Скачать fb2
Золотой крест

Золотой крест


Золотой крест

    Первого мая 1959 года в Свердловском аэропорту приземлился пассажирский самолет, прибывший из Ижевска. По трапу сошел рослый, ладно сложенный пассажир и бросился в объятия коренастого широкоплечего мужчины в темно-синем костюме и фуражке гражданского летчика. Встретились Аркадий Ворожцов и Александр Кузнецов. Это они, бывшие узники, вырвавшись из фашистской неволи, плечом к плечу с польскими товарищами мужественно боролись за освобождение польской земли от гитлеровцев. Александр Кузнецов был командиром партизанской бригады. За боевые заслуги впоследствии награжден польским орденом «Золотой Крест».
    В основу документальной повести «Золотой крест» легли действительные факты подпольной и партизанской борьбы в Польше против фашистов в годы Великой Отечественной войны. Повесть завершается картинами разгрома фашистских полчищ на польской земле объединенными силами частей Советской Армии и польских партизанских отрядов. Многие из действующих лиц повести, как русские, так и поляки, пройдя сквозь суровые испытания, дожили до радостных дней победы и сейчас честно трудятся на мирном трудовом фронте. Аркадий Ворожцов — главный зоотехник Ижевской племенной животноводческой станции, Александр Кузнецов работает в гражданской авиации, Василий и Марина Кузьмины трудятся на полях Казахстана, Павел Бурда работает в Кабардино-Балкарской АССР
    Повесть «Золотой крест» написали свердловские военные журналисты Юрий Левин и Николай Мыльников — участники Великой Отечественной войны.

Так начались испытания

    Госпитальный хирург, немолодая, полная женщина, с густой сединой в темных волосах, внимательно осмотрев раненого, глубоко вздохнула и сказала:
    — Ногу, молодой человек, видимо, придется отнимать. Ранение очень и очень серьезное.
    — А я не разрешу, — вскипел Кузнецов. — Я кадровый летчик. Делайте операцию так, чтобы ногу сохранить. Отрезать ее никогда не поздно...
    — Станете перечить врачам — сделаете хуже для себя. Можете получить гангрену.
    — Пусть будет так. Тогда я сам укажу ту часть, которую надо отпилить.
    — Ну и пациенты пошли, — досадовала хирург. — Ты ему слово — он тебе десять.
    — Вам виднее. Вы мастера в медицине, а моя специальность — уничтожать немецкие самолеты. И нога мне еще пригодится.
    Всю ночь Александр Кузнецов почти не спал. Мысли, одна тяжелее другой, одолевали его. Выдержит ли спор с врачами? А если ногу отнимут? Что тогда делать? Пойти по гражданской профессии, которую получил в Уфимском гидрогеологическом техникуме?
    С неотвязной горечью на сердце Кузнецов представлял себя то на костылях, то на протезе, то с пустой штаниной до колен. Ему виделось, что он костыляет по улице, дует ветер, и штанина колышется в разные стороны. Жутко! А тут еще попалась такая противная койка, которая как видно, находится в госпитале с незапамятных времен. Стоит пошевелиться, она заскрежещет на разные лады.
    В трудные, полные неожиданных поворотов, минуты многое вспоминается. И Александр восстановил в памяти все, что произошло...
    На аэродроме дивизии истребительной авиации, широко раскинувшемся на зеленой равнине неподалеку от Могилева, шла обычная военная жизнь с ее боевой учебой, дежурствами в гарнизонных и внутренних нарядах, ежедневными построениями, различными спортивными состязаниями. Командир дивизии не давал покоя ни молодым, ни опытным летчикам.
    Случалось, конечно, что некоторые «необкатанные» авиаторы обижались на нелегкую судьбу истребителей. Но полковник неизменно повторял:
    — Придет время — все пригодится.
    В последние дни в эскадрильях прошел слух о предстоящих летных маневрах. Пилоты ждали их с нетерпением: каждому хотелось вдосталь полетать на новых самолетах, недавно поступивших на вооружение дивизии.
    В отличие от других, эту тревогу объявили в воскресенье. Стояло раннее теплое сиреневое утро. В свежем безветренном воздухе густо пахло цветущим июньским разнотравьем.
    — Вот тебе и выходной день, — послышались голоса летчиков. — И когда научатся уважать людей? Сколько ни говорим о разумном отдыхе, толку никакого...
    По тропинке, протоптанной через густую, в рост человека, рожь, авиаторы в полном боевом снаряжении прибежали на летное поле. После обильных теплых дождей бойко раскустилась молодая сочная отава, отчего чернее вырисовывались гудронированные ленты аэродрома.
    Летчики выстроились в каре. Командир дивизии, волнуясь, громко объявил:
    — Гитлеровская Германия начала войну против Советского Союза. Фашистские самолеты бомбят наши города и села. Уже погибли многие сотни мирных жителей.
    Пилоты недоуменно переглянулись между собой. Им не верилось в то, что произошло.
    Командир дивизии одернул гимнастерку, туго перетянутую новым ремнем, расправил сильные плечи.
    — Слушайте боевой приказ!
    В утреннем воздухе, чеканно зазвучали строгие слова приказа, определявшего задачи авиационных полков.
    Прошли считанные минуты, и эскадрильи дивизии приземлились на Минском аэродроме. Последовало новое распоряжение:
    — Патрулировать над городом. Держать связь с землей. В случае появления противника завязывать бой!
    Да, теперь все поняли: предстоят не маневры, а действительные схватки с врагом.
    «И к родным не успел съездить, и об учебе в академии позабудь», — думал Александр Кузнецов, молодой командир авиазвена, плотно сбитый, коренастый, с большой курчавой головой. Он недавно женился на студентке педагогического института и был полон самых мирных намерений. Ему, как и многим, тогда казалось, что война на Западе, затеянная Гитлером, побушует где-то вдали от границ Советского Союза.
    Но все получилось по-другому.
    На рассвете двадцать второго июня младший лейтенант Александр Кузнецов собрался по тревоге и в тот же день угодил в воздушный бой.
    Он долго барражировал над юго-восточной частью Минска, зорко всматриваясь в безоблачное небо. Летчика больше всего волновало: сумеет ли вовремя распознать вражеские самолеты, которые никогда не видел, а представлял лишь по фотографиям.
    Продолжая наблюдать за воздухом, пилот на дальних подступах к городу увидел густо рассыпавшиеся дымчато-серые рубчатые купола.
    «Не иначе, как вражеский парашютный десант», — заключил командир и дал сигнал товарищам. И как ему стало стыдно, когда понял, что в воздухе висели не парашютисты, а дымы от разрывов зенитных снарядов.
    Повернув машину вправо, Кузнецов взмыл свечой вверх и заметил самолеты противника со свастикой на стабилизаторах и черными крестами на крыльях. Воздух оранжевыми пунктирами рассекли очереди немецких, трассирующих пуль. Командир звена принял решение атаковать врага. Немецкие самолеты рассредоточились попарно, издавая хрипло завывающие звуки.
    Кузнецов избрал самолет, который несколько уклонился влево. Сблизившись с ним, сильно нажал на гашетку пулемета. Ударила очередь. Но безрезультатно. Фашистская машина по-прежнему шла вперед.
    — Ну, погоди, доберусь же я до тебя, вражья морда, — обозлился летчик. — И всыплю же я тебе!
    Сделав второй заход, он подлетел к «юнкерсу» сбоку и длинной пулеметной очередью пропорол его толстое брюхо. Самолет, объятый густым черным дымом, замер на месте, будто ткнувшись во что-то непреодолимое, потом резко клюнул тупым носом, и камнем устремился вниз, оставляя позади себя серую волнистую пелену с сизыми закраинами.
    Войдя в азарт, Кузнецов хотел броситься за вторым «юнкерсом», но фосфорическая стрелка показала: бензин на исходе. Пришлось умерить пыл. Командир звена вернулся на Минский аэродром и доложил командиру полка о сбитом самолете. Тот, улыбаясь, посмотрел на разгоряченного, мокрого от пота летчика и, потрепав его за портупею, сказал:
    — Поздравляю, Александр Васильевич, с боевой удачей. Ты первый в нашем полку открыл счет. Начало хорошее.
    На следующий день немецкие авиационные налеты на Минск участились. В городе заполыхали пожары. Сухой, знойный воздух насквозь пропитался тротиловой гарью, пожухли, скорчились листья тополей, кленов, лип.
    Самолет Александра Кузнецова сильно повредило в утренней атаке, и летчик, не находя себе места, ворчал:
    — Если наши ремонтники будут работать по-черепашьи, немцы разбомбят весь город. Работы всего на пару часов, а они ковыряются, будто неживые.
    К полудню он не вытерпел и обратился с просьбой к командиру полка — разрешить вылет на его самолете. Майор выслушал взволнованного летчика и счел его доводы убедительными.
    — Вылетайте.
    Кузнецов долго парил в воздухе. Немцы не показывались. Летчик собрался пойти на посадку. Развернул самолет в сторону аэродрома и тут увидел, как в вышине длинно распластался гусиный строй бомбардировщиков.
    — Атаковать! — услышал летчик команду, переданную по радио с аэродрома.
    Вместе с однополчанами Александр Кузнецов набрал высоту, но перед тем, как броситься в атаку, попал под вражеский обстрел. В ответ он ударил из пулемета в массивную грудь бомбардировщика. Пули угодили в цель. Левый мотор «юнкерса» загорелся. Однако немецкий летчик, не желая прыгать на нашу территорию, усердно заскользил в воздухе, пытаясь сбить пламя.
    Кузнецов быстро развернулся, зашел к «юнкерсу» сбоку и второй очередью прострочил пилота. Машина вместе с бомбовой нагрузкой тяжело, с надсадным хрустом упала в сосняк, кудлато разросшийся на куполообразном взлобке. Бомбы взорвались. Кузнецов сверху увидел, как многолетние сосны, вывернутые с корнями или срезанные под самый комель, перевертывались в воздухе и падали поодаль от образовавшейся гигантской воронки.
    — Ура! Наша взяла! — радостно закричал командир звена. — Смерть фашизму!
    Возвращаясь на аэродром, Кузнецов вспомнил, что справа совсем недалеко город Могилев. «Как-то там моя Женя? А что, если немцы подойдут и сюда? Сумеет ли она эвакуироваться? И какой же я недогадливый: не мог ни разу поговорить о том, что для военного человека разлука с женой может прийти в любую минуту».
    Эх, будь бы сейчас мирная пора! Александр подвернул бы к Могилеву, низко пролетел над своим домом и в знак приветствия молодой жене помахал плоскостями самолета с красиво вычерченными красными звездами. Но теперь надо быстрее попасть на аэродром, отдохнуть и снова а воздух.
    — Товарищ майор, младший, лейтенант Кузнецов возвратился с задания, — начал докладывать он командиру полка, приложив руку к пилотке, из-под которой густо топорщились русые кудри.
    — Вольно, Александр Васильевич, — сказал майор. — Все ясно. Видел своими глазами. Горжусь тобой!
    — Неужели видели? — обрадовался летчик.
    — Как на ладони, — подтвердил командир полка. — За отвагу и умение награждаю тебя подарком.
    Он вручил ему авиационные часы с разобранного самолета «И-16».
    За два дня войны Кузнецов сбил два немецких бомбардировщика. Казалось, сделал много, и в то же время мало. Много потому, что не каждый летчик ежедневно уничтожает по самолету. А мало оттого, что урон для врага еще явно неощутим.
    Фашистские самолеты висели в воздухе целыми стаями, залетали далеко в наши тылы и сыпали бомбы не только на военные объекты и предприятия, но и на беззащитных беженцев, идущих по проселочным дорогам, на крестьян, занятых полевыми работами, на мирные деревни и рабочие поселки.
    Во время очередной атаки Александр Кузнецов метко расстрелял третий бомбардировщик. Очередь, как видно, попала в бензобак, и самолет взорвался в воздухе.
    Бой проходил весьма интенсивно и напряженно. Авиатор, заходя то справа, то слева, то под брюхо машины, не почувствовал, как в правую ногу выше колена ударила немецкая пуля. В горячке боя так бывает, когда нервы напряжены до предела.
    Уже совершая посадку, пилот почувствовал, что правая нога не действует. Он ощупал ее, потянул крагу кверху и тут увидел залитый кровью ботинок.
    Самолет удалось посадить благополучно. Но летчик ступить на ногу не мог: пуля задела кость.
    Из густого кустарника быстро выскочила зеленая машина с яркими красными крестами на боках и увезла раненого. Лежа в машине, Кузнецов горько думал: «Значит, отлетал, Александр Васильевич. Недолго ты повоевал. И когда меня хлестнуло? Людей я учил сообразительности, а сам забыл про нее. Я и теперь не знаю, откуда он ударил меня».
    Вот и Минск. Машина мчится на большой скорости, то и дело объезжая развалины, обгорелые бревенчатые простенки, изуродованные стропила, деревья, вырванные с корнем.
    На изгибе улицы летчик увидел, как недавним бомбовым ударом, будто огромным кинжалом, отсекло у двухэтажного дома кирпичную стену. Она упала на асфальт, разбилась на куски, а комнаты остались невредимыми. В одной из них в углу стояла аккуратно заправленная кровать, накрытая розовым покрывалом, с горкой белоснежных подушек, в другой — над письменным столом возвышались штабели книг.
    «Кому эти люди мешали жить? — мысленно спрашивал Кузнецов. — Кому они угрожали? Может быть, вот так же теперь выглядит и наша комната? Эх, Женюрка, где ты? Что с тобой, моя дорогая?»
    Близ ограды госпиталя, под раскидистой липой, осколком убило молодую женщину. Мальчик, не более трех лет, в темно-синем матросском костюме, ухватился за ее окровавленную руку и настоятельно требовал:
    — Ну, мама, вставай же. А то опять прилетят... Мама, вставай быстрее.
    Из Минска санитарный самолет доставил Александра Кузнецова в Москву, в госпиталь.
    Припоминая пережитое, Кузнецов разволновался и уснул уже далеко за полночь.
    А утром, когда солнце поднялось над крышей противоположного пятиэтажного дома и ярким решетчатым квадратом упало на койку Кузнецова, он тотчас проснулся. Сцепил над головой пальцы, развел локти в стороны, попробовал потянуться, но рана дала о себе знать.
    «Какая тут тишь, — пронеслась первая мысль. — И не подумаешь, что идет война. А как там наши? Наверное, многие уже выбыли? Проклятый Гитлер. И когда он успел наготовить столько самолетов? Было бы их побольше у нас. Хотя бы еще столько, сколько имеем. Мы бы им показали».
    Уборщица, протирая полы в палате, открыла дверь в коридор. Оттуда послышалось радио. Передавали очередную сводку Совинформбюро. Кузнецов прислушался. Назвали однополчанина командира экипажа, который за один день сбил два «юнкерса».
    — Ну и молодец! — восхищался Александр Кузнецов, хлопая над головой в ладоши. — Вот это работа! Так с ними и надо расправляться. По всем законам советской авиации!
    — Чему так радуетесь, молодой человек? — входя в палату и увидев сияющее лицо пациента, спросила вчерашняя знакомая женщина — врач. — Вам сейчас волноваться вредно.
    — И как же не волноваться, доктор? Мой дружок сбил два «юнкерса».
    — Ну и хорошо. Пожелаем ему счастья и новых удач.
    Врач присела на кровать подле Кузнецова, отвернула обшлаг гимнастерки на левой руке, чтобы видеть циферблат часов, и взяла раненого за руку.
    — Пульс хороший, — заключила хирург. — А как самочувствие? Говорите правду.
    — Тоже хорошее.
    — Свое решение не изменили?
    — Не изменил и не думаю.
    — Тогда будем делать операцию. Только скажите, каково ваше желание: усыпляться или нет?
    — Без всяких усыплений.
    — Уговоримся так: на врачей потом не обижаться.
    Операция длилась более часа. Кузнецов чувствовал дьявольскую боль, но обязательство — вести себя, как положено, — нарушать нельзя. И он терпел, закусив губы, обливаясь потом.
    Врач-хирург не появлялась в палате больше двух суток. По временам лишь подходила усталая сестра, измерив температуру, прослушивала пульс и назойливо спрашивала:
    — Как самочувствие?
    — Хорошее, — отвечал больной и тут же пытался узнать, что нового на фронте.
    На третьи, сутки пришла хирург, мягко улыбаясь, осторожно спросила:
    — Как ваша рана, молодой человек?
    — А откуда мне знать? — сердито бросил Кузнецов. — Ее не смотрел ни один человек.
    — Этого и не требовалось. Всему свое время...
    Стянув одеяло с больной ноги, врач предложила:
    — Попробуйте пошевелить пальцами.
    «А вдруг не получится?» — быстро мелькнула мысль у летчика. И уже вслух он спросил:
    — А рану я не разбережу?
    — Не бойтесь.
    Кузнецов осторожно пошевелил всеми пальцами сразу, потом большой из них выгнул круто кверху, а остальные — вниз, потом уже смелее проделал то же самое еще раз, удивленно посмотрел на врача и увидел, как в ее глазах заиграли искры. Она погладила летчика по курчавой голове и сказала:
    — Вы с ногой, молодой человек.
    — Спасибо вам, доктор, — поблагодарил врача офицер. — Вы для меня теперь как родная мать.
    Накануне нового года младший лейтенант Александр Кузнецов получил назначение в новый полк, стоявший в Мокино, под Москвой. К одной радости — будет летать! — прибавилась вторая. За бои в первые дни войны летчику вручили орден Красного Знамени.
    Полк, куда попал Александр Кузнецов, прикрывал воздушные подступы к столице. Авиаторы посменно круглые сутки патрулировали в окрестностях Москвы. В эти же дни офицера повысили в звании.
    В феврале 1942 года летчика-истребителя комсомольца Александра Кузнецова приняли в кандидаты партии. В заявлении на имя секретаря полкового партийного бюро он писал:
    «Я хочу стать членом великой ленинской партии. Высокое звание постараюсь оправдать в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Уверен, что, став членом партии, я буду зорче видеть врага, крепче держать в руках штурвал самолета, смелее уничтожать гитлеровских воздушных пиратов».
    А война оставалась войной. В полк поступил приказ — вылететь в район Калуги. Одетый в летный костюм, в широких полосатых унтах, Кузнецов казался почти квадратным. Он сел в самолет и ждал последнего сигнала. На летном поле появился комиссар дивизии и басовито крикнул:
    — Желаю удачи, Александр Васильевич. Вечером будем вручать партийный документ.
    Патрулируя над Калугой в паре со старшим лейтенантом Коноваловым, летчик в зеркало увидел два самолета «МЕ-110». С другой стороны показалась пара «ME-109» и враз отсекла самолет Коновалова.
    Кузнецов завязал бой с двумя «мессершмиттами». Сделав крутой поворот направо, он атаковал задний самолет, но безуспешно. Ничего не дал и второй заход. Тогда летчик прибавил обороты двигателя и, выйдя на боевой курс, напал на фашистскую машину с хвоста. От метких выстрелов из всех четырех пулеметов она по частям рассыпалась в воздухе.
    Второй немецкий летчик струсил и быстро помчался на запад. Кузнецов на предельной скорости бросился за ним и в пылу задора не заметил, как перелетел линию фронта.
    Немецкие зенитки скрестили свои трассы и взяли самолет в плотное кольцо, неотвратимо сжимая его с каждой секундой. Летчик бросал машину из стороны в сторону. В послушных руках она вертко обходила разрывы снарядов, но выйти из зоны густого массированного огня не смогла. Один из снарядов разорвался близ самолета. Пилота осколком ранило в живот и левую руку. Машина загорелась.
    Летчик быстро повел объятый пламенем самолет через линию фронта с расчетом приземлиться у своих. Зенитные орудия замолчали. «Значит, наша территория», — решил Кузнецов, радуясь, что главная опасность миновала.
    Но огонь все разгорался. Вот-вот взорвется машина. Надо прыгать сквозь пламя. Только бы не вспыхнул парашют.
    Прыжок!
    Повиснув в воздухе под оранжевым куполом, Кузнецов невесело подумал: «Выходит, опять в госпиталь. Какой же ты невезучий, Александр Васильевич. Второй раз оплошал».
    Бой в воздухе продолжался. Зенитно-пулеметный огонь хлестал из стороны в сторону. По куполу парашюта Кузнецова чиркнула пулеметная очередь. Пытаясь быстрее приземлиться, летчик перехватил стропы и поставил парашют под скольжение. Где-то разорвался зенитный снаряд.
    Упав на опушке кустарника, Александр Кузнецов угодил на бесснежный взгорок, сильно ударился о мерзлый грунт и вывихнул ногу. А когда очнулся, увидел перед собой немецкого офицера в русском черном полушубке. Сидя на корточках, он спросил:
    — Где имеете ранение?
    Летчик показал правой рукой.
    Подбежавшие немецкие солдаты сняли с Кузнецова комбинезон, унты, дали ему взамен старую стеганую куртку и стоптанные солдатские ботинки, отобрали орден Красного Знамени, комсомольский билет и в грузовой машине увезли раненого в Сухиничи.

