Скачать fb2
Наш колхоз стоит на горке

Наш колхоз стоит на горке

Аннотация

    Повесть рассказывает историю одного небольшого колхоза, которым долгое время руководили нерадивые председатели. С приходом умного, инициативного, знающего руководителя дела колхоза стали поправляться, изменилось отношение людей к труду, к общественному добру и друг к другу. Повесть во многом созвучна современным процессам в жизни села.


Сергей Петрович Алексеев Наш колхоз стоит на горке

Приезжайте к нам в колхоз

    Наш колхоз стоит на горке. Далеко кругом видать.
    Глянешь вправо — даль лесная. Глянешь влево — рожь густая. Станешь к югу — речка с лугом. Повернись быстрей на север — вика, мята, просо, клевер. И, конечно, русский лен с четырех его сторон.
    Наш колхоз стоит на горке. Он не лучший, он не худший. В чем-то первый, в чем-то нет. Записать в передовой — это будет очень много. Говорить о нем — отсталый, и обидно, и неверно. В общем, наш колхоз примерно, как солдат на переходе. Он пока не прибыл к первым. Он пока еще в пути.
    Слава нашего колхоза за холмами — впереди.
    Много разного народа населяет наш колхоз. Разве всех тут упомянешь? Разве всех тут назовешь? Люди здесь встают с рассветом и ложатся рано спать. Тут зимой и знойным летом не привыкли отдыхать. Тут кипит всегда работа, чтобы ты и твой сосед был накормлен, был одет. Слава этого колхоза, хоть она и впереди, тесно связана с людьми.
    Ну, а люди — это люди. В каждом что-нибудь свое. Люди нашего колхоза — это гордость и беда. Есть великие герои, есть отпетые лентяи, есть ни два ни полтора.
    Но конечно, в целом, в общем, наш колхоз на высоте. Если худо, мы не плачем. Не кричим мы об удачах. Мы совсем-совсем не те.
    Приезжайте посмотрите — убедитесь в этом сами. Мы и сами ведь с усами. Палец в рот нам не клади. Мы готовы к встрече с вами. Напишите нам о дне. Адрес наш: среди березок, на Российской стороне.
    Что же к этому добавить? Что же нам еще сказать?
    Приезжайте посмотрите.
    Наш колхоз стоит на горке. С горки лучше все видать.

Глава первая. История Топтыгиных

Девять — десятый

    Председатели в Березках менялись, как сны. Просто беда бедой. Можно сказать — наваждение. За несколько лет сменилось их девять. Только приедет один, едва осмотрится, только приступит к работе — смотришь, на смену спешит другой. За ним третий, четвертый, пятый…
    Одни уезжали по доброй воле. Других по партийной снимали линии. Кого-то забрали куда-то наверх, то есть люди пошли на повышение. Со снижением тоже были. Правда, последнее реже. Короче, с колхозным начальством история длинная. Как-то в Березках председатели не держались. Хотя и климат в Березках, можно сказать, отличный и люди душевные.
    И вот приехал в село десятый.
    Был он ни стар, ни молод. Ни худ, ни толст. Голос имел не громкий.
    — Савельев, Степан Петрович, — представился прибывший.
    Встречали его бригадиры и члены правления. А от рядового народа — старик Опенкин. После каждой подобной председательской встречи Опенкин делал прогноз, надолго ли новый в Березки прибыл. Как он к выводам своим приходил, из каких там примет и поверий, никому не известно. Но не было случая, чтобы старик ошибся. Поэтому на встречи его и брали.
    Как водится, первым делом приехавший совершает обход по колхозу: пройдет по селу председатель, заглянет на фермы, на птичник, конный двор, другие осмотрит колхозные службы.
    Все ждали, что новый с того же начнет.
    И вдруг:
    — Где здесь в Березках кладбище?
    Где? За околицей. На самом высоком месте. Метрах в двухстах от села. Кто-то когда-то очень давно очень верно тут выбрал место. Гордились раньше в Березках кладбищем. Лучшее было во всей округе. Но те времена миновали. Теперь страшно глянуть на тот погост. Ограда давно разрушена. Ненасытные козы, как волки, бродят. Могильные холмики сникли, осыпались. А половина и вовсе с землей сровнялась.
    Пришел председатель на кладбище. Шапку снял, постоял, посмотрел на убогие эти могилы. На кресты, которые вкривь и вкось, на козлиное это стадо.
    Ничего не сказал председатель. Молча поклонился земле и ушел.
    Вернулся Савельев в село, и дальше начался обычный всему осмотр.
    Посещение председателем кладбища, столь неожиданное и непонятное, посеяло в колхозе десятки догадок.
    — Может, он из поповского рода?
    — Может, умер кто-то из очень близких и он на могилах теперь чуть тронутый?
    — Оригинал!
    — Ну как? — обращались крестьяне к деду Опенкину. — Надолго приехал в село десятый?
    Дед чесал бороду, но с ответом тянул. Необычным поведением председателя он и сам был поставлен в немалый тупик.

Первый

    Да не везло Березкам на председателей. Не получалось.
    Первый, о котором ниже пойдет рассказ, вовсе не самый первый. Первым председателем в Березках был Капитон Захаров. В 1931 году его кулаки убили. Этот же первым просто для счета назван. Первый он потому, что с него и пошли неудачи в Березках, завертелась мельница председательских смен.
    Фамилию этот первый носил Топтыгин. Фамилию он оправдал.
    Левонтий Михалыч Топтыгин был мужчина огромного роста. Уже заметно в летах. Со сложившимся характером и привычками.
    С одной стороны, был мягок, с другой — крут и словно начинен взрывчаткой. Если Топтыгин сердился — отбегай, как от мины, от него на версту.
    Впрочем, и мягок — слово не то, просто податлив он оказался на лесть и делал для тех поблажки, кто ходил следом и подошвы ему лизал.
    А такие нашлись. Даже в Березках.
    В остальном же Топтыгин был настоящий Топтыгин. Возражений никаких не терпел. Мнений чужих не слушал. Довел колхоз до того, что и пикнуть при нем не решались.
    Попробовал, правда, бригадир Червонцев, но тут же был скручен в бараний рог. Лишь через два председателя после Топтыгина Червонцев вернулся опять к бригаде. А работник он был исключительный. Человек тоже.
    Дед Опенкин и тот пострадал. Однако по собственной неосторожности. Отозвался он как-то недобрым словом о председателе. Кто-то немедленно донес Топтыгину. Опенкин попал в опалу. Единственная работа, которую теперь старику поручали, — это возить на поля навоз.
    В общем, словно бы набежала над селом и колхозом туча. И песни при Топтыгине в Березках пропали, и посиделки стали совсем не те.
    Дети тоже его боялись. Поэтому матерям достаточно было сказать: «Вот Левонтий Михалыч тебя заберет», — как любой озорник становился сразу шелковым.
    «Я поставлен над колхозом», — любил повторять Топтыгин.
    Решал все сам. Колхозного правления не собирал. В Березках при нем даже забыли, кто у них в членах правления.
    И вот само собою сложилось так, что как бы ни поступил, что бы ни сделал Левонтий Михалыч — это самое верное, самое мудрое. Что бы он ни сказал — то включай хоть в учебник истории, храни на века для потомства. Топтыгин и сам в такое уверовал.


    Хозяйство он вел более или менее со знанием дела, но так приглушил людей, что о каком-то развитии, о росте колхоза при Топтыгине нечего было и думать.
    Жили со скрипом. Вперед не двигались.
    Конечно, долго продолжаться так не могло. Конец Топтыгина был неизбежен. И он наступил.
    — Помер Топтыгин, — говорили в Березках. — Скончался естественной смертью.

«Рука»

    Вслед за Топтыгиным приехал в Березки Кирилл Матвеев.
    У нового председателя наверху, в областном управлении имелась «рука» — то есть кто-то очень его поддерживал.
    Впрочем, Матвеев того не скрывал. Скорее, наоборот.
    Уж насколько опротивел этот Матвеев даже районным властям, однако трогать его не решались.
    Чуть что — Матвеев сейчас же:
    — Я тут с одним человеком советовался, так он, как и я, в точности так же по этому делу думает.
    А поди докажи, советовался ли он с тем человеком и так ли тот думает.
    Правда, как-то в районе чуть поприжали Матвеева. Но тут же почувствовали — верно, «рука» имеется.
    А прижать было за что: Матвеев был горьким пьяницей. И если вступал в запой, то это надежно, надолго. Хорошо бы, сидел, отсыпался дома. Однако Матвеев был из других — лез на солнце, на люди.
    А ведь пьяному даже море по щиколотку, не то что колхоз Березки. В пьяном виде и любил председатель управлять людьми и колхозом.
    — Вы со мной не пропадете! — кричал Матвеев.
    И тут же брал непомерные для колхоза обязательства и давал налево и направо невыполнимые обещания.
    Любил также Матвеев идти с соседними колхозами на разного рода обмен. Причем всегда несуразный. Менял племенного быка на таратайку. Отару овец — на стол для правления. Молотилку — на старый мотоциклет.
    Однако, придя после запоя в здравое состояние, председатель хватался за голову. Человек он был вовсе не глупый. Ездил поспешно в область — к «руке». И самое страшное улаживалось: попойка прощалась, взятые обязательства район пересматривал.


