитан? — обратился он к Удхаузу. — Небось рады-радехоньки, что попали сюда, а не в Корею?
    — Конечно, я рад, что не участвовал в этом… в этой войне, — ответил Удхауз. — Не так уж почетно было зарабатывать там кресты и медали, — прибавил он, видимо не удержавшись.
    — Ото, я вижу, вы как были, так и остались… гм… идеалистом, — язвительно усмехнулся Хомер. — Характер у вас, как говорится, непокладистый.
    — Поговорим лучше о вас, — перебил его Удхауз. — Так, значит, вы путешествуете?
    Хомер осторожно изучал своего собеседника. Несколько лет назад, в полку, Удхауз был самым смелым рубахой-парнем, который резал всем в глаза правду, водил дружбу с солдатами, толковал о демократии и был форвардом в армейской футбольной команде. Товарищи его любили и всегда в ссорах его с Хомером принимали сторону Удхауза. Сейчас Билл выглядел постаревшим, усталым, в глазах у него появился острый блеск, и весь он был какой-то новый, более сдержанный и зрелый.
    — Вы здорово переменились, Билл, — вырвалось у Хомера. — Так как же вам тут живется? Скажу откровенно, я вам завидую. Хотелось бы мне снова надеть наш старый мундир. — Он искательно посмотрел на Удхауза. — Если бы вы могли поговорить обо мне с вашим командиром, Удхауз, а? Майору ничего не стоит списаться с начальством… Меня могли бы назначить снова к вам. Разумеется, если наши старые счеты не помешают вам замолвить за меня словечко…
    — Э, какие там старые счеты, — досадливо отмахнулся Билл. — Дело вовсе не в этом, Хомер! Дело в том, что обстановка для службы здесь, во Франции, весьма трудная…
    — Трудная? Почему? — удивленно воскликнул Хомер. — Ведь здесь не фронт, не война!
    — Хуже, чем фронт, — сказал Удхауз, покраснев и теребя воротник рубашки, как будто его душило. — Каждый час, каждую минуту чувствовать, понимать, ощущать, что тебя не любят, что от тебя жаждут любым путем избавиться! Будь моя воля, я сейчас, сию же минуту, умчался бы отсюда… — Тут он заметил настороженный взгляд Хомера и, мысленно кляня себя за то, что «распустил язык», прибавил сухо: — Не советую вам этого добиваться, Хомер. Сами будете после жалеть…
    — Ну, я же был прав: вы все такой же идеалист, Билл! — с фальшивым смехом объявил Хомер. — Ладно, вы уж только замолвите за меня словечко вашему майору, а я не столь чувствителен. Меня ничуть не волнует отношение «френчи». Что у них в душе, меня не интересует.
    Билл жестом пригласил Хомера и мальчиков войти в вестибюль гостиницы.
    — Видите ли, мое ходатайство вряд ли принесет сам пользу, — объяснил он Хомеру. — Начальство — майор Гарденер, — мягко говоря, меня недолюбливает!
    — Ага, понимаю. Трения! — уточнил Хомер.
    Да, если Хомер считает это подходящим определением. «Трения» начались с того самого дня, как они явились сюда, в этот городок, и здешние рабочие устроили им знатную встречу со свистом, разными недвусмысленными шуточками, надписями на стенах и пожеланиями счастливой дороги в Штаты.
    — Как, неужели они посмели?! — с возмущением переспросил Хомер.
    Да, очень даже посмели! Билл Удхауз тогда же сказал майору Гарденеру, что, по его мнению, это вполне нормальная встреча. Так и должно встречать население иноземную военную силу, которая приходит незваной.
    В то время как Билл разговаривал с Хомером, по внутренней лестнице гостиницы неслышно спустился рыхлый, очень белый мальчик и подошел к Удхаузу.
    — Отец просит, сэр, — промямлил он, глядя себе под ноги.
    Билл кивнул.
    — Отлично, Юджин, сейчас поднимусь к нему. — Он повернулся к Хомеру: — Вот сын майора Гарденера. Майор вызывает меня к себе. Если вы действительно хотите работать с нами, я, разумеется, скажу ему… — Он обратился к мальчику: — Юджин, познакомьтесь. Это наши соотечественники. Мистер Хомер служил на фронте в одной части со мной, а теперь он педагог и вместе со своими питомцами путешествует по Франции.
    Мальчик поклонился учителю.
    — Очень, очень рад знакомству с вами, молодой человек, — заискивающе сказал Хомер, тиская толстую руку Юджина. — Я уверен, вам тоже приятно встретить здесь своих земляков, познакомиться с моими воспитанниками, а? — И Хомер, не дожидаясь согласия мальчика, позвал: — Эй, джентльмены, пожалуйте-ка сюда! Я приготовил вам приятный сюрприз! Вот вам товарищ, и ровесник — сын майора Гарденера. Прошу любить и жаловать! — Хомер сделал широкий жест, как бы приглашая всех присутствующих раскрыть дружеские объятия.
    Однако никто не ответил на его приглашение. Мальчики стояли молча, разглядывая друг друга.
    — Ну, вы тут болтайте, знакомьтесь, а я пойду посмотрю комнаты, которые нам отвели. — И Хомер удалился.
    Наступило долгое молчание. Юджин безучастно глядел в окно, остальные на него. Наконец Дэв Ванами, самый старший, заговорил:
    — Давно ты здесь со своим родителем?
    — Не, — сказал Юджин.
    — Нравится тебе здесь?
    — Не, — был тот же ответ.
    — Гм… с тобой, видно, не разговоришься, — констатировал Дэв. Он отошел в сторону, выразительно посмотрев на товарищей. «Ну, кто следующий?» — говорил его взгляд.
    Вперед выступил Рой Мэйсон. Как вполне светский юноша, он не боялся осрамиться в любой беседе.
    — Послушай, друг, ты ведь учился в Штатах? — обратился он к вялому молодому джентльмену.
    На этот раз Юджин только утвердительно кивнул головой.
    — А здесь учишься где-нибудь?
    — Не, — послышался знакомый звук.
    Рой, однако, продолжал «разговор»:
    — А почему, собственно говоря, тебе здесь не нравится? Ведь я правильно понял: тебе здесь не по вкусу?
    Неожиданно лицо Юджина оживилось.
    — Коробки дрянь! И выживают, — отрывисто выговорил он.
    Школьники переглянулись.
    — Ого, приятель, это уж целая речь, — сказал Дэв. — Может, теперь ты окончательно проснешься и объяснишь нам, что это за коробки, которые выживают?
    Юджин покраснел и насупился.
    — Нечего дурачками прикидываться, — сказал он сердито. — Коробки — это моя страсть! Я их собираю. Ну, спичечные коробки. — пояснил он. — А выживают французы. Как выйдешь, так: французские мальчишки начинают кричать: «Америкен-гумми!» Или поют: «Станцуй, американец, нам самый модный танец». Противно!
    Школьники переглянулись.
    — Ребята, а ведь это действительно так, — вмешался Тэд Маллори. — Вспомните, как на нас косился тот старик на станции. А этот карапуз, который шипел на нас, как утюг… Его еще та девочка в штанах остановила, а то бы он полез драться…
    — А шофер такси! Вспомните шофера! — взвился Фэйни. — Нет, ребята, Юджин все правильно заметил. Послушай, ты, давай водись с нами, — обратился он к сыну майора. — Мы все дети одной божьей страны, стало быть, должны держаться друг за друга. Если мы будем вместе, нам никто не страшен. А уж эти французы, — он скорчил презрительную гримасу.
    — Не, — снова сказал Юджин.
    — А чего же ты хочешь? — не выдержал Тэд.
    — Хочу быть один, — сказал Юджин.
    Рой Мэйсон свистнул.
    — Ого, приятель, ты, я вижу, с характером, — сказал он. — Тогда чего же ты испугался? Французских ребят? Тебе это не к лицу. Ты же сын военного! Или, может, старик твой такого же храброго десятка? — добавил он насмешливо.
    Школьники с интересом ждали, что ответит Юджин. Однако вместо ответа тот широко и с удовольствием зевнул.
    Снова наступило томительное молчание. Дэв Ванами ломал голову, придумывая, чем бы еще вызвать Юджина на разговор. К счастью школьников, на лестнице одновременно с разных сторон появились Хомер и Билл Удхауз.
    — Мистер Хомер, майор Гарденер просит вас к себе вместе с вашими питомцами. Да, да, именно вместе. Он так и сказал, — повторил Билл Удхауз в ответ на недоумевающий взгляд Хомера. — Он сказал, что это удивительно кстати и что сам бог послал вас сюда.

МАЙОР ГАРДЕНЕР И ЕГО БЛИЖНИЕ

    Майор Гарденер производил на редкость симпатичное впечатление. Очень бравый, начищенный, с красным лицом, словно только что крепко растертым мохнатым полотенцем, майор всегда держался так, точно позировал для фотоснимка гимнастического общества. Он гордился тем, что представляет собой законченный тип бодрого, преуспевающего американца, и любил повторять, что в нем воплощены национальные черты.
    — Энергия и воля плюс оптимизм, джентльмены! Никогда не теряем бодрости и чувства юмора. Никакой расхлябанности, никакой неврастении… Мы не Европа, мы Америка.
    И он добродушно похохатывал, снисходя к слабостям европейцев. Ему действительно везло в жизни. До войны он ворочал делами крупного агентства по продаже недвижимости. У него был уже солидный счет в банке, он уже переходил в разряд тех дельцов, о которых пишут в «Финансовом вестнике». Женитьба на дочери короля бакалеи окончательно упрочила его положение. В армии ему служилось легко. Он быстро нашел общий язык со своими командирами — такими же дельцами, как и он, и быстро получил повышение. По окончании войны его послали в Германию: договариваться о работе с немецкими специалистами. Поручение было щекотливое и сложное, но Гарденер его выполнил с достаточным тактом, и начальство признало за ним «дипломатические способности». Сам командующий прислал ему благодарность.


    Возвратившись на родину, Гарденер почувствовал, что прежняя деятельность его уже не влечет. К тому же и дела агентства в связи с атомной паникой шли тогда неважно. Кому охота покупать недвижимость, если всюду наглядным доказательством тщеты всего земного висели снимки японского города Хиросима!
    Но вот в Штатах заговорили о подготовке сил в Старом Свете, об участии американцев в политической жизни «освобожденных» европейских стран. Это показалось Гарденеру соблазнительным: ему еще никогда не приходилось по-настоящему делать политику.
    А тут политику делали именно военные.
    Новые цели, новые возможности возникали перед Гарденером.
    Военная форма неизменно присутствовала в его мечтаниях. Нет, не маршальский жезл и не воинская слава, но что-то такое же почетное, блестящее, а главное — выгодное…
    Гарденер снова предложил свои услуги военному руководству. Его встретили приветливо: он был человек проверенный.
    — Мы рассчитываем, майор, на вас, на ваши способности, на ваш, так сказать, дипломатический талант, — сказало Гарденеру «руководство». — Мы создаем в Европе максимальную силу, этого требуют наши собственные интересы…
    Словом, Гарденер должен понять, что нынешняя задача куда сложнее и труднее «горячей» войны. Разместить батарею, расставить орудия и людей и палить по неприятелю сможет каждый рядовой. Вниманию майора предлагались гораздо более важные, а главное — закрытые цели.
    Впервые Гарденер услышал термин «психологическая война». Побороть влияние коммунистов в Европе… Укрепиться там… Упрочить влияние Штатов, в особенности во Франции.
    Гарденер колебался. Ехать в радушный, нарядный, веселый Париж для развлечения — это было бы приятно во всех смыслах. А отправиться в далекий горный городок, в глубь страны, которая ощетинилась, беспрестанно твердила о своей независимости и не слишком приветливо встречала военных из-за океана, ему совсем не улыбалось. Однако майору намекнули, что его кандидатуру выдвинуло большое начальство. Это решило дело.
    На прощанье начальство порекомендовало майору связаться во Франции с неким господином Фонтенаком — политическим деятелем и влиятельным финансистом. По намекам начальства можно было понять, что Фонтенак вполне свой человек, связанный со многими людьми в Штатах делами и личной дружбой. Гарденер подтвердил, что и ему знакомо это имя и что он даже сам кое-какими делами был связан когда-то с господином Пьером Фонтенаком.
    — Тем лучше, — сказало начальство, — значит, если Фонтенак вас попросит о чем-нибудь, вы охотно пойдете ему навстречу, майор. Кажется, на заводах, где он главный акционер, усилилась работа красных… Вполне понятно, что Фонтенак обеспокоен. И потом, чем больше мы будем влиять на ход дел в Европе, тем это будет полезней для нас с вами, майор.
    Весть о том, что предстоит жить в Европе, была встречена в семье у Гарденера с восторгом. Жена Гарденера, особа гренадерского роста, с трубным голосом и энергичными манерами, тотчас объявила, что ей давно уже была известна эта новость: некий потусторонний голос сообщил ей, что она увидит страны Старого Света. Гарденер ничуть не удивился: он знал, что жена увлекается спиритизмом, еще до рождения Юджина окончила курсы спиритов и по всякому поводу совещается с духами.
    — В Париже я познакомлюсь со знаменитым Лавиньером, он введет меня в тамошние клубы, я буду присутствовать на спиритических сеансах, — с упоением перечисляла миссис Гарденер.
    — Но, дорогая, мы будем жить не в Париже! Мы отправимся в маленький провинциальный городок Верней, — пробовал спустить жену на землю майор Гарденер.
    Но энергичная спиритка продолжала твердить свое. Во Франции ей, может быть, удастся, наконец, найти родственную душу, которая поймет все ее запросы. А то в наш ужасный век все стали такими циниками (язвительный взгляд в сторону майора), что подлинно утонченной натуре просто нет места в мире. И миссис Гарденер отправилась сообщить новость своему отпрыску.
    Знакомый нам по предыдущей главе Юджин был на редкость флегматичный и ко всему равнодушный подросток. Отец мечтал сделать из него преуспевающего молодого американца — спортивного, делового, энергичного. Однако Юджин по своему темпераменту никак не подходил к такому идеалу. Он наотрез отказался заниматься каким бы то ни было спортом, учился неохотно и вяло, не проявлял никакой жизнерадостности и увлекался только коллекционированием спичечных коробок. Коллекция коробок заполняла все шкафы и ящики его комнаты. Услышав от матери, что отцу предложили службу во Франции, Юджин, который в эту минуту был занят сортировкой дубликатов своей коллекции, спросил довольно равнодушно:
    — А я поеду?
    — Ну, конечно, мальчик. Ведь я ни за что не согласилась бы ехать без тебя, — нежно отвечала мать. — Тебе будет очень полезно и интересно побывать во Франции, Ю. Ты увидишь Париж — столицу мира. Ты научишься говорить по-французски, как парижанин. Я поведу тебя к знаменитым спиритам.
    Юджин замотал головой.
    — Не хочу к спиритам! Не пойду! Меня там интересуют только коробки Бретани.
    …Так майор Гарденер и его семейство отплыли из Штатов в Европу.

В «РАБОЧЕМ КАБИНЕТЕ»

    А теперь, читатель, последуем за Юджином, Биллом Удхаузом и Хомером с его воспитанниками в номер майора Гарденера, который он торжественно именует «рабочим кабинетом».
    Пока в Вернее строился по последнему слову техники дом для американских офицеров, представляющих некую «миссию», Гарденер с семьей был вынужден жить в местной гостинице. Старая, очень провинциальная гостиница Вернея «Бо сежур» никак не могла соответствовать требовательному и капризному вкусу миссис Гарденер, дочери бакалейного короля. Даже самые лучшие апартаменты гостиницы вызывали ее негодование. Помилуйте, и это Франция! Вместо привычных американских гостиничных номеров с кондиционированным воздухом, ванной, радио и телевидением ее заставляют жить в какой-то конуре с допотопной мебелью, фаянсовым тазом и кувшином для умывания, и даже без радио! На постелях какие-то дурацкие перины, в которых задыхаешься и утопаешь! Все так старо, бедно, изношено!
    Миссис Гарденер беспрестанно что-то требовала и горько жаловалась мужу. Однако хозяин гостиницы, толстый, усатый, добродушный с виду господин Кажу, несмотря на добродушие, был на редкость неподатлив. В ответ на претензии Гарденера господин Кажу только разводил руками и повторял одно и то же: «Я понимаю, господин майор, вы привыкли совсем к другому, но что поделаешь, это не Америка, это Франция». И неизменно добавлял: «Конечно, когда вы вернетесь к себе в Штаты…»
    Господин Кажу не договаривал, что будет, когда майор вернется в Штаты, но Гарденеру каждый раз чудился за этой фразой не то иронический, не то зловещий смысл.
    Когда посетители вошли в номер Гарденера, Хомера невольно поразила старомодность обстановки. Какие-то бархатные столики и креслица с розовыми помпонами, вытертые коврики, мраморный умывальный стол, каких он не видел на своем веку. Все это отнюдь не украшало «деловой кабинет» представителя американской военной администрации.
    Войдя, Юджин тотчас выбрал самое удобное кресло, уселся в него с ногами и перестал обращать внимание на присутствующих. Школьники, раскланявшись, скромно уселись на кушетке у стены.
    В номере, кроме самого майора Гарденера, который показался Хомеру необыкновенно сановитым и важным, находились еще двое: невзрачный военный, капитан Вэрт, которого Гарденер представил как своего помощника и заместителя, и упитанная крупная дама с мужскими манерами, оказавшаяся женой майора.
    Едва Хомер успел поздороваться и ответить на самые обязательные вопросы, вроде того, давно ли все они из Штатов и хорошо ли прошло океанское путешествие, как миссис Гарденер взяла его «на абордаж» и принялась тут же, не переводя дыхания, жаловаться. Она жаловалась решительно на все: на дороговизну жизни во Франции (вообразите, сэр, к духам не подступиться!), на нелюбезность модисток (они даже не желают отвечать!), на недостаток людей с духовными запросами (ни одного спирита за целый месяц, подумайте!), на то, что она принуждена прозябать в этом глухом городишке.
    — Одни рабочие да пастухи! — громогласно восклицала миссис Гарденер. — Каково мне, я вас спрашиваю?
    Майор давно покашливал и шаркал ногами. Наконец, видя, что супругу не уймешь, вступил в разговор:
    — Мистер Хомер, я рад видеть здесь, на чужбине соотечественника…
    — О да! — восторженно подхватила жена. — Это просто замечательно — встретить в чужой стране земляка!
    — Удхауз сказал мне, что вы служили вместе с ним, — продолжал Гарденер.
    — Ах, так вы офицер! — воскликнула миссии Гарденер. — Ну, конечно же! Я давно должна была об этом догадаться по вашей превосходной выправке!
    Майор потерял терпение. К тому же он вдруг увидел угнездившегося в кресле Юджина.
    — Опять залег! — с возмущением пробормотал он. — Ну что прикажете с ним делать? — Он возвысил голос: — Юджин, наконец-то у тебя появились здесь товарищи — твои сверстники. Теперь тебе будет не так скучно. Поди-ка покажи им сад, пока мы разговариваем с мистером Хомером.
    Юджин нехотя повернулся.
    — Не стоит, отец, — сказал он. — Право, не стоит.
    — В чем дело? Почему не стоит? — нахмурился майор.
    Видно было, что его коробит и тон и поза Юджина. Вмешалась миссис Гарденер.
    — Что ты хочешь от мальчика, Энтони? — сказала она раздраженно. — Разве ты не знаешь, что он отказался выходить на здешнюю улицу. Вы видите, джентльмены, — обратилась она к присутствующим, — мальчик просто травмирован местными хулиганами. Когда мы прибыли сюда, здешний сброд устроил вокруг нашей машины целое представление: гримасничал, выкрикивал разные слова…С тех пор Юджин избегает выходить.
    — Ты сильно преувеличиваешь, дорогая, — нахмурился Гарденер. — Конечно, были какие-то субъекты, которые что-то там кричали. Но это еще не повод, чтобы бояться Юджину. — Он обратился к сыну: — Пройди с мальчиками к себе в номер, сыграйте там партию в шахматы или во что-нибудь другое…
    Юджин с явной неохотой покинул кресло и, махнув рукой школьникам, первым вышел из комнаты. За ним последовали питомцы Хомера.
    Гарденер проводил их внимательным взглядом, пот ом повернулся к Хомеру.
    — Капитан Удхауз говорил мне, что вы желали бы снова вернуться в армию, — сказал он, косясь на грузную, обмякшую фигуру учителя математики.
    — Я был бы счастлив опять служить со старыми товарищами, — подобострастно отвечал Хомер. — Кроме того, находиться под руководством такого начальника, как вы, сэр, — это большая удача для каждого офицера…
    — Гм… под моим руководством? — повторил вопросительно Гарденер. — Признайтесь, мистер Хомер, вам в Штатах все представили в розовом свете, внушили, что здесь не жизнь, а вечный праздник! Так?
    Хомер не отвечал, но по его лицу было заметно, что он все воображал себе именно так.
    — Так вот, сэр, вас просто ввели в заблуждение! Вряд ли вы получите здесь удовольствие, — хладнокровно сказал Гарденер. — Газеты в Штатах пишут, что Европа готова сотрудничать с нами, что в скором времени будет создан сильнейший союз, в который войдут все страны нашего блока, что к нам примкнут Ближний и Средний Восток, что Германия пойдет по той дороге, которую укажем ей мы… На самом деле, мягко говоря, это заблуждение, мираж… Мы здесь видим яснее. Германия дружит с Советами, во Франции коммунисты пользуются завидной популярностью. Даже в больших городах очень часто выбирают мэрами коммунистов. Правда, в правительстве еще много людей, связанных всеми своими интересами с нами, но народ… — майор сделал многозначительную паузу. — Мы здесь в трудном положении, мистер Хомер. Верно я говорю, Вэрт? — обратился он к своему невзрачному заместителю. — Вас, сэр, я не спрашиваю, ваша точка зрения, насколько я понимаю, сильно отличается от моей, — бросил он Удхаузу.
    Билл промолчал, будто не к нему обращался начальник.
    — Капитан Удхауз, кажется, всерьез считает, что французы вправе нелюбезно принимать нас. Мы, видите ли, для них нежелательная иноземная сила. — Гарденер явно старался вызвать Удхауза на ответ, но тот упорно отмалчивался.
    — У капитана Удхауза всегда был свой, особый взгляд на вещи, — подхватил Хомер, с жаром бросаясь лягать того, кого покусывал хозяин. — В нашей части он славился как чрезвычайно… э… э… оригинальный человек.
    — Ах, вот как? — снова вмешалась приумолкшая было миссис Гарденер. — Это любопытно! Видимо, с тех пор капитан Удхауз ничуть не изменился. Он все такой же «оригинальный», — она с нескрываемой насмешкой посмотрела на Билла.
    Между тем майор, переглянувшись со своим помощником, обратился к Удхаузу:
    — Капитан, вы, кажется, собирались съездить на Старую Мельницу? Пожалуй, не стоит это откладывать. Прошу вас, отправляйтесь. Проверьте, все ли в порядке, захватите для меня пакет, а когда вернетесь, доложите.
    Билл встал, мельком глянул на присутствующих, чуть дольше задержавшись взглядом на заместителе майора, откозырял и вышел четким шагом.

ХОМЕР ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

    — Уф!.. — с облегчением вздохнула миссис Гарденер. — Наконец-то можно спокойно поговорить! Какой невыносимый субъект!
    — Милая, ты слишком строго судишь о людях — остановил ее Гарденер. — Капитан Удхауз в общем не плохой офицер.
    — А это покажет будущее, — выговорил вдруг Вэрт. — Теперь на свободе побеседуем, Хомер, — обратился он к учителю, отбрасывая официальное обращение «мистер». — Думается, мы должны с вами подружиться.
    Удивленный донельзя таким обращением, Хомер перевел глаза на Вэрта и впервые по-настоящему вгляделся в него. Он увидел лицо, точно смазанное резинкой. Ни одной приметной черты, никакой особенности: ни родинки, ни усов, ни веснушек, ничего такого, что могло бы зацепить глаз, запасть в память. Подобранное, вышколенное, мускулистое тело, но опять-таки ничего приметного, обращающего внимание. Таких лиц, таких фигур тысячи, и обычно они не останавливают на себе даже мимолетного взгляда. Кто-то прошел, кто-то взглянул, а кто — неизвестно. Идеальная внешность для сыщика.
    Да он и был сыщиком, этот человек, прикомандированный к Гарденеру «ввиду сложной обстановки в Европе»! Гарденер отлично понимал, что за помощник прибыл к нему. В анкете Вэрта значилось, что до войны он работал в частном сыскном агентстве, во время войны служил в какой-то секретной разведывательной части, а после войны проходил некую школу в Федеративной Республике Германии. Вэрт знал в совершенстве немецкий язык и говорил на нем с истинно берлинским шиком. Он был почему-то очень сведущ в бактериологии и с педантичной аккуратностью вел все дела и бумаги. От подчиненных он требовал неуклонного соблюдение дисциплины. «Демократизм» Гарденера, который любил рассказывать младшим офицерам анекдоты и иногда шутил с ними, постоянно вызывал едкие замечания Вэрта, и майор всегда ощущал в присутствии своего заместителя некоторую неловкость.
    Официально Вэрт был подчиненным Гарденера, но на деле майор был вынужден выполнять указания капитана. Часто в присутствии Вэрта Гарденер чувствовал себя отсталым, сентиментальным, даже глуповатым. Это его раздражало, лишало веры в себя к обычного оптимизма. В нем росла неприязнь к помощнику, но ссориться с ним открыто он не решался: у Вэрта были, по-видимому, большие связи «в верхах».
    В описываемый день именно Вэрт заинтересовался приездом Хомера и его питомцев и сказал, что учитель мог бы им пригодиться.
    — Но чем же? — спросил Гарденер, пристально глядя на помощника и еще более, чем всегда, удивляясь, как тот похож на нациста. — Чем он может быть полезен нам?
    — Многим, — неопределенно отвечал Вэрт. — Вот вы, сэр, кажется, собирались поместить вашего Юджина в одну из здешних школ. Хомер — профессиональный педагог. Он мог бы осмотреть эти школы, посоветовать вам, которая лучше…
    Гарденер помедлил, соображая, потом кивнул.
    — Отличная мысль. Как это сразу не пришло мне в голову?
    Но тут вмешалась миссис Гарденер.
    — Помилуй, что ты говоришь, Энтони? Отдавать Юджина в здешнюю школу? К чему это? Ты же обещал, что вскоре здесь будет наша американская школа. И чему учить там Юджина? Французскому языку? Так для этого достаточно приходящей учительницы, которую я ему подберу.
    Майору пришлось пообещать, что он не пошлет Юджина в школу без согласия жены. Миссис Гарденер ушла успокоенная. Между тем Вэрт уже беседовал с Хомером.
    — Так, значит, сэр, вы хотели бы работать с нами?
    — Да, сэр, мечтал бы. — Хомер вытянулся и старался принять самый молодцеватый вид.
    — Вы приехали только сегодня?
    — Точно так.
    — С поездом девять сорок? — спрашивал Вэрт.
    — Точно так.
    — Кроме вас, еще кто-нибудь сошел с поезда, или вы, быть может, не заметили?
    Капитан Вэрт спрашивал небрежно, но это не обмануло Хомера. Он понял, что его работа уже началась. И что ему устраивают нечто вроде экзамена.
    — Ну, конечно, заметил, — отозвался он с оживлением. — С нашего поезда, кроме меня и моих мальчиков, сошел священник в сутане и еще какой-то верзила в мятом, как из мешка, костюме…
    — Не припомните ли, Хомер, как выглядел этот верзила? — спросил Вэрт.
    Хомер напряг память.
    — Кажется, немолодой. Лет сорока семи — пятидесяти. Сильно поношенная обувь. Ах, вот что я еще вспомнил! — Хомер расплылся от удовольствия. — У этого типа вместо багажа была старая военная сумка. Я еще подумал на вокзале, что у меня дома осталась такая же…
    Вэрт одобрительно похлопал Хомера по плечу.
    — Отлично, сэр! То, что вы заметили этого верзилу, делает честь вашей наблюдательности.
    Учитель соображал: как, значит, и здесь слежка? Черт возьми, ему вовсе не хочется путаться здесь в авантюры. Правда, он не новичок, у него уже есть большой опыт! Кто, например, вел наблюдение за офицерами в полку? Он, Хомер. А кто помог мистеру Милларду, главному попечителю, обнаружить и разоблачить в школе учителя-коммуниста Ричардсона? Кто получил за это благодарность попечительского совета? Он, Хомер. Да, но то было в родном городе, где Хомер всегда мог найти единомышленников и помощников. А здесь, во Франции, где каждый называет себя патриотом и кричит о независимости своего народа…
    Холодок пополз по спине Хомера.
    Пыльный розовый луч солнца лег на розовый помпон кресла. За окном тоненько звонил велосипедист, веял теплый ветер, парусом надувая занавеску. Где-то очень близко пели дети:
Светлой ночью лунной,
Милый друг Пьерро,
Трогаешь ты струны
Сердца, друг Пьерро…

    Хомер облизал губы. И зачем только ему вздумалось просить работы у этих военных! Но отступить уже не удастся. Вэрт уже вводит его в «обстановку».
    По-видимому, мистер Хомер еще не успел ознакомиться с городом. Нет? Ага, тогда мистер Хомер должен знать: городишко хоть и крохотный, но настоящее осиное гнездо. Здесь очень вредный воздух! Нет, нет, не в смысле климата. Пусть мистер Хомер не понимает все буквально. Люди тут слишком беспокойны: крестьяне, рабочие, молодежь. Все состоят в разных левых организациях. Все крикуны, политиканы, льнут к коммунистам. Крупнейшее предприятие, мистер Хомер, наверное, слышал о нем, — завод «Рапид» — весь заражен этим элементом. И это тем более печально, что заводом интересуются в Штатах. На «Рапиде» постоянно происходят разные демонстрации, забастовки, митинги. То собирают подписи под Пактом Мира, то вдруг начинают разговаривать о колониализме или, что еще хуже, о том, что мы-де в Штатах приглашаем на командные должности бывших гитлеровских генералов и офицеров. В общем распространяют разные вредные слухи, которые могут быть превратно поняты в некоторых кругах. Все это исходит от группы красных. Они натравливают на нас народ, организуют так называемое «общественное мнение». Наша миссия тоже их раздражает. Никогда не знаешь, что они предпримут. Поэтому мы должны держать их все время в орбите нашего зрения. Однако мы здесь слишком заметны, да и военная форма обязывает… Словом, мистеру Хомеру, как педагогу, человеку далекому от всякой военщины, будет легче общаться с местными жителями, не вызывая никаких подозрений…
    Вэрт обратился к Гарденеру:
    — Может быть, вы, сэр, объясните мистеру Хомеру, чего мы от него ждем?
    — Объясняйте вы, — отозвался майор. — У вас это лучше выходит!
    Гарденер давно уже понял, к чему клонится разговор. Конечно, Вэрт начнет сейчас обрабатывать Хомера по поводу Марселины Берто. Недаром он уже целую неделю не дает Гарденеру покоя по поводу этой дамы. Неужели нюх сыщика не обманывает Вэрта, и там, в этой школе, действительно основное ядро коммунистов?!
    А Вэрт между тем говорил Хомеру:
    — Здесь, в городке, существует одна особа — вдова командира франтиреров по имени Берто. У французов во время войны этот Берто прослыл героем. Разумеется, гестапо все-таки изловило его и расстреляло. Жена осталась жива. — Вэрт минуту помедлил. — Так вот, вокруг этой дамы, как нам стало известно, группируются здешние вожаки красных. К тому же и обстановка у нее подходящая: Марселина Берто живет обособленно в горной долине. Там, в этой долине, находится школа-интернат, которой она руководит…
    Хомер довольно невежливо прервал Вэрта:
    — Я что-то не понимаю, сэр. Вы говорите, эта особа — вдова коммуниста, франтирера. И вместе с тем, по вашим словам, ей поручают руководить школой! Как это совместить? Разве здешняя администрация, здешняя полиция не знают, кому они доверили детей? Почему эту вдову вообще держат на свободе?
    Вэрт снисходительно взглянул на учителя.
    — Ах, мистер Хомер, мистер Хомер, до чего же вы отстали! — укоризненно сказал он. — Неужели надо объяснять вам, что мы не в Штатах. Не мерьте здешние порядки нашей меркой. Здесь власти боятся общественного мнения. Арестовать кого-нибудь вот так, просто, здесь нельзя. Подымется целая история. Вот если бы удалось, скажем, узнать и доказать, что Берто в своей школе занимается не уроками, а политикой, противоправительственными заговорами, тогда другое дело. Можно было бы заставить хозяев города принять кое-какие меры против коммунистов. Да и в центре это было бы воспринято как надо. Но нужно доказать, что красные — это реальная угроза. — Он обратился к майору: — Вот почему так удачен приезд мистера Хомера. Он может оказаться для нас бесценным человеком. Ведь он педагог. Как педагог, он может, например, заинтересоваться постановкой воспитания в школе Берто. Школу эту здесь, кстати, зовут Гнездом грачей, — повернулся он к Хомеру. — В Гнездо часто приезжают педагоги из разных стран, так что повышенный интерес мистера Хомера к горной школе никому не покажется удивительным.
    Гарденер помедлил соображая: кажется, у Вэрта все уже детально разработано. В общем идея неплохая! Вот она, «психологическая война», в действии! Он сказал глубокомысленно:
    — Конечно, мистер Хомер может отправиться в Гнездо грачей понаблюдать там за занятиями его обитателей. Это может дать неожиданные результаты. Если удастся закрыть эту школу, мы сможем воспользоваться долиной. Кажется, там есть удобные площадки, да и мы не будем так на виду, как у Старой Мельницы. Мистер Хомер попутно, уже как военный, прикинет, удобно ли для наших целей это место…
    — Простите, как вы назвали эту школу? Гнездо грачей, если не ошибаюсь? — с живостью спросил вдруг Хомер.
    Он чуть не выдал себя радостным восклицанием. О нет, Хомер не так глуп, чтоб сразу выложить офицерам свои козыри. Ведь Вэрт и не подозревает, что каких-нибудь два часа тому назад Хомера приглашали в это Гнездо!
    И Хомер озабоченно сказал:
    — Трудновато будет подыскать предлог, чтобы остаться в этой школе. — Он покачал своей сизой, коротко стриженной головой боксера. — Просто-таки дипломатическое поручение, сэр!
    — Послушайте, Хомер, вы же сами хотели с нами работать! — вкрадчиво напомнил Вэрт.
    — Не знаю, право, не знаю, как это сделать, — повторял Хомер тем же озабоченным тоном. — Пожалуй, неплохо будет затащить в это Гнездо моих мальчиков! — прибавил он, точно осененный внезапной идеей.
    — Вы говорите о ваших питомцах?
    — Да. Возможно, нам всем удастся устроиться в этой школе на несколько дней. Мои мальчики могут перезнакомиться с тамошними школьниками, разузнать у них, чем живет школа, что представляет собой их начальница… Знаете, дети ведь всегда легче сходятся между собой, — говорил Хомер.
    — «Сходятся, сходятся», — сердито передразнил Вэрт. — Вовсе не обязательно, чтобы американские ребята сходились с этими мальчишками и девчонками, которых воспитывают красные в атеизме и в своем духе.
    — Ох, Вэрт, до чего же вам насолили, как видно, красные! — поддел помощника Гарденер.
    — А вы, сэр? Вы их любите? — зло осведомился Вэрт.
    Гарденер усмехнулся:
    — Нет, до любви, конечно, далеко. Но я, например, хочу, чтобы мистер Хомер взял с собой в эту школу Юджина. Во-первых, он побудет со своими сверстниками; а во-вторых, я слышал, что в этом Гнезде все работают физически. Пускай Юджин увидит, как трудятся ребята. Это ему будет полезно!
    — Берегитесь, сэр, чтобы после не раскаяться, — бросил ему Вэрт. — Неизвестно, какие идеи и навыки принесет из Гнезда ваш сын и наследник…
    — Сэр, вам нечего бояться. Ваш сын будет со мной, а я ручаюсь за моих питомцев, — торжественно уверил Гарденера Хомер.

