Скачать fb2
Убийство по-китайски: Золото

Убийство по-китайски: Золото

Аннотация

    Заняв должность в городке Пенлее, судья Ди тут же приступает к расследованию убийства своего предшественника. Тем временем по окрестностям рыщет страшный тигр, дух убитого бродит по зданию суда, а труп монаха отыскивается в чужой могиле. В конце концов судья Ди приходит к выводу, что все эти внешне не связанные события имеют одну причину.


Роберт ван Гулик Убийство по-китайски: Золото

Предисловие

    «Золото» возвращает нас к началу карьеры судьи Ди, когда, тридцати трех лет от роду, он был назначен на свою первую должность в провинции, а именно стал судьей Пенлея, портового города на северо-восточном побережье провинции Шаньдун.
    Незадолго до того император Гао-цзун (649–683) сумел подчинить китайскому господству большую часть Кореи. Согласно хронологии «Рассказов о судье Ди», судья прибыл в Пенлей летом 663 года.[1] Предыдущей осенью, во время победоносной войны с Кореей, когда китайцы разгромили объединенные корейско-японские силы, юная кореянка Ю-су стала военной добычей, рабыней. Цзяо Дай принимал участие в предыдущей кампании 661 года в качестве командира сотни.
    Роберт ван Гулик

Действующие лица

    (Следует заметить, что у китайцев фамилия — в данном случае напечатанная заглавными буквами — предшествует имени)
Главные персонажи
    ДИ Жень-чжи — чиновник, недавно назначенный судьей Пенлея, уездного города на северо-восточном побережье провинции Шаньдун. Обычно упоминается как «судья Ди» или просто «судья».
    ХУН Лян — доверенное лицо судьи Ди и старшина суда. Обычно упоминается как «старшина Хун» или «старшина».
    МА Жун
    ЦЗЯО Дай — два ближайших помощника судьи Ди.
    ТАН — старший стряпчий суда Пенлея.
Персонажи, причастные к «Делу об убийстве судьи»
    ВАН Де-хван — судья Пенлея, найденный отравленным в своей библиотеке.
    Ю-су — кореянка-проститутка.
    Е Пен — богатый судовладелец.
    ПО Кай — его управляющий.
Персонажи, причастные к «Делу об исчезновении новобрачной»
    КУ Мен-пин — богатый судовладелец.
    Госпожа КУ, урожденная Цао, — его жена.
    ЦАО Минь — ее младший брат.
    ЦАО Хо-сьянь — ее отец, магистр философии.
    КИМ Сон — управляющий Ку Мен-пина.
Персонажи, причастные к «Делу об убийстве по ошибке»
    ФАН Чун — старший делопроизводитель управы Пенлея.
    ВУ — его слуга.
    ПЭЙ Чиу — арендатор на усадьбе Фана.
    ПЭЙ Су-ньян — дочь Пэя.
    А Кван — бродяга.
Другие персонажи
    ХЭЙ-юэ — настоятель Храма Белого Облака.
    ХОЙ-пен — предстоятель того же храма.
    ЦУ-хэй — монах, сборщик пожертвований.
Карта Пенлея


    1 Управа
    2 Храм Конфуция
    3 Храм Бога Войны
    4 Храм Городского Божества
    5 Барабанная башня
    6 «Сад Девяти Цветов»
    7 Гостиница
    8 Крабовая харчевня
    9 Верфи
    10 Река
    11 Корейский квартал
    12 Протоки
    13 Мост Небесной Радуги
    14 Храм Белого Облака
    15 Цветочные барки
    16 Водные ворота
    17 Городской дом магистра Цао
    18 Дом Е
    19 Дом Ку
    20 Питейное заведение

Глава первая
Три друга прощаются в загородном трактире; судья встречает разбойников на дороге

Встречи и расставанья неизменны в изменчивом мире,
Печаль и радость, как день и ночь, — бесконечная череда;
Чиновник приходит, чиновник уходит — правосудие остается,
И путь Империи неизменным останется навсегда.

    Три чиновника молча пили вино на верхнем ярусе «Павильона Радости и Печали», что стоит за северными воротами имперской столицы у самого тракта. В этом старом трехъярусном заведенье, сооруженном на сосновом пригорке, столичные чиновники с незапамятных времен устраивали проводы друзьям, назначенным на должность в провинции, и здесь же встречали их, вернувшихся по завершении срока службы. По таковому двоякому предназначению трактир получил свое наименование, о чем и сообщали вышеприведенные стихотворные строки, вырезанные на воротах.
    Небо хмурилось, моросящий весенний дождик нагонял тоску и, казалось, никогда не кончится. На кладбище по ту сторону холма у его подножья двое могильщиков, прижавшись друг к другу, укрывались от дождя под старой сосной.
    Друзья завершали легкую полуденную трапезу; близилось время расставания — последние, самые трудные минуты перед разлукой, когда нужные слова с трудом приходят на ум. Всем троим было лет по тридцать. На двоих были парчовые шапочки младших письмоводителей; на третьем, которого они провожали, черная шапка уездного судьи.
    Письмоводитель Лян разом допил свою чарку и с досадой обратился к молодому судье:
    — Воистину, больше всего меня раздражает одно — в этом не было ни малейшей необходимости! Вы исправляли должность младшего письмоводителя по прошениям в Столичной Палате Правосудия! Скоро могли бы стать сослуживцем нашего друга Хо, и мы продолжили бы совместную и во всех отношениях весьма приятную жизнь здесь, в столице, и…
    Судья Ди, нетерпеливо теребивший свою длинную, угольно-черную бороду, резко перебил его:
    — Довольно толковать об этом! Я… — Он спохватился и с извиняющейся улыбкой продолжил: — Я уже говорил вам, как наскучили, как утомили меня все эти расследования — расследования на бумаге!
    — Это вовсе не причина, чтобы покидать столицу, — заметил письмоводитель Лян. — Разве мало интересных дел и здесь? Взять хотя бы чиновника по имени, как бишь его, Ван Юань-де, — того самого, что служил в Счетной Палате, убил своего подчиненного и скрылся с тридцатью золотыми слитками Казначейства! Дядя нашего друга Хо, старший делопроизводитель Казначейства Хо Кван, ежедневно справляется в Судебной Палате, нет ли новостей по этому делу. Не так ли, Хо?
    Третий, имевший отличительные знаки чиновника Столичного Суда, нахмурился. Чуть поколебавшись, он ответил:
    — У нас нет ни единой зацепки, которая помогла бы найти сбежавшего злодея. Вот вам интереснейшее дело, Ди!
    — Как известно, — бесстрастно откликнулся судья Ди, — это дело привлекло внимание самого Председателя Суда. Но ни я, ни вы по сей день не видели ничего — ничего, кроме нескольких обычных документов, и те всего лишь копии! Бумаги, сплошные бумаги!
    Он потянулся за оловянным кувшином и вновь наполнил свою чарку. Помолчали. Потом письмоводитель Лян сказал:
    — Вы могли бы по крайней мере выбрать место получше. Пенлей — захолустное поморье с унылыми туманами и дождями! Или вам не известно, какую славу снискали те края с древнейших времен? Там творятся ужаснейшие вещи. Говорят, будто ночью во время бури мертвецы там выходят из могил, а из туманов, наплывающих с моря, являются неведомые призраки. Утверждают даже, что в тех лесах по сей день обретаются тигры-оборотни. И вы только подумайте — занять место убиенного! Всякий человек в здравом рассудке отказался бы от подобного назначения, буде оно было бы ему предложено, а вы сами настояли на нем!
    Молодой судья, пропустив сказанное мимо ушей, с жаром воскликнул:
    — А вы подумайте вот о чем: принять должность — и сразу же раскрыть загадочное убийство! И разом избавиться от «сухих, как прах» умозаключений и от этой возни с бумагами! И наконец, друзья мои, я буду иметь дело с людьми, с живыми людьми из плоти и крови!
    — Не забудьте и про мертвеца, с которым вам тоже придется иметь дело, — сухо заметил письмоводитель Хо. — Следователь, посланный в Пенлей, доложил, что нет ни единой нити, ведущей к разгадке убийства судьи или к мотивам преступления. И, как я уже сообщал вам, часть документов, имеющих касательство к этому убийству, необъяснимым образом исчезла из архива Судебной Палаты.
    — И вы не хуже нашего понимаете, — поспешил добавить письмоводитель Лян, — что это значит! Это значит, что нити преступления ведут сюда, в столицу. Одному только Небу известно, какое гнездо шершней вы разворошите и в какие интриги высоких должностных лиц вовлечете себя! Вы успешно сдали все письменные экзамены, и здесь, в столице, перед вами открывалось большое будущее. Однако вы предпочли похоронить себя в столь пустынном месте, в Пенлее.
    — Я советую вам, Ди, — искренне молвил другой молодой чиновник, — пересмотрите ваше решение. Сейчас еще не поздно! Можно сослаться на внезапное недомогание и получить десятидневный отпуск по болезни. Тем временем на это место назначат другого чиновника. Послушайтесь меня, Ди. Я прошу вас, я — ваш друг!
    Судья Ди увидел непритворную мольбу в глазах собеседника. Это глубоко тронуло его. Он знал Хо всего лишь год, но успел оценить и его блестящий ум, и редкостные способности. Допив свою чарку, он встал.
    — Ваша забота обо мне — залог того, что и впредь мы будем верны нашей дружбе, — молвил он с мягкой улыбкой. — Оба вы совершенно правы: чтобы продвинуться по службе, мне бы следовало остаться в столице. Но я дал себе клятву разобраться с этим происшествием. Экзамены, упомянутые Ляном, по моему разумению, обыкновенная рутина, я не вижу в них никакого проку. Равно как и в канцелярской работе, каковой столько лет занимался в столичном архиве. Я должен доказать самому себе, что на деле способен служить нашему преславному императору и великому народу. Должность судьи в Пенлее — подлинное начало моей карьеры!
    — Или ее конец, — пробормотал Хо себе под нос. Он тоже встал и подошел к окну. Могильщики, покинув свое укрытие, принялись за работу. Чиновник изменился в лице и быстро отвел глаза. Потом, повернувшись, сообщил чуть севшим голосом: — Дождь кончился.
    — В таком случае мне, пожалуй, пора! — воскликнул судья Ди.
    И все трое спустились по узкой витой лестнице вниз, во двор, где ждал их пожилой человек с двумя лошадьми.
    Трактирный слуга наполнил прощальную чашу. Три друга единым духом осушили ее, затем смущенно произнесли напутственные речи. Судья Ди вскочил в седло, на прощание помахал хлыстом, его седобородый спутник сел на вторую лошадь, и два всадника двинулись вниз по тропинке, ведущей к тракту.
    Письмоводитель Лян и его друг Хо долго смотрели вслед.
    — Я не хотел его тревожить, — тихо проговорил Хо; во взгляде его сквозила тревога, — но сегодня утром человек из Пенлея рассказал мне о тамошних слухах, весьма неприятных. Говорят, что призрак убиенного судьи бродит по управе.

    Через два дня ближе к полудню судья Ди и его спутник достигли границы провинции Шаньдун. На заставе они пополдничали, сменили лошадей и двинулись дальше, на восток, по тракту, ведущему в Пенлей. Дорога пролегала по холмистой, поросшей густыми лесами местности.
    На судье было простое коричневое дорожное платье. Чиновничье облачение и кое-что из личных вещей уместилось в двух объемистых седельных сумках. Он мог позволить себе отправиться в путь налегке, поскольку решил, что обе его жены и дети присоединятся к нему позже, когда он устроится в Пенлее. Вместе с семейством в крытых повозках прибудет все прочее его имущество и слуги. Спутник его, Хун Лян, вез еще две бесценные вещи: знаменитый меч — Грозовой Дракон, родовую реликвию семейства Ди, и древний классический труд по юриспруденции и сыску, на полях которого покойный отец Ди, имперский советник, начертал многочисленные примечания своим каллиграфическим почерком.
    Хун Лян издавна был слугой в семействе Ди, жившем в Дайюане, и ходил за судьей, когда тот был еще ребенком. Позже, когда судья перебрался в столицу и обзавелся там собственным домом и хозяйством, преданный старый слуга последовал за ним. Он показал себя незаменимым помощником в домашних делах и в то же время стал доверенным лицом Ди. Вот и на сей раз Хун настоял на том, что будет сопровождать хозяина в Пенлей, к его первой должности в провинции.
    Пустив лошадь легкой трусцой, судья повернулся в седле.
    — Если вёдро продержится, Хун, — сказал он, — к вечеру мы доберемся до города Иенчу. Там стоит гарнизон. А завтра нам надо бы выехать с утра пораньше, чтобы поспеть в Пенлей засветло.
    Хун кивнул.
    — Попросим начальника гарнизона, — сказал он, — послать нарочного в Пенлей предупредить о нашем скором прибытии, и…
    — Ни в коем случае, Хун, — не дал ему договорить судья. — После убийства судьи его обязанности временно исполняет старший стряпчий, и он знает о моем назначении. Этого вполне достаточно. Я хочу нагрянуть нежданно. Вот почему я отказался и от воинского сопровождения, предложенного начальником пограничной заставы.
    Не дождавшись от слуги ответа, хозяин продолжил:
    — Я внимательно изучил документы, связанные с убийством судьи, но, как ты знаешь, важнейшая часть их пропала — а именно личные бумаги, найденные в библиотеке убитого. Следователь привез их с собой в столицу, однако они были похищены.
    — Но почему, — проговорил Хун, хмурясь, — почему следователь пробыл в Пенлее всего три дня? В конце концов, убийство имперского чиновника — дело нешуточное; ему нужно было бы посвятить куда больше времени. Во всяком случае, уехать, не составив хоть какого-то представления о том, как и почему преступление совершено, — это никуда не годится.
    Судья Ди кивнул.
    — И это, заметь, — подхватил он, — всего лишь одна из многих любопытных сторон дела. Следователь сообщил следующее: судья Ван найден отравленным в своей библиотеке; яд — порошок из корня змеиного дерева; совершенно непонятно, каким образом отравление было осуществлено: ни следов преступника, ни мотивов преступления не обнаружено. Все!
    Помолчав, он продолжил:
    — Как только грамота о моем назначении была подписана, я отправился в Суд повидаться с этим следователем. И что же? Оказалось, что его уже отправили на новое место, куда-то далеко на юг. Его секретарь выдал мне полупустую папку. И сказал, что с ним, мол, господин следователь это дело не обсуждал и не оставил никаких письменных, а также никаких устных указаний о том, что следует, по его, господина следователя, мнению, делать с этим случаем. Как видишь, Хун, нам предстоит начать с чистого листа!
    Седобородый опять не ответил; он вовсе не разделял воодушевления своего хозяина. Дальше ехали молча. Дорога, пересекавшая обширный ненаселенный край, стала совсем безлюдной; высокие деревья и густой подлесок стеной стояли по обе стороны.
    Но вот, после очередного поворота, наперерез им по узкой боковой тропинке из лесу вывернули на дорогу два всадника в залатанных дорожных кофтах; головы у них были повязаны грязными синими тряпицами. Один прицелился в путешественников из лука, другой же двинулся им навстречу с мечом наголо.
    — Слезайте-ка со своей лошадки, господин крючкотвор! — закричал он. — И ваша, и старикова коняга будут нам подарочком с большой дороги!

Глава вторая
Поединок на мечах не удалось завершить; четверо пьют вино в гостинице города Иенчу

    Хун мгновенно повернулся в седле, чтобы вручить хозяину меч. Но тут же стрела просвистела у него над головой.
    — Не тронь зубочистку, старик! — крикнул стрелок. — Вторую стрелу получишь прямо в глотку!
    Судья Ди мгновенно оценил обстановку. И сжал губы, убедившись, что тут он бессилен, — их застали врасплох. Судья проклинал себя за то, что отказался от сопровождения.
    — Поторопитесь! — прорычал первый грабитель. — Скажите спасибо, что мы честные разбойники и не покушаемся на вашу жизнь.
    — Хорош честный разбойник! — усмехнулся судья, спешиваясь. — Напал с мечом на безоружного да еще под прикрытием лучника! Вы оба — пара обыкновенных конокрадов!
    Грабитель с необыкновенной ловкостью спрыгнул с коня и стал перед судьей, держа меч на изготовку. Ростом он был немногим выше Ди, но по широким плечам и толстой шее судья сразу понял — перед ним человек недюжинной силы. Выпятив тяжелую нижнюю челюсть, силач надвинулся на судью и прошипел:
    — Как ты смеешь оскорблять меня, чиновный пес!
    Судья Ди побагровел.
    — Подай мне меч! — приказал он Хуну.
    Лучник немедленно двинул своего коня прямо на старика.
    — Заткни пасть и делай, что тебе велят! — пригрозил он судье.
    — Докажите, что вы не просто пара мелких ворюг! — выпалил судья. — Дайте мне меч, и я перво-наперво прикончу этого мошенника, а затем поговорю с тобой!
    Силач с мечом вдруг расхохотался. Опустив клинок, он обратился к лучнику:
    — А что, брат, давай малость позабавимся с этим бородатым! Пусть его подержится за свою железяку, и я преподам этой волосяной метелке небольшой урок — малость подстригу!
    Лучник окинул судью оценивающим взглядом и резко бросил напарнику:
    — У нас нет времени на увеселения! Берем лошадей и уходим.
    — Так я и думал, — надменно проговорил судья Ди. — Великие речи, да сердца курячьи!
    Силач изрыгнул проклятье. Шагнув к лошади Хуна, он выхватил у седобородого меч и швырнул судье, тот поймал оружие и тут же скинул дорожный плащ. Разделив свою длинную бороду на две части, он завязал концы узлом на шее. Затем, обнажив меч, сказал грабителю:
    — Что бы ни случилось, старика вы отпустите на все четыре стороны!
    Силач кивнул и сразу же атаковал судью молниеносным ударом в грудь. Тот легко отбил удар и ответил несколькими резкими выпадами, которые заставили разбойника отступить и сбиться с дыхания. Теперь силач стал в атаке осмотрительней, и поединок на мечах пошел всерьез. Хун с лучником наблюдали. После обмена ударами судья понял, что его противник, очевидно, постигал это искусство только на практике; его фехтованию недоставало изящной отточенности выученного мечника. Но силы он был неимоверной и показал себя умным тактиком, постоянно заманивая Ди на неровности обочины, где судье приходилось следить еще и за работой ног. Судья был в восторге — впервые он бился по-настоящему, вне стен учебного зала, и надеялся, что вскоре ему представится случай ранить противника. Никакой обычный меч не мог долго противостоять закаленному клинку Грозового Дракона. И вот, когда грабитель парировал особенно сильный удар, меч в его руках вдруг преломился.
    Пока противник ошеломленно разглядывал обломок с рукоятью, зажатой в кулаке, судья Ди обратился ко второму.
    — Теперь ты! — рявкнул он.
    Лучник спрыгнул с лошади, скинул дорожную кофту, полы халата заткнул за пояс. У него уже была возможность убедиться в том, что судья первоклассный фехтовальщик. Но первый же выпад и ответ на него дали понять и судье, что перед ним опасный противник, выученный мечебоец, которого так просто не возьмешь. Судью охватило возбужденье. Первая схватка утомила его, но теперь он вновь был в отличной форме. Грозовой Дракон стал как бы частью его тела. Он обрушился на противника сложной серией финтов и ударов. Тот увернулся — для столь грузного человека он оказался удивительно легок на ногах — и ответил последовательностью молниеносных выпадов. Однако Грозовой Дракон, со свистом рассекая воздух, отбил их и тут же рванулся вперед, длинным колющим ударом едва-едва не дотянувшись до шеи противника. Разбойник даже не вздрогнул; он быстро провел несколько финтов, готовясь начать новую атаку.
    В это мгновение раздался лязг железа. Из-за поворота вылетели всадники, человек двадцать, и взяли четверку в кольцо. Они были при полном вооружении — луки, мечи, копья.
    — Что здесь происходит? — крикнул предводитель отряда. По короткой кольчуге и островерхому шлему судья узнал в нем начальника армейской конной стражи. Но раздосадованный тем, что его первый настоящий поединок прервали, Ди отвечал отрывисто и резко:
    — Я Ди Жень-чжи, недавно назначенный судьей в Пенлей. А эти трое — мои помощники. Мы проделали долгий путь верхом, вот и устроили дружеское состязание, чтобы размять затекшие ноги.
    Начальник стражи с сомнением оглядел их.
    — Вынужден побеспокоить вас — потрудитесь предъявить ваши бумаги, судья, — сказал он, несколько понизив голос.
    Судья Ди вытянул из башмака пакет и подал капитану. Тот быстро проглядел документы, лежавшие в пакете, затем вернул их судье и отдал честь.
    — Сожалею, что побеспокоил вас, господин, — молвил он учтиво. — Мы получили донесение, что где-то в этих местах орудует шайка разбойников, так что я обязан быть настороже. Счастливого пути!
    Резко прозвучала команда, и отряд ускакал прочь.
    Едва они исчезли из виду, как судья поднял свой меч.
    — Итак, продолжим! — сказал он и сделал выпад, нацеленный в грудь противника. Тот отбил удар, затем, опустив клинок, бросил его в ножны.
    — Езжайте к месту вашего назначения, судья, — прохрипел он. — Я рад, что в нашей Империи еще не перевелись должностные лица, подобные вам.
    Он дал знак товарищу. Они вскочили на своих лошадей. Судья Ди передал драгоценный меч Хуну и стал одеваться.
    — Беру свои слова назад, — жестко проговорил он. — Вы настоящие разбойники. Но если не бросите это ремесло, угодите в конце концов на виселицу, как обыкновенные воры. Чем бы вас ни обидели, забудьте обиды. Есть свежие новости с Севера: начинается серьезная война с варварами. Нашей армии нужны такие люди, как вы.
    Лучник метнул на него острый взгляд.
    — А вот вам, судья, мой совет, — отвечал он спокойно, — коль не будете держать свой меч при себе, вас опять застанут врасплох.
    Он повернул лошадь, и оба всадника исчезли в лесу.
    Судья Ди отобрал меч у Хуна и пристроил у себя за спиной, а старик удовлетворенно вздохнул.
    — Вы преподали им хороший урок, господин. Кто они такие, эти двое?
    — Обыкновенные люди, — отвечал судья, — чем-то, по их мнению — или вправду — обиженные и решившие поставить себя вне закона. Однако их правила чести позволяют им грабить только должностных лиц и богачей; они же нередко помогают людям в беде и славятся своей храбростью и учтивостью. Сами себя они именуют «лесными братьями». Что и говорить, Хун, это была замечательная схватка, но мы потеряли слишком много времени. Надо поспешать.
    До Иенчу они добрались, когда уже смеркалось, и привратная стража направила их в большую гостиницу для проезжих чиновников в самом центре города. Судья Ди занял комнату на втором этаже и приказал служителю принести еды какая получше — после долгой дороги у него разгулялся аппетит.
    Они покончили с едой, Хун наполнил пиалу хозяина горячим чаем, судья Ди, севши подле окна, стал созерцать сверху гостиничный двор, по которому туда-сюда сновали воины и слуги. Свет факелов вспыхивал на железных шлемах и латах.
    Вдруг в дверь постучали. Обернувшись, судья увидел двух рослых людей, входящих в комнату.
    — Всевластное Небо! — вскричал он в изумлении. — Да ведь это наши «лесные братья»!
    Те неловко поклонились. На них были те же залатанные дорожные кофты, зато на головах красовались охотничьи шляпы. Старший, тот, что напал первым, проговорил:
    — Господин, нынче в полдень на дороге вы объявили начальнику стражи, что мы ваши помощники. Я обсудил это с моим товарищем, и мы сошлись на том, что не годится нам делать из вас, господин, лжеца. Ведь как-никак вы судья. Коли примете нас к себе, служить будем верно.
    Судья поднял брови. Второй пришелец поспешно добавил:
    — Мы ничего не понимаем в судейских делах, господин, зато умеем повиноваться приказам и можем оказаться полезны вам в какой-нибудь грубой работе.
    — Садитесь. Я хочу выслушать ваши истории.
    Оба уселись на скамеечки для ног. Первый, положив огромные кулаки на колени, прочистил горло и начал:
    — Меня зовут Ма Жун, родом я из провинции Киансу. У моего отца была грузовая джонка, а я ходил при нем в помощниках. Но как был я парень сильный и не дурак подраться, отец отдал меня знаменитому мастеру кулачного боя, чтобы тот, кроме всего прочего, обучил меня чтению и письму и я имел бы право на офицерский чин в армии. Потом отец вдруг помер. А как по нему осталась уйма долгов, мне пришлось продать нашу посудину и наняться телохранителем к местному чиновнику. Скоро я понял, что чиновник этот — злодей и мздоимец. Случилось так, что он ради денег решил обдурить одну вдову — под пыткой выбить из нее ложные показания, а я с ним повздорил, и он хотел меня ударить. Тут я его и уложил. А потом, спасая свою жизнь, ушел в леса. Но, клянусь памятью моего покойного отца, не было такого, чтоб я убил человека или ограбил хоть кого-нибудь из тех, кто не мог бы восполнить отобранного. И мой побратим тоже — можете поверить мне на слово. Вот и все!
    Судья Ди кивнул, затем вопросительно глянул на второго, у которого были точеные черты лица, прямой нос, тонкие губы. Тот, пригладив пальцем маленькие усики, сказал:
    — Зовите меня Цзяо Дай, потому что мое настоящее родовое имя слишком знатно, слишком известно в некоторой части Империи. Однажды некое высокопоставленное лицо послало многих моих товарищей, за которых я был в ответе, на верную смерть. Мерзавец скрылся, а власти, которым я сообщил о его преступлении, отказались принять какие-либо меры. Тогда я стал разбойником и странствую по всей нашей империи в надежде, что в один прекрасный день найду преступника и покараю. Я никогда не грабил бедных, и мой меч не запятнан невинной кровью. Я готов служить вам, но с одним условием, а именно: вы позволите мне подать в отставку, как только я найду того мерзавца. Ибо я поклялся душами моих погибших товарищей, что отсеку ему голову и брошу на съеденье собакам.
    Судья внимательно разглядывал двух мужчин, сидящих перед ним, и медленно поглаживал свои бакенбарды. Прошло некоторое время, прежде чем он ответил:
    — Я принимаю ваше предложенье, включая условие, поставленное Цзяо Даем. Но при этом, хотя я вполне понимаю, что его долг — найти того человека, я все же, с его позволения, прежде предприму попытку возместить причиненное зло законными средствами. Вы можете идти со мной в Пенлей, а уж там я решу, нужны ли мне ваши услуги. Если нет, я сообщу вам об этом; вы же обещайте, что в таком случае немедленно завербуетесь в нашу Северную Армию. У меня так: либо все — либо ничего.
    Лицо Цзяо Дая посветлело. Он воскликнул:
    — «Либо все, либо ничего» — вот наш девиз!
    Он стал на колени перед судьей и трижды коснулся лбом пола. Его друг последовал этому примеру.
    Когда Ма Жун и Цзяо Дай поднялись, судья Ди продолжил:
    — Это Хун Лян, мой доверенный человек, от него у меня нет секретов. Вам предстоит работать заодно и вместе с ним. Пенлей — мое первое назначение; я не знаю, как там устроено судопроизводство. Но, надо полагать, писари, приставы, стражники и прочие служащие управы там, как обычно, набраны из местных. Я слышал, что в Пенлее случаются подозрительные вещи, и одному только Небу известно, насколько судейские причастны к этому. Мне нужны свои люди, которым я мог бы доверять. Вы трое будете моими ушами и глазами. Вели прислужнику принести кувшин вина, Хун!
    Когда чарки были наполнены, судья Ди поднял тост за них троих, они же в свою очередь почтительно выпили за его здоровье и преуспеяние.
    На следующее утро, когда судья сошел вниз, Хун Лян и оба новых помощника уже поджидали его на дворе. Ма Жун и Цзяо Дай явно успели побывать в одежной лавке: теперь на них были опрятные коричневые халаты с черными поясами; маленькие черные шапочки завершали общепринятый наряд судейских служащих.
    — Небо облачно, господин, — молвил Хун. — Боюсь, дождь будет.
    — Я приторочил к седлам соломенные шляпы, — сказал Ма Жун. — Уж как-нибудь до Пенлея они не размокнут.
    Четверо сели на лошадей и выехали из города через восточные ворота. Какое-то время продвигались по дороге, запруженной пешеходами и повозками; затем народу стало заметно меньше. А дальше, когда они въехали в безлюдный гористый край, им навстречу попался всего лишь один верховой с двумя лошадьми в поводу. Глянув на них, Ма Жун заметил:
    — Отличная конятина! Особенно вон та, со звездочкой.
    — А вон тот короб парень зря приторочил к седлу, — добавил Цзяо Дай. — Это грозит неприятностями!
    — Почему? — спросил Хун.
    — Потому что в этих краях, — объяснил Цзяо Дай, — сборщики арендной платы перевозят собранные деньги в красных кожаных коробах. Разумные люди прячут их в седельные сумы.
    — Этот малый, кажется, чересчур спешит, — небрежно бросил судья Ди.
    К полудню они добрались до последнего на их пути горного перевала. Дождь лил как из ведра. Укрывшись под высоким деревом, одиноко росшим на плоском уступе рядом с дорогой, они с высоты обозревали плодородный зеленый полуостров — землю Пенлея.
    Там же на уступе они наскоро пополдничали тем, что припасли в дорогу. Во время трапезы Ма Жун со смаком потчевал их рассказами о своих шашнях с деревенскими девицами. Судью Ди совершенно не интересовали подобные непристойные байки, но и ему пришлось признать, что сами по себе они довольно забавны и что Ма Жун наделен весьма язвительным остроумием. Однако, едва тот приступил к очередной истории, судья прервал его:
    — Мне сказали, что в здешних местах водятся тигры. Я же полагал, что эти звери предпочитают края не столь сырые.
    Цзяо Дай, дотоле молчавший, откликнулся:
    — Трудно сказать. Как правило, тигры держатся выше, в горных лесах, но коль скоро отведали человечины, могут спуститься и на равнины. Можно устроить недурную охоту!
    — А что здесь говорят о тиграх-оборотнях? — спросил судья.
    Ма Жун испуганно оглянулся на темную чащу у них за спиной и коротко ответил:
    — Ничего не слышал об этом!
    — Не позволит ли господин взглянуть на его меч? — вдруг молвил Цзяо Дай. — Мне думается, это великолепный стародавний клинок.
    Вручив ему меч, судья сказал:
    — Имя ему — Грозовой Дракон.
    — Тот самый, знаменитый Грозовой Дракон? — восторженно вскричал Цзяо. — Клинок, о котором всякий мечник в Империи упоминает с благоговением? Древнейшее и прекраснейшее оружие, выкованное триста лет назад Трехпалым, лучшим из оружейных мастеров, живших на земле!
    — Так гласит предание, — подтвердил судья Ди. — Восемь раз Трехпалый пытался выковать его, восемь раз он терпел неудачу. Тогда он поклялся принести в жертву речному богу свою любимую молодую жену, коль скоро преуспеет в этом деле. На девятый раз он сотворил сей меч и немедля зарубил им свою жену на речном берегу. Тут же началась великая буря, и Трехпалый пал, сраженный ударом молнии. Его тело и тело его жены унесли ревущие волны. Этот меч уже двести лет принадлежит моей семье, переходя от отца к старшему сыну.
    Цзяо Дай, прикрыв лицо шейным платком, чтобы не осквернить клинок своим дыханием, вытянул его из ножен. Почтительно держа меч на ладонях, он восхищался темно-зеленым блеском острия тоньше волоса, на котором не было ни единой щербинки. Его глаза озарились нездешним светом, и он произнес:
    — Коль суждена мне смерть от меча, молю об одном — пусть моей кровью омоется именно это лезвие!
    С глубоким поклоном он вернул меч судье Ди.
    Дождь перешел в морось. Они вновь сели на лошадей и двинулись вниз по склону.
    Там, на равнине, у обочины дороги их встретил каменный пест — пограничный знак уезда Пенлей. Туман висел над раскисшей землей, но судье этот пейзаж показался прекрасным. Теперь это была его земля.
    Они погнали лошадей. Вечерело. Из тумана мало-помалу вырисовалась городская стена — Пенлей.

Глава третья
Очевидец рассказывает о том, как было обнаружено тело; судья встречает привидение в пустом доме

    Когда всадники приблизились к западным воротам, Цзяо Дай обратил их внимание на городскую стену — слишком уж она показалась ему низкой, а привратная сторожка в два этажа — слишком уж хлипкой.
    — Судя по карте, которую я видел, — пояснил судья Ди, — город защищен самой природой. Он расположен в трех милях от устья реки, там, где в нее впадет полноводный приток. В самом же устье стоит большой форт с сильным гарнизоном, который досматривает все приходящие и уходящие суда, и благодаря этому совсем недавно, во время войны с Кореей, вражеским военным джонкам не удалось войти в реку. К северу берега обрывистые, скалистые, на юге — сплошные болота. Вот почему Пенлей, имеющий единственную приличную гавань в округе, стал средоточьем нашей торговли с Кореей и Японией.
    — В столице я слышал, — добавил Хун, — будто здесь осело немало корейцев. Их особенно много среди моряков, корабельных мастеров и буддийских монахов. Живут они в своем квартале, за протокой, восточней города, и там же неподалеку стоит знаменитый буддийский храм, очень древний.
    — Вот где ты сможешь подцепить кореяночку! — бросил Цзяо Дай Ма Жуну.
    — Ну, а ты в том храме задешево получишь искупление грехов!
    Два вооруженных стражника распахнули ворота. Всадники проехали вдоль по запруженной людьми торговой улице и уперлись в высокую ограду управы. Двигаясь вдоль ограды, они добрались до главных, южных ворот, где на скамье под огромным бронзовым гонгом восседали несколько стражников.
    Стражи, вскочив на ноги, бодро приветствовали судью. Однако Хун заметил, как они исподтишка обменялись многозначительными взглядами.
    Пристав сопроводил прибывших в глубь двора, где четверо служителей деловито махали метлами под присмотром сухощавого старца с короткой серой бородкой.
    Старец поспешил им навстречу и, заикаясь от волнения, представился старшим стряпчим Таном, временным управляющим.
    — Ваш покорный слуга, — добавил он с дрожью в голосе, — чрезвычайно сожалеет, что о прибытии вашей чести не было сообщено заранее. Это не дало возможности подготовиться к встрече, праздничной трапезе и…
    Судья Ди прервал его:
    — Я полагал, что с пограничной заставы пошлют нарочного. Должно быть, произошла какая-то ошибка. Но коль скоро я уже здесь, будет лучше, если вы покажете мне управу.
    Сначала Тан повел их в просторный зал суда. Пол, выложенный каменными плитами, был чисто выметен, а высокий судейский стол на помосте в глубине зала покрыт светло-красной парчой. Всю стену позади судейского места закрывал занавес из бледно-фиолетового шелка. На нем, как и положено, сиял вышитый толстой золотой нитью огромный единорог — символ проницательности.
    Пройдя в дверь, скрытую за занавесом, они пересекли узкий коридор и оказались в кабинете судьи. Это помещение содержалось с не меньшим тщанием: на лакированном письменном столе ни пятнышка пыли, оштукатуренные стены свежевыбелены, широкая лежанка у дальней стены покрыта великолепной темно-зеленой парчой. Мельком оглядев помещение архива, примыкающее к кабинету, судья Ди вышел на второй двор, расположенный перед залом для приемов. Старик стряпчий все с той же дрожью в голосе уведомил, что залом для приемов не пользовались со времени отъезда следователя, а посему, весьма возможно, какой-нибудь стул или стол окажутся не на должном месте. Судья с любопытством смотрел на неуклюжую сутулую фигуру: этот человек, казалось, пребывал в чрезвычайном смятении.
    — Вы соблюли все наилучшим образом, — утешил он его.
    Тан низко поклонился и сказал, запинаясь:
    — Ваш покорный слуга служит в управе уже четыре десятка лет, ваша честь, а начинал сызмала в должности мальчика на побегушках. Вот почему я полагаю, что все должно пребывать в надлежащем порядке. И в нашей управе всегда так было. Ужасно, что ныне, после стольких лет…
    Голос его прервался. Он поспешно растворил дверь зала для приемов.
    Все стали вокруг высокого, украшенного искусной резьбой стола в середине зала. Тан почтительно вручил судье большую квадратную печать управы. Тот сравнил ее рисунок с оттиском в учетной книге, после чего начертал свою подпись в расписке о получении. С этого момента он официально принял на себя власть над уездом Пенлей.
    Огладив бороду, он объявил:
    — Убийство судьи важнее всех обыденных дел. В должное время я приму знатных людей уезда и исполню прочие формальности. А сегодня я не желаю видеть никого из уездных чиновников, кроме служащих управы и четырех квартальных.
    — Их пять, ваша честь, — поправил Тан. — Пятый — начальник корейского квартала.
    — Он китаец?
    — Никак нет, ваша честь, но по-китайски говорит чисто. — Тан кашлянул, прикрыв рот рукой, и робко продолжил: — Боюсь, ваша честь, с этим у нас дела обстоят несколько необычно, но начальник городской стражи так решил, что корейский квартал на восточном берегу должен обладать некоторой самостоятельностью. Кореец отвечает за соблюдение порядка в своем квартале, а наши стражники могут войти туда только по его просьбе.
    — Действительно, необычно, — пробормотал судья. — На днях я займусь этим. А пока что велите всем служащим собраться в зале суда. Я тем временем загляну в мои личные покои и приведу себя в порядок.
    Тан явно забеспокоился. Помявшись, он сказал:
    — Покои вашей чести находятся в превосходном состоянии; прошлым летом ваш предшественник велел их заново выкрасить. Однако его имущество — все его вещи как были упакованы, так, к сожалению, и лежат там. А от его брата, единственного его родственника, нет никаких вестей. Я даже не знаю, куда все это отослать. Их превосходительство Ван были вдовцом и наняли слуг из местных, и те разъехались сразу после того, как он… скончался.
    — Где же в таком случае жил следователь, покуда был здесь? — удивился судья.
    — Их превосходительство спали на лежанке в кабинете, ваша честь, — сокрушенно ответил Тан. — И туда же слуги приносили ему еду. Я глубоко сожалею, все это — вопиющий непорядок, но поскольку брат судьи не отвечает на мои письма, я… Это действительно ужасно и…
    — Это не имеет никакого значения, — объявил судья Ди. — Я не намерен посылать за семьей и слугами, пока не раскрою убийство. Сейчас я пойду в кабинет и переоденусь, а вы покажете моим помощникам их жилье.
    — Они будут жить там, напротив управы, ваша честь, — зачастил Тан. — Прекрасная гостиница. Я сам с женой живу в ней и могу поручиться, ваша честь, вашим помощникам будет…
    — Это тоже вопиющий непорядок, — сурово оборвал судья. — Почему вы живете не в управе? После стольких лет службы вам должны быть известны правила!
    — Я занимаю второй этаж дома позади зала для приемов, ваша честь, — поспешно объяснил Тан. — Однако там крыша требует ремонта, и я подумал, что никто, наверное, не станет возражать, если я перееду… разумеется, на время…
    — Пусть так! — бросил судья Ди. — Но я требую, чтобы мои помощники жили в самой управе. Вы устроите их в караульном помещении.
    Тан, низко поклонившись, удалился вместе с Ма Жуном и Цзяо Даем. Хун же последовал в кабинет за судьей, чтобы помочь тому переодеться в парадное платье и заварить чай. Утирая лицо свежим полотенцем, судья спросил:
    — Как ты полагаешь, Хун, отчего этот старикан разволновался?
    — Похоже, он из ретивых служак, — отвечал старый слуга. — Думаю, наш неожиданный приезд выбил его из колеи.
    — А у меня есть большое подозрение, — задумчиво протянул судья Ди, — что он чего-то очень боится здесь, в управе. Вот почему он перебрался в гостиницу. Ладно, это мы выясним в свое время!
    Явился Тан и сообщил, что все собрались. Судья Ди сменил домашнюю шапочку на черный с крылышками головной убор судьи и, сопровождаемый Хуном и Таном, направился в зал суда.
    Он сел на свое место за судейским столом и жестом указал Ма Жуну и Цзяо Даю стать позади его кресла.
    Сперва судья Ди произнес несколько приличествующих моменту слов, затем Тан представил ему одного за другим сорок человек, стоявших коленопреклоненно на каменном полу. Судья отметил, что синяя одежда на служащих опрятна, кожаные доспехи и железные шлемы стражников и приставов начищены до блеска. В целом они показались ему неплохими ребятами. Не по душе пришлось только жесткое лицо старшего пристава, но судья тут же напомнил себе, что таковыми редко становятся люди приятные и за ними нужен глаз да глаз. Судебный врач, доктор Шен, оказался почтенным старцем с умным лицом. Тан шепнул судье на ухо, что Шен лучший врач во всем уезде и нрава весьма благопристойного.
    По завершении церемонии судья объявил, что Хун Лян отныне назначается старшиной суда и ему поручаются вести все обыденные дела уездной канцелярии, а Ма Жун и Цзяо Дай будут надзирать над приставами и стражей, они же отвечают за дисциплину, а также за караульные и тюремные помещения.
    Вернувшись в свой кабинет, судья Ди приказал подручным осмотреть караульню и тюрьму.
    — После чего, — добавил он, — проведите-ка учения с приставами и стражами — познакомитесь с ними поближе и поймете, чего они стоят. Затем пройдитесь по городу, понюхайте, чем там пахнет. Жаль, сам я с вами не могу пойти — весь этот вечер буду занят выяснением обстоятельств убийства. Ночью, как возвратитесь, доложите.
    Подручные ушли, и тут же явился Тан в сопровождении слуги с двумя подсвечниками. Судья Ди указал стряпчему на свободный табурет по другую сторону стола, где уже сидел Хун. Слуга поставил свечи и бесшумно удалился.
    — Между прочим, — обратился судья к Тану, — я заметил, что старший делопроизводитель, которого, судя по ведомости, зовут Фан Чун, отсутствовал на церемонии. Он что, болен?
    Тан хлопнул себя по лбу.
    — Я собирался доложить вам, ваша честь, — проговорил он, запинаясь. — Я очень беспокоюсь за Фан Чуна. В начале этого месяца он взял положенный ему ежегодный отпуск и уехал в окружной город Пьенфу. Вернуться к своим обязанностям он должен был вчера утром. Когда же его не оказалось на месте, я послал пристава на подворье, принадлежащее Фану, — это небольшая усадьба к западу от города. Так вот, его арендатор сказал, что Фан со своим слугой прибыл туда вечером и уехал в полдень. Это меня очень беспокоит. Фан — превосходный человек, хороший чиновник, очень обязательный. Не понимаю, что могло случиться такого, чтобы он…
    — Может быть, его сожрал тигр? — потерял терпение судья Ди.
    — Нет, ваша честь! — вскричал Тан. — Нет, только не это! — Лицо его сразу посерело; пламя свечей отразилось в испуганных широко распахнутых глазах.
    — Не надо так нервничать, старче! — с раздражением продолжил судья. — Я понимаю, вы расстроены убийством вашего прежнего начальника, но с тех пор прошло уже две недели. Чего же вы боитесь теперь?
    Тан вытер пот со лба.
    — Прошу прощения, ваша честь, — пробормотал он. — На прошлой неделе в лесу нашли крестьянина с перегрызенным горлом. Он был страшно изувечен. Должно быть, тигром-людоедом. Я совсем потерял сон, ваша честь. Нижайше прошу простить меня и…
    — Ничего, — сказал судья Ди, — мои подручные — опытные охотники; на днях я пошлю их, и они прикончат этого зверя. А теперь мне бы горячего чая, и перейдем к делу.
    Тан наполнил пиалу, судья жадно отпил несколько глотков и вновь откинулся на спинку кресла.
    — Мне нужно, чтобы вы рассказали во всех подробностях, как было обнаружено тело убитого.
    Потеребив бородку, Тан робко начал:
    — Предшественник вашей чести был господином весьма обходительным и образованным. Может быть, иногда он бывал несколько легкомыслен, а также капризен по мелочам, но всегда очень, очень тщателен во всех действительно важных делах, да-да, очень тщателен. Ему было лет пятьдесят, и у него был длинный и разнообразный послужной список. Он был хороший чиновник, ваша честь.
    — Были у него враги в Пенлее?
    — Никаких врагов, ваша честь! — воскликнул Тан. — За его проницательность и справедливость его все уважали. Можно сказать, ваша честь, его любил весь уезд, да-да, весь уезд.
    Судья кивнул, и старик продолжил:
    — Случилось это две недели тому назад. Перед самым началом утреннего заседания ко мне в зале суда подошел его управляющий и сообщил, что его хозяин не ночевал в своей спальне и что дверь библиотеки заперта изнутри. Судья имел обыкновение до поздней ночи засиживаться за чтеньем и письмом в своей библиотеке — это я знал, вот и подумал, что он заснул за книгой. Поэтому я осмелился достаточно настойчиво стучать в дверь. А оттуда — ни звука. Тут я испугался, не хватил ли судью удар, позвал старшего пристава, и мы взломали дверь.
    Тан сглотнул; губы его скривились. Помолчав, он продолжил:
    — Судья Ван лежал навзничь на полу возле жаровни, и глаза его смотрели в потолок. Правая рука откинута, а рядом с ней, на циновке, — пиала. Я ощупал тело — оно было твердое и холодное. Я немедленно вызвал судебного врача, и тот заявил, что судья умер примерно в полночь. Он взял пробу чая, остававшегося в заварном чайнике, и…
    — Где стоял этот чайник? — прервал его судья Ди.
    — На поставце, в левом углу, ваша честь, — ответил Тан, — рядом с медной чайной жаровней. Заварной чайник был почти полон. Доктор Шен напоил этим чаем собаку, и та сразу сдохла. Тогда он разогрел чай и по запаху определил яд. Но проверить воду в сосуде, стоявшем на жаровне, оказалось невозможно — она вся выкипела.
    — Кто обычно приносил воду для чая?
    — Сам судья, — не задумываясь ответил Тан. И, заметив удивленно поднятые брови судьи Ди, тут же пояснил: — Он был страстным приверженцем чайной церемонии, ваша честь, и особенно внимателен ко всем мелочам. Он всегда сам брал воду из родника в своем саду и сам кипятил ее на жаровне в своей библиотеке. Его заварной чайник, и пиалы, и чайница — весьма ценные старинные вещи. Он запирал их в поставце под жаровней. По моему указанию врач исследовал и заварку, найденную в чайнице, однако в ней не обнаружилось никакого яда.
    — Что вы сделали после этого? — спросил судья Ди.
    — Я сразу же послал нарочного в округ, в Пьенфу, а тело положил во временный гроб и оставил его в доме судьи, в приемной. Потом я опечатал библиотеку. На третий день прибыли его превосходительство судебный следователь из столицы. Они приказали начальнику гарнизона выделить в их распоряжение шестерых тайных сыщиков из армейской стражи и провели подробнейшее расследование. Их превосходительство допросили всех служащих и…
    — Это мне известно, — нетерпеливо перебил судья Ди. — Я читал его донесение. Было точно установлено, что ни у кого не было ни малейшей возможности отравить чай и что никто не входил в библиотеку после того, как судья удалился туда. Помните ли вы точно, когда уехал следователь?
    — Утром четвертого дня, — медленно проговорил Тан, — их превосходительство вызвали меня и приказали отправить гроб с телом в Храм Белого Облака, что за восточными воротами, и ждать решения брата покойного относительно окончательного места захоронения. Затем они отослали сыщиков назад, в форт, сообщили мне, что забирают все личные бумаги судьи с собой, и отбыли. — Тан явно был не в своей тарелке. С тревогой глянув на судью, он добавил: — Я полагаю, их превосходительство объяснили вашей чести причину своего столь внезапного отъезда?
    — Он сказал, — на ходу сочинил судья Ди, — что следствие достигло той стадии, на которой его лучше передать новому судье.
    Тан, казалось, вздохнул свободней. Он спросил:
    — Надеюсь, их превосходительство пребывают в добром здравии?
    — Он уже отбыл на юг, к новому месту назначения, — ответил судья и встал. — Я пойду загляну в библиотеку. А вы тем временем со старшиной Хуном подготовьте дела, назначенные на завтрашнее утреннее слушание.
    Взяв один из подсвечников, судья вышел.
    Дом судьи стоял в глубине небольшого сада позади зала для приемов. Дверь его была приоткрыта. Дождь прекратился, но туман лежал пластами среди деревьев и на искусно устроенных цветочных грядках. Судья Ди толкнул незапертую дверь и вошел в пустой дом.
    Из плана, приложенного к донесению, он знал, что библиотека расположена в конце главного коридора, и без труда нашел этот коридор. Идя по нему, он обнаружил два боковых прохода, но круг тусклого света был слишком мал, чтобы разглядеть, куда они ведут. И тут судья застыл на месте. Свет выхватил из мрака тощую человеческую фигуру, появившуюся из бокового прохода прямо перед судьей, так близко, что они едва не столкнулись.
    Человек молчал, уставясь на судью странным, отсутствующим взглядом. Его довольно правильное лицо было обезображено родимым пятном на левой щеке, величиной с медную монету. Судью поразило, что на человеке не было головного убора — взлохмаченные седые волосы торчали во все стороны. Он отчетливо видел серый домашний халат с черным поясом.
    Судья Ди даже не успел раскрыть рта, чтобы спросить, кто он такой, как человек столь же внезапно и бесшумно исчез в темном проходе. Судья быстро поднял свечу, но от резкого движения она погасла. Все погрузилось во тьму.
    — Эй ты, вернись! — крикнул он. Отозвалось только эхо. Он подождал немного. В пустом доме стояла полная тишина. — Наглый мошенник! — сердито пробормотал судья Ди и, двигаясь на ощупь вдоль стены, вернулся в сад, а затем и в свой кабинет.
    Тан со старшиной Хуном сидели, склонившись над бумагами.
    — Я хочу, чтобы вы раз и навсегда зарубили себе на носу, — набросился разъяренный судья на Тана, — никто, ни единый служащий управы, не должен появляться здесь неодетым, будь то ночью или в неслужебное время. Сейчас я натолкнулся на человека в домашнем платье да еще и без головного убора! И этот обнаглевший мужлан даже не потрудился ответить мне, когда я его окликнул. Идите и найдите его. Уж я с ним поговорю!
    Тан задрожал всем телом; он пялился на судью в подобострастном ужасе. Судье вдруг стало жаль стряпчего — в конце концов, человек старается изо всех сил. И он продолжил голосом более спокойным:
    — Ладно, такие промахи время от времени случаются. Кто это? Надо полагать, ночной сторож?
    Тан испуганно стрельнул глазами на дверь, распахнутую судьей. Он едва ворочал языком:
    — Он… он был в сером халате?
    — Да, — ответил судья.
    — И у него родинка на левой щеке?
    — Да, — ответил судья, теряя терпенье. — И хватит трястись, старче! Говорите, кто он?
    Тан опустил голову и произнес голосом совершенно бесцветным:
    — Это — мертвый судья, ваша честь.
    Где-то с грохотом захлопнулась дверь.