За линией фронта

    На холщовых пятнистых от крови носилках Александра Кузнецова внесли в штабную комнату немецкой фронтовой разведки. Комната была обставлена на широкую ногу: на стенах и на полу — цветастые ковры, дубовый книжный шкаф со стеклянными дверками до отказа заполнен книгами. Справа и слева от письменного стола, обитого лиловым сукном, стояли красивые резные тумбочки, на которых кучно расположились разноцветные телефонные аппараты. За столом чинно восседал грузный, с немолодым, но почти не тронутым морщинами лицом, полковник и курил сигару.
    Кузнецову предложили мягкое кресло, стоявшее рядом с письменным столом.
    В кабинет пригласили врача. Он вошел в белом накрахмаленном халате и сел позади Кузнецова. Вслед за врачом появился переводчик — молодой, бравый лейтенант. Жестом руки полковник указал ему место в кресле, против Кузнецова. Лейтенант пытливо оглядел советского офицера и на чистом русском языке спросил:
    — Стало быть, вы есть Кузнецов Александр Васильевич?
    — Так точно.
    — Вас сбили в воздушном бою наши летчики?
    — А если бы не сбили, так разве я сюда попал бы?
    Лейтенант переглянулся с полковником и продолжил:
    — Так вот, Александр Васильевич, война для вас, можно сказать, закончилась. Жизнь свою вам удалось сохранить. Теперь вы мирный человек. Давайте по-мирному и поговорим.
    Кузнецов поморщился от боли и промолчал. Поняв тяжелое состояние пленного, переводчик снова переглянулся с полковником и спросил:
    — Выпить хотите?
    Никогда раньше Кузнецов не пил не только водку, но и виноградное вино. И то ли оттого, чтобы приглушить боль, то ли потому, что захотелось стать смелее, ответил:
    — Хочу.
    Из соседней комнаты с белым полотенцем через плечо кубарем выкатился коротконогий денщик, поспешно извлек из письменного стола бутылку московской водки, откупорил ее на глазах у всех и налил полный граненый стакан. Кузнецов сделал глубокий вдох, выпил водку залпом, вытер губы тыльной стороной ладони и не поморщился.
    — Карашо, — послышался одобрительный голос врача.
    Начался допрос.
    — Для первого случая, — обратился переводчик, — расскажите нам, в каком полку вы служили, кто ваш командир, в какую дивизию входит полк.
    Чтобы не спутаться в будущем, Кузнецов назвал полк шестнадцатым — годом своего рождения, а дивизию тридцать девятой — временем окончания Оренбургского военного авиационного училища.
    — А командир полка у нас — мой однофамилец, кадровый майор. Летает уже девять лет. С финской войны — Герой Советского Союза.
    Переводчик удовлетворенно кивнул светловолосой головой с аккуратным пробором, не записав ни номера полка, ни дивизии, ни фамилию командира.
    — Где располагается ваш полк? — последовал второй вопрос.
    — На Внуковском аэродроме под Москвой.
    — Сколько у вас самолетов?
    — На аэродроме держат один боекомплект. А когда бывают потери, их пополняют из резерва. Командир дивизии требует, чтобы мы в первую очередь берегли себя, а самолетов, говорит, хватит...
    Летчику показали огромную, почти во весь стол, карту с русскими и немецкими наименованиями сел, городов, рек.
    На карте красные звездочки, скучившиеся неподалеку от линии фронта, обозначали советские аэродромы.
    — На каких аэродромах вы бывали? — через переводчика спросил полковник. — Только прошу учесть, что нам о каждом из них кое-что известно.
    — Ни на одном не был, господин полковник. Я прибыл на фронт три дня назад и, как видите, попал в беду.
    — И за три дня заслужил орден Красного Знамени?
    — Что вы? У нас, чтобы получить орден, надо иметь не меньше двадцати вылетов, и не простых, а с результатами... «Красное Знамя» я получил за бои с белофиннами.
    Начальник разведки ухмыльнулся и задал вопрос:
    — А теперь воюете с белонемцами?
    — Вас белонемцами не называют.
    — А как же?
    — По-разному: фашистами, гитлеровцами, оккупантами.
    Постепенно разговор перешел на другое. Переводчик заинтересовался, как живет Москва, каковы в Советском Союзе трудности с продовольствием, как кормят фронтовых летчиков.
    — В Москве я был на прошлой неделе, слушал оперу «Евгений Онегин», — отвечал пленный. — Город живет по всем правилам. Театры переполнены, магазины торгуют по расписанию, метро работает круглосуточно... А кормят летчиков по пятой норме.
    Пододвинув к себе лежавшие на столе счеты, он начал перечислять то, что составляет продовольственную норму для летного состава.
    — А вы хотите почитать газету «Русское слово»? В ней по-другому пишут...
    Кузнецов раньше не слышал о такой газете, но быстро уловил русское название и согласился.
    — Почитаю.
    Ему дали номер, в котором от имени известного московского актера была напечатана статья под заголовком «Почему я убежал из страны большевиков». Автор с ехидными подковырками, в злопыхательском тоне рассказывал, как он долго голодал и нищенствовал в Москве, насколько доволен, что теперь живет на территории, которой цивилизованно управляют немецкие власти.
    Уловка врагов не подействовала на пленного. Кузнецов с отвращением отбросил газету.
    На следующий день допрос продолжили. И тут летчик допустил большую оплошность — дивизию назвал шестнадцатой, а полк — тридцать девятым. Офицер запустил стоящий на столе магнитофон, который вчера, по-видимому, находился на подоконнике за шторой, и сказал:
    — Теперь послушайте, что говорили вчера. Свой голос узнаете?
    — Узнаю.
    — Чему же верить? — спросил переводчик. — Вчерашним словам или сегодняшним?
    — Я вчера был в тяжелом состоянии, — попробовал оправдаться Кузнецов.
    — Вы говорите чепуху. — Продолговатое розовое лицо немца исказилось злобой. — Где, же правда, господин офицер?
    Сильный удар кулака в левый висок повалил Кузнецова вместе со стулом. Разноцветные круги заходили в глазах.
    «Кончилась фашистская вежливость. Приготовься, Александр, к тому, что тебя ожидает», — пронеслись в голове летчика. Он быстро вскочил, схватил со стола пустую четырехгранную чернильницу и замахнулся ею на переводчика. Тот отшатнулся, мгновенно выхватил из кобуры пистолет и положил его перед собой.
    — Я вашего пистолета не боюсь! — закричал во весь голос Кузнецов. — Можете меня расстрелять хоть теперь, хоть после. Больше ничего не скажу.
    Немецкий переводчик уже не раз допрашивал советских людей, попавших в плен. Он знал, как тяжело у них выпытывать правду о замыслах командиров, о боевой технике, поэтому быстро сменил тон и заискивающе заговорил, усаживая пленного:
    — Прошу, лейтенант, меня извинить. Погорячился... Теперь я понимаю ваш характер. И скажу откровенно: твердых людей мы уважаем.
    На пятый день после пленения Александра Кузнецова привезли в смоленский лагерь и определили в тринадцатый барак, в котором, как правило, содержались бывшие летчики, моряки, танкисты. И здесь советский воин воочию увидел «цивилизованный» порядок содержания пленных.
    Вечером в лагерь привезли с переднего края убитых лошадей и изрубили их туши на мелкие, куски. Это мясо, отдающее тухлым запахом, вместе с мякиной и мерзлой картошкой заложили в огромные чугунные чаны и сварили на костре. Супу-баланды требовалось много — в лагере содержалось до десяти тысяч русских военнопленных.
    Выжить в лагере было суждено далеко не каждому. От голода ежесуточно умирало триста-четыреста человек. По утрам, когда город спал, трупы умерших в телегах и грузовых автомобилях увозили в пригородный лес и сбрасывали в огромные глубокие ямы, вырытые самими военнопленными.
    В лагере у Александра Кузнецова появились первые друзья. Но судьба быстро разлучила с ними. В середине марта из Смоленска тридцать человек пленных отправили в город Лодзь. В эту группу попал и Александр Кузнецов.
    На дорогу военнопленным выдали сухой паек — по полбулке задубелого хлеба и по куску отварной конины. Старший по вагону строго приказал растянуть еду на три дня. Но голодному человеку трудно совладать с собой, когда у него в кармане или за пазухой лежит что-то съедобное. И Кузнецов не выдержал в первый же вечер. Сидя на корточках подле пышущей теплом печки-чугунки, установленной посреди товарного вагона, он мечтательно вздохнул, вытер губы заскорузлой ладонью и сказал:
    — Есть хорошая поговорка: «Утро вечера мудренее».
    — А что она значит для нас? — спросил сосед справа, прикрывая от жары огненно-рыжее, скуластое лицо треухом из телячьей шкуры. Это был Федька-непротивленец, как его прозвали в смоленском лагере, молодой парень с седой прядью, часто спадавшей на покатый лоб.
    — Я предлагаю съесть свои пайки, а завтра начнем что-нибудь соображать насчет коллективной просьбы — дать добавок. Мол, во время пешего перехода растеряли запасы...
    С нар послышались голоса:
    — Правильное решение.
    Все пленные, кроме Федьки-непротивленца, распотрошили свертки, узелки, кошельки и съели трехдневный паек за один присест.
    Утром, когда чуть рассвело, к вагону подошел немецкий офицер, сопровождавший эшелон, и спросил, все ли здоровы.
    — А кушать есть что? — заинтересовался он, поднимаясь по лестнице в теплушку.
    — Нечего.
    — Растеряли в дороге.
    На сытом лице офицера обозначились тонкие морщины.
    — Утерянные продукты у нас не восстанавливаются, — констатировал немецкий конвоир, поняв, что произошло в вагоне. — Паек строго учитывается. Придется несколько потерпеть.
    Это «несколько» длилось пять дней. Поезд двигался по-черепашьи, подолгу стоял на каждом разъезде.
    На Лодзинском перроне пленных построили в колонну и вывели на привокзальную площадь.
    Подошел трамвай без оконных стекол, забрал пленных и доставил их к новому месту жительства.
    Жизнь в лодзинском лагере потекла так же, как и в Смоленске. На день выдавали литр брюквенного супу и двести граммов суррогатного хлеба.
    У Кузнецова исподволь начала зреть мысль — убежать из лагеря.
    Но куда? С кем? Все это надо обдумать, взвесить, оценить. Да и мысли свои откроешь не каждому. Нужно узнать, изучить людей.
    Во дворе лагеря на доске появилось объявление, написанное крупным четким почерком:
    «Все, кто знаком с токарным и слесарным делом, поступайте работать на заводы! Вы будете получать сытый паек, обмундирование, жить в благоустроенном общежитии».
    Имея специальность техника, Александр Кузнецов неплохо знал слесарное дело, которое в предвоенные годы изучил на буровых работах в Башкирии. Но умолчал об этом. «Попадешь в глубь Германии — останешься пленным до конца. За хлебный паек хотят купить совесть, заставить служить Гитлеру».
    Спустя неделю Александра Кузнецова вызвали в лагерную канцелярию и спросили:
    — Хотите пойти служить в немецкую авиацию?
    — А дальше что меня ждет?
    — Летать штурманом.
    — И бомбить своих людей? Не могу.