ВЛАДЕЛИЦА ЗАМКА

    — Итак, прочтем еще раз, чтобы твердо запомнить: картина принадлежала моему прадеду де Тюньи и на распродаже его коллекции в Париже в тысяча семьсот сорок восьмом году была продана за четыре тысячи двести ливров Лампереру. Ровно через сто лет наследники Ламперера перепродали картину лорду Эллесмеру. Из коллекции лорда Эллесмера в Бриджуотере картину похитили неизвестные злоумышленники, и в шестидесятых годах прошлого столетия мой дед обнаружил ее у старьевщика на набережной Сены. Мой дед, маркиз де Тюньи, тотчас же приобрел ее и снова поместил в нашу галерею. Ну как, Антуан, складно получается?
    — Лучше быть не может, сударыня. Ей-богу, если бы я не знал, что все это сочинено господином Морвилье, поверил бы, что это чистая правда…
    Антуан, полуслуга, полудоверенный госпожи Фонтенак, ухмыльнулся. Старый, вполне почтенный на вид Антуан вовсе не был мошенником, но его забавляла вся история с картиной. Будет, правда, совсем неплохо одурачить американца: говорят, там у них, за океаном, деньги гребут лопатой. А старая хозяйка, получив неожиданный куш, наверное, уже не станет так жадничать, поедет на курорт лечить ревматизм и, может, захватит с собой и Антуана. И он тоже полечит свои старые кости. Пора, пора ей раскошелиться! А то вон и замок стал как решето: всюду щели и дыры, зимой ветер гуляет по комнатам, и если сесть в кресло — пружины злорадно впиваются в тело, они тоже негодуют на скупость старухи. А как она охает, выдавая гроши на хозяйство! Как твердит без конца: «Боже, какие ужасные расходы! Где взять денег на все это?»
    Антуан мельком глянул на хозяйку. Ради этого американца старуха сегодня принарядилась: вылезла из своего вечно, замызганного халата, облачилась в костюм, перешитый из смокинга покойного мужа, надела даже пожелтевшее жабо из настоящего брюссельского кружева…
    Антуану известна вся подноготная семьи Фонтенак. Например, он знает, что уже давно порядочные люди перестали бывать в замке Фонтенак, потому что покойный хозяин попался на каких-то некрасивых спекуляциях и газеты раззвонили об этом на весь свет. Известно ему, что младший сын дезертировал из армии во время последней войны, а потом его пристрелили где-то свои же. Известно, что старший сын хозяев — Пьер Фонтенак, тот, что теперь такая важная шишка в Париже, был препакостным мальчишкой! Бывало, ловит бабочек только для того, чтобы оторвать им крылья. Давит мух, цыплятам дает в хлебе иголки. А однажды скормил любимой собаке старого хозяина кусок колбасы, где было запрятано стекло. Конечно, стекло разрезало бедняге кишки и она издохла в страшных мучениях. Как стонала бедная собачка! Ну, точь-в-точь как человек. И слезы у нее катились из глаз. А дрянной парень только ухмылялся да повторял: «Не будешь теперь кусаться! Не будешь!»
    Наверно, он и сейчас такой же. А его карьера, его положение в правительстве? Не будь у господина Пьера влиятельных друзей-американцев, не было бы и такой карьеры! Это признает и сама хозяйка Антуана, старая Фонтенак. Недаром она пишет сыну, чтобы он держался за своих друзей. Но еще неизвестно, как повернутся делишки Пьера Фонтенака. Антуан своими ушами слышал, как рабочие «Рапида» клялись, что «свалят» Фонтенака, посчитаются с ним за все притеснения. А здешние рабочие шутить не любят, это народ серьезный. Эх, сказал бы им Антуан словечко, и господин большой политик тотчас же взлетел бы на воздух! Ведь рабочие чистой монетой расплачиваются со всеми «коллабо» — с теми, кто сотрудничал с фашистами. Но, право же, Антуану вовсе не хочется мешаться в политику. Пусть сами между собой разбираются! Вот, например, он сам слышал, как в дни войны хозяйка нашептывала бошам, что все, мол, французские финансисты и старая аристократия возлагают на фюрера огромные надежды. Только, мол, немецкие военные во главе с великим фюрером помогут порядочным людям справиться с коммунистическими крикунами, которые ведут страну к гибели.
    Самый главный бош из гестапо слушал ее, молчал и кивал большой лысой головой. А потом боши начисто сожрали и выпили все, что было в замке, и к утру, даже не простившись с хозяйкой, уехали. Вот тебе и защитники!
    Счастье старухи, что Антуан не из болтливых, а то осталось бы от нее мокрое место, а от замка — кучка золы! Не стали бы люди терпеть «коллабоску».
    — Антуан, где мои очки? Всегда вы их запрятываете так, что и найти невозможно! Хочу прочитать визитную карточку американца и не могу…
    Госпожа Фонтенак до сих пор еще говорила тоном капризной и повелительной красавицы. Впрочем, красавицей она никогда не была. Когда кто-нибудь из приезжих говорил, что в облике старой владелицы замка «видны следы былой красоты», Антуан потихоньку фыркал в кулак. Одни уши чего стоят! Огромные, точно восковые, торчат они из-под седых начесов и придают старухе сходство с летучей мышью.
    — Очки у вас, как всегда, на носу, сударыня, — не очень почтительно отозвался Антуан, подавая хозяйке визитную карточку американца.
    — «Д. Т. Вэрт. О. арт. Вашингтон О. К. просит разрешения госпожи Фонтенак посетить ее в понедельник, в два часа пополудни», — вслух прочла госпожа Фонтенак. — Ну, значит, он хочет купить картину, иначе зачем бы ему приезжать ко мне… Американцы всегда охотятся за такими картинами, пронюхивают, когда кто-нибудь собирается продать шедевр, и уж тут как тут со своими долларами. Баронесса Вальк писала мне, что она продала своего Тинторетто тоже какому-то дяде Сэму. И, кажется, довольно выгодно… — Она обратилась к Антуану: — Что удалось вам узнать, Антуан? Он действительно живет здесь, этот офицер?
    — Да, сударыня, — кивнул Антуан. — Он из тех, что живут в гостинице Кажу. Они заняли весь дом так, что ни одному приезжему и места не осталось. Да еще им строят особняк в самом центре, у мэрии. Ух, и шумел же народ, когда они сюда явились! И долину у Старой Мельницы они тоже заняли. Огородили ее колючей проволокой и теперь что-то там сооружают. Я повстречал в городе старуху Видаль, спросил ее, правда ли, что ее домик на Старой Мельнице снесли, чтоб дать место американцам? Она ничего не ответила, только так на меня глянула, что пропала охота и спрашивать.
    — Так, так… — госпожа Фонтенак с интересом слушала Антуана, обратив к нему восковое ухо.
    Американцы! Сколько их появилось во Франции… И военных и штатских… Вот и госпожа Кассиньоль хвалилась, что у нее в пансионе воспитываются богатые молодые американки. У них там, за океаном, мода на все французское… И с каким рвением они вывозят из Франции все, что считают ценным. Хорошо бы продать им Рембрандта. Если и обнаружится подделка, картина будет уже далеко… Пьер рассказывал, как отлично его принимали в Америке. Он запросто беседовал даже с высшими сенаторами, был в Белом доме. О, Пьер — малый не дурак! Знает, где искать свою выгоду. В этом отношении он пошел в нее, в мать… В последний приезд Пьер сказал: «Пусть немцы, пусть американцы, не все ли равно? Деньги не пахнут! Работать можно со всеми, только не с красными!..»
    Раньше Пьер охотно бывал в Вернее, в своем родовом старом замке. Но с тех пор как рабочие «Рапида» стали коситься на него и даже угрожать, он избегает показываться в здешних местах.
    Госпожа Фонтенак пожевала губами: американцы… американские продукты… яичный порошок, сало, колбаса… Кстати, о продуктах: надо бы съесть чего-нибудь перед приходом этого американца.
    — Антуан, что у нас на завтрак? — томным голосом осведомилась она.
    — Яичко, сударыня, — сказал слуга. — Прикажете всмятку или в мешочек?
    — Всмятку. И… дайте побольше хлеба, — попросила госпожа Фонтенак.
    Пока Антуан приготовлял завтрак, хозяйка замка с волнением думала, удастся или не удастся сбыть американскому любителю искусства фальшивого Рембрандта. Госпожа Фонтенак хорошо помнила, как однажды в замок приехал приглашенный ее супругом известный знаток искусства Родэ и как господин Фонтенак уговаривал его за большую сумму выдать сертификат «Рембрандту».
    — Не могу, господин Фонтенак, это против моей совести, — сказал тогда Родэ. — Мои сертификаты потому и ценятся на весь мир, что я ни разу не выдал фальшивку за настоящее произведение мастера. А ваш Рембрандт — просто дурная копия, произведение досужего мошенника, который хочет обмануть доверие любителей искусства…
    Так Родэ и уехал, не дав сертификата. Вот тогда-то и помог Пьер.
    Рембрандт? Дорогой мамочке нужно засвидетельствовать происхождение этой мазни? Да это очень просто! Пусть мама обратится от его имени к господину Морвилье, управляющему заводом. Это деляга, человек на все руки. А что касается молчаливости — просто клад!
    И господин Морвилье смастерил вполне приличный на вид сертификат, придал ему с помощью различных кислот вид древнего документа, снабдил восковой печатью и размашистой, неразборчивой подписью. Словом, сделал все возможное, чтобы затуманить головы тем, кто не слишком хорошо разбирается в живописи. Вот и год он поставил тысяча шестьсот тридцать седьмой. Вполне почтенный год, когда талант Рембрандта находился в самом расцвете…
    — Завтрак подан, — доложил Антуан.
    Госпожа Фонтенак перешла в столовую — огромную комнату, где даже летом от стен несло сыростью и холодом. В распахнутые окна были видны серые и красные черепичные крыши городка, лежащего внизу, большие каштаны во дворе замка и синеющие горы вдали. Горный ветер шевелил свисающие обрывки шелка, которым некогда были обиты стены столовой. На огромном фарфоровом блюде сиротливо лежало одно-единственное яйцо. Владелица замка схватила со старческой жадностью хлеб, пододвинула солонку и только было взялась за яйцо, как снова вошел Антуан.
    — К вам господин кюре.
    Старуха досадливо сморщилась:
    — Опять к завтраку! Что же мы ему дадим, Антуан?
    — Посидит и так, — проворчал Антуан, который ни за что в жизни не отдал бы второе яйцо, припрятанное для себя, — невелика птица!
    Антуан терпеть не мог кюре Дюшена — частого гостя в замке. Что понадобилось этому чернохвостому? Неспроста он сюда повадился! Уж не вытягивает ли он из старухи деньги на церковь? Эти скряги в конце концов всегда оказываются в ловушке у попов!
    — Но это же неловко, — тянула госпожа Фонтенак. — И потом он увидит мой завтрак и непременно насплетничает начальнице пансиона, что было на столе. Госпожа Кассиньоль может сделать нежелательные выводы…
    — Подумаешь, насплетничает! Начальница небось знает, что к нам даже крысы не ходят, такая ты жила! — пробурчал под нос Антуан и громко заметил: — Можно сказать ему, что вы на диете.
    Госпожа Фонтенак засмеялась мелким старческим смешком, закивала:
    — Отлично придумано, Антуан. Так ему и скажем!

ГОСПОДИН КЮРЕ

    Священник чувствовал себя неловко; пришел в замок во время завтрака. И как это он не сообразил! Разумеется, на угощение он не рассчитывал. Для этого кюре Дюшен слишком хорошо знал скупость своей прихожанки госпожи Фонтенак. Но ставить ее в неловкое положение и, значит, возбуждать ее недовольство священнику очень не хотелось. Поэтому он только после долгих уговоров решился войти в столовую.
    Нет, не деньги семьи Фонтенак интересовали священника. Ему уже давно хотелось получить приход поближе к столице. Здесь, в этом горном районе, приход нищенский. Народ вовсе не богомольный: рабочие, крестьяне, пастухи. У них с господом богом старые счеты и обиды, и с попами они предпочитают не знаться. Остается десяток старых дев-богомолок, девицы из пансиона да еще пара буржуа побогаче, но зато и поскупее, вроде госпожи Фонтенак.
    Вот почему единственной мечтой Дюшена было перевестись из этого медвежьего угла. А для этого могла пригодиться старуха Фонтенак: в Париже у нее влиятельный сын.
    Словом, кюре Дюшен недаром так благостно улыбался и так угодливо кланялся владелице замка.
    — Что нового, господин кюре? — нетерпеливо обратилась к нему хозяйка. — Вы меня оставили на целую неделю без новостей. Я собиралась посылать к вам, чтобы узнать, уж не заболели ли вы? Без вас я живу, как на необитаемом острове: ни слухов, ни вестей…
    — Меня не было, сударыня, в городе, а то вы узнали бы кучу новостей, — ответил кюре, осторожно примащиваясь на кончике ветхого кресла и расправляя складки своей сутаны, точь-в-точь как женщина юбку. — Я, например, всегда смотрю на ваш замок как на центр нашей здешней политической жизни.
    Старая хозяйка издала нечто вроде кудахтанья — звук, означающий удовлетворенный смешок. Священник затронул ее самое чувствительное место. Когда-то, в дни молодости, в доме госпожи Фонтенак в Париже был центр политического кружка, влиявшего на ход событий. В ее салоне подбирались «свои люди» для будущего кабинета. Здесь создавались политические карьеры и подготовлялись падения неугодных кружку людей. Госпожа Фонтенак была душой больших и малых политических интриг. И теперь, хотя прошло больше полувека, старая хозяйка замка не могла примириться с бездеятельным старушечьим существованием. Она все еще воображала, что может влиять на ход политической борьбы. Она жаждала быть в центре событий, собирать в замке политических деятелей, вербовать сторонников своему сыну Пьеру — последнему в роде Фонтенак.
    — Что делается в городе? — старухе хотелось поскорей узнать все сплетни. — Ко мне сюда давно никто не заезжал. Можно подумать, что все в городе вымерли.
    — И вы сильно ошиблись бы, сударыня! — возразил священник. — У нас в городе страсти кипят не меньше, чем в Париже, где я только что побывал.
    Старуха привскочила в кресле.
    — Так вы уже побывали в Париже? Что же вы молчите? Говорите, рассказывайте! Были вы у Пьера, как я просила?
    — Был, сударыня. Господин Фонтенак, по-видимому, в ближайшее время намерен прибыть сюда, к нам. Кажется, это будет в конце месяца. Он принял меня очень приветливо, расспрашивал о городе, о настроениях здешних людей, о том, что говорят мои прихожане… Прихожане, — с горечью повторил священник. — Да разве есть у меня здесь прихожане? Все теперь стали безбожниками! Всюду пропаганда, и листовки, и «Тетради Мира», и сборщики денег на разные конгрессы. Это все отвлекает людей от церкви, от религии. Все занимаются политикой. Даже у нас здесь стало беспокойно. Вспомните только, что делалось, когда приехали американцы… Ах да, кстати, об американцах, — вспомнил он. — Господин Фонтенак просил передать вам, что к нам сюда прибыли его знакомые — американские офицеры. Кажется, одного из них он встречал в Америке. Он просил, если они явятся сюда, в замок, чтобы вы их приняли.
    Старуха оживленно закивала.
    — Знаю, знаю, уже все известно! Как раз сегодня я жду американского офицера. Это по поводу покупки Рембрандта… Какой ловкач Пьер! Вспомнил, что мать собирается продать фамильную картину, и, конечно, рассчитывает на свою часть! — она захихикала.
    Священник смущенно потупился: ему было кое-что известно о «фамильной ценности».
    — Гм… Рембрандт? — протянул он. — Относительно Рембрандта господин Фонтенак ничего не говорил. Просил только передать, чтобы вы приняли американцев как можно любезнее и познакомили бы их с господином Морвилье.
    В дверях показался Антуан.
    — К вам посетители, сударыня, — доложил он.
    Старая хозяйка замка суетливо поправила седые начесы над ушами, разгладила кружевное жабо.
    — Американский офицер! Тот самый! — взволнованно шепнула она.
    Священник приподнялся.
    — Тогда я пойду. Я не хотел бы вам мешать.
    Госпожа Фонтенак его не удерживала: она вся напряглась в нетерпеливом ожидании. Священник направился к двери, но в это время дверь неожиданно резво распахнулась, и вместо ожидаемого капитана Д. Т. Вэрта на пороге появились две тоненькие фигурки в синих комбинезонах: мальчик и девочка. Мальчик, рыжеватый, с живыми смышлеными глазами и огненным вихром на затылке, похожим на перо из головного убора индейца, выступал довольно уверенно и смело. Девочка, светловолосая, некрасивая, близоруко щурилась и робко следовала за мальчиком.
    — Добрый день, — сказал мальчик.
    — Добрый день, — повторила девочка.
    Оба, священник и старая хозяйка, с удивлением уставились на синие фигурки.
    — Э… э… здравствуйте, — ответила, наконец, владелица замка. — Откуда вы, мои милые? И кто вы такие?
    — Мы оттуда, — мальчик неопределенно мотнул головой в сторону окна, и вихор на его голове качнулся.
    — Оттуда? — госпожа Фонтенак недоуменно повела глазами. — С гор или из города?
    — Нет, мы не из города, — сказал мальчик. — Мы из Гнезда.
    Священник взглянул на него с недобрым любопытством.
    — Ага, вот вы, значит, откуда, — сказал он, нахохлившись. — У меня тоже уже побывали ваши грачи.
    — Ну да, мы грачи, — повторил мальчик. — Вон наш дом и школа. Отсюда их хорошо видно. Вон там, в голубом доме с лестницей, мы живем. Пристройка рядом — это наша школа. А вон те маленькие домики — это кухня и коровник. Вон и Толстый Луи виден…
    — Толстый Луи? — все так же недоуменно переспросила хозяйка — Кто это такой?
    — Это огромный дуб во дворе. Мы собираемся под ним по вечерам, — охотно объяснил мальчик. — Говорят, будто Толстому Луи не меньше трехсот лет. Мы написали на наших воротах «Добро пожаловать в грачиное Гнездо!», только отсюда не видно надписи…
    — Ага, так, значит, вы господа узурпаторы? — неприязненно воскликнула старуха. — Так, так. Теперь мне все понятно. — Она повернулась к священнику. — Видите ли, господин кюре, вот эти молодые люди вместе со своей начальницей совершенно незаконно заняли под свою школу принадлежащую мне землю. Вся долина под Волчьим Зубом искони принадлежала семье Фонтенак. И вдруг является какая-то особа с двумя десятками ребят, без церемонии забирает мой старый сарай, который стоит в долине, и совершенно спокойно начинает распоряжаться моей землей. А этот лентяй и лежебока, наш мэр, еще поддерживает ее. Говорят, эта особа, госпожа Берто, происходит из очень почтенной семьи в Лионе. Мне даже говорили, что она дочь одной дамы, которую я некогда знавала, но я этому не верю. Почему-то во время войны эта особа носила другую фамилию, а теперь вдруг оказалось, что она вдова Берто. Этого отчаянного головореза! Конечно, мне все сразу стало понятно: жена такого, как Берто, не должна считаться ни с чем, даже с законом… Но я еще с ней поборюсь, я ни за что не уступлю ей мою землю!
    Священник с досадой слушал эту длинную речь. Уже десяток раз госпожа Фонтенак со всеми подробностями рассказывала ему историю своей тяжбы с Берто.
    Вдруг хозяйка замка что-то вспомнила и сварливо обратилась к грачам:
    — Что вы такое делаете в вашей школе? С самого рассвета у вас стоит невыносимый шум! Из-за этого шума я совершенно не могу спать…
    — Мы строим, — сказал мальчик. — Сначала мы ремонтировали наш сарай, а сейчас, когда выучились хорошо строить, мы строим новый коровник для нашей Белянки. — Видно было, что он прямо раздувается от гордости и желания показать этим двум, кто такие грачи.
    — Ужасный шум, — повторила госпожа Фонтенак, не обращая внимания на слова мальчика. — Ни минуты нет покоя! Я собираюсь жаловаться мэру.
    — Мы скоро кончим, — робким голосом сказала девочка. — Уверяю вас, нам осталось работы на несколько дней. Наши мальчики строят очень быстро…
    — Зачем же вы ко мне пожаловали, господа узурпаторы? — не слишком любезно спросила госпожа Фонтенак.
    Мальчик, не отвечая, принялся расстегивать молнию своего комбинезона и бережно вытаскивать что-то из внутреннего кармана.
    Священник иронически смотрел на его старания.
    — Можешь не доставать, — сказал он мальчику. — Конечно, вы и сюда пришли, чтобы уговорить госпожу Фонтенак подписаться в ваших тетрадках и купить открытки с «голубем мира». Вот, сударыня, — обратился он к госпоже Фонтенак, — они и ко мне приходили со своим подписным листом. Но я не хочу участвовать в затее, которую организовали безбожники и коммунисты… Я за мир, но меня не подобьешь участвовать в организациях красных!
    — Я что-то плохо соображаю, — пробормотала госпожа Фонтенак. — Это, что же, значит, я должна давать деньги для того, чтобы они делали там разную их демократию и революцию?
    — Примерно так, сударыня, — кивнул священник.
    Девочка покраснела.
    — Видишь, Ксавье, я тебе говорила, не следовало нам сюда соваться… — прошептала она.
    Но тут Ксавье резким движением вытащил, наконец, из-за пазухи сложенную вдвое тетрадь, из которой посыпались открытки. Стая белых голубей усеяла комнату.
    Девочка со всех ног кинулась подбирать открытки, в то время как мальчик запальчиво совал под самый нос госпоже Фонтенак тетрадку, на обложке которой старуха увидела отпечатанную таблицу умножения.
    — Это что же такое? Умножение?! — изумилась она.
    — Это «Тетрадь Мира», можете сами убедиться. Вы не смотрите, что здесь таблица умножения… Вот здесь, на этих страницах многие записывали свои мысли и свои мнения. А здесь подписывались и давали деньги и покупали наши открытки. Нам давали и по триста и по пятьсот франков, честное слово. — И Ксавье, развернув тетрадь, тыкал пальцем то в одну, то к другую строчку, стараясь обратить на них внимание старухи.
    — Дай-ка взглянуть, кто и что тут пишет! — Священник нагнулся над тетрадкой. — Ото, как много подписей! Господин Гомье, аптекарь, — пятьсот франков. Булочник Леду — четыреста. Учительница, мадемуазель Венсан, — сто семьдесят. Начальник станции, Фламар, — двести. Гм… знакомые все люди… Давно только я не видел их в церкви… Этот Фламар! Ему давно пора бы подумать о спасении души, а он, видите ли, записался в коммунисты!
    Прищуренные глаза девочки вдруг расширились, блеснули гневом.
    — Дедушка Фламар очень хороший, — сказала она высоким, дрожащим голосом. — И вы про него, пожалуйста, не говорите ничего дурного, господин кюре. Мы носим наши тетрадки и собираем подписи, и мысли, и мнения людей, чтобы все могли договориться. Договориться о том, чтобы на земле было спокойно, чтобы люди больше никогда не воевали… И чтобы все были счастливы. И вы, и мы, и госпожа Фонтенак…
    — Гм… Значит, чтоб и я была счастлива? — глумливо повторила госпожа Фонтенак.
    — Да. И чтоб другие на свете тоже были счастливы, — продолжала девочка. — Знаете, нам очень многие давали свои подписи. Корсиканка собрала уже много денег… Ух, наша Корсиканка умеет говорить с людьми! — с гордостью прибавила она.
    — Корсиканка? — подняла бесцветные брови старуха. — Что это еще за Корсиканка?
    — Это… это прозвище. Так у нас прозвали Клэр Дамьен, нашу подругу. Она у нас в Гнезде «старейшина».
    — «Старейшина»? — усмехнулась госпожа Фонтенак. — Что ж у вас и «совет старейшин» имеется? Как при Директории? — она иронически взглянула на девочку.
    — Нет, у нас не как при Директории, — нехотя объяснила девочка. — У нас свой совет, из грачей, но мы их в шутку прозвали «совет старейшин». В совет входят все наши старшие ребята…
    Священник с любопытством прислушивался.
    — Как фамилия этой вашей «старейшины»? Дамьен? — спросил он. — Она, что же, родственница или однофамилица полковника Дамьена? — Он нагнулся к хозяйке и шепнул: — Это был, конечно, не настоящий полковник, а партизанский.
    Девочка расслышала шепот и покраснела от негодования.
    — Клэр — дочь героя-полковника Дамьена! Ее отца знает вся страна! Он погиб за свободу Франции! — с жаром выкрикнула она.
    Госпожа Фонтенак вскинула руки.
    — Вы только посмотрите на нее! Вот вам и готовый агитатор! — Она обратилась к девочке: — Нет, милочка, здесь тебе не придется произносить твои речи. Советую тебе пойти лучше в церковь, к кюре Дюшену, и помолиться как следует, чтобы бог тебя вразумил и простил. Да и всем вам следует помолиться об отпущении грехов! — возвысила она голос. — Пускай люди возьмутся за ум, иначе это может им дорого обойтись. Возмутительно! Захватывают чужие земли, устраивают на заводах разные стачки и забастовки, требуют, чтобы мы терпели все их безобразия, а потом еще заставляют детей заниматься политикой! И чему только вас обучают в вашей так называемой школе? — повернулась она к мальчику. — Воображаю, какие идеи преподает вам ваша начальница госпожа Берто!
    — Боюсь, я, кажется, явился не вовремя, — произнес вдруг совершенно незнакомый голос, резко выговаривая французские слова.
    Присутствующие разом обернулись. На пороге стоял, наклонив блестящую, точно отполированную, голову, американский офицер.

ПОКУПАТЕЛЬ РЕМБРАНДТА

    — Госпожа Фонтенак, разрешите представиться: капитан Вэрт, к вашим услугам, — офицер легко поклонился.
    Священник ответил ему глубоким поклоном и весь так и засиял улыбками. Мальчик и девочка стали потихоньку подвигаться к двери. Но офицер вдруг обратился к ним:
    — Куда же вы уходите, молодые люди? Ведь вы, я слышал, выполняете общественное, так сказать, поручение? Вот я вижу здесь голубя мира. — Он поднял с пола открытку. — Знакомая птица… Ба, да тут и стихи написаны?.. — Он прочел вслух:
О мир! Прекрасный мир! Тебя изображают
Голубкой чистою и белою как снег.
Пусть тучи неба нам не закрывают,
Война — несчастье страшное для всех.

И те, кто хочет, чтоб была война,
Заслуживают смерти без пощады.
Нет, больше мама плакать не должна!
Нам нужен мир, и нам войны не надо!