Глава четвертая
Судья Ди обследует место происшествия; он размышляет о тайне медной жаровни

    — Что это за дверь? — рявкнул судья Ди.
    — Мне кажется, — отвечал Тан прерывающимся голосом, — да, наверное, это парадная дверь дома судьи, ваша честь. Она плохо закрывается.
    — Завтра же починить! — грянул приказ, и наступило зловещее молчание. Судья застыл, медленно поглаживая бакенбарды, ему вспомнился странный, отсутствующий взгляд призрака и как быстро и бесшумно тот исчез.
    Затем, обойдя стол, судья уселся в свое кресло. Хун молча взирал на него, и в вытаращенных глазах старшины тлел ужас.
    Усилием воли судья Ди взял себя в руки. Вглядевшись в посеревшее лицо стряпчего, он спросил:
    — Вы тоже видели это привидение?
    Тан кивнул.
    — Третьего дня, ваша честь. В этом самом кабинете. Поздно вечером я зашел сюда, чтобы взять нужный документ, и оно стояло там, по ту сторону стола, спиной ко мне.
    — Дальше! — прозвучал напряженный голос судьи.
    — Я закричал, ваша честь, и выронил свечу. Потом выбежал прочь и позвал стражу. Когда мы вернулись, комната оказалась пуста. — Тан провел рукой по глазам, затем добавил: — Выглядел он точно так же, как в то утро, в библиотеке, когда мы нашли его. Тогда на нем был серый домашний халат с черным поясом. А шапка слетела у него с головы, когда он упал… на пол… мертвый.
    Поскольку судья Ди и старшина Хун промолчали, Тан продолжил:
    — Следователь наверняка тоже видел его, да-да, я в этом совершенно уверен! Иначе он не выглядел бы так скверно в утро отъезда и не уехал бы столь внезапно.
    Судья теребил усы. Некоторое время спустя он произнес задумчиво:
    — Глупо отрицать существование сверхъестественных явлений. Не следует забывать, что наш учитель Конфуций отвечал весьма уклончиво, когда ученики спрашивали его о подобных вещах. Я же склонен искать прежде всего рациональное объяснение.
    Хун медленно покачал головой.
    — Такового нет, ваша честь. Единственное объяснение — убитый судья не может обрести покой, потому что его смерть еще не отомщена. Его тело лежит в храме у буддистов, а они говорят, что мертвый очень даже просто может объявить-ся среди живых вблизи собственного трупа, если только разложение не зашло слишком далеко.
    Судья Ди рывком поднялся.
    — Это надо хорошенько обдумать, — сказал он. — Я сейчас же вернусь в дом судьи и обследую библиотеку.
    — Это опасно, господин! Вы опять встретите привидение! — вскричал ошеломленный Хун.
    — Ну и что из того? — Судья Ди пожал плечами. — Покойник желает, чтобы его смерть была отомщена. Он должен понимать, что я желаю того же самого. С какой же стати ему вредить мне? Когда вы закончите здесь, старшина, приходите ко мне. Встретимся в библиотеке. Можете, если хотите, прихватить двух стражников с фонарями.
    Не обращая внимания на протесты, судья Ди покинул кабинет.
    На сей раз он сначала направился в зал суда и прихватил оттуда большой фонарь из промасленной бумаги. Вновь оказавшись в коридоре пустого дома, он зашел в тот боковой проход, где исчезло привидение. По обе стороны обнаружились двери. Открыв правую, он увидел просторную комнату, всю заваленную большими и маленькими коробами и тюками. Поставив фонарь на пол, судья Ди ощупал тюки, осмотрел завалы из коробок. Нелепая тень шевельнулась в углу. Он вздрогнул. И тут же понял, что это — его собственная тень. В комнате не было ничего, кроме вещей покойного судьи.
    Покачав головой, судья пошел в комнату напротив. И там было пусто, если не считать какой-то мебели, укрытой соломенными циновками.
    Заканчивался проход массивной дверью, плотно закрытой и запертой. В глубокой задумчивости судья вернулся в коридор.
    Дверь в конце его, искусно украшенная резными облаками и драконами, была обезображена несколькими досками, приколоченными в верхней ее части, в том месте, где приставы выломали филенку.
    Судья сорвал полоску бумаги с печатью управы и открыл дверь. Высоко подняв фонарь, он оглядел маленькую квадратную комнату, просто, но изящно обставленную. Слева — высокое, узкое окно; прямо под окном — тяжелый эбонитовый поставец, увенчанный большой медной жаровней. На жаровне — круглый оловянный сосуд для кипячения воды. Рядом с жаровней судья увидел маленький заварной чайник тончайшего сине-белого фарфора. Остальная часть этой стены была полностью занята книжными полками; противоположная стена — также. В стене напротив входной двери имелось низкое и Широкое окно, затянутое идеально чистой бумагой. Перед окном стоял старинный палисандровый стол с тремя выдвижными ящиками и удобное кресло, тоже палисандровое и с красной атласной подушкой на сиденье. На столе не было ничего, кроме двух медных подсвечников.
    Войдя внутрь, судья обратил внимание на темное пятно на тростниковой циновке между чайным поставцом и столом. Скорее всего, оно осталось от чая, вылившегося из пиалы, когда судья упал навзничь. Да, наверно, покойный судья поставил воду на уголья и сел за стол. Услышав, что вода закипела, он подошел к жаровне и залил заварной чайник. Затем там же, у поставца, он наполнил свою пиалу и пригубил из нее. Яд подействовал мгновенно.
    Заметив ключ, торчащий в хитроумном замке, судья открыл поставец и с восторгом стал разглядывать набор утвари для чайной церемонии, занимавший две полки. На посуде ни пятнышка — несомненно, следователь и его помощники тщательно осмотрели все.
    Он подошел к столу. В ящиках пусто. Именно в них следователь нашел личные бумаги убитого. Судья тяжело вздохнул. Какая жалость, что он не видел комнаты сразу после того, как тело было обнаружено!
    Оборотившись к полкам, он лениво провел пальцем по верхнему обрезу книг. Они были покрыты толстым слоем пыли. Судья Ди удовлетворенно улыбнулся. Нашлось по крайней мере что-то, что не было еще изучено, — видимо, на книги следователь и его помощники не обратили внимания. Оглядев плотно уставленные полки, судья решил отложить это дело до прихода Хуна.
    Развернув кресло так, чтобы оно смотрело прямо на дверь, он устроился в нем, спрятал руки в широкие рукава и попытался представить себе человека, который мог бы пойти на это убийство. Ведь убийство должностного лица, имперского чиновника, — это преступление против государства, за которое по закону полагается смертная казнь, и при этом самая мучительная: что-нибудь вроде ужасной «медленной смерти», или четвертования заживо. Преступником должны были двигать по-настоящему серьезные мотивы. Но как ему удалось подсыпать яд в чай? Скорее всего, отравлена была вода в сосуде на жаровне, поскольку оставшийся чайный лист был проверен и отравы не содержал. Остается еще одно-единственное предположение, которое следует обдумать: убийца мог послать или сам вручить судье порцию чая, которой хватило бы только на одну заварку и которая была отравлена.
    Судья Ди снова вздохнул. Он вспомнил о привидении. Доселе он ни разу в жизни не сталкивался с подобным сверхъестественным явлением и не был полностью уверен, что таковым оно было на самом деле. Это мог бы быть какой-нибудь фокус. Но в таком случае он был разыгран и перед следователем, и перед Таном. Кто же осмелился изображать из себя призрака прямо в стенах управы? И зачем? А может быть, в конце концов подумал он, это и вправду был дух убитого судьи. Откинув голову на спинку кресла, судья прикрыл веки и попытался вызвать призрака, представив себе его лицо таким, каким он его видел. А вдруг мертвый подаст ему какой-нибудь знак, чтобы помочь в разрешенье этой загадки?
    Он быстро открыл глаза, но в комнате по-прежнему было тихо и пусто. Судья сидел некоторое время недвижно, без всякой цели созерцая красный лаковый потолок, пересеченный четырьмя тяжелыми балками. И заметил на потолке пятна пожухшей краски, а в углу над поставцом — пыльную паутину. Очевидно, чистота заботила покойного судью не так, как его старшего стряпчего.
    Наконец явился старшина Хун, а при нем два стражника с большими подсвечниками. Судья Ди приказал стражникам поставить свечи на стол и отпустил их.
    — Единственное, что нам досталось, старшина, — сказал он, — вот эти полки с книгами и свитками. Их здесь довольно много, но если ты будешь подносить их сразу по нескольку и забирать просмотренные, мы управимся достаточно быстро!
    Хун бодро кивнул и взял стопку книг с ближайшей полки. Пока он рукавом стирал с книг пыль, судья развернул кресло к столу и начал просматривать добычу, разложенную перед ним старшиной.
    Прошло не менее двух часов, прежде чем Хун вернул последнюю стопку книг на полку. Судья Ди откинулся в кресле и вынул из рукава складной веер. Энергично обмахиваясь, он сказал с довольной улыбкой:
    — Ну вот, Хун, теперь у меня есть довольно четкое представление об этом человеке. Я просмотрел книги его стихов: написаны изящно, но по содержанию мелковаты. В основном — любовные, по большей части — посвященные блудницам, известным в столице и в прочих местах, где служил судья Ван.
    — Вот и Тан, ваша честь, обиняками обмолвился, — вставил Хун, — судья, мол, был человеком не очень-то нравственным. Даже проституток не раз приглашал в свой дом, и они оставались тут на ночь.
    Судья Ди кивнул.
    — В той парчовой папке, которую ты подал мне пару минут назад, — сказал он, — не было ничего, кроме эротических рисунков. Кроме того, я обнаружил несколько трактатов о вине, о приемах виноделия в различных частях Империи, и поваренные книги. С другой стороны, он составил замечательное собрание великих поэтов древности, каждый том переплел и снабдил собственными заметками и примечаниями на полях — почти на каждой странице. То же самое можно сказать о его всеобъемлющей подборке трактатов по буддизму и учению даосов. Зато писания конфуцианских классиков остались в том же девственном состоянии, в каком были куплены! Далее: в его библиотеке, как я заметил, хорошо представлены науки — основные труды по медицине и алхимии, а также несколько редчайших древних трактатов о загадках, головоломках и всяческих хитроумных устройствах. Книги же по истории, государственной политике и управлению, а также по математике замечательны своим полным отсутствием.
    Поворотив кресло, судья продолжил:
    — Из всего этого я делаю вывод: судья Ван был поэт с обостренным чувством красоты, а также философ, глубоко интересовавшийся мистицизмом. И в то же время он был человек чувственный, немало приверженный всевозможным земным радостям, — сочетание, как я понимаю, не слишком редкое. Он был полностью лишен какого-либо тщеславия и предпочитал оставаться в должности судьи где-нибудь подальше от столицы, в тихом уезде, где он мог быть сам себе хозяином и жить, как ему хочется. Пенлей — уже девятое место, куда он был назначен судьей. А все потому, что у него, как я полагаю, не имелось ни малейшего желания продвинуться по службе! Но человек это был весьма образованный и любознательный! Его интерес к загадкам, головоломкам и хитроумным устройствам вкупе с многолетним опытом позволили ему стать неплохим судьей для здешних мест, хотя я вовсе не уверен, что он ревностно выполнял свои обязанности. Семейные узы были ему также безразличны. Поэтому после смерти первой и второй жены он больше не женился, довольствуясь мимолетными связями с блудницами и певичками. Он сам достаточно точно определил свой образ жизни в названии, которым наградил свою библиотеку. — Судья Ди веером указал на пластину с иероглифами, помещенную над дверью.
    Хун не смог удержать улыбки, прочитав: «Келья Перекати-Поле».
    — Однако, — продолжил судья, — я кое-что обнаружил, и это кое-что никак не сообразуется со всем прочим. — Взяв продолговатую записную книжку, отложенную в сторону, судья спросил: — Где ты нашел ее, Хун?
    — Она лежала за книгами вон там, на самой нижней полке, — показал старшина.
    — В эту записную книжку судья собственноручно записал длинные ряды дат и чисел, а далее следуют целые страницы сложнейших вычислений. И ни единого поясняющего слова. Однако господин Ван представляется мне не тем человеком, который стал бы заниматься всякой там цифирью. Полагаю, все денежные дела и расчеты он перепоручил стряпчему и служащим — или это не так?
    Старшина Хун кивнул утвердительно.
    — В нашем разговоре Тан намекал мне на это.
    Судья Ди, покачивая головой, перелистал записную книжку и задумчиво проговорил:
    — На эти вычисления потрачено огромное количество труда и времени — всякая, даже малейшая, ошибка вычеркнута самым тщательным образом и исправлена, ну и так далее. Единственный ключ — даты, самая ранняя — день в день двухмесячной давности.
    Он встал и спрятал записную книжку в рукав.
    — В любом случае, — сказал он, — я изучу это на досуге, хотя, разумеется, нет никакой уверенности, что эти записи касаются дел, связанных с его убийством. Однако несообразностям всегда следует уделять особое внимание. Так или иначе, теперь мы имеем довольно точный образ жертвы, а это, согласно руководствам по сыскному делу, первый шаг к обнаружению убийцы.

Глава пятая
Два молодца бесплатно ужинают в харчевне; странные события они наблюдают на набережной

    — Первым делом, — сказал Ма Жун, когда они с Цзяо Даем вышли из стен управы, — первым делом надо бы подкрепиться. После возни с этими ленивыми недоносками я просто помираю с голоду.
    — И от жажды! — добавил Цзяо Дай.
    Они вошли в первую попавшуюся харчевню против юго-западного угла управы. То было маленькое заведение с выспренней вывеской — «Сад Девяти Цветов». Их встретил разноголосый гомон — помещенье оказалось переполнено. С трудом они нашли свободное место в самой глубине подле высокого прилавка, позади которого некий однорукий человек помешивал лапшу в огромном чане.
    Усевшись, друзья стали разглядывать посетителей. В основном то были мелкие лавочники, забежавшие наскоро перекусить, чтобы успеть вернуться к вечернему наплыву покупателей. Они жадно поглощали лапшу, прерываясь лишь для того, чтобы передать по кругу оловянные кувшины с вином.
    Мимо пробегал прислужник с подносом, нагруженным мисками лапши. Цзяо Дай поймал его за рукав.
    — Четыре порции! И два больших кувшина! — приказал он.
    — Успеете! — рявкнул в ответ прислужник. — Не видите, что ли, я занят!
    Цзяо Дай разразился потоком колоритнейших проклятий. Однорукий за прилавком поднял голову, внимательно оглядел их, потом, бросив свой длинный бамбуковый черпак, двинулся к их столику. Его залитое потом лицо расплылось в широкой улыбке.
    — Знаю только одного человека, который умеет так ругаться! — воскликнул он. — Какими судьбами вы здесь, господин?
    — Забудь про господина, — цыкнул на него Цзяо Дай. — После того как нас отправили на север, я попал в опалу и утратил свой чин вместе с именем. Теперь меня зовут Цзяо Дай. Не можешь ли ты добыть нам какой-нибудь снеди?
    — Мигом все будет, господин, — протараторил тот, исчез в кухне и тут же вернулся; за ним следовала тучная женщина с подносом в руках, а на подносе — два больших винных кувшина и плоское блюдо, заваленное рыбой и овощами.
    — Так-то оно лучше! — удовлетворенно промолвил Цзяо Дай. — Садись, солдат. Раз пошло такое дело, пусть уж твоя старуха за тебя поработает!
    Хозяин харчевни занял табурет, а его жена — место позади прилавка. Покуда друзья пили-ели, хозяин успел им поведать, что сам он — уроженец Пенлея, что, отслужив в Корее, он на сбереженные денежки купил харчевню и дела идут недурно. Искоса глянув на коричневые одеяния, харчевник понизил голос:
    — Зачем это вы пошли служить туда, в управу?
    — Затем же, зачем ты размешиваешь лапшу в чане, — отвечал Цзяо Дай. — Чтобы заработать на жизнь.
    Однорукий поглядел налево, поглядел направо и потом прошептал:
    — Худые там творятся дела! Вы что, не знаете? Две недели назад они придушили судью, а потом нашинковали его мелкими кусочками!
    — А я-то думал, его отравили! — заметил Ма Жун, сделав добрый глоток вина из своей чарки.
    — Это они так говорят! — сказал хозяин харчевни. — Котелок с начинкой для пирога — вот и все, что осталось от того судьи! Верьте мне, там, в управе, нехорошие люди.
    — Новый судья — отличный малый, — заметил Цзяо Дай.
    — Про этого я ничего не знаю, — стоял на своем однорукий, — а вот Фан с Таном — оба хороши.
    — Чем же плох этот старый трус? — удивился Цзяо Дай. — По мне, так он и мухи не обидит.
    — Не будем о нем! — мрачно промолвил хозяин. — Он… он, знаете ли, не такой, как все. Но кое в чем Тан совсем дрянь.
    — В чем? — спросил Ма Жун.
    — У нас тут, скажу я вам, творится такое, чего сразу не разглядишь, — зашептал однорукий. — А я здешний, я-то знаю! С древних времен в наших местах обретаются всякие странные люди. Старик отец мне частенько рассказывал…
    Он смолк, печально покачал головой и разом опорожнил чарку, налитую ему Цзяо Даем.
    Ма Жун пожал плечами.
    — С этим мы сами как-нибудь разберемся, — промычал он, — это нам раз плюнуть. А что до другого, до Фана, тут пока не о чем беспокоиться. Стражники говорят, он вроде как запропастился куда-то.
    — А, чтоб ему вовсе пропасть! — с чувством пожелал однорукий. — Этот грабитель дерет деньгу со всех и с каждого, он жадней даже старшего пристава. А что еще хуже — ни единой женщины не пропускает. Смазлив, мерзавец, и одному Небу известно, скольких он уже попортил! Разжирел, правда, воруя на пару с Таном, и тот его всегда покрывает.
    — Ничего, — вмешался Цзяо Дай, — его счастливым денечкам конец пришел — отныне Фан будет под нашим надзором. Взяток он, должно быть, нахапал. Хотя, как я слышал, загородная усадьба у него невелика.
    — Это наследство от дальнего родственника, — сказал хозяин харчевни. — В прошлом году получил. Захудалое подворье, да и местечко пустынное — возле заброшенного храма. Славное дело, коли он там застрял; коли так — они-то его и поимели.
    — Ты что, в конце концов, нормально по-китайски сказать не можешь? — возопил Ма Жун, выйдя из себя. — Какие такие «они»?
    Однорукий кликнул прислужника. После того как тот поставил на стол две огромные миски с лапшой, хозяин тихо заговорил:
    — К западу от усадьбы Фана, где проселок выходит к тракту, есть старый храм. Девять лет назад жили в нем четыре монаха; все они были из общины Храма Белого Облака, что за восточными воротами. И вот однажды утром всех четверых нашли мертвыми — горла перерезаны аж от уха до уха. Замены им не нашлось, и с тех пор храм запустел. Но призраки тех четырех монахов по сей день являются в том месте, и частенько. Крестьяне по ночам там видят огни, и все обходят тот храм стороной. Вот хотя бы на прошлой неделе мой двоюродный брат поздней ночью оказался поблизости от того места и при свете луны заметил: монах туда крадется. А сам без головы. Он яснее ясного видел — свою отрезанную голову тот нес под мышкой.
    — Всесильное Небо! — вскричал Цзяо Дай. — Нельзя ли не рассказывать такие ужасы? Как я могу есть лапшу, если она у меня в миске встает дыбом?
    Ма Жун расхохотался. Они принялись за лапшу всерьез и начисто опорожнили миски. Тогда Цзяо Дай поднялся и стал шарить в рукаве. Тут же хозяин харчевни схватил его за руку и закричал:
    — Ни в коем случае, господин! Эта харчевня и все, что в ней, все — ваше. Если бы не вы, те корейские конники меня бы…
    — Ладно! — оборвал его Цзяо Дай. — Благодарим за гостеприимство. Но если хочешь, чтобы мы сюда захаживали, в другой раз возьмешь плату наличными!
    Однорукий разразился было протестующей речью, но Цзяо Дай похлопал его по плечу, и они вышли.
    На улице Цзяо Дай сказал Ма Жуну:
    — Червячка мы заморили, брат, пора бы и за работу! Но не знаешь ли, как это делается — как разнюхивают, чем пахнет в городе?
    Ма Жун потянул носом, посмотрел на густой туман, почесал в затылке и ответил:
    — Полагаю, посредством ног, брат!
    И они двинулись вдоль по улице, держась поближе к освещенным фасадам лавок. Несмотря на туман, покупателей было довольно много. Друзья не спеша разглядывали местные товары, то здесь, то там прицениваясь. Дойдя до врат Храма Бога Войны, они вошли внутрь, на пару медяков купили пучок курительных палочек и, воскурив их перед алтарем, помолились за души павших на поле брани.
    Затем двинулись в южную часть города. И тут Ма Жун спросил:
    — Слушай, а чего это мы все прем и прем на этих варваров? Они же за границей. Вот пусть и варятся ублюдки в собственном соку!
    — Ничего ты не смыслишь в политике, брат, — снисходительно отвечал Цзяо Дай. — Это наш долг — отвратить их от их варварства и привить им нашу культуру!
    — Так-то оно так, — заметил Ма Жун, — только эти кочевники тоже кое в чем смыслят. Знаешь, почему у них не требуется, чтобы девушка-невеста обязательно была девственницей? Потому что они делают скидку на то, что девицы их — кочевницы и с малых лет скачут верхом! Однако нашим девицам об этом знать ни к чему!
    — А может, хватит болтать? — разозлился Цзяо Дай. — Мы и так, похоже, заблудились.
    Место, в котором они оказались, судя по всему, было жилым кварталом. По обе стороны улицы, вымощенной гладкими каменными плитами, смутно проступали высокие стены больших домов. Кругом было тихо, туман приглушил все звуки.
    — Да тут вроде бы мост, — сказал Ма Жун. — Наверное, это тот самый канал, что пересекает южный квартал. Коль пойдем вдоль него на восток, глядишь, и выйдем опять на торговую улицу. Так я думаю.
    Они прошли по мосту и пустились вдоль берега.
    Вдруг Ма Жун тронул Цзяо Дая за руку. Молча он указал на противоположный берег, чуть видимый за туманом.
    Цзяо Дай вгляделся. Какие-то люди двигались по той стороне и, насколько можно было разглядеть, несли на плечах маленькие открытые носилки. В блеклом лунном свете, сочившемся сквозь туман, он разглядел на носилках человеческую фигуру: кто-то без головного убора сидел, скрестив ноги и сложив руки на груди. Казалось, весь он запеленат в белое.
    — Что за странный тип? — Цзяо Дая явно поразило это зрелище.
    — Небо его знает, — пробурчал Ма Жун. — Смотри, они остановились.
    Порыв ветра отнес облако тумана в сторону. Было видно, как люди опустили носилки наземь. И тут же двое, стоявших позади, взмахнули дубинками и обрушили их на голову и плечи человека в носилках. Туман вновь сомкнулся. Раздался всплеск.
    Ма Жун выругался.
    — Назад, к мосту! — прошипел он Цзяо Даю.
    Развернувшись, они бросились вспять вдоль канала. Слишком было темно и скользко — чересчур уж много им потребовалось времени, чтобы вернуться к мосту. Перебежав через него, отважные сыщики осторожно двинулись по тому берегу. Однако там как будто никого не было. Какое-то время они бродили вверх и вниз по течению в том месте, где, как им казалось, произошло нападение. Вдруг Ма Жун остановился и, присев, ощупал пальцами землю.
    — Тут следы. Глубокие, — сказал он. — Похоже, здесь-то они и бухнули несчастного ублюдка в канал.
    Туман чуть-чуть приподнялся; грязное пятно воды открылось в двух шагах от них. Ма Жун разделся догола. Отдав одежду Цзяо Даю, он разулся и полез в воду. Глубина была по пояс.
    — Воняет! — мрачно заявил он. — Но трупа не видать. — И полез дальше.
    Возвращаясь к берегу, он прощупывал ногами толстый слой ила и грязи на дне канала.
    — Ну что тут поделаешь? — брюзжал он. — Видать, мы ошиблись местом. Ничего тут нет, только глина, да каменюки, да бумага какая-то. Вот гадость! Давай тащи меня.
    Тут припустился дождь.
    — Только этого не хватало! — Цзяо Дай выругался и, заметив навес над черным ходом темного, безмолвного дома, укрылся под ним вместе с одеждой и башмаками Ма Жуна. А тот стоял нагишом под ливнем, пока дочиста не отмылся. Потом, присоединившись к Цзяо Даю под навесом, насухо вытерся своим шейным платком. Как только дождь поутих, они снова пустились вдоль канала на восток. Туман стал редеть. По левую руку проступил длинный ряд стен — то были задние фасады домов, выходящие на канал.
    — Плохо мы сработали, брат, — вздохнул Цзяо Дай с сожалением. — Будь на нашем месте сыщик поопытней, он наверняка бы взял этих бездельников.
    — Даже опытным сыщикам не дано летать над водами! — мрачно ответил Ма Жун. — Странный вид был у этого забинтованного. Это будет почище развеселых баек твоего однорукого друга. А нам бы после этого не мешало выпить.
    Так они шли, пока впереди сквозь туманную морось не замаячил размытый свет цветного фонаря. То был боковой вход в большое заведение. Обойдя дом, они добрались до парадной двери и вошли в прекрасно обставленное помещение на первом этаже; грозно зыркнув на чванливого слугу, посмевшего с неодобрением посмотреть на их промокшие одеяния, поднялись по широкой лестнице. Распахнув приоткрытые двустворчатые двери, украшенные затейливой резьбой, они оказались в просторной трапезной. Зал гудел от множества голосов.

Глава шестая
Пьяный поэт воспевает луну; Цзяо Дай знакомится с кореяночкой в веселом доме

    При виде степенной, прилично одетой публики, сидящей за столами с мраморными столешницами, два друга сразу смекнули, что это заведение им не по карману.
    — Пошли отсюда, — буркнул Ма Жун.
    Но не успел он развернуться, как тощий человек, сидевший за ближайшим к двери столиком, привстал со своего места и прогудел:
    — Присаживайтесь ко мне, друзья мои, сделайте одолжение! Пить в одиночку невыносимо.
    Из-под выгнутых крутыми дугами бровей, придававших его лицу вечно удивленное выражение, смотрели мутные глазки. На человеке было темно-синее одеяние из драгоценного шелка и высоченная шапка черного бархата. Однако из-под шапки выбивались неопрятные патлы волос, и воротник был весь в сальных пятнах. Лицо он имел одутловатое, нос тонкий, длинный, ярко-красный на кончике.
    — Раз уж он так просит, давай составим ему компанию, ненадолго, — сказал Цзяо Дай. — Мне совсем не улыбается, чтобы неотесанный болван там, внизу, подумал, будто нас отсюда турнули!
    Два друга уселись напротив хозяина столика, и тот без промедления заказал два больших кувшина вина.
    — Кем работаем, чем зарабатываем? — поинтересовался Ма Жун, когда прислужник удалился.
    — Я По Кай, управляющий делами Е Пена, судовладельца, — ответил человек и, осушив единым духом свою чарку, добавил с гордостью: — Но, кроме того, я известный поэт.
    — Кто бы спорил, а мы не станем, коль за выпивку платите вы, — великодушно согласился Ма Жун.
    Он ухватил кувшин, запрокинул голову и неторопливо вылил половину содержимого себе в глотку. Цзяо Дай последовал его примеру. По Кай наблюдал за этим действом с нескрываемым интересом.
    — Великолепно! — одобрил он. — В этом своеобычном заведении, как правило, пользуются чарками, но я полагаю, что ваша метода исполнена живительной простоты.
    Ма Жун удовлетворенно выдохнул, утер губы и ответил:
    — Этак мы пьем, только когда сил нет как хочется.
    По Кай вновь наполнил свою чарку и сказал:
    — Поведайте мне что-нибудь интересное! Ведь вы, бродяги, всегда в пути, и жизнь ваша должна быть богата событиями.
    — Мы бродяги? — возмутился Ма Жун. — Протрите глаза, дружище, и придержите язык. Мы должностные лица, служащие управы!
    По Кай выгнул свои и без того выгнутые брови. Он кликнул прислужника: «Еще кувшин вина, да побольше!» — и только потом продолжил:
    — Согласен, согласен: вы оба — люди нового судьи, прибывшего к нам сегодня. Но, должно быть, нанял он вас совсем недавно, ибо в глазах ваших нет еще того самодовольства, каковое отличает мелких служащих.
    — Вы знали прежнего судью? — спросил Цзяо Дай. — Говорят, он тоже был немного поэт.
    — Самую малость, — ответил По Кай. — Я, видите ли, здесь совсем недавно. — Вдруг он брякнул кубком о стол и возопил в восторге: — Вот она, последняя строка! Я нашел ее! — И, торжествующе глядя на двух друзей, пояснил: — Этой строкой завершается моя большая поэма, воспевающая луну. Я прочту ее вам!
    — Нет! — вскричал Ма Жун в ужасе.
    — В таком случае, хотите, я могу ее спеть, — предложил По Кай с надеждой. — У меня, знаете ли, довольно приятный голос, и другим посетителям тоже должно понравиться.
    — Не-ет! — возопили хором Ма Жун и Цзяо Дай.
    Но, заметив обиду в глазах собеседника, Цзяо Дай добавил:
    — Простите, но поэзию мы не перевариваем ни под каким соусом.
    — Какая жалость! — вздохнул По Кай. — Но, может быть, вы исповедуете учение Будды?
    — Он что, нарывается на ссору? — шепнул Ма Жун Цзяо Даю.
    — Он просто пьян, — отмахнулся тот и обратился к По Каю: — Скажите, а вы сами — буддист?
    — Самый ревностный приверженец, — отвечал По Кай чопорно. — Я регулярно посещаю Храм Белого Облака. Настоятель там — святой человек, а предстоятель Хой-пен пишет наипрекраснейшие проповеди. Вот на днях…
    — Послушайте, — прервал его Цзяо Дай, — мы что, больше пить не будем?
    По Кай взглянул на него с укоризной. Потом, глубоко вздохнув, поднялся и кротко молвил:
    — Если уж пить, так с девочками.
    — Да что вы говорите! — загорелся Ма Жун. — И вы знаете такое место?
    — Знает ли конь свою конюшню? — фыркнул По Кай.
    Он заплатил по счету, и они вышли.
    Мгла все еще висела над городом. По Кай привел их к задней стене питейного заведения, выходящей на канал, и свистнул в три пальца. Фонарь, стоящий на носу маленького челнока, выплыл из тумана.
    По Кай сошел в лодку первым и приказал гребцу:
    — На корабль!
    — Эй! — закричал Ма Жун. — Вы вроде что-то говорили насчет девочек, или я ослышался?
    — Само собой, само собой! — беспечно откликнулся По Кай. — Милости просим. — И, обратившись к лодочнику, добавил: — Дуй напрямик, господа торопятся.
    Он устроился под низким тростниковым навесом, Ма Жун и Цзяо Дай присели рядом на корточках. Челнок скользил в тумане; слышались только всплески весла.
    Спустя какое-то время и этот звук прекратился; наступила полная тишина. Лодочник погасил фонарь. Челнок бесшумно плыл по течению.
    Ма Жун положил тяжелую руку на плечо По Кая.
    — Если это ловушка, — сказал он небрежно, — я сверну вам шею.
    — Какая ерунда! — рассердился По Кай.
    Брякнуло железо, и челнок двинулся дальше, заплескало весло.
    — Мы прошли под восточной стеной, — объяснил По Кай. — Тут в решетке пролом. Но сообщать об этом вашему начальнику вовсе не обязательно!
    Скоро перед ними воздвиглись темные борта больших барок, стоящих в ряд.
    — На вторую, как всегда, — приказал По Кай лодочнику.
    Челнок причалил к сходням, По Кай кинул лодочнику пару медяков и поднялся на борт, вслед за ним — Ма Жун с Цзяо Даем.
    Проложив путь среди множества столиков и скамеечек для ног, беспорядочно разбросанных по всей палубе, По Кай постучал в дверь каюты. Некая толстомясая особа в черном, весьма неопрятном шелковом платье явилась на стук. Она ухмыльнулась, показав ряд черных зубов.
    — Здрасьте-пожалуйте, это опять вы, господин По Кай! Милости просим.
    Они спустились по крутой деревянной лестнице и оказались в обширной каюте, тускло освещенной двумя цветными фонарями, свисавшими с поперечных балок.
    Гости уселись за большой стол, занимавший чуть ли не все помещение. Толстомясая хлопнула в ладоши, и тут же явился прислужник — коротышка со злобной физиономией, — в руках у него был поднос, уставленный кувшинами.
    Пригубив свою чарку, По Кай спросил:
    — А где же мой лучший друг и сподвижник Ким Сон?
    — Он еще не прибыл, — отвечала хозяйка. — Но я-то уж позабочусь, чтобы вы не скучали!
    Она подала знак прислужнику. Тот распахнул дверь в переборке, и оттуда выплыли четыре девицы, облаченные в тонкие летние платья. По Кай бурно приветствовал их.
    Усадив двух из них по бокам от себя, он подмигнул Ма Жуну и Цзяо Даю.
    — Эти две — мои! — И тут же поспешил добавить: — Нет, нет, вовсе не для того, о чем вы подумали, но только для вящей уверенности, что чарка моя всегда будет наполнена.
    Ма Жун пригласил пышку с довольно приятным круглым личиком; Цзяо Дай завел разговор с четвертой. Она показалась ему настоящей красавицей, но была как будто не в духе и уста раскрывала, только чтобы ответить на вопросы: зовут ее Ю-су, она кореянка. По-китайски она говорила довольно правильно.
    — Корея — очень красивая страна, — молвил Цзяо Дай, приобнявши ее за талию. — Я там воевал.
    Девушка оттолкнула его и окинула презрительным взглядом.
    Сообразив, что свалял дурака, Цзяо Дай попытался загладить оплошность.
    — Корейцы — превосходные воины, и дрались они до конца, мы же взяли числом.
    Девушка отвернулась.
    — Ты что, девка, говорить да улыбаться разучилась? — набросилась на нее хозяйка.
    — Оставьте меня в покое, — растягивая слова, проговорила Ю-су. — Гость не жалуется, не так ли?
    Вскочив, хозяйка зашипела:
    — Я тебе сейчас покажу, шлюха! — и замахнулась было, чтобы влепить девушке крепкую затрещину.
    Цзяо Дай без лишних церемоний ткнул толстомясую кулаком в спину.
    — Не тронь девушку! — рявкнул он.
    — Пойдемте все на палубу! — закричал По Кай. — Печенками чую — луна выглянула! И Ким Сон скоро прибудет.
    — Я останусь здесь, — сказала кореянка Цзяо Даю.
    — Как вам будет угодно, — ответил он и вслед за остальными выбрался на палубу.
    Холодный лунный свет озарял шеренгу барок, пришвартованных вдоль городской стены. За темной водой протоки чуть виднелся противоположный берег.
    Ма Жун, усевшись на низенький табурет, посадил пышку себе на колени. По Кай подтолкнул своих подружек к Цзяо Даю.
    — Осчастливьте их, — молвил он. — Меня же сейчас занимают иные, более возвышенные, материи.
    Он застыл, заложив руки за спину, и предался восторженному созерцанью луны.
    И вдруг объявил:
    — Так и быть, коль вы все настаиваете, я спою вам свою новую поэму.
    Вытянув худую шею, он возгласил пронзительным фальцетом:
О наперсница лучшая песен и танцев,
О подруга в веселье и утеха в печали,
О луна, о луна среброликая…