    — Если не хотите летать над русскими городами, пошлем вас на Англию, — не унимался офицер с черным крестом на впалой груди. — Ведь англичане обещанный второй фронт не открывают.
    — Придет время — откроют. Москва не вдруг и не сразу строилась.
    — А вы на что намекаете? — офицер повысил голос.
    — У нас такая поговорка есть.
    — Ну, если поговорка, тогда пусть будет так. А мне показалось, что вы нас Москвой пугаете.
    — Теперь поздно пугать, господин офицер, — желая потрафить немцу, заключил летчик. — Теперь сила у Берлина, а не у Москвы.
    — Правильно говорите, лейтенант, — одобрительно кивнул головой офицер.
    Настойчиво нудные уговоры продолжались несколько дней. Порой они перемежались с угрозами, с обещаниями больших вознаграждений за каждый вылет.
    Однажды Александр Кузнецов несколько поколебался И не потому, что его прельстила хорошая плата, не страх что при окончательном отказе можешь попасть в более худшие условия. Нет, в сознание летчика закралась дерзкая мысль: «А что, если согласиться стать штурманом? За мной закрепят самолет. Выберу удобный момент и на вражеской машине перелечу к своим. Это же заманчиво. Да еще как!»
    Но тут же услышал другой внутренний голос: «А прежде чем выслужиться перед врагом и войти в доверие, надо не раз слетать на задание подконтрольным и сбросить десятки бомб на советских людей. Если удачно перелетишь — спасешь себя. А сколько погубишь, сделаешь калеками? Нет, парень, не так надо вырываться из кабалы. Другим путем».
    При очередной беседе авиатор осторожно спросил:
    — А почему, господин офицер, вы идете на такой риск?
    — То есть... Как понять вопрос?
    — Ну, вот, к примеру, сяду я в ваш самолет и вдруг перелечу к своим?
    — О-о, так получиться не может. За вами будут наблюдать наши офицеры.
    Несмотря на долгие уговоры, ни Александр Кузнецов, ни кто другой в гитлеровскую авиацию не пошли.
    — Молодец, лейтенант. Правильный ответ дал, — вечером на пути в столовую заметил невысокий, средних лет человек, с седыми висками и глубокими морщинами на лице. Это был майор Константин Белоусов — кадровый летчик с пятнадцатилетним стажем. Великую Отечественную войну он встретил командиром истребительного авиационного полка. В тяжелом воздушном бою немецкие зенитки изрешетили самолет Константина Белоусова. С насквозь простреленным плечом он выбросился из самолета, парашют приземлил его, потерявшего сознание, за линией фронта, в немецком тылу.
    — А это поздравление честное? — вздрогнул от неожиданных слов лейтенант.
    — От чистого сердца.
    — А как вы узнали, что я отказался?
    — Слухом земля полнится.
    Оказалось, что Константину Белоусову предлагали то же самое, но он ответил:
    — Я принимал присягу и нарушить ее не могу. К тому же я так истощен, что и штурвал не поверну.
    Александр Кузнецов и раньше присматривался к Константину Белоусову. Он выделялся среди других степенностью, рассудительностью, сдержанностью в разговорах. Молодого парня тянуло к человеку, умудренному житейским опытом. Тянуло за советом, за отеческим напутствием. Однако открыться он не решался.
    Но всему свое время. Сегодняшний разговор пришелся Кузнецову по сердцу. Он увидел в Белоусове надежного человека.
    Так началась большая дружба, познанная в беде.
    Пленные выполняли самые тяжелые работы, копали лопатами глубокие бомбоубежища, возили на тачках гранитные глыбы, засыпали землей и щебнем бомбовые воронки на дорогах.
    Жили по-прежнему впроголодь. Злодейка-грусть навалилась на Александра Кузнецова, но коммунист Константин Белоусов подбадривал друга:
    — Главное — не падать духом. Иначе гибель тебе... А у нас, дорогой товарищ, еще не все потеряно.
    — А что же осталось?
    — Мечта о побеге, Александр Васильевич. А с мечтой и жить веселее. Ты меня понимаешь?
    — Понимать понимаю, только это похоже на фантастику.
    — Неправда. Я говорю о деле. И ты к голосу старика прислушайся. Ты еще молодой, горячий, а такие при крутых поворотах часто на обочину вываливаются...
    В лагерь пришла заявка на рабочую силу. Начальник лагеря отобрал пятьдесят человек для работы на текстильной фабрике Гайера. Им предстояло переделать ее в военный завод — убрать старые станки, привести в порядок помещение, установить новое оборудование.
    К группе, в которой работали Александр Кузнецов и Константин Белоусов, подошел щуплый, смуглолицый мастер-поляк с черной щеточкой усов, в сером, промасленном комбинезоне. Не называя фамилии, он сказал:
    — Мы с вами трудимся на великую Германию. Попрошу относиться к делу как полагается. У нас теперь так же, как и в России: кто не работает, тот не ест...
    По красивому лицу мастера скользнула едва уловимая улыбка. Пленные не поняли: то ли он в защиту Германии говорил, то ли против.
    Мастер оказался довольно общительным человеком. Уже на второй день он с ухмылкой заговорил о фронтовых событиях. А чтобы его не заподозрили в антифашистской пропаганде, серьезно заметил:
    — На фронте неспокойно. Чтобы помогать великой Германии, надо трудиться много и без отдыха.
    Пленные опять не поняли: всерьез ли это сказано.
    Константин Белоусов и Александр Кузнецов стали внимательно присматриваться к польскому мастеру. А тот нет-нет да и опять выскажет мысль явно не в пользу немцев.
    — По-моему, он свой человек, — высказал предположение Белоусов.
    — Я тоже так думаю, — согласился Кузнецов. — Только не промахнуться бы.
    — А мы поговорим с ним без свидетелей. В случае чего — попробуй придраться.
    Выбрав удобный момент во время перекура, Белоусов полушепотом спросил у польского мастера:
    — А у вас в городе есть подпольщики, которые борются против немецкой оккупации?
    — Мы не выдадим, — вставил Кузнецов.
    — Да ведь откуда мне знать? — уклончиво ответил мастер. — Я политикой не занимаюсь. — Он почесал за ухом, осмотрелся вокруг и, погладив пальцами усики, добавил: — А вы, панове, чего желаете?
    — Желание наше простое — проститься с пленом, — в один голос отрубили летчики.
    — Завтра я вам принесу полный ответ, — согласился поляк и опять осмотрелся вокруг. — Только, чтобы про наш разговор никто ничего не знал.
    Слово мастера оказалось твердым. Утром он объяснил: на примете есть человек, который связан с подпольем. Кузнецов и Белоусов написали записку. В ней говорилось:
    «Два русских летчика — командир полка и командир звена — хотят совершить побег. Помогите нам».
    В пятницу утром поляк пришел на завод довольный, сияющий. Потирая ладони, сообщил друзьям, что письмо передано в надежные руки.
    — В понедельник вам принесут рабочие костюмы, чтобы вы могли переодеться, — сказал он на ухо Белоусову. — Будьте готовы.
    — Мы готовы, — кивнул Белоусов.
    — Хоть сегодня, — загорелся Кузнецов.
    Казалось, до счастья теперь рукой подать. Но субботний день радости не принес. Мастер-поляк, занятый какой-то хозяйственной комиссией, ни разу не подошел ни к Белоусову, ни к Кузнецову. Это опечалило их.
    Но ничего не поделаешь. Надо ждать и молчать. Молчать и надеяться...
    Наконец пришел понедельник — тот день, которого они так ждали. Что-то он принесет? Куда-то судьба забросит их? На сердце радостно и в то же время тревожно.
    После завтрака группу пленных выстроили во дворе и объявили: работы на текстильной фабрике Гайера закончены. Теперь предстоит ремонтировать мостовую на территории обувной фабрики.
    Это в противоположной стороне города.
    То, к чему готовились летчики, сорвалось. Вечером, лежа на нарах, Белоусов и Кузнецов долго переговаривались: что же предпринять дальше?
    — Ничего, Саша, еще не все потеряно, — уверенно твердил Белоусов.
    — Что же нам делать?
    — Поищем надежного человека на новом месте. Если такой не найдется, постараемся возобновить связь, с тем мастером.
    — И тот и другой вариант, Константин Емельянович, приемлемы. Но оба они мало реальны.
    — Почему?
    — Не сразу попадешь на такую удачу, как на текстильной фабрике. И как мы сообщим о себе тому мастеру?
    — А почему не может получиться так, что он сам о себе даст знать?
    — Если бы так получилось, лучшего и не надо.
    Но тут произошло непредвиденное. Ни Кузнецова, ни Белоусова к работе не допустили. Им учинили допрос. Кто-то, видимо, донес на них.
    Первым под конвоем увели Белоусова. Держали его не меньше трех часов и принесли на носилках избитого, окровавленного, с распухшим лицом.
    — Саша, держись. Там бандиты самой высшей пробы, — с трудом выговорил он и потерял сознание.
    Кузнецов с дежурным по бараку уложили друга на нары, укрыли бушлатом, сделали холодный компресс на голову.
    Через несколько минут вызвали Кузнецова.
    — Вы есть Кузнецов Александр Васильевич? — спросил через переводчика немец, одетый в новое суконное обмундирование.
    — Так точно.
    — Расскажите нам, как вы хотели сделать побег.
    — Первый раз об этом слышу.
    — А вы не притворяйтесь глупцом. Белоусов признался во всем. Мы ему сохраняем жизнь.
    — Я хорошо знаю майора Белоусова. Знаю и то, что он никуда не убежит. У него сил не хватит. Что касается меня — это другой разговор. Я, может быть, и хотел бы вырваться отсюда, только не в таких условиях думать об этом...
    — Почему?
    — Человек я занумерованный. Мой номер значится во всех документах — одна причина. — Кузнецов пригнул палец. — Вторая причина: до фронта около тысячи километров, а немецкие кордоны кое-что значат. В-третьих, газета «Русское слово», пишет: сейчас бои идут под Москвой и на подступах к Волге. Москву вот-вот должны сдать. Немецким языком я не владею. Опух, голодный, без оружия... Причин очень много, и поэтому мысль о побеге я считаю утопией...
    — Все это так, — не унимался фашист. — Рассуждаете вы логично. Но мы имеем точные сведения о вашем замысле.
    «Неужели выдал мастер? — пронеслось в голове Кузнецова. — Тогда почему же его ни разу не упомянули? Нет, это не он. Кто же тогда?»
    И уже вслух сказал:
    — Сведения у вас ложные. И провокационными вопросами меня не взять.
    — Ах, так! Ты еще способен на дерзость! — вскипел немец и резным, с затейливыми инкрустациями массивным стеком сшиб Кузнецова с ног. Его долго били. Из носа хлынула кровь, испятнавшая зеленую ковровую дорожку.
    Допрос закончился строгим предупреждением: каждому, кто думает о побеге, грозит расстрел.
    Неблагонадежных летчиков разъединили. Им пришлось работать в разных группах. Теперь они встречались очень редко. Окончательно обессилев, Белоусов сказал Кузнецову:
    — Я, Саша, видно, не выдержу такого ада. Здоровье мое подорвано окончательно... А тебе надо бороться. Подбирай парня из тех, кто еще не отощал, и убегай. Убегай во что бы то ни стало.
    «Бежать, конечно, надо во что бы то ни стало, — размышлял Кузнецов. — Иначе — каюк. Но в одиночку это немыслимо. Значит... Значит, надо искать верных, надежных людей».
    И Александр вновь начал присматриваться к людям.