    Потом начинался возврат добра из соседних колхозов. Отгоняли назад таратайку — возвращали племенного быка. Отвозили из правления стол и пригоняли назад отару.
    Через некоторое время у Матвеева опять начинался запой. Председатель кричал:
    — Вы со мной не пропадете!
    И все начиналось заново.
    История с Матвеевым кончилась враз, неожиданно. Как-то председатель снова поехал в область к своей областной «руке» и к колхозным делам не вернулся.
    Потом в Березках узнали, что именно в это время отрубили ту областную «руку». Получалось, что вместе с «рукой» отлетел и Матвеев.

Ссыльный

    Председатель Посиделкин сам не отрицал того, что он временный. Знали колхозники, что прибыл он к ним в Березки как бы в ссылку. Впрочем, вовсе и не они это слово придумали.
    — Ссыльный я, ссыльный, — говорил сам Посиделкин. За что же он ссыльный и на долгий ли срок, в Березках того не знали.
    Доброты оказался он редкостной. От этой доброты главным образом и страдали Березки.
    Зачастили в колхоз при Посиделкине разные районные гости. Приезжали они поштучно, а то и целыми группами. Основной массой — с августа по октябрь, то есть в сезон урожая.
    Особенно гуси боялись этих визитов. Следом за ними шли поросята. С пустыми руками гости домой не ехали.


    — Нельзя, нельзя из села без гостинцев. Пусть не думают, что мы тут какие-то бедные, — объяснял колхозникам добрейший их председатель.
    Вот и уплывало в машинах, в телегах, в мешках, в корзинах колхозное добро из Березок.
    — Печенеги, — говорил об этих гостях бригадир Червонцев.
    Сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил, что были когда-то такие степные народы и известны они по истории набегами злыми на Русь.
    — Печенеги, — соглашались колхозники.
    Кроме того, председатель оказался большим любителем всякой охоты. А так как бродить с ружьем по полям и лесам одному вроде и не по сану и как-то неинтересно, то и на охоту снова в Березки съезд. Приезжали люди даже из области. Пальба здесь стояла в такие дни, словно на фронте во время прорыва.
    Для подобных охот завел председатель аэросани. Так эти аэросани по всей округе носились, как метеор, и все живое, вплоть до последнего зайца, из Березок как ветром выдуло.
    Прошли годы. Уже и Посиделкин в Березках давно забыт, а вот зверь, видать, прошлое помнит: он и сейчас обходит Березки, словно чумное место.
    На лето к председателю съезжались разные родственники, а за ними родственники родственников, и далее — друзья и просто знакомые, а следом знакомые тех знакомых.
    От разных зонтов и халатов, пижам и панамок здесь рябило до боли в глазах. На речке было тесней, чем на пляже в июле в Сочи.
    И снова страдали гуси, снова страдали куры…
    А в остальном жизнь в Березках текла мерно. Председатель ждал окончания ссылки. Колхозники ждали окончания председательского срока.
    Короче, великое ждание было главным сейчас в Березках.

Ноздря в ноздрю

    Рядом с Березками находился колхоз «Дубки».
    Жили соседи мирно. Соревновались между собой в труде и приходили часто на помощь друг другу.
    В соревнованиях между колхозами то уходили вперед Дубки, то вырывались вперед Березки. Но в итоге была только общая польза.
    И вот председателем в Березках стал Рысаков.
    В Дубках в те же годы председателем был Галопов.
    Между ними тоже возникла борьба за первенство. Рысаков никак не хотел отстать от Галопова. Ну, а Галопов, конечно, от Рысакова. А так как Дубки в то время по всем показателям шли впереди, то Рысаков и бросил свой знаменитый лозунг: «Ноздря в ноздрю!»
    То есть чтобы во всем ни на шаг от Дубков, во всем на едином, на одинаковом уровне.
    Скажем, отстанут Березки чуть по пахоте — Рысаков тут же снимает всех со всех остальных работ, все дружно идут на пахоту. Смотришь — догнали они Дубки. То же самое повторялось в дни прополки, в дни сенокоса и других колхозных работ.
    Правда, в Березках в такое время творилось нечто невероятное. Коровы мычали, оставаясь недоенными, свиньи визжали, будучи не кормленными. Петухи диким криком голосили от жажды.
    Зато шли председатели, как кони в одной упряжке. Никто не вырывался из них вперед.
    Короче, ноздря в ноздрю.
    Тогда, решив обойти все же Рысакова, Галопов стал завышать обязательства. Рысаков не остался в долгу. А так как взять обязательства проще, а выполнить их сложнее, то у председателей начались трудности.
    Выход нашел Галопов. Завышение было как раз по маслу. Чтобы выполнить обязательства, Галопов стал покупать масло в других колхозах и даже в других районах. Мало того: отправлял людей в город, и те в городских магазинах скупали для колхоза масло. И его же потом государству сдавали.
    Чтобы не отстать от Галопова, Рысакову пришлось повторить то же самое.


    Выполнили председатели свои обязательства. Вздохнули свободно. Никто не остался из них позади.
    В общем, снова ноздря в ноздрю.
    С хлебом было намного сложнее. Тут выход нашел Рысаков. Подчистил он накладные. Подправил, подставил цифры. И сдал как отчет в район.
    И Галопов подчистил цифры. И тоже отправил в район отчет.
    На отчетах они и попались. Разобрались в районе в тех дутых цифрах. А заодно и во всем остальном. Посадили виновных в тюрьму. Судили. Дали им по суду одинаково, каждому равный срок.
    Смеялись тогда в Березках:
    — Снова в одной упряжке. Снова ноздря в ноздрю!

Пятый

    С председателем, по счету от Топтыгина пятым, произошла история драматическая. А точнее сказать — трагедия.
    В те годы увлекались составлением различных бумаг. Строчились отчеты, справки, сметы, поправки к сметам, добавления к справкам, и даже справки по количеству посланных справок, и даже отчеты по количеству сделанных смет и отчетов.
    В район посылались донесения по любому в колхозе шагу, любому успеху, любому вздоху и даже выдоху. В тех местах, где стояли Березки, составление справок затмило все. Колхозы даже вели между собой борьбу за первенство в этом деле. Лучшие из них награждались.
    И пятый не видел других для себя задач, как вовремя, подробно и четко ответить на любой приходящий в колхоз запрос.
    Иными словами: председателем стал он отчетным, бумажным. Не председатель, а писарь, каллиграфист. Выводил он буквы и цифры действительно здорово.


    Весна. Природа кругом в цветении. Журчат ручейки у Березок на тысячи разных тонов. Дуют весенние теплые ветры. А небо такое синее, такое уж синее, словно на его обновление потрачена вся на земле лазурь. Самое время думать о севе. Некогда думать пятому.
    Пятый сидит пишет свои отчеты.
    Осень. Идет она по лесу, по полю. Длиннее ночи, короче дни. Самое время о том подумать, где разместить, как урожай сохранить, какими путями колхозный доход умножить. Некогда думать пятому.
    Пятый сидит пишет свои отчеты.
    То же самое с ним зимой.
    И даже летом, в самую страдную пору, некогда пятому выйти в поле.
    Пятый пишет свои отчеты.
    Из-за этих круглогодичных отчетов даже в отпуск бедняга поехать не может. По-человечески даже не спит.
    Бумаги, бумаги, бумаги… Сотни, тысячи, десятки тысяч одних бумаг. Номера входящие, номера исходящие. Папки с ответами, папки с запросами. Бумажное море. Папочный океан.
    И вот однажды глубокой ночью, сидя в правлении, строчил пятый какой-то сверхсрочный, сверхважный отчет. И вдруг рухнул на пятого шкаф с бумагами. Придавил он каллиграфиста. И в самый разгар работы. Правда, медицина у нас сильна, отходили врачи несчастного. Однако от этих производственных травм стал человек калекой.
    Вышел пятый на пенсию, а было ему от роду тридцать всего годов.