    На миг он смолк, чтобы набрать воздуха, и вдруг прислушался, склонив голову. Окинув всех быстрым взглядом, он пожаловался:
    — Какие неприятные звуки!
    — Полностью с вами согласен! — заметил Ма Жун. — Святое Небо, зачем же вы их издаете? Или не видите, у меня серьезный разговор с этой девушкой?
    — Я говорю о звуках оттуда, снизу, — чопорно возразил По Кай. — Надо полагать, подружке вашего друга преподают урок хороших манер.
    Он замолчал, и снизу стали слышны удары и приглушенные стоны. Цзяо Дай вскочил на ноги и бросился вниз, Ма Жун следом.
    Раздетая донага кореянка лежала поперек стола. Коротышка держал ее за руки, другой человек — за ноги. Толстомясая била по бедрам ротанговой тростью.
    Цзяо Дай свалил коротышку крепким ударом в челюсть. Второй, отпустив ноги девушки, вытащил из-за пояса нож.
    Цзяо Дай сиганул через стол, отшвырнул хозяйку к стене, успел перехватить руку с ножом и резко вывернул ее. Завопив от боли, человек рухнул на спину; нож загремел по полу.
    Девушка скатилась со стола и отчаянно пыталась избавиться от грязной тряпки, затыкавшей ей рот. Цзяо Дай помог ей освободиться от кляпа.
    Тем временем лежащий на полу, изогнувшись, чуть было не дотянулся до ножа левой рукой, но Ма Жун пнул его под ребра так, что бедняга сложился пополам. Девушку сотрясали позывы на рвоту; наконец ее вырвало.
    — Счастливая семейка! — заметил По Кай сверху.
    — Беги за подмогой на соседнюю барку! — задыхаясь, вопила толстомясая хозяйка коротышке, который уже карабкался по лестнице.
    — Давай, давай, зови всех ублюдков зараз! — вопил Ма Жун в восторге, размахивая, как дубиной, ножкой, выломанной из табурета.
    — Не спешите, тетушка, не спешите! — проговорил По Кай. — Лучше поберегитесь. Эти двое служат в управе.
    Хозяйка побледнела; по ее знаку коротышка вернулся.
    Пав на колени перед Цзяо, она заскулила:
    — Простите меня, господин, я только хотела научить ее, как ей следует вести себя с вами!
    — Я же сказал — не тронь ее своими грязными лапами! — рявкнул Цзяо Дай.
    Он подал девушке свой шейный платок утереть лицо. Она поднялась и теперь стояла, вся дрожа.
    — Ступай-ка, брат, утешь ее малость, — посоветовал Ма Жун. — А этим парнем, что баловался с ножом, я сам займусь. Он у меня оклемается.
    Ю-су, прихватив свою одежду, скрылась за дверью в переборке. Цзяо Дай последовал за ней по узкому коридорчику со множеством дверей. Девушка открыла одну из них и жестом пригласила Цзяо Дая войти. А сама пошла дальше.
    Каюта была малюсенькая. У борта под оконцем стояла кровать; маленький туалетный столик, да хлипкая бамбуковая табуретка, да большой, обшитый красной кожей короб для одежды у противоположной стены — вот и вся обстановка.
    Цзяо Дай присел на красный короб и стал ждать.
    Ю-су вошла, молча бросила свое платье на кровать. Цзяо Дай чувствовал себя неловко.
    — Прошу прощения, это все из-за меня, — пробормотал он.
    — Не имеет значения, — без всякого выражения проговорила девушка.
    Потянувшись через кровать, она взяла с подоконника маленькую круглую баночку. Цзяо Дай глаз не мог отвести от ее прекрасной спины.
    — Оделись бы, — пробурчал он с хрипотцой.
    — Здесь и так слишком жарко, — по-прежнему сухо отозвалась Ю-су.
    Она открыла баночку и стала умащать мазью свои бедра.
    — Вот, смотрите, — сказала она вдруг, — вы поспели как раз вовремя! Кожа цела.
    — Может быть, вы будете так любезны, оденетесь? — Цзяо Дай совсем охрип.
    — Я хотела вас порадовать, — невозмутимо продолжила девушка. — Вы же сами сказали, что это из-за вас.
    Сложив платье, она постелила его на табурет, осторожно присела на краешек и занялась прической.
    Цзяо Дай смотрел на ее ладную спину и зло твердил сам себе, что утруждать ее после того, что случилось, было бы низостью. Затем он увидел отражение в зеркале — упругие круглые груди.
    Он сглотнул и воскликнул в отчаянии:
    — Перестаньте! Одна такая — куда ни шло! Но две — это чересчур для любого мужчины.
    Ю-су с удивленьем оглянулась на него. Затем пожала точеными плечиками и пересела с табурета на кровать лицом к Цзяо Даю.
    — Вы и правда из управы? — спросила она небрежно. — Здешние люди, знаете ли, частенько лгут.
    Радуясь такому повороту, Цзяо Дай вытянул из башмака свернутую бумагу. Девушка, прежде чем взять ее, отерла пальцы о свои волосы.
    — Читать я не умею, — заметила она, — но глаза у меня острые!
    Она легла на живот, сунула руку в щель между кроватью и стеной и выудила оттуда нечто прямоугольное, завернутое в серую бумагу. Снова села и стала сравнивать печать на грамотке Цзяо Дая с оттиском на обертке.
    Вернув грамоту, она сказала:
    — Все в порядке. Рисунок один и тот же.
    Она задумчиво смотрела на Цзяо Дая, медленно почесывая ляжку.
    — Откуда у вас пакет с печатью управы? — Цзяо Дая разбирало любопытство.
    — Поглядите-ка, как он оживился! — Девушка надула губки. — Вы что, и вправду сыщик?
    Цзяо Дай сжал кулаки.
    — Слушай, девка! — выпалил он. — Разве не тебе только что хорошенько всыпали? Или ты думаешь, я такой подлец, что пересплю с тобой после этого?
    Девушка взглянула на него, зевнула и проговорила, растягивая слова:
    — Я вовсе не уверена, что я сочла бы это подлостью с вашей стороны.
    Цзяо Дай вскочил.

    В общей каюте, когда он туда вернулся, Цзяо Дай обнаружил одного лишь По Кая. Поэт сидел за столом, голова его покоилась на руках. Он громко храпел. Толстомясая хозяйка сидела напротив, мрачно уставившись на чарку с вином. Цзяо Дай расплатился с ней и не преминул пригрозить, что в другой раз, коль ей вздумается обижать кореянку, ей придется иметь дело с ним.
    — А чего такого, господин? — заспорила она. — Эта корейская девка, она же пленная, рабыня. И купила я ее по всем правилам, у начальства. — И тут же добавила вкрадчиво: — Но ваше слово, господин, для меня завсегда закон.
    Вошел Ма Жун. Вид у него был довольный.
    — В общем, — заявил он, — местечко оказалось недурное. А уж пышечка — лучше не бывает!
    — Надеюсь, господин, скоро для вас найдется кое-кто получше! — затараторила хозяйка. — На пятой барке есть одна новенькая, настоящая красотка, да к тому же образованная. Сейчас она на содержании у одного господина, но, сами понимаете, это, как бы сказать, не может длиться вечно! Через недельку-другую…
    — Роскошно! — воскликнул Ма Жун. — Мы у вас еще побываем. Только скажите вашим людям, чтоб не тыркали в нас ножами. Это нам не по нраву, а ежели нам что не по нраву, тут мы можем малость сгрубить. — Потрепав По Кая по плечу, он прокричал ему в ухо: — Эй, певчая птаха, давай просыпайся! Скоро полночь, домой пора!
    По Кай поднял голову, желчно глянул на друзей и надменно промолвил:
    — Вульгарны оба вы. Вам не понять моей души высокой. Предпочитаю здесь я поджидать Ким Сона, друга моего. А вы мне неприятны — вы думаете только о питье и блуде. Идите прочь; я презираю вас!
    Ма Жун покатился со смеху. Он надвинул шапку По Кая ему на глаза. Затем они с Цзяо Даем вышли и свистнули лодочнику.

Глава седьмая
Судье Ди доносят о лаковой шкатулочке; в ночи кромешной он посещает храм

    Ма Жун и Цзяо Дай, войдя во двор управы, увидели свет в окне судейского кабинета. Судья Ди уединился там со старшиной Хуном. Стол был завален бумагами и папками.
    Судья жестом велел им занять табуреты перед столом и сказал:
    — Мы с Хуном обследовали библиотеку судьи, но так и не поняли, каким образом был отравлен чай. Поскольку поставец с жаровней стоит у окна, Хун предположил, что убийца, находясь снаружи, проткнул оконную бумагу тонкой трубкой и посредством нее всыпал порошок в сосуд, стоящий на жаровне. Мы вернулись к библиотеке, чтобы проверить, возможно ли это, и обнаружили, что окна закрываются плотными ставнями, а их никогда не открывали, потому что окно выходит на темный угол сада. Покойный судья пользовался другим окном, тем, у которого стоит письменный стол.
    Судья бросил быстрый взгляд на помощников и продолжил:
    — Перед самым ужином я принял четырех квартальных. Мне они показались людьми вполне достойными. Был также и корейский квартальный, весьма способный человек. Похоже, у себя на родине он лицо довольно высокопоставленное.
    Судья замолчал на некоторое время, глядя на пометки, которые он делал, пока работал с Хуном.
    — После ужина, — продолжил он, — мы с Хуном просмотрели наиболее важные бумаги в здешнем архиве и нашли, что все записи сохраняются самым тщательным образом. — Он оттолкнул лежащую перед ним папку и спросил, оживившись: — Ну, а каковы ваши успехи на сегодня?
    — Боюсь, господин судья, успехов у нас маловато, — вздохнул Ма Жун. — Видно, мне и моему другу придется учиться этому делу, что называется, с азов.
    — Мне предстоит то же самое, — заметил судья Ди со слабой улыбкой. — Что же с вами случалось?
    Сначала Ма Жун рассказал о хозяине «Сада Девяти Цветов» и о том, что говорил тот о стряпчем Тане и его помощнике Фан Чуне. Выслушав это сообщение, судья Ди, покачав головой, сказал:
    — Не понимаю, что творится со стариком Таном — он в ужасном состоянии. Вообразил, будто ему явился дух покойного судьи, и, похоже, это потрясло его до глубины души. Но за этим, как я подозреваю, кроется что-то еще. Этот человек измотал мне все нервы. После вечернего чая я отослал его домой. Что же касается Фан Чуна, мы не должны слишком полагаться на слова харчевника. Такие люди редко бывают довольны управой: им не нравится, что именно мы устанавливаем цены на рис, облагаем налогами вина и все такое прочее. Мы составим наше собственное мнение об этом чиновнике, когда он появится.
    Судья помолчал, отхлебнул чая, затем продолжил:
    — Кстати, Тан сообщил мне, что в окрестностях города действительно объявился тигр-людоед. На прошлой неделе он заел крестьянина. Как только расследование убийства продвинется, вы получите возможность добыть этого зверя.
    — Вот такая работа нам по душе, господин судья! — обрадовался Ма Жун.
    Но тут же радость его угасла. Поколебавшись, он рассказал о смертоубийстве, коему, как они полагают, они стали свидетелями на берегу канала.
    Судья Ди явно встревожился. Поджав губы, он молвил:
    — Будем надеяться, что это туман сыграл с вами шутку. Второе убийство мне сейчас ни к чему! Сходите-ка туда поутру и попытайтесь расспросить людей, живущих поблизости, — может быть, что-нибудь и прояснится и найдется нормальное объяснение тому, что вы видели. И посмотрим, не заявит ли кто-нибудь о пропаже человека.
    Затем Цзяо Дай доложил об их встрече с По Каем, управляющим делами Е Пена, а также о посещении плавучего веселого дома, несколько покривив против истины: мол, выпили немного да поболтали с девушками.
    К великому облегчению двух друзей, судья, кажется, остался доволен их докладом.
    — Все не так уж и дурно! — сказал он. — Вам немало удалось разнюхать, а веселые дома — место встречи всей городской шушеры. Хорошо, что теперь вы туда вхожи. Покажите-ка, где стоят эти барки. Старшина, где карта?
    Хун развернул на столе карту города, испещренную рисунками. Ма Жун встал и, склонившись над ней, указал на второй мост через канал, если считать от водных ворот в юго-западной части города.
    — Где-то здесь мы видели человека в носилках. Вот здесь — заведение, в котором мы познакомились с По Каем и откуда на лодке двинулись по каналу на восток. И прошли через водные ворота.
    — Как же вы прошли? — спросил судья. — Такие ворота всегда запираются крепкими решетками.
    — Там в решетке пролом, — ответил Ма Жун. — Маленькая лодка запросто проходит.
    — Завтра же необходимо исправить, — сказал судья Ди. — Но почему веселые дома расположены на барках?
    — Тан сказал мне, ваша честь, — вступил Хун, — что несколько лет тому назад здешний судья потрафил тем, кто не желал, чтобы веселые дома располагались в самом городе. Вот им и пришлось перебраться на корабли, стоящие в протоке у восточной стены. Потом этого ханжу перевели, но «цветочные барки» остались на месте — морякам это пришлось по нраву: добраться туда можно прямо с их судов, не имея дела со стражей у городских ворот.
    Судья Ди кивнул. Поглаживая бакенбарды, он заметил:
    — Этот По Кай мне кажется человеком достойным внимания, я хотел бы с ним как-нибудь встретиться.
    — Даром что поэт, — заметил Цзяо Дай, — а ума ему не занимать. Сразу признал в нас бывших «лесных братьев», да и на барке он единственный, кто заметил, что девчонку лупцуют.
    — Лупцуют девчонку? — удивился судья Ди.
    Цзяо Дай стукнул кулаком себе по коленке.
    — Ну и болван же я! — вскричал он. — Сверток! Я совсем забыл про него! Кореяночка дала мне сверток, который ей оставил господин Ван.
    Судья вновь уселся в кресло.
    — Это может оказаться для нас первой зацепкой, — проговорил он нетерпеливо. — Но почему судья отдал это на хранение обыкновенной потаскушке?
    — Вот что она рассказала, — отвечал Цзяо Дай. — Случилось так, что судья Ван увидел ее в питейном заведении, куда ее пригласили развлекать публику, и девочка приглянулась старому греховоднику. Разумеется, ему не к лицу было ездить на барку, поэтому он частенько вызывал ее на ночь сюда, в свой дом, тут она его и обслуживала. Однажды утром, это было с месяц назад, когда она уже собиралась уходить, он всучил ей сверток, приговаривая, мол, дальше положишь — ближе возьмешь, и велел спрятать и никому не показывать; а когда ему потребуется, он попросит вернуть. Она спросила, что там, в свертке, а он рассмеялся и сказал, что это все пустяки. А потом серьезно так добавил: если со мной, говорит, что-нибудь случится, передай это моему преемнику.
    — Почему же она не принесла сверток в управу сразу после того, как судью убили? — спросил судья Ди.
    Цзяо Дай пожал плечами.
    — Девочки смертельно боятся управы. Вот и она ждала, пока кто-нибудь из служащих не окажется на их барке; я случайно оказался первым. Вот эта вещь.
    Он вынул из рукава небольшой сверток и отдал судье.
    Судья Ди, повертев его в руках, сказал, не скрывая волнения:
    — Что ж, посмотрим, что там внутри!
    Он нарушил печать и сорвал обертку. Под ней оказалась плоская черная лаковая шкатулка. Крышку ее украшал великолепный рисунок, наведенный рельефным золотым лаком: два бамбуковых стебля с купой листьев, а по краю — кайма, инкрустированная перламутром.
    — Этой старинной шкатулке цены нет, — сказал судья Ди, приподнимая крышку. И охнул. Шкатулка была пуста. — Кто-то уже открывал ее! — воскликнул он в ярости и схватил порванную обертку. — Воистину, мне еще многому придется научиться, — добавил он желчно. — Прежде чем срывать бумагу, надо было самым тщательным образом обследовать печать! Теперь уже поздно.
    Он откинулся на спинку кресла, нахмурился.
    Старшина Хун с интересом рассматривал лаковую шкатулку.
    — Судя по размерам и форме, я бы сказал, что она вполне годится для хранения документов.
    Судья Ди кивнул.
    — Что ж, — вздохнул он, — это лучше, чем ничего. Покойный судья, должно быть, положил в нее какие-то важные бумаги, более важные, чем те, что держал в ящиках стола. Где девушка хранила шкатулку?
    — В своей каюте, между кроватью и стенкой, — без промедления ответил Цзяо Дай.
    — Понятно, — сухо молвил судья Ди, пристально глядя на него.
    — Она уверяла меня, — торопливо продолжил Цзяо Дай, пытаясь скрыть свое смущение, — что никому не говорила о шкатулке и никому не показывала. Однако она не скрывала, что в ее отсутствие другие девушки пользовались ее каютой и что обслуга и гости заходят туда беспрепятственно.
    — А это значит, что, даже если ваша девушка сказала правду, в сущности, кто угодно мог обнаружить пакет! Опять мы в тупике. — Некоторое время судья размышлял, затем пожал плечами и встал. — Ладно. Просматривая библиотеку судьи, я нашел записную книжку. Взгляните, может быть, вы что-нибудь в этом поймете.
    Он выдвинул ящик и подал книжку Ма Жуну. Тот стал листать ее, а Цзяо Дай смотрел из-за плеча. Покачав головой, силач вернул книжку судье.
    — Ежели надо, мы вам скрутим любого головореза — это нам, судья, раз плюнуть, — пообещал он. — А ворочать мозгами, на это мы с другом не мастаки. Нам бы работенку какая попроще.
    — Прежде чем брать преступника, мне надо его найти, — невесело улыбнулся судья. — Но не беспокойтесь, будет вам работа этой ночью — как раз по вам. По некоторым причинам мне необходимо обследовать задний притвор Храма Белого Облака, но никто не должен узнать об этом. Посмотрите на карту и скажите, как это можно сделать.
    Ма Жун и Цзяо Дай склонили головы над картой. Судья Ди, водя по ней пальцем, сказал:
    — Смотрите, храм находится к востоку от города, на другом берегу протоки, к югу от корейского квартала. Тан сказал мне, что задний притвор храма расположен прямо за стеной. А снаружи — холм, покрытый густым лесом.
    — Через стену можно перелезть, — заметил Ма Жун. — А вот как добраться до храма, чтобы никто не заметил? Ночью-то народу немного; стражники в восточных воротах по всему городу разнесут, коль увидят нас в столь неурочное время.
    Цзяо Дай, посмотрев на карту, предложил:
    — Можно взять лодку напрокат возле того заведения, где мы встретили По Кая. Ма Жун — отличный гребец, он пройдет по каналу до поломанной решетки и потом на ту сторону протоки. А дальше — как повезет.
    — Кажется, мысль неплохая, — сказал судья Ди. — Я только надену охотничье платье, и мы выходим.
    Четыре человека покинули двор управы через боковые ворота и двинулись на юг по главной улице. Погода улучшилась, луна сияла в небе. Они нашли лодку, причаленную позади питейного заведения, и взяли ее, заплатив за прокат.
    Ма Жун и вправду оказался искусным гребцом. Он ловко довел лодчонку до проема в стене. Он же нашел дыру в решетке. Пройдя там, он погнал лодчонку вдоль плавучих веселых домов, затем, добравшись до последнего, резко повернул на восток и пересек протоку.
    На противоположном берегу выбрали место, заросшее густыми кустами, и причалили. Судья со старшиной Хуном вышли, а Ма Жун с Цзяо Даем вытянули лодку на берег и спрятали под кустами.
    — Лучше бы старине Хуну подождать здесь, — сказал Ма Жун. — Посудину нельзя оставлять без присмотра, да и дорожка предстоит нам не гладкая.
    Судья Ди кивнул. Ма Жун с Цзяо Даем двинулись сквозь заросли, судья следом. У обочины дороги Ма Жун предостерегающе поднял руку и, раздвинув ветки, указал на поросший густым лесом склон холма по ту сторону. Слева на некотором расстоянии виднелась мраморная сторожка у врат Храма Белого Облака.
    — Никого не видать, — шепнул Ма Жун. — Бежим!
    По другую сторону дороги под деревьями стояла непроглядная тьма. Ма Жун вел судью Ди за руку, помогая ему продираться через густой подлесок. Цзяо Дай, обогнав их, уже поднимался по лесному склону; двигался он почти бесшумно.
    Это был тяжкий подъем.
    Они то карабкались по узким крутым тропинкам, то продирались сквозь заросли деревьев. Скоро судья потерял всякое представление о сторонах света, но его вожатаи, бывалые лесные следопыты, уверенно продвигались вперед.
    Вдруг рядом с судьей объявился Цзяо Дай и прошептал:
    — За нами кто-то идет.
    — Я тоже слышу, — тихо подтвердил Ма Жун.
    Все трое застыли друг подле друга. Теперь и судья услышал негромкий шорох и басовитое урчанье. Звуки доносились откуда-то снизу и слева.
    Ма Жун, дернув судью за рукав, лег наземь и пополз. Судья с Цзяо Даем последовали его примеру. Так они вползли на невысокий скалистый гребень. Ма Жун осторожно раздвинул ветки. И выругался чуть слышно.
    Судья Ди глянул вниз, в неглубокий распадок. В лунном свете он заметил темную тень, прыжками скользившую среди высокой травы.
    — Это тигр, не иначе! — возбужденно прошептал Ма Жун. — Эх, нет с нами наших самострелов! Не бойтесь, на троих он не нападет.
    — Заткнись, — сквозь зубы процедил Цзяо Дай.
    Он пристально следил за темным телом, стремительно перетекавшим лесную луговину. Вот оно вспрыгнуло на скалу и исчезло в чаще.
    — Это не просто зверь! — прошептал Цзяо Дай. — Когда он прыгнул, я мельком заметил белую когтепалую руку. Это — оборотень!
    Долгий жуткий вой разорвал тишину. От этого, почти человеческого, завывания у судьи холодные мурашки побежали по спине.
    — Он учуял нас, — прохрипел Цзяо Дай. — Бежим к храму; держите вниз и правее по этому склону!
    Вскочив, он схватил судью Ди за руку. Оба вожатая ринулись вниз по склону с такой скоростью, с какой только было возможно, таща за собою судью. А тот ничего не соображал — ужасный вой все еще звучал в его ушах. Он спотыкался о корни, вскакивал, вновь спотыкался; ветки рвали на нем одежду. Дикий ужас овладел им; ему казалось, что вот сейчас ему на спину обрушится сокрушительная тяжесть и острые клыки вонзятся в горло.
    Вдруг его отпустили, и оба вожатая бросились вперед. Продравшись сквозь кусты, судья увидел кирпичную стену высотой футов в десять. Цзяо Дай уже стоял, пригнувшись, перед ней. Ма Жун легко вспрыгнул ему на плечи, уцепился за верхний край стены и подтянулся. Оседлав ее, он протянул судье руку. Цзяо Дай подтолкнул снизу. Судья ухватился за руку и оказался на гребне стены.
    — Прыгайте! — рявкнул Ма Жун.
    Судья Ди перевалился через стену, повис на руках и разжал пальцы. Он упал на кучу мусора. Не успел он встать, а Ма Жун и Цзяо Дай уже приземлились рядом. В лесу за стеной вновь раздался долгий тягучий вой. Затем все стихло.
    Они оказались в маленьком саду. Прямо перед ними высилось здание, стоящее на широкой кирпичной террасе высотой локтя в четыре.
    — Ну, судья, вот вам и задний притвор! — задыхаясь, проговорил Ма Жун. При лунном свете его тяжелое лицо выглядело изможденным. Цзяо Дай молча разглядывал свою порванную одежду.
    Судья Ди никак не мог перевести дух; пот заливал лицо и струился по всему телу. С трудом справившись с голосом, он сказал:
    — Поднимемся на террасу, вход в притвор с другой стороны.
    Они обогнули притвор, и по другую сторону квадратного двора, вымощенного мраморными плитами, увидели основное здание храма. Стояла мертвая тишина.
    Судья некоторое время созерцал эту мирную картину, затем повернулся к тяжелой двустворчатой двери притвора и толкнул ее. Она распахнулась, и глазам их предстал просторный зал, тускло освещенный лунным светом, сочащимся сквозь высокие, затянутые бумагой, окна. В зале не было ничего, кроме ряда темных продолговатых ящиков. Слабый тошнотворный запах тления висел в воздухе.
    Цзяо Дай выругался.
    — Да ведь это гробы! — пробормотал он.
    — Ради них мы сюда и пришли, — откликнулся судья Ди.
    Он вынул из рукава свечу и, попросив у Ма Жуна трут с огнивом, зажег ее. Затем, согнувшись в три погибели, судья двинулся вдоль гробов, разбирая надписи на бумажных ярлыках, приклеенных к их торцам. Возле четвертого остановился, разогнулся и постучал по крышке.
    — Прихвачена гвоздями, — шепнул он. — Снимайте.
    Помощники, поддев ножами крышку, приподняли ее. Судья с нетерпеньем ждал. Вот они сняли ее и уложили на пол. Из темного ящика ударил тошнотворный запах. Ма Жун с Цзяо Даем, отплевываясь, отпрянули.
    Судья Ди, прикрыв нос шейным платком, поднял свечу и вгляделся в лицо мертвеца. Ма Жун с Цзяо Даем, в которых любопытство пересилило страх, смотрели из-за его плеча. У судьи не осталось сомнений: в гробу лежал тот самый человек, которого он встретил в коридоре — то же несколько надменное лицо, те же тонкие прямые брови, правильный нос и на левой щеке такое же большое родимое пятно. Единственные различия — трупные синие пятна, обезобразившие впалые щеки, да запавшие закрытые глаза. Судья почувствовал отвратительную пустоту в желудке. Сходство было абсолютным, и никаких фокусов: в пустом доме он видел привидение.
    Он отступил на шаг и подал знак помощникам закрыть крышку. Затем погасил свечу.
    — Не стоит нам возвращаться той же дорогой, какой пришли, — сказал он сухо. — Пройдем вдоль внешней стены и переберемся через нее ближе к воротам храма, где-нибудь возле сторожки. Худо то, что нас могут заметить, но в лесу нас ждет куда худшее!
    Помощники согласно хмыкнули.
    Они обогнули храм, прячась в тени, отбрасываемой стеной, и увидели впереди привратную сторожку. Затем перелезли через стену и продолжили путь вдоль нее по краю леса. Никого не было видно. Перебежав дорогу, они оказались в прибрежных зарослях.
    Старшина Хун лежал в лодке и крепко спал. Судья Ди разбудил его, затем вместе с Ма Жуном и Цзяо Даем спустил суденышко на воду.
    Ма Жун взялся было за весло, но вдруг застыл. Пронзительный голос разнесся над темными водами. Он пел фальцетом: «О луна, о луна среброликая…»
    Маленький челнок скользил к проему в городской стене. Певец сидел на носу, плавно помавая руками в такт своей песне.
    — Ага, — прорычал Ма Жун, — это наш пьяный поэт, По Кай, наконец-то собрался домой! Переждем, уступим ему дорогу.
    Когда певец заголосил вновь, Ма Жун мрачно добавил:
    — Я-то думал, что ужасней этого ничего на свете нет. Но, уж поверьте мне, после того воя, что мы слышали в лесу, этот мне даже нравится!

Глава восьмая
Богатый судовладелец заявляет об исчезновении новобрачной; судья вычисляет место встречи двух людей

    Судья Ди встал задолго до рассвета. Вернувшись из похода в храм, он чувствовал себя совершенно обессилевшим, но спал ужасно. Дважды ему привиделось, будто мертвый судья стоит у его постели. Он просыпался весь в поту, но в комнате никого не было. В конце концов он поднялся, зажег свечу и, сидя за столом, занимался уездным архивом до тех пор, пока заря не окрасила розовым цветом оконную бумагу и прислужник не принес ему завтрак — утренний рис.
    Едва судья отложил в сторону палочки для еды, как вошел старшина Хун с горячим чаем. Он доложил: Ма Жун с Цзяо Даем уже ушли проследить за ремонтом решетки водных ворот и обследовать берег канала в том месте, где они стали свидетелями происшествия в тумане; постараются обернуться до начала утреннего заседания; Фан Чун, по сообщению старшего пристава, все еще не объявился; кроме того, пришел слуга Тана с известием, что ночью у его хозяина случился приступ лихорадки и что старший стряпчий явится, как только почувствует себя лучше.
    — Я и сам не слишком хорошо себя чувствую, — пробормотал судья Ди. Он с жадностью выпил две пиалы горячего чая, затем продолжил: — Жаль, что здесь нет моих книг. Среди них довольно много трактатов о призраках и оборотнях, но, к сожалению, прежде я слишком мало интересовался этим вопросом. А судье не должно пренебрегать никакими знаниями. Ну, да ладно. Итак, Хун, вы с Таном вчера обсуждали утренние слушания — что же нам предстоит?
    — Не слишком многое, ваша честь, — отвечал старшина. — Мы должны разрешить тяжбу двух крестьян о размежевании земель. И это все. — Он подал судье папку.
    Проглядев ее, судья Ди заметил:
    — По счастью, дело, кажется, совсем простенькое. Тан прекрасно размежевал земли по старой карте, на которой точнейшим образом обозначены первоначальные границы. Мы закроем слушания, как только разберемся с этим. У нас есть дела поважнее!
    Судья Ди поднялся, старшина Хун помог ему облачиться в официальное платье из темно-зеленой парчи. Как только судья сменил свою домашнюю шапочку на черный с жесткими крылышками головной убор, три удара большого гонга огласили управу, оповещая о начале утреннего заседания.
    Судья вышел из кабинета, пересек коридор и через дверь, скрытую занавесом с единорогом, поднялся на помост. Усаживаясь в большое кресло за судейским столом, он про себя отметил, что зал переполнен — жители Пенлея пришли поглазеть на нового судью.
    Оглядевшись, он убедился, что все судейские на своих местах. Слева и справа от судейского стола за столами пониже сидели два писца с чернильницами и кистями, готовые вести запись заседания. Перед помостом напротив судьи выстроилось шесть приставов — в два ряда по трое; чуть в стороне стоял старший пристав, медленно покачивая своей тяжелой плетью.
    Судья Ди стукнул молоточком и объявил слушания открытыми. Закончив перекличку, он обратился к документам, которые старшина Хун разложил на столе, и дал знак старшему приставу. Два крестьянина предстали перед судьей и пали на колени. Судья объявил им решение по тяжбе о размежевании. Оба крестьянина ударили лбом об пол, выражая благодарность.
    Судья поднял было молоточек, собираясь за-, крыть слушания, как вдруг вперед выступил хорошо одетый человек. Пока тот, опираясь на тяжелый бамбуковый посох, ковылял к судейскому столу, судья успел отметить, что лицо у него довольно привлекательное с правильными чертами, с маленькими черными усиками и ухоженной бородкой. Человеку было лет сорок.
    С некоторым трудом опустившись на колени, проситель заговорил приятным мягким голосом:
    — Ваш покорный слуга Ку Мен-пин, судовладелец, глубоко сожалеет, что вынужден беспокоить вашу честь на первом же заседании, которое вы соблаговолили открыть в этом суде. Но вашего покорного слугу чрезвычайно тревожит слишком долгое отсутствие нашей супруги, госпожи Ку, урожденной Цао, и ваш покорный слуга осмеливается просить суд начать розыск на предмет ее обнаружения.
    И он трижды коснулся головой пола.
    Судья Ди подавил вздох и объявил:
    — Господин Ку должен представить суду полный отчет о происшедшем, дабы суд мог решить, какие действия следует предпринять.
    — Свадьба состоялась десять дней назад, — начал Ку, — но из-за внезапной смерти предшественника вашей чести мы воздержались от пышных празднеств. На третий день после свадьбы моя невеста, по обычаю, отправилась навестить своих родителей. Ее отец, магистр Цао Хо-сьянь, живет неподалеку от города за западными воротами. Моя жена должна была пробыть там весь день четырнадцатого числа и вернуться вечером того же дня. Когда же она не появилась, я решил, что ей захотелось остаться у родителей еще на денек. Когда же и на следующий день к полудню она не появилась, я забеспокоился и послал моего управляющего, Ким Сона, к магистру Цао. Магистр Цао сообщил ему, что моя жена и в самом деле покинула его дом четырнадцатого числа после полуденной трапезы вместе со своим младшим братом, Цао Минем, который бежал следом за ее лошадью. Он должен был сопроводить ее до западных ворот города. Мальчик вернулся только под вечер. Названный Цао Минь сказал отцу, что они с сестрой почти уже добрались до дороги, ведущей к тракту, когда он заметил гнездо аиста на дереве у обочины. Он сказал сестре, чтобы она ехала вперед, он же скоро ее догонит, вот только достанет пару яиц из гнезда. Мальчик полез на дерево, сухая ветка обломилась под ним, и он, упав, растянул ногу в лодыжке. Он кое-как добрался до ближайшего крестьянского двора, где ему перевязали ногу и дали осла, чтобы он добрался до дому. В последний раз он видел сестру, когда она поворачивала в сторону тракта, и потому решил, что она поехала прямо в город.
    Ку замолчал и вытер пот со лба. Затем продолжил:
    — На обратном пути мой управляющий расспрашивал о ней на воинской заставе, стоящей напротив развилки, а также на подворьях и в лавках вдоль тракта. Однако одинокой женщины верхом на лошади в указанное время никто не видел. Посему ваш покорный слуга, опасаясь, что с новобрачной случилось какое-то несчастье, с уважением просит вашу честь приступить к розыскам оной без промедления. — Вынув из рукава свиток и почтительно воздев его обеими руками над головой, он добавил — При сем я прилагаю полное описание примет моей жены, ее одежды и ее лошади с белой звездочкой на лбу.
    Старший пристав принял свиток и вручил его судье Ди. Тот просмотрел бумагу, затем спросил:
    — Не было ли на вашей жене каких-либо драгоценностей или денег при ней?
    — Нет, ваша честь, — отвечал Ку. — Мой управляющий задал доктору Цао точно такой же вопрос, и тот заявил, что у нее была лишь плетенка с пирогами, посланными его женой мне в подарок.
    Судья Ди кивнул и продолжил допрос:
    — Не знаете ли вы кого-либо, кто был бы настроен против вас и мог бы причинить вред вашей жене?
    Ку Мен-пин отрицательно помотал головой. И сказал:
    — Ваш покорный слуга занимается торговлей, ваша честь, а у какого же торговца нет недоброжелателей из числа собратьев по цеху? Но ни один из них не пошел бы на столь низкое преступление!
    Судья, медленно оглаживая бороду, размышлял о том, что было бы непристойно обсуждать принародно вопрос, не могла ли госпожа Ку попросту с кем-нибудь сбежать. Придется разузнать о характере этой женщины и ее репутации попозже. Он объявил:
    — Суд без промедления предпримет все необходимые меры. Велите вашему управляющему по завершении заседания явиться ко мне и сообщить подробности его розысков, дабы не повторять пройденное. Я же не премину известить вас о новостях, как только таковые появятся.
    Судья стукнул молоточком и закрыл заседание.
    В кабинете его ждал служащий с известием:
    — Пришел господин Е Пен, судовладелец. Он сказал, что хотел бы переговорить с вашей честью с глазу на глаз. Я проводил его в зал для приемов.
    — Кто он такой? — спросил судья Ди.
    — Господин Е — очень богатый человек, ваша честь, — отвечал служащий. — Он и господин Ку Мен-пин — самые крупные судовладельцы в нашем уезде; их корабли ходят и в Корею, и в Японию. И у того, и у другого на реке есть свои верфи, где они строят и ремонтируют свои корабли.
    — Хорошо, — сказал судья Ди. — Я жду еще одного посетителя, но могу повидаться с господином Е Пеном прямо сейчас. — И, обратившись к старшине Хуну, добавил: — Примешь Ким Сона и запишешь все, что он расскажет о розысках пропавшей жены его хозяина. Я вернусь сюда, как только выслушаю Е Пена.
    Высокий, тучный человек стоя ждал судью в зале для приемов. Он опустился на колени, как только судья Ди, поднявшись по ступеням, появился в дверях.
    — Здесь не зал суда, господин Е, — приветливо обратился к нему судья Ди, усаживаясь за чайный столик. — Встаньте с колен и присядьте вон на тот стул, напротив меня.
    Толстяк, униженно бормоча извинения, осторожно присел на краешек стула. Его одутловатое лунообразное лицо с тонкими усиками окаймляла кудлатая бородка. Маленькие лукавые глазки судье не понравились.
    Е Пен пригубил чай; казалось, он не знает, с чего начать.
    — Через несколько дней, — сказал судья Ди, — я приглашу всех знатных людей Пенлея на прием. Тогда, надеюсь, у меня будет возможность подольше побеседовать с вами, господин Е. А сейчас, к сожалению, я слишком занят. Буду вам весьма благодарен, если вы оставите церемонии и скажете, в чем дело.
    Е низко поклонился. Наконец он заговорил:
    — Как судовладелец, ваша честь, я, естественно, должен внимательно следить за всем, что происходит на побережье. И я почитаю своим долгом доложить вашей чести, что ходят постоянные слухи о большом количестве оружия, которое тайком вывозится через наш город.
    Судья Ди выпрямился.
    — Оружие? — переспросил он недоверчиво. — Куда оно идет?
    — Несомненно, в Корею, ваша честь, — отвечал Е Пен. — Я слышал, что корейцы, раздраженные поражением, которое мы им нанесли, намерены напасть на наши гарнизоны, размещенные там.
    — Известны ли вам имена презренных изменников, которые ведут эту торговлю? — спросил судья Ди.
    Е Пен покачал головой.
    — К сожалению, я не смог обнаружить ни единой ниточки, ваша честь. Могу только сказать, что мои собственные суда, разумеется, не используются в столь подлых целях! Это — всего лишь слухи, но начальник форта, должно быть, тоже осведомлен о них. Говорят, что теперь все отбывающие суда досматриваются очень строго.
    — Если вы узнаете что-нибудь еще, соблаговолите сообщить мне немедленно, — сказал судья. — Кстати, может быть, вам известно, что могло случиться с женой вашего коллеги Ку Мен-пина?
    — Нет, ваша честь, — ответил Е, — не имею ни малейшего представления. Но теперь магистр Цао пожалеет, что не выдал свою дочь за моего сына! — И, поскольку судья поднял брови, поспешно пояснил: — Мы с магистром Цао старинные друзья, ваша честь, мы оба приверженцы рационального мировоззрения и отрицательно относимся к буддийскому идолопоклонству. Хотя впрямую об этом никогда не говорилось, но я всегда принимал за очевидное, что дочь магистра Цао выйдет замуж за моего старшего сына. Так вот, месяца три тому назад у Ку Мен-пина умерла жена, и тут магистр Цао вдруг объявил, что отдает свою дочь за него! Вообразите, ваша честь, девочке всего лишь двадцать! А Ку — ярый буддист; поговаривают, будто он собирается…
    — Достаточно, — прервал его судья Ди. Его совершенно не интересовали семейные дрязги. Он сказал: — Вчера вечером двое моих людей познакомились с вашим управляющим По Каем. Кажется, это замечательный человек.
    — Мне остается только надеяться, — со снисходительной улыбкой заметил Е Пен, — что По Кай был трезв! Этот человек полжизни тратит на пьянство, а другую половину на кропание стишков.
    — Отчего же вы его держите? — удивился судья.
    — Оттого, — объяснил судовладелец, — что этот пьяный поэт — гений во всем, что касается цифири! Это совершенно невероятно, ваша честь. На днях я решил потратить целый вечер на сведение счетов. Так вот, сели мы с По Каем, и я стал было ему объяснять, что к чему. А он — он отобрал у меня всю пачку, пролистал ее, сделал несколько пометок и вернул. Затем взялся за кисть и набело без помарок вывел итог. И без единой ошибки! На следующий день я дал ему недельный срок для составления сметы на строительство военных джонок, которые нужно поставить форту. А у него, ваша честь, все было готово в тот же вечер! Посему я успел представить смету намного раньше, чем мой друг и сподвижник Ку. И кто получил подряд? Я! — Е Пен самодовольно улыбнулся и закончил: — Я могу позволить этому человеку петь и пить, сколько ему угодно. Ведь за то небольшое время, какое он уделяет моим делам, он двадцать раз окупает свое жалованье. Единственное, что мне не нравится в нем, так это его увлечение буддизмом и дружба с Ким Соном, управляющим моего друга Ку. Однако сам По Кай утверждает, что учение Будды отвечает его духовным потребностям, а у Ким Сона он выпытывает немало сведений о делах Ку — это, конечно, порой бывает небесполезно!
    — Попросите его на днях зайти ко мне, — сказал судья Ди. — Среди всего прочего я нашел здесь записную книжку с вычислениями и хотел бы знать его мнение относительно них.
    Е Пен кинул на судью быстрый взгляд. Он явно хотел что-то спросить, но судья уже встал, и судовладельцу пришлось откланяться.
    На внутреннем дворе судью поджидали Ма Жун и Цзяо Дай.
    — Прореху в решетке залатали, господин судья, — доложил Ма Жун. — По дороге мы опросили нескольких слуг из больших домов, там, у второго моста. Они сказали, что иногда после пиршеств им приходится выносить мусор большими корзинами, и они опорожняют их прямо в канал. Только вот, чтобы убедиться, что именно это мы с Цзяо Даем видели, нам пришлось бы обойти все дома.
    — Похоже, так оно и было! — облегченно вздохнул судья Ди. — Ступайте за мной в кабинет. Там нас ждет Ким Сон.
    По дороге судья коротко рассказал им об исчезновении госпожи Ку.
    В кабинете Хун беседовал с красивым молодым человеком лет двадцати пяти. После того как старшина представил молодого человека судье, последний спросил:
    — Судя по вашему имени, вы — кореец, не так ли?
    — Именно так, ваша честь, — почтительно отвечал Ким Сон. — Я родился здесь, в корейском квартале. Поскольку на господина Ку работают немало корейских моряков, он нанял меня в качестве надзирателя и переводчика.
    Судья Ди кивнул. Он взял записанные старшиной Хуном показания Ким Сона и внимательно их просмотрел. Передав записи Ма Жуну и Цзяо Даю, он обратился к Хуну:
    — Помнится, Фан Чуна тоже в последний раз видели четырнадцатого числа утром?
    — Да, ваша честь, — подтвердил старшина, — крестьянин, арендующий землю Фана, заявил, что тот покинул ферму после полуденной трапезы в сопровождении его слуги By и двинулся на юго-запад.
    — Здесь написано, — продолжал судья, — что дом магистра Цао расположен где-то поблизости. Это надо выяснить. Подай-ка мне карту уезда.
    Когда Хун развернул большую наглядную карту на столе, судья Ди взял кисть и обвел ею местность к западу от города. Указав на дом магистра Цао, он сказал:
    — Смотрите. Четырнадцатого после полдника госпожа Ку выехала из этого дома в западном направлении. И повернула вправо на первом перекрестке. Где они с братом расстались, Ким?
    — Они почти миновали маленькую рощицу у слияния вот этих двух проселочных дорог, господин.
    — Отлично, — продолжил судья Ди. — А крестьянин-арендатор заявляет, что Фан Чун приблизительно в это же самое время выехал в западном направлении. Почему он не поехал на восток, по той дороге, которая ведет от его двора прямо в город?
    — По карте это выходит и вправду короче, ваша честь, — отвечал Ким Сон, — но та дорога очень уж плоха, скорее тропинка, а после дождя по ней и вовсе не пройти. Напрямую Фан Чун ехал бы дольше, чем в обход по тракту.
    — Понятно, — сказал судья Ди и, взявши кисть, пометил отрезок дороги между слиянием двух проселков и трактом. — Я не верю в случайности, — сказал он. — Думаю, мы не ошибемся, предположив, что где-то здесь госпожа Ку и Фан Чун встретились. Они были знакомы, Ким?
    Ким Сон задумался. Потом сказал:
    — Этого я не знаю, ваша честь. Но если учесть, что усадьба Фан Чуна находится неподалеку от дома магистра Цао, то нетрудно себе представить, что госпожа Ку, когда она еще жила с родителями, могла видеть Фан Чуна.
    — Прекрасно, — сказал судья Ди. — Ваши показания нам очень помогли, Ким; посмотрим, что с этим можно сделать. А теперь ступайте.
    Ким Сон вышел, судья со значением оглядел своих трех помощников. Сжав губы, он сказал:
    — Если вспомнить, что ваш харчевник говорил о Фане, то, я думаю, вывод напрашивается сам собой.
    — Старания господина Ку не увенчались успехом, — подхватил Ма Жун, подмигнув хитрым глазом.
    Но старшина Хун засомневался.
    — Если они, ваша честь, сбежали вместе, — проговорил он рассудительно, — тогда почему стражники на тракте не видели их? Ведь у порога всякой заставы всегда сидит пара парней, которым нет другого дела, кроме как пить чай да глазеть на всякого проходящего. Кроме того, эти должны бы знать Фана в лицо и, уж конечно, заметили бы его, если бы он проехал там с женщиной. И куда делся слуга Фана?
    Цзяо Дай встал и теперь с высоты своего роста разглядывал карту. Он заметил:
    — Что бы ни случалось, дело происходило возле заброшенного храма. Да и харчевник об этом месте рассказывал всякую всячину! Мне кажется, этот отрезок дороги не просматривается ни от заставы, ни от подворья Фана, ни от дома магистра Цао. Не видно его и от того двора, где брату госпожи Ку перевязали ногу. Вот и получается, что госпожа Ку, Фан Чун и его слуга на этом месте просто растворились в воздухе!
    Судья Ди рывком поднялся.
    — Все рассуждения бесполезны, пока мы не увидим это место своими глазами, не поговорим с магистром Цао и арендатором Фана. Погода сегодня прекрасная; едем туда немедля! После ночного похода я не откажусь прогуляться за город средь бела дня!