Пусть будет мир, чтоб мы всегда могли
Смеяться, петь, играть и веселиться…
Лети, наш клич, во все концы земли,
Чтоб все мы взяться за руки могли
И в хороводе мира закружиться!
[2]

    Офицер читал нараспев, как опытный декламатор, но в его интонациях звучала ирония. Мальчик и девочка закусили губы.
    — Гм… Отличные стихи… Значит, те, кто хочет войны, заслуживают, по мнению автора, «смерти без пощады»? — спросил офицер, кончив чтение. — Кто же этот «беспощадный» стихотворец? А? — обратился он к ребятам.
    — Это… один наш парень, — с усилием выговорил мальчик. — Он еще маленький, но хорошо пишет стихи.
    — Очень, очень интересно! Почему же вы хотите уходить, не выполнив поручения? — продолжал Вэрт, похлопывая себя светлой замшевой перчаткой по брюкам. — Почему вы покидаете эти… мм… гостеприимные стены?
    — Да здесь ничего не дают. Только бранятся. Мы пойдем. — Мальчик пригладил вихор, но он снова воинственно встал у него на макушке.
    Капитан взглянул на священника. Тот смущенно потупился. Капитан взглянул на госпожу Фонтенак, и старуха вдруг почувствовала себя виноватой и безнадежно отсталой.
    — Нет, друзья мои, не торопитесь уходить! — обратился Вэрт к грачам. — Ну-ка, дайте мне вашу тетрадь, юноша! Да чего же вы боитесь? — усмехнулся он, заметив, что мальчик крепко прижал тетрадь к себе и подался к двери. — Давайте вашу тетрадь! Ведь мы тоже хотим подписаться и дать вам денег, — американец уверенным жестом вытянул из рук Ксавье тетрадь. — Гм… посмотрим, посмотрим… «Я стою за мир, потому что я молод. Франсуа Пивер». «Прилагаю при сем сто пятьдесят франков. Это скромная лепта. Но я хочу, чтобы наши дети могли не бояться атомной бомбы. Жюстина Дагобер». Так, так… «Три моих сына участвовали в прошлой войне. Один был убит, другой попал в плен, третий стал калекой. Еще был убит мой брат. Я больше не хочу войн. П. Фламар». А вот женский почерк. Так и есть, это пишет женщина, госпожа Меню, вдова. «Моего мужа не стало во время последней войны. Я осталась одна с четырьмя детьми. Поэтому я стою за мир, я хочу, чтобы у всех было спокойно на сердце…» Очень, очень трогательно! И что же, много таких тетрадок ходит по городу? — обратился Вэрт к Ксавье.
    — Конечно! Многие ребята носят такие тетради! — с гордостью воскликнул мальчик, не обращая внимания на предупреждающий знак, который сделала ему девочка. — У нас все, кто постарше, собирают подписи и деньги.
    Капитан Вэрт зорко глянул на хозяйку замка.
    — Я вижу, здесь, в этой тетради, имена многих почтенных граждан вашего города, — сказал он внушительно. — По-моему, сударыня, вам тоже следовало бы подписаться и дать этим милым детям некоторую сумму.
    Он вынул из нагрудного кармана автоматическую ручку и передал госпоже Фонтенак. Та, действуя точно под влиянием гипноза, послушно взяла ручку и вывела на клетчатой странице дрожащими старческими каракулями свое имя. Поставив точку, она начала судорожно рыться в потертой сумочке, лежавшей тут же на кресле. Но сколько бы она ни рылась, в сумке все равно не было денег. Госпожа Фонтенак хорошо это знала и только хотела оттянуть время, чтобы как-нибудь собраться с мыслями.
    — Антуан! — вскричала она, наконец, жалобно. — Антуан, где мой кошелек?
    По-видимому, Вэрту была уже известна болезненная скупость госпожи Фонтенак, потому что он спокойно остановил руку, потянувшуюся к звонку, и сказал:
    — Не стоит вызывать слугу, сударыня. Я охотно ссужу вам необходимую сумму… Сколько вы хотели бы пожертвовать?
    — Сколько? — тупо повторила госпожа Фонтенак, все еще находясь в некоем трансе.
    — Да, да, сколько же? — нетерпеливо повторил Вэрт. — Мой бумажник к вашим услугам.
    — Сто франков, — наконец выговорила старуха. — Сто франков! — повторила она, махнув в пространство рукой.
    Порозовев от волнения, мальчик и девочка следили за тем, как американец вынимал из бумажника деньги. Ксавье, шевеля губами, пересчитал их. Потом он аккуратно сложил бумажки, засунул их в тетрадь и снова запрятал ее за пазуху. Поклонясь, грачи собирались уже уходить, как вдруг американец снов подозвал их к себе.
    — А кто вас послал, друзья, с этой «Тетрадью Мира»? — спросил он, положив руку на плечо мальчика.
    — Кто? Ребята, конечно, — сказал мальчик. — Старшие грачи, — пояснил он, как будто американец непременно должен был знать, кто такие грачи.
    Вэрт сделал недоумевающее лицо. Тогда вмешалась госпожа Фонтенак.
    — Эго у них здесь, в горах, такая школа. Они зовут ее Гнездом грачей, — пояснила она и тут же добавила: — Они построили ее на моей земле совершенно незаконно…
    Но офицер не обратил внимания на ее жалобу.
    — Школа в горах! — воскликнул он. — Это очень, очень интересно! Мы мечтаем о такой школе для наших американских ребят… Надо сказать об этой школе моему командиру майору Гарденеру. С ним приехал сын, который, как бы это сказать… ну, тяжеловат на подъем, что ли… И несколько ленив. Такая горная школа могла бы снять с него излишек жира, сделала бы его более деятельным, энергичным… Школа в горах! — повторил, он с энтузиазмом. — Надо будет побывать в вашей школе, друзья мои!
    Священник принялся вдруг так энергично подмигивать офицеру, что Вэрт перенес все свое внимание на него.
    Воспользовавшись этим, Ксавье дернул девочку за рукав, и ребята выскользнули из комнаты.
    Госпожа Фонтенак в это время с горестью думала: если американец и купит Рембрандта, то уж, конечно, вычтет сто франков. Сто франков! На эти деньги можно купить булочек и немного зелени… Старуха вздрогнула от жадности и со злобой взглянула на американца: это он во всем виноват! Это по его милости она выбросила сто франков! И кому же: тем, которые ей так ненавистны!


    — Что за знаки вы мне подавали, господин кюре? — спросил между тем Вэрт священника.
    — Сэр, вы ни в коем случае не должны отдавать сына вашего командира в эту школу! — взволнован но воскликнул священник. — Это просто безумие!
    — Безумие? Почему? Объясните.
    — Но ведь в этой школе дети без роду, без племени. Родители их неизвестны, — с жаром начал священник. — Воспитание им дается самое грубое. Внушаются материалистические идеи, дети отвращаются от церкви, от религии. И что удивительного! Ведь этой школой руководит Марселина Берто! Вы ее не знаете, сэр, но нам-то она хорошо известна! Это вдова партизанского командира, особа, которую я за все время ни разу не видел в церкви. Конечно, она коммунистка. Это она, ручаюсь вам головой, послала детей собирать подписи и пожертвования. А раньше они бегали по всему городу и собирали подписи под воззванием Москвы, которое они называли Стокгольмским и о котором вы, разумеется, слышали. Им это прошло безнаказанно, потому что, видите ли, это дети, а дети не ведают, что творят… Но поверьте мне, сэр, эти дети, — священник сделал ударение на слово «эти», — отлично знают, что творят!..
    — Гм… это интересно, — сказал американец. — Это весьма интересно! Благодарю вас, святой отец, за сообщение. Учту. — И с безмятежным видом он принялся обрезать ножичком толстую сигару, затем прикурил ее от серебряной зажигалки и прошелся по комнате, брезгливо высматривая наименее ветхое и засаленное кресло. Наконец выбрал и уселся, выставив на середину комнаты ноги в начищенных ботинках.
    «Никакого воспитания, — решила про себя госпожа Фонтенак. — Но когда, когда же он заговорит о Рембрандте?» Она не выдержала:
    — Итак, вас привел ко мне, если не ошибаюсь, интерес к искусству?
    Американец вынул изо рта сигару.
    — Интерес… к чему? — изумленно переспросил он.
    — Вероятно, вы, как все ваши соотечественники, коллекционируете картины и предметы искусства. И пожаловали в замок посмотреть знаменитую картину Рембрандта, — любезно объяснила госпожа Фонтенак. — Эта картина принадлежит моему семейству уже почти двести лет. Но теперь, в силу сложившихся обстоятельств, я вынуждена с ней расстаться…
    «Ага, вот оно что! Ну ладно, будем подыгрывать старухе. Не все ли равно, под каким предлогом завязывать здесь связи», — подумал Вэрт. Он сказал:
    — Вы совершенно правы, я именно интересуюсь живописью. И именно… мм… этим самым… Рембрандтом…
    — Тогда прошу вас в галерею, — пригласила госпожа Фонтенак, с трудом приподымаясь с кресла, которое цеплялось за нее всеми своими пружинами. «Боже, только бы он не оказался знатоком, только бы не заметил подделки! Прошу тебя, боже!» — молилась она про себя.
    Владелица замка могла не бояться: Вэрт отнюдь не был знатоком искусства.
    В сопровождении священника они прошли в так называемую картинную галерею — длинную темную комнату в уцелевшем от бомбежек крыле замка. По стенам галереи были скупо развешаны сомнительные копии с известных картин или просто литографии, которые из тщеславия собирал покойный господин Фонтенак. Старая хозяйка останавливалась и величественно указывала на полотна, произнося время от времени:
    — Веласкес! А это Веронезе… А это, вы, разумеется, уже угадали, Тинторетто.
    — Ага. Так! Изумительно! Превосходно! — механически отзывался Вэрт, обходя военным шагом галерею.
    Наконец старуха остановилась у занавешенной зеленым коленкором картины.
    — Прошу вас, господин кюре, откиньте занавеску, — томным голосом произнесла она. — Такое сокровище необходимо беречь от влияния слишком сильного света, — добавила она, повернувшись к Вэрту.
    Священник отдернул занавеску, и перед американцем открылось черное полотно, на котором только с величайшим трудом можно было разглядеть какие-то силуэты.
    — Вот он, Рембрандт! — старая хозяйка от волнения еле держалась на ногах. «А что, если этот янки сейчас отрубит: „Какая гнусная мазня! Не втирайте мне очки, старуха!“ — и уйдет, хлопнув дверью?»
    К удивлению и величайшей радости госпожи Фонтенак, ничего такого не случилось. Вэрт твердо помнил, что перед великими произведениями искусства следует хранить благоговейное молчание. Поэтому он стоял очень долго молча перед черным пятном в золотой раме.
    — М-могучая картина, — промычал он, наконец, с трудом подобрав подходящее случаю выражение и пряча зевок.
    У госпожи Фонтенак отлегло от сердца. «Не заметил! Не заметил!» — пело и ликовало все ее ветхое существо.
    Она совсем осмелела и даже потребовала, чтобы священник открыл ставни. Скрипя на ржавых петлях, отворились потемневшие от времени створки. В мутное, много лет не мытое окно слабо проник солнечный свет.
    — Откройте и окно, господин кюре, — попросила госпожа Фонтенак.
    Священник с трудом распахнул скрипучую раму, и в галерею хлынул напоенный запахом жимолости и винограда ветер. Старуха, дрожа, протянула капитану бумагу, сфабрикованную Морвилье.
    — Взгляните, вот сертификат…
    — Ага, очень хорошо… — американец повертел бумагу в руках. — Все в совершенном порядке!
    — Мой сын, господин Пьер Фонтенак, считает, что картина — настоящая жемчужина. Он большой знаток живописи…
    — Я имел удовольствие встречаться с вашим сыном в Штатах и в Париже, — прервал Вэрт госпожу Фонтенак. Сонливость его как рукой сняло. — Ваш сын, сударыня, из тех людей, которые понимают, что будущее Франции в большой мере зависит от контакта с нами.
    — О, как это справедливо! — вставил кюре Дюшен.
    Вэрт мельком глянул на него.
    — Господин Фонтенак сообщил, что вы здесь всех знаете, сударыня, и могли бы разъяснить нам кое-что, познакомить с некоторыми нужными людьми.
    — О, такая старая, беспомощная женщина, как я… — начала госпожа Фонтенак.
    Вэрт снисходительно прервал ее:
    — Что вы, что вы, сударыня! Вы еще вполне… Словом, ваш сын рекомендовал посетить вас, посоветоваться… Мы уже присмотрелись к вашему городку. Должен заметить, что вы, исконные жители и местное руководство, очень распустили здешний народ. Левые забрали у вас слишком большую власть. Встреча, которую нам здесь устроили…
    — Возмутительно! — воскликнул кюре Дюшен. — Я был просто в ужасе! Я так негодовал!
    — А кто виноват? — повернулся к нему Вэрт. — Вы! Вы, святой отец! В этом есть большая доля и вашей вины. Пастырь ведет свое стадо туда, куда хочет. Так, кажется, сказано в священном писании?
    Хотя в священном писании было сказано не совсем так, кюре Дюшен не осмелился поправить офицера, и тот продолжал:
    — Вы могли бы воздействовать на ваших прихожан! Объясняйте людям, повторяйте им каждый божий день: мы пришли сюда как первые помощники и друзья. Мы хотим французам только добра! Такими проповедями вы значительно ослабили бы влияние красных. Понятно вам? — Вэрт игриво подтолкнул Дюшена. — Ну же, будьте нашим союзником, господин кюре! Ведь не в ваших интересах потворствовать красным, не так ли?
    — Я понимаю, сэр. Я сделаю все, что в моих силах… — смущенно отозвался кюре Дюшен.
    Вэрт снова обратился к хозяйке замка:
    — Господин Фонтенак очень обеспокоен. По слухам, здешние рабочие собираются послать протест премьер-министру и в палату, требовать смещения господина Фонтенака, его отставки. Кроме того, они, кажется, выставили наглые требования — вернуть на завод уволенных, повысить оплату.
    — Да, да, знаю, — кивнула старуха. Она преобразилась. Дряблые щеки ее покраснели, глаза загорелись, сгорбленная спина выпрямилась. О, еще будет в ее жизни большая игра! Недаром явилась такая сильная поддержка!
    Священник поспешил вмешаться.
    — Это все красные, сэр. Есть у них некий Жером Кюньо, монтажник по профессии, бывший командир группы франтиреров. Он у них здесь и пророк, и вожак, и главный советчик по всем вопросам. Как на заводе беспорядки или в городе демонстрация — ищи Жерома Кюньо. Однажды я попробовал поговорить с ним о религии, так он меня попросту высмеял: «Рабочему человеку это не по карману», — вот что он мне ответил. Я даже избегаю с тех пор заходить в тот район, где он живет.
    Вэрт кивнул.
    — Я уже взял его на заметку. По-видимому, этот Кюньо из крупных работников. Он только что вернулся из Парижа. — Вэрт попыхтел сигарой. — А имена тех, кто давал деньги на этого «голубя мира», я тоже запомнил. Эта тетрадь с подписями, она у меня в мозгу просто отпечаталась, — и он самодовольно похлопал себя по голове.
    Госпожа Фонтенак слушала Вэрта с восторгом: вот, наконец, те твердые руки, на которые она надеялась!
    — О, если бы вы только могли вообразить, господин капитан, сколько мы, настоящие французы, терпим от этих красных! Митинги, демонстрации! То нет воды, то нет транспорта. Они постоянно бастуют. Они хотят забрать Францию в свои руки… Конечно, у себя в Штатах бы этого не знаете…
    — Ошибаетесь, сударыня, — перебил ее с усмешкой Вэрт. — У нас они тоже пытаются вмешиваться в политику, но мы их обуздываем. И неплохо! А вам я советую до поры до времени поддерживать с ними отношения и даже при случае не жалеть для этого ста франков.
    Кюре Дюшен так и засиял улыбками.
    — Маскировка, да? — он понизил голос, как заговорщик.
    — Вижу, господин кюре, вы сразу улавливаете суть, — Вэрт кивнул, словно учитель, поощряющий понятливого ученика. — Так вот, сударыня, я хотел бы встретиться при вашем содействии кое с кем из ваших знакомых.
    — Из моих знакомых? — повторила госпожа Фонтенак. — Но у меня бывает только несколько старых друзей. Начальница пансиона госпожа Кассиньоль, господин Морвилье.
    — Именно с господином Морвилье я и хотел бы познакомиться, — перебил ее Вэрт. — Господин Фонтенак сказал, что постарается быть здесь в конце месяца. Так вот хотелось бы, чтобы здесь, в замке, мы могли…
    У самого своего лица старая хозяйка увидела глаза Вэрта — светлые, острые, ледяные. И снова госпожа Фонтенак явственно ощутила знакомый запах: запах политических интриг, тайных сговоров! Как давно ее старый нос не обонял этого запаха и как страстно она его любила!
    — Ну, конечно, — сказала она, трепеща от восторга. — Мой дом к вашим услугам, сэр. К счастью, мы живем далеко от города, на отлете. Слуг никаких, кроме Антуана, который душой и телом предан моему семейству.
    — Отлично! — Вэрт щелкнул каблуками, откланиваясь. — Итак, до ближайшего свидания.
    Кюре, почтительно пожимая руку офицеру, сказал напыщенно:
    — В вашем прибытии сюда виден небесный промысел, сэр.
    — Вы просто трогательны, отец мой! — отозвался Вэрт.
    Только когда Вэрт вышел из галереи и во дворе послышался гудок отъезжающего автомобиля, госпожа Фонтенак вспомнила о Рембрандте, который так и остался некупленным.
    — Сколько же он дал вам за картину? — спросил Антуан, появившийся тотчас по уходе американца.
    — Ах, Антуан, не спрашивайте, я ничего не могу вам сказать, — вздохнула старуха.

ХЕРУВИМ И ТОЧИЛЬЩИК

    По выщербленной, поросшей травой замковой лестнице, украшенной статуями, у которых не хватало то рук., то голов, то носов, Ксавье и Витамин спускались во двор. Оба были хмуры, недовольны. Девочка пугливо косилась на запыленные окна замка, как будто боялась, что за ними вот-вот снарядят погоню. Она даже ускорила шаги и принялась перескакивать через две ступеньки, чтобы поскорей выбраться из этого неприветливого жилья. Очутившись на предпоследней площадке, она оглянулась, убедилась, что никто их не преследует, и, дождавшись мальчика, отчаянно зашептала:
    — Что ты наделал, Ксавье? Ах, что ты наделал! Зачем ты показал тетрадь? Помнишь, ребята предупреждали нас… Я тебе говорила, не надо сюда ходить! Почему ты меня не послушал? Ах, почему?
    — Да я ему не давал тетрадь! Он просто вытянул ее у меня из рук! — взволнованно оправдывался Ксавье. — И кто знал, что так выйдет? Я ведь думал, нам здесь хорошо дадут, старуха раскошелится, и мы принесем больше, чем Клэр…
    — Ах, Ксавье, я очень боюсь! Что-то здесь есть такое… Я не могу сказать что, но я чувствую какой-то подвох. Этот американский офицер, старуха и священник… Почему они сначала кричали на нас, а потом дали денег? А помнишь ты, как американец читал тетрадь?
    Ксавье и сам досадовал на себя. Однако ему во что бы то ни стало хотелось успокоиться и успокоить свою маленькую подругу. Он похлопал себя по груди, там, где у него лежали собранные деньги.
    — Ладно, Витамин, что сделано, то сделано, и нечего разводить панику. Тебе всегда чудятся разные страхи! В конце концов важно одно: они дали нам сто франков, и ребята наверняка скажут нам спасибо! — И Ксавье ухарски съехал по мраморным перилам.
    Но девочка, по прозвищу Витамин, продолжала смутно тревожиться.
    В Гнезде давным-давно позабыли настоящее имя Витамин. Прозвище, данное ей за любовь к растениям, накрепко приросло к ней. Странная это была девочка. Застенчивая, некрасивая, с прямыми светлыми волосами, которые были для нее причиной постоянной грусти: она так мечтала о длинных вьющихся волосах! И потом эта вечная мысль о собственной ненужности и никчемности.
    — Я такая никчемушная. Я никому-никому не нужна и не буду нужна никогда, — часто повторяла она, когда ей что-нибудь не удавалось.
    — Чепуха! Ты нужна мне, Матери, всем нам, — пробовала убедить ее Клэр — ближайший ее друг.
    В ответ Витамин только безнадежно качала головой.
    Но иногда что-то загоралось в девочке, свет разливался по ее бесцветному личику. И Витамин вдруг начинала говорить окрепшим звонким голосом, у нее находились какие-то необычные слова, необычные мысли. Это бывало, когда что-нибудь глубоко трогало ее, касалось ее друзей, Матери, Гнезда.
    — Я вот думаю, не зайти ли нам еще к Леклеру, — сказал Ксавье с подчеркнутой беспечностью. — Его ферма как раз по дороге. Вдруг возьмет и тоже отвалит пару сотен?
    Витамин замахала руками.
    — Что ты, что ты, Ксавье! — торопливо заговорила она. — Ты просто сошел с ума! Идти к Леклеру?! К этому спекулянту? Клэр говорила, чтобы мы к таким и не совались! Мать слышала, как Леклер в мэрии прямо из себя выходил, когда пошла речь о Конгрессе Мира.
    — Клэр хорошо нас отговаривать, когда она собрала больше всех! — упрямо возразил Ксавье. — А я все-таки к нему проберусь!..
    Он остановился на нижней площадке, с которой открывался вид на широкий, заросший травой двор, бывший некогда парадным въездом в замок. Посреди двора, на месте пышного когда-то цветника, густо разрослись крапива, лопух и мать-и-мачеха. Ксавье полез за пазуху.
    — Знаешь, давай сосчитаем, сколько мы всего собрали, — предложил он, присаживаясь на ступеньку. — Вдруг мы набрали даже больше, чем Клэр, и ей теперь не придется задирать нос перед нами.
    — Как ты нехорошо говоришь о Клэр, — упрекнула Витамин. — Она никогда не задирает носа… И потом ведь мы помним, сколько у нас денег. Пойдем лучше поскорей домой, а то Мать будет тревожиться. И нам непременно нужно будет рассказать, что мы заходили в замок. Мне кажется, нашим это не понравится…
    — Сейчас, сейчас пойдем, вот только сосчитаю деньги, — не сдавался Ксавье. Он вытащил из-за пазухи довольно объемистую пачку денег и торжествующе потряс ею перед девочкой: — Гляди, сколько! — Потом, послюнявив палец, как это обычно делал булочник Гомье, он принялся вслух пересчитывать купюры: — Сто, сто пятьдесят, сто семьдесят пять…
    И вдруг из открытого окна картинной галереи до Ксавье донеслось:
    — …Есть у них некий Жером Кюньо, монтажник по профессии, бывший командир группы франтиреров. Он у них здесь и пророк, и вожак, и главный советчик по всем вопросам. Как на заводе беспорядки или в городе демонстрация — ищи Жерома Кюньо…
    Ксавье вскочил и крепко схватил Витамин за руку.
    — Тс… — шепнул он. — Слушай…
    Оба грача прижались к стене, стараясь не проронить ни слова. Ни Ксавье, ни Витамин в это мгновение не думали, что может случиться с ними, если один из разговаривающих выглянет в окно и увидит притаившиеся синие фигурки. Мальчик и девочка понимали одно: они присутствуют при разговоре, который важен не только для Жерома Кюньо, но и для всех остальных его друзей.
    Они слышали, как американец назвал Кюньо крупным работником, как похвалился, что запомнил имена, записанные в «Тетради Мира». И он, он, Ксавье, дал ему тетрадь! Мальчик до крови закусил губу.
    Но вот до грачей донеслись прощальные слова Вэрта. Ксавье опрометью кинулся вниз по лестнице, таща за собой Витамин.
    — Скорей! Бежим, пока они не вышли!..
    Грачи кубарем скатились по последнему пролету лестницы и в одно мгновение пересекли двор. Вот они миновали низенький, крытый черепицей и заросший плющом домик привратника, в котором теперь никто не жил, и бегом пустились вверх по тропинке, затейливо петлявшей между виноградниками.
    А природа, как нарочно, была так хороша, такое чистое и светлое стояло утро, что немыслимо было представить себе, будто существуют на свете заговоры, враги и черные, злые дела. Сквозь голубую дымку впереди проступали вершины гор. На Волчьем Зубе таяло зацепившееся за гребень розовое облачко. Справа и слева тянулись каменные изгороди виноградников, и в трещинах между камнями сверкали, как зеленые молнии, ящерицы. Виноградные гроздья только еще наливались соком, но уже гудели над лозами пчелы, и казалось, что кто-то беспрерывно тянет на виолончели одну и ту же басовую ноту.
    — Эх, нам бы сейчас нашу «Последнюю надежду», — пробормотал, отдуваясь, Ксавье. — Она бы живо нас домчала!
    Внезапно там, где тропинка делала крутой поворот, из-за виноградных лоз вынырнул церковный служка в черной сутане и круглой бархатной шапочке. Из-под шапочки на грачей смотрели невиннейшие незабудковые глаза, обрамленные тонкими, точно подведенными, шнурочками бровей. Розовые губки, пухлые и скромно поджатые, были сложены, как для молитвы.
    Столкнувшись так неожиданно с бегущими грачами, служка вдруг преобразился. Куда девалась застенчивая улыбка и безмятежность взора! Розовые губки вмиг сложились в насмешливую гримасу. Служка растопырил руки и встал так, что грачи поневоле должны были остановиться.
    Ксавье мигом занял боевую позицию: где бы ни встречались грачи с учениками иезуитской коллегии, сейчас же начиналась драка. Как, почему, с чего началась эта «вековая» вражда, никто теперь не смог бы сказать ни в Гнезде, ни в коллегии. Известно было только, что вражда непримирима и что ученики обеих школ дали клятву вести войну до победного конца. Сейчас Херувиму, одному из лучших, примернейших учеников иезуитской коллегии, не терпелось отомстить Ксавье за недавно полученную им трепку.
    — Куда вы так торопитесь, попрошайки? — начал Херувим насмешливо. — Опять, видно, ходили клянчить на своего «голубя мира»? А сами, конечно, прикарманили птичкины денежки? Так?
    — Пусти! Как ты смеешь? Нам некогда слушать твои гадости! Слышишь, Ксавье, что он говорит? — пыталась спихнуть Херувима с дороги Витамин.
    — Собака лает, ветер носит, — хладнокровно отозвался Ксавье, напирая на Херувима с другой стороны. — Наш красавчик Анж о себе говорит. Это он ходит во время обедни с подносом, собирает у прихожан деньги на церковь, а сам слизывает с подноса и серебро и бумажки. Лолота сама видела, как у него к языку приклеилась монета. Знал бы об этом кюре, живо прогнал бы своего любимчика!
    — Врет твоя Лолота, — воскликнул Херувим, бледнея. — Все вы там, в вашем Гнезде, лгуны и сплетники!
    Вихор Ксавье воинственно закачался.
    — А ну, повтори, что ты сказал?
    — Ксавье, не связывайся с ним, нам нужно торопиться, — с отчаянием взывала Витамин.
    — И повторю! И повторю! Лгуны! Безбожники! — визжал Херувим. — Вот подождите, доберутся до вас, «бесстрашные борцы за мир»! Покажут вам, как бегать с красными знаменами.
    — Сию минуту заткни свой грязный рот! — Ксавье сжал кулаки.
    — А… а-а-а… Убивают! — завопил вдруг Анж и, к удивлению грачей, повалился на землю и принялся кататься в пыли, немилосердно трепля свои кудри и царапая лицо. — На помощь! Убивают!
    — Эй, что тут такое делается? — раздался вдруг сердитый окрик, и из-за каменной ограды появился толстяк в широкополой шляпе, надвинутой на лоб. — Кто это тебя так? — продолжал он, тяжело переваливаясь через ограду и нагибаясь над лежащим в пыли Херувимом. — Это ты, рыжий, обижаешь маленького Анжа? — обратился он к Ксавье. — Анжа, который мухи не обидит? За что ты на него накинулся, скажи, пожалуйста?
    — Он вам не скажет, господин Леклер, ни за что не скажет, — застонал Херувим, все еще лежа на земле. — Эти грачи нас, всех учеников коллегии, ненавидят, всюду подкарауливают. И все за то, что мы выводим их на чистую воду! Вот и сейчас этот парень набросился на меня потому, что я посмел ему перечить…
    — А что он болтал? — нетерпеливо спросил Леклер.
    Анж приподнялся, охая и делая вид, что утирает заплаканные глаза, и бросил исподтишка на Ксавье злобный взгляд.
    — Болтал то, о чем все заречные болтают, — начал он. — Что пора завести справедливое правительство, что бога нет и незачем ходить в церковь, что слишком много у нас здесь развелось богатеев… Про вас тоже говорил, господин Леклер. будто вы, господин Леклер, скупаете у здешних крестьян за гроши все вино с их виноградников, а потом перепродаете его народу в десять раз дороже…
    — Какой лгун! — прозвенел возмущенный голосок Витамин. — Какой бессовестный лгун!
    Но Леклер ее не слушал. Как только Анж упомянул о его спекуляциях, он взбесился.
    — Так, так, — сказал он, кипя злобой, — значит, и мои дела мозолят им глаза? Опять начинается эта проклятая болтовня? Я эту болтовню знаю, слышал… Значит, вам это внушают в вашей школе, парень? Надо будет поинтересоваться вашими руководителями, кто они такие! Пора прекратить эту пропаганду!.. Мы сумеем с вами справиться, не беспокойся! Передай это всем своим, маленький негодяй! — И Леклер погрозил Ксавье кулаком.
    — Эй, господин Леклер, что это вы так раскипятились? — раздался вдруг откуда-то сверху насмешливый голос.
    На серых камнях ограды стоял хрупкий маленький человечек, согнувшийся под тяжестью точильных камней. Шея его покраснела, лоб был покрыт крупными каплями пота: видно, нелегко далась ему горная дорожка. Человек был очень некрасив, почти уродлив. У него была непомерно большая голова, сидящая на сутулых плечах, толстые губы и маленькие глазки, глубоко запрятанные под огромным, нависающим лбом. Не сразу можно было разглядеть, что толстые губы выражают доброту, что маленькие глазки притягивают к себе выражением доброжелательства и живого сочувствия. Точильщика Жана, несмотря на его уродливость, любили, знали и уважали люди всей округи. Когда его певучий голос раздавался на улицах или у ворот ферм: «Точи-ить ножи… Пилы направля-ять…» — люди, как бы ни были они заняты, тотчас же отрывались от своих дел, чтобы перекинуться несколькими словами с Жаном Точильщиком. Говорить с ним было всегда интересно. Он был живой газетой городка: всегда знал все местные новости. Знал Жан, сын или дочь родились у аптекаря Гомье и хорошо ли прошли роды у его жены, куда едет учиться бакалавр Леду, за кого помолвлена старшая дочь Виллонов. Но, помимо всех этих мелочей, Точильщик знал многое другое, гораздо более важное.
    …Едва оккупанты заняли городок, многие жители ушли в подполье и к партизанам. Тогда и начал свою работу Точильщик Жан. С раннего утра раздавался его крик: «Точи-ить но-жи, пилы прави-ить!» Его точильные камни вертелись и жужжали то у казарм, то возле фашистского штаба, то у аэродрома, который построили немцы. Долго не могли догадаться фашисты, откуда так точно знают бойцы Сопротивления, в котором часу поедет по горному шоссе штабная машина, в какой именно кабинет гестапо нужно бросить бомбу и под какой эшелон подложить взрывчатку.
    «Точи-ить ножи, но-жницы!» — пел маленький человечек, пробираясь по дальним горным склонам и деревушкам. И на эту песенку выходили люди, перекидывались с Жаном несколькими словами и снова исчезали в зеленых зарослях или за каменистой грядой.
    И все-таки Жана выследили. Взбешенные, что не догадались раньше, кто служит партизанам разведчиком, гестаповцы разбили на куски точильную машинку, а самого Точильщика приговорили к смерти. Его должны были повесить ночью во дворе городской тюрьмы — по преданию, бывшего замка Синей Бороды. И вдруг командование фашистов получило сведения, что именно в эту ночь будет произведено нападение на эшелон с боеприпасами, который прибывал из Германии. Главные силы фашистов были брошены на охрану железнодорожных путей.
    Действительно, ночью послышалась стрельба, возле станции начали рваться гранаты, немецкие автоматчики в темноте в кого-то стреляли, кого-то ловили, тушили неизвестно кем подожженную водокачку. А в это время во дворе тюрьмы тоже шел бой: отряд партизан обезоруживал стражу, сбивал старинные тяжелые замки и решетки и выводил на свободу узников. Точильщик и несколько бойцов Сопротивления были освобождены и надежно спрятаны у друзей.
    Страшно вспоминать, что делалось на другой день в городке! Фашисты, которых осмелились так нагло провести, в отместку спалили целый район, где жили рабочие и те, что победней. Аресты следовали за арестами, но найти следов Точильщика так и не удалось. Да и кто мог бы найти след человека, который родился и вырос среди этих скал, пещер и родников и наизусть знал каждую выемку, каждую складку земли, готовую скрыть его от врага.
    Кое-кто из тех, кто показал себя трусом или подлецом при фашистах, здорово побаивался Точильщика: он мог бы многое припомнить из времен оккупации!
    «Точить но-жи! Прав-ви-ить пилы!» — снова запел Жан, когда кончилась война, и люди опять увидели его маленькую фигурку, согнутую под тяжестью точильного станка. Станок был совсем новый, точильные камни так и сыпали искры, когда Точильщик работал. Снова пошли в обточку орудия мирного труда: ножницы, кухонные ножи, топоры. Заработали парикмахеры, портные, лесорубы. Обосноваться бы и осесть бы Точильщику в тех районах, где больше заказчиков! А он снова для чего-то снует по горам. Вот и сейчас, зачем бы ему торчать здесь, на горной дорожке, и совать нос в чужие дела?!
    Леклер окинул раздраженным взглядом согнутую фигуру:
    — Опять вы, Точильщик, вмешиваетесь в то, что вас не касается…
    — Наоборот, Леклер, все, что касается грачей, касается и меня, — невозмутимо отвечал Жан. — И чего вы набросились на парня?
    — Послушайте только, что болтает этот рыжий, — проворчал Леклер. — Это опасная болтовня, ее давно пора прекратить… Мы этих болтунов знаем, знаем, под чью диктовку они работают? И нечего вам за них вступаться, Жан, если вы не заодно с ними…
    — Значит, по-вашему, люди уже не имеют права думать, что им хочется? — насмешливо спросил Точильщик. — Так, что ли, господин Леклер?
    — Они думают не так, как следует думать порядочным гражданам, — сказал Леклер, тяжело налегая на каждое слово. — Видно, ребятам внушают не то, что нужно. Вредные идеи им внушают, вот что!
    Точильщик сбросил с плеч свою точилку и теперь стоял выпрямившись, задорно и весело глядя на Леклера.
    — В таком случае, Леклер, вам придется арестовать и запереть под замок всех честных французов, — звонко объявил он. — Вы что, оглохли? Не слышите, как вся улица твердит: «Давай настоящую демократию!», «Долой чужаков!»?
    — Эй, Точильщик, смотрите, допрыгаетесь, — злобно бросил Леклер. — Таких, как вы, надо брать на заметку!
    — Грозите? Думаете запугать меня? Я не из пугливых, — не унимался Точильщик. — И еще вот что я вам скажу: я шел из лесу сверху и все видел: этот рыжик, — он кивнул на Ксавье, — пальцем не тронул вашего Херувима. Анж, как увидел вас, сам бросился наземь и стал изображать побитого! Вот каков ваш Херувим!
    — Что такое? — поразился Леклер. — Сам повалился? Не может быть! Ведь он кричал так, будто его режут…
    — Грешно… Грешно вам так обижать мальчика, который не сделал вам ничего плохого, — завел Анж, делая вид, что готов разрыдаться. — Возводите на меня напраслину и за что? За то, что я молчал, никому не рассказывал, как вы собирали подписи под воззванием красных, как помогали Кюньо в давешней забастовке…
    — Ага, вон как оно получается! — Леклер нагнул тяжелую голову, как бык, который собирается бодаться. — Теперь ясно, Точильщик, почему вы так заступаетесь за этих грачей. Рука руку моет… — Он перекинул громадную ногу через ограду.
    — Господин Леклер, постойте, возьмите меня с собой! — отчаянно завопил Херувим. — Я боюсь оставаться, они же расправятся со мной! — И Анж принялся карабкаться вслед за Леклером, делая вид, что испуган чуть не до потери сознания.
    — Не бойся, при мне они не посмеют тебя обидеть, — Леклер перевалился через ограду, и теперь из-за камней виднелись только его массивные плечи и злое красное лицо.
    Анж последовал за ним.
    — Не мечтайте, не удастся вам устроить здесь вашу «народную демократию»! Не дадим! — на прощанье выкрикнул Леклер и скрылся среди виноградных лоз.
    Наступила пауза. Точильщик молча глядел на Ксавье и Витамин.
    — Вот так история! А я-то надеялся, что Леклер подпишется в «Тетради Мира» и даст нам что-нибудь. — Ксавье виновато покосился на Витамин. — Ну, видно, он сегодня не в настроении.
    — На это у него никогда не будет настроения. Уж поверь мне, рыжик! — с веселой иронией сказал Точильщик.
    Ксавье кивнул и озабоченно оглядел Витамин.
    — Можешь бежать дальше или останешься с дядей Жаном?
    — Ты тоже останешься! — сказала Витамин. — Мы должны рассказать дяде Жану все, что слышали в замке.