Вынужденная посадка

    Стояла невыносимая жара. Духота разморила людей. Аркадий Ворожцов, командир бомбардировочного экипажа, широко разбросив руки, лежал на спине в тени густой березы. Рядом с лейтенантом сидели его боевые друзья — штурман младший лейтенант Иван Максимов и стрелок-радист старший сержант Геннадий Трахимец.
    Максимов достал из кармана гимнастерки повидавший виды блокнот и тихо заметил:
    — Давайте спишем еще один день войны.
    — Спиши, Ваня, спиши, — согласился Ворожцов. — Все ближе к победе подвинемся.
    Штурман раскрыл страницу блокнота, на которой был вклеен календарь на тысяча девятьсот сорок второй год, и, отыскав месяц июль, на четвертом числе поставил жирный крест.
    — Итак, мы провоевали триста семьдесят семь дней, — подытожил он.
    — Сколько провоевали — это известно, — заметил Ворожцов. — А ты лучше подсчитай, сколько дней нам еще воевать.
    — Подсчитаю. Обязательно подсчитаю. Закончим войну с победой, выну книжицу и доложу: сколько дней, часов и минут провели мы на фронте, сколько пробыли в воздухе.
    Друзья рассмеялись.
    И снова стало тихо. Каждый думал о своем. Трахимец вполголоса запел мягким приятным тенором:
Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,
Преодолеть пространство и простор.
Нам разум дал стальные руки — крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор.

    — Почему ты, Гена, не пошел в артисты? У тебя такой хороший голос?! — спросил Ворожцов.
    — Та еще и не поздно, товарищ командир, — ответил Трахимец.
    Помолчали.
    Высоко в небе, застыв на одном месте, веселой трелью заливался жаворонок. Ворожцов заметил птицу и долго не выпускал ее из поля зрения. А жаворонок все пел и пел, то камнем падая книзу, то будто ввинчиваясь в небо.
    Вот так же, бывало, Аркадий любил выходить на берег Ныши, что протекает через родную деревню Новый Ошмес в Удмуртии, и часами лежать в ароматных луговых цветах.
    Жаворонок напомнил Аркадию Ворожцову забавную историю далеких детских лет. Как-то весной, сидя с самодельной удочкой на изогнутой почти до воды березе, он заметил на берегу одинокого дикого гуся. Распустив веером крыло, птица лежала на кромке берега, пряча голову в густой траве. «Наверное, заболел и отстал от своих? Или кто-нибудь подстрелил его?» — подумал парень и решил поймать гуся. Тот от испуга вскочил, торопливо заковылял вдоль берега и снова лег на бок.
    Аркадий схватил гуся и внимательно осмотрел его. Из правого крыла сочилась кровь, густо покрасившая весь бок.
    Гусь прожил у Аркадия Ворожцова более месяца, привык к нему, выздоровел. А когда стал досаждать своей шкодливостью, мать приказала:
    — Зарежь неслуха. С ним нет никакого порядка в избе.
    Аркадий взял топор, схватил гуся и вышел во двор. Стало жалко беззащитную птицу. Парень выпустил ее, и гусь, взмахнув крыльями, улетел.
    Мать поворчала, поворчала и смирилась...
    В это время из репродуктора, висящего на березе, донесся голос дежурного:
    — Лейтенант Ворожцов, к командиру полка!
    Высокий и статный офицер быстро вскочил, отряхнулся, привычно поправил пилотку, подтянул ремень, одернул гимнастерку, плотно облегавшую широкие покатые плечи, и уже на ходу скомандовал:
    — Готовьтесь, товарищи, к очередному вылету.
    На подмосковном аэродроме ни на минуту не прекращалась боевая работа. Экипажи дежурили круглосуточно. Одни отдыхали, другие несли фронтовую вахту.
    Командир полка, начинающий полнеть майор, пожал руку Ворожцову и пригласил к столу. Перед ним лежала огромная карта, испещренная красными и черными треугольниками, стрелами, кружками.
    — Нам стало известно о новых перегруппировках немцев, — сообщил майор. — Есть сведения, что из района Ярцево в сторону Вязьмы стягиваются танковые, артиллерийские и минометные части. Из Вязьмы они направляются на Ржев. Командир дивизии приказал сделать разведку и тщательно сфотографировать дорогу между Вязьмой и Ржевом. Вы меня понимаете?
    — Понимаю, товарищ майор.
    — Тогда готовьтесь к вылету.
    Самолет «ПЕ-2» взмыл с аэродрома, находившегося в Кубинке, и взял курс строго на запад, за линию фронта. На подступах к Вязьме он повернул на север и полетел вдоль дороги. По ней, поднимая густую пыль, длинными колоннами двигались танки, автомашины, орудия на прицепах.
    Не обращая внимания на густо расставленные зенитные установки, на частые разрывы снарядов, экипаж Аркадия Ворожцова летел по заданному курсу. Авиационные фотоаппараты подробно фиксировали все, что происходило внизу.
    Неподалеку от Ржева Аркадий Ворожцов услышал голос стрелка-радиста:
    — Товарищ командир, вас атакуют «мессершмитты»!
    — Спокойно, Гена, — ответил Ворожцов. — Пусть подойдут поближе.
    Когда первая машина приблизилась на «дозволенное» командиром расстояние, Геннадий Трахимец полоснул по нему из пулеметов. Пули насмерть сразили немецкого летчика, самолет расслабленно клюнул и пошел книзу.
    — Чисто сработано! — обрадовался штурман Максимов и захлопал в ладоши.
    Два «мессершмитта», сделав новый разворот, продолжили атаку. Один из них, зайдя в хвост нашему разведчику, пустил длинную очередь.
    Стрелка-радиста ранило в голову.
    — Товарищ лейтенант, все, как видно... — успел сказать Трахимец и, обливаясь кровью, потерял сознание.
    — Крепитесь, товарищи, будем отходить, — ответил командир экипажа.
    Он начал маневрировать: то резко взмывал кверху, то стремительно нырял вниз. Но грузные и в то же время маневренные «мессершмитты» не отставали. Они снова настигали самолет Аркадия Ворожцова. С ближней машины ударила пушка и повредила левый двигатель. Он тут же заглох.
    — Тварь фашистская! — рассвирепел командир экипажа.
    Он повел самолет к своему переднему краю. Работая на одном двигателе, машина стала неотвратимо уклоняться влево и в то же время снижаться. Вблизи деревни, северо-западнее города Ржева, разведчики приземлились.
    Отполыхавшее за день солнце клонилось к закату. Кругом стояла тишина.
    Аркадий Ворожцов выглянул из кабины, осмотрелся и не обнаружил ничего подозрительного. Вдвоем с Максимовым они вынесли из машины раненого Трахимца.
    Но что это? Вечерний воздух разорвали гулкие выстрелы. Над головами авиаторов звенели пули.
    — Немцы, — прошептал Максимов, озираясь по сторонам. — Это стреляют не из наших автоматов.
    Выстрелы повторились.
    Штурман торопливо снял бортовой пулемет — он может пригодиться в любое время. Аркадий Ворожцов с Геннадием Трахимцем на спине, а Иван Максимов с пулеметом отползли в низкорослый травянистый ольховник.
    Чтобы самолет не достался врагам, запустили в него пулеметную очередь. Вспыхнуло густое оранжевое пламя. Дым широкой пеленой пополз над поляной.
    Немцы, продолжая стрелять из автоматов, полукольцом подползли к ольховнику.
    — В плен не сдаваться! — приказал Ворожцов. — Надо спасти Геннадия. Ты, Ваня, прикрой нас огнем. Мы поползем.
    Иван Максимов, установив пулемет за березовым пеньком, начал прикрывать отход друзей. Ворожцов узнавал выстрелы штурмана по «голосу» своего пулемета.
    За ольховником изогнутой лентой раскинулась прошлогодняя пашня, а за ней виднелась Волга. В тишине, когда прекращалась пальба, слышались всплески воды.
    Держа на плечах истекающего кровью стрелка-радиста, Аркадий Ворожцов пополз к оврагу, рассчитывая добраться по нему до Волги. А за рекой — свои...
    Он полз, а пыль, слоем лежавшая на потрескавшейся от зноя пашне, поднималась столбом. Она слепила глаза, сизой пеленой покрывала руки.
    Геннадий Трахимец глухо простонал.
    — Крепись, Гена, — подбадривал командир. — Скоро Волга. А там рукой подать до наших.
    Ворожцов чувствовал, как тяжело дышал Трахимец. Только бы добраться до своих, а там его спасут.
    Наступила тишина. «Неужели что случилось с Иваном?» — подумал Аркадий.
    И уже вслух сказал:
    — Ты чуешь, Гена, как штурман всех фашистов разогнал?
    А Гена, дряблый, с закрытыми глазами, грузно лежал на спине командира и не слышал ни его слов, ни выстрелов.
    Вот и овраг.
    Упираясь одной рукой о сырую, осклизлую землю, другой обхватив Трахимца, Ворожцов начал сползать вниз.
    Передохнув, глянул вверх. Там ярко сверкнула ракета. Он замер, прижался к земле.
    В вышине над оврагом ползла серая пелена дыма. «Догорает наш самолет, — с тоской подумал летчик. — Что поделаешь? Война».
    Ворожцов ногой нащупал камень, уперся и стал подниматься вверх. Но в это время что-то резко ударило его в голову, и он вместе с радистом скатился на дно оврага.
    Аркадий Ворожцов очнулся далеко за полночь. Раскрыл глаза — вокруг сплошная темень. Почувствовал запах сырости и плесени. Из груди невольно вырвалось:
    — Гена, где ты? Гена!
    Не хотелось верить, что рядом нет верного друга, с которым прошли сквозь многие бои. Вместе бомбили врага под Ленинградом, у Пскова, на реке Ловати. Подружились крепко, братьями стали. И не стало Геннадия.
    Скрипнула дверь. Ворвался яркий луч карманного фонаря. Аркадий услышал- хриплый незнакомый голос с явным немецким акцентом:
    — Не надо кричайт. Ношь. Зольдат нужно спат.
    Немец вышел. Щелкнул замок, и снова темнота. Что это? Неужели плен?
    Да, это был плен.
    Ворожцов силился припомнить, как он попал сюда, но тщетно. Все, что произошло до оврага, помнилось хорошо, а дальше — сплошной прорыв. В ушах отчетливо звучали слова последнего приказа штурману Максимову: «В плен не сдаваться!»
    «Что теперь скажут в полку? — подумал Аркадий. — Что скажут мать, братья, земляки?..»
    Время движется чертовски медленно. Скорее бы все разрешилось. «А что должно разрешиться? — спрашивал у себя пленный. — Ясно одно: начнут бить, пытать, издеваться. Ну и что же?! Пусть бьют, пытают — я не продамся. На колени перед ними не встану».
    Аркадия Ворожцова увезли за Ржев, в лагерь, раскинувшийся на широком полевом пустыре, обнесенном прочными заборами и колючей проволокой.
    Кругом ни деревца, ни одной постройки. Голая, как ладонь, сплошь истоптанная ногами узников ограда — загон.
    Водворенный сюда на рассвете дождливого летнего утра, Аркадий Ворожцов увидел тысячные толпы людей — оборванных, изможденных от голода и побоев, заросших нечесанными бородами. Одни понуро бродили по пустырю, другие, сбившись в круг, осторожно обсуждали свое житье-бытье, третьи, ежась, кутались в дырявые шинели.
    Ворожцов молча ходил по пустырю, с грустью смотрел на высокие лагерные стены, вглядывался в лица узников, надеясь отыскать знакомых, и снова и снова думал о том, как это он, совершенно здоровый человек, попался в фашистские руки.
    Вечером, когда нависли серые хмурые сумерки, он выбрал место для ночлега. Лег в неглубокой рытвине, на перепрело-затхлую солому. Сон не приходил. В памяти всплыла сцена вчерашнего допроса. Вспомнил, как вошел в светлый просторный кабинет. За большим дубовым столом с красиво выточенными ножками сидел маленький, щуплый немецкий офицер. Белый выпуклый лоб его морщился при каждом слове. Он часто- снимал очки, протирал стекла белым батистовым платком и снова надевал их. На военнопленного не мигая глядели лишенные ресниц узкие зеленоватые глаза.
    «Крыса. Самая настоящая крыса», — подумал Ворожцов и вдруг сказал.
    — А можно вопрос?
    Офицер удивился. Ему еще никто из пленных не задавал вопросов.
    — Ну что ж, попробуйте спросить.
    — Скажите, что случилось с моим экипажем?
    Офицер порылся в бумагах.
    — Нам не полагается отвечать на вопросы пленных, но так и быть... Ваш штурман оказался убитым у пулемета, а радист умер дорогой, когда его наши солдаты повезли в госпиталь.
    Аркадий Ворожцов вытянулся и скорбно склонил голову.
    — А теперь отвечайте вы. Откуда к нам попали?
    — Стояли под Калинином. Но оттуда должны были перебазироваться в самые ближайшие дни.
    — Куда перебазироваться.?
    — Об этом нам не говорят до тех пор, пока не привезут на новое место.
    — Сколько сбил наших самолетов?
    — Пятнадцать, — назвал Ворожцов первую попавшуюся цифру.
    — Понятно, — ответил офицер и тут же обратился к переводчику: «Прошу отсчитать ему сбитые немецкие самолеты...»
    Переводчик услужливо подскочил к Ворожцову и костлявыми ладонями, затянутыми в резиновые перчатки, отхлестал его по щекам.
    — А сколько убил наших летчиков? — продолжал спрашивать офицер.
    — Этого я не могу сказать. С самолета не видно.
    Ночью тучи заволокли небо. В темноте засверкали огненные зигзаги, загрохотал гром. Снова ударил дождь — сильный, с ветром.
    Весь пустырь проснулся. Люди столпились в кучи и, тесно прижимаясь друг к другу, продолжали коротать ночь.
    Земля стала вязкой, скользкой. Босые, а таких было большинство, переминались с ноги на ногу. Вода просочилась в ботинки Ворожцова, и он в душе на все лады проклинал того немецкого сержанта, который стащил с него новые хромовые сапоги и дал эту рухлядь.
    Утром, когда поднялось солнце, пленные, еще не обсохшие, поели в столовой пшенной похлебки и услышали команду:
    — Сержанты и рядовые — выходи строиться на работы!
    Те, кого касались эти слова команды, побрели в строй. Колонна росла. На месте остались одни офицеры. Им не разрешалось выходить за пределы лагеря.
    «А что, если пристроиться и мне? — подумал Ворожцов. — Вдруг за проволокой и удастся ускользнуть! Попытаюсь».
    Он сбросил с себя офицерский ремень, по старой привычке поправил пилотку и шмыгнул в строй.
    Позади стоял большой сутулый человек. Он наклонился над ухом Ворожцова и прошептал:
    — Вы, товарищ командир, занимайте место позади меня, во второй шеренге. Авось не заметят...
    — Солдат я, а не командир, — бросил Ворожцов.
    — Становитесь, пока не поздно, — продолжал тот же голос.
    Лейтенант послушался.
    Шагая вразвалку вдоль строя, немецкий офицер, перетянутый ремнями, пристально осматривал каждого. Около большого сутулого человека остановился, оттолкнул его в сторону и, ткнув пальцем Аркадию Ворожцову в грудь, спросил:
    — Вы есть офицер?
    — Никак нет, солдат, — отчеканил пленный.
    — Снять пилотку!
    Ворожцов неохотно стянул ее. Длинная русая прядь волос упала на высокий лоб.
    — Выходи! Шнель! — закричал немец.
    Аркадий вышел на четыре шага.
    — Зачем в строю?
    — Хотел поработать! Не люблю сидеть без дела.
    — На первый раз прощаю, — прошипел немец. — Но предупреждаю, если это повторится, будешь очень и очень строго наказан. Понимаешь наш разговор?
    — Так точно.
    Офицер приказал молодому, чуть прихрамывающему капралу:
    — Дайте ему работу: он жалуется, что без дела находиться не может.
    Аркадия Ворожцова заставили чистить уборные.
    В середине июля его увезли в Вязьму и поместили в одиночную камеру этапного карцера. По существовавшему правилу через такие карцеры пропускали тех, кто вел себя скрытно на допросах либо был замечен в неблагонадежности. Ворожцов подошел сюда по обеим статьям.
    О чем только не вспомнишь, чего не передумаешь в одиночестве! Да не где-нибудь, а в карцере! Сам себя спрашиваешь, сам себе и отвечаешь.
    «Не прошло и двух недель, как я попал в плен, а сколько уже пережито! — рассуждал летчик, лежа на голом цементном полу. — И голод, познал, и фашистскую «гуманность», и «доблестный» труд в нужниках. А теперь вот и одиночный каземат изучу».
    Жутко жить в одиночестве. Аркадий Ворожцов четвертые сутки не видит людей. Его никто не допрашивает, ему ничего не говорят. Лишь на какую-то долю минуты охранник откроет дверь, молча поставит ржавую жестяную миску с холодной похлебкой и уйдет.
    На рассвете пятого дня в камеру вошли двое.
    — Вставай! — приказали Ворожцову.
    Он встал. Немцы не дали ему опомниться, надели железные наручники и повели. В темном фургоне привезли на вокзал и втолкнули в вагон с крохотными решетчатыми окнами...