Знаменитость

    — Кто у вас знаменитость? — Это было первое, что услышали в Березках от нового своего председателя Виталия Разумневича. — Знаменитость, и так, чтобы не ниже областного масштаба? Разумеется, за труд, — вносил важное уточнение председатель.
    Таких знаменитостей в Березках пока что не было. Правда, дед Опенкин был известен на весь район — так это своей болтливостью. Да вот Глафира Носикова — ее дважды задерживала за спекуляцию районная милиция. Но это совсем не та знаменитость и вовсе не тот масштаб.
    А вот так, чтобы на область, на всю страну, за работу, за труд, — таких знаменитостей не было. Были они до Великой Отечественной войны. Но мало ли что когда было.
    — Значит, нет, — переспрашивал председатель. — Вот отсюда и ваши беды. Нужна знаменитость!
    Стал председатель подбирать кандидата на ту знаменитость. Ходил и почему-то прежде всего в лица вглядывался.
    Наконец остановился на Наталье Быстровой.
    — Молода — это хорошо, — говорил председатель. — Молодежь выдвигать надо. Потом фамилия у нее не то чтобы Корытова или Немытова, а благозвучная. Это тоже немаловажно. И имя хорошее — Наталья, Наташа… Наташа Быстрова. — Председатель расплывался в улыбке. — Почти Наташа Ростова, как в романе «Война и мир». А главное, — объяснял председатель, — лицо у Быстровой фотогеничное.
    Что это значит, мало кто понял. Но сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил:
    — Это значит, на фотографиях и в кинохронике хорошо получается.
    Председатель смотрел вперед.
    И вот стали делать из Натальи масштабную знаменитость. Определили ее в доярки. Ставку сделали на удой.
    Корова Василиса оказалась податливой. И дело пошло. Правда, для той Василисы Прекрасной был построен отдельный коровник и кормили ее по санаторным нормам питания и даже выше; конечно, за счет всяких прочих других буренок.
    Колхозный зоотехник из-за этой коровы перешел чуть ли не на казарменное положение. За все лето из Березок ни шаг ногой. Да разве только один зоотехник! В колхозе, как на судне во время шторма, был объявлен общий аврал. Все крутилось теперь вокруг Василисы и Натальи Быстровой, словно вместе они составляли солнце.
    Знаменитость делали скопом. Надои стали расти.
    Вскоре в известность об успехах Натальи Быстровой был поставлен район. Приехал первый корреспондент. Взял интервью. Потом слух достиг области. И опять приезжал газетный работник, а вместе с ним и фотограф. В газете появился Наташин портрет.
    Лицо у нее и в действительности оказалось фотогеничным.
    Председатель потирал руки. Впрочем, и все радовались восходящей славе колхоза.
    Приметил Наташу столичный журнал. Поместил разворот, на котором был уже не один портрет Быстровой, а сразу несколько: «Наташа дома», «Наташа делает физзарядку», «Наташа за книгой» (вот же шельмец фотограф — Наташка вообще ничего не читает!), «Наташа и ее рекордистка» (это Быстрова вместе с коровой).


    Пробудь Разумневич в колхозе дольше, наверное, и другие стали бы знаменитостями. Но через Натальину знаменитость он и сам вошел в знаменитость. Забрали его из колхоза.
    Председатель пошел на повышение.

Дровоколов

    Дровоколов явился в Березки с идеей развести в этом неюжном краю баклажаны.
    Он довольно ловко обосновал, какое это будет от тех пока никому здесь не известных растений великое счастье для всех в Березках.
    Выходило со слов председателя, что эти самые баклажаны в жизни колхоза чуть ли не решат главное дело.
    Правда, старики покачивали головами:
    — Да как их сеять?
    — Как же ходить за ними?
    — Может, земли наши к тому не очень…
    — Научимся, научимся, — говорил Дровоколов. — Литературу освоим. Это же продвижение южных культур на север.
    И тут же, к слову, вспоминал о великом садоводе Мичурине.
    Дровоколов вообще любил увлекать идеями. По любому поводу говорил:
    — Давайте заглянем в завтрашний день.
    Рисовал картины заманчивее одна другой. То со строительством многоэтажных домов в Березках. То с газификацией всего района. И даже говорил о возведении в Березках собственной телестудии.
    За время правления Дровоколова колхозники раз тридцать, не меньше, смотрели в завтрашний день и так привыкли к обещанным асфальтовым мостовым, газовым кухням и прочим чудесам XX века, что вдруг в один прекрасный день их родные, их дорогие, столь любимые ими Березки показались им черт знает чем. Даже стали стыдиться своих Березок.
    Зато с баклажанами дело сдвинулось. Пошли на убыль в Березках земли под рожь и лен. Стали пахать под баклажаны.
    Кто его знает, возможно, они и принесли бы обещанное счастье Березкам, но здесь все остановилось. То ли в области, то ли выше нашлись люди, которые задержали этот проект.
    Вернулись колхозники снова ко ржи и ко льну. И очень были этому рады.
    С неменьшей радостью была встречена в Березках весть и о том, что забирают от них и самого Дровоколова. Потому что чем больше колхозники заглядывали с новым председателем в завтрашний день, тем больше на самом деле возвращались в день прошлый, вчерашний.


    С отъездом Дровоколова как-то стало вдруг все на свои места. И опять родные Березки кажутся всем лучшей землей на свете. Да так оно и есть и на самом деле.

Коренной

    Рыгор Кузьмич Губанов до приезда в Березки на пост председателя был в областном городе директором ипподрома.
    Коней он любил, толк в них понимал. Но случилась в городе у него какая-то неприятность — вот и перевели с ипподрома Рыгора Кузьмича в колхоз. Скорее всего, просто по конской аналогии, так как в самом сельском хозяйстве Губанов абсолютно ничего не понимал — путал репу с укропом.
    Работа на ипподроме не прошла для Рыгора Кузьмича бесследно. С его появлением в Березках пошли здесь лошадиные клички и термины. О колхозных планах Рыгор Кузьмич говорил: «оседлаем», о срочных делах: «пустим аллюром», о необходимости что-нибудь приобрести: «заарканим».
    Именами и фамилиями новый председатель колхозников не называл, а всех окрестил по-своему. Вот и появились в Березках вместо Григория Сорокина — Пират, вместо Сыроежкиной Анисьи — Гортензия, вместо Степана Козлова — Маркиз. На других он не тратил и этого.
    Сельских подростков обобщенно звал «лошаки».
    Деда Опенкина — «сивый мерин».
    Тетку Марью — и того хлеще.
    Не обошел и себя.
    — Я у вас коренной, — говорил председатель.
    Начинал собрания так:
    — Поскольку табун собрался, разрешите открыть собрание.
    Если Рыгор Кузьмич хотел кого-нибудь похвалить, говорил:
    — Этот — конь с гривой.
    Если ругнуть… Простите, но это не поддается печатному слову.
    Обижались вначале колхозники, потом многие попривыкли. Откликались и на Пирата, и на Гортензию, и на более худшее. И лишь один бригадир Червонцев, хотя ему-то чего обижаться — он как раз ходил в тех, которые «конь с гривой», — говорил:
    — Рыгор Кузьмич, осторожнее. Это не те приемы. Не те манеры.
    И прямо в открытую, прямо в глаза председателю.


    Что было нового и хорошего при ипподромном председателе, так это то, что увеличилось в Березках конское поголовье. Даже появился племенной жеребец Султан. Правда, заплатили за него огромные деньги.
    В другом колхоз не изменился. Стоял на месте. Ни вперед, ни назад не двинулся.
    Недолго пробыл в Березках Рыгор Кузьмич. Говорят, к его уходу был причастен Червонцев. Возможно, это и так.
    Забрали Рыгора Кузьмича по-тихому. Без повышения, без понижения. Просто — в соседний колхоз.