В ГНЕЗДЕ

    — Сюзанна, повяжи нагрудник тому бледненькому, он весь измазался кашей! И дай мне тарелку для той вон, тихонькой. Она такая худышка, надо ее подкормить…
    Вооруженная большой разливательной ложкой, Клэр кормила капустным супом младших грачей и тех ребятишек, которых приютили в Гнезде: их родителям несладко жилось в Заречной стороне. Солнце заливало янтарным светом крытую веранду на сваях, недавно построенную мальчиками под руководством Тореадора. В этом радостном свете еще истощенней и бледней казались маленькие гости Гнезда. И когда Клар смотрела на них, у нее начинало щемить сердце и хотелось как можно скорее вернуть на щеки и губы ребят розовую краску здоровья.
    — Клэр, мне бы прибавку, — попросил загорелый крепыш-грачонок.
    — Не дам, — твердо отрезала Клэр. — Ты и так съел уже две тарелки, у тебя живот заболит. И потом… подумай об этих ребятишках. Им вторая порция куда нужней.
    — Ну ладно, — согласился грачонок. — Я и вправду сыт.
    Клэр повернулась к малышке с синим бантом в русых завитках. Перед ней стояла нетронутая тарелка.
    — А ты почему не кушаешь, Ивонн? Разве суп невкусный?
    — Не хочу, не люблю такой суп, — прошептала малышка. — И где моя мама? Она мне всегда рассказывала сказки, пока я кушала…
    — Гм… вот оно что! — Черные, резко очерченные брови Клэр нахмурились. — Сюзон, ты разливай пока суп, а я займусь Ивонн, — и Клэр величественно, точно скипетр, передала Сюзанне половник.
    Сюзанна засмеялась:
    — Хочешь вести с этой крошкой разъяснительную работу? Или будешь рассказывать сказки?
    Клэр мгновенно вскипела. Черные пряди заплясали на смуглых щеках.
    — А почему бы и нет? По-твоему, пусть девочка, которая и так дома ела впроголодь, у нас тоже выходит из-за стола голодной? Этого ты хочешь, что ли?
    Она вложила столько запала, столько гневного натиска в свои слова, что Сюзанна, тихая и миролюбивая, сразу сдалась.
    «Ого! Недаром наши ребята прозвали Клэр Корсиканкой. Вон какая она! Слова ей не скажи поперек — сейчас взорвется».
    А Клэр уже сидела на низенькой скамеечке рядом с Ивонн и рассказывала длинную-предлинную сказку «Мальчик с пальчик». Какой это был замечательный маленький храбрец, как он помогал всем слабым и обиженным и как благополучно сумел спасти всех от смертельной опасности!
    — И все это он мог сделать только потому, что всегда очень хорошо и много ел, — продолжала Клэр, искоса наблюдая за впечатлением от сказки. — В особенности он любил и ценил капустный суп и предпочитал его всякой другой еде. Мальчик с пальчик считал, что капустный суп прибавляет силы и мужества всякому, кто его ест…
    — О-о-о!.. Мальчик с пальчик ел капустный суп? — Ивонн с интересом заглянула в свою тарелку. — Ну, тогда и я его буду есть… — И она принялась глотать ложку за ложкой.
    Сюзанна улыбнулась: «Ох, ну и хитрая же эта Корсиканка! Всякого умеет уговорить!»
    А Клэр между тем продолжала свое повествование. Она дошла уже до минуты, когда Мальчик с пальчик усыпил кровожадного людоеда. Ивонн исправно работала над супом. Малыши за столом сидели не дыша, боясь пропустить слово. И вдруг, в самый напряженный миг, когда на волоске висела жизнь Мальчика и его братьев, в столовую вбежали раскрасневшиеся, взмокшие Витамин и Ксавье. Обычно бледные щеки Витамин пылали. Близорукими глазами она обшарила столовую.
    — Сюзон, а где Корсиканка? — торопливо спросила она, не замечая сидящей на низкой скамейке Клэр. — Нам сказали, что она в столовой.
    Ксавье тоже собирался что-то спросить, но в этот миг Клэр поднялась со своей скамеечки, и оба грача увидели ее.
    — Корсиканка, ты здесь?
    — Клэр, послушай…
    — Ну, ребята, по вашему виду можно заранее сказать, что сбор прошел удачно, — перебила, улыбаясь, Клэр. — Наверное, принесли не меньше тысячи, а? Сколько же вы собрали, Ксавье?
    — У нас… тысяча двести франков, — ответил неуверенно Ксавье. Лицо его почему-то не выражало восторга.
    — Ого, какие же вы оба молодцы! — воскликнула Клэр. — Идем, обрадуем Корасона.
    — Ох, Клэр, — Витамин приникла к подруге, — если бы ты знала…
    Только тут Клэр, а за ней и Сюзанна заметили что Ксавье и Витамин взволнованы. И взволнованы нерадостно.
    — Ребята, что с вами? — в один голос воскликнули обе девочки. — Что случилось?
    — А то, — дрожащим голосом начала Витамин, — что деньги нам дали не друзья…
    — Что ты говорить?! Как «не друзья»? Бредишь ты, что ли? — возмутилась Клэр.
    Вихор Ксавье поник.
    — Нет, Корсиканка, она говорит правду. И дядя Жан тоже сказал, что зря мы взяли деньги от этих людей. И сказал, что они что-то замышляют. И я, я сам взял эти деньги и еще радовался, дурак такой!
    — Что, кончили ребята обедать? — торопливо обратилась Клэр к Сюзанне и, услышав утвердительный ответ, проворно спровадила всех малышей в спальню отдыхать.
    — А теперь рассказывай, — вернувшись, сказала она Ксавье. — Да, смотри, ничего не пропускай!
    Но это было не так просто.
    С трудом добилась Клэр от обоих грачей толкового и связного рассказа. Ксавье не щадил себя и с полной откровенностью рассказал, как ему хотелось «перешибить» Клэр и набрать как можно больше денег. Как, обойдя в городе тех людей, которые всегда считались друзьями и участвовали в Сопротивлении, он потащил Витамин в замок, к старой госпоже Фонтенак. Витамин упиралась, доказывала, что не надо туда ходить, но Ксавье настоял на своем. Старуха и впрямь не хотела давать ни сантима, пока не появился американский офицер.
    — Постойте, ребята, это из тех, которых так «пышно» тогда встречали? — перебила Клэр. Глаза у нее так и запрыгали.
    — Из тех, — кивнула Витамин. — Старуха перед ним на задних лапках ходила…
    — Вы должны сейчас же рассказать все Матери, — решила Клэр. — По-моему, это важно.
    И, оставив Сюзанну дежурить в столовой, она отправилась с обоими грачами в дом.
    — Мама у себя? — спросила она попавшегося навстречу Жоржа.
    — Занимается с Жюжю литературой, — кивнул тот и тут же спросил с любопытством: — Вернулись, ребята? Много денег собрали?
    Ксавье, смущенный и мрачный, назвал сумму. Жорж шумно обрадовался:
    — Вот молодцы! — И он понесся по коридору, крича: — Ребята, наши вернулись! Собрали кучу денег!
    Из классных, из бельевой, из спален навстречу Ксавье и Витамин выбегали грачи, просили повторить сумму и снова хвалили сборщиков.
    К счастью для Ксавье и Витамин, они были уже в конце коридора, у комнаты Матери. Из-за неплотно затворенной двери раздавался мальчишеский голос, размеренный и немножко неестественный.
    — Жюжю читает «Андромаху» Расина, — сказала Клэр, прислушиваясь и не решаясь постучать.
    — Что ж ты? — не вытерпела Витамин.
    — Ты же знаешь, Мать не любит, когда входя во время занятий, — прошептала Клэр. — Дождемся перерыва!
А сына познакомь с героями родными, —
Пусть подражает им и пусть гордится ими.
Пусть знает, чем навек славны их имена,
Что сделали они, в чем доблесть их видна.
О подвигах отца ему тверди все снова,
Порой о матери скажи ему два слова… —

    декламировал Жюжю.
    Но вот голос Матери прервал его:
    — А знаешь, Жюжю, Расина тебе, наверное, придется отвечать осенью на экзамене… И потом, если ты хочешь стать настоящим поэтом, тебе непременно надо знать наизусть его стихи.
    — Я думаю, Мама, Расин все-таки не очень хороший поэт, честное слово, — отвечал Жюжю. — Все у него такое торжественное, а простого, настоящего как в жизни, нет… М потом, я думаю, Андромаха не права. Почему о подвигах отца нужно твердить бесконечно, а о матери, которая тебя родила, всего два слова?
    Послышался смех Марселины.
    — Ах ты, мой маленький философ! — ласково сказала она. — Так ты полагаешь, о матери нужно говорить сыну не меньше, чем об отце?
    — Больше, больше! — с горячностью утверждал Жюжю. — Вот попробовал бы кто сказать в двух словах о вас, я бы ему показал!..
    — Ну, ну, развоевался, — перебила Мать.
    Тут Клэр тихонько постучалась.
    — Войдите, — отозвалась Марселина. Она сидела в низком кресле у письменного стола, держа на коленях открытую книгу, по которой следила за чтением Жюжю. Щеки Жюжю разгорелись, видно было, что урок ему ничуть не в тягость. И в самом деле: когда Мать бралась готовить кого-нибудь к экзаменам, тот считал себя счастливцем. Мать умела вложить в каждый урок столько нового, так понятно и живо все объясняла, что даже самый трудный предмет выпукло укладывался в памяти. А кроме того, в комнате Матери можно было полюбоваться цветами, заглянуть в книги, поговорить о том, что тебя интересует или тревожит. Мать охотно слушала, никогда не перебивала замечаниями: «Ну, об этом мы потолкуем в другой раз», или: «На это у нас будет другое, свободное время, а сейчась займись уроком». Но как-то всегда бывало так, что, наговорившись всласть, обсудив самое для них нужное, мальчик или девочка с увлечением принимались за урок и быстро его усваивали.
    Чаще других бывал в этой комнате Жюжю. Настоящее имя Жюжю было Жюльен. Родители его погибли в лагере Бухенвальд. Жюжю уверял, что помнит и отца и мать, но грачи только делали вид, будто верят ему. Что мог помнить грудной ребенок, которого спасли от верной смерти заключенные в лагере?
    В Гнезде к Жюжю все относились бережно и с любовью. Он был поэт. Он слагал лучшие песни Гнезда и хотя по возрасту относился к «средним», но всюду и всегда следовал за старшими, особенно за Клэр, которой служил, как верный рыцарь. Жюжю был похож на девочку: пушистые персиковые щеки, совсем еще детские, громадные, нежные и переменчивые глаза. Живой, непоседа, он иногда исчезал куда-то, а затем возвращался рассеянный, бормоча что-то под нос, до такой степени погруженный в себя, что не видел и не слышал никого и ничего.
    — Наверное, Жюжю сочинил что-то новое! — говорили тогда грачи.
    И правда: Жюжю бежал искать Клэр и, как всегда, ей первой читал свои лирически-напевные, часто очень взрослые стихи. В этом мальчике под детской внешностью словно таились мысли намного старше его самого.
    Обычные уроки с Тореадором и с преподавательницей истории Жанной Венсан были для Жюжю настоящим мучением. Но с Матерью другое дело. Здесь Жюжю охотно декламировал даже Расина, которого терпеть не мог.
    — Посмотрите-ка, кто пришел, Мама! — воскликнул он, увидав Ксавье и Витамин, которых вела за собой Клэр.
    Марселина, улыбаясь, ждала, что скажут ей грачи. Вдруг лицо ее потемнело.
    — Что случилось? — коротко спросила она.
    — Мы пришли, Мама… Сейчас Ксавье расскажет вам… Мне кажется, это важно… — нерешительно выговорила Клэр.
    Ксавье нервно пригладил вихор, откашлялся. Ему очень не хотелось, но все-таки пришлось повторить все, что было рассказано Клэр. Когда же он перешел к тому, что они услышали в открытое окно картинной галереи, голос у него стал совсем хриплым и он так волновался и путал, что Витамин должна была подсказывать ему нужные слова.
    Жюжю слушал, приоткрыв рот. У Клэр на щеках уже давно горели красные пятна И только по лицу Матери было решительно невозможно понять, о чем она думает.
    — Мама, вы слышите? — весь пылая, воскликнул Жюжю. — Да что же это такое! Ведь это настоящий заговор!
    — Помолчи, Жюжю, — остановила его Марселина. — Не увлекайся! Никогда не надо спешить с выводами. Мы еще ничего толком не знаем. Знаем только, что Витамин и Ксавье отправились с «Тетрадью Мира» в замок Фонтенак, отправились по собственному почину. Если бы я или кто-нибудь из старших знал, что они собираются в замок…
    — Нет, нет, Мама, это не Витамин! Она здесь ни при чем, — перебил Марселину Ксавье. — Витамин не хотела идти в замок. Это я уговорил ее, заставил… — Он заикался от волнения.
    Марселина взглянула на него.
    — Я ничего не скажу тебе. Вероятно, с тобой будут говорить «старейшины». Они обсудят твой поступок. Могу только сказать: на их месте я долго не давала бы тебе никакого поручения. Ты недисциплинированный, Ксавье. А мечтаешь о какой-то большой деятельности… Подумай об этом.
    Ксавье опустил голову, и вихор его тоже поник.
    — Сбегай скажи Корасону, что мне понадобится машина и я прошу его поехать со мной в город, — прибавила Марселина.
    Ксавье убежал. Марселина мельком глянула на Клэр. Девочка стояла, устремив на нее требовательный, нетерпеливый взгляд. «А я что! Что делать мне? Неужели ты оставишь меня, не дашь мне проявить себя в такую минуту, доказать свою полезность?» — говорил этот взгляд.
    И Мать сказала:
    — Когда вернется с гор Гюстав, ты, Клэр, расскажешь все ему и передашь, чтобы он ждал меня дома. Я постараюсь вернуться как можно скорее.
    Клэр кивнула. Правда, это было вовсе не то героическое поручение, которого жаждала сейчас ее душа, но пока можно довольствоваться и этим.
    Позвав с собой взглядом Витамин и Жюжю, девочка поцеловала Мать и вышла.
    Трое грачей быстро прошли коридор, широкий и светлый, весь уставленный растениями, которые заботливо выращивала Витамин, миновали двери обеих спален, бельевую, чуланчик Лолоты и вышли во двор.
    Солнце уже спускалось. От кухни и гаража протянулись длинные синие тени. Мутон сидел у будки и, храпя и щелкая зубами, с наслаждением рылся носом в собственной шерсти. В гараже прерывисто мурлыкал мотор — это Корасон прогревал машину.
    За гаражом, отделенное от остального двора стеной и забором, было глухое зеленое местечко, все заросшее лопухом и низкой ромашкой. Сюда приходили совещаться о самых важных делах, сообщить другу тайну, сюда иногда прибегали выплакаться или просто похандрить в тишине.
    Официально место называлось «в лопухах». Так, бывало, и говорили: «Это нужно обсудить в лопухах», или: «Об этом можно потолковать только к лопухах», или: «Он пошел в лопухи», — и тогда остальные понимали: тревожить того, кто туда отправился, не следует.
    Вот и теперь трое грачей, не сговариваясь, направились к заветным лопухам.
    Едва очутившись в зеленых зарослях, Клэр крепко схватила Витамин за плечо, заставила ее опуститься на траву.
    — Так вот какие дела начались! — возбужденно сказала она. — Понимаешь, Витамин, как это серьезно! Видела ты Мамино лицо?
    — Видела, — озабоченно кивнула Витамин.
    — Мы должны собрать «старейшин» и все обсудить, — продолжала Клэр. — Мы уже достаточно взрослые. Надо что-то предпринять…
    — А что мы можем сделать? — пробормотала Витамин. — Что, например, могу я? Ведь я такая никчемная, никудышная…
    Клэр мгновенно взорвалась.
    — Ну, завела свою песню! Никчемная! Конечно сейчас тебе выгодно все свалить на свою никчемность! Скажи просто, что ты намерена отсиживаться! О, как я ненавижу таких тихонь! У-у!.. — она сжала кулаки, дрожа.
    Жюжю схватил ее за эти кулаки.
    — Клэр, Клэр, что с тобой? Опомнись! Злюка какая! Никогда в жизни не видел такой злюки!
    — Пускай я злюка! Но вы, вы все трусы! — бешено закричала Клэр. — Я-то хорошо знаю Витамин! Я знаю, она будет ныть и жаловаться, ей все равно, что будет с нашими! И всем вам, видно, тоже все равно! Вы же видите: враги только ждут удобной минуты. Слышали, что говорили те двое? А вы будете сидеть и спокойно смотреть, как приедет вот такой Фонтенак или кто-нибудь другой и арестует дядю Жерома и Жана, и… и, может быть, Мать?! Этого вы ждете?
    — Ох, Клэр, Клэр, ты только подумай, что ты говоришь! Ты только подумай! — повторяла Витамин, умоляюще глядя на подругу и ужасаясь этому потоку обвинений. — До чего ты дошла! Как ты можешь так говорить?!
    Клэр повернула пылающее лицо к Жюжю.
    — А ты? Ты тоже собираешься быть наблюдателем?
    — Да нет же, Корсиканка, никто не собирается быть наблюдателем. — Жюжю во что бы то ни стало хотел успокоить Клэр. — Мы все готовы. Я… у меня уже есть кое-что в голове. Шикарный план, — объявил он стремительно.
    — План? Какой! Говори, — потребовала Клэр.
    — Вот они соберутся в замке, — начал Жюжю, — вся их компания. Конечно, очень хорошо и важно было бы узнать, о чем они там будут говорить, правда?
    — Ну, допустим. Что дальше?
    — Так вот, я придумал: мы должны непременно пробраться в замок, когда они там соберутся. Я еще не знаю, как это сделать, но мы что-нибудь придумаем. Витамин и Ксавье были в замке. Они расскажут, как пройти туда. Наверное, они помнят, как расположены там комнаты. А я проберусь.
    Клэр вдруг с усмешкой взглянула на мальчика. Гнев ее угасал так же быстро, как вспыхивал.
    — Ох, ну и фантазер! — сказала она не то насмешливо, не то ласково. — Видишь, Витамин, какие у нас ребята? Не тебе чета!
    — Нет, нет, Клэр, ты не смейся, я вовсе не фантазирую, ты пойми, — отчаянно защищался Жюжю. — Ты только подумай, как здорово будет, когда мы узнаем, о чем они там совещались. Может, они намерены взорвать все Заречье, или бросить бомбу в наше Гнездо, или еще что-нибудь… Ты же сама сказала: они могут прийти и… и… схватить всех и Мать.
    Жюжю заикался от волнения и от желания поскорей выложить все, что он придумал.
    — Ах, ты только, пожалуйста, не смейся, Клэр! Ксавье только еще рассказывал, а я уже все придумал. Я придумал, что узнаю день, когда они должны собраться. Накануне я спрячусь под лестницу или там, в парке, а когда все заснут, я проберусь в замок, спрячусь за портьеру или за шкаф и услышу все… Я уже все-все придумал, — повторял мальчик, с надеждой глядя на старшую подругу.
    — Жюжю, ты совсем ребенок, — вмешалась Витамин. — Пробраться тайком в замок! Это же детские фантазии.
    — Почему фантазии? Почему фантазии? — закричал, чуть не плача, Жюжю. — Полковник Дамьен делал и не такое, а его никто не называл фантазером! Чем глуп мой план? — он обращался только к Клэр. От нее ждал он решающего слова.
    Клэр задумчиво слушала мальчика.
    — Мы соберем «старейшин» и все обсудим, — решила она, уже вполне спокойно. — Посоветуемся сообща. Пусть Корасон скажет свое мнение. И еще кто-нибудь…
    — Этьенн, да? — перебил ее обрадованный Жюжю. — Я знаю, ты всегда советуешься с Этьенном.
    Клэр вдруг быстро отвернулась.
    — Сегодня уже поздно собираться, — сказала она удивительно равнодушным тоном, — да и Корасон уехал. Отложим…

ДВЕ ПАНСИОНЕРКИ

    «Я пререкалась с подругой на уроке декламации», «Я пререкалась с подругой на уроке декламации», «Я пререкалась с подругой на уроке декламации», — громко стучал мелок, выписывая на доске в двадцатый раз одну и ту же фразу. Наконец мелок раскрошился, рассыпался белой пудрой и крошками по полу, и писавшая остановилась передохнуть. Резким движением она откинула опустившийся на лоб темный чуб и открыла неправильное, скуластое личико с широким носом и серыми глазами, которые, казалось, всегда были наготове, чтобы шаловливо подмигнуть.
    — Что за бессмысленное занятие! — воскликнула она, разглядывая неровные строчки. — Интересно, исправляет Кассиньольша кого-нибудь этими упражнениями? И потом, каждое слово здесь — бесстыдное вранье! Во-первых, я вовсе не пререкалась, а дралась с Алисой Мэйсон; во-вторых, эта злючка и доносчица никогда моей подругой не была и, клятву даю, никогда не будет!
    Последние слова она почти прокричала в лицо красивой высокой девочке, примостившейся в углу и насмешливо наблюдавшей за «упражнениями».
    — Отлично, — холодно протянула та, — все будет известно госпоже Кассиньоль. И какое прозвище дала ей мадемуазель Лисси Бойм и как она отблагодарила мадам за все старания сделать из нее, невоспитанной девчонки, приличную молодую особу.
    В открытые окна классной доносились монотонные, наводящие тоску гаммы. Их уныло и старательно разыгрывали чьи-то неповоротливые пальцы. Солнечные блики скользили по стене, останавливаясь то на заплатанной карте Франции, то на расписании уроков в пансионе Кассиньоль. На противоположной стене висел пожелтевший лист с латинскими склонениями слов «республика» и «лес».
    Были каникулы, и в пансионе оставалось только несколько воспитанниц. Девочки не уехали в родительские дома либо из-за дальности расстояния, либо потому, что им некуда было ехать. По распоряжению начальницы оставшиеся воспитанницы, чтобы не болтаться без дела, совершенствовали свои познания в «изящных искусствах».
    Алиса Мэйсон делала вид, что поправляет свою акварель: вид из окна классной. На самом деле она явилась сюда, чтобы насладиться унижением своего врага Лисси Бойм.
    Лисси отлично это понимала. Произнося якобы в пространство насмешливые или язвительные замечания, ока метила в хорошо известную ей цель…
    — Хм… приличную молодую особу! — иронически повторила она. — Ну, конечно, некоторые считают, что поминутно приседать, барабанить на рояле «Веселого крестьянина» и повторять, как попугай, вызубренную фразу из Вергилия — значит быть «приличной особой»! Интересно, на что нам понадобятся эти приседания и латинские фразы, если придется делать что-нибудь настоящее в жизни?
    — Что-нибудь настоящее? — насмешливо подхватила Алиса. — По-твоему, это ходить с красными флагами, кричать на всех перекрестках о мире, водиться с разным сбродом? Мы кое-что знаем, мадемуазель Бойм. И мы не станем держать это про себя.
    — Другого я от тебя и не ждала, — хладнокровно сказала Лисси, обращаясь на этот раз прямо к Алисе Мэйсон. — Недаром у нас многие не желают с тобой водиться! А дружбу Мари Клодель ты покупаешь за пирожное и конфеты.
    — Ах, ты… — Алиса Мэйсон собиралась ответить что-нибудь уничтожающее, как вдруг в окно просунулась голова в мелких кудряшках, напоминающая баранью, и пискливый голос прошепелявил:
    — Девочки, потряшающие новошти! Алиша, милочка, што я тебе шкажу!..
    — Что еще там за новости? — проворчала разгоряченная Алиса.
    — Когда ты ждешь брата? — спросила шепелявка, вертя во все стороны малюсенькой курносой мордочкой.
    — Вероятно, завтра или послезавтра. Ты же помнишь, Мари, он при тебе звонил мне из Парижа, — досадливо отвечала Алиса.
    — Ну, так жнай: он уже приехал! — Мари Клодель восторженно вскинула руки. — Он шам, я его тотчаш же ужнала. Он такой крашивый, такой крашивый! — захлебывалась она.
    — Да что ты говоришь! Где ты его видела? И почему ты вообразила, что это Рой?
    Мари Клодель, сияющая и гордая оттого, что первая принесла такую важную новость, показала на лестницу.
    — Они там, у начальницы. И твой брат, и этот его учитель, кажетша, миштер Хомер, и еще целая компания мальчиков… Но твой брат лучше вшех! — прибавила Мари, пользуясь стеклом окна, как зеркалом, и поправляя кудряшки.
    — Целая компания мальчиков? — воскликнула Алиса. — Значит, они приехали всей группой? Какой олух Рой! Почему он не предупредил меня заранее, что приедет не один! А теперь я в таком виде, — она оглядела свое далеко не будничное платье. — И волосы в беспорядке, и руки в краске.
    — Наверное, жа тобой шейчаш пришлют, — сказала Мари. — Я шлышала, начальница что-то говорила мадемуазель Ивонн. Ох, какой штрашный этот миштер Хомер! Недаром твой брат писал, что мальчики прожвали его Гориллой, — с увлечением продолжала она. — А мальчики преинтерешные! Один, вожле твоего брата, такой шветлый, даже решницы белые. У другого огромные шерые глазищи. А еще у одного вид шонный-прешонный. — Мари затрясла головой, и все ее кудряшки пришли в движение.
    — С братом это, наверное, Фэниан Мак-Магон. Я про него слышала, — сказала Алиса. — Кажется, он очень хитрый… — Тут она увидела, что Лисси усмехается, и взорвалась: — Стыд и срам, если посторонние узнают, что у нас тут делается! Находятся девицы, которые дерутся, как торговки…
    — Ну, если я дерусь, как торговка, то ты, голубушка, как бешеная кошка, — Лисси отвернула рукав джемпера и показала руку, исполосованную длинными царапинами. — Полюбуйся-ка, Мари, на работу твоей подружки!
    Мари затрясла головой.
    — И шлышать ничего не хочу, — запищала она. — Значит, ты вынудила ее так поштупить. Алиша — наштоящий ангел. Тш!.. — оборвала она свою защитительную речь. — Шюда кто-то идет.
    В классную с тихим шелестом влетело какое-то бледное, ссохшееся существо, совершенно плоское и удивительно похожее на листок, вынутый из гербария. Это была младшая из сестер Кассиньоль, которую школьницы прозвали Засухой. Ивонн состояла при своей старшей сестре Жюстин в роли бессловесного, покорного и почти бесплотного исполнителя всех ее поручений и приказаний.
    — Мадемуазель Бойм, по случаю приезда гостей из-за границы моя сестра освобождает вас от наказания, — обратилась она к Лисси, легко касаясь сухой ручкой плеча девочки. — Начальница уверена, что вы уже осознали свой проступок и сделаете для себя выводы на будущее.
    — Осознала, мадемуазель, — перебила ее Лисси. — Значит, можно идти? — Она бросилась к окну.
    — Погодите, погодите, есть же дверь! — испугалась Засуха. — И потом нужно переодеться. К мадемуазель Мэйсон приехал брат и с ним целая школьная экскурсия из Америки. Они будут, наверное, все осматривать…
    — Ну вот, пускай Мэйсон и переодевается. А я и так хороша! — хладнокровно сказала Лисси, перемахивая через окно прямо в сад.
    Засуха только всплеснула ручками.
    …А теперь мы должны вернуться с вами к утру этого дня, когда немногие оставшиеся в пансионе воспитанницы сидели на уроке декламации. Дело в том, что в недрах пансиона Кассиньоль, этого привилегированного учебного заведения, шла длительная и жестокая война. Все воспитанницы делились на две враждующие между собой партии. Вожаком партии так называемых представительниц «голубой крови» была Алиса Мэйсон, предводительницей «простых» — Лисси Бойм.
    Вообще Лисси Бойм была той «паршивой овцой», которая портила госпоже Кассиньоль все ее маленькое стадо. Вот уже пятнадцать лет госпожа Кассиньоль успешно существовала в городе как начальница и владелица аристократического пансиона.
    Многоцветные проспекты и рекламы пансиона Кассиньоль, закрытого учебного заведения для девушек из лучших семей, «призванных нести в мир идеал женщины и матери», щедро рассылались по всем столицам мира. В Париже, Нью-Йорке, Стокгольме можно было прочитать проспект, восхваляющий пансион, расположенный «в чудесной, горной местности Франции, где юные существа расцветают, как цветы» Как широко вещала реклама, пансион Кассиньоль обучал своих воспитанниц утонченным манерам, изящным искусствам, математике, литературе, кулинарии и латыни.
    Все это выглядело так соблазнительно, что многие семейства не только Франции, но и других стран, даже Соединенных Штатов, прельстясь обещанными благами, везли своих наследниц в Верней.
    Пансион заполнился дочерьми богатых рантье, коммерсантов, носительницами старых аристократических фамилий. В этой компании звездой первой величины была Алиса Мэйсон, отец которой имел солидный счет в американском банке. Букет был бы не полон для госпожи Кассиньоль, если бы в нем не цвел золотой заокеанский цветок. Отныне в проспекте пансиона мог по праву стоять еще один пункт: «Состав пансионерок обеспечивает знакомство и дружбу с лучшими семействами Старого и Нового Света».