Глава девятая
Судья Ди со своими людьми осматривает усадьбу; странная находка в тутовой роще

    Крестьяне, в то утро работавшие на полях за западными воротами, поднимали головы и провожали глазами вереницу, которая медленно пробиралась по грязному проселку. Впереди ехал судья со старшиной Хуном, Ма Жуном и Цзяо Даем. За ними следовал старший пристав с десятью своими людьми, все верхом.
    Судья, решивший добраться до подворья Фан Чуна кратчайшим путем, очень скоро убедился в правоте слов Ким Сона — дорога оказалась и вправду отвратительной. Лошади с трудом продвигались по глубоким колеям, забитым подсохшей грязью; почти всюду ехать приходилось гуськом.
    Когда миновали рощу тутовника, старший пристав направил коня прямо по полю и нагнал судью. Указав на небольшое крестьянское подворье, видневшееся впереди на пригорке, он любезно сообщил:
    — Вот она, усадьба Фана, ваша честь!
    Судья же ответил ему взглядом вовсе не любезным и твердо молвил:
    — Впредь запрещаю вам, старший пристав, топтать возделанные крестьянские пашни! А что касается подворья Фана, то мне и без вас известно, что это — оно, потому что я заблаговременно изучил карту.
    Удрученный старший пристав пропустил вперед трех помощников судьи Ди и, поровнявшись со своими, шепнул старшему из них:
    — Ишь какой строгий! Да еще при нем эти двое! Разбойники! По их милости мне — это мне-то, старшему приставу! — вчера пришлось потеть на учениях.
    — Да уж, — в ответ вздохнул тот, — жизнь собачья! Взять хоть меня — мне-то никто не оставит в наследство такое вот маленькое хорошенькое подворьице.
    Судья Ди спешился возле соломенной хижины у обочины. Отсюда извилистая тропинка вела к дому. Судья приказал старшему приставу с его людьми ждать на дороге, а сам с тремя помощниками двинулся дальше пешком.
    Походя Ма Жун распахнул незапертую дверь хижины. Там не было ничего, кроме вязанок хвороста.
    — Заглянуть никогда не мешает! — заметил Ма Жун и собрался было притворить дверь, как вдруг судья Ди протиснулся мимо него внутрь.


    Что-то белело среди сучьев. Судья поднял это что-то и показал остальным. Женский носовой платок с вышивкой еще хранил слабый запах мускуса.
    — Деревенские не пользуются такими, — заметил судья и спрятал платок поглубже в рукав.
    На полпути к дому они заметили девицу, половшую грядки. Телосложения она была весьма крепкого, одета в синюю кофту и штаны, на голове — цветной платочек. Девица разогнула спину и уставилась на пришельцев, разинув рот. Ма Жун ответил ей оценивающим взглядом.
    — Я видывал и похуже, — шепнул он Цзяо Даю.
    Само подворье состояло из низенького домишка в две комнаты, к которому прилепилось что-то вроде галереи, заваленной всяческой утварью да инструментами; чуть в стороне за высокой оградой виднелся сарай. У порога дома стоял рослый крестьянин в залатанной синей одежде и точил косу.
    — Я судья из Пенлея, — коротко объявил судья Ди, подойдя к нему. — Ведите нас в дом.
    Маленькие глазки на задубелом лице заметались, перебегая от судьи к его спутникам. Затем человек неуклюже поклонился и провел их в комнату с облупившейся штукатуркой, где стоял лишь грубо отесанный стол да два колченогих стула. Судья Ди прислонился к столу и начал допрос:
    — Объявите ваше имя, а также имена всех, живущих здесь.
    — Сами мы земледельцы, арендаторы, — угрюмо отвечал крестьянин, — а хозяин у нас Фан Чун из управы. Зовут меня Пэй Чиу. Жена моя померла. Два года назад. Осталась только дочь, Су-ньян. Она мне стряпает и в поле пособляет.
    — Земли многовато, одному не управиться, — заметил судья.
    — Нанимаю кое-кого, — проворчал Пэй Чиу, — когда бываю при деньгах. Да нечасто. Фан — хозяин прижимистый.
    Дерзкий взгляд сверкнул из-под кустистых бровей. И судья Ди подумал, что этого человека, темнолицего, с широкими покатыми плечами и длинными ручищами, никак не назовешь симпатичным. Он продолжил:
    — Когда вы в последний раз видели вашего хозяина?
    Пэй Чиу рванул обтрепанный выцветший воротник своей рубахи.
    — Он приехал четырнадцатого. Мы с Су-ньян как раз пополдничали рисом. Я попросил у него денег на семена. А он говорит: «Не дам!» И послал By поглядеть в амбаре. А этот подонок приходит и говорит, мол, там еще полмешка. Тут хозяин расхохотался, и они уехали в сторону тракта. Вот и все. Я уже говорил приставу.
    Он опустил голову.
    Судья Ди молча разглядывал его. И вдруг рявкнул:
    — Смотри сюда, Пэй Чиу! Я судья! Отвечай, где женщина?
    Крестьянина как громом поразило. Вскинув глаза на судью, он вдруг развернулся и кинулся в дверь. Ма Жун одним прыжком настиг его, ухватил за шиворот, втянул обратно и бросил на колени перед судьей.
    — Это не я! — возопил беглец.
    — Мне в точности известно, что здесь произошло! — оборвал его вопли судья. — Не лги мне!
    — Я все объясню, вашество, — взвыл тот, заламывая руки.
    — Говори!
    Пэй Чиу нахмурил низкий лоб, набрал воздуху и медленно начал:
    — Все так и было. В тот самый день. Пришел By с тремя лошадьми. Говорит, мол, хозяин с женой заночуют тут. Я-то не знал, что хозяин женился, да расспрашивать не стал. Этот By, он подонок. Ну, позвал я Су-ньян. Зарежь, говорю, курочку — я-то знал, что хозяин едет за деньгами, за платой. Вот я и велел дочке приготовить спальню для хозяина и состряпать курочку с чесноком. А сам повел лошадей в сарай. Отер их да накормил.
    Вот вернулся я, а хозяин уже тут сидит, за столом. При нем красный короб. Я-то знаю, чего он хочет. Вот и говорю, мол, нету денег, на семена потратил. Ну, он заругался, а потом велел By пойти посмотреть, есть ли там мешки с семенем, в амбаре то есть. А потом велел, мол, пойдешь с By и покажешь ему все пашни да грядки.
    Воротились мы, уже темнело. Хозяин кричит из спальни, мол, есть он хочет. Су-ньян туда подала. А мы с By возле амбара кашу едим. Тут мне By и говорит: ежели заплачу я ему пятьдесят медных денег, тогда он хозяину скажет, что на полях у меня все ладно. Ну, дал я ему денег, он и полез на сеновал спать. А я все сижу и думаю, где денег достать, чтоб за землю заплатить. Потом Су-ньян на кухне посуду перемыла, и я послал ее спать на чердак. А сам лег рядом с By. Потом проснулся. Все про деньги думаю. Вдруг смотрю, а By и нет, ушел.
    — На чердак, — вставил Ма Жун, усмехаясь.
    — Обойдемся без ваших шуточек! — рявкнул на него судья Ди. — Закройте рот и не мешайте этому человеку говорить.
    Но крестьянин даже не услышал. Хмуря брови, он говорил:
    — Слез я с сеновала, гляжу, и лошадей нету. А в спальне у хозяина свет. Значит, думаю, еще не спит, надо бы ему сказать. Постучал в дверь, никто не откликается. Тут я обошел вокруг дома, смотрю, окно открыто. Хозяин с женой в кровати лежат. Ах ты, думаю, сами спят, а лампа горит — это ж какие убытки, ежели горшочек масла нынче десять медных денег стоит. А потом гляжу — хозяин-то с женой все в крови.
    Он запнулся, примолк, потом заговорил снова:
    — Ну, залез я внутрь, все обшарил — нет красного короба. Зато мой серп возле кровати валяется, на полу. И тоже весь в крови. Тут я и понял: это он, подонок By, он их зарезал и деньги украл.
    Цзяо Дай собрался было что-то сказать, но судья отрицательно покачал головой.
    — Вот я и подумал, ясное дело, на меня все свалят, — бормотал Пэй Чиу. — Ясное дело, бить будут, пока не признаюсь. А потом голову отрубят. А с Су-ньян что тогда станется? Пошел к амбару, взял тачку да подогнал под окно. Выволок их из кровати. А женщина-то еще теплая была. Вывалил из окна прямо в тачку. А потом отвез к тутовнику да засунул под кусты, подальше. И залез на сеновал спать. Я так решил: чуть развиднеется, возьму лопату да и похороню их как следует. Утром прихожу туда, а трупов-то и нету. Исчезли.
    — Что? — вскричал судья Ди. — Исчезли?
    Пэй Чиу утвердительно закивал головой.
    — Исчезли. Я решил, что их кто-то нашел и сейчас приведет приставов. Побежал домой, завернул серп в хозяйскую одежу. А женским платьем стал оттирать от крови пол да тюфяк на кровати. Потом вижу, тюфяк-то не оттирается. Тогда завернул все в тюфяк, сволок на сеновал да спрятал под сено. А потом разбудил Су-ньян и сказал ей, что еще затемно все уехали в город. И все это правда, клянусь, истинная правда, вашество! Не приказывайте пытать меня. Я ни в чем не виноват, вашество!
    И в отчаянии он стал биться лбом об пол.
    Судья дергал себя за ус. Наконец приказал:
    — Вставай, покажешь то место в тутовнике.
    Пэй Чиу поспешил подняться, а Цзяо Дай тем временем горячо нашептывал судье на ухо:
    — Мы же, судья, встретили этого By на дороге, помните, когда ехали в Пенлей! Пусть скажет о лошадях!
    На вопрос судьи, каковы были лошади у Фана и его жены, Пэй ответил, что хозяин приехал на мышастой, а у лошади госпожи Фан была звездочка на лбу.
    Судья кивнул и велел выходить.
    До тутовника было рукой подать. Крестьянин, показав на купу кустов под деревьями, сказал:
    — Вот сюда я и затащил их.
    Ма Жун, присев на корточки, внимательно оглядел слой опавших листьев. Подобрал несколько, показал судье.
    — Эти темные пятна, должно быть, кровь.
    — Вы, оба, хорошенько обыщите рощу, — приказал судья Ди. — Этот пес наверняка солгал!
    Пэй Чиу стал клясться и божиться, но судья не слушал его. Задумчиво поглаживая бакенбарды, он сказал Хуну:
    — Боюсь, все не так просто, как кажется. Тот всадник на дороге не был похож на убийцу, который хладнокровно перерезал глотки двум людям и удрал с деньгами и лошадьми. По мне, он больше походил на человека, обуянного ужасом.
    Через некоторое время затрещали сучья под ногами возвращающихся Ма Жуна и Цзяо Дая. Последний размахивал ржавым заступом. И объявил:
    — Там, в самой куще, расчищенное местечко! И вроде как недавно кто-то копал. Прямо под деревом.
    — Отдайте лопату Пэю, — сурово промолвил судья. — Пусть этот пес сам же и выроет, что закопал. Покажите, где это.
    Ма Жун раздвинул кусты, и они вошли в тутовник. Цзяо Дай шел следом за крестьянином, а тот, казалось, был совершенно ошарашен происходящим.
    Посреди расчищенного места темнела проплешина свежей земли.
    — Копай! — рявкнул судья.
    Арендатор по привычке поплевал на руки и взялся за заступ. Обнажились замаранные землей белые ткани одежды. Ма Жун с Цзяо Даем вытянули из рытвины тело и уложили на сухие листья. Это был труп пожилого человека с чисто выбритой головой. Из одежды на нем было только тонкое исподнее.
    — Буддийский монах! — воскликнул старшина Хун.
    — Копай дальше, — приказал судья.
    Вдруг Пэй Чиу, выронив заступ, выдохнул:
    — Это же он — хозяин!
    Ма Жун с Цзяо Даем вытащили из рытвины второе, совершенно обнаженное, тело. Пришлось повозиться, чтобы не потерять почти напрочь отсеченную голову трупа. Грудь его покрывали сгустки крови. Оглядев мускулистую плоть, Ма Жун одобрительно хмыкнул:
    — Ну и здоровый же был!
    — Давай, Пэй, работай! Там должен быть твой третий труп! — прорычал судья.
    Крестьянин вонзил заступ в землю, железо звякнуло о камень — дальше шла скала. И никакого трупа. Пэй Чиу растерянно уставился на судью.
    — Негодяй, что ты сделал с женщиной? — вскричал судья Ди.
    — Клянусь, я ничего, ничего не знаю! — в ответ возопил крестьянин. — Я приволок сюда хозяина с его женой и оставил их под теми кустами, а здесь никого не закапывал! И ни в жизнь я не видел этого лысого! Я не вру, клянусь, не вру!
    — Что здесь случилось? — раздался мягкий голос за спиною судьи.
    Обернувшись, судья Ди увидел довольно полного человека в богатом одеянии из фиолетовой парчи, расшитой золотом. Нижнюю часть лица его почти полностью закрывали длинные усы, пышные бакенбарды и огромная борода, ниспадавшая на грудь тремя широкими прядями. На голове красовалась высокая кисейная шапка магистра литературы. Он окинул судью быстрым взглядом, затем, почтительно спрятав руки в широкие рукава, низко поклонился.
    — Ваш покорный слуга, — сказал он, — Цао Хо-сьянь, землевладелец по необходимости, но философ по призванию. А ваша честь, как я полагаю, новый судья?
    Судья Ди кивнул, и пришелец продолжил:
    — Я ехал мимо, крестьяне сообщили мне, что люди из управы прибыли в усадьбу моего соседа Фан Чуна. Посему я и осмелился явиться сюда, чтобы узнать, не могу ли я быть чем-либо полезен вам.
    Он заглянул было за спину судьи, пытаясь разглядеть тела, лежащие на земле, однако судья тут же заслонил их собой. И ответил коротко:
    — Здесь расследуется убийство. Если вы соизволите подождать некоторое время внизу, на дороге, я не премину побеседовать с вами там.
    Как только магистр Цао с глубоким поклоном удалился, старшина Хун доложил:
    — Ваша честь, на теле монаха нет никаких следов насилия. Насколько я могу судить, он умер своей смертью!
    — С этим мы разберемся сегодня попозже, в управе, — ответил судья и обратился к крестьянину: — Как выглядела госпожа Фан? Отвечай!
    — Не знаю, вашество! Я не видал, когда она приехала, а когда нашел в кровати, лицо у нее все было в крови.
    Судья Ди пожал плечами. И приказал:
    — Ма Жун, приведите сюда приставов, а Цзяо Дай пусть караулит этого негодяя и трупы. Сделаете носилки из веток и сопроводите трупы до управы. Этого Пэй Чиу посадите под замок. По дороге назад загляните в сарай, и пусть Пэй покажет, где он спрятал тюфяк и одежду. А мы с Хуном обыщем дом и допросим девушку.
    Судья нагнал магистра Цао — тот осторожно пробирался через кусты, разводя ветки длинным посохом. Слуга ждал его на обочине, держа под уздцы ишака.
    — Сейчас, магистр Цао, я должен вернуться на подворье, — сказал судья. — Закончу там и тогда воспользуюсь возможностью навестить вас.
    Магистр ответил низким поклоном, и три пряди его бороды взвились подобно знамени. Он сел на ишака, положил свой посох поперек седла и потрусил прочь; слуга припустил следом.
    — Столь великолепной бороды я в жизни своей не видел, — с завистью молвил судья старшине Хуну.
    Вернувшись к дому, судья послал Хуна в поле за девушкой, а сам пошел прямо в спальню.
    Там стояла большая деревянная кровать, ничем не покрытая, два табурета и простенький туалетный столик. В углу на другом столике стояла масляная светильня. Глядя сверху на голую кровать, судья заметил глубокую засечку в деревянной раме у изголовья. Судя по свежей древесине на сколе, отметина появилась совсем недавно. Недоуменно покачав головой, судья переместился к окну. Деревянный запор был сломан. Судья собрался было повернуться, как вдруг заметил свернутую бумажку, лежащую на полу прямо под окном. Поднял и обнаружил, что в бумагу завернут дешевый женский гребень — костяной гребешок, украшенный тремя круглыми цветными стеклышками. Завернув гребешок в бумагу, он спрятал его в рукав. И спросил сам себя: не замешаны ли в этом деле две женщины? Носовой платок, найденный в хижине, принадлежал особе не простой, а эта дешевая гребенка явно принадлежала крестьянке. Вздохнув, он вернулся в первую комнату, где его уже поджидали Хун и дочь Пэя.
    Девчонка смертельно боится его, судью, — это он понял сразу; она едва смеет смотреть на него. И он ласково начал:
    — Послушай, Су-ньян, твой отец рассказал мне, как на днях ты приготовила для хозяина очень вкусного жареного цыпленка.
    Девушка застенчиво глянула на него и чуть-чуть улыбнулась. Судья продолжил:
    — Еще бы, ведь деревенская пища куда лучше нашей, городской. Я так думаю, хозяйке тоже понравилось?
    Лицо Су-ньян сразу погасло. Она сказала, пожав плечами:
    — Уж больно она гордая, вот какая. Сидит себе на табурете в спальне и даже не оглянется, когда с ней здороваются. Вот она какая!
    — Но ведь она сказала тебе хоть что-то, пока ты подавала еду? Ведь сказала же? — спросил судья.
    — А тогда она уже лежала в кровати, — скороговоркой ответила девушка.
    Судья Ди в задумчивости огладил бороду. Потом спросил:
    — Кстати, хорошо ли ты знаешь госпожу Ку? Я имею в виду дочь магистра Цао, которую недавно выдали замуж в город?
    — Видала раз или два. Издали. На поле. Она была с братом. Люди говорят, она хорошая девушка, не то что эти городские.
    — Ну и хорошо, — вздохнул судья Ди. — Сейчас ты проводишь нас до дома магистра Цао. У приставов — они там, на дороге возле хижины — найдется для тебя лошадь. А потом ты поедешь с нами в город; и твой отец тоже.

Глава десятая
Философ желает обсудить высокие материи; судья Ди раскрывает убийство

    Судья Ди немало удивился, увидев жилище магистра Цао — трехъярусную башню на пригорке, поросшем соснами. Оставив Су-ньян под присмотром Хуна в маленькой сторожке, он последовал за магистром Цао.
    Узкая лестница вела наверх; пока поднимались, магистр успел объяснить, что на самом деле дом этот — сторожевая башня, построенная в стародавние годы, во времена усобиц; что его предки, владевшие башней из поколения в поколение, всегда предпочитали жить в городе; но что по смерти отца, торговца чаем, он, магистр Цао, продал городской дом и переселился сюда.
    — Вот поднимемся в мою библиотеку, сударь, — закончил он, — и вы поймете, почему я так поступил.
    Вошли в восьмиугольную комнату на верхнем этаже.
    Магистр Цао размашистым движением руки обвел просторы, открывающиеся за широкими окнами, и провозгласил:
    — Для размышлений, сударь, потребно надлежащее место! Отсюда, из моей библиотеки, я созерцаю небеса и землю, в них черпаю вдохновение.
    Судья Ди отвечал приличествующими моменту словами. А между тем приметил, что из северного окна хорошо просматривается заброшенный храм, но отрезок дороги перед ним и до развилки скрыт за деревьями.
    Устроились за большим столом, заваленным бумагами, и тут магистр Цао не утерпел, спросил:
    — Как отзываются о моем ученье в столице, ваша честь?
    Судья не помнил, чтобы где-либо упоминалось имя магистра Цао, но ответил со всей учтивостью:
    — Я слышал, что вашу философию полагают весьма своеобразной.
    Магистр просиял.
    — Признаюсь, многие почитают меня первопроходцем в области независимой мысли, и они, вероятно, правы! — произнес он удовлетворенно и нацедил судье чая из большого заварочного чайника.
    — Как вы думаете, — спросил судья Ди, — что могло случиться с вашей дочерью?
    Магистру Цао вопрос не понравился. Сперва он тщательно расправил бороду на груди и только потом ответил с едва скрываемым раздражением:
    — От этой девчонки, ваша честь, одни неприятности! А мне противопоказано всякое возбуждение, ибо оно пагубно сказывается на ясности сознания, столь необходимого мне в моей работе. Я сам, лично, учил ее письму и чтению, и что же? Она все время читает совсем не те книги, какие должно! Исторические записки она читает, вот что я скажу вам, сударь, исторические! Ничего, кроме унылых жизнеописаний давно умерших людей, которые понятия не имели о ясности мышления. Пустая трата времени, сударь!
    — Что ж, — осторожно откликнулся судья Ди, — на чужих ошибках нередко учатся.
    — Пфе! — фыркнул магистр Цао.
    — Осмелюсь спросить, — судья был предельно учтив, — почему вы отдали ее за господина Ку Мен-пина? Мне говорили, что вы считаете буддизм бессмысленным идолопоклонством, и я в какой-то мере согласен с вами. Но ведь господин Ку — ярый буддист.
    — Ха! — вскричал магистр Цао. — Все это за моей спиной спроворили женщины с обеих сторон. Все женщины, сударь, дуры!
    Судья Ди подумал, что столь широкое обобщение, пожалуй, неправомерно, но решил не спорить. И задал следующий вопрос:
    — Ваша дочь знала Фан Чуна?
    Магистр всплеснул руками.
    — Да откуда же мне это знать, ваша честь! Может быть, видела раза два, ну, к примеру, с месяц назад, когда этот наглый пентюх явился ко мне с разговорами о межевом камне. Вообразите только, сударь, я, философ, и… межевой камень!
    — Полагаю, вы оба заинтересованы в оном камне, — сухо заметил судья. Магистр Цао насторожился, и судья Ди поспешил переменить тему: — У вас, вижу, стена вся заставлена полками, а на полках пусто. Что случилось с вашими книгами? У вас должна быть обширная библиотека.
    — Была, — махнул рукой магистр Цао. — Но чем больше я читал, тем меньше получал. Я читал, да, много читал, но только ради того, чтобы посмеяться над людским недомыслием. Прочту книгу и тут же отсылаю моему двоюродному брату Цао Фэ в столицу. Мой двоюродный братец, к моему великому сожалению, сударь, прискорбно неоригинален. Он не способен мыслить самостоятельно!
    Тут судья смутно вспомнил этого Цао Фэ, которого встретил однажды, кажется, на обеде у своего друга Хо, письмоводителя Столичного Суда. Цао Фэ — приятный старичок-книгочей, полностью погруженный в свои занятия. Судья Ди собрался было огладить бороду, но тут же с досадой отдернул руку, заметив, что магистр Цао опередил его и величественно оглаживает свою. Насупив брови, магистр изрек:
    — А теперь я в общих чертах и, разумеется, весьма упрощенно и кратко изложу вам свое учение. Начнем с того, что я рассматриваю вселенную…
    Судья Ди поспешил подняться из-за стола.
    — К моему великому сожалению, — твердо проговорил он, — неотложные дела требуют моего присутствия в городе. Надеюсь, в скором времени у меня появится возможность продолжить нашу беседу.
    Магистр Цао проводил его вниз. Прощаясь, судья обронил:
    — Сегодня на дневном заседании суда я буду допрашивать людей, причастных к исчезновению вашей дочери. Может быть, вам интересно будет присутствовать при этом?
    — А как же моя работа, сударь? — Магистр Цао укоризненно покачал головой. — Мне никак нельзя отвлекаться на судебные заседания и тому подобные вещи, ибо это замутит ясность моего сознания. Кроме того, моя дочь стала супругой господина Ку, не так ли? Стало быть, заботиться о ней — его долг. Вот это и есть, сударь, один из краеугольных камней моей системы: пусть всякий предаст себя воле Неба…
    — До свидания, — молвил судья и вскочил в седло.
    Судья Ди пустился вниз по склону к дороге, следом ехали Хун с девицей Су-ньян. Вдруг из-за соснового ствола выступил симпатичный парнишка и низко поклонился. Судья придержал свою лошадь.
    — Есть ли какие новости о моей сестре, господин? — торопясь, проговорил мальчик.
    В ответ судья Ди грустно покачал головой. Мальчик прикусил губу. И вдруг выпалил:
    — Это я во всем виноват! Пожалуйста, найдите ее, господин! С ней так хорошо скакать верхом и охотиться! Мы всегда гуляли вместе. Ей бы не девчонкой быть, а мальчишкой — вот она какая! — Он сглотнул и продолжил: — Нам тут больше нравится, а отец только и говорит о городе. Но когда он разорился… — Мальчик испуганно глянул в сторону башни и заспешил: — Но я не должен вас задерживать, господин! Отец рассердится!
    — Ты меня не задерживаешь, — успокоил его судья. Ему понравилось славное, открытое лицо мальчугана. — Тебе, должно быть, теперь совсем одиноко без сестры, ведь она вышла замуж?
    Мальчик насупился.
    — Не больше, чем ей, господин. Ей не очень-то нравился этот Ку, но она сама мне говорила: замуж-то выйти когда-нибудь да за кого-нибудь все равно придется, и отец настаивает, — так почему бы и не за господина Ку? Она всегда такая была, господин, немного легкомысленная, но всегда ужасно веселая! А на днях приехала, и не казалась очень-то счастливой, и про свою новую жизнь со мной вовсе не разговаривала. Что с ней могло случиться, господин?
    — Я сделаю все, чтобы найти ее, — заверил судья. И, достав из рукава платок, найденный в хижине, спросил: — Это платок твоей сестры?
    — Ой, господин, откуда же мне знать, — улыбнулся парнишка. — Эти девчачьи штучки по мне все одинаковы.
    — Понятно. А Фан Чун часто бывал здесь?
    — Один раз, — ответил мальчик, — приехал зачем-то к отцу. А в полях мы часто встречаемся. Он мне нравится, он очень сильный и меткий. Недавно научил меня, как сделать настоящий самострел! Он мне нравится больше, чем тот, другой, тоже из управы, старик Тан. Он часто бывает у Фана. Он чудной какой-то!
    — Хорошо, — сказал судья. — Как только узнаю что-нибудь о твоей сестре, сообщу отцу. До свидания.
    Вернувшись в управу, судья Ди велел Хуну поместить крестьянскую дочь в караульню и присмотреть за ней до открытия судебного заседания.
    Ма Жун и Цзяо Дай поджидали судью в его кабинете.
    — На сеновале найден тюфяк, а в нем одежа, вся в кровище, и серп, — стал докладывать Ма Жун. — Женское платье в точь-в-точь такое же, какое описано господином Ку. Послан пристав в Храм Белого Облака, чтобы оттуда кто-нибудь пришел опознать бритоголового. Судебный лекарь занимается трупами. А этого дуболома Пэя мы посадили под замок.
    Судья Ди кивнул.
    — Тана вызвали? — спросил он.
    — Мы послали слугу с вестью о смерти Фана, — ответил Цзяо Дай. — Уж теперь-то, я думаю, Тан явится. А что вам удалось узнать у толстяка магистра?
    Судья был приятно удивлен. Впервые один из этих молодцев задал ему вопрос. Похоже, работа начинает их увлекать.
    — Очень немногое, — ответил он. — Выяснилось только, что магистр Цао — напыщенный дурак и к тому же лжец. Весьма возможно, что его дочь была знакома с Фан Чуном до замужества, а ее брат полагает, что она не обрела счастья с господином Ку. Во всем этом деле для меня остается еще много неясного. Может быть, допрос Пэя и его дочери даст что-нибудь новое. А пока что я разошлю во все управы и гарнизоны письмо с просьбой схватить этого By как подозреваемого в совершении преступления.
    — Ну да, и поймают его на попытке продать тех двух лошадок, — заметил Ма Жун. — У барышников все налажено — и между собой у них связи крепкие, и с властями. И лошади у них все клейменые, меченые. Не умеючи, продать краденую лошадь не так-то просто. Правда, все это мне известно только понаслышке! — добавил он, изобразив полную невинность.
    Судья Ди улыбнулся. Взявшись за кисть, он быстро начертал распоряжение, вызвал писаря и приказал размножить и немедленно разослать.
    Ударил гонг. На этот раз облачаться в судейское платье судье помогал Ма Жун.
    Новость об убийстве Фана уже разлетелась по всему городу — зал суда до отказа был забит любопытными.
    Судья Ди, как должно, заполнил и отправил требование начальнику тюрьмы, и Пэй Чиу предстал пред его столом. Судья потребовал от него повторить показания, затем писец вновь огласил их. Затем Пэй в подтвержденье того, что с его слов все записано правильно, припечатал бумагу оттиском своего пальца. И только после этого судья объявил:
    — Даже если все сказанное крестьянином Пэй Чиу соответствует истине, он виновен в недонесении и попытке сокрыть убийство и будет содержаться под стражей впредь до вынесения мною окончательного приговора. А теперь пригласите судебного врача.
    Пэй Чиу увели, а доктор Шен, приблизившись к судейскому столу, преклонил колени.
    — Ваш покорный слуга, — начал он, — со всем тщанием исследовал труп человека, опознанного как Фан Чун, старший письмоводитель данной управы. Мной обнаружено, что смерть наступила в результате однократного удара острым орудием, рассекшим горло. Мною также исследован труп монаха, который был опознан Хой-пеном, предстоятелем Храма Белого Облака, как монах Цу-хэй, сборщик пожертвований оного же храма. На теле коего не обнаружено никаких ран, ушибов или других признаков насилия, ни также каких-либо признаков отравления ядом. Ваш покорный слуга смеет предположить, что смерть наступила в результате внезапной остановки сердца.
    Доктор Шен поднялся и положил запись освидетельствования на стол. Судья отпустил его, затем объявил, что желает допросить девицу Пэй Су-ньян.
    Ее привел старшина Хун. Умытая и причесанная девушка выглядела не такой уж дурнушкой.
    — Что я тебе говорил, девка-то ничего себе, а? — шепнул Ма Жун на ухо Цзяо Даю. — Я-то знаю: обмакни деревенскую в речку, станет не хуже любой городской потаскухи!
    Девушка страшно волновалась, но, терпеливо задавая вопрос за вопросом, судья Ди сумел вытянуть из нее все, что касалось Фана и бывшей с ним женщины. Наконец он спросил:
    — Вы когда-либо прежде видели госпожу Фан?
    Девушка отрицательно покачала головой.
    — В таком случае откуда вам известно, что женщина, которую вы видели, была действительно госпожа Фан?
    — А кто же еще? Ведь она с ним спала в одной постели, чего тут не понятно? — ответила девушка.
    Зал разразился хохотом. Судья Ди яростно застучал молоточком по столу, требуя тишины.
    Девушка совсем смутилась и опустила голову.
    И тут взгляд судьи Ди зацепился за гребенку, которой были заколоты ее волосы. Он вынул из рукава другую, найденную в спальне Фана, и оказалось, что обе гребенки удивительно похожи одна на другую.
    — Взгляните, Су-ньян. Я нашел это на дороге возле усадьбы. Это не ваше?
    Круглое лицо девушки озарилось широкой улыбкой.
    — Ага, он все-таки добыл ее! — радостно воскликнула она. И тут же в испуге прикрыла рот рукавом.
    — Кто же добыл ее для вас? — вкрадчиво спросил судья.
    Слезы выступили на глазах девушки. Она закричала:
    — Да ведь отец меня излупит!
    — Слушайте меня внимательно, Су-ньян, — стал увещевать ее судья. — Сейчас вы находитесь в суде и должны отвечать на мои вопросы. Ваш отец попал в неприятное положение; если вы расскажете мне всю правду, это может облегчить его участь.
    Девушка упрямо замотала головой.
    — Это не касается ни моего отца, ни вас. Ничего я вам не скажу!
    — Говори! Или я тебя угощу! — зашипел старший пристав, поднимая плетку. Девушка вскрикнула от страха и разразилась душераздирающими рыданиями.
    — Не распускайте руки! — рявкнул судья на пристава. И оглянулся на своих помощников. Взгляд у него был совершенно несчастный. Ма Жун ответил ему взглядом вопрошающим и ткнул пальцем себе в грудь. Судья Ди некоторое время колебался, затем согласно кивнул.
    Ма Жун спустился с помоста, подошел к девушке и начал что-то тихо говорить. Скоро она перестала рыдать; потом тряхнула головой. Ма Жун прошептал ей еще несколько слов, ободряюще похлопал по спине и вернулся на свое место на помосте, по дороге подмигнув судье.
    Су-ньян утерла лицо рукавом. Потом посмотрела на судью и заговорила:
    — Как-то мы работали вместе в поле, с месяц назад было. Тут мне А Кван и сказал: глаза у тебя, говорит, красивые, а когда мы пришли к сараю пополдничать кашей, он сказал: и волосы у тебя красивые. Отец тогда на рынок был уехамши, вот я и полезла с А Кваном на чердак. Ну… — Она примолкла, а закончила с вызовом: — Ну и что? Ну, была я с ним на чердаке!
    — Понятно, — сказал судья Ди. — А кто это А Кван?
    — Неужто не знаете? — удивилась девушка. — Да его ж все знают! Поденщик он, на каком дворе рук не хватает, он туда и нанимается.
    — Он просил вас выйти за него?
    — А как же! Целых два раза, — гордо отвечала Су-ньян. — А я ему сказала: никогда! Я, говорю, пойду за того, у кого земля своя, — вот что я ему сказала. А на прошлой неделе я ему сказала, чтоб он больше ко мне ночью не лазал. Девушка должна думать о будущем, а мне осенью уже двадцать исполнится. А он, А Кван-то, говорит: ежели, говорит, ты замуж пойдешь, я не возражаю, но ежели какого полюбовника заведешь, тут я тебе глотку-то перережу. И болтайте, сколько влезет, будто вор он и бродяга, а меня он очень любил, вот что я вам скажу!
    — При чем тут гребенка? — спросил судья Ди.
    — Так это тоже он. — Су-ньян мечтательно улыбнулась. — Как я видела его в последний раз, он сказал мне: хочу, мол, подарить тебе что-нибудь этакое особенное на память. А я ему говорю: хочу гребенку, чтобы точно такая же, как моя. А он говорит: для тебя все, что хочешь, добуду, весь городской рынок пройду, а добуду!
    Судья Ди кивнул.
    — Вот и все, Су-ньян. У вас есть где остановиться в городе?
    — Тетка живет у причалов, — ответила девушка.
    Старшина увел ее, а судья Ди обратился к старшему приставу:
    — Что вам известно об упомянутом А Кване?
    — Известный разбойник, ваша честь, — без промедления доложил пристав. — Полгода тому назад заработал в этом суде пятьдесят ударов кнутом за грабеж и избиение старика крестьянина. А также подозревается в убийстве лавочника, имевшем место два месяца тому назад во время ссоры из-за денег в игорном притоне возле западных ворот. Определенного места жительства не имеет, ночует в лесу либо на дворах и усадьбах, куда бывает нанят на работу.
    Судья откинулся на спинку кресла. Некоторое время он праздно вертел в пальцах гребенку. Затем выпрямился и объявил:
    — Суд, рассмотрев обстоятельства преступления и выслушав показания свидетелей, установил, что Фан Чун и женщина, одетая в платье госпожи Ку, были убиты ночью четырнадцатого числа этого месяца бродягой А Кваном.
    Ропот удивления пробежал по залу. Судья Ди постучал молоточком.
    — А также суд установил, что By, слуга оного Фан Чуна, первым обнаружил убитых. Он украл денежный короб Фана, присвоил двух лошадей и сбежал. Управа должна принять все необходимые меры для задержания преступников А Квана и By. Далее, суд должен продолжить тщательный розыск для опознания женщины, бывшей с Фаном, и нахождения ее тела. А также расследовать связь между этим делом и смертью монаха Цу-хэя.
    Он ударил молоточком по столу и закрыл заседание.