«Ватерлоо»

    Из всех председателей временных самым временным оказался в Березках Николай Семенович Лапоногов. Процарствовал Николай Семенович в колхозе, как Наполеон при втором восшествии на престол, ровно сто дней.
    Лапоногова в Березках знали еще до прихода к ним в село. Был он до этого председателем колхоза «Передовой». Колхоз развалил.
    Его бы вообще подальше от дел колхозных. Но в районе почему-то решили Лапоногова поддержать. Нет бы сменить начальство — решили сменить колхоз. Вот и рекомендовали его в Березки.
    Как известно, председателя избирают на общем колхозном собрании. Так было и тут.
    Однако, несмотря на рекомендацию к ним Лапоногова, в Березках решили за нового председателя не голосовать.
    Даже дед Опенкин как бы от имени всех заявил:
    — Не допустим!
    И действительно, не допустили. Провалили его на собрании.
    После голосования бригадир Червонцев сказал:
    — Ватерлоо.
    Сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил, что Ватерлоо — это название маленькой деревушки в Бельгии, возле которой в 1815 году был разбит французский император Наполеон.
    Узнали в районе — а люди там были жалостливые, — что их кандидат не избран, забили тревогу, нашли какой-то недостаток в проведении собрания, короче, придрались и предложили колхозникам переголосовать.
    На новое собрание приехал из района специальный представитель.
    Представитель говорил горячо. Находил в Лапоногове массу достоинств. Народ заколебался. Прежней общей решительности уже не было. Голоса распались, и надо же: как раз на две равные половины.
    Представитель забегал тревожно глазами по залу, стараясь найти хоть еще одного, кто поднял бы руку «за».
    Тут и попался ему Опенкин.
    Представитель сразу пошел в атаку:
    — А что же вы, товарищ дед, «против»? Что вы имеете против товарища Лапоногова?
    Понимает Опенкин, что вопрос обращен именно к нему, а главное, сидит дед так, что ни за чью другую спину не спрячешься.
    Решил старик прибегнуть к хитрости.
    — Да я что… Я ничего… Рука у меня болит, — нашелся старик и тут же показал на свою правую руку.
    — А вы левой, товарищ дед, левой, — наседал гость из района.
    Так и не отбился Опенкин. Короче, поднял он руку, и Лапоногов стал председателем.
    — Вот тебе и твое Ватерлоо, — говорили колхозники после собрания бригадиру Червонцеву.
    — И все же Ватерлоо, — отвечал Червонцев. — Это еще не точка.
    Набросились односельчане и на деда Опенкина.
    — А я же левой, — оправдывался дед. — А левой — она как бы не в счет, не по закону.
    Прав оказался Червонцев. Все же в районе потом осознали свою ошибку. Выборы определили недействительными. А представитель района был даже строго наказан.
    Пробыл Лапоногов в Березках ровно сто дней. Вот и получилось, как в ту далекую эпоху. Разница только в том, что Наполеон был разбит у бельгийской деревушки Ватерлоо, а Николай Семенович Лапоногов — в русском селе Березки.
    Вслед за Лапоноговым и приехал сюда Савельев.

Удачное слово

    — И чего он ходил на кладбище? — мучился дед Опенкин.
    Между тем необычное поведение Савельева имело последствия самые неожиданные. Прежде всего — для самого же кладбища. Все как-то невольно, не сговариваясь друг с другом, потянулись к отцовским могилам и навели наконец там порядок.
    Имел этот визит прямое отношение и к деду Опенкину, и тоже опять непредвиденное. Поколебался непререкаемый дедов авторитет.
    Сутки поразмыслив над тем, что же сказать народу, старик, как в девяти предшествовавших случаях, решил действовать наверняка:
    — Этот тоже, считайте, временный. — И тут же добавил: — Недолговечный.
    Но почему-то на этот раз слова деда были приняты всеми как-то холодно. А тетка Марья, человек мудрый и праведный, даже сказала:
    — Тебе бы, старый, лишь каркать.
    На что, конечно, дед тут же при всех обиделся и обозвал тетку Марью, как тот, ипподромный, недобрым словом. Но старику простили такую вольность. И даже тетка Марья сама рассмеялась, ибо вид у деда был не более чем петушиный и все знали занозистый нрав Опенкина.
    Но это лишь еще больше старика распалило.
    — Временный он! — кричал дед Опенкин. — Не сойти с места — временный!
    Домой дед Опенкин вернулся злым, хватанул хворостиной козу. Однако, еще раз подумав, дед пришел к выводу, что, судя по настроению односельчан, вряд ли своим ответом попал он в точку.


    — Ошибся я, — говорил на следующий день Опенкин. — Этот приехал сюда, мужики, серьезно.
    На следующий день на общем колхозном собрании состоялись выборы нового председателя.
    Речь Савельева была краткой, и это понравилось. «Не балабол, — зашептались в рядах. — Видать, понимает, что языком землю не вспашешь».
    Дед Опенкин окончательно понял, что нужно срочно менять свой вывод.
    — Ошибся я, — заявил он тут же после собрания. — Этот приехал сюда, мужики, серьезно. Этот приехал навечно. На том бугре и ему лежать. Вот почему он туда ходил.
    Не избежать бы старику за столь резкий поворот в своих предсказаниях едких насмешек, но деда спасло то, что бросил он слово «навечно».
    Пришлось по душе это слово колхозникам. Всем очень хотелось, чтобы все было именно так. Устали люди от председателей временных.

Глава вторая. Обмолот

Дед Опенкин

    Поселился Савельев у деда Опенкина.
    О деде Опенкине в Березках сложили частушку:
Дед Опенкин, дед Опенкин,
Ноги тонки, губы звонки.
Губы звонки, ноги тонки —
Вот и весь тут дед Опенкин.

    «Губы звонки» — деду нравилось. В отношении ног он спорил.
    Но больше всего старик негодовал по поводу того, что губы и ноги — это и есть якобы «весь» Опенкин.
    — А руки? А голова? А туловище? — кричал дед и приводил вещественные доказательства.
    Деду Опенкину сто лет. При вопросе о возрасте он так и говорит:
    — Сто лет. — И уточняет: — Когда давали крестьянам волю, еще при царе Александре Втором, вот как раз в тот год я и родился.
    Но это неправда. На самом деле деду не более семидесяти. Все это знают. Однако с дедом никто не спорит. Спорить с ним трудно и бесполезно.
    Других стариков Опенкин называет либо юношами, либо сынками. Он даже деда Празуменщикова — а Празуменщикову все девяносто — тоже иначе не зовет: сынок да сынок, хотя тот, конечно, и обижается. И тогда возникает спор.
    Дед Празуменщиков вспоминает бои под Мукденом и Порт-Артуром (он был участником русско-японской войны) и доказывает, что в ту пору, когда он, Празуменщиков, был уже настоящим солдатом, нынешний дед Опенкин всего лишь козу безрогую Маньку пас.
    — Хви! — выкрикивает какое-то кенгуриное слово Опенкин и тут же идет в атаку: — А где ты был? А? Где был, когда я с генералом Скобелевым брал для болгарина Шипку. А? Где? Да ты соску и палец путал.
    Вокруг стариков собираются люди.
    Все знают, что и про Шипку, и про генерала Скобелева дед где-то вычитал (война с Турцией была еще до рождения деда). Но старик говорит столь убежденно и с такими деталями: мол, генерал Скобелев ездил на белом коне, а у турок были кривые сабли, что его и интересно послушать, и любой в эту выдумку согласен поверить.


    Симпатии собравшихся явно на его стороне.
    Празуменщиков идет на крайнее. И вспоминает, как ровно шестьдесят лет тому назад он, уже человек в те годы семейный и детный, порол мальчишку Лукашку Опенкина за покражу антоновских яблок. И было это при всех, и все это видели.
    — Хви! — опять выкрикивает дед Опенкин и проявляет исключительную находчивость: — Ты видел?.. Ты видел?.. Ты видел? — обращается он поочередно к слушателям. А так как свидетелей тех давно уже нет в живых, то раздается лишь смех. Старик использует момент и тут же наносит новый удар Празуменщикову: — Хви! Все оно было наоборот. И вовсе порол я тебя — не за яблоки, а за груши. И было тебе как раз восемь, а мне восемнадцать годов.
    И тут же снова приводит подробности: происходило это как раз на том месте, где нынче стоит сельсовет, и Никишка Празуменщиков выл на всю улицу.
    Опять раздается смех. Посрамленный дед Празуменщиков отправляется к тетке Марье и там изливает свои обиды.
    Свое старшинство над другими Опенкин доказывает также бородой.
    Борода у него в Березках действительно самая длинная.
    В общем, среди всех березовских стариков и дедов Лука Гаврилович Опенкин прочно пробился на первое место.
    Биография у деда небезынтересная и даже в чем-то лихая.
    До революции он был дважды сечен местным помещиком. Рубцы и сейчас сохранились. Как-то на уроке истории учитель демонстрировал Опенкина как экспонат. Старик стягивал в классе рубаху, и дети внимательно рубцы изучали. Учитель водил по спине деда указкой, как по географической карте, и говорил:
    — Вот вам, дети, живая история. История, которая никогда не вернется.
    Дед Опенкин после этого очень гордился, что он «живая история», и любому об этом хвастал.
    В годы первой мировой войны Опенкин был на фронте, и если угодил в плен к германцам, так только потому, что как-то польстился на кобылу убитого немецкого офицера, и эта — будь она проклята! — кобыла унесла солдата в немецкие расположения.
    Вернувшись из плена, Опенкин был одним из тех, кто устанавливал в Березках Советскую власть. И даже был прозван Комиссаром. За что конкретно — толком сейчас никто уже и не помнит. Дед Празуменщиков говорит, что просто так, в шутку. Но Празуменщикову тут полностью доверять нельзя. Ибо он — лицо заинтересованное и готов всячески подрывать авторитет деда Опенкина. Празуменщиков сам норовит в первые сельские деды.
    Зато и это бесспорно: Опенкин отличился во время Великой Отечественной войны. Тут он свел старый счет с немцами и по сути дела повторил подвиг Ивана Сусанина, заведя гитлеровский отряд в страшные трясины. И если сам старик тогда уцелел и от топей и от расстрела, так только потому, что он от природы вообще везучий: как раз вовремя подошла советская рота и перебила фашистов, а ее командир, молодой лейтенант, полуживого Опенкина еле из топей вытащил.
    Под Березками в те годы вообще разгорелись большие бои.
    Еще во времена своего комиссарства дед собирался вступить в партию. Но что-то тогда помешало. Однако Комиссаром деда по-прежнему называют. Тут Опенкин не против. Это даже повышает его вес.