Побег

    С того часа, когда Аркадий Ворожцов попал во двор лодзинского лагеря, он лишился имени, отчества и фамилии.
    — Ты есть нумер шестьсот двенадцать, — объявили ему на первом построении.
    Теперь, куда бы ни пошел узник, что бы ни делал, три белые продолговатые цифры, вышитые на груди и на спине, сопровождали его всюду.
    — Шестьсот двенадцать — в строй!
    — Шестьсот двенадцать — на допрос!
    — Шестьсот двенадцать — встать!
    — Шестьсот двенадцать — бегом!
    Уже на второй день Ворожцов увидел сцену, которая показала ему истинное лицо гитлеровцев. В бараке, куда его поселили, объявили, что заключенный «двести сорок один» за недовольство порядками в лагере приговорен к тридцати ударам плетью. Комендант решил наказать виновного на виду у всех.
    Пленных вывели на лагерный плац. На середину вынесли широкую скамью, к ней привязали раздетого до пояса пожилого человека. К скамье осанисто, предвкушая удовольствие, подошел эсэсовец с засученными по локоть рукавами и начал ременной плеткой хлестать пленного по спине.
    — Давай смелее! Больше силы! — кричал комендант. — Пусть это запомнит каждый.
    Молодой и сильный эсэсовец, чтобы заслужить похвалу начальника, усердствовал то правой рукой, то левой. Натренированный на привычном, часто повторяющемся деле, он мог «работать» обеими руками, независимо от того, находится жертва в стоячем положении или лежачем.
    — Кто его выдал? — ни к кому не обращаясь, соболезнующе вздохнул Аркадий Ворожцов, когда пленные стали расходиться по местам.
    — Ты еще, видать, неопытный, — ответил ему незнакомый широкогрудый, крутоплечий парень. — Поживешь — многое узнаешь. Здесь, дружок, есть тоже разные люди. — Он оглянулся по сторонам и добавил: — Есть и свои, и чужие... Запомни это, — и он быстро юркнул в толпу.
    «А за кого ты, незнакомец? — позднее мысленно спрашивал Ворожцов. — За наших? Тогда почему был так спокоен, когда избивали человека? Или привык к этому?.. За них? Тогда зачем подчеркнул, что здесь есть и свои, и чужие? Испытываешь? Не удастся. Я тоже теперь стреляный».
    С того дня Аркадий Ворожцов долго не видел широкогрудого парня. Они жили в разных бараках.
    В конце месяца на том же самом плацу, где исхлестали плетью заподозренного в вольнодумстве «двести сорок первого», состоялась очередная «политинформация». Лагерный пропагандист, обливая грязью якобы окончательно обескровленную Советскую Армию, подробно и в радужных тонах рисовал положение немецких войск на фронте.
    Стоя среди толпы, Аркадий Ворожцов заметил широкогрудого парня. Тот внимательно слушал «пропагандиста», и со стороны было не понять: сочувствует он или негодует.
    «Как люди умеют маскироваться, — подумал Ворожцов. — Не прискребешься ни с той, ни с другой стороны. Все-таки кто же он? Поговорить с ним один на один? А что дальше? Нет, пока воздержимся от поспешного знакомства».
    Когда пленные начали расходиться с «политинформации», Аркадий Ворожцов шмыгнул в толпу, чтобы затеряться в ней и не встретиться с парнем. Но тот выследил его, нагнал и тихо спросил:
    — Как тебе понравилась «политбеседа»?
    — Ничего, слушать можно.
    — Все это, парень, брехня.
    — Почему брехня?
    — Поживешь — еще не то услышишь...
    Но что услышишь — осталось загадкой. Разговору помешали шагавшие позади лагерные «агитаторы».
    «А мне этот человек нравится, — сидя на ступеньках барачного крыльца, рассуждал Аркадий. — Если бы он был подставным, в лоб действовать не стал бы. А он режет напрямик... Эх, если бы я умел заглянуть человеку в душу. Но ничего. Поживем — увидим...»
    Через месяц Аркадия Ворожцова из карантинного барака перевели в «кадровый».
    Стоял теплый лунный вечер. Ворожцов вышел из душного барака. Заложив руки за спину и высоко подняв голову, он пристально смотрел в ясное звездное небо.
    К нему подошел широкогрудый парень и в упор спросил:
    — Не маршрут ли выбираешь, мощнолобый?
    Ворожцов вздрогнул, но, увидев знакомое лицо, поздоровался за руку и не спеша ответил:
    — Да не прочь бы... Только знаешь, как в песне поется?
    Он тихим грудным голосом пропел:
Мне ведь хочется на волю —
Цепь порвать я не могу...

    — Но есть и другая песня, — возразил парень. — В ней говорится:
Кто хочет,
Тот добьется.
Кто ищет,
              тот всегда найдет...