    Возвращаясь в кабинет, судья сказал Ма Жуну:
    — Надо бы проследить, чтобы дочь Пэя благополучно добралась до своей тетки. Одной исчезнувшей женщины вполне достаточно.
    Ма Жун удалился. А старшина Хун с недоуменной миной на лице спросил:
    — Я не совсем понял, как ваша честь пришли к решению, объявленному в конце.
    — И я тоже! — вставил Цзяо Дай.
    Судья Ди сперва выпил пиалу чая, затем сказал:
    — Когда я услышал признание Пэй Чиу, я сразу исключил By из числа возможных убийц. Во-первых, если бы By действительно задумал убить и ограбить своего хозяина, он сделал бы это по дороге в Пьенфу или на обратном пути — это было бы намного проще, а риск попасться — намного меньше. Во-вторых, By — горожанин, он использовал бы нож, а уж никак не серп, оружие весьма неудобное, управиться с которым человеку непривычному совсем непросто. В-третьих, отыскать этот самый серп в темноте мог только тот, кто работал на подворье и знал, где что лежит. By украл денежный короб и лошадей после того, как обнаружил тела. Испугался, что его обвинят в убийстве, а страх вкупе с жадностью да еще при столь удобном случае — весьма могучий двигатель.
    — Это похоже на правду, — заметил Цзяо Дай. — Непонятно только, с какой стати А Квану убивать Фан Чуна?
    — По ошибке, — ответил судья. — Ему удалось добыть гребешок, обещанный девушке, и в ту ночь он пробирался к ней. Наверное, надеялся, что, получив подарок, она не откажется побыть с ним еще разок. И конечно же у них было договорено, каким способом он подаст ей знак, что пришел. По пути к сеновалу он заметил свет в спальне. Это показалось ему странным, поэтому он приоткрыл незапертую створку и заглянул в окно. Света от лампы немного, в кровати он увидел пару и решил, что это Су-ньян с новым любовником. Он человек отчаянный, поэтому, найдя под навесом серп, он забрался в комнату через окно и перерезал им глотки. Гребенка же, которую я нашел на полу у окна, выскользнула у него из рукава. Понял ли он, что убил совсем не тех людей, этого я сказать не могу.
    — Скорее всего, сразу, — заметил Цзяо Дай. — Знаю я таковских! Он никак не мог сбежать оттуда, не обшарив комнату в поисках, чего бы такое украсть. И наверняка, взглянув на трупы, обнаружил, что убитая женщина — не Су-ньян.
    — Кто же эта женщина? — спросил старшина Хун. — И при чем тут монах?
    Нахмурив густые брови, судья ответил:
    — Признаться, понятия не имею. Платье, лошадь со звездочкой, время исчезновения — все прямо указывает на госпожу Ку. Но из разговоров с ее отцом и братом я получил, как мне кажется, довольно точное представление о ней. Связь с этим прохвостом Фан Чуном до и после ее брака с господином Ку прямо противоречит ее характеру. Кроме того, магистр Цао, — каким бы ни был он себялюбцем, но его полное безразличие к судьбе дочери мне представляется напускным. Не могу отделаться от мысли, что убита была не госпожа Ку и что магистру Цао это хорошо известно.
    — С другой стороны, — возразил Хун, — женщина сделала все, чтобы Пэй и его дочь не видели ее лица. Стало быть, это действительно была госпожа Ку, которая не хотела, чтобы ее узнали, поскольку, по словам ее брата, они с сестрой часто гуляли в полях и Пэй с дочерью могли знать ее в лицо.
    — Это так. — Судья Ди вздохнул. — Пэй видел убитую, но, поскольку лицо ее было залито кровью, не признал в ней госпожу Ку. Если, конечно, это была она! Что же касается монаха, то после полуденной трапезы я сам отправлюсь в Храм Белого Облака и разузнаю об этом человеке побольше. Ты, старшина, прикажи подготовить мой парадный паланкин. А вы, Цзяо Дай, вместе с Ма Жуном постарайтесь сегодня же разыскать и схватить этого А Квана. Вчера вы оба хвалились, что скрутите любого головореза. Вот вам и случай. Между делом загляните и в заброшенный храм, обыщите его. Женщину вполне могли зарыть и там — тот, кто украл труп, не мог уйти далеко.
    — Уж кого-кого, а этого А Квана мы вам, судья, добудем! — ухмыльнулся Цзяо Дай, поднялся и вышел.
    Прислужник принес судье Ди полуденную порцию риса на подносе. И только тот взялся за палочки для еды, как вдруг Цзяо Дай вновь появился в дверях.
    — Я тут заглянул в камеру, куда мы на время положили оба трупа. А там Тан сидит. Держит мертвого Фан Чуна за руку и плачет, все лицо в слезах. Вот это, надо думать, харчевник и имел в виду, когда говорил, что Тан — он какой-то не такой. Картина, скажу, просто душераздирающая; вам бы, судья, лучше этого не видеть.
    И он исчез.

Глава одиннадцатая
Судья Ди посещает настоятеля храма; он ужинает на речном берегу

    Всю дорогу до самых восточных ворот судья Ди молчал.
    Только на Мосту Небесной Радуги, переброшенном через протоку, он обратил внимание Хуна на красоту Храма Белого Облака, представшего перед ними во всем своем великолепии. Белый мрамор ворот и голубая черепица крыш сверкали на фоне зеленого склона горы.
    Поднявшись по широкой мраморной лестнице, носильщики внесли паланкин в просторный двор, опоясанный широкой открытой галереей. Пожилой монах вышел навстречу прибывшим, и судья Ди подал ему свой красный, немалых размеров ярлык.
    — Его святейшество как раз завершает свою полуденную молитву, — сообщил монах и повел их вверх по резным мраморным лестницам через три следующих двора, уступами расположенных на склоне горы.
    Четвертый двор завершался крутыми ступенями, ведущими к узкой террасе, высеченной, как показалось судье, прямо в замшелой скале. Журчала вода.
    — Там что, источник? — спросил судья.
    — Воистину так, ваша честь, — ответствовал монах. — Тому уже четыре сотни лет, как вода изверглась из скалы, когда святой основатель храма нашел на этом самом месте священное изваяние Будды Майтрейи. Само же изваяние хранится в часовне по ту сторону расселины.
    Только поднявшись на террасу, судья увидел, что между ней и отвесной скалой зияет каменная щель шириной шагов в пять, а через нее переброшен узкий мосток в три перекладины, ведущий к большому темному устью пещеры.
    Судья Ди ступил на мост и заглянул в расселину. На глубине локтей в тридцать среди острых камений бурлил поток. Оттуда веяло восхитительной прохладой. По другую сторону моста в полумраке виднелась золотая решетка и красный шелковый занавес, за которым, очевидно, скрывалось святая святых — изваяние Майтрейи.
    — Покои настоятеля — в конце террасы, — молвил старый монах и повел их к небольшому домику с изящно изогнутой крышей, приютившемуся под сенью вековых деревьев.
    Он вошел в дом, тут же вернулся и пригласил судью внутрь. Старшина же Хун устроился на прохладной каменной скамье при входе.
    Великолепное ложе резного черного дерева, покрытое красными шелковыми подушками, занимало всю заднюю часть комнаты. Посреди него восседал, скрестив ноги, маленький пухленький человечек в просторном одеянии из жесткой золотой парчи. Он склонил круглую гладко выбритую голову, а затем указал судье на большое резное кресло, стоящее перед ложем. Повернувшись, настоятель почтительно поместил ярлык судьи на алтарь, устроенный в стенной нише у него за спиной. Остальная часть стены была задрапирована тяжелым шелком с вышитыми на нем сценами из жизни Будды. В комнате витали густые ароматы каких-то диковинных благовоний.
    Старый монах подвинул к креслу резной чайный столик розового дерева и наполнил пиалу судьи душистым чаем. Настоятель выждал, пока судья пригубит напиток, и только тогда произнес на удивление сильным раскатистым голосом:
    — Невежественный монах собирался явиться в управу завтра, дабы засвидетельствовать вам свое почтение. Но вы, ваше превосходительство, опередив меня, ныне прибыли ко мне сами — я крайне смущен. Ничтожный монах не заслуживает подобной чести.
    Его большие глаза прямо и дружелюбно смотрели на судью. И хотя судья Ди как верный конфуцианец без особой приязни относился к учению Будды, ему пришлось признать, что маленький настоятель — личность незаурядная и держится с большим достоинством. Судья произнес несколько вежливых слов о красоте и величии храма.
    Настоятель воздел пухлую ручку.
    — Все по милости нашего Господа Майтрейи! — воскликнул он. — Четыре столетия назад он соизволил явиться в сей мир в образе изваяния из сандалового дерева высотой более пяти локтей, сидящим в «лотосе» и пребывающим в созерцании. Святой основатель храма обнаружил его здесь, в пещере, и посему Храм Белого Облака был построен на этом месте как покровитель восточных областей Империи и защитник всех странствующих по морю. — Янтарные бусины четок скользнули между пальцами — настоятель тишком произнес молитвенную формулу. Затем продолжил: — Я хотел бы просить ваше превосходительство осчастливить своим присутствием церемонию, которая в скором времени будет иметь место в сем скромном храме.
    — Почту за честь, — с поклоном ответил судья Ди. — Что это за церемония?
    — Благочестивый господин Ку Мен-пин испросил дозволения сделать копию нашей святыни в натуральную величину, дабы преподнести ее в дар Храму Белой Лошади, главному святилищу исповедников Будды, расположенному в столице Империи. И не поскупился на траты ради столь богоугодного дела: нанял мастера Фэна, лучшего в провинции Шаньдун буддийского ваятеля, дабы тот зарисовал и сделал обмеры священного изваяния. Затем господин Ку предоставил ему помещение, где мастер Фэн в течение трех недель по оным рисункам и промерам изваял из кедра копию. Все это время господин Ку содержал мастера в своем доме как почетного гостя, а завершение работ ознаменовал великолепным пиршеством, на коем мастер Фэн восседал на почетнейшем месте. Сегодня утром господин Ку передал храму оное кедровое изваяние в прекрасном коробе из красного дерева.
    Настоятель с блаженной улыбкой покивал своей круглой головой, давая понять, что все это для него имеет немалое значение, и затем продолжил:
    — В первый же благоприятный для сего события день мы торжественно освятим копию в нашем храме. Начальник форта испросил для нас дозволения выделить отряд воинов, которые будут сопровождать изваяние на всем пути до самой столицы. Я же не премину сообщить вашему превосходительству день и час, в который состоится церемония освящения, как только оные будут определены.
    — Вычисления уже завершены, ваше святейшество, — прозвучал басовитый голос за спиной судьи. — Завтра, в конце второй ночной стражи.
    Высокий худощавый монах выступил вперед. Настоятель представил его как Хой-пена, предстоятеля храма.
    — Кажется, это вами сегодня утром было опознано тело умершего монаха? — спросил судья Ди.
    Предстоятель в знак скорби склонил голову.
    — Мы все теряемся в догадках, — сказал он, — каким образом наш сборщик пожертвований Цу-хэй оказался в столь отдаленном месте в столь неурочный час. Единственное, чем это можно было бы объяснить, так это тем, что он пришел на какое-то из тамошних подворий за подаянием, а потом попался грабителям. Но, я полагаю, вашей чести уже что-нибудь известно об этом?
    Потеребив бакенбарды, судья Ди ответил:
    — Мы предполагаем, что некоему третьему лицу, пока еще неизвестному, потребовалось, чтобы убитая женщина не была опознана. В это самое время ваш сборщик проходил мимо, и оное лицо решило отобрать у него плащ, чтобы завернуть тело. Вы же знаете, что на сборщике, когда его нашли, было только исподнее. Я думаю, что завязалась борьба, и Цу-хэй умер от внезапного сердечного приступа.
    Хой-пен кивнул. Затем спросил:
    — Ваша честь, а был ли при нем его посох?
    Судья Ди на мгновенье задумался.
    — Нет! — успел ответить он, и тут же в памяти его мелькнуло нечто весьма любопытное: когда магистр Цао объявился в тутовнике, руки его были свободны, но когда он, судья, продираясь к дороге сквозь кусты, нагнал магистра, у того в руках уже был длинный посох.
    — Пользуясь случаем, — продолжил Хой-пен, — хотел бы сообщить вашей чести, что вчера ночью в нашем храме побывали грабители. Их было трое. Монах в сторожке случайно увидел, как они перелезли через стену и бежали. Он поднял тревогу, но, к сожалению, негодяи уже скрылись в лесу.
    — Этим я займусь немедленно! — воскликнул судья. — Монах может описать их?
    — Было слишком темно, — ответил предстоятель, — но он утверждает, что все трое были высокого роста и что один из них имел редкую, нечесаную бороду.
    — Не мешало бы этому монаху быть повнимательней, — проворчал судья Ди. — Украли что-нибудь ценное?
    — По незнанию расположения храмовых построек, — ответил Хой-пен, — они забрались только в задний притвор, а там у нас стоит лишь несколько гробов!
    — Повезло вам, — заметил судья и обратился к настоятелю: — Завтра ночью в назначенный час я буду иметь честь явиться.
    Он поднялся и, поклонившись, вышел. Хой-пен и пожилой монах проводили судью со старшиной до самого паланкина.
    На Мосту Небесной Радуги судья сказал Хуну:
    — Едва ли Ма Жун с Цзяо Даем вернутся дотемна. У нас есть время осмотреть верфи и причалы за северными воротами.
    Старшина отдал приказ носильщикам, и те двинулись по северной части торговой улицы.
    За северными воротами кипела работа. На берегу в деревянных распорках стояло великое множество кораблей, весьма внушительных размеров. Толпы работников в одних набедренных повязках кишели возле каждого из них, стоял неимоверный шум — говор, крики и оглушительный грохот.
    Судья прежде никогда не бывал на верфях. Продвигаясь вместе с Хуном сквозь скопище людей, он с интересом наблюдал за происходящим. В конце верфи под огромной джонкой, положенной на борт, шестеро работников жгли тростник. Тут же стояли Ку Мен-пин со своим управляющим Ким Соном и о чем-то говорили с десятником.
    Завидев гостей, Ку отпустил десятника и, прихрамывая, поспешил им навстречу. Судья Ди полюбопытствовал, чем заняты эти корабелы.
    — О, это одна из самых больших моих джонок, предназначенных для морских перевозок, — объяснил Ку. — Ее положили на борт и обжигают днище, чтобы очистить от водорослей и ракушек, из-за которых судно потеряло в скорости. Отдраят начисто, а потом заново проконопатят. — Судья хотел было взглянуть на обшивку поближе, но Ку предостерегающе тронул его за руку: — Не подходите слишком близко, ваша честь. Пару лет назад от огненного жара лопнула распорка между бортами и рухнула мне прямо на ногу. Кость срослась неправильно, вот я и хожу теперь с этой клюкой.
    — Красивый посох, — со знанием дела одобрил судья. — Крапчатый бамбук — большая редкость на юге.
    — Это правда, — просиял Ку. — Замечательно глянцевит. Но крапчатый бамбук слишком тонок для посоха, и поэтому мне пришлось связать два стебля воедино. — Затем, понизив голос, он продолжил: — Я присутствовал на суде. И то, что вашей чести удалось выяснить, меня очень обеспокоило. Это ужасно! Моя жена опозорила меня и всю мою семью.
    — Не надо спешить с выводами, господин Ку, — заметил судья Ди. — Недаром я особо подчеркнул, что личность женщины еще не установлена.
    — Я глубоко ценю предусмотрительность вашей чести, — поспешно проговорил Ку, покосившись на Ким Сона и старшину Хуна.
    — Известен ли вам этот носовой платок? — спросил судья.
    Ку мельком глянул на вышитый кусочек шелка, который судья Ди достал из рукава.
    — Разумеется. Это один из платков, подаренных мною моей жене. Где вы нашли его, ваша честь?
    — На обочине дороги возле заброшенного храма, — ответил судья Ди. — Я полагаю… — Вдруг он замолчал, спохватившись, что забыл выяснить у настоятеля, когда и по какой причине запустел заброшенный храм. — А вы, — обратился он к Ку, — вы что-нибудь слышали о том храме? Ходят слухи, что в нем водятся привидения. Это, конечно, совершеннейшая чепуха. Но если по ночам там кто-то бывает, я должен обратить на это внимание; не исключено, что некие нечестивые монахи из Храма Белого Облака тайно занимаются чем-то зловредным. Это объяснило бы появление покойного монаха возле усадьбы Фана — весьма вероятно, что он направлялся в храм! Да, лучше всего мне вернуться в Храм Белого Облака и расспросить об этом Хой-пена или самого настоятеля. Между прочим, настоятель поведал мне о благочестивом деле, совершенном вами. Освящение назначено на завтрашнюю ночь. Я с удовольствием посмотрю на это действо.
    Ку низко поклонился. Затем молвил:
    — Ваша честь, этот никак невозможно, чтобы вы уехали, не откушав со мной хоть чего-нибудь! Здесь, на конце причала, есть вполне приличное заведение, которое славится своими вареными крабами. — И, обратившись к Ким Сону, сказал — Продолжайте. Вам известно, что нужно сделать.
    Судье необходимо было вернуться в Храм Белого Облака, но и беседа с господином Ку, подумал он, может оказаться весьма полезной. Отправив Хуна обратно в управу, он последовал за судовладельцем.
    Смеркалось. Когда они вошли в изящную беседку, слуги уже зажигали цветные фонарики, свисавшие с карнизов. Устроившись возле крытой красным лаком балюстрады, где их приятно овевал вечерний бриз, долетавший от устья реки, они любовались веселыми огоньками, засветившимися на лодках, которые сновали вверх и вниз по течению.
    Слуга поставил на стол большое дымящееся блюдо красных крабов. Ку выбрал несколько штук, вскрыл и подал судье. Тот подцепил кусочек белого мяса серебряными палочками, обмакнул в сосуд с красным соусом и признал, что это очень вкусно. Наконец, осушив малую чарку янтарного вина, он обратился к Ку:
    — Судя по вашим словам, вы, кажется, совершенно уверены, что на подворье Фана была именно ваша супруга. Я не хотел обращаться к вам со столь щекотливым вопросом в присутствии Ким Сона, но есть ли у вас причины подозревать ее в неверности?
    Ку нахмурился. Помолчав, он ответил:
    — Это была ошибка, ваша честь, жениться на женщине совершенно не моего круга. Я человек богатый, но не имею никакого образования. Из честолюбия я решил на сей раз жениться на дочери ученого. И ошибся. Мы прожили вместе всего три дня, но этого оказалось достаточно, чтобы понять — новая жизнь ей не по нраву. Я приложил все силы, чтобы угодить ей, но, как говорится, все всуе. — И вдруг добавил с ожесточением: — Я ей, видите ли, не чета! Она, видите ли, шибко ученая! Вот я и думаю, предыдущая привязанность…
    Губы его скривились; он залпом осушил свою чарку.
    — Судить со стороны, когда речь идет об отношениях между супругами, — сказал судья Ди, — дело трудное. Верю, что у вас имеются серьезные основания для подозрений. Но я вовсе не уверен, что с Фаном была ваша жена. Я даже не уверен, что она на самом деле погибла. Вам лучше моего должно быть известно, какова она, ваша жена, и в каких делах она может быть замешана. Если это так, я советую вам сообщить об этом теперь же. Ради ее благополучия, да и ради вашего тоже.
    Ку метнул на судью острый взгляд, и тому показалось, что в глазах судовладельца загорелся огонек страха. Однако голос Ку не дрогнул:
    — Я сказал вам все, что знаю, ваша честь.
    Судья Ди встал.
    — Похоже, снова будет туман, — проговорил он. — Мне пора идти. Благодарю за превосходное угощенье!
    Ку проводил его до паланкина, и носильщики понесли судью обратно, через весь город, к восточным воротам. Они все прибавляли шаг, мечтая поскорей добраться до вечерней порции риса.
    Стража в храмовых воротах удивилась, снова увидев судью.
    Первый двор был пуст. Сверху, из главного здания, доносилось монотонное пение. Очевидно, братия совершала вечернее богослужение.
    Молодой монах вышел к судье. Он был довольно угрюм, сообщил, что настоятель и Хой-пен правят службу, и предложил проводить судью в покои настоятеля и напоить чаем.
    Молча они шли через пустынные дворы. На третьем дворе судья замедлил шаг.
    — Задний притвор горит! — вскричал он.
    Густые клубы дыма и красные языки пламени вздымались над двором, расположенным ниже.
    — Это собираются кремировать сборщика Цу-хэя, — ухмыльнулся монах.
    — Я никогда не видел, как это делается! — воскликнул судья Ди. — Идемте туда, я хочу взглянуть.
    Он двинулся было к лестнице, но монах схватил его за руку.
    — Чужим запрещено видеть этот обряд!
    Судья Ди стряхнул его руку.
    — Ваша молодость — единственное оправдание вашему невежеству, — произнес он ледяным тоном. — Вам должно быть известно, что вы имеете дело с судьей. Ведите меня.
    Во дворе перед задним притвором в жерле огромной печи пылал огонь. Возле нее не было никого, кроме одного-единственного монаха, сосредоточенно работающего мехами. Глиняный сосуд стоял возле печи. Рядом судья увидел немалых размеров продолговатый короб из красного дерева.
    — Где же покойник? — спросил он.
    — Вот в этом коробе он и есть. — Голос монаха не стал приветливей. — Сегодня после полудня его принесли на носилках люди из управы. Сначала сожгут, а пепел соберут вон в ту посудину.
    Жар стоял невыносимый.
    — Ведите меня к покоям настоятеля! — коротко бросил судья.
    Монах довел его до каменной террасы и отправился за настоятелем. Про обещанный чай он как будто вовсе забыл. Судья Ди не возражал; он стал прогуливаться по террасе, вдыхая прохладный влажный дух, исходивший из расселины, особенно приятный после страшного печного пекла.
    Вдруг до него донесся приглушенный крик. Судья остановился, прислушался. Ничего, кроме рокота воды в расселине. Затем крик повторился, стал громче и завершился стоном. Исходил он из пещеры Майтрейи.
    Судья ступил на деревянные мостки, ведущие к устью пещеры. Сделал полшага и вдруг замер, окаменев. Сквозь туман, поднимающийся из расселины, он увидел труп судьи, который стоял на другом конце моста.
    Мертвенная жуть захолонула сердце; застыв на месте, он смотрел на недвижимое привидение в сером. Казалось, оно вперилось в него пустыми глазницами; отвратительные трупные пятна на впалых щеках повергли судью в тошнотворный ужас. Привидение медленно подняло изнуренную полупрозрачную руку и указало на мост. И медленно покачало головой.
    Судья взглянул на то место, куда указывала призрачная рука. И увидел все те же не слишком широкие перекладины. Он поднял голову. Призрак как будто растворился в тумане. На том конце моста не было никого.
    Дрожь пробила судью. Он осторожно поставил правую ногу на срединную перекладину. Доска подалась, провалилась, и с глубины в тридцать локтей до судьи донесся грохот, с которым она обрушилась на острые камни.
    Некоторое время он не мог сдвинуться с места, глядя на черный провал между стопами. Затем отступил от моста и вытер холодный пот со лба.
    — Глубоко сожалею, что заставил вас ждать, ваша честь, — прозвучало у него за спиной.
    Судья Ди обернулся. Увидев Хой-пена, он молча указал на провал, зияющий между перекладинами.
    — Сколько раз я говорил настоятелю, — возмутился Хой-пен, — сколько раз я говорил настоятелю, что срединную доску необходимо заменить. Вот-вот на этом мосту может случиться беда!
    — Едва не случилась, — сухо проговорил судья Ди. — К счастью, я успел только ступить на него, собираясь перейти, потому что услышал крик из пещеры.
    — О, это всего лишь неясыти, ваша честь, — сказал Хой-пен. — Они гнездятся у входа в пещеру. К сожалению, настоятель не может покинуть службу, пока не произнесет благословляющую молитву. Могу ли чем-либо помочь вашей чести?
    — Можете, — ответил судья. — Передайте его святейшеству мое совершеннейшее почтение!
    И он стал спускаться вниз по лестнице.

Глава двенадцатая
Признание разочарованного любовника; исчезновение корейского лакировщика

    Ма Жун сопроводил Су-ньян до самого дома ее тетки, которая оказалась старушкой весьма веселого нрава, усадила его за стол и заставила откушать миску каши. Цзяо Дай между тем дожидался его в караульне и съел свою порцию риса в компании старшего пристава. Как только Ма Жун возвратился, они двинулись в путь.
    Едва выехали на улицу, Ма Жун обратился к Цзяо Даю с вопросом:
    — Как ты думаешь, что мне эта девчонка сказала на прощанье?
    — Сказала, что ты парень что надо, — безо всякого интереса проговорил Цзяо Дай.
    — Плохо же ты их знаешь, брат. — Ма Жун снисходительно улыбнулся. — Понятное дело, подумала она именно про это, но женщины, да будет тебе известно, вслух такого не произносят. По крайней мере поначалу. Нет! Она сказала, что я очень добрый человек!
    — Всемогущее Небо! — вскричал потрясенный Цзяо Дай. — Это ты-то? Бедная глупая потаскушка! Однако мне тут не о чем беспокоиться — у тебя с ней ничего не получится. У тебя за душой нет ни клочка земли. А ты ведь сам слышал — ей только это и нужно.
    — У меня имеется кое-что получше, — самодовольно ухмыльнулся Ма Жун.
    — Хватит, брат, думать о девках, — проворчал Цзяо Дай. — Старший пристав порассказал мне об этом парне, А Кване. В городе его искать без толку; он заявляется сюда только изредка — выпить да проиграться. Он тут чужак. Искать нужно за городом, там-то он чувствует себя вольготно.
    — Он деревенский пентюх, из уезда никуда не побежит, так я думаю. Засядет где-нибудь в лесах к западу от города.
    — Зачем так далеко? — возразил Цзяо Дай. — Он-то думает, что заподозрить его в убийстве никак нельзя. Будь я на его месте, я залег бы на несколько дней где-нибудь поблизости и поглядел бы, куда ветер дует.
    — В таком случае, — подытожил Ма Жун, — попробуем убить сразу двух зайцев — начнем с заброшенного храма.
    — На этот раз ты прав, — криво усмехнулся Цзяо Дай. — Идем туда.
    Они покинули город через западные ворота и по тракту доехали до заставы у слияния с проселком. Там оставили лошадей и, держась левой стороны дороги, под прикрытием деревьев двинулись к храму.
    — Старший пристав сказал мне, — прошептал Цзяо Дай, когда они добрались до полуразрушенной сторожки, — что этот А Кван дурак дураком, но лес знает и драться мастак. Ножом тоже неплохо владеет. Дело может оказаться нешуточное — если он в храме, лучше пробраться туда незаметно.
    Ма Жун кивнул и возле ворот нырнул в кусты, Цзяо Дай крался следом.
    Некоторое время они продирались сквозь плотные заросли, затем Ма Жун поднял руку. Осторожно раздвинув ветки, он движением головы подозвал друга. Внимательно, в четыре глаза, оглядели они ветхое каменное строение, возвышавшееся среди покрытого мхом двора. Потрескавшиеся каменные ступени вели к главному входу, зиявшему чернотой, — двери исчезли давным-давно. Пара белых бабочек порхала над высоким бурьяном. И больше никакого движенья.
    Ма Жун поднял с земли камушек и метнул в стену. Отскочив, камень зацокал вниз по ступеням. Они ждали, впившись глазами в темный проем.
    — Там что-то мелькнуло! — шепнул Цзяо Дай.
    — Я пойду прямо, — ответил Ма Жун, — а ты обойди и — через боковые двери. Если что — свистни.
    Цзяо Дай исчез в кустах направо, а Ма Жун крадучись двинулся в противоположном направлении. Оказавшись против левого угла здания, он перебежал к стене и прижался к ней спиной. Осторожно, шаг за шагом, он двигался вдоль стены, пока не достиг лестницы. Прислушался. Все тихо. Взлетел по ступеням, заскочил внутрь и припал к стене рядом с дверным проемом.
    Когда глаза привыкли к полумраку, он разглядел обширный высокий зал, в котором не было ничего, кроме старого алтаря у противоположной стены. Четыре колонны, связанные поверху тяжелыми балками крест-накрест, подпирали крышу.
    Ма Жун покинул безопасный угол и направился к двери, видневшейся рядом с алтарем. Прошел между колоннами и вдруг уловил над головой чуть слышный шорох, который заставил его взглянуть вверх и одновременно отпрянуть в сторону. Огромное черное тело сорвалось оттуда и рухнуло, задев его левое плечо.
    От этого удара Ма Жун грянул об пол так, что кости затрещали. Человек же, хотевший сломать ему хребет, тоже упал, но, тут же вскочив, бросился к Ма Жуну, чтобы вцепиться ему в горло.
    Ма Жун встретил его ударом обеих ног в живот и перебросил через себя. Едва успел подняться — противник уже шел на него. Ма Жун ударил в пах, но тот, увернувшись, рванулся вперед и стиснул туловище Ма Жуна с чудовищной силой.
    Тяжело дыша, каждый из них старался добраться до глотки другого. Парень не уступал Ма Жуну ни ростом, ни силой, но в борьбе был явно самоучкой. Ма Жун медленно направлял его к высокому алтарю, делая вид, что никак не может освободиться от захвата. Но, когда спина того чуть не коснулась края алтаря, Ма Жун вдруг разжал руки, пропустил их под руками противника и сомкнул на горле. Наступив на пальцы его ног и давя на горло, он заставил противника откинуться назад, а когда тот отпустил руки, обрушился на него всей тяжестью своего тела. Раздался отвратительный хруст, и человек обмяк.
    Ма Жун разжал пальцы; тело противника сползло на пол. Задыхаясь, он стоял над ним и смотрел. Человек лежал навзничь, и глаза его были закрыты.
    Вдруг он нелепо взмахнул руками. Веки поднялись. Ма Жун присел на корточки возле поверженного. Он знал, что с этим человеком покончено.
    Маленькие злые глазки вперились в Ма Жуна. Сухое, обветренное лицо дернулось. Человек пробормотал:
    — Мои ноги. Я не могу ими двинуть!
    — Сам виноват! — сказал Ма Жун. — Судя по всему, наше столь счастливое знакомство будет не слишком долгим. Тем не менее имею честь сообщить тебе: я чиновник уездной управы. А ты, как я понимаю, А Кван?
    — Гнить тебе в преисподней, — откликнулся поверженный и застонал.
    Ма Жун подошел к двери, свистнул в три пальца и вернулся к А Квану.
    Увидев вошедшего Цзяо Дая, А Кван выругался и пробормотал:
    — Тоже мне хитрость — камушек! Старо!
    — С балки да мне на шею — ничуть не новее, — сухо заметил Ма Жун и добавил, обращаясь к Цзяо Даю: — Долго он не протянет.
    — Как-никак, а эту сучку Су-ньян я порешил! — прохрипел умирающий. — Ишь ты, с новым полюбовником, да еще в хозяйской кровати! А мне и на сене достаточно!
    — Впотьмах ты малость ошибся, — сказал Ма Жун, — только мне неохота огорчать тебя. Черный Судья в преисподней объяснит тебе все как нельзя лучше.
    А Кван закрыл глаза и застонал; задыхаясь, он проговорил:
    — Ничего, я здоровый, я не помру! И ничуть я не ошибся. Я ее, братец, как жигану серпом по шее — аж об кость звякнуло.
    — Серпом ты орудуешь на славу, — отметил Цзяо Дай. — А кто же с ней спал?
    — Не знаю и знать не хочу, — процедил А Кван сквозь сжатые зубы. — Он тоже свое получил. Кровищей-то из его горла аж ее всю залило. Поделом сучке! — Он попытался усмехнуться, но тут по всему его большому телу прокатилась судорога, и лицо стало мертвенно бледным.
    — А второй, который там ошивался? — спросил Ма Жун как бы между прочим.
    — Не было там никого, кроме меня, дурак ты, — пробормотал А Кван.
    Вдруг в маленьких глазках, обращенных на Ма Жуна, мелькнул испуг.
    — Я не хочу умирать! Мне страшно! — прошептал человек.
    Два друга склонились над ним в почтительном молчании.
    Лицо исказила кривая ухмылка. Руки задергались. И он затих.
    — Помер, — хрипло прозвучал голос Ма Жуна. Встав с корточек, он продолжил: — А знаешь, ведь он меня чуть не завалил. Залез вон туда, под самую крышу, растянулся на балке между столбами и ждал. Мне повезло — он малость нашумел, когда прыгнул, и я успел уклониться. Еще бы немного, и… ухнул бы он мне на шею, как задумал, сломил бы мне хребет!
    — А теперь ты сломал хребет ему, так что вы квиты, — сказал Цзяо Дай. — Давай обыщем храм — судья приказал.
    Они обошли главный и задний дворы, обыскали пустые монашеские кельи, облазали заросли кустов вокруг храма. Но не нашли ничего, разве только распугали мышей.
    Вернувшись в главный зал, Цзяо Дай задумчиво оглядел алтарь.
    — А не забыл ли ты, брат, что за такими вот штуками, вроде этой, обычно устроен тайник, куда в худые времена монахи прячут серебряные подсвечники да курильницы?
    — Сейчас посмотрим, — кивнул в ответ Ма Жун.
    Они отодвинули тяжелый стол. В кирпичной стене действительно обнаружилось узкое глубокое отверстие. Ма Жун, наклонившись, заглянул внутрь.
    — Битком набито монашескими посохами, старыми да ломаными, — сообщил он и сплюнул.
    Они вышли через главные ворота и вразвалочку двинулись назад, к заставе. Там, объяснив начальнику караула, где он может найти тело А Квана и как он должен доставить его в управу, они сели на лошадей и поехали в город. Когда добрались до западных ворот, было уже темно.
    Возле управы им встретился Хун и сообщил, что сам он только что вернулся с верфей, а судья остался вечерять с Ку Мен-пином.
    — В таком случае приглашаю вас в «Сад Девяти Цветов», — подхватил Ма Жун. — Как-никак, а сегодня мне повезло.
    Войдя в харчевню, они увидели сидящих за столиком в углу По Кая и Ким Сона. Перед ними стояли два больших кувшина. Шапка у По Кая сдвинулась на затылок, и пребывал он как будто в настроении весьма добродушном.
    — Приветствую вас, друзья мои! — радостно возгласил он. — Идите-ка сюда, присаживайтесь к нам! Ким Сон только что появился; помогите же ему догнать меня!
    Ма Жун подошел и проговорил совершенно серьезно:
    — Вчера вечером вы нализались, как обезьяна. Вы нанесли мне и моему другу тягчайшее оскорбление, кроме того, вы нарушили общественный порядок, горланя непристойные песни. Посему я приговариваю вас к штрафу — вы заплатите за выпивку! За жратву плачу я!
    Все рассмеялись. Харчевник подал им простую, но вкусную снедь, и все пятеро осушили не по одной чарке вина. Когда По Кай заказал очередной кувшин, старшина Хун поднялся и молвил:
    — Нам бы лучше вернуться в управу: судья должен вот-вот вернуться.
    — Всемогущее Небо! — воскликнул Ма Жун. — Само собой! Я же должен доложить ему о посещении храма!
    — Неужели вы оба наконец-то прозрели? — недоверчиво покосился на них По Кай. — Так скажите же мне, какой храм предпочли вы для своих молитв?
    — Мы прихватили А Квана в заброшенном храме, — ответил Ма Жун. — А в том храме нынче пусто: ничегошеньки там нет, кроме кучи поломанных посохов!
    — Очень, очень важные вести! — рассмеялся Ким Сон. — Ваш начальник будет доволен!
    По Кай собрался было проводить их до управы, но Ким Сон предложил:
    — Посидим мы, По Кай, еще немного в этом гостеприимном месте и выпьем еще пару чарок.
    Тот задумался. Затем опустился на свое место со словами:
    — Так и быть, еще по одному маленькому, совсем малюсенькому и совсем последнему глоточку. Ибо вы должны помнить: невоздержанность я не одобряю.
    — Коль не найдется нам какой работы, — бросил Ма Жун, — мы заглянем сюда попозже ночью, только чтобы посмотреть, насколько вы растянете этот свой последний глоточек!
    Судью Ди они обнаружили сидящим в одиночестве в его кабинете. Хун заметил, что судья бледен и утомлен. Но тот сразу воспрянул, узнав из доклада Ма Жуна о признании А Квана.
    — Стало быть, мое предположение, что убийство совершено по ошибке, оказалось верным, — сказал он. — Но остается еще женщина. А Кван сбежал сразу после убийства, даже короб с деньгами не прихватил, и о том, что случилось после, он не мог знать. Зато слуга By, вор, мог видеть третьего, который, вне всяких сомнений, замешан в этом деле. В свое время, когда By будет пойман, мы это выясним.
    — Мы обыскали весь храм и заросли вокруг, — продолжил Ма Жун, — но тела женщины там нет. Только позади алтаря нашли кучу посохов вроде тех, с какими обычно ходят монахи.
    Судья выпрямился.
    — Монашеские посохи? — переспросил он.
    — Только старые, негодные, — добавил Цзяо Дай. — Все они поломаны.
    — Любопытнейшая находка! — протянул судья Ди. Он погрузился в размышления. Потом, очнувшись, обратился к Ма Жуну и Цзяо Даю: — У вас был трудный день; ступайте к себе и хорошенько выспитесь. Хун останется — мне надо с ним поговорить.
    Здоровяки откланялись. Судья Ди откинулся в кресле и поведал старшине о случае с ненадежной перекладиной на мосту в Храме Белого Облака.
    — Итак, я повторяю, — закончил он, — это было преднамеренное покушение на мою жизнь.
    Хун с беспокойством взглянул на хозяина.
    — Но может быть и такое, — заметил он, — что эту доску изъели черви. И когда ваша честь надавили на нее всей тяжестью…
    — Я не давил! — возразил судья. — Я всего лишь тронул ее ногой, чтобы проверить. — И, заметив недоуменный взгляд Хуна, поспешил добавить: — Едва я собрался ступить на нее, как вдруг увидел призрак мертвого судьи.
    Где-то захлопнулась дверь — с таким грохотом, что в комнате все содрогнулось.
    Судья Ди подскочил в кресле.
    — Я же велел Тану починить эту клятую дверь! — выпалил он. Мельком глянув на побелевшее лицо Хуна, судья взялся за пиалу, поднес ее к губам. И не выпил. Серая пыльца плавала на поверхности чая. Медленно поставив пиалу на стол, судья с трудом проговорил: — Взгляни, Хун, кто-то подсыпал мне что-то в чай.
    Оба они молча наблюдали за тем, как серый порошок постепенно растворялся в горячей воде. Вдруг судья Ди провел пальцем по столешнице. И на его вытянутом лице проступила бледная улыбка.
    — Что-то нервы у меня сдают, Хун, — проговорил он, кривя губы. — Дверь хлопнула, с потолка осыпалась штукатурка. Вот и все.
    Старшина Хун облегченно вздохнул. Подойдя к чайному столику, он наполнил новую пиалу для судьи и, опять присев к столу, заметил:
    — В конце концов, ваша честь, и случай с перекладиной объяснится как-нибудь очень просто. Представить себе не могу, чтобы человек, убивший судью, посмел бы покуситься и на вашу честь! Нам же о нем ничего не известно…
    — Но и ему многое не известно, — прервал Хуна судья. — Ему неизвестно, какими выводами поделился со мной следователь, и он может предположить, что я не привлекаю его к суду только потому, что жду удобного момента. Этот неизвестный преступник, несомненно, пристально следит за всем, что я делаю, и нечто, что я сделал или сказал, вероятно, навело его на мысль, что я уже напал на его след. — Судья потеребил усы. Затем продолжил — Теперь мне придется подставить себя под удар, насколько это возможно, чтобы соблазнить его на другую попытку. Тогда-то он, может быть, выдаст себя.
    — Вашей чести никак нельзя так рисковать собой! — воскликнул ошеломленный Хун. — Мы же убедились в том, сколь этот злодей изобретателен и безжалостен. И одному Небу известно, какой новый замысел он вынашивает! Мы понятия не имеем…
    Судья Ди не слушал. Он вскочил и, схватив свечу, приказал:
    — За мной, Хун!
    Старшина Хун поспешил за судьей, который чуть не бегом пересек двор и направился к дому судьи. Не говоря ни слова, он прошел по темному коридору к библиотеке, распахнул дверь и, подняв свечу повыше, оглядел комнату. В ней ничего не изменилось со времени его последнего посещения. Подойдя к чайной жаровне, он приказал:
    — Тащи сюда кресло, старшина!
    Хун придвинул кресло к поставцу, судья встал ногами на сиденье. Подняв свечку, он внимательно разглядывал крытую красным лаком балку.
    — Дай мне твой нож и лист бумаги! — Голос его звенел от волнения. — Держи свечу. Свети мне.
    Взяв нож в правую руку и подставив снизу ладонь левой с лежащим на ней листом бумаги, судья кончиком лезвия поскреб поверхность балки. Затем слез с кресла, тщательно отер лезвие о бумагу, вернул нож Хуну, а лист, сложив, спрятал в рукав.
    — Тан в канцелярии? — спросил он.
    — Помнится, когда я возвращался, он еще сидел за своим столом, ваша честь, — отвечал старшина.
    Судья покинул библиотеку и направился к канцелярии.
    Две свечи горели на столе. Тан сутулился на своем месте, уставясь невидящими глазами прямо перед собой. Заметив вошедших, он вскочил. Взглянув на его измученное лицо, судья Ди сочувственно молвил:
    — Гибель вашего помощника, должно быть, тяжелый удар для вас, Тан. Ступайте-ка вы домой пораньше и лягте в постель. Но сначала ответьте мне на один вопрос. Скажите, незадолго до смерти судьи Вана в его библиотеке не было ли ремонта?
    Тан наморщил лоб. Затем ответил:
    — Нет, ваша честь, перед самой смертью ничего такого не было. Но недели за две до того судья Ван сказали мне, что один из его гостей заметил пятна на потолке и обещал прислать лакировщика, чтобы подновить покрытие. Они приказали, чтобы я впустил этого мастера, когда тот придет.
    — Кто был тот гость? — сделал стойку судья Ди.
    Но Тан покачал головой.
    — Не могу знать, ваша честь. У судьи было очень много знакомых среди знатных людей. И большинство из них имело обыкновение заходить к нему в библиотеку после утреннего заседания для дружеской беседы за пиалой чая. Судья самолично заваривали для них. Настоятель храма, предстоятель Хой-пен, судовладельцы Е и Ку, магистр Цао и…
    — Полагаю, того мастера найти нетрудно, — в нетерпенье прервал его судья Ди. — Лаковое дерево не растет в этих краях, и не так уж много лакировщиков должно быть в округе.
    — Именно поэтому судья были весьма благодарны другу за его предложение, — сказал Тан. — Мы и не подозревали, что у нас тут есть лакировщик.
    — Ступайте спросите у стражи, — приказал судья. — Они-то во всяком случае должны были видеть этого мастера! Я буду у себя в кабинете.
    Снова оказавшись за своим столом, судья торопливо объяснил Хуну:
    — Пыль, попавшая в мою пиалу, навела меня на эту мысль. Когда убийца заметил пожухлость на потолке, вызванную паром от кипящей воды, он понял, что судья всегда ставит медную жаровню на одно и то же место на поставце, и на этом основал свой дьявольский замысел! Он устроил так, чтобы его сообщник появился под видом лакировщика. Тот, делая вид, что подновляет пожухлое место, просверлил маленькую скважину в балке точно над жаровней. Он вложил в отверстие шарик воска, а может быть, и не один, и в каждом из них был яд. И это все, что ему требовалось! Преступник рассчитывал на то, что судья, увлекшись чтением, не сразу заметит, что вода закипела, не сразу подойдет, чтобы залить заварочный чайник. И рано или поздно воск будет растоплен горячим паром и шарики упадут прямо в сосуд на жаровне. Они тут же распустятся в кипятке, их не заметишь. Все очень просто и безотказно, Хун! Я нашел это отверстие в балке — в самой середине пятна. И остатки воска, прилипшие по краям. Вот каким способом было совершено это убийство!
    Явился Тан и доложил:
    — Двое из стражников помнят этого лакировщика, ваша честь. Он пришел в управу дней за десять до смерти судьи как раз в то время, когда их превосходительство председательствовали на дневном заседании. Это был кореец с одного из кораблей, стоявших в гавани, и по-китайски он знал всего несколько слов. Поскольку стражники получили от меня указание, они впустили его и проводили в библиотеку. И остались при нем, чтобы он там что-нибудь не украл. Они говорят, что мастер какое-то время занимался балкой, а потом спустился со своей стремянки и стал лопотать что-то о сильном повреждении, которое требует лакировки всего потолка. Он ушел и больше не появлялся.
    Судья Ди откинулся на спинку кресла. И разочарованно вздохнул:
    — Снова мы в тупике!