    И только однажды госпожа Кассиньоль «промахнулась»: приняла в число воспитанниц шальную дочку какого-то безвестного немецкого врача — однофамильца знаменитого профессора, владельца самых фешенебельных санаториев Европы — Эдварда Бойма. Именно совпадение фамилий ввело госпожа Кассиньоль в заблуждение. А когда ошибка выяснилась, было уже поздно: доктор Бойм уехал простым судовым врачом в далекую экспедицию, а его дочь Лисси осталась на попечении госпожи Кассиньоль И вот начальница, недолго думая, принялась вымещать на виновнице этой ошибки свою досаду.
    Лисси Бойм оказалась крепким орешком! Кассиньоль бесилась, но должна была сознаться самой себе, что потерпела с этой девчонкой полное поражение.
    Ни публичные выговоры, ни состояние в «пикете», ни другие наказания не могли вытравить из девочки дух лукавой предприимчивости и насмешливости. «Неисправимое злонравие», — говорила начальница, но это была простая шаловливость, избыток молодых сил, богатство одаренной натуры, которая протестовала, не желала прозябать в скучных рамках пансиона и громко заявляла о себе. В конце концов несправедливые придирки начальницы возмутили некоторых пансионерок, а мужественное поведение Лисси, остроумные эпиграммы, которые она сочиняла на старшую Кассиньоль, сделали ее любимицей и вожаком большинства девочек. Правда, пансионерки из богатых и аристократических семей сторонились Лисси: она была явно из другого «общества» и отпугивала их своей резвостью и мальчишескими манерами. Эти льнули к Алисе Мэйсон — первой красавице пансиона, богачке и к тому же любимице начальницы. С каким жаром госпожа Кассиньоль обычно нашептывала посетителям пансиона: «Обратите внимание вон на ту, высокую… Хороша, как майский день, наследница американского миллиардера… Черные слуги, бриллианты, плантации… И при этом самых лучших правил и поведения».
    О междоусобице, которая бушует в недрах пансиона, госпожа Кассиньоль, разумеется, не рассказывала. Она не рассказывала о том, что каждая прогулка, каждое занятие заканчивалось стычкой: классная, приемная, улица немедленно превращались в плацдарм для боевых действий обеих партий. Вот и сегодня в пансионе произошел, как выразилась госпожа Кассиньоль, «прискорбный случай».
    Дело в том, что оставшиеся на лето девочки готовили ко дню рождения начальницы торжественный вечер. На этом вечере должны были выступать с пением, декламацией и разными отрывками из прозаических произведений лучшие воспитанницы. Все это готовилось якобы втайне от госпожи Кассиньоль, но было ей отлично известно, так как всеми приготовлениями руководила ее собственная сестра Ивонн. Начальница ничего не имела против: она пригласит на вечер самых именитых жителей города, еще раз продемонстрирует им своих воспитанниц — это будет отличной рекламой пансиона. К тому же и девчонки будут заняты работой, у них не останется времени на шалости и зловредные выдумки.
    — И займи непременно эту Бойм, — наказывала она сестре. — Пусть и она работает. Дай ей выучить какой-нибудь длинный отрывок…
    — Но, мне кажется, она не выражала желания выступать на этом вечере, — робко заикнулась Засуха.
    — Ага, она не желает праздновать мой день рождения, эта дерзкая девчонка! — вспыхнула начальница. — Все равно заставь ее готовить что-нибудь потруднее. Мне дела нет до ее настроений!
    И вот в великолепный летний день пансионерки сидели за изрезанными предыдущими поколениями навощенными партами из темного дуба, зевали, лениво перешептывались. Кое-кто рисовал на листках бумаги карикатуры, кое-кто читал под партой запрещенный роман.
    Засуха вызвала первой Катрин Ульм, неуклюжую и робкую девочку, круглую сироту. Алиса и ее подруги давно облюбовали Катрин Ульм для своих насмешек и проделок. Катрин пугали привидениями, бросали ей за ворот лягушек, выскакивали из темных углов навстречу. Робкая от природы, девочка стала пугаться каждого пустяка, легко теряла нить мыслей, и память у нее становилась все хуже. Теперь, подойдя к Засухе, она оглядывалась на девочек, как затравленный зверек.
    — Дитя мое, прочтите оду Виктора Гюго «Лира и Арфа», ту самую, которую мы сообща с вами выбрали для вашего выступления, — прошелестела Засуха, приглаживая сухой рукой свои сухие волосики.
    Катрин молчала, испуганно озираясь по сторонам.
    — Да она, мадемуазель, не знает даже, кто такой Виктор Гюго! — сказала, скорчив гримасу, Алиса Мэйсон. — Вы попробуйте ее спросить.
    Девочки из «партии» Алисы засмеялись. Катрин опустила голову.
    — Разумеется, вы знаете, дитя, нашего великого национального поэта Виктора Гюго? — спросила Засуха.
    Катрин молчала.
    — Не знает! Не знает! — запели на все голоса Алиса и ее подружки. — Не знает, кто такой Гюго!
    — Замолчи! Сейчас же замолчи! — раздался повелительный голос Лисси Бойм. — Не смей приставать к Катрин!
    Чтобы предотвратить ссору, Засуха вызвала Алису. Скорее, скорее занять чем-нибудь класс! Задать какой-нибудь каверзный вопрос, отвлечь их внимание. Иначе будет стычка, и ей, Ивонн, опять нагорит от сестры!
    Бедная Засуха пробормотала через силу:
    — Мадемуазель Мэйсон, вы ведь, кажется, тоже готовите балладу Виктора Гюго?
    — Да, мадемуазель.
    — Так вот не объясните ли вы мадемуазель Ульм, что отличает романтическую поэзию Виктора Гюго от поэзии классической?
    — Да, мадемуазель, — опять сказала Алиса. — Прежде всего лирическая печаль.
    — Отлично! Совершенно верно, — закивала Засуха. — А еще что? Вспомните, что говорила вам весной на уроках литературы моя сестра. Основное отличие поэзии романтической…
    — Вожвеличение твоего я. Вожвеличение швоего я, — подсказала со своего места Мари — вечный суфлер Алисы.
    — Вожвеличение швоего я, — машинально повторила Алиса.
    Пансионерки дружно захохотали.
    — Павлин-романтик всегда возвеличивает свое я и вдобавок романтически обожает Херувима! — явственным шепотом бросила Лисси Бойм.
    Хохот усилился. Даже сторонники Алисы, «голубокровки», смеялись, глядя на растерянную и сердитую физиономию своей предводительницы. Прозвище было на редкость меткое: во внешности красивой девочки, в ее манере держать себя что-то неуловимо напоминало надутого, поглощенного собственной особой павлина. А намек на увлечение Алисы учеником иезуитской коллегии привел всех в особенный восторг.
    Алиса возвращалась на свое место вне себя от злости. Ее авторитет среди «голубокровок» был явно подорван. Что может быть хуже смеха, убивающего почтение! И во всем виновата эта ухмыляющаяся дерзкая девчонка Лисси Бойм.
    Алиса на миг забыла свою аристократическую сдержанность и, проходя мимо Лисси, изо всей силы цапнула дерзкую за плечо.
    — Вот тебе, будешь меня помнить!
    Но тут же самое Алису сильно ущипнули: это Мадлэн Корбье, соседка Лисси, смешливая, розовощекая девочка, вступилась за свою любимицу. А там пошло и пошло… Кого-то награждали тычками, кто-то визжал и отбивался, кому-то трепали пышную прическу. Алиса царапалсь и шипела, как настоящая кошка. Наконец она не выдержала и заревела. Это был вульгарный рев самой обыкновенной уличной девчонки, а не наследницы великолепного имения и плантаций Мэйсонов.
    Засуха, давно уже дрожавшая и лепетавшая что-то в углу класса, умоляюще протянула к девочкам сухонькие ручки: что она скажет сестре? Как объяснит ей неслыханный скандал при подготовке торжественного вечера, которая поручена ей, Ивонн — старой, слабой, беспомощной!
    Кажется, Лисси первая заметила, что Засуха почти в обмороке. Во всяком случае, именно Лисси влезла на парту и закричала:
    — Стоп! Довольно! По местам! Репетиция продолжается!
    И от этого решительного и хладнокровного голоса все, даже Алиса Мэйсон, вспомнили, что они благовоспитанные молодые девицы из почтенных семей, и стали расходиться по своим местам, хмуро и сконфуженно поглядывая друг на друга.
    — Боже, что я скажу сестре! Как быть, если до нее это дойдет! — простонала Засуха, все еще стоя в углу, как наказанная старая девочка.
    — Вы скажете ей, мадемуазель, что мы просто повздорили — я и мадемуазель Мэйсон — и что вы считаете нужным наказать нас, — подсказала Лисси Бойм. — Незачем расстраивать госпожу Кассиньоль, — добавила она, подмигивая остальным.
    — Но сестра сама захочет назначить вам наказание, — снова простонала несчастная дева.
    — Пускай! — тряхнула головой Лисси. — Пускай назначает. Незачем выдавать Засуху, ей и так несладко приходится, — шепнула она Мадлэн Корбье.
    Алиса Мэйсон и ее сторонницы молчали. Декламация закончилась в полном порядке. Алиса вышла к кафедре и прочитала оду Гюго, и только ее сбитая набок прическа напоминала о том, что произошло в классе. Зато у Лисси Бойм всюду краснели «боевые ранения».
    Вот почему в этот день Лисси Бойм оказалась наказанной «за шум и пререкания с мадемуазель Мэйсон на занятиях декламацией», как гласила официальная версия, подсказанная Засухе все той же Лисси. Наказать свою любимицу Алису госпожа Кассиньоль, разумеется, не пожелала.
    И вот одна надменная и нарядная, а другая в старом джемпере с вылезающими из рукавов красноватыми руками подростка направились разными дорогами (дверь, окно) в приемную госпожи Кассиньоль.

ГОСПОЖА КАССИНЬОЛЬ

    В приемной пансиона, пустой и холодной даже в этот сверкающий летний день, с мухами, скучно гудящими по окнам, сидели в унылом ожидании питомцы Хомера во главе со своим руководителем. По настоянию своего отца был здесь и Юджин Гарденер. Школьники явились в пансион Кассиньоль всем составом, потому что всем любопытно было посмотреть, какая сестра у Роя Мэйсона и что вообще представляет собой пансион для девочек.
    Рою и досадно было и льстило настойчивое желание товарищей сопровождать его к сестре.
    — Алиса просто испугается, когда увидит такую ораву! — пробовал он отговорить товарищей.
    — Если Алиса похожа на тебя, не испугается, — спокойно уверил его Тэд Маллори. — Вы, Мэйсоны, не из пугливых.
    Видимо, школьники да и сам Хомер представляли себе пансион для молодых девушек веселым, розовым гнездышком с кокетливыми комнатками, украшенными разными безделушками, с большим кудрявым садом, где резвятся хорошенькие девочки.
    В действительности все оказалось не так. Им пришлось долго звонить и стучать в толстую черную дверь, прежде чем им открыли. Служанка вызвала мадемуазель Ивонн. Увидев перед собой группу мальчиков во главе с воспитателем, Засуха растерялась.
    Хомер как можно обстоятельней и любезней объяснил ей, что их группа совершает путешествие по Франции и что вот этот молодой джентльмен Рой Мэйсон жаждет заключить в родственные объятия свою сестру — молодую леди, воспитывающуюся в пансионе. При имени Алисы странное высохшее существо у дверей вдруг сильно смутилось.
    — Мадемуазель Мэйсон? Она… — залепетала Засуха. — Подождите… Я скажу госпоже Кассиньоль.
    И Засуха исчезла, оставив посетителей недоумевать у дверей. Впрочем, через минуту она вернулась, тем же трепещущим голосом объявила, что госпожа Кассиньоль, начальница пансиона, просит гостей в приемную, и, легко взмахнув ручками, снова исчезла, точно растворилась в воздухе.
    Гости расселись вдоль стен, вдыхая запах мебельного лака, скипидара и еще чего-то постного, пропитавшего всю комнату. Приемная ничем не напоминала розового гнездышка, созданного их воображением. Единственная дорожка пересекала по диагонали темный блестящий пол, на круглом столе у окна лежала гарусная вязаная скатерть. Посреди выбеленной, как в больнице, стены темным и острым силуэтом выделялось дубовое распятие. Ни картин, ни фотографий — ничего, что бы смягчило холод и однообразие комнаты.
    Раздались шаги, и вошла начальница пансиона.
    Внешность госпожи Кассиньоль была создана как бы специально для того, чтобы внушать доверие. Ее седеющие волосы, ее прямой пробор, белоснежный воротничок ее платья — все было в высшей степени достойно доверия.
    — Ой, как я рада! — воскликнула она, идя с протянутыми руками к Хомеру. — Только на днях мы говорили с нашей дорогой девочкой о вас.
    Госпожа Кассиньоль была безукоризненно светская особа. Каждый раз, как вы ее встречали, она выказывала такой восторг, словно в ваше отсутствие думала только о вас.
    Хомер склонил свое тяжелое туловище бывшего боксера.
    — Мы имеем удовольствие видеть перед собой руководительницу образцового учебного заведения, которое так широко известно в Европе и в Штатах?
    — Помилуйте, сэр, вы так любезны… Правда, есть люди, склонные отдать должное моим скромным способностям… — начала Кассиньоль, быстро-быстро артикулируя узким ртом.
    — Простите, можем ли мы повидать мисс Мэйсон? — прервал ее Хомер, которого исподтишка подтолкнул Рой.
    Глаза начальницы сверкнули: ее осмелились перебить!
    — Мадемуазель Мэйсон сейчас будет здесь, — сказала она много суше. — Я послала за ней, — и в ожидании Алисы заняла гостей разговором.
    Понравился ли им город? Успели они уже побывать в старинной церкви святого Франциска, где служит замечательный проповедник отец Дюшен? Не было ли у них, боже упаси, каких-нибудь столкновений со здешним народом? Здесь очень беспокойный, на редкость грубый народ! Очень не любит иностранцев, в особенности военных. Следовало бы хорошенько приструнить этих типов. Конечно, все это происки красных…
    Оглушенные словесным водопадом, Хомер и его воспитанники во все глаза смотрели на госпожу Кассиньоль. Но вот в приемную неслышно проникла Засуха, ведя за собой целую вереницу девочек. Школьники, как один, повернулись и с самым бесцеремонным любопытством уставились на пансионерок. Девочки почтительно присели, и одна из них, самая высокая, быстро направилась к гостям.
    — Ба, да это наша Алиса! — с удивлением воскликнул Рой. — Вот никогда бы не узнал! — Он повернулся к Фэйни. — До чего выросла моя сестра! Совсем взрослая девица! Познакомься, Алиса. Это Фэниан Мак-Магон, я тебе писал о нем, — отрекомендовал он сестре товарища.
    Фэйни поклонился и при этом так покраснел, что потемнели все веснушки на его белесой физиономии.
    — Я много слышал о вас, мисс Алиса, — сказал он, желая быть светским. — Как вам живется в этой дыре? — Он сделал движение подбородком, указывая не то на приемную, не то на городок за стенами пансиона.
    — Умираю с тоски, — коротко ответила Алиса и обратилась к брату: — Что ж ты мне ничего не рассказываешь? Как себя чувствуют мои пони?
    Рой усмехнулся.
    — Кажется, здоровье твоих пони интересует тебя больше, чем здоровье отца с матерью, — заметил он. — Ты все такая же, как видно!
    Между тем начальница подозвала к себе Лисси.
    — А вы зачем явились, мадемуазель? Разве вы тоже ждете родственников?
    Мари вмешалась.
    — Нам шказали, чтоб мы шпуштились, — начала было она, но тут ее сильно ущипнули за руку, и Мари смолкла.
    — Кто мог вам это сказать? — грозно спросила начальница, не замечая испуганного взгляда Засухи.
    — Никто нам не говорил, — решительно сказала Лисси. — Мадемуазель Клодель просто показалось. — Она повернулась, чтобы уйти, предварительно крепко захватив руку Мари.
    — Как, ваши барышни уходят? Вот жалость! — воскликнул Хомер. — А я-то думал, что они познакомятся с моей молодежью, вместе затеют какую-нибудь прогулку или что-нибудь в этом роде… Видите ли, госпожа Кассиньоль, — он доверительно нагнулся к начальнице, — я думал пробыть здесь только день-другой, чтобы дать возможность молодому Мэйсону повидаться с сестрой. Но я встретил здесь моих товарищей по оружию, и они просят меня остаться в городе еще на некоторое время. — Он понизил голос: — Вы можете не беспокоиться насчет манер и всего прочего: мои юноши из самых почтенных семейств. Даже майор Гарденер поручил мне своего сына — вот этого молодого джентльмена, — и Хомер указал начальнице на Юджина.
    — Конечно, это против наших правил, но если вы хотите, — протянула начальница, — я всегда рада пойти навстречу желаниям наших гостей, — добавила она любезнее и обратилась к девочкам: — Покажите молодым людям наши классы и нашу спортивную площадку. — Она сделала приглашающий жест в сторону школьников. — Это наши воспитанницы. Вот мадемуазель Мари Клодель и мадемуазель Лисси Бойм, дочь известного немецкого профессора-невропатолога.
    — Врет, — по-английски шепнула Лисси оказавшемуся рядом с ней Тэду Маллори. — Никакая я не профессорская дочь. Мой папа — самый обычный врач.
    — О… Говорите по-английски? — обрадовался Тэд. — Вот это замечательно! Мой отец, знаете, тоже доктор. — Он с симпатией взглянул на девочку в старом джемпере. — В баскетбол играете?
    — Еще бы! — кивнула Лисси. — Только у нас здесь все неженки! Настоящую спортивную команду не сколотишь.
    — Хотите, сразимся? — спросил Тэд. — Я позову ребят. — Он жестом подозвал Дэва: — Дэв, есть предложение сыграть партию в баскетбол.
    — Идет, — сказал Дэв, приглядываясь к толстоносой и, видимо, смешливой девочке. «Ничуть не похожа на остальных индюшек», — решил он, выходя вслед за Лисси и Тэдом в пансионский сад.

БРАТ И СЕСТРА

    Между тем «индюшки» продолжали беседовать с гостями. Вернее сказать, основной разговор вела Алиса. Дело в том, что Мари, услышав, будто Юджин — сын важного американского начальника, тотчас решила именно на этом мальчике испробовать свои чары. Она поправила «наизусть» кудряшки, нацепила на свою мордочку самую нежную из улыбок и направилась к стулу, на котором развалился Юджин.
    — Хотите пошмотреть наш шадик? — спросила она как можно любезнее.
    Вялая физиономия Юджина выразила бесконечное удивление.
    — Не желаете ли пройти в наш шад? Там ешть шкамейки! — повторила Мари и улыбнулась еще обольстительнее.
    — Э? — сказал Юджин. — Шкамейки? — Он наморщил лоб, соображая, потом кивнул и тяжело поднялся. — Скамейки? Это дело! Можно будет расположиться поудобнее, чем на этих проклятых стульях, которые вонзаются в спину, как рыбьи кости.
    Однако Мари требовала внимания. Ее голос по-комариному звенел над ухом Юджина:
    — А чем вы жанимаетешь? А в каком вы клашше? А что вы шобираете? У наш почти вше девочки что-нибудь шобирают. Я, например, шобираю пуговицы…
    — А я спичечные коробки, — буркнул Юджин.
    — Ах, коробки! — обрадовалась Мари. — Это замечательно интерешно! Я этим, наверное, увлеклашь бы… Алиша, шлышишь, Юджин шобирает шпичечные коробки!
    — Погоди ты со своими коробками! — досадливо отмахнулась Алиса. Ей было не до Юджина с его коллекциями: брат только что сказал ей, что они всей группой отправляются в Гнездо грачей.
    — Зачем это вам понадобилось? — допрашивала она Роя. — Или и Гнездо тоже входит в число достопримечательностей, которые вы осматриваете? О чем думает ваш руководитель, мистер Хомер! Впрочем, он, может, и не знает, что это за школа! — воскликнула она. — Тогда я тебе скажу, а ты передай ему. Ты только послушай: с этими так называемыми грачами ни одна порядочная школа не хочет знаться. Это же оборванцы какие-то, а не школьники! А драки, которые они устраивают с иезуитской коллегией! В церковь они не ходят, на исповеди не бывают, никого и ничего не признают… Сам кюре Дюшен сказал, что все они сгорят в адском огне, — прибавила Алиса как самый веский аргумент.
    — Гм… любопытно. — Рой с видимым интересом слушал сестру.
    — Любопытно?! Посмотрим, что ты скажешь, когда я тебе все про них расскажу, — кипела Алиса. — Вот недавно один из них встретил Анжа, помощника отца Дюшена, и вдруг ни с того ни с сего набросился на него… И зачем только вам нужна эта школа? — прервала она себя.
    — Мистеру Хомеру зачем-то понадобилось туда, — отвечал Рой. — Да и мы не прочь посмотреть на этих ребят, на их Гнездо… — Он зорко глянул на сестру: — Послушай, Алиса, есть у тебя в Гнезде знакомые? Знаешь ты кого-нибудь из тамошних ребят?
    — Знакомые в Гнезде? — презрительно повторила Алиса. — Хорошего же ты обо мне мнения! Нет, Рой, твоя сестра не настолько опустилась, чтобы водить знакомство с подобными типами! Есть у нас, правда, одна особа по имени Бойм, она с ними водится. Да ведь эта Бойм совсем отпетая! От обедни убегает, а недавно подошла к кропильнице со святой водой и давай брызгаться. Конечно, попала в лицо Анжу, помощнику отца Дюшена. Но он такой вежливый, этот Анж, такой джентльмен! — с восторгом воскликнула Алиса. — Он сделал вид, будто она брызнула нечаянно, а у самого прямо руки чесались, так ему хотелось отодрать эту негодную девчонку.
    — О, да ты, кажется, стала богомолкой? — удивился Рой. — Священник, помощник священника, кропильница… Что-то я не замечал у тебя такой набожности в Штатах…
    Алиса покраснела.
    — Все католички у нас ходят в церковь и на исповедь к отцу Дюшену, — сказала она смущенно.
    — Так ты говоришь, ваша пансионерка Бойм дружна с грачами? — продолжал Рой, не замечая ее смущения.
    — Она дружит с одной старшей девчонкой оттуда. С Клэр Дамьен, их старостой, — пояснила Алиса.
    — С Клэр Дамьен? Ваша пансионерка знает Клэр Дамьен? — воскликнул Рой. — Алиса, сестричка, познакомь меня с этой Бойм.
    — Ты просишь невозможного, — величественно сказала Алиса. — Я не могу познакомить тебя с Лисси Бойм.
    — Но почему? — закричал Рой.
    — Потому, что я с ней сегодня подралась, — все так же величественно сказала Алиса.
    Пока брат и сестра разговаривали таким образом, в другом углу приемной, там, где сидели начальница и мистер Хомер, речь шла тоже о Гнезде грачей.
    — Вероятно, вы хотите ознакомиться с городом, сэр, — вкрадчиво говорила госпожа Кассиньоль Хомеру. — Городок с виду тихий, провинциальный, но у нас здесь бушуют страсти, сэр. Хоть мы и живем далеко от столицы, но у нас свои традиции, свои убеждения. Кое-кто, разумеется, упрекнет нас за консерватизм, но мы с благоговением чтим память маршала.
    — Маршала? — удивился Хомер. — Какого маршала?
    — Нашего покойного маршала Петена, — пояснила начальница. — При нем настоящие люди Франции спали спокойно. Он умел обуздывать всех противников правительства. Уж он бы справился со всеми забастовками и коммунистическими затеями. Вот с кого должны были бы брать пример все правители. А теперь мы живем без всякой уверенности, — продолжала начальница. — Каждый человек внушает сомнение, опасаешься собственной прислуги. Префект и мэр — мои друзья, но и они говорят, что трудные времена не прошли. Конечно, все мы здесь возлагаем надежды на господина Фонтенака. Это здешний именитый гражданин, сейчас в Париже он играет видную роль, и, разумеется, он наш глашатай. Его мать — моя старая приятельница, а замок Фонтенак вы, разумеется, поедете осматривать, как достопримечательность наших мест…
    Хомер, наконец, решился прервать этот поток:
    — Замки, конечно, прелюбопытная вещь, мадам. Однако, гм… меня, как педагога, больше интересуют педагогические заведения… А здесь, я слышал, есть одна примечательная школа-интернат в горах… Ее как-то странно называют… Гнездо грачей, если память мне не изменяет…. Вы, должно быть, знаете что-нибудь об этой школе? Кажется, это интересно, а?
    Достойное лицо начальницы передернулось.
    — М-м-м… Не думаю, чтобы вы и ваши воспитанники почерпнули что-либо полезное в этой школе, — сказала она, тщательно подбирая выражения. — Видите ли, сэр, в нашем муниципалитете относятся к этой школе и ее руководительнице госпоже Берто… м-м-м… с некоторым, я сказала бы, предубеждением. В частности, о госпоже Берто ходят некоторые слухи… — И она многозначительно взглянула на американца: понимай, мол, сам, что это за слухи.
    — Я уже кое-что слышал об этой даме, — сказал Хомер. — Впрочем, очень неопределенное. Но вы-то ее, наверное, хорошо знаете?
    Госпожа Кассиньоль покраснела от негодования.
    — Знаю ли я эту ловкачку! Эту интриганку, которая выдает себя за передового педагога и втирает всем очки? — взвилась она. — Да, сэр, я отлично ее знаю! Знаю, что все ее трудовые методы воспитания — сплошное надувательство! Но одурачивает она только несчастных провинциальных учителишек, которые приезжают к ней «перенимать опыт»! — Она язвительно засмеялась. — Подумайте: ездят туда, к ней, когда здесь же, в городе, есть образцовое учебное заведение действительно с передовыми воспитателями… Это же смешно, сэр!
    — Простите, о каком образцовом заведении вы говорите? — неосторожно спросил Хомер.
    Начальница метнула на него уничтожающий взгляд.
    — О моем, сэр! О моем пансионе, известном не только в Европе, но и в вашей стране, — сказала она, чуть не по слогам отчеканивая каждое слово. — Культурные люди обязаны знать о моем пансионе.
    Растерявшийся Хомер не знал, как и чем успокоить разбушевавшуюся госпожу Кассиньоль. Да и как ей было не бушевать! Несмотря на дорогостоящую рекламу, никто никогда не приезжал к госпоже Кассиньоль перенимать ее педагогический опыт, восторгаться ее методами воспитания. А к Марселине Берто постоянно ездили не только французские педагоги, но и преподаватели из других стран. Черная зависть грызла душу начальницы образцового пансиона.
    — Вы знаете, сэр, эта тихоня, госпожа Берто, была женой известного франтирера. Прямо мороз по коже подирает, как подумаешь, что такое эта женщина! Она запугала даже нашего мэра, господина Лотрека. Вообразите, на каждом собрании педагогов твердит, что во Франции слишком мало школ, что правительство тратит чересчур много средств на военные приготовления, требует от мэрии, чтобы открыли школу в Заречье…
    Теперь Хомер слушал госпожу Кассиньоль с величайшим вниманием. И начальница, подстегнутая этим вниманием, неслась дальше.
    — А ее воспитанники! Вы только посмотрите на них! Ведь это бог знает что такое! Ходят в каких-то немыслимых комбинезонах, в колпаках, растрепанные, вечно измазанные то известкой, то глиной. Чему она их обучает? Каким-то ремеслам, какой-то практической геологии? Что это такое, я вас спрашиваю? И кого она из них готовит, хотела бы я знать! Бедные дети! У них, к сожалению, нет родителей, чтобы вступиться, отнять их у этой Берто. Говорят, их заставляют бегать и собирать подписи под каким-то воззванием красных. Вот до чего дошло дело! — Госпожа Кассиньоль понизила голос: — Сэр, я давно говорю: нет у нас крепкой власти. Давно надо бы проверить, что представляет собой госпожа Берто и ее школа. Разумеется, не нужно грубых мер, но исподволь, осторожно разобраться в том, что такое это Гнездо… Я, например, совершенно уверена, что обнаружились бы потрясающие факты! — и начальница с таким торжеством взглянула на Хомера, как будто ей уже удалось доказать преступные действия Марселины Берто.