    — И то верно...
    — А теперь давай знакомиться, — предложил собеседник и назвал себя. — Александр Кузнецов, лейтенант, летчик.
    — Лейтенант Ворожцов. Тоже летчик, из Удмуртии, — закончил Аркадий.
    — Почти земляк! Я из Башкирии.
    В тот вечер лейтенанты вдосталь наговорились о родных краях, вспомнили студенческие годы в техникумах, в авиационных училищах, рассказали друг другу о том, как попали в беду, как оказались в лодзинском лагере.
    — Ты гусиным шагом ходил? — уже под конец спросил Кузнецов.
    — Нет. А как им ходят? — поинтересовался Ворожцов.
    Кузнецов присел на корточки и, переваливаясь с боку на бок, сделал несколько шагов.
    — Вот так я сегодня продефилировал десять раз вокруг барака. Это, считай, два километра. И ни разу не остановился. Позади эсэсовец с плеткой подгонял. На последнем круге я едва передвигал ноги, а когда закончил шествие, час недвижимо лежал.
    — За что тебя наказали? — спросил Ворожцов.
    — За жалобу на вонючую баланду.
    Беседуя, они подошли к двери барака.
    — Веди себя осторожно, — шепнул Кузнецов. — Предатели есть и среди военнопленных. Подсылками мы их зовем. Подошлют такого, он выведает твое настроение и доложит, куда следует. Ему перепадет кусок конины, а тебе либо двадцать-тридцать плетей, либо того хуже...
    Наутро о новом знакомстве Александр Кузнецов рассказал другу Константину Емельяновичу Белоусову. Тот посоветовал:
    — Вот и действуйте, земляки. Лишку не горячитесь, а делом занимайтесь. Не отгораживайтесь и от меня. Кое-что и я, может быть, посоветую по-стариковски.
    В обед Александр Кузнецов снова встретился с Аркадием Ворожцовым. Они сидели на корточках, прислонясь спинами к пожарной бочке с водой. Ели молча. Выхлебав из котелка всю баланду, Ворожцов хмуро заметил:
    — Ни единой крупинки не попалось.
    — А ты, парень, и не ищи, — посоветовал Кузнецов, — для баланды крупа по лагерному уставу не положена. Хорошо, что хоть конина перепадает.
    Теперь друзья встречались каждый день. Много говорили на разные темы, часто вспоминали родные края, и от этого становилось светлее на душе.
    Как-то Александр Кузнецов прямо спросил у Аркадия Ворожцова:
    — А тебя, парень, не позывает перемахнуть за колючий забор? Покинуть эту фашистскую каторгу?
    — Да я бы, как говорится, и рад в рай, но... Тяжело отсюда спарашютировать. Я согласен и на риск, если потребуется: у меня для этого готовность номер один...
    — Вот и хорошо. Давай продумаем подходящий маршрут. Кое-что я уже спланировал...
    Решив бежать во что бы то ни стало, Александр Кузнецов пообещал Белоусову:
    — Тебя, Константин Емельянович, мы здесь не оставим. Постараемся вызволить. Иначе погибнешь. Ты таешь на глазах.
    — Не обещай невозможное, — насупился Белоусов. — Я свою судьбу знаю. И подбадривать меня не надо. Если спасешься, попадешь на Родину, скажи моим родным: старик остался советским человеком до самой смерти. Его не подкупили ни сытым пайком, ни деньгами.
    Константин Емельянович Белоусов неизвестно через кого достал для Александра Кузнецова и Аркадия Ворожцова пару изрядно поношенных, но еще крепких комбинезонов; в дни, когда по болезни не ходил на работу, украдкой сшил береты из старых, побуревших на солнце суконных лоскутьев.
    И вот уже все готово. Константин Емельянович дал последний совет:
    — Куда попало не бегите. Сразу схватят. По-моему, надо пробраться к текстильной фабрике Гайера. Постарайтесь встретить знакомого мастера. Он вам и поможет.
    Несколько дней Кузнецов и Ворожцов ходили на работу в комбинезонах, сверху прикрытых одеждой пленных. Но убежать не удавалось.
    Лишь на следующей неделе Александр сказал Аркадию:
    — Ждать больше нечего. Завтра бежим...
    Утром (это было девятого октября 1942 года) они простились с майором Белоусовым. И старый, закаленный в боях офицер не сдержался — заплакал.
    — Ни пуха вам, ни пера, — сквозь слезы пожелал Константин Емельянович. — Надеюсь, что все будет хорошо. А обо мне не думайте. Но знайте, предателем не стану, не тому меня учили.
    Стоял ранний час. Город лениво просыпался. Моросил дождь, осенний, назойливый, нудный. Тучи густым толстым слоем обложили небо на долгие часы.
    Пошли трамваи. Первым из них показался тот, что всегда привлекал внимание горожан. Он не делал остановок, а катил прямо к месту. В нем, забитом до отказа, везли военнопленных. Возле обувной фабрики, дребезжа и скрежеща, остановился. С подножки соскочил охранник в клеенчатом плаще и басовито прокричал:
    — Шнеллер!
    Пленные быстро направились к фабрике. Дождь все усиливался. Александр Кузнецов задумался. Жесткий комок подкатил к горлу. Он вспомнил о товарище, оставшемся по ту сторону проволоки, и почти наяву ощутил тепло его рукопожатия. Доведется ли теперь встретиться?
    Позади осталась проходная. Пленных распределили по рабочим участкам. Одни копали рвы, другие переносили бревна, третьи устанавливали гранитные поребрики и асфальтировали дорожки. А охранники, ежась от дождя, прижимались к стенке главного корпуса фабрики.
    Кузнецов и Ворожцов таскали на носилках булыжник и внимательно следили за охранником, ожидая удобного момента.
    Охранник прошел мимо, довольно глянул на солидную ношу. Он спешил укрыться от дождя под крышу.
    Настал удобный момент.
    Подойдя с носилками к столовой, Кузнецов сказал Ворожцову:
    — Накладывай булыжник. Только помедленнее, не торопись...
    А сам проник в помещение. Дернул створку окна на себя — оно не открылось, попробовал вторую — удача. Оставив носилки с кучей булыжника, Ворожцов, взволнованный, проник за ним в столовую.
    — Снимай робу! — скомандовал Кузнецов.
    Быстро, в считанные секунды, оба сбросили лагерные лохмотья и остались в темно-серых рабочих комбинезонах. Надели на головы буро-вишневые береты, которые прятали в карманах, и друг за другом спрыгнули с подоконника на тротуар.
    Неужели свобода? Да, она! Прощайте колючая проволока на заборах, железные решетки на барачных окнах, голые нары...
    С лопатами на плечах вразвалку тронулись по узенькой улице. Навстречу шел полицейский.
    Как поступить? Поворачивать некуда. Друзья тревожно переглянулись.
    — Пойдем прямо, — предложил Кузнецов.
    Громко разговаривая, точно не замечая полицейского, друзья прошли мимо него.
    Но куда дальше.? Конечно, на фабрику Гайера, к знакомому мастеру-поляку.
    А как попасть на фабрику? Знакома лишь та часть Лодзи, по которой пленных возили на работу. На угловом каменном доме прочитали: «Адольф Гитлерштрассе». Ага, раз в честь Адольфа Гитлера, стало быть, улица не второстепенная. Она где-нибудь в центре. Недалеко от центра находится фабрика Гайера.
    Беглецы юркнули в какой-то двор, поставили к стене лопаты, снова вышли на улицу. Часы на высоком островерхом костеле показывали двенадцать. Встретиться с мастером можно только после работы. Ровно через четыре часа.
    Где же укрыться? Каждую минуту могут начаться поиски. Конвой, наверное, уже хватился.
    А в это время среди лагерных начальников возник переполох. Узнав о побеге, они собрали пленных по тревоге и привезли в лагерь.
    Посиневший от злости комендант стучал кулаком по столу, яростно кричал, то и дело вызывал подчиненных и с бранью выгонял их.
    Эсэсовцы носились от барака к бараку. Через лагерные ворота один за другим пулей, вылетали мотоциклы.
    Пленные поняли: кто-то сбежал. Некоторые быстро догадались — нет Кузнецова и Ворожцова, но фамилии их не называли. Друзья по бараку, соседи по строю молчали. Молчал и Константин Емельянович Белоусов. У него пела душа, сердце трепыхалось от радости, будто и он очутился на воле.
    Комендант приказал собрать пленных и построить их побарачно. На лагерном плацу встали шесть колонн.
    Комендант вышел на середину плаца и хриплым голосом объявил:
    — Два часа назад сбежали пленные Кузнецов Александр и Ворожцов Аркадий. Мы, конечно, их поймаем и повесим у вас на глазах... А сейчас прошу сказать: кто из вас видел побег Кузнецова и Ворожцова?
    Видевших не нашлось.
    «Правильное решение: молчать и — точка, — обрадовался Константин Емельянович, когда увидел, что в свидетели не вызвался ни один человек. — А поймать их не удастся. Не для того они убежали».
    Сделав крутой поворот, подкатил мотоцикл. Молодой офицер подбежал к шефу и что-то отрапортовал. Комендант сделал недовольную гримасу и отдал новое распоряжение.
    Мотоцикл скрылся за ворогами лагеря. Подъехал второй. Белоусов по выражению лица коменданта понял, что ничего утешительного не привез и этот.
    И тут Константин Емельянович заметил, что, кроме Александра Кузнецова и Аркадия Ворожцова, в строю нет рыжего, щуплого Федьки. Он всегда стоял неподалеку от Белоусова.
    «Где же он может быть? — недоумевал Константин Емельянович. — Продался?»
    Припомнилось: когда он и Александр Кузнецов лежали на верхних нарах и разговаривали о побеге, внизу спал рыжий Федька. Он, видимо, подслушал и донес, куда следует.
    Высказав все, что требовалось для устрашения военнопленных, комендант скомандовал:
    — Кто знал убежавших, — два шага вперед!
    Из строя никто не вышел.
    — Тогда обижайтесь на себя! — повысил голос комендант.
    Зайдя с правого фланга, он тихой походкой пошел вдоль строя и, тыкая пальцем в грудь того, кого считал менее благонадежным, давал команду эсэсовцам — вывести этих людей на беседу.
    Вывели и майора Белоусова.
    Уже вечером, в сумерках, больной, малосильный Константин Емельянович вошел в тот же кабинет, в котором его тяжело, до потери сознания избили в тот день, когда заподозрили в подготовке к побегу из лагеря вместе с Александром Кузнецовым. За столом сидел тот же следователь. Бросив короткий взгляд на Белоусова, он, ухмыляясь, сказал:
    — Получается так, что старые знакомые встречаются снова и на том же месте...
    «Помнит. Помнит вражья морда, — горько подумал Белоусов. — Значит, повторится то же самое. Конец мне пришел».
    Но то же самое не повторилось. Белоусова допрашивать не стали. Его усадили на диван. В кабинет следователя ввели Федьку рыжего, только что вернувшегося из сыскной поездки по городу.
    — Ты этого человека знаешь? — спросил следователь, кивнув большой косматой головой на Белоусова.
    — Знаю, и очень хорошо.
    — Они дружили с Кузнецовым и Ворожцовым?
    — Еще как дружили-то. Он для них был главным указчиком. Шептались целыми вечерами.
    — И как ты думаешь: помогал он убежать из лагеря друзьям или не помогал?
    — Конечно, помогал, — утвердительно ответил Федька.
    — А ты видел, что я помогал, продажная шкура? — не утерпел Белоусов.
    Соскочив с дивана, он подбежал к Федьке и плюнул ему в лицо.
    Следователь пришел в бешенство.
    — Кто вам разрешил вставать с места? Вы забыли, где находитесь, большевистский агитатор?
    — Я не могу слушать подлые слова продажного человека, — отрезал Белоусов и сел на прежнее место.
    За дверью в коридоре трелькнул электрозвонок, и двое выводных ввалились в кабинет.
    — Выпороть его по первой статье. — Следователь показал пальцем на Белоусова. — Беседовать будем, когда он научится вежливости.
    Выводные уволокли Константина Емельяновича, избили его так же, как и в прошлый раз, и принесли в барак на носилках. До утра он был без сознания. А когда очнулся, на весь барак крикнул:
    — Федька рыжий — предатель. Берегитесь его.
    С того дня Константин Емельянович не вставал с постели. Он трое суток харкал кровью, а на четвертые скончался.

    Оставив лопаты во дворе, Александр Кузнецов и Аркадий Ворожцов свернули на тихую улицу, где приютился старый, обшарпанный костел. Здесь увидели хромого человека с метлой в руках.
    — Подойдем? — спросил Кузнецов.
    — Рискнем, — ответил Ворожцов.
    Они решили сразу и откровенно признаться. Будь что будет. Но поговорить с хромым оказалось не так-то просто. Он плохо слышал.
    — Мы русские, — сказал Кузнецов ему на ухо. — Бежали из лагеря. Помогите укрыться.
    — Русские? — поляк перепугался. Но тут же понял все и засуетился, вглядываясь в пришельцев: — Ходьте, панове, за мной.
    Он провел их во двор костела, открыл деревянную будку, заставленную ведрами, метлами, скребками. Туда вошли все трое. Прикрыли дверь.
    — Так, говорите, русские? А кто из вас знает Петербург? — начал расспрашивать осмелевший старик.
    — Оба знаем, — кивнул Кузнецов. — Только тише, папаша. Нас разыскивают...
    Поляк погладил ладонью небритый подбородок и махнул рукой: дескать, не надо бояться, здесь надежное место.
    — А я весь Петербург в строю исходил, — продолжал он. — Служил там действительную. И в Москве бывал.
    — Тогда вы свой человек, — заметил Ворожцов.
    — Самый настоящий, — закашлялся поляк, утирая губы полой рабочей блузы. — Я всегда считал русских своими. Они мне жизнь спасли...
    — А теперь вы нас спасите, — торопил его Кузнецов. — Нам до вечера нужна надежная квартира. Потом мы уйдем. Обязательно.
    Поляк кивнул головой, о чем-то подумал и, обрадованно защелкав кургузыми пальцами, сказал:
    — Будет надежная квартира. Дайте срок, и я сумею найти то, что требуется. Я вас хорошо понял... Ждите здесь и нисколько не пугайтесь...
    Поляк замкнул будку и уже сквозь дверь добавил:
    — Приду через три часа.
    Кузнецов и Ворожцов, усталые, переволновавшиеся, прилегли отдохнуть на вениках, сложенных большим штабелем. Но тревожные мысли не давали покоя.
    — А вдруг поляк ушел за полицией? Что тогда будет? — встрепенулся Ворожцов.-
    — Не может быть, — возразил Кузнецов.
    Хромой поляк, переодетый в поношенный, но опрятный парусиновый костюм, вернулся точно через три часа. Мурлыча в бороду мелодию «Краковяка», он, не торопясь, в раскачку подошел к будке, нащупал в брючном кармане ключи, отпер замок и, сияющий, таинственно сообщил:
    — Есть для вас, дорогие други, надежная квартира. Ходьте за мной.
    Все взяли по метле и, держа их на плечах, отправились в путь.
    — Там вы можете находиться до вечера, — шагая через дорогу, шептал поляк. — Я рассказал, что вы есть мои родственники из Закарпатья. Они, мол, не хотят воевать и убежали с фронта.
    Квартира оказалась неподалеку. Это был одноэтажный деревянный флигель, вросший в землю почти по самые окна.
    Хозяйка, немолодая, но довольно бодрая женщина, встретила пришельцев настороженно, без особого восторга. Не интересуясь, кто пришел, на какое время, она молчком нажарила картошки, достала из подполья кринку молока и пригласила:
    — Садитесь обедать.
    Сама то и дело бросала взгляд на дверь или поправляла на окнах занавески — боялась.
    Александр Кузнецов здесь не задержался. Оставив Аркадия Ворожцова, он пошел на фабрику. Теперь адрес ее известен: Петраковская, 295.
    В шестнадцать часов ворота фабрики открылись. Рабочие группами и поодиночке пересекали улицу и направлялись в большой одноэтажный дом, чтобы помыться и переодеться.
    Присев на скамейку возле палисадника напротив фабричной проходной, Кузнецов пристально всматривался в каждого рабочего. Учащенно билось сердце. «А если наш знакомый здесь уже не работает?»
    И вдруг среди идущих он увидел мастера. К лицу Кузнецова прихлынул жар, сердце заколотилось, а ноги, казалось, вросли в землю.
    Мастер тоже приметил Кузнецова, отвел взгляд в сторону и рукой сделал знак — отойти подальше.
    Александр Кузнецов ушел за палисадник, оглянулся вокруг и для видимости стал складывать в кучу разбросанные кирпичи.
    Мастер, одетый в светлый широкополый плащ-реглан, в фетровой стального цвета шляпе, сверху заломленной пирожком, поравнялся с Кузнецовым и, не оборачиваясь, бросил:
    — Идите позади меня на пятьдесят шагов.
    Александр Кузнецов так и сделал. А мастер, не оглядываясь, вошел в переулок, миновал два квартала, повернул во второй переулок.
    В безлюдном сквере, заросшем густыми кленами и липами, Александр Кузнецов догнал мастера.
    — У меня есть товарищ... Я оставил его в опасном месте... Ему надо помочь....
    Поляк, не повернув головы, сердито оборвал:
    — Я сказал — отстаньте на пятьдесят шагов и идите без всяких разговоров.
    Наконец они прошли в какой-то тесный двор, обнесенный дощатым забором.
    — Подождите меня здесь, — распорядился поляк и вошел в дом.
    Вскоре туда же пригласили Кузнецова. Он поднялся на второй этаж.
    Хозяин со шрамом над правой бровью поднял сомкнутую в кулак руку и торжественно произнес:
    — Рот фронт!
    — Рот фронт! — ответил гость.
    Александр Кузнецов рассказал об Аркадии Ворожцове. Хозяин — мастер модельной обуви Чехович — успокоил пришельца:
    — Заметем ваши следы — найдем товарища. А пока придется немного подождать.
    Чехович вышел во двор и быстро вернулся. В руках у него были серый костюм, новый, кофейного цвета, плащ и бежевая шляпа. Александр Кузнецов переоделся, осмотрел себя в зеркало. Он стал совершенно другим человеком: стройнее, солиднее, несравненно моложе.
    — Теперь можно и в путь, — предложил хозяин.
    Выйдя в прихожую, он предупредил гостя:
    — Идите позади меня на пятьдесят шагов. Нам встретится человек. Я поздороваюсь за руку, и вы пойдете за ним.
    — Ясно.
    У большого книжного магазина Чеховича остановил моложавый мужчина в коричневом костюме. Поздоровались за руку, перебросились парой слов. Чехович пошел вперед, а мужчина в коричневом костюме повернул круто вправо. «Свой», — решил Кузнецов и направился за новым провожатым.
    Человек шел не спеша, заложив руки за спину, будто совершая прогулку.
    В конце улицы провожатый снова повернул вправо. Теперь путь лежал почти в противоположном направлении. Потом и этот таинственный провожатый, как эстафету, передал Александра Кузнецова третьему лицу. Тот вывел его на окраину города. За железнодорожной насыпью, в кустах жимолости, состоялось знакомство.
    Поляк снял шляпу, обнажив белую голову, и, здороваясь с русским за руку, сказал:
    — Юзеф Домбровский.
    — Александр Кузнецов.
    А в квартире, где остался Аркадий Ворожцов, вскоре появился человек в клетчатой ковбойке и представился:
    — Я сосед вашей хозяйки...
    — Будем знакомы, — произнес Ворожцов, протягивая руку поляку.
    — А почему не называешь имя?
    — Зачем?
    — Не пугайся, товарищ, я помогу тебе.
    Аркадий Ворожцов назвал себя.
    — Хозяйка боится, — продолжал поляк. — Тут во дворе живет немец — дворник. Он нехороший человек. Видел тебя и хочет сообщить в полицию.
    — Куда же мне деться?
    — Пойдем со мной. Я найду укромное место.
    Они прошли в другой двор и поднялись на чердак четырехэтажного дома. Там Аркадий Ворожцов временно и устроился. Ему требовалось скоротать час-другой до прихода Александра Кузнецова. Но не пришлось... На чердаке снова появился запыхавшийся поляк в ковбойке.
    — Беги, товарищ! Дворник пошел в полицию...
    Аркадий Ворожцов выскочил на улицу, завернул в переулок и, заметив мчавшихся на мотоциклах гестаповцев, спрятался за забор у разбомбленного дома.
    Наблюдая в щель за мотоциклистами, он заметил, что в коляске второй машины, полуразвалившись, ехал рыжий Федька.
    — В сыщики подался, продажная душа! — проворчал Ворожцов.
    Прошел день, второй... Ночевал Аркадий в сточной трубе и в каком-то полуразрушенном бараке. На скитаниям, конечно, должен прийти конец.
    На третий день Аркадий покинул Лодзь, чтобы укрыться где-либо в пригородном поселке.
    Позади остался пустырь. Показалась железнодорожная насыпь. За ней, у моста, работали люди. Аркадий поравнялся с группой рабочих, вынул сигарету и знаком показал: нет ли спичек?
    От группы отделился молодой, загорелый парень. Подошел. Протянув спички, поляк слегка наклонился и спросил:
    — Ты есть Ворожцов Аркадий?
    Ворожцов отступил на шаг.
    — Мы ищем тебя, — быстро говорил поляк. — Нам уже известно. Мы — свои люди.
    Аркадий все еще не решался признаться.
    — Я из Закарпатья, — объяснил он. — Не маю желания воевать ни с русскими, ни с немцами. Я шукаю работу...
    Тут из кустарника торопливо вышел уже знакомый Аркадию хромой костельный сторож. Ворожцов увидел его и, распахнув руки, бросился на грудь старику.
    — Видишь, как оно получается, — приговаривал старый знакомый. — Вот и снова встретились.
    — Вы уж меня извините, — оправдывался Ворожцов перед молодым поляком. — Я немного перетрусил, когда вы назвали мою фамилию.
    — Ничего. За это можно извинить.
    Старик прислушался и заметил:
    — Так оно и должно быть. Не то теперь время, чтобы каждому признаваться... А от твоего товарища ко мне прибегали уже два раза, — добавил он, положив руку на плечо Аркадия Ворожцова. — И наказ дали: если обнаружу тебя, немедленно сопроводить по одному адресу.
    До вечера Аркадий Ворожцов пробыл в поле, в кустах, а когда стемнело, сторож костела свел его на квартиру, которую подыскал Юзеф Домбровский.