Глава тринадцатая
Ма Жун с Цзяо Даем посещают цветочные барки; свидание влюбленных завершается неожиданным образом

    В приподнятом настроении Ма Жун с Цзяо Даем возвращались в «Сад Девяти Цветов». Входя в харчевню, Цзяо Дай сказал:
    — Ну, теперь-то уж мы выпьем как следует!
    Однако Ким Сон, когда они подошли к его столу, поглядел на них с несчастным видом и кивнул на По Кая. Голова того покоилась на столе среди опустошенных кувшинов.
    — Господин По Кай выпил слишком много за слишком короткое время, — с сожалением молвил Ким Сон. — Я пытался его остановить, но он не послушался и теперь пребывает в отвратительном состоянии; я ничего не могу с ним поделать. Если вы будете столь любезны и позаботитесь о нем, я, пожалуй, пойду. Жаль, потому что нас ждет кореянка.
    — Какая кореянка? — спросил Цзяо Дай.
    — Ю-су со второй барки. Сегодня ночью она свободна и собиралась показать нам кое-что интересное в корейском квартале — кое-что такое, чего даже я не знаю. Я уже нанял лодку, которая должна отвезти нас туда, и на реке мы выпили бы еще. А теперь мне придется пойти и отказаться.
    Он поднялся.
    — Ничего, — рассудительно заметил Ма Жун, — мы сейчас его вам растолкаем и растолкуем по-свойски, что к чему.
    — Я пробовал, — сказал Ким Сон, — и предупреждаю вас, он не в себе.
    Ма Жун ткнул По Кая под ребра, затем приподнял за воротник.
    — Проснитесь, братишка! — проорал он ему в ухо. — Нас ждут выпивка и девочки!
    По Кай посмотрел на них мутными глазами.
    — Я повторяю, — медленно проговорил он, с трудом ворочая языком, — повторяю: я презираю вас всех! Все вы подонки, шайка развращенных пьяниц. Я не желаю иметь ничего общего с вами — ни со всеми вместе, ни по отдельности!
    Он снова уронил голову на стол.
    Ма Жун с Цзяо Даем заржали.
    — Ладно, — сказал Ма Жун Ким Сону, — коль на него нашел такой стих, пусть остается, а вы идите! — И добавил, обратившись к Цзяо Даю: — А мы тут глотнем малость. Глядишь, По Кай очухается, тогда и поедем.
    — Жаль из-за По Кая отменять такую поездку, — сказал Цзяо Дай. — Мы еще не были в корейском квартале. Почему бы вам, Ким Сон, вместо него не взять с собой нас?
    Ким поджал губы.
    — Это не так-то просто. Вы должны знать, что корейский квартал по соглашению обладает кое-какой самостоятельностью. Людям из управы не полагается появляться там, если квартальный не попросит их о помощи.
    — Это ерунда! — заявил Цзяо Дай. — Зачем нам объявлять, кто мы такие и откуда? Снимем шапки, подвяжем волосы, и никто ничего не узнает.
    Ким Сон еще колебался, но Ма Жун возопил:
    — Отличная мысль! Поехали!
    Не успели они подняться, как По Кай вдруг открыл глаза.
    Ким Сон потрепал его по плечу и молвил успокаивающе:
    — Вы прекрасно отдохнете здесь и проспитесь от выпитого янтарного.
    По Кай, опрокинув стул, вскочил, ткнул дрожащим пальцем в Ким Сона и взревел:
    — Ты! Ты, вероломный распутник, ты обещал взять меня с собой! Ты решил, что я пьян, но я — я не такой человек, чтобы со мной шутки шутить! — Ухватив винный кувшин за горло, он замахнулся им на Ким Сона.
    Посетители начали поглядывать на них. Ма Жун грубо выругался, вырвал кувшин из рук По Кая и прорычал:
    — Что тут поделаешь? Придется тащить его с собой.
    Ма Жун с Цзяо Даем подхватили По Кая под бока, а Ким Сон заплатил по счету.
    Очутившись на улице, По Кай слезно взмолился:
    — Мне очень плохо, я не хочу идти пешком. Я хочу полежать, хочу в лодку. — И он уселся прямо посреди улицы.
    — Не получится! — бодро отвечал Ма Жун, ставя его на ноги. — Нынче поутру мы заткнули ваш любимый мышиный лаз под стенкой. Вашим ленивым ходулям придется малость потопать — это пойдет вам на пользу!
    По Кай разрыдался.
    — Наймите носилки! — торопливо посоветовал Цзяо Дай Ким Сону. — И ждите нас у восточных ворот; мы скажем стражникам, чтобы вас пропустили!
    — Очень удачно, что вы пришли, — ответил Ким Сон. — Я и не знал, что прореху в решетке заделали. Встретимся у ворот.
    И вот два друга быстро зашагали по восточной улице.
    Ма Жун искоса поглядывал на товарища, упорно хранившего молчание.
    — Всемогущее Небо! — вдруг распалился Ма Жун. — Только не говори мне, что ты опять — «того»! Потому что я тебе скажу: ты, конечно, не часто «того», но когда ты «того», того и жди беды! Сколько раз я говорил тебе: хватит, брат. Здесь полюбовница, там полюбовница — сплошное удовольствие и никаких тебе неприятностей.
    — Я ничего не могу с этим поделать, я люблю эту потаскушку, — пробормотал Цзяо Дай.
    — Что ж, делай как знаешь, — покорно вздохнул Ма Жун. — Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.
    У восточных ворот они застали яростную перебранку Ким Сона со стражей. При этом По Кай, сидя в паланкине, во всю глотку распевал похабную песню, к явному восторгу носильщиков.
    Цзяо Дай объявил стражникам, что ему с Ма Жуном приказано сопроводить По Кая и его спутника на другую сторону протоки. Стражники не очень-то поверили, но пропустили.
    Заплатив носильщикам, все четверо перешли по Мосту Небесной Радуги на другой берег и там наняли лодку. Сидя в лодке, оба служащих управы запрятали свои черные шапочки в рукава, а волосы повязали обрывками смоленой веревки.
    Ко второй барке оказалась причалена довольно большая корейская джонка с двумя навесами, под которыми светились гирлянды цветных фонариков.
    Ким Сон поднялся на борт лодки, следом Ма Жун с Цзяо Даем втащили По Кая.
    Ю-су стояла у поручней. На ней было корейское платье из белого шелка в цветочек, длинное и прямое, стянутое шелковым шарфом, завязанным под грудью в красивый большой бант, а концы шарфа ниспадали к ногам. На голове, за ухом, белел цветок, воткнутый в волосы, уложенные в высокую прическу. Цзяо Дай взглянул на нее, и глаза его от восхищения широко распахнулись. Девушка встретила гостей улыбкой.
    — Вот не ждала, что и вы оба тоже придете! Но что это у вас на головах?
    — Т-с-с! — приложил палец к губам Ма Жун. — Никому не говорите! Мы замаскировались. — И окликнул толстую хозяйку второй барки: — Эй, бабуся, давай сюда мою пышку! Она поддержит мою голову, когда у меня начнется морская болезнь!
    — В корейском квартале достаточно девочек! — нетерпеливо проговорил Ким Сон. Он что-то рявкнул трем гребцам. Те оттолкнули джонку от барки и взялись за весла.
    Ким Сон, По Кай и Ма Жун, скрестив ноги, уселись на подушки, лежащие на палубе вкруг низкого лакированного стола. Цзяо Дай собрался было присоединяться к ним, но Ю-су поманила его из дверей палубной надстройки.
    — Вам что, не интересно посмотреть на корейский корабль? — надула она губки.
    Цзяо Дай кинул взгляд на остальных. По Кай разливал вино по чаркам, Ким Сон с Ма Жуном углубились в беседу. Переступив порог вслед за девушкой, он проворчал:
    — Едва ли они скоро по мне соскучатся.
    Глаза ее озорно блеснули. И ему подумалось, что никогда в жизни он не видел женщины красивей. Она спустилась вниз по лестнице в трюмную каюту, Цзяо Дай шел следом.
    Рассеянный свет двух фонарей из цветного шелка озарял приземистое широкое ложе черного дерева, богато украшенное резьбой с перламутровой инкрустацией и покрытое толстой плотно плетеной циновкой из тростника. Шитые шелковые занавеси украшали стены. Дымок благовония с несколько резким ароматом ленивыми кольцами вился над изящной бронзовой курильницей, стоящей на красном лаковом столе.
    Ю-су подошла к накрытому столу. Поправила цветок за ухом. Обернулась и спросила с улыбкой:
    — Ну как? Неужели вам не нравится?
    С нежностью он взглянул на нее. И сердце его кольнула печаль, какой доселе он не знал.
    — Теперь я знаю, — откликнулся он; голос у него совсем сел, — вас нужно видеть только среди вашей обстановки и в вашем, корейском, платье. Но оно так непривычно для меня: кореянки обычно ходят в белом. А у нас белый цвет — цвет траура.
    Она шагнула к нему и приложила палец к его губам.
    — Не говорите так!
    Цзяо Дай крепко обнял ее и поцеловал. Потом подвел к ложу, сел сам и усадил ее рядом.
    — Подождите, — шепнул он ей на ухо, — вот приплывем назад, и я останусь с вами на всю ночь!
    Он хотел опять поцеловать ее, но она оттолкнула его голову ладонью и встала.
    — Вы не очень-то пылкий влюбленный, не так ли? — Голос у нее стал низкий, грудной.
    Она развязала сложный узел под грудью. Шевельнула плечами, и платье соскользнуло на пол. Нагая она стояла перед ним.
    Цзяо Дай вскочил. Поднял ее на руки и отнес на ложе.
    В их прошлое свидание она была довольно холодна, но теперь ее пыл ничем не уступал его пылу. И ему подумалось, что никогда ни единую женщину он не любил так сильно.
    Утолив страсть, они лежали рядом. Цзяо Даю почудилось, что джонка замедлила ход — наверное, они уже подходят к причалу корейского квартала. С палубы донесся какой-то шум. Он попытался сесть, чтобы одеться, — одежда его лежала кучей на полу возле ложа. Но нежные руки Ю-су обвились вокруг его шеи.
    — Не покидай меня так сразу! — прошептала она.
    Наверху раздался грохот, сопровождаемый яростными криками и проклятиями. Ким Сон ввалился в каюту, сжимая в руке длинный нож. А руки Ю-су вдруг, словно клещи, стиснули горло Цзяо Дая.
    — Прикончи его! Ну! — крикнула она Ким Сону.
    Цзяо Дай схватил ее за руки. Пытаясь освободить шею, он сумел-таки сесть, но девушка всей тяжестью своего тела тянула его назад. Ким Сон подскочил к ложу, готовый ударить Цзяо Дая ножом в грудь. С невероятным усилием тот рванулся всем телом, пытаясь стряхнуть с себя девчонку. И в тот самый момент, когда Ю-су перевалилась через него, Ким Сон ударил. Нож вонзился ей вбок.
    Ким Сон выдернул лезвие и отпрянул назад, с недоумением глядя на кровь, обагрившую белую девичью кожу. Цзяо Дай одним движением освободился от обмякших рук, обнимавших его за шею, вскочил и вцепился в запястье Кима. Ким уже пришел в себя и нанес сокрушительный удар левой, от которого у Цзяо Дая сразу заплыл правый глаз. Но Цзяо Дай, теперь уже двумя руками, выворачивал руку, сжимавшую нож, нацеливая острие в грудь Кима. Кореец попытался было опять ударить левой, но в тот же миг Цзяо Дай мощным толчком послал клинок вверх. И сталь глубоко вошла в грудь Кима.
    Швырнув его спиной о стену, Цзяо Дай вернулся к Ю-су. Она наполовину свисала с ложа, рукой зажимая бок. Струйки крови сочились между ее пальцев.
    Она подняла голову и посмотрела на Цзяо странными, неподвижно пристальными глазами. Губы ее зашевелились.
    — Я должна была сделать это! — Она запнулась. — Моей родине необходимо это оружие; мы вновь должны подняться! Простите меня… — Губы ее дрогнули. — Да здравствует Корея!
    Она задохнулась. Дрожь пробежала по ее телу, голова откинулась назад.
    В этот момент сверху, с палубы, донеслись яростные проклятья Ма Жуна. И Цзяо Дай как был, голый, ринулся туда. Ма Жун сошелся в отчаянной схватке со здоровенным гребцом. Цзяо Дай обхватил руками голову здоровяка и резко крутанул. Человека повело в сторону, и Цзяо, не ослабляя хватки, бросил его через бедро. Гребец полетел за борт.
    — О втором я уже позаботился, — задыхаясь, сообщил Ма Жун. — Третий, похоже, сам сиганул в воду.
    Из левой руки Ма Жуна ручьем текла кровь.
    — Вниз! — прорычал Цзяо Дай. — Я тебя перевяжу!
    Ким Сон сидел на полу, прислонившись спиной к стене там, куда его отшвырнул Цзяо Дай. Красивое лицо исказила гримаса, остекленевшие глаза уставились на тело мертвой девушки.
    Заметив, что он шевелит губами, Цзяо Дай склонился над ним и прошипел:
    — Оружие, где оружие?
    — Оружие? — пробормотал Ким Сон. — Это все ложь! Ей морочили голову, а она верила. — Он застонал, руки его судорожно хватались за рукоять ножа, торчащего из его груди. Слезы и пот заливали его лицо. — Она… она… какие же мы свиньи! — Он застонал, и его бескровные губы сомкнулись.
    — Если это не оружие, то что же вы пытались вывезти? — не отставал Цзяо Дай.
    Рот Ким Сона приоткрылся. Кровь хлынула. Он поперхнулся и выдавил из себя:
    — Золото!
    Тело его обмякло. Он повалился на бок.
    Ма Жун с любопытством переводил взгляд с Ким Сона на обнаженное тело девушки и обратно.
    — Она хотела предупредить тебя, а он ее убил, да?
    Цзяо Дай кивнул.
    Он быстро оделся. Затем осторожно уложил тело кореянки на ложе и прикрыл ее белым платьем. Да, подумал он, это цвет траура. С высоты своего роста он оглядел ее и тихонько сказал:
    — Верность… Вот, Ма Жун, самая прекрасная вещь на свете, какую я знаю!
    — Ах, чудесное чувство! — Голос, лишенный всякого выражения, прозвучал у них за спиной.
    Цзяо Дай и Ма Жун обернулись.
    В бортовом оконце торчала голова По Кая: сложив локти на подоконнике, он глядел на них.
    — Святое Небо! — воскликнул Ма Жун. — Про вас-то я совсем забыл.
    — Нехорошо! — По Кай неодобрительно покачал головой. — Я воспользовался оружием слабых — я сбежал. Тут есть такие узенькие мостки вокруг джонки, я и спрятался.
    — Идите сюда! — рявкнул Ма Жун. — Поможете перевязать мне руку.
    — Да уж, — посочувствовал Цзяо Дай, — кровища из тебя хлещет, как из свиньи.
    Он поднял с пола белый шарф и стал обматывать им руку Ма Жуна.
    — Как это случилось?
    — Один из этих псов, — отвечал Ма Жун, — обхватил меня сзади. Я уже хотел бросить его через голову, а тут второй прет на меня с ножом и — в живот. Ну, думаю, конец мне, но второй, который сзади, вдруг взял и отпустил меня. В последний миг я успел крутануться, и нож попал не в сердце, а в левую руку. Ох, и вмазал я этому парню коленом промеж ног, а правой — в челюсть; он и вывалился через поручни в воду. А тот, сзади, который держал меня, к тому времени уже сообразил, что и ему лучше туда же, и сиганул за борт — только бултых я и услышал. Тут третий налетел. Здоровенный! А у меня левая рука никуда не годится. Ты подоспел в самое время!
    — Так, кровь мы остановили, — сказал Цзяо Дай, завязывая концы шарфа на шее у Ма Жуна. — Рука пусть будет на перевязи.
    Ма Жун скривился, когда Цзяо Дай потуже затянул узел. Потом спросил:
    — Где же этот проклятый стихоплет?
    — Пошли на палубу, — сказал Цзяо Дай. — Не то он выдует все вино из кувшинов!
    Но когда они поднялись на палубу, там никого не было. Они окликнули По Кая. Единственный звук, в ответ нарушивший тишину, был далекий всплеск весла, донесшийся из тумана.
    Проклиная все на свете, Ма Жун бросился на корму. Челнока не было.
    — Вот собачий сын! Вот предатель! Он уплыл на этой посудине!
    Цзяо Дай закусил губу.
    — Догоним ублюдка — своими руками сверну его цыплячью шею.
    Ма Жун попытался хоть что-нибудь разглядеть в тумане, окружавшем джонку.
    — Само собой, брат, если только догоним, — медленно проговорил он. — Похоже, мы где-то в низовьях реки. Ему-то легче, а мы с тобой на этой лоханке не скоро доберемся до причала.

Глава четырнадцатая
Судья Ди рассуждает о двух покушениях; неизвестная женщина предстает перед судом

    До управы Ма Жун с Цзяо Даем добрались только к полуночи. Оставив корейскую джонку у Моста Небесной Радуги на попеченье стражи восточных ворот, они приказали послать людей на нее и проследить, чтобы никто ничего не трогал.
    Судья Ди все еще сидел в своем кабинете вместе со старшиной Хуном. Он очень удивился, увидев эту потрепанную пару.
    Удивление его сменялось гневом по мере того, как Ма Жун излагал все произошедшее. И когда тот кончил, судья, вскочив с места, стал мерить шагами комнату, заложив руки за спину.
    — Это невероятно! — наконец вскричал он. — Напасть на двух чиновников управы, да еще сразу после попытки устранить меня самого!
    Ма Жун с Цзяо Даем вопрошающе взглянули на Хуна. Тот в коротких словах изложил им историю с перекладиной, рухнувшей на мосту через расселину. Не упомянув при этом о мертвом судье — он уже знал: единственное на свете, чего по-настоящему боятся два богатыря, так это всякой чертовщины.
    — Эти собачьи головы умеют расставлять силки, — заметил Цзяо Дай. — И нападенье на нас тоже было умно устроено. И встреча в «Саду Девяти Цветов» была хорошо подготовлена!
    Судья Ди не обращал на них внимания. Вдруг остановившись, он сказал:
    — Стало быть, тайком они вывозят золото! А разговоры об оружии — всего лишь отвлекающий маневр. Но чего ради им понадобилось тайком вывозить золото в Корею? Мне всегда казалось, что там своего золота хватает.
    Он сердито дернул себя за бороду. Вернувшись в свое кресло, судья продолжил:
    — Сегодня вечером мы с Хуном обсуждали причины, по которым эти мошенники решили избавиться от меня. И пришли к выводу, что им кажется, будто я о них знаю куда больше, чем это есть на самом деле. Но зачем убивать вас? Совершенно ясно, что По Кай с Ким Соном решили заманить вас на джонку и там убить только после того, как вы оставили их в харчевне. Попытайтесь-ка вспомнить, что вы сказали такого, что могло бы их насторожить.
    Ма Жун, наморщив лоб, задумался. Цзяо Дай, размышляя, поглаживал пальцем свои тонкие усики. Наконец он сказал:
    — Да нет, обычный застольный разговор и шуточки. А кроме этого… — Он грустно покачал головой.
    — Я что-то сболтнул о нашем походе в заброшенный храм, — добавил Ма Жун. — Но ведь вы сами при всем народе объявили на суде, что собираетесь взять А Квана, вот я и решил, что не будет особого вреда, ежели я скажу им, что на А Квана мы набрели именно там.
    — А насчет старых посохов тоже говорили? — спросил старшина Хун.
    — Точно! Было такое, — ответил Ма Жун. — Ким Сон еще пошутил по этому поводу.
    Судья грохнул кулаком по столу.
    — Вот! Должно быть, это оно и есть! — воскликнул он. — Почему-то эти посохи их очень интересуют!
    Достав веер из рукава, он принялся им обмахиваться. Затем молвил, обратившись к Ма Жуну и Цзяо Даю:
    — Послушайте, разве нельзя было обойтись как-нибудь помягче с этими негодяями? От А Квана, прежде чем он умер, мы услышали то, что нам нужно было знать; корейские лодочники, скорее всего, только исполнили приказ Ким Сона, так что это не имеет значения; но если бы вы привели Ким Сона живым, мы, вероятно, получили бы ответы на все наши вопросы!
    Цзяо Дай почесал в затылке.
    — Да, — вздохнул он, — если подумать, оно, конечно, было б лучше взять его живым. Да только времени нам подумать не было, вот в чем штука. Как говорится: и оглянуться не успел, как все уже кончилось!
    — Считайте, что я ничего такого не говорил, — улыбнулся судья Ди. — Я поторопился. Однако жаль, что По Кай подглядывал за вами и слышал то, что Ким Сон сказал перед смертью. Теперь этот мерзавец точно понимает, что именно мы знаем. Не будь его там, он сейчас до смерти хотел бы выяснить, выдал ли Ким Сон весь их заговор или нет. А когда преступник встревожен, он может наделать глупостей и таким образом выдать себя.
    — Но почему бы не взять судовладельцев Ку и Е и не допросить их с пристрастием? — предложил Ма Жун. — В конце концов, это их управляющие пытались убить меня с Цзяо Даем!
    — У нас нет ни единой улики ни против Ку, ни против Е, — сказал судья. — Единственное, что нам известно, так это то, что корейцы играют немалую роль в шайке преступников, которая, как мы только сейчас поняли, занимается контрабандой золота в Корею. Судья Ван совершил большую ошибку, когда отдал свои документы на хранение кореянке. Очевидно, что она показала пакет своему дружку Ким Сону, и тот изъял опасные для них записки из шкатулки. Выкрасть саму шкатулку они поостереглись, предполагая, что судья Ван мог оставить где-нибудь в своих бумагах запись о том, что отдал шкатулку девушке, и если она не сможет вернуть пакет, когда он потребует, ее привлекут к суду по подозрению в краже. Очень может быть, что по той же причине бумаги убитого судьи были выкрадены из архива Столичного Суда. У преступников, должно быть, и вправду обширная сеть, если даже в столице у них имеются свои люди! Во всяком случае, они как-то должны быть замешаны в исчезновении женщины на подворье Фана и как-то связаны с этим напыщенным дураком, магистром Цао. Итак, мы имеем множество разрозненных фактов, но ключа, который позволил бы понять всю эту путаницу предположений, у нас нет. А одних предположений недостаточно!
    Судья Ди глубоко вздохнул.
    — Что ж, полночь давно миновала. Вам троим лучше пойти и хорошенько отдохнуть. А по пути, старшина, разбуди-ка трех-четырех писцов да вели им написать объявленья о розыске По Кая, обвиняемого в покушении на жизнь. Пусть приложат полный перечень его примет. Стражникам же вели сейчас же, ночью, развесить эти объявления на воротах управы и на видных местах по всему городу, так чтобы народ поутру первым делом увидел их. Если удастся схватить этого неуловимого негодяя, для нас многое в этом деле прояснится.
    На следующее утро, в то самое время, когда судья был занят завтраком, поданным старшиной Хуном, в кабинет вошел старший пристав и сообщил, что судовладельцы Ку и Е желают немедля переговорить с судьей.
    — Велите им, — отчеканил судья, — явиться на утреннее заседание суда. Все, что им нужно, они могут сказать и на людях.
    Затем явились Ма Жун и Цзяо Дай, а с ними Тан. Последний выглядел еще хуже, чем вчера: лицо его совсем посерело, и он с трудом удерживал дрожь в руках.
    — Э… э… это ужасно, — запинаясь лепетал он. — Никогда, за всю мою жизнь, в нашем уезде не случалось подобного невероятного преступления! Покуситься на двух чиновников суда… я… э…
    — Не беспокойтесь, — прервал его лепет судья Ди. — Мои помощники умеют постоять за себя.
    Эти слова пришлись друзьям по душе. Рука Ма Жуна уже не висела на перевязи, и синяк под глазом у Цзяо Дая выглядел несколько лучше, хотя и переливался всеми цветами радуги.
    Судья утер лицо свежим полотенцем; прозвучал гонг. Хун помог судье переодеться, и все направились в зал суда.
    Несмотря на ранний час, зал был переполнен. Те, кто жил около восточных ворот, уже разнесли по всему городу новость о схватке на корейской джонке, и все горожане своими глазами видели объявленья о розыске По Кая. Делая перекличку, судья Ди заметил стоящих в первом ряду магистра Цао, Е Пена и Ку Мен-пина.
    Едва прозвучал молоточек судьи, как вперед выступил магистр Цао; борода его сотрясалась от гнева. Став на колени, он заговорил с явным волнением:
    — Ваша честь, вчера у нас произошло нечто ужасное! Поздней ночью мой бедный сын Цао Минь был разбужен ржанием лошадей в нашей конюшне, что стоит возле сторожки. Он пошел туда и увидел, что лошади чем-то очень встревожены. Тогда он разбудил привратника, затем взял меч и пошел вокруг дома, предполагая, что среди деревьев прячется вор. И вдруг он почувствовал, как что-то тяжелое обрушилось ему на спину, а в плечи вонзились когти. Он упал на землю головой вперед и в последний момент услышал, как у него над ухом лязгнули зубы. И тут же потерял сознание, потому что ударился головой об острый камень. По счастью, туда подоспел привратник с факелом; он заметил, как что-то темное исчезло среди деревьев. Мы уложили нашего сына в постель и перевязали раны. Царапины на плечах оказались не слишком серьезны, но лоб разбит до крови. Сегодня утром на какое-то время он пришел в сознание, а затем у него начался бред. Доктор Шен прибыл к нам на рассвете и объявил, что сын мой находится в тяжелом состоянии.
    Магистр сделал паузу, затем продолжил:
    — Ваш покорный слуга, ваша честь, настаивает на том, чтобы суд предпринял соответствующие меры против оного тигра-людоеда, который бродит по нашему уезду и который должен быть выслежен и убит немедля!
    Зал ответил гулом одобрения.
    — Сегодня же утром, — сказал судья Ди, — управа направит охотников, чтобы выследить зверя.
    Магистр Цао вернулся на свое место в переднем ряду. Ему на смену вышел Е Пен и преклонил колени перед судейским столом. Объявив по всей форме свое имя и род занятий, он начал:
    — Ваш покорный слуга нынче утром прочел объявление о розыске По Кая, состоящего у вашего покорного слуги в должности управляющего. Разнесся слух о том, что упомянутый По Кай причастен к ссоре на корейской джонке. Я желаю заявить, что упомянутый По Кай — человек беспорядочного образа жизни и неподобающего поведения и что я не могу нести ответственность за то, что он совершил в нерабочее время.
    — Когда и при каких обстоятельствах вы наняли названного По Кая на службу? — спросил судья Ди.
    — Он прибыл ко мне около десяти дней назад, ваша честь, — отвечал Е Пен, — с рекомендательным письмом от известного в столице ученого Цао Фэ, двоюродного брата моего хорошего друга магистра Цао Хо-сьяня. По Кай заявил, что он развелся с женой и хотел бы некоторое время пожить вдали от столицы, где семейство его бывшей жены причиняет ему всяческие неприятности. Он оказался беспутным пьяницей, но в делах необыкновенно способным. Прочитав объявленье, я вызвал моего домоправителя, чтобы узнать, когда тот в последний раз видел По Кая. Домоправитель сообщил, что названный человек вчера вернулся домой очень поздно, зашел в свою комнату, расположенную в четвертом внутреннем дворе моего дома, и очень скоро ушел с плоской коробкой в руках. Поскольку домоправитель свыкся с беспорядочной жизнью По Кая, он не обратил на все это особого внимания, но только отметил, что тот как будто очень спешил. Перед тем, как идти сюда, в суд, я обыскал его комнату и убедился, что из нее ничего не исчезло, кроме кожаной шкатулки, в которой он обычно держал свои бумаги. Вся его одежда и личная утварь остались на месте. — Е Пен сделал паузу, затем заключил: — Я просил бы вашу честь, чтобы заявление о моей полной непричастности к неправомочным действиям По Кая было закреплено записью в отчете о данном заседании суда!
    — Оно непременно будет записано, — холодно ответил судья Ди, — но вместе с моим дополнением, которое вы сейчас услышите. Я не принимаю ваше утверждение и при этом объявляю, что полагаю вас полностью ответственным за все, что совершил или не совершил ваш управляющий. Он был вашим служащим и жил под вашим кровом. Он причастен к тщательно подготовленной попытке убить двух моих помощников. И вам придется доказать, что вы никоим образом не были заинтересованы в этом деле.
    — Но как я могу доказать это, ваша честь? — вскричал Е Пен. — Я ничего не знаю об этом, ваша честь! Я человек законопослушный. На днях я специально посетил вашу честь, чтобы донести вам о том, что…
    — И все это оказалось преднамеренной ложью! — резко оборвал его судья Ди. — Кроме того, мне доложили о подозрительных делах, которые творятся возле второго моста через канал, где и расположен ваш дом. Вплоть до особого распоряжения вы будете находиться под домашним арестом!
    Е Пен начал было протестовать, но старший пристав рыкнул, велев ему заткнуться. Два пристава увели судовладельца в караульное помещение, где ему предстояло ожидать дальнейших распоряжений судьи Ди о том, какая степень домашнего ареста будет ему предписана.
    После Е Пена на колени перед судейским столом стал Ку Мен-пин.
    — Ваш покорный слуга, — сказал он, — в отличие от его друга и собрата по цеху Е Пена, решительно заявляет: поскольку мой управитель, кореец Ким Сон, также был причастен к ссоре на джонке, я должен нести полную ответственность за все действия упомянутого Ким Сона, включая те, которые оный совершал вне своего рабочего времени. Я докладываю вашей чести, что корейская джонка, на коей имело место сие противозаконное деяние, принадлежит мне, а три лодочника-корейца числятся у меня на службе как моряки. Мой десятник на верфи свидетельствует, что вчера во время вечерней трапезы Ким Сон прибыл на причал и приказал отчалить джонку, не упомянув о том, куда она должна направиться. Само собой разумеется, что он действовал, не имея на то моего приказания и без моего ведома. Но я лично и полностью расследую сие вопиющее нарушение и рад буду, коль скоро в моем доме и на причале будут размещены опытные люди из управы, дабы они могли проследить за всем, что я предприму.
    — Суд высоко ценит стремление Ку Мен-пина к сотрудничеству, — сказал судья Ди. — Как только расследование ссоры будет закончено, тело упомянутого Ким Сона будет передано ему для последующей передачи семье погибшего для захоронения.
    Судья уже собирался закрыть заседание, когда заметил в зале некоторое волнение. Рослая женщина, с лицом весьма неприятным и в черном платье с крикливым красным узором, проталкивалась сквозь толпу, таща за собой другую женщину, скрытую наброшенным на голову покрывалом. В то время как первая опустилась на колени перед судейским столом, вторая осталась стоять, понурив голову.
    Ставшая на колени хрипло заговорила:
    — Ваша покорная слуга почтительно сообщает, что она, госпожа Ляо, хозяйка пятой из цветочных барок, что стоят за восточными воротами, привела на суд вашей чести преступницу.
    Судья, подавшись вперед, рассматривал стройную фигурку женщины, скрытой покрывалом. Его несколько удивили слова хозяйки веселого дома, поскольку обычно таковые без особого труда управлялись со строптивыми проститутками собственными домашними средствами.
    — Как зовут эту девушку, — спросил он, — и какое обвинение вы против нее выдвигаете?
    — Так ведь заартачилась она, ваша честь, не желает говорить, как ее зовут, — вскричала женщина, — да еще…
    — Вы должны бы знать, — строго оборвал ее судья Ди, — вы не имеете права нанимать в ваше заведение девушку, не установив ее личность!
    Женщина поспешно ударила лбом об пол и возопила:
    — Тыща извинений, ваша честь! Мне б с того и начать, что я эту девчонку не нанимала. А то, как все это получилось, ваша честь, — истинная правда! Пятнадцатого числа перед рассветом явился на мою барку господин По Кай с этой девчонкой, одетой в монашеский плащ. Он мне сказал, что это, мол, его новая наложница, которую он привел домой вечером. А его первая жена не приняла ее в дом, разорвала на ней платье в клочья, и обругала, и не желала ничего слушать, хотя он уговаривал ее до глубокой ночи. Еще он сказал, что ему нужно денька два, чтобы уговорить жену, и он хочет оставить девчонку на моей барке, пока все не устроится. Он дал мне денег и велел добыть ей приличное платье, потому как, ваша честь, на ней ничего не было, окромя того плаща. Ну, а господин По Кай посетитель хороший, ваша честь, и работает у судовладельца Е Пена, и моряки тоже гости хорошие — так что же еще могла сделать бедная женщина, как не согласиться, ваша честь; ну, я и дала этому цыпленку отличное платье и поселила ее в хорошей каюте, совершенно одну, а когда мой помощник сказал, что она тоже могла бы принимать гостей, чтобы не потерять навык, а господину По Каю она все равно побоится пожаловаться, я ему так сразу и ответила: я, говорю, чего обещаю, то и делаю! Уж такое у меня правило, ваша честь! Но я завсегда говорила — закон, он превыше всего, ваша честь! И вот, нынче утром проплывает мимо лодка зеленщика, а сам-то зеленщик и говорит, что в городе развесили объявления, мол, По Кая ищут; тут я и говорю моему помощнику: ежели эта шлюха сама и не преступница, то она-то уж должна знать, где ваше превосходительство может отыскать По Кая. Стало быть, это мой долг — сообщить о ней. Вот почему я и приволокла ее сюда, ваша честь.
    Судья Ди поудобней устроился в своем кресле. Затем сказал женщине под покрывалом:
    — Снимите ваш покров, объявите ваше имя и расскажите о ваших отношениях со злоумышленником По Каем.