НАДПИСИ НА СТЕНЕ

    Высоченная лестница, похожая не то на жирафу, не то еще на какое-то длинношеее животное, поднялась, шевельнулась и начала осторожно вытягиваться вверх. Остановилась, потыкалась в стену, примащиваюсь и примериваясь. Нет, маловато. До тех вон светящихся букв еще добрых шесть-семь метров.
    Снизу голос дядюшки Мишо — бодрый, распорядительный — закричал:
    — А ну, ребята, еще одну секцию! Подавай! По-да-вай!
    И вверх пополз, вырастая на глазах, еще один отросток — ступенек в двадцать, а то и больше. Снова лестница потерлась о кирпич, неуверенно качнулась с боку на бок и встала. И сразу хор насмешливых восклицаний, советов:
    — Теперь слизывайте! Да хорошенько, хорошенько работайте языками! Не забудьте после бензином полить, чтобы выжечь все следы!
    — Старайся, Мишо, старайся, может, что и перепадет от хозяев! Конечно, они дадут ему на выпивку! Мишо только этого и ждет!
    — Эй, голубчики, не сверните себе шеи!
    Пожарные молча свирепо лезли по лестнице. Из-под касок виднелись их лица, багровые от досады. Еще бы, при всем народе лезть вверх, стирать надписи — работу кого-то из здешних ребят, — выносить насмешки! Мишо, начальнику пожарных, до смерти хотелось бы убраться отсюда, не слушать издевок. Да куда улизнешь, если за твоей спиной торчат охранники в черных мундирах!
    А надписи так и сияют, так и горят на стене главного корпуса «Рапида»: «Янки, убирайтесь домой!», «Долой военные договоры!», «Долой атомную войну!»
    «Кто те смельчаки, которые ухитрились залезть на такую высоту? Как они добрались сюда без пожарных лестниц? Как им удалось одурачить полицию?» — думали пожарные и их начальник Мишо, взбираясь по лестнице. В глубине души каждый из них восхищался смельчаками. А уж что касается надписей, то разве они не французы? Разве они, как и все здесь, в Заречной стороне, не желают всеми силами души мира, независимости и свободы для своего народа?! Но что поделаешь: кто-то из начальства, проезжая, увидел надписи, наорал на префекта, и вот, пожалуйте, — две пожарные машины да взвод охранников штурмуют стену завода, чтобы заставить померкнуть проклятые светящиеся буквы. Не так-то это просто! И откуда эти заречные достали светящиеся краски! Кто им помогал?
    Дядюшка Мишо сдвинул пожарный шлем на самые глаза. А люди продолжали острить и издеваться над несчастными «касками», которые уже добрались до надписей и снизу казались кучкой мух, слетевшихся на сладкое. Вот уже погасла одна буква, стертая мокрой шваброй, за ней другая…
    — Пускай стараются! Не пройдет и суток, как надписи снова появятся. Давайте спорить, что появятся! — прокричал чей-то задорный голос.
    Как стволы гигантских пушек, подымались и устремлялись в небо трубы завода «Рапид». От нагретого за день асфальта, от реки подымались теплые туманные испарения, и в узких уличках Заречной стороны было, как в прачечных, жарко и влажно. Здесь почти не росла зелень. Только изредка где-нибудь во дворе торчал одинокий каштан или куст шиповника цеплялся за каменную стену. Но женщины все-таки ухитрялись разводить цветы на подоконниках, на крохотных железных балкончиках. И красная герань примешивала свой пряный, похожий на маринованные огурцы запах ко всем другим испарениям улиц.
    В тяжелом, неподвижном воздухе вертикально подымались дымки папирос. Женщины вынесли из домов стулья, уселись было с вязаньем поболтать, как вдруг ребятишки закричали: «Полиция! Пожарные!» И все потянулись поглазеть, как будут стирать надписи, которыми восторгалась уже целые сутки вся Заречная сторона, и поиздеваться над посланцами префектуры.
    С точки зрения префекта здесь был самый крамольный, самый беспокойный район: все жители до одного смутьяны и забастовщики, все до одного дерзкие спорщики и насмешники, почти все сторонники красных. Это здесь, в Заречной стороне, было собрано больше всего подписей под Стокгольмским Воззванием и под воззванием Пакта Мира. Это здесь происходили сборища местных коммунистов и отсюда выходили рабочие демонстрации, за которые префекту каждый раз влетало от парижского начальства. Здесь жили вожаки забастовок и те, кто писал враждебные надписи в адрес «эми».
    Здесь знали и «Последнюю надежду». Вот и сейчас, проезжая, Марселина слышала приветливые возгласы, несколько раз кто-то окликнул ее по имени, кто-то помахал ей рукой. Она кивала в ответ и продолжала путь по узким уличкам. Темнело. Пришлось включить фары. Люди расступались и смыкались позади машины. Иногда тень человека, огромная, черная, подступала, казалось, к самым колесам, и Корасон, сидящий рядом с Матерью, невольно нажимал ногой на воображаемый тормоз.
    Но вот Марселине пришлось окончательно застопорить: перед ней сплошной стеной стояла оживленная, весело и смешливо настроенная толпа. Кто-то, увидев ее в машине, закричал:
    — Госпожа Берто, взгляните-ка, как здорово поработали наши ребята!
    Марселина слегка пригнулась на своем сиденье, увидела горящие в сумраке буквы: «Янки, убирайтесь домой!» — и пожарных, усеявших лестницу.
    — Гм!.. Интересно, чья это работа? — вымолвила она как бы в раздумье.
    Корасон, сидевший рядом с ней, отвел глаза. Но Марселину не обманули безучастное лицо и незаинтересованный вид! Она продолжала:
    — Значит, надписи сделаны вчера ночью. Позавчера я здесь проезжала, ее еще не было.
    — Угу, — кивнул Корасон, все так же глядя в ветровое стекло.
    — Но ведь ты должен был видеть надписи? Ты как раз вчера уезжал заниматься к Этьенну Кюньо и оставался у него на ночь, — неумолимо говорила Марселина. — Отчего же ты мне не рассказал о них?
    — Я… видите ли, Мама, я… — начал было Корасон.
    Марселина повернулась к нему.
    — Ну, мальчик, выкладывай, — сказала она спокойно. — И не пытайся уверить меня, что это не ты! Я сразу поняла, что это твоих рук дело.
    Корасон быстро взглянул на Марселину. В глубине темных глаз Матери он уловил что-то похожее на одобрение. Мальчик выпрямился. В конце концов он и не чувствовал себя виноватым. Кругом — он это отлично слышал — раздавались восторженные восклицания. Люди хвалили смелость тех, кто писал на стене. А какой же мальчик будет нечувствителен к таким похвалам?! И потом американцы видели надписи, стало быть, задача выполнена: обращение дошло до адресата!
    — Ну что ж, раз попались, приходится сознаться, — Корасон изо всех сил старался сохранить независимый вид. — Всегда вы обо всем догадываетесь, Мама… В тот раз мы, правда, не занимались уроками, не до того нам было. Такой счастливый случай выдался: нам достали светящиеся краски! Мы уже знали, что в Марселе докеры тоже так писали. Вот нам и захотелось показать «эми», что думают о них здесь, у нас… Я предложил написать на стене завода, повыше, чтобы все сразу увидели. Посоветовались с Точильщиком, он нам раздобыл веревок и сказал, чтобы мы сколотили из досок подвесную люльку, как у маляров… Конечно, заводские ребята тоже стали нам с Этьенном помогать… Ну, остальное было уж нетрудно…
    — Сумасшедшие! Легко могли разбиться! — прошептала Мать. Но во взгляде ее, брошенном на Корасона, была гордость.
    — А кто дал вам светящиеся краски? — с любопытством спросила она.
    Корасон потупился.
    — Мать, я дал слово не говорить. Это… это один друг…
    — Так. А Клэр знала?
    — Угу.
    — Наверное, даже помогала вам, мальчишкам?
    — Угу.
    — Это она достала вам краски?
    — Нет. Но… один человек… ее знакомый…
    — Хорошо, я больше не стану спрашивать.
    Марселина снова тронула машину, осторожно лавируя среди толпы. Из освещенного ресторанчика лился томный, задыхающийся баритон аккордеона. Кто-то пел, кто-то громко разговаривал.
    Уже почти совсем стемнело, когда «Последняя надежда» остановилась у облезлого пятиэтажного дома с пятнами сырости на стенах. Здесь жил Жером Кюньо.
    Поджидали их машину, или это была случайность? Едва Марселина подъехала к дому, как в сноп света, бросаемого фарами, вышел широкоплечий подросток.
    — Госпожа Берто? — окликнул он Марселину. — Вы одна? — он спросил это так трепетно, что Марселина улыбнулась в полумраке.
    — Со мной Корасон. Ты его ждешь, Этьенн?
    — Нет… то есть да… — растерянно пробормотал Этьенн, глядя на вылезающего из машины Корасона. — Собственно говоря, я никого не ждал. Там наверху, у отца, собралось несколько товарищей. — Он уже совершенно оправился и говорил рассудительно и солидно, как взрослый. Подтолкнув Корасона, Этьенн прошептал:
    — Видал пожарных? — и кивнул на темневшие вдали заводские корпуса.
    — Можешь говорить громко, Мать все знает, — перебил его Корасон. — Она сама догадалась, что это наша работа, — добавил он, завидев укоризненный взгляд Этьенна.
    — Отцу было известно? — спросила Марселина. — Нет? Так я и думала. Вы, конечно, считаете себя са-мо-стоя-тель-ными? — Она иронически проскандировала это слово. — Так? Знаете что, молодые люди! В следующий раз, когда вы соберетесь совершать ваши, ну, назовем это скромно, не подвиги, а скажем, вылазки, предварительно поставьте в известность нас. Как, договорилсь?
    — Договорились, — смущенно, в один голос сказали оба мальчика.
    Этьенн помог Марселине и Корасону завести машину в узкий каменный двор.
    Все окна дома были открыты. Самые смешанные звуки вылетали из квартир и здесь, во дворе, сливались в сумбурную музыку жизни. Слепой в синей блузе пиликал на скрипке. Старуха с падающими на виски жидкими волосами кричала мужу: «Я лишнего франка не тратила! Кто виноват, что у нас ничего не осталось?» Положив голову на подоконник, мурлыкала что-то под нос бледная молодая женщина. Сапожник в чердачном окне стучал молотком по подметке. Девушка, высунувшись до половины из окна пятого этажа, кричала подруге: «Конечно, Амели, я дам тебе мое платье на воскресенье, а сама, так и быть, засяду дома…» На куче мусора в углу двора возились ребятишки.
    — Чьи это дети? Почему мы о них ничего не знаем в Гнезде? — спросила Марселина. Этьенн потупился.
    — Их… их уже записала Клэр. Она… она хотела сегодня заехать, переговорить с родителями…
    Марселина улыбнулась. «Ага, вот и выяснилось, кого ты поджидал, мальчик», — говорила эта улыбка. Однако Этьенн с такой яростью взъерошил волосы, так густо — даже в полутьме было заметно — покраснел, что Мать сейчас же сделала серьезное лицо.
    — Сегодня у Клэр было много дела. Клэр дежурила в столовой и сама занималась. Но завтра она, конечно, явится, — сказала Марселина, чтобы утешить мальчика, и стала подниматься вслед за Корасоном по крутой, обшарпанной лестнице в жилище семьи Кюньо.
    Что сказать об этом жилище, которое жена Жерома, румяная Франсуаза, как ее звали рабочие, изо всех сил старалась сделать не только пригодным для жилья, но и приятным на вид? Здесь были и занавески на окнах, и плетеное кресло, и несколько раковин и редкостей, привезенных Жеромом из морских путешествий. Были здесь и глиняные горшочки на полке, носившие имена всех членов семьи. Горшочек побольше звался «Жером». На круглой пузатой мисочке было написано глазурью «Франсуаза». А на двух других — средней и маленькой — «Этьенн» и «Полина». На вытертом коврике у порога прыгали по некогда зеленой лужайке шерстяные зайцы. На столе лежала клетчатая, много стиранная скатерка. И все-таки изо всех углов настойчиво лезла нужда и в горшочках, где должны были храниться масло, сметана, крупа и другие продукты, о которых мечтает всякая хозяйка, в этих горшочках было почти пусто.
    — Вот умница, что приехала, Марселина, — Кюньо встал навстречу Матери — большой, длиннорукий, похожий всю жизнь на застенчивого и пылкого мальчика.
    Впрочем, этот «застенчивый» вид не помешал Кюньо в Тулоне, когда он был судовым механиком, первым потопить свой корабль, чтобы он не достался гитлеровцам. Позже, в Сопротивлении, «застенчивый» Кюньо водил свою группу франтиреров на самые отчаянные, самые смелые дела. Может быть, именно соединение отваги с мягкостью, разумной воли с горячим сердцем так привлекало к Жерому Кюньо людей.
    Ему шел сорок шестой год. Он был сыном шахтера и с малолетства знал, чем живут, о чем думают рабочие люди. Он был отличным мужем и отцом. Его обожали все дети Заречной стороны, потому что в карманах старого пиджака Жерома всегда находилось для них лакомство.
    Большую жизнь прожил Кюньо. Сначала простым матросом, а после судовым механиком он объехал почти весь мир. Был Кюньо на Цейлоне и в Египте, на островах Океании, в доках Англии и водах Скандинавии. Он видел, как живут в колониях белые, желтые и черные бедняки. Он был очевидцем бесчисленных войн, которые обращали в рабство маленькие мужественные народы. Он видел узников, закованных в цепи только за то, что они осмелились поднять голос в защиту справедливости.
    После войны Кюньо приехал в Верней, на родину Франсуазы. Отец Франсуазы когда-то работал на «Рапиде». Поступил на завод монтажником и бывший судовой механик Кюньо. Здесь, в этом городе, на заводе было много рабочих и бедняков, нуждавшихся в нем и в его знаниях.
    По своему официальному положению Кюньо был всего-навсего выборный секретарь профсоюза. Однако люди шли к нему со всеми своими делами и заботами, ему доверяли, от него ждали совета, помощи, правдивого слова во всех случаях жизни.
    Еще в дни Сопротивления Кюньо знавал Марселину: его группа была тесно связана с группой Александра Берто. Сейчас, в мирные дни, он и Марселина подружились еще теснее: их опять связывали общие дела, общие интересы.

СРЕДИ ДРУЗЕЙ

    Вокруг стола сидели люди, хорошо знакомые Марселине. Старик Фламар приветливо помахал ей рукой. Румяная Франсуаза подняла моложавое круглое лицо, улыбнулась ей и продолжала вязать что-то маленькое и пестрое, наверное кофточку Полине. Высокий, узкогрудый юноша по имени Поль Перье был помощником Кюньо на заводе и его правой рукой во всех профессиональных делах. Дома у Поля лежала больная мать и было четверо сестер и братьев, которым он заменял погибшего на войне отца. Жан Точильщик, как всегда бодрый, с живым, смешливым выражением на некрасивом лице, приютился в углу. Там же стояла его точилка, от которой он с наслаждением отдыхал. Рядом с ним жались на одном стуле брат и сестра Венсан — оба стройные, красивые, молодые. Брат был механиком на заводе, сестра преподавала историю.
    По-видимому, перед приходом Марселины шел разговор, который затрагивал и волновал всех. Щеки Франсуазы пылали сильнее обычного, остальные сидели насупясь, глядя с ожиданием на Кюньо. Брат и сестра Венсан молча уступили Марселине стул. Кюньо, поздоровавшись с ней, принялся раскуривать коротенькую черную трубку, которая сипела и прокашливалась, как живая.
    — Я хотел посылать за тобой Этьенна, — сказал Кюньо, глядя поверх трубки на Марселину. — Есть дело… Так вот, — обратился он к остальным, видимо продолжая разговор. — Они там, конечно, все и порешили. Недаром Фонтенака так принимали в Штатах. Известно, что он побывал там у всех главных заправил. Это многое объясняет… — Кюньо мельком глянул на сына и Корасона, которые перешептывались, стоя у дверей. — Вон, спросите-ка наших «политиков», кто помог Фонтенаку занять такое положение. Даже они вам скажут, — кивнул он на ребят. — А теперь Фонтенак помогает своим друзьям, это естественно. Он хлопочет, чтобы в правительстве были свои люди, чтобы поддерживались все предложения американцев. У него все та же песенка! А стоило Фонтенаку узнать, что мы заинтересовались его деятельностью, как он вызвал на помощь своих дружков. Вы думаете, случайно появились в городе военные? Как бы не так!
    — Так мы должны вывести его на чистую воду!
    Это выкрикнул Этьенн. Он выглядывал из своего угла, как нахохленный, задиристый птенец.
    — И выведем, не беспокойся, — отозвался Корасон.
    Кюньо усмехнулся.
    — Слышали? У ребят уже прорезались зубы! — Он повернулся к Марселине: — Надпись на заводской стене видела? Известно тебе, чья это работа?
    — Они мне признались, — сказала Марселина. — Обещали, что впредь будут советоваться с нами. — Она глянула в тот угол, где сидел Точильщик. — Жан тоже хорош: поддерживает ребят в любом сумасбродстве, помогает им. Ведь я знаю, чья была идея спустить подвесную люльку…
    Точильщик полусердито, полусмеясь погрозил мальчикам:
    — Выдали! Эх вы, конспираторы…
    Корасон залился краской. Этьенн пристально разглядывал стену. Кюньо сказал строго:
    — Не думайте, что вам, как несовершеннолетним, простят. Теперь даже дети отвечают за свои убеждения. Жан должен это понимать. И вот еще что, — он повысил голос, — если вы хотите идти по одной дороге со всеми нами, вы должны готовиться для этого, много знать, много работать… Нам нужны не отчаянные головы, а дисциплинированные, целеустремленные люди.
    — Отец, мы всегда… Ты же знаешь, отец, — горячо начал Этьенн.
    Кюньо жестом остановил его.
    — Мы еще поговорим об этом. — Он повернулся к Марселине: — Кажется, ты хотела что-то рассказать?
    — Хотелось передать кое-что тебе и другим товарищам. Тоже о семье Фонтенак, — отозвалась Марселина. — Как раз к нашему сегодняшнему разговору…
    И Марселина, стараясь ничего не упустить, передала то, что услышала от Ксавье и Витамин, побывавших в замке.
    Кюньо слушал, продолжая курить. Лицо старого Фламара все время было в движении: он то хмурился, то иронически усмехался, то свирепо вздергивал кверху усы. Горячий Поль несколько раз вскакивал, порывался что-то сказать, но Кюньо тыкал в него своей трубкой, и Поль всякий раз покорно садился. Брат и сестра Венсан покраснели, как два пиона. Один только Точильщик сидел, уставясь в пол, и как будто вовсе не слушал.
    — Ого, это действительно продолжение нашей темы, — сказал Кюньо, когда Марселина кончила свой рассказ. — Думаю, можно заранее сказать, о чем пойдет разговор, когда вся эта компания встретится. — Он пустил в потолок большое облако дыма. — Кажется, опять начинается эра «воинствующего антикоммунизма», как они любят это называть. — Он усмехнулся. — Старая история! Как только большим хозяевам становится ясно, что какая-нибудь страна не поддается на их уговоры, не желает им подчиняться и танцевать под их дудку, они немедленно начинают винить в этом коммунистов. Сейчас же в ход пускаются клевета, фальшивки, преследования. Словом, видно, опять надо ждать похода и против нас и против тех, кто с нами. — Он повернулся к Марселине: — Если бы твои ребята отправились в замок в другое время, не произошло бы ничего особенного. Но сейчас, когда на нас и так точат зубы, заварится целая каша. Вот теперь «эми» запомнили имена тех, кто подписывался в «Тетради Мира». Их, оказывается, тоже берут на заметку… Кто там подписывался, Марселина, ты помнишь?
    — Корасон, покажи товарищам тетради, — распорядилась Марселина.
    Мальчик послушно вынул из внутреннего кармана куртки уже знакомые школьные тетради и плотную пачку денег.
    — Вот здесь все подписи и то, что мы собрали, — сказал он, передавая все Кюньо.
    Жером, не обратив внимания на деньги, стал просматривать испещренные подписями тетради.
    — Все наши друзья, самые надежные, — проговорил он как бы про себя. — Гомье, Леду, жена Бонара, крестьяне со Старой Мельницы, ребята из нашего цеха, заречные… Ничуть не удивлюсь, если всех их теперь возьмут под наблюдение, — сказал он, возвысив голос. — Но, мне кажется, дело здесь вовсе не в одних «Тетрадях Мира». Все гораздо серьезнее, гораздо глубже…
    Кюньо положил трубку на стол, поежился, застенчиво глянул на товарищей. Нет, Кюньо не был оратором. Он не умел делать ни развернутых докладов, ни пышных выступлений. Но сказать сейчас людям о том, что происходит в большом мире, там, за снегами и моренами Волчьего Зуба, за синими, туманными долинами, надо!
    Тихий городок Верней. Тихая жизнь. Но как обманчива эта тишина! Ни снега, ни морены, ни высокие горы не заслонят человека от тревог и неправды, не защитят и не укроют его от жестоких, несправедливых войн, если сам он не защитит себя — не станет бороться.
    Свирепо и беззастенчиво торгуются в этом жестоком мире банкиры и министры, стальные, угольные и нефтяные короли, безработные генералы и полководцы. Им нужна война. Им нужны предлоги для войны. И вот они запугивают народы коммунистами. Боитесь красных? Хотите поддержки? Тогда давайте своих солдат, свои земли для полигонов, для аэродромов, для военных баз. Помогайте создавать армию.
    — Ну-ка, поглядите в окно на мусорные кучи, где играют наши дети. Что, видели? Зато все средства тратятся на вооружение, зато у нас строятся военные заводы и министры наши в дружбе с Вашингтоном…
    — Ух, прямо мороз по коже подирает, как подумаешь о том, что делается на свете! — не выдержала Франсуаза. — Эти атомные и водородные бомбы… Когда у человека есть дети… — она с нежностью взглянула на Этьенна.
    — Пока в правительстве есть такие, как Фонтенак, нас всегда будут тащить в военные союзы, — угрюмо сказал молодой Венсан, — и у народа не будет ничего радужного.
    — Народ поумнел, — вмешался Фламар. — Никого теперь не уверишь, что бомбы испытывают только для обороны. Нет, уж теперь глупых не найдешь… — Он нежно, как старая нянька, тронул руку Кюньо. — Смотри, Жером, чтобы они не подстроили тебе какую-нибудь пакость. От них всего можно ожидать. Слышал, как они тебя там, в замке, именовали: «Здешний руководитель красных»! Видно, они за тобой давно приглядывают… — Фламар встопорщил белые усы, — Ох, до чего же это начинает напоминать мне время, когда мы сидели в окружении…
    — Тра-та-та, тра-та-та, — насмешливо пропел из своего угла Точильщик. — Все та же песенка, как видно: «окружение, окружение, напоминает старое…» А что ты сделал, Фламар, для того, чтобы вырваться из этого окружения? — Распрямив спину, Точильщик подошел к столу. Под лампой заблестели и заиграли его живые, умные глаза. — Я вижу, мы опять проводим время в разговорах, а пока мы тут сидим и рассуждаем, Фонтенак и его дружки действуют, и действуют исправно. — Он сердито посмотрел на Фламара, как будто именно тот был виноват в том, что Фонтенак действует. — Помните, как он сказал недавно в своей речи: «Сердцем я француз и всегда с французами, но мы должны поддержать предложение Соединенных Штатов, потому что только политика силы может спасти нас от коммунизма, от влияния Советов». И тут же, не теряя времени, пошел обрабатывать правых политиканов. Вот как они работают, эти хозяева! Мы здесь, конечно, маленькие люди, но и мы опасны Фонтенаку. Мы у него давно все на заметке, и он сумеет с помощью своих дружков заткнуть нам рты. Поэтому, пока не поздно, мы должны по-настоящему взяться за дело! — Точильщик обратился к Полю Перье: — Вот ты здесь сегодня предлагал послать в правительство письмо. Так, мол, и так, мы, рабочие «Рапида» и все здешнее Заречье, не согласны терпеть в правительстве Фонтенака. Уберите его, мы требуем этого! Но ты должен понимать, Поль: твое предложение наивно, как детская сказка.
    — Детская сказка?! — вскочил Поль. — Тогда почему ты не выдумаешь чего-нибудь повзрослее?
    — Ему все кажется наивным, когда предлагает не он, — подал обиженный голос Фламар. — А я уверен, письмо подействует.
    Брат и сестра Венсан тоже вмешались в спор. Они поддерживали Точильщика. В комнате становилось шумно. Кюньо задумчиво прислушивался.
    — А ты что предложила бы, Марселина? — обратился он, наконец, к Марселине, заметив, что она не принимает участия в споре.
    — Мне кажется, Жан во многом прав, — отозвалась Марселина Берто, и все невольно начали прислушиваться к ее мягкому, как будто нерешительному голосу. — Посылать такое письмо — полумера. Что закричат, узнав о письме, Фонтенак и его друзья? Конечно, что здесь, на заводе, окопались коммунисты, что это красные подстрекнули кучку рабочих написать протест. Этим они еще раз припугнут хозяев, заставят их присоединиться к правому крылу. Нет, — продолжала Марселина, воодушевляясь, — вот если бы мы смогли доказать всем, показать всему народу, кто такой Фонтенак! Доказать его предательство во время войны, раскрыть его сговор с дружками за океаном… И доказать все цифрами, фактами — вот это было бы настоящей борьбой! Тогда непременно выступит народ, скажет свое слово. И это будет гораздо внушительнее, и правительство уже не сможет отмахнуться!
    — Вот это правильно! Так и нужно сделать! Лучше всего собрать факты! — не вытерпел Корасон, хотя Этьенн подавал ему выразительные знаки. — Мама, вы абсолютно правы!
    — Корасон, дай сказать старшим, — нахмурилась Марселина.
    Кюньо притянул мальчика к себе.
    — Не притесняй его, Марселина. Вспомни твоего Александра: он презирал людей с холодной кровью, резонеров, тихонь… Надо радоваться, что наши ребята растут не такими. — Он обратился к остальным: — Напрасно вы так расшумелись. Правы и те и другие. Конечно, надо протестовать, написать в правительство, послать делегацию. Но не только рабочие нашего «Рапида» и Заречья должны подписать этот протест. Надо, чтоб тысячи патриотов подписались под ним. Надо сделать так, чтобы Фонтенак сам был вынужден просить отставки…
    — Легко сказать… Но как же это сделать? — вставил Поль.
    — Фламар, ведь ты, кажется, недавно ездил вместе со своими железнодорожниками в Лонгви на встречу участников Сопротивления? — спросил Кюньо. — И, помнится, на эту встречу приезжали бывшие заключенные Бухенвальда. Ведь так, Фламар?
    Фламар закивал.
    — Да, вот это было свиданьице! — сказал он с удовольствием. — Две тысячи человек явились из двадцати четырех департаментов, да еще из Бельгии, из Голландии, да еще сотни две из других стран, которые тоже испытали, что такое фашизм. Целый интернационал! И тут уж не стеснялись! Обо всем поговорили по душам! Мои ребята тоже выступали. Да и я сказал словечко, — гордо прибавил он.
    — Отлично! — Кюньо постучал трубочкой о стол, призывая к тишине. — Вот то дело, ради которого я созвал вас сегодня, друзья, — сказал он. — Мы созовем такое же собрание, как в Лонгви. Даже еще шире, если удастся. А я уверен, что удастся! Нам пойдут навстречу Комитеты Мира, все, кто сражался в Сопротивлении, все кто по-настоящему хочет мира. Мы позовем народ из нашего и из соседних департаментов.
    — Вот это идея! Здорово придумано! Это будет настоящий суд народа! — воскликнул с энтузиазмом Точильщик.
    — И такой суд прозвучит не только на всю Францию, но и на весь мир, — кивнул Жером. — Ведь речь пойдет не об одном только Фонтенаке. У нас много наболевших вопросов…
    — Не забывайте про нас, — сказала Марселина. — Мы тоже можем пригодиться в таком деле. Наши грачи хорошо знают народ в окрестностях. Мы сможем развозить приглашения, листовки, да мало ли еще что…
    — Отлично! Значит, мы будем рассчитывать и на помощь грачей, — отозвался Кюньо.
    Корасон покраснел от радости.
    Начали обсуждать, как лучше организовать народное собрание. Марселина писала своим аккуратным мелким почерком предложения: «Поднять кампанию в нашей печати», «Привлечь к участию в собрании железнодорожников», «Составите текст листовки», «Отпечатать плакаты».
    — Прибавь еще: «Организовать рабочих на „Рапиде“», — сказал Кюньо, нагнувшись над ее плечом. — Мне кажется, лучше приурочить собрание к тем дням, когда сюда приедет Фонтенак. Пускай он и его дружки убедятся в силе народа.
    — А где мы соберемся, Жером? Здесь, в Заречье, даже нет такого места, — спросил Фламар. — Ведь нужно иметь в виду: как только станет известно о собрании, Фонтенак и власти постараются его сорвать. Это ясно. Мы…
    Он не договорил. Раздался стук в дверь, сильный, настойчивый. Фламар с тревогой взглянул на Кюньо. Тот не спеша направился к двери.
    — Э, да это Рамо пожаловал, — сказал он, разглядев вошедшего.
    — Здравствуй, приятель, — приветствовал он Рамо. — Очень хорошо, что ты приехал. Сейчас мы тебе расскажем про наши дела…
    Однако Рамо только бегло кивнул присутствующим и обратился к Марселине:
    — Я за тобой. Едем в Гнездо. К нам приехали американцы.

В ГНЕЗДЕ ГОСТИ

    — И вам здесь ни капельки не скучно? — Рой Мэйсон, великолепный и удивительно взрослый, заглянул в узкие, притененные мохнатыми ресницами глаза и тотчас же перевел взгляд на собственные туфли немыслимо оранжевого цвета. — Мне кажется, для молодой девушки…
    — Ни капельки, — перебила его Клэр. — Да нам и некогда скучать!
    — И все-таки, — настаивал Рой. — Город далеко. И потом это такой жалкий городишко. Нет ни одного приличного кафе или кино…
    — И приличного бара нет, я обегал весь город! — подхватил Фэйни Мак-Магон. — Вот побывали бы у нас в Стон-Пойнте…
    Разговор этот происходил на наружной лестнице, ведущей в жилые помещения Гнезда. С площадки лестницы, как с капитанского мостика, открывался вид на всю вернейскую долину, туманную и перламутрово-розовую в этот утренний час.
    Сейчас же за каменной оградой Гнезда начинались виноградники, спускавшиеся уступами почти до самого города, кудрявые, сизые, как будто ощутимо росистые. Из купы дальних деревьев выступали темные, точно задымленные, зубцы и крыши замка Фонтенак. А еще ниже, из волн тумана, торчал, как перископ подводной лодки, острый шпиль церковной колокольни и смутно угадывались очертания домов. По воздуху плыл тягучий и размеренный звук колокола. Автомобильные гудки, отрывистые и редкие, напоминали лай собак. Где-то близко лаяли настоящие собаки, пели петухи и остро попискивали ласточки.
    У подножья лестницы лежало Гнездо — голубая столовая, желтый, только что окрашенный коровник, розовая кухонька, гараж, зеленый ковер лужайки, посреди которой стоял, осеняя своими мощными ветвями все и всех, трехсотлетний дуб, прозванный Толстым Луи. Детские ноги протоптали во всех направлениях тропинки, и сверху, с площадки, казалось, что светлая сетка покрывает весь двор. Заглушая дальние звуки, в Гнезде то тут, то там раздавались голоса, визжала где-то пила, прерывисто урчал электромотор. Из открытых окон классной доносился хор малышей и увещевающий голос Витамин. И уже начинало греть солнце, редела вуаль тумана, и звучной, бодрой поступью входил новый день.
    — Сестра жаловалась, что умирает здесь со скуки, — продолжал Рой. — Одно-единственное кино, одно кафе. — Он облокотился на перила лестницы и делал вид, что разглядывает замок, а сам украдкой любовался смугло-персиковым лицом девочки, которая стояла рядом с ним, задумчиво и немного грустно вглядываясь в даль.