Трудодень

    Трудодень[1] в Березках — с ноготь, то есть очень-очень мал. Можно — хуже, трудно — хуже. Слезы, в общем, трудодень.
    Дед Опенкин стоял у стола и бережно выгребал из кармана зерно. Оно вырастало на столе маленькой золотистой горкой. Затем старик вывернул карман и вместе с махорочной трухой высыпал последние зерна. Отделил труху, смел на пол. Зерна придвинул к общей горке. Полюбовался. Потом взял одно зерно, попробовал на зуб, разжевал. Остался доволен. Образовавшийся мякиш перенес на палец, растер, посмотрел на него. И опять остался доволен.
    В это время вошел Савельев.
    Дед вздрогнул, хотел прикрыть золотистую горку, но было поздно.
    Председатель нахмурился:
    — Оттуда?
    Дед молчал.
    — Оттуда?! — повторил Савельев и показал в сторону колхозного тока.
    Старик молчал.
    — Эх, Комиссар, Комиссар… — Степан Петрович укоризненно качнул головой.
    Это, видимо, деда заело.
    — А что? Кабы я один.
    Теперь Савельев ничего не ответил.
    — Кабы я один… — более смело произнес старик. — Да я же… Кабы я, как Гришка Сорокин, мешком…
    Савельев молчал.
    — Это шофера — так тем легче и те машинами.
    Старик, до этого не поднимавший глаз на Савельева, теперь вскинул голову: мол, как председатель прореагирует?
    Савельев молчал.
    — Хви! — выкрикнул дед. — А ты думаешь, члены правления не берут! — И сразу же тише: — Да оно же свое, своими руками… — и почему-то протянул в сторону председателя палец с мазком хлебного мякиша.
    — Эх, Комиссар, Комиссар… — опять повторил Савельев. — Вот что, Лука Гаврилыч, уйду от тебя. Не могу под одной крышей. Не хочу.
    Опенкин опять произнес свое «хви», но не криком, а тихо, словно бы про себя.
    — Ну что же, Степан Петрович, не мил — не держу. Только куда же ты, дорогой человек, пойдешь? А? — В голосе деда появилась усмешка. — Любопытно мне знать ту адресу, где ты нашел там того ангела? Где они, ангелы те, живут? Хви! — опять выкрикнул дед.

Случай с Сорокиным

    От деда Опенкина Савельев не ушел. Вгорячах сказал, что уйдет, но потом передумал.
    Вообще дни были какие-то неловкие и для председателя, и для деда Опенкина.
    Старик понимал, что сказал лишку. Еще неизвестно, как председатель на все эти дела в Березках посмотрит и как поступит. На худом повороте, даже за тот несчастный карман с зерном дело может тюрьмой запахнуть. Не говоря уже о Гришке Сорокине. А потом, дед краски все же изрядно сгустил. Воровство есть, тут и слепой увидит, но так, чтобы тянули все, да еще машинами, — это, конечно, край. Это с большим перехватом. Вот тетка Марья — так та ведь с голоду помрет, трупом ляжет, а колхозного ни-ни, хоть бей, хоть режь, хоть жги ее на костре. Или бригадир Червонцев — так тот даже при председателе, который был ссыльным, а затем при Дровоколове, когда казалось, хватай что можешь — идем ко дну, и то хотя бы травинку с колхозного поля тронул… Нет, не тронул. И даже других останавливал.
    Старик счел нужным еще раз заговорить с председателем.
    — Ты, Степан Петрович, конечно, прости, наболтал я тебе с излишком. Но оно же: мал трудодень. Да люди что — по очень большой охоте? Оно же порой не хватает. Вот и берут. Народ вороватым у нас отродясь не бывал. Тут, Степан Петрович, если народ судить, то только не с маху, а с осторожностью.
    Савельев и сам понимал, что трудодень в колхозе, конечно, плевый да и в словах деда о подходе не «с маху» тоже есть доля немалой правды.
    — Ты в суд не беги, — советовал дед. — Милицию не затруждай. Может, другие пути найдутся.
    Под суд Савельев никого не отдал. Но проучить проучил.
    Явившись однажды на ток, председатель приказал насыпать мешок зерна. Взвалив мешок на плечи, Савельев пошел по селу. Мешок тяжелый, нести его было нелегко. Но нес. Нес и каждого встречного спрашивал:
    — Где здесь изба Григория Сорокина?


    Спрашивал, хотя прекрасно знал, где находится та изба.
    Чтобы председатель тащил мешок, да еще на собственном горбу, да еще к какому-то там Сорокину, казалось невероятным. Вокруг Савельева нарастала толпа.
    Когда общее любопытство достигло предела, председатель сказал:
    — Решил помочь Сорокину. Что же это: он сам все таскает, таскает и никто ему не поможет?
    Люди поняли ловкий намек, и каждого этот ответ председателя кольнул, как каленым железом.
    Все затаились, ждали, что будет дальше. Каждый видел Сорокина уже за решеткой. Многие и о себе в ту минуту подумали.
    Рыжий Лёнтя, внук деда Опенкина, метнул огородами и предупредил Сорокина об опасном шествии к его дому.
    В доме Сорокиных взвыли, и беда казалась неотвратимой.
    Но, вдруг не дойдя до сорокинской избы метров сто, председатель неожиданно повернул назад, вернулся на ток и ссыпал зерно в общую кучу. Затем он вытер вспотевшие лоб и шею, продул рубаху, посмотрел на колхозников и сказал:
    — Пришлось вернуться. Не нашел я Сорокина. Видать, ошибся. Нет Сорокиных в наших Березках.
    И люди все поняли: и то, что ткнул пальцем на Сорокина председатель не зря, и то, что своим ответом («Видать, ошибся. Нет Сорокиных в наших Березках») как бы подчеркивал веру свою в колхозников. А главное, что сам-то Савельев — мужик не из тех, кто ищет дорог полегче.
    В тот же вечер Сорокин сам прибежал к Савельеву. Долго мял свою шапку, переминался с ноги на ногу, наконец произнес:
    — Прости, Степан Петрович, был грех — не будет.
    История с Сорокиным встряхнула весь колхоз. Хотя и после этого были случаи мелких покраж в Березках, но становилось их все меньше и меньше. А потом и вовсе ушли они, как уходит дурной и никчемный сон.