Глава пятнадцатая
Молодая женщина рассказывает о событиях удивительных; старик признается в необыкновенном преступлении

    Женщина подняла голову и усталым жестом откинула покрывало. Лет двадцати, с лицом привлекательным и умным, она производила приятное впечатление. И голос у нее был приятный.
    — Ваша покорная слуга — госпожа Ку, урожденная Цао.
    В зале раздались возгласы удивления. Ку Мен-пин выступил вперед, пронзительным взглядом окинул жену и вернулся на свое место; лицо его покрылось мертвенной бледностью.
    — Вас объявили погибшей, госпожа Ку, — строго произнес судья Ди. — Опишите во всех подробностях все, что с вами происходило, начиная с полудня четырнадцатого, когда вы расстались с вашим братом.
    Госпожа Ку подняла на судью умоляющий взгляд.
    — Должна ли я говорить обо всем, ваша честь? Я бы предпочла…
    — Должны! — подтвердил судья. — Ваше исчезновение связано по меньшей мере с одним убийством и, вероятно, с другими тяжкими преступлениями. Я слушаю.
    Некоторое время она молчала в нерешительности, затем начала:
    — Повернув налево, на дорогу, ведущую к тракту, я встретила нашего соседа, Фан Чуна, и его слугу. Фан Чун учтиво со мной поздоровался, и поскольку я знала его в лицо, я сочла возможным ответить ему. Тогда он спросил, куда я направляюсь. Я ответила, что возвращаюсь в город и что мой брат должен в скором времени меня нагнать. А брат все не появлялся, и тогда мы вернулись назад, к повороту, однако и за поворотом брата не было видно. Скорее всего, решив, что сопровождать меня дальше нет особой надобности, поскольку тракт совсем рядом, он вернулся домой полями — так я подумала. Тогда Фан сказал, что он тоже направляется в город, и предложил сопроводить меня. И еще он сказал, что проедет неторным проселком, и уверил меня, что дорогу ту уже подправили и что прямым путем мы доберемся намного быстрее. А мне очень не хотелось ехать одной мимо заброшенного храма, и я приняла его предложение. Когда мы поровнялись с хижиной, что стоит у входа на усадьбу Фана, он сказал, что должен кое-что передать своему арендатору, и предложил мне пока отдохнуть в этой хижине. Я спешилась, вошла внутрь и села на табурет. Фан что-то приказал слуге, а сам вошел за мной следом. Поглядев на меня сверху вниз, — а глаза у него были злые и хитрые, — он сказал, что отослал слугу в усадьбу для того, чтобы побыть со мной наедине.
    Госпожа Ку на мгновенье умолкла, щеки ее вспыхнули гневным румянцем. Затем она тихо продолжила:
    — Он потянул меня к себе, я оттолкнула его, предупредив, что закричу и позову на помощь, если он не оставит меня в покое. А он рассмеялся и ответил, что я могу кричать сколько угодно, потому что все равно никто не услышит, и что лучше бы мне быть с ним поласковей. И начал срывать с меня одежды. Я сопротивлялась изо всех сил, но он был сильнее. Он раздел меня, моим же поясом связал мне руки за спиной и бросил на кучу хвороста. И мне пришлось подчиниться его гнусным объятиям. Потом он развязал мне руки и велел одеться. Он сказал, что я ему нравлюсь и должна провести с ним ночь на его подворье. А назавтра он отвезет меня в город и наплетет что-нибудь моему мужу. И никто никогда не узнает, что случилось на самом деле.
    Она смолкла, затем продолжила:
    — Я понимала, что нахожусь в полной власти у этого негодяя. Мы поели в доме и легли в постель. Потом он крепко заснул, но только я собралась встать, чтобы бежать оттуда и вернуться в дом моего отца, как вдруг через открытое окно в комнату влез разбойник очень высокого роста и с серпом в руке. Я очень испугалась и хотела разбудить Фана, но человек уже подскочил к нему и одним взмахом серпа перерезал ему горло. Тело Фана наполовину придавило меня, и кровь его залила мне всю грудь и лицо…
    Госпожа Ку закрыла лицо руками. По знаку судьи старший пристав подал ей чашку крепкого чая, но она покачала головой и продолжила:
    — Человек прошипел: «А теперь ты, ты, грязная изменщица!» И, произнося еще какие-то ужасные слова, он потянулся ко мне через кровать, вздернул за волосы мою голову и ударил меня серпом по горлу. Я услышала глухой стук и потеряла сознание… Очнулась я в какой-то повозке, которая подпрыгивала на ухабах. Голое тело Фана лежало рядом со мной. И тогда я поняла, что кончик серпа угодил в изголовье кровати, так что лезвие не достало до горла, только чуть оцарапало. Убийца же, очевидно, думал, что я убита, и поэтому я решила притвориться мертвой. Потом повозка остановилась, ее наклонили, и я вывалилась на землю рядом с трупом. Убийца забросал нас ветками, и я слышала, как повозка уехала. Об убийце я ничего не могу сказать, потому что не смела открыть глаза. Когда же он был в спальне, я видела его только мельком, и мне показалось, что лицо у него довольно худое и смуглое, но, может быть, в этом был виноват свет масляной светильни.
    Она глубоко вздохнула.
    — Я выбралась из-под веток и огляделась. Светила луна, и я сразу поняла, что это тутовая роща возле усадьбы Фана. И тут я заметила монаха, идущего по проселку со стороны города. На мне ничего не было, кроме клочка ткани на бедрах, и я хотела спрятаться за дерево, однако он меня тоже заметил и бегом пустился ко мне. Опершись на свой посох, он оглядел тело Фана и сказал мне: «Ты убила своего любовника, да? Коль пойдешь со мной в заброшенный храм и малость побудешь со мной, обещаю, что не выдам тебя!» Он хотел схватить меня, а я со страху закричала. И тут откуда ни возьмись появился еще один человек. Он закричал на монаха: «А кто вам сказал, что храм — это место, где насилуют женщин? Отвечайте!» — и выхватил длинный нож из рукава. Монах выругался и замахнулся посохом. Но вдруг он стал ловить воздух ртом, прижал руку к сердцу и рухнул наземь. А тот, второй, склонился над ним. Потом, поднявшись, он пробормотал что-то о невезении.
    — Как вы полагаете, — прервал ее судья Ди, — этот человек был знаком с монахом?
    — Не знаю, ваша честь. Все случилось так быстро, и монах не назвал его по имени. Позже я узнала, что имя его — По Кай. Он спросил меня, что произошло. Он старался не обращать внимания на мою наготу, и речь его была речью образованного человека. И в его облике, несмотря на потертую одежду, чувствовалась властность. Поэтому я решила, что могу довериться ему, и рассказала все. Он предложил отвести меня к моему мужу или к отцу — пусть они и решают, что делать. Я же честно ему отвечала, что не могу в таком виде предстать перед ними — я еще не пришла в себя и мне нужно время, чтобы подумать. И я спросила, не может ли он на день или два где-нибудь укрыть меня; тем временем он сообщил бы куда следует об убийстве Фана, умолчав обо мне, — я была уверена, что убийца принял меня за другую женщину. Он же ответил, что до убийства ему дела нет, но если я хочу скрыться, он согласен помочь мне. И добавил, что сам он живет не один и что в гостиницу среди ночи женщину одну не пустят. Единственное, что он может предложить, это снять для меня комнату в одном из плавучих веселых домов — там привыкли не задавать лишних вопросов, и к тому же он сочинит для них какую-нибудь правдоподобную историю. Он сказал, что тела он захоронит в роще подальше от опушки и пройдет несколько дней, прежде чем их обнаружат, а к тому времени я сама решу, стоит ли мне сообщать управе обо всем этом или не стоит. Он снял с монаха плащ и велел мне надеть его, что я и сделала, сперва отерев набедренной повязкой кровь с лица и груди. К тому времени, как он вернулся, я была готова. Он повел меня вдоль проселка к другой роще, где была привязана его лошадь. Велел мне сесть позади него, и мы поехали в город. На канале он нанял лодку, и так мы добрались до барок, стоящих у восточной стены.
    — Как же стража вас пропустила в город? — спросил судья.
    — По Кай постучал в южные ворота и сделал вид, что он совершенно пьян. Стража знала его; он что-то кричал о том, что везет в город некое новое дарование. Стражники велели мне откинуть плащ, и когда увидели, что под плащом — я, женщина, расхохотались, отпустили несколько грубых шуток по поводу шутки По Кая и пропустили, — ответила госпожа Ку и продолжила: — Он снял для меня каюту на барке. Я не слышала, что он шептал на ухо хозяйке, но ясно видела, как он передал ей четыре ляна серебра. Должна сказать, что хозяйка обращалась со мной хорошо. Она даже дала мне выпить зелья, когда я призналась, что боюсь забеременеть. Постепенно я оправилась от испуга и решила, дождавшись По Кая, попросить его, чтобы он отвез меня к моему отцу. Но сегодня утром хозяйка явилась ко мне, и с ней был ее подручный. Она сказала, что По Кай — преступник и схвачен. И добавила, что он заплатил слишком мало — дал только задаток за платье и проживанье, стало быть, придется мне отрабатывать мой долг в ее заведенье. На это я с негодованием ответила, что четыре ляна серебром покрывают все расходы с лихвой и что я хочу немедленно покинуть это место. Когда же хозяйка велела подручному подать ей плетку, я решила, что попасть в когти к этим людям — наихудшее, что может со мной случиться, и сказала ей, что я свидетель того преступления, которое совершил По Кай, и знаю все о других его преступлениях. Хозяйка испугалась и сказала слуге, что им грозят крупные неприятности, если они не выдадут меня властям. Вот почему эта женщина привела меня сюда к вашей чести на суд. Я сознаю, что мне надо было сразу же прислушаться к совету По Кая. Не знаю, какое преступление он совершил, но со своей стороны могу заверить: со мной он обращался хорошо. Мне бы тогда же сообщить обо всем происшедшем, но случившееся совершенно выбило меня из колеи, и единственное, чего я хотела, так это прийти в себя и спокойно обдумать, что делать дальше. Все это — чистая правда.
    В то время как писец оглашал запись ее показаний, судья размышлял о том, что речь этой женщины звучала искренне и непринужденно и что рассказ ее соответствует всем известным ему обстоятельствам. И теперь он знает, откуда взялась глубокая зарубка, замеченная им на изголовье кровати в усадьбе. Также стало понятно, почему А Кван не заметил, что эта женщина — не Су-ньян: он потянулся к ней с серпом, стоя с той стороны кровати, где лежал Фан, а лицо ее было залито кровью. Готовность По Кая помочь ей легко объяснима и подтверждает подозрения, что магистр Цао может быть причастен к темным делишкам По Кая, и последний, несомненно, сообщил магистру о происшествии с его дочерью, которая случайно стала свидетельницей его встречи с одним из их сообщников-монахов; на всякий случай они с магистром договорились удалить ее на несколько дней. Это же объясняет и безразличие магистра Цао к судьбе его исчезнувшей дочери: он все это время знал, что она в безопасности.
    После того как госпожа Ку оставила отпечаток пальца под своими показаниями, судья объявил:
    — Вы прошли через тяжкие испытания, госпожа Ку. Надо честно признать, при подобных обстоятельствах мало кто вел бы себя столь разумно, как вы. Я не стану поднимать вопрос о степени виновности женщины, которая не донесла о смертоубийстве вследствие того, что сама стала жертвой тягчайшего из злодеяний — насилия. В мои обязанности не входит обеспечивать законоведов материалом для их изысканий. Моя обязанность служить правосудию и добиваться, чтобы зло, порожденное преступлением, было исправлено. Посему я постановляю: суд не предъявляет вам никаких обвинений и передает вас на попечение вашему супругу, Ку Мен-пину.
    Когда Ку выступил вперед, жена бросила на него быстрый взгляд. Он же, не обращая на нее ни малейшего внимания, спросил напряженным голосом:
    — Есть ли какие-либо доказательства, ваша честь, что моя супруга была действительно изнасилована, а не упала в объятья этого негодяя добровольно?
    У госпожи Ку перехватило дыхание от неожиданности, но судья Ди ответил ровным голосом:
    — Имеются. — И достал из рукава носовой платок. — Эта вещь, которая, как вы сами признали, принадлежит вашей жене, была найдена не на обочине дороги, как мною было заявлено прежде, а среди хвороста в хижине, что стоит у входа в усадьбу Фана.
    Ку пожевал губами. Затем сказал:
    — В таком случае ваш покорный слуга полагает, что эта женщина сказала правду. Но согласно кодексу чести, каковой из поколения в поколение соблюдается в моем скромном семействе, супруга обязана покончить с собой немедленно после того, как подверглась поруганию. Не совершив сего, эта женщина опозорила мой дом, и я заявляю во всеуслышание, что обязан дать ей развод.
    — Имеете на то полное право, — сказал судья Ди. — Запись о разводе будет произведена должным образом. Суд вызывает магистра Цао Хо-сьяня!
    Магистр Цао преклонил колени перед судейским столом, что-то ворча себе в бороду.
    — Итак, магистр Цао, — спросил судья, — согласны ли вы принять в ваш дом вашу разведенную дочь?
    — Мое глубочайшее убеждение состоит в следующем, — возгласил магистр Цао, — там, где затронуты основы основ, несомненно следует поступиться личными интересами. Кроме того, в качестве человека общественно значимого я полагаю себя обязанным быть примером для прочих, даже если это меня как отца сокрушает до крайности. Ваша честь, я не могу принять дочь, которая нарушила священные устои нравственности нашего общества.
    — Это также будет записано, — холодно произнес судья Ди. — Госпожа Цао отдается под опеку суда впредь до удовлетворительного решения ее участи.
    Он дал знак старшине Хуну увести госпожу Цао, а сам обратился к хозяйке веселого дома:
    — Ваша попытка принудить эту женщину работать на вас в вашем заведении есть преступление перед законом. Однако, учитывая то, что до сего утра вы не трогали ее, а также учитывая, что вы так или иначе исполнили то, что обязаны были исполнить, по отношению к суду, я на сей раз прощаю вашу вину. Но коль скоро ко мне поступит еще какая-либо жалоба на вас, вы подвергнетесь порке и лишитесь грамоты на ведение вашего дела. Это также касается ваших товарок. Идите и сообщите им об этом!
    Хозяйка веселого дома поспешно удалилась. Судья Ди ударил молоточком и закрыл заседание.
    Он покинул судейское место, и вдруг его как ударило — Тан исчез. На вопрос, куда он делся, Ма Жун ответил:
    — Так ведь еще в самом начале, когда Цао вышел к помосту, тут Тан чего-то забормотал, мол, совсем он расхворался, и исчез.
    — От этого старика одни неприятности! — рассердился судья Ди. — Если это продолжится, я отправлю его на пенсию.
    Открыв дверь своего кабинета и увидев сидящих там старшину Хуна и госпожу Цао, он велел Ма Жуну с Цзяо Даем обождать немного в коридоре.
    Усевшись за свой стол, он бодро начал:
    — Итак, госпожа Цао, теперь надо решить, что нам с вами делать. Чего бы вы сами хотели?
    Губы ее задрожали, но она сумела взять себя в руки и медленно проговорила:
    — Теперь я понимаю, что согласно священным устоям нравственности нашего общества я должна была покончить с собой. Но, признаться, тогда эта мысль мне просто не пришла в голову. — Она вяло улыбнулась. — Если я и думала о чем-нибудь там, в усадьбе, так только о том, как бы мне выжить! Не то чтобы я боюсь умереть, ваша честь, но мне не очень нравится делать то, в чем я не вижу смысла. Я хотела бы, ваша честь, воспользоваться советом, который вы мне можете дать.
    — Это правда, согласно нашему конфуцианскому учению, — ответил судья Ди, — женщина действительно должна блюсти чистоту и непорочность. Однако я часто задаюсь вопросом, не касается ли это предписание более души, нежели тела. Ибо учитель наш Конфуций сказал: «Пусть человечность служит вам высшей мерой». Я, например, твердо придерживаюсь того убеждения, госпожа Цао, что все предписания должно трактовать в свете сих великих слов.
    Госпожа Цао с благодарностью взглянула на него. Подумала немного и сказала:
    — Кажется, лучшее, что я могу сделать теперь, это уйти в монастырь.
    — Поскольку до сего дня вас ни в коей степени не привлекала духовная стезя, — заметил судья, — это будет означать только бегство от жизни, а оно не лучший выход для столь разумной молодой женщины, как вы. Не направить ли мне вас в столицу, к моему другу, которому нужна наставница для его дочерей? Со временем он, несомненно, сможет найти вам мужа.
    Госпожа Цао отвечала застенчиво:
    — От всей души благодарю вас, ваша честь, за ваше предложение. Но мой краткий брак с господином Ку оказался неудачен, а то, что случилось со мной на усадьбе, вкупе с тем, что я поневоле видела и слышала, пока жила на цветочной барке, все это навсегда отвратило меня от… от того, что происходит между мужчиной и женщиной. Поэтому мне кажется, что женский монастырь — единственное подходящее для меня место.
    — Не говорите «навсегда», госпожа Цао, — вы для этого слишком молоды! — Судья Ди даже не улыбнулся. — И не этот вопрос мы с вами сейчас обсуждаем. Недели через две моя семья прибудет сюда; и прежде чем вы примете решение, вы должны обсудить все свои планы с моей старшей женой — я настаиваю на этом. А до той поры вы будете жить в доме нашего судебного врача, доктора Шена. Насколько мне известно, его супруга — женщина дружелюбная и разумная, а ее дочь составит вам компанию. Проводите госпожу Цао, старшина.
    Госпожа Цао низко поклонилась и удалилась в сопровожденье Хуна. Тут же в кабинет ввалились Ма Жун и Цзяо Дай, к которому судья прежде всего и обратился:
    — Вы слышали жалобу магистра Цао? Мне жаль его сына, он показался мне славным парнишкой. А поскольку вы оба имеете полное право на выходной, почему бы вам не прихватить с собой двух-трех охотников из числа стражников, не отправиться за город и не пристрелить этого тигра? Вы, Ма Жун, можете остаться. Дайте старшему приставу все необходимые указания о совместных с городскими квартальными поисках По Кая, а затем отдыхайте и лечите свою руку. Вы оба мне понадобитесь только к ночи, когда мы все вместе отправимся на церемонию в Храм Белого Облака.
    Цзяо Дай с радостью согласился. Но Ма Жун прорычал:
    — Нет уж, брат, без меня ты никуда не пойдешь! Я тебе еще как пригожусь! Кто же станет держать тигра за хвост, пока ты в него будешь целиться?
    Друзья расхохотались и вышли прочь.
    Оставшись один за столом, заваленным бумагами, судья занялся изучением записей о налогах на землю в уезде. Он чувствовал, что ему необходимо на время отвлечься, чтобы потом спокойно обдумать новые обстоятельства, открывшиеся в этом деле.
    Однако не успел он углубиться в чтение, как раздался стук в дверь. Вошел встревоженный старший пристав.
    — Ваша честь, стряпчий Тан принял яд и умирает! Он хочет видеть вас!
    Судья Ди вскочил и опрометью бросился вслед за приставом к воротам управы и через улицу к гостинице. На бегу он спросил:
    — Есть ли какое-нибудь противоядие?
    — Он не говорит, какой яд принял, — пропыхтел задыхающийся пристав. — И к тому же выждал, пока яд подействует!
    В коридоре наверху пожилая женщина пала на колени перед судьей, умоляя простить ее мужа. Судья Ди пробормотал несколько утешительных слов, и она провела его в просторную спальню.
    Тан с закрытыми глазами лежал в постели. Жена присела на краешек кровати и тихонько позвала его. Он открыл глаза и, увидев судью, облегченно вздохнул.
    — Оставь нас, — буркнул он жене.
    Та поднялась, и судья сел на ее место. Тан долго и внимательно глядел на судью, затем проговорил слабым голосом:
    — Этот яд парализует тело постепенно; ног я уже не чую. Но разум мой ясен. Я хочу признаться в преступлении и после этого задать вам один вопрос.
    — Это что-то, чего вы не рассказали мне об убийстве судьи? — торопливо осведомился судья Ди.
    Тан медленно покачал головой.
    — Я сказал все, что знаю. Меня слишком заботят мои собственные деяния, чтобы я мог думать о деяниях других. Однако убийство судьи и явление призрака выбили меня из колеи. А когда я не в себе, я не могу справиться… с другим. Когда же погиб Фан, единственный человек, который был мне действительно дорог, я…
    — Мне известно о ваших отношениях с Фаном, — перебил его судья Ди. — Каждый поступает согласно своей природе. И если два взрослых человека таким образом обретают друг друга, это их личное дело. Пусть это вас не тревожит.
    — Дело совсем не в этом, — покачал головою Тан. — Я сказал об этом только для того, чтобы вы поняли, как я был взволнован и возбужден. А когда я расстроен и не в себе, другая часть меня берет надо мной верх, особенно в полнолунье. — Дышал стряпчий с трудом. Набрав побольше воздуху, он продолжил. — В конце концов, за все эти долгие годы я хорошо изучил его — его и все его мерзкие хитрости! Кроме того, однажды я нашел дневник моего деда — оказалось, что и ему тоже приходилось бороться с ним. Отец мой не был подвластен ему, но дед мой повесился. Потому что не мог дольше терпеть. Вот и я тоже, я принял яд. Но после меня — после меня ему некуда будет податься! Детей у меня нет, и он умрет вместе со мной!
    Изнуренное лицо Тана скривилось в злорадной улыбке. Судья Ди с жалостью смотрел на него. Было ясно, что этот человек уже не в себе.
    Некоторое время глаза умирающего смотрели в одну точку и вдруг испуганно перекинулись на судью.
    — Яд пошел выше! — Голос его был напряжен. — Мне надо спешить! Я расскажу вам, как это обычно начиналось… Вот я просыпаюсь среди ночи, что-то распирает мне грудь. Вот я встаю и брожу по комнате, туда-сюда, туда-сюда. Но комната слишком мала, я хочу на волю. Я должен выйти на улицу. Но улицы слишком узки, высокие стены домов давят, хотят сокрушить меня… и дыхание у меня перехватывает от ужаса. И вот, когда я почти уже задохнулся, он овладевает мной.
    Стряпчий Тан глубоко вздохнул и как будто расслабился.
    — Вот я влез на городскую стену и спрыгнул по другую сторону — точно так же, как я это сделал вчера ночью. Я на воле! Свежая горячая кровь бьется в моих жилах; я силен, я бодр; свежий воздух наполняет мою грудь, и никто не может устоять передо мной. Новый мир открывается для меня. Я различаю запах каждой травинки, я чую запах влажной земли и знаю — недавно здесь пробежал заяц! Я открываю огромные глаза, и вот я могу видеть в темноте. Я потянул носом, и вот я уже знаю: там, впереди, за деревьями — вода. И тут я ловлю другой запах — запах, который вынуждает меня припасть к земле и заставляет напрячься все мои нервы. Аромат теплой, алой крови…
    Страшные перемены происходили с лицом Тана. Зеленые глаза вперились в судью узкими зрачками, скулы вдруг расширились, рот ощерился, обнажились острые желтые зубы; серые усы стали дыбом, подобно щетине. Леденея от ужаса, судья заметил, как зашевелились уши. Две когтепалых руки вынырнули из-под одеяла.
    Вдруг скрюченные пальцы разогнулись, руки упали. Лицо Тана застыло в предсмертной гримасе. Он прошептал чуть слышно:
    — И я просыпался в своей постели, весь в поту. Я вставал, зажигал свечу и спешил к зеркалу. Облегчение, отвратительное облегчение я испытывал, когда я не обнаруживал следов крови на лице! — Он помолчал и вдруг взвыл: — А теперь я скажу вам, что, пользуясь моей слабостью, он вынуждал меня принимать участие в его мерзких преступлениях! Этой ночью я сознавал, что охочусь на Цао Миня; я не хотел набрасываться на него, я не хотел ранить его… но я был вынужден, клянусь, был вынужден, я был вынужден… — Его голос поднялся до крика.
    Судья, чтобы успокоить Тана, положил руку на его лоб, покрытый холодной испариной.
    Вопль перешел в клокотание, исходящее из глубин его горла. Тан в отчаянии смотрел на судью, пытаясь что-то сказать. Невнятный звук слетел с его губ. Судья склонился над ним, чтобы расслышать, и Тан выдохнул из последних сил:
    — Скажите мне… моя ли это вина?
    Веки его закрылись. Нижняя челюсть отвалилась. Лицо обмякло.
    Судья встал и с головой накрыл Тана одеялом. Теперь Судие Вышнему предстоит дать ответ на вопрос мертвеца.

Глава шестнадцатая
Судья Ди заказывает на ужин лапшу; он аплодирует древнему собрату по должности

    В воротах управы судья Ди встретил старшину Хуна, который, узнав о несчастье, поспешил в гостиницу, чтобы справиться о здоровье Тана. Судья сообщил ему, что старший стряпчий, сломленный убийством письмоводителя Фана, покончил с собой.
    — Злой рок преследовал его, — добавил он, умолчав об остальном.
    Вернувшись в кабинет, судья Ди сказал старшине:
    — Мы потеряли Тана и Фана — двух старших служащих уездной канцелярии. Вызови третьего письмоводителя, пусть он займется делами Тана.
    Все утро вместе со старшиной и писцом судья занимался этими насущными делами. Записи о браках, рождениях и смертях, а также все счета управы стряпчий Тан вел с дотошной тщательностью, но за два пропущенных дня накопилось немало недочетов. Третий письмоводитель произвел неплохое впечатление, и судья назначил его временно исполняющим обязанности Тана. Если покажет себя, то получит должность старшего стряпчего, а это повлечет за собой другие передвижения в должностном списке канцелярии.
    Покончив с этими делами, судья Ди устроился пополдничать под огромным дубом, росшим в углу двора. Он пил чай, когда явился старший пристав с докладом, что поиски По Кая покуда не дали результатов и, где тот скрывается, неизвестно. Как в воздухе растворился.
    Хун отправился в канцелярию проследить за работой и принять просителей, а судья, вернувшись в свой кабинет, опустил бамбуковую штору, распустил пояс и лег отдохнуть.
    Тревоги и волнения двух минувших дней в конце концов стали сказываться. Судья закрыл глаза, попытался расслабиться и привести мысли в порядок. Дело об исчезновении госпожи Ку и Фан Чуна, подумал он, прояснилось, но расследование убийства судьи-предшественника не сдвинулось с места.
    Нельзя сказать, что по этому делу не хватает подозреваемых. Есть По Кай, есть Е Пен и магистр Цао и пока еще неизвестное число монахов из Храма Белого Облака, включая Хой-пена, — уж очень скоро предстоятель появился на месте неудавшегося покушения на его, судьи, жизнь. Совершенно ясно, что Е Пен как-то замешан в преступлении, но ни он, ни Хой-пен, ни магистр Цао не похожи на людей, способных возглавить такое дело. Злой гений, стоящий в тени за их спинами, вне всяких сомнений, По Кай. Он явно наделен незаурядными способностями и замечательным присутствием духа и, кроме того, законченный лицедей. Он прибыл в Пенлей сразу после убийства судьи; похоже на то, что подготовительную работу он поручил Е Пену и Ким Сону, а сам явился из столицы, чтобы заняться основным делом. Но что это за дело? Придется отказаться от вывода, к которому пришли они с Хуном, — злоумышленники покусились на него самого и на его двух помощников не потому, что предполагали, что ему известно об их планах больше, чем то есть на самом деле. Даже столичный следователь, имея под рукой многих опытных сыщиков, не смог добраться до истины. И для преступников, конечно, не секрет, что сам он в своих собственных изысканиях сумел добраться лишь до монашеских посохов, которыми пользовались для контрабанды золота в Корею. Очевидно, небольшие слитки золота проносили в бамбуковых посохах. Надо сказать, что монахи сильно рисковали на пути в Пенлей, поскольку по всем дорогам и трактам на равных промежутках стоят заставы, где любого путника, кроме должностных лиц, досматривают. Об имеющемся золоте должно быть заявлено, и на каждом участке пути за него должна быть уплачена подорожная подать. Однако на уклонении от этой подати и от пошлины при вывозе из Пенлея много не заработаешь. Все это наводит на весьма неприятную мысль, что тайный вывоз золота — всего лишь прикрытие и что этим хитроумным ходом противник хочет отвлечь внимание судьи от какого-то куда более важного предприятия. Настолько важного, что ради него пошли на убийство одного имперского должностного лица и покусились на жизнь другого. И это предприятие должно завершиться в ближайшее время — не этим ли объясняются столь дерзкие действия преступников? Они очень торопятся! И вот, в то время как он, судья, не имел ни малейшего представления об их планах, мерзавец По Кай успел подружиться с Ма Жуном и Цзяо Даем, получив таким образом доступ к сведениям обо всем, что происходило в управе. А теперь этот неуловимый злодей руководит всем из своего тайного укрытия!
    Судья Ди вздохнул. Он задался вопросом, как поступил бы на этой стадии расследования судья более опытный — взял бы он под стражу магистра Цао и Е Пена и подвергнул бы их допросу с пристрастием, и есть ли на то законные основания? Поразмыслив, судья Ди решил, что для принятия столь чрезвычайных мер недостает доказательств. Не может же он схватить человека только за то, что тот подобрал посох в тутовой роще, или потому, что он не выказал интереса к судьбе собственной дочери. А в отношении Е Пена, подумал судья, он поступил правильно. Домашний арест — весьма умеренная мера пресечения и достаточно оправданная тем, что судовладелец ввел судью в заблуждение лживыми сведениями о незаконном вывозе оружия. При этом По Кай лишился второго своего приспешника сразу после того, как потерял Ким Сона. Будем надеяться, это помешает По Каю в исполнении его замыслов, а может быть, и вынудит отложить их до лучших времен, и таким образом у суда появится хоть какое-то время для дальнейшего расследования.
    События развиваются с такой быстротой, размышлял судья, что у него до сих пор не было возможности посетить начальника форта в речном устье. Или начальник должен прибыть в управу первым? Отношения между гражданскими и военными чиновниками всегда были делом довольно тонким. Если у военного чиновника равный разряд, то гражданский, как правило, имеет перед ним преимущества. По под началом у этого чиновника, скорее всего, более тысячи человек, а такие чиновники — люди спесивые. И все же очень важно было бы выяснить, что думает этот человек о тайном вывозе золота. Он должен быть знатоком корейских дел и, весьма вероятно, смог бы объяснять, зачем вывозить золото в страну, где оно облагается не меньшим налогом, чем в Китае. «Жаль, — подумал судья, — не успел я расспросить Тана о тонкостях взаимоотношений между местными чинами; бедный старик был докой по части правил; он объяснил бы…» Судья не заметил, как уснул.
    Разбудили его громкие крики, донесшиеся со двора. Он вскочил, оправил одежду и с неудовольствием заметил, что проспал куда дольше, чем думал, — уже смеркалось.
    Служащие, приставы и стражники сгрудились посреди двора. Над толпой возвышались фигуры Ма Жуна и Цзяо Дая.
    Когда люди расступились, давая дорогу судье, он увидел четырех крестьян с бамбуковыми шестами, с которых свисало тело огромного тигра, не менее десяти шагов в длину.
    — А все-таки брат Цзяо прикончил его! — закричал Ма Жун, завидев судью. — Деревенские привели нас к тигриной тропе, там, в лесу, у подножья горы. Привязали мы там приманку — ягненка, а сами залегли в подлеске с подветренной стороны. Ждали мы, ждали, а он объявился только к вечеру. Подошел к ягненку, да не бросился — почуял, знать, опасность. Залег в траве и лежит — полчаса прошло. Святое Небо, каково это было ждать! Ягненок блеет во весь голос, а брат Цзяо подползает все ближе, все ближе, и стрела у него на тетиве! Вот я и думаю: «Ежели тигр сейчас прыгнет, так прямо на голову братцу Цзяо», — и поползли мы за ним следом, я и два стражника, и трезубцы при нас. Вдруг зверь как прыгнет — только в воздухе мелькнул. Тут брат Цзяо и всадил ему прямо в грудь позади правой передней. Святое Небо, стрела ушла аж на три четверти!
    Цзяо Дай улыбался счастливой улыбкой. Указав на белый носок, украшавший огромную правую лапу тигра, он заметил:
    — Это, должно быть, тот самый тигр, которого мы видели прошлой ночью на том берегу протоки. Похоже, я тогда немного поспешил с выводами! Хотя непонятно, как зверь сумел добраться дотуда.
    — Не страшись опасности сверхъестественной, коль вокруг полно опасностей естественных! — изрек судья Ди. — Поздравляю с удачной охотой!
    — Мы сейчас с него снимем шкуру, — сказал Ма Жун. — Мясо раздадим крестьянам — пусть накормят своих детишек, чтобы росли сильными. А шкура, как выделается, будет вам, судья, в знак нашего к вам почтения — постелите на кресло в библиотеке.
    Судья поблагодарил его, а затем со старшиной Хуном направился к главным воротам. Взбудораженный народ валил валом, спеша видеть убитого тигра и удачливого охотника.
    — Я проспал, — сказал судья Хуну. — Время близко к вечерней трапезе. Пойдем-ка в то заведение, где наши богатыри впервые столкнулись с По Каем, там поужинаем для разнообразия, а заодно послушаем, что нам скажут о По Кае. Пошли! Думаю, вечерний свежий воздух пойдет мне на пользу, а то мозги у меня заросли паутиной!
    Они прогулялись по шумным улицам южного квартала и без труда нашли то питейное заведение. Едва поднялись на второй этаж, как навстречу им поспешил сам владелец, и круглое лицо его расплылось в масленой улыбке. Задержав их в общем зале ровно на столько времени, сколько требовалось, чтобы все посетители могли видеть, сколь высоких гостей он принимает, хозяин почтительно пригласил их в роскошную, специально для таких случаев предназначенную отдельную залу и предложил все, чем его скромная кухня может им угодить:
    — Перепелиные яйца, фаршированные креветки, свиное жаркое, соленая рыба, копченая ветчина и заливное из рубленого цыпленка для начала, затем…
    — Подайте, — укротил его судья, — две миски лапши, блюдо соленых овощей и горячего чая побольше. Это — все.
    — Но, ваше превосходительство, позвольте мне по крайней мере предложить вам немного «Розовой Росы»! — воскликнул удрученный хозяин. — Только ради аппетита!
    — Спасибо. На аппетит я не жалуюсь, — отвечал судья. Подождав, пока хозяин передаст скромный заказ обслуге, судья Ди продолжил: — Часто ли бывал По Кай в вашем заведении?
    — Ага! — воскликнул хозяин. — Уж я-то сразу понял, что этот По Кай — закоренелый преступник! Всякий раз, как появится, я примечаю — глазами туда-сюда зыркает, а то еще и руку сунет в рукав, будто сейчас вытащит нож. А как я услышал сегодня утром, что развешаны объявления о его поимке, тут и сказал себе: «Эге, да я бы мог давным-давно сообщить об этом его превосходительству!»
    — Жаль, что вы этого не сделали, — сухо заметил судья, которому сразу стало ясно, что хозяин относится к наихудшему разряду свидетелей, у которых вместо глаз — богатейшее воображение. — Пришлите сюда вашего приказчика.
    Приказчик оказался человеком куда более наблюдательным.
    — Должен сказать, господин, — начал он, — никогда бы я не подумал, что господин По Кай — преступник! В моей работе нужно уметь распознать среди посетителей такого, от которого жди неприятностей. А он казался образованным господином, и это независимо от того, сколько он выпил. С обслугой всегда был приветлив, но чтобы запанибрата — ни-ни. И однажды я случайно услышал, как глава Классической Школы Поэзии возле Храма Конфуция отметил превосходное качество его стихов.
    — Часто ли он трапезничал здесь с другими людьми? — спросил судья Ди.
    — Нет, господин, за те десять дней или около того, с тех пор как он стал нашим постоянным посетителем, он сидел за столом либо один, либо со своим другом Ким Соном. Оба они любили пошутить, эти два господина. А брови у господина По Кая такие забавные! Но порой, поглядишь, вроде глаза у него не такие уж и веселые — не от того, как говорится, лица. Ну, спросишь себя, не личину ли он какую носит? А как начнет смеяться снова, гляжу, ничего такого и нет.
    Судья поблагодарил его и быстро покончил с лапшой. Несмотря на все протесты хозяина, заплатил по счету, дал прислуге щедрые чаевые и ушел.
    На улице он сказал старшине Хуну:
    — Этот приказчик — человек наблюдательный. Боюсь, что По Кай действительно носит личину. Помнишь, когда он встретил госпожу Цао и ему не нужно было притворяться, он показался ей «человеком властным». Он, должно быть, и есть наш главный противник, управляющий всей шайкой из тени! Придется проститься с надеждой на то, что наши люди отыщут его, поскольку ему и не нужно скрываться. Ему стоит только сменить маску, и никто его не признает. Остается пожалеть, что я ни разу не видел его своими глазами!
    Последних слов судьи Хун не услышал. Он услышал другое: пронзительные звуки тарелок и флейт, которые доносились с другой стороны улицы, где стоял Храм Городского Божества.
    — Странствующие актеры пришли в город, ваша честь! — Голос Хуна дрожал от возбуждения. — Они, должно быть, прослышали о церемонии в Храме Белого Облака и поставили подмостки, чтобы заработать на паломниках, которые сошлись сюда сегодня вечером. Может, пойдем, посмотрим, ваша честь? — с надеждой обратился он к судье.
    Судье было отлично известно, что старшина всю жизнь был поклонником театра — это единственная слабость, которую он себе позволял. Улыбнувшись, судья согласно кивнул.
    Просторная площадь перед храмом была переполнена людьми. Поверх голов виднелся высокий помост, составленный из бамбуковых шестов и циновок. Высоко над ним трепетали красные и зеленые флаги; актеры в ярких костюмах ходили по помосту, освещенному множеством аляповатых цветных фонариков.
    Работая локтями, судья со старшиной проталкивались сквозь толпу стоящих зрителей, покуда не добрались до платных деревянных скамей. Девица с лицом, покрытым толстым слоем грима, и в ярком театральном платье получила с них плату и указала два свободных места в последнем ряду. На новоприбывших никто не обратил ни малейшего внимания — все глаза были устремлены на сцену.
    Судья Ди без особого интереса взглянул на четырех актеров. Он почти ничего не знал о театре и его условностях, но предположил, что седой длиннобородый старик в зеленой парчовой одежде, стоящий в середине и размахивающий руками, должно быть, старейшина. Но кто такие двое, стоящие перед стариком, и коленопреклоненная женщина между ними, этого он не в силах был постичь.
    Оркестр смолк, старик визгливым голосом долго о чем-то рассказывал. Судья, не знакомый со странным, протяжным театральным произношением, ровным счетом ничего не понимал.
    — Что все это означает? — спросил он у Хуна.
    Старшина не промедлил с ответом.
    — Старик, ваша честь, он старейшина. Действие подходит к концу: он выносит решение по жалобе того, что слева, который обвиняет свою жену, а жена — это женщина, которая стоит на коленях. А второй — это брат истца; он пришел подтвердить его добропорядочность. — Хун некоторое время слушал, затем продолжил, волнуясь: — Муж два года странствовал в дальних краях, а когда вернулся, обнаружил, что жена беременна. Он представил это дело старейшине, чтобы получить разрешение на развод с ней на основании прелюбодеяния.
    — Эй, заткнись! — глянув через плечо, рявкнул толстяк, сидящий перед судьей.
    Тут грянул оркестр, запиликали скрипки, зазвенели тарелки. Женщина изящно поднялась и запела страстную песнь, содержание которой осталось для судьи совершенной тайной.
    — Она говорит, — зашептал старшина Хун, — что ее муж заявился домой однажды потемну и провел с нею ночь и что с тех пор прошло восемь месяцев и единый день. А уехал он еще до рассвета…
    На подмостках творилось нечто несусветное. Все четверо актеров пели и говорили одновременно; старейшина ходил кругами и качал головой так, что его белая борода моталась из стороны в сторону. Муж, оборотясь лицом к зрителям, размахивал руками и распевал скрипучим голосом, что жена его лжет. При этом указательный палец его правой руки был закрашен сажей так, чтобы казалось, будто пальца этого вовсе нет. Его брат стоял, сложив руки рукав в рукав, и одобрительно кивал головой. И все было сделано для того, чтобы оба как можно больше походили друг на друга.
    Вдруг музыка оборвалась. Старейшина прорычал что-то второму брату. Тот изобразил страшный испуг: он вертел головой, топал ногами и выпячивал глаза. Тут старейшина снова закричал, и человек выпростал правую руку из рукава. На ней тоже не было указательного пальца.
    Оркестр взревел во всю мочь. Но гром музыки утонул в восторженном реве толпы. Старшина Хун вместе со всеми орал во всю глотку.
    — Что это все значит? — раздраженно повторил судья Ди, когда шум поутих.
    — Так ведь это же брат-близнец мужа пришел к ней в ту ночь, — поспешно объяснил старшина. — Он отрезал себе палец, чтобы она подумала, что он вправду ее муж! Вот почему это действие называется «Пожертвовал пальцем ради одной весенней ночки»!
    — Вот так история! — сказал судья Ди, приподнимаясь. — Лучше пойдем отсюда.
    Толстяк чистил апельсин и небрежно бросал через плечо корки прямо на колени судье.
    Тем временем на сцене развернули огромное красное полотнище с пятью огромными черными иероглифами.
    — Поглядите, ваша честь! — вскричал старшина Хун. — Следующее действие: «Судья Ю чудесно разгадывает три тайны!»
    — Так и быть, — сказал судья Ди, опускаясь на место. — Судья Ю — величайший из судей времен великой династии Хань, правившей семь сотен лет назад. Посмотрим, что они сделали из этого.
    Старшина Хун, облегченно вздохнув, тоже сел.
    Покуда оркестр играл вступление в быстром темпе, на подмостки вынесли большой красный стол. Огромная фигура с жестким лицом и длинной бородой, широко шагая, вышла на сцену. Человек был облачен в просторное черное одеяние, шитое красными драконами, и черную же высокую шапку, увенчанную кольцом из сверкающих бирюлек. Встреченный громким криками восторженных зрителей, он тяжело сел за красный стол.
    Затем на сцену явились два человека; став на колени перед судейским столом, оба запели пронзительным фальцетом. Судья Ю выслушал их, причесывая бороду растопыренными пальцами. Затем вытянул руку, но на что он указывает, судья Ди не смог увидеть, потому что в этот самый момент мальчишка-оборванец, разносчик масленых пирогов, попытался влезть на переднюю скамью и вступил в яростный спор с толстяком. Однако судья Ди, уже попривыкнув к особенностям сценической речи, кое-что понял из песни, слова которой пробивались сквозь препирательство.
    Когда маленький разносчик наконец убрался, судья обратился к Хуну:
    — Снова те же два брата? И кажется, один обвиняет другого в убийстве старика отца.
    Старшина радостно закивал головой. Судья же Ю поднялся и стал будто что-то раскладывать на судейском столе. Он делал вид, будто, взявши что-то двумя пальцами, внимательно рассматривает это что-то, задумчиво хмуря чело.
    — Что там такое? — спросил судья Ди.
    — Ты что, глухой? — бросил толстяк через плечо. — Миндальные орешки!
    — Понятно, — натянуто откликнулся судья.
    — Их отец, — поспешил объяснить Хун, — успел сообщить, что разгадка его убийства — в миндале. Старший брат утверждает, что отец написал имя убийцы на клочке бумаги и спрятал в орешке.
    Судья Ю сделал вид, будто осторожно разворачивает маленькую бумажку. И вдруг, откуда ни возьмись, в руках у него оказался большущий лист бумаги с начертанными на нем двумя иероглифами, которые он и показал зрителям. Толпа негодующе взвыла.
    — Это имя младшего брата! — вскричал старшина Хун.
    — Заткнись! — гаркнул на него толстяк.
    В оркестре разом грянули гонги, тарелки и малые барабанчики. Младший брат встал с колен и под скрипучую мелодию флейты страстно запел, утверждая свою невиновность. Судья Ю, сердито выкатив глаза, смотрел то на одного брата, то на другого. Вдруг музыка смолкла. В наступившей мертвой тишине судья Ю, перегнувшись через стол, ухватил обоих за вороты и притянул к себе. Сначала он принюхался к дыханию младшего, затем — старшего. Затем, резко оттолкнув последнего, грохнул кулаком по столу и что-то грозно проревел. Оркестр вновь грянул; зрители одобрительно завопили. Толстяк вскочил и взревел во весь голос:
    — Молодец! Молодец!
    — В чем дело? — против воли заинтересовавшись, спросил судья Ди.
    — Судья сказал, — козлиная бородка старшины Хуна дрожала от возбуждения, — что от старшего брата пахнет миндальным молочком! Старик отец знал, что старший сын, убив его, уничтожит и все свидетельства, какие может оставить убитый. Поэтому старик и сообщил о миндале. Миндаль — вот настоящий ключ к разгадке, потому что старший брат очень любил миндальное молоко!
    — Недурно! — заметил судья Ди. — Я-то думал…
    Но тут оркестр, предваряя следующую сцену, разразился оглушительной музыкой. На этот раз на колени перед судьей Ю стали два человека в блестящих золотом одеждах. И каждый держал в руке грамотку с большой красной печатью и покачивал ею. По их облику судья Ди догадался, что это вельможи. Государь завещал каждому из них по половине огромного состояния в виде земель, домов, рабов и драгоценностей, как то было записано в грамотах, которые они и представили. И каждый жаловался на несправедливый дележ, на то, что другой получил больше положенного.
    Судья Ю смотрел на них, сверкая белками глаз. Он сердито мотал головой, отчего бирюльки на маковке его шляпы сверкали в резком свете цветных фонариков. Оркестр звучал чуть слышно; напряженность росла и передалась судье Ди.
    — Говорите же, ваша часть! — проорал в нетерпенье толстяк.
    — Заткнись! — к великому своему удивлению, услышал судья Ди свой собственный голос.
    Громко ударили гонги. Судья Ю поднялся. Он выхватил грамоты из рук истцов, а затем вручил каждому бумагу другого. И воздел руки в знак того, что решение принято. Оба вельможи в недоумении таращились на свои бумаги.
    Зрители оглушительно рукоплескали. Толстяк повернулся к судье и начал поучительным тоном:
    — Ну что, ты опять не понял, да? Эти двое…
    И тут же смолк. И челюсть у него отвалилась. Он узнал судью.
    — Я все полностью понял, благодарю вас! — чопорно ответил судья.
    Он встал, стряхнул с коленей апельсиновые корки и стал проталкиваться сквозь толпу. Старшина Хун последовал за ним, бросив последний тоскливый взгляд на сцену, где перед судейским столом уже стояла актерка, та самая, что указала им их места.
    — Это действо о девушке, переодевшейся мужчиной, — сказал он. — Очень интересное, ваша честь!
    — Нам пора возвращаться, Хун. — На этот раз судья был неумолим.
    Они шли по запруженной народом улице, когда судья Ди внезапно сказал:
    — Так оно всегда бывает, Хун: ждешь одного — получаешь совсем другое! Признаться, когда я был школяром, я представлял работу судьи чем-то вроде того, чем сейчас на сцене занимался старина Ю. Я думал так: вот сяду я на свое судейское место, снисходительно выслушаю всякие длинные, запутанные истории, хитросплетения лжи и противоречивых показаний. А потом вдруг обнаружу в них слабое место и немедленно произнесу приговор, повергнув в смятение преступника! Да, Хун, теперь-то я знаю, как это происходит на самом деле.
    Они засмеялись и продолжили путь назад, к управе.
    Вернувшись в управу, судья Ди повел старшину прямо в свой кабинет.
    — Завари мне хорошего чаю покрепче, Хун! И себе также. Потом подготовь мое парадное облачение. Хотя мне не очень-то хочется идти на эту церемонию в Храм Белого Облака. Я бы предпочел остаться здесь и поразмыслить вместе с тобой о нашем деле. Но тут ничего не поделаешь!
    Старшина заварил чай, судья сделал несколько неторопливых глотков. Затем сказал:
    — Знаешь, старшина, теперь я начинаю понимать твое увлечение театром. Надо бы нам почаще бывать на представлениях. Сначала все кажется очень запутанным, а потом, как только прозвучат ключевые слова, все становится вдруг кристально ясным. Жаль, что с нашим делом об убийстве так не получится!
    И он в задумчивости стал теребить усы.
    Тем временем Хун, осторожно извлекая из кожаного короба парадный головной убор судьи, говорил:
    — А то действо я уже видел прежде. Там дело в переодевании…
    Однако судья Ди как будто вовсе не слушал его. Вдруг он грохнул кулаком об стол.
    — Хун! — вскричал он. — Я, кажется, нашел! Всевластное Небо, если это так, я должен в этом убедиться немедленно! — И, поразмыслив еще немного, приказал: — Подай мне карту уезда!
    Старшина поспешно расстелил на столе большую карту с рисунками. Судья Ди глянул на нее и кивнул головой.
    Затем он вскочил и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину и насупив свои густые брови.
    Хун не отрываясь следовал за ним взглядом. А судья все ходил и ходил из угла в угол, покуда наконец не остановился.
    — Да, все так и есть! Все совпадает! Теперь за работу, Хун. Сделать нам надо многое, а времени осталось очень мало!