    — Может быть, ваша сестра привыкла к разным развлечениям, а мы знаем о них только понаслышке. — Клэр с сожалением оторвалась от созерцания долины и перевела глаза на Роя. — А чего не знаешь, о том и не тужишь. — Она усмехнулась, и темные пряди встрепенулись и подскочили над маленьким смуглым ухом. — Вином нас угощают каждую осень крестьяне, когда мы помогаем им собирать виноград. Кино у нас свое. Наш Корасон, вы с ним познакомились — такой высокий, синеглазый, — оборудовал аппарат, и мы почти каждую неделю смотрим в столовой картины. Вот недавно у нас была уморительная комедия, называется «Пострел Туту». Ох, как мы смеялись! — Клэр и теперь засмеялась. — А еще мы на той неделе видели русскую картину.
    — Русскую? — в один голос воскликнули Рой и Фэйни. — Вы смотрели картину о Советах?
    — Ну да, — кивнула Клэр. — Очень красивая была картина, цветная, о спорте… Я понимаю, вашей сестре нудно у Кассиньоль, — продолжала она. — Там не очень-то повеселишься. Но у нас и Мать и Тореадор такие веселые, они так любят, когда мы играем, поем или танцуем… Да вот, вы же были с нами позавчера. Разве вам было скучно, когда мы пели и танцевали? Ведь, правда, в Гнезде весело, Тэд? — крикнула она, перегнувшись через перила и приветливо махая рукой подходившему в сопровождении Жюжю Тэду Маллори.
    Оба мальчика раскраснелись и о чем-то оживленно разговаривали, дополняя слова выразительными жестами. Жюжю был не слишком-то силен в английском, а Тэд, как мы помним, — во французском.
    Услышав голос Клэр, Тэд поднял голову и широко улыбнулся.
    — Ну еще бы! — с удовольствием отозвался он. — Здесь у вас не заскучаешь! За три дня мы с Дэвом перепробовали чуть не десять профессий. Но последняя мне больше всех по душе! — И он со смехом протянул руки, измазанные желтой краской.
    Тэд был обряжен в какой-то немыслимый старый балахон, а на голове у него лепилась бумажная шапочка, похожая на перевернутый детский кораблик. И шапка и балахон были сильно забрызганы той же яично-желтой краской.
    — Эй, Тэд, что это ты вырядился таким чучелом? — насмешливо крикнул Фэйни. — Поди-ка полюбуйся на себя в зеркало…
    — У всякого свои вкусы, — усмехнулся Рой.
    Жюжю взбежал по лестнице.
    — Мы красили коровник, — доложил он Клэр. — А теперь Тэд и Дэв собираются вымостить площадку перед кухней. Лолота при них сказала, что она чуть не утонула во время последнего дождя: все ручьи с гор натекли к кухне. Они и принялись с Дэвом все обмерять, потом выкопали канаву, чтобы отвести воду от дверей, а теперь будут мостить щебенкой и камнем… А я буду им помогать. Очень подходящие парни! — шепнул он Клэр, кивая на стоящего внизу Тэда.
    В настроениях Жюжю произошел решительный перелом. Он уже не ловил по углам Клэр и не убеждал ее горячим шепотом спровадить как можно скорее из Гнезда американцев; не утверждал, что решительно все «амерлоки» — задавалы, и белоручки, и лентяи, и выскочки, и среди них нет ни одного стоящего. Теперь Жюжю косился только на Фейни, Роя да на их руководителя Хомера. Никакие уговоры Клэр не могли его заставить быть приветливым с этой троицей.
    — Тэд и Дэв собираются стать инженерами, — продолжал болтать Жюжю. — Они говорят, что будут изобретать разные машины. Как ты думаешь, Клэр, может, и мне стать инженером? Я, правда, хотел быть поэтом, но Тэд меня отговаривает.
    — Эй, Жюжю, что ты там застрял? Идешь со мной? — закричал Тэд. — Покажи, где брать щебень…
    Жюжю, прыгая через две ступеньки, спустился к своему новому приятелю, и оба с деловым видом удалились.
    — Клэр, а что, если бы мы с вами съездили, скажем завтра в город посидеть в кафе? — сказал Рой, просительно глядя на Клэр.
    — Да, да, поедем! — обрадовался Фэйни. — Вот здорово придумал, Рой! А то я скоро взвою от тоски.
    — Ты-то что обрадовался? Разве тебя приглашают? — презрительно буркнул Рой.
    Клэр прищурила глаза.
    — Вам что, очень захотелось пирожных? — невинным тоном спросила она. — Так я скажу Лолоте, и наши девочки завтра к обеду приготовят что-нибудь вкусное. Пирог с кремом, например…
    — Да нет, просто хотелось посидеть, поговорить… — промямлил Рой.
    — Но мы же и так разговариваем! — все тем же тоном продолжала Клэр. — Посидеть? Давайте вечерком соберем ребят, посидим у Толстого Луи.
    — Нет, нет, Клэр, — Рой покраснел. — Хотелось бы, видите ли, поговорить с вами. С вами лично, — подчеркнул он.
    — Поговорить с вами наедине! — уточнил Фэйни.
    — Не могу, — решительно сказала Клэр. — Ни минуты свободной! И потом Мать мне не разрешит.
    — Но вы можете сказать госпоже Берто, что едете в город по делу. Выдумать, наконец, какой-нибудь предлог.
    — Как?! Обманывать Мать?! — Клэр так посмотрела на Роя, что он невольно потупился. — Никогда и никто из нас не обманывает Мать!
    — Но вы же все равно, я слышал, завтра собирались в город, — упрашивал Рой.
    — У меня там другие дела, — отрезала Клэр.
    Краска бросилась в лицо Рою. «Ага, вот ты какая! Ну погоди, я тебе покажу, гордячка! Будешь меня помнить!» — говорил его мстительный взгляд.
    Уже несколько дней американские школьники гостили в Гнезде. В первый же день Хомер заявил Марселине, что он, как педагог, чрезвычайно интересуется трудовым воспитанием, которое, как говорят, с таким успехом проводят в своей замечательной колонии госпожа Берто и господин Рамо. Поэтому ему хотелось бы ознакомиться поближе с постановкой учебного процесса и методами труда в Гнезде.
    — От кого же вы могли слышать о нашей колонии? — спросила Марселина, стараясь не слишком вглядываться в непривлекательную физиономию учителя. — Ведь, кажется, гостей из Штатов у нас еще не бывало…
    — Помилуйте, госпожа Берто, да в Америке отлично знают о ваших методах! — перебил ее Хомер. — Вы сами, верно, не подозреваете, как известно у нас в Штатах ваше Гнездо… э… э… грачей! Да вот, можете спросить у моих воспитанников. Фэниан, подите сюда, скажите госпоже Берто, что вы слышали в Штатах о Гнезде, — обратился он к Мак-Магону.
    У Фэйни под белесыми ресницами забегали глаза.
    — Мы слышали, что это образцовая школа, что в Гнезде образцовые преподаватели, что ребята тоже образцовые, — скороговоркой начал он.
    Марселина переглянулась с Тореадором. Хомер перехватил этот взгляд.
    — Да и здесь, в городе, чрезвычайно ценят вашу работу, — поспешно сказал он, делая Фэйни знак замолчать. — Вот, например, такая почтенная особа, как госпожа Кассиньоль, рекомендовала мне непременно познакомиться с вами и побывать в Гнезде.
    — Гм… вот уж не думала, что госпожа Кассиньоль будет расхваливать кому-нибудь меня и в особенности рекомендовать посетителям Гнездо, — сказала Марселина, усмехаясь и снова переглядываясь с Тореадором.
    — Конечно, методы воспитания в пансионе Кассиньоль сильно отличаются от ваших, госпожа Берто, — подхватил Хомер. — В пансионе больше обращают внимание на внешнюю, так сказать, сторону. И все-таки госпожа Кассиньоль отдает должное вашим талантам, вашему методу.
    Марселина чуть повела плечами. И она и Рамо привыкли, что в Гнездо приезжают педагоги, прослышавшие о необычной школе в горах. Большей частью это бывали простые и горячие души, энтузиасты своего дела, ищущие новых дорог в педагогике, страстно заинтересованные в лучшем воспитании молодого поколения. Мать и Тореадор поэтому не находили ничего удивительного и в приезде американского педагога, который к тому же привез в Гнездо своих мальчиков поучиться трудовым навыкам грачей. Хомер был так обходителен, так неподдельно интересовался всем в Гнезде! Правда, физиономия гостя не внушала симпатии, а его вкрадчивые манеры как-то не вязались с грузной фигурой и перебитым носом боксера. Но это были уже чистые придирки. Мать постаралась подавить в себе невольную антипатию и тут же, наперекор себе, любезно пригласила Хомера и его питомцев погостить в Гнезде столько времени, сколько они захотят.
    — Как бы только вашей молодежи не показалось у нас скучно, — сказала она извиняющимся тоном. — Вы ведь на каникулах, вам хочется веселиться… У нас тоже каникулы, но мы, хоть и ходим в походы и на прогулки и устраиваем вечера с песнями у Толстого Луи, все-таки готовимся к экзаменам. Старшие осенью будут поступать в школы повышенного типа: одни — в строительную, другие — в художественную. Вот и приходится с ними повторять кое-что, а вам и вашим питомцам это будет скучновато.
    Однако Хомер с таким жаром уверял, что в Гнезде все — и развлечения и занятия — поучительно для него и его воспитанников, что Матери и Рамо оставалось только приготовить для гостей небольшую комнатку возле кладовой, где раньше помещалась Лолота.
    Грачи засновали по всему Гнезду, стаскивая в эту комнату легкие складные кровати, одеяла, самодельные ковры.
    — Оборудуем «американскую резиденцию», — острил Жорж, ставя на стол «резиденции» вазу с альпийскими колокольчиками.
    Приезд гостей взбудоражил обитателей Гнезда. Марселина и Рамо всегда внушали своим грачам, что любых посетителей нужно встречать радушно и приветливо, стараться во всем им услужить, сделать их пребывание в Гнезде как можно более приятным. Да и сами ребята очень любили, когда в Гнездо являлись гости. Поэтому и Хомера с его группой в Гнезде ожидал самый теплый прием. Однако почти с первого же дня между гостями и хозяевами образовались невидимые, но очень ощутимые трещинки. Хомер, например, почти у всех грачей вызвал антипатию. Ребята подметили, что как учитель он несправедлив: одних мальчиков балует, потворствует им во всем, а с другими не в меру требователен, суров, даже груб.
    Фэйни показался грачам пролазой, а его бессменный адъютант — Лори Миллс — простоватым и недалеким парнем. Рой с самого начала держался отчужденно, его, видимо, вообще мало интересовали грачи, их занятия и развлечения. Только одна Клэр неизменно пользовалась его вниманием. Грачи заметили, что Рой всегда оказывается вблизи того места, где в данную минуту находится Клэр. Над нею уж начали подшучивать: «Он только из-за тебя соблаговолил приехать к нам. Спорим, что он обработал для этого не только всех своих ребят, но и самого учителя!»
    Клэр отшучивалась, как могла, но и она тяготилась постоянным вниманием Роя. По-настоящему понравились грачам только Тэд Маллори и Дэв Ванами. Оба они не важничали, держались по-товарищески и хорошо играли в футбол и баскетбол.
    Вместе с Хомером в Гнездо приехал и Юджин Гарденер. Майор, несмотря на протесты жены, с удовольствием поручил его заботам Хомера. Впрочем, Юджин не доставлял Хомеру почти никаких хлопот. Приехав в Гнездо и оглядевшись, сын майора скорчил недовольную физиономию: уж очень много здесь работали, слишком шумно смеялись, слишком оживленно говорили… Это было совсем не по вкусу Юджину. Но, зайдя как-то на кухню к Лолоте, он вдруг обнаружил несколько новых спичечных коробок: таких у него в коллекции не было. Лолота охотно подарила их странному американскому мальчику. Подумайте только, этот чудак принялся горячо благодарить ее за пустые коробки! Лолота не знала, что для Юджина это было ценнейшее сокровище. Он тотчас же отыскал укромный уголок во дворе и уселся там сортировать свои новые экземпляры. С этого момента Юджин все время проводил либо в каком-нибудь уединенном местечке, либо на кухне, не обращая внимания на жизнь, которая кипела и бурлила рядом с ним.
    Ребята в Гнезде все делали сами. Тяжелыми работами и техникой ведали мальчики. Под руководством Рамо они обслуживали собственную маленькую электростанцию, которую питала резвая горная река Лизер, протекающая поблизости. Мальчики сами провели в Гнездо воду, сами сложили печи в комнатах и в кухне, привозили из лесу валежник, вскапывали землю для огорода и сада. Они же вместе с Корасоном заботились о «Последней надежде». Девочки под наблюдением Лолоты стряпали на кухне, стирали и чинили белье и платье для всех грачей, ткали ковры для спален, убирали Гнездо, занимались садом и огородом.
    — Неужели и стены сами выкладывали? И рамы оконные делали? И двери? — выспрашивал Тэд Корасона, который вместе с Жоржем и Клэр водил гостей по Гнезду.
    — Ну, конечно, сами, — отвечал за Корасона Жорж. Ему в первый раз выпала честь быть «экскурсоводом». — Наши ребята ведь все могут делать, — говорил он с немыслимой гордостью. — Они у нас и маляры, и столяры, и каменщики… Видали у нас рыжего паренька с этаким вихром на затылке? Это Ксавье. А с Жюжю знакомы? Они у нас бригадиры столяров. В гараже им отвели уголок. Хотите посмотреть?
    И Жорж вел всю компанию за перегородку гаража, где несколько младших грачей строгали какие-то детали.
    — Ксавье! — звал Жорж. — Ксавье, иди-ка сюда, расскажи гостям, что вы тут мастерите. Да куда же провалился этот парень?! Эй, ребята, где ваш бригадир? — спрашивал он у младших.
    — Не знаем. Мы сами его давно не видели, — отвечали те.
    Странно вел себя Ксавье после приезда американцев. Уже на второй день он примчался к Клэр.
    — Идем скорей, скажем Матери, чтоб она прогнала их отсюда. Это лазутчики, — заявил он с таким жаром, что девочка рассмеялась.
    — Ну и напугал же тебя тот случай в замке! — сказала она, подтрунивая. — Теперь ты, как пуганая ворона, куста боишься.
    — А я тебе говорю, они сюда явились следить за Матерью и за всеми нами, — упрямо твердил Ксавье. — Ты видела этого толстого увальня? Так вот, я узнал, он сын майора, который приехал сюда недавно. Я уверен, что он у них самый главный шпион. Он только притворяется, будто ни на что не смотрит. Надо сейчас же сказать Матери! Пускай она их прогонит…
    — Иди говори сам, а я не пойду, — рассердилась Клэр. — Вот выдумал чепуху! Приехали самые обыкновенные школьники с преподавателем. Хотят пожить в горах, интересуются, как мы здесь живем, захватили с собой знакомого парня, потому что отец просил мистера Хомера немножко расшевелить сына, а ты уже подымаешь тревогу: «Лазутчики! Шпионы!» Я и сама не люблю скаутов, но уверять, что все они враги, это слишком!..
    Ксавье обиделся чуть не до слез.
    — Ага, выходит, по-твоему, что я все выдумал! — запальчиво закричал он. — Так я пойду к Корасону и Витамин. Они-то меня послушают!
    Однако и Корасон в ответ на все выкрики Ксавье только пожал плечами. А Витамин жалостливо посмотрела на него и сказала:
    — Опять? Опять хочешь попасть в какую-нибудь историю, Ксавье? Мало тебе того случая в замке? Вспомни, что тогда сказала Мать!
    И Ксавье, злой, обиженный, никем не понятый и не поддержанный, убежал. Матери он так и не решился сказать об одолевавших его подозрениях: а вдруг и она осмеет его, как осмеяла Клэр! Или посмотрит с такой же обидной жалостью, как Витамин! Но про себя Ксавье твердо решил следить за каждым шагом американцев.
    И Ксавье исчез. Витамин напрасно искала его в мастерской, в гараже, в классных. Ксавье приходил только к тому моменту, когда Рамо собирал всех своих мальчиков, чтобы разойтись по спальням.
    Стоило Хомеру или кому-нибудь из его питомцев отойти в сторону и начать между собой разговор, как поблизости тотчас же вырастала тень, и только торчащий красный вихор выдавал присутствие упорного наблюдателя.
    Однажды Мать, заметив вихор, вытащила упирающегося и донельзя смущенного Ксавье из-за двери бельевой.
    — Что ты тут делаешь, Ксавье? И вообще, где ты Пропадаешь? Твоя бригада жалуется, что ты даже не заглянул последние два дня к ним. Они там кончают новую дверь для кухни…
    Ксавье упорно прятал от Матери лицо.
    — Я… я сейчас пойду к ребятам, Мама… — пробормотал он. — Я… я занимался английским… Ведь вы сами сказали, что я должен заняться, — прибавил он уже более уверенно и в доказательство даже вытащил из кармана маленький английский словарь. — Вот… я учу слова.
    Мать с сомнением посмотрела на словарь, на склоненную перед ней голову. Такая прилежность была, увы, нехарактерна для Ксавье, беспечного и легкомысленного, как мотылек. Но заглянуть в глаза мальчику ей так и не удалось.

ГОВОРЯТ ЛЮБИМЦЫ ХОМЕРА

    И все же Ксавье упустил! Он упустил. Он не слышал разговора Хомера с его питомцами, разговора, прояснившего бы Ксавье очень многое.
    Происходил этот разговор однажды вечером в душевой. Грачи так гордились своей душевой, что непременно водили всех своих гостей мыться. Душевая примыкала к кухне, и всем посетителям показывали, как вода, поступая из речки, проходит по трубам и нагревается от кухонной плиты. В этом не было, конечно, какого-то особого изобретения. Но дело заключалось в том, что грачи сами рассчитывали и диаметр труб и их расположение, сами строили душевую и монтировали краны.
    Итак, Хомер и его любимцы отправились принять перед сном теплый душ. Несколько дней перед тем Хомер почти не видался с Фэйни и Роем. Рой по возможности не отходил от Клэр. Фейни то следовал за Роем, мешая и надоедая ему, то шнырял где-то с Лори Миллсом.
    — Итак, друзья мои, ваши впечатления? — спросил Хомер, едва только дверь душевой закрылась за ним и двумя его любимцами. — Как вам понравилось здешнее житье? — прибавил он, пуская душ и принимаясь раздеваться.
    Мальчики переглянулись. То есть, вернее, Фэйни бросил пытливый взгляд на Роя, а тот ответил ему спокойным и равнодушным взглядом. Он молча развязывал галстук и, видимо, предоставлял Фэйни честь говорить первым.
    — Что ж, сэр, впечатления, конечно, имеются, — начал Фэйни, напуская на себя важность и явно рисуясь. — Можем дать отчет. — Он откашлялся, как оратор, собирающийся держать длинную речь. — Во-первых, сэр, все здешние ребята — хвастунишки и вруны. «Мы все сами, своими руками», — пискливым голосом передразнил он грачей. — Конечно, некоторые наши, из тех, что попроще, вроде Тэда Маллори и Дэва, сразу развесили уши, поверили, что все здесь хорошо и правильно устроено, что грачи — отличные ребята.
    — Что ж, по-вашему, они уже подпали под влияние этих грачей? — нахмурился Хомер. — Но этого не может быть! Вам показалось, Фэниан.
    — Да нет, сэр! Я только сказал, что им здесь все нравится и всему они верят, — поправился Фэйни. — Я же сразу раскусил все здешние штучки! Ничего они сами не строили! Все делал их учитель, тот, которого они зовут Тореадором… Девчонки, те, правда, стряпают на кухне сами, но на то они и девчонки! Спортсмены они тоже никудышные.
    — Никудышные, а тебя и твоего Лори все-таки обставили и в прыжках, и на турнике, и в баскетбол, — неожиданно подал голос Рой. Он смотрел на приятеля светлыми и такими холодными глазами, что казалось, они из стекла.
    Фэйни язвительно усмехнулся.
    — Нечего меня колоть, красавчик! Тебе тоже не слишком-то повезло. Только не на спортивной площадке, а…
    — Что? Да как ты смеешь? — вспыхнул Рой.
    — Джентльмены, джентльмены, что я слышу? Такие друзья — и вдруг личные счеты? — вкрадчиво вступился Хомер. — Так вы говорите, Фэниан, что они здесь вовсе не так самостоятельны?
    — Даже слепому это ясно, — отвечал тот. — И вот еще что, сэр, — голос Фэйни понизился до таинственного шепота, — я уверен, что все они здесь — от самых старших до малышей — красные, настоящие красные! Во-первых, я видел сам, своими глазами в спальне мальчиков красный флаг. И они даже не скрывают, что носят этот флаг, когда празднуют Первое мая. и Четырнадцатое июля, и разные другие революционные праздники. Во-вторых, они кичатся тем, что их Тореадор был на испанской войне. А вы знаете, сэр, что это была за война? На свою начальницу, так называемую Мать, они чуть не молятся. В ее комнату они меня ввели на секундочку, как в храм какой… Только я успел заметить там портрет какого-то мужчины со шрамом на виске. «Кто это?» — спрашиваю. А они говорят: «Это один друг, казненный фашистами». Но как я ни расспрашивал их, что это за друг, они мне так и не сказали. Ну, да я это узнаю, — уверенно добавил Фэйни.
    — А об их начальнице вы не спрашивали, Фэниан? — не утерпел Хомер. — Конечно, это она внушает им разные идеи и она посылает их с «Тетрадями Мира».
    — Насчет идей не знаю, сэр. А о тетрадях я спросил у одного здешнего рыжего парня, так он меня прямо на смех поднял. «С какой луны, спрашивает, ты свалился? Весь мир, говорит, подписывается против войны, а ты, говорит, кажется, в первый раз услыхал? При чем здесь, спрашивает, наша Мать? Это мы сами все ходили». И пошел и пошел… Еле от него отвязался, — добавил Фэйни.
    — М-м-м… Впечатления у вас небогатые, — разочарованно пробормотал Хомер. — Я думал, вы наблюдательней, Фэниан…
    . — Да я же ничего еще не сказал! — возмутился Фэйни. — Вот, например, видели вы здесь малышей в синих фартучках?
    — Ну, видел, — проворчал Хомер. — Так что же?
    — А то, что это не здешние сироты, а дети рабочих из города. Кажется, с завода «Рапид», мимо которого мы проезжали. Вообще у грачей с тамошними рабочими дружба. При мне какие-то женщины из Заречья приходили к госпоже Берто. А вчера грачи постарше ездили туда на велосипедах — навещать какого-то больного.
    — Не слышали, Фэйни, о чем шла речь у госпожи Берто с этими женщинами? — спросил Хомер. — Вы поняли бы, например, если бы она занималась какой-нибудь пропагандой?..
    — Да я же знаю французский куда лучше вас, cap! — дерзко отвечал Фэйни. — Конечно, понял бы! Только она просто показала этим женщинам отметки их ребятишек. — Он помедлил припоминая. — Еще мне удалось узнать, что все грачи — сироты…
    — Это было давно известно. Еще до того, как мы сюда приехали, — пренебрежительно бросил Хомер.
    — Да, но вам неизвестно, кто были их отцы и матери и почему они остались сиротами! — с торжеством провозгласил Фэйни. — Так вот, сэр: их родители были коммунистами, партизанами. Я расспросил тут одну девочку, нюня такая, слезливая. Она сразу мне все выложила. Как ее папа был механиком на заводе, коммунистом, как гестапо явилось за ним и он больше не вернулся домой. А потом забрали и ее мать… И плакала же она, когда все это рассказывала! — добавил Фэйни, и по тону его было непонятно: сочувствует он плакавшей или презирает ее.
    Между тем на лице Хомера все сильнее проступало выражение разочарования. Нет, не то он хотел бы услышать от своих мальчиков. Может, Мэйсон окажется наблюдательнее и умнее?
    — А вы что скажете, Ройяль? Какие у вас впечатления?
    — Мои впечатления вам вряд ли пригодятся, сэр. — У Роя был на редкость ясный и какой-то сухой голос.
    Хомер удивился, собрался было возразить, но его перебил Фэйни:
    — Спросите-ка его о девочках, сэр, — захихикал он. — Пускай он расскажет вам о Клэр Дамьен.
    — О Клэр Дамьен? — бурно обрадовался Хомер. — В самом деле, Рой, вы, кажется, с ней очень подружились?
    — Не… не очень, — пробормотал Рой, стараясь не замечать гримас Фэйни. — Они, видите ли… они все здесь очень заняты. Им некогда. Клэр Дамьен у них, правда, за старшую. У нее поэтому особенно много дел. Например, эти занятия с малышами… Кажется, они действительно дети рабочих, которых здесь приютили. Вот и вчера сюда привез несколько малышей один парень. Его зовут Этьенн. Этьенн Кюньо, — добавил он.
    — Как вы его назвали? Кюньо? — поспешно переспросил Хомер.
    — Этьенн Кюньо, сэр, — подскочил Фэйни. — Мне Жюжю сказал, что он сын одного бывшего моряка, живет в городе, в Заречье, и Клэр постоянно там бывает. Отец его теперь что-то делает в профессиональном союзе. — Он повернулся к Рою. — Что ж ты не выкладываешь уж все до конца? Не стесняйся, красавчик! Расскажи, что было вчера вечером, когда мистер Хомер уехал в город. Расскажи, как Клэр спровадила тебя к младшим грачам, как ты позвал меня, и мы сидели, точно два идиота, и слушали их песни и играли в щетку. А пока мы там валяли дурака, старшие ребята с Клэр и Корасоном о чем-то совещались. А потом Клэр ходила с Этьенном и целый вечер с ним шепталась…
    — Шепталась с Этьенном?! — вскричал Рой, невольно выдавая себя дрожащим голосом. — Ты сам это видел?
    — Не я — Лори Миллс, — отвечал Фэйни. — Он увидел их, когда они сидели за гаражом, среди лопухов. Лори хотел послушать, но они сидели рядышком и говорили очень тихо, и Лори побоялся, что они его увидят.
    — Твой Лори — известный трус, — бросил Рой. Видно было, что он вне себя.
    — Все-таки Лори удалось кое-что увидать, — продолжал Фэйни, будто не замечая волнения Роя, а сам между тем втайне наслаждаясь впечатлением от своих слов. — Оба голубочка держались за руки и прямо-таки таращили глаза друг на друга. А когда парень собрался уходить, Клэр ему сказала, Лори хорошо слышал: «Ты настоящий, Этьенн! Ты очень настоящий, не то что этот американский франт!»
    — Она так сказала? — вырвалось у Роя. — Врешь, Фэйни!
    Фэйни поднял руку.
    — Клянусь знаменем бойскаутов!
    — Если так, считаю себя свободным, — рванулся Рой. — Сэр, эта девочка — дочь коммуниста, франтирера, известного всей Франции. И она сама, сама говорила мне, что разделяет все идеи отца. В церковь она не ходит, в бога не верит, а верит только в коммунизм. Она тоже собирала деньги и подписи в «Тетрадях Мира». Жюжю даже хвалился, что она собрала больше всех. Жюжю и младшие грачи состоят в организации «отважных». Это у них вроде наших скаутов, только красных, — торопился выкладывать Рой. — У Клэр над кроватью, я сам видел, висит фото русской девушки. Такая стриженая, с большими глазами, похожа на нее. Клэр говорит, эту девушку казнили во время войны нацисты за то, что она была партизанкой. Ее имя Зоя, а фамилию я забыл. Ну, да это неважно. Словом, Клэр мечтает во всем следовать примеру этой девушки.
    — Ага, вот как! — усмехнулся Хомер. — Что же, госпожа Берто поддерживает такие идеи? Не говорила вам девица?
    — Этого не знаю! — отмахнулся Рой. — Знаю только, что в пансионе сестры учится девочка Лисси Бойм. Она давно дружит с Клэр, и сестра говорит, что Лисси таких же убеждений.
    Изящная сдержанность слетела с Роя Мэйсона. Он был возбужден, злая гримаса уродовала его черты. Оскорбленное самолюбие, ревность, злоба бушевали в нем, требовали мести — немедленной, полной.
    — Как, значит, и в пансион Кассиньоль это проникло? — с некоторым даже удовольствием воскликнул Хомер. — Очень любопытно!
    — Да и у нас я бы не поручился, сэр, за всех ребят, — осторожно заметил Фэйни. — Я вам уже говорил: Тэд Маллори и Дэв Ванами уж слишком восторгаются всем, что видят здесь.
    Хомер хлопнул его по плечу.
    — Чепуха, Фэниан! — самоуверенно объявил он. — Мои мальчики никогда не станут увлекаться такими идеями! Для этого они слишком американцы. — Он хотел было хлопнуть по плечу и Роя, но не решился.
    — Должен сказать вам, Ройяль, что ваши соображения любопытны и подтверждают кое-какие мои впечатления. А вам, Фэниан, — повернулся он ко второму любимцу, — вам еще не хватает иногда наблюдательности и умения делать широкие выводы.
    Фэйни пренебрежительно фыркнул и завистливо посмотрел на Роя. Но тот, отвернувшись, молчал.

«МЫ УЖЕ НЕ ДЕТИ!»