Сыроежкина Анисья

    Сыроежкина Анисья — вот хозяйка, прямо диво!
    Посмотри на огород — чудо-юдо огород! У нее с избою рядом — что плантация в Крыму. Словно ты и не в Березках, а попал на ВДНХ, то есть выставку успехов и народных достижений. У нее такой порядок, словно тут не огород, а какой-то центр науки. У нее такие грядки и такая чистота, что по этим самым грядкам без крахмального халата даже совестно пройти.
    Сыроежкина Анисья — вот хозяйка, прямо диво!
    Лук — метровый, а картошка — это прямо загляденье! Ты смотрел бы, а не ел. Тыквы здесь, как поросята, огурцы — греби лопатой. А петрушка, а морковка — всё сплошные чудеса. В этом редком изобилье ты утонешь, как в пруду. Водолазы не разыщут, эхолоты не найдут.
    У Анисьи все в избытке — не хватает одного:
    — Тут — мое! — кричит Анисья. — Там — колхозное добро.
    …Чудо-огород Анисьи Сыроежкиной Савельев приметил еще в первые дни своего появления в Березках. А как-то встретив ее на улице, остановил:
    — Здравствуйте, Анисья Ивановна!
    Анисья расплылась в улыбке, так как по имени и отчеству давно никто в Березках ее не величал. Зовут обычно Аниськой или сокращенно по фамилии: Сыроежа. Дед же Опенкин не называет ее иначе, как «злостный элемент». И все твердит, что Аниську надо прогнать из Березок, чтобы она «не отравляла здесь своим огородом воздух», и отправить на Соловки, то есть туда, куда кулаков когда-то ссылали.
    Встретил Савельев Сыроежкину, поздоровался и говорит:
    — Ну, Анисья Ивановна, ждите в гости. Скоро буду.
    Вот тут-то и екнуло у Сыроежкиной сердце: неспроста собирается к ней председатель. То ли часть огорода урежет, то ли ругать за плохую работу в колхозе будет.
    — Расчехвость ты ее, расчехвость, — говорил дед Опенкин, узнав о предполагаемом посещении председателем Анисьи.
    Через несколько дней Савельев пришел к Сыроежкиной. Осмотрел огород председатель, глянул на Сыроежкину, проговорил:
    — Мастерица вы, Анисья Ивановна, по огородному делу. Золотые руки у вас, видать.
    Растерялась Анисья. Не знает, что делать: то ли улыбаться на такой комплимент, то ли повременить и ждать за ласковыми словами подвоха…
    — Золотые руки, — повторил Савельев. — Открывайте школу, Анисья Ивановна. Первым приду учиться.
    Смотрит Анисья на Степана Петровича: «Шутки, что ли, Савельев шутит».
    Нет, не шутил Савельев.
    Стал председатель у Анисьи учиться. А следом за собой привел колхозных девчат и тех заставил тоже учиться. А потом приводил кое-кого и из членов правления. Даже деда Опенкина однажды с собой пригласил. Но дед наотрез отказался.
    — Не туда гнешь, председатель, — выговаривал он Савельеву. — Возиться с этой кулачкой — где ж тут глубокий смысл?
    Однако Степан Петрович упорно «гнул».
    Ходил председатель по огороду и все приговаривал:
    — Да, великая вы мастерица, Анисья Ивановна.
    Млела Анисья от подобных похвал.


    Однажды Савельев бросил:
    — Эх, не те, не те для вас тут масштабы, — показав, конечно, на ее огород.
    В другой раз сказал:
    — Да, Анисья Ивановна, вам бы в Березках первым героем быть.
    Дважды приглашал Степан Петрович Сыроежкину в поездки с ним по колхозным полям, советовался с ней, словно с профессором, о тех участках колхозной земли, которые лучше всего бы подошли для культур огородных.
    Прошел месяц, и вдруг предложил председатель создать в колхозе огородную бригаду и утвердить Анисью ее бригадиром.
    — Вы, Анисья Ивановна, — говорил Савельев не без улыбки, — и кадры сами себе уже подготовили, и сами участки выбрали. Вы и есть наилучшая кандидатура.
    И никто — ни сама Анисья, ни члены правления, ни даже дед Опенкин — не мог против этого ничего возразить.
    — Ловко подвел, ловко! — выкрикивал дед Опенкин.
    Стала Сыроежкина теперь бригадиром и слово в душе дала, что ее огородное диво — это еще не диво. Настоящее чудо у них впереди — на колхозном поле в ее бригаде.
    Землю Анисья любит, и этому можно верить.

Индивидуальный разговор

    Лодырей в Березках, если считать — собьешься. Хватало их и по мужской, и по женской линии. Были такие, что целыми сутками семечки только лузгали, на печи от зари до зари лежали.
    — Работа — не волк, — говорили они, — в лес не убежит. Поле — не лошадь с телегой, тоже далеко не уедет.
    Самыми отъявленными байбаками во всех Березках были Филимон Дудочкин и Степан Козлов, тот, что когда-то, при председателе ипподромном, ходил в Маркизах.
    — Да, придется кое с кем провести индивидуальные беседы, — заявил председатель, — поговорить по душам, с глазу на глаз, разъяснить кое-что им получше.
    Лодыри пронюхали о предстоящих беседах.
    — Хорошо, что с глазу на глаз, — говорил Филимон Дудочкин, — а то, если председатель начнет стыдить при всех, сраму не оберешься.
    На одном из общих колхозных собраний Савельев, взяв слово, обратился к сидящим в зале:
    — Филимон Дудочкин здесь?
    — Здесь, — отозвался Дудочкин.
    — Так вот, Филимон Дудочкин, есть у меня к вам разговор. Индивидуальный, — подчеркнул председатель. — С глазу на глаз. Поэтому другие, — Савельев вновь повернулся к залу, — могут наш разговор не слушать и даже идти по домам.
    Но, как только председатель сказал, что разговор индивидуальный, с глазу на глаз, никто из сидящих не хотел идти по домам и все навострили уши.
    Не испытывая терпения прочих, Савельев тут же, при всех, отхлестал ленивца. Церемониться с ним не стал. Задавал вопросы ехидные: может, руки у Филимона из глины? Нет ли у Дудочкина волдырей на боках от лежания? А если есть, пусть, не стесняясь, скажет.
    — Не стесняйтесь, товарищ Дудочкин. Тут ведь медпомощь, наверно, нужна? Лекарства от тех пузырей на теле?
    И обещал от колхоза посильную помощь. Конечно, под страшный хохот всего собрания.
    Короче, на этой индивидуальной беседе крутился Дудочкин, как карась на сковороде. И то, пожалуй, карасю было легче.
    Это смерть, говорят, красна на народе. Позор же на народе вовсе не красен.
    После собрания Дудочкин подошел к председателю с явной обидой. Какая же это беседа с глазу на глаз, когда все люди в три уха слушали? А потом он ссылался на Степана Козлова. Почему, мол, не Степана Козлова, а его, Дудочкина, первым взяли в столь лихой оборот? А ведь всем известно, что именно он, Козлов, а вовсе не Дудочкин самый великий в Березках лодырь.
    На первое недоумение Савельев ответил так:
    — А что? Разговор велся с глазу на глаз. Как и было обещано. С одной стороны — Дудочкин, — говорил председатель, — с другой стороны — колхоз. Вот и выходит, два собеседника.
    В отношении Степана Козлова председатель сказал:
    — Ну что же: вызовем на беседу и Степана Козлова. Однако как раз Козлова не пришлось вызывать. Учел он горький опыт Филимона Дудочкина и сделал из этого должный вывод.
    А вообще-то Савельев еще на пяти собраниях проводил индивидуальные разговоры. С шестого нужда в разговорах пропала.

Тетя Гриша и другие

    Жил в Березках дядя Гриша, был женат на тете Лизе.
    Однако сложилось так, что называли дядю Гришу не дядей, а тетей. И вот почему.
    Тетя Лиза — бригадир в полеводческой бригаде. Дядя Гриша — по учету. Ходит он с большим блокнотом. Цифры разные выводит. Карандаш у дяди Гриши — самый важный инвентарь. В общем, этот дядя Гриша при жене и при бригаде вроде как бы секретарь.
    Тетя Лиза как мужчина: «да» так «да», а «нет» так «нет». У нее в большой бригаде, посчитайте, как в полку, — все расписано заране: по минутам, по часам.
    Тетя Лиза — бригадир. Тетя Лиза — командир.
    Ну, а как же дядя Гриша? Дядя Гриша — по учету. Цифры ставь — вот вся работа. В общем, женская работа. Ни заботы, ни труда.
    …Если вы думаете, что дядя Гриша был человеком хилым или больным, то это вовсе не так. На спор дядя Гриша мог поднять лошадь. Подлезет под нее, поднатужится и оторвет от земли. Оторвет, а для большей убедительности еще и пронесет несколько шагов на себе. Ипподромный председатель Рыгор Кузьмич Губанов из-за этого с особым уважением относился к дяде Грише.
    Так что прозвали в Березках дядю Гришу Тетей совсем не за слабую силу, а как раз за то, что, обладая сложением богатырским, выполнял он работу женскую.
    Дядя Гриша в Березках далеко не один. Уж как-то сложилось в этих Березках, трудно сказать почему, но пристроились здесь мужчины на легкие разные службы: бухгалтер, кассир, счетовод, учетчик, еще раз учетчик, третий учетчик, четвертый, пятый, сторож ночной, сторож дневной и все такое же прочее разное. Есть такие, как и дядя Гриша: им бы за место трактора плуг за собой таскать, и все же тоже лезут в учетчики.
    А главное, мужчин в Березках совсем немного.
    И вот Савельев решил провести мужское собрание.
    Посыльная при правлении Нютка Сказкина все избы как вихрь обежала и всем многозначительно объяснила, что собрание только для них, для мужчин, мол, в виде особого к ним уважения.
    Колхозники, те, что мужчины, были, конечно, таким особым вниманием к ним польщены. Сбежались все до единого, словно коты на сало.
    Начал Степан Петрович собрание так:
    — Здравствуйте, казаки!
    Мужчины довольно загудели и ответили дружно, словно солдаты.
    — Здравствуйте, богатыри! — продолжил Савельев.
    И снова ответ богатырский.
    — Здравствуйте, генералы и адмиралы!
    Тут уж кое-кто почувствовал скрытый недобрый смысл. А дед Опенкин даже хихикнул.
    — Здравствуйте, колхозные витязи!
    И дальше Савельев прочитал им доклад: как пеленки стирать, как лучше резать для щей капусту, чем оттирать чугунки и кастрюли, как более ловко держать ухват. Причем говорил без улыбки, на полном серьезе и все величал собравшихся: казаки, богатыри, генералы да адмиралы. Эти «генералы» и «адмиралы» на фоне пеленок, кастрюль и ухватов звучали особенно как-то здорово.
    Дед Опенкин стал хохотать до ика, ибо к нему это вовсе не относилось. Дед в свои семьдесят лет все еще выходил на полевые работы. Посмеивались и другие. Однако те, к кому это в первую очередь относилось, сидели чернее тучи.
    Не выдержал первым старик Празуменщиков. Но почему именно он — непонятно. Старик был уже давно на заслуженном отдыхе, и это относилось к нему еще меньше, чем к деду Опенкину. Видимо, обиделся старый за мужскую всю половину.
    Встал Празуменщиков, стукнул палкой об пол:
    — Хватит, Степан Петрович, не глупые — поняли.
    — Ну раз поняли, значит, хватит, — согласился Савельев. И распустил собрание.
    Однако еще большего сраму набрались мужчины на следующий день. С утра у избы, где находилось правление, появился экстренный выпуск стенной газеты (первый за десять последних лет). То-то собралось народу!..
    В газете был помещен отчет о прошедшем собрании. А ниже шли карикатуры. Есть в Березках Филька-художник. Так этот Филька так мужиков на женский манер разукрасил, что ядовитее не сделал бы и сам «Крокодил».
    Сельские сороки немедля разнесли весть о мужском позоре по всей округе. Березовским мужикам без насмешек нигде не стали давать прохода. Получилось так, что хоть беги из родных Березок на Дальний Восток или на Крайний Север.
    Казаками, генералами и адмиралами березовских мужчин еще и сейчас называют в районе. Хотя в этом деле давно уже здесь все изменилось. И теперь, если о них говорить «казаки» или «богатыри», — так это надо только в прямом и хорошем смысле.