Глава семнадцатая
Набожный настоятель проводит великолепную церемонию; философ-скептик утрачивает свой лучший аргумент в споре

    Мост Небесной Радуги за восточными воротами был освещен рядами больших фонарей; их цветные огни отражались в темной воде протоки. Вдоль дороги, ведущей к Храму Белого Облака, на высоких шестах висели гирлянды веселых цветных фонариков, а сам храм сверкал, озаренный факелами и масляными плошками.
    На мосту, как заметил сидящий в паланкине судья Ди, народу почти не было. Час церемонии пробил; горожане уже собрались в стенах храма. Сопровождали судью только трое его помощников и два пристава. Старшина Хун сидел напротив него в паланкине, Ма Жун и Цзяо Дай ехали верхом, а два пристава во главе шествия несли на шестах два цветных фонаря с надписью «Управа Пенлея».
    Паланкин внесли по широкой мраморной лестнице к вратам. Сюда уже долетали звуки тарелок и гонгов, сопровождавших монотонный монашеский хор, поющий буддийские молитвы. Из ворот пахнуло тяжелым ароматом индийских благовоний.
    Главный двор перед храмом был забит народом. Над толпой на высокой террасе перед главным залом возвышался краснолаковый престол, на котором, скрестив ноги, восседал настоятель, одетый согласно своему высокому чину в фиолетовую рясу с оплечьем из золотой парчи. По левую руку от него в креслах пониже сидели судовладелец Ку Мен-пин, начальник корейского квартала и два цеховых мастера. Высокое кресло по правую руку от настоятеля, место для почетного гостя, было свободно. Рядом с ним в сверкающих латах и с длинным мечом на перевязи сидел предводитель отряда, присланного начальником форта. Далее следовали магистр Цао и два других цеховых мастера.
    Перед террасой на воздвигнутом ради такого случая помосте стоял круглый алтарь, богато украшенный шелковыми полотнищами и живыми цветами. Там же на престоле возвышалось кедровое изваяние Господа Майтрейи под фиолетовым балдахином, подвешенном на четырех позолоченных столбах.
    На помосте по обе стороны от алтаря сидели пятьдесят монахов. Слева — музыканты со множеством всевозможных музыкальных инструментов, справа — хор. Вкруг помоста стояла стража — копейщики в сверкающих кольчугах и шлемах. А дальше — плотная толпа народа; кому не хватило места, умудрились вскарабкаться на высокие основания колонн, стоящих вдоль фасада храма.
    Паланкин судьи Ди опустился у входа во двор. Четверо пожилых монахов в великолепных одеждах желтого шелка вышли ему навстречу. Проходя по узкой, огороженной канатами дорожке, ведущей к террасе, судья заметил в толпе паломников множество китайских и корейских мореходов, пришедших на поклонение к своему небесному покровителю.
    Судья поднялся на террасу, слегка склонил голову перед маленьким настоятелем и сказал, что неотложные дела по службе стали причиной опоздания. Настоятель любезно кивнул в ответ и окропил судью освященной водой из своей кропильницы. Судья Ди сел на почетное место, а трое помощников стали позади. В свою очередь предводитель отряда копейщиков, Ку Мен-пин и другие знатные горожане поднялись со своих мест, чтобы отдать низкий поклон судье. Когда они вновь расселись, настоятель дал знак музыкантам. Монашеский хор возгласил торжественный гимн во славу Будды.
    При последних звуках славословия ударил большой бронзовый колокол. Десять монахов во главе с Хой-пеном, помавая кадилами, медленно двинулись по помосту вкруг алтаря. Сквозь густые облака курений, окутавших изваяние, оно поблескивало прекрасным темно-коричневым цветом.
    По завершении обряда хождения Хой-пен спустился с помоста и, взойдя на террасу, стал пред настоятелем на колени и воздел над головой маленький свиток желтого шелка. Настоятель, подавшись вперед, принял свиток из рук Хой-пена, после чего тот вернулся на помост.
    Три удара храмового колокола прозвучали, означив начало церемонии освящения. Настоятелю предстояло огласить молитвы, начертанные на шелковом свитке, затем окропить свиток святой водой и в завершенье обряда вложить его вместе с другими священными реликвиями в нишу в спине изваяния, тем самым придав ему ту же мистическую силу, какой обладало изначальное, изваянное из сандалового дерева изображение Майтрейи, находящееся в пещере.
    Но едва только настоятель начал разворачивать желтый свиток, как вдруг со своего места поднялся судья Ди. Он остановился на краю террасы и медленно оглядел толпу. Все глаза обратились к этой властной фигуре в длинном одеянии из мерцающей зеленой парчи. Свет факелов сиял на его крылатой шапке черного бархата, шитой золотом. Судья некоторое время оглаживал бороду, затем спрятал руки в широкие рукава. Он заговорил, и голос его ясно прозвучал над собравшимися.
    — Имперское правительство соблаговолило принять под свое высокое покровительство буддийскую церковь, ибо ее возвышенное учение немало способствует улучшению обычаев и нравственности среди нашего многочисленного простонародья. Посему я как чиновник, представляющий имперское правительство здесь, в Пенлее, обязан защищать сие святейшее из святых мест, Храм Белого Облака, тем более что священное изображение бога Майтрейи, хранящееся в нем, оберегает жизнь наших мореходов, смело бороздящих опасные бездны.
    — Аминь! — возгласил маленький настоятель. Поначалу, казалось, он был недоволен непрошеным вмешательством в течение обряда, но теперь кивал круглой головой и улыбался. Ему явно пришлась по нраву нежданная речь.
    Судья Ди продолжил:
    — Ныне судовладелец Ку Мен-пин пожертвовал точную копию вышеупомянутой священной статуи Господа Майтрейи, и мы собрались здесь, чтобы стать очевидцами ее торжественного освящения. Имперское правительство соблаговолило дать свое разрешенье на то, чтобы по завершении церемонии статуя была препровождена в столицу империи под охраной отряда воинов. Тем самым правительство желает выказать свое почтение изображению буддийского божества, должным образом освященного, и гарантировать, что с изваянием не случится ничего непредвиденного по дороге в столицу.
    Судья сделал паузу.
    — Посему на мне как на судье лежит полная ответственность за все, что происходит в сем признанном властями месте поклонения, и прежде, чем я дам согласие на освящение, мой долг — проверить, та ли это статуя на самом деле, которую следует освятить, а именно копия ли священного изваяния Господа Майтрейи, изваянная из кедрового дерева.
    Ропот удивления прокатился по толпе. Настоятель в недоумении уставился на судью, ошеломленный столь неожиданным завершением того, что он полагал поздравительной речью. Монахи на помосте зашевелились. Хой-пен хотел было спуститься с помоста, чтобы посоветоваться с настоятелем, но копейщики не позволили ему это сделать.
    Судья Ди поднял руку, и толпа вновь стихла.
    — Сейчас я прикажу моему помощнику, — объявил судья Ди, — проверить подлинность этой статуи.
    Он подал знак Цзяо Даю, и тот, спустившись с террасы, взошел на помост. Раздвинув монахов, он подошел к алтарю и обнажил меч.
    Хой-пен бросился к краю помоста и вскричал громоподобным голосом:
    — Не позволим осквернить святыню, ибо ужасен в гневе Господь Майтрейя, и нашлет он погибель на морестранствующих братьев наших!
    Толпа яростно взревела и, протестуя, хлынула к помосту. В первых рядах — моряки. Настоятель, разинув рот от испуга, уставился на высокую фигуру Цзяо Дая. Ку, Цао и цеховые мастера тревожно перешептывались. Представитель начальника форта с тревогой поглядывал на возбужденную толпу, и рука его легла на рукоять меча.
    Судья Ди поднял руки.
    — Назад! — вскричал он командным голосом. — Эта статуя еще не освящена, а стало быть, и не священна!
    В ответ раздалось:
    — Слушаем и повинуемся!
    Крик этот донесся от входа во двор. Народ, оглянувшись, увидел вбегающих в ворота приставов и стражей управы во всеоружии.
    Цзяо Дай свалил Хой-пена, ударив плашмя мечом по голове. И, вновь подняв меч, обрушил мощный удар на левое плечо изваяния. Меч вырвался из рук и загремел по полу. Статуя осталась цела.
    — Чудо! — в исступлении вскричал настоятель.
    Толпа подалась вперед, и копейщикам пришлось взять копья наперевес, чтобы оттеснить ее.
    Цзяо Дай спрыгнул с помоста. Копейщики расчистили для него путь, и он, добравшись до террасы, подал судье щепочку, которую его меч сумел-таки вырубить из плеча статуи. Подняв сверкающий осколок так, чтобы все могли видеть, судья Ди прокричал:
    — Это подделка! Нечестивые злодеи оскорбили Господа Майтрейю!
    Перекрикивая гомон недоверчивых голосов, он продолжил:
    — Эта статуя сделана не из кедра, но из чистого золота! Алчные злодеи хотели таким способом тайно ввезти золото в столицу ради собственного нечестивого обогащения! Я, судья Пенлея, обвиняю в этом чудовищном кощунстве жертвователя статуи — Ку Мен-пина, а также его сообщников — Цао Хо-сьяня и Хой-пена, и объявляю настоятеля и всю прочую братию этого храма задержанными по обвинению в соучастии в этом святотатственном злодеянии!
    На этот раз толпа промолчала; постепенно до людей стал доходить смысл того, что сказал судья Ди. Их увлекла и та искренность, с которой он говорил, и собственное любопытство — что же последует дальше? Предводитель отряда с облегченным вздохом убрал руку с рукояти меча.
    Вновь раздался голос судьи Ди:
    — Сначала я желаю выслушать Ку Мен-пина, коего государство обвиняет в осквернении известнейшего из храмов, а также в контрабанде, нанесшей ущерб казне, и в убийстве имперского должностного лица!
    Два пристава стащили Ку с его места и, волоча коленями по полу, бросили к ногам судьи. Ку был застигнут врасплох. Лицо его покрылось пепельной бледностью, он дрожал всем телом.
    Судья Ди обратился к нему, и голос его был суров:
    — В суде я предъявлю вам тройное обвинение во всех подробностях. Все ваши злоумышления известны мне. И то, как вы тайно отправляли большее количество золота из Японии и Кореи и незаконно ввозили оное золото в корейский квартал, а оттуда — в сей храм, пряча слитки в посохи странствующих монахов. Как обвиняемый Цао Хо-сьянь забирал оные загруженные посохи из заброшенного храма к западу от города и отправлял полученное золото в столицу в посылках с книгами. И когда его превосходительство Ван Де-хван, предыдущий судья этого уезда, заподозрил неладное, вы отравили его в его собственной библиотеке, заложив яд в потолочную балку над чайной жаровней. И наконец, вылив эту статую из чистого золота для мошеннических целей, вы решили этим увенчать свою презренную преступную деятельность. Признавайтесь!
    — Я невинен, ваша честь! — вскричал Ку. — Я понятия не имел, что эта статуя золотая, и я…
    — Хватит лгать! — рявкнул судья Ди. — Его превосходительство Ван сам уведомил меня, что именно вы умыслили убить его! Я могу показать вам его сообщение!
    Судья вынул из рукава старинную лаковую шкатулку, ту самую, которую Цзяо Дай получил от кореянки, и, показав крышку, украшенную двумя золотистыми бамбуковыми стеблями, продолжил:
    — Вы украли бумаги из этой шкатулки, Ку, и решили, что уничтожили все, что свидетельствовало против вас. Однако вы не учли блестящего ума вашей жертвы. Сама шкатулка и служила ключом к разгадке! Два бамбука, изображенные на ее крышке, прямо указывают на сдвоенный бамбуковый посох, с которым вы никогда не расстаетесь!
    Ку бросил взгляд на свой посох, прислоненный к скамье там, где он, Ку, только что сидел. Серебряные кольца, соединяющие два бамбуковых стебля, блестели в свете факелов. Он молча поник головой.
    Судья же непреклонно продолжал:
    — Покойный судья оставил и другие свидетельства того, что он знал о ваших мерзких делах и что именно вы планировали его убийство. Я повторяю, Ку, — признайтесь и назовите ваших сообщников!
    Ку поднял голову, удрученно взглянул на судью и пролепетал, запинаясь:
    — Я… Я признаюсь.
    Он вытер пот со лба, затем проговорил тусклым голосом.
    — Корейские монахи, которые плавали на моих судах между корейскими портами и Пенлеем, проносили золото в посохах, а Хой-пен с магистром Цао действительно помогали переправлять золото отсюда в заброшенный храм и дальше, в столицу. Ким Сон помогал мне, а сборщик пожертвований Цу-хэй помогал Хой-пену вместе с десятью другими монахами, которых я назову. Настоятель и другие монахи ни в чем не повинны. Золотую статую отлили здесь, в храме, под наблюдением Хой-пена, используя печь, в которой сожгли тело Цу-хэя. А настоящую копию, сделанную мастером Фэном, я спрятал в своем доме. Ким Сон нанял корейца-лакировщика, чтобы тот вложил яд в балку в библиотеке судьи Вана, после чего отправил этого человека обратно в Корею на ближайшем судне.
    Ку поднял голову и с мольбой взглянул на судью. Он вскричал:
    — Но, клянусь, во всех этих случаях я действовал по приказу, ваша честь! А настоящий преступник…
    — Молчать! — грозно приказал судья Ди. — И не пытайтесь навязать мне новую ложь! Завтра вам будут предоставлены все возможности для оправдания — на заседании суда. — И он обратился к Цзяо Даю: — Возьмите этого человека и отправьте в управу.
    Цзяо Дай мгновенно связал Ку руки за спиной и увел его под охраной двух приставов.
    Судья Ди указал на магистра Цао, который сидел на своем месте в полном оцепенении. Но, увидев Ма Жуна, направляющегося к нему, он вдруг вскочил и бросился к другому концу террасы. Ма Жун прыгнул, магистр попытался увернуться, но был схвачен за кончик пышной бороды. Магистр Цао вскрикнул, и борода повисла, зажатая в огромном кулаке Ма Жуна. На маленьком скошенном подбородке магистра осталась только тонкая полоска кое-где порванного пластыря. С отчаянным воем он ухватился за свой голый подбородок, тут-то Ма Жун и ухватил его за запястье и заломил руку за спину.
    Медленная улыбка озарила строгие черты судьи Ди. И он с удовлетворением проговорил про себя:
    — Вот так! И борода тоже фальшивая!

Глава восемнадцатая
Судья раскрывает преступный заговор; и становится ясно, кто он, неуловимый По Кай

    Далеко за полночь судья Ди и его три помощника вернулись в управу и все вместе прошли прямо в кабинет судьи.
    Судья уселся в свое кресло, а старшина Хун поспешил к чайному столику, на котором стояла жаровня, и заварил судье чая покрепче. Тот отпил пару глотков, затем, чуть откинувшись в кресле, проговорил:
    — Великий политик, гроза преступников, правитель Ю Шо-чен, пишет в своих «Предписаниях Судьям», что не должно оным цепляться за одну-единственную версию, но не единожды пересматривать ее по мере продвижения расследования и снова и снова сверять ее с фактами. И коль скоро откроются новые обстоятельства, как-то не соответствующие ей, то не должно пытаться приспособить их к версии, но версию следует изменить в соответствии с ними или же полностью отказаться от оной. Я всегда, друзья мои, полагал это столь очевидным, что мне казалось, что и говорить тут не о чем. Однако в деле об убийстве судьи я не сумел соблюсти сие основополагающее правило. По-видимому, оно не столь очевидно, как я полагал!
    Он устало улыбнулся и продолжил:
    — Как только наш прозорливый преступник, тот, что стоит за всей этой интригой, узнал, что я испросил для себя должность судьи в Пенлее, он решил удружить мне и подбросить какую-нибудь кость, чтобы мне хватило ее на несколько дней. Ему осталось сделать последний удачный ход в игре — отправить в столицу золотую статую, и необходимо было вести меня по ложному следу, покуда статуя не покинет Пенлей. Вот для чего он приказал Ку Мен-пину сбить меня с толку, и Ку пустил слух о контрабанде оружия. Ким Сон подал ему эту идею, которую сам он использовал, чтобы привлечь к делу кореянку. И я тоже клюнул на это: контрабанда оружия легла в основу моей версии. Даже после того, как Ким Сон признался, что речь идет о контрабанде золота, я все-таки упорно продолжал думать, что контрабанда идет из Китая в Корею, хотя и смутно недоумевал, какая от этого может быть выгода. И только сегодня вечером понял, что все происходит совсем наоборот!
    Судья Ди сердито дернул себя за бороду и, глянув на своих трех сподвижников, нетерпеливо ожидавших продолжения, невесело улыбнулся.
    — Единственное оправдание моей близорукости — непредвиденные обстоятельства: убийство Фан Чуна, исчезновение госпожи Ку и странное поведение Тана, которые немало запутали дело. Далее, непозволительно долго мои мысли занимал Е Пен, человек совершенно невинный, который пришел уведомить меня о слухах про контрабанду и которого я по известной причине ошибочно заподозрил.
    Судья вздохнул.
    — И только сегодня вечером, благодаря представленью, на которое меня затащил старшина, я вдруг понял, кто убил судью. В пьесе убитый сумел оставить сообщенье о том, что имя его убийцы кроется в миндале, однако само это сообщенье должно было отвлечь внимание убийцы от настоящего ключа, а именно от миндаля как еды! И тут я вдруг понял, что судья Ван не случайно положил свои бумаги в драгоценную старинную шкатулку — два золотистых бамбуковых стебля на ее крышке указывали на двойной посох Ку. Нам ведь известно, что судья был большой любитель загадок и головоломок, и у меня есть такое подозрение, что этим рисунком он хотел намекнуть даже на золото, которое тайно переносится в бамбуковых посохах. Так ли это, мы, наверное, никогда не узнаем.
    Помолчав, он продолжил:
    — Когда я понял, что Ку убийца, до меня дошел и зловещий смысл слов, которые он бросил Ким Сону прежде, чем отправился угощать меня крабами, — он сказал: «Продолжайте, вам известно, что нужно сделать». Очевидно, они уже обсудили способ, каким устранят меня, как только заподозрят, что я напал на их след. Сам же я и заронил в них это подозрение, по-дурацки разболтавшись сначала о монахах Храма Белого Облака, которые используют заброшенный храм для своих низких целей, а в завершение упомянув о том, что Ку собирается отправить изваянье в столицу! Кроме того, во время нашей трапезы я пытался завести разговор о его жене, смутно намекая на то, что она по неосторожности стала помехой в одном из его предприятий. Ку, конечно же, подумал, будто я намекаю на то, что догадываюсь об истине и в любой момент могу взять его под стражу.
    Судья покачал головой.
    — На самом же деле я все еще был очень далек от истины, меня волновал вопрос, куда же девается золото из заброшенного храма. Однако сегодня вечером я задался вопросом, что связывает Ку и магистра Цао. У магистра в столице есть двоюродный брат, книгочей, человек не от мира сего, которого легко можно было бы использовать в своих целях, да так, что тот ничего и не заподозрит. Вот я и подумал, что магистр Цао вполне может способствовать переправке золота из столицы в Пенлей, используя своего брата. И только тут наконец-то меня озарило — я вдруг вспомнил, что магистр Цао постоянно слал посылки с книгами в столицу. Золото тайно ввозилось в Китай, а не наоборот! Таким образом, шайка хитрых преступников получала большое количество дешевого золота, уклоняясь от высоких пошлин и дорожных сборов, и обогащалась, заправляя ценами на рынке золота.
    Судья разгладил бороду и продолжил:
    — Но здесь я столкнулся с некоторой трудностью. Все это могло сработать только при одном условии — в распоряжении преступников должно находиться огромное количество золота. Конечно, в Корее оно куплено по дешевке, но разница в цене едва ли покрывала хотя бы издержки, которые их ждали в столице. Чтобы получить действительно большую прибыль, они должны бы иметь возможность влиять на цены в столице, а для этого золота, ввезенного в полых посохах и посылках, никак не достаточно. Кроме того, ко времени моего прибытия сюда они, очевидно, больше не использовали тот путь, который я проследил, поскольку магистр Цао уже почти полностью опустошил свою библиотеку. Тогда я и понял, почему они так страшно торопятся. Причина в том, что в самое ближайшее время в столицу должно быть отправлено невероятное количество золота. Как это можно сделать? Только используя копию статуи, которую заказал Ку и которая должна быть отправлена в столицу под армейской охраной — таков был очевидный ответ!
    Судья торжествующе оглядел слушателей.
    — Невероятная наглость этого смелого плана делает честь уму его тайного вдохновителя. Наконец я понял, что за сверхъестественное явление наблюдали Ма Жун с Цзяо Даем ночью в тумане на берегу канала. Я взглянул на карту города и убедился, что дом Ку расположен около первого моста. Стало ясно, что в тумане вас обоих подвел глазомер и вам показалось, что все это произошло у второго моста. Именно там на следующий день вы и пытались что-то разузнать. Именно там живет Е Пен, что на некоторое время усилило мои подозрения в отношенье этого совершенно безобидного дельца. Во всем остальном ваши глаза вас не обманули. Разве только в том, что люди Ку убили не живого человека, а разбили в куски глиняную форму, которую тайно изготовил Ку, чтобы отлить в ней золотую статую. Эту глиняную форму Ку прислал ничего не подозревающему настоятелю храма в коробе из розового дерева. Хой-пен открыл короб и воспользовался кремацией тела сборщика как предлогом для того, чтобы раздуть огонь в печи до необходимого жара, в котором накопленные золотые слитки можно было расплавить и отлить золотую статую. Я собственными глазами видел этот короб розового дерева и еще удивлялся, неужели для кремации тела необходимо столь жаркое пламя. Но ничего не заподозрил. Что ж, с полчаса назад мы прямо из храма пошли в дом Ку, и обыскали его, и нашли кедровую статую, изваянную мастером Фэном, — она оказалась аккуратно распиленной приблизительно на дюжину частей. Ку отправил бы их в столицу, там их снова склеили бы и представили бы в Храм Белой Лошади, в то время как золотая статуя была бы доставлена главе шайки. А избавиться от глиняной формы не представляло труда: ее разбили вдребезги и бросили в канал. Вот Ма Жун и нащупал бумагу, которой она была обклеена.
    — Ну и ладненько, — сказал Ма Жун, — я рад, что глаза мои меня все-таки не подвели. А то я уже стал думать, что это со мной — принял корзину с мусором за человека в паланкине!
    — Но почему магистр Цао присоединялся к этой шайке злодеев, ваша честь? — спросил старшина. — В конце концов, он — сочинитель, и к тому же…
    — Магистр Цао любит роскошь, — прервал его судья. — Он не мог примириться со своим разорением, которое вынудило его покинуть город и жить в старой башне. У этого магистра все фальшиво — даже борода! Когда Ку обратился к нему и обещал немалую долю в прибыли, тот не справился с искушением. В посохе, с которым сборщик пожертвований Цу-хэй шел той ночью, когда встретил госпожу Ку и По Кая, было золото — очередная доля магистра. Господин Ку совершил немалый промах, когда, возжелав госпожу Цао, позволил своей прихоти возобладать над осторожностью и принудил магистра Цао отдать дочь ему в жены. Это для меня стало еще одним свидетельством, что эти люди друг с другом связаны.
    Судья Ди вздохнул, допил свою пиалу, затем продолжил:
    — Ку Мен-пин — человек чрезвычайно жестокий и алчный, но не он верховодит в этой шайке — он всего лишь исполнял приказы. Я не дал ему назвать имя его хозяина, поскольку у того могут быть здесь соглядатаи, и они тотчас предупредят его. Сегодня ночью — а впрочем, сейчас уж, скорее, утром! — я пошлю в столицу донесенье Председателю Столичного Суда с обвинением в адрес этого человека — пошлю не с нарочным, а с отрядом армейской стражи, который, как вы, верно, заметили, уже ждет во дворе. Кстати, начальник отряда только что сообщил мне, что армейская стража схватила By, слугу Фана, при попытке продать двух лошадей. Так вот, By действительно обнаружил, что совершено убийство, только после того, как А Кван уже покинул усадьбу. By испугался, что его заподозрят в этом, и сбежал, прихватив денежный короб и лошадей, — все точно так, как мы и предполагали.
    — Но самый злодей из злодеев, который руководил всей шайкой контрабандистов — кто он, ваша честь? — спросил старшина Хун.
    — Конечно, подлый негодяй По Кай — кто же еще! — вскричал Ма Жун.
    Судья Ди улыбнулся.
    — На вопрос старшины, — сказал он, — я ничего не могу ответить просто потому, что не знаю, кто он, этот злодей. Но я поджидаю По Кая, который должен мне сообщить его имя. На самом деле даже странно, что господин По Кай все еще не пришел. Я надеялся, что он явится сюда сразу, как только мы вернемся из храма.
    Не успели трое слушателей разразиться недоуменными вопросами, как раздался стук в дверь. Старший пристав влетел в кабинет и выпалил, что По Кай собственной персоной спокойненько вошел в главные ворота управы и был немедленно схвачен стражей.
    — Проводите его сюда, — спокойно велел судья. — Одного, заметьте, без охраны.
    По Кай вошел, судья Ди тут же поднялся и поклонился.
    — Милости просим, господин Ван, будьте гостем, — учтиво произнес. — Я ждал этой встречи, сударь!
    — Я тоже! — спокойно ответил пришелец. — Позвольте мне, прежде чем мы перейдем к делу, немного привести себя в порядок!
    Не обращая ни малейшего внимания на трех ошеломленных людей, которые уставились на него, он подошел к чайной жаровне, обмакнул полотенце в сосуд с горячей водой и тщательно отер им лицо. Когда он повернулся, сизые пятна одутловатости на его лице и красный кончик носа исчезли, брови стали тонкими и прямыми. Он достал из рукава круглый кусочек черного пластыря и прилепил на левую щеку.
    У Ма Жуна и Цзяо Дая перехватило дыхание. Это было лицо мертвеца, которого они видели лежащим в гробу. Оба разом вскричали:
    — Мертвый судья…
    — Его брат-близнец, — поправил их судья Ди, — господин Ван Юань-де, старший советник Счетной Палаты. — Затем обратился к Вану: — Эта родинка, должно быть, много облегчала вашу жизнь, сударь, не говоря уж о том, как помогала она вашим родителям?
    — Именно так, — ответил Ван. — В остальном мы были похожи, как два боба в одном стручке. Когда мы повзрослели, это уже не имело столь большого значения, тем более что мой бедный брат всегда служил в провинции, в то время как я оставался в Счетной Палате. На самом же деле мало кто знал, что мы — близнецы. Но речь не об этом. Я пришел поблагодарить вас, судья, за ваше блестящее расследование убийства моего брата и за то, что вы снабдили меня сведениями, в которых я нуждаюсь, чтобы очиститься от ложного обвинения, которое человек, убивший моего брата, возвел на меня в столице. Переодевшись монахом, я присутствовал в храме сегодня вечером и должен признать, что вы блистательно распутали этот сложный клубок, в то время как мое собственное расследование не продвинулось далее подозрений.
    — Как я понимаю, — с нетерпеньем спросил судья Ди, — хозяин Ку занимает весьма высокое положенье в столице?
    Ван покачал головой.
    — Нет, — ответил он. — Этот довольно молодой человек, но давно погрязший в разврате, состоит в должности младшего письмоводителя Столичного Суда. Зовут его Хо, и он — племянник Хо Квана, старшего делопроизводителя Казначейства.
    Судья побледнел.
    — Письмоводитель Хо? — воскликнул он. — Это один из моих друзей!
    Ван пожал плечами.
    — Людям свойственно ошибаться в самых близких друзьях. Молодой Хо — одаренный человек. Следуя должным путем, он наверняка достиг бы верхних ступеней служебной лестницы. Но он решил, что можно найти более короткий путь к богатству и власти, совершая подлог за подлогом, а поняв, что попался, без угрызений совести пошел на подлое убийство. Он занимал место, которое было весьма удобным для исполнения его злодейских замыслов. Через своего дядю он знал все о делах Казначейства, а как письмоводитель Суда имел доступ ко всем документам в оном. Именно он стоял во главе заговора.
    Судья Ди потер глаза ладонями. Теперь он понял, почему Хо шесть дней тому назад при прощанье в «Павильоне Радости и Печали» так настаивал на том, чтобы он, судья Ди, отказался от места в Пенлее. Он вспомнил мольбу, которую заметил тогда в глазах Хо. По крайней мере дружеские чувства того были не совсем притворны. И вот теперь именно он, судья Ди, привел Хо к полному краху. Восторг, охвативший его при успешном завершении дела, от этой мысли совершенно пропал. И он спросил у Вана поблекшим голосом:
    — Как вы впервые вышли на этот заговор?
    — Небо наградило меня необычной способностью к вычислениям, — ответил тот. — Именно этому дару я обязан моим быстрым продвижением по службе в Палате. С месяц тому назад я начал замечать некие несообразности в отчетах о ценах на золото, регулярно составляемых нашей Палатой. Я заподозрил, что дешевое золото незаконно поступает в страну, и начал частное расследование этого дела, однако, к сожалению, мой подчиненный, должно быть, был соглядатаем Хо. А поскольку Хо знал, что мой брат занимает должность судьи здесь, в Пенлее, откуда и поступало контрабандное золото, он сделал совершенно ошибочный вывод, что над разоблачением его мошенничества мой брат и я работаем вместе. На самом деле брат лишь однажды написал мне о своих неясных подозрениях, что Пенлей стал средоточьем контрабандных сделок, и я никак не связал эти смутные сведения с манипуляциями на столичном рынке золота. Но Хо совершил ошибку, свойственную многим преступникам, он слишком поспешил с выводами, решив, что разоблачен, и слишком поспешно стал действовать. Он приказал Ку убрать моего брата и заказал убийство моего подчиненного. Затем, украв тридцать слитков золота из Казначейства, подстроил все так, чтобы его дядя обвинил меня в этих преступлениях. Я успел бежать прежде, чем меня взяли, и прибыл в Пенлей, надев личину По Кая, с целью найти доказательства злого умысла Хо и таким образом отомстить за брата и одновременно очиститься от ложного обвинения.
    Он внимательно взглянул на судью и продолжил:
    — Ваше прибытие сюда поставило меня в затруднительное положение. Я хотел работать заодно с вами, но не мог открыть вам, кто я такой, поскольку вы, разумеется, обязаны были бы немедленно взять меня под стражу и препроводить в столицу. Однако стороной я делал все, что было в моих силах. Я сошелся к вашими двумя помощниками и привел их к плавучим веселым домам, дабы натолкнуть их на Ким Сона и кореянку, которых я держал под подозрением. В этом я неплохо преуспел. — Он кинул на Цзяо Дая быстрый взгляд. Здоровяк поспешил спрятать лицо в пиале. — Я попытался также обратить их внимание на буддийскую братию, но в этом успех мне не сопутствовал. У меня было подозрение, что монахи интересуются золотом и занимаются контрабандой, однако напасть на след я никак не мог. Я долго следил за Храмом Белого Облака — барки служили мне прекрасным наблюдательным постом. И когда я заметил, что сборщик Цу-хэй тайком покинул храм, я последовал за ним, но, к сожалению, он умер прежде, чем я смог выяснить, что он собирается делать в заброшенном храме.
    Он вздохнул и после недолгой паузы продолжил:
    — Видимо, я слишком спешил с расспросами, и Ким Сон насторожился. Вот почему он не был против моей поездки на джонку, решив заодно покончить и со мною также. — Повернувшись к Ма Жуну, он сказал: — Во время стычки на барке они совершили ошибку, сосредоточив все внимание на вас. Меня в расчет не взяли, оставив меня на закуску. Однако ножом я владею неплохо и всадил его в спину тому, кто обхватил вас, когда все это началось.
    — Премного вам благодарен — пособили в самое время! — откликнулся Ма Жун.
    — Поняв из последних слов Ким Сона, — продолжил Ван, — что мои подозрения о контрабанде золота верны, я взял челнок и поспешил назад, чтобы успеть прибрать мою шкатулку прежде, чем сообщники Ким Сона украдут ее из моей комнаты в доме Е Пена — в шкатулке среди прочего были записи о том, как Хо состряпал дело против меня, и о его мошенничестве. Поскольку они подозревали По Кая, я решил сменить эту личину на личину странствующего монаха.
    — Уж коль скоро мы вылакали столько вина вместе, — прорычал Ма Жун, — могли бы хоть парой слов намекнуть, бросая нас на той джонке.
    — Пары слов не хватило бы, — сухо ответил ему Ван и, обратившись к судье Ди, сказал: — Эти двое — в деле полезны, только несколько неотесанны. Они у вас на постоянной службе?
    — Разумеется, — ответил судья.
    Ма Жун просиял. Толкнув Цзяо Дая в бок, он шепнул:
    — Топать отмороженными ногами туда-сюда по северной границе не придется, брат!
    — Я выбрал личину По Кая, — продолжил Ван, — зная, что, изобразив из себя распутного поэта и ярого буддиста, я рано или поздно выйду на тех людей, с которыми был связан мой брат. А как чудаковатый пьяница смогу бродить по городу в любое время дня и ночи, не вызывая подозрений.
    — И вправду, это был хороший выбор, — сказал судья Ди. — Я немедля составлю обвинительное заключение против Хо и с отрядом армейской стражи отправлю в столицу. Поскольку убийство судьи — преступление против государства, я имею право адресовать донесение непосредственно Председателю Столичного Суда в обход окружного и провинциального начальства. Он тут же возьмет Хо под стражу. Завтра я допрошу Ку, Цао, Хой-пена и монахов, вовлеченных в заговор, и как можно скорее пошлю полное донесение об этом деле. Но дабы соблюсти законность, сударь, я вынужден задержать вас здесь, в управе, впредь до официального уведомления о том, что обвинения против вас сняты. Это даст мне возможность воспользоваться вашими советами по вопросам купли-продажи и прочим тонкостям золотого рынка, а также о возможности упрощения земельных налогов в моем уезде. Я просмотрел документы, и меня поразило, что налоговое бремя мелких землевладельцев неправомочно завышено.
    — Весь к вашим услугам, — поклонился Ван. — Между прочим, как вы вычислили меня? Я полагал, что мне придется объяснять вам, кто я такой.
    — Встретив вас в доме вашего брата, — ответил судья Ди, — я заподозрил, что вы убийца, который задумал под видом привидения убитого им человека беспрепятственно изъять опасные для себя бумаги покойного судьи. Столь сильно было это подозрение, что той же ночью я тайно посетил Храм Белого Облака, чтобы взглянуть на труп вашего брата. И обнаружил столь совершенное сходство с вами, какового невозможно достигнуть никакими средствами. Таким образом, я пришел к убеждению, что я действительно встретился с призраком убитого судьи.
    Он взглянул на Вана и продолжил:
    — И только сегодня вечером меня осенило. Это случилось во время представления бродячего театра о братьях-близнецах, из которых один отличался от другого только отсутствием указательного пальца на руке. Это заронило во мне сомнение в существовании призрака, и я подумал: если у покойного есть брат-близнец, то он без труда может изобразить из себя привидение брата, при необходимости, например, приклеив или нарисовав себе родинку на щеке. К тому же Тан сообщил мне, что единственный родственник покойного, его брат, никак не откликается на письма, посланные судом. По Кай — единственный человек, годившийся на эту роль: он прибыл сюда сразу после убийства судьи и как-то причастен к этому делу, кроме того, показания госпожи Цао и приказчика, человека весьма наблюдательного, заставили меня заподозрить, что По Кай не тот, за кого себя выдает.
    Помолчав, он продолжил:
    — Если бы вы, сударь, по воле случая носили фамилию не столь распространенную, как Ван, Ли или Джан, я бы вычислил вас намного раньше. Я покинул столицу как раз в то время, когда ваши предполагаемые преступления и ваше исчезновение наделали там много шуму. Как бы то ни было, но замечательные навыки По Кая в финансовых делах навели меня на мысль, что он может быть связан со Счетной Палатой, и тут меня наконец осенило: убитый судья и скрывшийся чиновник Палаты носят одну и ту же фамилию — Ван.
    Судья вздохнул. Задумался на некоторое время, поглаживая бакенбарды, затем продолжил:
    — Более опытный судья, вне всяких сомнений, распутал бы это дело куда скорее, но, сударь, это мое первое назначение, и я всего лишь новичок. — Выдвинув ящик стола, он достал записную книжку и вручил ее Вану. — Даже теперь я не могу понять, что значат эти записи, сделанные рукой вашего брата.
    Ван медленно пролистал записную книжку, просматривая вычисления. Затем сказал:
    — Брат мой был человеком не слишком нравственным, и это я в нем не одобрял, но нельзя отрицать, он бывал весьма проницателен, когда хотел. Это — подробнейший отчет о прибывших кораблях судовладельца Ку с исчислением подати за стоянку в гавани, пошлины на ввозимый товар и подушного налога с пассажиров, которые он оплатил. Брат, по всей видимости, выяснил, что господин Ку, судя по уплаченной пошлине, едва ли мог окупить затраты, ввозя столь малое количество товаров, в то время как по размерам подушного налога выходило, что пассажиров на его судах было куда больше, чем они могли перевезти. Это насторожило брата и навело его на мысль о контрабанде. Мой брат был от природы ленив, но, встретив задачу, возбудившую в нем любопытство, он увлекался и не жалел сил на поиски решения. Он и в детстве был точно таким же. Что ж, это была последняя головоломка, которую решил мой бедный брат.
    — Благодарю вас, — сказал судья Ди. — Вы прояснили последний вопрос, на который я не имел ответа. Так же как вопрос о привидении.
    — Я знал, что в обличии призрака моего погибшего брата, — заметил Ван, — я могу обыскать всю управу, не опасаясь, что кто-то осмелится напасть на меня, коль скоро я буду обнаружен. У меня была возможность свободно ходить повсюду, потому что незадолго до своей гибели брат прислал мне ключ от черного хода в его дом. Очевидно, он предчувствовал приближение смерти, что подтверждается лаковой шкатулкой, которую он отдал на хранение кореянке. Когда я обыскивал библиотеку брата, следователь застал меня врасплох, и старый письмоводитель видел меня, когда я искал записки брата в этом кабинете. На вас я тоже натолкнулся случайно, когда пришел обследовать его вещи. Покорнейше прошу принять мои самые искренние извинения за столь грубое поведение!
    Судья Ди холодно улыбнулся.
    — С удовольствием принимаю! — ответил он. — Тем более что вчера вечером в Храме Белого Облака, когда вы в вашем призрачном обличии явились передо мной во второй раз, вы спасли мне жизнь. И должен признаться, на этот раз вам действительно удалось напугать меня — ваши руки казались почти прозрачными, и вы так внезапно растворились в тумане. Как вам удалось добиться столь жуткого эффекта?
    Ван слушал судью с величайшим удивлением. Затем он проговорил недоуменно:
    — Вы говорите, что я во второй раз явился вам? Вы, наверное, ошибаетесь! Я ни разу не был в храме под видом призрака моего покойного брата.
    За этими словами последовала мертвая тишина; и вдруг — где-то хлопнула дверь. На сей раз совсем негромко.

notes

Примечания

1

    В 665 году судья Ди был переведен из Пенлея в Хэньян, а оттуда в 668-м в Пуян в провинции Киансу. В 670-м он был назначен на должность судьи Ланьфана, на западной границе, где и оставался в течение пяти лет. В 676-м переведен в Бэйчжоу на далеком севере, где и расследовал последние свои три дела в качестве уездного судьи. В том же году был назначен Председателем Палаты Правосудия в столице Империи.
Top.Mail.Ru