Бойцы остаются в строю

    Оккупировав Польшу, Адольф Гитлер наиболее важные районы — Познаньское и Лодзинское воеводства, Поморье и Верхнюю Силезию — включил в состав Германии. Остальная польская земля именовалась генерал-губернаторством.
    Но для исконных патриотов Польша продолжала оставаться Польшей. Обездоленные, беспощадно уничтожаемые за малейшее отклонение от норм «нового порядка», загнанные в глубокое подполье, они боролись с оккупантами. Боролись, несмотря на расстрелы, на виселицы, на нечеловеческие пытки.
    Освободительную борьбу возглавляли коммунисты. Они в тысяча девятьсот сорок втором году образовали Польскую рабочую партию — достойную преемницу распущенной в тысяча девятьсот тридцать восьмом году коммунистической партии.
    В головной колонне борцов против немецко-фашистских захватчиков выступили и члены Польской рабочей партии в городе Лодзи, названном теперь Лицманштадтом в честь убитого гитлеровского генерала Лицмана.
    На квартире Франтишека Гурницкого, в доме, где собирались лодзинские подпольщики, Александр Кузнецов встретил стойких людей, преданных делу борьбы за свободу отечества.
    Вскоре здесь появился секретарь Лодзинского подпольного окружкома партии Игнацы Лога-Совиньский — человек степенный, вежливый, неторопливый, высоколобый, с крупными залысинами, в квадратных светлых очках.
    Александр Кузнецов представился ему:
    — Лейтенант Советской Армии, коммунист. Желаю поработать под вашим руководством.
    — Я слышал, слышал о вас, — на чистом русском языке заметил Лога-Совиньский. — Будем знакомы, наш советский товарищ. Я по кличке «Игнац», — назвался секретарь обкома и подал руку.
    — Очень приятно, — ответил Кузнецов.
    Посидели. Помолчали.
    Игнацы Лога-Совиньский внимательно всмотрелся в лицо Александра Кузнецова и сказал:
    — Очень хорошо, что вы прибыли к нам, дорогой Саша. Я вас буду называть так, — это удобнее для конспирации. Работы у нас хватит для всех, кто хочет бороться против Гитлера.
    — Я готов начать хоть сегодня, товарищ Игнац, — не утерпел Кузнецов.
    — Сегодня, может быть, еще и рано... Торопиться в наших делах не нужно ни вам, ни мне, ни кому другому. Подпольная работа очень щепетильная и очень нелегкая. Вам надо хорошо познакомиться с нашими людьми. В свою очередь наши люди хорошо узнают вас. Я выражаю мысли ясно?
    — Ясно, товарищ Игнац.
    — Если ясно, тогда пойдем дальше. — Лога-Совиньский встал, заложив руки за спину, прямой и крупный, начал ходить по комнате, скрипя подошвами новых хромовых ботинок. — Вы, Саша, как мне уже сообщили, да я и сам вижу, очень молоды. А молодые часто бывают горячие, невыдержанные. И я сегодня, при первой встрече, — пусть это вас не обидит, — хочу предупредить, чтобы вы строго подчинялись всем нашим подпольным законам. Без этих законов нам не только не работать, но и не жить... Это правило вам ясно?
    — Ясно. И я даю слово коммуниста — во всем подчиняться дисциплине подполья.
    — Тогда пойдем еще дальше. Поговорим о наших первостепенных задачах. А их сейчас две. Во-первых, нам нужно расширить свои ряды. Нашими активными бойцами должны стать рабочие лодзинских фабрик и заводов, узники фашистских лагерей. Во-вторых, мы должны организовать среди народа широкую агитацию. Польский народ должен знать всю правду.
    По совету Игнацы Лога-Совиньского Александр Кузнецов поселился на квартире Людвига Шпруха — активного польского коммуниста, опытного партийного подпольщика.
    Седой и жилистый Людвиг Шпрух, и его сын белоголовый крепыш Тадеуш работали в лодзинском писчебумажном магазине на Петраковской улице.
    В магазине шла бойкая торговля. Продавались книги, бумага, карандаши, краски. А в подвале коммунисты печатали газету «Глос Лодзи», выпускали листовки и воззвания.
    В кипучую жизнь с головой ушел и Александр Кузнецов, ставший по паспорту Андреем Невским.
    Уже на третий день Людвиг Шпрух передал Александру Кузнецову распоряжение подпольного окружкома партии.
    — Товарищ Игнац хочет, — говорил Шпрух, — чтобы ты, Саша, написал статью в «Глос Лодзи» о том, как живут пленные в гитлеровских лагерях.
    — Я в газеты никогда не писал, — смущенно заметил Кузнецов, — Но если требует дело, попробую. Рассказать мне есть что. Только вот как получится...
    — Игнац сказал так, — подбадривал Кузнецова Шпрух, — пусть напишет то, что видел и что испытал. Пусть, говорит, вложит в статью побольше фактов и примеров.
    Сидя в подвале за маленьким столом, Кузнецов развернул ученическую тетрадь и задумался, держа в руке заточенный химический карандаш. В голове было много разных мыслей. Надо рассказать о лагере, опутанном колючей проволокой и скрытом от внешнего мира высокими заборами; об эсэсовцах, свирепее которых нет на белом свете; о голодных, оборванных узниках, замученных каторжным трудом. А может быть, статью посвятить Константину Емельяновичу Белоусову, тому, что перенес командир полка? Нет, о его лагерной жизни надо написать отдельную статью.
    Кузнецов склонился над тетрадью и крупно вывел заголовок: «Записки из фашистского плена». Подумал еще, погладил ладонью тетрадь и начал:
    «Эти строки пишет человек, побывавший в лодзинском лагере, в котором содержатся многие тысячи военнопленных.
    Лодзинский лагерь называют лагерем смерти, и это вполне справедливо. Другого названия ему не придумаешь. Здесь каждые сутки умирают сотни беззащитных людей. Умирают от голода, от зверских побоев, от неслыханных изуверских издевательств».
    И дальше шел правдивый рассказ обо всем пережитом.
    Статью прочитали товарищи, перевели на польский язык и напечатали в газете.
    Потом Александр Кузнецов выступил среди подпольщиков с беседами об индустриальном Урале, о колхозах родной Башкирии, о героях-однополчанах.
    Был уже на исходе ноябрь. Как-то поздно вечером, когда Александр Кузнецов только что вернулся с задания (он расклеивал листовки в городе), в подвал спустилась молодая, русоволосая женщина с черной сумочкой в руках.
    — Это Мария, — представил женщину Тадеуш Шпрух. — Наша помощница...
    — Андрей, — тихо произнес Кузнецов, подавая руку Марии.
    Она бросила короткий взгляд на нового незнакомого, быстро опустила большие голубые глаза и порылась в сумочке.
    — Принесла что-нибудь? — спросил Тадеуш.
    — Принесла, и очень интересное.
    Тадеуш достал из конверта и прочитал последнюю сводку Совинформбюро.
    Кузнецов глянул на записи и вдруг встрепенулся.
    «Да это же рука Ворожцова», — узнал он почерк друга и уже вслух спросил:
    — Вас Аркадий прислал сюда?
    Мария отрицательно покачала головой, нагнулась к уху Тадеуша Шпруха и что-то ему шепнула.
    Кузнецов задумался. Но спрашивать не стал. Жесткая подпольная конспирация далеко не все позволяет знать.
    Тадеуш Шпрух заметил озабоченность на лице товарища. А когда проводил Марию, потрепал Кузнецова за чуб и таинственно сообщил:
    — Не горюй, друже. Она ведь твое настоящее имя не знает. А Ворожцов теперь — Владислав Пянтковский.
    Кузнецов от радости подпрыгнул и расцеловал Шпруха.
    — Целовать надо не меня, а Марию, — заметил Тадеуш.
    Оба рассмеялись.
    — А теперь давай переводить.
    Друзья сели за сводку, в которой сообщалось о провале плана Гитлера выйти за Волгу и окружить Москву с востока, о наступлении советских войск.
    Прошло несколько часов, и крылатая весть помчалась по улицам Лодзи. И не только Лодзи. Подпольщики доставили газеты и листовки в другие города.
    С того вечера сводки Совинформбюро стали регулярно поступать в типографию на Петраковской улице. Их принимал и передавал Аркадий Ворожцов.
    Тот хромой поляк, который встретил Ворожцова у железнодорожной насыпи, привел его в надежное место. Коммунисты оберегали русского человека от глаз гестапо. Они смастерили ему паспорт на имя Пянтковского и поселили у немки Марии Крапп.
    Ее мужа, польского коммуниста, гестапо арестовало. Однако Мария Крапп, как немка, пользовалась в городе некоторыми привилегиями. Ей, например, разрешили иметь радиоприемник.
    Позднее Аркадий Ворожцов написал несколько статей в газету «Глос Лодзи». В них рассказывалось об успехах советских войск, о зверствах фашистов на оккупированной территории, о неминуемом крахе гитлеровской военной машины.
    — У вас бойкое перо, — хвалили его польские друзья.
    — Мне бы за оружие взяться...
    И вот Лодзинский окружком партии поставил перед подпольщиками новую задачу — перейти к боевым действиям.
    Но как? С чем? Где взять оружие? Эти и многие другие вопросы встали перед членами организации.
    — И все-таки надо начинать немедленно, — отвечал Игнацы. — Надо начать диверсионную работу. Пора приступить к разгрому немецких складов, штабов, обозов, колонн. Силы для этого теперь есть. А оружие достанем у врага.
    Первая вылазка состоялась в декабре. На задание отправились Александр Кузнецов и Леон Релишко — в прошлом лодзинский каменщик, малорослый, плотно сбитый, всегда чуточку с прищуренными хитроватыми глазами, внешне вяловатый, но горячий в делах.
    Стоял поздний час. Город заметно опустел. Подпольщики прошли по одной улице, по другой — нигде ни души.
    — Тихо, — заметил Кузнецов. — Похоже, все спят уже.
    — Неправда, — возразил Релишко. — Кого-нибудь да встретим.
    Они свернули в переулок. Впереди показался человек.
    — По-моему, он военный, — предположил Кузнецов, внимательно всматриваясь в пешехода.
    — Хорошо бы... — отозвался Релишко.
    Увидев, что по улице шагал полицейский, представились пьяными и громко расспорились о том, какой сегодня день.
    Незнакомец обернулся и остановился. Поравнявшись с ним, Леон Релишко властно скомандовал:
    — Ренце до гуры!
    Полицейский остолбенел от неожиданности и послушно поднял руки. Кузнецов выхватил из его кобуры пистолет...
    Постепенно лодзинские подпольщики создали сильный вооруженный отряд. Он рос, креп, мужал. Его ряды пополнялись смелыми людьми. Душой отряда стал советский офицер Александр Кузнецов.
    — Саша — товарищ войсковый. Он дело знает, — говорили поляки.
* * *
    Аркадий Ворожцов подошел к зеркалу, поправил шляпу и, застегнув пуговицы темно-серого драпового пальто, позвал хозяйку осмотреть его.
    — Я готов, — сказал он и выпрямился, приподняв чисто выбритый подбородок.
    — А пенсне? — заметила Мария.
    — Верное замечание. Я совсем забыл.
    Он прицепил очки и снова предстал перед хозяйкой.
    — Вот теперь готов, — подтвердила она. — Похож на учителя гимназии. Адрес помнишь?
    — Помню.
    — А пароль?
    — Я слышал, что вам нужен репетитор? Я могу предложить свои услуги.
    Обнесенный низеньким забором особняк стоял в глубине двора. Постучав в дверь, Аркадий Ворожцов увидел перед собой приземистого человека средних лет, в шерстяном коричневом джемпере и, не дожидаясь вопроса от хозяина, спросил по-польски:
    — Я слышал, вам нужен репетитор?
    Поляк подал «репетитору» маленькую костлявую руку, внимательно осмотрел его статную фигуру и, радушно улыбаясь, ответил:
    — Репетитор очень и очень нужен. Прошу вас пройти в квартиру. Я думаю, что условия вас вполне устроят...
    Они вошли в комнату, высокие окна которой были занавешены черными матерчатыми шторами.
    Хозяин, суетливо шлепая по полу резиновыми подошвами домашних туфель, проверил, не проникает, ли свет на улицу, и предложил:
    — Эта комната в вашем распоряжении. Располагайтесь здесь, как дома. А мне надо сходить в одно место...
    Аркадий Ворожцов разделся, повесил пальто и шляпу в прихожей, осмотрел комнату.
    Она выглядела очень скромно. Письменный стол, обтянутый зеленым выгоревшим сукном, тахта, два старинных резных кресла, несколько стульев. На стене — большой портрет в красивом бронзовом багете. Это, как видно, хозяин, сфотографированный в форме офицера русской армии. Красивые пышные волосы, короткие, вздернутые рогульками вверх усы, крутой приподнятый подбородок.
    Сидя на тахте, Ворожцов услышал шаги под окном. А вскоре в сопровождении хозяина появился Александр Кузнецов в черном однобортном костюме, стриженный «ежиком», заметно пополневший, округлившийся.
    Товарищи бросились навстречу друг другу. Крепко, по-мужски обнялись. Долго стояли рядом, молчали. Где в такие минуты найдешь нужные слова, чтобы выразить радость?
    Первым нашелся Кузнецов:
    — И сколько пан-репетитор получает за своих учеников?
    Посмеялись. Уселись один против другого в кресла, стоявшие подле письменного стола.
    — Вот видишь, как все получается, Аркаша, — заговорил Кузнецов. — Мы живы. И опять встретились.
    Волнуясь, Ворожцов снял пенсне, закурил и, отгоняя от себя дым ладонью, заметил:
    — Я слышал, вы начали действовать не только агитацией, но и оружием?
    — Да. Таков приказ Игнаца.
    — А когда меня возьмете с собой?
    — Скоро, парень. Совсем скоро. А пока продолжай писать в газету, прилежнее изучай польский язык. Пан Владислав Пянтковский должен безукоризненно говорить по-польски. Это пригодится.
    — Я стараюсь, Саша. Каждый день запоминаю новые, слова.
    — И хорошо. Я надеюсь, что твой «котел» сварит. — Кузнецов ладонью похлопал товарища по голове.
    Всю ночь друзья не спали. Они не могли наговориться. Старинные стенные часы в коричневом футляре пробили шесть раз.
    — Пора нам, парень, и расставаться, — вздохнул Кузнецов.
    — И неохота, а придется, — подтвердил Ворожцов.
    Друзья расстались. И опять потекли тяжелые, полные опасности дни в глубоком польском подполье.
    ...Мария Крапп опустила черные шторы на окна, включила свет и вышла на улицу нести постовую службу.
    Аркадий Ворожцов принялся настраивать радиоприемник, стоявший на письменном столе. Шкала засветилась. Москва на шкале не значилась, но он знал, что надо поставить нить настройки на букву «к» в слове «Франкфурт» и заговорит столица Родины.
    Сквозь свист и хрип прорвалась русская речь. Чуть-чуть повернул ручку вправо, и голос стал отчетливым, ясным:
    — Передаем информацию для газет.
    Диктор, которого Ворожцов никогда не видел, был для него сейчас дорогим, близким. Одно не понравилось — уж очень медленно он диктовал.
    — В последний час, — донеслось из радиоприемника.
    — Мария, слышишь? В последний час...
    Но никто не отозвался. Она уже на посту.
    — Наши войска заняли... — диктовал мужской голос.
    — Что заняли, «какой город?
    Диктор повторил:
    — Наши войска заняли...
    — Написал, — ответил Ворожцов, словно его кто-то спрашивал.
    — Город Вязьму. Передаю по буквам: Владимир, Яков, Зинаида, Мягкий знак, Михаил, Ульяна. В-я-з-ь-м-у.
    Радостью заискрились глаза, румянец лег на щеки. Услышав, что радиоприемник умолк, Мария Крапп вошла в дом.
    — Наши взяли Вязьму! — взволнованно выпалил Аркадий.
    — Вот и хорошо, — спокойно сказала хозяйка, снимая с себя жакетку. — Поздравляю, Аркадий Николаевич.
    — Нет, ты ничего не поняла. Я говорю — Вязьму взяли...
    — Ты думаешь, я плохо разбираюсь в географии? Вязьма — ваш русский город.
    — Конечно, наш, но я не про это...
    — А про что?
    — Да я же в этом городе сидел в одиночной камере... А теперь он наш, собственный, свободный, — твердил Ворожцов и, хлопая в ладоши, заплясал чечетку.
    Мария Крапп помолчала, постояла, вытерла носовым платком набежавшие на глаза слезы и с душевной теплотой пожала руку Аркадию.
* * *
    В дни зимней кампании Советская Армия уничтожила огромное количество живой силы и техники врага, окружив, похоронила две немецкие армии у берегов Волги, забрала в плен свыше трехсот тысяч неприятельских солдат и офицеров, вырвала из фашистского ига сотни советских городов и тысячи сел и деревень.
    Войска союзников разбили итало-германские полки и дивизии в Ливии и Триполитании и продолжали их громить в Тунисе.
    В роковые для врага зимние месяцы удар по нему с востока слился наконец с ударом с запада.
    Но борьба оставалась борьбой. Враг еще упорствовал, свирепо огрызался. Он использовал каждую возможность, чтобы советские войска как можно больше пролили крови.
    Так было не только на переднем крае, но и во вражеском тылу, там, где боролись партизаны, партийные подпольщики, разведчики.
    Весна принесла тяжелые испытания лодзинским подпольщикам. В партии оказался провокатор. Он предал патриотов. Гестапо разгромило типографию на Петраковской улице, арестовало многих активных борцов.
    В поле зрения сыщиков попал и дом Марии Крапп. Хотя слежка результатов не приносила, шеф гестапо неизменно твердил:
    — Продолжайте наблюдать. Есть основания полагать, что немка Крапп, прикрываясь своей национальностью, работает не в нашу пользу.
    Наблюдение продолжалось.
    На рассвете восемнадцатого апреля сыщики прибежали в гестапо, точно запаленные.
    — В дом немки Крапп вошло трое мужчин с чемоданами, — докладывал старший.
    А утром стало известно, что ночью произошли крупные хищения на армейском вещевом складе.
    — Это дело партизанских рук, — сказал шеф гестапо. — По-моему, с ними заодно действует и Крапп. — Он подошел к карте города, висевшей на стене, провел пальцем по той улице, на которой находился склад, смерил от нее расстояние до квартиры Марии Крапп и приказал своему заместителю:
    — Всех, кто проживает в доме Крапп, арестовать и доставить немедленно сюда.
    Так в воскресный апрельский день во время завтрака дверь в квартире Марии Крапп распахнулась с сильным грохотом. Хозяйка и ее «квартирант» Аркадий Ворожцов услышали зловещую команду:
    — Хенде хох!
    Гестаповцы напали и на след Александра Кузнецова. Был полдень, когда в прихожую квартиры ворвались двое в гражданском.
    — Кто здесь живет? — услышал Кузнецов незнакомый голос из-за тонкой тесовой перегородки.
    Он понял, что оставаться в доме дальше опасно. Опершись ладонями о подоконник, выглянул в палисадник и быстро выпрыгнул. Оттуда перемахнул через изгородь и убежал.
    Послышался выстрел. «Гонятся», — подумал Кузнецов.
    За ним, действительно, погнались. Но он проник на людную улицу и замешался среди народа.
    На деревянном пристрое к каменному дому Александр увидел вывеску: «Парикмахерская». Вошел туда. Двое в белых халатах ожидали посетителей.
    — Прошу, — пригласил мастер.
    — Побрить, — бросил Кузнецов, усаживаясь в кресло.
    Мастер принес прибор, развел порошок, намылил лицо клиента и начал править бритву о ремень. Появился новый клиент.
    — День добрый, пан! — в один голос поздоровались мастера.
    Кузнецов в зеркало увидел тучную фигуру полицейского, стоявшего за спиной мастера. «Попался, — решил летчик. — Сам вскочил в мышеловку. Сейчас схватит за шиворот и — конец».
    Рука невольно потянулась к карману. Пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета.
    Полицейский потер перед зеркалом рыжеватую, ощетинившуюся бороду и, не раздумывая, сел в левое кресло. Второй мастер услужливо забегал вокруг пана.
    Кузнецов перевел дыхание и только теперь в зеркало увидел, насколько бледным стало его лицо. Чтобы затянуть время, он после бритья помыл голову, сделал массаж. На все ушло более часа. После этого благополучно добрался до квартиры Леона Кошасского. Там переночевал, а утром встретился с Игнацем.
    Штаб подполья продолжал работать. На вопрос, что делать дальше, Игнацы ответил:
    — Надо показать фашистам, что наша партия живет. Будем бороться. — Он взглянул в блокнот и добавил: — Ночью тридцатого апреля со станции Лодзь отойдет эшелон с вооружением и боеприпасами. Наша задача — уничтожить его.
    В условленное время накануне великого праздника Первое мая восемь человек на стыках рельс за Лодзью отвинтили гайки и скрылись в лесу.
    Кузнецов ухом припал к земле.
    — Идет, — прошептал он рядом лежащему Леону Релишко.
    Послышался стук колес. Товарный состав мчался на всех парах.
    Паровоз ткнулся в разобранный путь и грузно рухнул набок. Товарные вагоны, словно игрушечные коробки, набегая один на другой, с визгом и скрежетом падали с рельсов.
    Уцелевшие охранники открыли беспорядочную стрельбу. Подпольщики разбежались по лесу и возвращались оттуда поодиночке.
    Город встревожился. По улицам забегали полицейские, машины, то тут, то там раздавались беспокойные свистки, через определенные интервалы пронзительно гудела сирена. Гестаповцы искали партизан, которые пустили под откос товарный состав.
    Шеф гестапо не находил себе места. Он понимал — весь позор тяжелым грузом падет на его голову. А что скажет господин Гиммлер, когда узнает о чрезвычайном происшествии? Ведь ему уже доложили, что в Лицманштадте больше нет подполья, что польские коммунисты заключены в тюрьмы.
    — Идиот, глупец, ротозей! — хватаясь то-за один телефонный аппарат, то за другой, то за третий, кричал шеф в пустом кабинете, имея в виду полицай-президента. А тот, в свою очередь, проклинал гестаповцев, называл их слюнтяями, выскочками, бездельниками.
    Вызвав в кабинет до десятка подчиненных, шеф гестапо отдал приказ:
    — Выловить всех сегодня же!
    Он понимал всю важность операции и поэтому разрешил опытному гестаповцу Айзбрюннеру взять для поиска партизан личную овчарку Эльбу.
    Гестаповцы рассредоточились по окраинам Лодзи. В ожидании партизан они укрылись в палисадниках, за углами домов, в оврагах.
    Возвращаясь из лесу уже утром, Александр Кузнецов на окраине города увидел рыбака, сидевшего на плотине с удочкой. Подошел к нему, спросил:
    — Как ловится рыба?
    — Ловим немножко, — ответил рыбак.
    Из-за угла бревенчатого дома с мезонином вышло двое: один в форме полицая, другой — гестаповец. Рядом с ними шагала большелобая темно-серая овчарка.
    — Ком шнель! — поманили фашисты Кузнецова.
    Он подошел, держа руки в карманах.
    — Ваши документы? — потребовал полицейский.
    Александр Кузнецов предъявил поддельный паспорт. Немец тщательно перелистал его и, оглядев вымоченные утренней росой брюки путника, строго спросил:
    — А почему пан гуляет так рано?
    — К паненке ходил, — ответил Кузнецов, и широкая улыбка разбежалась по его круглому лицу.
    — Хенде хох! — скомандовал полицейский.
    «Пан» выхватил из кармана пистолет. Раздался выстрел. Гестаповец плашмя упал на мостовую. Тут же Александр прицелился в полицая, нажал на спусковой крючок, но пистолет не сработал. Полицай, обомлев, растерялся. Воспользовавшись его замешательством, Кузнецов бросился бежать. Но овчарка в два прыжка настигла его и впилась зубами в левый рукав пальто.
    В опасную минуту быстро работает мысль. Кузнецов на ходу перезарядил пистолет и сбросил с себя пальто. Овчарка не успела заново броситься на летчика. Он ее застрелил и, перепрыгнув через забор, скрылся.