Письма

    — Женихи у нас не валяются. Нет, не валяются, — говорил дед Опенкин.
    И это чистая правда. Не мужское — бабье у них село.
    Прошла война по мужской его половине, словно коса по полю.
    Отгремела война пожарами. Получила свое сполна. Новая поросль пошла в Березках. Не военные ветры дуют. Однако, как войско во время боя, продолжают Березки нести урон. Уходят отсюда парни.
    Парень есть парень — военная служба. Ушел из Березок — прощайте Березки. Парня назад не ждут. Нужны ему эти Березки. Любые открыты ему дороги, другие манят его пути.
    Сколько жителей этих Березок, молодых и плечистых парней, — на шахтах Донбасса, в цехах Криворожья!
    Сколько их на уральских заводах, среди казахстанских степей!
    А сила Сибири, сила Востока разве без этих парней из Березок, как в сказке, сейчас растет?
    Понимал председатель, что и Сибирь, и Донбасс, целина и Урал — это тоже для всей страны. Там тоже без рук ничего не сделаешь. Но и Березки не ради одних Березок. И на Березках Россия держится. Пусть малые они в фундаменте. А вынь из основы хоть камушек, и в опоре уже изъян.
    Как же ушедших вернуть в село?
    — Трудное это дело, — говорили Савельеву. — Ой же и трудное, ой же и сложное!
    Степан Петрович это и сам понимал.
    — Не интересно у нас в Березках, — объясняли Савельеву, — особенно тем, кто молодежь. — Село есть село, нет городской культуры. Ни театра тебе, ни клуба чтоб клуб, ни улиц мощеных, а дома — развалюхи.
    Другие говорили более прямо:
    — Рыба где глубже ищет. Мал в Березках у нас трудодень.
    И это понятно Савельеву. Правда и в том и в другом.
    Но разве повысишь колхозный доход, разве построишь мощеные улицы и вместо прогнивших избенок — дворцы, если некому строить, мостить и доходы множить, если мало в колхозе рабочих рук?
    Заколдованный прямо круг. Словно рота вошла в окружение.
    Решил председатель прежде всего обратиться к тем, кто находился сейчас на армейской службе. Узнал адреса у родителей — номерные различные почты. Сел за специальные письма.
    Писал не от себя, а как бы от всех — от правления и от колхоза.
    Горы золота не обещал, писал по-мужски, серьезно. И про заколдованный круг, и про многие те недостатки, которые были и есть в Березках. Однако тут же сообщал и о планах колхоза, говорил о будущем и села, и района. Получилось из этих писем, что именно тот, к которому каждое из них адресовано, и есть великая надежда колхоза, что слава и жизнь Березок зависит лишь от того, вернется ли он домой или тоже в земли другие двинет.
    Не очень в Березках верили в эти письма, а все же ответов ждали.
    Первым ответ пришел от Никиты Халдеева. Благодарил Никита за честь, за письмо, а что же касалось главного, то написал: мол, с дружками решили давно ехать в Сибирь, друзей подвести не может и все другое в этом же роде.
    — Эх, председатель, — шутили в селе над Савельевым, — что им твоя агитация! Да их на аркане в село не затянешь.
    Другие еще яснее:
    — Да разве человека словами теперь возьмешь? Ты бы тысячу им для начала, тогда бы другое дело.

Ракетчик

    — Степан Петрович! Степан Петрович!
    Савельев сидел в правлении, когда вбежала посыльная Нютка Сказкина.
    — Приехал! Приехал! — кричала Нютка.
    — Да стой ты! Кто же приехал?
    «Возможно, опять ревизор, — подумал Савельев. — Или начальство опять из центра». А Нютка снова свое:
    — Приехал! Приехал! — и чуть ли сама не пляшет. — Васька приехал! Васька, Шишкин. Натальи Евсеевны сын.
    — Шишкин! — Степан Петрович поднялся.
    Шишкин — один из тех молодых солдат, к которым были посланы колхозные письма.
    Через минуту явился и сам приехавший.
    Форма еще солдатская. Ремень. Фуражка. Защитного цвета рубаха. На рубахе медаль «За отвагу».
    Взял парень под козырек:
    — Шишкин, Василий. Бывший ракетчик. — И держит в руках письмо от колхоза. — Согласно письму, — чеканит солдат, — прибыл, товарищ председатель, в ваше распоряжение.
    Глянул на парня Степан Петрович: красавец, орел, богатырь!
    — Неужто приехал? — поразился и сам Савельев.
    — Так точно, — ответил солдат.
    Смотрит на парня Степан Петрович: словно разведчик с Большой земли к ним в окруженную роту прибыл.
    Уж сколько шума было в тот день в Березках! Сбились колхозники с ног. Каждый Васю к себе зовет. Всюду ему угощение.
    А девки, девки, невесты, красавицы, мчались к калиткам, смотрели в окна, глазели во все глаза.
    Шишкин идет, ракетчик. Медаль у него на груди «За отвагу». Если медаль, да чтоб в мирное время, значит, парень вдвойне герой.
    Идет по селу ракетчик. Чеканит ракетчик шаг.

Пополнение

    На расспросы колхозников, что же его назад привело, Вася отвечал по-солдатски, коротко:
    — Прибыл для прохождения новой службы. Усмехались колхозники:
    — Ну, ну, как тебе будет служба…
    На вопрос о медали Вася делал таинственный вид:
    — За заслуги, но… не для разглашения.
    Долго гадали об этой медали. Может, он самолет-разведчик какой державы заморской сбил? А может, в те дни отличился, когда Гагарин поднялся в небо? Или спас кому жизнь во время лютого шторма или землетрясения.
    Ракетчик о заслугах своих молчал.
    Зато тараторила Нютка. Вообразила девчонка, что Вася летал на Луну.
    — У нас бы в газетах о том писали, — сбивали у Нютки и пыл.
    Но Нютка была упрямой:
    — Он, может, с секретным летал заданием? И срок об этом писать не вышел.
    Медаль утверждала в необычном геройстве.
    После Васи в Березки приехали и еще трое из демобилизованных солдат. Правда, один из них ненадолго. Присмотрелся, пожался и снова исчез, словно и вовсе сюда не заглядывал.
    Однако и двое, а с Васей и трое — это для начала тоже немалый клад.
    Воспрянул духом теперь Савельев. Стал наводить справки о тех, кто раньше разъехался по разным, и ближним и дальним местам. И этим отправил письма: мол, приглашаем. Родные Березки и ждут, и надеются.
    Учел председатель и то, что не помешает и чем-то конкретным привлечь людей.
    Главный вопрос для людей — жилище.
    Вот и уговорил Савельев колхозников для возможных в селе новоселов построить пока хотя бы три дома.
    Предложение вызвало спор.
    — Строить для дяди! Сами с дырявыми крышами.
    Поспорить поспорили, однако затем уступили. Все понимали важность такого дела. К тому же сам Савельев был неуступчив и крут.
    Заложили три дома.
    И, представьте, на новые письма Степана Петровича люди опять откликнулись. И даже не трое, а сразу четверо. Пришлось срочно браться за новый дом.
    Однако потом, после приезда первых, установили такой порядок: дом получай, вселяйся, но тут же и сам берись за строительство нового — теперь для других, не ты последний в село приехал, ждем и иных пополнений.
    Умно получилось. Понемногу, не в раз, не в два, а все же люди в село потянулись.