    Это стало отныне боевым кличем. Это стало как бы лозунгом старших грачей. Рамо в первую минуту даже растерялся и не знал, что ответить. Еще бы! Целая делегация во главе с Корасоном и Клэр явилась к нему и прямо спросила: «Как и чем будут помогать грачи в подготовке того народного собрания, о котором говорилось в доме Жерома Кюньо?»
    — Так… Значит, вам уже известно? — Тореадор медлил, собираясь с мыслями.
    — Но мы же не дети! Мы читаем газеты! — звенящим голосом крикнула Клэр. — И потом нам все рассказал Корасон.
    — Кажется, Корасон вас неполно информировал, — сказал, наконец, Рамо шутливым тоном. — Он, видно, не сказал, как ему и Этьенну досталось от матери и Кюньо. Иначе вы не пришли бы ко мне.
    — Все равно пришли бы! — упрямо возразил Корасон. — Я им все сказал. Вспомните испанского мальчика Пабло, который сражался в вашей бригаде. Он был не старше нас, а воевал рядом с вами!
    Рамо прикусил язык. Дернуло же его рассказывать этим чертенятам о Пабло!
    Его окружили. Он видел их пылающие щеки, умоляющие глаза.
    — Пусть нам дадут дело, хоть самое ерундовое, хоть самое малюсенькое! — воскликнул Жорж.
    — Почему малюсенькое?! — взвилась Клэр. — Малюсенького проси для себя. А я хочу большого, настоящего!
    Рамо жестом усмирил бушующие страсти.
    — Не станем делить шкуру медведя, который не пойман. Конкретно, что вы предлагаете делать?
    — Все! — крикнул чей-то голос. — Мы все можем делать!
    Корасон выступил вперед.
    — Когда в Соноре было собрание бывших участников Сопротивления, тамошние ребята развозили пригласительные билеты, переписывали листовки, рисовали плакаты…
    — Ну что ж, это нужная работа, — кивнул Рамо. — И это вовсе не так легко! Ведь нельзя же просто отдать пригласительный билет и уйти. Надо рассказать, для какой цели собирается народ, рассказать о борьбе за мир, за независимость Франции…
    — Тогда с билетами должна поехать Клэр. Уж она-то умеет говорить, — заявили в один голос Жорж и Витамин.
    — А кого будут приглашать на собрание? — спросил Ксавье.
    — Наверное, будет составлен список, — предположил Корасон. — Так приглашали в Соноре.
    Грачи тут же начали вспоминать, кого из участников Сопротивления они знают. Одни из них бывали в Гнезде, других они встречали в городе или знали понаслышке.
    — Вероятно, для вас найдется еще одно дело, — сказал Рамо. — Товарищи говорили, что хотят отыскать поблизости от Гнезда просторное ущелье в горах, где можно было бы собраться. Ведь ожидают, что прибудет несколько тысяч человек. Нужно найти такое место, чтобы была естественная выемка, вроде амфитеатра, и трибуна для выступающих, и еще большое ровное пространство, куда можно было бы поставить повозки и автомобили.
    — Я знаю, знаю такое место! — воскликнула Клэр. — Это возле Синих озер!
    — И я знаю. Только мое место находится поблизости от Чертовой впадины, — сказал Корасон. — Очень подходящее местечко!
    — Я тоже знаю. Там и амфитеатр и трибуна! — захлебнулся Жорж. — Совсем рядом с Гнездом. Не знаю, как оно называется, но мы туда ходим за валежником…
    — Наметьте пока несколько мест, а потом товарищи осмотрят их и выберут самое удобное, — сказал Рамо, который увлекся не меньше грачей.
    — Вот пойдем в горный поход и будем заодно присматривать подходящие места, — предложила Витамин.
    — А как же наши гости американцы? — воскликнул Жорж. — Ведь они непременно увяжутся в поход с нами? Они вон ни на шаг от нас не отходят.
    — Ну что же, можете взять их с собой, — сказал Рамо. — Я буду руководить походом и сам предложу им пойти с нами.
    Грачи хмуро переглянулись. Не очень-то улыбалось им идти в такой поход с Фэйни, Роем и Хомером.
    — А когда же начнется подготовка? — нетерпеливо справилась Клэр.
    — Как только будет известен день собрания, — отвечал Рамо. — Его хотят приурочить к приезду Фонтенака.
    Все в Гнезде уже знали о том, что готовится собрание, на котором будут говорить о мире, о независимости Франции, о том, чтобы в правительстве не было впредь сторонников военных договоров вроде Фонтенака. Даже малыши об этом пронюхали и по пятам ходили за старшими, стараясь разузнать все получше. Все Гнездо было охвачено скрытым волнением. Теперь грачи почти не обращали внимания на Хомера и его школьников. Те делали, что хотели: слонялись по всему Гнезду, бродили по окрестностям, а Хомер вдруг оказался страстным любителем альпинистских прогулок и иногда до темноты пропадал в горах.
    Как-то, вернувшись довольно поздно с прогулки, он направился к Марселине. Наверху, в спальнях грачей, было уже темно: ребята спали. Только из-под двери Марселины выползал желтый световой лучик. За дверью слышались голоса, но говорили слишком тихо. Хомер досадливо пожал плечами, быстро постучал и, не дожидаясь ответа, вошел, В комнате, кроме Марселины, был Рамо. Оба они сидели за столом, что-то записывая или проверяя. Хомер пронзительно глянул на них: заговорщики? Однако ни на лице Рамо, ни на лице Марселины он не уловил ни малейшего смятения. Оба — начальница и учитель — спокойно его приветствовали.
    Хомер извинился за поздний приход. Он уже говорил госпоже Берто, что в городе, в пансионе Кассиньоль, воспитывается сестра одного из его учеников. Так вот, бедный мальчик очень скучает без сестры. Конечно, Хомер отпустил бы его в город, но ходят слухи, что в воскресенье грачи готовят какое-то празднество. Им всем, и Мэйсону в том числе, не хотелось бы уезжать. Будет ли госпожа Берто возражать, если сестра мальчугана вместе с несколькими подругами приедут сюда, в Гнездо? Это вполне благовоспитанные молодые особы. Он ручается за них и прочее и т. п.
    Говоря, Хомер обшаривал глазами комнату. Книги, портрет, о котором говорил Фэйни. Письменный столик. Под рукавом Рамо пачки бумаг. Перед Марселиной ученические тетрадки. Рядом лист, на котором мелким почерком выписаны какие-то имена. Хомер даже вспотел, так ему хотелось разобрать, что там написано. Сверху какая-то фамилия — не то Пламар, не то Фламар. Во всяком случае, надо запомнить.
    — Ну, сомневаюсь, чтобы госпожа Кассиньоль отпустила к нам своих овечек, — засмеялся Рамо, показывая все свои ослепительные зубы. — Я сам слышал, как она говорила мэру Лотреку, что у нас не школа, а разбойничий притон, что школу нужно закрыть!
    Хомер замахал руками. Наверное, это было давно. Госпожа Кассиньоль успела переменить свое мнение. Еще вчера она говорила Хомеру в городе, какая обаятельная особа госпожа Берто. Она с удовольствием пришлет сюда своих питомиц…
    — Мы всегда рады гостям, — прервала его красноречие Марселина. — Пускай приезжают, мы поместим их с нашими девочками.
    Хомер медлил. Ему хотелось бы остаться в этой комнате подольше, рассмотреть и запомнить все подробнее. Однако предлога, чтобы продлить посещение, не было. Пришлось откланяться.

ПРИЕХАЛИ ДЕВОЧКИ

    Красный городской автобус привез в Гнездо воспитанниц госпожи Кассиньоль. К несказанному удивлению госпожи Кассиньоль, Хомер очень настаивал, чтобы вместе с Алисой и ее подругой Мари начальница отпустила в Гнездо и Лисси Бойм — «дочь того знаменитого немецкого ученого-профессора». Вот когда госпожа Кассиньоль пожалела о рекламе, которую сама создала дочери бедного врача! Однако дело было сделано, и она велела Лисси собираться. Пансионерок сопровождала Засуха. Младшая сестра должна была неусыпно наблюдать за поведением воспитанниц, а главное — привезти госпоже Кассиньоль самый подробный отчет о Гнезде и о Марселине Берто.
    — Наблюдай за всем, замечай все мелочи, — напутствовала она сестру. — Я должна доказать мэру, что все это заведение — сплошное шарлатанство, что Берто — самозванка, а не педагог.
    Какое это было мучение для Засухи — трястись по горам в автобусе и слушать беспрерывное хихиканье Алисы и Мари! Злые девчонки всю дорогу издевались над ее шляпкой.
    В самом деле, Засуха так редко выезжала куда-нибудь, что шляпка залежалась у нее еще с довоенных времен. Впрочем, это была даже не шляпка, а скорее зеленый пропеллер, вывернутый наизнанку и кокетливо изогнутый. Может быть, когда Засуха была молодой, розовощекой девушкой — да полно, была ли? — пропеллер и шел к ней. Но сейчас, когда из-под него выглядывало крохотное серое, высушенное личико, никто не мог бы придумать злейшей карикатуры. Всю дорогу Алиса и Мари развлекались, играя в «сравнения»: отвечали на вопрос, на что похожа Засуха в своей шляпке? Ответы были, разумеется, самые нелепые: «На ветряную мельницу», «На сковырнувшийся самолет». «На скелет с вертелом», «На половник», «На швабру с плюмажем» и тому подобное. Чем нелепее было сравнение, тем громче хохотали девчонки, глядя прямо в глаза Засухе и бесцеремонно тыкая пальцами в злосчастный головной убор.
    Лисси пробовала их урезонить. Куда там! В ответ они хохотали еще громче и придумывали сравнения, одно обиднее другого.
    В Гнездо Засуха приехала до такой степени измученная и затравленная, что у нее еле хватило сил выбраться из автобуса. Она боязливо огляделась и вдруг увидела перед собой приветливо улыбающуюся худенькую женщину. Разумеется. Засуха знала госпожу Берто, видела ее несколько раз мельком на улице и в мэрии. Но только сегодня она разглядела как следует ее лицо, ее глаза, услышала мягкий голос, который участливо спрашивал, не растрясло ли ее в дороге, не устала ли она.
    Никто никогда в жизни не спрашивал бедную Засуху о ее самочувствии. Горячая волна прилила к сердцу старой девы, выгнала слезу на бесцветные глаза. Марселина смотрела на нее. «Эх, бедняга ты, бедняга. Невесело же тебе живется на свете», — говорил этот взгляд.
    — Извините меня, госпожа Берто, это так… от пыли… — бормотала Засуха, смахивая слезу и продолжая исподтишка рассматривать Марселину.
    Так вот она, эта страшная женщина, злейшая конкурентка сестры, эта коммунистка, к которой нельзя подпускать воспитанниц! И против желания в Засухе зашевелилась симпатия к этой худышке с чудесным голосом, которая обошлась с ней так приветливо. Она придумывала, что бы такое сказать Марселине любезное и не слишком официальное, когда вдруг послышались тяжелые шаги и по наружной лестнице дома спустился Хомер.
    — О, молодые мисс приехали?! Очень рад, очень рад! — воскликнул он, совершенно не обращая внимания на Засуху, как будто ее и не было. — Мои мальчики будут в восторге!
    Хомер держал себя так, точно был хозяином Гнезда. Развязно и шумно показывал гостям все строения, объяснял все, что им было незнакомо. Засуха была так подавлена его громким голосом и манерами, так устала от поездки, что почти ни на что не смотрела. Ей хотелось одного — уйти куда-нибудь подальше, сесть и отдохнуть в тишине.
    Девочки тоже осматривали дом и службы без особого интереса: Алиса и Мари заранее решили, что Гнездо — гадость и поедут они только, чтобы повидать своих ребят. А Лисси уже все знала о Гнезде по рассказам Клэр. Пансионерки с нетерпением ждали возвращения грачей и американских школьников. Они, объяснила Марселина, ушли с господином Рамо в горы собирать образцы пород и заниматься их геологической классификацией.
    — К обеду все вернутся, — сказала она, заходя вместе с гостями в столовую. — А вы пока позавтракайте. Наверное, проголодались с дороги. Мистер Хомер, конечно, составит вам компанию.
    — Охотно. У меня, знаете ли, аппетит неплохой. Бывало, еще в колледже я съедал на пари пять кур сразу, — похвастал Хомер, надеясь заслужить улыбку Марселины. Но она только взглянула в его сторону и ничего не сказала.
    В столовой было пусто, тихо и солнечно. Косые квадраты солнца, как циновки, лежали на желтом вымытом полу.
    — Девочки приготовили все с вечера, а Лолоту, мою главную помощницу по хозяйственной части, я отпустила в деревню повидать родню, — объяснила Марселина, доставая из буфета холодный пирог с мясом, салат, компот из слив.
    Засуха внимательно следила за ее гибкой фигурой. Лисси не выдержала и стала помогать — нарезала хлеб, принесла масло.
    — Начинаешь, я вижу, приучаться к нашим порядкам, — сказала Мать, одарив ее такой улыбкой, что Лисси готова была кинуться ей на шею.
    — А теперь извините меня, — обратилась Марселина к Засухе, когда гости позавтракали, — я должна до обеда еще просмотреть метки на белье, которые вышили девочки, и прочитать несколько сочинений наших старших. Сами понимаете, когда столько детей…
    — Вы… вы, может быть, разрешите мне помочь вам? — робко поднялась Засуха. — Я… видите ли, не привыкла сидеть так… без дела… А девочки пока могут пойти поиграть в баскетбол, — добавила она уже тверже. — Кажется, я видела у вас площадку?
    Марселина взглянула на нее.
    — Что ж, мадемуазель, я буду вам только благодарна за помощь. Пойдемте, — и она повела Засуху наверх.
    Хомер остался доедать завтрак. Он был очень не в духе.
    «Смотри, пожалуйста, повела к себе эту старую тряпичную куклу. А я вот уже который день предлагаю ей мою помощь, а она не желает, отказывается», — бормотал он себе под нос.
    …К обеду вернулись все грачи и уходившие вместе с ними в горы американские школьники. В этот день было, наконец, найдено в горах место, будто нарочно созданное природой для большого народного собрания. Находилось это место совсем неподалеку от Гнезда, у подножья Волчьего Зуба. Долина в форме подковы, поросшая низкой изумрудной травой, а кругом невысокие каменистые холмы с возвышающейся над ними скалой, до того похожей на трибуну, что старшие грачи, увидев ее, выразительно переглянулись. Долина была достаточно просторна для того, чтобы вместить не только несколько тысяч людей, но и их транспорт.
    Пока гости и хозяева собирали растения, цветы и образцы пород, Корасон, по просьбе Рамо, набросал план долины, чтобы показать Матери.
    Нашли огромный зеленый зал! Нашли великолепное помещение под голубым куполом неба! Старшие грачи были в восторге и заразили своим настроением Рамо. Из похода возвращались с песнями. Впереди ребят бежал, подняв хвост торчком, Мутон: он тоже ходил в поход.
    В Гнездо грачи примчались загорелые, исцарапанные, растрепанные, но веселые и голодные, как черти. Все притащили огромные букеты альпийских цветов, срезанные по дороге ореховые палки, целые рюкзаки различных минералов. Буквально у всех были приключения. Тэд поскользнулся, переправляясь через горную речку, и расквасил нос. Дэв упустил в ту же речку рубашку. Клэр нашла ежа. Витамин видела живую змею, но не испугалась. Корасон спугнул дикую козу. С Жюжю ничего такого не случилось, но болтал он и смеялся чуть не громче всех.
    И только трое не принимали участия в общем оживлении. Рой был страшно не в духе. Во-первых, отыскивая по поручению Хомера пещеры, он исцарапал колючим кустарником лицо и руки, которые очень холил; во-вторых, разорвал в нескольких местах свой новенький спортивный костюм; в-третьих, еле дышал от усталости и жары и сознавал себя красным, потным и некрасивым; в-четвертых, — это было самое главное! — Клэр, с которой он надеялся в этом походе поговорить и наладить отношения, все время шла с Корасоном и Рамо и не сказала с ним и двух слов.
    Фэйни тоже ходил надутый. На привале он начал хвастать своими мускулами и победами в борьбе. Тогда Жорж предложил ему померяться силами. Вмиг выбрали Рамо судьей, вмиг встали плечом к плечу, образовав широкий круг. Оба соперника скинули куртки, а через две минуты Фэйни уже лежал на земле, стиснутый, точно железными обручами, руками и ногами Жоржа, который восседал на нем верхом. Грачи бешено аплодировали, и Рамо сказал что-то ироническое по адресу Фэйни. С трудом поднялся на ноги побитый чемпион борьбы, с трудом и с помощью своего неизменного адъютанта Лори Миллса пустился он в обратный путь. Мысленно он клял и Гнездо, и Жоржа, и всех грачей, а главное — Хомера, который затеял всю эту поездку. Он дал себе слово во что бы то ни стало «насолить» грачам, отомстить за свое поражение и с ненавистью посматривал белесыми глазками на Рамо и Жоржа.
    — Увидишь, как я с ними за все рассчитаюсь, — шептал он Лори Миллсу, который из солидарности тоже шел мрачный и злой.
    Рамо первый заметил приехавших девочек. Они стояли в дверях столовой с Хомером.
    — А вот и гости, которых мы ждали! — приветливо воскликнул он. — Здоровайтесь, друзья, да ведите их в столовую, поделимся с ними нашим обедом!
    — Нет, нет, мы уже ушпели пожавтракать до ваш! — Мари кокетливо замахала ручками. — Мы шовшем шыты!
    Послышался смех. Это Жорж не выдержал.
    Грачи, как были, с букетами и рюкзаками, окружили девочек. Они с любопытством разглядывали баранью мордочку Мари, нарядную, красивую и очень надменную Алису и облаченную все в тот же старенький джемпер Лисси Бойм, которая кого-то выискивала в их веселой толпе.
    Мутон подошел понюхать приезжих: стоит или не стоит на них ворчать? Нет, кажется, не стоит…
    — Какие чумазые! — прошептала на ухо Мари Алиса. — Ты только взгляни на руки девочек! Прямо огородницы какие-то…
    Хомер принялся представлять пансионерок.
    — К нам прибыли воспитанницы госпожи Кассиньоль, — провозгласил он. — Вот эта молодая особа, — он выдвинул вперед Лисси, — дочь знаменитого немецкого ученого, владельца многих лечебных заведений.
    Снова раздалось приглушенное фырканье. Лисси обернулась и увидела Тэда Маллори, который вместе с Дэвом подавал ей знаки и уморительно гримасничал.
    — Ба, да это Лисси приехала! — Клэр, загоревшая, со сбившейся на ухо косынкой, протиснулась сквозь толпу. — Нам говорили, что приедут пансионерки, но тебя я никак не ждала! Вот уж не думала, что Кассиньольша отпустит тебя к нам! — продолжала она, по-мальчишески хлопая Лисси по спине и всячески выказывая ей свою радость. — Ну, теперь ты обязательно должна пойти со мной, и я сама тебе все покажу! В спальне твою кровать придвинем к моей. Вот-то наговоримся!..
    — У меня куча новостей, — тихо и быстро сказала подруге Лисси. — Во-первых, я достала еще немного светящейся краски, как тогда. Дал тот же папин приятель. Помнишь, я тебе рассказывала? Так что, если тебе или Корасону понадобится для надписей, у меня есть. Во-вторых, привезла тетрадь с подписями. Знаешь, наши поставщики — мясник и молочник — тоже подписались и даже написали там, почему они против войны. Оказывается, у молочника погиб на войне младший брат…
    — Молодчина! — похвалила Клэр. — Краску мы дадим на всякий случай Этьенну, пусть пока спрячет. А тетрадь отнесем Матери. Я уже сказала ей про тебя.
    — О, правда? — прошептала Лисси. — Я так хотела бы с ней поговорить…
    Пока они перешептывались, Хомер внимательно приглядывался к ним.
    — Ага, я вижу, вы уже знакомы, мисс? — сказал он. — Виделись в городе?
    — В церкви, — кивнула Лисси.
    — Не в церкви, а у церкви. Мадемуазель Бойм должна точнее выбирать выражения, — язвительно вмешалась Алиса, делая ударения на «у». — Я очень хорошо помню. Это было в тот самый день, когда мадемуазель Бойм удрала от обедни. Отец Дюшен после говорил нам проповедь о заблудшей овце.
    — А тебя об этом не спрашивают! — Лисси уже готова была вступить в поединок, но в этот опасный момент на арене появились Фэйни и Рой.
    Рой успел заклеить пластырем царапину на щеке и вновь обрел свою обычную самоуверенность.
    — Мисс Алиса, вот замечательный сюрприз! — подобострастно воскликнул Фэйни. — Очень, очень приятно!
    — Алиса, сестренка, это ты здесь воюешь? — шутливо окликнул сестру Рой. — Клэр, это моя единственная, обожаемая сестра, — продолжал он тем же тоном. — Знакомьтесь.
    Алиса холодно оглядела выгоревшие штаны Клэр, сбившуюся косынку, из-под которой торчали растрепанные темные пряди, смуглые ноги в стоптанных сандалиях. Она не спешила подавать руку.
    Клэр медленно сказала:
    — Я уже давно догадалась, что это ваша сестра. Вы очень похожи.
    — Да, это все говорят, — согласился Рой, гадая, что таится в словах Клэр — одобрение или насмешка.
    — Мисс Алиса, видели вы наше здешнее жилье? Пойдемте, я могу вам все показать, — предложил Фэйни.
    — Как, опять? — воскликнула Алиса. — Но мы уже все обошли, уверяю вас. И сколько раз можно осматривать один и тот же обыкновенный дом?
    — Вам у нас не нравится? — прямо спросила ее Клэр.
    Глаза девочек встретились. Алиса первая отвела свой взгляд и пожала плечами.
    — Нет, почему же? Видимо, для вас и для ваших… э… друзей здесь вполне хорошо. И потом, эти горы… — она подыскивала слова.
    — Видите ли, Клэр, наша Алиса еще не привыкла к здешней жизни, — поспешил прийти на помощь сестре Рой. — У нас на юге совсем другая природа, другой климат. У нас очень большой дом, большие плантации, негры. — Рой изо всех сил старался выправить положение.
    — Понимаю. К счастью, ни черных, ни белых рабов вы здесь не найдете, — все так же медленно сказала Клэр. — Мы все делаем для себя сами.
    И, не обращая больше ни малейшего внимания на Алису и ее брата, она взяла под руку Лисси Бойм и отошла.
    Рой бросил взгляд на Фэйни. Тот ухмыльнулся откровенно и обидно. Тогда, подхватив под руку удивленную Алису, Рой повлек ее за угол столовой. Здесь было совершенно уединенно, только из открытых окон доносился звон тарелок: грачи собирались обедать.
    — Какой дурой ты себя вела! — накинулся Рой на сестру. — Я так хотел, чтобы ты приехала! Думал, ты мне поможешь, надеялся на тебя… А теперь ты все-все испортила! — он безнадежно махнул Рукой.
    — Помогать тебе? Но чем? Как? — от удивления Алиса даже не обратила внимания на обидные слова брата.
    Что отвечал Рой сестре, о чем ее просил, мы не знаем. Известно только, что когда спустя четверть часа оба они вышли на широкий двор Гнезда, там никого не было, кроме Ксавье, что-то строгавшего поблизости. При их появлении он сразу куда-то испарился. Зато через минуту они встретили Мари, которая бродила с разочарованным и усталым видом по задворкам.
    — Куда вы вше подевалишь? — чуть не со слезами набросилась она на Алису и Роя. — Ни ваш, ни Юджина… Ишкала, ишкала его… В поход, говорят, он не ходил, а здешь его тоже нет.
    Минут через десять бледный от волнения Ксавье отыскал Клэр, которая после обеда забралась с Лисси в лопухи и сидела там, взапуски болтая с подругой.
    — Клэр, мне надо спросить тебя из английского, — начал Ксавье.
    — Из английского? Сейчас? — удивилась Клэр. — Ну, пожалуйста, спрашивай, что тебе нужно.
    — Ты ведь лучше меня знаешь английский? — опять сказал Ксавье. — Так вот, я хотел тебя спросить одно слово.
    — Ну, спрашивай, — Клэр вдруг заметила, что Ксавье подозрительно косится на Лисси. — Можешь при ней, это своя, — добавила она успокоительно.
    Однако Ксавье не так-то легко было убедить.
    — Ох, ну говорю же тебе, что Лисси наша, — нетерпеливо сказала Клэр. — Ведь это она достала нам светящуюся краску.
    — Она? Тогда другое дело! — пробормотал Ксавье. — Клэр, тогда скажи мне, что значит по-английски «ту шэдоу»?
    — Это значит следить, тенью следовать за кем-нибудь, — отвечала Клэр.
    Ксавье глубоко вздохнул.
    — Все ясно, — сказал он. — Только что я сам, своими ушами слышал, как Мэйсон приказал своей сестре быть тенью Клэр Дамьен.

ВСЕ ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ

    Можно было бы начать эту главу, например, с рассказа о новом дне, встающем над Вернейской долиной. Сверкающий гребень солнца еще не показался из-за гор, но уже теплеет воздух. Снега Волчьего Зуба чуть тронуты розово-голубой тенью, синий сумрак сворачивается, как дракон, и уползает в пропасти и расщелины, чтобы залечь там до ночи.
    И вот солнце обрушивается на мир; разбрызгивает искры по водам, по снегам, по горным впадинам, всюду проникает, вытаскивает на свет все краски, все оттенки, все пятна, в лесу сгущает темноту, на лугу подчеркивает влажную зелень, наполняет звоном, пеньем, стрекотаньем, жужжаньем новый день. На альпийских лугах цветут невиданнее цветы, а лес источает горячий, пряный, медовый запах, как коврижка, которую только что вынули из печи.
    А можно было бы начать главу с путешествия. Для этого путешествия незачем покупать билеты и заранее заботиться о местах на кораблях или поездах, на автобусах или самолетах. Достаточно было бы завязать дружеские отношения с автором. Автор повел бы вас поглядеть, что делают и где в данный момент находятся в этот летний безмятежный день уже знакомые вам госпожа Кассиньоль и майор Гарденер, капитан Вэрт и учитель Хомер, Тореадор и Мать грачей, грачи и их гости — американские школьники, и Точильщик, и старая госпожа Фонтенак, и ее слуга Антуан.
    И тут оказалось бы, что очень трудно, тем более пешком, поспеть во все места и побывать у всех наших героев (из которых многие вовсе и не герои), трудно и даже невозможно. Кроме того, вдруг оказалось бы, что день хоть летний и по-летнему жаркий, но вовсе не безмятежный, что день этот полон забот, волнений, деловых встреч и деловых разговоров. Вот когда тяжко пришлось бы автору!
    И тогда, чтоб облегчить себе труд, автор завернул бы только к кому-нибудь одному, а об остальных просто рассказал бы вам по дороге.
    Итак, мы идем с вами, ну, скажем, в замок старой госпожи Фонтенак. Идем из Гнезда, спускаясь то по руслу высохшей горной речки, то по узкой тропинке, которую Жюжю назвал «сокращалочкой», потому что она минует все повороты горного шоссе и круто спускается к самому городу, намного сокращая дорогу. Солнце уже высоко. Горы, луга, виноградники — все греются, подставив спины солнцу. Густо и сладко пахнут трава и разогретый шиповник. Автор идет солидно, неторопливо, может быть даже опираясь на альпийскую палку с острым наконечником. Зато читатель, наверное, просто бежит по «сокращалочке», перепрыгивая с камня на камень, иногда останавливаясь на секунду, чтобы разглядеть коралловую букашку, или понюхать цветок, или сорвать травинку, чтобы сунуть ее в рот и потом задумчиво разжевать, ощущая на языке ее терпкий или горький вкус.
    Чу, гудок автомобиля! Кто-то сигналит на поворотах, предупреждает встречных. Далеко внизу, среди зелени, мелькает темно-красный кузов машины. Все слышнее сигнал. Уже можно различить подвывание мотора, которому трудно подыматься в гору. Ну так и есть! Это старый форд госпожи Кассиньоль.
    За ветровым стеклом уже можно разглядеть острый подбородок и высокую фетровую шляпу, надетую, как цилиндр. Госпожа Кассиньоль никому не доверяет свою драгоценную жизнь и сама водит машину. Сегодня она спозаранку пустилась в путь. Она едет в замок Фонтенак, ей не терпится поскорее увидеться со своей приятельницей. Еще бы, такие потрясающие новости! Вчера у мэра Лотрека был, как всегда, карточный вечер. Госпожа Кассиньоль прибыла в обычный час, заранее предвкушая выигрыш в несколько сотен, а то и тысяч франков: ей неизменно везло в картах. И вдруг, оказывается, в доме какая-то атмосфера тайны и беспокойства, все говорят шепотом. Мэр заперся у себя в кабинете с какими-то посетителями. С трудом госпоже Кассиньоль удалось вытянуть у жены мэра, кто именно находится у ее супруга. Оказалось, кроме обычных партнеров — самого Лотрека, префекта Ренара и управляющего заводом господина Морвилье, там сидят кюре Дюшен и этот толстяк-фермер Леклер — советник муниципалитета которого мэр зовет за глаза «навозным жуком». И о чем они там говорят?
    Вот тут-то и начинается самое волнующее. Как ни пытала госпожа Кассиньоль супругу мэра, та не сказала ей ничего определенного. Твердила встревоженно, что в городе ждут приезда одной важной особы, что в связи с этим ожидаются некоторые события. Но что за особа и каких событий ждут, так и не сказала. Как вам это нравится!
    А когда посетители вышли из кабинета мэра, у всех был озабоченный и совсем не веселый вид. Кюре Дюшен так нервно поправлял свой воротничок, а Леклер так шумно отфыркивался, что это чуть не свело с ума любопытную госпожу Кассиньоль. Она подбежала к Дюшену под благословение, но тот был так рассеян, что благословил не ее, а карточный столик в гостиной. Леклер тут же начал прощаться, и префект Ренар сказал ему: «Так вы там у себя, в окрестностях, понюхайте, чем пахнет, поговорите с людьми, кое-что подготовьте. Ведь вы муниципальный советник, вам должны доверять…» — «Должны-то должны, а вот доверяют ли, это еще вопрос, — ответил Леклер. — Но вы можете рассчитывать на меня, господин префект. Эти агитаторы и у меня вот где сидят». — И он показал на свою мясистую шею.
    Дюшена же префект отвел в сторону и стал ему что-то оживленно шептать. Госпожа Кассиньоль, не вытерпев, подобралась поближе, пристально рассматривая вышивку на диване. Увы, ей удалось поймать только несколько отрывочных слов:
    «Соответствующий текст проповеди… Бичуйте… Церковь должна внести свою долю…»
    Дюшен слушал нахмурясь.
    — Я попытаюсь, господин префект. Правда, я не уверен, однако… Словом, это надо обдумать… — сказал он, выслушав Ренара.
    Когда Леклер и священник ушли, четверо партнеров уселись за карточный стол. Трое из них в этот вечер так невнимательно смотрели в свои карты, так явно думали о чем-то другом, что начальница пансиона, четвертый партнер, оказалась в крупном выигрыше. Но даже это не могло ее утешить. Она прямо-таки разрывалась от любопытства.
    Мэр Лотрек, ее приятель, похож на пухлую желтую губку. У него в Вернее небольшая фабрика керамических изделий и постоянные недоразумения с рабочими. Рабочие требуют, чтобы он отремонтировал древнюю фабричонку, где они задыхаются в антисанитарных условиях, а Лотрек все жалеет денег. Своего избрания Лотрек добился с помощью влиятельных друзей в антикоммунистической коалиции. Но зато теперь он всего боится. Он боится окриков из Парижа, боится американцев, боится красных, боится собственной жены.
    У префекта Ренара жестяной, сварливый голос. Он всегда огрызается. «Вы мне, пожалуйста, не указывайте», — и молодецки выпячивает свою толстую грудь. А господин Морвилье мягкий, бархатный и такой умильный, что ему ни в чем нельзя отказать. Госпожа Кассиньоль всегда взирает на него с восторгом. Однако вчера и Морвилье был тоже не в духе. Госпожа Кассиньоль слышала, как он потихоньку сказал Ренару:
    «На вас надеются. Если не будут приняты меры…»
    «Вы мне, пожалуйста, не указывайте!» — окрысился по обыкновению Ренар.
    Господин Морвилье только плечами пожал, а Лотрек простонал умоляюще:
    «Не надо, господа, я вас прошу, не надо об этом. Довольно политики…»
    Госпожа Кассиньоль нарочно задержалась подольше в доме Лотрека. Когда префект и Морвилье ушли, она насела на мэра и выудила-таки из него, что в городе ждут самого господина Пьера Фонтенака.