Кавказские горы

    В каждой краюхе хлеба — человеческий труд и пот.
    Тысячи разных работ ведутся в колхозе в течение года. Осенняя пахота. Весенняя пахота. Землю рыхлят, боронуют. В бугристых местах ровняют. Вывозят в поля навоз и тонны химических удобрений. Весной стараются снег на полях удержать, чтобы не быстро таял, а постепенно землю водой поил. Но это лишь часть, а не все работы. В колхозах фермы, в колхозах строительство, в колхозах много других хлопот. За севом идет прополка. За прополкой другие идут дела.
    Но самое лучшее, самое горячее время в Березках — это когда обмолот.
    Обмолот как бы венчает людей усилия.
    Когда побежит по лоткам зерно, когда кавказским хребтом насыплется, тут-то и захватит у каждого дух. Вспомнится каждому путь тот нелегкий, которым пахарь любой прошел, те тридцать потов, которыми каждый из них изошел, чтобы этим кавказам выситься.


    В дни уборки и в дни обмолота неузнаваемы наши Березки. Гулом комбайнов полнится небо. Минута дороже часа. Час приравняешь к суткам. Сутки здесь кормят год. Тут невольно возьмешь и крикнешь:
    — Время, остановись! Солнце, замри на небе!
    Конечно, в колхозе есть комбайны. Они и косят и тут же на поле молотят зерно. Но это не тот обмолот. Обмолот настоящий идет на колхозном току. Центр обмолота — сама молотилка. Все внимание ей. Она, как царица, в подобное время.
    Уходят бесконечным потоком снопы в молотилку, выходят чистым янтарным зерном, колхозной надеждой, ее богатством.
    Первый день обмолота превращался в Березках в колхозный праздник.
    Утро. Едва солнце проклюнуло небо. Еще не сбежала с травы роса. Еще деревья сонливо дремлют. А уже калитки в Березках поют на десятки различных тонов. Каждый спешит на улицу.
    Весь первый день обмолота Савельев проводил на току. Работал на молотилке, становился к барабану и не сходил до самого вечера. Неутомим в работе Савельев. Руки проворны. Глаза — как у ястреба. Лишь не воронь — подавай ты ему снопы.
    Смотрят колхозники на председателя:
    — Любит, любит Савельев у нас обмолот. — И тут же старое вспоминают: — Он каждого пятого в нашем колхозе, считай, пропустил через обдирочный тот аппарат. С кого лень ободрал, кому спесь поубавил, многим мозги прочистил.
    Смеются колхозники:
    — Григорию Сорокину был обмолот. Филимону Дудочкину был обмолот. Ну, а Анисью Сыроежкину — эту просто, считай, провеял.

Глава третья. На перевале

«Не пущу!»

    Нютка Сказкина — посыльная при правлении, та, что пялила больше других глаза на ракетчика, — явилась однажды к Савельеву:
    — Степан Петрович, не могу я больше в посыльных.
    — Ну что же, — сказал Савельев, — жаль расставаться, но одобряю. Куда собираешься?
    — На ферму, Степан Петрович.
    — Вдвойне одобряю.
    Ну, имел же Савельев с Нюткой потом хлопот!
    На ферме дела не ладились. Стадо увеличивалось медленно. Плохо было с молодняком. Надои держались на уровне очень среднем. Заведующий фермой Егор Тимофеевич Параев относился к работе недобросовестно.
    Нютка с жаром взялась за дело. Оказалась она на редкость въедливой. Вначале засела за книги. И первый вывод, который сделала Нютка, начитавшись тех книг: чистота и порядок — вот что должно быть главным в коровнике.
    За чистоту, или, как говорила сама Нютка, за «красоту», прежде всего и взялась девушка. Чуть что — Нютка бежала к Степану Петровичу. То белила нужны для стен, то доски для покрытия пола, то какие-то более совершенные ясли; наконец, достань ей железные трубы — в коровнике нужен водопровод. А поди достань эти железные трубы, если ты даже не частник, а целый колхоз.
    — Выходит, на свою голову отпустил я тебя на ферму, — посмеивался Степан Петрович. Но доставал и белила, и доски, и даже трубы.
    Потом Нютка взялась за проблему кормов. Снова читала какие-то книги, опять приходила к Савельеву, наседала, наступала, твердила:
    — Не тот рацион. Не тот рацион.
    И тут же ему — какой нужен для коров рацион. Вплоть до каких-то там витаминов. Вот и новая забота у председателя — доставай для коров витамины.
    Наведя красоту в коровнике, Нютка тут же ввела санпост, то есть проверяла, насколько чисты у доярок халаты и руки, и вообще в коровник без халатов никого не пускала. Стояла, как часовой.
    Савельев из-за этого даже имел неприятность. Приехал однажды в колхоз очень видный работник из района. Прошел, не заходя к Савельеву, прямо на ферму. По-хозяйски распахнул ворота в коровник, переступил порог.
    — Стой! — закричала Нютка. — Стой!
    Работник опешил, попятился. Подбежала Нютка и вовсе вытолкала его наружу.
    Потом он, конечно, посмеялся над этой историей. Понял, в чем дело. Но тогда, в первую минуту, даже обиделся. О чем и сказал Савельеву.
    — Ну и ну… — выговаривал, правда улыбаясь, Степан Петрович Нютке. — Ты что же, и мать родную не пустишь?
    — Не пущу, — упрямо стояла Нютка. — И вас без халата, Степан Петрович, не пущу. Не полагается. Никому.
    — Ну и ну… — вновь повторил председатель.
    А через несколько дней зашел Савельев в коровник (конечно, в халате) и увидел такую картину. Расхаживает по коровнику Нютка, а рядом с нею Вася-ракетчик. В пиджачке Вася, без всякого халата. А Нютке хоть бы что. Глаза у самой светятся. Идет, словно плывет.
    — Вот тут, — объясняет ракетчику Нютка, — новые ясли. А это — водопровод.
    Повернула кран — зажурчала вода.
    Постоял Савельев, повернулся, не захотел смущать Нютку, тихо вышел на улицу.

Первое место

    Вася Шишкин оказался лихим в работе. Он быстро освоил трактор. Был принят в бригаду к Червонцеву.
    Трактор в руках у Васи — словно игрушка, словно послушный конь. Любо было взглянуть, когда Шишкин ехал на тракторе в поле. Ракетчик не ехал. Он гарцевал.
    Девчонки в такое время к колодцам быстрей бежали: мол, за водой. А сами лишь бы глянуть глазком на Васю. Мальчишки неслись за ним километр. И каждый их них половину бы жизни отдал, лишь бы оказаться на месте Васи.
    — Джигит, джигит! — выкрикивал дед Опенкин. — Кавказец. Хаджи-Мурат. — Дед Опенкин в селе был начитанным.
    В бригаде Червонцева установилась такая традиция. Каждую весну устраивали трактористы между собой соревнование на лучшего пахаря. Отводилась каждому равная доля земли. Условия для победителя — быстрее всех пропахать свою долю. Причем нигде не нарушив агрономической нормы — пахать на 20–22 сантиметра вглубь.
    На эти соревнования собиралось чуть ли не все село. Даже дед Празуменщиков и тот приходил. Не говоря уже о деде Опенкине. Этот носился от трактора к трактору и истошно орал:
    — Газу, газу, давай ему больше газу!
    Редко кому удавалось побить Червонцева. Тут ему не было равных. По сути, борьба шла за второе, за третье место.
    Впервые в этих соревнованиях принял участие и Вася Шишкин.
    В селе стали поговаривать, что ракетчик бригадира побьет. Больше всех тут старалась Нютка:
    — Конечно, побьет! На то и ракетчик.
    И вот наступил день соревнований. Трактористы сели на машины. Моторы взревели.